Безымянное солнце

0.

Aime tes croix et tes plaies

Il est sain que tu les aies[1]

– Нет, макак я пока трогать все-таки не буду. А вот что, если бы вместо снега падал кокос? Ну, такой, беленький, и чтобы не таял и всем было весело.

Разум понемногу начинал меня покидать. Тьма почти жгла глаза, пробираясь в череп, разливаясь там, сминая мозг. Абсолютная, бесконечная пустота вокруг раздражала и будто бы растворяла кожу, заставляя в лихорадочном приступе потирать то лицо, то руки, чтобы хоть как-то о них припомнить. И только под ногами, там, куда, казалось, сейчас не добраться, проминали подошвы холодные островатые осколки то ли камней, то ли костей, то ли шершавого от древности льда.

– Так значит, у меня три попытки? – уточнила я, не особенно рассчитывая на нормальный ответ.

– Пыток по три, да. По-три души, по-три лица, и друга тоже по-три. Главное – без дыр. А то там крысы заведутся. А крысы они такие – заведешь, потом разводят.

– Попробую каждую, – ничего не оставалось, кроме как упрямо продолжать. – И что будет?

– Хочешь узнать?

Ничего я не хотела знать. Единственной мечтой, тлевшей осколками углей под расческой ребер с тех самых пор, как мне впервые удалось припрятать за подушкой книжку со сказками, была спокойная жизнь. Простая надежда однажды войти в свой дом, где всегда тепло и пахнет чаем, где любят и ждут. Войти без надобности и, главное, желания бежать. Ни от чего, ни от кого.

Впрочем, ждали меня и сейчас. Меня, моего решения и, наконец, исхода. Тогда я не знала точно, любят ли меня ожидавшие. Но зато сама могла со всей накопленной уверенностью ответить за себя.

– Да.

– Смотри.

Примечания:

[1]Любите свои кресты и свои раны,здорово, что они у вас есть. (франц) – Поль Верлен «Холодно как в стужу мне!..»

Глава 1

Ладони были липкими от крови. Я вытерла их о штаны и, шмыгнув носом в очередной раз, оглядела комнату. Тихо. Не то, что пару минут назад. Вот соседи обрадуются.

Спрятав нож за пазуху, я вышла в коридор. В темноте, под разбитым плафоном смазано моргающей лампочки, так и не решившей, стоит ей гореть или уже нет, высился неподвижный силуэт. Заслышав шаги, он склонил голову, едва не задев ручку окна ветвистыми оленьими рогами, и учтиво поинтересовался:

– Всё в порядке?

– Всё-о-о чис-то! – отчиталась я, скатившись к нему по перилам. Спрыгнула, качнулась на носках и заглянула в золотистые глаза: – Не очень громко получилось?

– Со злыднями такое случается, – уклончиво кивнул тот. Затем достал телефон и добавил: – Если кто и звонил в милицию – мы уже уходим. Не знаешь, случаем, – спросил он, глядя в экран, пока мы спускались, – как файл к сообщению прикреплять? Упадешь так.

– Пародирую Ваше давление, – я перестала прыгать по ступеням, и сама принялась тыкать по кнопкам. – Подписывать как-то надо, или пусть сами гадают, что за вирус Вы шлете? Это коды от игр или что?

– Мое посмертное письмо. Если возможно, назови «Пригласительное» и добавь, что от моего имени.

– Все-таки будете присутствовать?

– Добровольно-принудительно. Хальпарен через «джей» пишется, дорогая.

Сообщение улетело на прочтение. Приложение с погодой показало грустное облачко. Небо словило осенне-депрессивный эпизод и разревелось нежданным на сегодня ливнем – дробь армии капель почти перекрыла гудение лампочки. Подъезд превратился в душевую кабину наизнанку.

– И все же, – в который раз повторил Хальпарен, разглядывая тучи исподлобья, – куда разумнее было бы пойти по листу.

– Да ладно Вам, – упрямилась я, подставляя ладони под водяной поток. – Не сахарные. И вообще, опять заблудимся – будете злиться.

– Если кое-кто перестанет носиться за пуфалунами – дорога найдется быстрее. Лили, ну она же грязная, – выдохнул он, наблюдая за моими попытками словить каплю на язык. В итоге пришлось сдаться и вытереть нос рукавом.

– Словим такси?

– Не с моей внешностью.

– Тогда, – протянула я, с полузаметной ухмылкой прикидывая риски шальной идейки. – Тогда ловите меня!

И с этими словами бросилась прочь из-под навеса, преследуемая отзвуком собственного имени.

У парковки я развернулась и вскочила на бордюр. Хальпарен стоял у самого края ступеней, придерживаясь за перила, словно за остатки здравого смысла. Отсюда его силуэт едва виднелся, но голос еще долетал. Снова позвал меня. В ответ получил рожицу и тонкий смешок. А что? Одной мокнуть не интересно.

Очертания рогов сдвинулись, как если бы их обладатель поднял голову к небу, немо вопрошая или дожидаясь посылки с ведром терпения. Доставка пришла громовыми раскатами. Он что-то сказал, пригнулся и ступил на асфальт. Подойдя ближе, вновь остановился, устало глядя на меня.

– Ну и что ты вытворяешь?

– Играю. Давно Вы играли под дождем?

С этими словами я спрыгнула на дорогу, отправив в воздух фейерверк брызг. Хальпарен, спасаясь, отшатнулся и тут же шаркнул ногой, нагнав волну в мою сторону. Грохот грозы приглушил визг. Битва принимала серьезные обороты.

Перебрасываясь хлёсткими всплесками, мы добежали до угла дома. Когда до поворота оставалось чуть меньше метра, я вспрыгнула на газон и обернулась, пританцовывая в такт мелодии чего-то вроде «Фиолетовой луны»[1]. Хальпарен встал напротив и снова повел рогами, по-птичьи наклоняя голову, мол: «Да ладно тебе». Короткая вспышка молнии отразилась в золоте глаз, но что более важно, осветила теплую полуулыбку. На приглашающий жест он усмехнулся, встряхнув плечами. Возможно, еще чуть-чуть – и мне удалось бы уговорить его присоединиться. Только вот мокрая трава решила иначе. Я по-настоящему оступилась и почти шлепнулась на землю.

Но вместо этого угодила в крепкие объятия мягкого плаща.

– Предлагаю ничью, – сказал Хальпарен, возвращая меня на ноги.

– Договорились, – я просунула руки в туннели рукавов и подобрала зеленый подол. – Может, все-таки растянем эту штуку над головой? Как зонтик.

– Грейся, – деликатным жестом он оправил блузу, которая, впрочем, все равно прилипла к телу, измятая дождем. – И взгляни лучше, – тут голос его почти слился с шелестом капель, – вон на ту тень.

Хлипкая и тягучая, почти человеческая, если бы руки у людей тянулись до самых пят, фигура вырастала из земли, и неуклюже, по-осминожьи, проползала мимо окон, бросая на них размытый конур отражения. Понурая и жалобная, она, казалось, совсем не замечала ни грозы, ни машин, ни бестактного внимания двух любопытных колдунов.

Не сговариваясь, мы последовали за ней. Та не торопилась, сонно плетясь мимо домов, будто, заблудившись в поздний час, искала свой. Не спешила и я – команды ловить ее, бить или бежать не поступало. Хальпарен шел в ногу с ней, приглядываясь так, как если бы пытался понять, не встретил ли случайно давнюю знакомую.

И вдруг остановился, поджав челюсть. Район лесопарка раскроило непривычно много огненного света. Тень мгновенно затерялась в ветках и пропала ровно в тот момент, когда листву лизнул шустрый проблеск фонаря. Алые метки на деревьях тревожными вспышками рябили в темноте. Через дорогу долетел ворчащий рык бензопил. Меж стволов сновали фигуры в рабочих комбинезонах.

– Будете их бить? – по-птичьи склонила я голову, наблюдая за реакцией. Роль которой выпала ленивому прищуру.

– Не хочу, как и не хотел бить нашего аспида. Они делают свою работу. Такова их правда. Моя правда останется со мной. Пусть каждое дерево найдет себе покой в лесах Нави.

– А тень? – я на всякий случай коснулась хальсбанда, но Хальпарен качнул рогами.

– Подозреваю призрака, пока неокрепшего, но безвредного. Впрочем, оставь эти мысли на мою голову. Идем? – пригласил он, протягивая руку. – Сейчас уже и лить перестанет.

Дробь в самом деле стала понемногу успокаиваться. Лужи содрогались все реже. Только где-то вдалеке ударился о воздух гулкий гром.

К дверям Братства нас провожала только несмелая морось. Мы заговорили про чай, параллельно припоминая, у кого в кабинете мог бы заваляться фен. Плащ сразу повис на батарее, теперь он выглядел как пожеванная летучая мышь, следом затрещали прошиваемые огнем дрова, закурил туманным паром медный заварник.

Из окон виднелся закутанный в сумеречные краски двор. Сейчас его уже привели в порядок. Так и не скажешь, что совсем недавно здесь гоняли сумасшедшего ранаре.

С тех пор как мы помирились, Хальпарен старался вести себя поприятнее. Про разговор за прикрытой дверью, конечно, спросил, но аккуратно, лишь уточнив, все ли в порядке, а получив короткий утвердительный ответ, оставил тему в покое.

Я боялась. Я боялась, но не его. Я боялась за него. Я пообещала рассказать больше, когда Гавриил обратиться ко мне вновь. Так было больше шансов собрать козырей, чем если бы я полностью перешла на чью-то из сторон. Гавриил просил держаться подальше, а просьба эта нарушалась. Впрочем, ему-то как раз никакого обещания не давали. И все-таки неизвестность вперемешку с нежеланием терять доверие пока заставляли молчать. Я была нужна, это показали четко. А вот мой мастер, видимо, свою ценность начинал терять. Для них. Но не для меня.

Другие проблемы решались хуже. Тело Елисея оказалось несовместимо с нормальными похоронами. Он прожил на свете слишком долго. Роль тут сыграл контракт со старшими, какой заключает каждый глава Братства, в отличие от, пожалуй, Хальпарена, которому долголетие передалось с генами лешего. А потому, стоило отречься от Пети – все рассыпалось в прах. Радость эту собрали в сосуд и оставили в старом кабинете до тех пор, пока не приедет некий Лорд – старик, имя которого никто не называл или вовсе не знал. Рома по секрету выдал, что подозревает в нем дядюшку Константина. Тот жил в Англии, занимаясь, в общем-то, не пойми чем, будучи при этом всегда с пенсом-другим в кармане, но любопытно, конечно, не это, а то, что жил он так уже не один век, знался с Хаедом и дежурными, а также носил черные костюмы и шляпы. Последнее, естественно, – самое подозрительное.

Вместе с горем пришла и, кое-кто сказал катастрофа, но понятнее будет «смена управления». А это значит, следовало пригласить представителей других Братств. Почтить память тех, кого забыть не получилось, познакомиться, с теми, кого запомнить не потрудился, и обсудить дела насущные. Проще говоря, много незнакомых людей, ничего не понятно и все невообразимо серьезные. Кто учился у Мерлина, кто у Чародея, а кто даже вообще ни у кого не учился. Я было заинтересовалась, но тут же сникла – Хальпарен радостным не выглядел. Скорее наоборот, попытался выяснить обязательно ли ему, нынешнему старшему магистру и главе Славянского Братства вактаре, присутствовать на мероприятии или лучше уехать во внезапную очень важную командировку да хотя бы на исследование Дремучей. Ответ разблокировал еще одно кислое выражение лица и заставил подсуетиться с пригласительными.

Сейчас разговоры ушли в совершенно другую сторону. Мы уже допивали чай, когда в дверь постучали.

– Магистр Хальпарен! – в знакомой полуразвязной-полупризывной манере восклицали на коридоре. – Магистр! Вы тут? Это срочно! Про Петю. Петра Елисеевского. Магистр!

Я побежала открывать и вовремя пригнулась, чтобы не угодить под руку Ромы.

– Ли! – обрадовался он. – Ёжки, мне везет сегодня! Ли, бежим! Петруша очнулся.

Местный лазарет находился на первом этаже. Делился он на две части, где первая брала на себя роль проходного двора для первой помощи – вактаре со всех ступеней иерархии сами спокойно брали из шкафов бинты, таблетки и даже такое величайшее достижение медицины, как горячий чай, а вторая открывалась за ней и выглядела куда уютнее, хотя посещалась не реже. У стен, обитых панелями из темного дерева, стояли огороженные друг от дружки такими же деревянными ширмами белоснежные койки. Пахло не столько лекарствами, сколько терпко-сенным настоем сушеных трав. Здесь работали мастера, что основной специализацией ушли в лечение. У кого-то, возможно, и имелось медицинское образование, но на противный случай всегда оставалась помощь старших. С настоящими врачами Братству дел, как, следовательно, и лишних вопросов, иметь не хотелось.

Хальпарен отошел поговорить с дежурным вактаре. Мы же кинулись к единственному горящему сейчас шарику желтой лампы. Петя выглядел необычно. Необычно отдохнувшим и совсем здоровым. Заметив нас, тот отложил телефон и приподнялся на локте.

– У нас день ВДВ, что тебя как в фонтане купали? – пригляделся он ко мне, прищурившись так, словно дождь смыл знакомые черты.

– Мы только с задания, – я стянула с изголовья белое вафельное полотенце и накинула на плечи. – Хотела словить такси.

– Это с лешим-то? – фыркнул Петя, подвигаясь – Рома решил влезть на тумбочку, свесив ноги на постель.

– Нет. Он как раз не хотел. В итоге мы согласились на ничью. Ты это, – спросила я наконец, ткнув его локтем под бок, – как вообще?

На ответ ему потребовалось время подумать, пафосно глядя на ширму.

– Как пюре, – выдал он. – Растолкали, лежу.

– Так все лето в пустоту и пялился? – почти расстроился Рома. Действительно, в мусор такую кому. Но тут Петя задумчиво приклонил голову, будто бы заглядывая за угол – не отрастила ли стена лишнее ухо.

– Типа, да, а как бы и нет. Сначала, типа, да, темнота, дурнота. А потом как сон приснился, типа, – он поморщился вспоминая. А вспомнив, произнес, точно читая с листа: – Высокая трава колышется над холмами. То тут, то там в землю впиваются белоснежные зубы-руины мраморных колонн. А прямо под ногами, в траве кости. Сухие как пепел. И тут будто бы начали шевелится. Или то их трава шевелит. Короче бред, – Петя совсем сел, лишь подтянув колени к себе, чтобы и нам осталось место. – Но надо, типа, мастеру это все рассказать, он точно в толк че-нить возьмет. Он в Братстве, кстати? Знает, что я вот уже, типа, в норме?

– Кт… а, – Рома захлопнул рот, покосился на меня.

– Петь, – попыталась начать я, но он уже понял.

Мы не умеем говорить о смерти. Особенно с детьми. Особенно, когда сами еще дети.

Молчание прервал вернувшийся Хальпарен.

– Завтра Вас разрешили отпускать. Жить будете, – сообщил он, обращаясь к Пете.

Тот повернул голову на него. Смерил взглядом такой кислой презрительности, какой глядят только приговоренные герои со ступеней гильотины. Едва не сплюнув, метнул его и нам, встал и, хлопнув дверьми, вышел вон.

Хальпарен переглянулся со мной и, обещающе коснувшись моего плеча, последовал за ним. Я все так же виновато и беспомощно посмотрела уже на Рому.

– Думаешь, поможет? – спросила я.

– Думаешь, позволит? – спросил он.

Ответов у нас не было. Как и смысла оставаться. Пете лучше побыть одному. Сам говорил.

Мы вышли прочь из Братства. Ливень смолк совсем. Рома стоял непривычно спокойно и молча, то и дело косясь на табло с расписанием. И тут как вспомнил о чем-то.

– Ли, – позвал он, – слушай. Ты с чертовщиной этой давно живешь?

– С какой конкретно? Ну, про Котика ты знаешь, с Азаром…

– Да не, я про эту, ну, – огляделся. На остановке кроме нас никого так и не появилось, но голос его спустился в шепот: – Сущность, как ты сказала.

– Ты ж слышал в Прави, – я скривилась, увидев, как цифры таблички сменились на две противнейшие буквы ЗТ, и потянула Рому за локоть прочь, на вынужденную прогулку. – С детства.

– Сирота ты с детства. Как она первый раз проявилась, помнишь?

Я задумалась. Нога ухнула с высокого бордюра на тротуар так, что в ушах свистнуло. На миг захватывает дух, а затем колени, руки и слегка подбородок бьются об пол. Зубы больно стучат друг о друга.

– Ай ты, – Рома подхватил меня за шиворот. Нет, не тогда, уже было, поэтому и заперли в башне. Но что-то было с этим связанное. – Что ж ты не смотришь?

Поварёнок бросился ловить убегающий суп. Стоило ему поднять крышку, как варево смутилось и прекратило шипеть.

– Прости, пожалуйста, отвлеклась. Тут, – я протянула ему почти дошитую игрушку, – узелок получился.

Заткнув за пояс мокрое полотенце, поварёнок утер нос, взял Мистера Хруся за лапки, поводил ими.

– Не велика беда-потеря, – заключил он, – батяня вошьет.

– Ба-тяня? – не поняла я.

– Да, не боись, – тот уже отвернулся к полке с приправами, звеня цветными стекляшками, – мой того, и не того могёт. Ты это, слышь, а мы ту вонь сухо-мёдную брали или того, запамятовали?

– В списках была, – я слезла с корзины, только для того, чтобы влезть на стол и проверить полки выше. – А «твой» это кто?

– Ну, – поварёнок уставился на меня, как на дурочку, – батяня. Папа мой, ну, как вы то величаете.

– Я такого не знаю.

– Как не? – почти смеялся он. – Мать, скажи, так и так не видала? Твоих так вся страна в глаза и на память. А мои тебе вона, тряпье таскают. Не подмечала?

Облако пара от кастрюли обдало горячей влагой. За большой банкой чего-то черного нашелся ворсистый мешочек с еще не треснутой плюшкой печати.

– Наверное оно, – я потянула его за завязки, соскользнула на край стола. – То есть Его благоразумие можно называть «папа»?

Поварёнок принюхался к мешочку и громко чихнул. Мистер Хрусь от такого заявления тоже сполз со стола и упал на плитку, чуть не выплюнув вату.

– А почем бы не зывать-то? Чего бы оно нужно, на то чтоб папку своего так папой и звать?

Пар из канализационного люка окутал нас обоих. Рома поморщился, оттаскивая меня в сторону. Тоже не то, здесь оно просто пока не разговаривало.

– А чего ты спросить решил?

Тот помолчал, поглядывая по сторонам, почесал проколотую бровь.

– За Петю я боюсь, – тихо, почти в ладонь признался Рома. – Я знал, что ты про сущность поймёшь тогда, в Нави, когда мы в карты играли. Мастера подслушал. Ну, моего. Ему сказал из старших кто-то, ну, что ты такая же, как я. Может, Рыжий. А потом, когда мы вернулись после аспида и тебя дернуло, в общем, я тогда подумал, вдруг взрыв цветка папоротника мог подпалить вам струны, но Петя стоял дальше и у него ничего не проявилось пока. Но когда ты сказала, что была больна и до, передумал. Но, – алый свет светофора остро подкрасил косую линию его шрама, глаза на секунду побагровели, – от мастера я слышал и еще кое-что. Рыжий говорил, что, когда рвутся узы, их края обугливаются из-за переизбытка энергий, а это может опалить струны. В общем, если это правда, будет Петя с нами в одной лодке.

– Погребальной, – кивнула я. – Посмотрим. Только не рассказывай никому об этом, ладно?

– Я дурак, а не придурок, – ответил он.

– Это как посмотреть.

Примечания:

[1] Песня «Under a Violet Moon» Blackmore’s Night

Глава 2

В холодильнике остался только один сырок. Что не только до жути обидно, но и странно. Привычки уничтожать что-либо в пищу за старшими не водилось, еду они только приносили. Поджав губы и грозно сощурившись, я уставилась на Котика. Жаба на подозрения не отреагировала – как сидела в раковине, так и глазом не дернула.

Тут за спиной зашуршало. Из гостиной, сминая блестящую зеленую обертку вышел Азар.

– Ты!

– Я.

– Ты съел мой сырок!

– Тебе привиделось, – отмахнулся он. Фантик стал сминаться сам, потихоньку загораясь. От руки старшего потянулась ниточка дыма. – Тревожно мне. Ешь, что осталось, – на ладони как раз остался только пепел, который, впрочем, тут же испарился. Азар налил себе стакан воды и, опершись о край тумбы, спросил, как ни в чем не бывало: – Как здоровье бабайки? Или на кого тебя вчера вытянули.

– Никакой там не бабайка, – заявила я. Хлопнула дверцей холодильника, подсела к опекуну, чтобы открыл-таки единственный выживший сырок, и принялась объяснять: – Там целая стая злыдней. Ну, три штуки. Как те, что у нас в Мольвактене, в избушке жили и кашу ели, как Кузя, а каша вкусная, кстати, Петя хорошо делает, вот они и едят, а я вот не умею пока так, только если такие, в пакетиках, как ты приносил, и то не так вкусно, а вкусно, только если варенье добавить, кстати, сырок с вареньем был хороший, ты такой еще купи, а они, мастер слово сказал, потешные, лохматые такие и визжат, только там уже навьи, а тут уже выскочки, так сидели на кухне, за мусоркой и в буфете буянили, ну, не сразу буянили, а когда меня не было, и когда я уже чистить стала, так они шу-шу, как в мультике было, помнишь, я когда, после вчера, или когда там было, ну, короче, в общем, я их словила, а они еще веника бояться, а там еще дома веника не было, а я их р-раз! Так заморозила, обнулила, сижу вся в крови из бутылочки – большая попалась, а мастер еще, когда шли туда, говорит, не надо, ты уже и так можешь, а я все равно решила, ну лучше же – вон, какие руки красные были. Выходим, а тут дождь пошел и… Эй! Я кому рассказываю?

Азар листал список контактов в телефоне и даже не смотрел в мою сторону.

– Мда-да-да. Секунду, – сказал он, прижимая трубку к уху. – Нужно передать только и.

«Если ты захочешь обо всем мне рассказать – ветер знает, где меня искать» – запели с подоконника. Я выудила из-за штор телефон и покрутила в пальцах. Азар скривился, как смертник на электрическом стуле, и едва не заскулил.

– Ты ж мой утренний лучик… Рафи-Рафи-Рафи… потом замучат твари… на связи нет! Конечно, на связи нет с вашей… – бормотал он, исхаживая комнату. Как вдруг остановился и уставился на меня, будто вспомнил, что у него вообще-то есть ребенок. – Ли!

– Почему сам не сходишь? – перехватила его мысль я. – Вы же, вроде, не враждуете. Не похоже не то.

– Да, но без приглашения не пустят. Для пространства вредно и так далее. А ты – вактаре. Прогнать тебя они права не имеют. Ну, Ли, по-человечески прошу.

В глазах бездомной, одноногой и хромой при этом собаки не набралось бы столько мольбы и отчаяния, сколько было в этих острых изумрудах. Иногда мне казалось, что старшие в моменты разлуки теряют не только телепатическую связь, но и остатки разума. «По-человечески»! А что ему оставалось? Иначе-то влиять запрещено.

Я сунула мобильник в карман. Не хотелось бы снова слушать «Лестницу».

– А как идти? Тоже под трамвай?

Трамваи на ту сторону Прави не возили. Дороги туда не замусорили даже благими намерениями, но некоторые тропки для членов Братства остались.

Ехать на транспорте все равно пришлось. А потом еще идти пешком. Шли мы в основном молча – переживания Азар дома не оставил и мысленно накручивал нервы на веретено несчастного телефона, который пару раз едва не вылетел на асфальт.

У ворот кладбища я не выдержала и спросила, почему нельзя было зайти в ближайшую церквушку. В ответ мне пришел бесцветный шепот в подсознании о том, что не хотелось бы тревожить людей.

Что бы там не бурчал Петя, на погосте тоже весело. Однажды со мной почти подружилась ворона, а вот играть в прятки никто не захотел. Понравилось рассматривать портреты, эпитафии и картинки, налепленные или выцарапанные на камнях и стенах. Взять хотя бы крылатый череп. Первый раз он показался мне похожим на мотылька, случайно прилипшего к серой обшарпанности, но Рафаэль объяснил, что это просто символ путешествия души в иные слои реальности. Или иногда напоминание о скороползучести жизни, как летающие песочные часы. И зачем мертвым часы, тем более пернатые? Интересно, бывают ли из-за них воздушные аварии? Или пробки? Вряд ли у душ есть радары.

Миновав с десяток могил разной степени древности, дорожка вывела нас к небольшому костелу. Здесь старший наконец пришёл в себя, велел подождать пару минут и без лишней возни с замком просочился сквозь высокую дверь.

К пошарпанной стене преклонился выломанный с прежнего места деревянный крест. Сероватая статуя какой-то женщины с грустью смотрела на нас сверху вниз.

– Вот так вот. Эксплуатируют, – глубокомысленно прокомментировала я и, опершись спиной о перекладину распятия, заглянула в каменное лицо под платком. – И не скучно Вам тут?

В этот раз ответом мне была тишина. Сперва. А затем в районе кустов послышалось скребущее «шу-шу-шу».

Это «шу-шу-шу» не походило на женский голос. Я отвернулась от статуи и огляделась. Кладбище было пусто. По крайней мере, за погрызенным потертостью ворсом оград, венков и памятников едва ли угадывался хоть один живой силуэт. Так, тень на тропке между парой усыпальниц. Правда, законы физики указали бы ей другое место для падения, ну да кто мы такие, чтобы спорить с тенью?

И все же кто-то отозвался. Кто-то, кому скучно и кого хорошо бы пожалеть.

– Прошу прощения? Вы что-то…

– Ты с кем разговариваешь?

Азар стоял на пороге костела, придерживая дверь.

– Сначала с ней. Потом с ними, – я махнула в сторону огорода крестов.

– Они не слышат, – бросил старший, не уточняя, имел он ввиду женщину, живых, мертвых или всех разом, а затем кивнул мне: – Идем.

Мы прошли по туннелю белой дорожки-позвоночника между рядами стройных ребер-скамей. На смену терпким ароматам морозного воздуха и гниющих листьев нос забил запах мокрого бетона и старого дерева. Белоснежность обрывалась плесневело-болотным ковром, что точно платок укрыл скромную парочку ступеней. На эдаком возвышении блестел неожиданной чистотой укрытый скатертью стол, края-плечи которого как бы уравновешивали две толстые желтые свечки. По бокам, точно пара постовых сторожили две золотые статуи мужчин. Впрочем, ни один из них так и не шевельнулся, ни когда Азар поднялся к ним, ни даже когда он чиркнул пальцами по фитилям, заставляя те загореться.

– Учила что-нибудь про стихию огня с Хальпареном? – спросил он, отряхивая руку.

– Ну, им можно вибрации подчища-ать, – Азар стянул меня за рукав, поставил посередине зала. – В целом, как очищение работает. Иногда как сигнал, з-з… – подумав, подтащил поближе к столу, – …знак. Например, чтобы с кем-то пообщаться. И, – повернуть голову тоже не дал, – да все-все! Стою, говорю! Мог бы и сказать просто. Короче ты понял.

– Что-то вроде того, – тот сошел назад на пол, критично оглядывая постановку. – Если надо будет в будущем выйти самой – следи, чтобы с двух сторон от тебя что-то да горело. Вот еще что, – стянул с шеи шелковый палантин и протянул его мне вместе с телефоном. – Отдашь это все и беги назад. Буду ждать где-нибудь тут.

– А ты не видел, кто тут кроме нас был? – спросила я, распихивая передачки по карманам.

– Много кто, – прилетело в ответ уже со спины. – Кладбища – те еще толпосборники. Все, – позади скрипнула скамья, должно быть, сел. – Давай, активировала амулет, зажмурилась и бон вояж.

Нежелание раздражать итак нервного опекуна запихнуло переживания в котомку будущего. Пальцы нащупали хальсбанд. Крохотная рукоять повернулась.

Заметка.

Всегда жмуриться перед тем, как сделать что-то сверхъестественное.

Именно перед, чему бы там кто не учил. Я не особо любила фотографироваться, но, в реальности со вспышками такой силы, запретила бы съемку на законодательном уровне. Мир будто сделал снимок в очень темной комнате. В ушах зазвенело. Глаза сами спрятались за веками, наверное, чтобы пересмотреть идею дальнейшей службы. Решение вышло в мою пользу.

Свет понемногу разошелся на цвета и оттенки теней. Показались контуры зала, колон, уходящих в непостижимую зрением высь. Пустынное поле под кровом перламутрового тумана простиралось насколько хватало воображения, ни одной стрелочкой не указав возможные варианты вымощенных смыслом путей.

Звон тоже понемногу затихал, растворяясь в едва различимом шорохе трепета крыльев и ускользающем эхе моего дыхания.

Но и в этом изящном полотне созвучий нашлось место непонятному пушистому узелку мягко хлопающего шума и будто бы сотни голосов, ругавшихся на слабо-понятной мне помеси наречий. Этот комок оседлал секунды и с их течением подплывал все ближе, ударяясь о колонны и отращивая на пол пастельные тени.

– Lo shelat, quo to chreiázetai aftó o Gavriel?

– Lo haesek sheli. Mou eípan est te et halsband adducere.

Беспорядочные пятна понемногу стеклись в две вытянутые фигуры и будто бы двинулись в мою сторону. Я коснулась прохладного мрамора и подалась чуть вперед.

– Во имя Начальства! – восклицал теперь мужской, но сдобренный по-мальчишечьи вскинутыми, искристыми и почти горделивыми интонациями голос. – Я полководец, а не ювелир. Еще бумаги с ними прикажи разбирать, как в старые-нейтральные.

– Белый разобрал самостоятельно, – отвечал ему строгий, почти чеканный в своей невозмутимости, но уже женский. – Если необходим совет…

– Совет обойду, дражайшая, не-обходим сейчас только братец.

В голове звякнуло. Они знают Рафаэля, а значит найдут и где он может быть. Я было зашагала навстречу, но тут из теней выросли их обладатели.

Как-то раз зимой мы читали сказку про Снежную королеву. Книжка попалась с картинками, такими хорошими, что казалось, сотвори кто каплю чуда, и герои вылезут на свободу, займут нашу квартиру и даже вскоре заработают на оплату своей части коммунальных услуг. Впрочем, Правь с давних пор славилась у людей ловкой невидалью без мошенничества, так что удивляться ожившей Ледяной Деве в ее коридорах было бы странно. Суховатое лицо не смягчали даже золотистые лучи волос, передние пряди которых закололи к затылку, только точнее подчеркивая точеный перламутр черт. Не знаю, собиралась ли она жить со мной в комнате по соседству, но бояться ее не планировала. В конце концов, зеркало я могла только принести, а вот разбивать – уже на совести старших.

В противоположность спутнице, «полководец, а не ювелир» по энергии и жестикуляции сошел бы за колоритного итальянца. Темные волосы щекотали плечи, лезли спрятать резкие соболиные брови и до кипучего живой взгляд ястребино-колких глаз, отчего то и дело нетерпеливо откидывались назад. Он шел чуть впереди, стуча каблуками высоких сапог, по блеску смеющих соревноваться только с, возможно, недавно полыхавшим мечом, сейчас лениво крутившемся в его руках, и лишь шутливо отмахивался, возвращая клинок в подмигивающие золотом ножны:

– Не гуди, Рау, помилуй, не по тому соскучился.

Тут он словил меня за плечи, отодвигая в сторону с пути:

– У-опс, прости, круви[1], мы спешим. А нет, погоди, не прощай, – так и не выпустив плеч, вдруг повернул меня к себе, глянул на медальон, посмотрел в глаза, чуть сменившись в лице: – Вы из Братства?

– Я к папе на работу.

– Кому?

– Папе. Ну, Рафаэлю. Я подопечная его. И Азара. Знаете?

Старший закинул голову назад.

– Ай! Вот они узы, «на сколько можно судить», – выдал он, возвращая череп ровно на ось. – Я все пропустил. Тогда! – хлопнул меня по плечам, развернул на этот раз по направлению их пути, и повел вперед. – Пойдем с нами, тоже будешь рассказывать. Тебя как нарекли?

– Лили, а Вас? И это, – решила продолжить прежде, чем меня уведут не пойми куда, – не знаете, случайно, куда тут идти, чтобы кого-то найти? Он телефон забыл, надо передать.

– Михаил, – отозвался тот, не слишком реагируя, на мои попытки замедлить ход, – но ты зови другом. А были бы людьми, стал бы крестным. Таких обычно на роль и берут. А это, – он кивнул на коллегу, – Разиэль[2].

– Рагуил[3], – исправила она, приспустив веки.

– От друзей секретов не держат, – бросил Михаил, чему-то усмехнувшись. – Ась? Я за него, – отозвался он кому-то, будто бы около себя. Глаза его помутились, бровь вскочила вверх. – А вот мы уже и, та-ра-рам, гляну зал, да, минута и будем. А ну-ка сюда.

Впереди туман осеребрился лучистой дымкой. Колонны разошлись, выпуская нас на площадку, из которой в доступную лишь воображению высь вырастали виражи бесконечных белоснежно-невидимых лестниц. Ошметки облаков обволакивали осколки ступеней, но степенно расступались перед просторными рамами окон, сквозь синеву стекла которых сияли кристаллы сонных звезд.

Михаил повел по одной из них наверх, развернул меня за угол в новый коридор, наконец отпустил одну руку, толкнул больше похожую на пласт зеркала створку двери и кинул приветствие пистолетом двух пальцев от виска.

Присутствовавших было только двое. Мой опекун как всегда, игнорируя стоявший здесь же зеркально-прозрачный стул, сидел на краю стеклянного стола – единственным здесь, к сожалению, деталям интерьера, материализованным моему сознанию, с таким видом, будто к окружающему миру и всему в нем происходящему он не имел ровным счетом никакого отношения. В то время как его коллега, незнакомый мне, на первый взгляд молоденький, но довольно побито нервозный старший крутился вокруг подвешенного в воздухе кулона, посекундно то кидая в его сторону сверкающий вниманием прищур, то внося какие-то заметки в крученную скатерть бумаги. При виде нас тот кратко выдохнул и опустил свиток.

– Ну наконец.

– Как-то ты слишком счастлив меня видеть, – заметил Михаил. Брови снова полетели на лоб, но тут же упали, нахмурившись. – Не порядок. Ах, братец! – без передышки воскликнул он. Писчий захлопнул челюсть на место. – Тут дети твои без присмотра бегают, – мне снова, точно выбили пыль с одежды. – В каких облаках ты витаешь?

– Не выше, чем мне положено, – ответил Рафаэль, просияв обворожительной улыбкой.

– Уф! Заберешь иголочку назад или могу оставить?

– Ты сядешь или тебя пришило? – не выдержала Рагуил.

– Скорее прикололо. Забыл, что тут режим. Итак, ускорились.

Он вывернул стул к себе опустился и, блеснув сапогами, закинул ноги на стол. Рафаэль, все еще слегка улыбаясь, вышел ко мне и вывел назад в коридор, затворив дверь.

– Привет, солнце. Тебя Ази послал?

– Да, вот, – я протянула телефон и палантин, – передать просил.

– Лили.

На перекресте путей стоял Гавриил. Я перевела взгляд на Рафаэля.

– Зовет что ли?

Тот повел плечом.

– Сбегай. Ничего страшного, не бойся.

Любят они это приговаривать. Конечно, ничего. Особенно, если ты этих ребят на протяжении тысячелетий видишь. Привык уже. Да и когда я там кого боялась? Придумал ерунду какую-то. Пара раз не считается.

Гавриил соизволил дождаться пока высокоуважаемый представитель Братства вактаре нехотя прокружится на пятках и доскачет до него, и повел по коридору, минуя лестницы, уходящие в безэтажную пустоту, арки, будто бы никуда больше и не ведущие, и вскоре завернул в небольшую и пустоватую до прохладного безразличного эха комнату. Дверь за спиной неслышно затворилась.

Я посмотрела на Гавриила снизу-вверх. Тот едва уловимо кивнул в сторону. Там, над парой призрачных табуретов, парила шахматная доска. Вместо темных клеток здесь сверкали квадратные зеркала.

– Играешь?

– Учили, – поморщилась я.

Он поманил меня ближе, опустился на край стеклянного сиденья. Пальцы прошлись по головам зеркальных фигур, замерли над одной из пешек, сжали ей горло.

– Что делает эта?

– Сначала скачет, как лягушонок, – моя пешка, простая перламутровая, перемахнула через две клетки сразу, – потом черепахой ползает, а в итоге орлом оборачивается, ну, если до края доберется.

– А для чего ей туда добираться? – придушенную пленницу опустили на линию вперед.

– Корону напялить и, – я подвинула королеву по диагонали, оставив в приятном одиночестве у пограничной линии цифр, – стать свободнее.

– Разве статус дарует свободу?

– Власть он точно предоставляет.

– Но даже коронованные фигуры не ходят самостоятельно. Что-то ими движет, – горбатого коня погладили по щетинистой гриве, подхватили в воздух и вывели лениво пастись на светлом поле. – Кто-то.

За все это время в зеркала не упало ни капли серебра. Гавриил сидел, полуприкрыв ничего в общем-то не замечающие глаза. Сидел в ожидании чего-то. Сидел, едва не засыпая от скуки. Хоть ты задыхайся от обиды и от жалости, хоть падай колени у края обрыва, хоть катись с этого самого обрыва, куда нравится. Он оставался безразличен. Ну погляди на меня хотя бы сейчас. Я ведь не боюсь, и я тебе нужна, только не знаю зачем. Не могу понять. Проще поверить, чем понять. Но ему не слепая. Думай. Что ты хочешь сказать? Что вам всем вообще?

– То есть, – пробормотала я, хмурясь так, словно это помогло бы собрать мозги в кучу, – выгоднее быть за пределами доски?

Просьбу услышали, взгляды пересеклись. Улыбки не последовало, только выдох через ноздри, вроде смешка.

– Умница, – одними губами поощрил он. – Но видишь ли, даже на шаги игрока так или иначе что-то влияет. Например, – сдержанный жест в мою сторону, – его напарник.

– Что же теперь? Избавиться от напарника?

– Ни в коем случае. Иначе игры попросту не будет. Вопрос в том, что случиться, когда партия подойдет к концу.

– Кто-то победит, а кто-то.

– Да. Таковы правила. Но можно ли сделать так, чтобы выиграли все?

– И пусть никто не уйдет обиженный, – фыркнула я. – Не хотите проигрывать – не начинайте игру.

Гавриил коротко качнул головой.

– Игра уже идет.

– Тогда надо в корне менять правила. Но это будут уже не шахматы. И, – губы на миг сомкнулись, то ли уловив суть, то ли захватив крючок. Чем бы то не оказалось, закончить прежним тоном уже не получалось, и голос спустился в осторожный шепот: – Будет ли это. Хорошо весьма?

Выпад не произвел видимого впечатления, старший без особого интереса подтолкнул пешку еще на один шаг и как бы между прочим, бесстрастно спросил:

– А если сыграть в ничью?

– А смысл тогда от игры?

Гавриил снова посмотрел на меня.

– Хорошо, – и добавил: – Очень хорошо, – а затем указал взглядом на выход. – Думаю, тебе пора.

Когда дверь за спиной затворилась, я закатила глаза. Думает, вы посмотрите.

Хорошо. Что хорошо-то? Что хорошо? Очень хорошо. Мину умную состроил и довольный. А объяснять никто ничего не будет, ведь вырасту – пойму. Ну, правда, прожить оно надо примерно до пары тысячелетий, но кому твои проблемы интересны. А Начальство с ним! Вот, кстати, с ним ли? Или это он с. А мы что? Мы?

Рафаэль дожидался меня в зале. Я подскочила к нему, раскачиваясь на носках.

– Наговорились?

– Мучить тебя не будет, – улыбнулся он, а затем кивнул в сторону двери: – Договорились?

– Тут ничего не обещаю, – отозвалась я, скосив глаза. Поджала губы. Ткнула его пальчиком в руку. – Ты назад не скоро?

– Разреши мне тоже ничего не обещать. Присмотри за ним. Он, – складки шёлковой блузы колыхнулись вслед мягкому движению плеча, – правда старается.

– Рафаэль! – Михаил явился за его спиной, размахивая тем самым кулоном, точно лассо. Свободную же ладонь нарочно витиевато протянул вперед, точно передавая что-то крохотное. – Я иголку вернуть. У меня, говорят, уже есть одна не там, где надо.

– Благодарю, дома потанцуем, – сказал тот, сделал вид, будто прячет что-то в карман, наконец пожимая руку. – Как дела?

– Могло быть хуже, если бы не помощь лучшего в мире работника с проклятой, да простит Начальство меня бедового, бумажной волокитой Братства, благодарю всеми струнами и их вибрациями, – ладонь теперь легла на грудь, опущенную в шутливом полупоклоне. – Жаль с медальоном так легко не отделаться. Есть перерыв рассказать-намекнуть-поведать, как вы с… – он вдруг замолчал, пристально вглядываясь в лицо брата, и осторожно, почти шёпотом спросил: – Вы с Азаром что... поссорились?

– Что? – Рафаэля точно толкнули под солнечное сплетение, сбив дыхание. – Ни в коем случае! С чего ты, он что-то, Лили?

Он повернулся ко мне с видом готовности к смене Земных полюсов. Но Михаил уже сменил курс.

– А что тогда, Рыжий покусал?

– С ним виделись, – согласился он, на этот раз едва ли не готовясь проверить брату температуру, – но. Миш, что происходит?

– Ага, и что конкретно я пропустил?

– Брат, объяснись, прошу тебя, мне очень страшно.

Михаил указал пальцем куда-то в район шеи.

– Нити времени не добавилось с нашей последней встречи. Вообще.

– Это невозможно, – Рафаэль коснулся палантина, будто бы проверяя его наличие. Глаза то и дело подергивались мутным туманом, через миг снова сверкая голубым. – Лили, он в порядке?

– Когда уходила был, как всегда. Бледный и нервный.

– Я должен позвонить. Прошу прощения.

Он почти буквально, хотя крыльев у старших почему-то не видно, что Рафаэль, впрочем, неплохо компенсировал невесомым шагом, отлетел от нас, набирая номер. Михаил поднял брови, глянул на меня, вскинул их еще раз и, опершись плечом о стену, спросил:

– Тогда к тебе. С ранаре билась?

– А ругаться не будете?

– Только если проиграла.

– Тогда хвалите.

– А подробнее?

Я прищурилась, оглядела его с головы до ног. Затем вздернула нос и кивнула на меч.

– А можно помахаться?

– Уронишь.

– Зачем? Специально сломаю.

Сначала прилетел подзатыльник, но макушку тут же по-свойски потрепали. Михаил звякнул металлом и протянул мне ножны. На запястье сверкнул накрученный кулон. Сейчас его можно было разглядеть поближе, чего мне, правда, делать не стоило. Потрепанный шнур с подпеченной чернью расплавленного пятна на серебристой подвеске в виде тонкой охотничьей стрелы почесывал рукав непривычно чужой одежды без капли зеленого оттенка. А казалось, она осталась на дне листа. Впрочем, паника – способный иллюзионист.

– А тебе разве Рафаэль подраться не разрешал? – спросил он, наблюдая за моими попытками вытащить оружие на свободу, не кувыркнувшись через прогиб. – У них клинки дома ещё со времен разбора шляхты лежат.

– А мне его разрешение не очень-то и нужно, – соврала я. – А тебе стоило бы спросить, если с Братством ссориться не хочешь. Это, – кончик меча указал на хальсбанд, – мастера вещь.

– Вернем, как нюансы разберем. Ты им ранаре освободила, так?

Он слушал непривычно спокойно, так ни разу и не перебив. Разве что брови то и дело взлетали к челке, сползались к переносице или дергались под разрядами эмоций. Под конец рассказа покивал, подумал, зачем-то поблагодарил. Меч и ножны вернулись к хозяину. Прозвучали вежливые надежды на скорую встречу. И вот его силуэт уже маячил на ступенях.

Я поджала губы. Что-то мелкое, противно царапающее, как не срезанная с футболки этикетка, не давало спокойно развернутся на поиски выхода.

– Михаил! – тот приостановился, склонив голову набок. Сейчас или никогда. – А я все правильно сделала?

Примечания:

[1] Херувимчик – крув плюс уменьшительно-ласкательный суффикс.

[2] Тайны Бога (ивр.)

[3] Друг Бога (ивр.)

Переводить реплики Михаила и Рагуил я не стала веселья ради. Намешала там винегрет латыни, греческого и иврита.

Глава 3

Зубы закусили ложку – нос пощекотал островатый запах хвои. Мастер! Я вскочила из-за стола, дожевывая картошку на ходу.

В прихожей никого не было. В гостиной стоял только один Азар.

– А где мастер?

– Какой? – спросил он, переворачивая к верху дном маленький пузырек, горлышко которого предварительно зажал ватным диском.

– По ремонту битых лиц. Рост два метра, рога оленьи, глаза желтые и тощий, будто не ел с века девятнадцатого. Не пробегал?

– Что-то натворил?

– Думала, пришел. Новая? – кивок на упаковку полироли. – Раньше другой запах был.

– Решил попробовать, – отозвался он, заботливо натирая корпус скрипки.

– Блестит, – похвалила я. Азар выглядел довольным.

– Надо было еще волос помыть…

Я зашла в чат. Среди картинок с гномами, лешими, полями, березами и странными подписями от Ромы – «Вам тоже надоели яжемаги? Иди играй с игошей в другом месте», «Твое высшее образование не поможет выжить в дупле», перепалки ребят по поводу ответственности за ловлю злыдней в столовой какого-то университета без пояснений, что они там забыли и не перепутал ли их кто с оголодавшими студентами, объявлений по дежурству, просьб Ольги расписать в конце концов очередь посещающих Навь и прочей неважной для дела чепухи отыскалось краткое сообщение старшего магистра о том, что в Смотровой он сегодня присутствует только номинально, поэтому вопросы решаются с легкой задержкой. В последний раз Хальпарен писал подобное, лежа на больничном.

Когда мне было плохо, Рома принес суп. Значит он работает. Я побежала на кухню, вылила остатки бульона из кастрюли в контейнер, завернула полотенцем. Затем загрузилась пакетами и, бросив Азару в ответ, что переоденусь в Братстве, побежала на остановку.

Уже на подходе к зданию закипала буря. Мастера и более-менее взрослые подмастерья сновали по территории: кто дирижировал машинам на парковке, кто поддерживал у ворот колышущийся от напряжения барьер, кто встречал гостей у порога. Мне помахали, кто-то кивнул, но к работе не припахали. Нужный кабинет стоял открытым, но пустовал.

– Мастер? Вы тут?

В комнате за стеной раздался кашель, затем короткая пауза и тут же поспешное:

– Лили? – снова давящийся хрип, тишина и сиплый голос: – Войди.

Комната эта служила небольшой спальней – кататься домой каждый раз, дожидаясь темноты, удобства не доставляло. А учитывая график Хальпарена, и смысла не имело. Сам он как раз подтянулся из-под одеяла, полулежа оперся спиной об изголовье. Изможденное лицо подъели лихорадочные пятна румянца, переходящие в темные круги под слезящимися глазами.

– Мастер! – я подбежала к постели, опустилась на колени. – Что с Вами? Вам плохо?

Он скосил взгляд на меня, слил в прищуренные уголки весь возможный сарказм и, чуть качнув головой, заявил:

– Мне прекрасно. Так хорошо, что захотелось лечь и дождаться смерти.

– Я здесь. Что болит?

– Душа.

– Продайте.

– Рад бы, да в ссоре с покупателями, – Хальпарен тяжело вздохнул, точно добавляя драмы, и тут же закашлялся, спрятавшись от меня за ладонями. Встряхнув таким образом часть мозгов, он додумался спросить: – Или это ты по нее явилась?

– Да мне бы и сердца хватило, – сказала я, прежде, чем сообразила, что несу, но уже после того, как вспомнила, что несла. – А вообще, вот Вам бульон сделала.

– Я не ем бульонов.

– Значит будете пить. Как же…– я коснулась его лба и тут же отдернула руку. – Ой! Вы горячий.

– Спасибо, – ответил он тоном, более подходящим для дежурного "будьте здоровы" или отпечатанного за день на языке "следующий".

– Пожалуйста. Лекарства есть?

– Зелье из Мольвактена, – он кивнул мутноватому флакону на прикроватной тумбочке. – Помогает не распространять заразу, запечатывая вибрации в струнах. В моем случае, это важнее. Неудобство в том, что принимать это рекомендовано раз в сутки, а вчера я несколько поспешил, не рассчитав расписание.

– А таблетки? Сиропы там.

– Шарлатанство? – скривился он. – Обойдусь. Через пару минут буду в порядке.

– Значит суп, – вздохнула я, поджимая губы. Споры на закостенелые в убеждениях темы никогда не оканчивались в мою пользу. Что вообще значит «не ем»? Чем мне еще помогать предлагаете? Контейнер размотался из полотенца и встал на тумбочку. – Сама делала, – бурчащим шепотом вылетело у меня.

– Благодарю.

Около окна поблескивал медным краном умывальник. Я сняла платок с шеи, намочила, отжав насколько смогла, вернулась к постели. Вернулась и замерла, мысленно подбирая место между рогами и волосами. Хальпарен приподнял бровь:

– Думаешь, положить или ударить?

– Планировала задушить.

Заново набравшись наглости, я все-таки отодвинула челку в сторону и опустила тряпку на лоб. Горящая линия горизонта тонким отблеском легла на покрасневшие глаза. Хальпарен закрыл их, слабо потирая дрожащими пальцами.

– Хочешь закончить мысль? – напомнил он, не поднимая век. – Как же…?

– Сегодня прием, мастер. Я не пойду одна. Там будет много незнакомых людей и ничего не понятно. И без Вас никто не справится, Вы сами говорили.

– Ты не пойдешь одна. Там будет много незнакомых людей и ничего не понятно. И, как было сказано, без меня никто не справится, – рука опустилась на покрывало, и золото снова блеснуло в мою сторону. – Я пойду с тобой.

– Мастер! Вы встать не можете!

– Älskling[1], – снисходительно усмехнулся тот, – мне почти триста лет. Уже достаточно большой мальчик, чтобы самостоятельно принимать решения, – глотнул еще зелья, и продолжил, разглядывая этикетку: – Скажи-ка лучше, один ли я сегодня в новом костюме?

– Себе украла Ромин черный фрак, ему маленький.

– Затмишь саму зарю в объятьях фьордов, – он оставил флакон в покое, и кивнул на дверь. – А время не ждет.

Через пятнадцать минут мы встретились в коридоре. Хальпарен то ли пока не понял, что помимо плащей разных оттенков существует множество другой одежды, то ли старательно игнорировал этот факт. Хорошо еще, что менять цвета принципы не мешали, и зелень на сегодня сменил древесный уголь. Возня внизу разрослась шумным эхом по всему зданию, пробираясь на этажи и скапливаясь где-то в районе гостиной, о которой однажды рассказывал Елисей и которую по указанию Хальпарена наконец отремонтировали. Та оказалась неожиданно просторным залом со старинным, но рабочим камином и колонами, пережившими, судя по состоянию, царские времена. На пути к ней нас окликнули.

– Ли! – Рома чуть не запрыгнул на меня сзади. – Помощь твоя нужна очень срочно. Магистр, я ее краду.

– Я Вам уже сочувствую, – искренне и просто отозвался тот.

– Вы еще не закончили? – нахмурилась я, разрешая потянуть себя по коридору. Но объяснений не последовало.

Минуя завороты к холлу, мы протиснулись через несколько чуланов, туалетов и лаборантских к дверям лазарета. Окна тут зашторили. Одна из девушек, с которой, кажется, случалось видеться в прошлом году на Купальскую ночь, лениво курила, наблюдая как товарищи тягают по залу ширмы и койки. Прежде чем я успела поинтересоваться, Рома шикнул и потянул меня к окну, из которого хорошо виднелась парковка.

– Глянь, – ткнул он в ряды блестящих, как спинки жуков, машин. – Угадай, где чья.

– Ты меня с Петей не путай. Где он, кстати?

Откуда-то сверху донесся голос Хальпарена, благодаривший всех за посещение.

– С превеликим сожалением, – продолжал голос, – сообщаю вам, что…

– Поминки-поминки, такие вечеринки, – пропел ему в ответ Рома и тут же отмахнулся: –Приедет. Свечи погнал закупать. А ты на ус мотай, раз идешь знакомиться. Вот это, – он ткнул в одного из «жуков». – Скандинавского Братства, конкретно Шведское отделение. Они к нам очень давно не заезжали, кстати, хоть бы сегодня все спокойно прошло. Мастер говорил, что ребята они вообще-то хорошие, а еще по нескольку амулетов за раз носят по старой традиции. Чем больше баллов – тем больше подвесок. У нас как-то не прижилось, но мэ-бэ и к лучшему, я к одному чуть привык. Снимай это все перед душем и рентгеном еще.

– …по традиции, путем голосования и исходя из текущего рейтинга, займу я.

– А это, – под раздачу попал темный фургон, – лоргов. Честно, вообще не думал, что они приедут, но как видишь соизволили. У них общеевропейская организация была раньше с центром в Иерусалиме. Сейчас немного разделились, но приехали, походу, все равно вместе – я одну их машину вижу. А это с Азии народ, походу, у них всегда модельки прикольные. Говорят, в свое время, когда только связи налаживали, пока с их карточками Братства разобрались – весь чай выпили. То ли дело паспорта.

– Так они тоже не в СНГ родились, – поморщилась я, вспоминая лекции Хальпарена.

– Да, тут они чуть не умерли. Я давно говорю, надо на электронику переходить, но как-то застряла идея. Зато случайно перегнили в отличное удобрение новым технологиям. Столы-мониторы с картами скоммуниздили уже у нас. Короче, разберешься. Магистр должен был всех их выучить, сколько служил.

На фоне взвизгнула койка, кто-то уронил ширму. Все начали ругаться. Голос Хальпарена тем временем пригласил задавать вопросы. Я покивала, не сводя с Ромы взгляда, на месте которого могла бы быть табличка с призывом к чистосердечному:

– А почему вы здесь?

– Ой, ну, даже не знаю, – потер подбородок он, – умеешь ли ты хранить секреты, а вдруг опять, ой ладно-ладно, – Рома вскинул руки вверх, почуяв порох, – так и быть, поведаю, как лучшему другу. Тусовка у нас намечается. Своя. Как раз сегодня все свободны, пока все заняты.

– А можно я с вами?

– А прием? Ты ж так хотела.

Конечно, хотела. Хотела поддержать мастера и, может, потанцевать. Ну, и поесть вкусного хотела, но не бал, не снова, не волноваться, кто о тебе что подумает, как зовут того важного в парике, и кто еще оскорбиться от недостатка светской беседы. Решила отмахнуться:

– Да я там не знаю никого.

– Да ты и… – начал было Рома, но вовремя заткнулся и опять развел руками в приступе гостеприимности: – Можешь прийти, конечно. Я позову тебя, когда все соберутся. А ты пока смотри, чтобы все заняты были и по Братству лишний раз не разгуливали.

– Кого позовешь? – девушка с Купалья подошла ближе. Меня кратко представили. На протянутую руку, Сестра прищурилась:

– А-а, это твой батек инк…

– Старший, – перебила я, закатывая глаза для большей выразительности. – Номер, к сожалению, не дам – абонент занят.

Поклявшись, что ей не больно-то и надо, она принялась отдавать приказания Роме по поводу пустых коридоров и длинноносых мастеров. Тот заверил ее, что все будет строжайше обнюхано. После чего отсалютовал нам обеим и скрылся на лестнице. Сестра облизнула губы, поглядела на окурок, поглядела на меня, похоже, сравнила, и спросила:

– Хочешь?

Я попробовала. И вдруг поняла, что больше вообще ничего не хочу.

Зал был похож на болото. Какофония звуков скрипки, разговоров, стука каблуков, звона бокалов и шипения напитков белым шумом разъедала уши. Блеск паркета, люстр, окон и украшений перекрывала ряска одежд, ковров и скатертей. Люди собирались в кочки, но кочевали друг ко другу, раскачивая суету. Судя по всему, основные вопросы уже уладили, и гости наконец могли спокойно пообщаться.

Найти в этом месиве пару родных рогов труда не составило. Чего не скажешь о пути к ним. Даже натренировавшись перелазить через каждое сваленное бревно и чей-то загнивший скелет, протиснуться сквозь ряды приглашенных стоило мне восьми извинений, одной затяжки на локте и идеально уложенных кудрей.

Хальпарен стоял в окружении нескольких разномастных незнакомцев и выглядел, как минимум, живым, пусть и не слишком счастливым по этому поводу. Что относительно удачно скрывал.

– А почему тогда у тебя halsband только один? – интересовалась у него молодая блондинка с целой шестеркой подвесок на груди.

– Славянская школа считает один амулет достаточным, – пояснил он, убирая руки за спину. – А раз уж я теперь служу тут…

– Поверить не могу, что тебя так и приняли в магистры, – противно улыбаясь в бокал выдал лысеющий мужчина ближе ко мне.

– А зачем вам много? – тут же подала я голос, появляясь у его локтя. – На мой взгляд, если хотите знать, а вы хотите знать, – с многозначительным кивком придавила я, видя, как тот пытается перебить, – ведь это очень интересный вопрос, так вот, на мой взгляд, истинный мастер одним огрызком пуфалуна забьет в ранаре гвозди, а неучи не справятся, даже если им этими амулетами все тело проколоть.

Вактаре отвел напиток в сторону, прищурился, словно силился разглядеть пятно на только что выстиранном белье, и спросил, протягивая руку, как если бы собирался щелкнуть мне по лбу.

– Вы, мэм…

– Лили, – я вложила свои пальцы в его ладонь, словно так было задумано, и кокетливо приклонила голову набок, – подмастерье магистра.

В тот же миг в мою сторону блеснули десятки глаз. Молчание волной прокатилось по ближайшим рядам и вернулось такой же волной шелеста разговоров.

– Lär-ling?! [2] – пробормотала блондинка. – Новая?

Некоторых мастеров удивление будто бы не тронуло, но рассмотреть диковинку не стеснялся никто.

Рука Хальпарена мягко опустилась мне на плечо. Подбородок же его наоборот приподнялся.

– Да, разрешите представить, господа, – голос потяжелел от торжественной гордости, – моя настоящая ученица, – на этих словах он посмотрел на меня, улыбнулся и вновь поднял глаза на публику, – подопечная небезызвестного Рафаэля, на счету которой на данный момент настоящий ранаре, аспид и целая стая злыдней.

– Победа — превосходная вещь; но ведь необходимо, чтобы кто-то вам сказал, что победа — превосходная вещь, – подал голос некто за спиной.

Этим кем-то предстал мужчина весьма и весьма почтенных лет. Черные одежды и цилиндр украшали цепи и металлические побрякушки, часть которых свисала с полей к, казалось, керамическому лицу, заслоняя собой белые стеклянные глаза. Все в нем, от шарнирной скованности движений до механически правильного тона напоминало куклу из очень дорогой лавки с антикварными игрушками на узких улочках европейских городов.

Увидев его, Хальпарен едва не зарос цветами по уши.

– Лорд! Друг мой!

– Длинное время не виделись, старый друг, – тот темной тростью простучал себе путь к нам, словил протянутые руки, пожимая. – Рад слышать вас всех. Братец, что Вы курите? Бросайте эту чушь, я дам Вам табак гораздо лучше. Сестра, Вы обручены? Поздравляю! Всех лучших пожеланий! О, нет, кольцо чудесное. О, посторонитесь, я могу наступить на кого-то…

Поздоровавшись так со всеми, он наконец приблизился к нам.

