Безупречные

Глава 1 Банкет и аукцион Мендосы

К массовым мероприятиям Андрей относился как к работе — даже когда числился в списках обычным приглашенным.

В тот вечер он сидел под раскидистой финиковой пальмой, занимавшей массивную керамическую кадку, почти полностью сливаясь с густой тенью от её листьев. Зал закрытого клуба в престижном районе Мадрида Саламанка был залит мягким, холодно-золотым светом хрустальных люстр. Нарядно одетая публика гудела, точно улей: женщины в сверкающих драгоценностях, тяжелый шлейф нишевого парфюма, манерные жесты, едва заметные наклоны голов над бокалами шампанского. Андрей по старой полицейской привычке фиксировал каждую деталь в памяти, хотя формально находился не на службе.

На сцену вышел Кристиан. Среди партнеров и конкурентов за ним прочно закрепилось прозвище Гранд. Он двигался величественно и неторопливо. При взгляде на его безупречный фрак и идеально уложенную седину Андрею невольно вспомнился персонаж английского сериала — Эркюль Пуаро в исполнении Дэвида Суше. В этой выверенной осанке чувствовалось фанатичное стремление контролировать каждую молекулу воздуха.

Гранд медленно обвел взглядом зал. Разговоры за столиками постепенно утихли.

— Дамы и господа, — Гранд сделал артистическую паузу, выждав ровно столько секунд, сколько требуется для создания легкого дискомфорта. — Сегодня у нас знаменательный вечер. Наша корпорация Orchid Group представляет закрытый актив уровня «альфа». Мы выставляем на торги уникальный актив — всего семь эмбрионов, созданных из лучших генетических материалов

По залу пронеслась волна заинтересованного гула. Случайных людей среди гостей не было. Каждое кресло занимал человек, чье состояние исчислялось девятизначными цифрами, и любой из них привык покупать на закрытых торгах всё самое лучшее — от нефтяных скважин до эксклюзивных патентных портфелей.

— Не тяни, Кристиан, переходи к цифрам! — выкрикнул кто-то из переднего ряда.

Гранд качнул головой в ответ на эту ремарку, его губы тронула едва заметная усмешка.

— Господа, вы прекрасно знаете профиль нашей лаборатории. То, что мы предлагаем сегодня — это не серийный продукт. Это принципиально новый стандарт человеческой породы, абсолютный пик того, чего может достичь прикладная генетика.

Он сделал приглашающий жест в сторону кулис.

— Прошу.

На сцену вышла молодая, высокая и подчеркнуто строгая женщина. Она была не в вечернем платье, а в элегантном, идеальном посаженном брючном костюме, выгодно подчёркивавшем безупречную осанку. В её внешности все было идеально: правильные черты лица, сосредоточенный взгляд светлых глаз и безупречная, естественная грация, которая присуща лишь людям с редким природным внутренним балансом. Вся её фигура излучала абсолютную, уникальную породистость, перед которой меркли любые искусственные украшения. Гранд смотрел на неё не как на партнера или женщину, а скорее как селекционер на редчайшую удачу — безупречный природный феномен, созданный самой эволюцией.

— Доктор Сара, — представил её Гранд, — Наш ведущий биолог, главный архитектор этой линейки и непосредственный донор генетического материала. Гениальный специалист с абсолютным пониманием клеточной инженерии.

Андрей из тени пальмы смотрел на них с холодным прищуром. Гранд вел презентацию открыто, без тени смущения выкладывая на стол свой грандиозный замысел: создание новой элиты.

Мы соединим геном Сары с моим - Гранд обвел зал торжествующим взглядом - и таким образом сможем предложить инструмент для выведения новой супер-касты. Это породнит богатейшие семьи мира в обход династических тупиков и дележки наследств. Семь лотов мы выставляем на аукцион, а один остается у меня.Гранд качнул бокал с янтарным коньяком, позволяя паузе повиснуть над залом так плотно, что стал слышен шелк платьев.

— Вы все умеете считать деньги, господа, — его голос зазвучал мягко, почти интимно, но заполнил каждый угол просторного зала. — Вы покупаете нефть, заводы и алгоритмы, которые управляют рынками. Но скажите честно: сколько из вас мучилось ночным кошмаром, глядя на собственных наследников? На капризных отпрысков, способных за пару лет спустить то, что вы собирали десятилетиями? Или на чудовищные брачные контракты, где половина империи отходит случайным зятьям в случае развода?

В зале затихали даже те, кто минуту назад шумно переговаривался.

— Традиционный брак изжил себя как бизнес-инструмент, — Гранд снисходительно улыбнулся, обведя собравшихся взглядом человека, который знает правила этой игры лучше всех. — Зачем заключать союзы, рисковать активами и делить постель с кем попало ради продолжения рода? Мы предлагаем чистую, управляемую эволюцию, где все вопросы наследства и чистоты крови решены на уровне жестких корпоративных контрактов.

Он сделал шаг вперед, проецируя на огромный экран позади себя хромосомные карты.

