Безумие Пастуха Том 1,2

Глава 1

«…Я отвернулся лишь на мгновение, но его рядом уже не было. Мама смотрела на меня с недоумением. Неужели она его забыла?»

Бедный, вымокший до нитки, возможно, из-за ливня, он влез через окно в частный дом и с любопытством осмотрел скромные владения - комнату ребенка.

Малышка проснулась от глухого, но громкого, чуть скользящего поцелуя чьих-то коленок с полом.

— А вы что тут делаете? — голос ее звучал настороженно, но вовсе не испуганно.

Ребенок приподнялся с мягкой пуховой подушки, подтаскивая к себе белое одеяло с синичками и воробушками.

На самом деле она и сама ничем не отличалась тогда от воробушка в гнездышке. Светлые русые волосы растрепались и распушились, синие глаза с любопытством и осторожностью рассматривали гостя. Ребенок завернулся в одеяло и нахохлился.

Продрогший комок пробурчал что-то невнятное и встал, опираясь на изножье кроватки. На нем были лишь потертые штаны из дерюги, подвязанные плетеным пояском из телячьей кожи, да и все. Хозяйка комнаты ждала ответ на вопрос и хотела до этого времени настойчиво молчать, но завидев необычный цвет кожи и уж больно длинный нос, выпалила:

— Додо! Птичка Додо! — и тут же прикрыла рот ладошкой. — Ой.

— Я не Додо. И я не птица, — спокойно констатировал гость. — А еще я пережду тут до утра и уйду.

— А почему у вас зеленая кожа? — спросила малышка и немного выглянула из импровизированного укрытия, открывая порозовевшие пухлые щеки и сжатые губы.

Ей явно было жарко, но менять плотное безопасное одеяло на тонкое с розами, что лежало на тумбочке рядом с лампой в виде лилии, как-то не хотелось.

— Потому что я гоблин, — антропоморф цокнул языком и повернулся к окну. — Гоблин? Ну ладно, наверное? — пробормотал он себе под нос и попытался собрать мокрые черные волосы в хвост.

На его руке как раз была резинка из серебряной нити с мелкими рубинами.

Малышка заметила, как она сияет в свете луны, и робко выдохнула:

— Красивая.

Гоблин не ответил, лишь дернул ухом на шум с нижнего этажа. В доме были еще люди, и в подсознании возник настойчивый тревожный вопрос: люди опасны, тогда зачем он здесь?

Этого гоблин, увы, не помнил. У него в голове ни одной внятной мысли не было, только каша, и, если в нее окунуться, головная боль только усилится, потому антропоморф решил даже не пытаться.

Девочка смешливо фыркнула и полезла в белую тумбочку с позолоченными вензелями на крышке и розовыми бутонами по бокам. Деревянная дверка скрипнула, на что ночной гость осторожно повернулся в сторону звука и замер. В левой руке малышка держала нежно-розовый гребень, правой искала по проводу заветную кнопочку.

— Берегите глаза, я сейчас зажгу лампу.

Белая лилия вспыхнула, окрасив лепестки в желтый цвет. «Додо» с облегчением отметил, что тут тоже, возможно, есть энергия, с помощью которой он сможет найти путь домой, но вслух лишь спросил:

— Я возьму гребень?

— Но я хотела расчесать вам волосы сама, — немного обиженно сказала девочка, на что незваный гость решил снисходительно пожать плечами и сесть на кровать к ребенку спиной, не удосужившись подумать, будет ли маленькой девочке, в половину его роста, удобно расчесывать прилипшие к спине и плечам волосы.

Благо ребенок оказался посмышленей. Воробушек, как ее про себя называл незнакомец, заметно осмелел, поспешно выпрыгнул из своего укрытия и встал на кровати во весь рост, опираясь горячими маленькими ручками о плечи зеленокожего.

— Это такой обряд? — полюбопытствовал он и прикрыл глаза, утомленный своим путешествием.

Вопрос был проигнорирован за неимением внятного ответа, папа учил говорить немного, но по делу, а если по делу не получалось, то лучше и вовсе промолчать.

Хрупкие тонкие пальчики массировали кожу гоблина и осторожно перебирали пряди, распутывая и приводя их в порядок.

За окном по пыльной дороге проехала машина, ведомая тусклым светом убитых фар, кошка мяукнула, перелезая через ограду, ветер бушевал среди деревьев, хлестал окна дома напротив ветками дикой вишни.

Путешественник изучал и подмечал каждый звук снаружи, любознательно впитывая новые ощущения. На затылке его уже красовался аккуратный конский хвост, но гоблин совсем этого не заметил, убаюканный руками крохи и шелестом листьев.

— Как тебя зовут? — сонно протянул гость, сворачиваясь калачиком на неоправданно большой кровати.

— Софи, а вас? — прошептала девочка, накрывая себя и гоблина теплым одеялом.

В полудреме путник повел ухом в сторону голоса, на мгновение нахмурился, сведя брови к переносице, и снова расслабился, прогоняя морщинки вокруг глаз и на лбу.

— Додо, — немного неуверенно ответил гоблин, убирая налипшую прядь со щеки.

— Спокойной ночи, Додо.

Ответом в ночной тиши ей было лишь довольное урчание со стороны изножья да щелчок переключателя лампы. Лепестки лилии медленно угасали, укрывая их с головой блаженной дремой, пока первые лучи солнца не упадут на лицо девочки и не начнут новый день для них обоих.

Глава 2

«Мне надо идти. Я больше не чувствую его здесь».

Гоблин осторожно выпутался из плена сна и более осязаемого плена одеяла, чтобы тихонько снять с волос резинку и надеть ее на ручку девочки в благодарность за кров и уход.

Уже при свете солнечных лучшей и наличии в комнате большое зеркала, встроенного в дверь, незваный гость увидел себя, будто в первый раз. Кожа цвета зеленого папоротника, грубая, никак не реагирующая на щипания и сжимания, прямой нос, серые глаза с ледяными пиками, выросшими из зрачков, острые скулы, высокий лоб, подтянутое невысокое тело крепкое и с бледно-зелеными шрамами.

«Странно.» - первая ясная мысль, пришедшая в голову, не задержалась долго и почти тут же ускользнула в мутное болото сознания.

Выбравшись так же, как залез, гоблин почувствовал, как его тянет назад, как почему-то ноет сердце от тоски, но сдержался и направился по следу ощущаемой адхайне, энергии мира с древнего гоблинского наречия.

Золотые нити, слабо сияющие изнутри, привели странника в место, где, как он предполагал, ему смогли бы помочь: к двухэтажному зданию с выцветшей надписью «НОТАРИУС». Видение его не подводило, но все вокруг и само здание тоже выглядели абсолютно посредственно, и он замешкался, ожидая все же нечто более необычное. Почему – он сам не знал.

— Чего стоишь? На собеседование, что ли, пришел? Ну, заходи, не задерживай других, — ворчание донеслось сбоку, незнакомец вышел из-за угла, учтиво подождал пару минуток, больше ему не позволяли неотложные дела, и окликнул загородившего вход в здание.

Додо обернулся и поспешил отойти, попутно настороженно рассматривая человека. Пухленький и низенький, он не внушал доверия и чего-то ярко положительного, но и неприятным его назвать было нельзя. Карие глаза с желтым ореолом вокруг зрачка из-под очков-половинок на золотой цепочке прищурились, небрежно осмотрели гоблина и вернулись к пыльной двери из красного дуба, которая видала виды, и не самые приятные.

Человек погладил себя по шляпе-котелку таким привычным движением, что значило одно из двух: либо он беспредельно любил свой синий головной убор, либо под ним зияла постыдная лысина, которую хотелось запрятать в недра шляпы и забыть, как страшный сон.

И тут Додо таки заметил нечто странное в пухленьком мужчине, чей черный жилет выглядел так, будто сейчас лопнет, — его ноги.

Гоблины с малых лет чувствительны к проявлениям энергии, они также умело распознают ее вмешательство в других существах. А Додо еще и попросил ее о помощи, и она с радостью откликнулась. Сейчас обычные люди видели в нем своих знакомых, подходящих к его комплекции. Но хоть энергия мира благоволила ему, было ощущение, что карие глаза видели его обман насквозь. Главное не подавать голос, ведь найдя расхождения, мозг нечаянного свидетеля тотчас рассеет иллюзию, и пиши пропало.

И все же ноги нелюдя все четче виделись гоблину как два копыта, вот они и вселяли уверенность, что местом Додо не ошибся.

— Я ищу дорогу домой, — осторожно сказал гоблин. Получилось тише, чем он планировал, но собеседник все равно услышал и напрягся.

Рука с короткими пальцами сжалась на ручке двери, медленно и с усилием повернула ее до щелчка и толкнула красное дерево, чтобы дать своему хозяину зайти в ничем не освещенный коридор.

— Значит, я не ошибся. Проходи, — голос незнакомца стал грубее.

Коридор с пыльными округлыми плафонами по бокам вел к лифту, над которым висела табличка-циферблат, подсвеченная светодиодами, тусклые огоньки вырисовывали деревянную стрелку и 10 этажей. В нем адхайне копилась в сгустки, состоящие из золотых нитей.

На нужном им, первом этаже находились офисы, золотой след вел к лакированным бурым дверям из тиса. Ступив на скользкий пол из голубого мрамора, Додо ощутил сразу несколько спокойных запахов, окунающих его в детство, что странно, ибо воспоминания путались, комкались в крепкие узлы, но как-то же гоблин вспомнил, как пахла его детская библиотека, землистая пещера, ветерок, забравший с собой частичку соленого моря.

Гоблин также запомнил запахи, витавшие в комнате Софи, и, возможно, уловил ее собственный: сухая трава под знойным солнцем и нечто неприятное, навязчивое в конце. Додо не знал, что это отпечаток больницы, которую ребенок посещал с раннего возраста.

Провожатый, заметив, как он неотрывно смотрит на его ноги, сменил хмурый внимательный взгляд на немного удивленный, а потом и вовсе насмешливый. Уголки его тонких губ сами собой расплылись в улыбке, если дикий оскал можно было таковой назвать.