– Ты дышишь иначе, мой друг, – тихо произнес Лорд, обхватив пальцами ладонь Хальпарена. – Это греет мое сердце. И Вы, дорогая, – цепи звякнули в мою сторону, – правы в чем-то. И мы живы не хальсбандами одними. Есть достаточно фокусировок. Возьмите, к примеру, кинжалы, сделанные из пуфалуновой кости.

– И все же, – заметил кто-то в толпе, – плющевой посох пока самый приятный из них.

– Эге, – чуть не сплюнули в ответ, – и самый удобный. Особенно в метро в час пик. Говорю вам, палочки – самое незаметное удовольствие.

– Палочки, как и любой посредник, сковывают ваши способности. Плох тот маг, что с костылями носится.

– Ой! – встрепенулся самый молодой из компании. – Без посредника учиться до седых волос.

– Вот показатель поколения! Все вам быстрее-быстрее…

– Так ведь эпоха позволяет, – раскраснелся тот, разгоняя темп, – Нет, сэр, даже требует, требует быть быстрее и быстрее, как вы говорите. Взять хоть фундамент, его им класть не нужно, как было в годы Одина. Достаточно знать, что фундамент у дома есть. Нет, ну что вы все смеетесь, – прямо-таки встряхнулся бедняга, нервно мотая головой, – право же, Лорд, не надо мной ли?

– О, Боже, мой Брат, – цепочки на шляпе качнулись с металлическим щелчком, – я бы никогда позволил себе оскорбить тебя таким путем. Одна только вещь, что заставляет меня смеяться, – это мысль о детях, кто однажды придется понять, что наш фундамент построен из дерьма и палок, как они говорят здесь.

– Природное остроумие тогдашних вактаре во многом компенсировало слабость их теории и в конце концов привело их к тому, что надо строить и крышу.

– Для тех, кто не учил магию, мир наполнен наукой.

– И глупыми запросами в интернет.

– Достойные личности спрашивают духов.

– Только достойным они и отвечают.

– А отбирают собеседников ударом мьёльнира по мозгам?

– Ударом осознания скорее. Не менее тяжело переносится, прошу заметить.

– … а я ей и, ой, и говорю, – раздался задыхающийся со смеху громкий голос из угла, – что мне твоя, говорю, экзотика! Давай Макабрей! – и зашелся хохотом, заражая им соседей.

Несколько человек обернулось на компанию, приглядываясь. Темные одежды, почти бритые головы и блеск на пальцах несколько выделял их из общей массы. Особенной тревоги они не вызывали, но Хальпарен облизнул губы.

– Прошу меня простить, на минутку отлучусь. Лили, Вы со мной?

Мы двинулись к ним. На вопросительный взмах головы, Хальпарен закатил глаза. Я улыбнулась. Он улыбнулся в ответ. Те же заметили нас.

– Оля-ля, – всплеснул руками тот, у кого колец было больше всего, – хвоей пахнуло – нежить на подходе!

– То-то вы сразу креститесь, – усмехнулся Хальпарен и кивнул головой, руки, впрочем, не протягивая. – Приятно видеть, что представители Ордена не брезгуют явиться на поклон.

– В память о старых долгах, построенных на дружбе, – еще обворожительнее улыбнулся лорг и, не снимая этой улыбки, уколол пальцем в мою сторону. – А это Ваша Ирма Веп, полагаю?

– А Орден Тамплиеров, полагаю? – почти оскалилась я, не уступая в гонке любезностей.

– Ну-ну, душенька, – лорг развел руками, – первое правило ордена Тамплиеров?

– Не рассказывать об ордене Тамплиеров?

– Верно. Откуда знаете, душенька, уж не состоите ли?

Я не состояла. Наверно. Все-таки хороший орден должен быть секретен настолько, чтобы даже его члены не были в курсе о своем участии.

– Мне нравится Ваш кинжал, – приметил Хальпарен. – Достойная работа.

– В наше время хорошее оружие – гарантия хорошего сна. В особенности здесь, когда землей пахнет ярче, чем выхлопными газами.

– Мы следим за порученными нам территориями достаточно тщательно, – голос тут будто бы ушел в глубь горла, занизив тон. – Если бы Братство зафиксировало некий перевес сил – реакция последовала бы незамедлительно.

– Однако раз уж мы здесь, буду рад предложить сотрудничество. Кто знает, когда снова захочется спать спокойно.

Я поправила волосы. Хальпарен заметил.

– Вашу идею определенно стоит рассмотреть, – согласился он. – Надеюсь, Орден со мной согласится. А теперь, господа, разрешите откланяться, некоторые гости еще ждут моего внимания. Благодарю за посещение. Воистину приятно было вас увидеть.

Мы отошли. Он приподнял брови. Я на миг поджала губы. Тот согласно прищурился и выудил мне с подноса бокал сока.

Позади пристукнула трость, зазвонили цепочки.

– Брат, не помешаю вам? – Лорд приподнял подбородок, пытаясь вычислить наши координаты. – Я не могу найти Константина, по какой-то причине.

– Он не смог прийти – смена в школе. Побудь с нами, – попросил Хальпарен, подхватывая друга под локоть. – Ты здесь надолго?

– Посмотрим, поживем – увидим, как это говорится здесь. А кто это, – он повернул голову в сторону, – играет так красиво?

– Это Азар, из старших.

Тот действительно порядочно и увлеченно выводил из-под смычка одну мелодию за другой. Совсем не обращая внимания на шепотки и хихиканья подмастерьев вокруг.

– И, похоже, из чьей-то личной коллекции, – я одернула рукав, точно пытаясь прикрыть раздражение. – Ну в самом деле, – тут уже пришлось отвечать на смешок из-под цепочек и приподнятые к рогам брови, – это ведь некрасиво. Да и что они в нем нашли? Бледнолица, черноброва, только что не в гробу.

– На вкус и цвет все фломастеры разные, – пожал плечами Хальпарен.

– Вкус и цвет – далеко не поводы превращаться в дикарей, – фыркнула я.

– Это Вы в жизни пили мало ядов, дорогая.

– Посмертно вкуснее.

– Вы звучите чуть похоже, – задумчиво отметил Лорд, не сменив положения головы. – На струнах.

– Это её отец.

Я выплюнула сок обратно в бокал и сжала зубами стеклянный ободок. То есть, в смысле "отец"? Какой отец? Кто отец? Азар?!

А нельзя было как-то не при нем? Нет, понимаю еще шутить, когда никого нет, но так в лицо, когда он слышит! Вот о чем думал? Чтобы меня из дома вышвырнули? Вот приехала бы к нему в лес жить на следующий день, посмеялись бы! Что если им не нравилось быть и опекунами? О каком «отец» могла идти речь? И вообще, приятно ли слышать, что к тебе обратились "папа"? А если ребенок не твой? А чьи мы тогда по-твоему? Завались.

– Правда? – в голос Лорда согрелся умилением. – Тогда, могу я просить Вас, леди, познакомить нас? Я интересуюсь в музыке и в молодости играл сам.

Смычок дотянул последнюю ноту томного поцелуя и дал струнам вздохнуть. Послышались аплодисменты. Мастера окликнули. Тот откланялся, отошел. Мы же подошли на поклон, пока Азар из него выпрямлялся.

– Азар, – позвала я, подводя спутника, – хотела бы представить, Лорд из Кельтского Братства. Лорд, эм… Азар. Из старших.

– Приятно познакомиться.

– Взаимно. Одну секунду, уберу инструмент.

– Я думал, нынешняя молодежь не незнакомцы со свободой в отношении родителей, – заметил Лорд чуть тише.

– Формальная обстановка настраивает на определённый лад, – выкрутилась я, подыскивая другую тему, желательно такую же неловко-личную. – А Константин Сергеевич Вам правда племянник?

– Вы сомневаетесь в этом? – Лорд оперся о трость, видимо, чтобы не упасть от легкого смеха. – Это правда, впрочем. Однако, мы не так близки, как это того требует. С того времени, когда он пришел в Братство, мы начали общаться чаще, конечно. Моя сестра надеялась, что это не передается по наследству. Обычно это так. Но в нашем случае, Начальство распорядилось иначе.

Прожужжала молния футляра. Азар вернулся к нам.

– Вы мне кажетесь знакомым, – заметил он, наконец пожимая руку гостя. – Будто бы виделись, но так давно, что и вспомнить смешно.

– Вы вспоминаете моего деда, – прищурился Лорд, улыбаясь. – Тот один, что хальсбанд дал Вашим с шеи ранаре. Ключ, не так ли вы говорите?

– Для хранения инструментов, – закивал тот, – точно.

– А кто дал вам второй, Вы не помните?

– Если бы мог. Вашим ключом, почему узнал, при мне запирали, а что с трубой заглянуть не положено. Рафаэль мой только на инструктаж и успел, к сожалению.

– О, Вы знаете его! – Лорд просиял улыбкой той приятности, когда посреди разговора находится тема, позволяющая вылить диалог в более широкое на темы и устойчивое для гребущего русло. – Прекрасный, прекрасный специалист, я хочу сказать, невероятно приятен как личность, безусловно, но в нашем, так говоря, струнном ремесле, это есть его талант, Вы знаете, легкость, даже грация руки, это есть просто прелестно. Струны, для меня, и я был мастером уже долгое время, и струны перешить, настроить, и, если что, переплавлять, есть просто, как кусок пирога, но чтобы, Вы знаете, залечить швы, чтобы энергия потекла в них, и очень плавно, он помогает тут, конечно, потрясающе. Я с таким редко справляюсь сам. Я помню, работал раз…

Так его и понесло. Довольный Азар перебрался в его лодку, и оба уплыли куда-то в океаны воспоминаний и рабочих баек. Я же все смотрела на него, на девушек, на гостей с детьми, на мастера, снова.

В самом деле, а чем бы он мне и не папа? Ну, вот, что такое «папа»? В моей старой жизни такого слова почти не было, если не считать пары наивных оговорок – при дворе мы обходились титулом. Надо ли что-то сделать, чтобы называться папой, а если да, то что? А называть? Может, всего пережитого и достаточно для попытки?

Еще раз на Азара. Видимо, кто-то из них пошутил – оба смеялись. Я опустила взгляд на бокал. И правда какие-то даже схожести, волосы под уголь, кожа под мел, только глаза как у Рафаэля, в синь. Ну, и нос, может, еще. Даже огнем кидаться умею. Только в нотах ничего не понимаю.

– Ли! – Рома подхватил меня под руку, отбирая сок. – Ты в «море» играешь? А че замерла? Коралл? Угадал. Все, три-два-раз, смотри че покажу.

Меня притащили назад в лазарет. Здесь, в полумраке, посреди голой до вонючей от резины и спирта зелени матрасов, белых до костного коек и тумб, сваленных на плитку или составленных в хоровод, внутри которого, точно желтая серединка в ромашке, горели свечи, виднелись макушки Братьев и Сестер. Те, ерзая, перешептываясь и хихикая, склонились над расчерченным на квадраты с ответами «да» и «нет» листком чьей-то домашней работы – с обратной стороны просвечивались зарисовки атакующих рун.

– Это что еще…

– Цыц! – произнесли из тени. – Сели быстрей. Ром, дверь.

– Есть, товарищ.

Тот защелкнул замок. Стало еще темнее. Одна из девушек подала карандаш, другая же пожертвовала крышку от своей газировки. Все это положили в центр листа. Каждому выдали по чайной свечке со вкусом вишни, красные, как Рома сказал потом, чтобы эстетичные фото выложить, типа кокетливая готика. Кто-то чуть слышно включил органную музыку. Одна из девушек встряхнула руками, звякнув броней браслетов на запястьях, закрыла глаза и стала водить пальцами по воздуху, мыча какую-то мелодию.

– Что они…

– Духа зовут, – шикнули мне в ухо. – Тих!

– Духи стен нашего Братства, – загудела она, – духи прошлого, телами в могилах почивающие, вы здесь?

Молчание. Фитили, тихо пожираемые огнем, трещали, как посмеиваясь. Призрачные капли нервных отблесков ползали по плитке и изголовьям. Я наклонилась к Пете.

– А правда получается?

Тот замер с выпученными, полными предвкушения и какой-то маниакальной надежды глазами, сжав свечку так, что металлическая подставка смялась, выливая воск на пальцы, и даже не замечал никого вокруг.

– Духи стен Братства нашего, – с нажимом повторила Сестра, глядя на потолок исподлобья. – Духи дней прошедших, на кладбищах костями оставленные, слышите ли вы меня?

От ароматов химической вишни кружилась голова. Рома почесал нос. Соседка ударила его по руке. Мне стало скучно.

– Так толку, если ничег…

Запястье больно сжала чья-то потная рука. Карандаш повернулся. Тень наконечника, наточенного под коготь уродливой сказочной горгульи, покрыла чернильный след слова «да». Все ахнули.

– Кто-то подышал! – воскликнул женский голос.

– Дура, это духи!

– Я видела, как ты подул!

– Ты нормальная? Я с закрытым ртом сидел!

– Да харе лист двигать, дегенераты, – рявкнул Петя, потянувшись поправить карандаш, за что тут же был подбит плоской подушкой.

– Спрашивайте! – вопил Рома. – Спрашивайте дальше! Уйдет!

– Опусти свечу, не видно ни...

– Заткнись!

– Духи, – снова загудела Сестра, – скажите, …

Настойчивый стук перебил ее слова. Кто-то подскочил – скрипнули пружины.

– Дети! – голос Ольги напугал похлеще всяких призраков. – Что вы там, чертенята, уже устроили? Открыли сию секунду!

Лист смяли, свечи ордой полетели в мусорные баки, кровати покатили на места со скоростью опаздывающего на практику подготовишки. Рома на подошве прокатился к двери, врезался в нее, оглянулся на хаос, кивнул и завозился с замком.

Ольга снова дернула ручку, на этот раз успешно, вошла и ястребом уставилась на невинные личики взъерошенных подмастерий.

– Сколько раз вам надо повторить? – спросила она, отделяя каждое слово.

– Ольга Дмитриевна, – тут же встрял Рома, с приятнейшей улыбкой приглашающе разводя руки, – вот только не волнуйтесь. Вы же знаете, мы товарищи воспитанные. Так, посидеть решили сами, взрослых не беспокоить.

– Взрослых не беспокоить, а духов всяких – так за милую душу, так я поняла?

– Да какие духи, Ольга Дмитриевна, – снова перебил Рома, поглядывая на нас, будто рассказывал самую чудную в мире историю. – Что мы дети какие, в самом деле? Это мы для красоты, знаете, субкультуры всякие, эстетики эти молодежные. Ну, Вы ж тоже современная, знаете точно.

– Что я знаю точно, так это каких киселей за такие игры поддают. Марш отсюда, сказала.

Шайка эзотериков, недовольно бормоча или нагло улыбаясь, шмыгнула в коридор и брошенным бисером рассеялась из виду.

– Да бред это все, – фыркнул Петя, вытирая о штаны розоватые остатки воска. – Тупо самовнушение. Типа, истерия.

– Но ты каждый раз присоединяешься.

Тот закатил глаза, на тянущем вдохе и ускорил шаг, удалившись от нас к столу. Рома с несчастным видом развел руками, но, осознав, что друг не обернется, спрятал их по карманам.

– Ли, некрасиво.

– Лицемерить некрасиво, – я встряхнула волосами, отгоняя сочувствие со стайкой неприятных воспоминаний. – И часто вы так?

– Часто ли общаемся со стремными типами? Лично я каждый день. Даже когда наедине сам с собой. Впрочем, я не такой уж стремный, тут похуже.

– В контексте сущностей – не смешно.

– Да ну тебя. Не так уж это и плохо. Иногда оно даже мило. Если разговаривать вежливо.

– Мое меня только оскорбляет и бесит.

– Да ну? Ты ж обычно ладишь со всякой чудо-дрянью. Вон один твой стоит, кстати, – он указал в сторону постамента сквозь приоткрытые двери. – Ладно. Не суть. Домой пешком пойдете?

Взрослые все еще разговаривали. Позвать по имени? Спросили бы опять. А какая разница? Да, в общем-то, никакой не было. Но что-то останавливало. Что-то маленькое, до щиплющего стеснительное, но очень надоедливое пищало внутри, выпрашивая разрешения. А может? Ради шутки.

Я попрощалась с Ромой. Затем подошла ближе к порогу, сглотнула, набрала воздуха в грудь.

– Папа! Пап, идём!

Эхо пролетело по залу и затихло в коридоре. Стайка Сестер обернулась на меня. Азар было не обратил внимания, все продолжал кивать, слушая. Но Лорд замолк, посмотрел на него, кивнул на меня и что-то сказал.

– А? – переспросил он, чуть нахмурившись, поднял взгляд по направлению жеста, заметил. – А... А. Да, конечно. Да. Идём.

Шли мы молча. Только в парке, словно бы любуясь гниющим одеялом листьев по обе стороны бордюра, он догадался уточнить.

– И почему я вдруг – папа?

– А кто? Черт в пальто? Ну, хочешь, говори – отец. Родитель. Люди же не в курсе, что у тебя нет пола, – рассуждала я, твердо шагая по тротуару. – И вообще! – что именно «вообще» не придумала даже сущность. Позвоночник точно зажали. Щеки горели то ли от холода, то ли от непонятной злости.

Остаток пути до светофора рта никто не раскрыл. Только мои подошвы пропечатали почти маршевый топот. Когда стучать стало незачем, я уставилась на красного человечка по ту сторону дороги и тихо спросила:

– Так плохо? Тебе не... ну. Могу не говорить.

– Странно звучит. Папа. Отец, – пробормотал Азар, словно примеряя слово на язык. Хотя спрашивали вообще-то не его, а человечка. Но тот ничего не сказал и даже не мигнул.

– Мне тоже странно.

Мы помолчали.

– А тебе хочется так говорить?

Я поджала губы. В носу стало очень жарко. А глазам через секунду очень холодно и мокро.

– Просто… п… ну, – дышать уже получалось только через рот, а на морозе еще и сипло. – Вы же… вам… н…

– Чего ты?

– Не знаю! – отчего-то вскрикнула я, пнув воздух. Затем с силой до боли утерла щеку, сложила руки на груди, чуть приобняв саму себя, тут же поняла, что это глупо, шмыгнула, спрятала их по карманам, едва не порвав шов внутри, и зашипела: – Всё! Не хочешь – не буду. Иди домой давай. Всё.

И мы пошли. В голове было пусто. Нарочно.

В прихожей Азар пропустил меня вперед, но вдруг замер на пороге.

– Рафи? – позвал он, в кажущуюся пустоту коридора.

Тот, все еще укутанный в темный палантин, показался у входа в гостиную, прильнул плечом к кромке угла, сонно склонил голову, рассыпав шелковой волной пепельные локоны, и, играючи сверкнув синевой полуприкрытых глаз, промолвил сладко:

– Вы вновь со мной.

– Ваш вид мне грудь волнует, – не без пылкости ответил Азар, придерживая то ли дверь, то ли самого себя. – Вы принесли с собой воспоминанья?

– Дух лишних слов избег, но обещался пригласить на вальс свое очарованье, – он протянул руку с невидимой иглой в изящно сложенной паре пальцев.

Миг – и оба замерли картиной Густава Климта. Темный шелк взвился в воздух дымчатым облаком и приземлился, перевесившись через локоть.

Я же разулась, повесила пальто, и только тогда спросила:

– Узнал что-нибудь насчет нитей?

Рафаэль покачал головой, опуская взгляд. Тогда, на кладбище, Азар и слова об их разговоре не проронил, а только игнорировал все мои вопросы, сменяя тему на сегодняшний прием и прочую ерунду.

– Ничего, – тут же успокоил он, словив в напряженные пальцы на складках палантина. Рафаэль вновь посмотрел на него.

– Как ты себя чувствуешь? Все в порядке?

– Как тебе сказать, – Азар забрал палантин, и отвернулся к крючку. – Меня сегодня назвали папой.

– Кто? – вскинул брови Рафаэль.

– Ли.

– Ну все! Сказала же, не буду, – буркнула я, плюхнулась на диван, обнимая себя в районе живота. – Все.

– Да нет. Почему же? Звучит. Папа Азар, – снова повторил он и вдруг бросился к Рафаэлю. – Рафи! Что же ты?

Тот улыбался. Глаза заблестели.

– Да не плачь! – мне пришлось стукнуть по коленям. – Ну, ты же… ты тоже папа. Или не папа. Как хочешь. Просто, ну вы же сказали, что, ну… – пальцы стянули ткань брюк в неровную гармошку. – Ну и вообще, так логично! Если вы меня воспитываете, ну то есть опекаете... Да что вы в самом деле!

Рафаэль тихо смеялся, уткнувшись Азару в плечо. Затем поднял глаза на него и промолвил, качая головой:

– Кто бы мог подумать.

Тот усмехнулся. Рафаэль промокнул ему капельку на щеке. А меня все ещё не покидало чувство, что эти двое сошли с ума.

– Так… – глоток, мысленно докопалась до потолка – и чего он висит? – не ответил, – я могу ну, вы хотите, то есть, если вот… – вздох тяжелее вопроса. – Можно будет иногда вас так называть?

Старшие переглянулись.

– Конечно, солнце, конечно.

Примечания:

[1] Дорогая (швед.)

[2] Подмастерье?! (швед.)

Глава 4

Дворец был пуст. Пустынные коридоры ловили эхо моих шагов, проглатывая их в даль. Я шла по потолку, глядя вниз, на ступени, свечи, перевернутую статую бога струн. Пыль подлетала из-под босых ног, белым снегом осыпаясь на пол. Черные следы точно проталины пятнали мрамор.

Истошный крик донесся из моей башни. Я обернулась. Дверь в конце коридора открылась. Пламя хлынуло из нее, точно из глотки аспида. Я бросилась прочь. Каждый шаг отдавался предательским эхом в коридоре и где-то внутри черепной коробки. Позади шлепали босые ноги. Всхлипы сменились на визгливый смех. Впереди белеют зубы-полосы света. Окно зарешечено. Балкон внизу чуть шире. Можно спрыгнуть, а можно промахнуться и полететь вниз. Луна серебрит огромную площадь. Толпа внизу ждет. Сквозь дым их лица были не видны. Жар от костра уже начинал обжигать кожу. Резкий, колючий ветер с улицы бьет в бок, оттягивая сорочку. Ладони почему-то сильно болели. Оказалось, кисти все это время были сжаты в кулаки. Над рядом красно-белых полумесяцев в одной из рук лежал осколок зеркала. На меня глядели два глаза. Я отшатнулась, не удержалась на ногах, схватилась за штору. Алый лоскут оборвался.

Таким был мой сон. За завтраком Рафаэль сказал, что это звучит хорошо, ведь я смотрела на свое прошлое, так сказать, под другим углом, но посочувствовал. Азар спросил, учил ли меня кто ходить по потолку. Весь следующий день мы учились. Шторы остались целы.

Теперь же я шла по коридорам дома. Облазила комнату с портретом, заглянула в свою, вытащила Котика из шкафа и спустилась вниз, на кухню. Тут Котик вывалилась из рук и заковыляла в раковину. Там уселась и открыла рот, требуя, чтобы ей включили воду. Я открыла кран и отошла все-таки проверить гостиную. Где встала и, уперев кулаки в бока, заявила:

– Бать, ты обнаглел.

С потолка послышался довольный смешок. Азар сидел в позе лотоса рядом с люстрой, придерживая волосы, чтобы не свисали.

– Долго же ты второй этаж протаптывала. Думал, сейчас шкафы двигать будешь, – рассказывал он по пути к стене.

– Ещё бы в Правь вышел, – буркнула я и вдруг воскликнула: – Ой! Па!

Тот спрыгнул на пол и оглянулся. На обоях остались следы ботинок.

– А? Забудь, сотрется. Моя очередь?

– Да, только зажмурь все глаза, а то так не честно.

Конец фразы стал криком из коридора. На лестнице до меня долетел выдох «договорились», а на втором только глухое: «Четыре, пять, шесть». Я нарочно громко постучала шкафами, подергала шторы. Затем прислушалась, ухмыльнулась слепым стенам и вышла на лист. То-то же, пусть потрудится хоть немного.

Тут все было как всегда. Струны, плющ. Ничего интересного. Я оторвала оттопыренную веточку плюща, затем другую, сплетая их в венок от нечего делать, и стала вышагивать из стороны в сторону, приговаривая:

Раз, два, три, четыре, пять.

Вышел мертвый погулять.

Из могилы выползает,

Всех на кладбище пугает.

В зарослях плюща показался пуфалун. Потер мордочку и с любопытством поглядел на меня. Я протянула ему переплетенные веточки, а пока он принюхивался, взяла его на руки как небольшого пса.

Вдруг вактаре прибегает,

Dance Macabre обнуляет.

Раз-два! Будет бой!

Скрипка в вальс идет с трубой.

Пуфалун вывернулся из рук, плюхнулся на плющ, встряхнулся и покатился прочь.

Закрывайте зеркала,

Будет свет, и будет мгла.

Три тропы ползут по дну.

Хочешь выбрать лишь одну?

Видишь-видишь посмотри…

Вдруг кто-то окликнул меня по имени. Знакомый. Азар?! Нет. Смола. Я обернулась.

– Лили! – повторил Хальпарен, приблизившись. – Лили, за мной, пожалуйста, сейчас. Нет-нет, прошу, без вопросов, пойдем, snälla.

– Мастер!

Я вцепилась в его рукав. Наспех наброшенный плащ от такой наглости едва не сполз с плеч. Взгляд красновато-слезящихся глаз бегал, перекатываясь кувырками, по струнам, на каждое движение отзываясь золотым лихорадочным блеском. Запястье напряжено. Нить на нем растянули, серебристый медальон сверкнул рубиновым.

– Лили, ты в опасности, пожалуйста. Объясню! – в голосе скрипнуло отчаяние. – Объясню, обещаю, пойдем.

– А как же, – начала было я, но запнулась, схватилась за хальсбанд. Хальпарен процедил свой шведский сквозь зубы.

Точно полчища бледных крабов или пауков из плюща, из-под струн, со всех сторон ползли и карабкались, пресмыкаясь, голые гнилые трупы. Что-то схватило меня за штаны. Тут же получило руной по руке и отпустило. Рука оторвалась, кувырком полетела следом и ударилась о голову нового мертвеца. Они приближались гущами, роем, как копится плесень, как суетятся мокрицы. Бедные, бедные и обозленные.

Вспыхнула руна Иса. Хальпарен словил меня за локоть. Мы понеслись прочь.

На бегу я нарисовала щит и теперь держала с одной стороны, стараясь не смотреть сквозь серебристую вязь.

– Чего они?

– Не знаю, – отозвался Хальпарен. – Напали на Братство. Нужно уйти в Навь. Быстрей.

В щит ударили. Я пискнула, едва не поскользнувшись. Струны тут рвать было нельзя, как и сделать лассо. Чем ещё драться?

Плющ резко свернул завитком по кругу. Хальпарен подхватил меня под рёбрами, второй рукой встряхивая вспышку. Блеснуло золото. Плющ, ожив, изогнулся, сбросив ползущих вниз. Мой щит метнулся в сторону, разрезав пару тел. Снова погоня. Они преградили путь.

Один из мертвецов, карабкавшихся сверху, соскочил на собрата, вцепившись в выступающие кости ребер. Тот не удержался и кувыркнулся с плюща, по пути сбив еще одного, ползущего наверх.

– Дайте Терс! – крикнула я.

– Куда?

– Под руки!

Он кинул. Я тут же сверху набросила на неё Рейд. Попала. Руны столкнулись и с треском разорвались. Чисто. Мы пронеслись мимо.

– Умница! – вскликнул Хальпарен. Не улыбнуться не получилось.

Тут подошвы утонули во мху. Вокруг выросли корявые, припорошенные лишайником стволы необычно старых и сонных деревьев. Мольвактен.

Хальпарен словил меня за плечо и махнул свободной рукой. Лес расступился в стороны, расплетая непроходимую вязь ветвей и паутины. Впереди мигнули цветные огоньки избушек. Поляна будто бы сама подползла к нам, подкладывая под ноги подъеденные грибами ступени. Зеленый фонарь под крышей проводил нас во тьму. Щелкнул замок. Мы замерли, тяжело дыша. Спаслись.

Спаслись двое. А Азар? А Котик? А Рома, Петя, Константин Сергеевич и все остальные? А если Братство пало? А если они напали на город? А вдруг мы привели их и сюда? Воздуха резко перестало хватать.

– Мастер?

– Все хорошо, – шепнул он. – Все-

В глазах потемнело.

Спина ударилась о печь. Я схватилась за выступ. Хальпарен было дернулся ко мне, но тут оглянулся, как окликнутый, крутанулся, бросил вспышку, вскинул руки. В окне синеватым грибком бурлила толпа. Догнали.

Вокруг плаща заискрился рунный пояс. Взмах – стены охватило зеленым, свет куполом накрыл избушку и вырвался за ее пределы, разрезая тьму.

Грохот прокатился по лесу. Ветер сквозняком стянулся в дом. Что-то свистнуло и прищелкнуло, будто вернувшись. Хальпарен вздрогнул – под кожей от рук, к шее и в голову хлестнула изумрудная волна, – замер, точно прислушиваясь, и вдруг, ослабев, покачнулся.

– Мастер!

Тот схватился за стул, не удержался и рухнул на пол. Паника вылилась в жар. Алые искры застлали глаза. Челюсть невольно отвисла, выпуская крик. Пламя-пламя жжет-жжет-жжет. Стены-кости-пусть-пожрет. Жгут лицо, и грудь, и руки торжествующие муки! Все кругом и ало, и черно. Вы, горящее стада пятно, нет у вас имени, нет вам пристанища, ваша судьба – тлен в проклятьях пожарища. Руки мои на ломти раскрои. Сердце моё разорви, остриё. Сделано – пекло возьмет меня в плен, силу в защиту подложит взамен. Так возвращайтесь же с миром на кладбища. Нету мне имени, нет мне Прочь!

Кашель разодрал мне горло. Избушку же драл огонь. Пара подгоревших тел остались на полу и столе. Скрипнув зубами, я подтянулась на локтях к Хальпарену и шустро выкинула новый щит, закрывая нас обоих.

– Кха-стер! Пр-шу Вас, -йдемте.

В окне показалась рожа с пустыми глазницами. Снаружи толкнули раму и тело ввалилось внутрь. Руна полетела под потолок. Горящая балка с треском обломалась, выкинула сноп искр и прилетела прямо в истлевший нос, проломив череп. Мертвец взвыл и дернул голову. Черная гнилая дыра на месте лица повернулась ко мне. Повернулась и мгновенно получила новой вспышкой.

– Да встаньте же! – вскрикнула я, пнув Хальпарена под бок. – Прошу! Не то обижусь!

Гнилолицый перелез через балку, наощупь пробираясь ближе. Дверь не выдержала напора. Из проема повалила многорукая лавина.

Я покрыла руны всеми матами, какие знала, и словно в каком-то припадке, не думая ни о чем, не чувствуя ничего кроме беспомощной паники, сорвала с шеи хальсбанд и изо всех сил ударила им в солнечное сплетение.

Свет хлынул изумрудным потоком. Ветер с грохотом сорвал крышу. Стены избушки со свитом рухнули на все четыре стороны, брызнув стеклами окон. Мебель стерло в прах. Тела вокруг испепелило. Только печь осталась нетронута. Печи горят плохо.

Все замерло. Пепел хлопьями оседал на волосах, ложился на зеленый плащ, прикрывая обугленные пятна. Хальпарен не отряхивал его. Он не двигался вовсе, ни когда серый ошметок коснулся его век, ни когда их коснулись мои пальцы. Я подтянула его голову себе на колени, обнимая.

– Мастер, – я сама не узнала свой голос, так сильно сел от сипа и дрожи. – Простите. Простите меня, пожалуйста. Ну, встаньте. Встаньте, я же знаю, что Вы можете встать. Вы ведь живы, мастер. Вы живы. Живы. Живы!

Боль от удара еще не пришла, но слезы от боли другой жгли лицо, заливали шею. Я прильнула щекой к его лбу. Он был холоден. Нет-нет. Он жив. Просто притворяется, чтобы меня раздражать. Просто притворяется. Прекратите притворяться, мастер. Это же не смешно. Вы отдохнете и.

По спине пробежали мурашки. Что-то тут было не так. Деревья вокруг нас водили хороводы. Неподалеку из сумрака стали появляться странные домики. Мы оказались посреди Главной площади. На нас глядели отовсюду – со всех сторон, на мостах, среди зарослей, с верхних веток темных крон, из-под мостов, из-за углов домов, из канав, луж, нор, дыр, окон. Точно шелушащиеся чешуйки иссушенной и почти сброшенной змеиной кожи, тысячи больших и мелких, белых и желтых, красных и синих, слезящихся и слизистых глаз горели, моргали, наблюдали, ждали.

Землю около ног кольцом облепили липкие грибы с мягкими белыми шляпками. Я подняла голову и еще сильней вцепилась в мастера. Из ближайшей тени показались наблюдавшие. Один в рогах с собачьей мордой, другой с петушьей головой. Позади плюхнулась вода, шлепнули мокрые волосы, послышалось жадное хихиканье. Огромное волосатое существо показалось за крышами. Ступая тонкими длинными ногами, оно прошло мимо, размахивая над нами мерным маятником туманного дыма, и скрылось во тьме.

Кошка Бая спустилась по цепи к середине дуба.

– Чужеземец, лишь милостью добрых панов, получивший гражданские права, – проурчала она, уставившись на меня немигающей парой глаз. – Пора бы с тобой расквитаться, как думаешь?

– Без судьи и присяжных суд, простите, не суд! – попыталась возразить я, зная, что слова эти в общем-то делу не помогают. – К тому же, я ни в чем не виновна!

– Не верьте ни одному ее слову! – вмешалась свинья из-под колоды. – Это известный поджигатель. Ее настоящее имя…

Не успев договорить, она распалась на кучку жаренных органов. Легли красиво. К счастью? Орел слетел с макушки дерева и стал с удовольствием клевать печень. Бая пошла налево, продолжая аппетитно мурлыкать:

– Ни в чем ты не виновна. А в том, виновна! И очень даже! Вот скажи, что ты сделала?

– Ничего!

– Ага! – пушистую морду рассек широченный оскал от уха до уха. – Видишь? Как ты смеешь ничего не делать? Все что-то делали. Вот, ты! – загнутым когтем она подхватила за шиворот мелкого вэкста. – Ты что делал?

– Стрелял соловьёв, – пискнул он, сплевывая мох из заросшего рта. Ворот порвался и вэкст свалился в воду.

– А ты? – Бая махнула хвостом в сторону. – Ты, что делал?

– Я сгнил до краев, – похвастался трухлявый пень.

– Вот видишь? – снова оскал. – Нельзя же не делать совсем ничего.

– Ты врунья! – скандировали грибы. – Ты врёшь! Все ты врёшь!

– Но я… но….

– Ты дом наш сожгла! – верещали отовсюду. – Все сожгла! Все дотла!

– Тут кто-то другой… я не… я не могла…

– Убила! – вопил весь лес. – Убила! Ты всех нас убила!

– Положим принцессу скорее в могилу!

– Положим! Положим! Положим в могилу!

Руки, талию и волосы оплела слизкая холодная поросль, стягивая вниз. Комья земли, влажные, гадкие комья полетели мне в лицо, покрывая его, сдавливая грудь.

Русалки затянули хором:

– И лежишь ты без сна, в голове пелена, сердце полнится тяжкой тоскою…

Грязь попала в рот. Я стала задыхаться.

Вздрогнула.

Открыла глаза.

И сморщилась от запаха нашатыря.

Хальпарен убрал пузырек в сторону, тыльной стороной ладони коснулся моего лба, поджал челюсть.

– Тебе лучше отдохнуть. Пять минут, хорошо? Это все нервы. Я со всем разберусь, договорились?

Плащ был цел. Золотые глаза с беспокойством глядели на меня. Он приподнял мой подбородок и тихо спросил:

– Что такое?

– Что случилось?

– Ты перепугалась и упала в обморок, – пальцы ласково скользнули по скулам, шее, к затылку. – Все в порядке? Может, ударилась?

Я покачала головой. Словно зачарованная, а, может так и было, коснулась костяшками его щеки. Сладкий аромат смолы пьянил не хуже любого дурмана, любого зелья, любых трав заповедного леса.

– Мне показалось, – одними губами пролепетала я, едва сознавая мир вокруг, – Вы меня оставили.

Он прильнул к моей руке и прикрыл глаза. Словно издалека, но в то же время прямо около моего уха согрелся мягкий шепот:

– Поспи, пожалуйста. Скоро все закончится.

В постели было холодно. Где-то вдалеке капала вода. Пару раз ухнула сова. Тихо. Хруст? Нет, показалось. Считай до десяти. Не бойся. Договорились. Согласились на ничью. Не считается. Никто не боится, все выиграли и проиграли, а смысл тогда от игры под дождем? Капает и капает. Кто там плачет за стеной? Может, это домовой?[1] Где Кузя?

– Лили.

Я открыла глаза, обернулась и ударилась макушкой об изголовье. На краю кровати сидел Гавриил. Одеяло скомкалось у меня в кулаках и натянулось между нами, как низкий шатёр.

– Что ты...

– Лили, – перебил он, – тебе нельзя здесь быть.

– Можно! – я дернула одеяло на себя. Безрезультатно – все равно тянуть кусок малахита. – Это моя спальня! И ты здесь...

– Лили, – снова перебил он. – Встань. Встань и беги прочь. Беги к воротам, слышишь?

– Никуда я не попрусь! Меня убить хотят, между прочим. Там опасно. И как ты...

– Опасно тебе находиться тут. Встань.

Я рванула одеяло на себя как раз в тот момент, когда он сам поднялся, и свалилась на пол.

Из-под двери подтекал лунный свет. Все это время тот лежал неподвижным ковром. И вдруг дрогнул. Серебро подрезали тени. Что-то заскрипело.

– Гавриил! – вырвалось у меня. – Там...

Но в комнате больше никого не было.

Висок лизнула капля пота. Воздух заканчивался. От жара кожа будто подпеклась. За стеной послышались шаги. Тени сожрали свет. Окно забили ставни. Я бросилась к нему, повернула горячую ручку, пнула разогретое стекло. Духота. И тьма. Ни одной звездочки, ни одной крохотной гнилушки. Только бордовая шуба мрака. Парилка. За спиной задергали замок. Бежать. Руки не слушаются. Ноги больше не мои, они прилипли к полу, вросли в бревна избушки. Пальцы стали продолжением рамы. Ребра деревенеют, дышать больше нечем. Всё внутри покрывается твердой корой. Кричать не выходит. Деревья не кричат.

Запястье обдало холодом.

– Лили!

Я распахнула глаза и жадно глотнула воздух. Вязкая влага в обдираемом болью горле вышла кашлем вперемешку со свистящими вдохами.

– Лили, – Хальпарен поставил фонарь на пол. – Все хорошо? Ох…

Я подорвалась с постели, ткнулась ему в грудь и разрыдалась.

– Мастер!

Пальцы сжали белую ткань блузы. От липких ручьев слез и пота жар спадал, перетекая в морозный озноб. В ушах шумело, будто в черепе тараканы пылесосят. Я мотала головой, то ли отрицая все сущее, то ли пытаясь стереть с лица мученическую гримасу, то ли зарываясь в спасительные объятия Хальпарена. Тот сидел неподвижно, лишь сдержанно, одними кончиками пальцев похлопывая меня по спине.

– Кошмар?

– Н-не зна-аю-у, – сипло пропищала я, продолжая давиться хриплыми всхлипами. – Т-там был Гавриил. И лю-уди. И лес. Мне страшно, мастер! Помогите.

Хальпарен отстранился и заглянул мне в глаза.

– Гавриил? Что он… он что-нибудь говорил?

– Сказал уходить, что надо бежать и держаться от Вас, мастер, мне страшно и холодно, и плохо.

– Я растоплю печь…

– Нет! – я схватилась за его блузу, как за спасительную ниточку над морем истерики. – Не уходите! Не уходите, пожалуйста! Я боюсь!

Он деликатно отвел мои кисти в сторону, на одеяло. Взгляда, впрочем, не оторвал и спокойно, разъясняющим тоном заверил:

– Все хорошо. Я здесь и никуда не ухожу. Сейчас разведем огонь и дождемся кого-нибудь из Братства. Любишь ромашку? – послушал сдавленное «угу», встал, подал руку. – Пойдем.

Хворост и дрова уже лежали стопкой у топки. Хальпарен сел на колени перед печью, чиркнул спичками, поджег бумажку, не обращая, казалось, особого внимания на маленькую «подружку невесты», не смеющую ни на шаг отступить от края зеленого подола.

– Вы ведь не любите, когда деревья жгут.

– Я не мерзну, – ответил он, не оборачиваясь, – и в фонарях не нуждаюсь. Тише-тише.

Голос его чуть спустился к шепоту, успокаивая мой истеричный вдох – на крыльце что-то стукнуло.

Мы смотрели на дверь. Меж складок плаща сверкнуло железо. Сжимая рукоять кинжала, мастер махнул мне отступить к стене и бесшумной тенью приблизился к порогу. Я подобрала с пола полено.

Хальпарен тем временем обвил ручку напряженными пальцами, прислушиваясь к каждому призвуку. Глаза его потемнели, словно боялись выдать хозяина. Волосы скользнули по плечам.

Дверь рванулась за жестом и распахнулась. Блеснул клинок. Вспыхнула зелень. Свет очертил силуэт. Чиркнул металл.

– А…

Рука ослабла и опустилась. Хальпарен склонил голову.

– Прошу прощения.

Ему как будто бы проворчали в ответ. Я осмелилась выглянуть из угла.

На пороге стояла большая кошка. Стальные коготки как раз спрятались назад, под пышный плед пушистой шерсти. Мастер же убирать кинжал не спешил.

– Из чужих никого? – тихо спросил он, поглядывая на опушку.

Бая вильнула хвостом, но ничего не ответила. В зубах она сжимала, впрочем, тут же опустила на пол, туго смотанный черный сверток. Хальпарен подобрал его, вытряхнул из складок что-то блестящее, сжал в кулаке и кивнул.

– Благодарю. Это то, что нужно.

Та мигнула. Села.

– В деревне листьями принимают, – усмехнулся Хальпарен. Заметил ее взгляд, покачал рогами. – Шутка. Такое подойдет?

Он опустился на колени, протягивая за тонкие завязки маленький мешочек. Бая привстала на задние лапы, обняв передними жесткую кисть, принюхалась. Затем, вроде как одобрив, взяла в зубы и мягко спрыгнула в траву.

– Там кусочек пирога? – спросила я, убирая наконец полено на верхушку стопки. – Пуфалуны такое едят?

– По-разному, – уклончиво ответил Хальпарен, запирая дверь на засов. – Молока и вина у нас не было. Выкручиваюсь, как могу.

Он сел за стол, разложил вещи.

Блестящей посылкой оказались карманные часы. Самые простые часы с дерганным усиком рабочей стрелки, щекочущей макушку и носик цифры четыре, пока сестра лениво указывала на одиннадцать. Я нахмурилась.

– Разве сейчас полночь?

– Понятия не имею, но это и не важно.

Цепкие пальцы обхватили корпус, осторожно провернули стрелку на три чёрточки дальше четверки и нажали на кнопку.

На секунду показалось, что время замерло. И не только для сломанных часов, но и весь мир решил остановиться, замерзнуть острой точкой между чисел 23.23.

Тиканье сошло на нет.

Вдруг по окружности циферблата загорелась синим сияющая линия.

– Константин, – тихо позвал Хальпарен. – Будьте любезны, подойдите ко мне как можно скорее. Потребуется некоторая … помощь.

Линия потемнела, сливаясь с нашими тенями. Синь ушла в черный, потухла и вдруг вылилась назад блеском плодов боярышника. Стрелка вздрогнула и завертелась белкой в приступе шизофренической агонии, едва не слетая с болта. Жужжание от ее вращений становилось все громче, заполняя комнату, давя на уши. Я схватила мастера за рукав.

Трень!

Тишина. Только в районе шеи оцарапал невидимый шершавый коготок. Свет потух. Часы встали.

Хальпарен одними пальцами похлопал меня по руке.

– Все-все. Скоро кто-нибудь прибудет. Это, – добавил тот, на немой вопрос в моем подозрительном прищуре, – что-то вроде средства связи. Константин Сергеевич, подобно его дядюшке Лорду, неплохо разбирается в тонкостях струн и нитей.

– А почему не на блюдечке с яблочком? Или зеркальце. У нас тут было в шкафу, большое, в полный рост, он бы пролез.

– Спросишь, когда время придет, – ответил он, пряча часы в карман. Глянул в окно, забрал со стола кинжал. – Теперь ждем. Чайник тоже в шкафу?

– Петя в печурку ставил всегда. А это что? – я ткнула пальцем в черный сверток. Тот оказался мягким и немного колючим.

– Свитер мой, – ответил Хальпарен, отвернувшись. Звякнул кочергой, постучал дровами и, как бы между прочим, добавил: – Можешь примерить, если замерзнешь, если захочется. Для тебя попросил принести.

Я развернула «рулетик», на секунду утонула в темноте, но в итоге выпуталась и закружилась на месте. Размер, ясное дело, был не мой. Последний ряд петель закрывал колени. Зато от пряжи приятно пахло травами.

Хальпарен уже перебирал сушеные букетики ромашки и мяты. Развязал один из них, отделил пару веточек и, мельком глянув на меня, отложил их в сторонку.

– Нравится?

– Хочется спасти Готем-сити. У меня даже кот есть. Кстати, где он?

– Дремлет в печной трубе.[2]

– Что?!

– Шучу, – бросил он, снова отворачиваясь, то ли чтобы посмеяться, то ли удивиться внезапному приступу веселья – вторая шутка за вечер, как-никак, – то ли просто повесить назад оставшуюся связку трав. – На крышу полез, постовой недобитый. На Баю, видишь, не среагировал. Но если кто другой придет – заранее узнаем. Чай крепкий пьешь?

– А Вы?

– Я без сахара, скажем так… не очень.

– Так, а разве нету? Погодите.

Я побежала к спальне, толкнула дверь.

Одуревший визг прошил воздух. С крыши что-то бухнулось на землю. Хальпарен влетел в комнату. Зеленая вспышка прошмыгнула мимо, пробила окно. Твердая рука привычно словила плечо. Но тут же снова ослабла.

– Е-тить тебя через пень-колоду, – выдал он. – Вы… головой думаете?

Хаед как раз выпрямился из полуприсяда. Лизнул кончик пальца, пригладил бровь.

– Он дебил, – сообщила я, осипшим от крика голосом.

– Мы тоже тебя любим, дорогуша, – отозвался тот, смахивая с себя крошку стекла.

– Ты приперся в этом признаться?

– На пару с Костей, – кивнул он, пнув подошвой особенно большой осколок. – Вы б, милсдари, открыли Брату. Мерзнет, бедолага.

На пороге действительно стоял Константин Сергеевич. В руках у него восседал, сверкая ошалевшими глазами, Кузя.

– Ваш кот? С крыши свалился.

– Зайдите, – только и сказал Хальпарен, отступив в сторону, а затем кивнул на Хаеда. – Вы этого зачем вызвали?

Тот уже сидел за столом, вальяжно откинувшись на спинку стула, осматривал избушку. Константин выпустил Кузю и, застряв между виноватостью и раздражением, пожал плечами.

– Он сам увязался. Что делать было?

– Старших нам не хватало. Вы не представляете, что Гавр…

– Ну не надо, – встрял Хаед, наклоняясь погладить домового, который как раз подошел обнюхать незнакомца. Впрочем, тут же отдернул руку – кот зашипел и юркнул под печь. Треснутые шрамом и, должно быть, постоянными ухмылками, губы растеклись в очередном подобии приветливости. – Имен нам здесь точно хватает. А кому мало – не беда, скоро еще подойдут. Ромка уже побежал.

– Еще и Рома придет?

– Опекуны точно должны. Я к ним отправил, чтобы часы мои принес и лишние глаза переход сюда не заметили. А что с дежурным старшим не так?

Хальпарен вздохнул, стукнул засовом.

– Чай будете? – спросил он, в который раз выглядывая в окно. – Что там с сахаром?

Сахара мы так и не нашли. Кружек тоже хватало только на двоих, так что чай разлили в пустую банку и глубокую плошку. Хальпарен уверил меня, что лучше выпьет воды, повесил чайник греть бока над огнем, снял плащ, протянул Константину часы и хальсбанд с руки. Тот поморщился, сбил стрелки, отдал их обратно. Кулон же надел на шею, благодарно кивнув, – металлическая стрелка, не охотничья, как у мастера, но как раз часовая, спряталась под рубашку. Затем приоткрыл форточку, подпалил сигарету прямо от топки, прислонился к стене и закурил. Кузя высунул морду из-под печи и воззрился на него с подозрительным прищуром.

– А чего Вы часами, а не зеркалами пользуетесь? – спросила я, садясь краешек стола, чтобы казаться немного выше. – Ну, или блюдечком с яблочком?

Услышав это Хаед откинулся на спинку стула и зашелся припадочным хохотом.

– Точно! Не, ты подумай, кошмар какой, а? Как я не додумался? Надо было с яблоком. А какой символизм, какой символизм! Все потеряно. Где ж ты раньше была, Лиличка, цветик мой милый? Ах, да, забыл старый, не обессудь.

Константин прикрыл глаза, потер их свободной рукой, выдохнув дым через нос.

***

Времени никогда не хватало.

С тех пор как заболел мой брат, его не стало вовсе. Я не хотел бросать школу, хотя мастер и обещал позаботиться о моем образовании, но просто не мог найти на нее время, являясь только чтобы написать тест, и скорее всего завалить. Надвигались экзамены, за ними выпускной, а посетители кафе, точно сговорившись всей страной, оставляли все меньше чаевых. Заказы на выскочек в этом плане выручали, но требовали долгого отсутствия. Так однажды, вернувшись позже, чем планировал, я понял, что надо звонить в скорую и уже не просить, но требовать срочной госпитализации.

В больнице ему стало получше, следить за ним приходилось профессионалам, но на этих профессионалов нужны были деньги, а времени, как уже сказано, на деньги не было.

Все изменилось после жалоб одному из взрослых Братьев. Он рассказал кое-что. Слыхал, мол, про заговор от старшего какого-то, пока в Прави разрыв листа чинил.

Это история о том, как я умер. Или нет, мне так до конца никто и не скажет. Знаю одно – с тех пор я навсегда потерял себя. И никогда не вернусь в прежнее сознание, тело.

В детстве я терпеть не мог читать. Даже под гнетом мастера. "Учи, – давил он, то подкидывая подзатыльника, то выкручивая ухо, – хоть про руны учи. Не то так и сдохнешь в полях".

Без книг мы умрем. Так он говорил.

Смерть не пугала. Она была далёкой иллюзией. Практики воспринимались и на слух, смысла мучиться я не видел.

Только Хальпарен мог побороть моё упрямство. Хотя "побороть" – слово неверное. Он не боролся со мной. Просто брал том и молча бегал глазами по строкам, словно бы и не замечая окружающий мир. Интерес заражал. Я подступал ближе, подсматривал из-за плеча. Иногда тот обращал на меня внимание и тогда мог читать вслух. Он объяснял, иногда спрашивал. Мне это нравилось. Объяснять, рассказывать и пересказывать.

Он не хотел быть учителем, но привил это желание мне. А вместе с тем развил и мысль:

Без книг мы умрем. С книгами тоже умрем, но гораздо веселее.

Сначала совет остался просто идеей. Я сбегал на занятия, заскочил на смену, позже отвез дежурным списанные пышки, помог отмыть больного пуфалуна.

А потом позвонили из больницы. Денег им больше не требовалось.

Я действительно полез в библиотеку. Вернулся домой, расставил свечей, нарисовал что положено. Разве что хальсбанд не снял. Без него как без трусов. Пусть и в джинсах пентаграммы, а внутри аж дерет. Вряд ли помогает, он только от выскочек. Да и выйти на лист из круга не получиться – в лучшем случае застрянешь на границе. А все равно. Привычка. Из откупа были только золотые часы, нынче и мелочи в карманах не водилось. Положил их в центр. Нашел этот чертов заговор. Прочел, даже не думая, сработает или нет. Так достало. Наверное, у всех так случается. В отчаянии.

Сначала ничего не происходило. Хотел бросить да пойти куда. Чаю, может, подальше от дома. Стыдно перед самим собой стало. Взрослый парень, стоит посреди комнаты со свечами, дурью мается.

Лучше бы оно так и было.

Тиканье на нет. Стрелки обездвижены.

В коридоре что-то? Тишина. Внимательно. Глоток. Дышать тише. Реже. Каждый звук.

Пламя спокойно.

В Братстве общению со старшими нас, считай, не учили. Было «взаимодействие с духами и телесными сущностями», но то относилось лишь к навьим, вэкстам и покойникам спиритического типа. Старших же требовали воспринимать как любого другого коллегу. Так правильно по идеологии. А уж заниматься призывами вовсе запрещалось. Мы должны оставаться на равных. Никогда «против», никогда «за», и никогда не «в долгу друг у друга». А потому даже теоретических понятий никто давать и не собирался. И насколько моя затея.

За окном перестук. Мягко, шустро. Хромоного. Первый этаж. Прорезь штор. За стеклом тьма. Две точки. Взгляд.

Моргание. Невольно. Пусто?

Белый подоконник. Тихая улица. Трава, дорога, чернь. Фонарям поздно.

Моя затея. А так ли мне оно сдалось? Услышав этот вопрос внутри собственной головы, я ответил сразу. Да. Так.

Идиот.

Сип? Скрип. Дверь. Соседи? Уехали давно, квартира безлюдна. Входная заперта. Точно? Проверял. А та, что здесь? Боковое зрение. Черная полоска. Приоткрыта. Сам оставил. Наверно.

Но звук был, это я знал. Годы практик слух тренируют хорошо.

Позади? Там нет прохода. Стена. Есть шкаф. Тонкий, глянцевый, советский. От бабушки еще.

Не двигаться.

Глаза в сторону. Никого. Пустой стул. Обои, куб телевизора под салфеткой. Немного потерты, выключен. Мигает красной точкой. В выпуклом экране лишь комната. Старенькая темная. Кровать. Рядом. Зеркало. Резкое, нереальное, ужасно далёкое. В нем.

Безликий. Тень. В потолок. У шкафа. За спиной.

Я знал. Закрывать глаза – опасно. Открывать – смертельно.

Не переступит круг. Не переступит. Все сделано правильно. Правильно же? Или? Никогда прежде не. Может линия одна, та что? Нельзя смотреть. Не проверить. Поздно. Не дышать. Слезятся.

Оно шевельнуло головой. Белая дуга. Шире.

Кровь застыла в жилах, а время застыло вместе с ней. Ногти оцарапали страницы.

Режет больно. Все плывет. Не моргать. Не смотреть. Не двигаться.

Руны не сработают. Не из тех. Выйти нельзя. Оно не пройдет. Что делать? «Доложите»[3]. Господи. Господи, Боже мой. Господи, что я натворил. Дрожь в губах. Щиплет. Ползет по щеке. Закрыл. Ч?! Вот же ж.

Не. Открывать. Стой.

Тише. Никого нет. Его выдумал страх. Вонь свечей. Просто тень. От шкафа. В темноте кажется. Все чушь. Все бред. Все кроме.

Дыхание. Тяжесть. На плече.

Я заорал. Замахнулся. Ударил. Меня занесло. Закружило. Стены комнаты полетели каруселью. Кто-то напрыгнул. Вдавил в пол. Тот промялся под телом. Я перестал чувствовать себя внутри собственной кожи. Невесомость. Удушающий груз. Начало рвать. Точно кто-то пытался растерзать изнутри, развести ребра в стороны, растянуть легкие.

Один кошмар отделился. В водовороте показалась рваная ухмылка. Над ней прорезались десятки алых точек глаз.

Мир раскололся. Я одновременно видел его в комнате, но не ощущал телом. Стоило попытаться хоть что-то понять, и все менялось – только кожа и древнее чутье подавало сигнал о присутствии того, кого не принимало сознание. Взгляд поплыл, стены то давили, то расходились и таяли в невесомо-туманной дали. Хотелось зажмуриться и спрятать голову руками, как в детстве скрыться от страшной грозы. Но тут оно открыло рот.

– Привет-привет-приветик, дорогуша. Как дела?

Меня сложило пополам, вырвало, повалило на колени. Тело сотрясал нервный озноб. Потные ладони скользнули по полу, собираясь в кулаки.

Острые когти стянули волосы до боли.

– Покажи личико, – глаза ослепило красным. – Константин, – где-то в районе груди укололо, на шее защипала цепь хальсбанда. – Вактаре… Что ж, дельце твое. Мы тоже отчасти сущности толера-а-антные. Если повезет.

Хватка ослабла. Только сейчас я понял, что стер пентаграмму – нога старшего, – была это лапа, копыто, сапог или щупальцы, не знаю до сих пор, – спокойно стояла на линии.

– Времечко всем нужно, это мы понимаем, а ну-ка.

Он коснулся часов. В стекле не отразилось ни намека на тень.

– Давай-ка проверим твою отзывчивость, – кривые когти оцарапали заводную головку. Стрелки провернулись.

В черепе звякнули пружины. Дрожащая трель отзвука ударила в затылок и пробежалась в зубы, отбив их, словно бур стоматолога. Челюсть заклинила. Я схватился за нее, но боль тут же отпустила. Комната разделилась. На этот раз четко. Часть сознания видела обои, зеркало и стертый мел, часть же наблюдала за старшим. На лице его сверкала острозубая улыбка.

– Слы-ы-ышишь, – он был доволен. – Чудно. Будем друзьями.

Со временем я привык. Трель больше не сверлила, а лишь почесывала шершавым осколком в районе шеи.

Когда было нужно, я мог прийти к нему. Тот отвечал на мои вопросы. Когда с задором, когда шутя, когда терпеливо. Когда же не хотел или уставал – смотрел на меня. Долго. Молча. Серьёзно. А затем просил проснуться. И я просыпался. Глотал воздух, утирал пот, все как в старь.

Долгое время это оставалось тайной, но однажды. Мастер. Вошел не вовремя. Подумал на наркотики. Я хотел соврать, соврал, но он заметил хальсбанд. Схватил его, сорвал, потрясая. Оказалось, на нем остались следы. Пришлось сознаться.

От меня едва не отреклись. «Делать ты что будешь дальше, ты мне скажи? Связаться со старшим! Да кто тебе мозг так поимел?» Нейтральность пошатнул, беспристрастности лишился. Елисей хотел выслать куда. «В Правь так и побредешь к другам своим, остолбень ты соломоголовый…» Хальпарен вступился. Уговорил оставить. Из полезности. Обещал обучить новым практикам на досуге. Оно и впрямь полезно оказалось. А проклятия и эзотерику вместе пришлось зубрить. Он мало что помнил. Сказал, мол, интересовался по молодости, когда еще не знал, кто отец у него – тот скрывал долго. Читал всякое, как с дети динозаврами или другими энциклопедиями носился. А потом, как мать ему все выдала, противно стало, так и забросил.

Но занимались, с лоргами общались. Один там меня в школу как раз и устроил, директор у него знакомый. Мы под видом санэпидемстанции пришли территорию на предмет навьих обнюхать, так представились.

Часы я выкинуть хотел. Вообще на них глядеть не мог. Все жуть казалась. Тошнило. А иначе никак. Хаед как-то откровенничал. Сказал, что в мире трех измерений свободы должно было быть одно, к которому мы навеки пристегнуты, чтобы оставаться на палубе реальности. То, которым мы повелевать не можем, но которое повелевает нами, унося за собой куда положено.