— Лот, который мы представляем сегодня, уникален. В основе этих морул лежит совершенная матрица. С одной стороны — безупречный интеллект, стальная стрессоустойчивость и абсолютное здоровье нашего ведущего специалиста, доктора Сары. Природа редко создает столь филигранные образцы чистой породы.

Сара, стоявшая у края сцены, даже не шелохнулась — ее лицо оставалось бесстрастной маской совершенства.

— А с другой стороны... — Гранд легко, почти с самоиронией качнул плечом, но в его глазах блеснул холодный хищный азарт. — С другой стороны, донором второй половины материала выступаю я сам. И пусть наши юристы морщатся от архаизмов, но для тех, кто понимает толк в инвестициях, я добавлю небольшой исторический бонус: в моих жилах течет чистая кровь старинного рода Мендоса.

По рядам прокатился глухой, восхищенный шепоток. Имя Мендоса для испанской элиты было синонимом вековых земель, титулов и негласного влияния, которое не смыть ни одной революции.

— Покупая этот эмбрион, вы получаете всё и сразу, — подытожил Гранд, обводя зал победным взглядом. — Интеллект и геном ведущего биоинженера планеты, помноженные на амбиции и древнюю кровь Мендоса. Никаких скандалов в прессе, никаких дележек наследства, никаких капризных жен. Только чистокровный, безупречный наследник вашей фамилии. Кто делает первую ставку?

В этот же момент в зал бесшумно выпорхнули стайки девушек-ассистенток. Каждому гостю за столиком вручили тяжелые папки из матовой кожи с золотым тиснением — детализированные генетические паспорта лотов.

— Мы это дома изучим, давай сразу к старту! — нетерпеливо бросил тот же миллионер из первого ряда.

Гранд невозмутимо продолжил:

— Семь эмбрионов. Семь чистых образцов с нулевым коэффициентом генетического риска и запрограммированными физическими параметрами. Закрытый юридический контур Orchid Group гарантирует покупателям эксклюзивные права на имплантацию и полное юридическое оформление попечительства. Лот продается поштучно.

По залу прошелестела волна взволнованного шепота, пока на сцену выкатывали полированный столик с аукционным молотком. Вести торги Гранд предпочёл лично.

— Итак, первая морула. Лот номер один…

Торги начались бодро. Цифры взлетали вверх с неприличной скоростью: собравшиеся магнаты перебивали ставки друг друга за право получить доступ к вершинам биоинженерии. Вполне прагматичное, по сути, коммерческое действо плавно переросло в роскошный банкет, затянувшийся глубоко заполночь.

А Андрей продолжал сидеть под пальмой, беспристрастно наблюдая за этим ульем. Он видел, как серьезные, влиятельные люди с готовностью расстаются с миллионами за право купить себе новую ветвь для древа фамилии.

Глава 2 Особое мероприятие Гранда

Спустя три месяца после триумфального аукциона Кристиана Мендоса работал в кабинете Orchid Group.

Огромный стол из дорогого дерева, панорамные окна с видом на Мадрид и холодный свет монохромных экранов. Кристиан был погружен в изучение финансовых потоков и юридических схем, в мир цифр и отчетов.

Дверь кабинета бесшумно приоткрылась. На пороге возник его личный секретарь — человек с выправкой английского дворецкого и лицом, на котором за много лет службы не отразилась ни одна эмоция.

— Сеньор Мендоса, простите, что прерываю, — тихо, но с глубоким почтением произнес он. — Согласно вашему графику, на шестнадцать тридцать запланировано Особое Мероприятие. - он интонацией выделил слово “особое”, хотя понятия не имел о чем шла речь.

Кристиан отвлекся от экрана, пытаясь вспомнить, что за особое мероприятие требует его личного присутствия. В календаре строчка лаконично гласила: «Проект "Наследие". Личный визит».

— Ах, да… — лицо Кристиана ни на минуту не потеряло бесстрастности. Он поднялся, застегнул на одну пуковицу безупречный пиджак. — Все текущие звонки перенесите на завтра, Педро.

Через пятнадцать минут его суперлюксовый «Майбах» с темными стеклами плавно затормозил у закрытого въезда в элитную клинику репродукции Orchid Group. Здесь все было пронизано тихой, баснословно дорогой роскошью: мраморные полы, изящная деревянная белая мебель на гнутых ножках и тишина, какая бывает только в приватных банках или закрытых лабораториях.

Через десять минут Кристиан стоял посреди уютно обставленного процедурного кабинета, облаченный в больничный льняной халатик на завязках сзади. Халатик был коротковат, завязки топорщились на спине, а из-под подола торчали худые бледные ноги в белых носках Lacoste с зелёным крокодильчиком и в одноразовых синих тапках. Кристиан попытался одернуть подол, смирился и замер в ожидании, скрестив руки на груди.

Вскоре дверь отворилась. В кабинет вошла медсестра — женщина лет пятидесяти с безупречной укладкой черных блестящих волос, на которых красовался накрахмаленный больничный чепец, у нее была осанка герцогини и взгляд человека, которого в этой жизни уже ничем не удивить. Одной рукой она открыла дверь, а в другой аккуратно держала серебряный поднос, с небольшой прозрачной пластиковой мензуркой.