— Я плохо вижу нити энергии. – на что Додо среагировал, не задумываясь, бросив на копыта быстрый взгляд. — Ха, снова в точку. Значит, мой амулет не работает на тебе, гоблин. Я слышал о вас. Ремесленники, животноводы, умелые охотники, выслеживающие добычу по ее нити, искусно управляетесь с энергией и ее заключением в артефакты. — живое ликование с детским восторгом сменилось мрачной скорбной гримасой. — Раз ты ищешь путь домой, значит, это правда, что пишут в книгах. Хотя бы отчасти.

- Я не понимаю, о чем ты. – честно признался зеленокожий. – И кто ты такой?

— Исследователи не нашли масштабных захоронений, и было решено, что вы мигрировали. Ваши дома опустели, в одну ночь вы просто исчезли. – второй вопрос Додо проигнорировали, но он даже не заметил. – Ты что, головой ударился или за своими не успел и был в спячке? – и задумался, забормотав себе под нос. – А гоблины вообще впадают в спячку..?

До Додо не сразу дошел смысл сказанного, и как только это случилось, его лицо смяло недовольство, словно бумагу в кулаке: его злило, что многое в его действиях не имело логики, если верить незнакомцу. Зачем ему домой, если ему нужно было сюда? Зачем ему сюда, если он ищет путь домой?

— Меня унесло сюда через рассечение, — сглотнув вязкую слюну, выдавил из себя гоблин осипшим голосом. – Адхайне привела меня сюда. – Что это за место?

— Рассечение? – не понял незнакомец и махнул рукой. – А, кажется, понял. Это здание — прикрытие для почтовой службы, которая сотрудничает с разными мирами через… рассечения, как ты их назвал, а они, в свою очередь, держатся постоянно и не закрываются. Здесь нет ни одного зафиксированного, что ведет к вам. К тебе домой, понимаешь? Ты реликт. Ценный, возможно, даже невоспроизводимый, биологический материал. И тебя надо спрятать. Я сам хочу во всем разобраться.

Обдумать полученную информацию Додо не дал быстрый стук копыт, гулко отскакивающий от мраморного пола. Пухленькая копия нового знакомого, но чуть ниже, осторожно выглянула из самой дальней двери с табличкой «Опасные/неизвестные артефакты», потрясла головой с черными кудрявыми волосами, думая, что ей кажется, но все же решила подбежать и сообщить нехорошую новость брату-близнецу.

— Кальвер, у нас проблема! — крикнул он издалека. — Один из артефактов словно взбесился. И я догадываюсь по… почему… — перепуганный родственник опешил оттого, что его догадка была верна, с интересом и трепетом рассматривая гоблина. — Не может быть. Это восхитительно! А он может разговаривать?

— Не валяй дурака, Тилька, я вас позже познакомлю, а пока не рассказывай о нем никому. И принеси ему черную рубашку из химчистки! — последнее он бросил брату уже на бегу, так ему не терпелось посмотреть на результаты гоблинского присутствия.

Дверь с восторгом распахнули, влетели внутрь, будто и не было лишнего веса у хозяина музея, и с не меньшим восторгом и трепетом захлопнули ее, грубо втолкнув носителя зеленой кожи.

Большой кабинет разделялся длинным стеллажом с книгами, тот закрывал коробки с документами, в коих хранилась информация об экспонатах музея. На ближней половине стояли артефакты под колбами: шестиконечная звезда из окисленной меди, покрытая вполне себе живыми водорослями, черный уголь в виде наконечника стрелы, венок из вечного аконита, к которому тянулись золотые нити, что опутывали лифт, чароитовая сфера и серебряная резинка с обсидиановыми бусинами.

Под колбой с последней небезопасно искрило.

Гоблин узнал «артефакт». Его мама сама обрабатывала эти бусины и вплетала в украшение для волос. Она же носила золотую резинку с розовым кварцем, подаренную отцом в знак предложения прожить жизнь как семья. Для первенца плели серебряную нить с рубинами по наступлении совершеннолетия, Додо бы отдал ее своему младшему брату. Если бы он, конечно, у него был.

Гоблин вспомнил, что произошло с их народом, но Фородир, его отец, не был даже отголоском предков, которые пересекли границу, чтобы спрятаться от всего света, и между тем, его резинка как-то попала сюда. Значит, он не умер, как сказала мама, а возможно, нашел рассечение, зачем-то или не специально, и как Додо, попал на другую сторону без возможности вернуться. Радости догадки не вселяли, наполняя голову новыми вопросами.

Доверять гоблин, как и его соплеменники, мог только своим, но Кальвер стал пока единственным инструментом в его распоряжении, и, конечно же, Додо также даст ему то, что он желает.

А Кальвер оказался падок лишь на уникальные знания об истории, о прошлом, артефактах и прочем таком.

Гоблины не были ревностными хранителями своих тайн, но после ухода из родных краев стали. Додо решил честно заплатить за кров и помощь, начиная с этой истории.

Когда все успокоилось так же внезапно, как и началось, в кабинете воцарилась тишина. Его новый знакомый, молча и с явной опаской менял треснувшую колбу, когда «реликт» заговорил о причине, вынудившей гоблинов покинуть родные земли, умолчав, что сам не подозревал, что их переселение являлось не простым кочеванием от земель к землям, а побегом из другого мира.

— Старший как-то говорил, что земли эти не наши, а значит, надо с еще большим уважением относиться к ним. Я спросил у него, почему, и он сказал, что кинет кости перед тем как ответить. Судьба решила, даровать ли мне знание. Я думаю, кости уже брошены и на твой счет.

Предание об Огоре

Когда родился Огор, гоблины жили мирно и тихо с другими народами и родной землей. Мы вспахивали ее, сеяли зерно, водили по ней свой скот и строили на ней свои дома. Другие народы уважали и почитали наше умение обращаться с адхайне, энергией мира. Но лишь чужаки желали укротить кровь всего сущего, мы же — слуги ее, что храним тайны, переданные адхайне от предков наших.

Когда встал Огор на ноги свои и взял в руки серп, другие народы начали посягать на секреты нашего ремесла. Они хотели больше вместилищ, артефактов, жаждали знаний. Они отлавливали нас, как скот, сажали в клетки, мучили и отдавали семьям изувеченные тела, не уважая наши традиции и чувства, но поднимая алое знамя бессмысленных битв за свою свободу и за нашу суть.

Когда поднял Огор лук свой, чужаки жгли дома соплеменников его, и попросил тогда защитить адхайне народ его от гибели и жадности чужаков. И откликнулся ОН. Рассек все сущее и дал новую землю и новый дом.

— Значит, вот почему гоблины ушли. Неудивительно. Но в мифологии вашего брата нет ни одного упоминания о древнем языке и поклонении богам. О, и слово, которым ты назвал энергию, это же из древнего языка гоблинов, да?

Пока Додо рассказывал, Кальвер убирал беспорядок за стеллажом и собирал в одну полупустую коробку книги и документы, которые могли бы помочь Додо в его поисках дороги домой. Хотя, по сути, он и так дома.

Гоблин сел на пол и принялся разминать ступни, наблюдая за телодвижениями нового знакомого, а потом ему наскучило, и в ход уже пошли волосы. Он пропускал их между пальцев и пытался привести в какой-никакой порядок, а с ними постепенно в относительный порядок начали приходить и мысли.

— Мы не обожествляем вещи. И не слагаем легенд, — хмуро ответил гоблин, заплетая тугую косу.

— Тогда кто такой «он»? Не божественное ли существо, что может открывать окна в иные миры? — с усмешкой иронизировал Кальвер, поднимая с пола последний нужный документ. — Помогает, когда просят. Ничего не требует взамен, — едко продолжил он, но осекся, обернувшись на Додо.

Тот остроту не поддержал, поджал губы и помрачнел. Кальвер молча поставил перед ним коробку и вышел за чаем в соседний кабинет, где стояла его кровать, узкий шкаф с одеждой и письменный стол, заваленный бумажными древностями.

Разговор будет не из легких.

Глава 3

«Моя рука повреждена. Кажется, понадобится протез».

Кальвер, в отличие от Тильки, любил находить рациональное и прагматичное в романтичных историях древних народов, их культуре. Энергия и все, что с ней связано, тоже являлось чем-то более приземлённым, навроде крови в венах, которая течет в артефакты, как обычно наполняет собой органы. И никакого мифотворчества. Многое можно объяснить.

С более же глобальными вопросами Кальвер смирился, как если бы все то невероятное и необъяснимое изначально было само собой разумеющимся всегда. Но гоблин немного подпортил его вылизанную картинку.

Главная теория всегда была одна: в этом мире существует нерукотворный артефакт, так просто случилось, с природой такое бывает, который притянул к себе все открытые на тот момент окна и зафиксировал их состояние. На этом месте предприимчивые и идейные построили Почту. Вот и вся история.

Кальвер просто не любил сказки про богов. Ведь богов объяснить нельзя, или можно, но тогда это уже обычные, вполне осязаемые и лишь наиболее выделившиеся представители народов.

А с этим уже можно работать.

Хотя, возможно, то и был лишь такой же гоблин, из плоти и крови, или любой другой экземпляр фауны, который создал, а может, и просто нашел невероятной мощности артефакт и сумел с помощью него открывать окна, которыми в Почте пользуются до сих пор.

На самом деле Кальвер не был далёк от истины. Это действительно было существо могущественное и вполне себе с плотью, кровью и всеми остальными атрибутами живого. Просто оно было очень старое. Но не немощное и горбатое, а просто старое, любящее сладко поспать, может, ещё капельку рассеянное, и Кальверу необязательно знать такие подробности.

Сейчас ему просто хотелось принести гоблину чай, не ворча хотя бы минуту, а то уже от себя тошно, и оставить его сидеть изучать документы, книги.

Брат как раз принес рубашку и устроился около гостя, украдкой на него посматривая и пытаясь вывести того на разговор.

У Кальвера были свои дела. Его ждали на пятом этаже для сортировки запрещенных артефактов или еще какого непотребства, что не проходит проверку и изымается с докладом в соответствующие органы.

Неизвестно, как, но начальник Почты выбил им возможность хранить такие диковинки у себя, возможно, подкупив тем, что Почта по сути своей — место не для опасностей. Она для писем и посылок. Кто догадается-то?

Иногда, конечно, приходится работать со странными вещами, например, с саркофагом из глубин вод, склизким и покрытым коралловыми наростами.