«Возможно, – заметил он, – однажды людишки разберутся и с ним. Может станут просто путешествовать, блуждать, кувыркаться, как по высоте, длине, ширине, а может даже научаться распоряжаться им, слегка искривляя желейные извилинки. Хотя такое будет разрешено не скоро. Не то потеряете, что напрягать надо. Откажет». Смеялся.

Я бы предпочел, чтобы все мое «надо» и даже «вроде бы не слишком» отказало задолго до этого «однажды». Наигрался.

Времени никогда не хватало. Но того раза мне навсегда хватило.

***

– С тех пор, каждый раз, когда происходит разделение, на часах застывает время 23:23, – сказал Константин, указывая на свой циферблат с замороженными стрелками. – Что-то вроде печати или, нам понятнее, руны, но числами.

– То есть сейчас частью сознания Вы в Братстве?

– Да, слежу за происходящим. Пока все спокойно, – он кинул огарок в печь. – Так, а что с дежурным старшим?

– Да… – скривился Хальпарен. – Теперь не уверен, возможно, напрасно созвал. Сон Лили приснился…

– Сон?! – Хаед перестал улыбаться. Глаза его потемнели, уронили взгляд на столешницу и стали размазывать его по скатерти, выплеснув мат на приоткрытые губы.

Точно отзываясь на выражение, в дверь постучали. Константин подорвался открывать.

– Раф…

– Рома вернулся в Братство, – успокоил тот, поднеся палец к губам. Азар вошел следом, защелкнув замок.

– Ли! – он развел руками, как будто это я виновата, что тот проиграл в прятках. – Мы даже не… Рыжий? Ты чего?

Тот все еще вылизывал стол подмерзающе-заторможенным взглядом. Вопрос точно пнул его под дых, заставляя нервно дернуть плечами.

– А ты, Бледный, не обо мне беспокойся. Все вы не о том... – перекошенное лицо надтреснула лихорадочная ухмылка. Он поднял голову, облизнулся и до торжественного сладко протянул: – Среброглазый-то наш во Вненаходимость вышел.

– Что?

– Он в сон к вашей девочке приходил, – пояснил Хаед, покусывая ноготь ненормально острыми зубами.

Азар вышептал мне новое слово в запасы запрещенного. Рафаэль кивнул, то ли соглашаясь, то ли принимая информацию, то ли подтверждая – глаза его на миг подернулись дымкой. Хальпарен поджал челюсть. Константин нахмурился.

– Вы ведь не хотите сказать, что…

– Никто не может знать точно.

– Может, это просто…

– Случайность? О, дорогуша, знаешь, чье это имя?

– Хоть кто-то в этом мире мне объяснит, что за хтонь тут народилась?!

Все посмотрели на меня. Фанаты «Ревизора» собрались! Я поджала губы, вырвалась из объятий, с силой развернула стул к ним сиденьем и стукнула его ножками об пол.

– Значит так! Сели все. Все сели, сказала. И объяснили, что вы тут устроили, почему все на нервах, и не дают мне нормально поспать. Слышите? Быстро!

Примечания:

[1] Песня «Зло» Электрофорез

[2] Песня «Домовой» Сплин.

[3]«ДОЛОЖИТЕ должному лицу о вашей встрече» – «Каталог манделы», принцип «ДУМАЙ». От альтернативов там не особо помогало. От старших – тоже очень вряд ли спасет. Трюк выполнен вактаре. Не проверяйте это дома.

Идите на улицу.

Глава 5

Рафаэль от чая отказался. Азару же я в качестве кружки нашла бутылочку для зелья, чем он остался невероятно доволен, заявив, что вкус на перформанс у меня есть, и дочь вся в него.

– Они напали на Братство, – рассказывал Константин, то и дело нервно поглядывая на телефон, иногда кому-то отвечая. – Магистры помогли нам. Мы сбросили часть на лист, чтобы обезопасить город, до людей они не добрались, по крайней мере, сообщений еще не приходило. Лорги уже в курсе, своих отправили, и мы думаем о том, чтобы обработать кладбища, но нужна помощь навьих – зелья для запечатывания пригодились бы. Так вот, Брат погнался за ними, приказав мне следить за Братством и остальными. У нас все было тихо. Только магистры волнуются.

– Ну пока волноваться не о чем, – качнул рогами Хальпарен. – Я почти обнулил их, но особенно проворные полезли вперед, и потерялись из виду. Пока я обыскивал окрестности, на пути нашлась Лили, а с ней и вся оставшаяся прорва. Мы довели их до Нави, до ворот, через которые пройти они бы не смогли без разрешения Яги, но тут Лили потеряла сознание, а когда очнулась, – он затормозил, подбирая слова, – была несколько не в настроении.

– Нет, вообще сначала никто не плакал, – утомившись вылавливать из чая травинки, я решительно обменяла свою банку на флакон Азара, в качестве аргумента быстро высунув язык. – Мастер нашел нашатырь, потом сказал, что ему надо отойти поговорить и я легла спать.

Тут Хальпарен чуть нахмурился.

– У нас нет нашатыря. Когда Вы потеряли сознание, я отнес Вас в постель, связался с Баей, Жевжиком и Ягой и приказал охранять границы – говорят, у окраины подобрали уцелевших, часть забрала Яга, часть съели вэксты. Затем нашел фонарь и стал искать лекарства, но вдруг Вы стали странно дышать, а затем будто бы вовсе перестали. Я попытался Вас разбудить, Вы очнулись и рассказали про Среброглазого. По крайней мере, мои воспоминания таковы.

– Что он тебе сказал, Ли? – все это время Рафаэль сидел на подоконнике, слушая лесную ночь с тем интересом, какого на нашу беседу не хватило. И только теперь, соскользнул к нам, на отодвинутый Азаром стул.

Я выдала все. О том, что было в спальне, Прави и Братстве прошедшей весной.

– Да я тебе и говорю, – уже откровенно устало гаркнул Хаед, – вся эта дрянь из-за тебя и началась. Струны твои жженые вибрируют плохо. Ты в нашем мире струны дернула и все. Расшатала так, что и цветы, и выскочки и все подряд повылазило.

– Я не виновата, что вы камертон сломали! – локоть задел флакон, со звоном разбился хрусталь. – Это он все! Он мне струны испортил и прожег! Думаешь, мне хорошо? Думаешь, ты один такой несчастный шрамированный сидишь? Да меня …

– Лили? – Хальпарен провел пальцами по столу передо мной, будто пытаясь запоздало коснуться моей руки. Зеленая лоза мелькнула под ножкой стола, соскребая с пола осколки.

Я села.

– Ничего. Вспомнила. Просто вспомнила кое-что.

Меня оставили одну. Мне тогда было очень мало лет. Не знаю, сколько, но очень мало. Заперли и оставили. Сказали, что скоро придут. Сказали, а «скоро» не пришли. Я успела три раза пролистать учебник без картинок. И никто за мной не пришел. Мне стало очень грустно.

Комната была совсем пустая и скучная. Я посидела на кровати. Потом на полу. Потом под окном. Солнце сначала было высоко-высоко, так что почти не видно. А потом опустилось. А потом пропало и стало темно. А мне стало страшно.

За все это время до ушей не долетело ни звука. Я тихонько позвала. Никто не ответил. Позвала громче. Потом постучала в дверь. А потом по стене. Но никто не пришел.

– Они забыли, – шепнул кто-то. Я обернулась – пусто. Покружилась по комнате, даже заглянула под кровать. Но никого не нашла, а потому остановилась и спросила:

– Это кто говорит?

– Посмотри в зеркало, – сказал кто-то.

Я послушалась. Подошла ближе, стянула покрывало и посмотрела. В отражении стоял кто-то. Кто-то совсем другой, но точно не я. Кто-то был красным и злым. Кто-то горел и совсем не пугался этого. А я испугалась. Так испугалась, что вскрикнула и упала, больно ударившись головой о пол. В этой самой голове этот самый кто-то и говорил.

– Не бойся, – говорил. – Я друг. Я тебя не обижу.

– Замолчи! – я с силой надавила на лоб, схватилась за макушку и постучала по вискам. – А ну брысь! Сейчас родители придут, что я им скажу?

– Они не придут, – заявил кто-то. – Тебя бросили.

– Нет! Вовсе нет. Они же ненадолго. Надо просто подождать. Вот ты! – я ударила ладонью по затылку. – Ты по-

Алые искры осыпались в глаза. Вены обожгло. Я оступилась, потеряла равновесие и упала снова, зацепив зеркало. Оно рухнуло на пол и громко разбилось. Осколки разлетелись вокруг. Один из них попал в меня и поцарапал. Я вскочила на ноги, прижимая руки к груди.

– Вот что вы наделали? – закричала я, начиная плакать. – Кто это натворил? Зачем такой беспорядок теперь?

– Это что еще такое? – дверь позади открылась. На полу вытянулись тени.

***

– … месяц, а она продолжает утверждать, что с ней говорит некая сущность. Следует предпринять определенные меры. Вас зарекомендовали как специалиста в данном вопросе.

– Можете на меня положиться, Ваше Благоразумие, – отвечал приглашенный профессор, внимательно разглядывая меня с головы до ног. – Всего несколько бесед и крошка будет просто шелковой.

***

– Не водите его больше! Не водите, пожалуйста. Я и так справлюсь, правда. Оно почти даже слушается.

– Ваше мнение? – холодно спросили профессора.

– Мне кажется, Ваше Благоразумие, что в данной ситуации старая добрая изоляция пойдет на пользу. В конце концов, мало ли какие истории, – на этом слове глаза сверкнули в мою сторону. «Скажешь кому-то – задушу твоей же подушкой, уж поверь мне, тогда точно больно не будет», – она может придумать во время вечерних прогулок и навести смуту среди подданных. Об особенностях принцессы народу знать не следует.

– Не ты первая, – подал голос Константин. – С Ромой та же история. Как только Среброглазый узнал, что Рыжий отдал мне нить времени, со мной связались, затем подкинули Рому, а у того почти сразу начались проблемы с огнем. С тех пор, как появилась ты, его будто отпустило – планы поменялись. Ну, да тут я уже включил мозги и дела подпортил. По зубам, правда, получил, – поморщился он, а Рафаэль почему-то сочувственно улыбнулся. – Но ни о чем не жалею.

– И не нужно, – скривился Хальпарен, нарочито вальяжно откинувшись на спинку стула. – Шел бы он к Начальству еще раньше.

– С каких это пор у тебя разногласия со Среброглазым? – Азар придержал фермату, перестав барабанить по столу. – Ладно Валя, а этому-то чем насолил?

– Константин мне все рассказал. Более того, дежурный и сам вышел со мной поговорить. Пригрозил, что отправлюсь следом за Ингрид, если не брошу узы, – тут он потянулся к своему стакану, подхватил его сверху за ободок и, разбалтывая воду как дорогое вино, продолжил: – Впрочем, мы тоже успели ему насолить. Узнав, что братец нашёл камертон, я тут же отобрал его, запечатал в банке и бросил в Смородину, – взгляд в воду – вина не получилось, но догадка, кажется, осела. – Но что-то пошло не так. Кто-то его нашёл.

– Я его нашла, на берегу, в траве, – прохладная ночь с привкусом черничного навара вернулась в мысли, – и забрала, чтобы навьи не ругались, – прозвучало как оправдание, чем оно и было, хотя в золоте глаз не всплыло ни намека на досаду. – Наверное, волной выкинуло. Или зверь какой нашел.

– Или мёртвые веселятся, – щелкнул языком Хаед.

– Как? Они же мёртвые.

– Ты пошёл против дежурных, чтобы уберечь Ли? – все никак не отпуская невидимые клавиши на столе, допытывался Азар. Хальпарен слегка развел руками, будто доказывая, что оружия в рукавах не припрятано.

– Я мастер, – просто, как собственное имя, произнес он. – С той самой минуты, как она меня им назвала. Не небесный, ни земной, ни смертный, ни бессмертный. И я несу ответственность за безопасность своей воспитанницы.

Мне стало странно. Как если бы получила наконец подарок, которого так давно хотела, но не весь, а только часть, и вовсе не так, как представляла, ведь представляла без фонового чувства вины за чье-то тело на больничной койке.

– Я, – голос немного сел, как опускается мотылек на тонкую травинку у самой воды, – не знала, что слово создает узы. Простите.

– Не нужно, – он примирительно протянул ладонь, будто пытался подхватить невидимого мотылька, пока его крылья не коснулись черной глади пруда. – Я не жалею. Я ведь тебя не поправил. Не хотел поправлять.

Мои пальцы неуверенно сжали его протянутые, а когда отпустили, кисть на миг обвили сверкающие зеленью кружева цветущего плюща. Обвили и тут же осыпались, только согрев кожу. Лесные шутки – Хальпарен улыбнулся, отворачиваясь.

Рафаэль же вздохнул, опустил сложенные руки на стол и задал вопрос, который, казалось, мучил его с начала разговора:

– Но почему? Почему он ничего никому не сказал? К чему эти убийственные тайны?

– Семейное, – усмехнулся Азар. И тут вдруг уколол меня пальцем в бок: – Или кто-то заразный.

– Па-ап!

– Шучу-шучу, – тут он взъерошил мне волосы на макушке и снова обернулся к Рафаэлю. – Но, насколько я его помню, Среброглазый не слишком любил делиться планами, а с тех пор как вы почти перестали общаться…

– "Па-ап"?! – едва не отломав челюсть от черепа воскликнул Хаед. – Она тебя папой называет?

– И меня, – улыбнулся Рафаэль.

Хаед ругнулся. Потом покачал головой, взял напиток, посмотрел в него как на слона под люстрой, снова ругнулся и пробормотал:

– Как мы докатились...

– Вот именно, что докатились, – Хальпарен потер переносицу, едва не вдавив ее вглубь черепа. – Только не мы, а дежурные. Годами портить струны своим же помощникам ради какого-то эксперимента. Какой же это все бред.

– Тут не бред, – тише обычного произнес Рафаэль, – тут полноценный... Как бы это выразиться...

Хаед открыл рот, собираясь предложить самое удачное выражение, но Хальпарен закрыл мне уши.

– Вот он самый, – согласился Рафаэль, отворачиваясь от стола так, чтобы свесить ноги с подлокотника, а спиной опереться о плечо Азара.

– Ты что-то понял?

Рафаэль молча поглядел в потолок. И вдруг, впервые на моей памяти, почти капризно поморщился. Всего на секунду, как сверкает молния подходящей грозы, прекрасное и вечно безмятежное лицо его исказилось, неестественно и жутко скривившись в выражении выдержанной веками обиженности.

– Мой брат, – с несколько томным вздохом произнес он, – некоторое время очень близко общался с бывшей дежурной. С тех пор, как она нас покинула, наши отношения несколько подпортились, и он уже не доверяет мне как раньше, но только слепой не заметит, что приходится ему не сладко. Учитывая все происходящее, могу предположить, что он хочет вернуть ее, используя, скажем так, подготовленный сосуд. Но доказывать этого я не хочу.

– Сосуд? – по слогам процедил Хальпарен и черты лица его будто бы обострились. – Вот как это называется. Вактаре у нас, я посмотрю, не хранители листов, не помощники, не почитаемое Братство. Так, сосуд.

– Вактаре она не была до посвящения, – поправил Хаед, – но даже и так, – быстро добавил он, – если вы переживаете, с любым сосудом что-то может случиться. Есть способ. Хороший такой, быстрый и легкий, так сказать, открыли и закрыли дело. Убрать Лили. Превратить ее в нечто другое. Помнится, лешии умеют...

– Пластинку смените, – неожиданно резко перебил Хальпарен тем тоном, который в физическом проявлении мог бы сменить собеседнику набор зубов.

– А что? – Хаед их как раз оскалил. – Узы все равно есть.

– К несчастью, – с шипением прижег он. – Дальше что?

– Так воспользуйся. Ты же мастер.

– Вот именно! – воскликнул тот.

– Вот именно, – повторил Хаед.

– Лили, можно Вас попросить принести воды, пожалуйста, – внезапно переключился Хальпарен, как если бы невидимый режиссер разрешил выйти из роли для смены дубля.

– Прямо с родника в Гималаях? – уточнила я, поднимаясь. – Можете, конечно. Только не убейте друг дружку за это время.

Люди думают, что они невероятно умные по сравнению с кем-то хоть на вид младше их, а те в свою очередь по такой логике ни слова из их уловок не понимают. В этом их главная глупость и ошибка. Не могу говорить за всех, но вот мне, например, все было очень даже ясно: мы, как выражался Рома, играем в рулетку с полным карабином. Опять. И поэтому они боятся и нервничают. А из-за этого ругаются. А ссориться при подмастерье невыгодно – ведь кто-то точно проиграет, вот и выслали подальше. Просто, как кусок, чего там Лорд хотел, торта, наверное, все-таки.

Я вышла за дверь, взяла кувшин, подозвала Кузю – тот опять влез на крышу, охранять, – шепнула ему сходить к колодцу, а сама села у стены, со всем вниманием прислушиваясь к разговору.

– ... понимаешь, что это ненормально?

– Годами ранее было вполне обыденно.

– В прошлом нормальным считалось людей на площадях жечь, но это не значит, что нужно все традиции тащить...

– Ты же её любишь.

Константин, судя по звуку, что-то уронил и издал короткое "с-с". В следующую секунду в комнате точно выключили звук, оставив только голос, непоколебимый голос Хальпарена.

– И именно поэтому, – без запинки ответил он, прямо-таки продавливая тишину гирями слов, – я никогда, повторяю, никогда не позволю себе даже думать о том, что ты мелешь. Именно поэтому я запрещаю кому-либо говорить об этом при ней, а тем, кому подобные идеи кажутся, прости Боже, нормальными, я запрещаю даже приближаться. И поверь мне, покажись они в моей голове, я бы немедля выстрелил себе в висок. Потому что те, кто прикрываются любовью – ни любви, ни самой жизни недостойны.

– Ну и прибьют тебя такого праведного.

– Да, Господи, – под грохот стула голос едва не сорвался на крик, – скажите вы хоть что-то!

– Не поминай Начальство лишний раз, – сказал Азар. – Серьёзно. Особенно в нашей ситуации. Рыжий, заткнись.

– Давайте обсудим план, – с утомленным вздохом предложил Рафаэль.

– Так, а я что делаю?

– Рыжий заткнись.

– Есть одна идея.

Кувшин стукнул около локтя. Кузина тень на мгновение показалась мне чем-то двуногим и волосатым, но тут же юркнула назад обычным котом. Мне надоело сидеть на ступенях.

– Ну, что, запорожцы, написали письмо турецкому султану? – поинтересовалась я, возвращаясь на место. – Скучные вы. Могли бы уже и подраться немножко, – кувшин стукнул о стол, звякнув глиняной крышкой. – Итак? – все смотрели на меня, как подростки смотрят постельные сцены при родителях. Разве что воды попить никто не вышел. В Гималаи. Пришлось пощелкать пальцами: – Товарищи-идейные, Земля у телефона.

Тут Рафаэль, выбрав одну из своих самых легких и непринужденных улыбок, изящно приподнял кисть, привлекая внимание.

– Земле, – молвил он в той манере, которой обычно читают стихи, – не помешала бы некоторая помощь свыше, – включил телефон, стал набирать сообщение, – как считаете?

Хаед слепил на физиономии выражение камня с острова Пасхи, посмотрел направо, налево и протянул руку в сторону.

– Тебя на табуреточку поставить? – поинтересовался он, указывая на треногу около печи. – Или… все, – он поднял руки к верху, – заткнулся.

Азар снова осторожно заглянул Рафаэлю через плечо. Тот, в последний раз смахнув пылинку с экрана, повернулся к нему, коснулся его кончика носа и усмехнулся:

– Соскучился?

– Нам ждать ко… – начал было Константин, но его перебили.

К уху подползло шипение. Следом в воздухе над столом юркнула к двери мелкая огненная змейка. Она почти выскользнула за дверь, когда резко яркое копье вспышки пронзило ее, разорвав в ослепительный фейерверк, и в облаке искр и света показалась знакомая фигура.

– Миша! – воскликнула я, подрываясь с места. Тот развел руки, словил в объятия и потрепал по голове.

– Э-хэй, круви! Тебе достали шпаги поиграть или так и заныкали? – спросил, а сам оглядел компанию. Хальпарен отпустил спинку моего стула.

– Добрый вечер, – кивнул тот, сообразив, похоже, что спасать меня не надо.

– И Вам не хворать, граф-параклет. Чуть нашел вас, в самом деле. Засели на краю миров! У меня как раз новость была, – обратился он к Рафаэлю, бросив пистолет из пальцев от виска, – а тебя не видать. Бледный, друг! – похлопал того по плечу, протягивая руку. – Как идут дела в мире отцовства?

– Так ты тоже в курсе?! – из лица Хаеда можно было сделать маску для греческого театра. – Почему мне одного на крестины не позвали?

Михаил обернулся.

– Вот так здрасьте!

– Икону красьте, – состроив недовольную гримасу, Хаед пригладил волосы назад. Михаил же протянул руку и с хитрым прищуром спросил:

– Лепрекон?

– В смысле?

– Рога повисли, – алые пряди одним резким движением взъерошили. – Новости принес.

Хаед с блеском обнажил острые зубы, разворачивая тому стул около себя, а пока тот садился, склонился что-то шепнуть. В ответ Михаил, опершись губами на руку, подмигнул, отчего ухмылка сверкнула еще довольнее.

– Слушай, – вернулся к теме Рафаэль, – у нас дело щепетильное.

– Мертвецы полезли. Видел – Братство уже отчиталось. Вы поняли, отчего?

– Помнишь про инструменты? – Азар перебил всех, кто открыл рот насчет Гавриила, к заметному облегчению Рафаэля. – Те, что металлом хальсбанда запечатывали.

Михаил хмыкнул.

– Думаешь, пора?

Здесь все-таки пришлось выдать весь мутный бульон, что заварился за последние годы. Что его порядком повеселило.

– Хорошо, что все объяснили, плохо, что никто сразу не понял, но это уже спорный сорт проблем. А их у нас на самом деле гораздо больше, без меня Мамай по стране пошел, ну, да ничего, я многое знаю, как можно, а иногда и как нужно, так что мы все те вопросы, которые были поставлены, соберем в одно, кхм, место. Смотрите чего нашел.

Витиеватым жестом, вот что у них точно семейное, он вытащил на стол бумажную стопку, подвязанную золотистой нитью. Которая, впрочем, тут же испарилась, разлетевшись блестками, стоило Михаилу смахнуть ее прочь.

– Ну и чтиво, – Хаед ногтем пересчитал страницы.

– Криминальное, как ты любишь, – подмигнул он. – А тебя, братец, – болезненно цокнул языком, – разочаровать придется, уж прости, но наш бедняжка действительно устроил себе игру без правил. И хочет довести ее до, – многозначительно подкинул брови, – конца.

Щелчок пальцев. Стопка с треском взорвалась, расшвыривая листы. Те закружились в воздухе, обрамив нас сумасшедшим хороводом. Ветер раскачал связки трав, от резких порывов задрожал свет. В карусели бумажного вихря стали проявляться дерганные картинки. Сквозь шелест и вой к ушам просочились обрывки разговоров.

Мрак, очертания ледяных осколков.

Вначале была Вненаходимость. И Начальство было в ней, и Начальство было ей.

И сплело Начальство себе двух помощников, не по образу и подобию своему, но по идее своей.

И дало Начальство своей помощнице имя Метатрон, и сказало: «Дай имена всем тобою созданным и стань их главой предо мною».

И отрезало Начальство от себя нити времени и дало каждому существу по нужному отрезку.

Но не все желали отдавать время Начальству. И тем Начальство позволило отдать второй конец любому, кому желаемо.

Когда-то Метатрон и Гавриил друзьями были воду не разлей. А вроде даже он ее любил.

– Мой недавний вклад был ею благосклонно оценен.

По залу рассыпался искристый смех.

Темная комната коммунальной квартиры, куб телевизора, советский глянцевый шкаф.

«Отдала» – пьяно каркнул он, теперь уже точно улыбаясь. И тут же улыбку эту смахнул к подбородку, посмотрел на дно стакана. «И подохла, считай, для всех. Не так уж и нужна она ей была, выходит, а?»

Серебристые осколки на полу, пустые темные рамы по стенам.

– Дайте ему хоть минуту! – воскликнул Рафаэль, крепче мертвого вцепившись в плечи брата. Тот уже не рвал себе кисть, но слезы и нечто вроде талого воска с ладони пульсом марали шелк рубашки.

Изрытое поле, кучные тучи, летящие зябкие капли.

Гавриил подобрал кулон Ингрид, похлопал Хальпарена по плечу в знак участия и скрылся. Жилистые руки мертвой хваткой сжимали окровавленный платок.

Тесная лаборантская, продавленный диван, грязные чашки и горы тетрадей на столике.

«Я Вам нужен?» Кивок. «Зачем?» – пока все шло хорошо, гораздо лучше, чем с Хаедом. «Вернуть этому миру то, что тот так глупо потерял».

Площадь, толпа, языки пламени.

– Не надо! Там Мистер Хрусь! Он один! Он же плачет!

Пустота, отражения, пятерка фигур.

– Что ж, дитя, – Гавриил чуть склонил голову, без особого интереса разглядывая общую маленькую проблему. – Твоя персона нас несколько заинтересовала.

Подземный переход, желтая лампочка.

– Необходимо призвать одно существо. С глубин листа.

Зеркала, кукольная фигура в отражении, светящиеся сферы парят в воздухе.

– Когда ранаре приблизиться к выходу, мы, будем вынуждены забрать Бледного. Ощущать его адаптационные страдания через узы она не будет. В моем представлении, ситуацияс графом обстояла сложнее.

– … Или занять достойную должность, да хоть бы в Прави.

– И она займёт, – на этот раз непоколебимо уверенно сказал Гавриил. – Пусть и не совсем она, как только отвяжутся все узы, я позову её.

Огромный зал с черными колоннами.

– А нужна ли нам эта девочка в трехмерной реальности?

– Нужна, – подал голос Гавриил. – Но сейчас мы это обсуждать не будем.

Залитый солнцем кабинет.

– Мне нужен человек. Мы собирались выбрать кого-то самостоятельно, но раз Начальство привело тебя, то будем работать с тем, что дано.

– Я вас услышала.

Мой голос дернулся на последнем слоге. Картины стали повторяться, блекнуть, дрожать. Замелькали пятна пустой бумаги. Вихрь понемногу выдыхался. Ветер стихал, свет теплел. Листы, махая усталыми белыми крыльями уголков, слетались назад, ложась изначальной стопкой.

Михаил принял ее на ладони, разглядывая так, будто ему вручили новорожденного. Крохотная избушка застыла в торжественной тишине.

– Метатрон была из первого поколения, – тихо произнес он, – подобных ей не существовало много лет, а потому мир следует подготовить заново, вернуться к истокам, устроить хаос, смешать миры, чтобы мертвые, выскочки и навьи, ранее разделенные границами, попали в Явь и расшатали струны. Тут в ход идут инструменты.

– Наши, – за миг до вопроса ответил мне Азар. – На оглашение судного дня, когда мир наконец станет идеалом или погибнет, как несчетные попытки до этого. Что, либо успокоят струны, либо собьют их мелодию в срыв.

– Но хранилище запечатано! – воскликнул Константин, чему-то обрадовавшись. – Ключами, двумя кулонами из листового металла…

– И обязательно с шеи неживого, но пока и не мертвого до конца абсолютника – rånare, – покивал Хальпарен опуская взгляд, а затем покачал головой, опуская уже ее себе на ладони. – На ноги встанем – на другое ляжем.

– Выпросить ключи легально он не мог, вот и устроил все так, чтобы не вызывало подозрений, через бой, – подтвердил Михаил, сочувственно сжав его плечо. – Не знаю, выбирал ли он именно ваш дуэт, Аксель, но, – он умолк, заметив, как качнулись рога, и ободряюще погладил зеленый плащ. – Теперь нужен был второй.

– И тут прибегает чудо-юдо, – я закинула ногу на ногу, сложила руки на груди и тоже приняла вид до крайности возмущенный, чтобы не выделяться. – С жжеными и растянутыми из-за перехода по измерениям струнами, гибкими, как у абсолютника, что мог бы создать условия для сбора хальсбанда-ключа.

– Да, хальсбанд Ингрид у него уже был, он ожидал взять твой, но передумал. Вместо него пошла стрела Акселя. Мне дали ее проверить, оказалось, что хальсбанд не обязан был принадлежать абсолютнику до ухода на лист, достаточно было подержать его некоторое время на ранаре. Так что стрела теперь тоже может быть ключом к инструментам.

– И чем ему не понравился ближний бой? – спросила я, сжав маленький меч на груди. -Привык бить издалека? Из-за спинки трона.

– К чему он точно привык, так это к методичной работе и долгой стратегии. Заметил в тебе потенциал и стал аккуратно расшатывать. Ансикта, аспид, кикимора и пущевик – все они боятся огня, и встречами с ними он раскачивал твои силы. Важны триггеры. А вместе с этим и пытался разорвать ненужные кандалы – узы. Потому он требует держаться подальше от Акселя, потому он пытался убрать Бледного к кристаллу, где узы бы испепелило от нагрузки.

– А со мной он надеялся на добрую волю и братскую солидарность? – умилительной улыбкой прикрылся Рафаэль.

– Узы нужны были только с Костей, чтобы передать нить, – подтвердил Михаил. – И эту идею он решил оставить, предпочтя внезапность. Внезапную смертность.

– Предлагаю коллективное харакири, – потер ладони Хаед. – Или по очереди, в пару подходов – меч-то один.

– Есть идея порезультативнее, – вновь вскинул руку Рафаэль. – По крайней мере некоторые козыри пока в наших рукавах. Что если, мы – он пересчитал старших, уточняя, – отправимся в Правь и незаметно для всех, чтобы избежать лишней смуты, достанем инструменты, которыми успокоим восставших. После чего обратимся к Лорду и поправим струны Лили, Ромы и Кости, если нужно. Ну и, конечно, как только вернется наш брат, найдем его и наконец обсудим происходящее, – осмотрел присутствовавших и в привычной манере повел плечом. – Достаточно разумно?

– Тебе я не судья. Тебе я лишь помощник, – Михаил качнул стул Хаеда, заставив его изобразить выражение абсолютного спокойствия и смирения. – Значит. Поговорить мы сможем только по его прибытии, отчего этот пункт пока отложим.

– А мне что делать? – я подобрала ноги под себя, скрючившись сиденье. Спать хотелось сильнее, чем в мой первый день на Земле, а надежда попасть домой слабела с каждым словом.

– Спрятаться тихо, как Янукович в бегах, и ждать. В случае чего, – он помедлил, размышляя. На плечи мне одеялом опустился зеленый плащ. Михаил расслабил брови и тут же снова подкинул, словно соглашаясь: – Защита у тебя имеется. Стоит навести листовую магию, чтобы никто из наших тебя не смог увидеть, но это, так сказать, на вашу лень. Так или иначе, влиять на тебя никто не имеет права. Кстати об этом, Бледный.

– Это я попросил, – вступился Рафаэль. – Не знал, как еще подступиться. Ли тогда совсем потускнела.

– Тих, я не стукач, следы манипуляций подчистил, да там почти и не видно было. Просто в следующий раз осторожно. Это не слишком законно. Рау будет нотациями по разуму ездить. Обычный разговор довольно действенная штука.

– А чего вы там наманилу… нама-тьфу, короче. А? – содержательно поинтересовалась я, подозрительно хмурясь.

– Легкое вмешательство в память и настроение, – отозвался Азар, поправляя на мне сползающий плащ. – Когда твоя подруга ушла на листы, мы подумали, и Рафи решил, что так будет лучше для всех.

Дремота на миг соскользнула. Какая подруга? У меня ведь… Ну, Петя, Рома, Котик. Котик что ли? С ней хорошо все. Котик. Ерунда какая-то. Что-то они напутали.

Напутали-не напутали, а говорить продолжили.

– В общем, дальше, – Михаил похлопал какой-то короткий ритм по спинке стула Хаеда, отчего тот сперва врезался животом в стол, а затем развернулся и комически замахнулся, не разгибая локтя. – Кукольник наш сейчас где? Ну, – скривился он недоумению на лицах, – Лорд, дядька твой, Кость, соображай.

– Собирался в лавку, – подал голос Константин.

– Прекрасно. Значит, остались мертвецы. Братство и Орден за ними пока последят, а инструменты мы добудем. Ради экономии времени и неприметности предлагаю разделиться. Я проведу Бледного, Рыжий – возьмешь Белого. Как управимся…

– Прошу прощения, – тон Азара скорее готовил собеседников к просьбам о пощаде или хотя бы пряткам от огненных шаров.

– Заказ оформлен, – ответил Хаед-бесстрашный. Михаил схватился за спинку его стула, надавил, приподняв передние ножки, и отвернул от стола, скрыв того за собой.

– Бледный, – не обращая внимания на протест за спиной, воззвал он, – я все понимаю, но послушай. Чисто с тактической точки зрения так: а – быстрее, бэ – безопаснее…

– То есть ты, – перебил тот, – совершенно серьезно пытаешься меня убедить, что оставить свою жизнь наедине с этим рыжим засранцем, будет в разы безопаснее, чем пойти вместе?

– По-твоему я с ним драться буду? – возмутился рыжий-плохое-слово-мне-сказали-не-повторять, выглянув-таки из-за спины Михаила. – Надо больно. Я сам его боюсь. Не сочти за личное, Белый, ты у нас совершенство от улыбки до жеста, но, когда ржать или светиться начинаешь, мне сдохнуть хочется. А уж остальным и подавно.

Азара это не успокоило.

– Если ты допустишь, чтобы эти слизни хоть взгляд косоватый в его сторону бросили, я тебя на консервы пущу.

– Знаю, – непривычно серьезно ответил Хаед. – И не настаиваю.

– Я, кажется, в состоянии за себя постоять, – заметил Рафаэль.

Услышав это, Азар мгновенно сник, весь как-то притих и, устремив на него дрожащий, полный беспомощной виноватости взгляд, сказал севшим голосом:

– Конечно. Конечно, прости, пожалуйста.

Рафаэль слегка выдохнул.

– Давай отойдём на минуту, – сказал он.

– Конечно.

Оба исчезли на улице. Только избушка неловко прихлопнула дверью, извиняюсь, мол.

– Странно как-то его ревновать, – вскользь заметил Константин. – Сколько их знаю…

– Да Беляш может мне хоть французский ночами преподавать – Бледный ему даже не скривиться, – Хаед же скривился как следует. – А если я что...

– А давно так?

Услышав это, старшие переглянулись, прыснули, сдерживаясь, а все равно зашлись хохотом.

– Давно! – каркнул Хаед, хлопнув Михаила по плечу – тот почти осел на пол, смеясь то ли над вопросом, то ли над хрюканьем друга. – Нет, ты глянь. Давно! Да сначала это все и началось. Как время дали, как жизнь завелась, так и началось.

Время оно, понимаешь, есть у всех. Как валюта. У каждого – свой отрезок нити. Люди тратят её, но иногда мы можем и своего подкинуть. Как я и сделал с Константином. Правда, из-за того, что он вактаре, сработало странно. По принципу разделения сознания, ведь сознание движется вдоль времени. Ну да не суть.

Нам эту валюту тратить не нужно до тех пор, пока мы служим замыслу. Но как видишь, были и те, кто желал большего. Насмотрелся на людей. Захотел, как они, любовь, семьи, обычная жизнь, уединение. Бледный был из таких. Он всегда мечтал о странных вещах. Тех, что нам не положены.

Белого он сразу заметил, будто знакомы были сколько миров назад. Сначала что-то заглядывался просто, потом задерживаться стал поблизости. Говорил, мол, послушать интересно. Я сначала думал, шпионит, сам проследить решил. Ан нет. Ерунда всякая, пьяный философ. Ну короче, слушал сначала, а потом и разговаривать начали понемножку. Слово за слово – и нет нашего придурошного на посте. Ну Валька разозлилась, блоки поставила. Заперли у нас в части, проще говоря. Этот посидел-посидел и снова ныть. Так разошёлся, что Начальство дёрнулось. Спрашивать стали. Ну он пластинку завёл, мол, пустите и вообще существовать не хочу. Отправили, значит, его прямо к Белому. Пусть, сказали, сам решит. А ты ж знаешь нашего Белого – на все одна реакция. И тут тоже, Бледный к нему со своим, как он там ляпнул, Миш, не дай соврать: "или быть поблизости разреши, или убей своей рукой". Так? Ну вот, а он спокойный такой, улыбается, не знал тогда, что ему нить отдают – Метатрон еще жива была, нить ко мне еще только моталась себе незаметно. Ну и снова как было. Так и вселенные уже понемногу создались, и людей добавили. Ребят выбрали вместе с другими в материальном мире гонять. Получили тела, а все так же ходят, болтают. Ну я не удержался и, как библиотека горела, чуток искры добавил. Пнул Бледного, значит, огнём под локоть, так он кончиком мизинца коснулся руки ненаглядного своего. Этот помешанный в слезах на колени прощения просить. А.… я уже говорил, про реакцию? Ну короче, Беляш опять только улыбается, ничего, мол, не против он. А потом, слава Начальству и службе поддержки идиотов, сам его нормально за руку взял... Че ты? – Хаед прервался и ткнул Михаила в бок. Тот снова прыснул со мной на пару. – Ну да, сваха я. Надоели потому что... Но не все так легко. Этот угашенный ещё веками разрешения спрашивал каждый раз. А потом самое вкусное началось. С Вифлеема, если не раньше. Тогда Серебрянку еще назначили за Землёй смотреть. В общем, снова Ромео со службы свалил. В самый ответственный момент. Люлей подвалили, но не сильно, все-таки операция важная шла. Но они стали информацию искать. Допытываться, как бы им так сделать, чтобы на миссии разные их не посылали. Мол, раз время ограничено, грустно было бы его впустую потратить, тут с ними согласен. Белый...

– Я за него, – Рафаэль почти выпорхнул со улицы, возвращаясь к нам. – Ты тут войну и мир пересказываешь?

– Почти. Биографию вашу. Закончил на моменте, где Бледный тебе про нить рассказал, а у тебя наконец-то валерьянка не подействовала.

– А, – Рафаэль слегка прикусил губу, глянув на Михаила. Тот в ответ выгнул бровь, как старший брат, застукавший младшего за бутылкой. – Да, удивился немного.

– До истерики.

– А как бы ты отреагировал на его месте? – вступилась я.

Рафаэль покачал головой. Хаед хмыкнул:

– Не знаю, дорогуша. К большому сожалению не знаю. Меня так не предупредили. Просто. Ушли. В один день. А вина повисла, хотя я ее и брать-то не хотел. А висеть будет пока не сожрёт. Снять некому. Просто в один день так остаешься с одной этой нитью на руках, а владельца ее нет, как не бывало. Потому-то я Бледного и пнул, чтоб признался наконец, какую цену платит. Ну, а Белый наконец в истерику.

– Рыжий, – устало осадил Азар.

– Не знаю, что хуже, – продолжил он, как ни в чем не бывало. – Знание или незнание. Я ведь даже не любил. Меня вынудили, поставили на постамент, а после под ним же и скончались, испачкав в крови и грязи, так, чтобы все шептались. А теперь ещё и вина будто бы на мне. Вроде не моя, а несу. Зачем не пойму. Ну да и мир с этим всем.

Азар вдруг отвел взгляд от Рафаэля. Опустил. Снова робко посмотрел на него. Тот ушёл в мысли, не слишком возражая, чтобы рассказ продолжили.

Врата с грохотом отворились. В Пещеру Полифема влетели двое старших и магистр Братства. Рафаэль поднял голову и опустил сложенные в молитве руки.

– Брат? – позвал Михаил, придерживая остальных. – Что ты задумал?

– Все хорошо, – голос его зазвенел хрусталем, отражаясь от стен. Во мраке Ока забрезжил свет. Сияние стремительно заливало арку, ослепляя зал. Луч упал Рафаэлю на макушку, обволакивая тело. – Все хорошо.

Блеск охватил белоснежную кожу. Шелк одежд затрепетал, растворяясь в воздухе. Фигура старшего поблекла дрожащей иллюзией, а спустя миг исчезла вовсе.

Не успел никто и среагировать, как спину обдало жаром. Азар ворвался в зал вихрем огня, сбивая искры с плеч и озираясь, как загнанный зверь.

– Где Рафаэль? – задыхаясь, выкашлял он.

– Да что у вас происходит? – Рагуил, борясь с Михаилом, подалась вперед. – Азар! –попыталась схватить его за шиворот. – Чтоб тебя!

Но тот уже метнулся следом, исчезая в сиянии.

– Да их же спасать надо! – магистр сорвался с места, но Михаил словил его за локоть. Око потемнело.

– Где они? – Рагуил нервно замотала головой, оглядываясь по сторонам. – Миша, где они?

***

Море выплескивало волну за волной. Каблуки блестящих сапог стукнули о камень и остановились.

Азар сидел у самого края скалы. Лицо его было мертвенно бледным, словно он пережил неописуемый ужас и вот-вот потеряет сознание. Впрочем, терять он ничего не собирался. Рафаэль дремал у него на руках, но почувствовав присутствие гостя, приоткрыл глаза. Михаил в растерянности подступил ближе.

– Брат?

Тот слабо, но ласково и прекрасно как прежде, улыбнулся. Волнистые локоны его утратили былой цвет, став туманно пепельными, в тон легкой морской пены и тревожного неба над бушующим простором.

– Все хорошо, – чуть слышно молвил он. – Все хорошо.

– С тех пор они Бледный и Белый. И с тех пор у них официальное разрешение на то, чтобы жить и работать вместе, насколько это возможно, – подвел итог Михаил. Сделал паузу, кивнул в качестве точки и хлопнул в ладоши. – Значит, договорились. Константин следит за Братством и Явью, Ли прячется в Нави под надзором Акселя и листовой магией, мы ищем, куда братишка дел ключи, и подбираем удачный момент для маленького саботажа. Главное, чтобы лишних глаз в коридорах не летало. Как достанем инструменты – соберемся у Лорда и позвоним. Миссия всем ясна?

– Хорошо, что она есть, – сказала я.

– И! – вспомнил Хаед. – Вот ещё что. Всех касается. Не просто касается, а лапает конкретно. С именами полегче. Услышать везде можно. Уши повсюду. Эхо имени в струнах отзывается. Вы, может, и не слышите такого со своими, хотя мастера знать должны. Когда ищите или отрекаетесь. Так мы, дорогуша, ярче эти призывы чувствуем. Тебе оно надо? Никому не надо. И Начальство не поминайте лишний раз. А то любите. Кто знает, что оно решит.

– А нам ли не все равно, – массируя лоб, на зевке выдавил Константин. – Уж если само Начальство решит...

– Слово дали, слово забрали. Нам вместе все решать так или иначе. Всех выслушают. Но лучше не дёргать лишний раз. Сами как-нибудь.

– Что ж. В таком случае, – Хальпарен, на этот раз спокойно, поднялся из-за стола. – Константин, я провожу Вас до ворот? Есть пара наставлений организационного характера.

– Может, Вам снова оставить? – спросил тот, коснувшись шеи. Хальпарен помотал головой.

– Вам нужнее. Не спорьте, – он вскинул руку. – Разберусь. Господа.

Вактаре ушли. Михаил захлопнул за ними дверь и обернулся на коллег.

– Друзья, минутку найдете? Я понял в чем проблема с нитью.

– Проблема? – Хаед не понял.

– Я удивился, – продолжил он, – что для тебя это новость, слишком уж спланированно выглядит. Ты мне скажи, мелочь в подопечные зачем взял?

Рафаэль посерьезнел.

– Мы брали её как якорь. На случай, если разрешение потеряет авторитет. Ну, и просто, – он повел плечом, будто бы стесняясь реакции брата, – просто так. Ты же знаешь.

Михаил посмотрел ему в глаза. Выгнул бровь, вскинул обе и наконец сказал:

– Ты так старательно избегаешь боли, что забыл корень проблемы. Ладно. Выходит, план не твой. А теперь к сути. Не якорь вам нужен. Вам время нужно. А она вам его даёт. Не свое, – успокоил тот. – Твое же, Бледный, собственное. Отматывает обратно то, что ты отдаёшь по договору. Все при своём. Точно веретено. Назад абсолютно все уже не вернёт, а вот то, что отдаёшь сейчас, у тебя зациклено. Но, – добавил он, – все равно, будьте аккуратны. Приборы показывают… – снова болезненный тик. – В общем, кхм, там мало осталось. Если малую потеряете – круг разойдется. А тут, – он замолк, наблюдая с коллегами. Помолчал под испытующими взглядами, покачал головой от плеча к плечу и наконец выдал, потирая лоб: – Впрочем, ладно. Ты мой брат, а потому я буду честен до конца. Год. Может, два.

– Два года и...

– И до свидания, – влез рыжий адмирал Ясень Хвой. – Исчезнет навсегда.

Пауза. Рафаэль сел. Плавно, точно тающая свеча, опустился на стул. Пламя в печи притихло. Все вокруг замерло.

– Ази, – шепнул он.

Тот очнулся, упал перед ним на колени, словил его руки.

– Тише-тише-тише, – повторял он, то поглаживая запястья, то ловя на пальцы беспомощный блеск у переносицы. – Все хорошо, радость моя. Все в порядке. Мы что-нибудь придумаем. Все решим. Я решу…

– Пока что все под контролем, – поддержал Михаил, похлопав не по плечу, но по спинке стула. Я подбежала следом, обняла за локоть.

– Эй! Вы же моими папами решили быть. Меня Начальство выбрало для вас. Значит, и отобрать не должны.

– Бледного тоже не должны были забирать.

– Мразь ты, Хайди, – сообщил Михаил.

– И опять все я! – взмахнул руками Хаед. – И вторую мировую я начал, и Титаник я потопил, и Троя на мне, и в вулкан тот я пороху подбросил!

– А разве не ты?

– Ну может и я! Что я, хвастаться пришел? Я вообще-то тоже сопереживаю. Вон, всего аж перекосило, не видишь, что ли? Думаешь, мне не жалко? Бок о бок столько. Ай, идите вы.

Я поджала губы и осторожно погладила пепельные локоны. Азар посмотрел на меня.

– Нельзя позволить им забрать ее у нас.

Рафаэль слабо покачал головой.

– Нельзя.

Глава 6

Я сидела на полу перед шкафом и, вглядываясь в исцарапанное зеркало на внутренней стороне дверцы, выводила на щеках цветы-веснушки. Белый карандаш немного крошился и сыпался на волосы. С зеленым вот таких проблем не было, и даже получилось нарисовать стрелки в виде крыльев стрекозы.

Одомашненную долгими стараниями тишину в лице, или лучше сказать морде, спящего Кузи спугнул топот ботинок по порогу. Кот спрыгнул с подоконника и затрусил к дверям, разгоняя пылинки пушистым хвостом. От нового шума – звона упавших куда-то ключей, – дрогнула рука, и лепесток ромашки растянулся к уголку губ, которые пришлось поджать, чтобы не проклясть гостя на смертные муки.

– Есть кто живой? – позвал Петя под шорох целлофана.

– Пока да, – ответила я, подбирая косметику с пола.

В комнату сунулась конопатая физиономия. Рыжие брови сползли к переносице.

– Это че? Папуасский синдром?

– Это называется макияж, и ты его испортил, – пожаловалась я ватному диску.

Петя промямлил что-то про девчонок, втащил рюкзак, а затем пакет продуктов и предложил чаю.

– Расскажешь заодно, – говорил он, выдвигая ящики тумб, – чего тут, типа… – отыскал маленькую коробочку и подошел к камину, – происходит-с-с-с…

Ругань получилась не слишком изысканной, но способной отвлечь домового от пакета. Тот зашипел, отступая, свалился с тумбы, юркнул под кровать и монотонно заворчал, подражая видавшему виды мопеду.

– Что опять?

– С-спички кончились, – выдавил Петя, швырнув коробок в камин. Похлопал себя по карманам и, посматривая в окно, на пустой двор, спросил: – Ты ж не куришь еще?

– Бросила триста лет тому назад, – отозвалась я, выпроваживая Кузю за дверь – успокаиваться тот не хотел. – Могу только Котика позвать.

– А жаба, типа, слабовольная?

– Жаба, ти-па, дрессированная. Смотри, – я открыла шкаф нараспашку, отошла к камину и пощелкала пальцами. – Котик! Кот! Стража!

Та вывалилась на пол и послушно заковыляла ко мне. Затем уселась у ног и уставилась на хозяйку.

– Умничка! – похвалила я и тут же, пока она не нашла себе новое занятие, ткнула в сторону очага, скомандовав: – А теперь, Котик, плюй!

Та сглотнула, открыла пасть, зажмурилась и изо всех сил трескуче чихнула. Огонь вспышкой хлестнул дрова, поджег солому. Из зеленых ноздрей мелкими облачками выскочил пар. Жаба моргнула, лизнула глаз и уставилась на меня. В кармане нашелся засохший мухомор, который мог бы пойти на кулон, но в итоге сошел за похвалу старательной зажигалке. Зажигалка осталась довольна.

– Дрессированный чмух… – протянул Петя так, словно пополнял запасы ругани. – Может, она, типа, и выскочек вместо нас ловить научится? Ну, типа, охотиться, а потом шкурки на коврик выплевывать?

– Не, мы так пока не умеем, – сказала я, уже сунув нос в пакет с продуктами. – О! Сахарок! Это ты здорово придумал. Молодец.

– Э! – воскликнул «молодец», обернувшись на меня. – Куда?

– Мастеру, – бросила я и покинула избушку под трагичный взгляд Пети, провожавшего кислой миной свою купленную на кровно заработанные денежки пачку сахара.

Хальпарена в избушке не оказалось. Не нашелся он и на площадке. На рынке все были жутко заняты. Сиаре всем скопом прибыли на рынок выбирать новые котлы. Плетеные берестяные корзины с черникой, кувшины с какой-то темной жижей и дым курений окропили тропинки синими пятнами. Ступить было попросту негде, местные сосредоточенно болтали на каких-то своих наречиях, пытаясь объясниться без особых попыток понять. Внимательно перебиралась каждая ягодка, пускай для этого и требовалось перекрыть проход. Споткнувшись в очередной раз об очередную череду не череды, но расставленных товаров, я свалилась на спину какой-то девушки. На извинение она не отреагировала, помочь мне тоже не смогла, и в целом выглядела как-то жутко устало, будто ее год как мучают бессонница, голод, мировая печаль и совесть за известное ей одной.

– Сестренка, все в порядке? – уточнила я на всякий случай, хотя выяснять ничего совершенно не хотела – хотелось мне доставить сахар.

– Все мы в какой-то мере в беспорядке, – задумчиво пробормотала она, глядя куда-то в сторону огромного дуба в центре площади. – Все мы скоро будем. Роме привет, – махнула она, уходя.

У Смородины его тоже не видели, правда, подсказали, что граф, мол, любит у пруда одного, что за тремя соснами, пни просиживать. Помотавшись еще немного по лесу, тропа наконец вывела куда надо.

Хальпарен занял сваленное у самой воды бревно. Глаза прикрыты, в руках – жестяная чашка. На мое приветствие он лишь учтиво кивнул.

– Я Вам… фу-ух…ща… сахар принесла.

Хальпарен приподнял веки и уставился на мятый пакет, который я победно выставила вперед, точно олимпийский факел.

– И ты для этого весь Мольвактен оббежала?

– Ну Вы же не любите горькое, а тут Петя как раз купил, а Вы как раз кофеек вот. Это же кофеек?

– Fika, – поправил он. Впрочем, послушав многозначительное «м-м», согласился: – Кофеек, – затем подумал еще немного и добавил: – Присоединяться можно.

– А чего Вас дома никогда нет?

– Предпочитаю свободу глухим стенам. Я в них насиделся довольно в свое время.

– Понимаю. Ну, то есть, я же не всегда со старшими жила. Неважно…

Он кивнул и промолчал.

Пруд был прудом, это так; но была еще и русалка, домом которой он служил. Каждый, у кого есть пара глаз, мог видеть пруд, но не мог видеть русалку – разве что случайно. Со страшной ночи прошло два дня. Вчера Рафаэль передал, что наконец вызнал у Рагуил где Гавриил спрятал, а выражаясь лучше, оставил на хранение до лучших времен, хальсбанд Ингрид. Тот, разумеется всем назло, был у Вельзевул. Помню, как пришлось выйти из Нави в Явь, чтобы словить сигнал, и бродить по обычному лесу. Здесь, у старого, неизвестному никому кроме наших кострища, которое, похоже, жгли годами с появления интернета, уже сидела пара человек. Кто восполнял потребность в цивилизации и листал ленту, кто заскочил пройти ежедневные задания в игре, кто еще только пытался дотянуться до сети, махая куцым верхушкам сосен. Из дома звонили по видеосвязи, и было видно, как на фоне Хаед рухнул на рояль, когда объявили, что доставать ключ придется ему. Пока Азар избивал того нотной папкой, Михаил добавил, что несмотря на мастерство и харизму брата, появился шанс, что вскоре поднимется суета.

– Рау, конечно, болтать не любит, – говорил он, спасая свой чай с края стола – нотная папка пролетела мимо, – но доложить о расспросах второй дежурной может. До Сребреника она сейчас не достучится, понятное дело, но стоит ускориться.

Сегодня утром его достали. В этот раз на опушке никого не было и битвы на фоне не наблюдалось – только начищенный блестящий рояль под кружевной салфеточкой, которую за время рассказа Азар раздраженно стаскивал, а Хаед порядочно возвращал на место, вплоть до тех пор, пока бедняжка не улетела в окно.

***

В одном из залов Прави Седой, Брюнетка и Взъерошенный играли в нарды. Последний был невероятно доволен – недавно Хаед отдал ему украденную, по его словам, у Азара чудную бутылочку дорого-богато выдержанного. Алая полусладкая жидкость лениво полизывала стенки стакана партию за партией.

Как вдруг отказалась течь в рот. Стекло похолодело. Взъерошенный оторвался от доски и уставился на вино. То покрылось ледяной коркой.

– Кто это сделал? – чуть не задохнувшись от возмущения зашипел он.

Седой даже не поднял головы.

– Если хочешь сжульничать – иди сразу в задницу.

– Стакан тебе в задницу! – под звон стекла у стены заорал Взъерошенный. Лед, кстати, уцелел. – Что с жижей сделал?

– Ты больной? – сморщилась Брюнетка. – Это физически невозможно.

– Я тебе щас вмажу физически! А ну иди-иди!

Но тут его стянули за шиворот.

– Так, хватит, – Седой дыхнул ему в морду дымом.

– Ты с ней заодно?!

– Что ни день, то ор и вопли. Любимые коллеги, – бархатно промурлыкали за колоннами.

Вельзевул тогда как раз вернулась в Правь и застала, в общем-то, привычную картину. Картина замерла и стала рисовать покорную невинность.

– Простите, мы тише травы-воды-огня и труб.

Впрочем, она уже ушла. Взъерошенный, дождавшись, вмазал доской по лбу Седого. Позже его видели высмаркивающим нарды.

Вельзевул махнула шалью и огромные врата ее зала отворились.

– Хаед?

Алые волосы огоньком сверкнули на свету.

– О, вот мы где! – развел он руками. – Я жду уже сколько, – вскочил с кресла, схватил со стола оставленный мундштук и услужливо поднес. – Хотел поболтать по поводу камертона. Будем ли мы настраивать струны? Что там по плану?

– Мы обсуждали это с Гавриилом, – отвечала она, прикуривая. – Как только ты понадобишься – призовем.

– Да, конечно, это все более чем понятно. Просто я думал ускорить процесс, проявить инициативу, так сказать.

– Прояви немного уважения к моему спокойствию – сгинь. Азар?

– Хаед, – тот почти театрально замер на пороге и тут же подошел, словил друга за локоть, стащил в сторону, – ты где ходишь? Там у Кристалла какофония – коридоры на встряску.

Новые врата, из кованных терний, впустили всех троих к Кристаллу. Его сияние помаргивало, жужжание дребезжало по стенам. Хаед тут же вскинул руки точно над самой высокой клавиатурой органа. Напряженные пальцы скользнули по воздуху. Струна проявилась и заструилась дрожащим кольцом по комнате. Кисти били ее, точно ставя аккорды, и трепет успокаивался. Мерцание сглаживалось, а звук, как белье после стирки, от встряски становился все ровней.

Вельзевул все это время со всем вниманием наблюдала за манипуляциями. А по их окончании цокнула языком.

– Хаед, – начала она вкрадчиво, – если с Кристаллом что-то случится. Может, на самом деле нужно было тебя Азаром сменить?

Второй сразу сморщился, машинально потирая ребра:

– Не начинайте. Бывает. Это я так, чтобы не рассла–

– Хорошо, закончу, – неожиданно жестко обрезала она. – Почему здесь Рафаэль и Михаил?

«-Бля-лся» – закончил в голове Азар. В этой же голове Хаед матерился как мог.

– В гости что ли? – ляпнул он.

– Какие гости? Тут вам двор проходной или что? И к кому в гости? Ну, Рафаэль я еще понять могу. Михаил к кому намылился?

– Ко мне, быть можно, – нервы на лице сами собой складывались широким оскалом.

– Что-то случилось, – взял наконец запланированный курс Азар. – Мы сейчас с ними поговорим.

– При мне поговорите, – отрезала Вельзевул, кинув взгляд на потолок. – Они вышли.

– Тем бол-

Договорить, естественно не дали. Обоих черным вихрем пихнуло на морской берег.

– Михаил и Рафаил, по какому поводу вы приходили во вторичную Правь?

– Искали брата, – на лице Рафаэля трепетало самое неподдельное беспокойство и горе. – Его давно не видно, подумали, может, он у вас.

– Зачем он вам? Что-то произошло?

– К сожалению, но мы исправили, – Михаил был не менее убедителен. – Мертвецы, – пояснил он на вопросительную мысль. – В последнее время с ними проблемы. Но, полагаю, это под твоим контролем. Если и брат в курсе – все хорошо. Ему я доверяю, ты же знаешь.

Впрочем, его уже не слушали.

– Почему разум закрыт? – направление взгляда Вельзевул и так понять было трудновато, так сильно радужка сливалась со зрачками. Теперь же он потерялся совсем в поисках чужих и, возможно, своих мыслей.

– Я беспокоюсь, – Рафаэль задумчиво потирал висок. – Сама знаешь, мне в беспокойстве лучше держаться на замке.

– Тебе вопросов не задашь, – она устало склонила голову набок. – Остальные?

Азар остался при выражении, которое у него получалось лучше всего – непроницаемое раздражение. У Хаеда в отрепетированном нашлась ухмылочка.

– Мало ли о чем я думаю, – он облизнул зубы, нарочно глянув на Михаила.

– Открыли.

– Расскажешь еще, – чуть более нервно, за что сам себя возненавидел, снова попытался отвертеться Хаед.

– Открыли.

Зеленые глаза встретились с голубыми, а затем поглядели матом в черные. Его же, возможно, и передали вперемешку с остальными, незаметно подмороженными мыслями. Хаед стянул губы в трубочку, еще немного покривлялся, а затем тоже поглядел на Вельзевул. И почти сразу скривился под мимолетным приступом. Та цокнула языком, назвав его не очень вежливо, но хорошо оплачиваемо.

– Если я узнаю, что вы четверо устроили некую аферу, всех во Вненаходимость выкину, Начальство мне свидетель.

Оставшись наедине, старшие переглянулись по кругу. А затем по тому же кругу начали ржать. Кто истерично, кто с облегчением, кто, едва сдерживаясь, кто, заливаясь. Позже, вернувшись в квартиру, они зажгли камин и несколько часов кормили его своими записками. Обсуждать что-либо вслух или даже ментально казалось опасным. Даже пепел Рафаэль потом собрал и бросил в море, только так успокоившись.