Медсестра с церемониальной грацией поставив поднос на столик рядом с Кристианом и произнесла глубоким беспристрастным и одновременно доверительным голосом:

— Дон Кристиан, вот оборудование для забора биоматериала, — и добавила с интонацией идеальной сиделки: — Вам… помочь?

Кристиан посмотрел на нее ледяным взглядом, окинул оценивающим взором пластиковый стаканчик на серебре и невозмутимо парировал:

— Я сам.

Медсестра ни единым мускулом не выдала своего отношения к ситуации. Она плавно вытянула руку с идеальными ногтями, указывая на сенсорный пульт управления у кожаного кресла.

— Как вам будет угодно, дон Кристиан. Кресло можно регулировать по углу наклона, кроме того вы можете воспользоватья наглядными материалами. Видеоконтент разной степени откровенности можно включить на экране, на столике — свежие глянцевые журналы, кнопка вызова и салфетки. Приглушить вам свет? - не дожидаясь ответа она продолжила - прошу не затягивать — таймер лаборатории уже запущен, биологический материал должен поступить эмбриологу в течение двадцати минут, чтобы сохранить максимальную активность клеток.

Она бесшумно скользнула за дверь.

Кристиан остался один. Подошел к двери и убедился в том, что она заперта изнутри. Посмотрел на градуированный пластик. В этом стаканчике скоро должны оказаться те самые клетки, эмбрионы из которых он с таким апломбом продал на аукционе. Он на секунду подумал о «продолжении рода» — или скорее о франшизе. Мальчики и девочки с его идеальным набором генов, рассеянные по семьям миллиардеров по всему миру, станут его живыми филиалами. Он улыбнулся собственной гениальности - экспансия собственного «Я», за которую покупатели еще и заплатили миллионы.

Гранд вернулся в действительность, вздохнул, поддёрнул короткий подол халата и с нескрываемым отвращением нажал на пульт видеокаталога.

Глава 3 Забор биоматериала у САРЫ

В течение тех же трех месяцев после аукциона Сара проходила жесткий медицинский протокол о котором на банкете, разумеется, умолчали.

Вступая в программы ЭКО, женщины обычно мечтают о розовощеких младенцах, слабо представляя, какую мясорубку агрессивной биохимии предстоит пройти их телу или телу донора из каталога корпорации. Каталоги доноров женских яйцеклеток уже никого не шокируют, и в них размещают фото и данные живых женщин как премиальный товар на витрине. Современные каталоги переведены в цифру и прямо на экране планшета или любого другого гаджета можно полистать странички, с которых на покупателей смотрят улыбчивые студентки престижных университетов: фотографии в полный рост, детальные анкеты, хобби, голос, записанный на аудио, и подробные строки метрик — рост, вес, заветный IQ, чистота линий, отсутствие генетического мусора. Покупатели листают эти профили с тем же чувством, с каким выбирают породистое животное с хорошей родословной, выбирая подходящие характеристики товара и цену.

Чтобы заставить организм Сары выдать не одну естественную яйцеклетку в месяц, а целую гроздь «золотых лотов», её посадили на суровую супрессивную терапию, а затем буквально взорвали её гормональный фон. Каждый день строго по часам — уколы рекомбинантного ФСГ и ЛГ в живот и бёдра. Химия превратила яичники двадцативосьмилетней здоровой женщины в два разбухших, болезненных шара размером с апельсин, готовых лопнуть от любого неосторожного движения.

Внешне ничего не было заметно. Никто не видел, как у неё отекают внутренние органы, как густеет кровь и как от конских доз гормонов её эмоциональный спектр швыряет из ледяной апатии в панические атаки. Это была её личная физическая плата за то, чтобы «навыращивать» для Гранда нужный товарный объём.

Пункция

В отличие от процедуры Гранда, забор материала у Сары требовал не просто пластикового стаканчика и приглушенного света, а полноценной хирургической операции.

Стерильная операционная Orchid Group напоминала космический корабль: слепящий холодный свет, мониторы, транслирующие ультразвуковую картинку в реальном времени.

Сара лежала в гинекологическом кресле под простыней. Капельница с пропофолом уже вводила её в легкую седацию, но её ум ученого до последнего цеплялся за контроль.

За аппаратом УЗИ сидела Лусия, привлеченная в качестве элитного и доверенного хирурга для проведения ответственной процедуры. Её движения были отточены до автоматизма, а на лице читалась невозмутимость, с которой медики режут, шьют плоть и берут пункции.

— Так, Сара, дыши ровно, — голосом без единой эмоции скомандовала Лусия, не отрывая взгляда от чёткого монохромного экрана, где темнели созревшие фолликулы. — Датчик на месте. Начинаем забор. Первая фолликулярная жидкость пошла.

Аспирационная игла под контролем УЗИ точно пробила стенку фолликула. Лусия работала технично и быстро. Врач-эмбриолог у ламинарного бокса ловко принимал пробирки, отлавливая ооциты один за другим.

— Третий… пятый… восьмой… — негромко отсчитывал эмбриолог за стеклом. — Отличные, категории А.

— Давай левый яичник, — Лусия слегка скорректировала угол датчика. — Держись, сейчас будет чуть потяжелее.

