Безумный мир

Часть I. «Смертельный исход». Глава 1 «Двести тридцать четыре дня назад»

Посвящается В. и его безграничной вере в меня.

***

«Ты думаешь, что это всё вечно. Люди, машины, асфальт. Но это не так. Однажды это всё исчезнет. Даже небо.»

Доктор Кто

***

1

Первый способ убить человека – посеять в его сердце панику. Второй способ убить человека – дать ему в руки гранату, которую он бросит в друга. Третий способ убить человека – заразить его.

Я ничего не смыслила в этом, пока Нашествие не отняло у меня всё самое дорогое.

Нашествие – вирус, поразивший семьдесят процентов населения Земли.

Нашествие – боль, покорежившая сердца и оставившая в душе незатягивающиеся раны.

Нашествие – смерть, которая рано или поздно придет и за мной.

Я считаю дни. Каждый раз отмечаю в календаре, обведя красным маркером число. Двести тридцать четыре дня с начала пандемии, двести тридцать четыре дня бесконечного круговорота боли, двести тридцать четыре дня со дня моей смерти.

Я больше не чувствовала себя живой. Ощущать подобное, не имея представления заражен ли ты или ещё удастся пожить денёк, - невозможно.

Возможно, я уже заражена.

А возможно, я ещё буду жить.

Когда наступает конец света, то пугает совсем не он. Людей пугает осознание того, что видимость контроля, которую они так усиленно создают вокруг себя, разбивается о бетон суровой реальности. И именно это случилось двести тридцать четыре дня назад.

Я помню начало пандемии так отчетливо, что каждую ночь кошмары, преследовавшие меня, заставляют пробуждаться в холодном поту. Март, воскресенье, дождливый день, накрывший всегда солнечный Риверсайд и я, сидящая в своей комнате и рисующая невзрачные наброски на желтоватой бумаге не заточенным карандашом. Аромат испечённого мамой яблочного пирога, разносящегося по дому, пищащая игрушка моей собаки в гостиной и возня отца с нашим никудышным пикапом в гараже. Привычное ощущение родного спокойствия, уютно расположившегося на сердце. Наивные подростковые мысли, витающие в голове. И запредельное чувство защищенности, словно кирпичные стены дома, - крепость.

Только теперь я осознаю, насколько была глупа.

Я мало что понимала, когда внезапно пришедшее Нашествие забрало из моих рук мою собственную жизнь. Мало понимала, когда самая изучаемая мировыми космическими агентствами комета Джи-17, сменив траекторию, начала стремительно приближаться к Земле, и практически полностью сгорев в атмосфере, оставила после себя лишь несколько осколков, упавших в воды Атлантического океана вблизи городка Мёртл-Бич. Совсем ничего не понимала, когда спустя две недели после этого случая маму внезапно вызвали на работу в больницу посреди ночи. И я отказывалась понимать что-либо, когда ещё через две недели её не стало.

Криста Эванс, моя мама, умерла от пришедшего из космоса смертельного вируса.

Она и ещё семьдесят процентов землян.

Впоследствии, оставшиеся тридцать процентов ещё живых людей назвали вирус Нашествием.

И это было двести тридцать четыре дня назад.

***

Пробуждение. Последние несколько месяцев вставать совершенно не хочется. Изо дня в день накрывающее желание не открывать глаза становится всё более отчетливым, всё больше и больше оно туманит разум, вытесняя любые другие потребности.

Вздыхаю, садясь на кровати. Тусклые глаза в обрамлении редких ресниц слезятся ото сна, рот так и норовит выгнуться в ровную букву «О», зевая. Я откидываю одеяло в сторону, вставая со смятых под моим телом простыней, и по оставшейся из прежней жизни привычке собираюсь подойти к окну и одёрнуть шторы, но вовремя останавливаюсь. Не стоит заявлять о себе, когда мир, буквально обезумев, кишит мародерами, готовыми убить в любую секунду даже здорового человека.

На первый этаж я спускаюсь, светя под ноги фонариком, и как только оказываюсь у подножья дубовой лестницы, то тут же выключаю, пряча его в карман толстовки. Тусклый свет, пробивающийся сквозь неплотную ткань штор, позволяет увидеть очертания мебели в опустевшей, припавшей пылью гостиной. Первое время я ещё пыталась придерживаться порядка, но после сочла это лишним расходом и без того слишком маленького запаса сил. Смотрю на излюбленное кресло Рикки, вспоминая, как она каждый раз спрыгивала с него, стоило отцу открыть калитку, и бежала в коридор, задорно виляя пушистым хвостом. Рикки сбежала пару недель назад, испугавшись взрыва в соседнем квартале. Найти её мне так и не удалось. С тех пор в этом доме я совсем одна. На глаза не вовремя наворачиваются слёзы, но я упрямо моргаю. Не сейчас. Считай до ста. И я начинаю считать, чётко обдумывая каждую цифру, успокаивая разливающееся по каждой клеточке тела прогорклое отчаяние.

В коттедже холодно, отчего пальцы, замерзнув, плохо слушаются свою хозяйку. В коттедже страшно, отчего сердце пускается в безумный пляс, нервно тарабаня по реберной клетке. В коттедже настолько одиноко, что сводит челюсть. Больше нет ни единого напоминания о том, что это мой дом. На стенах не висят фоторамки с семейными фото, любимые мамины цветы все увяли, а отцовский пикап был украден ещё в первую неделю пандемии. Больше здесь нет того ощущения всеобъемлющей защищенности. Больше здесь нет чувства безграничного счастья, выветрившегося из этих стен. Больше здесь нет места для меня.

Под оглушающее тиканье настенных часов я иду в ванную, пересекая кухню и делая вид, что перед глазами не всплывают воспоминания из прошлой жизни. Холодная вода, тонкой струйкой стекающая из облепленного налётом крана, мерзко отдает железом, пока я наскоро чищу зубы. Тусклый свет карманного фонарика ореолом бьет в потолок, и боковым зрением я вижу в зеркале своё осунувшееся отражение. Не приглядываясь, выхожу из ванной, держа в руках пакет со всеми нужными в дороге принадлежностями вроде средств личной гигиены и зубной щётки. В комнате я складываю его в свой старый школьный рюкзак, куда следом отправляются и остальные вещи. Я натягиваю тёплый, колючий свитер, шарф, когда-то заботливо связанный бабушкой Нэнси, и походные ботинки на толстой, грубой подошве, купленные год назад перед моим первым походом. Эти вещи остаются болезненной памятью о том, что жизнь может быть иной. Фотографии таят в себе воспоминания, которые ты каждый день пытаешься затолкать в самую чернь своей души, чтобы больше не ныло где-то под рёбрами. Стены хранят молчаливое напоминание о том, что когда-то здесь витала любовь, а незаметное в суете быстро утекающих дней счастье когда-то мурлыкало под плинтусом.

Теперь здесь лишь убийственная тишина, ломающая кости.

Я не оглядываюсь, когда быстрым, насколько способно уставшее тело шагом ухожу прочь от того места, которое восемнадцать лет называла домом. Потрескавшийся асфальт хрустит под ногами, последние листья срываются порывами октябрьского ветра, он же треплет меня по макушке, играя прохладными пальцами с волосами. Затянутые тучами небеса Риверсайда смотрятся тоскливо, когда я бреду по одному из кварталов города. Здесь, в Оринджкрест, опустевшие дома беспризорно стоят у опустевших дорог, разбитыми окнами смотря мне в спину, провожая своими грустными взглядами. Их изрисованные краской стены, словно кровавые язвы на теле, бросаются в глаза. Красные числа умерших в этих домах семей, фамилии и имена - вереницей они кружатся перед глазами, взрываясь сотнями оттенков. Я смотрю под ноги, стараясь не обращать внимание на каждую запись, отгоняя назойливые воспоминания о том, как такую надпись на стене своего дома делала я, глотая слёзы и пачкая пальцы красной краской из баллончика.

Тогда фамилия «Эванс» возле двух имён украсила белую сайдинговую стену своими кричащими в безумии буквами.

Я заворачиваю в один из переулков, высматривая среди близко стоящих домов обещанный путеводителем супермаркет. Он стоит, своими открытыми дверьми приглашая в темноту помещения, куда едва-едва проникает свет пасмурного дня. Разбитые витрины беззвучно кричат о том, что внутри может быть опасно. Но я всё равно поднимаюсь по ступенькам, спрятав руку в глубокий карман куртки.

Под ногами оглушающе скрипит стекло, звук, кажется, разносится на мили вокруг, тем самым оповещая всех в округе о моём присутствии. Я прохожу вглубь магазина, выискивая глазами уцелевшие полки с продуктами. Но, когда я делаю ещё один шаг, то вижу, как передо мной что-то пробегает и прячется под прилавком. «Наверняка приблудившиеся животное» - думаю я и продолжаю рыскать по супермаркету в поисках оставшихся консервов.

Их я нахожу на складе. Поразительно то, как люди, сметая всё с полок магазина, не решились заглянуть на склад, где ещё оставались продукты. Полупустой рюкзак я набиваю до краёв, в хозяйственном отделе захватив несколько коробков спичек, жидкость для розжига и батарейки для фонарика. В аптеке я нахожу пару упаковок бинта и крошечную упаковку ваты, которые тоже отправляются в боковые карманы рюкзака. Антисептик я ищу долго и в итоге нахожу лишь маленькую баночку хлоргексидина. Я не знала, что может случиться впереди, поэтому хватала всё, что видела, ведь мне нужно дойти от Риверсайда до Вашингтона, где, как говорят люди, осталась единственная работающая больница, принимающая в свои стены людей, здоровых и больных, со всей Северной Америки. Госпитальный центр «Медстар» - единственное на континенте место, где ещё можно выжить. Конечно, если тебе повезет, и ты дойдешь до него.

Это был мой последний шанс на жизнь.

Это была моя последняя возможность жить.

Я не собиралась её упускать.

Рюкзак заметно тяжелеет, когда я натягиваю его на спину, поправляя лямки на костлявых, исхудавших плечах. Выхожу из супермаркета, ощущая, как на лицо падает первая капля дождя. За ней летит вторая, тонкой пленкой растекаясь по коже. Едва окропляя землю, небо, словно тоскуя по несправедливо ушедшим людям, кажется, вот-вот разразиться ливнем. Я натягиваю капюшон куртки на голову, спрятав лицо в упавшей от него тени, и, засунув уже порядком подмерзшие руки в карманы, ухожу прочь из некогда оживленного переулка. Я слишком долго была на виду.

Во время апокалипсиса опасность таится в каждом углу, выжидая время, чтобы схватиться своими гнилыми зубами в твою щиколотку. Нашествие убивает. Люди убивают людей. Всё работает, как часовой механизм, наверняка запущенный самим дьяволом. И я нахожусь в самом центре этого водоворота, готового вот-вот поглотить меня без остатка.

Я иду по парковке расположенного рядом с супермаркетом ресторанчика мексиканской кухни «Чипотле», на его дверях потрескавшиеся цифры показывают график работы. Отныне он был не к чему. «Чепотле» вряд ли когда-нибудь ещё будет открыт.

Я помнила это место. Несколько лет назад мы часто ходили сюда семьей на выходные. Папа заказывал излюбленный буррито и двойную порцию гуакамоле, мама – салат, а я всегда брала слишком большой такос и в итоге не могла его доесть. Папа всегда смеялся, видя, как я мучаю несчастное блюдо. Это было хорошее время моей хорошей жизни.

Но это было давно.