***

В общем, как мне объяснили, Рафаэль развлекся с напитком Взъерошенного, чем создал суету, которая задержала Вельзевул. Пока та ходила посмотреть, в чем там дело, Хаед у нее в зале уже нашел хальсбанд и поменял его на обычный металл для кулонов, который взял у Константина. Тем временем, Михаил отправился к Кристаллу и осторожно надломил одну из струн, чтобы создать легкую помеху. После чего подал Азару знак и поспешил к брату. Азар же пришел выручить Хаеда. Когда же прижали к стенке, единственное что оставалось всем четверым – думать, о чем угодно, кроме их маленькой аферы.

Теперь нужен был день-другой, чтобы сделать ключ. За этим обратились к Лорду. Константин буквально перед приездом Пети передал от него письмо для Хальпарена – видимо, их поколению на опушку выходить не нравилось. Разумеется, я его прочитала. Не разумеется, но правда – по просьбе адресата, вслух, потому что сегодня ему все было лень. Сквозь попытки расшифровать среднеанглийский мы вычислили, что Лорд действительно отправился в место, которое он называл Лавка. В конце извинялся, что не сможет прибыть на осенние гулянья, но обещал отпраздновать при встрече.

На немой вопрос Хальпарен покривился.

– То, что я который год не отдам душу листам. Он все никак не может перестроиться на новый календарь, и продолжает поздравлять меня раньше нужного. Впрочем, мне это на руку – пока все заняты зачисткой, не остается времени на лишнюю суету.

– Приятно узнать о Вашем дне рождения.

– Не люблю его. Утомил, – Хальпарен покрутил чашку, гуща размазалась по стенкам силуэтом то ли ножа, то ли огненного языка. – Для тебя важно?

– Ваш да, своего я не знаю.

– Начало весны звучит подходяще, – предложил он. А на вскинутые брови чуть пожал плечами: – Тебе идет.

На практиках мы учились рунам. Площадку бросили, уступив ее другим подмастерьям, вместо нее предпочитая каждый раз менять место, чтобы не привыкать. Вечером сидели у Яги.

– Хотел показать тебе кое-что, – Хальпарен выудил из-за печи разделочную доску и уложил ее на кухонный стол. – Обычно начинающих такому не учат. Однако должен признать, твоя выдумка тогда на листе заставила меня пересмотреть твои способности.

– Вы меня хвалите? – прищурилась я. Одного раза мне было мало. Тот закатил глаза.

– Хвалю. Ты умница, и я доволен.

– Тогда и я довольна.

– Тогда довольно. Взгляни сюда, – он небрежно махнул пальцами по доске, словно вытирая невидимое пятнышко. – Что наблюдаем?

– Узел, – нахмурилась я. Пятнышко проявилось небольшим рисунком, не слишком похожим на известный мне футарк.

– Это сигил, – пояснил Хальпарен. – Связка рун. Вместе они работают сильнее и могут дать любопытные эффекты. Впрочем, работать с ними тяжелее. Особенно учитывая твои проблемы с заполнением завитков, – вместо ножа он выудил из кувшина на подоконнике острое перо и протянул. – Попытаешься?

– Вы же пересмотрели мои способности, – я потянулась через стол, вытащила у него из нагрудного кармана бутылочку с кровью и, как ни в чем не бывало, макнула перо. – Если будете хвалить, то и разберусь.

В ответ он внезапно вскинул брови и обеспокоенно указал мне на воротник.

– Что тут такое?

Я опустила голову и тут же получила пальцем под нос.

– О, – кратко махнул рукой Хальпарен, поднимаясь из-за стола, чтобы выпустить из комнаты Баю, – всего лишь излишки хитрости. Не стоит волноваться.

С тех пор на такое не ведусь. А вот сигилы мы разобрали.

***

По легенде, древней, как сама Навь, и передаваемой из поколения в поколение в виде невинной песенки:

Храбрым станет тот,

Кто три раза в год

В самый жуткий час

Косит трын-траву!

Решив, что сердца нам не надо, а мозгов не дадут, Хальпарен вытянул меня в полночь под трепет осин и по-осеннему рассыпчатую листву дубов.

– Раньше, – говорил он, скользя сквозь туманную синеву куда-то, куда требовалось, – подмастерья почти не сидели в стенах Братства. Все познавалось в полях. Мало того, купить бутылочки, травы и прочую мишуру было попросту негде. Повезет, если встретиться некто из коллег и продаст по цене, стыдной для понятий скромности и честности. А так, все вручную. Конкретно трын-траву, чье научное название я сейчас, к превеликому сожалению, забыл, открыл один старший, не будем поминать имен, в облике совы, что в песне и запечатлели. Навьи ее, как и всякое, что растет, собирают, но я предпочитаю срезать лично.

– Так сильнее эффект?

– Так веселее и поэтичнее. Осторожно.

Хлюпанье трясины обронило шепоток. Из-под косм камыша, мха и веток проблеснули две алых ягоды глаз. В тот же миг руку лизнуло что-то скользкое. Липкая лента лозы обвила лезвие моего ножа на поясе. Хальпарен приобнял меня за плечо и, отвечая на пристальный взгляд, коснулся переносицы. Тянуть мгновенно перестали.

– Ему тоже нужно железо? – тихонько уточнила я.

– Ему нужна уверенность, что ты не срежешь лишнего.

– А путь срезать будет не лишним? Далеко там еще?

Хальпарен прищурился, осматривая туман.

– Видишь поляну?

– Нет.

– Я тоже не вижу. И в отличие от суслика, ее там нет. Как увидишь, так и недалеко будет, – немного помолчал, пополняя запасы учтивости, и спросил мягче: – Ты устала?

– От Вас или от ходьбы?

– От жизни и самой себя, – поправил он. Дождался пока пожму плечами, пригнулся и подхватил меня на руки. – Советую держаться крепко.

Я вцепилась в плащ.

– Уроните в трясину – обижусь.

– Зачем же? Специально брошу.

– Тогда я с Вами не разговариваю.

– Тогда не держись. Будешь слушать лекцию. Итак, трава. Открыли ее во времена чумы, когда трупов было столько, что закапывать некому. А для нас, просвещенных, проблем и того больше. Души. Превеликое множество призраков разбрелось по земле без особого желания посетить Правь. Несмотря на усердную работу старших, дело не клеилось, а известные на тот момент руны и инструменты лоргов срабатывали через раз, если не подводили вовсе. Все-таки неупокои в такие времена больно раздражённые. Но как-то раз, одна вактаре, спасаясь от погони целого полчища мертвецов, вбежала в часовню. Окруженная, она не нашла ничего лучше, чем ударить хальсбандом себе в солнечное сплетение, между прочим, делать так очень не советую, повезет, если переживешь всплеск, но вот лечить разрыв грудной клетки – вещь невероятно неприятная, поверь мне, я знаю, тебе такой опыт не нужен. Но вот будучи опытной достаточно, чтобы остаться без мастерских уз, ей ничего другого не оставалось, кроме как надорвать собственные струны на узле. Взрыв этот стер в прах ее преследователей, и с тем же успехом стены часовни. Одна пыль, пыль призрачная, пыль в которую превращаются духи, смешалась с другой, пылью нам привычной, пылью кирпичей и побелки, и осела на изрытую почву, где кровь смешалась со святой водой. Луна сменилась солнцем и на опустевшей поляне показались необычные ростки. Те, кто верит этой легенде, говорят, что название «трын-трава» произошло от звука рвущихся струн. Иные утверждают, что слово пришло из других языков, среди которых иврит, наречие сиаре и что-то еще, что я даже запоминать не стал. Что запомнить нужно, так то, что дым этой травы потусторонних отпугивает, а самых слабых и вовсе дематериализует. В Братстве ее всегда полно, даже лорги не брезгуют скупить тройку-пару, но и с собой носить не помешает. Так мне будет спокойней. Осторожно.

Пока он говорил, темнота расступалась. Щеку погладил лунный луч. Хальпарен остановился, опустил меня на ноги. Круглая арка древесных стволов встречала нас как открытые врата. В качестве забора вокруг поляны блестело чернью ровное кольцо стоящей воды. Сизый и невероятно густой туман тянулся от нее, сочась сквозь сочные завитки той самой травы. Длинные, по локоть мне ростки крутились не хуже моих волос, цеплялись за плащ и тонко пахли ладаном.

– Попробуй, пожалуйста, посмотрю, так ли режешь.

– Вы это все прям помните? Всю эту историю, с чумой? – удивилась я. Резать нужно было наискосок. Каждый раз, покидая стебель, отросток на секунду разворачивался и тут же скручивался назад аккуратной спиралью.Из-под лезвия пушистыми зеленоватыми искрами сыпались светлячки, в суматохе натыкаясь на одежду, сияя в волосах.

Золото блеснуло в мою сторону. Впрочем, тут же потухло.

– Да, – совершенно серьезно растянул он, – динозавра домашнего так подкармливал. То в четырнадцатом веке было, дорогая.

– А динозавры в двадцатом. Я видела, с ними фильмы снимали.

– А потом увезли в космос, утаптывать Марс для асфальта, – поддержал Хальпарен, поправив рукоять моего ножа.

– Не. В девяностых их закопали для шутки.

Лезвие приблизилось к очередному пучку. С аппетитным хрустом срезались стебли, сок холодный и сладко-пахучий брызгал на руки. Туман проминался под руками, тек за взмахами плащей. Светлячки садились Хальпарену на рога, а тот шутил, мол, быть ему теперь Люсией. Иногда я тянулась снять их, а потом опускала на траву или сдувала в воздух, как пух одуванчиков.

Когда вдруг к нам подкрался шорох. Кто-то рыкнул. Из зарослей глядели желтые глаза.

– Люты? Што здарылася?

Заворчали опять. Волчьему наречию Хальпарен меня еще не учил. Посмеялся, мол, сперва стоит дозубрить остальные, хотя со шведским, по-моему, выходило уже интэ ила[1]. Или как там?

Пауза. Кивок.

– Про бабушку с гусями рассказывал? – мой голос из уважения спустился в шепот.

– Про Одина с друзьями пересказывал.

– В деле замешана пернатая камера, – сообразила я. – Сокол наш? Валера?

Хальпарен снова кивнул.

– Его на время в избушку около ворот принесли, а он как-то, по словам Лютого, забеспокоился нехорошо, но никто не понимает, отчего. Полагаю, стоит помучить Петра небольшим интервью. Пойдем? – протянул мне руку. – Найдем его. Как считаешь, – спросил он нарочито задумчиво, – долго с ним разговаривать стоит?

– Долго Вы молчать умеете, а говорить уже, кому как повезет.

– А тебе, по-твоему, как повезло?

– Ж-жуть как! Главное, чтобы у Вас голова не заболела.

Стоило только подумать о головной боли, как о ней тут же позаботились. Скрипяще-визжащее многоруко-многоногое чучело вскочило на арку, свалилось с нее в воду, выкарабкалось в траву и под фейерверки светлячков и туманного дыма понеслось к нам. Волк недовольно отбежал в сторону от нас и замер, наблюдая. Замерли и мы, только разок переглянувшись, когда чучело – два комка при одном венике, прикатилось прямо под подошвы.

– Граф! – гавкнул Межевик, снова хватая за шкирку бедного вэкста. – Этот вшивый плешь того самого, пернатого выпустил!

– Я-а-го таго-о, – завыл вэкст, кусаясь и брыкаясь в попытках высвободиться, – пагуляць выпусціў. На кружочак лiтаральна! Каб не галасіў. Толькі не вяртаецца нешта. Можа, пабіўся недзе, згубіўся, забіўся?

Я подорвалась было оттащить его, но тут около носа пролетели ветки, а волк стянул меня за рукав.

– Куда гуляти? – надрывался Межевик, избивая несчастного березовым веником. – Куда, шмель тебя в задницу, гуляти?! Я тебе покажу, куницу в дупло, гуляти!

–Tyst![2] – цыкнул Хальпарен, выхватил веник, отдал мне и осторожно подхватил вэкста за плечо. – Пан, сябар мой, гайда мы з Вамі гарбаты пап'ём ды пагутарым з ранку. За Валеру не хвалюйцеся – зараз збяру чаляднікоў ды схопім. Ну, гатуйце гарбатнік, а я правяду сваю чалядніцу.

Речи эти на минуту успокоили навьих, но стоило нам обернуться к тропе, как позади из травы послышался отчетливый шлепок и прискуливающее ворчание. Кое-кто закатил глаза – закатить очередной скандал кое-кому не позволял статус лесного графа.

Петя еще не спал. На плечах его собирало капли с волос алое махровое полотенце. Похоже, ждал очередь в душ.

– Здрасьте, – кивнул он. – Я Вам нужен?

– Петр, – начал Хальпарен, проходя в избушку, переступая через брошенную швабру, минуя полный воды таз с цветочками для Котика и в целом старательно игнорируя наше уникальное понимание порядка, – скажите, приходилось ли Вам работать с соколом покойного мастера?

– С Валерой, типа? – тот почесал веснушки на подбородке. – Ну, было дело. А че там? Поконкретнее.

– Упоминал ли Елисей, что его могло заставить беспокоиться?

На звуки разговора из-под раковины выползла Котик. Петя потер нос.

– Орет, типа?

– Переживает, – гнул свое Хальпарен. Котик приковыляла к его ноге, лизнула сапог. Я быстренько подняла ее на руки.

– Ну, вообще, типа, этого дятла мастер малым у кладбища подобрал. Кто-то даже говорил, что мертвым, но я, типа, в этот бред верить не дурак. Ну, и то ли натренировал он его за годы, когда, типа, помните, мертвецов много поднималось. То ли сам он по себе такой крутой, что на кладбище полежал. Кладбище не абы какое, типа, а то, которое возле Нави, у часовни. Ну, короче научился он духов распознавать. И каждый раз, когда духов видит или чует, или как птицы там че замечают, ну короче, он, типа, орет. Духа чует и орет. Полезно, типа, говорят, было. Мини-аварийка.

Мы переглянулись. Хальпарен кивнул.

– В таком случае, не вижу причин откладывать осмотр. Есть подозрение, что он ушел на листы или того хуже – отправился без присмотра в Явь. Лили, трава при Вас, заприте дверь и можете быть свободны до утра. Здесь Вы в безопасности. Это я гарантирую, – тут он осторожно почесал Котика по спине, ткнул ее в нос. – Доброй ночи.

И исчез в ночи под зев двери. Петя состроил гримасу и развел руками – «всё!».

– О как. Сам свои пальцы в розетку сунул, ну! Ой-й, – он закрыл дверь, спихнув носком сор с порога, – иди сейчас, ищи то, не знаю, что.

– Странно, неужели Елисей мастеру ничего про Валерку не рассказывал?

– Да тот, походу, ему в принципе, типа, мало что доверял, – поморщился он, оглядывая комнату. Выудил из кастрюли сумку, нашел в раковине фонарик. – Ну, типа, как помню, так все его подальше от Братства держал. Может, и не объяснял ничего.

– А чего Валерка на мастера кричал? – я отложила траву на место фонарика, открыла кран, чтобы стебли мылись заодно с чашками, чайный налет на которых ушел бы только за пенсией. Здесь же оставила Котика, а сама взобралась на печку, погладить Кузю. – Было однажды в лаборантской. Он же леший, а не нежить всякая.

– Ты щас сказала: «Он же петух, а не птица», – фыркнул Петя, запихивая в сапог дополнительный нож. – Кто еще? Дух леса, типа. Хоть и наполовину. Тебе лучше знать, я сам, типа, не шарю, на какую из половин. Вродь, мать человеком была, если мастер не выдумывал, как всегда.

– Хорошо быть духом.

– Это еще почему?

– Ну как, – я стянула с печки сохнувшую скатерть и накинула на голову. – Ходишь такой, сквозь стены, плаваешь…

– И тут тебя ка-ак запылесосят!

– А пусть попробуют!

Не успел никто среагировать, как сумка оказалась у меня. Я побежала прочь, вспрыгнула на стул, перескочила на стол, взмахнув скатертью, точно огромными крыльями, схватилась за балку потолка, перелетела на тумбу у подоконника в углу. Петя несся за мной, раскидывая чашки, вещи, свалился на пол, подобрал веник и принялся мести мою скатерть.

– Сги-инь, нечистая сила!

– Ай, – я словила прутья, меняя их на сумку. – Сдаюсь!

– И правильно, – кивнул Петя, помогая мне слезть. – Это ж наказание. Представь жить и жить, и не мочь даже, типа, умереть, когда хочется.

– А тебе прямо-таки каждый день хочется. По расписанию.

– Нет, но иногда это нужно. Пожертвовать собой ради кого-то, к примеру. А как ты пожертвуешь, если предложить нечего? Чай, кстати, будешь допивать? – он поднял крышку чайничка, проверяя не зародилась ли там новая цивилизация. – Я б, типа, на собойку взял. Лист их знает, сколько торчать.

– Умрёшь – домой не приходи, – отозвалась я, уходя в спальню.

Там разложила траву, стала резать стебли, срывать лишние листики. Где-то в шкафу должны были остаться пустые кувшины или вроде того. Я потянула дверцу, машинально глянула в зеркало, поздоровалась с Гавриилом, взяла банку, вытряхнула из нее какой-то сор, отошла к окну. Инструменты лежали на месте, за окном ничего не изменилось, да и банка совсем не отличалась от других ей подобных литровых банок. Разве только без варенья или компота, отчего, понятно, грустно, но не странно. А что-то смущало. Я нахмурила брови. Остановилась. Обернулась.

Гавриил смотрел на меня. Пришлось пару раз моргнуть. Он продолжил смотреть.

– Все нормально? – спросила я.

– Не знаю, – ответил он. – Ты мне скажи.

– Я боюсь сказать что-то очень нехорошее.

Это точно был он. Только в зеркале. Глядел на меня вместо отражения так, будто зашел на чай и теперь терпеливо ожидал пока хозяева опомнятся и принесут блинов со сметаной.

– Не того ты боишься.

– Ты издеваешься?

– А надо?

– Предупреждать надо.

– Сигнальные ракеты выпускать?

– Гавриил, это точно ты? – я правда хотела себя ущипнуть, а лучше ударить головой о стену. – Что за муха тебя покусала?

– Я вот тоже задаюсь некоторыми вопросами, Жертва Ради Человеческого Блага, – он совсем перестал моргать, дышать, выражать хоть какие-то эмоции и менять тон голоса. – Почему не ушла, как я тебе сказал?

– Ой, извини, – истерика уже почесывала нервы, – подумала, мне все приснилось.

– И никогда-то тебе не хотелось, чтобы сны стали явью, – тут могла бы просочиться издевка, но почти психопатическая монотонность победила.

– Яви и без моих снов достается, если тебе там из зеркала не видно. Заставил мертвецов по городу бегать, решил и меня по лесу в ночи потаскать? Чудно! Каблуки только на тапках подобью. Но если ты думал, что я уйду, ничего не сказав мастеру и опекунам, то иди и учись думать заново. Поверь, мыслительный процесс неплохо разогревает тот морозильник, который ты себе в грудь запихал.

Гавриил все смотрел на меня. На лице отразилось что-то похожее на жалость. Похожее только в том случае, если вы знали о подобной эмоции исключительно из описаний в учебнике по психологии, а теперь угадываете ее по сотне блекло напечатанных картинок.

– Ты же не веришь в самом деле, что они тебя любят?

– Я не верю. Я знаю.

– Откуда? – эмоция снова пропала, как удаленная фотография. – Из их слов? Разве не бросят они тебя, как только ты перестанешь приносить пользу? Как только Начальство укажет им другую задачу? Как только появится повод? Разве пришлось бы тебе вытягивать из них разрешение называть их-

– Разве, пришлось бы тебе манипулировать-

– А граф? Разве ударил бы он тебя по затылку, будь ты ему и в самом деле-

– Это было давно, легонько и за дело. Он извинился и больше-

– Разве остался бы он с тобой, если бы ты не назвала его мастером?

Выиграл. Здесь я не могла оставаться спокойной. Здесь мне понадобился вздох. Вздох, который напомнил мне, что в таких ситуациях лучше бить в лицо. Пока фигурально.

– Зачем ты это говоришь?

– Я хочу защитить тебя, Жертва Ради Человеческого Блага. Защитить и помочь тебе. Хочу спасти тебя от них и дать шанс на новую жизнь.

– Не надо мне такую жизнь. Я их люблю. И они. А вот ты меня, похоже, нет, раз продолжаешь называть… так.

Вот здесь я была спокойна. Если что-то и дал мне прошлый год, так это твердо закрепившуюся уверенность в том, какой жизни, где и с кем мне действительно хотелось. Здесь никто не мог меня поколебать. А вот отражение прошло легкой волной. Гавриил убедился, что ни молчание, ни взгляд больше не берут, приблизился к краю разделяющей нас границы и примирительно протянул руку.

– Лилия, – позвал он. Далось ему это будто бы труднее. И я наконец догадалась почему – Хальпарен мог услышать. Хальпарен, Рафаэль, Азар, все они могли подключиться к нашему разговору, почувствовать на струнах. Даже теперь пришлось выкручиваться. – Дорогая, послушай. Все что я пытаюсь донести это, насколько опасно сейчас для тебя в лесу. Просто пойдем со мной. Нам правда есть что обсудить и мне бы не хотелось, чтобы нас прерывали или кто-то давил на твое решение.

– Мы одни. Только ты и я. Может, расскажешь что-нибудь? Зачем мертвецов поднял? Метатрон среди них нет.

– Это как посмотреть. Раз ты все знаешь, один вопрос, как ощущения?

– Ни страха, ни эйфории. Не стоит деньги до похорон считать.

– Это уже происходит. Память долгое время заменяла мне незаменимое, но даже вечному приходит конец. Однажды этот конец настигнет и всех, кого ты любишь, хотим мы того или нет. Ничего нового обо мне ты не узнаешь, но ответь хоть самой себе, не лучше ли наконец расстаться с тем, кем ты была? Тем, с чем тебе приходилось быть? Почему бы не забыть эту грязь, эту слабость, и не переродиться?

– Те, кому не нравится то, кем я была, не заслуживают ту, кем я стану.

Отражение снова дернула рябь. Гавриил уплыл вглубь.

– Глупо.

Зеркало лопнуло. С бурлящим звоном осколки слетели с дверцы и рассыпались по полу. Следом из дрогнувших рук выскользнула и банка.

Сверху зашипели. Взъерошенный Кузя сидел на балке под потолком и бешено пялился прямо на меня.

Я моргнула. Он нет. Я сжала хальсбанд. Он дернулся и, точно огромный пушистый паук, покарабкался по стене на шкаф. Я шагнула назад, наступила на изогнутый осколок, поскользнулась, схватилась за дверцу и рухнула.

Одежда пластами легла на меня, сверху придавило, точно гробовой крышкой. Над головой, послышался хруст, звон и верещание. И тут же тишина.

С трудом мне удалось приподнять стенку и выползти наружу. Лампа почему-то потухла, свечу сдуло порывом. В кромешной тьме поблескивал только пол. Десятки стекол. А из них сотни белесых глаз. Глядели, перемигиваясь. Глядели в потолок. И вдруг все разом на меня.

На самое близкое из них упала вязкая капля. Кровь потекла по радужкам, точно расходилась по цельному зеркалу. Алый смешался с белым, как плоть пожирают черви. Пол побагровел темными брызгами-пятнами, будто шкаф раздавил собой огромного зверя. Зверь. Рядом, прижатый к доскам верхней полкой торчал огромный серый клок. К горлу подступила рвота.

Я рванула из дома, не разбирая дороги, натыкаясь на стены, стволы, кусты, коряги, чуть не падая, цепляясь за траву, паутину, подгоняемая тупой паникой, не видя перед собой ничего, кроме расцарапанного сучьями мрака. Бежала, между кашлем на всхлипе хватая воздух. Бежала, пока нога не ступила в воду.

С шумным всплеском меня окатило холодом. Чернила до боли надавили на нос, сжали грудь, помутили обзор. Длинные тонкие стебли попались в кулаки, но стоило их потянуть, как они тонули следом. Плотные плоские листья скрыли собой небо. Озеро огромным одеялом проминалось под попытками выплыть. А толку?

Тут запястья обвили необычно теплые нити лозы. Словили щиколотки, талию. Я попыталась выпутаться, но они будто бы потащили наверх. Миг – и вот уже пара крепких рук подхватила под спиной и уложила на траву.

– Лили?

Меня скрутило судорогой и кашлем. Я перевалилась на колени, стала тереть лицо, убирать волосы. От прикосновений ладони на губах остался соленый привкус.

– Herregud, ты ранена? Что произошло?

Получилось только помотать головой. Глаза опять стало щипать.

– Можно взглянуть? – в поле зрения подали ладонь. – Напугалась?

Обосралась. Нет, не так. Вообще буква ю, мастер, каждый день у меня поедание стекла, шкафное придавливание и садист в зеркале – девчачьи штучки. С волос сочились ручьи, пришлось их отжимать. Ручьи стали красными. Наверное, все-таки надо было отреагировать на рану, но сил не осталось. Я опустила руки. Посидела. Повернула раненную Хальпарену. Тот молча принял. Только спросил:

– Не больно?

Больно-не-больно. Стоило бы мне прекратить заострять внимание на такой глупости.

– Среброглазый зеркало разбил.

«Погода, кстати дождливая, а еще в магазин надо бы зайти, а то хлеба нет». Примерно тем же тоном сообщила я.

– Он в Нави?

«Молока захватить?».

– Он был в отражении. А за ним тьма такая, на Правь не похоже.

– Вненаходимость скорее, – согласился Хальпарен. На ладони его блеснули часы. С земли поднялась пряжа лозы, оплетая мою кисть, пряча царапину. Ободок тем временем загорелся, а стрелки встали. – Константин? – синий сменился алым. – Передайте всему Братству, чтобы закрыли или спрятали зеркала. Кто может – рисует блок.

– Отражающие поверхности? – спросил искаженный голос из-под циферблата. Секунда раздумий.

– Нет. Только стекло с серебристым покрытием. Благодарю.

– И я не знаю, что там с Кузей, – вспомнила я, схватив зеленый рукав. – Возможно, он, – тут пришлось сглотнуть. Но Хальпарен покачал головой.

– Если дом на месте, то и Кузя в порядке. В противном случае, его бы стерло в прах, а мне бы доложили. Константин, сообщите по окончании.

Ободок почернел. Хальпарен выудил из-за пазухи мелкий кинжал и с болезненным, но тихим «тс» отрезал лозу от земли.

– Снова морочил голову? – спросил он, завязывая отростки в маленький бантик.

– Говорил, что вы все меня не любите. Это ведь не так, да?

Тот выдержал мой взгляд. Вздохнул.

– Как ты думаешь?

Я уронила голову ему на грудь. Плащ подтянулся на ноги, прохладная рука осторожно опустилась на кудри, укрывая. Во мраке пруда золотыми ошметками блестели звезды. В траве вокруг зелеными лампочками мигали светлячки.

Примечания:

[1] inte illa – неплохо (швед.)

[2] Тихо! (швед)

Глава 7

Мушки пыли плавали в солнечной дорожке. Хальпарен ушел – кажется, еще ночью, осторожно затворилась дверь. Я смотала лозу с руки и осмотрела ладонь. Жить было можно.

– Магистр? – стуча, позвали со двора. – Лили у Вас? А-

Рома отодвинулся вместе с дверью, высунулся из-за нее и нарочно постучал опять. Петя вытянул его за шиворот на порог. Оба выглядели жутко помотанными.

– Он принес меня сюда и сразу ушел, – просто пояснила я.

– Что произошло?

Пришлось запускать их внутрь, ставить чайник и рассказывать все, как было. Слушать их охи, ругань и угрозы расправы при встрече с дежурным, несмотря на нейтральность, а потом спрашивать про Валеру.

– Он попытался вылететь из Нави и застрял на границе, – сказал Рома. – Прям так и висел за воротами на листе, дернуться не мог. Влетел и влип в плющ, как муха в паутину. Вроде как почуял кого-то, но мы все осмотрели – пусто.

– Шизеет братец, – заключил Петя, собирая кружки в раковину.

Новый стук прервал разговор.

– Лили, Вы проснулись?

Викторианская вежливость Хальпарена иногда поражала даже мою королевскую, тьфу ее к пятерке, кровь. Он обращался ко мне на «Вы» только при посторонних, значит знал, мог услышать, что на кухне гости, понимал, что те не вошли бы, не разбудив, и все равно решил постучать в свою же собственную избушку.

Братья вскочили с мест, я пошла открывать.

– Мы пришли удостовериться, что с ней все о’кей, – сразу начал оправдываться Рома.

– С Валерой все норм? – сразу сменил тему Петя.

– Могу отдать, – сразу обрадовал Хальпарен. – Кузя не против, а наследие бывшего магистра Вам дорого, полагаю.

Конопатый нос аж сморщился от счастья. Я же промолчала. После ночного рандеву «пернатая камера» в доме – всего лишь одна из замен валерьянке для его несчастного давления. Прокормить еще одно зверье мы бы смогли.

– Да ну, нести еще.

– Не стоит переживать, он уже у вас на кухне. Я проведу, ночью в спальне произошли некоторые неурядицы.

Вместе с Ромой, который «до вечера был совершенно свободен», мы добрались к избушке. Осколки на полу блестели серебром без единой красной капли, впрочем, уже и от серебра выворачивало как от экзорцизма. Хотя лучше бы и в правду кто-то провел процедурку-другую, спину бы размяла. Хальпарен тут же попросил меня найти и покормить Кузю, а заодно и Валеру, и всех, кто вдруг набрел за ночь. Парням наказал поднимать на место шкаф, а сам потянул лозу под осколки.

Валера, взъерошенный и заметно недовольный, что ему запретили орать, пыжился в углу на печи, немо открывая рот каждый раз, как Кузя или Котик смели двинуться с места. Я выскребла из кастрюли остатки Петиной каши и поставила по плошке Кузе и Валере. Котик тут же влезла в опустевшую кастрюлю и стала там хозяйничать. Решив, что дитё не вешается, так пусть себе тешиться, я нагнулась к отражению в этой самой кастрюле, оценила обстановку, не оценила гнездо для Валеры на голове, стянула с раковины кусок ткани и попыталась собрать кудри в хвост. Сегодня у навьих должен был состояться бал, а мытье головы так и не состоялось. Обычно к этому времени все вактаре уезжают, чтобы не мешать, но в этот раз сделали исключение. Более того, представители иностранных Братств еще не совсем разъехались по домам, а значит лес ждал уйму новых гостей. Петя сказал, что им наверняка интересно взглянуть на наш кусок зоны, что случается редко, а нам «типа» выгодно чего-то продать, да к кому-то подлизаться. Сюда же приурочили день рождения старшего магистра, как бы тот не кривился, протестуя.

Мимо пробежали Братья, сказали, что надо принести воды и помыть пол. Следом вышел Хальпарен, приостановился, поглядев на мои жалкие попытки завязать хотя бы узелок, предложил помочь.

– Умеете?

– Учился, – поморщился тот. – Мать учила.

– Мама? – удивилась я.

– Да, – Хальпарен нахмурился, пригнулся взглянуть с моего ракурса, взял прядь от уха и отвел к затылку. – Давно, еще в Швеции. Хотя крепостное право тогда еще не отменили и иметь пару-тройку слуг в доме требовалось просто из приличия, она все равно настаивала, чтобы я, и никто другой заплетал ей косу. Говорила, пригодится. А я все не понимал, на что оно мне. Дочек обычно учат.

– Меня родители не учили. Ну, – спохватилась я. – Они ж меня не воспитывали. Я их вообще не знаю. Только потом А… ой, нельзя же, ну, папа разрешал попробовать. Если Р… да елки! Короче, если его попросят. И потом…

Я замялась. А что потом? Кто? Забыла. Но кого-то же заплетала. Кого?

– Ну вот и пригодилось выходит, – продолжил Хальпарен. Из рукава тихонько потянулась лоза, завязываясь бантиком на волосах. – У нее локоны светлые-светлые были. Почти белые. Ну да так у многих, один я… Хотя свои я никогда не трогал.

– А можно Вас заплести?

– В следующий раз. О, прошу тебя, не делай такие глаза. Однажды придет день, когда мне не придется бежать по делам.

Дел у него было и в правду слишком много, чтобы вести занятия для меня и Пети, которого так никому под опеку и не передали. И хотя сам Петя мастером никого больше не называл, ворчать тоже перестал и про Елисея, по крайней мере в присутствии кого-либо кроме друзей, не заикался. Пару раз, как и сегодня, просил Рому погадать, стоит ли ему уже требовать повышения и менять паспорт подмастерья на мастерский. Карты же, как и баллы в этом паспорте, уверяли, что совсем скоро время к этому подведет.

Что время точно подвело неожиданно скоро, так это вечер, а вместе с ним и гостей у ворот Мольвактена. Приехали и иностранцы с приема, и некоторые вактаре нашего отдела Братства, кто занят не был. Мы заметили их, пока собирали грибы, и сразу побежали в избушку переодеться, пока к работе не припахали. Вэксты в сторожевых избушках вели себя, пусть дружелюбно, но из кожи вон нервно, проверяя каждого пришедшего и выстраивая их в очередь ожидать провожатого до главной площади – считать новые скелеты на ветках лесу этой ночью не хотелось. Хальпарен запретил.

Пока примеряла платье – Азар подарил его, стоило упомянуть, что мне понравилась картинка с Персефоной, – и рисовала макияж, мальчики уже ушли. Я показала отражению язык и выбежала в ночь. Никакой Гавриил показаться не посмел. Только Кузя свалился со шкафа.

Белый шелк почти светился во тьме. У реки, словно в ответ, тоже заблестело. Жевжик с Баей плыл на лодке, нос которой украшал небольшой череп с мерцающей свечей внутри. Вокруг них вились блуждающие огоньки, сопровождая. Со стороны Дремучей, возвышаясь над деревьями, медленно ступало что-то большое. На тропу передо мной выскочил Межевик, поздоровался, покатился дальше. Все двигались в сторону рынка, на звуки музыки и шум толпы.

Площадь походила на витражный фонарик с черными узорами кованной огранки. За ветки повсюду зацепили кучу колокольчиков. Эти же колокольчики висели на главном дубе, где ими звенели специально отобранные вэксты. Между гостями сновали светлячки. Где-то играли в камушки – навьи крутили плошки с камнем только под одной. Иногда кто-то жульничал и съедал камень, благо – не игроков. Кто-то носился в догонялки. Самые ответственные и трудолюбивые продолжали торговать кристаллами, грибами, ножами и дымовыми бусинами. У самого же дуба кружили хороводы в несколько колец. Русалки, вклинившись вместе со всеми в каждый из кругов, пели, смеясь и повизгивая:

Каго любіш – не забудзеш,

Каго любіш – не забудзься,

А на гары царкоўка.[1]

Есть они тоже никого не собирались, плясать и петь было куда веселее. Огромное волосатое существо, пришедшее из Дремучей, возвышалось над нами на четырех длинных тонких ногах и довольно покачивало рогатой головой с привязанными шарами, шумно шуршащими и стучащими в такт музыке. Еще пара подобных существ виднелась в тумане неподалеку, мелодично мыча. Возможно, им просто нравился праздник, а Хальпарен разрешил прийти.

Сам Хальпарен разговаривал с Ягой.

– Здравствуйте, матушка, – подскочила я.

– Здравствуй, дочка, – стукнула помелом та, – ой, а что ж у тебя с косой? На-ка вот, – стянула с черенка белую шелковую ленточку и протянула, – переплетешь, этой красотой, – а затем наклонилась к нам, понизив голос. – Граф, я так тебе скажу, зря приходят гости, чую-чую скоро тут будут кровь да кости. Тьфу вот, чтобы не проклясть, но во тьме Дремучей Лихо разевает пасть, холод жжет колючий.

Хальпарен молча перевязал мне ленточку вместо лозы, кивнул. Я подтянула косичку к себе, разглядывая тонкий бантик, длинные усо-хвостики которого перемешались с кудрями, и так же тихо спросила:

– Константин ничего не передавал?

– Все спокойно.

– Зря Вы его хальсбанд не одолжили опять. Он бы у кого другого взял. Я Ваш в Прави видела, спрашивала, можно ли забрать. Не разрешили.

– Не беспокойся. Способностей лешего мне хватит, чтобы защитить тебя и остальных. Главное, что твой меч на месте. Это ты нарисовала? – прищурился он, рассматривая макияж.

– Да, в интернете нашла, – ответила я, подставив ладони под подбородок. Затем склонила голову набок и поинтересовалась: – Красиво?

– Желающих потанцевать наберется…

– Тогда смою прямо тут, – сморщилась я. – Не люблю я эти танцы. Не умею.

– Без дождя не получается?

– Да ну Вас. Это другое. Просто там одна, а тут люди. Ну то есть нелюди, но все равно. Наступлю кому на лапу или хвост. Понимаете?

– Если проблема только с танцем, могу научить.

– В чем подвох?

– В том, – вскинув брови, вздохнул Хальпарен, – что учить буду я, – а заметив ироничную ухмылку, пожал плечами. – Кто будет главным?

– Вы. Я ж ничего не умею.

– Многим главам это не мешает. Что ж, – поднялся, – ты как-то напомнила мне о важности правильного диалога. Танец – тот же диалог. Важно слышать партнера. И сперва – приветствие.

Убрав одну руку за спину, он, склонившись, мудреным вывертом, достойным рунного жеста, подал вторую. Я отвесила книксен, укрыла пальцами холодную ладонь с той уверенностью, с которой не коснулась бы и игрушечного хомяка, и с легким вызовом заглянула в золотые глаза. Сам предложил. Еще непонятно, кто кому попался.

– Все я тебе показать не сумею, – продолжал Хальпарен, выпрямляясь, – однако бессмертной классике обучу.

Предыдущая песня выдохлась. Миг, и ей на смену пришла медленная мелодия. Сперва донеслось задумчивое посвистывание, словно маленький соловей, потерявшись в чаще, испуганно и неуверенно звал на помощь. В ответ этим капелькам нот лес протяжно вздохнул до скрипа и по коже мурашками прокатилась мычащая колыбельная с мягкими уколами колокольчиков. Эхо непривычно тягуче и долго оставалось повисеть в воздухе, сглаживая острые переливы.

Русалки плавно закружились бледным туманом, иногда замирая со вскинутыми руками, и почти сразу бросались кружить дальше, точно мираж, что появляется и расплавляется дрожащей пеленой, стоит только присмотреться к нему получше.

– Бессмертная классика будет учить меня бессмертной классике? – спросила я, стараясь не наступить ему на ногу. Тот на миг отвернул голову в сторону, а затем покачал ей, улыбаясь.

– И кто научил тебя задавать вопросы?

– Бессмертные классики. А кто научил Ва-ай!

Я все-таки оступилась, но Хальпарен подхватил, склонившись.

– Научил меня…?

– Учить.

– Смерть и авангард, полагаю.

Он вернул меня на ноги и, взяв за одну руку, покружил, словно возвращал планету на орбиту. Светлячки беспокойными звездами подлетели поиграть у его рогов, мельтеша и опускаясь отдохнуть. В смазанных миражах русалок, тумана и огоньков мелькали и другие силуэты танцующих, но все так далеко, словно бы совсем в другом мире, там, за пеленой. Мы плавно ступали в такт мелодии, подошвы тонули во мху, а я – в осторожных волнах движений. Казалось, в этих золотых глазах на моем месте была хрустальная птичка, которой одними кончиками пальцев нужно расправить крылья.

– Можно и так, – Хальпарен приостановился, взмахом откинул полы плаща, опустился на колено, вновь словил мою руку и приподнял ее над головой. – В таком случае – обходят по кругу. Попробуй.

Мне вдруг стало смешно. Не то, чтобы от глупости или какой-то шутки, а просто. Я посмотрела на мастера, улыбнулась, слегка поджала плечи.

– Класс?

– Рабочий, – кивнул он, опершись свободной ладонью о колено. – только теперь, кажется, не встану.

Теперь было можно посмеяться, что я себе и позволила, потащив его за собой, будто это и вправду могло помочь подняться.

– Браво-браво! – похлопали откуда-то сбоку. Это был один из тех вактаре с приема в Братстве. Помнить бы еще, какой. – Полагаю можно поднять тост за праздник, а?

– Рад, что Вы довольны, – проговорил Хальпарен, одним взглядом исподлобья прибавив: «в кои-то веки». Мы отошли к одной из палаток, что вздыхала сладким дымом. Под навесом кипел котел, который то и дело срывался помешать пухлый навий. Увидев нас, он тут же встрепенулся и вытащил из-под лавки три потертых черепа с залепленными глиной горлышками, похоже, что человеческих, которые тут же наполнились и задышали паром. Пить можно было хоть из носа, хоть из глаз, но, чтобы не сильно облиться, лучше изо рта.

– Брось-брось, – запротестовал гость, стоило Хальпарену протянуть листья в оплату, – у тебя день рождения, позволь угостить. Сколько это тебе уже минуло, до трех сотен не дошел? – он сунул в растопыренную лапу тройку монет, возможно, знавших Цезаря. После чего чокнулся с нами и отхлебнул, – О, да, у вас тут ам… вель-мы прьи-го-жа? Ха, да, все очень милые, не каждой зоне так везет.

– Мастер старался, – вложив веса достаточно, чтобы прибить, улыбнулась я. Если Хальпарен кого-то презирает – я его тоже презираю. Хотя презирает он почти всех. Но выпить со всеми можно, особенно, если угощают. Особенно, если глинтвейном из граната. Впервые пробую гранат.

– Оно и видно, – улыбнулись мне в ответ. – Кстати, о видимом и невидимках. Не знаете ли где можно найти кого-нибудь из видящих? Я давно раздумывал о том, чтобы наладить торговлю водами рек. Знаете ли, Смородина – одно, а Стикс может статься – совсем другое. Надо бы это исследовать, а заодно посоветоваться, насколько такая идея, кхм-кхм, разумна.

– Гранаты навьим понравились, – покивал Хальпарен, рассматривая свой череп. – Думаю, и от воды не откажутся.

– Не вижу разницы, – заявили у макушки. Я подняла голову и встретилась взглядом с Ухом. Сиаре коснулся переносицы: – Вижу тебя, Сестра. И тебя, лесной граф. И тебя, один из друзей. Мы там видимся, – показал он в сторону. – Можно там смотреть. Там много видно.

Гость тут же махнул нам черепом и поспешил к компании видящих у очередной палатки с напитками. Но Хальпарена это не расслабило. Веселая полька у дуба взвизгнула, завершившись, и уступила место новой песне.

Чорна птушка, чорна птушка

Што ж ты в’ешься нада мной?[2]

– Почему ты зовешь ее Сестрой? – спросил он, понизив голос и отставляя напиток на прилавок.

– Потому что она мне Сестра. Точнее, станет однажды, я вижу наперёд.

– Не станет, – вышло резко. Молчание, спокойней: – Уж поверьте, я все контролирую.

– Станет, – покачал головой Ух, и глаза его засияли синевой ярче прежнего. – В одном из исходов. А ты не увидишь.

– Я скорее дам Нави пасть, чем-

– Этого тоже не миновать. В одном из исходов.

– О чем он, мастер? – встряла я, попытавшись разрядить обстановку. Глаза сиаре почти полыхали, хотя говорил он спокойно, почти сонно. Глаза Хальпарена же темнели, а голос будто приложили к точильному камню.

– Есть ли хороший исход? – спросил он, будто произнося заговор.

– Они все хороши. Так Начальство...

– Есть ли хороший исход, посмотри на меня.

Ух замолчал, растопырив ушки. Радужка его шла кругом, как вода от ложки в бурлящем котле.

– Послушайте её просьбу, – пробормотал он, не глядя ни на кого из нас. – Не отходите.

– Ты знал об этом всем и раньше, не так ли?

Синева померкла. Ух поморгал.

– Я знаю все, – пожал плечами он, странно оглядываясь. – Вам стоило бы поговорить со мной, а не с Жевжиком.

И вдруг, точно вспомнив о чем-то, пошел прочь, не попрощавшись. Я подала Хальпарену его череп.

– О чем он говорил?

– Ни о чём, – тот и сам как очнулся, кивнул, глотнул. – Выпил лишнего.

Мне захотелось его треснуть.

– Мастер, а улыбнитесь?

– Вылетит черный ворон? – усмехнулся он.

– На инсульт проверяю, – я отобрала череп назад, оставила в палатке, подхватила Хальпарена под локоть и потянула за собой, куда-нибудь подальше от лишних ушей. – Не пили бы лишнего, помнили бы, что Вам сказано было слушать мою просьбу. Вот, прошу, расскажите, о чем шла речь. В конце концов это меня касается. Я тоже хочу что-то контролировать.

Тот скривился, но, помотав головой, будто разминая шею, а не оглядываясь, все-таки пригнулся ко мне, шепнув:

– Сказал, есть шанс, что Среброглазый добьётся своего и ты станешь старшей. Но я сделаю все, чтобы этого не допустить.

– Подождите, Среброглазый хочет сделать из меня вроде новой Метатрон?

– Мы же говорили об этом тогда при старших.

– Я блестяще тупая. И вообще, Вы сказали воды принести. Только он не так сказал. Он сказал, что я буду ему Сестрой. Это к чему?

– Блестяще, – кивнул Хальпарен. Махнул пальцем на череп, с разрешения взял, отпил. – Про сиаре я тебе рассказывал.

– Окно было важнее, – я села на камень у канавы стала болтать ногами в воде. – И уснула потом.

– Очень интересно рассказывал, похоже.

Да, не то слово. Это было вечером следующего дня после нападения богинки. Хальпарен пришёл к нам, несмотря на раны, заработанные, как тот изволил рассказать только недавно, в драке с Пущевиком. На нем без прикрытия плаща красовалась новая белая блуза. А из-под неё светила перевязка. Ароматы смолы перебили спирт и бинты. Он отказался сесть на кровати, расположившись у стола так вальяжно, как только мог, отложил костыль и взялся пояснять за видящих. Периодически что-то рисовал, но чаще переводил дух.

Чтобы не пялиться на него, я стала пялиться на окно, где Кузя за день нашего отсутствия вставил новое стекло.

– Сиаре – это вэксты, – пояснил он снова, опускаясь на землю рядом. – Но если вэксты являются существами Яви, которые мутировали под влиянием разорванного листа, то сиаре – мутировавшие под влиянием листа существа Прави.

– Старшие?

– Да. Но такое случается исключительно редко, за листом в Прави мы следим тщательней, да и пуфалунов на нем нет, чтобы выскакивать.

– А, – я нахмурилась, чтобы казаться сосредоточенной, а не тревожной, – с моими такое может случиться?

– Не должно. У них ведь есть ты. К тому же струны старших все-таки сильнее струн явьих. Не переживай, – он коснулся кончика моего носа. – Если вдруг – я за ними присмотрю.

– За Вами бы кто присмотрел. Впрочем, кто-то уже смотрит.

Жевжик махал нам веслом. Вздохнув, Хальпарен отошел, украв мой глинтвейн насовсем. Не желая социализироваться, я пошла искать мальчиков.

Нашлись они у палатки, где Рома пытался купить замшелый и залепленный грибами посох в его рост, а Петя его изо всех сил отговаривал.

– Чуть нашла вас, – выдохнула я. – Тебе, Ром, кстати привет передавали. Это ты в дом потащишь?

– Ага, – довольно улыбнулся он, когда торговец все-таки взялся заматывать покупку в мятую бумагу, – а то там завелись анекдоты – придется их травить. А это штука страшная, вот смотри. Приходит как-то в Навь…

– Ром, у тебя есть знакомый оператор? Хочу, чтобы он приезжал каждый раз, когда ты появляешься около меня, а я могла в камеру поворачиваться и молча смотреть пару секунд. Привет тебе передавали, говорю.

– Ну сейчас появилась ты. А кто передавал? Ай, ну, какая вещь, все-таки, а! – он тут же отдал бумагу назад и стукнул посохом о землю.

– Да там девочка, – я попыталась припомнить, где еще мы могли с ней видеться, – ну ходила с нами как-то на Купалье. И как-то кидала в чат шутку про грибы и грибников: «или я их, или они меня». Ну, темненькая такая…

– Где это ты ее увидела? – перебил Рома, отчего-то резко посерьезнев.

– Да проходила, налетели друг на дружку на рынке. Только усталая была какая-то. Ты бы спросил, вдруг у нее что-то случилось.

– Случилось, – мальчики переглянулись с какой-то почти агрессивной настороженностью. – Случилось то, что ты, Ли, ошиблась, наверное.

– Чего это?

Петя посмотрел на меня.

– Она умерла полгода назад, – тихо произнес он. – На лист ушла. Загрызли.

– Как загрызли?

– Зубами. Она, типа, подругу спасала. Говорят, типа, собой пожертвовала. Не шути лучше так, короче.

– Да я и… – лучше промолчи, знаешь, чего стоят разговоры? – Грустно, – громко, заглушая голос, сменила я тему, – наверное, тем, ради кого была эта жертва.

– Не думаю, что там, типа, есть время, типа, думать, – Петя натянул рукава до костяшек и раздраженно потер нос. – Когда мастер жизнью жертвует, чтобы тебя спасти, он, типа, не думает, а, типа, будет ли потом тебе грустно. Он просто жертвует, типа, и все.

– Жертвует, чтобы самому потом не страдать, – кивнул Рома, и мне показалось, что мы думаем об одном и том же. – Петь, ты болеешь что-ли?

Тот поморщился и молча мотнул головой, выбрасывая пустой флакон того же зелья, что пил Хальпарен, простудившись. Достал второй флакон, стал дергать пробку.

– Но мы же не знаем, что там после смерти, – продолжила я, увернувшись от посоха, которым Рома резко взмахнул, распугивая народ. – А вдруг тебя вот так поднимут, как сейчас?

– Для инопланетянина ты как-то маловато удивляешься происходящему вокруг, – усмехнулся он. – Трупы полезли, а тебе все равно. Хотя вроде пропали опять. Мастер вон, ничего не рассказывал.

– Я читала и смотрела исследования тройки. Ты, если посмотришь и почитаешь, как живут в Китае, а потом приедешь в Шанхай, вряд ли будешь очень сильно удивляться. На трупы есть трын-трава, вроде, и вообще. Петь, ты правда много выпил.

– Я сам знаю, сколько мне надо, лады? – сморщился он, пряча третий флакон, но тут же взмахнул руками. – Эй!

На голову нам посыпалась сухая листва. Следом с дерева упал Межевик, подскочил, и схватил меня за подол платья.

– Трывога! – заорал он, дергая ткань. – Трывога! – и тут же резко бросился бежать, расталкивая всех вокруг. – Упыры нападаюць!

– Откуда у нас упыри? – удивился было Рома. Но тут лицо его исказилось.

Сперва показалось, что мы стоим на сцене театра или цирка. Концерт закончился, и зрители всем скопом рвутся дарить цветы. Только цветов у них не было, как и спектакля, как и зрителей все это время. Но они бежали. Бледные, тощие, покалеченные и грязные. Точно пауки или поломанные куклы марионетки. Они выбирались из тьмы, как если бы пасту выдавливали из-за деревьев, с верещанием, сопением и кашлем.

Недоуменный гул волной скатился в шипение и ругань. Гости со стуком роняли напитки и покупки, вскидывая жесты на формулы. Огнями гирлянды вокруг загорелись амулеты. Миг – и пир обратился лихорадкой.

Сверху полетели шары, с прискоками разбиваясь о землю и рассыпая камни. Существа Дремучей резкими прыжками понеслись к Смородине, ломая и откидывая огромными ногами попадавшиеся деревья. Особенно смелые или попросту обозленные навьи цеплялись за эти деревья и принимались катить их прямо в толпу, сбивая мертвецов с ног. Кто-то хватал ветки и кидался в атаку, кто-то срывал цепи колокольчиков и махал ими, отбиваясь. Мертвецы карабкались по стволам, домикам, падали в канавы и махали руками оттуда. По рукам этим хлестали вспышки, отрывая от тел, разбрызгивая гниль. И руки летели, падали, коченели. А потом вдруг оживали и ползли сами, хватая бегущих за ноги. Яга сметала их помелом, как целый рой муравьев и все шептала себе под нос, отчего рой то и дело сносило ветром. Рома, выставив посох, крутился волчком и молотил всех, кто попадался. Петя, как заведенный, швырялся однообразными алыми брызгами в белесые пасти, будто сканировал товары на ленте. Целыми сериями цветных хлопков стреляли вактаре шведского Братства. Активировав ожерелья хальсбандов, они укладывали подбегающих стопками и тела рассыпались в прах. Я носилась между ними, подбрасывая к чужим рунам свои. Взрывы вспучили воздух, ослепляя. А чище площадь не становилась.

В этой мешанине выделился Жевжик. Тот замер около дуба, приподняв весло, и что-то быстро говорил. С боков к нему уже подползали тела. Бая скинула ветку с верхушки, но промахнулась. «А сыходзь да спакою!» – рявкнул он и с силой всадил весло в землю. Та содрогнулась, повалив с ног. На миг шум боя присмирел и в миг этот успел пробиться крик: «Бяжыце!»

Заново вскипела суматоха. Хальпарен зеленым вихрем метался по площади, пытаясь отбиваться, защищать остальных и одновременно пинать героев с поля боя в лес, к побегу. От кромки деревьев, острыми иглами прошивая толпу, влетали подоспевшие вактаре из Братства, и тоже ловили, кого могли, таща прочь. Меня подхватили под локоть. Я послушно рванула следом, но тут же сбоку прыгнул ошалевший мертвец. Мы кубарем покатились по земле. Тот оказался надо мной, разинул пасть и получил хальсбандом в подбородок, а коленом в пах. Кто-то сверху стянул с меня тело, и взгляд зацепился за рунный пояс вдалеке. Взмах – стволы охватило зеленым, свет куполом накрыл площадь и вырвался за ее пределы, разрезая тьму.

Грохот прокатился по лесу. Ветер сквозняком стянулся к центру, к подолу зеленого плаща. Что-то свистнуло и прищелкнуло, будто вернувшись. Хальпарен вздрогнул – под кожей от рук, к шее и в голову хлестнула изумрудная волна, – замер, точно прислушиваясь, и вдруг, ослабев, покачнулся.

– Мастер!

Я бросилась к нему, отбиваясь от каждого, кто пытался стащить меня назад. Паника прямо-таки подбивала подошвы, смазанные картинки снов кружились тошнотворным хороводом, заливали глаза слезами. Почти здесь, и-

– Бяжы!

Жевжик схватил меня на руки, подняв над землей и сам побежал прочь к лесу. Я заверещала, брыкаясь и кусаясь. Там мастер. Он упал. Упал. А если. Помогите. Помогите ему. Помогите кто-нибудь. Пустите. Пустите меня. Там мастер. Мастер. Пусти! Пусти!

На нас прыгнула холодная туша. Меня выронили. Мир покатился куда-то вверх. Я кубарем полетела с холма. Скачок. Скачок и – раз!

Холодная вода с оглушительным плеском обхватила меня. Бултыхаясь и отбиваясь уже от нее, я ударилась рукой о что-то твердое, тут же вцепилась в это что-то ногтями и попыталась словить. В этом чем-то, оказалось дупло. Я подтянулась за него и выкарабкалась на поваленное дерево. Крутой берег был пуст, если не считать рваной дорожки земли от моего падения. Но стоило вздохнуть, как из-за корня показалась безглазая морда.

– Постой, ты-ты-ы же не хочешь мне зла, да? – пробормотала я ласково, пытаясь нащупать на груди хальсбанд. – Ты просто голоден? – не нашла, только веревка. – Или боишься? – нашла, на спину отбросило. – Нет-нет-нет, – он взобрался на ствол, – постой, ты же хороший. Ай!

Мы снова упали в воду. Я ударила его хальсбандом. Тот пнул меня в сторону. Голова ударилась об острое. Боль отдала в нос. И стало темно.

Примечания:

[1] «Царкоўка» народная песня.

[2] «Черный ворон» народная песня.

Глава 8

Лес стоял, оглушенный ударом. Ветер стих, не смея шевельнуть ни один листок. Не кружились в зарослях ни светлячки, ни мошки. Один туман залил собой округу, подобно жидкому белому клею, готовый застыть и запечатать все, что попалось в его липкое месиво. Бая сидела во мху у ног Хальпарена и мурлыкала неразборчивую журчащую, точно ручей в пещерных глубинах, колыбельную. Сам Хальпарен полулежал, опершись спиной о сыпучий от старости ствол ясеня. Жевжик осторожно протирал ему лоб пучком сорванных здесь же трав. Вокруг россыпью мигающих огоньков и порослью кривых теней сидели навьи. Некоторые из тех, кто был на площади, провели гостей и остались сторожить ворота. Кто-то предпочел спрятаться в свои норы, домики или дупла. Остальные же из чувства долга предпочли остаться со своим графом. Яга повиновалась его приказу, прогнала прочь всех вактаре, кто рвался помочь, и встала во главе охранников на границе. Тела мертвецов пока подобрать не успели – в любой момент могли явиться новые. Тела своих же подбирать, к счастью, не требовалось – все выжили, а пострадавших сразу утянули в Явь. Лорги пытались выпросить разрешения подойти, но тоже получили отказ. Мольвактен словно бы закрыли на карантин, как больного чумой бедолагу.

– Всех вывели? Отнесите ко мне в избу, – по-русски шепнул Хальпарен, протягивая одолженный во время суматохи хальсбанд одного из представителей Шведского Братства.

– Всех, кого сыскали, – отозвались из тени. – Откудысь-то зараза эта завзялась? Тихо ж было все.

– Должно быть, все, кого мы не успели схватить, на дно листа провалились и поползли в Навь, у вас тут вибрации им знакомые, потусторонние. В Яви им все-таки хуже, – он вздохнул, жмурясь от боли физической и противности моральной – вот ведь дрянь сколько предстоит разбирательств. – Надо отправить патруль, зачистить. Где Лили?

Спросил так, между делом, как само собой разумеющееся. Как спросил бы про сигареты у Константина, как спрашивают паспорт на таможне или деньги в магазине. Конечно, она должна была сидеть где-то здесь, цела и невредима, ведь навьи знали – пристальнее всего за подмастерье графа следить положено. Но те вдруг забеспокоились, оглядываясь.

– Так это, – почесал затылок Межевик, – отстала, поди.

Золото сверкнуло в сторону, будто где-то там крался вражеский шпион. Будто этот шпион жутко напрашивался на пулю.

– Что значит отстала?

– Да, – Межевик сунул пальцы в рот, закусив, – чшак, ну…

С жалобным скрипом дрогнул ясень. Сухая листва полетела вслед взмаху плаща. Хальпарен рванул с места, согнав Баю прочь. Жевжик уронил траву и замер с поднятыми руками.

– Кто видел ее последний раз?

Все замолчали, а кто не замолк, того пнули заткнутся. Все смотрели на графа.

– Я, кажется, ясно спросил, – тихим шипением закипал он, – кто ее видел? Живо!

– Я-я нёс яе прэч, прэч з плошчы, прэч, – скороговоркой забормотал Жевжик, растирая пальцами подобранную траву, – але на нас напалі, ды і яна, вось, якысь, ўпала кудысьці. Мне, якысь, здавалася, нехта…

И тоже умолк. Лоза, черная, колючая и скрипучая поползла по земле, обвивая стволы, сплетаясь непроходимой плетенью. Деревья, кусты и поросль вокруг точно прижались к друг другу, темнея чернильной гнилью. Ядовитый туман вперемешку с тенями сдавил лесных обитателей, чуть не задушив.

Хруст и грохот раздробили тишину. Дикий крик зверя, будто трубный глас издалека стер ее в шуршащий порошок. Хальпарен стал выше прежнего, едва не задевая разросшимися рогами спутанные кроны. Если и было в нем что-то от матери, то сейчас все человеческое пропало во мраке чащи. Черты лица обострились в узкий иссушенный череп. Звериный, оголодавши хищный взгляд сновал по лицам и мордам, бросая в озноб. Плащ натянулся на спине и плечах, едва не надорвавшись от выступающих костей. Из широких рукавов вместо изящных рук показались длинные шипастые ветви с острыми серпами когтей.