И тут что то пошло не так.

На десятом фолликуле на мониторе УЗИ резко вспыхнула тёмная гематома, и датчик давления на пункционной игле заверещал тонким писком.

— Чёрт, — сквозь зубы процедила Лусия, и её пальцы мгновенно заблокировали вакуумный отсос. — Капиллярную сеть сорвало. Стенка фолликула истончена до предела, крови больше, чем нужно.

— Что там? — пробормотала Сара сквозь легкую седацию, с трудом разлепив веки и пытаясь сфокусировать взгляд на мониторе. — Давление… падает?

Анестезиолог даже не обернулся, уверенным движением регулируя подачу препарата: — Не выдумывайте, доктор Сара, пульс ровный. Лежите спокойно, процесс идет по плану.

— Лежать! — резко рявкнула Лусия, прижимая её плечо. — Спи давай! Сколько собрали?

— Одиннадцать! — отозвался эмбиолог. — Но в контейнере кровь! Ооциты нужно отмывать немедленно, иначе свернутся вместе с плазмой!

— Отмывай! Быстро, в среде с гепарином! — Лусия уже орудовала коагулятором, прижигая кровоточащий участок. — Чёртов Гранд с его ускоренным протоколом… Он под завязку накачал её лошадиными дозами!

Операционная наполнилась тревожным запахом жженой ткани и антисептика. По лбу Люсии катилась капля пота: стандартный пятнадцатиминутный протокол забора материала у Сары осложнился, и теперь каждая секунда промедления грозила не просто потерей драгоценных ооцитов, но и массивным внутренним кровотечением.

— Кровь остановлена, — спустя три бесконечные минуты выдохнула Лусия, убирая инструмент. Её руки слегка дрожали, но голос оставался ледяным. — Суммарно взяли двенадцать. Четыре — под вопросом из-за гемолиза и крови в аспирате. Она взглянула на спящую Сару, чье лицо под бестеневыми лампами казалось восковым. Разрыв капиллярной сети и устроенная в спешке коагуляция оставили свой след: даже если организм восстановится, микро-ишемия и последующее рубцевание нанесут её репродуктивной системе фатальный удар. О естественной беременности после такого штурма вряд ли можно будет вести речь.

— Двенадцать, — тихо повторила Лусия себе под нос, вытирая салфеткой окровавленный датчик. — Двенадцать штук. Природа заложила в женщину колоссальный ресурс — по яйцеклетке каждый месяц, сотни за всю жизнь, из которых в дикой или современной городской реальности никто не рожает больше одного-двух, а то и вовсе отказываются от детей, сгорают впустую практически все, уходя в никуда. А здесь — за один присест двенадцать выжаты на стеклянное блюдце. Свою биологическую задачу твой организм, девочка, выполнил: передал потенциальную жизнь дальше, пусть и не в колыбель, а в корпоративный инкубатор. Матерью ты уже не станешь, но матрица отработала чисто. Восемь пойдут в закрытый пул Гранда. А те четыре «сомнительные» клетки… мы не будем списывать их в утиль раньше времени. Отмоем, понаблюдаем. На всякий случай.

Сару под наркозом бесшумно перекатили на мобильной платформе в палату интенсивного восстановления.

Из операционной в эмбриологию биоматериал доставили в герметичной аспирационной пробирке — внутри фолликулярной жидкости, среди микросгустков крови, плавали те самые двенадцать ооцитов. Штатный эмбриолог быстро выделил их под микроскопом в чашку Петри, тщательно отмыл от лишних клеток и поместил в портативный мини-инкубатор — термобокс с точной температурой тела и газовой средой, защищающий клетки от любого стресса.

Клетки должны были пережить стресс пункции и завершить финальный этап своего биологического созревания, дойдя до стадии, когда они способны принять генетический материал. На этот двух-трехчасовой цикл стабилизации и дозревания уходил весь технологический запас времени, и теперь готовая чашка Петри ждала на лабораторном столе.

В своей клинике Лусия совмещала роли и ведущего хирурга, и высшего эксперта — Гранд доверял закрытые манипуляции с модификациями только ей. Парадокс современной медицины заключался в том, что при всей абсолютной точности роботов-хирургов в масштабных операциях, процедура ИКСИ так и осталась ручной рабой. Ни один автомат не умел чувствовать живое, капризное сопротивление клеточной мембраны — этот микроскопический момент упругости, когда малейший сбой превращает клетку в брак. Машине не хватало интуитивной тактильной чувствительности пальцев, управляющих микроманипулятором, когда решается судьба жизни на уровне долей миллиметра.

Лусия подошла к ламинарному боксу — герметичному шкафу с прозрачной передней стенкой, куда непрерывно подавался стерильный поток очищенного воздуха, отсекающий любые микробы извне. Эту ювелирную часть Лусия никогда не доверяла рядовым сотрудникам. Опустившись на высокое лабораторное кресло, она низко склонилась над окулярами микроскопа, упервшись локтями в столешницу, чтобы руки оставались абсолютно неподвижными.