Его доставили сегодня утром. Вообще-то, именно к этой находке и направлялся Кальвер, когда его размышления внезапно прервал любопытный индивид с оголённым торсом. Сначала он подумал, что это новый кандидат на вакансию почтальона-курьера или оператора сортировочного центра, но его уши... Такие, даже если захочешь, не спутаешь.

С одной стороны, детский восторг переполнял Кальвера, когда тот вспоминал сказки, что читал ему покойный дядюшка о древнем и мудром народе ремесленников, что укротили кровь, плоть этого мира, с зелёной кожей и горящими желтыми, а в пылу битвы и алыми глазами.

А когда его кожа начала темнеть и зеленеть, сомнений не осталось, и скепсис сменился чистым ликованием.

Но предание смотрителю музея не понравилось. Гоблин чтото недоговаривал, и это сводило с ума. Кальвер постукивал копытом, пока заваривал чай, нервно покачивался на стуле, сидя за очередными отчётами об открытиях в мире забытых народов, и в целом находился в раздосадованном состоянии, но понимал, что торопить с расспросами не стоит.

У них ещё будет время поговорить, а пока нужно разобраться с работой и найти кое-что в хранилище на втором этаже.

В документах для Додо было множество фольклора и наблюдений других искателей приключений, никак не связанных с гоблинами, сам же владелец музея толком не мог отличить действительность от вымысла и решил позже расспросить того для пояснений к сомнительным моментам и выявления неточностей.

А сейчас лучше обратить внимание на второй этаж. Загадочный, с лабиринтами коридоров и дверей без замков, он был обустроен под хранилище рабочих артефактов и личных вещей, за которыми никто так и не явился.

И, как все таинственное и в какой-то мере опасное, хранилище было под защитой кинокефала по имени Циссебра, или просто Цисс. Благо проблем на посту у него было всего две: мелкие воришки да вечная путаница с его происхождением.

Те, кому «посчастливилось» получить поручение забрать чтото из хранилища, сталкивались с необычной внешностью смотрителя за порядком и были абсолютно уверены, что это гнолл, или, в простонародье, гиена.

Разница налицо, а точнее, на осмысленном лице: звериная сторона заканчивалась мордой шакала, все остальное являлось человеческим, по крайней мере внешне, тогда как гноллы, покрытые лоснящейся шерстью с выеденными или протертыми местами на поджаром теле, открывающими бурую плотную кожу, жили охотой, разбоем, и их осталось куда больше, чем кинокефалов.

Было время, когда сородичи Циса тихо жили среди людей, почитаемые ими, и, как любит изменчивая дева-история, все перевернулось с ног на голову в Кровебратский день.

Невежды натравили своих последователей на мирных зооморфов по всему земному шару. За несколько ночей была изничтожена большая часть его собратьев. Циссебра бежал на юг со своей семьей, укрываясь у циркачей и трупп, что тогда сыграли на этой резне и ставили сценки, как люди охотятся на нелюдей, с жестоким, но правдивым исходом.

А на юге им обещали убежище старые друзья отца. Из этого «убежища» вышел живым только маленький Цис, навсегда уяснив цену доверия и муки от капканов, в которые порой добровольно лезут все, люди и нелюди.

С малых лет обстоятельства научили Циса скрытности, изворотливости и ненависти, греху, что затопил его сердце, но поутих к зрелому возрасту, так и не перейдя в мстительные порывы.

За его умения и нюх персистента поставили сюда охранять вовсе не безделушки, как подумает тот, кто захочет что-то украсть с непримечательной Почты.

Кальвер как раз хотел одну вещицу из разряда необычных — амулет, оберегающий от посторонних глаз, Гхаин. По его принципу были сделаны все амулеты, что носили работники Почты, но лишь этот артефакт достаточно вместителен для энергии, золотой рекой текущей через гоблина. Благо шакал висел в списке должников у носителя копыт за найденные реликвии его народа.

Кальвер многим оказывал услуги, не то чтобы он любил помогать, просто его страсть к поискам и нахождению предметов, таящих в себе увлекательную историю, а то и не одну, скрашивала длительное пребывание в четырех стенах Почты.

А приключений-то хотелось.

Раньше Кальвер работал медиком на поле боя, бывал во многих местах планеты, и пусть его вес не обманывает тебя, до сих пор крепкие копыта быстро несли своего хозяина от палатки к палатке, от раненого к раненому.

И не то чтобы войны кончились, просто в одном полевом госпитале старший из близнецов ощутил сильное жжение в кончиках пальцев рядом с песочными часами, покрытыми пылью, прошлый владелец был неряха, каких поискать. В первую их встречу те покоились на тумбочке у кровати одного из пациентов, солдат заметил, как смотрит на неестественно яркий желтый песок Кальвер, и решил подарить вещицу со словами:

— Эти часы приносят мне удачу. Я был в таких страшных ситуациях, и в каждой из них мог умереть. Но вот он я, завтра улетаю домой, к любимой жене. Пусть они теперь служат вам.

Кальвер бы и рад не принимать подарок в надежде, что тот поможет раненому, исхудавшему солдату добраться в сохранности и какой-никакой целости, но не смог отказать.

Его манило к часам, и когда хирург осознал это, впервые увидел хрупкие, будто истончившаяся от старости пряжа, поеденная молью, нити энергии. Они подрагивали, но не от собственной слабости, а от слабости Видения того, кто за ними наблюдает.

Ранним утром следующего дня пациента увез вертолет, который подбили на границе между конфликтующими государствами. Ни пилот, ни пассажир не выжили.

Через неделю, а может, чуть позже по госпиталю прошла массированная атака, в ходе которой погибло пятеро: два хирурга и три пациента.

Было бы шесть, если бы не часы.

Память с годами притупилась, но самое яркое воспоминание с того летнего душного вечера останется с ним на всю жизнь.

В подтверждение разум окунул Кальвера в темные воды мрачного прошлого, и тот смиренно отдался потоку.

Река вынесла его к собственному телу под завалами, и он увидел, как открывает глаза, спешно протирает их тыльной стороной руки, на ней остаётся кровь вперемешку с пылью и грязью. Как осматривает местность в поисках кого живого и находит совсем рядом тело ещё одного хирурга, тот ненадолго открывает глаза, облизывает языком пересохшие губы и выдавливает из себя:

— Так и знал, что ты выживешь, — а на лице гримаса боли перемешалась с саркастичностью.

— Тише, друг. Вот вылезу, осмотрю тебя, и поболтаем, — Кальвер сглотнул, попытался сдвинуть с себя деревянные обломки почти неповрежденной конечностью, но не смог и от бессилия махнул рукой и вернул ее на грудь.

— Послушай. В тумбочке есть потайной отсек, ключ вот, — захрипел, откашлялся. — Моя ручка у меня в кармане. Там пакет с деньгами. Передай их моим детям.

Кальвер, конечно же, кивает, буквально роняя голову на грудь и с усилием поднимая ее в исходное положение. Он тогда думал, что не поедет ни к каким детям, не отдаст им деньги, он вообще больше никогда не встанет. Пьянящее ощущение от потери крови перерастает в мандраж. Свободная от обломков рука тянется к часам, чтобы по наитию перевернуть их. Да, через минуту или две сознание окунется в прохладную тьму, сладкую дрёму навечно.

Если бы не часы.

Песок пересыпается ровно пять минут.

Кровь собирается в раны, нога пришивается венами, сухожилиями, кость встаёт в паз, сознание возвращается.

На самом деле часы забрали крохи будущей жизни хранителя, чтобы отдать их реальному владельцу, но откуда Кальверу было знать? Это потом, через полгода после того, как деньги были отданы семье погибшего хирурга, и после вступления в должностные обязанности на Почте он отыскал информацию о часах.

После новых ощущений и открытия какого-никакого Видения Кальвер заинтересовался артефактами и развил в себе способность чувствовать их в непримечательных, на первый взгляд, предметах, потом его приметил один из владельцев компании, когда тот на выдаче посылок сработал лучше новеньких детекторов, и вот так он и оказался тут, закопанный в документы, книги о новых находках со всего света.

Когда Кальвер вернулся поздно вечером с сэндвичами, набитыми зажаренным до хруста беконом, запеченными томатами и рваной свининой в соусе барбекю, для троих, предварительно забежав на кухню к заботливой мадам Розмари, его встретили тихий кабинет, остывший чай в кружке и полностью голая кровать.

Недоумевая, кто мог снять белье в стирку или неудачно подшутить в столь неподходящий час, но войдя в музей, расплылся в улыбке. Кажется, сегодня он будет спать в компании.

Глава 4

«Мой глаз небрежно раздавили, даруя новый. Сомнительный подарок».

В кабинет музея тихо вошли, что-то протащили и опёрли о стеллаж, стук копыт ненадолго стих, но снова прошёлся по полу к двери, чтобы все так же тихо прикрыть ее. Ухо гоблина дернулось, как бы говоря: «я тебя заметил», но хозяин его углубился в чтение одной книги и так бы и не повернулся на шорохи и скрипы, если бы вошедший не заговорил.

— Я принес рубашку и наши спальные места. Помоги мне?

Пришлось оторваться и машинально-покладисто разложить матрасы, одеяла и подушки, предварительно надев положенную в ноги рубашку.

— Она затрудняет движения, это обычай?

— Это общепринятая форма одежды. Нечто более современное, чем обычай. Носить нужно на людях. Видимо, мой братец хотел тебя отвести куда-то, но, думаю, работки у него прибавилось. Завтра принесу тебе что посвободнее.

Тилька беззлобно усмехнулся, ему было радостно от того, что старший из близнецов ушел по делам, ведь теперь его никто не остановит от расспросов.

— Что у него за работа?

— Проверяет посылки с артефактами и диковинками, конфискует опасные. Составляет на них потом отчёт, где указывает их свойства, сопоставляя с информацией из Библиотеки на третьем. Наша Почта на таком специализируется. Здорово, да? — сидящий на матрасе и под одеялом кудрявый Тилька, смуглый, как и брат, в тот момент был похож на довольного кота в синем комбинезоне.

Интуитивно Додо понимал значения многих слов, да и мир этот внедрял ему новую информацию, забирая хаотично фрагменты старой. Как, например, его настоящее имя.

— Ты знаешь, откуда у Кальвера эта резинка? — возвращаясь к чтению, спросил гоблин.