– Найти, – прошипел он, криво склоняясь над поляной. – Сию секунду найти.

– И в Дремучей…

– Везде! – голос его, низкий как из-под земли, двоящийся медвежьим рыком, не сорвался на крик, но разносился громогласным эхом. Порыв ветра подхватил звук, разгоняя туман, подрывая ветки, землю, сбивая с ног. Плащ взвился точно темные крылья огромного ящера. – Повсюду, в Дремучей, в лесу, в прудах, в Смородине, в небе, из-под земли достать! Слышно меня или нет?

– А коли не найдется, граф лесной? – хрюкнул Межевик, всем телом готовясь чуть что нырять под корень. – Чего-сь делать-то?

Тот плавно, обозленной змеей обернулся к нему. Глаза пылали желтым пламенем ярче самого яростного лесного пожара.

– Не найдете – с каждого лично шкуру спущу, по ветвям развешу и прокляну на муки вечные пока дух ваш ветром в ее кудри не зацепится. Кровью, всей что будет, реки разолью и звезды утоплю пока месяц с ее глазами не встретится. И пусть сосны в Смородину канут, и корни дуба змеи сгрызут, да высшие меня в огне похоронят, если иначе будет. Вон!

Во тьме бродили. Искали, кричали, плакались. Жевжик рассек волну веслом и еще раз взглянул в речную чернь.

Заговор – дело страшное. Клятва графа – дело непреложное. Гнев магистра – дело непоправимое. А уж страх хозяина лесного.

Если бы только Дядька помог. Да если позвать его, точно головы не сносить.

Выпустив тяжелый вздох, Жевжик вновь толкнул лодку вперед. Где-то вдалеке вновь загорелся тревожный медовый огонек.

***

Сырая тряпка почти впечаталась в щеку. На глаза давила тьма. Подо мной изгибались ворсистые волны бревен. Пальцы уперлись в стену и нащупали липкую вату паутины. Мерзкая дрожь проняла с ног до головы. Волосы расплелись. Где ленточка?

– Тишей-тишей, не спеши так. На-ка вот, полегчает.

Понемногу привыкнув к темноте, я заметила, как когтистые узловатые пальцы протянули ко мне плошку c какой-то жижей.

– Где я?

Плошку опустили около меня и прямо у самого носа сверкнула пара золотых глаз. Чужих. Безумно похожих на родные, часто прищуренные, порою жгучие. Но все же других, древних, диковатых, дурноватых.

– Погоди, свету сыщу.

Голос походил на треск иссушенных стволов. Незнакомец поднялся, вдохнув, и во вздохе этом зашумел лес. Тяжело ступая и качаясь раскидистым дубом, он удалился куда-то в угол. До ушей долетело гулкое низкое мычание. То и дело оно обрывалось в неразборчивые хрипящие слова, а те сбивались в торопливый шепот. Стоило и ему сойти на нет, как мычание всплывало вновь, будто кит из глубин легких. На звук в окна, щелки и дыры стен просочились робкие блуждающие огоньки. Они собрались в угол, осветив собой топку, и вдруг ахнули одним ярким пламенем, похожим на то, что пожирало бюллетени вактаре в день моего посвящения. Вспышка озарила коморку и очертила рогатый силуэт.

Рога эти были как у Хальпарена, оленьи, но гораздо больше, старше. В завитках их запуталась паутина, осела подсохшая ряска, приютилось чье-то гнездо.

Лицо походило на что-то совиное. Из копны волос выпуталась лисья морда, принюхалась, посмотрела на меня и спряталась назад за ухо. Плечи укрывал мшистый плащ с черепами-погонами. Под ним виднелась грудь, а точнее гниловатые кости ребер, оплетенные молодой, ярко-изумрудной лозой. Из-под них вылетела моль, махнула вираж к постели и скрылась у топки.

Хальпарен говорил: «Если вас схватят – съешьте их». Хватать меня пока не собирались, но это еще стоило проверить. Я нащупала хальсбанд и со всей учтивостью уточнила:

– Кажется, мы раньше не встречались в Мольвакетне?

– Målvakten? – усмехнулся он. – Таки не попутал. Вьются еще светляки в голове у старого-то. Лиличка, правда?

– Да. А Вы?

В лапах его показалась темная трубка. Дым был прохладным, точно речной туман, и пах чем-то грибным.

– Да как меня только не кличут. Зови дядькой иль дедушкой. Мне одно. Скажи лучше, как ты так в Смородину завалилась?

Озноб то ли от эмоций, то ли и в самом деле от холода в коморке, бил, будто пытаясь меня распинать. Я прижала колени к груди, чтобы хоть немного согреться, и коротко пересказала про кошмар на празднике.

– А почему здесь теперь – не знаю.

– А это огоньков заслуга. Прилетают ко мне, шепчут мол, девку отыскали, да больно схожую с той, что сынка воспитывает...

– "Сынка"? – переспросила я. – Постойте. Мастер?

– Акселюшка, – кивнул он. – Ася. Сынок мой.

Машинально хлебнула из плошки. Горьковато-травяной сок в очередной раз заставил вздрогнуть, но проснуться не помог. Выходит, не сон. А то, что привиделось до этого? Череп и кости, рык и грохот. «Найти, сию секунду найти».

– Полагаю, мы ждем его в гости, – я облизнула и поджала губы. Хорошо бы поскорей, пока никто не пострадал. Хальпарен в том числе, с его-то давлением.

Дедушка покачал головой.

– Не придёт. И не только не придет, а и за десять верст обойдет. И никогда не приходил. Злой он на меня. Обиду держит. Да справедливо оно. Заслуженно. Хотя... За тобой, быть можно, и заглянет.

– С чего вдруг?

Коморку вновь заполнил дым.

– Дорога ты ему вот и все. Я ж за порядком-то гляжу – многое вижу. Заметно оно, когда кто кому ценен. И шуметь не даст пока спите вы. И тропки распутает, чтобы не плутала лишний раз. Растерянный бывает, нес как-то шпильку некую серебряную в бутылёчке, да в реке у меня потерял. Она и до того у меня валялась, я Пуще отдал, понравилась ему, говорит, а тут гляжу – Акселюшка назад кинул. Может, от того, что с братом повздорил, ну, да я ее тебе под ноги подбросил потом, в траву, поблагодаришь, как свидитесь. А только сомнение меня берет. Вряд ли вспомнит, вряд ли духу наберется.

Так вот, почему камертон найти не могли, в Смородину канул, к Дедушке. Но если его потеряли, то меня и вовсе. «Повсюду, в Дремучей, в лесу, в прудах, в Смородине, в небе, из-под земли достать! Слышно меня или нет?» Слышно. Слова двоящимся эхом крутились в голове. Нужно было выбираться отсюда поскорей, пока Хальпарен и впрямь чего не.

– Мне сон снился, – по инерции мыслей пробормотала я. – Будто бы… скажите, а он правда может звезды, того?

Смешок приоткрыл острые зубы. Дедушка закусил трубку и рвано подсосал дыма, все так же криво, с прищуром, улыбаясь.

– Ищет он тебя, – проговорил тот и золотые глаза его замерзли пристальным немигающим взглядом, – ищет. Только я тебя так не пущу.

– Это еще почему?

– Живые отсюда не уходят. Коли хочешь идти – нужно мертвой пойти.

– Я же не умирала.

– Кто тебе такое сказал? Ты на той стороне, дочка. Не всем везет очутиться в Прави. Кой-кто теряется и ко мне попадает.

– В Прави я тоже была, и ничего, живая вышла.

– Да и тут живая выйдешь. Путями мертвых.

– На кладбище и в Правь? – фыркнула я. В шутку. Но последовал кивок. – То есть как?

Дедушка почесал косматую бровь.

– Есть тут деревушка одна. Раньше она побольше была, так в ней церковку построили. Да только не ведали люди, что близ нее как раз грань меж Навью и Явью проходила. Листы, меня Аксель учил, тонкие там. Ну, да ты и сама ученая, понимать должна. Наши там завелись. Наши и не наши. Разные. Лес свои владения отвоевал, не ходят там ваши боле, а только дома сохранились. Мне туда ходить не след, но коли надо больно – дорогу укажу.

Я задумалась. Ну, допустим, про тех, кого назвали «наши», мне известно. А если они чужие? Что за «разные»? Трусы у них разные на каждый день! Существам же свойственно как-то называться. Едят они девушек или наоборот весьма съедобны, если правильно разговорить?

– А огоньки не говорили Вам что-нибудь насчет остальных? Ну, вдруг где-то старших видели или Братья мои в лесу остались?

– Повидать кого хочешь? Есть способ, я и сам поглядеть за миром люблю. Видящие котлы свои часто в речку роняют. Один я не отдал, не вернулись за ним, забыли. Давно то было, может, когда только первый видящий в Навь попал.

Дверь распахнулась, на миг ослепив коморку. По сравнению с тьмой избушки, мрак снаружи казался светом в конце туннеля. Дым потянулся на волю, отдавая место терпкой свежести ночи. Покряхтев да поскрипев, Дедушка молча поднялся и несколько сонно, будто бы позабыв о моем существовании последовал за дымом. Снаружи вперемешку с усталыми вздохами и тяжелыми шагами послышалась возня, плеск воды, скрип и звон металла. Огоньки строем полетели на звуки, оставляя меня совсем одну. Нет, так не пойдет. В этом лесу я могла ничего не бояться, да и бояться уже было нечем, а потому поднялась с койки, переступила порог. И едва не свалилась назад.

Мир был перевернут. Земля держала за ноги, не давая упасть в бескрайнее небо. Волосы не свисали, гравитация сохранилась той же, но дух захватило. Я сделала шаг, едва не покачнувшись. Забавное чувство дежавю, воспоминание такое далекое, будто из прошлой жизни, заполнило легкие вдохом.

Вода казалась синей-синей, словно космос в детском атласе. Будто из стекла вылитая, зеркальной широкой дорогой вилась Смородина по зеленой стране. Косматой бородой мылись в ней травы с берегов. По усам поросли текла, а в рот. А рта-то не было. И тишина.

Огоньки кружили волнистым кольцом над дымящимся котлом вроде того, что стоял в землянке Уха. Смородина кипела в нем, заворачиваясь по спирали, уходящей куда-то вглубь, ко дну. В шипении и плеске послышался шум прибоя. Заметив меня, Дедушка поднял указательный палец, приказывая подождать, склонился и легко и протяжно подул на пар. Огоньки россыпью метнулись прочь. С последней, самой высокой волной и брызгами варево успокоилось, повинуясь сковывающей прохладе. Небесная гладь легла ровным льдом, вырисовывая наши отражения.

- Гляди, - махнул Дедушка. – Захочешь назад воротиться – назад и откинься.

- В смысле воротиться? – спросила было я, но тут меня схватили за шиворот и с размаху, как слепого котенка, швырнули в котел.

Соленая ледяная вода ударила в нос. Океан принял тело, заполняя пространство вокруг синеватой тьмой. В синеве этой, точно отблески зеркал в Пустоте, замелькали размытые картинки-миражи, как мелькают лучи солнца на беспокойных волнах. На уши давило, точно на большой глубине, и звуков различить не получалось. Я попыталась двинуться, и синева поддалась, как море проминается под щупальцами гигантских кальмаров. Мимо переливчатым угрем проскользнула полупрозрачная, вьющаяся новогодним дождиком, лента светящихся изображений, или лучше сказать, зеркал с живыми силуэтами внутри. Промелькнула так быстро и близко, что едва не задела кожу. В уколе паники – сейчас пропадет! - я схватилась за нее и мир закружился водоворотом. В следующий миг до слуха донеслись голоса.

***

- Мы ходим кругами!

- Не кругами, а спиралью. Наверх поднимаемся, понял? Я помню эти пролеты.

Пуфалун, как маленький ребенок крутился вокруг парней, похрюкивая, напрашиваясь поиграть. Петя схватил его под брюхом и откинул в сторону. Струны листа гудели и пульсирующими вибрациями били по струнам душевным, нагоняя тошноту и раздражение. Они бродили уже несколько часов, а потянуться в Явь все не удавалось – пальцы никак не могли нащупать границу, забираться так глубоко им еще не приходилось. Убегая, оба свалились под зону Нави, ниже, чем простирался пузырь леса. Из хорошего – за ними уцепилось несколько уцелевших мертвецов, которых под давлением, зудящим тут, расплющило в кашу, чему невероятно обрадовались голодные пуфалуны. Из неприятного – самим пережить такую радость удалось лишь чудом, а добираться выше первые пару пролетов пришлось ползком, потом на четвереньках, иногда останавливаясь глотнуть воздуха или блевануть.

- На машине было бы быстрей. Не дай лист, ее сейчас эти твари на металлолом разворотят.

Рома выпутал ногу из плюща и огляделся. Завитки вовсе не казались ему знакомыми, но признаваться в этом он не собирался.

- Ну и шо б ты делал на этой машине? Стоял чинил? Тут не фурычит ни шиша. Или свалился на поворотах. И ваще, уверен, мастер с ней разберется. Должен же был кто-то у ворот остаться. Петь, у тя все нормально?

Тот задрожал, сел в плющ, мотая головой, судорожно нащупал карман, выудил оттуда флакон, зубами сорвал пробку и приложился, залпом осушив. Дернулся еще разок, кашлянул.

– Отцепись, а?

- Это зелье запечатывания? – Рома подсел рядом, похлопал друга по плечу. - Совсем плохо? Ты не дрейфь, мы выберемся скоро, тут немножко остало…сь.

Он смолк, прикусил внутреннюю часть щеки. Петя глядел на него с такой обреченностью, будто за ними попятам шли братцы-живодеры. В кофейную гущу его глаз замешались алые отблески.

– Не одними словами паразитами сыт, а? Теперь один паразит во мне и требует крови, типа, я человек пещерный и все вокруг меня враги. Как, типа, боже мой! За что?! – он с остервенением растер лицо, пытаясь отмыться от невидимой грязи. – Типа, как что-то первобытное вылезло, как только оборвалась нитка разумности. А только не дождётся. Не этому меня учили мать с отцом.

Рома молча сжимал его плечо, то кивая, от качая головой. Когда же голос друга дрогнул всхлипом, снова похлопал того по спине, дождался пока он возьмет себя в руки и спросил осторожно:

- Когда оно пришло?

Спросил, в общем-то уже предполагая ответ. Не зря, похоже, переживал тогда, когда из лазарета шли.

- Как с комы очнулся, - подтвердил его догадку Петя. – Я тогда от вас ушел, мне, типа, поплохело как-то. Шел, сам хэ-зэ куда, смотрю туалет, где вы с мелочью после смерти Кота сидели. Его ж, типа, так и не починили. Зашел, типа, и тут как вывернет. Так плохо, думал помру. И голос в голове, как, типа, у шизиков каких. Я, типа, че, шизик? Не плюются ж шизики огнем! Это им все кажется. А мне вот, типа, не кажется, типа. Я смотрю потом вокруг, а там, типа, паленое все. Не сильно, конечно, так, кабинка одна обгорелая. А страшно, типа, жесть. И в зеркале не я, типа, а как тварь горелая. Ну, я, к листу, прочь с этого туалета, назад в постель. Лег, двинутся боюсь, вдруг узнают, таких люллей дадут. Подумают еще, типа, со старшими связался. А ты ж знаешь, я старших ваще, типа, ни-ни! Кроме дежурных да Лилькиных - никого!

- Слабый значит, - в раздумьях проговорил Рома, машинально продолжая потирать Петину рубашку. - Наверное, Елисей, когда отрекался, струну случайно повредил, вот и подгорает. Хотя Лорд лучше скажет.

Петя поморгал, потупил. И вдруг повернулся на друга.

- Ты в курсе?

- И Ли тоже, - кивнул он. Затем поднялся, протянул руку. - Пойдем. Расскажу кое-чего. Мне тут уже, как говорится, занадта абрыдла.

Они пошли дальше. Говорили и о происшествии в Прави, после того, как забрали Азара, и про то как напугался Константин, когда сущность впервые появилась у его подмастерья, и про то, как это оставили в тайне, ремонтируя кабинет самостоятельно под предлогом неудачных практик. Непонятным оставалось только одно – причина. Припомнить похожие случаи никому не удалось, но, справедливости ради, парни не слишком-то добросовестно учили историю Братства. Сошлись на том, что стоит расспросить Лорда при встрече.

- Жить будешь, - заключил Рома. Стянул со струны над ними нить плюща, подергал, проверяя на прочность, и принялся лезть наверх. – Наверное, - крикнул он, чуть не зарядив ногой Пете по лбу. – Это все такая е-э-тить твою прабабку!

На запоздалое «Че?» тот подтянул Петю на струну. Там, обвитая плющом, стояла машина. Не та ли, про которую ребята в особняке Яги говорили? Так и не достали. Рома дернул дверь, и на встречу ему выкатился испуганный пуфалун.

– Ключи внутри, - диагностировал он. - Заведешь?

Петя с проворством комара в летнюю ночь влетел внутрь, проверил бардачок с металлом хальсбандов, смахнул пыль с коробки передач.

- Скажешь тоже, - выглядел тот довольнее некуда, поглаживая облупленную кожу руля, как мордочку любимого кота. Рома уселся на соседнее место, покосился на друга, ткнул того плечом в бок.

- Эй, все ок будет, ладно?

- Скажешь тоже, - повторил он чуть тише. Потер нос, шмыгнул им же, и зажал сцепление.

***

Ночной мрак покрыл переулок и спрятал грязный бетон хрущевок, глотая капли из ржавчины водостока. Старшие ждали, сидя как коллаж картин Врубеля и Васнецова. Рафаэль полусонно слушал город, Азар же застыл древней скульптурой, не смея расцепить замок пальцев. После ссоры в избушке из-за плана с разделением, они разговаривали чуть меньше обычного, и он накручивал себя, размышляя, кто обиделся больше. Хотя его-то как раз терзала не обида, а страх, мол, вот перегнул наконец палку и разозлил до точки, после которой люди собирали вещи и блокировали контакты. Страх посещал не раз, но каждый этот раз в его воображении готовился стать последним.

Не менее жутко волновала и ситуация с Лили. Понятно, что старшим запрещено даже думать о том, чтобы экспериментировать с нитями, но почему такого не случалось у людей. Ведь люди, сами того не зная, вполне способны отдавать кому-то свою нить времени. Значит и веретено, при помощи того же ребенка или чего-то подобного, могли бы бессознательно создать. И не вредно ли оно для того, кто накручивает нити? Не страдает ли его названная дочь?

Пепельные локоны тянули прикоснуться, но неуверенность перевешивала. Обсуждать ссору он был не готов. Но голос подать решился.

- Никогда прежде не слышал про веретено. Удивительно, что им не пользуются.

- Я спросил Мишу, он сказал, что оно и не появлялось пока. Это на будущее, когда люди всех реальностей смогут путешествовать по мирам, когда разберутся с нитями времени, смогут сознательно, как мы, их передавать. Тогда смогут создавать и веретено.

- Тоже от высших узнал?

Он помнил, как сам пытался понять процесс передачи нити, как они вместе в начале эры искали ответы насчет разрешений, и тогда Михаил очень помог. Он воевода, а потому часто уходил в другие реальности, где старшие уже знали чуть больше.

- И от Хаеда. Тот тоже кое-что нарыл. Такое ощущение, будто все это уже происходило. Будто мы что-то повторяем. Но я не могу понять, что. Будто тянусь, но руку перехватывают. В любом случае, что-то уже происходит, и отчасти под нашим контролем. Не переживай.

– Конечно.

С глубоким вздохом Рафаэль прикрыл лицо рукой, провел пальцами ото лба к подбородку и запрокинул голову, будто моля небо о терпении. Тон этот был ему известен, а слово за века стало почти кодовым. Код «конечно» - все в этом мире конечно.

– Ази, - несчастно шепнул он, - еще раз: я не злюсь.

– Но устаёшь, – колкая кислота виноватости защипала в носу и костяшках. – Прости, пожалуйста. Перегибаю. Перестану. Прости.

Рафаэль взял его за руку.

– Все хорошо, – проникновенно заверил он. – Не нужно. Просто хотел побыстрее разрешить вопрос.

– Конечно. Прости.

Тонкие пальцы погладили подрумяненную царапинами от рваных струн кисть. И вдруг замерли. Фигуры, и без того белые, точно церковный мрамор, ослепила морозная молния фонаря. Морозная до того, что кого другого заставила бы вздрогнуть. А последовавший за ней голос прибил бы на месте.

- Молодые люди, - двое полицейских наискосок перешли улицу, - а что мы в такое время на улице делаем? Ищем что?

- Отца твоего, - огрызнулся Азар, уже готовясь избавиться от незваных гостей, но Рафаэль стянул его за локоть.

- Простите, пожалуйста, он немного расстроен. Мы ждём моего брата.

- Из больницы, - исправился Азар.

- Узнать все ли в порядке, - покивал Рафаэль.

- Как брата зовут? – спросил второй полицейский, подозрительно осматривая старших. На типичных бомжей или наркоманов похожи они, вроде как, не были. Но что-то в облике все же их настораживало, да и смертная скука на дежурстве подливала масла.

- Михаил.

- Фамилия-отчество?

- А... Архангелович, - Рафаэль прикусил нижнюю губу.

- Строганов? - усмехнулся полицейский. - Документы предъявите.

- Слушайте, мы же ничего не нарушаем, - опять вскипел Азар за что опять был пойман за руку.

- Да, конечно, пожалуйста, - нежная улыбка вернулась на безмятежное лицо, а полицейским показалась маленькая книжечка.

Стоило одному ухватить обложку, как Рафаэль будто случайно коснулся его пальцев. Миг - и второй служащий дернулся подхватить потерявшего сознание товарища. Ещё одно касание - и оба они уже лежали на асфальте, мирно спящие рядом с потрепанным молитвословом, вылетевшим из резко ослабевших рук. Рафаэль покачнулся и сам опустился рядом, тяжело дыша. Азар упал на колени и обнял того за плечи.

- Хулиганишь? - шепнул он.

- Многовато за последнее время, - Рафаэль успокаивающе помотал головой, но покорно позволил проверить себе пульс, температуру и остатки нервной системы. - То лес усыпить, то этих.

Улица молча мигала фонарем. Дыхание успокаивалось. Из-под фуражек донесся храп.

- Отнесу, - Азар поднял сперва молитвослов, осторожно отряхнул, сдул невидимые пылинки, спрятал к себе в нагрудный карман, и только потом взялся тянуть людей к ближайшей скамейке. - Они же утром проснутся?

- Надеюсь, - миленько повел плечом Рафаэль. И вдруг вытянулся стрункой.

Угол переулка лизнула корявая тень. Из-за здания белесым пауком выполз мертвец. Он замер, оглядываясь, увидел старших, и тут же рванул к ним. Над пепельными локонами блеснуло кольцо. От стен с белыми искрами потянулся треск. Вспышка света выстрелила в тело, и то, под громовой раскат упало. На этот раз точно замертво. Азар взмахом прикрыл Рафаэля своим пальто, глаза его сверкнули. Прямо из-под булыжников выскочило пламя и разгрызло плоть в серый прах.

Точно оса на суету вокруг гнезда выполз товарищ прибитого и слепо, покачиваясь, заковылял вдоль бордюра, одним боком на тротуаре, другим на дороге. В воздухе мелькнула алая змейка. В следующую секунду копье пронзило выступающий позвоночник и ослепило улицу. Ночь быстренько поглотила эту бомбежку, оставив только силуэты еще двух старших.

- Мышата попались в мышеловочку, - осклабился Хаед, играясь с трупом, как с куклой переростком.

- Может, они надеялись, что мы их спасем, - задумчиво проговорил Михаил, словно высматривая что-то на небе.

– Надо поторопиться, – заметил Рафаэль.

– Все чисто? – спросил Азар, не спеша выпускать того из объятий.

– Все заняты, – кивнул им Михаил. – Можно идти.

Те переглянулись. Хаед скривился.

– Ну все-все, - волоча труп за собой и сметая прах с асфальта, подошел он. - Давайте, поцеловались и бегом по коням. Нечего мне "Сотворение Адама" имитировать.

Михаил протянул руку. Азар принял ее, поднялся, помог Рафаэлю и замер в нерешительности. Рафаэль же спокойно подхватил Хаеда под локоть и кивнул брату. Еще миг улица слепыми окнами наблюдала этот странный кружок имени Дюма. А потом, не успев моргнуть далеким светофором на углу, потеряла их из виду.

***

Как в заснеженном лесу по морозно-белым коридорам ступали двое старших. Михаил впереди, прямо-таки разрубая лучи света, прорастающие из окон в высоте к мраморному полу, носками высоких сапог. Вел так, чтобы не встречать лишних глаз, по самым узким проходам, подальше от арок и залов с приборами. Благо за время проделок и шпионажа с Рафаэлем таких путей он изучил довольно. Азар следовал за ним, поеживаясь, словно бы от непривычного холода, и то и дело оглядываясь. Бывать здесь ему приходилось редко, и еще реже быть здесь хотелось. Похоже на Правь вторичную, только провести или попросту послать здешних ребят – дело практически невозможное. Дотошные жутко.

За время блужданий эти двое уже надоели друг другу опасениями и вопросами в одну сторону, и успокаивающими отмашками в другую. Эхо глотало то требования поторопиться, ведь что, если «там» что-то случилось и нужна помощь, то уверения, что осталось совсем немного, то ворчание по поводу рискованного плана, то возмущение рода «да как братец с тобой вообще ужился?», то психи и извинения в обоюдном порядке. Ругаться и просить прощения старались шепотом или вовсе мысленно, но спешка лишний раз нагнетала ситуацию до такого же лишнего стука каблука, соскока на голос и последующего шипения или многозначительного жеста. В какой-то момент, заслышав удивленный оклик с верхних этажей, оба метнулись-таки к лестнице и по очереди кинулись вниз, кто по перилам, кто прямо в колодец между ступеней.

Очередную вспышку перепалки одним своим видом погасила арка в новый коридор. Этот коридор скорее походил на туннель. Без единого поворота, двери или прорези форточки, зато с округлым потолком в метрах сорока над головой, в который, как и в стены вокруг, все еще впивались колонны неизменного цвета слоновой кости, он напоминал брюхо огромного кита, из тех, что в сказках пожирали корабли. Шепот и шелест, царящие повсюду до этого, приглушила тишина и заложила уши. Свет пытался проникнуть вглубь, но замер почти у входа, мешаясь с тенью. В конце, где мрак черным зверем отвоевал себе место, виднелся барельеф вроде розы Нотр-Дама внутри рамки подобной центральному входу Кельнского собора. Увидев его, Азар выпрямился и вздохнул, точно готовясь зарядить и прицелить револьвер на смертельной дуэли. Память о том дне, когда тут запечатывали его инструмент, утяжелила плечи, как рука старого друга. Тогда еще не было ни разрешения, ни драмы с нитью времени. А было только теплое, почти детское удовольствие осознания, что не просто так Рафаэль появился в его жизни. Они, именно они и никто другой, вместе должны были сыграть в конце, ознаменовав или победу, идеальную жизнь в идеальном мире, великое сияние философского камня, над которым так долго трудилось Начальство, или крах, за которым последует хаос и пустота. Прекрасный дуэт для Страшного суда – весьма ли хорошо вышло? Кто же знал, что предстоит нарушить планы.

А ведь именно после этого осознания, Азар пренебрег предосторожностями и обязанностями ради того, чтобы лишний раз увидеться, поговорить, послушать, из-за чего его и заперли на нижних ярусах, из-за чего и явилось Начальство, перевязав нить к другим струнам. Нет, конечно, он не жалел об этом, и повторил бы вновь, не раздумывая. Он – конечно. А вот.

- Ключ у тебя?

Михаил потянулся было в карман, как вдруг дернул головой, точно сокол, заприметивший добычу, схватил его за локоть, рванул к лестнице, влетел на три пролета выше и суматошно завернул куда-то за угол. Не сбивая темп, он отпустил Азара, как мог успокоил дыхание и бодро улыбнулся ради следующей минуты. Не успели они и пары метров пройти, как слух уколол стук каблуков.

- Что вы здесь делаете?

Рагуил вышла им на встречу, преградив путь. Уже готовый Михаил радостно развел руками.

- Рау! А этот со мной.

- Это я вижу. Делаете здесь что?

Блестящая линза сверкающим диском, каким обычно отпугивают птиц, вынудила Михаила помедлить с ответом. Соври – заметит. Отшутиться или увильнуть – себе дороже. Рагуил славилась своим талантом вести допросы. Она уже почувствовала, где они проходили, как почувствовал ее сам Михаил. И пусть он успел сменить курс, лишив ее доказательств и удовольствия застать на месте преступления, придумать подходящие ответы не успел.

- Навожу шумиху без чьего-либо присмотра. Краду чужие вещи, - включился Азар. И в общем-то соврал. Инструменты были его и Рафаэля, да и он их не крал, а тихо пытался открыть дверь под надзором друга.

Линза налилась алым, но Рагуил прикрыла ее ладонью, сверкнув свободным глазом, а когда отняла, встряхнула рукой, сгоняя дым из-под пальцев. Линза снова сияла позолотой. Михаил открыл было рот, но его прервал следующий вопрос:

- Пришел зачем?

- За Михаилом, - снова ответил Азар, подходя поближе, так сказать, на огневой рубеж.

- Почему?

- По пустоте.

- Спрошу на понятном для тебя языке, - Рагуил опять сверкнула линзой и, в общем-то, спросила с применением искусства нецензурной брани. Азар чуть вскинул брови, подражая Михаилу, как если бы ребенок при нем вызвался сыграть какой-нибудь «Каприс» Паганини.

- По делу, - соизволил продвинуть допрос он с тоном больше подходящим для фразы «и что дальше?»

- Азар.

- Которое меня касается, - пожал плечами он, подавив желание бросить, мол, «его нет дома, оставьте сообщение».

- А меня?

- Спроси Начальство.

- И спрошу, - спокойно пообещала она, развернулась и тут же пропала за углом. Азар покосился на Михаила.

- Бежим?

- Успеем, успокойся, - тот снова подхватил его под локоть и потянул за собой, назад, к полости туннеля.

***

Рафаэль шел в раздумьях. Отчего-то конец света его не пугал. Все знали, что этот день однажды настанет. И чем бы тот не закончился – все будет правильно. Как и все, он знал об этом, но не слишком понимал, откуда. Начальство или дежурные не разъясняли им этих истин, напротив, истины эти будто бы не нуждались в объяснениях, как не нуждаются в них воспоминания о вчерашнем дне. Да, именно воспоминания, словно все это уже было. Картины не просто чувством дежавю, но недавно просмотренной кинолентой мотались в голове, застревая к финалу, не поддаваясь разуму. Будто заевшая еще с раннего утра песня, мысли крутились парой строк, а дальше. А что же дальше? Ведь столько раз слышал, столько раз смотрел, ну да чем же там кончается! А сколько раз? Сколько раз это все уже происходило? И если происходило не единожды, значит все прошлые попытки обернулись провалом. Значит перед титрами, перед последней нотой все полетело в глубины Тартара, во тьму Вненаходимости. И началось по новой. А если подобное ждет их и теперь? Разве похожа их вселенная на тот философский камень, к которому стремится песня струн? Нет, ей еще жить, и жить. И он проследит, чтобы сегодня ей не помешали. Конечно, он нисколько не переживал. Он – конечно. А вот.

Хаед все еще тащил за собой труп, подметая полы. Болтал, о чем на язык попадет.

Он считал, что Апокалипсис – это ерунда. Мертвецов они быстро уложат, не впервой. Взять хотя бы те чумные годы, когда они с Михаилом впервые нормально познакомились. Тоже колдуны повсюду без лицензии шастали, хоронили в общих ямах абы дома не сгнило - вот и лезли. Наверняка лист рваный был, хотя тут не знает, с вактаре сильно в то время не общался. А ведь тогда еще ни трын-травы не нашли, ни инструменты не доставали. Камертон исправный был, да и без него бы, мол, справились. К часовне остаток заманили, всех уложили, к Начальству отправили. Уточнить только забыл, что сами потом легли от такой работенки. Но встать тоже смогли, что похвально.

- Миша сказал, вы неплохо тогда повеселились, - заметил Рафаэль.

- Так и сказал? – треснутые губы странно дернулись, то ли в ухмылку, то ли нервно. - Ну, что тебе скажу, грешно брату своему не верить. А что, говорил про меня много? Из вежливости интересуюсь, а то молчишь идешь.

Его болтовню перебил треск пламени. Доносился он из зала с летописями. Хаед повернул голову, сверкнул глазами и стремительно двинулся на звук, подкидывая труп на каждом шагу.

Двери зала распахнулись с легким скрипом и шелестом, точно блок огромной книги раскрыли посередине. В глубине, шкафов так тридцать от входа, в небольшой округлой проплешине между полок стоял Взъерошенный со свитком вроде тех, какими можно опоясать Землю по примеру линии экватора. Свиток пополнялся расчетами и списками, простирая хвост к небольшой яме в полу, где призрачный огонь обедал несколькими летописями. Еще стопка лежала здесь же наготове. Стоило одной из створок хлопнуть, верхнюю как раз подцепили за обложку на вилы и бросили тлеть к остальным.

В имя культуры, вместо дословной цитаты, придется лишь пояснить, что Хаед, увидев сие неблагопристойное зрелище, весьма эмоционально поинтересовался, что же уважаемый коллега забыл в его обители, и чем же тот здесь занимается. Уважаемый же коллега, из уважения к проявленным эмоциям, в не менее уважительной форме, просил уважить, что послали того сюда исключительно потому, что до его исключительности было не дозваться, а работать кому-то надо. В ответ, его исключительность исключил любую возможность исключения в лице различных уважаемых, которые по невежественности своей устраивают балаган в важных залах, и сопроводил свою речь многочисленными побоями вышеупомянутого уважаемого. В конце концов, в одном из перерывов между борьбой и обещаниями донести жалобу дежурной, итог их содержательной беседы подвел неожиданный вопрос:

- А этот че тут выскочил?

Рафаэль осторожно выглянул из-за шкафа.

- Не твоей задницы дело, - вступился, исполняя обещание, Хаед. – Ты списки, списки покажи, не выюливай.

- Че те все списки? На! На тебе! Ужрись и подавись своими списками! Что, вякнешь, чушь понаделал? Да я получше твоего насчитал, морда ты раздолбанная!

Рафаэль вьющейся пушинкой подлетел ему за спину, мягко приобнял за плечи, и заглянул в записи. На лице его кристаллизовалось выражение сосредоточенности. Которое почти сразу растаяло в искреннейшую печаль.

- Так тут же ошибка.

Взъерошенный отмерз из шока от такой неожиданной нежности и извернулся поглядеть тому в глаза. Потом сунул нос в бумаги, вылез и снова подозрительно покосился на него.

- Не может быть.

- Расчётов таких не может быть, - покачал головой он, улыбаясь так, будто объяснял малышу, что солнышко пошло спать, а значит вернется только утром. Взъерошенный скорчил капризную мину.

- А тебя с кой дряни пришарокатило, шоб меня носом тычить?

- Я родной брат нашего дежурного, - Рафаэль не изменил своей привычке поводить плечом в любой непонятной ситуации. – Немножко разбираюсь. Ах, придется заново всех пересчитывать. Сожалею. Безумно, жаль, знаю, - Взъерошенный скорчился, отмахнувшись, и он приостановил приступ сочувствия.

Еще секунду оба глядели друг на дружку. Затем один из них сплюнул, утер морду, подобрал свиток да заковылял на выход. И нет, это был не Рафаэль. Хаед же демонстративно зевнул.

- Слава Начальству, отпустило тебя, - он проводил Взъерошенного взглядом до порога, развернулся в обратную сторону и поманил за собой к проходу, о котором знал только сам. - Думал пойдешь пересчитывать, еще время тратить.

- Не тратить, а выигрывать.

Хаед выскользнул за ним из зала, закрыл дверь на замок, оставил паузу на подумать, и нарочито медленно обернулся.

- Ты его надул, что ль? – с почти искренним уважением удивился он. Рафаэль, не расставаясь с улыбкой, поднес палец к губам, после чего приподнял голову и спросил, все также глядя в конец темного коридора, но обращаясь к другу.

- Бежим?

- Успеем, успокойся, - отмахнулся тот.

***

В самом центре розы зияла черная трещина скважины. Старшие молчали в некоем странном трепете. Секунды летели, обращаясь в минуты. Железный коготь, бывший хальсбанд Ингрид, запомнившийся всего лишь окровавленным обломком на истерзанном поле, чуть скребясь, наполовину скрылся внутрь барельефа. Теперь его можно было держать свободно, не мучась от излучения, как подготовишки Братства. Бледные пальцы чуть дергали его, неуверенно стараясь, больше ментально, чем физически, повернуть.

Михаил все стоял, прислонившись к колонне. Стоял и, Азар знал это точно, наблюдал.

– Бледный.

Он почувствовал его сразу. Почувствовал сквозь натянутый панцирь исключительно рабочего отношения с привкусом оттенка давнего знакомства. Этот мягкий до щиплющей противности тон искренней откровенности и даже жалости, выводящей на слабину, на так давно копившиеся слезы, которым слишком часто пользовалось Начальство, и который стал так до дрожи мерзок с тех пор, как впервые коснулся слуха, оцарапав горло рыданием. Почувствовал сразу, а потому не обернулся. Только из уважения выдавив вежливое:

– Хм?

Михаил в общем-то и не ожидал ответа – притворно прислушивающееся молчание было куда привычнее. Брови его в кои-то веки замерли. В глазах, вечно сверкающих резкими молниями, сейчас мирно тлели крохотные звездочки понимающего созидания. Знал, что разговор не продлится. Но также четко понимал, что обязан это сказать.

– Он тебя очень любит.

Ключ застыл в замке.

***

Дверь едва выделялась на черной стене. Роза, – знать бы, западная или южная, арка – все как на другом конце Прави. Рафаэль приостановился, прислушиваясь. Серебристый кончик стрелы уже торчал в скважине, но тонкие пальцы все никак не решались его провернуть, поглаживая металлические перья длинными ногтями. Хаед оглянулся, нахмурившись. Вроде, никого.

– Крути, – сказал он, все еще с подозрением косясь на ряды колонн. Острые зубы машинально закусили кутикулу. – Осторожно, – шикнул Рафаэлю под локоть, – не то лежать мне в бетон закатанным. Если не отмажешь, конечно.

– Никогда не ловил его с нарушенным обещанием. Уверен, что справлюсь? – улыбнулся тот. Хаед скривился:

– Он тебя очень любит.

– Знаю, – отозвался Рафаэль. А затем, точно смутившись невесомой беспечности голоса, добавил шелковисто: – Это… трудно не заметить.

Хаед прекратил грызть ноготь. Пальцы остались у истрескавшихся губ, он исподлобья глядел на коллегу. Хотел фыркнуть, отрезать жестко. Может, закатить монолог и сплюнуть под конец. И собрался почти – сложил руки на груди, оперся о стену. Но не смог. Горло сдавило.

– Ты не виноват.

Рафаэль вздрогнул. Молчание.

***

Глоток. Слишком осторожный для заметности вздох взволновал грудь, плечи и шуршащим шлейфом эха уполз по коридору, растворившись меж колонн.

– Конечно.[1]

Ключ щелкнул. Двери распахнулись, и на старших повалил дым.

- А вот теперь бежим.

***

Я откинулась назад и вывалилась на траву, зацепив котел. Тот накренился, упал и выплеснул воду, залив огонь. Дедушка устало вздохнул, покачав головой.

- Что ж ты так не осторожно. Али испугалась чего? Наново кипятить придется.

Теперь я покачала головой, отжимая подол платья. Инструменты нашли, а значит нужно было торопиться. Вопрос только в том, как добраться до часовни.

– Ну что ж я, сокровище сына своего и без свиты выпровожу? – пробормотал Дедушка, вытряхивая сор из трубки. - Проводят тебя.

Он покосился на огоньки и отрывисто просвистел, подражая ночным птицам. Несколько блудичков, как их называли навьи постарше, подплыло ко мне и повисло над макушкой. Новый протяжный свист – и вдруг из-под избушки, из нор, дыр и зарослей к ногам подкатились шерстяные клубочки. Точно такие же как те, с которыми мы однажды тренировались под присмотром Хальпарена. Все они замерли вокруг меня, послушно выжидая.

– Ступай, дочка. Кликни, коли надобно будет. Весь лес тебе на защиту по слову моему.

Взмах когтей – и все мои спутники двинулись вперед, вдоль реки. Я поспешила за ними, лишь последний раз оглянулась на избушку, но та пропала за густым туманом, как не было.

Так мы и пошли около леса, как рядом с опекунами или мастером, но вместо рукавов цепляясь за ветки. Клубочки скакали через коряги, ни разу не врезавшись ни в одно препятствие. Может, здесь, на обратной стороне Нави, они наконец заработали правильно? Или боятся ослушаться Дедушку? Вот заведут в глушь, буду питаться диким медом[2], и никто меня никогда не найдет. Там уже и с концом света как-нибудь сами порешают, и с Метатрон. Хорошая идея.

Помню, Хальпарен сказал, мол, если вы заблудились в лесу – посмотрите с какой стороны растет мох и идите к чертовой матери. А еще то, что лес помнит тебя с момента как ты впервые потерялся в нем. Мох-мох. Съешь же еще этого мягкого мха да выпей воду из болота. Писал кто-то, что-то там лес и берег, ели бревно[3]. Зачем есть бревно? Зачем есть людей? Вот мертвым мы зачем? Чего повылезли? Может, им время наше нужно? Вот убьют, украдут нити и жить будут снова. Да, похоже на то. Может, и тебе надо нить, а? Отцепилось бы, жило себе спокойно. Сущность молчала, будто обидевшись. Ну и обижайся, поделом тебе! За что поделом? Жизнь мне испортила. Из-за меня ты здесь. Ой, простите меня неблагодарную! Так, если ты такое полезное, возьми да помоги. Что ты тут блудишь? Блуждаю. Блуждаю я, а ты блудишь, а я расплачиваюсь своим здоровьем. Ой. А у мастера есть валерьянка?

- Кто-нибудь из вас знает что-то про графа? – спросила я у огоньков. Клубочки вряд ли умели разговаривать, а вот блудички часто показывались у Смородины и говорили с тем же Жевжиком. Вдруг.

Те немного заметались, цепляя кудри. Один кувыркнулся прочь от остальных и мелькнул в заросли. Остальные успокоились. Наверное, спрашивать пошел.

Река завернула в сторону, преградив дорогу. Повернули и мы. Где-то здесь она могла бы впадать в то озеро, что у особняка Яги, куда поезд уходил. А значит и кладбище недалеко. Эй. Не тот ли это погост, где я сидела, когда на Петю обиделась? Там еще были камни такие, как губка, пузырчатые. И Котик там расчихалась. Котик! Как же она там? Может, мастер проследит.

Стоило мне вспомнить про Хальпарена, как вернулся огонек. Подплыл поближе к уху, и сквозь шелест огня послышался тихий шепот.

***

Лес подъела черная гниль. Колючие тернии изрыли туман, будто высохшие мухи в плотном полотне застарелой паутины. Иногда во тьме сталкивались тени. Шелестели, шипели, качали головами и пропадали вновь. Обычно в это время года навьи сбрасывали больные деревья в реку, праздновали в отсутствии посторонних. Теперь же в реку катились подобранные обнуленные трупы, не было не только посторонних, но и праздника. Навь всегда хорошо чувствовала настроение в ней живущих, их мелодии душевных струн. Иногда получалось на пользу. В этот же раз путь лежал по известному маршруту.

Шел третий раз, как Хальпарен лично обыскал весь Мольвактен и всю Дремучую. Вновь не найдя ни следа, он без сил опустился на поваленное бревно. Окровавленные когти заскрежетали по черепу, оставляя тонкие борозды царапин. Но тут замерли. Колючую чернь потревожила пара огоньков.

Волк, с молчаливого разрешения подступил ближе, уложив в древесные отростки драгоценную находку. Тонкая белая змейка атласа блеснула под золотом взгляда. Аромат печальной и родной вересковой пустоши, едва уловимый даже для звериного чутья, еще тянулся за ней по воздуху, как тянется память за шлейфом духов. Хальпарен поднес ее к глазам, сжал.

– Отец.

Ленточка скрылась у груди под плащом. Полы его махнули, поднимая пыль, тревожа чьи-то кости.

На берегу собрался чуть ли не весь лесной народ. Утопленницы, водяные и прочие вылезли на песок, кутаясь в траву. Хальпарен в сопровождении волчьей стаи показался у рунных столбов. Взмахнул руками, взметнув плащ, и заговорил:

– Река Смородка, красна девица, сама свирепая, сама сердитая, в три струи разойдись дымом-пламенем. Не бери ни коня, ни молодца, не топи за переправу беспоклонную, а покажи кого прячешь за водами.

Сперва ничего не происходило. Только Жевжик зачем-то подплыл к берегу, слез с лодки и втянул ее на траву, подальше, под сень деревьев. Затем послышался гул, низкое, подземное, мычащее пение, где никто бы не смог разобрать слова – их знали только деревья, глубокие сети корней. Лесной туман пополз к реке, охватив округу. От самой реки потянуло холодом, но не тем, какой щекочет кожу ранним утром, не тем праздничным зимним морозом в Рождественскую ночь, а сырым одиночеством забытого склепа, плесенью, гнилью, мокрым то ли от дождя, то ли от слез камнем. Волны забурлили живей прежнего, подскакивая, закипая. По поверхности синеватым миражом заскользили языки пламени. Один из рунных столбов загорелся изнутри – льдом засветились резные символы. Подобно ему вспыхнули и остальные, точно забор, колонны храма, хороводы лампад. Огонь поднимался все выше, отрезая Мольвактен от Дремучей дрожащей стеной. В стене этой прямо напротив Хальпарена образовалось кольцо, откуда повалил, стекая под ноги, дурманящий дым. Следом за ним показался силуэт. Навьи склонили головы. Приветственно и благоговейно зашелестела листва. Дедушка собственной персоной ступил на край кольца и качнул рогами, дурно улыбаясь.

– Неужто батюшку своего помянуть решил? – хриплый смешок вылетел сквозь клыки. - Али соскучился?

– Вы мне зубы не заговаривайте, я их нынче выбить горазд. Где Лили?

– Цветик твой чернокурый? – смех сменился отцовским умилением. Будто стояли они не в лесу, а на детской площадке, и не граф, но маленький мальчик спрашивал у папы, куда же подевалась та девочка, с которой он каждый день играл в песочнице. - Была у меня, была. Да вот только поздновато ты, сынок, опомнился. Ушла уж, давно как.

– Куда?

– Ну кудою от меня-то уйти возможно?

У черепа, как известно, век не водится, и прикрыть глаза по старой привычке Хальпарен не мог. Да и не стал бы. Застывший, лютый и дикий взгляд его говорил достаточно. Говорил яснее, на нужном наречии, языке первобытного, жестокого, беспощадного.

– Скажите мне… – тихо произнес он. – Отец-батюшка… – рык на этих словах проступил ярче голоса. – За что Вы сына своего так ненавидите?

– Я-то? И ненавижу? – искренне удивился тот. Только его уже не слушали. Хальпарен шагнул в воду.

- Пусти.

- Куда собрался? – огонь засиял ярче прежнего, не давая подступиться. - Нет уж, сынок, такого-

Лоза хлестнула по воде, с шумным плеском заливая синие языки.

- Пусти меня на ту сторону, - перекрывая шипение пламени, потребовал Хальпарен. Плащ, мокрый до половины, взметнулся, окропив берег холодными брызгами.

- Ты не леший, пусть и кости выставил, пусть и сын мне, а не леший. Человека в тебе ровно наполовину. А людям сюда нельзя. Оставишь свой цветик без защиты – горя будет...

- Она уже без защиты, одна с мертвецами на свиту. Такой же человек-

- Не такой, - возразил Дедушка. – И ты это знаешь. Может статься, глуховат я да слеповат, а не дурень пока. Струн у нее больше твоего, да сильнее. Не потому ли охоту устроили? Или что оно? Парад шутов? Пущу мне засорили. Ступай, - резко перебил он, и берег обдало жаром, - не с молью разговариваешь, с отцом родным, с лешим великим, с Дедушкой леса. С тем, кто тебя, дурного больного на свет вытянул, жизнь дважды подарил, помер Елисей, покой ему на листах, а он брать тебя не хотел. Не я бы если – сидел б ты себе на куличках, мухи члены б твои заживо глодали. И за деву стыдить меня не смей. Когда бы ненавидел я сына своего – одно тело тебе б оставил. Не одну отправил, не против воли выгнал.

Молчание моталось на волнах частых вздохов. Отчаяние, ярость, тревога и беспомощность бились о грудную клетку ноющим пульсом. Он граф, он магистр, он должен сохранять самообладание, должен быть примером для всех, образцом здравомыслия. А так хотелось устроить драку, дуэль ни на жизнь, а на смерть, без правил, в отсутствии совести. Зубы скрипнули, точно в поиске уздечки. Хальпарен поднял голову, выпрямил спину, как прежде, как положено, и, нарочно без поклона, заложил одну руку за спину.

- Благодарю Вас, отец-батюшка, - с достоинством проговорил он. - Вечной Вам жизни. В вечном покое.

И с этими словами, в который раз взмахнув плащом, метнулся к берегу, в лесной мрак. Навьи заоглядывались. Лютый побежал за ним. Рядом показались Жевжик и Бая. Следовали молча, едва поспевая за своим графом. Тот думал.

Плохо. Очень плохо, что трупы все-таки начали сбрасывать в реку. Теперь они все на той стороне. Хотя они обнуленные, кто знает, может, и не встанут. Никто ту сторону не исследовал.

- Отправьте отряд к часовне, - скомандовал он на ходу. – Кого посильнее, волки, Жиж, кто не боится. Утопленницам воды сторожить. Огоньки появятся – им доложить…

У затылка щелкнул механизм. Карман плаща загорелся синевой. Острые когти нащупали маленький медальон часов, вытащили на свет.

– Брат, - начал Константин, - ты-Боже правый!

– Лили пропала, - Хальпарен отвернулся от циферблата, неосознанно пытаясь скрыть свой облик от невидимых глаз друга. - Я не слышу ее, не чувствую, не могу найти. Но знаю, что она по ту сторону реки.

– Брат, - послышалась возня, будто бы Константина кто-то пинал под руку. Голос спустился в шипящую ругань, и тут же слова полетели торопливым роем: - Прости, но ты очень нужен здесь! Мертвецы проникли в Братство.

– Костя, - повторил Хальпарен так, будто призывал ребенка бросить коробок спичек, - Лили по ту сторону Смородины, идет к кладбищу, к часовне, ты понимаешь-

– Белый достанет ее быстрее! – Константин почти взвыл от бессилия, как беспокойный пес, у которого никак не выходит выскрести из-под дивана любимую игрушку. - Белый, Бледный, вся Правь, никто не даст ей погибнуть прежде срока, ты знаешь это. Пошли за ней навьих, умоли отца и брата, помолись о ее силах, но прошу тебя, приди. Брат, мы не справимся без тебя. Я не– в сторону! – крикнул он.

И связь оборвалась.

***

Когда огонек закончил свой рассказ, и особняк и озеро остались за спиной. Вокруг тянулись незнакомые тернии. Чем дальше мы шли, тем неуверенней становился мой шаг. А уж когда оказалось, что Хальпарен покинул-таки Навь, страх перерос в паранойю. Трын-трава осталась в избушке, с собой не было ни пучка. Не лучше обстояли дела с бутылочками – придется лишний раз лить кровь собственную. А если мертвецов выползет слишком много? А если они прямо сейчас следуют за нами? Каждый раз, оглядываясь, я видела только темные стволы и кустарник. Но каждый раз, поворачивая голову, казалось, что вот именно там, в слепой зоне, и крадется тот, кто желает зла. Или чего? Что вообще эти самые «разные» делают, нападая? Едят ли? Рвут ли? Закапывают заживо? Чечетку танцуют? Я не умею.

Череда размышлений разбилась о странную картину. На обочине дорожки стояла, скособочившись в траву, старая, полуразваленная телега. По бокам и колесам ее тянулись тонкие черно-коричневые полосы. Чем выше, к краю кузова, тем толще и плотнее они становились. Зрелище неприятное, но уже почти обыденное. Однако кое-что заставило на миг замереть на месте. Ближе к оглобле, на углу, торчала изломанная по сгибу, темная, дырявая от пузырей и насекомых, человеческая рука.

Бежит возок кровавенький;

Вактаре в том возке лежит,

Пострелянный, порубленный.

На тропку кровь его бежит;[4]

Говорят, у людей в испуге принято креститься. Ну, руну такую рисовать, ото лба к животу и по плечам. Меня к этому не приучали, но сейчас вдруг очень захотелось попробовать. А только нельзя – мало ли увидит, кто не надо. Машинальный шаг назад - и в лопатку ударился один из огоньков, заставив вздрогнуть. Тот подпихнул под локоть, клубочки катились дальше. Мы медленно двинулись за ними. Каждый вздох казался лишним и опасным, каждый шорох – смертельным. Но вот телега позади. Всего пара шагов – и исчезнет вовсе. Как вдруг что-то скрипнуло. Ничего не соображая, я подскочила и метнулась прочь. Тихий хрип показался громовым раскатом. Быстрее.

Бежит река кровавая.

К избушке под порожек.

Без окон, без дверей она

На бревнах курьих ножек.

Мимо зрения промелькнула огромная, толстая и приземистая тень. Впереди выросло еще несколько ей подобных. Деревья стали редеть и расступаться. Я замедлила бег на быстрый шаг, уже не просто оглядываясь, но кружась волчком. Пустой и ровный чернильный мрак все свободнее проступал между ветвями. На одном из оборотов клубочки подкатились прямо под подошвы, не пуская дальше. Земля обрывалась.

Внизу, будто море под взором каменных скатов фьордов, покачивалась на холмах высокая трава. То тут, то там впивались в землю острые зубья белого мрамора. И море это не заканчивалось. Оно простиралось до самого горизонта, и словно бы дальше, захватывая дух своим величием, нагоняя слезы своей пустотой, наводя страх своей знакомостью.

Я остановилась и наконец сознательно осмотрелась. Телега исчезла из виду, за мной никто не бежал, даже не полз. Вроде. Приземистые тени оказались избушками. Древними, заброшенными, цвета притоптанной пыльной земли. Деревня тянулась вдоль обрыва.

Дома слепыми, битыми или мутными окнами, будто дурным взглядом провожали меня. Лишенные своих обитателей, они стояли покинутые, печальные, одичавшие. Некоторые двери остались открытыми. Точно рты мертвецов, навсегда застывшие в немом крике, плаче, зове. В пыльных, затянутых паутиной комнатах безнадежно ждали гостей пустые лавки. Как группки потерянных детей, вечно ожидавших родителей в закрытом детском саду, застыли хороводы стульев. У порогов просились хоть на каплю воды ржавые ведра. Ни один звук не нарушал их тихий траур. Ни один. Как вдруг.

- Лили?

Паническая рвота подступила к горлу. Я словно окоченела. Этот голос. Он был ужасно знаком, но будто бы давно забыт. Женский, даже девчачий, но сейчас грустный, даже обиженный.

В одном из окон показалось лицо. Карие глаза смотрели прямо на меня. Каштановые волосы падали на плечи. Девушка не двигалась, не моргала, не пыталась утереть размазанную к подбородку красную помаду.

- Ты забыла меня, да?

Ее было плохо слышно из-за стекла. Но двинуться с места я просто не могла. Карие, карие глаза. Как две кофейные капельки, что задумчиво разглядывали серую бесконечность. На груди, впиваясь в куртку и кожу под ней, чернел обугленный металлический медальон – сломанный хальсбанд. Котик. Ее зовут Котик. Кот. Катя.

- Это не ты, - вырвалось против воли. – Это не можешь быть ты.

Точно ящик Пандоры открылся у меня внутри. Воспоминания холодной волной полились в сознание. Один из клубочков ударился мне о щиколотку. Катя как-то рассказывала, что раньше на них мода была, так наделали кучу, чтобы и в лесу, и за его пределами ориентироваться. Катя все покажет, всему научит, поможет разговориться с людьми и вообще в одиночестве не оставит. Уже научила меня пользоваться липким блеском для губ, подкрашивала ресницы, подпевая голосу Кобейна. Это она сидела рядом и трясла меня за плечи, согнувшаяся то ли в поклоне, то ли от приступа неконтролируемого смеха по негласным заветам дружбы. Это она согласилась проводить до общины после практик. Это она лежала рядом, пока колени утопали в снегу. Но в окне.

Нет, это не могла быть она. Катя мертва. Она на листах. Она вактаре. У вактаре никто не следит за тобой «с небес», никто не придет к тебе ночью в ржавых цепях, не за кого просить высшие силы, никто не получит ни света, ни покоя.

Я моргнула. И она пропала. Никого в окне. Пусто.

- Я такая плохая подруга? Что я тебе сделала, скажи?

Катя стояла за спиной. Тихо и грустно смотрела в пустоту. По лицу текли слезы. Никогда мне не приходилось видеть ее плачущей. Никогда она не расстраивалась при мне, никогда не жаловалась ей я. Может, и правда, мы были плохими друзьями? Но ведь никто и не учил нас дружить.

- Ты ни разу меня не навестила, - слетело с ее губ. - Ни разу не пришла к могиле. Даже рогатый приходил. А ты ни разу.

- Я… не знала.

- Не знала, что я умерла? – взгляд отпустил пустоту и снова прицелился на меня. - А ведь мне так одиноко. Тут никого. Совсем никого нет.

- Прости, пожалуйста. Мне очень жаль, что ты умерла. Я хотела, как лучше.

- А оставайся, - вдруг улыбнулась она, будто обрадовавшись такой прекрасной идее. Зубы обострились, точно у пираньи или утопленницы. Немигающие ее глаза блеснули на свету красных огоньков. Катя схватила мои руки и потянула к себе, словила за локти, за плечи. Ее пальцы были очень холодными и липкими. - Оставайся со мной. Будем вдвоем. Две подружки. Две. А?

- Кать, - мне снова захотелось плакать. Тело избивало лихорадкой. – Ты меня пугаешь. Отпусти, пожалуйста. Мне страшно.

Улыбка пропала с лица, но плечи она не выпустила. Длинные ногти впились в кожу.

- А мне не было страшно? Мне не было страшно умирать?

Протяжный волчий вой разбил ночную тишину. Хватка ослабла, и я упала на колени. Рядом никого.

- Катя?

Но никто не отозвался. Вой продолжался. Он шел откуда-то снизу. Туда же тянулась и дорога. Клубочки ждали у дальней избушки.

Обрыв здесь становился покатым склоном, у подножия которого деревьев уже не было. Зато виднелись камни. И кресты. И высокое здание с острой пирамидальной крышей. Старая часовня.

Земля едва держала. На кладбищах она бывает рыхлая, необдуманный шаг – и свалишься вниз. Почти как снег. Как сугробы, белые-белые морозные сугробы, где осталась когда-то первая в жизни подруга. Щеки щекотали горячие слизни слез.

Оборачиваться нельзя. Так учили древние. Обернешься – назад не вернешься. Даже если Катя и стояла там, позади, или шла попятам, это точно не была та самая девушка, с которой мы познакомились давным-давно, теперь казалось века назад, зябкой весной, в пустом кабинете. Незачем оставаться, скорее, скорее прочь отсюда. Прочь, пока не слышно шагов, пока не позвали, не схватили. Если все знакомые мертвые объявятся тут, сил не хватит с ними расквитаться. Меня ждали. А ее.