Пока воспоминания прыгают перед глазами и назойливо жужжат в голове, я заворачиваю за угол ресторана. Но неожиданно позади меня слышится разбивающий тишину выстрел.

Кто-то открывает огонь.

Глава 2. "Как можно дальше"

Как загнать человека в угол?

Приставьте к его голове пистолет.

Тогда человек вдруг осознает, что его жизнь на самом деле хорошая, и то "плохое", о котором люди так часто говорят, не имеет никакого смысла.

Но будет слишком поздно.

***

2

Что значит смерть?

Одни говорят, что это освобождение от бремени сурового мира и тяжелой жизни. Другие думают, что это просто конец, за которым ничего не следует. Иные считают, что смерть, - это только начало.

Но я знаю, что смерть, – это вероятность остаться лишь воспоминанием в этой Вселенной.

И сегодня эта возможность впервые представилась мне так явственно.

Не знаю, что делаю сперва. Кажется, пронзительно кричу, и после этого ноги несут меня в неизвестном направлении. Позади оглушающе звенят выстрелы, разбивая на острые осколки нерушимый покой, стоящий в тени пасмурного дня. Мозг отказывается что-либо соображать, глаза застилает красная пелена какого-то первородного, животного страха, и только сейчас я впервые так отчетливо задумываюсь о смерти.

Забегаю за угол ресторана, прижимаясь спиной к стене, словно желаю слиться с цветом жжёного сахара каменной кладки, выложенной по периметру здания. Я считаю, едва шевеля губами, каждый выстрел, прогремевший в убийственной тишине. Считаю и по наитию ощущаю, как стрелок медленно приближается, аккуратно ступая по мокрому асфальту. Я чувствую, что загнана в угол. В угол, где Смерть участливо протягивает мне руку.

Неожиданно всё стихает. Четырнадцать. В обойме пистолета четырнадцать патронов. Бешено стучащее сердце вот-вот готово выпрыгнуть из груди, разбив вдребезги рёберную клетку, когда я сжимаю в трясущихся, похолодевших пальцах ствол, спрятанный глубоко в кармане куртки. В наступившей удушающей тишине я слышу, как стрелявший в меня человек перезаряжает пистолет, снимая оружие с предохранителя, и, крадучись, подходит – подошва его обуви скрипит, соприкасаясь в грубым, мокрым асфальтом. Я замираю, прислушиваясь к каждому движению, чувствуя, как натягиваются гитарной струной все нервные окончания в моем теле. Я часто дышу, словно не могу втянуть вдруг ставший слишком тяжелым воздух, задыхаясь в ощущении подкрадывающегося со всех сторон страха, заставляющего цепенеть на месте и трястись подобно кролику, оказавшемуся перед изголодавшейся лисицей.

Я срываюсь с места как раз в тот момент, когда вытянутая вперед рука с зажатым в грязных пальцах пистолетом показывается из-за угла ресторана. Бегу, цепляясь курткой за сухие ветви растущих поблизости кустов, пока звук выстрела вновь сотрясает только наступившую на пустынной парковке тишину, а внезапно поднявшийся ветер хлещет по лицу своими холодными прикосновениями. Я слышу, как стрелок, – парень лет двадцати, о чем я узнаю, обернувшись, – бежит за мной, наверняка желая повалить на землю и оставить в моем теле пару-тройку новых отверстий, напичканных железом. Забегаю за дом, петляя между дворами рядом стоящих коттеджей, тем самым пытаясь оторваться от преследования. Но, когда я оказываюсь прижатой к холодной стене чужого дома, больно ударившись затылком о выступающий кирпич, я понимаю, что проигрываю в этой гонке на выживание. Грубая, мужская рука зажимает мне рот, когда я ощущаю на губах душный металлический привкус и только тогда замечаю, что рука парня окровавлена. Я дергаюсь, пока его вторая рука больно хватает меня за макушку, и он, наваливаясь на меня весом своего тела, прижимает к стене настолько сильно, что я едва могу нормально дышать. Расширившиеся в ужасе глаза и упавшее вниз сердце, бьющее набатом где-то у живота. Мечущиеся в истерике мысли, разбивающиеся друг о друга в подкорке, пелена слез, застилающая проволокой глаза и размытые хаотичными вихрями цветов очертания чужого заднего двора.

- Не рыпайся, дура, - шипит мне в ухо парень, – иначе оба получим пулю в лоб.

Я моргаю, стараясь смахнуть с намокших ресниц слёзы, совершенно не понимая, что происходит.

- Тише! - шепчет парень и тянет меня в глубину двора, за угол веранды, прижимая спиной к затянутым целлофаном окнам.

Лишь затем я слышу, как скрипят шины внедорожника, медленно проезжающего мимо.

Сердце пропускает, кажется, не один удар, когда я осознаю, что те люди, у которых машина наверняка с полным баком горючего и на ходу, видимо, и стреляли мне в спину. Ведь, не будь это они, я бы уже была с простреленной головой.

Парень аккуратно выглядывает из-за угла, осматривая перекресток, когда звук соприкасающихся с асфальтом шин постепенно меркнет в криках изголодавшихся ворон, летающих над нашими головами.

- Пронесло, - выдыхает парень, и только тогда я замечаю на его лице заляпанный мелкими каплями крови респиратор. Он поворачивается ко мне, и в тени, отбрасываемой на заднем дворе деревьями, я не могу разглядеть даже его глаз. – Кричать не будешь? – спрашивает незнакомец, на что я отрицательно машу головой, уже будучи освобожденной от стальной хватки парня за волосы.

Он медленно убирает руку от моего лица, и я сплевываю кровь, успевшую попасть мне в рот.

- Кто это был? – я едва могу услышать собственный осипший голос.

- А сама как думаешь? – спрашивает парень, утирая окровавленную руку о грязные джинсы.

- Мародеры?

- Бинго! А ты, оказывается, не так глупа, как казалось, – он театрально хлопает в ладоши.

- Это они в меня стреляли? – пропускаю колкость парня мимо ушей, ведь ставшие ватными колени дрожат, когда я присаживаюсь на одну из ступенек крыльца чужой веранды.

Он едва заметно кивает.

- Чья это кровь? Твоя? – спрашиваю и киваю на красноватые разводы на тыльной стороне ладони незнакомца.

- Нет. Одного из них. Я выстрелил ему в шею, когда понял, что живым они меня точно не отпустят.

Я тяну что-то нечленораздельное, и на какое-то время мы замолкаем, пытаясь перевести дух, и справиться с навалившимся осознанием того, что едва не погибли. Руки продолжают дрожать, а желудок завязывается в крепкий узел, готовый вот-вот вытолкнуть из себя мой завтрак. Думаю о том, что я просто везунчик, раз мне удается наткнуться на разграбляющих этот город мародеров в первый день своего пути.

Осознание собственной беспомощности давит, скручивая каленными пружинами органы, и сердце бьется в рваном ритме отчаяния. Подкрадывающиеся тени паники, окутывая своими холодными цепями тело, не дают вдохнуть воздух, пропахший мокрой, уже подгнивающей листвой.

Я не дойду до Вашингтона живой.

Эта мысль ужом вьется в подкорке, вытесняя из головы старые воспоминания и былые мечты. Она больно ранит, насквозь прокалывая каждый нерв.

Я - ходячий труп. Труп, которому сегодня просто повезло выжить.

- Как тебя зовут? – поток удручающих мыслей прерывает тихий голос парня, сидящего напротив.

- Зачем тебе знать?

- Ну, раз мы уже очень тесно познакомились, побегав под пулями, то нам просто необходимо теперь начать, как минимум, общаться, - он делает кавычки в воздухе пальцами на слове «тесно» и, кажется, улыбается, хотя я не вполне в этом уверена, ведь половина его лица скрыта за плотным материалом респиратора.

- Кейси. Твоя очередь, - я вытягиваю затекшие ноги и отвожу взгляд, падающий на ближайшего, наполовину разбитого садового гнома в чудной красной шапочке.

- Калеб. Приятно познакомиться, Кес.

- Кейси, - поправляю я, с детства недолюбливая сокращения своего имени.

- Кес идёт тебе больше, - Калеб пожимает плечами и только тогда я замечаю на них широкие лямки рюкзака синего цвета, сливающиеся с его тёмной ветровкой.

- Ты идёшь в Вашингтон? – спрашиваю я, надеясь услышать такое спасительное «Да».

- С чего ты взяла? – Калеб гнет густую бровь дугой, а я чувствую, как восставшая из пепла надежда вновь, подобно фениксу, сгорает.

- Предположила. Твой рюкзак, кажется, скоро лопнет от количества в нём вещей, - указываю пальцем на вещь, висящую на спине парня.

Калеб хмыкает, сложив ладони в замок и уперев локти в колени.

- Хочешь присоединиться?

Я несмело киваю, не будучи уверенной в том, что этому ниоткуда возникшему пареньку можно доверять. Ожидая его дальнейших слов, я прокручиваю в голове все «за» и «против» такого решения, вспоминая, как раньше родители учили не верить первым встречным. Но, с наступлением конца света, границы нормального размываются, словно волна, накатившая на берег, утаскивает с собой ваши следы, и ты начинаешь совершать те поступки, о которых раньше никогда бы не помыслил. Такие, как, например, довериться незнакомому парню и пуститься с ним в опаснейшее путешествие.

- Хорошо, - отвечает Калеб. – Мы отправляемся сейчас.

- Сейчас? После того, как в нас стреляли?

- А ты предлагаешь подождать, пока они вернуться, чтобы добить нас? – Калеб вновь гнет бровь дугой, смотря на меня, как на умалишенную.

Я отрицательно машу головой, понимая, что в его словах есть доля правды. Мародеры знают место, где мы спрятались, и без труда смогут вернуться, найти нас и прихлопнуть подобно таракану, раздавленному ботинком.

Мы выдвигаемся спустя несколько растянувшихся в вечность секунд, аккуратно выходя из-за угла коттеджа. Топая ботинками по мокрому асфальту и не огибая лужиц грязной воды, Калеб и я бредем по одной из улиц Оринджкрест, постоянно оглядываясь и прислушиваясь к стоящей в округе мёртвой тишине. Мы молчим, и я рада возможности побыть один на один с собственными демонами, вгрызающимися в остатки истлевшей души. Это ощущение беспомощного смятения, когда весь мир на грани полнейшего исчезновения человеческого рода, давит изнутри, скручивает органы в морские узлы и, кажется, лишает тебя того, что ещё делает тебя человеком, - живым и умеющим чувствовать.

Я не ощущаю ничего.

Ничего, кроме бесконечной боли.

Я не слежу за ходом неумолимо бежавшего вперёд времени, поэтому не замечаю, как небеса роняют на улицы Риверсайда сумрак. Он тихо крадется по пятам, окутывая зловещей дымкой каждый угрюмо стоящий, разбитый фонарь. Когда мы подходим к черте городе, о чём я узнаю лишь благодаря тому, что Калеб сам мне об этом говорит, ткнув пальцем в точку на карте туристического путеводителя, я чувствую, как горько щемит в груди. Сгустившиеся сумерки, пропахшие ароматом прибитой дождём пыли и озоном, кажутся до боли родными. Вот те же подсвечиваемые тусклой, холодной луной облака, лениво проплывающие по яркому звездному небу. Вот те же горы, виднеющиеся сбоку. Вот та же дорога, по которой колеса нашего старенького пикапа не раз стирали шины. Всё это, каждая частица этого города, кажется настолько же близкой, насколько и далёкой.

Я знаю, что больше не вернусь сюда.

Я знаю, что восемнадцать лет моей жизни со временем выветрятся из памяти.