— Ой, вот это спроси лучше у него. Брат скрытный и таким не делится. Просто иногда пропадает на неделю, а потом притаскивает сюда что-нибудь эдакое. Слушай, извини, что отвлекаю от чтения, но откуда ты родом? — Тилька уже не мог угомониться, нетерпеливо ёрзая на матрасе.

— Видимо, отсюда, — пробубнил в ответ собеседник, уже с головой уходя в книгу.

— Нет, я спрашивал про твой мир, какие у тебя мама с папой? Что у тебя за родичи вообще? Чем вы там занимаетесь? Как делаете артефакты?

Додо поднял руку в призыве остановиться и немного подождать. Закрыл книгу, зажав свой палец между страницами, как закладку, и внимательно посмотрел на брата Кальвера, заранее примирившись с мыслью, что теперь информация, которую он может предоставить новому знакомому, делится на двоих.

— Моя мама — кузнец. Мой отец — охотник. Мои родичи — мое племя. Мы разводим скот, выращиваем им и себе корм. Живём в норах в земле. Там влажно и тепло. Кто-то живёт в пещерах гор. Мы не очень любим открытую местность. На последний вопрос ответить не могу, поклялся отцу, что не выдам наших тайн, как завещал Огор.

— А Огор этот ваш кто? Как он выглядит?

Додо подумал, что не дочитает сегодня книгу «Быль иль небыль с гномами, гоблинами и гноллами», и положил ее рядом с подушкой, устраиваясь поудобней на импровизированной постели.

— Предводитель гоблинов во времена гонений. Старший рассказывал, что у него глаза цвета фиалки, наполненные золотыми нитями энергии. Только экадха, непринужденный судьбой, имеет особое Видение, и это отражается в его глазах. А ещё у Огора была длинная коса до лопаток, признак накопленной мудрости, и возможность просить ЕГО о помощи. Это все.

Тилька достал карманные часы из комбинезона, щёлкнула крышка, брови нахмурились. Вечерело.

Несмотря на все свое озорство и желание отделаться от вечно контролирующего брата, его наивное сердце затопило волнение. Глубокий вдох вернул того к расспросам, ведь если Кальвер пропадет опять, то оставит весточку. По правде говоря, беседы отвлекали Тильку от разных тревожных мыслей, потому он продолжил:

— А почему мудрости?

Часы убрались под подушку, Тилька запустил пятерню в свои кудри и заинтересованно склонил голову набок, чуть подавшись вперёд.

— Волосы мешают воину сражаться. За них легко взяться противнику. Мы редко сражаемся, только с чужаками. Наши волосы любят продавать или носят как трофей. Умение договариваться можно оценить по длине косы. Понимаешь?

— Вроде. Знаешь, нас осталось очень мало, а те, кто все еще живы, либо прячутся вот по таким местам, как эта Почта, либо ходят калеками с отрезанными копытами, — тиканье спрятанных часов и тяжелое молчание прервал нервный смешок. — Я немного знаю древний язык, так что наше «племя» таких вот с рогами и копытами — мунлан, мы ночные жители. Ну, были ими когда-то.

— Я не вижу рогов, они спрятаны? — Додо озадаченно скользнул взглядом по макушке собеседника и недоуменно фыркнул, когда услышал в ответ смешок. Неужели его Видение столь плохое?

— Рога только у женщин. Не знаю, слышал ты или нет, люди называют наших леди суккубами, чудищами, что утаскивают молодых мужчин к себе под землю, человеческие женщины много всяких глупостей и страшилок напридумывали, чтобы отвадить своих мужей от желания пойти на брачный зов, ты представляешь?

Тилька хохотнул, полностью утопая в одеяле. Подперев рукой голову, он продолжил:

— Ну, кто ж знал, что феромоны так сильно действуют на людей! Спасибо, хоть длится балагурство, пока партнера себе не найдешь, а это обычно быстро, — его лицо внезапно приобрело мрачное выражение, что старило его лет на десять. — Их, кстати, тоже отрезали. Вешали у себя над камином, как декоративную побрякушку, или высушивали и делали из них настои, слепо веря, что это поможет в… мужских проблемах. А наши женщины больше никогда не могли найти себе партнера.

В попытках вернуть лицу благодушное миролюбие грустная ободряющая улыбка тронула его губы, как бы говоря гоблину, что все не так плохо, ведь лицо у слушателя было скорбное и сочувствующее. Додо внимательно ловил каждое слово и очень хотел утешить мунлан, но понимал: все в этом мире проходят через свои горести сами, в одиночку.

— Это не так страшно, — продолжил антропоморф под угрюмым внимательным взглядом. — Кому я вру, страшно. Очень страшно. Когда тебя держат в каком-нибудь подвале и медленно пилят рога. Так случилось с нашей мамой, — закончил Тилька.

Нужно было срочно оборвать всплывающие в сознании картины того, как ее тащат в амбар, как она вырывается и умоляет отпустить, как держат его и отца, чтобы те, сидя напротив, просто смотрели, дабы полностью ублажить жажду насилия собравшихся внутри.

И этот звук.

Он никогда не забудет, как пила начинает скользить по рогу, дробить кость, а когда доходит и до мягких тканей, мама, в начале пытки похожая на загнанное охотниками животное, вместо тяжёлого сбитого дыхания перешла на сдавленный, почти задушенный в недрах гортани крик, чтобы не провоцировать её мучителей, но и этого не понадобилось, когда послышалось чавканье зазубрин о плоть, громкое, оно душило его страданием от собственной беспомощности.

Тилька тогда подумал, а вдруг и правда, это его поймали, расковыряли через уши проход к мозгу и насыпали туда мелкого стекла, налили расплавленное железо, а что с мамой — то просто фантазия, защита разума от осознания пытки над его хозяином, да?

Увы.

В реальность его вернул резкий, короткий хруст и мамин вскрик. Дальше он помнил смутно. Рог отломали, их отпустили, мамино лицо тогда заливала кровь, ибо место спила даже не прижгли, она была опустошена и бледна, не могла больше сказать ни слова. Никогда.

Кальвер тогда уехал к дядюшке на обучение, да он и не помог бы, так уверял себя его брат, что в тайне хранил горечь обиды. Она изъедала его разум, глупая обида, беспочвенная. Но от нее некуда было спрятаться. Ни один вопрос, ни один разговор не заполнили бы все его естество, чтобы пришло облегчение, но по-другому тот был не научен. Молчать да раздумывать — привычное занятие для скромного затворника.

И Тилька провалился в сон, чтобы уж там защититься от картин прошлого.

Додо почитал ещё немного и тоже уснул под размеренное сопение, упустив из виду пару слезинок, что скопились в уголке глаза и неспешно стекли по щекам к подушке, которая хранила в себе океан.

Глава 5

«…приходил ко мне, попросил следовать на юг в крепость Кихал. Должен найти для него потерянную вещицу, сказал, глаз поможет мне».

Утром всех троих ждал горячий завтрак и красный чай с грушей от мадам Розмари, которая будто почуяла, что ее вкусную еду никто так и не съел.

Артефакт Хунна, похожий на сердце из дерева с вкраплениями изумруда, детская игрушка, по меркам гоблинов, что делают папы для своих малышей, создавал в пещерах ночное небо, закат и рассвет, так, чтобы они всегда знали примерное время на поверхности, будучи сокрытыми от мира в недрах гор или плотной толщей земли.

Один такой, найденный Кальвером с другими ценными вещицами, хранился в его личном кабинете, помогая вставать ранним утром с солнечными лучами прямо в лицо и пением птиц, засыпать поздней ночью под звуки тех мест, где тот побывал. В музее, прямо в лампочке светильника, покоился второй такой, но поменьше.

Гоблин приоткрыл глаза, сонно отмахнулся от солнечных бликов на лице и, сообразив, что окон на самом нижнем этаже быть не может, резко их распахнул, быстро протер от следов сладкой дрёмы и напряжённо осмотрелся. Тилька все ещё спал, свернувшись пухленьким калачиком, вон, только макушка из под одеяла торчала, а Кальвер уже успел откушать угощение, переодеться и оставить для гоблина и брата записку с указаниями:

«Тилька, я на работу, проведи гостю экскурсию. Додо, надень этот амулет перед уходом. Не будет проблем с маскировкой. Не теряйте, я на восьмом. Нужно разобраться с доставкой одного ценного груза.

И не разгромите мне ничего! Тилька, поответственней!»

Заставив себя позавтракать, гоблин обратил внимание на артефакт Хунна и решил достать его, разбив лампочку, на что «безответственный погромщик» интенсивно заворочался и сонно пробормотал:

— Кальвер, тише, — последовал очень сладкий протяжный зевок. — У меня отпуск, это не повод для зависти.

Тельце наконец повернулось всем корпусом к Додо. Увидев гоблина с порезанными руками и ошалелыми глазами, обращенными к сердцу из корней дерева, Тилька мгновенно проснулся, вскочил на матрас и, покачиваясь так, будто грозился завалиться набок, упасть и уснуть прямо там, где с громким «бах» упадет его тело, доковылял до стола, взял из шкафчика аптечку и со словами «ну что ж ты так» вытер кровь, промыл ранки от стекла и непрошеных гостей извне, что могут вызвать заражение, и залепил все это дело пластырями.

Гоблин сглатывал слюну и складывал два и два, которые ну никак не хотели сходиться с исходным набором информации. Мозг никак не мог принять, что Додо, возможно, начисто забыл весомую часть своих детских воспоминаний.

Но вот они, вещи из его родной пещеры: резинка отца, детская игрушка, сделанная его руками, и на самом деле вокруг было много чего из его комнатки.

Книга, которую он сразу приметил, камешки на столе в прозрачной стеклянной коробочке, которые он собрал, впервые увидев море. Все вокруг веяло такой болезненной ностальгией, что хотелось спрятаться или убежать. Может ли быть, что гоблин прибыл вместе с семьёй? Отец остался здесь? Зачем? Где Кальвер нашел это?

Его синие глаза с серым ореолом, переходящим в стальные молнии, изменили цвет.

Тилька прекратил собирать осколки в ближайшую коробку, так как ощутил жуткие вибрации по всему своему телу. Артефакт замолк, обрывая пение птиц, шуршание и хруст осенних листьев под ногами и треск засохших веток от особо сильных порывов ветра.

Мунлан нашел источник, от которого исходили вибрации, и в ужасе закрыл рот руками. Его душили безумие и страх за свою жизнь, они захлестнули сердце и разум, настолько велика была сейчас энергия в руках гоблина.