— Ирония судьбы, — тихо бросила Лусия, не отрывая глаз от окуляров и сводя микроманипуляторы. — Миллионы лет эволюции, амбиции, миллиардные империи — а в итоге зарождение новой элиты происходит в чашке Петри под микроскопом. Никаких тебе эрекций, прелюдий, выматывающих страстей и громких слов. Чистая инженерия. А ведь когда-то такие процессы проворачивали в священных храмах под строгим надзором иерофантов. Эволюция сделала полный круг и вернулась к жрецам, только вместо алтарей у нас ламинарные боксы. Красота.

Под микроскопом разворачивалась микрохирургия высшего пилотажа. Тончайшая стеклянная пипетка фиксировала ооцит Сары. Вторая игла подхватывала сперматозоид Кристиана, мягко пробивая оболочку и вводя мужской материал прямо в центр цитоплазмы.

Закончив работу с последней жизнеспособной клеткой, Лусия выпрямилась и бросила взгляд на счетчик:

— Восьмой… Есть, — зафиксировала Лусия. — Восемь чистых ооцитов удалось спасти и вытащить из крови. Четыре с признаками гемолиза мы вовремя отвели в сторону. За стеклом ламинарного бокса эмбриолог, проверенный годами совместной работы седой мужчина с идеальной репутацией, поднял на нее глаза и тихо кивнул: реанимация четырех «сомнительных» клеток шла полным ходом в соседней чашке.

За её спиной с тихим шипением разгерметизировалась дверь шлюза.

В лабораторию прошествовала Элен — высокая, монументальная, с точеным профилем и характерным крупным носом. В её идеальном брючном костюме и безупречной осанке не было ни единого изъяна — результат гениальной хирургии и дисциплины.

Она подошла к ламинарному боксу. Её глаза скользнули по чашкам Петри с оплодотворенными яйцеклетками и на мгновение замерли. Взгляд оставался ледяным и чуждым любому сочувсию — лишь затаенная, жгучая неприязнь. Для Элен эта 28-летняя девчонка-ученый с её идеальным генетическим материалом была постоянным укором и напоминанием о том, сколько чужого труда, скальпелей и воистину звериной дисциплины потребовалось самой Элен, чтобы казаться безупречной.

— Восемь жизнеспособных эмбрионов — это великолепный результат, Лусия, — её голос прозвучал бархатным, низким грудным контральто. Элен оперлась длинными пальцами с темным маникюром о край стола. — Гранд уже объявил покупателям об успешной манипуляции и наметил сроки доставки. Сколько мы сможем довести до идеальной бластоцисты?

— Если повезет — все восемь, — Лусия даже не оторвалась от окуляров.

В ее голосе не было ни тени подобострастия, положенного перед эмиссарами корпоративной верхушки. Лусия де Наварра принадлежала к роду, чья древность легко затмевала родословную самого Кристиана. Когда-то, в прошлой жизни, Гранд пробовал ухаживать за ней, пока окончательно не ушел играть за «другую лигу» — в тот закрытый круг, где его неизменным теневым спутником уже много лет был Маркус. Мадридские салоны любили посудачить об этом вполголоса, но Кристиан пресекал такие разговоры весьма резко.

Лусия не кичилась своим родом, но манеры обедневшей герцогини, проступали в каждом ее движении, что не все воспринимали спокойно, но Лусии было абсолютно наплевать на мнение окружающих. Собственная небольшая репродуктивная клиника давала ей полную профессиональную и материальную независимость. На процедуру забора материала у Сары её пригласили исключительно как блестящего и доверенного специалиста по репродуктивной медицине.

— И то только потому, что генетический материал Сары компенсирует микродефекты Кристиана, — спокойно продолжила Лусия, выпрямляясь и глядя на Элен в упор. — Это будет биологический шедевр.

— Не «если повезет», а ровно восемь, — Элен чуть наклонила голову, раздраженная этой неуловимой, но ощутимой независимостью. — Семь элитных образцов уходят покупателям с аукциона по закрытым контрактам, а восьмой — личный экземпляр Гранда. Каждому эмбриону — персональный чип, статус Golden Premium и запечатать в крио-бак № 4 под твою личную биометрию.

Она еще раз бросила ледяной взгляд на чашки Петри, где в питательной среде уже делились зиготы — гибрид идеальной биологии Сары и раздутого эго Кристиана. В её безупречных, созданных скальпелем хирурга чертах лица мелькнула едва уловимая тень зависти человека, создавшего заново себе тело, к той, которую природа наделила жизнью с таким избытком, чтобы породить восемь новых жизней. Элен резко развернулась на высоких каблуках и бесшумно скрылась за шлюзом.

Лусия молча качнула головой, возвращаясь к микроскопу и бросив через плечо своему эмбриологу:

— Официально оформляем восемь: с «101-A» до «101-H» в основной контур для клиентов Гранда и для него самого. А с теми четырьмя проблемными… если удастся вытянуть из них хоть что-то наперекор биологии — оформляйте по внутреннему лабораторному браку на исследовательский аудит и готовьте для них жидкий азот в персональном хранилище. Ни к чему разбрасываться такой чистой генетикой.