Но здесь и сейчас я позволяю себе пустить одинокую слезу, когда мы с Калебом перелазим забор, придерживая друг для друга колючую проволоку.

- Эй, ты в порядке? – спрашивает он, спрыгнув с забора последним.

- В полном, - незаметно утирая слезу, неровно покатившуюся по щеке, отвечаю я. – Идём.

- Уже вечереет. Нам необходимо укрытие, где мы смогли бы передохнуть и поспать, - говорит парень, когда я уже отхожу от него на несколько шагов вперёд.

- Что предлагаешь?

- Недалеко должна быть заправка. Там и заночуем, - Калеб достает из-за пазухи фонарик, нажимая на большую чёрную кнопку включения. Вокруг наших ног образуется ореол яркого света. – Идём?

Я киваю, и мы окунаемся во мглу наступившего вечера.

Глава 3. "За чертой"

Во всем есть черта, за которую перейти опасно; ибо, раз переступив, воротиться назад невозможно.

Федор Михайлович Достоевский.

***

3

Прежде чем Нашествие забрало у меня мою прежнюю жизнь, я не знала, что такое страх. Тот самый ужас, живущий в каждом из нас до критического момента, пика, после которого жизнь делится на «до и «после», оставляя после себя лишь «здесь» и «сейчас».

Лежа на холодном кафельном полу в тонком спальном мешке, я считаю секунды, проведенные в полнейшей, бесчувственной тишине, врезающейся стрелой в черепушку. В другом конце туалетной комнаты на автозаправке спит Калеб, завернувшись в свой спальный мешок. В льющемся лентами наверх свете карманного фонарика переливающиеся пылинки танцуют замысловатый танец. Нескончаемые числа вереницей кружатся в голове, осыпаясь на дно подкорки золотым пеплом, пока секунды медленно превращаются в минуты, а они – в часы. Налитые усталостью глаза, не моргая, рассматривают очертания предметов в туалетной комнате. Ряд небольших кабинок, валяющиеся на полу рулоны туалетной бумаги и один рукомойник с висящим над ним заляпанным грязью зеркалом. Туалет на заправке становится нашим пристанищем в эту ночь.

Пустота, поселившаяся в голове, назойливо хрустит внутри. Перекатывающееся в груди опустошение, появившееся там вскоре после того, как я переступила черту города, уютно располагается на сердце и дерет об него свои острые когти.

Я не смогу вернуться. Меня либо пристрелят по дороге в Вашингтон, либо скосит смертельный вирус. То, что я продержалась так долго, не заразившись, уже настоящее чудо. То, что я сегодня спаслась, не иначе, как удача. Больше я подобного подарка от жизни не жду.

Калеб вертится во сне. Он лежит в нескольких футах от меня, и в полумраке я вижу, как сводятся густые брови парня к переносице, как быстро подергиваются его ресницы. Я слышу шумное сопение, когда Калеб выдыхает в респиратор, который так и не решается снять. На мой вопрос об этом несколькими часами ранее он многозначительно молчит, желает мне доброй ночи и, отвернувшись, ложится спать. Я тогда лишь пожимаю плечами, не желая докапываться до сути.

Апокалипсис меняет людей, война с невидимым врагом ломает изнутри. Раньше я бы наверняка оскорбилась недоверием парня. Раньше я по детской наивности стала бы допрашивать его, пока у Калеба, подобно чайнику, не вскипел бы мозг. Раньше я была другой.

Я перешла ту грань, делавшей меня прежней, без шанса вернуться назад.

С тех пор больше нет веселой и озорной Кейси Эванс. Нет больше верной подруги, искренне верящей, что за друзей нестрашно и умереть. Нет любящей дочери, потому что любить больше некого.

Нет наивности. Нет жалости. Нет человечности.

Той Кейси Эванс нет. Она погибла тогда, когда Смерть впервые постучалась в дверь.

Я слышу, как шуршат под полом крысы. Слышу, как каркают за стенами изголодавшиеся вороны. Но тишина, ставшая одним из стражей апокалипсиса, громче. Она крадется бесшумной поступью, оплетает каждое обугленное дерево, каждый одинокий фонарь, чтобы после всадить свои острые клыки прямо в твою плоть.

Тишина страшнее смерти.

После смерти остаются воспоминания, люди, окружавшие тебя, и их жизнь.

Тишина же является началом конца.

Я не замечаю, как проваливаюсь в беспокойную дрёму, наполненную туманными, неприятными сновидениями. Открываю глаза, кажется, под утро, когда на наручных часах Калеба противной, тихой трелью звенит таймер. Парень просыпается мгновенно и выглядит ненамного бодрее меня.

- Думал, ты сбежишь обратно в город, - говорит он вместо пожелания доброго утра и, хмыкнув, усмехается.

Я решаю не отвечать, выпутываясь из тесного спального мешка. Из-под плотно закрытой двери пробивается скромный луч света, говорящий о том, что за пределами магазинчика на автозаправке уже рассвело. Подхожу к умывальнику, выкручивая кран до упора, из которого вытекает тонкая струйка проржавелой воды. Вздыхаю, но понимаю, что вовсе не брезгую. Из кармана рюкзака достаю пластиковый зип-пакет на застежке, в котором болтаются зубная щетка и тюбик мятной зубной пасты. Если и умирать, то с чищенными зубами. Пока я до скрипа вожу щеткой по не самым белоснежным и ровным зубам, в отражении висящего зеркала я могу наблюдать, как Калеб что-то придирчиво выискивает в своем багаже, кидая на меня косые взгляды. Однако он – слава Богу – молчит. Бессмысленно тратить время на разговоры, которые так никуда и не приведут, не хочется. Завтрак злаковым протеиновым батончиком и несколькими глотками воды тоже проходит в молчании. Калеб умело вскрывает банку с консервированными бобами ножом и предлагает её мне. Но я отказываюсь, говоря короткое «Нет, спасибо», когда понимаю, что кусок в горло совсем не лезет.

- Пора выдвигаться, - говорю я, поглядывая на циферблат наручных часов моего спутника. – Ты говорил вчера, что к закату нам нужно успеть дойти до Мид Вэлли.

- Приятно, что ты меня слушала, - усмехается Калеб, но после тут же становится суровее: - Идти придется без остановок, поэтому предлагаю воспользоваться гостеприимностью этой автозаправки и пополнить запасы воды и еды, - я соглашаюсь, найдя в его словах здравый смысл.

Битые стекла хрустят под крепкой подошвой ботинок, когда мы с Калебом выходим из туалетной комнаты. Он прячет руку в карман куртки, в котором припрятан нож, и идёт вперед, осматриваясь, пока я топчусь на месте за его спиной.

- Мы здесь одни, - говорит он через несколько мучительно растянувшихся секунд, и я выдыхаю, расслабившись настолько, насколько возможно во времена апокалипсиса.

С ходу хватаю несколько пластиковых бутылок с водой, одиноко стоящих на одном из металлических стеллажей, выкидывая из рюкзака те, что уже опустели. Ищу на прилавках что-нибудь съестное, но нахожу лишь парочку завалявшихся батончиков «Эир-хэдс». Беру и их, бросая куда-то вглубь рюкзака.

- Не густо, - тяну я, выходя из ряда со сладостями.

Калеб оборачивается на мой силуэт, возникший рядом с ним, прямит спину и молчаливо, угрюмо кивает. Внезапно появившийся звук шуршащих об асфальт шин привлекает внимание, но прежде чем я успеваю что-либо сообразить, Калеб хватает меня за рукав куртки мёртвой хваткой и тянет вглубь магазинчика, за стоявшие выключенные холодильники с содовой. Мы прижимаемся к стене, пока внедорожник проезжает мимо, - звук хрустевшего асфальта, растекшись по округе, меркнет. Калеб вытягивает руку вперёд, призывая меня молчать, и выглядывает из-за холодильника, оглядывая шоссе.

- Чисто, - шепчет парень, а я вижу, как дергаются от напряжения его желваки. Второй раз спасаться бегством никто из нас не хочет.

- Неужели это они? – бормочу я, сжав ладони в кулаки. Ощущение ловушки, в которой вот-вот схлопнутся все двери, всё больше и больше давит, словно стены магазинчика на заправке, сдвинувшись с места, смыкаются друг с другом.

- Не знаю, - дергает плечами Калеб и оборачивается ко мне. – Нам надо уходить. Если это те, кто вчера нас чуть не пристрелил, мы станем трупами уже через несколько минут. Они быстро сообразят, где мы прячемся.

- Куда нам бежать?

- Попробуем завести эту машину, - Калеб кивает на припаркованный джип, который я не замечаю раньше. - И уедем, - продолжает парень.

- А если он не на ходу?

Калеб молчит, и я понимаю всё без слов: тогда мы покойники.

***

Пока я сижу на переднем сидении грязного, брошенного автомобиля, Калеб, найдя валяющийся на коврике ключ зажигания и прокручивая его снова и снова, пытается завести двигатель. Я без конца верчу головой из стороны в сторону, боясь, что упущу из виду приближающуюся опасность. Паника, крепко схватив за горло, мешает нормально дышать и вот-вот готовится выйти из моего изнуренного тела потоком слёз.

- Ну же, консервная банка, заводись! – прикрикивает рядом сидящий парень, отчего я нервно вздрагиваю, чувствуя, как по спине пробегают колючие мурашки.

- Калеб...

- Не сейчас, Кес!

Неожиданно двигатель, несколько раз громко прожужжав и хлопнув выхлопной трубой, заводится. Теплое чувство возродившейся надежды тихо плещется в груди, когда я замираю, затаив дыхание, боясь спугнуть удачу, протянувшую нам сегодня руку. Я даже не замечаю, как потрескавшиеся губы трогает едва заметная взору улыбка.

- Пригнись! - кричит Калеб и, дернув меня вниз, наклоняется вслед за мной.

Пуля, рассекая потоки воздуха, врезается в бок машины и, оставляя после себя крохотное отверстие в заляпанном грязью стекле, теряется где-то в салоне джипа. Выстрел, оглушив внезапно притихнувшую округу, пищит в голове последними аккордами.

- Пора сматываться, - говорит Калеб. – Не вставай. И держись крепче, - он резко выравнивается и, переключив передачу, сдает назад, чтобы после, резко остановившись, отчего я прилично бьюсь головой о бардачок, до упора нажать на педаль газа, вцепившись в несчастный руль мёртвой хваткой.

Я разрешаю себе подняться и, оглядевшись, замечаю, как серебристый внедорожник, хрустя шинами по крошке камней, пускается за нами. Из его открывающегося люка на крыше видно мужчину, который, держа наготове автомат, прицеливается прямо в наши колеса.

- Они пытаются пробить наши колеса! Калеб, поворачивай! – кричу я на весь салон, когда вижу приближающийся поворот на Двести пятнадцатое шоссе.

- Я, кажется, сказал тебе не вставать, - огрызается он, но быстро замолкает, когда ещё один выстрел гремит, прокатившись волной по дороге. Сворачивает как раз вовремя, пуля успевает несильно отскочить в нашу заднюю покрышку, до искр прочертив линию на асфальте. – Держись! – просит Калеб, а я сильнее хватаюсь за подлокотник, вцепившись в него обеими руками так крепко, что белеют пальцы.