Хоть ярость того на деле лишь хотела опалить щеки Тильки, согреть, как союзника, но такой напор мало кто выдержал бы, не поддавшись искушению забиться в угол и трястись от немой истерики.

Тилька переживал и худшее. Пока глаза Додо бегали по кабинету музея, улавливая и отсеивая от прочих нить, ведущую к Кальверу, его брат нашел более простой способ. Он поднял записку у ног разбушевавшегося гостя, пробежался по ней взглядом, усмехнулся прозорливости своего брата и немедленно надел амулет на шею гоблина.

Воздух в помещении, отяжелевший от энергии до предела, вернулся в терпимое и даже уже привычное состояние. Хунна вновь запел. Гоблин осел на пол, ощупывая поврежденную руку. — Прости меня, — видя помятого антропоморфа, выдавил Додо.

Когда неведомая буря ушла из его разума, оставив спутанный клубок мыслей и ощущение пустоты внутри, гоблин взял себя в руки и дал осевшему на пол от облегчения, что все закончилось, Тильке его чай и тарелку с завтраком.

Тост с яичницей немного остыл, но был все таким же вкусным и хрустящим, так что, поведясь на дивный аромат, желудок заурчал и потребовал немедленно принять угощение в мелко дрожащие руки и начать уже есть.

Когда последний кусок хлеба с яичным желтком был отправлен в рот, Тилька довольно облизал губы, отпил добрую половину чая и наконец заметил, как переживает сейчас гоблин.

— Ну-ну, успокойся. Давай немного тут приберемся и пойдем, проведем тебе экскурсию. Негоже взрослому гоблину так расклеиваться, верно? — с небольшим упреком заметил младший из близнецов, ободряюще похлопав по плечу.

Собеседник как раз удобно для жеста приободрения сел рядом и с плохо скрываемым благоговением смотрел на собранного и не такого уж легкомысленного, как представил его брат, Тильку.

Золотые нити от венка под колбой, тянущиеся волнами с грацией волос в воде, струились через пальцы гоблина, обращаясь невидимым потоком песка.

Артефакт признал в нем хозяина и желал воссоединения, готовый вот-вот заискрить, но, повелеваемый им, оставался в покое до выяснения всех кусочков действительности.

С неясностями пришли и новые ощущения, мрак зарождался в гоблине, дремучий и властный, вместе с покрытыми пеленой густого тумана воспоминаниями он посадил росток самого себя в замутненную провалами в памяти почву. Питаясь неуверенностью носителя и его уязвимостью к влиянию сторонних наблюдателей, он медленно прорастал сквозь барьеры в разуме, подкидывая смутные очертания из прошлого и рождая несильную пока головную боль.

Левый глаз так и не пришел в норму, потому Тилька нашел для гостя повязку, которую носил его брат после неудачного падения головой в песок.

Оба немного отдохнули под журчание реки и постукивания дятлов, чтобы с новыми силами прибраться, переодеться и войти в лифт. Провожатый нажал кнопку «8» и пояснил:

— Для начала давай решим вопрос с моим братом, он написал, что будет курировать доставку, видимо, того злосчастного саркофага. Пошли, поболтаем с ним, а когда все утрясем, познакомлю тебя со своим отделом и стряпней Рози поближе. Чудесная женщина и такая заботливая! — весело добавил довольный мунлан и привел чужака на круговой этаж с его неутомимыми обитателями.

Тут каждый кабинет был открыт нараспашку, сновали деловые работники с посылками, кто-то выше должностью бодро командовал и прикрикивал, остальные послушно раскидывали посылки по кабинетам, откуда через окна в пространстве они передавались дальше.

А в середине всего этого балагана возвышался мраморный шпиль с вкраплениями уваровита, вырисовывающими стебель с бутонами из агата и опала. Цветы будто распускались на глазах смотрящего, колыхались вместе со стеблем под неуловимыми порывами ветра, но лишь сфокусируйся, попытайся рассмотреть четче, и магия иллюзии растворится в разочаровании.

Недалеко от лифта расположилась бригада в синих комбинезонах, как у Тильки, подготавливающая посылки к отгрузке и упаковке.

— Что вы тут делаете? — удивленно и настороженно спросил Кальвер, выходя из-за стойки с саркофагом, который отмывала эта самая бригада.

— Я пришел поговорить, — сказал Додо, отрезав Тильке все пути благополучно начать разговор.

— Слушаю, — как можно более спокойно ответил тот, внутренне напрягшись.

— Откуда у тебя резинка моего отца? — в тон ему спросил гоблин, перекатывая вены на тыльной стороне ладони, сжимая и разжимая кулаки.

— Я нашел ее, — осторожно начал было Кальвер, но понял, что откладывать разговор дальше некуда, и тихо заговорил: — В пещере, где, под завалами, откопал рисунки твоей семьи и тебя, еще маленького. Там был твой дневник, любимые книги.

— Где он?

— В нем говорилось, ты еще придешь, это было написано на открытой странице, в руках у меня он рассыпался. Я готовился к твоему приходу, взял твои вещи, потому что там же говорилось, как ты обязательно потеряешь память, но ОН обещал, что ты вернешься к ней, если пройдешь через Купол. Я не знаю, что это, и к кому, тоже не знаю.

— Что еще ты скрываешь?

Самообладанию гоблина можно было позавидовать, его черные волосы спадали на плечи волнами после тугой косы, а один глаз, закрытый повязкой, так и не стал прежним, и если бы тот ее снял, то новые знакомые содрогнулись бы в немом почтении, ведь они точно знали бы, кто перед ними.

Глава 6

«Я не знаю, что мне делать. Человеческий ребенок решил увязаться за мной следом, мне было позволено отвести ее домой, но она ни в какую не хотела».

— Я не хочу тебе ничего говорить, гоблин, что называешься именем, данным тебе маленькой девочкой. Думаю, я лишь запутаю тебя еще больше, — сказав это, буквально выпалив на одном дыхании, Кальвер отступил на шаг под напором пронизывающего взгляда заснеженных холмов, покрывающих верхушки бурей от глаз посторонних, развернулся обратно к бригаде и взял с крышки саркофага планшет с оценочным табелем.

Додо задумался, сменяя бесполезный гнев на распутывание клубка мыслей в голове. А ведь действительно, как его зовут? Сколько бы ни пытался, вспомнить не получалось, тогда, к середине дня, пока гоблин размышлял, прерываясь на чтение все той же «Быль иль небыль...», старший из братьев дал гоблину карту с примерным указанием на местоположение его родной пещеры.

Венок яро просился с ним, и ничего не оставалось, как попросить Кальвера передать его законному владельцу.

Пришло время переодеться в свою одежду, чтобы с ней унести крохи запахов, невидимых глазу материй, которые можно заметить, лишь прикоснувшись, оставшихся от того мира, и отправиться на поиски.

Уже стоя у двери личного кабинета, чужак услышал разговор братьев на повышенных тонах, он ждал их, чтобы попрощаться.

— Ты никуда не пойдешь, — устало протянули осипшим голосом.

— Ты не можешь мне указывать! — возмущенно, почти срываясь на крик, бросили в ответ. — Я способен за себя постоять!

— Ты у него-то спросил, мешок бесхребетный? — чуть более раздраженно, чем следовало, уточнил, видимо, Кальвер.

— Вот сейчас и спрошу! И если он ответит «да»…

— Если он ответит «да», то хоть замуж за него выходи! — рявкнул старший, но продолжил уже более тихо: — А вот в дальние путешествия ни ногой, это опасно. Тебя могут украсть. Тебя могут убить или, чего хуже, отпилить тебе копыта и разобрать на субпродукты, мясо ты недоваренное.

— Что, маму не уберег, так на мне отыгрываешься? — холодно спросил некогда взбешенный Тилька, что было совершенно не похоже на беспечного и бесцеремонного, сглаживающего углы мунлана.

За его словами последовала тишина, что прервалась затухающим разговором двух братьев и окончилась щелчком дверной ручки.

Дверь распахнулась, кое-как избежав столкновения с лицом гоблина. Оба вышли в слабоосвещенный зал этажа, все еще раздраженные и раздосадованные небольшой перепалкой. Пока те молчали и переглядывались, Додо номинально решил взять младшего в маленькое путешествие, тот мог сослужить хорошую службу, если, конечно, Кальвер разрешит. А он таки подумал и сдался.

Тильку решено было отправить с ним, для сохранности, да и тот все равно бы ныл и просился за гоблином вдогонку, опасностей вроде не предвидится, быстренько туда, быстренько обратно, уйдет почти весь отпуск непутевого младшенького, но это его выбор.

Вот и он, знакомый лифт, освещенный лишь табличкой с этажами, темный коридор с пыльными плафонами по бокам, надпись «НОТАРИУС», покрытая грязью, налипшей во время утреннего дождя. Все это осталось позади.

И вкусная еда, и музейный кабинет, и плотный матрас, ромашковый чай и шумный этаж оставили свой приятный след в душе странника, ищущего путь домой.

На улице стояла ранняя весна. Гоблин уверял, что совсем не чувствовал холода, если только немножко, но Кальвер упёрся эфемерным рогом и заказал гоблину драповое черное полупальто с пуговицами-дистенами, черные штаны и элегантную синюю рубашку, чтобы, видимо, удобно было копаться в земле, чем Додо и собрался заниматься, благо Кальвер додумался до спортивной лёгкой обуви. Заказ привезли по услуге срочной доставки, одной из привилегий старшего мунлана.

Также было решено отдать гоблину походный рюкзак из оксфордской ткани, напичкать его сухпайком, термосом с горячей водой, саперной лопаткой, пледом и мешочком с орешками. Тильке достались на хранение деньги, билеты на автобус, паспорта и мамин оберег, который носил с собой сам Кальвер в своих недолгих вылазках.

Перед отправкой у них оставалось ещё около часа, чтобы потратить их на маленькую прихоть Додо.

Гоблин желал посмотреть на Софи. Просто понаблюдать за любопытным ребенком, первым живым существом, которое встретилось ему в этом мире.

Она как раз сидела на качелях в саду у дома в своей теплой флисовой курточке нараспашку и в мятном платье. В сад к девочке со знанием дела пробирались двое. Взобравшись на частокол и спрыгнув с него, мальчики привлекли внимание гоблина, который наблюдал за ситуацией со скамейки на противоположной стороне улицы. Путешественников закрывали ветви вишни, так что никто не заметил, как один из них исчез.