Неуклюжее шевеление заставило сглотнуть и шмыгнуть носом. На камне сидела Котик. Настоящая, живая, мой найденыш чмух. Во рту она держала маленькую холщовую сумочку. Все еще точно в каком-то тумане, я осторожно опустилась рядом, поманила ближе, бережно взяла на руки. Это действительно была жаба, тоже прохладная и липкая, но ведь жабе и не положено быть теплой.

- Лапушка моя хорошая, - слезы покатились ей на спинку. – Как ты тут?

В сумке оказалась сухая связка трын-травы, бутылочка с кровью – та самая, старая, медицинская, которую давным-давно отдал мне Елисей, пообещав, мол, пригодиться, - и записка:

«Граф пайшоў у Братэрства. Чакае цябе. Сказаў, каб ты запаліла траву і бегла ў капліцу. Мы дапаможам. Не забудзь чмуха, яна не зможа павярнуцца назад без цябе».

Ж.

Котик мяла лапами мою юбку. Ей явно надоело ждать. Я сунула ее в сумку, так, чтобы торчала только голова и поднесла бумажку к морде.

- Плюй.

Карие глаза послушно сощурились, послышался скомканный чих, записка загорелась. Я поднесла ее к трын-траве. Пламя аккуратно подхватило край скрутки, обуглило ее, вытянув в воздух ленты прохладного дыма с ароматом чего-то грибного, почти такого же, каким дышала трубка Дедушки. Теперь мне стало спокойнее.

Часовня, точно черный замок, битыми стеклами наблюдала за кладбищем. И почему так близко? Непредусмотрительно. Вдруг погребенные перепутают воскресные перезвоны с будильником. В любом случае, главное, чтобы внутри были свечи. «Если надо будет в будущем выйти самой – следи, чтобы с двух сторон от тебя что-то да горело». Хотя, можно и мебель поджечь, чуть что. Начальство простит.

Я двинулась к ней, теперь стараясь не оборачиваться, даже не глядеть по сторонам. Клубочки, шурша травой и палой листвой, поскакали за мной. Котик засуетилась, попыталась высунуться из сумки и посмотреть на необычных спутников.

Но тут к их мельтешению добавился еще один звук. Мерное бренчание, будто парочка деревянных погремушек. Спина похолодела. За ней кто-то был.

Кто-то был не один. Вдоль моих следов, по всему кладбищу, почти около каждого камня поднялись высокие тени. Их лица были незнакомы, но все были обращены ко нам. И не только лица. Телега, которая так напугала меня раньше, тоже стояла здесь, посреди дороги, перекрывая путь. На ней тоже сидел призрак. Пострелянный, порубленный. Как и многие. Крестьяне, возможно, их одежды выглядели старомодно, просто. Бренчание издавал один из них. При виде него органы будто бы перекрутились и сжались. Деревянные резные браслеты, кафтан. Елисей Всеславович собственной персоной. Но ведь он ушел на листы. Разве мог он стать призраком? Нет, это все обман. И он, и Катя, и все вокруг. Это иллюзия, может, сон, может, магия, мне неизвестная. Надо бежать. Подойти ближе они боялись – с обугленных кончиков трын-травы все еще сочился дым. Ближайшие даже морщились от запаха. Бедные потерянные души. Изгнанные из тел.

- Эм… - замялась я, не слишком понимая, что стоит говорить в подобных ситуациях. – Христос воскресе?

Мне никто не ответил. Нехристи. Только Елисей, точнее призрак, синеватое подобие бывшего магистра, протянул руку, указывая на часовню.

- Эй, опустил! – крикнула я, увидев, как один из духов поднял из-под земли длиннющую косу. – Расходимся, народ! - голос нарочно стал еще громче - по примеру первого, косы подняли и остальные. - Тихий час!

Шаг назад. Они двинулись ко мне. Призрачные колеса телеги застучали часовым маятником. Еще шаг. Еще ближе. Котик словила ртом складку платья. Точно, мешает. А те все ползли. Ай, к Начальству!

– Шерстяные, взять их!

Я подхватила подол и кинулась к часовне, не имея ни малейшего понятия, что эти самые «шерстяные» могли бы сделать. Но те не покатились следом. Только дым трын-травы потянулся гуще прежнего. За спиной раздался вой, хрипы и щелчки, точно от тысячи хлыстов. Рыхлая земля проминалась под подошвами. Вот уже порог. Дверь была тяжелой, но дырявой. Кое-как вышло ее захлопнуть. Защелка заржавела, не поддаваясь. Сквозь доски рисовалась бойня.

Ворсистые нити подобно мировым струнам опоясали и обвязали округу, накрыв кладбище. Восставшие путались, падали, рвали их и тянули. Лица их исказились и стали едва различимыми, едва похожими на человеческие. Тот, кто показался мне Елисеем, теперь был скорее куклой марионеткой, чья кожа облупилась, а механизм заел, отчего и руки, и рот, и голова дергались точно их держали на непослушной леске. На запястьях вместо браслетов чернели ржавые кандалы.

Мимо него, рассекая мотки шерсти, слетела с холма телега, подскакивая над ямами, цепляясь за камни. Мертвец на ней размахивал хлыстом, не пойми кого подгоняя. Клубок вспрыгнул к нему, ударив в спину. Тот не удержался и кувырком свалился траву. Миг – телега врезалась в двери, прибив их ровненьким забором, загородив обзор. Пряжа оплела ее, сжимая, ломая в щепки. Зато и закрыться наконец получилось.

Свечей здесь не было. Только оплывший и застывший в камень воск на оплетенных паутиной кандилах. Потемневшие от времени иконы стояли, лежали на полу, не удержавшись на стенах. Облупленные фрески – святые, кто уже без глаза, кто в шрамах-трещинах, как земля пустыни, - грустно смотрели в зал. Крест под потолком потерял верхний гвоздик и свесился, перевернувшись. Только лавки да один стульчик в углу остались там, где им было положено.

Сняв сумку и отложив траву, я схватила стул и со всей силы ударила им об пол. Ничего не произошло. Даже ножка не отломалась. Сделали, заразы, на века. Ударила еще. Об пол, о стену, кинула в дверь. Чтоб мои кости такими же крепкими были!

В соседнем окне показалось лицо. И еще. Здрасьте, а взрослых дома нет. Один из мертвецов вдруг подлез внутрь и размахнулся косой. Огонёк выскочил прямо перед ней и взорвался алой вспышкой. Ветер отбросил волосы. Оставшиеся огоньки вылетели в окна. Стало темно. На улице пулеметной очередью разошелся грохот.

В досаде сжав зубы, я снова приподняла подол платья и оторвала его. Разделила на два, завязала два узелка, обмазала паутиной, положила по сторонам, словила Котика и приказала:

- Плюй!

Узелок загорелся. Теперь ко второму.

- Ты куда?

У дверей стояла Катя. Створки медленно закрылись за ней, стукнув защелкой.

- Ты снова бросаешь меня, да? – теперь уже совсем озлобленно спросила она. - Снова уходишь и снова забудешь?

- Кот…

- Ты трусиха, - продолжала она, приближаясь. - Лицемерка, дура, беспомощная…

В щель вкатился клубок.

- Стой! – крикнула я, сама не зная, кому.

Но никто не послушал. Клубок подпрыгнул, ударив Катю в затылок, хлестнул нитками, стянул. Та вскрикнула от боли. Шерстяные путы врезались ей в кожу, разрывая. Трещащий хлопок стреляющей дрожью избил меня, заставив зажмуриться. Ворсинки и серый прах хлопьями полетели на пол. Ничего больше не осталось.

Одно только последнее слово донеслось до слуха.

«Дрянь».

Узелок потух. Колени ударились об пол. Все вокруг притихло. Только пульс громыхал в ушах. Мне стало так. Тоскливо?

Надо, чтобы что-то горело? Хорошо.

Выйти? Да.

Вены обожгло. Сущность вырвалась наружу. Она видела все. И часовню, и кладбище, покрытое шерстяными нитями, изрытое взрывами, и перекошенные кресты да камни, и лес, и пустые избушки, и реку, и черное небо. Она могла бы сжечь все. Но не стала. Ей не разрешали. Пара вздохов по сторонам, царапины по стенам, хихикающий кашель.

Довольно.

Алые отблески пропали из глаз. Кожу уколола искра. В нос ударило едкой гарью. Иконы, лавки, злосчастный стул, сумка – все вокруг охватило пламя. Ну, горит же. Я подняла с пола Котика – той жар был нипочем, и активировала хальсбанд.

Нельзя оборачиваться? Да, нельзя. Но не назад, а в прошлое. Пришла пора настоящего. Прощайте, милые. Простите за все.

Вспышка света. Я вывалилась в темноту и ударилась о мрамор. К черным колоннам тек белый дым, обволакивая все вокруг. Тек он из арки в стороне. В ее полости сияла, будто огромный подвешенный воздухе опал, изящная скрипка.

- Доча? – воскликнули за спиной. Азар замер в другом конце коридора. Посмотрел на меня, посмотрел на остальных и наконец в арку. Зелень в глазах его сверкнула.

- Поздравляю, - сказал Михаил, подходя. - У нас девочка.

- А я хочу миллион долларов, - заявил Хаед.

- Вы уже? - Рафаэль глядел на блестящую флейту в руках Азара. Совершенно обычную, металлическую, с золотистым отливом.

- А что там думать, - махнул Михаил. - Хватай быстрее.

- Думать иногда полезно. Особенно головой.

Из-за угла появился Седой. Сложив руки на груди, он смотрел на нашу компанию точно родитель, заставший детей за обдиранием обоев.

Раз! Азар с размаху врезал ему флейтой по лбу. Седой упал.

- Папа! - воскликнула я, вскакивая. Котик немо открыла рот, недовольная, что ее сжали.

- Запаниковал! - шикнул он, словив меня под локоть. Рафаэль показался рядом с прижатой к груди скрипкой.

- Валим, - согласился Хаед.

Мы побежали по коридору за ним.

- Главное - не меняйтесь инструментами, не то засекут, - затараторил он. - Инструменты активируются и.

Рев сирены перебил его. Темный мрамор пола стал прозрачный. Внизу, далеко-далеко вглубь уходила бездонная воронка коридоров, лестниц. И по всем ним кипящим роем струились, кувыркались и падали, ползли и бежали темные тени, подобные тем, что окружали меня на кладбище. Высвобожденные души.

Труп, что так и тянулся за нами все это время по плитам, повернул к нам разбитую голову, беззубо улыбнулся и резко стянул Хаеда за руку. Тот не удержался на ногах, упал и оказался прижат. Тут же сверкнула сталь. Взмах клинка – и голова мертвеца слетела с плеч, скачками покатившись по коридору. Михаил носком сапога откинул хладное тело.

- Отмена, - бросил он. - Меняйтесь.

- Азар играй! - рявкнул Хаед, вырываясь вперед. Мимо нас пронеслись Взъерошенный и Брюнетка. За ними изо всех щелей выскакивали другие незнакомые старшие.

- Расстроенная! - крикнул тот, догоняя. И тут же сгреб одного из бегущих за шиворот, скомандовав: - Зовите дежурную!

- Я тя щас расстрою! – верещал Хаед, лихорадочно цепляясь за колонны, захлопывая попадающиеся двери, избивая какие-то невидимые прежде кнопки, стягивая вниз скрытые рычаги. - Я тя щас так расстрою! Чтоб вам бошки размозжило! Миш, пни брата!

Но тот уже приготовил меч, оглянувшись на друга.

- Камертон есть?

- Обломки?! – взвизгнул он, но тут я метнулась к Михаилу и сунула ему Котика.

- Держи! У вас секунды.

В который раз кожа вспучилась волдырями и горящими углями, из-под которых вырвались алые языки. Жар ухнул в пространство, заполняя собой каждый уголок. Страх и решимость замешались с чувством сладчайшей свободы, торжеством, единения с чем-то в недрах этого места. С древним пеклом, кровавыми реками, пульсацией звезд. Со всем ужасом и величием Инферно. И все это во благо.

Сквозь шум огня донеслась ласковая трель. Следом за ней подлетело тягучее пение струн. Меня схватили и оттащили назад. Алые отблески исчезли, Михаил смахнул искру с моего плеча, вернул Котика и продолжил держать рядом, не подпуская к хаосу вокруг. А хаос был. Визг и вой молотился в коридорах. Тьма и пламя замешались вакханалией. Гарь на полу породнилась с прахом – кого-то все-таки прибило. И среди этого хаоса высились три фигуры.

Спиной к спине, как по разные стороны закрытой двери, стояли Рафаэль и Азар. В сияющих перламутром пальцах первого рассветным лучом горела флейта. Побелевшие губы касались ее будто не ради игры, но в бережном поцелуе. Конечно, он не мог бы играть на трубе, такой громоздкий звук попросту не подходил тому, кто был словно создан из морской пены и едва ощутимого ветра. Свет тянулся от одежд, волос, кожи, сливаясь с темными всполохами рядом. Опаловая скрипка поглощала любой отблеск и едва виднелась во мгле. Каждое прикосновение смычка, как огниво, выбивало крохотные молнии, коротило трепетной дрожью. Их партия - трагичный надрыв и эфирная поступь нот. Точно разговор, все то, что нельзя, не выскажешь вслух, что накопилось за долгие годы, что знали лишь их струны, что не понял бы никто иной, все лилось в их мелодии, в вальсе льда и зноя, спокойствия и тревоги, безмятежности и страсти. Девятый вал и последний день Помпеи в одной картине. Вился напев, вились тени, вились искры, вился свет и вились всполохи. И все это держал, ловил и направлял, как сумасшедший художник, как нервный музыкант, несчастный Хаед.

Тонкие нити мироздания вокруг проявились. Всеобъемлющее полотно, тюрьма или дом, стянуло нас, запечатлев в своем узоре. А узоры менялись. Дрожали, рвались, извивались, сгущались и рябили. То это походило на помехи в телевизоре, то на веревочный лабиринт. Одно только радовало – армии беглых метаморфозы не нравились. Их терзало, мазало, сжимало, искажало вместе с вибрациями, не давая двинутся с места. Стоило кому-то пересечь границу света – инструменты гремели громче, отбиваясь. Не знаю, страдал ли кто-то на самом деле и насколько страшно, но, ох, вот бы мы могли поступить иначе.

Если до этого на нас в панике совсем не учебной тревоги не обращали внимание, то теперь и обращать-то не получалось. Старшие по ту сторону теневой стены ловили духов. Подкатили черные клетки. В гущу душ летели сети, кололись копья и что-то вроде гарпунов. Взъерошенный, сверкая глазами, как бешеный дворовый кот, и вовсе носился в гуще, вытягивая всех, кто попадется. Вельзевул среди них видно не было.

- Уведите Лили, - скомандовал Рафаэль, на миг опустив флейту. Азар подхватил его партию, беспокойно обернувшись. Души тернистыми тенями взмыли к потолку. Хаед ругнулся. Под пальцами его показался круг струны и задрожал волнистым барьером. Михаил словил меня под ребрами, приподнял и с размаху бросил прочь. И я в который раз, уже как к себе домой, упала в пустоту.

Примечания:

[1] Возможно, это было сказано в унисон. Возможно, даже с одной интонацией, позаимствованной, а после и перенятой на родное так давно, что не вычислишь ни должника, ни изобретателя. Возможно, даже искренне. Впрочем, в последнее верится с трудом.

[2] Стихи «Уйду в леса» Нил Гейман

[3] Стихи «Нобелевская премия» Борис Пастернак

[4] Измененный вариант песни из повести «Страшная месть» Гоголя.

Глава 9

- Труп террориста взяли живьем.

Это было первое, что я услышала, когда выпала на асфальт. Рядом лежало тело обнуленного мертвеца. Чуть вдалеке виднелся забор, какой ставят на уличных концертах. Около небольшого проема, который уже пытались прикрыть, толпилось несколько человек, по одну сторону – из Братства, по другую – прохожие.

- Да что вы себе тут позволяете! – кричал кто-то по-русски.

- Женщина, - уговаривала Ольга. – Я Вам еще раз повторяю, этот район перекрыт. Тут Беларусьфильм. Кино снимают, понимаете или нет?

- Да мне к метро надо!

- Ну так обойдите, что мне сделать? Сказано Вам, нельзя на площадку, люди работают.

- Тьфу на вас с вашим кино! Опять ничего путного не выпустят.

В стороне двое вактаре - парень и девушка, мне незнакомые, - держали защитный барьер. Тот переливался расплывчатыми пятнами подобно бензину в лужах, но пока не рвался. Мы с Котиком приблизились к ним.

- Где магистр?

- Внутри, - махнула девушка.

- Ща разнесет там все своими когтищами, - гоготнул ее напарник.

- Рот закрой, - кинула я ему и потребовала: - Конкретней.

- В Смотровой.

- Так бы сразу, - прошипела я, переступив давно обнуленное тело. Распустились, твари.

Вокруг мельтешил бардак. Кто-то бился, кто-то бежал, кто-то орал, кто-то ругался. Что-то взрывалось, что-то падало, что-то летело, что-то ломалось. Одни отдирали останки с асфальта, другие разнимали дерущихся. Кровь, свет, руны, брызги, пыль и стекла. На кой описывать? Обычный вторник. Можно подумать, драк не видели.

На подходе к зданию стало ясно - с главного входа зайти не выйдет, там ребята заняты. Отношения выясняют. Межбиотические. Оставалась пожарная лестница, но по ней тоже взбиралась парочка неупокоенных гостей. Я спокойно достала Котика из сумки, выставила перед собой и стала подниматься следом. Стоило мертвецам обернуться на звук шагов, последовала команда. В гниющие скелеты полетели плевки пламени. Те заметались. Еще несколько плевков - и трупы полетели вниз, а путь освободился. Извините, милые, к мастеру мы без очереди.

Можно решить, что я в конец растеряла любую жалость, что прежде удерживала мою руку от каждого несчастного, кто попадался на пути. Пусть так. Если даже Гавриил и Хальпарен потеряли самообладание, то отчего же мне нельзя? Да, этих бедняг подняли из могил против их воли, вот они и носятся, в агонии уничтожая всех вокруг. Меня тоже выкинули из дома и постоянно обижают, во всем винят и отовсюду гонят. Думаю, все мы имеем право на разбой. И все мы получим за это по зубам. Но позже. Сейчас нужно было защитить тех, кто остался дорог.

На последней ступени Котик вернулась в сумку. Окно было открыто. Внутри виднелось несколько человек, но силуэт Хальпарена в глаза бросался сразу. Он еще не принял своего прежнего обличия. Череп и кости теперь опутала колючая лоза. Рычащий низкий голос пробивался даже сквозь шум улицы, раздавая приказы. Я подтянулась на подоконник и спрыгнула в комнату.

– Мастер!

Тот бросил слово на половине, вытянулся струной и крутанулся на голос.

– Лили!

Шипы и когти потянулись под плащ. За долю секунды он подлетел ко мне. Я обхватила его за талию, уткнувшись в плащ.

– Милая, где ты была? – Хальпарен словил мои плечи. Череп шустро перелепливался на знакомые острые черты. Взгляд теплел, облачаясь человеческим сознанием, скрывая дикий блеск. Из голоса пропал рык, пропало все, что явилось в глубине чащи, что непринято показывать в порядочном обществе. Он вернулся к привычной оболочке, хотя, как по мне, сейчас это было необязательно.

– Убежала. Что здесь?

– Ты цела? Все в порядке? – расспрашивал он, отстранившись, касаясь то волос, от щек, словил за руки и вдруг привлек к себе. – Ох, Навь и листы.

– Магистр, что делать?

Тот, не выпуская меня из объятий, выпрямился и слегка повернул голову.

– Не срать, а бегать. Звоните в Орден, пусть везут своих на зачистку, командора ко мне. Доехали?

– Наши уже на точках, - сообщил Константин, опершись ладонями о карту.

– Лоргов туда же. Старших не трогать, придут – ко мне. А где эти, - он прикрыл глаза, соображая, - пеньки с глазками?

- Дети?

- Да.

- Сейчас позвоню еще раз. По карте, они недалеко.

- Всех шатунов собрать. Окно не закрывайте, не сброшусь. Нам надо слышать улицу. Тут и так куда не повернись - везде задница. Лили, дорогая, – он провел рукой по волосам, оставив руку на затылке, - родители далеко?

Я коротко пересказала произошедшее в Прави.

- Что понял – нам всем, - начал было Константин, но его перебил звонок. – Але?

- Но инструменты должны помочь, - пробормотал один из вактаре, на всякий случай открыв все окна, которые были в комнате.

- Давайте сюда, - скомандовал в трубку Константин. – Кидайте у входа.

- Что там? – Хальпарен уже строчил что-то в чат Братства.

- Паркануться, говорит негде. Круги по району наяривали.

Крик в коридоре в миг построил нас по струнке. Мы вылетели из Смотровой. Со стороны лестницы бежали двое подмастерий, спасаясь от мертвецов. Из-под пола с треском выкопалась лоза, подцепила обоих и оттянула прочь. Я на автомате вскинула руки и черканула руну. Ярко-зеленый рисунок сверкнул за жестом и полетел, разрывая белесую плоть. Ярко-зеленый, не серебристый как раньше. Хальпарен махнул вактаре бежать, а сам быстро выудил из сапога небольшой кинжал и словил на него новый труп.

- Без ножа и крови? – его голос смягчило такое искреннее удивление, что мои щеки обдало жаром. И в самом деле. Как-то само получилось. А чего удивляется? Ведь сам уже говорил, что пора справляться без костылей. Кстати, почему от него-то только сила земли-матушки?

- А где Ваш хальсбанд? – я побежала за ним, прикрывая щитом. Изумрудным щитом. – Мастер! Он цветной!

- Поздравляю! Ты забрала, забыла? – припомнил он наш спор о ранаре, отпихнув коленом особенно назойливого мертвеца.

- А новый?

- Не до того, - скривился он, и вдруг крикнул: - Петр!

Из-за угла показалась рыжая шевелюра. В воздухе на секунду завис рисунок в виде алого треугольника на палке. Не потратив и вздоха на раздумья, я резко взмахнула рукой, начертив зеленую полосу, пнула ее в ответ. Руна Иса врезалась в Петин флажок и обе разорвались, вспышкой озарив коридор. Всех, кто был между нами стерло в порошок.

- Куда Рейд кидаешь, тут пара метров дистанция! – процедил Хальпарен, жестом приказывая следовать за ним.

- Ты как жабу скоммуниздить успела?! - ошалел Петя, подбегая. Рома объявился рядом, ворочая головой в поисках своего мастера.

- Она сама, - шикнула я, проверив сумку. Котик сидела послушно. Еще бы, все вокруг какие-то злые. И правильно. Чуть не прибил нас, бездарь. Хоть немного бы теорию учил.

- Я закопал ее на кладбище перед уходом, - бросил Хальпарен, заворачивая к лестнице.

- Вы похоронили мою жабу?! - воскликнула я, перекрикивая взрывы.

- Ну не тебя же!

Тут он замер, махнув нам. Чья-то руна пролетела мимо.

- Я Вас побью когда-нибудь.

Хальпарен поджал челюсть и всплеснул руками, уже оглядывая обстановку на этаже. Прямо посреди холла дрались человек десять, от мастеров до подготовишек. Последние, не имея хальсбандов, колотили мертвецов обломками стульев, клетками для выскочек и собственными рюкзаками. За ними прибыли еще трое, стали вылавливать и оттягивать на улицу. Заметив, как одного из будущих Братьев схватили за ногу, не давая увести, мы, не сговариваясь, почти одновременно кинули три искристых всполоха. Красный, зеленый, синий.

- Ли! У тебя руны цветные! – тоже заметил Рома.

- Круто, да? – я совсем осмелела и ринулась к борющимся, но тут под талией подхватило, останавливая. Окно в полуметре от носа разлетелось в дребезги. Лоза приподняла меня над ступеньками и осторожно отставила назад.

- Куда лезем? – спросил Хальпарен так, будто уточнял, что сегодня на ужин. - Помрешь – буду ругаться.

- Будете ругаться – помру. Мастер!

Он на лету словил осколок, даже не глянув на него, и воткнул в мертвую пасть в дыре рамы. Я схватила рукав плаща и потянула к дверям. По ступеням бежала Ольга.

- Магистр! Орден тут.

- Вижу, - кивнул он на разбитое окно, - как выражаются мои, круто. Олеся?

- У машины.

- Продолжайте в том же духе.

Пулеметная очередь продырявила воздух. В цветастое мессиво вспышек вмешались мушки черных курток. Лорги бежали к нам, рассеивались по территории, расстреливая падаль и унося в подъехавшие автозаки. Мы поспешили к одному из грузовиков. Внутри было темновато, экраны с картами и какими-то графиками на стенах тянули в пространство зеленоватое свечение. Под ними, теснясь между лавок, стояли кубы клеток, прикованные друг ко дружке ремнями и металлическими скобами. Какие-то из них пустовали, но в некоторых можно было разглядеть ломанные скелеты, игрушки, ветки и прочие, на первый взгляд обычные вещи. Часть этих клеток, не найдя себе места на полу, свисала с потолка, заставляя пригинаться и отводить их в сторонку, чтобы не получить по лбу. Двери за нами захлопнули, шум снаружи скрылся за жужжанием приборов, потрескиванием неизвестного происхождения и приглушенной музыкой с водительского сиденья: «Убей их всех! Убей их всех! Спустится тьма, расцветет экономика...» [1].

- Магистр, - Олеся оторвалась от планшета и поднялась пожать руку, - какая честь, Вы про нас не забыли.

Хальпарен коротко извинился за «некоторую сумбурность в отношении информированности Ордена».

- Братство всегда посылало его с тактичностью равно пропорциональной настроению, - заметила Олеся. Опровергнуть эти слова было некому. - Мы думали, Вы уже при смерти после той заварушки в Нави.

- Простите, - с почти искренним сожалением скривился он, - слухи врут, не могу позволить себе такую вольность - моя подмастерье весьма обидчива. Докладывайте.

- Мы перекрыли кладбища и морги, которые вы сказали, постовые дежурят. Пока тихаримся, но люди уже начинают трезвонить. Тянутся не высоко, но бесит. Парочку статей и постов пришлось заблокировать на стадии загрузки. Все представители иностранных Братств покинули страну?

- Некоторые еще в Беларуси, но в основном вне Минска, помогают справиться с нашествием.

- Вы просили старших заблокировать лист?

- Старшие пока заняты, лист мы не заблокируем, да и не в нем дело. Они не с листа лезут. Это импульсы из самой Вненаходимости, я сверил хроники. Примерно этим и объяснялись после подобные случаи. Я приказал оставшимся гостям по возможности отправляться в Москву, собраться в пещере. Орден может присоединиться частично. Там же разберемся, как поступить с последствиями.

- К Оку Полифема? - Олеся скривилась не хуже, чем умел Хальпарен, и вдруг резко ударила кулаком по стенке салона, рявкнув: - Ваня, мать твою! Выруби эту шмаль, у меня люди! - и снова обернулась к нам. - Начальство опять издевается? Это что? Новая версия потопа? Или Содом?

- Один из дежурных вышел во Вненаходимость и теперь…

Его слова растаяли эхом, как где-то за стенкой. Словно издалека, но в то же время прямо около моего уха согрелся мягкий полушепот: «Поспи, пожалуйста. Скоро все закончится».

Все тело передернуло, как от удара током. Этот тусклый, выцветший как книга жалоб в похоронном бюро, голос почти успел забыться в водовороте всего, что произошло за последние сутки. Я протерла глаза, прогоняя внезапно заволокшую их тьму. Но тьма не пропала. Она разлилась по округе, не оставив зрению никакого шанса. Только кожу покусывал холод. Только подошвы скребли нечто шершавое, хрустящее. И чья-то скованная, почти стеклянная рука убрала мне волосы за ухо. Лица было не видно, но сомневаться не приходилось. Рядом стоял Гавриил.

- Ты ослушалась меня, - все так же полушепотом констатировал он. – И что из этого следует?

- Приходи и посмотри.

- Приду. Буквально через несколько минут. Даю тебе время на размышления, яснее выражаясь. Всегда можно выбрать путь наименьшего сопротивления.

- Зачем ты это делаешь?

Три зажатых пальца опустились мне на лоб. И толкнули. Толчок был такой силы, что я не удержалась на ногах и полетела куда-то во тьму. Далеко-далеко.

Ладони были липкими от крови. Висок лизнула капля пота. Воздух заканчивался. От жара кожа будто подпеклась. Пальцы машинально стянули плащ в кулак. Во мраке Ока забрезжил свет. Сияние стремительно заливало арку, ослепляя зал. Азар кинулся к Рафаэлю, обнимая и закрывая то ли его, то ли всех остальных. Тот смеялся. И этим мигом воспользовался Хальпарен. Холодная рука опустилась мне на макушку. Среброглазый как всегда без какой-либо эмоции поглядел на меня. Я подняла на него заплаканные глаза. Русалки, вклинившись вместе со всеми в каждый из кругов, пели, смеясь и повизгивая:

Каго любіш – не забудзеш,

Каго любіш – не забудзься.

- Ты только не забудь, что я был твоим другом.

- Она знает, что делает, - неожиданно резко одернул его Рафаэль.

– Не знаю, дорогуша. К большому сожалению не знаю.

Я потянулась к фонтану, поднесла руки под ледяные струи, смыла кровь, алыми потеками окрашивая воду. Стая мотыльков взмыла в воздух и тут же разлетелась, растворяясь редкой рябью. Ну, три штуки. Три попытки. Три ребенка. Три ягнёнка. Тьма.

- Да оставьте вы эту дурь, - шипел Хальпарен. Вокруг суетились люди.

- Тут много магической дряни, - оправдывалась Олеся. - Может, из-за них поплохело…

Я села и обнаружила себя на коленях у Хальпарена. Иван все-таки открыл бутылочку нашатыря. Словил золотую молнию взгляда, закрыл назад.

- Это Среброглазый, - мой голос осип до неузнаваемости, пришлось кашлянуть. - Он сказал, что возвращается.

- Нужно к Лорду, - сказал Хальпарен, поднимаясь.

- Зачем? - насторожилась Олеся.

- Я хочу попробовать уничтожить нить Метатрон.

- Ты уверен, что это возможно? - в поле зрения появился Константин. - Хаед не смог.

- Я не знаю, - на устало-отчаяном выдохе признался Хальпарен, разводя руками. - Спросим. Это единственное решение, о котором я могу думать.

- Какая нить? - Иван выглядел так, будто мозг от перенапряжения обратился обезьянкой с тарелками.

- Просто идемте к Лорду. Там все объясним.

- Чем пахнет? - вдруг спросил Петя.

Секунду мы глядели друг на дружку. И вдруг под общее, единое на всю страну ругательство, ринулись прочь. Ударная волна жара подтолкнула на пороге. Все, кто был поблизости, упали на землю, прикрывая голову от осколков. От взрыва зазвенело в ушах. Машина полыхала, выдыхая густые вонючие клубы черного дыма.

Я стряхнула мусор с волос и машинально пошарила в поисках сумки. Спина похолодела. Ремня не было.

- Там Котик! – заверещала я, бросаясь назад, но меня перехватили. – Пустите! – ударила кого-то, не глядя. - Она же там! Котик! Стража! Стража!

Кто-то уже притащил огнетушители, кто-то рисовал руны, но тут в огне появились силуэты.

- Да чего надо? – скрипнул Хаед, встряхивая головой. С алых его волос, как с потревоженного костра, соскочил рой искр.

- Прошу прощения, я не ослышался, посвященные Братья? – Рафаэль призрачной дымкой вышел следом. До Лорда еще не дошли, а вокруг сплошной английский юмор [2]. Рядом показался Михаил.

Мужской крик и выстрел заставили подскочить на месте и обернуться. Иван с перепуганным лицом замер позади нас, выставив перед собой пистолет. А прямо под дулом стоял Азар. По одежде его в районе груди потекло нечто желтовато-белое. Он потянулся в нагрудный карман и вынул маленький молитвослов, тот самый, что я видела в котле у Дедушки, когда они полицейских усыпили. Черная обложка была перепачкана воском, а прямо посередине, образовав рваную дыру, застряла пуля.

- Ты чего, инквизитор ссаный, попутал?

Книжечка подлетела. Иван получил в нос.

- Новый купишь, понял?

Рафаэль, тихо смеясь, кончиками пальцев страхнул воск с его одежды, так что рана мгновенно затянулась. И тут удивленно поглядел под ноги. Котик, целая-невридимая и невероятно довольная, подсела ему на туфли, сжимая во рту небольшого плюшевого мишку. Его кудрявая шерстка песочного цвета немного обуглилась, но сам он был вполне себе в порядке. Рома зачем-то извинился, поднял Котика на руки, а Петя отобрал мишку.

- Ли, - сказал он, отряхивая пепел с игрушечной мордочки, - ты игрушку хотела? На. Тот сгорел, этот из огня вернулся.

Но тут Иван перехватил мишку и, потрясая им точно градусником, воскликнул:

- Слушьте! Давайте просто объявим общую тревогу. Эвакуируем город или типа того и просто зачистим всю эту дрянь.

Хальпарен в почти фирменной привычке прикрыл глаза. Возможно, чтобы не стрелять лазерами.

- Подумай, - любезно предложил он, - это не больно. И мишку верни.

- Люди обнаружат-

- Обнаружат, что ты кретин. Медведя верни, сказал и успокойся, пока еще кого не пристрелил. Не с нацистами воюем.

- Меня спровоцировали! - возмутился тот. Услышав это, Хальпарен с каменным лицом под Олесино «Эй, полегче!» сгреб того за шиворот.

- Будь моя воля, - тихо проговорил он, отбирая мишку, - я бы все любителей, - отобрал и пистолет, бесцеремонно сунул руку ему в карман, вынул коробку с патронами, начал перезаряжать, - оправдаться тем, что их спровоцировали, в клетки рассадил и усыпил, - пнул Ивана в сторону, спокойно выстрелил в угол, где только что высунулась безглазая морда, и сунул мишку мне в руки. - К Лорду. Петр, Вы с нами?

- Оставишь вас! - отозвался Петя, помогая мне усадить Котика и мишку в сумку.

- Мы подкинем, - пообещал Азар. - А сами останемся тут и уложим, кого сможем.

- Заберите у него камертон, - вспомнил Хаед. - Он должен был доделать.

- Возьмитесь за ручки, - попросил Рафаэль. - Мишенька, поможешь?

На следующем вдохе мы оказались в пустоте. На выдохе - в комнате. Очень странной. Пыль в воздухе, но не на поверхностях, выцветшая табличка «Перерыв» возле кассового аппарата, тиканье и неработающие часы, повсюду книги, старая одежда, оружие, клетки и безделушки. Светящийся камень красовался на металлической подставке, бутылка меда спряталась в доспехах, с потолка повис медальон в виде золотого глаза, мешок красновато-коричневого порошка приютился в углу рядом с тростью при вороньем черепе и котлом черного цвета. Много-много всяких беспорядочно расставленных и подвешенных вещей. Возможно, кем-то забытых. Возможно, кем-то хранимых.

- Где мы? - Рома решил задать вопрос за нас.

- Лавка, - просто ответил Хальпарен, пропадая за шкафами. Все поспешили за ним, мимо чучел различных животных, выдернутых из стены и просто стоящих посреди комнаты дверей, зеркал, вешалки с одинокой черной шляпой и прочего, что не хватало времени рассмотреть. В конце концов он нашел очередную, но уже нужную дверь и потянул за круглую ручку.

За ней показался длинный, облицованный металлом коридор. Пустой, освещаемый одной только красной табличкой «Не входить» в самом конце, над высокой бронированной, вы не поверите, дверью. Мы побежали к ней.

- Как Вы так быстро ходите? - выдохнула Олеся, едва догоняя Хальпарена.

- У меня артроз, медленнее - больно, - бросил он, подлетая к этой самой двери.

Та оказалась незаперта.

Света сюда пожалели. Мы едва не споткнулись о ящики в входа. С потолка изгибались цепочки и трубы. В углу виднелось несколько гробов - некоторых открытых. Больше всего места занимал огромный круглый стол, с такой же круглой дырой посередине, куда можно было войти. А на нем - механизмы, похожие на скелетированных насекомых вроде богомолов, пауков. Рядом - еще два железных стола, как для патолагаанатомов, под лучами пары красноватых прожекторов. На одном лежал человек. Приоткрытый рот, желтушное тело с просвечивающими пятнами внутренней гнили, выступающие, почти золотистые ребра с зелеными линиями между костями - все в нем очень сильно просило похорон. На втором - сиаре. Не Ух, кто-то другой, похоже, загрызенный во время бала. Уши обвисли увядшими лопухами, глаза напоминали два пустых снежных шара, в шерстке на боку темнела рваная рана. Над ним, укладывая его безжизненные конечности поровней, склонился человек в черном цилиндре с паутиной цепочек - сам Лорд.

- Вы поздно, - заметил он. - Я имел уже думать про нахождение телефонного аппарата.

- Два вопроса, дядя, - сразу начал Константин, - ты доделал камертон?

- Да, это нужно Хаед чтобы настроил. Он работает вспышками пока. И второй вопрос?

Константин глянул на Хальпарена. Тот не медлил.

- Нужна помощь. Сможешь уничтожить нить Метатрон?

- Это запрещено, - встряла Олеся.

- А то что он делает вполне приемлемо? Ну уж нет, господа, с меня довольно. Если он пошёл в абанк, то и сарай и хата и все остальное пусть горит. А только забирать мою подмастерье я ему не позволю.

- Это невозможно, - ответил Лорд. - Нити времени заточены на то, чтобы уничтожаться самостоятельно.

- Тогда, - Хальпарен понизил голос, точно в ночной молитве, - прошу тебя, не как коллегу, не как друга, но как Брата прошу, придумай что-нибудь. Я знаю, ты можешь.

Лорд качнул головой к плечу. Слепые глаза его прикрылись веками. Глядя на него, дошли до понимания слова Михаила. И правда, кукольник. И сам кукла. Кукла с человеческим лицом. Даже двигался в ритм той самой песни Пикника [3]. Дерганно, ритмично, точно внутри вместо скелета работал некий механизм. Эдакий Папа Карло для всех остальных игрушек Начальства. Воск, мрамор, дерево или тряпка - все протянуто нитями, за которые одни дёргают, а он чинит.

- Пусть лорг покинет эту комнату. Для безопасности, - попросил тот. А когда Олеся вышла, по невероятно вежливому и убедительному настоянию Хальпарена посторожить дверь, продолжил: - Разреши мне говорить на английском, так будет проще изъясняться. Я пытался раскрыть концепт бессмертия долгие годы. Самый яркий и понятный пример - ранаре. Вактаре держат в полуживом состоянии мастерские струны. Когда подмастерье...

- Это всем известно, - отмахнулся Хальпарен.

- Не перебивай. Я размышляю вслух, пытаюсь дойти до истины, облекая мысли в слова, чтобы донести до разума понимание. Даже старшие не знают истинного принципа работы их нитей, струн и уз. У меня же было достаточно времени наконец разобраться с этим.

Итак, у нас есть одно существо, у существа есть нить времени, эта нить тянется к Начальству до тех пор, пока не дотянется до конца, это что-то вроде смерти от старости. Иногда нить может оторваться от существа сама, хотя бы ножом в печень, тогда Начальство может решить, послать старших привязать ее назад - что-то вроде клинической смерти, комы, а может забрать человека. Иногда существа могут отобрать конец своей нити у Начальства и отдать его чему-то или кому-то другому. И она точно также, спустя время, закончится. Но Начальство не сможет забрать это существо, не может преобразовать, переплести его струны во что-то другое. Такие скитаются по земле невидимыми призраками, и таких могут словить и увезти, например, в Навь, под Смородину, или, как моей стране, в какой-нибудь Тир на Ног.

Существ много, нитями привязаны к Начальству все. Иногда между ними могут образоваться узы. Если узы достаточно сильные, а их сила зависит от силы струн - их количества и энергии в них, и если они тянутся взаимно, то образуется веретено. Такая себе замкнутая фигура, по которой энергия крутится бесконечно, пока фигура цела. Людям, животным, предметам, у которых тоже есть срок службы, навьим, лоргам это не грозит. Их струн мало, они слабы, и создать достаточно мощные узы не выйдет, как не выйдет и жить вечно. Причем в любой реальности. Случаются и аномалии, когда такие узы все-таки создать получается и веретено образуется, но такие вещи регулируются старшими и мной. Иногда мы их подрезаем, иногда оставляем до определенного времени. Однако обычно веретено способны образовывать старшие и вактаре. Со старшими все просто - струн у них больше всего, они сильнее всего, оттого и узы они способны создавать достойные, оттого и живут бесконечно - каждого держит собственное веретено - привязанность к другим старшим, людям, местам, вещам. С вактаре сложнее, их нити не привязаны к Начальству, они привязаны к листу. Отречься от листа и забрать нить никто не пробовал, по крайней мере, я не слышал о подобном, да и не будем об этом. Важно то, что если у вактаре не будет уз, они просто состаряться и, как только нить закончится - уйдут на лист, расстворясь в нем, а струны впитают эту энергию. Во время посвящения узы создаются. Не только ради продления жизненного срока, разумеется, но подумаем сейчас о нем.

Все мы слышали, что мастерские узы - самые крепкие. Итак, именно из-за их силы, в случае, когда нить времени одного из пары насильно обрезается, другому необходимо срочно разорвать узы. Проще говоря, когда, к примеру, подмастерье гибнет, мастер обязан отречься от него. В противном случае, дух погибшего застрянет на листе без возможности раствориться, вернуться вообще невозможно, нить растворяется сразу, и придется вызывать меня - отрезать. В еще более противном, даже отвратительном случае, погибший может оказаться абсолютником, и тогда я бессилен, ведь струны абсолютников очень гибкие, и те сразу же обращаются опасными ранаре. И обрезка и отречение - вещь еще более опасная. При отречении сила уз рикошетит в открекавшегося и убивает его, а отреченного прикрывает барьером из обрывков уз и ненадолго «выключает», чтобы тот, расслабленный, смог пережить поток энергии.

- Давай к сути, пожалуйста, - попросил Константин, не отрывая жалобного взгляда от Хальпарена. Тот, после просьбы не перебивать, молча сел на крышку одного из гробов, и все это время не менял положения, опустив голову так, чтобы не удавалось разглядеть лица.

- Мы близко, - кивнул Лорд. - В ситуациях, которые мы сейчас наблюдаем, сложилось такое положение дел. У Азара и Рафаэля было веретено. Не зная этого, Азар забрал конец нити у Начальства и отдал Рафаэлю, чтобы получить разрешение на свободу от части обязанностей. Веретено разорвалось. Но вот появилась Лили, между ними создались взаимные крепкие узы, и веретено вернулось. Веретено есть и между ней и тобой, друг мой. Подними на меня глаза, я их не вижу, но чувствую твое горе.

- Ты сказал, что хотел?

- Я хотел показать. Вы ведь можете смотреть, вдруг увидите.

Он приподнял одну горелую ниточку у мертвеца, затем вторую у сиаре и перевязал их вместе.

- Это узы, - пояснил он.

Затем взял у обоих еще по одной нитке, обозначив их как нити времени, и предупредил:

- Начальства у меня в распоряжении нет, но камертон - достаточно сильная вещь, чтобы на миг сыграть роль замены. Будет ярко.

И с этими словами подвел обе нити времени к камертону.

Яркая вспышка озарила помещение, стирая его границы для нашего несчастного зрения. Сизые молнии полетели по сторонам. Метвец дернулся, криво поднял руку, выгнул позвоночник, оперевшись макушкой о стол, и захрипел. В этот же момент сиаре моргнул, глубоко и резко вдохнул. Казалось, он ожил и почти встал. Но тут задрожал, судорожно схватился за брюхо, надавив на него со всей мочи, и затрепыхался на столе. Рваная рана дала о себе знать. Дикий, надрывный, переходящий в сип и бульканье вопль оглушил нас. С треском надорвались нити. Два тела шлепком упали на столы. Свет потух. Последняя пара молний ускакала по углам.

Петя похлопал Рому по плечу и тот осторожно разжал уши. Оба таращились на взрослых.

- Что-то произошло, не так ли? - уточнил Лорд.

- Сиаре - это ведь бывшие старшие, верно? - медленно проговорила я. До меня медленно, но, казалось, верно начало доходить.

- Что ты имеешь ввиду? - у Константина доставку осознания задержали.

- То, что Среброглазый не просто так хочет вернуть дежурную. Не только из-за усталости от должности, и не только из-за любви. И не просто так он поднял мертвецов. Он умирает. И осталось ему еще меньше, чем Азару. С Метатрон была бы возможность построить веретено. Сейчас ему остается только питаться энергией мертвых, чтобы не исчезнуть в любой момент, в конце концов, у всех мертвых остаются огрызки, огарки, обрывки их нитей и уз. Но, к сожалению, подключаяясь к ним всем, он заставляет их восстать из могил.

- Но у него же есть братья, - я сжала ремень сумки до боли, - неужели на узах с ними нельзя построить веретено?

Лорд ответил, что, видимо, нет. И стало так тоскливо. Да, Гавриил пугал меня в последнее время, тот натворил много нехорошего, сломал жизни многих. Нормальный человек не стал бы его жалеть. Но не только он причинил много вреда, спасаясь. Мне это было знакомо. И мне захотелось его пожалеть. Пожалеть, но не сдаться.

- Давно ты это все знаешь? - спросил Константин.

- Про Среброглазого недавно. А остальное понимал постепенно. Выссказать это все сегодня - невероятное прозрение для меня. В равной степени как и для вас. Самое то перед концом света.

- Его не будет, - сказал Хальпарен. - Мы лишим его возможности создать Метатрон. И ты поможешь нам. Я знаю, что поможешь. Молю тебя.

Лорд молча прятал нити обратно в тела. Взял камертон, а затем поднял голову, прислушиваясь.

- Миледи, - позвал он, приподняв руку, - могли Вы подойти.

Я приблизилась и коснулась его плеча. Тот отступил на расстоянии вытянутой руки и ударил камертоном о запястье, которое тут же вывернул в мою сторону. Свет озарил мне тело, приоткрывая взгляду перевязь струн. Позади матернулись. Мой взгляд пролетел по комнате, тревожно остановившись на Хальпарене. Но его лицо осталось непроницаемым.

- Разреши мне посмотреть некоторые, - Лорд отвел руку в сторону столов. - Это не больно. Джентельмены, освободите леди место.

Мальчики подхватили мертвеца по ноги и плечи и очень уж стараясь не пыхтеть, с совершенно каменными лицами потянули его в угол, где случайно уронили, краснея, сунули тело в гроб, потом словили укатившуюся от падения голову и кое-как пристроили на подушку. Взрослые сняли сиаре. Хальпарен на последок погладил его по голове и от прикосновений его пальцев потянулась лоза, обернувшись тоненьким венком, прикрыв глаза зелеными листками. Плащ он оставил на столе, чтобы мне не приходилось терпеть ледяное и мокроватое от трупов железо. Я сняла сумку и послушно легла.

Полезный опыт - ощущать себя на месте умершего. Уязвимо. Все на тебя смотрят, могут сделать, что захотят. Несмотря на подложенный плащ все равно как-то холодно и неудобно. Люди вокруг напряжены, а врач спокойно делает свою работу. И что будет дальше, не совсем понятно.

Лорд еще раз ударил в камертон, некоторые струны слегка приподнялись. Я ничего не почувствовала.

- Я слышал, - разбавил тишину Петя, - что старшим запрещено, типа, ну, там, отношения, типа, все дела. Как же тогда узы, типа?

- Отношения запрещены, да, - ответил он на английском, проводя рукой в полуметре надо мной, - это отвлекает от работы. Потому-то некоторые отрекались, получая разрешение - возможность проводить время вместе, освобождение от некоторых обязанностей. Но чувство привязанности, те же узы, и крепкие и взаимные вполне могут быть и без отношений. Другие старшие, люди, вещи, места, уже говорил. Они могут сменяться с течением жизни... Струна расшатана жуть. Сразу видно, раскачивал он как следует.

- Нужна чистая струна? - попытался сообразить Константин.

- Возьмите мою, - без раздумий предложил Хальпарен.

Лорд поднял глаза, как будто мог на него посмотреть.

- Ты с ума сошел? - просто спросил он.

- Да, - еще проще ответил Хальпарен. - Давно. Друг мой, прошу тебя, у нас мало времени. Что можно сделать?

Пара секунд молчания. Что-то зашлепало по полу. Должно быть, Котик вылезла из сумки.

- Ты ведь не одна с жжеными струнами, - то ли спросил у меня, то ли просто прокомментировал Лорд.

- Мы все, - признался Рома и получил пинок от Пети. Я даже порадовалась, что не пришлось удивляться. Спасибо Дедушкиному котлу.

- Можно было бы вырезать их всех. И сплести отдельное существо. Существо из сущностей. Сущности не могут жить без вас, у них нет собственных нитей времени. Они как паразиты живут за счет ваших. Но если мы заберем у тебя, Кость, нить Метатрон и пришьем их к связке вырезанных жженых струн - может получится кто-то новый.

- Подожди, - встревожился Константин, - но если отрезать струны мальчиков, они перестанут быть вактаре.

Лорд пожал плечами.

- Думайте.

Звон битого стекла пробил до мурашек. Константин схватил Хальпарена за плечо. Тот выставил руку перед нами, прикрывая. В комнату заглянула Олеся. Все смотрели на одну из дверей. Все, кроме Лорда, естесственно. Тот, хмурясь и ворча что-то под нос, схватил у стены свою дорогую трость, простукал ею путь до порога и щелкнул замком.

В проходе показалась пещера Полифема. Под самым Оком стояла фигура. Свет понемногу рассеивался, позволяя ее разглядеть. Точнее, привычнее говорить - его. Почтальона с двумя серебряными пулями.

Разглядеть, но все еще не понять, была это пешка, король или еще что-нибудь. Возможно, все вместе.

В тот же миг рядом с нами появились четверо старших.

- Братик! - позвал Михаил. - Мы соскучи... лись.

Рафаэль точно в полусне сделал шаг вперёд, коснулся губ, словно боялся проговорить ненужное, медленно опустил руку к груди и тоже замер. Гавриил молча стоял, сложив руки за спиной. Правая сторона головы, ровно по идеальному пробору, посветлела в пепельный. Серебристые глаза все так же холодно, безразлично и расчетливо, парой зеркал ловили наши отражения. Что-то во взгляде его изменилось. Он стал глубже, задумчивее, как после долгого разговора с кем-то важным. О чем-то важном.

- Гаврюша, дорогой наш, - обнажил зубы Хаед. - Ну что ты стоишь как не родной? Уходи.

Михаил ухватил того за рубашку и оттянул назад.

- Ты пришёл все исправить? - многозначительно вскинув брови, спросил он.

- У меня есть новости.

- Мы знаем.

- Не все.

- Ты хочешь создать новую Метатрон или устроить конец света. Что еще?

- Начальство дало разрешение.

Азар от неожиданности потерял дар вежливости.

- Врёшь, - сказал он, если переводить на цензурный.

Гавриил покачал головой. в Оке Полифема забрезжил лёгкий свет, какой бывает, когда полная луна пытается прорваться сквозь завесь облаков и тумана.

- А я плевал на твоё разрешение, как ты плевал на наше, - нашёлся Азар.

- Брат, - тихо, едва не плача позвал Рафаэль, - прошу тебя, давай поговорим.

- Разговор, который мне был нужен уже прошёл.

- От имени Братства, - встрял Хальпарен, - я требую принимать решения, которые его касаются в присутствии влиятельных вактаре.

- И членов Ордена, - вставила Олеся.

- Что бы ты не задумал, я против, - заявила я.

- Воли Начальства?

- Любой. У человека есть свобода воли.

- Человек сам своей судьбой не управляет.

- Тогда! Я иду за пределы доски!

В следующую секунду блеснуло серебро. Меня сковала острая боль, словно тысячи мелких осколоков впились в кожу изнутри и снаружи. Я упала, вскрикнув. И тут же спыхнуло пламя.

- Не трожь мою дочь! - заорал Азар.

Порыв ветра оттянул меня по полу прочь. Боль мгновенно отпустила. В аккомпанемент тому крику, в голове послышался голос Рафаэля: «Беги под лист».

Вспомнился разговор с Ингрид. Там, далеко на дне, на густом ковре плюща. Не дав себе больше времени ни на одну другую мысль, я вышла на лист, соскользнула со струны и полетела вниз. И еще раз. И еще. Все падала и падала. Скорее. Пока никто ничего не предпринял. Пока не додумались взять камертон. Пока не вытянули назад. Быстрей. Удар.

Ковер переплетенных струн матрасом запружинил подо мной. Раздвинуть их не получалось, щелей поблизости не виднелось, как и края. Одна сплошная степь, один сплошной плющ. Безжизненная бесконечная пустота, до которой едва долетал свет с верхних ярусов. Казалось, больше ничего нет. Но ведь нужно было куда-то постучаться.

Лист содрогнулся. Листва вокруг зашумела от ветра. Поздно размышлять. Надо что-то делать. Рафаэль бы не посоветовал плохого.

Я набрала воздуха в грудь, схватила хальсбанд и резанула им ростки, отчего те, конечно, надорвались, но слишком мало. Продолжила кромсать - стебли полетели в стороны. А вокруг все дрожало. Наконец вышла из себя, нарисовала в воздухе сигил и бросила. Будь что будет. Зелень блеснула, шустрым дротиком улетая нисходящей дугой. И взорвалась. Точно тысяча огромных труб загудели струны. Энергия искристым светом полилась во все стороны, точно ветра Эола из мешка. Плющ приподнялся беспокойными гигансткими щупальцами, болтаясь, как ламинарии под водой. Зажав уши, удалось продраться сквозь них к огромной дыре, куда свисли обрывки «ковра». Чернота и холод, как в погребе без стен и дна - вот все, что ожидало под ним. Я схватилась за край, чтобы не отлететь прочь, и покачиваясь на секунду замерла. Вздрогнула, сглотнула, мысленно попросила позаботиться о Котике и мишке. А затем зажмурилась и со всей храбростью, что во мне еще оставалась, шагнула во тьму.

Примечания:

1. Песня "Некрономикон" Елизаров

2. Книга "Стража! Стража!" сэр Терри Праттчет

3. Песня "Кукла с человеческим лицом" Пикник

Глава 1.0

— Холодно как в стужу мне!

Больно, больно, как в огне!

Я открыла глаза. Надо мной висело алое небо. Такое, словно его покусали комары и кто-то долго-долго царапал. Розоватые пробелы бесформенных перистых облаков и кровавые подтеки чистого свода протянулись над черным лесом. Белый туман вьющимися лентами бинтов как всегда застилал его, проникая между каждой травинкой, каждой крохотной веточкой.

Это была Навь. Точно не знаю, какая ее часть. Тропинка сама повела меня в глушь, огибая древние дубы. Здесь стояла непривычная тишина, один только гул, низкий, подземный и вибрирующий поддевал ее.

Впереди вырастали белые зубья мрамора. Они постепенно заполняли собой все вокруг, пока наконец, на поляне, не обратились руинами знакомой части замка. Статуя бога Струн обрушилась, голова валялась у ног. Сыплющиеся ступени поднимались в башню. Оттуда доносился чей-то тихий тоненький голос.

- Новый зна-ко-мец в лесу че-ло-ве-ка, что пря-чется в чащах [1], - читал он по слогам.

Это был мой голос. Только не теперешний, а гораздо младше. Я пошла к нему. Ноги не слушались, ладони вспотели. Мне стало жутко. Жалость и страх сжали сердце. И в то же время, меня в той же степени жути тянуло увидеться с самой собой.

Вместо двери зевком разевалась арка. В комнате, на постели, засыпанной каменной пылью и пеплом сидела девочка. Совсем малышка, совсем одна. Черные кудри дотягивались до поджатых ног, спрятанных под белое платье. Огромная книга на коленях могла бы служить ей домом или как минимум небольшой палаткой. Палец полз по строчке, не давая сбиться.

- В чаще колю-чих кустов, в глу-би-не Калид... Ка-лид... Ка-ли...

Калидонского леса. Я знала эти строки наизусть. Достать новые книги о других мирах было той еще задачей. Но мне правда нравилось их читать. С ними казалось, что свобода близко, что где-то люди живут хорошо и интересно. Без страха и правил. Где у людей есть имена, данные им с любовью, для защиты, или хотя бы веселья ради. Где любовь, защита и веселье существуют, где их не прячут.

Да, милая моя, ты в это верила, ты об этом узнала, и ты, теперь могу сказать с чистой совестью, это нашла. Осталось только сохранить.

Тут девочка встрепенулась, точно услышала что-то. Резко, отточенным жестом, сунула книжку внутрь подушки, накинула одеяло на голову и замерла. Немой ужас сковал нас обеих, хотя до моих ушей никакого звука не долетало. Никто не пришел. Руины пустовали. Но и она не вылезла. Конечно, одиночество куда безопаснее, чем то, что окружало когда-то. Страх снова сменился жалостью. Захотелось самой подойти, присесть на край постели, погладить ее по плечу. Но кому как не мне было знать, что делать так нельзя - испугается, обратится, пострадает. Я пошла прочь.

Тропинка вела дальше, протекая мимо огромных грибов, мшистых камней и древесных арок.

Из тени послышались новые голоса, тоже безумно знакомые. Я отступила от пути и заглянула в заросли. На ветвях очередного дуба-великана сидела девочка, похожая на меня около года назад, и двое старших.

- Вдруг огонь снова вырвался из его глаз в камень, - читал Рафаэль. - Тогда он больше не мог говорить и не помнил ничего из того, что слышал, видел или понимал [2].

- Дурак он, - с неким разочарованием заявил Азар, снимая с кудрей прошлой меня палый листок. - Начальство с философским камнем нашего мира справиться не может, а этот себе возомнил.

- Сам себе incomprehensibilis est in aeternitate [3], - отчего-то засмеялся Рафаэль.

Старшим нравилось сидеть со мной. Своеобразная забота, желание побыть рядом, чему-то поучить, их взгляды не только друг на друга, но и на меня. Теперь, наблюдая со стороны, сомнений во мне не осталось. А может, в очередной раз просто захотелось поверить в их любовь. В любом случае, не стоило мешать им. Я пошла прочь.

Из-за стволов показались избушки. Из нашей, с зеленым фонарем под коньком, доносился аромат чего-то вкусного. И снова голос.

- Конечно, чем дальше вы продвинулись в посвящении, тем меньше в вашем сознании враждебности [4]. Петух, ты пишешь? Кому диктую?

Катя сидела на печке, помахивая недоеденной горбушкой. За ней охотился Кузя, пытаясь надкусить хлеб. Рома стоял у плиты, помешивая жареную картошку. Петя с блокнотом на коленях пялился на окно прямо-таки в экзистенциальном кризисе.

- А может забьем? Скажу, типа, что конспекты бабайка съел, - тут он несчастно глянул на друга, затем на часы. - Или я сам их сейчас сожру.

- И дед психанет, что ты эту бабайку не обнулил. Давай, тут не так много. Как раз приготовиться. Хочешь сала нарежу?

- Как думаете, - спросил Рома, досыпая в сковороду укроп, - эта наша новенькая сильно продвинулась в посвящении?

- М-м-м... Давайте обращаться с ней ласково, - промурлыкала Катя. - А вдруг мы, не зная, оказываем гостеприимство ангелу?

Маленькая пауза с переглядкой. И все трое разразились хохотом. Кое-кто точно преисполнился. Я не обиделась, потому как любила и понимала, что те просто шутят и совсем пока меня не знают. Я пошла прочь.

На утесе, в заброшенной беседке стояло никому не нужное фортепиано. С нее хорошо просматривалась Смородина и ее берег. Там в воде и на земле белело много продолговатых пятен. Они походили на большие грибы или нерасстаявший снег. Но спустившись и подойдя ближе, я поняла, что ошиблась. Это были трупы.