Глава 4 Наблюдатель

Андрей с трудом нашел местечко на узкой улочке в центре города и припарковал машину. Осеннее раннее утро в Мадриде располагало зайти в теплый бар, где было немного посетителей, знакомый бармен за стойкой и балаболящий экран телевизора на стене.

Он вошел и сел на высокий табурет времен Франко у барной стойки. В Мадриде почти не осталось таких старых кафе. Одни модернизировали, другие перешли в сети быстрого питания и потеряли тот особенный мадридский колорит, который помнили старожилы. Андрей — бывший судебный эксперт, человек, живущий в миру, но не от мира сего, — до работы иногда заходил в этот маленький колоритный бар.

За свои сорок пять лет Андрей много повидал и испытал на собственной шкуре, пока работал в судебно-медицинской экспертизе по делам черной трансплантологии. У него было несколько травм после которых он вполне восстановился, но после последней «из профессии» пришлось уйти. Он не вспоминал подробностей случившегося, но результатом стал неврологический сбой, после которого мозг стал не только считывать мир на микроуровне: расширение зрачков собеседника, ритм дыхания, фальшь в тональности голоса, микротрещины на стекле, — но и переносить информацию в сознание. Поток данных превращался в постоянный шум. Это сильно осложняло его восприятие окружающего мира. Зрение и слух не изменились, но он осознавал намного больше, чем обычно проникает из всего потока внешней информации, — этакое невольное расширение восприятия. Андрей иногда встречал людей, которые намеренно стремились добиться того, с чем ему приходилось жить каждый день. Он не пытался объяснить им, как неудобно жить с таким расширенным сознанием, и старался не вступать в дискуссии на подобранные темы.

После этой последней травмы кто-то из его многочисленных знакомых упомянул в разговоре монахов Тибета, их невероятные практики и результаты, и Андрей невероятным образом оказался на реабилитации в глухом горном монастыре. Он прожил три года среди практиков древней традиции Бон. Они увидели в нем достойного ученика и научили не глушить чувствительность медикаментами, а приручать ее, воспринимая как часть собственной внутренней системы. Андрей вернулся в мир новым человеком, хотя внешне это совершенно не было заметно. Свой дом он немного изменил: соорудил мини-алтарь с традиционной бронзовой курительницей для ароматических сборов тибетских трав, а на стену повесил пару зеркал-мелонгов из полированного медного сплава, закрепленных на специальных деревянных держателях по обеим сторонам от изображения мандалы. Подобные диски тибетские монахи используют до сих пор для связи с духами, отпугивания нечисти, фиксации солнечного света и наглядной демонстрации чистого сознания, подобного незамутненной отражающей поверхности. Для Андрея они были инструментами сохранения осознанности и отражения мусора восприятия, а одновременно — напоминанием о позиции наблюдателя, который не вовлекается в безумие внешнего мира. Мебели в его квартире было немного, а после монастыря Андрей еще и спать стал на полу. До травмы Андрей много перемещался по странам и друзей завести с его образом жизни было не просто, а после монастыря еще сложнее, поэтому он стал вести уединенный образ жизни, гостей в дом не звал — собственно, и некого было звать. Изредка заходил в этот маленький бар выпить чашку кофе.

— Рано ты сегодня, Андрей, — поздоровался бармен Хорхе. — Работаешь не покладая ног! — пошутил, как смог, и сам посмеялся своей шутке.

— Кофе с молоком, горячий.

Андрей был неразговорчивым, но постоянным клиентом, и Хорхе привык к его сухой манере.

— Сию минуту.

Хорхе деловито бряцал кофейными принадлежностями, пока Андрей переводил взгляд с темнеющей улицы за окном на экран телевизора. Кофемашина работала с натужным гулом. «Не чищена с прошлого четверга. Промывочный клапан забит. Фальшь вкуса — пятнадцать процентов», — привычно сработал внутренний аналитический фильтр. Благодаря реабилитации Андрей приспособился к своим новым способностям, но все же вернуться к прежним занятиям не смог. Жить с таким тонким восприятием в схемах черной трансплантологии было просто невозможно. Монахи сказали, что он вполне может адаптироваться к жизни в миру, но не в черной трансплантологии. И вот после месяцев тишины и восстановления в затерянном в горах монастыре Андрей вернулся в мир, решив применять обретённую ментальную устойчивость и навыки в привычной реальности. Специалисты его профиля на дороге не валялись, и вскоре через надежные руки ему предложили место в Orchid Group. Официально он числился внутренним аудитором по контролю корпоративных протоколов, но реальные задачи были куда шире: вычислять внутренние утечки, проверять подлинность отчетов и в тишине пресекать любые попытки сотрудников увести дорогостоящий биоматериал на сторону. Прошлое место работы служило отличным бэкграундом для такой специфической роли, а заветы монахов не выпадать из социума пришлись как нельзя кстати.

В подвалах судмедэкспертизы, где Андрей годами распутывал черные трансплантологические схемы, цинизм был грубым и осязаемым — пропавшие без вести люди, подчищенные базы данных доноров, фальсифицированные посмертные эпикризы. В Orchid Group методы были изысканнее, а масштабы — глобальнее, но природа человека оставалась прежней: попытки обмана, фальсификаций, воровства — только работать приходилось не с расчлененными трупами, а с эмбрионами, яйцеклетками, сперматозоидами.