Гоблин ускорил шаг, когда девочка вскрикнула. Ей вывернули руку, посадили на колени и наступили на платье.

— Что вам нужно? Отпустите меня немедленно, — успокоившись, подал голос ребенок, похожий сейчас на маленького львёнка, готового напасть.

Стоящий чуть поодаль занёс руку для пощёчины, но Додо успел перехватить ее.

Гоблин рыкнул, обнажая белые клыки, острее, чем у человека, и более длинные, схожие по угрожающему виду с клыками дикого зверя, мальчик попытался вырваться из захвата, но безуспешно, капкан захлопнулся и, если того захочет, перемелет в своей пасти хрупкие детские косточки.

Медленно сдавливая руку и оставляя на ней багровые подтеки от разорвавшихся сосудов, гоблин внезапно понял, что упивается болью и криками беспомощной жертвы. Но в нем никогда не было агрессии.

Не было, сколько он себя помнил.

Гнев сошел с лица Додо. Не заметив, как тяжело он дышит сейчас, как сердце, ускорившее ритм, нещадно бьется о ребра, такое же хрупкое, что и ребенок перед ним, гоблин вернулся к внешне спокойному состоянию.

Но естество внутри дрожало от ужаса собственных порывов, тот пронизывал сознание, опутывал плющом барьеры, мешающие совершать безрассудные поступки, и разрушал их.

Гоблин напрягся, взял крохи рассудка под контроль и разжал руку, выпустив охваченного животным страхом ребенка.

— Уходите, — выдавил Додо, сдерживаясь, чтобы снова не сорваться на рык.

Дети переглянулись и решили убраться подальше, перепрыгнув через ограду.

После освобождения разума от лишних мыслей единственное, что его, по какой-то неясной, но веской причине волновало, так это лицо Софи. Было ли оно злое? Разочарованное? Напуганное?

Софи проводила незваных гостей задумчивым взглядом и принялась отряхивать платье и колени.

Гоблин ждал.

— Я не злюсь на вас, — будто прочитав его мысли, твердо сказала девочка, — а вы не злитесь на них. Мама говорит, насилие порождает насилие.

— Твоя мама права, — поддержал ее Додо и с облегчением выдохнул, растирая затекшие от напряжения кисти рук.

Он точно не хотел навредить и ей.

По калитке внезапно, но робко постучали, чтобы не напугать гоблина и не получить по лицу вместо сбежавших хулиганов. Малышка вздрогнула и с опаской теперь поглядывала на еще одного гостя, пухленького, кудрявого любителя перетягивать внимание на себя.

— Нам пора, Додо, — осторожно сказал Тилька, открывая щеколду калитки и сопровождая свои слова жестом, приглашающим выйти из уютного сада с креслом-качалкой, белой беседкой с резными колоннами, а самое главное, с Софи, что стояла и рассматривала Додо, будто видела его насквозь.

Гоблин не знал, кого под маскировкой в нем опознала девочка.

А она все смотрела немного тоскливо, запоминая каждую мелочь его внешности.

— Додо, когда-нибудь заберите меня в путешествие, ладно? — попросила Софи и протянула руку для пожатия, как делал ее папа, договариваясь с мамой о всяких пустяках.

— Даю слово, — не задумываясь, ответил тот и осторожно сжал маленькую ладошку в своих больших руках.

Видимо, ее глаза тоже обладали Видением или просто были особенными, как и она сама.

Глава 7

«Это была ловушка. Думаю, тут и умру».

Автобусная остановка делилась на три пути отправления: первый маршрут следовал на юго-запад и мог довезти до границы страны, второй — до соседних деревушек по кольцевой дороге, а третий отправлял путников по самому городу с экскурсией. Было ли тут на что посмотреть?

Возможно, для обычных людей, далёких от своих корней, да. Туристам и, естественно, жителям тут устраивали праздник урожая каждый июнь, выставки художников, а на улочках чуть ли не каждый день собирались музыканты, и лишь район, в котором проживали несколько богатых семей, был тих и немного даже гол.

Семья Софи как раз из таких, а те двое, пробравшиеся в сад, сыновья конкурента, натравленные их отцом, Дьюи и Малик, проживали в доме напротив и учились в том же интернате, что и Софи, но, отстранённые от занятий, не смогли достать ее там.

Мальчики занимались продажей сладостей и продукции, которая считалась запрещённой в стенах элитной школы, передавая маленькие аккуратные посылочки через щель, соединяющую шкафчик одного из учеников и женский туалет.

И, поверьте, баланс поддерживать в этой афере было всё равно что накормить всех голодающих зайчиков мира одной морковкой, ибо девочки вечно поднимали неэстетичный шум. Да и владелец шкафчика, которому отдавали 20% доли, постарался, ведь после разбитого носа почему-то ни доли не стало, ни бизнеса. Как было известно всему преподавательскому составу, братья не умели договариваться ни с кем.

Но что же путники?

Тилька и Додо пришли на остановку вовремя, в 16:37 автобус тронулся, предлагая его обитателям перезнакомиться.

Транспорт был пуст наполовину, и товарищи с радостью сели в самый конец, четыре места, выстроенные в линию, немного возвышались над остальными и открывали вид на весь салон.

Соседями им стали две пожилые дамы, одна с рыжими длинными волосами, похожая на ведьму в изумрудном пальто, а другая с седым, немного растрепавшимся пучком, имела в лице сходство с грызуном из семейства хутиевых, и неспроста.

Та, что была похожа на ведьму, являлась обычным человеком, а вот вторая, без маскировки, имела при себе вибриссы и непроизвольно подёргивающийся нос, доставшийся от предков, что заключили договор с животным-оборотнем для защиты, приобретя способность обращаться в крошечную хутию.

Лишь Додо мог увидеть ее отличительные черты, но вот знала ли подруга?

Делать было нечего, Тилька уткнулся в карту, которую передал его брат, невнятно бормоча себе под нос проклятья, адресованные то ли составителям, то ли брату, хранившему ее у себя так долго и ничего не рассказывающему о своих приключениях, так что невольно гоблин стал вслушиваться в разговор женщин, сидевших рядом. Одна как раз отвлеклась на поправление пучка другой.

— Не может быть! А ещё кто? — спросила ведьма громче, чем следовало, восторженно бегая глазами по салону.

Нос оборотня резко дернулся, а глаза в отражении окна округлились, после чего выражение ужаса на лице быстро сменилось негодованием, рот издал звук агрессивного шипения, в надежде, что подруга наконец прекратит так громко вскрикивать. И все же в глубине души пугливая хутия была рада, что можно сделать ей приятно такими вот мелочами.

А рыжая знала, что та всегда злится лишь понарошку, раз продолжает рассказывать об отголосках древних народов вокруг.

— Сзади тебя сидят двое, — прошептала седая женщина и бросила короткий взгляд на отражение Додо и Тильки.

— Что, правда? А какие они? — полушепотом, полным детского восторга, спросила ведьма, растягивая рот в широкой улыбке и роняя в ладонь шпильку.

Оборотень закрыл глаза и принюхался.

— Один обычный, который дальний. Пахнет дёгтем, соломой в амбаре. А второй...

Она запнулась. Ее нос подрагивал, а глаза никак не хотели открываться. Общий шлейф ей был знаком.

Горящая плоть — битва. Расплавленное железо — кровь на острие. Смятая утренняя трава — побег в лес.

Нос был зажат белым платком в попытках остановить видения, но безуспешно.

Они все: и треск дерева с плотью в пожаре, и монотонный гул из леса — бой в барабан, и свист секиры над головой душили оборотня до тех пор, пока сам амулет на шее Додо в виде камня ларимара, голубой капельки с дымкой, не поглотил в себя все запахи и ощущения, отрезая дальнейший путь в глубины захватывающих дух воспоминаний. Амулет вздрогнул, по мутной дымке скользнула тень и в мгновение растворилась, привлекая внимание открывшей глаза.

Обеспокоенная подруга потрясла побледневшую, но вернувшую самообладание хутию.

— Что-то не так, милая? — спросила она и заколола последнюю шпильку, чтобы затем сесть ровно на своем месте и с любопытством подглядывать за нелюдями. — Он не опасен?

— Не думаю, — вытирая вспотевшее лицо платком, ответила «милая». — От него разит смертью, но не чуется, что он убивал кого-то сам.

— Уважаемый, — беззлобно позвала рыжая, поворачивая корпус к Додо и поправляя воротник пальто.

Вторая не успела бурно отреагировать, но повернулась вслед за ведьмой, в любой момент готовая вмешаться.

— Моя подруга умеет опознавать нелюдей, но не может определить их, эм, народность. Вот вы кто, уважаемый? — прошептала женщина, заговорщически приближаясь к лицу озадаченного, но удовлетворенного гоблина.

Тилька краем уха решил послушать разговор, но почти сразу бросил эту затею, углубившись в изучение подписей картографов и самого Кальвера, почерк которого разобрать могла бы только мама, как разбирала из «агугага» целиковые просьбы и жалобы брата, пока он был ещё младенцем.

Додо не решился ответить сразу и честно, так как реакция на его происхождение могла сулить неприятности, если смотреть на все недавние столкновения с обитателями этого мира.

В голове пусто, уже невозможно зацепиться за какое-то конкретное воспоминание из прошлого, да и история с его появлением здесь, с его народом в целом была мутной, что этот амулет.

А как же Софи? Она приняла его как есть, может, просто не до конца осознавая ситуацию.

И опять в голове эта Софи. Ну что он, трусливый дхия, раз не может ответить на столь простой вопрос от человека, который даже не настроен на враждебность? Да, в ней чувствовалась некая хитрость, но абсолютно беззлобная.

— Я гоблин, — сказал он, сглатывая накопившуюся слюну и внимательно наблюдая за последующей реакцией.

Сейчас его интересовала не та, что завела разговор, а та, что после его слов забилась в угол и промолвила одними губами:

«Проклятый народец».

Додо по губам читать не умел, но гримаса грызуна его позабавила, он чувствовал себя хищником, загнавшим в угол дичь, надо лишь немного надавить, содрать плоть, обнажить естество, такое сладкое, в умелых руках…

Что «в умелых руках» — ему додумать не дали. Гоблин обнаружил себя сидящим и кусающим руку, по ней вниз капала слюна вперемешку с кровью, пока Тилька держал его за плечи, будто утягивая к себе.