Тело плывет, берегов касается,

Мертвые смотрят глаза,

А платье белое за камыш цепляется,

Ветви впились в волоса.[5]

Тел было много. Они лежали, распластавшись на траве, песке, камнях, раскинув руки, точно готовясь обнять и поглотить весь мир вокруг. На них сидели мотыльки. Подлетали, суетились, мельтешили белыми крылышками. Жрали. Я пошла прочь.

Начинало смеркаться. Мне хотелось встретить кого-то, кто был бы рад моему присутствию, но не придумала, кого. Тогда решила идти к тому, чей голос желала слышать сама, в чьем образе нуждалась больше всего. И направилась к пруду.

Здесь, в траве, в зарослях камыша, в корнях и дуплах деревьев виднелись книги, карты, письма и фотографии. Они стояли стопками, валялись под ногами, плавали в трясине, подпирали камни. Вокруг летали и садились на бумагу сонные и вялые светлячки, словно хотели прочитать давно неважные слова, рассмотреть поблекшие картинки, подсветить что-то упущенное. Прямо у самой воды показался стол. Лилии оплели его своими стеблями, оттопырив в разные стороны огромные листы-кувшинки.

Хальпарен сидел тут. Подол зеленого плаща прятался в пруду, в рогах и волосах запутались белые цветы, в напряженных пальцах трепетал рисунок с его же изображением и подписью моей руки.

- Мастер? - позвала я, осторожно подступая ближе. Кто бы он ни был на самом деле, он явился передо мной в этом странном мире, в этом сне, и мне хотелось на него посмотреть, побыть рядом хоть немного, прежде чем пойти дальше.

- Лили, - тихо поздоровался он. - Ты убежала?

- Думаю, да. Не знаю.

- Ты знаешь, от чего?

- Я не хочу быть пешкой. Ничьей.

Хальпарен отложил рисунок и посмотрел на меня. Посмотрел так, как раньше, когда я в который раз не могла вспомнить формулу, а он уставал ругаться.

- Sötnos [6], ты давно не пешка. Ты слишком много раз выходила на край доски и делала то, что хотелось. Забудем о твоем происхождении, оно ничего не значит, монархи тоже могут родиться бесхарактерными. Из тебя много раз пытались слепить такую, а ты дралась за обратное. Почему сейчас ты хочешь снова стать жертвой чьей-то воли? Почему пытаешься найти себе того, кто поведет тебя по полю? Почему возвращаешься назад раз за разом?

- Как и все вы. Как и старшие. Как и Начальство. Почему вам всем можно ходить кругами, а мне нельзя?

- Потому что ферзь по кругу не ходит. Солнце не вертится вокруг Земли. Мне тоже пришлось покинуть свой край, тоже приходилось воевать, только я остался подчиненной фигурой. А ты.

Тут Хальпарен встал и отошел от стола. Плащ потянулся следом, зажурчала вода, зашелестели бумаги, подлетели светлячки. Деревья расступились, открывая взгляду резкий обрыв и черную жуть бескрайнего неба.

- Если моя ученица не сможет меня превзойти, - шепнул он во тьму, - значит я никчемный мастер и ошибся, придя на посвящение, - а затем протянул мне руку. - Ты, кажется, восхитилась мной однажды. Прошу, разреши и мне восхититься тобой.

Сердце забилось чаще. Почти не думая, я коснулась пальцами его ладони. И тут почва ушла из под ног.

Мир рассыпался, полетел вниз, мрачнея, чернея. Огромные камни делились на осколки и стирались в пыль, расстворяясь в воздухе. Сам воздух становился все стуже, ветер царапал кожу. Падение казалось бесконечным, как и само небо, ничто не держало меня, ничто не останавливало. Как вдруг.

Больно. Очень больно. Так больно, что даже жарко. И тошно. И очень холодно, словно каждый электрон вокруг застыл и не двигался уже сотни лет. От каждого движения подо мной что-то хрустело, что-то очень острое и колкое, вроде игл или шипов. Кроме этого звука до меня доходили только стуки сердца и сбивчивый сип дыхания.

Но тут возник еще один. Это был голос. Очень странный голос, тихий и громкий, веселый и грустный, гневный и нежный, и неизвестно откуда идущий, словно бы отовсюду сразу, извне, из меня, из-под ног, совсем рядом, невероятно далеко. И очень знакомый.

– Как думаешь, - спросил он, - макаки обрадуются, если море будет пивом?

– Простите? - я попыталась встать на ноги и оглядеться, но в беспросветной тьме потеряла равновесие, куда-то скатилась и замерла, боясь двинуться с места.

– Прощу, конечно, - откликнулись мне. - Что упало, можно поднять и поплевать.

– Я не понимаю.

– Я тоже.

Голос был невероятно знаком и это не давало мне покоя. Он звучал в Братстве, но не сразу, а после Купальской ночи, когда мы.

– Вы цветок? - прямо спросила я.

И что-то словно изменилось. Словно бы на меня обратили внимание. Так бывает, когда ребенок лопочет что-то за спиной у занятого родителя, а потом берет и со всего размаху разбивает о стену старинную бабушкину вазу.

– Кудрявая, ты заблудилась что ли?

Вопрос по тону весьма походил на летящий в морду тапок. Уже неплохо.

– Нет, - ответила я и почувствовала, что это была правда.

– Ну так задавай вопросы нормальные. Не просто так пришла же явно.

– Куда?

– Никуда.

– Отправьте меня куда-то.

– Куда?

Тут я поняла, как мне все надоело. Захотелось скорчиться и с самым громким криком, на который способны легкие и связки, содрать с себя скальп, бросить его так далеко, как только можно, разложиться на органы, чтобы их разнесли птицы куда-нибудь, где их никто не найдет, где они рассыплються прахом и дальше их развеет ветер. Но нет же. Не дают. Только чего-то ждут, что-то требуют, смеются.

– Не знаю. Туда не знаю куда. Вообще не знаю. Ничего не знаю.

Голос оставил небольшую паузу. А затем спросил:

– Как твоё имя?

Имя. Ага.

Чудесный вопрос. Прекрасный вопрос. Такой хороший, в глотку бы запихать каждому, кто спрашивает. Что говорить? Настоящее? И какое теперь мое настоящее? Есть ли у меня вообще настоящее? А прошлое? А будущее? Имя. Нету мне имени. Нет мне пристанища. Все зовут как хотят.

Я запуталась. И уставилась куда-то вперед. Глазам стало тепло, щекам тоже. Губы задрожали и сами поджались.

– У меня его нет, - буркнул кто-то плаксивым тоненьким голоском. - Я Ничья. Никто. Нигде.

- Ты же сама думала, что существам положено как-то называться. Вот я тебя и спрашиваю.

- Может Вы скажете мне, кто я? - жалко пропищало никто в никуда.

- Но пропажу ища, он забыл даже, кто он таков [7]. Ну, ты, наверное, не я. А он кто?

- Где?

- Нигде. Как и ты. Как и я. Он - это ты или я?

Втянула сопли. Вытерла слезы. Подумала. Дошло.

- Вы про сущность? Он - это он. Был бы мной - не обижал бы.

- Она всегда стремилась к свету и билась носом о фонарь. Огонь не только карает. Он очищает. Ты сама говорила.

Говорила-не-говорила. С диктофоном разговариваю? Как же это отвратительно, когда у собеседника хорошая память. И еще отвратительнее, когда он отказывается отвечать на вопросы. Ну и ладно, а я отвратительнее отвратительного и буду задавать их дальше.

- За что мне это?

Голос то ли хмыкнул, то ли усмехнулся, то ли мне вообще послышался этот мимолетный звук.

- Давай спросим.

Откуда-то из пустоты завыл ветер. Закружил, толкая из стороны в сторону, подкинул волосы, потянул за одежду, срывая с них колкие искры. Эти искры поскакали куда-то во тьму передо мной, а следом с кожи потянулось что-то вроде тягучей слизи или алой ткани. Я испуганно отпрянула и тут же в груди что-то обожгло и надорвалось. В паре шагов напротив меня искры и пламя стеклись в существо. Сущность. Тощего и мелкого, забитого и сгорбленного малыша-ифрита. Давно не такой ужасного, каким он предстал в первый раз, давным-давно. Скорее как тот, кто показался в зеркале Прави, когда мы с Азаром шли к Хаеду. Весь красный, в лопающихся волдырях и обугленных язвах. Огненные языки колыхались в качестве волос и одежды, немного дымясь и шипя.

Ах, две души живут во мне и обе не в ладах друг с другом, поклонился бы любимому поэту Рафаэль.

Сущность затравленно поглядела на меня, словно ожидала драки.

- Что ты делаешь? - спросила она. Или он. Или оно.

- Не знаю, - в который раз призналась я.

Что вам всем вообще надо? Я даже не знала, хочу ли видеть ее, хочу ли говорить. Зачем доставать и показывать мне всякие гадости? Разве пациенту понравиться, если врач принесет ему глистов на тарелке после операции? Разве пострадавшие рады, когда к ним приводят их обидчиков на разговор? Разве хотят они этого?

Я просто хотела домой. Просто, чтобы все уже наладилось.

Огонь пошел волной. Сущность огляделась, присмотрелась ко мне.

- Ты выглядишь как раньше, дома, - заметила она.

Еще бы. Тут, во Вненаходимости, а это явно была Вненаходимость, иначе не знаю, что, измерений нет, ничто не сковывает мой пятимерный образ, как получалось в трехмерном. Впрочем, меня ни эти «оковы», ни нынешняя «свобода» не смущали.

- Дом в тройке. А ты как всегда. Как в зеркале.

- Страшное?

Значит все-таки оно. Допустим. А вот правда ли страшное. Для кого-то - возможно. Но во мне заговорила привычка. И, увы, другие чувства.

- Жалкое, - сказала я. Сказала так, словно держала пистолет наготове. Хладнокровно и прямо. Как давно мечтала.

Но оно не хотело ни убегать, ни драться. Ничего. Просто по-змеиному свесило горящую голову, сгорбившись еще сильнее.

- Так пожалей меня.

- Ты меня не жалело.

- А ты и не жалкая. Не думаю, что такие как мой вид появляются в жалких людях.

Чушь. Абсолютная чушь. Просто жалкие люди долго не выдерживают. Не в характере дело. Все мы - жертвы случайности или чьего-то замысла. То есть, и того, и того.

- Зачем ты появилось?

- Это не мое желание. Просто так получилось.

Допустим, это правда. Допустим, струны просто прожглись и в них завелась сущность, как в ране заводятся паразиты. Только вот его это не оправдывало.

- Ты мне жизнь испортило.

Оно устало поникло. Огонь стал темней.

- Уже говорила. А защищал кто?

- А обижал?

- Потому что мне тоже было обидно. Ты же меня не слушаешь, говорить не хочешь, а я тут в заперти.

Тут в голову пришла любопытная мысль. Я попыталась приблизиться к нему, присмотреться. Ифрит настороженно отполз. Огонь снова засиял, разбрасывая искры. Мы закружили по ледяной площадке, точно два незнакомых друг другу волка в ночном зимнем лесу.

Что тебя держит? Оно не убегало слишком далеко, пусть и не желало приближаться. Словно тень. Искаженное отражение. Без струн, без имени, без родных, без собственной судьбы.

- Нас ведь не связывают узы. По крайней мере, не вижу их. Ты - часть меня. Но часть самостоятельная. Не ребенок, не питомец, никто, - я немного замедлила шаг. - Ты... хочешь отцепиться от меня?

Ифрит склонил голову по-птичьи, не прекращая нашего променада по кругу.

- Хочу, но не могу.

- Ты же слышало Лорда.

- Я ему не верю. Он сам в себя не верит. Я так чувствую.

Тут мы одновременно замерли. Кто в ожидании, кто в молчании. От искр лед таял, обнажая металл, камень, мрамор и что-то еще, мягкое, вроде почвы.

Не спуская глаз с ифрита, я выпрямилась, подняла голову и тоном отточенным для дипломатических переговоров с врагом, предложила:

- Хорошо. Давай договоримся. Пока мы не найдем способа разойтись, будем работать сообща.

- Что ты хочешь? - повторил ифрит.

- Перестать ругаться с тобой и калечить людей. Я могу выпускать тебя иногда, но только когда это безопасно или необходимо. Помнишь, у нас уже получилось в Прави, когда нужно было помочь старшим?

Оно недоверчиво глядело на меня. В голове роились мысли, но произнести их не получалось. Словно бы они просто не должны были звучать.

С одной стороны, можно ведь попросить уничтожить его прямо сейчас. Можно бросить тут. Расстаться с этой болезнью навсегда и вздохнуть с облегчением.

С другой. Ты ведь не бесполезное. Просто не знаешь, как нужно. Сама виновата. Не поговорила, почти что в чулан сунула и заперла, пристукивая иногда. Впрочем, и я не знала другого отношения долгое время.

Может, это паразит, которого нужно вырезать. А может, непризнанный помощник и хранитель. А может, существо, жаждущее своей жизни, пришедшее ко мне за помощью.

Я вздохнула. Даже если все, что сделаю, будет ошибкой, пусть эта ошибка заставит меня расти. Пусть она станет легендарной.

- Начальство, Вы еще тут?

- Всегда тут, - отозвался голос. - И не тут. Везде. Вернуть?

Я снова посмотрела на сущность. И хмыкнула, разведя руками:

- А что делать? Не выбрасывать же. По крайней мере, пока Лорд не придумает, как дать нам обоим свободу.

Алые глаза широко распахнулись и задрожали. Окровавленное и обожженное лицо исказилось в недоумении и какой-то детской надежде. Ветер, все это время не замиравший ни на миг, зашумел еще сильнее. Ифрит поднял свои маленькие обрубки, словно хотел обняться. Огонь на вдохе просочился назад под кожу. Но теперь не жег. Теперь внутри что-то тлело, выжидая. И стало теплей. Все стихло. Голос ничего не говорил.

Я обхватила себя руками, опустила голову. Тоже помолчала, поджав губы. А затем тупо, умные вопросы нашу фан-встречу проигнорировали, уточнила:

- Что будем делать дальше?

- Две вещи: бред и вид, что так и надо.

- Вы по тому же принципу эту вселенную создавали?

- Трудно быть Богом особенно если тебя пишет Гетте. Впрочем, пишущему всегда тяжелее. Особенно, если он не Бог.

- Так трудно, что постоянно получается какая-то ерунда.

- Сколько не создавай, идеала не выйдет. В этой уродливости и есть красота. В этом сила. Без изъянов не будет понятия идеального. А без понятия идеала не будет изъянов. Сделать изъяны идеалом? А толку? Тогда идеал станет изъяном. К чему менять местами? Это баланс. Вот и действуй из понимания баланса. Тоur comprendre cest tout pardonner. [8] Ничего не надо менять.

- Как можно ничего не менять, когда все плохо. Когда мир мрачен уродлив?

- Но ты же любишь монстров. Ты полюбила лешего, старших, навьих, не оставила друзей. Ты жалеешь драконов, мертвецов. Мир цветной. И то. Цвет – это лишь восприятие человеческого глаза. Духи видят иначе. Пекло - тот же свет, но в другой форме. Четное-нечетное, кривое-прямое, уродство и красота, зло и добро, познать надо все, - защитил бы поэзию мой дорогой Рафаил [9]. Весь мир - поэзия. Слова, музыка, метафоры и рифмы-повторы. Говорят, мол, я лежу на старте. Лежать я не могу. Но возвращаться приходится. По спирали. Это лучше, чем круг. Спираль куда-то ведет. Идет. Как снег. И оставляет следы, наслаивает сугробы нового из прежнего.

Я снова помолчала. В общем-то мне сказали все то, что я итак уже знала давно. Это понятно. Просто забывается. И нужно постоянно напоминать или самой себе, или другим.

- Так получается, мы для вас - снежинки в сугробах.

- Пузыри в пиве, - ответил голос, как мне показалось, с усталым вздохом. - Ты идея. Ты проект. Ты слова. Как и все остальное. Твои струны реагируют на других и те реагируют в ответ. Ваши колебания создают атмосферу реальности, создают свою музыку. От вас все зависит. А я просто слушаю, что получается, и иногда переворачиваю страницы партитуры. И строим мы часто лучше, чем сознаем. Когда человек доигрывает свою мелодию, его звук затухает. Но даже после него может остаться звон, который поддерживают другие люди. Правда, самого звука больше нет. Оборвать свой звук раньше, чем предполагалось – значит изменить мелодию.

– Вы про самоубийство?

– Не совсем и не всегда. Твое время уходить ещё не пришло. Чтобы кто-то ушел, что-то должно прийти и наоборот. Ты уверена, что хочешь изменить музыку? Струны людей будут вибрировать иначе. Всё изменится. Весь мир.

– И что будет?

– Хочешь узнать? Без понятия. Возможно, ничего, а возможно, все обернется холодцом, придет корова и сожрет его. И всем будет плохо, включая корову, которая съела такой невкусный холодец. Могу дать тебе три попытки. В каждой из них ты поступишь так, как пожелаешь. Или не пожелаешь.

Раньше я бы задумалась. Раньше - это где-то до того, как все кончилось и началось. Когда еще не знала сущности, не знала тройки. Тогда осторожность, пожалуй, перевешивала. Но теперь, сильно позже, мне приходилось идти дальше. Ради блага. Пусть не общего. Вы видели этот диалог в начале. Повторюсь. Я хотела вернуться, но не могла прийти ни с чем. А потому мой ответ был:

– Да.

– Смотри.

Примечания:

1. «Жизнь Мерлина» Гальфрид Монмутский

2. Дневники Джона Ди

3. Непостижим в вечности (лат.)

4. «Книга Тота» Алистер Кроули.

5. Песня «Тина»

6. Милая, дорогая. Досл. сладкий носик (швед.)

7. «Охота на Снарка» Льюис Кэролл.

8. Понять - значит простить (фр.)

9. "Защита поэзии" Филип Сидни

Глава 1.1

Глава 1.1

Эпоха Рагнарёка, не будь ко мне жестока!

- Габи, иди к нам!

Внизу шумел прибой. Волны бились о скалу, иногда доставая брызгами до сапог Михаила. Тот сидел вместе с Рафаэлем у самого края, пока раскрасневшееся от долгой работы за день солнце садилось напротив. Гавриил подошел, опустился рядом с братьями.

- Я поговорил с Метатрон. Инструменты готовы, необходимо запечатать. Азар подойтет, как освободится, но можно не спешить. Она сегодня довольна.

- Тобой в первую очередь, - Рафаэль, играючи, ласково коснулся его носа. Михаил вскинул брови, как бы говоря: «Еще бы!»

- У вас красиво получится, - проговорил Гавриил, пересилив себя. Сказать что-то такое хотелось, и было даже уместно. Только каждый раз выходило как-то странно, неловко, неподходяще.

Он умел любить. Просто не умел это показывать.

К счастью, братья умели это замечать. Рафаэль улыбнулся, но улыбка эта тут же ослабела под давлением прикрытого беспокойства.

- А что, если нет? Если что-то пойдет не так?

- Полагаю, дежурные и Начальство не будут злы, если некоторые аспекты плана окажутся... изменены.

- А ты?

Гавриил посмотрел на него.

- Ты же мой брат.

- Первым побьешь? - засмеялся Михаил. Но шутку оценил только один из братьев, у второго с юмором всегда были сложности.

- Я не хотел бы ссориться ни с кем из вас, - серьезно сказал Гавриил.

Рафаэль бережно поцеловал того в висок и положил голову ему на плечо. Последний раз усмехнувшись, Михаил взъерошил волосы им обоим.

Солнечный диск наполовину окунулся в океан, заливая серебристую поверхность горячей медью последних лучей. Свет золотистой вышивкой очертил три фигуры, плавно скользя с их макушек, точно поглаживая на прощание. Близилась долгая холодная ночь.

***

Гавриил был в зале Метатрон. Точнее говоря, уже сутки как в своем собственном. Стоял напротив стола, раскладывая свитки по стопкам. Кресло пустовало, но садится не хотелось, что-то останавливало.

За спиной приоткрылась дверь.

- Брат? - осторожно позвали с порога. Тот не обернулся.

- Я занят, Рафаэль.

- Тебе помочь?

Шумный шорох бумаги скрыл вздох. Гавриил, не глядя, стянул охапку, словно бы нужных свитков и молча вышел в другую дверь.

Некоторое время Рафаэль смотрел ему вслед. Затем медленно подступил к столу, на всякий случай прислушался. Тихо.

Когда на Земле перевалило за полночь, зал опустел. Оставленные свитки лежали в нескольких аккуратно разобранных и подписанных стопках.

***

Ладони были липкими от крови. Я вытерла их о платье и, шмыгнув носом в очередной раз, оглядела комнату. Тихо.

Комната-не-комната. Землянка. И лавка подо мной. Очень знакомая лавка. И еще более знакомым показался силуэт рядом. Вытянутые конечности, огромные уши, синие глаза.

- Ух? Это ты?

Сиаре моргнул. Поставил котел на порог, подсел ко мне.

– Ты откуда?

– Не знаю…

– А как тут оказалась?

– Не знаю.

– А кто ты, видишь? Я-то тебя вижу, а видишь ли ты себя...

– Не знаю!

Совсем разозлили. Сколько можно задавать тупые вопросы? Какое это вообще отношение имеет к делу? А какому делу?

В землянке было холодно. Я поежилась, соображая.

Мне нужно собрать армию и повезти их за собой. Весь лес. Если Гавриил хочет драться - подеремся. Но на равных. Хрупкая девочка ему не ровня.

- Нам нужна защита, - сказала я Уху. - Нужно позвать дедушку.

Тот задумался, заламывая руки. Или лапы?

- Заговор знаешь?

- Считалочку? Видишь-видишь посмотри? - предположила я. И задумалась. А дальше-то что? Что нужно увидеть? Эти стишки знало все Братство, но никто отчего-то не договаривал их до конца.

Услышав мои слова, Ух замер. Огромные глаза его засияли синевой, радужка закрутилась бурлящей водой, как на празднике перед Хальпареном.

- Что ты хочешь видеть? - спросил он сонно.

“Давно еще, как что кому знать надо было, так шли к ним и заговор читали, скороговорку, понимаешь, повторяли над ухом: «Видишь, видишь, посмотри...»” - вспомнилось мне. Извини, братишка, случайно в транс ввела. И что надо знать? Практически все, и совсем ничего одновременно. Как поступить? Чем все закончится?

Пути я видела два. Либо сдаться Гавриилу, либо устроить истерику. Исходов не видела вовсе. Не хватало знаний, понимания.

- Что будет, если вернется Метатрон?

Ух не смотрел на меня. Он сидел точно в тумане, и в этот же туман, не в воду, глядел. Но услышал. И заговорил монотонно:

- Все встанет на свои места. Все разломы сойдутся, все раны исцелятся. Все узы развяжутся, все сделки расторгнутся, все разрешения потеряют силу. Все, кто отрекся от Начальства, исчезнут. Все, что не стоило помнить, забудется.

- Хватит!

Я зажмурилась, закрылась руками. Синие пятна все еще вспыхивали в глазах. Хорошо, мертвецов уложат назад, реальность поправится. Хаед, похоже, перестанет быть шрамированным инвалидом, Петю и Рому оставят сущности. Это хорошо. Но.

Азар исчезнет. И Рафаэль о нем даже не сможет вспомнить. Исчезну и я, стану сосудом для Метатрон. И Хальпарен тоже забудет обо мне. Все забудут. Ну уж нет. Что так погибла бы там, в костре, в пятерке, что здесь. И для чего тогда это все?

- Идем.

Мы выбрались из землянки в росистую траву. Несчастное платье, сколько оно уже пережило вместе со мной, намокло и прижалось к ногам, словно в немом страхе перед грядущим. Ух повел к рынку, к большому дубу. На площади было пустовато и грустно. Отдельные мелкие навьи высовывались из нор, дупл и изб поглядеть, кто идет, но следом не шли. Остальные же, заслышав хруст хвороста, шустро прятались куда могли.

На одной из ветвей сидела Бая. Заметив нас, она юркнула в листву. И тут же показалась с другой стороны. Подбежала ближе, встала на задние лапы, уцепившись передними мне за колени, и протянула сжатый в зубах черный свитер. Я по старой привычке поджала губы.

- Баинька, лапушка ты моя. Ты его сохранила?

Та разрешила себя погладить и уселась ждать. Свитер согрел и придал уверенности. Он все так же пах травами, смолой. А теперь еще и дубом, морозом.

- Зови, - разрешила я.

Ух встал на один из пней, вскинул голову и трижды аукнул. Затем сорвал с дуба одну из ветвей и завыл.

- У-у-у! Царь лесовой, всем зверям батька, владыка лесов, у меня есть до тебя просьба, явись сюда! Покажись ни серым волком, ни чёрным вороном, ни елью жаровою, покажись таким, каков я.

Воздух проткнул резкий свист. Оглушительные хлопки, как от нескольких ладоней, перебили его. К ним прицепился ветер, зашелестели кроны, твердые дубовые листья забились друг о друга, задавая беспорядочный стук. Сквозь эту дробь прорезался хохот, заходящий в эхо.

Ха-ха-ау, царь-царь-царь-ям батька-батькажись вороном-во-во-волком-волком-воле-лес-лелью-ерым-е-э-эсть! Покажись-покажись-покажись-покаровою-вою-вою-вою-у-у-у-у!

От ветра на площадь потянулся туман. Закрыв собою небо, поглотив верхушки деревьев, он сгустился и лоскутами прорисовал глаза. Множество глаз, диких и дурноватых. Ах, сударь, это призрак, мы узнали его. В следующий момент гулкий, подземный голос содрогнул поляну.

- Вот я.

Ух ткнул пальцем в мою сторону, не смея больше ничего сказать. А вот во мне смелость пока не угасла.

- Меня обидеть хотят, - я вышла вперед, будто так лучше видно, к кому обращаться. - И не меня одну. Сына твоего, графа вашего. Братьев вактаре. Вас. Всех обидеть хотят.

В воздух взвился треск и хруст. Зашумели деревья, заскрипели ветви, закричали и повзлетали птицы.

- Кто брата моего обидеть хочет, то друг мне будет, - послышалось в скрипе.

- Ша, Пуща! - снова дрогнула земля. - Или не сын ты мне! Обоих я вас люблю, обоим отец-батюшка.

- Мне обещали весь лес на защиту, - напомнила я. - Или царь лесной слова не сдержит?

- Не семья то девица! - продолжал хрипеть Пущевик. На поляну потянулись черные тернии. То тут, то там в тумане и зарослях замелькали желтые глаза. - Не семья. Не невестка, не дочурка, не сестрица, хоть и одежку его натянула. И еда то не еда. Власы с костями!

- И хорошо, что не семья, не то бы на дрова тебя пустила. Не хочешь помогать - отлично. Сиди здесь и жди, пока нагрянет армия старших и перерубит тебе корни. Вот посмеюсь!

Ну, приврала немного, не пришел бы сюда никто. А злить меня не нужно. Еще посмотрим, кто кому ближе окажется.

Тут за спиной послышались тяжелые шаги. На площадь подошла Яга, а за ней те странные, длинноногие и волосатые звери с праздника, четыре штуки, четыре шуршащих и мычащих, дышащих туманом оленя.

- Тьфу, ты, пень трухлявый, - сплюнула она, ударив по колючему ростку черенком. - Царь! Собирай-ка наших. Выйдем, как бывало встарь. Вот они попляшут.

- Коли обещал - слово сдержу, - проговорила словно сама земля. - Не мог бы я сыну не помочь, или не отец я ему.

Тонкие призрачные струйки потянулись от сгустка в проплешины между деревьями, точно дым в трубы или двери. Низкое мычание и путанный говор запульсировали под ногами. Лес понял его и не отверг, не ослушался. Навьи появлялись отовсюду – со всех сторон, на мостах, среди зарослей, с верхних веток темных крон, из-под мостов, из-за углов домов, из канав, луж, нор, дыр, окон. Точно шелушащиеся чешуйки иссушенной и почти сброшенной змеиной кожи, тысячи больших и мелких, белых и желтых, красных и синих, слезящихся и слизистых глаз горели, моргали, наблюдали, ждали. Только теперь их количество не пугало, но наоборот придавало уверенности. Они собрались как семья, как один народ. Они пойдут драться не со мной, но со мной.

Яга замахала помелом, разрывая туман на лоскуты. Каждый этот лоскут завертелся в воздухе и вдруг встал на землю женской фигурой. Утопленницы, точно стайка птиц, завертели головами.

Грохочущие удары сотрясли округу, вслед им точно эхо заплескалась вода. Из Дремучей шло Лихо и еще какие-то огромные существа, названий которых я не помнила. Меж их огромными ногами ползли водяные, скакали по веткам лозники, кружились огоньки. Странный перестук, скрежет и хрип вторил этому гулу. С деревьев слазили скелеты, другие выкапывались из трескающейся земли, а некоторые с хлюпаньем вставали из болот. Все были здесь.

- Пачым сабралі нас? - спросил Жевжик, опершись на весло.

- Отомстить за испорченный праздник и защититься.

- А граф где? - хрюкнул кто-то.

- Ждет нас. Ему нужна помощь, а нашему миру - защита. Возможно, - решила добавить я, чтобы смягчить общую напряженность, - драться не придется, мы можем просто напугать врагов количеством. Но мне нужно, чтобы вы поддержали нас.

В толпе поднялась суета, кто-то замычал, зарычал, запищал, словно бы недовольно. Слов было не разобрать. Только ветер, сор и листья полетели в мою сторону, едва не сбивая с ног.

- Граф дапамог нам аднойчы, - рявкнул вдруг на них Жевжик, - і з тых часоў заўсёды нас апекаваў. А напужаць-напалохаць мы лёгка, хіба не народ лясны? Ці не мы людзей у былыя часы ў страху трымалі? Ужо колькі гадоў не кліча нас ніхто, не ставіць ні ў што! З’явімся хоць так, павесялімся!

- Как пойдем? - спросила я. Поскорей, пока не передумали.

Из толпы появился Межевик и юркнул мне под локоть.

- Брысь, - попросил он и подлез под корень дуба.

Через секунду он вылез из ствола на верхушке. И тут с заливистым свистом с размаху во весь свой рост ударил в центр.

Словно протяжный раскат грома в самую страшную бурю, да с выстрелом на конце надавил на уши. По стволу молнией прошелся раскол, обнажая яркий свет внутренностей. Воздух всколыхнулся, разнося его по поляне и в небо северным сиянием. Реальность разделилась.

Позади осталась Навь, главная площадь. А впереди, за дубовым «порогом», извилистой рогаткой, виднелась часть Московского отдела Братства, которую все называли залом Ожидания. Похоже, конца. Каменные корни и ветви с той стороны прикрылись таким же сверкающим полотном. Скамей видно не было, их заслоняли люди.

Их набралось много. Все представители Братств, некоторые вактаре из нашего, Орден, Лорд, несколько старших. Не всех я знала, но, пожалуй, каждого ждала. А они ждали меня. Кто-то перешептываясь, кто-то молчаливо, кто-то настороженно, кто-то с надеждой.

- Ты привела армию? - спросил Гавриил. Тот оставался невозмутим, хотя выглядел чуть более устало и даже раздраженно. Явно, не один спор прошел до моего появления.

- Я привела друзей, - заходить пока не стала, лишь подступила к самому краю раскола. - Я не собираюсь нападать, но защищаться буду. Или скажешь, нечестно?

- Тебе не от чего защищаться. Я не желаю никому зла.

- Но совершаешь его, - подал голос Рафаэль.

- И снова ты упрекаешь меня? - нарочно, и это было слышно, разочарованно и расстроенно спросил Гаврииил, выжидающе наблюдая за ним, как смотрят на тренированного зверька, который отчего-то никак не хочет слушаться.

- Я пытаюсь открыть тебе глаза, - молвил Рафаэль чуть тише. Азар подорвался было что-то сказать, но он приподнял пальцы, останавливая, и опустил взгляд.

- Я не слеп, не нужно меня лечить.

- Тебе же хуже, - встряла я. - Сложнее обвинить во зле того, кто зла не видел.

- Вактаре говорит о зле? Пора бы Братству внести корректировки в воспитательный процесс. Разве обвиняешь ты тех, кто хочет выжить?

- Братство никогда никого и ни в чем не обвиняло, - помог мне Хальпарен. - Наша работа сохранять равновесие, отправляя каждого на свое место.

- Уж кому как не тебе указывать окружающим их места! - возмутился кто-то из вактаре других Братств.

- А в чем он не прав? - вступился Константин. - Никто из старших не имеет права приказывать что-либо членам Братства. Это превышение полномочий. С нами нарываются на конфликт, а мы терпим!

- Мы уже это обсуждали Константин, - продолжал гнуть свое Гавриил. - Конфликта не будет, если каждый сделает то, что сделать обязан.

В зале точно включили огромный и очень старый вентилятор. Шум и гул готовых спорить с ним и друг другом затрепал воздух, ударяясь о стены выкриками. Восстание нужно было успокоить. И, конечно, в центр вышел Рафаэль.

- Предлагаю голосование, - проговорил он, поглядывая на брата. - Всех, кто согласен на создание новой Метатрон и перезагрузку вселенной, прошу показаться.

С шумным взмахом в зале и за мной поднялось несколько десятков рук. Говорят, если рук много - это лес, или вроде того. Но тут был не лес, а скорее огромная игольница, куда эти иглы навтыкали для безопасности, и где каждая норовила выскочить и впиться в сердце. И после смерти, на ней станцуют старшие.

- Кто против?

Снова шум. Некоторые воздержались. Я не стала смотреть себе за спину, но знала, что и там поддержали. В зале насчиталось примерно поровну. Рафаэль осмотрел присутствовавших, задержал взгляд на Азаре - тот, конечно проголосовал «против», и перевел его на брата. А затем, медленно, как занимается заря на ускоренной схемке, приподнял руку. Губы его шелохнулись беззвучным: «Прости».

- Большинство готово бороться, - посчитала за него Олеся. Гавриил двинулся к центру.

- Мой Рафаэль, чудесное виденье, послушай же.

Тот качнул головой, едва не отступив назад, и взмолился тихо:

- Остановись - к тебе не прикоснутся. Остановись и все тебя простят.

Гавриил вправду остановился. Напротив него. Разглядывая так, словно не мог узнать.

- Учить бесстрастью ничего не стоит тому, кого ничто не беспокоит.

- Не беспокоит? - переспросил Рафаэль, и передо мной явственно предстал образ военного врача, которого упрекнули, что тот в жизни не видел крови. - Вот что, милый брат, пускай мои тревоги твоих меньше, а только в том меня винить не смей. Я был с тобой пока ты не закрылся. И я с тобой не спорил по сей день.

- Теперь меня бросаешь?

- Не тебя. Себя я предаю с тобой рассорясь. Никто из нас покой спасти не может. Ты справедлив, а...

- Я пекусь о нем. Меня бы за иное разорвали. Остановиться - значит умереть. Нам нечего терять.

– Тебе, может, и нечего. А мне есть. И потери в мой план не входят.

– Но входят в план Начальства. Подумай, разве не будет лучше послушаться?

– Мне не нужно твое лучше. Мне нужно моё хорошо.

- Чувства и нужды закрываются долгом.

- Смотря какие чувства, смотря каким долгом. Долг вырастает из любви, а любовь из долга. Я должен тебе, потому что люблю, как брата. Я люблю Начальство, потому как должен ему. Но все это в единоборстве с, - он запнулся, прикрыв глаза. - Не читай мне законы. Моя логика взаперти и не может привести меня к одному берегу, оставляя метаться в море бедствий.

– Ты мне ничего не должен, - тихо заметил Азар. - Если я «запираю» тебя...

- Он не хочет быть свободным, - с отчаянным, даже истерическим, смехом перебил его и закачал головой Михаил. Словно пытался донести наконец правду, которую никто не мог высказать долгие годы. - Он хочет быть счастливым.

– Ази, я не променяю эту реальность на те, где мы не встречались. Я не обязан, ты прав. Но я не хочу иначе.

– Ты забудешь, - уговаривал Гавриил. - Мы все забудем. Все встанет на свои места в обновленной реальности. Подумай, брат, снова все как прежде, где у нас все хорошо, где не было горечи, где твой смех искрист, а локоны не потеряли цвета.

– И все вновь пойдет по накатанной. Ты когда-нибудь спрашивал себя, сколько раз мы уже пробовали, проигрывали, умирали, и возвращались? Сколько кругов прошло Начальство до того, в котором кружимся мы?

– Ты всегда думал слишком о многом. О том, что не имеет смысла. Тебя это погубит, брат мой.

– Угрожать не устал? - возмутился Азар, подступая.

– Бледного забыли спросить, - Гавриил развел руками, мол, да сколько можно.

– А я скажу!

Мнение Азара был бы не в силах передать даже консилиум умнейших старцев. Но Гавриил носил свою должность не только за красивые глаза, и не первый век, а потому принял все до единого звука. Принял и обозлился.

– Попрошу!

– Не выражаться? – на бледном лице смешались смех и ярость. – Хорошо.

Взмах. Звонкая пощечина. Гавриил покачнулся, прикрываясь. Азар отряхнул руку, отходя. Рафаэль, скользнув между ними, в беспомощной мольбе метался взглядом от одного к другому.

- Тише, - шепнул он непонятно кому.

– Ты мог ударить чем угодно, а выбрал кулаки, - Гавриил был то ли удивлен, то ли обижен, не поймешь по нему. - Ты безнадежен.

Азар собирался было ответить, как вдруг лицо его исказила мученическая гримаса. Он вскрикнул, его скрутило, как меня совсем недавно, повалило на колени, затрясло. И тут же отпустило. На пол упал Гавриил. Камень зарастал инеем.

– Не смей, – качнул головой Рафаэль. Пепельные кудри встрепенул ветер. В воздухе затрещало электричество. А на глазах выступили слезы. Возможно, именно такие слезы высвобождаются наружу, когда человека разрывает в муках выбора.

– Отставить! – вскинула руку Рагуил. Но путь ей преградили мечом – с места подорвался Михаил, а за ним потянулся и Хаед. Остальные подойти не посмели.

- Брат, - предостерегающе заговорил Гавриил, пытаясь отползти назад, губы его дрогнули, а взгляд застыл в неподдельном испуге, - успокойся.

Дрожащий шелест шепчущего смеха задергал воздух. Часть присутствовавших замерзла в ожидании, часть попятилась. Все наблюдали за Рафаэлем. Слезы его засверкали синевой.

- Спокоен, - не переставая смеяться, сказал он, как когда-то давно, этак год назад, в нашей гостиной. – Я на безумие тебя не обрекал и был спокоен все эти тысячелетия, наблюдая, как ты гибнешь, как гибнет мир, как гибнет тот, кто мне дорог. Ты отказывался от моей помощи и не слушал моих просьб, а ведь мы могли бы всему найти решение.

- Я нашел его! – вскрикнул Гавриил, и с лица его слетела вечная безразличная маска. Лихорадочный румянец зарей зарделся на щеках. Глаза налились кровью и слезами. Измученная, отчаянная гримаса исказила его до неузнаваемости. Словно с гипсовой статуи осыпался покров, и показался некто, все эти годы заточенный внутри больным на голову скульптором.

Но и это напрягло меня не столько, как реакция Азара. Единственный, кто относительно легко справлялся с припадками своего ненаглядного, стоял, скованный ужасом, паникой и беспомощностью.

- Рафи! – позвал он, точно искал его в пустом доме, не смея переступить порог. Не посмел и подойти ближе. С белых одежд на пол в ритме танца смерти стали соскакивать колкие молнии.

Тот смеялся. Неконтролируемой бурлящей волной тока, искристого безумия, смех извивался по залу, замораживая. Немигающий холодный взгляд полыхал синевой, освещая пепельные локоны, развевающиеся на бешенном ветру. Ветер этот хлестал всех окружавших, как могут захлестнуть самые тяжелые чувства, заставляя прятать лица, мешая дышать.

- Нашел! – истерически заливался он. – Нашел! Нашел нашу погибель! Скормил Уроборосу его же собственный хвост! Мы вновь начнем сначала, ничего не добившись!

- Так прибей же меня! – закричал Гавриил, рванув себя за одежду на груди. – Убей и брось, раз я иного не достоин! Убей, пока тебя, как меня, не прибила твоя беззаконная прихоть! Твоя системная ошибка!

- Рафаэль! – донесся вопль Михаила, но его перебили. Раскат грома сотряс зал. Шаровая молния вспыхнула над пепельной макушкой, блеснула в серебристых глазах, расширяясь кольцом. И тысячи острых лучей пронзили воздух, метнувшись к Гавриилу.

- Стоп!

Тьма поглотила их. Из тьмы явилась Вельзевул. Азар кинулся к Рафаэлю, обнимая и закрывая то ли его, то ли всех остальных.

- Азар, пусти, - странным, электрическим голосом, какой звучит из плохого радио, проговорил тот. Он явно перестал что-либо соображать, взгляд затуманился, улыбка никак не сходила с лица, беззвучный смех сотрясал все тело, словно от ударов тока.

- Рафи, прошу, побереги себя!

К нему на помощь явились Михаил и Хаед. Рафаэль замотал головой, вытягиваясь вверх, словно пойманная птица.

- Пустите!

В следующий миг Азар схватил друзей за вороты и нарочно упал, стянув их за собой.

Только бы муза дала мне описать то, что предстало нашим глазам. И вспышку света, ее перламутровый шлейф, пелену, охватившую зал, пропитавшую воздух холодом и блеском. И свободную, трепетную, слегка звенящую мелодию задетых душевных струн, сопровождаемую шепотом прибоя. И самого Рафаэля, чья человеческая маска растворилась, обнажив истинный облик. Еще более прекрасный, если это только возможно. Прекрасный до боли в сердце, до слез, до потери разума и сознания. И в то же время жуткий до льдяных вен. Его сущность завораживала и замораживала. И перистый туман со сверкающим напылением, и завивающиеся, бурлящие ленты волн, и цепляющие стены цепи молний, и хороводы синих искр-глаз, и яркий полумесяц улыбки. Все это лишь малая часть того, что поддавалось зрению и пониманию. Но среди всех вещей, воспеваемых поэтами, из всего, что вызывало бы зависимость, во что можно было влюбиться без памяти, ради чего стоило умереть, выигрывал именно его образ.

За долю мгновения вактаре вскинули руки, готовя руны. Лорги похватались за оружие. Кто-то бросился прочь. Обратились и другие старшие.

Я успела рассмотреть их лишь мельком. Азара в огненных лепестках, Михаила в железе и искрах, Хаеда во тьме с бесчетными алыми глазами по одну сторону. По другую же - серебристый блеск зеркальных осколков от Гавриила, кипящий черный бархат в спиралях дыма, как от мундштука Вельзевул и острые золотые лучи, подобные волосам Рагуил. По воздуху тянулись вибрации, шла перепалка, но разобрать ничего было нельзя. Пламя и туман смешались почти воедино, мрак и металл прикрывали друг друга, свет метался и скакал в отражениях, а смрад постепенно оцепил весь зал. Только сперва они разделились, в следующий миг смешавшись круговоротом хаоса.

Сердце охватила такая боль, словно каждую рану на нем облили спиртом. Столько лет они старались сохранять мир, только для того, чтобы в один момент, в одной из ссор лопнуло терпение. Захотелось ринуться к ним, остановить, кричать и умолять не драться. Но вместо этого пришлось с усилием обернуться к навьим и, из последней капли упрямства постаравшись превратить страх в гнев, скомандовать: «В бой».

На выдохе высвободилась сущность. Кожа как всегда обуглилась, загорелась, все вокруг окрасилось алым. Но сознание не уснуло. Лишь немного поблекло за чужими мыслями.

Разве не этого ты хотела? Вот бьются, возможно, кто-то получит по заслугам. Ты не любишь огонь, а как красиво он охватывает зал! Что я могу сделать?

Действительно, что? В идеале бы запечатать весь бой под барьер, заломать всех противников и заставить их сдаться. Может, сместить с постов, запереть, приказать исправлять все, что произошло. Только вот.

Стены рушились. Вактаре, сияя амулетами точно помехи в сломанном экране, выбросили десятки сигиллов, щитов, сфер. Точно целые пантеоны разных мифологий, они защищались, кто чем способен, кто к чему привык. В ход шли посохи, рунные камни, палочки, ножи. Хальсбанды блестели всеми возможными цветами, пульсируя одним большим сердцем. Братство, разделенное историей, на некоторое время снова стало одним целым. Если бы их древние прародители видели происходящее, решили бы, что вскоре волк проглотит солнце.

Орден помогал им. Дробя воздух пулями, швыряя кинжалы, зажигая факела. Кто-то успевал на шатком полу, штукатурке и отлетающих скамьях чертить пентаграммы, кресты, печати. Они помогали, те же руны, но иного толка. У бывших инквизиторов свои методы.

У многих были рации. Одну из них отдали Константину. Тот, спрятавшись в разломе дуба, впал в транс. Несколько механических часов качалось на его шее, сияя алым. Разделив свое сознание на десяток частей, он, точно радиоведущий, описывал обстановку, передавал предупреждения.

Во всей этой попытке в слаженность, как кабаны по лабиринту, носились навьи. Кажется, им было даже весело. Улюлюканье, свист, кряканье, карканье, хрюканье, визги и вопли эхом разносились в рушащихся коридорах. Они хватали скамейки мебель, разбивали ее на доски и щепки, швырялись ими в воздух.

- Палка-палка, бей, не жалко! - верещал кто-то.

Великаны громили зал, кидались бетонными блоками и дверями. Скелеты попадались под удары, рассыпались на кости. Их подбирали и тащили в бой.

Но все это было пластырем на разбитой машине. Какофонии смертельного оркестра подпевали сирены, сигналы автомобилей, крики людей и птичьих стай, машинные голоса диспетчеров, гром, вой ветра и тут треск. Лист разорвался.

Все выскочки, которые только готовились вылезти в Явь, оказались на улице. Пуфалуны повыкатывались на дороги, тротуары, крыши подъездов и стали мутировать, обращаться в новых выскочек. Армия тотчас отстала от старших и переключилась на них.

Из толпы выделились Петя и Рома. Отбежав на безопасное для собратьев расстояние, они выпустили и своих сущностей. Пламя напугало и разозлило листовых, и те побежали прочь. Лорги кинулись за ними. Часть вактаре взялась чинить струны, часть накинула барьер. Но тут огонь начало сдувать. Повалил дым.

Его подхватывала и уносила безумная тяга надвигающегося торнадо. Оно собирало в себя сор, листья, перья, срывало черепицу, металлические пласты и столбы, камни, деревья, оконные рамы, качели с детских площадок, палатки, транспорт, все, что только можно. Вздохнуть было почти невозможно, а если и получалось, вдох наполнялся запахами серы, газа, горячего асфальта и прочей вони. Небо чернело, извергая огромные сетки молний. Среди этих молних новыми звездами рождались яркие вспышки, стремясь к нам. Страшие покинули Правь.

Я перестала что-либо понимать. Даже начала жалеть, что все это затеяла. Мы вообще справимся? Все же будет в порядке? Нам всего-то нужно было поговорить, а не доводить до.

- Ты не готова? - спросила сущность. И получила только поджатые губы, мой лучший способ выразить примерно все. А кто готов? Кто-то вообще хотел подобного? Ожидал - пожалуй. Но ждать пожара и сидеть в горящей запертой коморке под грудами хлама - вещи разного ужаса.

Что-то схватило меня за руку. Огонь всколыхнулся, сжигая это нечто. За спиной послышалось шипение. Под ноги упала горящая лоза. Я резко крутанулась назад и вскрикнула:

- Мастер! - быстро загнала сущность назад, упала на колени рядом и накинула над нами щит. - Боже, простите, я не знала, что это Вы.

- Ли, беги, - выкашлял он, едва не падая на землю. На губах показалась кровь.

- Куда?!

- Назад, к Начальству.

- Не могу. Без вас не могу.

Свысока раздался очередной удар. Очень громкий. Громче предыдущих. И следом крик, от которого холодеет кровь, холодеет тело, холодеет мир. Кто-то из старших красной молнией, свободной кометой, брошенным камнем летел вниз. Кто-то ринулся за ним. Кто-то попытался остановить. Кто-то замер. Небо объял огонь.

Пустота обнажилась в реальности рваными черными дырами. Я схватила Хальпарена под локоть и нырнула туда. Зря. То, что раньше казалось мелькающими зеркалами билось и осыпалось. Шум, словно помехи старого телевизора глушили их звон. Все вокруг дрожало, трепетало, мельтешило тысячей мельких пылинок, сводя с ума. Меня потянули за локоть, спасая от огромного осколка, и мы вышли на лист.

Не помогло. Прямо над нами зияла дыра в Явь. Под нами же разлилась горячая алая слизь. Флегетон, не иначе. Все вокруг полыхало. Обугленными лохмотьями, грязным дождем сыпался плющ.

- Ничего-ничего, - лихорадочно, пусто и механически, моим языком шептало что-то изнутри. - сейчас переждем и...

И что? Что ты будешь делать? Пойдешь восстанавливать города? Склеивать планету, струны шить? А, может, воскрешать павших? И старших тоже? Откуда тебе знать, что тот павший не был кем-то из дорогих? Откуда знать, что Рафаэль и Азар еще живы? Что, если они, горевшие ради нас, сейчас лежат в пыли, в искрах вечного пламени, в ошибках, крови, грязи. Из пустоты нельзя создать новую вселенную. Дым стелется по земле и гарь окутала ее.

Зеленые вспышки скрылись за лозой. Она оплелась вокруг небольшим шатром, защищая, пусть и дрожа, дымясь. Хальпарен в очередной раз сплюнул кровь. Он уже почти лежал, покачиваясь. Но даже так крепко словил мои руки.

- Ли, посмотри на меня.

Не знаю, где ужаса, отчаяния и разрушений было больше, вокруг нас или в этих глазах. Мне не хотелось, не хотелось совсем наблюдать ни за одним, ни за другим. Хотелось все исправить. Хотелось знать, как исправить хоть что-то. А если не знать, то выдумать какую-нибудь чепуху. Но на родном золоте выступили слезы. И я снова сидела, как завороженная, загипнотизированная и обездвиженная. Сидела и не могла отвести взгляд, думать о чем-либо, говорить, пытаться действовать. Нужно было. Там. Нужно. Нужно просто лечь, опустив голову ему на колени, просто заплакать самой и послушать, что все наладится. Почему ничего не наладилось, мастер? Почему так плохо? Они опять отобрали мою игрушку. Или это я ее сломала? Они опять меня обидели. Или это я обидела их?

Хальпарен не слышал моих мыслей. Но чувствовал мою боль. И она, а может, просто очередной громовой раскат, заставил того вздрогнуть. И замереть вновь.

- Ты умница, - шепнул он, и слезы все же выкатились, скользя по щекам.

Грохот и треск. Тысячи осколков разорвали лозу. Тысячи вспышек света ослепили нас. Зеленый плащ закрыл меня. Хальпарен же вскрикнул. Страшно. Коротко. Близко.

Руки его ослабли. Рукава быстро намокали и холодели. Я не могла их отпустить. Хотя внутри что-то в ужасе требовало отпрянуть. В ужасе перед обмякшим телом. Тихом ужасе. Голос пропал. Тихом, но в этой тишине хотелось верещать, реветь, заливаться воплями, рвать горло, грудь, сдирать с себя кожу в приступе вакханалии, психоза, чистой, первобытной, дикой истерики. Ритуальным барабаном, тупым молотком стучал пульс. В ушах звенело, как пищит этот мерзкий прибор с ровной линией.

Во мне не было сил приподнять плащ. Во мне не было смелости посмотреть. Во мне не было никаких чувств. Во мне не было никаких эмоций. Во мне не было ничего.

У меня ничего не осталось.

Где-то рядом разбилось стекло. Много стекла, разбилось громко. Плащ сорвало ветром. Я увидела Гавриила. Он лежал в осколках зеркала. Осколки впивались ему в кожу. Кожа истекала воском. Серебряные глаза не мигали. Глядели вверх. Он умер. Разбился. Как то зеркало.

Где-то вверху заиграла музыка. Жуткая музыка. Скрипка и флейта. Они дрожали. И с ними дрожало все вокруг.

Где-то впереди разорвался мир. Как картинка, как бумажка. Обнажилась тьма. Все в нее полетело. Как игрушки в коробку. Все в огне. Совсем все. И я. И мастер. И небо. И земля.

У меня ничего не осталось.

Глава 1.2

Она сказала: «Не смейте,

обо мне здесь скорбеть!»

– Ну так поступай иначе.

Голос Начальства показался шепотом, по сравнению с грохотом, еще секунду назад избивавшим уши. Кровь исчезла. Свитер тоже. Может, все это было только сном?

– Не было, - ответили моим мыслям. - Захочешь оставить, как вышло - верну назад. Уговор есть уговор. Но у тебя еще две по-по-по...пытки. Маленькие такие пыточки. Маленькие для человека и большие для человечества.

- С того же момента? И что-то изменится, если поступлю иначе?

В каком-то смысле мне дали хорошего такого подзатыльника, сбив всю спесь. Снова захотелось сидеть и плакать. А, может, в этом вся моя природа? В этом моя суть, и в этом мой конец? В печальной беспомощности. Не зря она преследует.

– Что-то точно должно. Знаешь ли, пусть мой дорогой Рафаэль и припомнил все-таки, что вертимся мы в этих неудачных попытках который круг, а каждый раз дела по-новому шли. Хотя многое повторялось, и судьбы старших, и их взаимоотношения, и поведение человечества, пускай всегда как-то иначе подходили. Какой только сценарий не подбирался, какие только выдумки мне не приходили, а довести до совершенства никак не получалось. Польщу себе, каждый новый раз выходит лучше. Когда-нибудь струны всех миров будут готовы. Когда-нибудь Рафаэль и Азар, как и им подобные старшие других реальностей, возьмут инструменты и сыграют. А струны отзовутся. И общая мелодия наполнит кристаллы всех измерений. Их энергия, точно эликсир философского камня, прольется наружу, объединяя миры. И наступит великая эра, где все будет именно так, как задумывалось. В этот раз очередное нововведение - пропустили тебя во Вненаходимость. Может, подкинешь мне идейку прежде чем подкинуть душу и откинуть копыта. Хотя копыт у тебя нет. Можно без них. Мне не нужны.

- Вы сказали, Рафаэль вспомнил то, что было в предыдущие попытки, - перебила я, пока Начальство не унесло от темы. - И мне, кажется, иногда виделось то, чего я не застала - прошлое, будущее. Как это возможно?

- Еще не вспомнил. Просто предположил. Но могу помочь, приоткрыть ему эту дверцу, куда он так давно бьется, бедняжка. Далось же ему это, как же оно, ах, да. Мыслить.

- И все же?

Повисла небольшая пауза. До слуха донесся странный звук, точно кто-то почавкал, разминая язык.

- У меня есть архивы, - проговорили медленно. - Архивы памяти, если можно так сказать, а мне можно, разрешаю, спасибо, пожалуйста. Тебе про них знать необязательно, как и остальным. Есть и все. Накосячите и в этот раз - может, попробую приоткрыть их кому-то. Но до новой методики еще доумирать надо. Пойдешь?

Пойду, куда денусь. Только еще немного на нервы подействую тем, что действовало на нервы мне.

– Вы ведь всеведущи. Чем заканчивается считалочка?

- Видишь-видишь, посмотри? - смешок. - Коль пожрал, так рот утри. Разбежались упыри. Выбирай, да не помри. Только сам все не скури. Все сожги, да не сгори. Ты выходишь в вратари. Мертвых с поля забери. Новый хальсбанд смастери. Пусть решает номер три. Жди ответа изнутри. Сдохнешь - не благодари. Всех вокруг перехитри. Да кто как только не заканчивает. У всех своя музыка.

- А правильный есть? - настаивала я. - Тот, что был задуман изначально.

И снова пауза. Уже без чавканья. Но ощущение внутри было такое, точно человек передо мной закатил глаза.

- Считалочку придумали вактаре. Если ты считаешь себя членом Братства, должна догадаться. В чем их особенность? Отчего они получают право неприкосновенности, право посвящения?

Оттого, что обязаны оказывать помощь всем в равной степени. Чтобы не было соблазна встать на чью-то сторону. Оттого и в Правь не забирают. Чтобы свободно сотрудничать со всеми подряд. Получая право посвящения, вактаре освобождаются от любого влияния старших. Никаких приказов, советов, манипуляций, искушений, никакого подчинения. Соответственно, нельзя принимать какую-либо веру, молиться, призывать, заключать сделки. Даже то, что Азар и Рафаэль мысленно общаются со мной - могло бы быть обжаловано, если бы того захотелось. Летописи подмастерий тут же сжигают и больше не заводят, не анализируют. Никаких "грехов", никакой "святости". Ну, мы уже об этом говорили. И что?

Väktare. Охранник, опекун, страж, хранитель. Хранители равновесия. Те, кто поддерживают порядок на листе и в Яви, отлавливая выскочек, распределяя. Те, кто должны быть нейтральны ко всем. «Закрывайте зеркала». Те, кто справляется с искажениями, отражениями, клеткой порталов и иллюзий, именуя, описывая и расставляя всех по местам. «Будет свет и будет мгла». Те, кому все равно на свет и мглу, пока те в мире. Три тропы ползут по дну, но выбирать нельзя, все имеют право на жизнь.

Я сжала хальсбанд.

- Мглу со светом примири?

Стоило это произнести, что-то толкнуло в лоб. Меня снова выкинуло из Вненаходимости.

1. Увертюра.

Город спал, успокоенный ночной прохладой. Город, где видели кровь на перекладине и на обоих косяках. Город, на который нельзя опереться. Город, откуда бежали, куда возвращались. Город, переживший меч, огонь и опьянение. Голодный и богатый, пораженный и исцеленный Египет.

Улицы его были пусты. Лишь одна тень скользила по стенам. Невесомые шаги ее хозяина не оставляли ни следов, ни звуков, белые одежды сияли в свете полной луны. На углу странник приостановился, тонкие пальцы неуверенно коснулись кирпичей. Он уже не надеялся на встречу, но нужно было отвлечься и пройтись там, где ничто не тронет воспоминания.

Вздохнув, Рафаэль взял себя в руки, загнал подальше неприятные мысли, как делал всегда со всем тем, что мешало дышать спокойно, и завернул в переулок. В груди потеплело. Во мраке виднелся знакомый силуэт.

- Ты все еще ждёшь?

- У тебя есть право задержаться, - пожал плечам Азар. - Пара часов для меня не проблема.

Назвать парой часов сутки переживаний было, конечно, очень терпеливо с его стороны.

- Прости. Просто...

Просто кто-то устал терпеть выходки брата. Устал расстраиваться и помогать даже, если его решения оказывались жестокими и спорными.

- Конечно.

Помогать в ущерб себе, хотя бы как сегодня, когда Рафаэля, еще с утра рвавшегося сюда, в Явь, на встречу, вынудили сперва спасать одних, а затем принимать целый город маленьких душ в Прави, под предлогом того, что с детьми он ладит лучше всех.

Они ушли к набережной, опустились на камни у вод Нила. Разговор, полный жалоб в обе стороны, журчал им в тон.

- ...понимаю, это задумано Начальством, но отчего же нельзя заранее подготовить спокойный план отхода? [1] Неужели лучше мне среди ночи будить их, гнать сюда, пока... и эти дети. Миша уже отказался в этом участвовать, ему прошлого раза с малышами хватило. Мы могли их спасти, но он сказал, что это просто не нужно и... ах, впрочем, все это бренно. Прости, если слишком часто кружусь у этой темы.