Поменялись декорации: вместо подвалов судмедэкспертизы с пропитанными формалином столами и грубыми швами — хромированные инкубаторы Orchid Group, бестеневые лампы и вежливые улыбки топ-менеджеров. Но за каждым элитным контрактом, за каждой сияющей презентацией и за каждым «золотым стандартом» репродуктивной индустрии по-прежнему стояли те же циничные торги чужими клетками и эмбрионами.

Его мозг, искалеченный годами работы со сфальсифицированными уликами, считывал эту гниль насквозь, но теперь уже совершенно бесстрастно. Он не работал ради денег или карьеры, а скорее испытывал навыки, полученные в монастыре, в реальной жизни, спокойно наблюдая за поворотами собственной судьбы.

На экране две женщины в розовых лосинах радостно корячились на ковриках для йоги, обсуждая проблемы с подтеканием мочи и уверяя, что пачка гигиенических прокладок — оплот женской уверенности.

— Убери это, пожалуйста, — не выдержал Андрей, мельком глянув на рекламу.

— Не вопрос, — Хорхе тыкнул пультом.

Картинка переменилась — на экране появилось умное, усталое лицо доктора Моники Лопес Бараона, и донеслись обрывки фразы:

«...в холодильниках лежат эмбрионы в количествах, измеряемых миллионами. Законсервированное будущее на складах, пока мировой рынок суррогатного материнства пробивает отметку в сорок пять миллиардов...»

Андрей чуть дольше задержал взгляд на экране, выравнивая дыхание, и опять перевел его на улицу.

Андрей вспомнил, как она приезжала к ним в Университет Наварры, представляя Папскую академию защиты жизни. Тогда они были студентами и прослушали ее выступление, не придавши ему особого значения — просто как еще одну дополнительную лекцию. А теперь Андрей столкнулся с тем, о чем Моника Бараона рассказывала применительно к реальной жизни и работе. Уже много лет она пыталась побудить людей задуматься о судьбе замороженных эмбрионов: считать ли их человеческими жизнями, поскольку их создают именно для зарождения жизни, или считать расходным материалом безо всякого отношения к личности. Эту проблему она поднимала потому, что при ЭКО создается несколько эмбрионов, из которых подсаживается один, а остальные сохраняются в заморозке на случай, если первая попытка не удастся. Затем материал хранится до тех пор, пока за него платят. Какова же дальнейшая судьба этих потенциальных человеческих существ? Их могут утилизировать, отдать на донорство или пустить на научные опыты. После стольких лет работы с мертвыми телами Андрею казалось иронией судьбы оказаться теперь здесь — в точке, где эта жизнь только зарождается и продается.

Кофе был горячий, именно такой, как ему нравился.

В кармане пискнул сигнал пришедшего сообщения. Андрей вытащил телефон и бросил взгляд на экран.Там горела короткая строка от Инес — одного из тех редких незаменимых живых специалистов дата-центра Orchid Group, кого корпоративный ИИ так и не смог вытеснить из контура, и чьему холодному уму Андрей доверял больше, чем любым детекторам лжи:

«Кристиан в бешенстве. Приезжай в подвал — расскажу, что знаю».

Андрей сделал еще один глоток, оставил монетки на деревянной стойке и махнул рукой бармену. Пора было возвращаться в мир больших денег и запечатанных в азот жизней.

Глава 5 В подвале у Инес

Андрей заехал на подземную парковку и оставил машину на специальном месте для сотрудников дата-центра. Дата-центр Orchid Group был вынесен в отдельный глубокий бункер за пределами клиник и служил сейфом данных для всей корпоративной сети. Сюда по защищенным каналам круглосуточно стекались гигабайты информации со всех филиалов компании по всему миру — из швейцарских лабораторий, сингапурских центров репродукции и нью-йоркских офисов.

Сотрудники между собой называли это место просто «Подвалом». «Подвал» представлял собой глубокий, сводчатый зал из темного кирпича — историческое подземелье, капитально адаптированное под защищенный узел связи. Совсем недавно здесь дежурила команда из трех человек в смену, но с внедрением искусственного интеллекта и автоматизации алгоритмизированных процессов необходимость в персонале отпала. Уволили всех, оставив самых эффективных и стрессоустойчивых — по одному оператору на смену.

Здесь всегда было прохладно и немного пахло озоном, сухим пластиком и кофе. Мощная, скрытая от глаз система вентиляции работала бесшумно, полностью обновляя воздух за пару минут и начисто сдувая любую духоту.

Мониторы образовывали полусферу; изогнутые панели парили в воздухе на гибких кронштейнах и сплошным мерцающим кольцом окружали эргономичное кресло с подголовником. На этих дисплеях беспрерывным каскадом сменялись графики, таблицы доступа, котировки биоматериалов и зашифрованные логи транзакций со всей глобальной сети клиники.

Сегодня был черед Инес.