Вместо седой женщины на него шипел маленький грызун. Окружающие немного забеспокоились, увидев в салоне представителя вымирающего вида и странного пассажира, которому, возможно, плохо, но амулет работал исправно, заставив зрителей потерять интерес.

А Додо было хорошо. Он боролся с тягой к чему-то запретному, сначала ее страх разжег в нем животную жажду к будто забытым корням. Когда женщина обернулась хутией, тяга переросла в настоящую одержимость и экстаз от предстоящего... чего?

Гоблин не мог это осмыслить. Он двигался и ощущал по наитию, его разум и глаза тогда были погружены в пучину неведения. Но вот осознанность вернулась к нему вместе с болью от прокушенной руки.

Желание узнать, что будет, если разжать пасть, все нарастало, как и давление, с которым ее сжимали.

Тилька дураком не был и, заметив, как вибрирует и чернеет Гхаин, вспомнил разговор с братом после небольшой перепалки в кабинете. Решение отправить младшего с гоблином не было основано только на его нытье, но, по большей части, обуславливалось особенностью мунланов.

Они могли ощущать самые постыдные желания окружающих и улавливать их общее настроение. От Додо можно было ждать чего угодно, но Тилька как никто другой мог быстро сориентироваться и помочь гоблину или окружающим в разрешении патовой ситуации.

Сейчас же нужно срочно отгородить гоблина от триггеров, а для этого отвлечь на другое, чтобы амулет очистил его мысли и дал время оборотню успокоиться и преобразовать свое тело обратно в человеческое.

Мунлан резко развернул его к себе и уткнул в грудь. Под ритм учащенного сердцебиения он немного утихомирил свою жажду, а энергия, что скопилась в гоблине, так измотала неподготовленный организм и разум, что глаза сами собой закрылись, и Додо провалился в дрему до конца поездки.

— Он уснул? — с опаской и недоверием в голосе спросила седая женщина, вернув себе человеческий облик, на что Тилька, не скрывая ликования от увиденного, осторожно кивнул. — Хорошо. Я уж подумала, он хочет меня съесть. Эти твари безжалостны. Зачем ты с ним?

Рыжая ведьма стряхнула с вязаного каштанового свитера подруги несколько серых волосинок и ободряюще погладила ее по руке.

— Ну чего ты так обзываешься? Может, он выказал тебе свою симпатию. Может, он ненасытное животное, — игриво предположила она, не видя в ситуации ничего такого.

— Что вы знаете о гоблинах? — тихо спросил Тилька, наблюдая, как энергия залечивает ранки на руке Додо.

Оборотень недовольно цокнула языком и, еле скрывая гнев, уточнила:

— Ты даже не знаешь, с кем едешь? Не знаешь, чего от него ждать? Ты еще наивнее, чем чуется, — после пожатия одним, свободным от веса гоблина, плечом она продолжила, едко ухмыляясь: — Гоблины, пока не пропали, а я надеялась, что они все передохли после той резни, могли подчинить себе Энергию с малых лет. Они творили с ней удивительные вещи с младенчества, а когда вырастали, одержимые Энергией, выискивали подопытных кроликов для экспериментов с ней. Этим тварям на роду написано с катушек слетать.

— Что за… — Тилька прокашлялся, от услышанного в глотке пересохло. — Что за эксперименты?

Тот еще не до конца понимал, к чему ведет оборотень, но точно знал, что не даст себе поверить неизвестно кому, ведь гоблины охраняли свои секреты с особой тщательностью. Она же не могла знать ничего важного, верно? Но, с другой стороны, не охранялись ли те тайны так хорошо, потому что представляли собой жестокие и мерзкие вещи?

— Мне бабка рассказывала, она сама видела, как один гоблин отрезал еще живому зайцу лапу, чтобы с помощью Энергии познать качества его скорости и прыгучести и использовать их потом для создания артефакта, вот! Может, он и меня за кролика принял, а?

— Заяц? Серьезно? — Тилька еле сдерживал нервный смех. — И с чего вдруг… Так, стоп, да даже если ваша бабушка увидела такое, разве она точно знала, что это все для создания артефакта? Да это мог быть просто какой-нибудь странноватый чудик! Все умы мира искали информацию о тонкостях создания артефактов и обращения с энергией, чтобы она не разорвала тебя к чертовой, простите за каламбур, бабушке, а тут вон все как просто. Этими сокровищами от мира знаний владеет не кто иной, как ваша бабушка? — абсурдность ситуации и напряжение сплелись в смешливости мунлана и вызвали еле сдерживаемый хохот.

Додо в полудреме недовольно шикнул, переполз с груди, променяв ее на плечо антропоморфа, и продолжил дальше восстанавливать силы.

Тилька бы сейчас не смеялся, знай он, что происходит на восьмом этаже Почты, пока путники едут за призрачной надеждой разобраться в происходящем.

Глава 8

«Я ощущаю его. След сильный и четкий».

Кальвер почуял неладное, когда в кончиках пальцев началось жжение. Бригада уже ушла к следующему по плану объекту, оставив саркофаг на мунлана, чтобы тот провел еще несколько тестов и проверил его сохранность при транспортировке.

Отчего-то перехватило дух, как на американских горках, а на почти безлюдном восьмом этаже раздался скрежет, похожий на истирание камня о камень. Звук был совсем рядом, а когда Кальвер посмотрел вниз, заметив краем глаза движение, то в немом ужасе застыл на месте, наблюдая, как крышка саркофага медленно двигается.

Организм предал его. Челюсть не разжималась, язык невозможно было сдвинуть с места, как и ноги, а из образовывающейся щели шли мощные потоки Энергии. Кальвер лихорадочно вспоминал, что именно было написано в приложении к посылке. Внутри была мумия? Нет же. Там ничего не было. Ну, стоящего. Да и детекторы и проверку Кальвером саркофаг прошел.

Из щели вынырнул миоэлектрический черный протез руки и огладил внешнюю сторону каменной плиты. Крышку сдвинули легко, словно лист бумаги, обнажая каменные стены изнутри и закутанное в грязный, цвета серой умбры, плащ нечто.

Оно осторожно, но уверенно выбралось, спрятав все лицо в капюшоне, кроме зеленого носа, жадно втягивающего свежий воздух, а с ним и яркий запах своей жертвы, некогда ходившей по этому месту.

Пальцы Кальвера онемели от нарастающего жжения. Настолько сильные потоки Энергии не давали свободно дышать, прямо как тогда, в кабинете музея, и, не выдержав, ослепленный чужой жаждой убийства, он осел на пол, но безуспешно попытался встать, опираясь о каменную плиту, когда вгляделся в недра капюшона со своего нового положения и услышал властное:

— Мне нужен гоблин. С тобой рядом много его запаха. Где он? — спросило нечто, подходя ближе и садясь перед ним на колено, его голос звучал безэмоционально, но мунлан прочувствовал его тайное желание и решил во что бы то ни стало остановить незваного гостя.

Раз его присутствие никто не смог заметить, тот очень опасен, а если он ищет Додо, то, возможно, навредит и младшему брату. Сохраняя трезвый рассудок, Кальвер решил потянуть время и создать в голове похотливое влечение к Тильке, отослав в нем все свои переживания и порывы.

Могло сработать, ведь постыдное желание Кальвера ничтожно по сравнению с важной информацией, которую нужно было срочно доставить брату, главное, чтобы тот расшифровал все верно.

— Как он выглядит? — ровно спросил старший мунлан, вытирая ладонью выступивший пот.

Быстро, как мог, старший из разлученных братьев достал из расстёгнутого жилета клинок, когда заметил небрежное замешательство на лице гостя, и сделал выпад, но руку перехватил протез, резко сжал, из-за чего оружие выпало, звякнув о мраморный пол. Стиснув зубы, Кальвер все же не смог не вскрикнуть в унисон с хрустом кисти.

— Ты его знаешь. Он ушел. Куда? — монотонно продолжили допрос, отпуская сломанную руку, чтобы взять голову Кальвера за лицо.

— Я не знаю. Я не…

Хруст костей. Чавканье плоти. Глаза вытекли вместе с кровью и внутренностями черепа сквозь пальцы бионической руки. Раздавив мелкие косточки, сжав их в кулаке, он поднялся и открыл глаз, скрытый за повязкой. Осмотрев местность и найдя два сплетённых следа энергии, неизвестный покинул этаж.

Тело Кальвера завалилось на бок и рухнуло на пол, размазывая по нежно-розовому мрамору остатки своей головы. Шпиль в центре, освещенный покачивающимися от потоков энергии лампами, кинул на грудь тени стебля и распустившихся цветов,

оставляя первый погребальный букет, один из многих, что положат на могилу в скором времени.

Через несколько минут его найдет бригада в синих комбинезонах, чтобы доложить об очередной посылке с пометкой «СПЕЦЗАКАЗ», и новость о смерти разлетится по Почте, давая знак к действию как руководству, так и тому, кто сегодня к обеду получил особое письмо.

А в этот момент до Тильки дошел брачный зов брата, внедряя в мысли картины, где некто в плаще убивает его и Додо, перед этим истязая до смерти Кальвера.

Губы задрожали, горячие крупные слезы стекли по пухлым щекам и затерялись в вороте водолазки, пока косвенный виновник смерти брата пригрелся змеей на плече и мирно спал.

Это было прощание.

Глава 9

«Меня разъедают ненависть и боль, чем ближе я к нему, тем больше страх. Его мощь никуда не делась. ОН все же соврал».

Растолкав сонного Додо, Тилька решил рвануть прочь от приятной компании двух дам и высадиться на остановке «Гноллья нора», чтобы объяснить ситуацию гоблину и собраться с мыслями в таверне под мостом, а заодно дождаться в ней помощи.

Кальвер показал брату несколько вещей: свою смерть в экстазе через удушение рукой-протезом, человека, закутанного в шкуру животного с кружкой пива, выливающего лишнюю пену на грудь красивой официантке с каштановыми кудрями, и белого волка, что напал на след.

В детстве братья нередко баловались возможностью передавать друг другу зашифрованные в эротике послания, которые переросли в понятный лишь им двоим тайный язык.