Внедорожник приближается, но Калеб, дергая джип из стороны в сторону, не дает нашим машинам поравняться. Я вижу, как на напряженных руках Калеба, цепляющихся за руль со всей силы, вздуваются вены. На его лбу выступает липкая испарина, а в глазах слишком явственно читается настоящий страх, прошибающий меня ударной волной. Ощущения ломающихся костей и лопавшихся органов всё больше и больше нарастает в вытянутом струной, оцепеневшем теле, когда мы на полной скорости, на которую способен не самый современный джип, несемся по Двести пятнадцатому шоссе, каждую секунду рискуя столкнуться с очередным, пролетевшим мимо столбом.

- Держись! – кричит Калеб, резко выворачивая руль вправо, поворачивая на перекрестке.

Уходя от преследования, мы не замечаем, как оказываемся в Мид Вэлли.

Машину заносит, Калеб едва успевает вывернуть руль обратно, прежде чем мы бы въехали в каменный забор одного из покинутых коттеджей. Кажется, я пронзительно кричу.

- Надо что-то делать! – голос меркнет на фоне ревущего на пределе двигателя.

Калеб что-то пытается сказать, но не успевает: сзади ощущается толчок, когда внедорожник пытается перевернуть джип, врезаясь в нас. Парень грязно ругается, а я, едва отцепив затекшую руку от подлокотника, достаю из кармана припрятанный пистолет. Не знаю, чем я руководствуюсь, когда, высунувшись из окна, пытаюсь попасть в шины мчавшейся за нами машины. В голове пищащая пустота заполняет каждую клеточку воспалившегося разума. Ветер оглушительно бьет по лицу, путаясь в волосах, а в руку идёт сильная отдача от выстрелов. Пули отскакивают от корпуса внедорожника, словно попрыгунчики, и тогда Калеб, опомнившись, втягивает меня обратно в салон джипа, схватив крепкими пальцами за шиворот куртки.

- Уймись, дура! – кричит он на меня, на секунду одарив холодным, озлобленным взглядом.

- Что ты сделал?! – очертивший сердце страх наконец находит выход из тела, превращаясь в нарастающую истерику. – Я почти попала!

- Он бронированный. Ты бы не попала. Зато попали бы в тебя, - цедит сквозь зубы парень, не прекращая давить на педаль.

Я не успеваю ответить, потому что в следующее мгновение звук выстрела оглушает округу, отрезвляя.

Мародеры вновь открывают огонь.

Прежде чем Нашествие забрало у меня мою прежнюю жизнь, я не знала, что такое страх. Тот самый ужас, живущий в каждом из нас до критического момента, пика, после которого жизнь делится на «до и «после», оставляя после себя лишь «здесь» и «сейчас».

Теперь, когда мы на бешенной скорости несемся прямиком в загребущие лапы Смерти, я знаю, что такое страх.

Страх – это отправная точка, после которой я больше не имею прошлого и не верю в будущее.

Страх – это черта, переступив которую, я принимаю правила игры.

Игры на выживание.

Глава 4. "Начало нашего конца"

Все всегда заканчивается хорошо. Если все закончилось плохо, значит это еще не конец.

Пауло Коэльо

***

4

Я успеваю почувствовать это секундное удовлетворение.

Успеваю ощутить, как позади рушатся мосты, ведущие к прежней жизни, освобождая от бремени существования.

Всего на мгновение, но я успеваю обрадоваться тому, что погибну.

Но затем я слышу оглушающий собственный крик, когда реальность, вдруг пошатнувшись, расплывается вокруг. Джип, подрезанный внедорожником, переворачивается и, проехав ещё несколько добрых футов на крыше, оставляет позади себя лишь взрывающиеся снопы искр и душный аромат покорёженного металла, царапающего глотку.

Я давлюсь воздухом, ставшим вдруг слишком терпким. Кажется, действительность, в которой я стремительно упускаю ускользающую из рук жизненную нить, мгновенно падает неподъемным грузом на грудь, дробя рёбра. Удушая, шарф врезается петельками в кожу, зацепившись за подголовник. Ослабленные, сбитые в кровь пальцы тянутся к шерстяному кольцу на шее в попытке ослабить его хватку, а я вдыхаю сжатый, разряженный воздух, не в силах надышаться. Кашель раздирает пересохшее горло. С трудом открываю засыпанные пылью, до слёз щипавшие глаза, часто моргая, пытаясь разлепить слипнувшиеся ресницы. Спутанные волосы, паутиной окутывающие лицо, я откидываю назад едва слушающимися, измазанными грязью и кровью руками. Лежу на горячей, отдающей своё тепло крыше джипа, задыхаясь в задымленном салоне. Словно чугунная, тяжелая голова раскалывается на осколки, будто под скальп вгоняют сотни мелких гвоздей. Мутит, желудок вот-вот вытолкнет из себя мой скромный завтрак. Грудь судорожно вздымается, лёгкие всё больше и больше наполняются ядом дымного воздуха. Внутри оседает пыль изголодавшегося на эмоции страха, скалящего острые клыки. По лицу едва ощутимо текут слёзы, окропляя тонкую струйку уже застывающей крови, скатывающейся по виску. Я поворачиваю голову, чувствуя, как боль, ударяясь изнутри о стенки черепушки, разбивается на сотни деталей, собрать воедино которые я не могу. И то, что видят мои глаза, заставляет омертвевшее сердце вновь застучать с новой силой.

Обездвиженное тело Калеба лежит совсем рядом, так близко, что я вижу каждый бугорок его измазанной пóтом и кровью кожи. Его лицо кажется до устрашающего спокойным, словно фарфоровым изваянием, созданным известным скульптором. Слетевший респиратор валяется у лобового стекла. Бурые подтеки под носом каплями пропитывают ткань его рюкзака, прилетевшего с заднего сидения во время удара, а из рассеченной брови течет тонкая багровая струйка, измазывая всё лицо парня разводами горячей, ещё живой крови. Я протягиваю руку, нащупываю точку на оголенной шее парня, ощущая, как под пальцами бьется пульс. Собственное лицо горит от едкого дыма и обжигающих своей горечью слёз, когда я трясу Калеба за плечо и хриплю:

- Калеб… Калеб…Очнись…Нам надо бежать…

Слова вырываются из глотки едва слышными, рваными звуками, но тут же прерываются, когда слух улавливает приближающиеся к джипу шаги. Сердце камнем летит вниз, разбиваясь о дно реальности, в которой я наверняка навеки закрою глаза.

Внезапное осознание ценности жизни прорывает дымную завесу в салоне автомобиля, прошибая меня насквозь прохладой. В голове проносятся сотни воспоминаний, таящие в себе искры несбывшихся мечт, потайных дверей желаний, ключи от которых ты потерял по неосторожности и нелепой случайности, и угрюмое понимание, что жизнь слишком коротка, чтобы откладывать её на потом. Впервые со дня смерти родителей я так отчетливо представляю их лица. Закрывая глаза, я чувствую, как по щекам слёзы струятся с новой силой, прочерчивая прозрачные дорожки на измазанном лице.

Я слишком хотела жить.

А затем дверь джипа со скипом открывается.

И я вижу перед собой тучного мужчину, зажавшего между желтыми зубами наполовину выкуренную сигарету-самокрутку. Наколки на руках выдают в нём одного из выпущенных из тюрьмы преступников. Именно они, выйдя на свободу, сформировали банды мародеров, рыщущих по опустевшим домам и убивающих ещё выживших людей.

- Пожалуйста, не надо, - молю я, взглянув его заплывшие глаза.

Он косо ухмыляется, и последнее, что я вижу перед тем, как провалиться в спасительную, завлекающую темноту, это грязная подошва его ботинка, занесенного над моим лицом.

***

- Эй, Кес? – зовет Калеб, когда не один час нашего заточения у банды мародеров проходит в молчании.

- Что?

- Ты в порядке?

- Нет.

Калеб тяжело вздыхает и замолкает. Я же не желаю разговаривать, ощущая, как каждое слово, вырвавшееся из груди, отдает болезненной вибрацией в голову. Наверняка у меня сотрясение.

Я прихожу в себя несколько часов назад, когда за зашторенными окнами вовсю холодит землю промозглый полдень. Сквозняк, лентами тянущийся из-под дверной щели, оплетает кисти рук, морозя расцветшие синяками пальцы. Старые, без секундной стрелки, часы, висящие над дверью небольшой комнатушки, ставшей нашей клетью, застревают оставшимися тонкими стрелками на одних и тех же цифрах. Пара разломанных деревянных стульев в дальнем углу лежат неопрятной грудой торчащих обломков. Калеб сидит у противоположной стены, связанный по рукам и ногам, и дышит через рот, приоткрыв измазанные кровью пухловатые губы. Нос у парня явно сломан.

Я чувствую, как каждая клеточка тела взрывается, стоит только сделать пару движений или чуть глубже вдохнуть. Но кости, кажется, целы.

Звук проворачивающегося ключа в замке хлипкой двери привлекает внимание. Сердце, до этого едва бившееся, сейчас резво стучит в груди, гоняя горячую кровь к онемевшим конечностям. Грудь наполняется необъятным ужасом, тянущимся мраком по полу. Тени, уютно расположившиеся по углам, кажется, шепчут на ухо самые потаенные страхи. Когда входит один из мародеров, я замираю, вжавшись спиной в холодную, влажную стену, словно желая срастись с бетоном.

- Очухалась? – спрашивает он, пойдя ко мне вплотную и присаживаясь на корточки, чтобы быть со мной на одном уровне. От мужчины разит крепким, дешевым алкоголем и нечищеным зубами. Между ними зажата самокрутка, туго набитая табаком. Я отворачиваюсь, пытаясь не смотреть в его пьяные, заплывшие глаза, обрамленные синюшно-зелеными кругами. – Хе-хе, - усмехается он, делая очередную затяжку, а после, больно схватив мой подбородок толстыми, грязными пальцами, поворачивает мою голову. – А ты не такая уж и страшная, - заключает мужчина, несколько секунд блуждая взглядом по моему побледневшему лицу.

- Не трогай её, - внезапно спокойный голос Калеба заставляет мародера отвлечься от меня. – Это наше с тобой дело.

- А тебе, Калеб Перес, никто слово не давал, - он хватает почти выкуренную сигарету пальцами, чтобы после со всей силы впечатать её тлеющий кончик в стену, - в миллиметре от моего лица. Я едва сдерживаю испуганный восклик, вздрогнув. По щеке, очертив кожу дугой, скатывается одинокая слеза.

- Не трогай её, - повторяет мой сокамерник, - она не причем.

- Да заткнись ты! – рявкает мужчина, резко выпрямляясь, и подходит к Калебу, пересекая комнату всего несколькими широкими шагами. Хватает парня за грудки и заставляет его подняться. Калеб морщится от прокатившийся по телу боли, но молчит, смело взглянув в глаза мародеру. – Ты, сволочь, хочешь сразу отправиться вслед за своей драгоценной мамочкой?! – переходя на крик и брызжа слюной, выходит из себя мужчина.

- Нет, - Калеб сжимает кулаки, отчего они, едва затянувшись коростами, начинают вновь кровоточить. Опускает взгляд, принимая своё поражение.

- То-то же, - мародер откидывает Калеба в стену, по которой парень, не в силах стоять на ногах, тут же скатывается, завалившись на правый бок. – Девчонку скоро ждёт обед, - не обращаясь к кому-то конкретному, изрекает мужчина. – Ты же свой ещё не заслужил, - Калеб провожает мародера взглядом, прожигая в его спине дыры.

Дверь с хлопком закрывается. В воздухе остаются витавшие ароматы истлевшего табака и тошнотворного алкоголя. Я спешно утираю скатывающиеся слёзы, в очередной раз не понимая, что происходит. Кажется, ловушка, захлопнув все пути отступления, всё больше и больше сужается, удушая. Потолок давит своей тяжестью, словно само небо с померкшими звёздами падает на землю, желая обнять её опустевшую просторность.