- Я рад побыть рядом, если ты все еще не против. И Миша, - он быстро сменил акцент на нечто более безопасное, - уверен, столь же готов выслушать тебя. Он ведь тоже твой брат. С ним вы, вроде бы, еще ладите.

- Иногда мне кажется, что я утомляю вас тяжестью своего креста.

- Я сам себя к твоим стопам уложил и взмолился, чтобы ты принял. А ты позволил мне это. За что я тебе навечно благодарен.

Рафаэль опустил взгляд, скрывая за ресницами все то, что показывать пока в полной мере не смел, что могло бы смутить. Только протянул руку, осторожно обвил чуть дрогнувшие от неожиданности пальцы Азара и мягко сжал, усмиряя их волнительный трепет. Ошметки мыслей точно испепелило расслабляющим покалыванием теплых искр. Осталось одно лишь неподдельное спокойствие, да эхо печального безнадежного вопроса: Что-то с ним станет, если не станет их?

2. Закулисье.

Ладони были липкими от крови. Я вытерла их о платье и, шмыгнув носом в очередной раз, оглядела комнату. Тихо.

Снова землянка. Снова Ух.

- Ты откуда?

Ну уж нет, никаких больше повторов.

- Ух, - сразу спросила я, - скажи, ты расстроился, когда стал сиаре?

- Не вижу, чтобы не был им, - покачал головой он.

- То есть ты забыл, что когда-то был старшим?

- Не вижу.

Чудно. Толковых ответов так не добьюсь.

Забывать бывает очень полезно. Но так обидно.

- Ты рад тому, как живешь сейчас?

Тот закивал, уши забились друг о дружку.

- Ух хорошо видит. Котел видит. Друзей видит. Помогает видеть.

Друзей он видит. А вот кто-то скоро не увидит.

- Последний вопрос. Можешь перенести меня в Московский отдел Братства?

Ух указал на котел. Синее варево еще вращалось и булькало.

Все. Мучение на пять минут. Зайти, поговорить и.

Стоило коснуться воды, утянуло вглубь. Уверенный рывок вперед, уже почти натренированный, и нога ступила на раковину. Крепления скрипнули. Я соскочила на пол. Зеркало позади дернулось, точно прозрачное желе и снова застыло холодным стеклом. Лампочка среагировала на движение и зажглась.

Туалет, к счастью, пустовал. Черные двери кабинок чуть позевывали щелями. Темный, как изгиб гробовой крышки, потолок навевал воспоминания.

Я тихо стояла перед зеркалом. Иногда незаметно сжимала кулаки, чтобы не дрожали. Платье тоже осталось красивым, пусть и потрепанным. Но никто не пинал меня в спину. Впрочем, и уйти никто не разрешал.

Меня оставили в этой реальности и ее важно было спасти. Только за этим и оставили?

Иначе пришлось бы искать новую или умереть вместе со всеми, кто старался сохранить мир до моего прихода. Да, это мы уже проходили.

Чтобы что-то получить, нужно сначала потерять. Только сейчас получала не я, а другие. И то не все.

Чтобы найти друзей и семью, нужно оставить на кровати любимую игрушку и устроить террор. А чтобы помочь миру, нужно оставить друзей и семью? Но мне этого совершенно не хотелось.

А что еще? Метатрон создавала старших, миры, существ. Во времена ее дежурства, говорят, было не так уж плохо. Возможно, она могла бы вернуть все, что придется потерять. Высшее существо точно справится лучше, чем потерянная беспомощная.

Лампочка погасла.

Бред. Не потерянная. Уже нет. Посторонняя. Еще да. Меня полюбили, сомневаться в этом нельзя. Полюбила и я, сомневаться в этом глупо. Раз полюбили - значит отпустят. Раз полюбила - обязана постараться сделать все, чтобы никто не ушел зря. Пусть обиженным, но не впустую.

Им нужен кто-то умный и сильный. Нечто, способное решить их проблемы. У Метатрон были знания и власть. У нее получится.

Просто попробую. Просто еще одна попытка. Просто пойду, не слушая ничего и никого, даже саму себя. Просто исправлю ошибку. Ради общего блага. Блага тех, кто стал мне дорог.

Я вышла в коридор. Шла в молчании. Стены темные, бесконечные, пустые. Пустота с огромным количеством дверей. Из-под одной, в зал Ожидания, сочился холодный свет. Тишину разбавил гул толпы. Меня точно парализовало. Этот шум, эти шорохи, эти приглушенные голоса, стуки, точно помехи в старом радио. Точно запись случайно найденной кассеты, которой здесь вторило эхо.

-...Внесите свод законов Братства. Братства. Братства. пш-ш-ш. К чему он? К чему зак-Вы ребенка вмеш-ш. Она не ре. Вы не! Ей. Да послушайте же вы наконец! Если бы в Ордене такое.Орден не. Пш-ш-ш... Без одобрения совета маг. Хватит! Хватит! Хватит! Всю Навь. Мы прош-ш. Голосова-а. Ан нет. У тебя нет. Нет. Полномочий. Полно. Нет. Бред. Бред. Я знаю, что ты боишься.

Я знаю. Знаю. Знаю.

Боишься. Боишься. Боишься.

Ты. Что ты. Что ты?

Если все поссорятся, виновата снова буду я. Я всегда была виновата. Нельзя капризничать. Нельзя думать только о себе. Все здесь ожидавшие переживали потери. Переживем и еще. Последний раз. А затем все станет как нужно.

- Лили, это правда? - спросила сущность. Смеется?

- Не знаю, - мысленно ответила я.

Запись кончилась. Лента отмоталась до конца и пала на пол темной продолговатой тенью.

Все сказано. Все решено давным-давно и записано на пленку. Ничто уже не важно. Дверь распахнулась.

3. Спектакль.

- Не нужно споров, - голосу вторило гулкое эхо, - Я все решила. Я хочу принять нить Метатрон.

- Кто тебе это внушил? - спросил Азар таким тоном, словно нашел в моей сумке наркотики. Беспокоясь, готовясь бить морды.

Зал. Такой странный. Точно театр. Вот сцена, а на ней. Актеры? Мраморные статуи ангелов, куклы, тени - человеческие и другие. Вокруг, похоже, зрители. Бессмысленное, едва слышное бормотание между рядами. Я на последнем. Смотрю. Много скамей, много голов, много глаз, много рук. Мертвых несколько минут назад. Что-то движется, кто-то шепчет, ждет. А вокруг пустота под светом ламп со случайными пятнами тьмы, разъедающей его, точно засохшая кровь, грязь, растерзанный черными чернилами рисунок, шрамы творца из гнева на самого себя. Казненные царапинами карандаша силуэты, расплывшиеся от пятен ластика картинки. Все в пределах рамки стен. А что за ней? Может, там пусто? Может, здесь никого никогда кроме нас не было? Никого. И я одна. Вокруг лишь отражения. Отражения сотни повисших в воздухе зеркал. Больших, маленьких, круглых, изогнутых, квадратных, осколочных, кривых. Отражения и кадры. Моргни и кадр сменится. Зажмурься и промотаешь пленку. Но что ты увидишь, если отмотаешь слишком далеко в неизвестность. Кто останется рядом?

- Никто.

Табличка залу: просьба отключить здравый смысл и напряженно наблюдать за развитием событий.

Линза Рагуил налилась алым. В следующий миг алым залило и мои глаза. Яркий луч, возможно лазер, нацелился куда-то над веками, почти ослепляя, оставляя зрению лишь очертания окружающих. Фигура Гариила толкнула зеркало. То пролетело и заслонило меня. Женский вскрик. Я зажмурилась. Кадры отмотались без моего участия.

Табличка залу: испытать волнение, в идеале искренний ужас. Разрешается ахнуть, прижать руки к области, где анатомически располагается сердце.

Зеркало поползло по воздуху мимо. На месте Рагуил осталось лишь черное пятно гари. Вактаре кинули защитную сферу от «греха», да и «святости» подальше, хотя уходить не спешили. Засуетились и лорги. Поднялся шум. Но он был на фоне. Суета публики, не более.

Передо мной висело три длинных зеркала. Одно битое тем алым лучом. Второе мутное, кривое, но очень красивое, точно тиной поросшее. Лишь третье простое, чистое, отражавшее всю грязь на скамьях. Совмести их, отражение будет одно. Как целая личность. Только сейчас я заметила, что одна прядь ближе ко лбу поседела. Во время той битвы не успела разглядеть. Ужасное влияние Вненаходимости. Впрочем, разве не все уже равно?

А старшим как будто и не разве. Конечно, они попытались изобразить реакцию, подходящую ситуации. Михаил, вон, возмущенно вскинул брови, выхватил меч, что-то кричал, подходя к брату, дергая того за локоть. Хаед то ли придерживал, то ли поддерживал его возмущение, тянулся к Вельзевул. Азар все еще прикрывал Рафаэля, тревожно поглядывая на меня, что-то шептал. А сам Рафаэль. А он не пытался. Просто стоял, тоже прикрывая рукой плечо Азара и печально любовался пятном.

Спектакль. Отвратительный спектакль, покинутый даже режиссером. Может, и здорово, что скоро это кончится.

Гавриил, в очередной раз коротко бросив что-то в ответ брату, вывернулся от него и вновь махнул рукой. Зеркала завертелись по кругу, отгораживая своеобразную сцену сверкающей стеной.

- Ты солгала, - заметило отражение Вельзевул, закуривая. - Что ты задумала?

- Лили, кто-то повлиял на твое решение? - подали голос поблизости.

- Начальство.

Табличка залу: издать удивленный вздох.

Заметки на полях программки: на самом деле и это было не совсем правдой. Повлияло виденное недавно. Повлиял Гавриил. Повлияло все. Но против воли главного никто не мог возражать. А я меньше всего нуждалась в возражениях.

Звон стекла позади. Стена замерла. Лоза подхватила еще одно зеркало, разбила и его, открывая проход из-за кулис.

- Даже Начальство не имеет право влиять на членов Братства, - Хальпарен явился на сцену, как однажды в лесу. С опозданием и вынужденной наглостью.

Табличка залу: аплодисменты.

- Она вернется к тебе, - ответил Гавриил, все еще придерживая меня на купленном месте, словно убегу - а хотелось. - Просто в другой форме.

- Твой щенок умер, но мы привели тебе корову, - издевательски исковерканным голосом бросил Рома.

- Она может стать сиаре, - добавила Вельзевул. - Рафаэль усыпит тебя до этого момента.

- Я не могу дать гарантий, что он проснется, - покачал головой тот. Он не смотрел на меня. Не смотрел и на Азара, на братьев, на кого-либо. Он думал. Жаль, не дал понять, о чем.

- Мы ведь всё забудем, - пробормотала я и оглянулась на мальчишек. Давайте, поддержите хоть кто-нибудь. Сама не хочу так, а что еще делать? Нельзя снова драться.

Табличка залу. А где табличка? Кончились, что ли?

4. Концерт для скрипок.

Нет-нет. Не спектакль. Оркестр. Оркестр, где нет дирижера. Где инструменты расстроены собственной игрой. Где гармонии никогда и не было. И среди этой какофонии сцепились две мелодии - Петин и Ромин голоса.

- Вот же ж. Такая мелкая, глупая была. А тут.

- Так тут такая же! Ну кто в здравом уме пойдет на смерть? Кто-

- Не смерть, а перерождение, Ром. Во что-то нов-

- Смерть, Петя! И никого-то там. Она уже никогда не будет такой. Слышишь? Никогда. И-

- Так если она не хочет быть такой? Она ж сама сказала-

- И чем вот она тебе плоха, скажи мне? Тем, что ей вырасти не дали? Тем, что не дали пожить? Ты как всегда, тебе бы плюнуть и отвернуться. А поговорить, нормально поговорить-

- Вот говорю. Ей говорю. Если ты так решила - уплывай, Сестренка. Ты смелая мелкая, будешь на своем месте. А наши души будут с тобой. Только не забудь что я был твоим другом.

- И ты считаешь, это нормально?

Я взяла невидимый смычок и в свою руку.

- Ну. Раз мне здесь не место. Раз я здесь никому не нужна.

- Нужна! - воскликнул Азар. И крик его разделился с голосом Хальпарена. Нужна. Точно по струне резанули не смычком, но ножом. Я посмотрела на них.

- Из-за нити, не так ли? Нужна ли я была тебе, когда мы не знали про веретено? Принял бы ты меня, если бы не заставили? А Вы? Если бы вернулась Ингрид? Если бы уз не было? Я ведь просто инструмент для вас всех. Сорняк, из которого удалось сварить ужин.

Услышав это, Азар вырвался ко мне и словил за локти. По щекам покатились слезы.

- Ли, милая, доченька моя. Ну прости. Прости, пожалуйста, меня труса дурного. Я ведь хотел назвать тебя дочерью. С самого начала хотел. Но я боялся, боялся, понимаешь? За тебя, за Рафи, за себя, за всех нас. Боялся, что ненадолго это, боялся не дать тебе лучшей жизни, себя самого боялся, когда все так в новинку. Я трус. Бесхребетное посмешище. И мне очень-очень жаль, что не вышло так, как тебе было нужно. Начальство с ним, с веретеном. Да я бы сам испепелил эту нить за одну только возможность хоть последние сутки побыть твоим отцом, как в любой обычной, нормальной семье. Ну скажи, разве был я с тобой строг или груб? Да, у нас дома все странно и скомкано, но скажи, неужели настолько отвратительно, чтобы ты ушла от меня обиженной? Если уж так, то прости, прости меня, прошу, как простила тех, кто родил тебя. Прости и, пожалуйста, давай попробуем еще? Давай уйдём, бросим эту чушь, и поживём так, как хочется? Чувствуешь себя инструментом? Ну так для меня ты самый дорогой, драгоценный среди всех в коллекции. Скрипка моя запылится - на тебя ни одна пушинка не упадёт. Фортепиано расстроенным будет стоять - тебя же в растройтсве не оставлю. Только оставь эти...

Голос его дрогнул, заставив умолкнуть на миг. И этим мигом воспользовался Хальпарен. Он не двинулся с места, не посмел поднять головы. Только произнес тихо и твёрдо:

- Я говорил тебе, но повторю снова. Я никогда не променял бы тебя на свою первую подмастерье. И об узах не жалею. Как бы я не любил сорняки, в тебе я их не вижу. Для меня ты была и останешься навсегда самой прекрасной лилией, утренним солнцем в холоде зеркального мрака. Я не жду веры в эти слова. Я ее не достоин. Я жду твоего решения. Как буду ждать его исхода.

От слез кудри прилипли к щекам. Я смотрела в его глаза. Зрачки в них чёрными лунами затмевали золото света, прикрывали два солнца, два мира в одном. Что опять натворила. Мне ведь не хотелось их расстраивать. Только оттолкнуть, чтобы уйти поскорее, чтобы всем было лучше. Что же делать? Сказать правду? Что мне жаль? Жаль вообще всех, и мастера, и старших с Гавриилом в частности, и все Братство, и Навь, и мертвецов, и Метатрон, и себя.

Нужно прекращать, закрывать концерт. Он был из-за меня и для меня. И он был просмотрен. И всех нас тошнит. Небо закрывается. Архангелы расходятся.

5. Последние слова.

- Я не злюсь на вас. Ни на кого. Наоборот. Я вас всех очень люблю. Но именно потому мне надо уйти, понимаете? Не держите меня. А то я не смогу. Я не хочу, чтобы вы дрались, а вы будете, я знаю. И все снова будет плохо. Пожалуйста. Ну пожалуйста. Если любите - то... простите. Простите и пустите.

- Ли, - начал было Азар, но тут Рафаэль остановил его. Все это время он так и стоял, молча, точно в каком-то тумане. Глубокий океан его глаз встретился с моим. Как же мы похожи.

- Ступай, - благословил он.

- Да это же бред! - в отчаянии воскликнул Рома.

- Она знает, что делает, - неожиданно резко одернул его Рафаэль. Все так же спокойно, как всегда, но холодно, твердо, предостерегающе, как гром перед бурей. - Вы же не знаете.

И за это им простят. А мне?

- Поступай как угодно, солнце, - говорил он, держась за Азара, как за последнюю опору. - Делай так, как считаешь нужным. И ты, брат мой, заверши то, к чему стремился. Только прошу тебя, выполни одно моё условие. Выполнишь - отпущу тебя, благословлю и ни слова больше не скажу.

- Чего ты хочешь?

- Убей меня.

Короткий сдавленный кашель. Азару словно дали под дых с такой силой, что за один миг кто-то внутри него умер, прошел все круги Ада, добрался до Рая, воскрес и пожалел о последнем. Он словил его руку, как ловят на пальцы летящий пух. Весь ужас мира перед вечными страданиями вылился во взгляд, на лицо. Спорить? Не смог бы. Соглашаться? Еще хуже. Только молящий шепот слетел с дрожащих губ. И в этой молитве было только одно слово: «Рафи».

- Как только реальность начнёт перезагрузку, - спокойно продолжил он, - и все, кто не был верен Начальству станут исчезать - возьми меч и перережь мне струны.

Гавриил оставил паузу, словно бы соображая. Застыл почти растерянно, как маленький, одаренный и старательный ребенок, разглядывая разрушенный пазл на тысячу деталей, который так долго собирал. А тут деталька снова выскочила и никак не хочет найтись назад.

- Я не могу, - проговорил он. «Тут какая-то странная задачка. Мы ее еще не проходили».

- Ты только что это сделал, - с улыбкой терпеливого родителя покачал головой Рафаэль. Только «зачем-то» сильнее сжал руку Азара.

- Ты мой брат.

- И именно поэтому я прошу тебя. Если ты меня любишь, пожалуйста, ради всего, что тебе дорого, убей меня. Я не хочу иначе.

- Ты забудешь.

- Начальство всегда помогало мне вспомнить то, о чем думать не стоило. И может помочь снова. И тогда я сам наложу на себя руки. Неужели ты хочешь этого? Габи, будь милосерден, выполни мою просьбу, как я выполнял твои.

- Так! - встрял Михаил. - Братцы, я буду откровенен, план, - он махнул рукой и выдал самое подходящее прилагательное.

- Миш, если любишь меня, - снова начал Рафаэль.

- Конкретно сейчас - не очень, - перебил он. - Не научила жизнь, что твоих предупреждений никто не слушает. [2]

- Я лучшего уже не ожидаю. Еще и потому хочу уйти.

- Тогда и мне режьте, - со смехом, мол, гори хата, всплеснул руками Михаил. - А можем все вскрыться, ну так, ради общего блага.

- Тебе есть ради чего остаться, я же знаю.

Тот смотрел на братьев, судорожно мотая головой, поджимая губы, кусая щеки изнутри, улыбаясь так, словно сейчас польются слезы. Так метаются между желаниями обнять и зарядить пощечину, между криком: «Какие же вы невыносимые придурки», и дрожащим: «Пожалуйста, пойдем домой». Наконец он с силой и размахом сунул меч в ножны, приподнял подбородок и обличительным, пафосным тоном героя эпических поэм произнес:

- Не для того нас Начальство создавало, - а затем тише, безнадежно: - Не для того.

И в следующий миг, сверкнув начищенной кожей сапог, крутанулся и исчез.

Зеркала подрагивали в воздухе, точно устали висеть. Гавриил не смотрел на меня, но я мысленно, поскольку открыть рот сил уже просто не осталось, уточнила могу ли попрощаться. Тот сверкнул глазами в мою сторону и коротко кивнул.

Азар, все это время мрачно, обреченно и с откровенной ненавистью глядевший на коллег, чуть дернулся и сжал мои руки. Рафаэль прикрыл наши своей.

Возможно, оба уже поняли, что происходит, прочли в моем разуме про сделку с Начальством, про неудачную первую попытку что-то исправить. Мне нравился такой исход не больше, чем Михаилу. Отказываться было поздно, наговорила себе на пожизненное. Возможно, третья попытка окажется лучше. Если до нее доберусь.

Все что я знала и пыталась мысленно передать - никто не умрет напрасно и навечно. Даже если новому шансу не бывать, новая Метатрон сможет что-нибудь придумать. Она будет разумнее маленькой девочки. Возможно.

Рафаэль наконец отпустил меня, придержал Азара, как бы умоляя расправиться со всем этим поскорей. Ожидание всегда тяжелее дальнейшей участи.

Хальпарен молча наблюдал за мной. Я приблизилась, обхватила его за талию, уткнулась лбом в плащ и скосила глаза на зеркала, чтобы в последний раз, хоть через морозный хрустальный гроб отражений, поглядеть на него.

Холодная рука опустилась мне на макушку. Он склонил голову и коснулся губами тыльной стороны собственной ладони. Не самой макушки, словно о подобной дерзости не стоило и заикаться, но только через руку. Это был даже не поцелуй, а именно прикосновение. Осторожное, невесомое, почти незаметное, как опускается на кудри первая снежинка, как иногда проверяют температуру спящего. Холодная, да, но мне стало так тепло. Ни в одно воскресное летнее утро, в постели под золотом солнечных лучей мне не было так тепло. И больше этого не повторится. Он бы не сделал этого, если бы думал иначе. Если бы было иначе. Если бы можно было сидеть так целую вечность. Но нет. Вечность нельзя. Это я уже знала.

– Я вернусь, – поклялась я, всем сердцем уповая на правдивость этих слов. – Только дождитесь меня, мастер, – прильнула щекой к его груди и шепотом повторила: – обязательно дождитесь.

Горло сжалось, пришлось замолчать. Захотелось разрыдаться, вцепиться в плащ и ни за что, ни при каких условиях не отпускать. И я знала, что он бы не отпустил меня, что он бы стоял до последней капли крови. Уже знала. А потому не позволила себе повториться. Только вздохнула насколько позволяли лёгкие. И отступила.

Хальпарен выпрямился, встал. Он не спускал с меня глаз до самой последней секунды. Не глядел ни на кого и ни на что. Ни на опекунов, ни на Гавриила, ни на Братство, ни на Орден. Только на свою подмастерье. Глядел спокойно. Так глядят на старых друзей, которые проходят мимо со своей семьёй, на детей, которые отправляются жить в другую страну. В этом взгляде были боль и тревога, а вместе с тем гордость и тихая радость за другого. В нем было многое, но все терпеливо стояло за огромным заслоном самого главного - уважения. Того, что не даёт бросится следом, сменить выражение лица, сказать лишнее слово. Нет, это было бы величайшим оскорблением дорогого человека, небрежности к его выбору. Он бы не позволил себе снять маску спокойствия. Ни за что. Пока я не уйду. А я уходила. Держась той же маски. Но уже из уважения, любви к нему.

Мы вышли в правую арку и оказались в Пустоте. Проход исчез, оставив нас наедине в гудящей, переливающейся бликами зеркал тьме.

Серебристые глаза оказались напротив моих. Гавриил как всегда без какой либо эмоции поглядел на меня. Коснулся щеки, приподнял подбородок. И вдруг поцеловал.

Я замерла. В груди точно разбилось огромное зеркало. Звон залил уши. Осколки брызгами и ледяными кристаллами изрезали внутренности. От боли перехватило дыхание. Ослепительные лучи света рванули из-под кожи, стирая контур тела.

6. Кода.

Где-то внизу, под покровом тьмы лежал меч.

Он помнил, как разрезал чью-то удушающую боль, принося облегчение, глотком свободы уничтожая ее. Как приглушил чье-то нежное мерцание. Как его выронили, упали рядом, окропляя, заливая чем-то горячим, соленым, горьким. А потом забыли.

Новый мир процветал. Метатрон потребовалось некоторое время, прежде чем ей объяснили события последних тысячелетий. Возможно, о чем-то умолчали, возможно о чем-то не вспомнили. Тут сказать трудно.

Что она сообразила быстро - среди старших не хватает целителя. Гавриил срочно нашел на эту должность одного из подчиненных, снабдив того старыми записями с легким витиеватым почерком. Их откопали в архивах Михаил и Хаед, но хозяина так и не отыскали.

Вельзевул тоже несколько перераспределила обязанности среди своих. В радости, что Гавриил наконец сменил жалобы и молчание на светские беседы и скромные вопросы о прежней дежурной, ей оставалось только привыкнуть к частым появлениям его брата в зале Кристалла.

В Братстве все шло своим чередом, как и многие века назад. Старший магистр Аксель Хальпарен справлялся неплохо. Некоторые шептались, что все это оттого, что нет у него подмастерья. Другие же считали того заядлым трудоголиком, топившим в этой работе что-то, никому не известное.

Все потому, что каждое утро, примерно в четыре часа утра, на рассвете, он выходил на балкон и долго-долго глядел в небеса.

Один из вактаре набрался смелости и на виду у всех спросил о том младшего магистра, Константина Сергеевича. Тот остановился посреди двора, оглядел толпу и просто ответил: «Он ждет». Потом поднял взгляд на балкон и усмехнулся, то ли с восхищением, то ли с сожалением: «Ждет, когда взойдет солнце».

Примечания:

1. В Увертюре Рафаэль говорит об убийстве младенцев в Вифлееме после Рождества.

2. Смотрите "Потерянный рай" Мильтона

Глава 1.3

— Дерево?.. На голове у оленя?!

— Да. Вишнёвое. И на дереве вишни. Такие сочные, сладкие… [1]

- Ну, что? Примирила?

Я сидела на льду, точно в кинозале после просмотра четырехчасового фильма, медленно осознавая реальность вокруг. Не знаю, в какой момент меня выкинуло сюда и сколько времени прошло. Быть может, мы доиграли до конца, который сейчас никак не вспоминался. И который вновь не устроил Начальство.

- Теперь меня нет и они не ссорятся.

- А по-моему, ты сдалась и всех расстроила.

- И Вас?

- Мне уже надоело расстраиваться. Хочешь так, оставлю так. Верну тебя сейчас назад.

Я помолчала.

- У меня ведь есть третья попытка.

- Ну сыграй.

- А Вы поможете?

- У тебя уже есть все, что тебе нужно. Включи мозг.

- Рафаэлю Вы помогли.

- Рафаэль его не выключал. Ему дали лишь воспоминания и откровение о нашем с тобой договоре. Тебе дано гораздо больше. Не спрашивай, почему, это тупо, мы уже все обсудили. А, ладно. Люди тупые. Еще раз. Мне выгодно, чтобы ты вывела эту игру к хорошему концу. Не выведешь - опять загружать все заново. Так что давай-ка, ноги в руки и колобком в светлое будущее.

- Да не знаю я, как сделать это будущее! - попавшийся под ногу осколок полетел прочь. Размышлять, в чем же он провинился. - Скажите, что надо делать!

- Ты ребенок?

- Я не знаю, сколько мне лет.

- Это неважно. Ребенку говорят, что делать. И то, его такое часто бесит. Ты, это мы знаем точно, давно не ребенок, пусть по твоему поведению часто плачется ясельная группа. Так что чмок тебе в лобик и, пожалуйста, просто пойди и скажи все, что думаешь. Я включу тебе очередной мультик из архивов, уж не знаю, какой попадется, но не кидайся песком, не бегай, не ходи хвостиком за кем попало. Собери наконец то, чего хотела. Оно позади.

Необыкновенный олень.На полу сидел юноша лет пятнадцати. Длинные волосы скрывали его лицо, плечи, руки, почти все тело. Одного скрыть не могли. На ветвистых оленьих рогах виднелись хаотичные глубокие порезы. Рядом валялась маленькая пила с погнутыми зубьями, а чуть дальше, улетевший к столу кинжал.

Дверь без стука отворили. На пороге появился тот, кого видеть совершенно не хотелось, но кого полагалось называть far [2].

- Что ты делаешь? - спросил он по-шведски. Не дождавшись ответа, прошел по комнате, собрал инструменты. - Все испортил. Чинить кто будет? - сложил их на комод, обернулся на молчание: - Аксель, я с тобой разговариваю.

Тот поднял голову, заплаканные глаза сверкнули золотом.

- Зачем ты женился на маме?

- Потому что полюбил ее. А она полюбила меня.

- И что мне теперь с этим делать? - он качнул рогами так, будто надеялся их сбросить.

- Тебя обидел кто-то?

В голосе не было искренней тревоги или заботы. Только попытка решить вопрос. В конце концов, это и есть задача родителя. Проследить, чтобы у детей, а, следовательно, и у семьи, не было проблем.

Аксель поджал челюсть, встал, забрал инструменты и направился к выходу. Лишь напоследок бросив тихое:

- Я и сам вижу, что ненормальный.

Какое-то время он провел в сарае, пытаясь выпрямить пилу, а потом забрал кинжал и пошел к лесу, надеясь побыть наедине.

На подходе к реке что-то насторожило. Сперва показалось, что журчанию воды вторили резчики по дереву. Но на естественный треск или шорох инструментов не походило. Аксель знал этот звук. Что-то стряслось с листом.

В три скачка он добрался до берега. И снова приостановился. Кто-то уже работал со струнами. Кто-то незнакомый, с болезненно бледной кожей, в темной одежде в тон угольным волосам. Тот стоял у самого края и, как решил бы посторонний, выравнивал воздух, который смялся, точно сухая шкура.

Рядом сидел, поедая травку, маленький сквадер - зайчонок с глухариными крыльями, каких в те годы еще отлавливали и прятали по зонам вроде Альвхейма, Ваннахейма и прочих.

Струны наполняли энергией, а это значило встряхнуть всю гладь по периметру. На минуту Аксель задумался, как стоит поступить, крикнуть что-нибудь, чтобы зверь не пострадал, или просто тихо подойти ближе.

Но этой минуты не хватило. Незнакомец взмахнул руками. Вспыхнул огонь.

За долю секунды по очереди вылетели зеленый щит и нити лозы, прикрывая и утягивая сквадера прочь. Аксель схватил его на руки, прижал к груди, вильнул за дерево и зажмурился. Жаркий ветер с пылью обдали их с обеих сторон. Трескучий грохот, словно от падения огромного дерева, донесся следом.

Но с новым шорохом листвы все кончилось. Воздух выровнялся и охладел. Речка текла, как ни в чем не бывало. Только волны вылизывали почерневшие камни.

Сквадер и ухом не повел, продолжил жевать.

Человек, хотя Аксель логично сомневался в его человечности, приблизился к ним.

- Я мог тебя задеть, - голос был глубок, местами подрываясь резкостью, точно смычком по связкам проходились.

- Ты мог задеть его.

Аксель опустил сквадера на траву, тот отряхнулся и поскакал прочь. Подвеска-стрела на запястье чуть свесилась вслед за рукой.

- Ты из Братства? - заметил незнакомец.

- Подмастерье, - он выпрямился, разглядывая его с ног до головы. - А ты старший? Я пока не встречал никого из ваших, только Лорд рассказывал, что говорил с одним.

- Азар, - тот протянул руку. - Надейся, что и не увидишь. Мы не всегда приходим с хорошими новостями. Но чуть что, приятно будет поработать. Ты смышленый. С этими лесными фокусами...

- От которых я надеюсь избавиться, - хмыкнул в сторону Аксель, потирая разодранный рог.

- Зря. Мог бы стать магистром, существа зон любят им подобных. В особенности тех, кто способен заступиться за них.

- Магистры быстро черствеют, - чуть скривился он и обернул разговор в соседнее русло: - Как и все, кому достается высокая должность. Слышал про ваших дежурных.

- И про ситуацию с последним ранаре, как понимаю, - Азар тоже умел быстро менять курс. - Меня там не было, но подмастерье, говорили, сам отрекся.

- Мастера исключили из Братства, - кивнул Аксель. - Жутко, наверное. Все было так хорошо.

- Хорошо никогда не было, - Азар оглянулся, словно его кто-то позвал, и вздохнул: - И не станет, будь готов. Но, возможно, мы это переживем. Особенно, если нам есть ради чего дышать, - а затем потрепал его по голове. - До встречи, lilla hjälparen [3].

Один против тысячи.Ладони были липкими от крови. Я не стала их вытирать. Только встала и подошла к котлу.

- Ты что? - спросил Ух. Уши его так и вскинулись, что антенны в космос.

Я пожала плечами.

- Пойду покажу им. Увидела уже все, что нужно.

Через пару мгновений перед глазами была очередная незнакомая комната. Внизу большой стол, упирающийся в стену. В самой стене три отверстия. Два узких по бокам, как арки. Одно круглое, в нем я и сидела. Позади пустота Вненаходимости. Впереди полнота вполне себе находимости, жаль только неизвестно, сколько еще всего можно в ней найти.

Ну что, милое мое, хочешь, чтобы тебя любили? Хочешь на свободу? Сейчас устроим. Или хотя бы попробуем.

Я спрыгнула на стол. Бумажки на нем подлетели. Стала их поднимать, собирать, почитывать. Как огромный снежный ком накопленного за годы. Кинуть в кого-то что ли?

Мои документы. Имя - Жертва Ради Человеческого Блага. Возраст, по меркам родной страны, - совершеннолетняя. Человек. Монарх, не претендующий на корону по причине проблем со здоровьем. Скука.

Статистики макабрея на кладбищах. Процентное соотношение духов и телесных. Адреса, имена занятых специалистов. Люди не видят. Ерунда.

Закон о взаимодействии с духами и телесными сущностями. Духи разумны - под ответственность Братства. Телесные не разумны - ликвидация через обнуление струнной энергии при возможности. Бред.

И снова передо мной распахнулись двери, точнее я пнула их плечом, распихала всех на пути, вышла на середину, только тут на миг подняла голову и отмахнулась от тех, кто открыл рты.

- Все-все, тише. Не перебиваем, некрасиво. Я все решила. Решила-а-ла-ла... что, - встряхнула бумажки. - А. Новую реальность мы делать не будем. Вот. Я однажды перешла в другую. И что? Все тоже самое. Трудно быть Богом. Вот создал ты, и вот хорошо весьма. Другим показываешь – а тут же недовольный нашелся, и все ему не так и не эдак. Я не хочу обладать всем миром, чтобы по итогу потерять себя и все, что у меня было. Ты, - выглянула из-за бумажек, выловив из толпы серебристые глаза, - думал о таком легком варианте, потому что Вам так показали. Вы, старшие, думаете глобальнее, отчасти подобно создателю, как и положено высшим существам. Может, поэтому вам и нужен был человек. Кто-то маленький, который ограничен мелочами, но благодаря этому замечает их и даже, вроде бы, ценит, особенно, если отберут. Необязательно ломать весь корабль, просто потому что не получилась мачта. Может можно ее переделать? Поправить то, что еще можно. Починить камертон, вернуть связь с каналами, продолжить планы. В конце концов их не просто так выдумывали. Впрочем, слушать меня ты не обязан. Ты спросил – я ответила. Такое вот мое мнение. Поддерживать тебя не хочу, но и ругаться тоже не желаю. Я вактаре. Мы, существа нейтральные. Хочешь быть Богом – пробуй, но сначала все-таки спроси Мишу. Я же…

Смяла одну бумажку, вытерла руку, бросила на пол. Еще одну. Еще. Белым снегом полетели они прочь. Пока кровь не стерлась совсем.

- Все.

Гавриил закачал головой. Эмоций прочесть снова не удавалось, зато намерение спорить читалось запросто.

- Как легко тебе все решить за тех, кто бился за мир тысячелетиями.

- Она и не должна ничего решать, - заметили как бы в сторону.

- Рафаэль!

- И бился ты не только за общее благо, - продолжил он.

- Замолчи, - то ли раздраженно, то ли стесненно отмахнулся тот.

И Рафаэль засмеялся. Но спокойно. Даже как-то печально.

- Нет. Теперь нет. Скажу все до конца. Пусть речь моя шумит, как вольный ветер. Пока моя дочь с несчастною звездою от Вненаходимости не сделалась белее полотна. Ты хотел вернуть первую дежурную, а вместе с тем облегчить и продлить жизнь себе, а также наладить ее в мире. Но, думаю, с последним наши дорогие хранители и инквизиторы справятся, как справлялись всегда. Возлагать же на их плечи первое и второе, мне кажется в высшей мере эгоистично и недостойно.

- И что же, за это ты от меня отречешься, да? – вскричал Гавриил.

Рафаэль глядел на него.

- Брат, посмотри на меня, пожалуйста, – попросил он.

- Я устал.

- Я тоже. Все будет хорошо.

- Обещаешь?

Рафаэль улыбнулся, затем подступил ближе и молча тихо поцеловал его.

В зале стало еще тише. Тише, чем возможно с такой толпой. Тише, чем выдержит тревожное сердце. Ну да есть ли такая сила, что все выдержит?

- Есть способ, - проговорила я, - вернуть Метатрон так, чтобы не пришлось использовать полноценный сосуд. Как некоторые здесь знают, у меня и пары Братьев есть плохие струны. Как же знаю я, это не лечится.

- Это скрывается, - хмыкнул Константин.

- Знаю. Так вот, что если Лорд вырежет эти струны и из них сплетут полноценное существо, к которому и прикрепят нить времени Метатрон?

- Но ведь тогда ты перестанешь быть вактаре, - заметил он.

- Я не рождалась ею. По своей природе я обычный человек, просто из другой реальности, оттого струн у меня достаточно. Что же до мальчиков - решать им. Я могу отдать одну здоровую кому-нибудь из них.

- Отдай Роме, - тут же попросил Петя.

- С чего вдруг? - обалдел тот. - Ты ведь планировал идти на мастера?

- А ты на магистра. Вот и иди, как обещал Ли. Чтоб, типа, никого не обижали. А я к лоргам. Если примут, - взгляд в толпу. - Мне, типа, все равно, как драться с выскочками. Полюбить я их все равно никак не смогу. Так будет проще. Типа. Всем.

Он говорил, натягивая на костяшки вечный полосатый свитер, потирая нос, добавляя себе уверенности. Пусть так. Спорить с ним мне никогда не нравилось.

- Но если струны плохие, разве подойдут они для Метатрон? - вздрогнул новой тревогой Константин.

- Ее нить времени восстановит их, а камертон поможет, - проговорил Гавриил. Он смотрел вниз, точно не имел никакого отношения к происходящему. У них с Рафаэлем это семейное? Я же прямо поглядела на него.

- Тебе нравится такой вариант?

- Да.

- И ты оставишь мертвецов в покое?

Тот снова кивнул. Рафаэль отступил к Азару, тот обнял его и прильнул к щеке, наблюдая.

- Что ж, - одна из вактаре, возможно, какая-то важная, вздохнула и попыталась подытожить, - тогда ты станешь обычным человеком нашей реальности, Рома останется среди наших, но со здоровыми струнами, а Орден примет нового рядового. Несколько необычно, но законно. У магистров никаких возражений? Нет? Магистр Хальпарен, Вы законный представитель...

Тот все это время о чем-то размышлял. И теперь, точно наконец соглашаясь с собой, поднял голову и качнул рогами.

- Если ей так угодно и по поводу правил нет никаких притязательств, прошу приниматься за работу. Лорд, друг мой?

Тот почти тенью отделился от стены, стукнув тростью.

Мы прошли за ним в лабораторию. Не все, только наша подопытная троица добровольцев и старшие. Дверь захлопнулась, скрыв наконец утомивший меня зал. Без слов напросившись идти первой, я уселась на железный стол и заболтала ногами.

- Покажи руки, - попросил Лорд.

- Вот руки.

- Теперь другие покажи.

Я улыбнулась. Гордо, довольно, широко, обнажив зубы. И выпустила сущность.

Искры из глаз.На тумбе горела желтым небольшая лампа. Свет бликами скакал по стеклянным колбочкам и цветочной вазе - сейчас пустой. Окна залило темно-синим. Хальпарен сидел рядом в кресле и что-то читал. Почуяв, что я очнулась, оторвался от книжки, подсел на постель.

- Как ты? - тихо спросил он.

А я. А я не знала. И не болит ничего, и вспомнить нечего. Попыталась позвать сущность. Пусто. И на шее тоже пусто, кулон забрали. Никаких шрамов, никакого жжения или вибраций. Только странное спокойствие, как после двух суток неожиданного сна. И вопросы. Вернулась ли Метатрон? Все ли хорошо? Неужели все хорошо.

- Старшие говорят, да, такая же, как была, - пожал плечами Хальпарен. - А еще говорят, что соберут подобных существ с жженными струнами по всем реальностям и доплетут их к ней. Давно стоило этим заняться. С мертвыми тоже разобрались. Рафаэль и Азар сыграли им колыбельную. Инструменты пока не запечатали, просто поставили на место, но это не наша забота. И твой хальсбанд вернули, у меня, - он показал меч на запястье, - правда, надевать не советую. Струн сейчас недостаточно, чтобы его выдерживать. Неуверен также, что насчет влияния зон, можешь ли ты ходить в ту же Навь, я жду документов.

- Оставьте хальсбанд себе. Свой Вы все равно уже не вернете. На ключи пошел.

- Благодарю, однако... - тут он немного притормозил, покачав рогами. - Я подумываю о том, чтобы оставить Братство. Не первый день, все почти решено. В следующую неделю передам управление Константину.

- Как... так?

Это был лучший вопрос, который я придумала. От невыразимого даже в первобытном вопле удивления начала кружится голова. Как это - Братство без Хальпарена?

Тот подготовился.

- Милая, я уже не молод. Я устал и хочу покоя. Где-нибудь в лесу, где меня никто не знает, где никакие взлёты и падения прошлого не ходят за мной липкими тенями. Не смею сказать, что я это заслужил, но смею поддаться этому желанию как минимум ради блага Братства и спокойствия Ордена. Лорд говорил, что в глубинах Сида найдётся хоть один небольшой домик, где можно было бы вздохнуть душой впервые за несколько веков. Яга и Жевжик присмотрят за Мольвактеном, они отлично справляются, в крайнем случае Отец проконтролирует брата. А в самом крайнем - я все еще буду на связи и с Навью и Константином. Пусть далеко.

- Я еду с Вами!

Это вырвалось без задней, как и любой другой мысли. Горячо, упрямо.

А тут не подготовился. Сник, мотнул головой.

- Тебе лучше остаться здесь.

- Я лучше знаю, что мне лучше. Еду и точка. Это не обсуждается.

- А должно. Ты сама о ту точку споткнешься. Тебя никто и ничто не гонит отсюда.

- Да Вы и гоните! – я вцепилась ему в рукав.

Не знаю, кто из нас выглядел несчастнее в тот момент. Но если во мне опять кипела отчаянная обида, то в золоте искрилась беспомощность. Хальпарен слабо попытался освободить руку.

- Солнце...

- Нет! – воскликнула я. Впрочем, тут же собралась, продолжив тише: – Ну… ну, в самом деле! Вы надоели! Почему Вы ото всех бегаете? Ну, ладно, хорошо! Думаете, остальные Вас ненавидят? Думаете, они все хотят Вам зла? Хорошо. Избегайте. Но неужели Вы думаете, что я… я, по-Вашему… да я же…

Слезы катились по щекам, прыгали по запястьям, тонули в зелени плаща. Поднять голову сил не осталось. По одним теням, я наблюдала, как качнулись рога. Как Хальпарен спрятал губы ладонью и замер. Как, просидев так несколько секунд, он сжал пальцы. И как затем, обернувшись, в миг едва не упал в попытках заглянуть мне в глаза.

- Милая, прошу тебя, пожалуйста, послушай. Я желаю тебе только самого лучшего, и моя компания таковым не является. Я хочу защитить тебя от жуткого сожаления, а потому не могу позволить себе просто согласиться. Ты вступилась за этот мир, можешь считать, что спасла его, так посмотри на него. Посмотри мир, посмотри жизнь…

- Но я хочу посмотреть ее с Вами, – пальцы неловко перебирали канву, никак не решаясь выпустить плащ.

- Послушай, – снова тихо воззвал Хальпарен, – пойми, пожалуйста, тебе нужна нормальная жизнь. Учеба, работа, обычные друзья. Ты ведь этого не знаешь. Куда лучше, чем это сумасшествие со мной. Я очень ценю тебя. И поэтому хочу все сделать правильно. Я не хочу быть тем, кто сломал тебе жизнь, и не хочу быть тем, кто склеил её как придётся. Ты заслуживаешь многого. Я свое увидел. А ты...

Я подняла на него заплаканные глаза.

- А я и не хочу знать. Мне не нужен колледж, где люди будут смеяться надо мной, где мне будет скучно, когда я знаю много. Я не нормальная. Я с Вами хочу... ну. Мне... Мне спокойно с Вами, мастер. Мне не страшно, не тревожно. Я знаю, что Вы рядом и всегда меня защитите. Даже если мне грустно или плохо, я знаю, что могу позвать Вас и станет легче. Я не хочу, чтобы Вы были далеко. Как это может быть неправильно? Как Вы можете сломать то, что было сломано? Как Вы можете склеить нехорошо? Вы... Вы же мой мастер. Я с Вами дома.

- О, sötnos, ну не нужно. Пожалуйста, пойми, я хочу спасти тебя от слез, а не...

Шмыгнула носом и мотнула головой. Опять за своё.

Хальпарен расстроенно глядел на меня. Убрал руку. Подал платок. Я приняла его, робко, одними пальцами словив протянутую ладонь. Хальпарен мягко сжал их.

- Есть предложение. Послушаешь? Как насчёт компромисса? Возможно, ты знаешь, была одна девушка, что часть года жила в одном мире, а в определенные месяцы возвращалась в иной. Мы могли бы поступить похожим образом. Какое-то время ты бы оставалась у меня, а затем отправлялась по Яви, куда душа пожелает. Посмотри мир, навести родителей и друзей, я найду средства на любую твою прихоть. А затем, если захочешь, возвращайся. Ты сможешь прийти ко мне в любой момент. Я приму тебя всегда. Но также пойму и приму, если однажды решишь не приходить вовсе.

Со вздохом, даже не знаю, усталости или облегчения, любви или ненависти, я ткнулась лбом ему в грудь.

- Пообещайте, что все будет хорошо.

Тот тоже вздохнул, принимая меня в объятия.

- Все будет так, как нужно.

Я поджала губы, но не отпрянула. Лишь спросила тихо:

- И как нужно?

- Нужно, чтобы было хорошо.

Губы тронула улыбка, заставляя глубже спрятаться в длинных волосах.

Казалось, что он исчезнет или просто уйдёт, отступит к окну, повернувшись ко мне спиной, холодно и отстраненно пожелает хорошего дня.

Хотелось задохнуться. Умереть в этих руках и не думать, что будет дальше, как жить, как смотреть другим в глаза. Просто остаться в этом мгновении. Лишь бы его ничего не испортило.

- Магистр? - голос Ольги осторожно протиснулся до слуха. - Документы готовы. Узы все еще на месте, струны способны выдерживать влияние зон. Возможно дело в их пятимерном происхождении. Имя подписывать по рождению или местное?

Хальпарен рассмеялся.

- Ну что же ты за чудо такое?

Не знаю, как мне себя по имени назвать. Мне это имя стало ненавистно, как и Вам Ваше. Вы для меня не Аксель, а мастер. Я не маргаритка, но да что всем в имени моем? Лилия пахнет лилией. Хоть лилией ее назови, хоть нет.

- Меня зовут Лили. Это моё имя. Мне его дали мои новые родители. Меня так называли друзья и Вы. Что бы там не работало в струнах, я на него всегда откликнусь особенно если позовете. Позовите, пожалуйста. Я хочу быть.

- Что ж. Лили, значит, Лили.

Внутри что-то тихонько дернулось и звякнуло тихим, слышным только мне колокольчиком. Струны отозвались.

Оттаявшие звуки.Я наскоро переоделась и мы покинули лазарет. Братство возрождалось из руин, как и положено рождаться любой даже самой маленькой вселенной - в пыли, шумно и суетно. Невидимые птицы снова щебетали в холле. К их песням присоединились стуки молотков, жужжание инструментов, шорохи и скрипы всего подряд. Снесенные двери возвращались на петли, люстры загорались нововкрученными лампочками, где-то приклеивали плинтуса или закрашивали царапины на стенах. Только листочки плюща на периллах лестницы бросили погрызенными вспышками рун.

В Смотровой нас встретил Константин. Встретил одними глазами, оставив ухо прикованным к телефону, а руки - к клавиатуре компьютера. Кроме него здесь работали еще двое. У стола с экраном для отслеживания сияли струнами, точно светящимися проводами, мои старшие. Рафаэль поднял голову и кивнул нам.

- Лили изъявила желание поехать со мной, - сообщил Хальпарен, подходя к ним, как бы для проверки технических настроек.

- Мы знаем, - Рафаэль улыбнулся мне.

- И не возражаем, - поддержал Азар, забирая у него пучок расплетенных струн. Вложил их в основание стола и присел на пол, поправляя что-то внутри ножки.

- На часть года я могла бы приезжать к вам. И вы к нам тоже.

- Конечно, - снова отозвался Азар. Захлопнул дверцу со струнами на ножке, поднялся, ткнул кнопку на столе. Экран загорелся и изобразил карту города. - Все, - выдохнул он. А затем посмотрел на меня: - Как себя чувствуешь?

Я раскинула руки в стороны, подошла, обняла его. А потом притянула и Рафаэля. Тот погладил меня по голове.

- Вы так изменились с нашей первой встречи, - тихо заметил он. - Оба. И всё-таки все те же.

Хальпарен только горько усмехнулся.

- Надеюсь, уж с нашей первой встречи изменилось достаточно.

- Рафаэль, Азар, вас очень просят в Орден, - не отрываясь от телефона, передал Константин.

- А им-то на что? - сам себе удивился Хальпарен.

- Право, не знаю, - рассмеялся Рафаэль. - Возможно, торжественно вручат новый молитвослов и попросят купить не менее новую пулю, а, возможно, предадут проклятью с колокольным звоном, пением и свечами.

- Все лучше, чем возвращаться в Правь, - пожал плечами Азар, никак не выпуская меня из объятий.

- С Метатрон что-то не так? - забеспокоилась я.

- Я слишком от нее отвык, все резко стали чересчур благожелательными, - нарочито серьезно пожаловался он, заставив Рафаэля рассмеяться снова.

Мы договорились сходить куда-нибудь поужинать, когда они закончат, и на том разошлись. Хальпарен взял у Константина один планшет и вышел с ним в коридор, поглядывая то в него, то в собственный телефон, то по комнатам, фоново ища кого-то.

Я же шла и думала. О том, как теперь все будет. Сущности внутри больше не было, как не осталось и попыток от Начальства. Все, кто мне дорог живы, пусть и немного разбежались по игральной доске. Пусть и не знаю, все ли счастливы.

Подумала, что теперь не нужно заниматься в Братстве. О том, что стоило бы иногда навещать Навь и могилу Кати. О том, каково будет редко видеться с мальчиками. А затем подумала, как бы не увиделась с мастером. Пальцы машинально стянули плащ в кулак.

- Все в порядке? - Хальпарен приостановился.

Нет. Это было в тысячу раз больней. Лучше ехать с ним.

- Задумалась.

- Я тоже. Раз уж ты едешь со мной, домиком я не обойдусь.

- Я не против просто жить в лесу, если что.

Реакцию Хальпарен придержал у очередного кабинета. Изнутри доносился рокот дрели, и мы вильнули за ним. Держал ее Рома, привинчивая назад обвалившуюся полку. Петя же стоял рядом, как бедный родственник, не слишком уверенный, что ему не пора дохлебывать чай. Никто из ближайших вактаре с ними не говорил.

Не знаю, бывало ли раньше, чтобы из Братства уходили в Орден. Не знаю также, жалел ли кто-то о таком выборе, как на него реагировали собратья. Знаю только, что его мастеру за это ничего уже не будет.

- Роман, Пётр, - позвал Хальпарен, остановившись чуть поодаль. - Подойдите сюда. Едьте-ка домой и отвезите Лили.

- Да мы сейчас тут... - начал Рома, но за него закончили.

- Вы все сейчас едете домой, пьёте чай и ложитесь спать. Это приказ. Доброй ночи.

Петина машина пережила последние события лучше, чем могли бы тараканы. Мы выехали на кольцевую в странном молчании. Говорить было о чем, но никто не понимал, как. В окна мельком, как случайные прохожие на улице, поглядывали перелески, частные дома и дорожные знаки. Поглядывали и неслись мимо, занятые своей жизнью, мгновенно забывая о нас.

Три ребенка. Три ягнёнка. Больших уже почти.

- Ты знаешь, что магистр уезжает? - все-таки спросил Петя.

- Да. Я с ним.

- Ясно.

Где же ясно? Сплошная сивая синь. Только холодное масло фар слегка расписывало неизвестный путь. Недалеко. Метров восемьдесят. Дальше – мрак.

Машина остановилась.

- Что такое?

- Подышать, – хрипнул Петя, дергая ручку. Вывалился на трассу. Дверь осталась зевком нараспашку.

Рома пожал плечами. Вышел вслед за ним. Опустился на землю. Оперся спиной о покрышку.

Мы смотрели на Петю. Тот прошел куда-то вдоль дороги. Встал. Спрятал руки в карманы. Уставился на небо. С высоты медленно опускался снег.

Рома выгнулся. Вытащил из заднего кармана картонную пачку. Чиркнули спички. Прошуршало пламя. Потянуло гарью.

- Что мы делаем, черт подери?

- Живем, – ответил Рома. Дым с выдохом вышел в неподвижную синеву.

Зазвонил телефон. Забренчали гитарные струны. Мелодично и мягко, трепетно и тревожно. Поднимать никто не стал.

- Что происходит? Что с нами происходит?

«Не важно, куда я уйду…» [4], - пел рингтон.

- Не знаю, – шепнул Рома.

- А хочешь узнать? – спросила я, сама не знаю кого.

«Прощай, Неверлэнд, моя любовь».

Молчание.

Примечания:

1. Из "Приключения барона Мюнхаузена" Рудольф Эрих Распе. Рассказ "Самый правдивый человек на земле". Части главы называются также, как рассказы в данной книжке.

2. Отец (швед.)

3. Маленький параклет (швед.)

4. Песня "Farewel Neverland" TXT

Эпилог

– Смотри.

Я схватила шахматного коня за голову, перескочила пару клеток и пригрозила королю.

- Молодец, - похвалил Азар. - И я молодец. Такой хороший отец - который раз даю дочке выиграть.

- Ты не поддавался.

- Все равно отличный, правда ведь? - развел руками он, откидываясь на спинку.

В открытые окна тянулся морской бриз, увлекая за собой солнечные лучи, оставляя их на облупленной белой штукатурке и потертом темном дереве лестничных перилл. В этот заброшенный маяк старшие переехали от тоски по морю. Ненадолго, лишь на весну. Но пару инструментов всего равно с собой захватили.

Из световой камеры спустился Рафаэль. В чересчур длинных рукавах тонкого серого свитера спрятался телефон.

- Ребята скоро подойдут, - сообщил он, мягко облокотившись Азару на плечи. Тот словил его руки.

- И Гавриил?

- Миша сказал, что в охапке притащит.

- Как он? - спросила я, сгребая фигуры с доски. Рафаэль спрятал улыбку у Азара в волосах.

- Веретено крутится, - очень уж довольно шепнул он.

И точно желая подтвердить его слова внизу застучали. Хаед и Михаил не стали дожидаться, пока мы откроем и встретили нас уже на первом пролете лестницы. Гавриил же, не в охапке, но скованный самим собой, остановился на пороге. Увидел меня. Осторожно кивнул.

- Привет.

Все эти годы мы совсем не виделись. Возможно, оно и к лучшему - я поняла, что на самом деле ждала встречи. Такой. Простой. Когда нет никаких серьезных новостей и прочих поводов. Случайной, как на лавочке со старым знакомым, который до пятницы совершенно свободен.

- Ты чай пьешь?

- Не пробовал.

- Пойдем, - я потянула его за локоть наверх, - поможешь достать кружки. Папа говорит, дрянь редкостная, предпочитает коньяк. Он у нас тоже есть, но спроси, поделиться ли.

Крики чаек и шум прибоя вторили нашим голосам. Чайник пролетел мимо фоторамок, дыхнул паром на коллекцию ракушек, разлил кипяток в заварник и остался отдыхать на плите. Ему тоже было что рассказать, но сейчас тот предпочел послушать.

Не часто к этому маяку подходили корабли, не часто приплывали гости. И уж совсем редко здесь собиралась семья. Редкость эта была невыразимо дорогой, хрупкой пока и оттого окруженной нежной осторожностью. Но, как хотелось верить, повторимой. И не раз. И не два. И не три.

***

Поезд вздохнул, раскрывая двери. Я взяла такси. Мы покатили мимо зеленых холмов, белых овец и увитых плющом деревень.

У ворот в Сид меня встретил знакомый фейри. Местные запомнили нас быстро и вели себя весьма дружелюбно, не задавая лишних вопросов о прошлом. Здесь у каждого, как и везде у всякого, оно тоже было темным, скрытным и не столь ручным, чтобы выползать наружу к незнакомцам.

Высокий берег склонялся к воде по одну сторону и к лесу по другую. Поляну между каменной короной украшал наш особняк. Внутри хозяйничала тишина, только старинные часы, оставленные Константином на всякий и вполне себе конкретный, ответственно тикали в такт спокойному пульсу. Котик дремала в гнезде из пледов на кресле, которое присвоила себе с самого первого дня. Каминная полка рядом понемногу полнилась рамками - в одной из них зеленел мой старый рисунок, и маленькими артефактами - памятными вещами вроде камешков с берегов Смородины, сушеными лилиями, пустой колбой - цветок из нее бесследно исчез, моими фотографиями из путешествий. Оставив на ней новую белоснежную ракушку и бросив на пол сумки, я вышла на заднюю терассу. Хальпарен нашелся там.

- Смотри кто вернулся! - я взмахнула руками, подгоняя ветер полами плаща. Стая мотыльков на окнах взмыла в воздух и тут же разлетелась, растворяясь редкой рябью.

Мы обнялись. Кое-кто сделал вид, что вовсе не переживал, и стал расспрашивать о дороге. Домашний дух, которого этот кое-кто нанял в помощники, принес нам кофе. Кое-кому, разумеется с сахаром.

Кто бы мог подумать, что судьба, выводя меня однажды из комнаты на площадь, готовила не смерть в огне, но дом. Дом, где ждут и любят. Где можно поспать. Где живет домовой, настоящий, не из теста, и никто его не съест. Где теплой рекой течет та жизнь, о которой писали в боязливо краденных книжках. Дом. И не один.

- Братство наконец наладило обмен водами рек с Грецией, - рассказывала я, позвякивая ложкой. - Думаю, скоро заглянут и к нам. Дедушка немного поворчал насчет кучи сброду в лесу, но, когда доставку стали оставлять на почту предвратных избушек, успокоился. Кстати, справлялся о твоем здоровье.

- Как он сам? - поинтересовался Хальпарен. Здесь, вдалеке от отца, он словно бы немного к нему оттаял.

- Иногда заходит в Мольвактен - Яга заставляет, говорит, кости надо проветривать. Навьи пока привыкают, смеются, а, может, и жалуются, что им самим теперь тропы путают. Наш домик, кстати, заняли. Какие-то новенькие подмастерья. Рома говорил, что хотел взять их себе, но сейчас слишком занят набором баллов на младшего магистра.

- Да, Костя упоминал. Не так много и осталось. А что Петр?

- Заглядывает к ним иногда. Машину так новую и не покупает, зато, вроде бы, строит дачу на озерах, вот мы никак и не увидимся, - я улыбнулась, но грусть спрятать не получилось. Хальпарен протянул мне руки.

- Все будет хорошо, - заверил он, чуть сжав пальцы. - Обещаю.

- Конечно. И солнце взойдёт. Мне Ух сказал.

- Правда?

Забавный простой вопрос. Иногда его задают из вежливости, иногда искренне, иногда в тревоге, в восторге, в гневе, в надежде. С него началась моя история. С ним она продолжалась. Тянулась, иногда спотыкаясь о него, борясь с ним, отталкивая, запирая в шкаф или снова хватаясь, как за единственную опору. Пыталась найти ответ в самой себе, в окружающих - прошлом и будущем. Но любым поискам, дорогам и битвам однажды приходит конец, как и всему в мирах.

Я пожала плечами и улыбнулась.

- А какая разница?