В этом полумраке, освещенном лишь светом холодных мониторов, Инес выглядела хозяйкой цифровой вселенной. Из оставшихся сотрудников она была наиболее молодой, ироничной и бесшабашной. Ее официальный брак с Маркусом — одним из ключевых партнеров Кристиана Гранда — был классическим социальным контрактом: Маркус получал безупречное прикрытие в консервативном высшем свете, а Инес — статус.

Андрей быстро нашел с ней общий язык. Понятие «дружбы» в их мире давно стало архаизмом, превратившись в сухой расчет — в уверенность, что тебя не подставят и не пустят в расход ради очередной корпоративной отчетности. Поскольку Андрей не держался за свое кресло аудитора и в любой момент был готов вернуться в Тибет, а Инес вела себя с грацией человека, равнодушного к карьере, между ними сложился прочный альянс.

— Зачем звала? — спросил Андрей с порога, не заморачиваясь приветствием.

— Ну, одним словом не рассказать. Или напротив, именно одним, — Инес рассмеялась. — У Гранда сперли его неродившегося наследника.

— То есть… — Андрей уперся взглядом в веселяющуюся Инес. — Все же подотчетно, строго, может, сбой в системе?

— Какой уж там сбой — доктор Сара собственноручно взялась перевезти материал и пропала по дороге.

— Что за чушь? Решила подработать курьером? Ее похитили вместе с материалом? Что есть из информации? Видео, документы — найди все что есть, — бросил он. — После тебя поеду к Кристиану и мне нужно понимать, что он мне скажет, до того, как он откроет рот.

Инес защелкала пальцами, выводя на экран схему утренней смены.

— Смотри, — ее голос потерял привычную издевательскую нотку, сменившись на спортивный азарт. — Вот плановое извлечение. Материал подняли из глубокой заморозки штатно под утреннюю отправку. Но дальше начинается самое интересное. Сирена не орала, датчики взлома не срабатывали, контейнер забрала не курьерская служба, а сама доктор Сара. Лично перехватила Дьюар у Мартина, оформив спецвынос на себя.

На мониторе всплыли строки электронной подписи ведущего биолога.

— Полномочия высшего уровня, — проговорила Инес, пробегая глазами данные. — Для младшего персонала ее слово — закон, никто и не подумал посметь спорить. А вот спустя час, когда сроки доставки истекли, система выдала сбой. Думаю, Элен моментально увидела, что контейнер не прибыл на место, но когда полезла проверять журнал, поначалу даже не поверила своим глазам, увидев, что спецвынос оформила сама Сара. Она попыталась до нее дозвониться, выиграть пару минут, чтобы понять, что за самодеятельность... но в этот момент Кристиану уже упало автоматическое уведомление о срыве протокола. Думаю, именно так все и было.

Андрей выпрямился, скрестив руки на груди, и в его глазах мелькнуло холодное понимание.

— Значит, ведущий биолог лично вынес актив из клиники... — протянул он. — Слишком гладко для чистого криминала. А ты не допускаешь вариант, что ее просто перехватили?

Инес подняла на него взгляд из-за светящихся экранов, мгновенно оценив поворот мысли.

— То есть похищение вместе с активом? — уточнила она, чуть наклонив голову. — Думаешь, кто-то ждал ее на парковке?

— На черном рынке ценность штучной морулы такого уровня слишком высока, чтобы рисковать сложными схемами взлома систем, — холодно рассуждал Андрей. — Проще и дешевле дождаться человека с нужным уровнем доступа и заставить его сделать всю работу своими руками. Вывезти контейнер под угрозой, подставить под удар, а потом убрать или спрятать вместе с грузом.

Инес быстро застучала по клавишам, выводя на монитор архивные записи камер с прилегающих к клинике улиц.

— Если ее вели или принуждали, это должно было отразиться на таймингах и поведении, — проговорила она, всматриваясь в мутные кадры ночной наружки. — Дай мне пару минут, посмотрю траекторию движения ее машины после выезда с парковки. Была ли у нее «хвост» или машина сопровождения.

Андрей качнул головой:

— Проверь. Но даже если это насильственный захват, организаторам нужен буфер, где они смогут извлечь материал или перегрузить его в автономный криостат.

Инес переключила вкладку, выводя в центр экрана досье с заблокированным грифом. Лицо молодой женщины с пронзительным, чистым взглядом смотрело на них из файла.

— Доктор Сара, — тихо произнесла Инес. — Ведущий биолог проекта.

Андрей медленно подошел к монитору, вглядываясь в черты ее лица.

— И куда она направилась после ухода из клиники? — повторил вопрос Андрей.

Инес уже бегло сканировала городские камеры по открытым каналам.

— Спустя сорок минут после выхода из клиники ее пропуск отметился на турникете в соседнем квартале, на входе в клинику Лусии. Но этого пока никто не знает.

Андрей резким движением подхватил со стола куртку.

— Отлично. Проверь камеры на предмет сопровождения, а я... — тихо произнес он, направляясь к выходу. — Сначала загляну к Кристиану в Барьо-де-Саламанка, а потом мы разберем по косточкам этот маневр — была ли она соучастницей или пешкой в чужой игре.