- Кейси? – обращается ко мне Калеб, впервые с нашей встречи произнеся моё полное имя. Я настораживаюсь, обращая на него свой затуманенный, измученный взгляд. В полумраке комнаты я хорошо вижу, как Калеб, уронив голову на согнутые колени, сжимает стертые кулаки. – Прости меня.

- За что? – я недоумеваю, прошептав вопрос, – на большее голос сейчас не способен. Пауза затягивается, прежде чем Калеб продолжает:

- За то, что втянул тебя в это, - он выдыхает, выпрямляясь, и отворачивается, утыкаясь уставшим глазами в полосатую ткань занавесок.

- Что ты имеешь в виду? – я приосаниваюсь, хмурясь от тянущей боли в спине, и притягиваю колени к груди, обхватывая их руками, готовясь слушать.

- Ты просто случайность, - шепчет парень, словно не слыша мой вопрос, уйдя куда-то глубоко в себя.

- Что?

- Ты просто оказалась не в том месте не в то время, Кейси, - Калеб смотрит мне прямо в глаза, и я вижу, как на дне его золотисто-карей радужки плещется сожаление.

- В чем дело, Калеб?

- Я виноват в том, что ты оказалась здесь, - слова, давшие болезненную оплеуху и полоснувшие сердце, оседают пеплом на пол, затерявшись пылью в старых досках. Задохнувшись, я молчу, ощущая, как бухает сердце, глухо ударяясь о грудную клетку. - Мародеры охотились за мной, а не за нами, - Калеб смотрит прямо мне в глаза, но после быстро отводит взгляд, выдыхая сквозь плотно стиснутые зубы.

- Я не понимаю, – шепот становится ещё тише, под конец фразы превращаясь в безмолвное шевеление губами.

- Это, - он обводит глазами периметр комнаты, - их месть, Кейси. Месть за то, что я убил одного из них.

- Ты же говорил мне о том, что выстрелил одному из них в шею, когда пытался сбежать, - замечаю я, хмуря брови.

- Я солгал, - Калеб опускает глаза, рассматривая исцарапанные руки. – Я убил его до того, как решил бежать. Собственно, поэтому я решил это сделать, – они слишком быстро поняли, кто убил их человека.

- Почему… - образовавшийся ком сдавливает горло, мешая нормально дышать. В груди печёт это странное ощущение появившегося страха к тому, кого ещё недавно считал единственным, кто может тебя спасти. Тяжело сглатываю. – Почему ты его убил?

Калеб вздыхает так, словно готовится поведать мне о том, о чём не хочет.

- Я отомстил, - его кулаки самопроизвольно сжимаются, желваки начинают ходить ходуном, а покрасневшие глаза мечутся от одного угла к другому. – Отомстил за свою семью, Кейси.

Я выдыхаю, закусывая искусанные губы, не будучи вполне уверенной, что мне стоит спрашивать то, что вертится на языке.

- Знаешь, как их убили? – голос Калеба начинает дрожать, он часто моргает, а после отворачивается, чтобы я не видела его минутной слабости. – Они проникли в дом ночью, - начинает свой рассказ парень, облокотившись спиной о стену и запрокинув голову, рассматривая паутину под потолком. Тогда в доме были все, кроме меня. Когда я вернулся с ночной вылазки, то нашел лишь их охладевшие тела. Судя по погрому в доме, они пытались защититься. Я сразу понял, кто это сделал, – тогда в районе орудовала только эта банда уродов.

- Калеб…

- Позже я узнал, что отец задолжал им деньги. Удивительно, как на грани уничтожения, люди всё равно трясутся над этими чёртовыми бумажками… - он заканчивает свой рассказ, судорожно хватая ртом воздух.

- Мне очень жаль твою семью, - горькое сожаление сквозит в голосе, когда я прочищаю горло, сомневаясь, стоит ли сейчас задавать свой главный вопрос. Вдыхая поглубже, всё же решаюсь: - Но зачем же ты тогда позвал меня с собой, если знал, что они идут за тобой?

Калеб тяжело сглатывает, пряча лицо в ладонях, и молчит, качая головой из стороны в сторону.

- Я подумал, что смогу использовать тебя в своих целях. Смогу предложить им тебя в обмен на свою жизнь, - признается Калеб, а я, ощутив, как сердце окутывает самая чернь погибшей души, понимаю, что на глаза наворачиваются слёзы разбившейся надежды. Видя моё лицо, Калеб спешно продолжает: - Но затем я понял, какой я придурок, Кейси.

- Понял, какой ты придурок? - у дрожавшего от подступающей истерики голос повышаются децибелы. – Ты настоящий идиот, Калеб! А знаешь, я даже не удивлена. Даже сейчас, когда мир на грани уничтожения, люди всё равно не меняются – продолжают думать лишь о своей шкуре! И ты, Калеб Перес, не исключение из этих правил, - плечи сотрясаются в приступе истерического плача, когда я отворачиваюсь от пытавшегося дозваться до меня парня, и, спрятав лицо в тени капюшона, понимаю, что это начало нашего конца.

Конца нашей человечности.

Глава 5. "Дом разрушенных надежд"

«Надежда — это чаще всего отсроченное разочарование.»

У. Балдри

5

Закат недавно вышедшего из-за туч солнца позолотой льется по бетонным, холодным стенам, стекает по каплям влаги и теряется в заусенцах половых досок. Танцующая пыль в темно-оранжевых красках уходящего дня щекочет нос. Тогда слёз больше не остается, а копившаяся во мне ядовитая боль наконец находит выход из осунувшегося тела. Внутри оглушающая тишина, снаружи – безразличие в опухших, покрасневших глазах, ярко контрастирующих с меловой кожей, и отсутствующее выражение лица. Смотрю в одну точку – на гвоздь в противоположной стене – и даже не моргаю.

Демонстративно игнорирую пытающегося обратить на себя внимание парня. После, кажется, сотой попытки до меня дозваться, Калеб замолкает, понурив голову. Его тяжелый вздох, прокатившийся по периметру комнаты, растворяется дымом в щелях старой древесины и тёмных трещинах облезших стен. Внутри, под рёбрами, скребущее опустошение мягко ложится на душу, потихоньку пожирая её остатки.

Я больше ничего не ощущаю. Апатия, накрывшая с головой, утягивает в эту тёмную, непроглядную пучину отчаяния, колючим кольцом боли схватив за горло. Я не желаю думать о том, что чувствует парень. Не желаю думать, что с нами сделают банда мародеров. Не желаю думать, что будет дальше, ведь это самое «дальше» вряд ли претвориться в жизнь.

Мысли улетучиваются из разума, воспаленного бесконечными раздумьями, оставив после себя лишь грохочущие внутри осколки битого стекла, режущего пальцы.

Я больше не была собой.

Что-то хрупкое во мне окончательно разбилось.

- Даже не думай это есть, - говорит Калеб полчаса назад, когда один из прихвостней мародеров приносит мне обед. – Еда может быть отравлена.

Я не отвечаю, так и не глянув в сторону парня.

Он вздыхает, уронив голову на колени, и со временем проваливается в глубокую дрему. Тогда я, обняв плечи освобожденными мародером руками, рассматриваю фигуру Калеба, сливающуюся с полутьмой, стремительно наполняющей комнату. Его спокойное, умиротворённое дыхание доносится до меня, отскакивая от стен.

Теперь я смотрю на Калеба под совсем иным углом. Он больше не был в моих глазах единственным человеком, способным спасти меня. Теперь он также и человек, который с легкостью оставит меня умирать под забором.

Мы не были друзьями.

Не были даже приятелями.

Мы были лишь подростками, нашедшими друг друга в критический момент.

Калеб выживал. Я выживала. Мы ещё дышали лишь потому, что стали окостенелыми эгоистами, прячущимися в своей скорлупе и думающими только о своём благополучии.

И это было правильно.

Если хочешь жить, забудь о сантиментах.

Я не замечаю, как засыпаю, так и оставшись сидеть в неудобной позе. В сознании лениво плавают воспоминания минувшего дня. Просыпаюсь от обнявшего сердце ночного кошмара, в котором в мою грудь летит пуля, блестя своим медным боком. Звук выстрела ещё несколько мучительных секунд пищит в ушах, а затем я открываю глаза, судорожно дернувшись в витавшей полудрёме. Хмурюсь и трясу головой в попытке прогнать неприятное ощущение внутри.

- Кес, ты в порядке? – в тихом голосе Калеба, кажется, звучит беспокойство.

- Да, - впервые подаю голос с нашего последнего разговора.

Ураган из колючей обиды и горящей адским пламенем злости со временем утихает, оставив в душе лишь истлевшую, выжженную пустоту. Я больше не верила Калебу. Теперь я знаю, что в любой момент он может меня подставить, бросить или оставить умирать. И я должна быть к этому готова.

Здесь каждый сам за себя.

Парень выглядит так, словно просыпается задолго до меня, – его глубокие светлые глаза бодро и живо оглядывают комнату, а после в упор глядят на меня.

- Нам пора выбираться, - говорит он, - не находишь?

- И что ты предлагаешь?

Парень лишь хитро усмехается, оглядев меня с ног до головы.

***

Замерзшие, болезненные пальцы едва слушаются меня, пока я уже минут десять пытаюсь распутать тугой узел, сковывающий руки парня. От напряжения на моём лбу выпирает синюшная, кривая вена, а искусанные губы начинают вновь кровоточить, когда я сдираю с них твердую корочку. Сердце бешено колотится о внутреннюю поверхность рёбер, его грохот, кажется, разносится по округе на сотни футов, и ощущение, что сейчас мародеры, словно собаки-ищейки, почувствуют мой страх, лишь усиливается.

- Кейси, поторопись, - просит Калеб. Его голос сквозит каленным напряжением.

- Я пытаюсь! – шепотом возмущаюсь я, цепляясь ногтями за грубые волокна толстой веревки. В темноте это не так просто сделать. – Есть! – наконец подцепив нужный конец, тяну его на себя, развязывая стертые до крови руки парня.

- Давай сюда, - Калеб склоняется над моими протянутыми вперед руками, ловко развязывая путы. Он справляется с ними гораздо быстрее. – Тише! – парень призывает меня молчать, прошептав предостережение и поднеся указательный палец к губам.

Калеб встает с колен, молниеносно скинув уже разболтавшуюся верёвку с ног, и тянет меня за собой в дальний угол, в котором груда разломанных стульев становится нашим укрытием. Я слышу, как отворяется дверь и как тяжелые шаги одного из мародеров заставляют половицы прогнуться, проскрипев неприятную мелодию. В темноте я вижу лишь силуэт мужчины, обрамленный ореолом лунного света, пробивающего сквозь тонкие занавески.

- Какого чёрта?! – восклицает он, рассматривая валяющиеся верёвки.

Уже готовый поднимать панику, мужчина уверенно разворачивается, а после в его заросшее щетиной лицо больно прилетает обломок стула, который Калеб достает из груды древесины. Удар такой силы, что бывшая ножка, треснув, обламывается во второй раз, а глаза мародера закатываются, и он, пошатнувшись, с грохотом падает, поднимая сантиметровую пыль в воздух. От поднявшегося шума я морщусь. Сердце готово вот-вот прорвать плотину рёбер и поскакать по полу.

- Надо бежать. Уверен, они слышали шум, - Калеб хватает меня за руку и тянет за собой.

Мы оказываемся в тускло освещенном длинном коридоре с ободранными в некоторых местах, пожелтевшими обоями и выложенными «ёлочкой» паркетными досками, скрипящими под каждым из наших шагов. Дом кажется большим – куча дверей, разбросанных по бокам от коридора, большие, но зашторенные окна, и мертвецкая тишина, настораживающая своим присутствием в логове банды. Мы с Калебом переглядываемся, и он, сверкнув глазами, крепче сжимает рукоятку пистолета, вытянутого из-за пазухи отключившегося мародера. Парень держит меня за руку, и мы пускаемся в бега.

Едва слышно, осторожно прижимаемся к стене спиной, идя как можно тише. Перед собой Калеб держит снятый с предохранителя ствол, готовый в любую секунду прорываться боем. Когда мы доходим до конца коридора, то упираемся в старую, но на вид ещё крепкую дубовую лестницу, ведущую на первый этаж. Калеб прислушивается, по-птичьи склонив голову, и хмурится, услышав лишь моё учащенное дыхание позади себя.

- Здесь что-то не так, - шепчет он. – Слишком просто. Это ловушка.

- Они наверняка поджидают нас внизу, - я произношу то, что вертится в голове каждого из нас.

- Мы не узнаем этого, пока не спустимся, - Калеб несколько секунд смотрит мне прямо в глаза, а после спрашивает то, отчего и без того быстро бьющееся сердце лишь учащает свой ритм: - Ты доверяешь мне? – вопрос застает меня врасплох, и я тушуюсь, часто заморгав.

- Калеб, сейчас не время…

- Просто ответь: да или нет?

- Нет, - я вижу, как слова оплеухой ударяются об его лицо, но парню, кажется, становится легче. Он знал, что я отвечу именно так. И тот факт, что я не лгу ему, его явно успокаивает.

Калеб кивает, отворачивается и делает первый шаг, опуская ногу в грубом ботинке на ступеньку лестницы. Я следую за ним, постоянно прислушиваясь, пытаясь различить приближение мародеров, но вместо этого слышу лишь необъятную, устрашающую тишину. Первый этаж дома выглядит таким же старым, как и остальная его часть, - облезшие стены, потрескавшиеся оконные рамы и затхлый аромат прокисшего от постоянных дождей дерева. Мы стоит у подножья лестницы, осматриваясь, не понимая, что происходит: опустевшая гостиная с покинутой, будто забытой мебелью, и такая же кухня с открытым, выключенным холодильником.

- Тут только одна дверь, - говорит парень и кивает в сторону входной двери в крохотной, пустующей прихожей. – Нужно идти, у нас нет выбора.

- Тебе не кажется странным то, что нас так просто отпускают? – спрашиваю я, с подозрением оглядывая темную, неприятного цвета панельную дверь.

- Нас не отпускают, Кес, - Калеб тяжело вздыхает и вновь берет меня за руку, что в иных обстоятельствах наверняка бы меня смутило. Однако сейчас было приятно ощущать тепло другого человека. – С нами играют.

Парень нервно дергает уголками губ, задержав на мне взгляд, а после отворачивается, идёт вперед и тянет меня за собой. Чем ближе я приближаюсь к двери, тем отчетливее ощущаю эту паническую тревожность, разливающуюся горячим ихором по капиллярам. Рефлекторно сжимаю руку Калеба, на что он отвечает крепче сжав свою. Калеб медлит, прежде чем провернуть ручку, а я замечаю едва различимую дрожь его руки. Но затем парень, глубоко вздохнув, резко открывает дверь.

Я ахаю, подавившись тяжелым воздухом. Направленные в наши головы дула винтовок заставляют замереть на месте. Калеб прикрывает глаза, выдохнув.

- Ну здравствуй, Калеб Перес, - мужчина, окруженный ещё дюжиной мародеров, начинает говорить, вытащив изо рта тлеющую сигару. Его сощуренные, словно крысиные, тёмные глаза-бусинки задерживаются на парне.

- Джером, - цедит сквозь зубы Калеб, и я вижу, как он меняется в лице: оно становится более жестким, на висках отчетливо выступают желваки, челюсть плотно сжата, а светлые глаза, кажется, становятся на пару тонов темнее.

Мужчина по имени Джером мерзко усмехается, не разрывая зрительного контакта с Калебом, словно играя с ним в «гляделки».

- Калеб, кто это? – я стараюсь говорить тихо, но мародер всё равно меня слышит.

- Ты, кажется, Кейси, – Джером, переведя взгляд на меня, кривит губы. Я киваю. – Приятно познакомиться, меня зовут Джером, и я убил всю его семью, - мужчина тычет пальцем в грудь Калеба, дрожавшего в приступе нескрываемой ненависти.

Парень часто дышит, сжимая кулаки, и сотрясается всем телом, явно борясь с желанием всадить Джерому пулю в лоб прямо сейчас. Я же тяжело сглатываю, расширив глаза от ужаса, переполнившего моё крохотное сердце. Стоящий передо мной человек убил всю семью Переса. Значит ему ничего не помешает проделать это ещё раз, но уже с нами.

Джером улыбается той самой не сулящей ничего хорошего улыбкой.

- Ты, подонок, заплатишь и за это! - говорит Калеб, и я вижу, как его указательный палец перемещается на курок зажатого в свободной руке пистолета.

- Калеб, нет! – в момент, когда он поднимает оружие, я успеваю его выбить из ослабленных заточением рук парня. Пистолет с раскатистым звуком падает на пол крыльца. Встаю перед Калебом, смотря тому прямо в глаза. – Они убьют тебя прежде, чем ты выстрелишь.

- Умная девочка, - с издевкой в голосе произносит Джером, и я оборачиваюсь, хмуря брови. – Ты бы слушал её иногда, целее был бы, - он делает затяжку, выдыхая после густой, едкий дым.

- Что тебе нужно? – спрашивает Калеб, заслоняя меня собой. Один из прихвостней Джерома снимает предохранитель.

- От неё, - он кивает на меня, - ничего. Но ты, Калеб, ты - другое дело, - Джером подходит к Калебу ближе, и я отмечаю, что мужчина выше и крупнее парня, дышащего тому в подбородок. – Отойди, - Калеб повинуется, и его тут же сгребают в охапку люди Джерома. Парень дергается, но один удар прикладом в живот усмиряет его пыл.

- Отпустите его.

- С чего бы мне это делать? Он мне ещё нужен, - Джером прикасается рукой к моему лицу, хватает за подбородок и заставляет посмотреть в самую тьму его глаз. – Однако ты мне не нужна, и я бы мог убить тебя, - сердце, кажется, всё-таки выпрыгивает из груди, отплясывая по полу чечетку. – Держи, - он протягивает мне ключ, надетый на металлическое кольцо, висящее на мизинце мужчины.

- Что это?

- Ключ зажигания. И твой шанс на спасение, - Джером усмехается. – Ты – мой жест доброй воли. Я отпускаю тебя.

Глаза, расширившись, перескакивают взглядом с Джерома на Калеба, и я вижу, как последний кротко дергает уголками губ. Он знал. Знал с самого начала, что эта ловушка, из которой Джером не выпустит нас двоих. Я трясу головой, словно не веря в то, что свободна. Зажмуриваюсь, чтобы навернувшиеся на глаза слёзы не имели возможности сорваться с ресниц.

- Кес, тебе надо идти, - голос Калеба доносится отдаленно, будто сквозь туго набитую вату. Я смотрю на успокоившегося и смиренного Калеба в последний раз и киваю, принимая ключи из рук мародера.

Схожу с крыльца, слыша, как Джером кричит мне вслед марку и цвет машины, стоящей за высоким забором.

И слышу, как разрушаются надежды, построенные в этих серых стенах.

Глава 6. "Небо без звёзд"

Все мы погрязли в болоте, но некоторые из нас смотрят на звезды.

Оскар Уайльд

6

Я давлю на педаль газа, выжимая ту в упор, крепко вцепившись руками в потертый руль старого Форда. Мимо проносятся жёлто-оранжевые пятна наполовину оголенных деревьев, смешиваясь своей краской с серыми, опустевшими и разграбленными домами, угрюмо смотрящими разбитыми окнами вслед едущей на высокой скорости машины.

Здесь каждый сам за себя.

Здесь каждый сам за себя.

Здесь каждый сам за себя.

Я прокручиваю в голове эту фразу раз за разом, беззвучно шевеля болезненными, припухшими губами. Сбитые костяшки рук отчетливо выделяются под посиневшей кожей, глаза лихорадочно пытаются ухватиться взглядом за быстро проносящимся вокруг миром. Внутри, удобно улегшись на лёгких, ужом вьется отвратительное скользкое ощущение, окутывая сомнениями тело и разум. Не так давно забытое беспокойство вновь врывается в сознание, чинно расположившись в невнятных мыслях.

Я не замечаю, как проезжаю несколько одинаковых кварталов. Улицы сменяются проспектами, проспекты - проселками. Неприветливые дома редеют, некогда оживленный центр Риверсайда остается позади, отражаясь в запыленном зеркале заднего вида. Вокруг Двести пятнадцатого шоссе бескрайняя, выжженная пустошь. Солнце, выходя из-за массивных, чернильных туч, редкими лучами прыгает по капоту Форда, играючи, заскакивает в салон, отражаясь в стеклах.

Резко жму на тормоз, запоздало осознав, что оказываюсь у выезда из города, - того самого, через забор которого мы перелазили с Калебом. Машина останавливается, рёв старого двигателя неприятно прокатывается по округе. Я часто дышу, глубоко вдыхая прелый воздух.

Справа стоит будка блокпоста.

Власти Риверсайда соорудили его, когда началась пандемия. На блокпосте всегда дежурили с десяток офицеров Сухопутных войск, поэтому выбраться из города можно было лишь по специальным пропускам.

Сейчас же вокруг стоит мертвецкая тишина, нарушаемая ревущим двигателем. Шлагбаум блокпоста сломан – от него остается лишь обломок, торчащий из металлического штыря.

Я должна сделать выбор.

Взгляд лихорадочно блуждает по салону машины, словно пытается найти ответ на запыленной панели. Я сжимаю руль так сильно, что содранная на костяшках кожа вновь начинает саднить. Глубоко вдыхаю, не имея возможности надышаться, а после бью по рулю ладонью, выдохнув сквозь зубы. Болезненные крючковатые пальцы путаются в волосах, когда я хватаюсь за голову, ощущая омерзительное смятение, потрошащее внутренности. Крик дерет горло, застревая в нём не совершенным звуком.

- Здесь каждый сам за себя, Кес… - шепчу, сдирая зубами запекшуюся корочку на губах.

Зажмуриваюсь, а после выдыхаю, медленно открывая заслезившиеся глаза. Хватаюсь за руль дрогнувшими руками и жму на педаль, пока колеса, мирно похрустывая на гравии, заставляют машину двинуться вперёд.

Здесь каждый сам за себя.

***

Я глушу двигатель, когда осеннее солнце полностью показывается из-за туч. Тускло-жёлтый, кажущимся крохотным диск, словно насмехается надо мной, висит на таких же тусклых небесах, но приятно греет бледные щёки. Нещадно хочется пить, желудок урчит от голода, и неприятное осознание того, что я не ела ничего больше суток, давит на пульсирующую болью голову.

Выхожу из машины, изрядно громко хлопнув дверью. Он лежит там, где его и оставили. Перевернутый на крышу джип, до этого съехавший на обочину. Вокруг, словно рассыпавшееся по ковру Лего, валяются обломки покорёженной машины, под ботинками хрустят осколки стекол, разлетевшиеся от удара по всему шоссе, а дверь со стороны пассажира так и остается открыта.

Я мало надеялась на то, что в машине ещё остались наши вещи. И всё же заглядываю в салон, присаживаясь перед открытой дверью на корточки. В глаза сразу же бросается яркое пятно так и оставшегося вязанного шарфа, висящего окровавленными петельками на подголовнике. Некогда согревающая душу вещица, едва ли не задушив свою хозяйку, сейчас служит болезненным напоминанием неприятных событий.

Так и не прикасаясь к шарфу, я оглядываю салон внимательнее, замечая растекшееся, уже потемневшее пятно крови на серой крыше джипа. Затем ещё несколько окислившихся кровавых разводов на обивке руля. А после взгляд цепляется за валяющийся, плотно набитый рюкзак с ещё одни таким же пятнышком на грубом полиэстере. Он принадлежал Калебу. Свой рюкзак с милым, но уже испачкавшимся брелоком котенка я нахожу в багажнике, – наверняка отлетел туда при ударе. Открываю вечно заедающую змейку-молнию и, достав полную бутылку воды, принимаюсь жадно пить, делая большие глотки, отчего по подбородку стекают капли свежей, прохладной воды, оставаясь мелкими точками на вороте свитера. Позже в рюкзаке я нахожу батончики «Эир-хэдс», захваченные мной на автозаправке. Через несколько минут от них остаются лишь обертки.

Осеннее солнце покрывается плывущей по краям горизонта дымкой. Чёрные тучи, низко опустившись над землёй, поедают по кусочкам бледно-голубое небо, обняв собой диск, скатывающийся к темной линии вдали, когда я сижу в машине, вцепившись пальцами в ключ зажигания, который никак не решаюсь повернуть. На соседнем сидении лежат рюкзаки, впереди и позади мили дороги, а в салоне старого Форда я, уронив голову на руль, не знаю, как поступить.

Тучи, не оставив ни единой прорехи на светлом небе, тьмой перемешивают жёлто-оранжевые краски заката. Первая капля прозрачной кляксой падает на лобовое стекло, за неё следует вторая и третья, а после почерневшее небо, заплакав, щедро поливает собственными слезами иссохшую землю.

Двигатель резко взвывает, повернутый ключ зажигания заставляет машину ожить. Я выворачиваю руль до упора, поворачивая назад, стеклоочистители безостановочно протирают лобовое стекло, безуспешно пытаясь противостоять стекающим крупным каплям октябрьского ливня. Тарабанящие по крыше небесные слёзы успокаивают натянутые, наэлектризованные нервы, заставляют вернуться во времена прежней, счастливой жизни, когда точно такие же капли омывали окна моей спальни в период привычной для Калифорнии дождливой зимы, а я сидела в излюбленном кресле-мешке приглушенного лилового цвета и читала Бродского в переводе.

Я не успеваю прощупать эту завлекающую мысль-воспоминание, ведь Риверсайд вовремя показывается поблекшими домами, сквозь щели которых гуляет приблудившейся сквозняк, а в выбитых оконных рамах, кажется, усмехаются чьи-то причудливые тени. Фары освещают небольшой кусочек намокшего, усеянного облетевшей листвой асфальта. Разметка дороги практически полностью стерта, а у подножья тротуарного бордюра, под фонарями-маяками, разбросаны осколки разбитых ламп.

Я плохо помнила дорогу к дому Джерома. Прокручивая в голове все возможные варианты развития событий, я бросаю быстрый взгляд на лежавший на сидении пистолет, так удачно оставленный мародерами в джипе. Я долго езжу по окрестностям Оринджкрест, прежде чем натыкаюсь на Эдмунд-роуд, – знакомую небольшую улочку, где ещё утром стоял припаркованный Форд у высокого, наскоро сооруженного забора, обтянутого поверху колючей проволокой. Остановившись в самом начале улицы, глушу двигатель, всматриваясь в опустившуюся на улицу темноту. Проливной дождь успевает превратиться в раздражающую морось, забивающуюся за ворот куртки.

Выхожу из машины, щурясь от летящей в лицо влаги. Сжимаю похолодевшими пальцами ствол пистолета, подхожу к пугающему дому, но тут же прячусь за ближайшим углом. Ворота открываются с мерзким скрипом, полоснувшим слух в стоящей душной тишине. Я выглядываю из-за оголенных кустов чьего-то покинутого дома, видя, как мародеры садятся в машину, гогоча о чем-то своём, а после уезжают. Ворота остаются приоткрытыми.

Это был мой шанс.

Я прошмыгиваю во двор, надеясь, что в доме не окажется ещё дюжина головорезов. Под ногами скользкие веточки поскрипывают намокшей древесиной, и когда я наступаю на очередную из них, голос, донесшийся откуда-то сбоку, заставляет меня замереть на месте.

- Что ты тут делаешь? – обернувшись, я вижу, как Калеб держит в руках карманный фонарик, и в отбивающем белом свете его лицо кажется устрашающе-бледным. – Кажется, я сказал тебе уехать.

- Калеб, - я подбегаю ближе, хватая парня за руки. - Нам нужно уходить. Пока они не здесь, мы сможем…

- Нет, - обрывает меня парень, а я так и остаюсь стоять с открытым ртом, пораженная мертвецким спокойствием его голоса.

- Что?

- Я никуда не поеду. А вот ты – да. Ты сейчас же уйдешь отсюда и больше никогда не вернешься, - Калеб смотрит мне прямо в глаза, и в свете фонарика я вижу, как сталь его взгляда с каждой секундой моего недоумения на лице становится всё более и более обжигающе-холодной.

Несколько раз моргнув, я прочищаю горло, стараясь проглотить застрявший в нём ком.

- Что происходит, Калеб?

- То, что и должно. Даже, если я уеду сейчас с тобой, они догонят нас. И Джером больше не сделает для нас одолжения, - он кладет руки на мои плечи, пытаясь убедить в собственной правоте, но я, не желая слушать, одним движением скидываю его ладони.

- Ты даже не даешь себе шанса! – упрямлюсь я, не замечая, как хмурятся брови парня. – Они же убьют тебя.

- Не убьют, пока я буду паинькой, - Калеб вздыхает, прикоснувшись подушечками пальцев к переносице и зажмурившись. – Кейси, тебе нужно бежать.

- Я тебе не оставлю! Я - не ты! – ворвавшееся в сознание раздражение точит о душу свои коготки, скребя в груди, пока голос становится громче.

- Да хватить строить из себя мать Терезу! – внезапно кричит Калеб, встряхнув меня за плечи. В его взгляде отчетливо читается злость, обуявшая всё его напрягшееся тело. – Очнись и посмотри, в каком мире мы живём. Здесь каждый выживает, как может. Я хочу жить, Кейси, - он отпускает меня, отвернувшись. Но я успеваю заметить, как глаза парня становится печальнее.

- Что они пообещали тебе?

- Жизнь, - Калеб поворачивает голову в мою сторону. – В обмен на службу им.

- Что?! – не веря своим ушам, я делаю шаг назад, отшатнувшись. – Ты станешь им помогать? Станешь помогать тем, кто убил твою семью?

- У меня нет другого выхода! – повышая голос, отвечает парень. - Спустись с небес на землю! Хочешь сказать, ты бы поступила иначе? Добровольно бы подписала себе смертный приговор?

Я молчу, пораженно глядя на парня и внутренне сгорая от переполнявших меня эмоций. Я не могла отрицать тот факт, что Калеб был прав, - я согласилась бы на подобную сделку, потому что слишком хотела жить даже в этом покореженном, опустевшем мире. Но меня разрывало изнутри щемящее желание доказать ему обратное.

- Твой рюкзак в машине, - говорю я напоследок, а после разворачиваюсь и быстрым шагом ухожу прочь со двора. Калеб, нахмурившись, ступает за мной.

Пока парень достает рюкзак из машины, я облокачиваюсь спиной на влажный, отсыревший корпус машины, сложив руки на груди и запрокинув голову, и смотрю на беззвездное, затянутое свинцовыми тучами небо, чувствуя, как между нами разрывается тонкая нить, связывающая нас в нашем общем горе.

Теперь здесь каждый сам за себя.

Часть II. «Два шага до ада». Глава 7. «По ту сторону баррикад»

«Есть только одна преисподняя, и мы в ней живем.»

Игра престолов

***

7

Я уверен в том, что делаю, когда забираю рюкзак из угнанного мародерами Форда.

Уверен и тогда, когда она садится в машину, заведя двигатель, и нажимает на педаль, даже не взглянув на меня.

Я преисполнен уверенности в правильности своего решения, когда Форд трогается с места и уезжает прочь, набирая скорость.

Но стоит пыхающей выхлопной трубой машине завернуть за угол, как накативший ураган эмоций выворачивает наизнанку всё моё естество.

Рюкзак летит в ближайшие, разросшиеся без стрижки кусты. Замерзшие руки хватаются за голову, и я чувствую, как под ладонями пульсируют вены на висках. Внутри, там, где уже давно поселилась гнетущая пустота, что-то явственно шевелиться, пытаясь завести окаменевшее сердце.

Я знаю, что поступаю правильно, когда говорю Кейси бежать.

Знаю, что подверг бы девушку куда большей опасности, если бы пошел за ней.

Знаю, что Джером нашел бы нас.

И мы бы стали дополнением к кучке тел, валяющихся за городом.

Но почему же тогда эта невыносимая тяжесть в груди ломает рёбра?

Я возвращаюсь в захламленный двор спустя несколько растянувшихся минут. Под ногами шуршат брошенные на некогда чисто выметенную дорожку окурки дешевых сигарет, мусорные баки, стоящие в углу, близко к высокому забору, доверху набиты отходами, издающими неприятный душок на ближайшие несколько футов. На улице холодеет, уши и нос у меня краснеют, а изо рта выдыхается тёплое облачно пара, тут же тающее в объятиях опустившейся ночи.

В захваченном мародерами доме таится полумрак, прячась за оторванные от стены плинтуса, когда я отворяю дверь, и вхожу. По полу тянется сырой сквозняк, колыша сплетенные пауками-сенокосцами серебристые нити, густо оплетающие углы комнат, на придверном коврике засохшая грязь с чьих-то ботинок комком лежит на когда-то светлом ворсе, а оторванный от потолка карниз со струящейся плотной тканью штор, заляпан бурой кровью. Дом, поникши, громко и больно стонет скрипом дубовой лестницы и проникающим внутрь свистом воздуха из ниоткуда образовавшихся трещин в стенах.

Этот дом в одночасье становится моей клетью, прутья которой, изогнувшись, пробивают кожу острыми стрелами, прижигая каждую клеточку тела раскаленным бессилием.

Ведь я не герой. Я обыкновенный парень, совершивший глупость. За что теперь сполна расплачиваюсь.

Щелкаю выключателем, и под потолком загорается тусклая лампочка. За грязным, заляпанным проливными дождями окном стоит непроглядная темень. Ночь, пролетая над крышами домов, полноправно располагается снаружи, обдавая асфальт октябрьским холодным дыханием. Я обхожу скромную гостиную, изуродованную пребыванием в доме чужаков, захожу на кухню, холодильник и каждый ящичек в аккуратных тумбах открыты, после попадаю в ванную, где отражение в зеркале устало смотрит на меня, повторяя каждое моё движение. Я умываюсь прохладной водой, стекающей тонкой струйкой в раковину, и вздыхаю, ощутив пробивающую насквозь жалость к самому себе.

Я слаб.

Я глуп.

Я бессилен.

Я заложник у тех, кто убил всю мою семью.

Пылающее во мне желание отомстить потихоньку гаснет, оставив после себя лишь истлевший пепел. Вместо мести приходит трезвый рассудок, назло говорящий мне о том, что нужно было делать ноги тогда, когда это ещё было возможно.

И сегодня я упустил последнюю возможность сбежать, попрощавшись с единственным человеком, способным мне помочь.

Я знаю, что больше никогда не встречу Кейси.

Знаю и отказываюсь в это верить, эгоистично надеясь ещё увидеться с ней.

Приближающийся звук машины привлекает внимание, когда я выхожув коридор, споткнувшисьо выступающую паркетнуюдоску, отчего тихо ругаюсь под нос. Мародёры заходят во двор гуськом, друг за другом, держа в руках ящики, Джером замыкает вереницу, подобно тому, как волки-вожаки идут позади всей своей стаи, следя за каждым из её членов. У него жестокое, безжалостное лицо, покрытое белыми рубцами, густые, уже с проседью брови, накрывающие глаза глубокой тенью, и близко посаженные глаза, один из которых покрыт мутным бельмом. Спина мародера и покатые плечи стянуты грубой тканью куртки, а звук жесткой подошвы ботинок, хрустящей под шагами, звонко разлетается по округе. Джером неизменно курит сигарету, зажимая желтоватыми зубами её фильтр.

Я открываю дверь, но никто из банды Джерома не обращает на меня внимания. Мародёры разгружают машину, складывая ящики под крышей крыльца. На одном из них я замечаю печать, но не успеваю её разглядеть, - гору ящиков накрывают грубым брезентом быстрее, чем я успеваю прочитать слова.

- Что это? - спрашиваю, когда Джером поднимается по ступеням и останавливается возле меня, сплевывая докуренную сигарету мне под ноги.

- Оружие, - спокойно, даже как-то лениво отвечает мародёр, елозя ботинком по тлеющему огоньку под ногами.

- Зачем так много?

- Меньше знаешь – крепче спишь, - он хмыкает, дернув уголком губы, и хлопает меня по плечу, словно мы с ним старые, добрые приятели. Мне становится тошно от этого жеста.

- Что ты хочешь от меня, прежде чем перережешь глотку? – мой серьезный тон явно веселит Джерома, о чём говорят его загоревшиеся насмешкой глаза.

- Мне нужен помощник. Эти клоуны, - мародёр дергает головой в сторону разбрёдшихся по участку мужчин, - годятся лишь на мелкие грабежи и запугивание местных барышень. А у меня на жизнь другие планы, - я прищуриваюсь, ожидаю следующих слов Джерома, но он уже отворачивается, доставая из кожаного портсигара очередную, поблескивающую лоснящимся боком самокрутку.

Мародёр закуривает, выпуская сизый, душный дым. Он шумно дышит, осматривая тёмными, крысиными глазами улицу, и кажется, будто сейчас мужчина скажет нечто философское, но Джером лишь шмыгает носом, докуривает сигарету и велит мне идти в дом. Ослушаться его я не решаюсь.

***

Комната, выделенная мне Джеромом, становится спасительным укрытием, пока мародёры пьют найденный в чьем-то баре бренди и выкуривают наскоро скрученные косяки марихуаны. Рассматривая побеленный потолок, я чувствую, как безысходность по кусочку обгладывает душу, пожирая меня с потрохами. Перед глазами навязчиво плывут недавно пережитые события, а в голове издевательски звучит последний разговор с Кейси. Я вспоминаю её обиженный, разочарованный взгляд, и понимаю, что никогда бы не хотел, чтобы кто-то смотрел на меня так.

Но так на меня смотрит моё собственное отражение.

Серые глаза, сверкающие в зеркалах, пусты. Поселившийся в них мрак диктует свои правила игры, выдавая покореженные эмоции, крепко запертые за семью замками истлевшей после смерти семьи души. Я был крепко привязан к отцу. Тепло любил мать. Вечно защищал братьев. Где-то внутри, там, где ничего не видно, я рад, что они не видят меня таким, каким я стал. Для них я навсегда остался любящим сыном и вредным, приставучим старшим братом.

Мне было всего девятнадцать, когда Джи-17 упала на Землю, принеся с собой смертельный вирус.

Я как раз заканчивал выпускной класс и собирался поступать в Беркли. После колледжа меня бы ждала карьера архитектора, а я мечтал создать нечто такое, что определенно вошло бы в список Всемирного наследия.

Жизнь была распланирована на годы вперёд. В двадцать один я бы окончил колледж, в двадцать пять - познакомился бы с какой-нибудь латиноамериканкой, через год повёл бы её под венец. Ещё через два у меня бы родилась дочь, а после наверняка сын. Я бы проектировал новые небоскрёбы, у меня обязательно была бы собака и свой коттедж, пропахший ароматом тыквенного пирога по маминому рецепту.

Я мечтал о таком будущем.

Я верил, что именно так буду жить.

Но Нашествие отобрало у человечества перспективы, разбив наши мечты о железобетон внезапно опрокинувшегося мира, в котором я запятнал руки чужой кровью.

Скольких ещё мне придется убить, чтобы выжить самому?

Апокалипсис всегда наступает внезапно. Он не спрашивает разрешения войти в твой дом, а просто переступает порог и чинно располагается на диване в твоей гостиной. Ты делаешь первый ход на шахматной доске жизни, но он постоянно «съедает» твоих пешек. И так шаг за шагом, пока смертельный вирус не объявит шах и мат оставшемуся без защиты королю.

Я долго не могу уснуть. Здоровый, крепкий сон остается лишь тусклым воспоминанием прошлой жизни, а отчетливые синюшные мешки под глазами – яркое напоминание сегодняшнего дня. Верчусь на кровати, смяв под телом приятные хлопковые простыни. Вероятно, когда-то они принадлежали семейной паре, у которой наверняка было несколько детей и ещё больше внуков. Становится тоскливо от одной мысли о том, что могло с ними случиться. Я надеялся, что им удалось опередить время, и они уехали из города прежде, чем его захватили мародёры. Но надежды, честно говоря, было мало.

Заснуть мне так и не удается. Занимающийся на горизонте рассвет, окрашенный пастелью, прячется за высоко растянутой сталью, свирепо нависающей над городом. Из окна я вижу лишь узкую полосу молочно-небесного цвета, неровно расплескавшуюся под дымной завесой туч. Натягиваю грязный, уже изрядно пахнущий пóтом и душным ароматом сигарет Джерома свитер, чувствуя, как зябко тянется по полу сквозняк, холодя ступни.

В доме стоит мертвецкая тишина, страшащая своим присутствием. Внизу я натыкаюсь на спящих после громкой гулянки мародёров – мужчины крепко засыпают на диванах и креслах, но некоторым так и не удается доползти до мягкой поверхности, - они похрапывают, лежа на полу. Под ногами валяются несколько, до дна опустошенных бутылок виноградного бренди, расклеенная бумага для самокруток и высыпавшаяся из пакетика марихуана, забившая тусклой, словно пережеванной, зеленью ковер.

Джерома среди мужчин нет.

Я выхожу на крыльцо, поежившись от внезапно пробравшего до костей ветра. Угрюмое, серое утро двадцать шестого октября, о чем я вспоминаю с трудом, потерявшись в днях недели, прогоняет остатки ночной стужи, покрывающей витиеватой изморозью едва заметные лужи. Теплеет, но дующий с севера ветер прошибает насквозь, неприятно пощипывая нагретую кожу.

Джером сидит на второй по счету ступеньке, счищая охотничьим ножом прилипшую к подошве ботинок грязь. В этот раз у него во рту нет сигареты, зато рядом стоит наполовину наполненный золотисто-янтарной жидкостью стакан.

- А ты ранняя пташка, - хмыкает мужчина, делая глоток бренди, причмокивая и смакуя напиток. Я не отвечаю, разворачиваясь, и уже собираюсь открыть дверь, как Джером останавливает меня: – Стоять, - я слышу, как мародёр встает с насиженного места, - поедешь со мной. Захвати с собой ствол, нас ждёт горячая встреча.

***

Салон внедорожника пропахивается душащим, тяжелым ароматом сигарет Джерома, когда мы отъезжаем от дома, выворачивая на Маркус-роуд. По обе стороны от узкой, однополосной дороги стоят аккуратные коттеджи, выкрашенные светлыми красками, с покатыми, черепичными крышами. Их окна заколочены грубыми, наскоро прибитыми досками, гаражные стены изрисованы красными метками смерти, а входные двери с выкрученными ручками настежь открыты. Замершее на этой улице время останавливается во дворах, по-осеннему сжигая разросшийся газон и сдувая с некогда густых кустарников последнюю иссохшую листву, опадающую на тротуары.

Джером откидывается на спинку сидения, вальяжно держа руль одной рукой, а другой, - туго набитую табаком сигарету. Кожаная куртка мародёра расстёгнута, и я вижу торчащий в потертой кобуре пистолет. Я хлопаю себя по бокам, ощущая, как прохладный ствол касается ладони, и облегченно выдыхаю, расслабив напряженные руки.

- Трусишь? – издевка, сквозящая в голосе Джерома, режет слух, и я фыркаю, бросив на мародёра обозленный взгляд, на что мужчина лишь посмеивается, наверняка наслаждаясь получившейся реакцией.

- Ты так и не сказал, куда мы едем, - замечаю я, отворачиваясь и утыкаясь взглядом в тонированное стекло. Веселить его мне вовсе не хочется.

- Навестить моего приятеля. Мы мотали срок в одной камере, - Джером ухмыляется, сжав руку на руле чуть крепче, отчего уже потускневшее от времени тату на тыльной стороне его ладони выделяется отчетливее.

- Что ты от него хочешь? – рассматриваю свои тонкие, длинные пальцы с тёмной каймой под ногтями и расцветающими синяками на сбитых костяшках.

- Это наше с ним дело. Тебя оно не касается.

Я откидываюсь на спинку сидения и, прикрыв глаза, не замечаю, как проваливаюсь в беспокойную дрёму. Сильный толчок в плечо, прилетевший от выходящего из машины Джерома, пробуждает, когда внедорожник останавливается у высотного дома. Спросонья я не сразу узнаю опустевший, покореженный центр города. Стоящий неподалёку билборд рекламирует садовые товары «Хоум депо». Ослепляющая улыбка симпатичной девушки, держащей в руках пульверизатор, отклеивается от рекламного щита, так что я вижу лишь половину её белоснежных виниров.

Выхожу из машины, излишне громко закрыв дверь, за что ловлю на себе угрожающий взгляд мародёра. Его правая рука сжимает вытянутый из кобуры пистолет. Осмотревшись, Джером снимает его с предохранителя и идёт вперёд, прямо в открытые, разбитые раздвижные двери. Достаю из-за пазухи удобно ложащийся в руку Глок и следую за ним, беспокойно оглянувшись по сторонам.

Мы поднимаемся по ступеням на одиннадцатый этаж. Дом кажется давно заброшенным зданием, хранящим в своих стенах устрашающее безмолвие. За панорамными окнами завывает октябрьский ветер и колышет верхушки длинных пальм, окружающих Магнолиа-авеню. Раскинувшийся под ногами центр Риверсайда беззвучно кричит в агонии опустившейся тишины. Джером останавливается у третьей – и последней – двери в холле, жестом подзывая меня ближе. Выдыхает и стучит, задев поверхность двери кольцом на безымянном пальце. Я прислушиваюсь, не слыша ничего, кроме собственного дыхания.

А затем Джером открывает огонь.