Но их связь была настолько крепка, что после смерти одного ощущения другого обострились, давая возможность более талантливому развить свою телепатическую способность даже с тем, кто не являлся бы его родственником или просто из рода мунлан.

Тилька заметил изменения в себе лишь по дороге до старого каменного моста, когда идущий рядом начал говорить с ним, не открывая рта.

«...я виноват... а я — это кто? Что я сделал?»

Потерянное выражение лица гоблина и его путаные мысли с оттенком вины чуть смягчили бессознательный враждебный настрой, но надолго гнев подавить не удалось, и когда они уже дошли до, предположительно, «Гнолльей норы», Тилька сорвался.

— Я сейчас очень зол! — выкрикнул он, давая волю эмоциям. — Если бы Кальвер не был так одержим тобой, он был бы жив.

— Я знаю, — тихо ответил гоблин, перебирая руками черную косу и не зная, куда себя деть.

Сейчас он был больше похож на потерявшегося щенка, чем на потенциальную угрозу, но Тилька подавил в себе желание пожалеть его и проникнуться его чувствами, как обычно это делал с другими, и решил высказать все, пока это не съело его изнутри.

— Ты ничего не помнишь, и это злит меня ещё больше! На твоих руках кровь моего брата. За тобой пришли, но брат не выдал тебя! Черт возьми, я потерял свою маму, отца, а теперь ещё и брата, — прошептал он, заметно успокоившись, поймав тыльной стороной руки первую каплю дождя. Тилька пронаблюдал, как она стекает по пальцу и падает на землю, и продолжил: — Я понимаю твои чувства, но не могу не злиться. Ты ведь мог сделать что-нибудь ужасное в прошлом и, возможно, сделал, раз за тобой охотится кто-то из твоих собратьев.

На лицо упало несколько теплых капель.

— Ладно, пошли. Может дождь полить, видишь, как тучи сгущаются?

Тилька окончательно успокоился и протянул руку к небу, в воображении ощупывая налитое влагой облако прямо над ними.

Он совершенно не подумал, как информация о ещё одном гоблине повлияет на Додо, а тот, в свою очередь, загорелся мрачным желанием изловить охотника и расспросить о своем прошлом побольше, но пока не решался озвучить идею. Тилька сказал, что они кого-то подождут в таверне, в ней гоблин и поднимет эту тему на сытый желудок.

Вход в «Нору» действительно был спрятан прямо под обвалившимся мостом, а река, протекавшая когда-то в этих местах, пересохла, пути ее вод поросли высокой травой, что было на руку обитающим в этих местах гноллам.

Тилька осторожно ступил под ещё живую арку и прощупал копытами почву. Когда оба услышали не хлюпанье рыхлой и влажной земли, а звонкий стук копыта по дереву, младший, теперь и единственный, попросил гоблина подойти и встать вплотную.

— Кальвер сказал, тут нам будут рады, — тихо проговорил он.

Не прошло и минуты, как деревянная круглая дверь распахнулась внутрь, и путники кубарем полетели в лапы гноллов.

Их ждали довольно мягкая, если сравнивать с дубовым полом, подстилка из овечьей шерсти и косматые лапы, поддерживающие гостей под руки, чтобы те поскорее пришли в норму.

Несколько из них воровато полезли в карманы, две другие принесли по кружке пива, а еще парочка закрыла двери и вернула засов на место, предоставляя возможность тем, кто снаружи, скрыть дверь снова.

Гноллы имели сильные задние лапы и не менее мощные передние, потому карабкаться по тоннелям не составляло проблем, что не скажешь об их редких, но все же гостях.

Рядом с ухом гоблина клацнули зубами, привлекая внимание к их владельцу, уже немолодому гноллу с пыльно-серой гривой и шрамом на всю морду, от левого глаза до черного носа. Он улыбнулся и жестом приказал остальным отойти.

«Нора» являлась довольно-таки большим заведением, на первом этаже можно было отведать свежей дичи с пивом или настойками на фруктах и травах, весело провести время на лежанках из шерсти, стульями со столами гостей не баловали, предоставляя возможность посидеть лишь за барной стойкой.

Кушали здесь прямо на полу из деревянной посуды, часто просто пропадая мордами в мисках с похлёбками или чем жареным, вяленым, а то и сырым. Спали гноллы на нижнем этаже. Прыгая в яму за бочками с выпивкой, забредший гость мог отдохнуть на импровизированных кроватях, поспать на мешках, набитых соломой или гречневой лузгой, укрываясь одеялом из водорослей, а если принесет что-то экзотическое, желательно вкусное да сочное или просто очень полезное в быту, получит ключ от комнаты за барной стойкой.

Хозяин редко спал в своих покоях, ночью он выбирался на охоту с братьями, а днём отсыпался в любимом с детства мешке из-под картошки — это единственное, что осталось от подожженного людьми сарая, где они прятались с семьёй.

Но путникам повезло, братья готовили ужин, убирались в таверне, а хозяин, тот, что со шрамом на пол-лица, решил поприветствовать их лично, получив письмо от старого друга, перевязанное белой лентой, артефактом Уствер’ун Саиста, или просто «Уста»

Во времена кровопролитных войн артефакт давал гарантию, что хрупкий мир не будет нарушен, а если и будет, то стороны тут же узнают об этом. Отправитель, окропив ленту своей кровью, оставлял ее в артефакте на хранение.

Лента поддерживала связь между той кровью, что течет в теле, и оставленной, на любом расстоянии, и проявлялась при прикосновении того, кому было отправлено письмо.

«Кулла, мой брат может зайти к тебе. Он направляется к Удунуи с другом. Доведи их до леса. Если со мной что-то случится, ты знаешь, может подойти ещё кое-кто. Дождитесь и ступайте».

Когда гнолл прикоснулся к перевязанному свёртку, свернувшаяся кровь хладного тела проявилась на артефакте, давая сигнал к ожиданию третьего гостя.

— Я слышал о твоей утрате, юный Ти, — сказал хозяин, усаживая путников за стойку.

Его голос тягучим и глубоким баритоном с непривычки опьянял, за ним хотелось непреклонно следовать.

Гноллы действительно славились своим зовом. Особенность их голосовых связок позволяла созвать ближайших зверей на свою сторону, любители охоты и драк, малыми группами они учиняли разбой в деревнях, совершали набеги на одинокие хижины, но то было давно. А зов использовали редко, ибо раз обманутые животные не придут снова.

Так и Додо с Тилькой, быстро привыкнув, воспринимали голос Куллы как просто располагающий к себе.

— Твой брат отправил мне письмо. Дал задание, если случится что, ждать его друга и проводить вас до Леса Удунуи, — продолжил он, пододвигая пресные лепешки с вяленым мясом, замотанные в маринованные листья щавеля.

— Он знал, что так будет? Откуда? — немного оживился Тилька, вяло жуя предложенное угощение.

Додо с опаской, но уважением к чужой кухне не отказался и тоже откусил, с удивлением отмечая, что вяленое пряное мясо неплохо сочетается с кисло-сладким листом щавеля.

Он медленно ел, украдкой смотря, как монотонно двигаются челюсти Тильки и как в глазах невольного друга его естество шатается в опасной близости с обрывом прямо в пучину отчаяния и мыслей, что переносят его обратно на Почту, где нет брата, но есть множество голосов, знавших его, просивших его когда-то о помощи.

Тилька вдруг с горечью подумал, что даже с родным младшим братом он не проводил столько времени, сколько тратил на окружающих. А если бы подошёл с претензией, тот выслушал бы? Взял бы в приключение с собой?

Глупые мысли, ненужные сейчас. Но если не будет обиды на брата и досады от собственной беспомощности, которую Тилька выбрал, они сменятся уже ослабевшей, но пока явной неприязнью к гоблину.

Сейчас здравый смысл отступил, знаменуя пору размышлений и ухода в себя.

Тилька гадал, что будет, когда он узнает правду про своего компаньона, как ему отнестись, продолжить ли путешествие.

А Додо в это время пригубил фруктовое пиво из тыквенной бутыли. Слишком приторный напиток был отставлен в сторону и выбор пал на хоть и мутноватую, но все же воду.

— Я не владею обменом мысли, как вы с братом, мне то неведомо, — мягко заметил гнолл. — В этих краях давно не было гоблинов, — обратился он к Додо. — Зачем ты здесь? Не для мести же?

— Раньше я хотел вернуться домой, — после минутной паузы осторожно ответил гоблин, осознавая новые ощущения, наметки целей и глобальную проблему с возвращением домой.

— Что изменилось? — полюбопытствовал собеседник, перебирая в лапах собственный хвост и давая гоблину сосредоточиться. — Я не помню тех, к кому должен был вернуться. Мне нужно во всем разобраться. Тот...

Глухой стук каблука прервал его. Присутствующие гноллы напряглись и переглянулись.

— А вот и он, — не отрываясь от рассматривания своего хвоста, сказал Кулла.

Глава 10

«Некто умелый сбивает со следа. Убью и его».

Второе письмо гласило:

«Последуй за ним, но держись на расстоянии. Защити его. Если вдруг что случится со мной, отдай наследство. Следи за провожатым».

Кинокефал вошёл в хранилище и окинул изучающим взглядом далеко не маленькое помещение, заставленное стеллажами, полными подписанных коробок, так, чтобы образовать лабиринт с тупиками-секциями.

«Направо, прямо, 2-й поворот направо, 1-й поворот налево».

Цис нередко ходил этим путем, чтобы под табличкой «Личные вещи» оставить в именных ячейках ценное, принесенное сотрудниками. Любую, кроме «Ул’агарат» и «Ту’ингор», можно было открыть двумя ключами. Один находился на шее зооморфного охранника, а другой, естественно, у владельца.

Оба ключа добросовестно хранят, как зеницу ока, так что, когда с письмом Циссебре пришел ключ с уникальной буквой «К» с запечатанным в ней запахом Кальвера, песья голова решила последовать указаниям и взять содержимое именной ячейки. А когда птичка в клювике принесла ему новость о смерти старого друга, коробочка с наследством отправилась в наскоро собранный походный рюкзак.

На человеческом транспорте добираться пришлось бы непозволительно долго, так что с маскировочным амулетом решено было использовать еще один артефакт, который не конфликтовал бы с ним, но и не заглушал заложенный потенциал.

Благодаря Кальверу и своей работе Циссебра знал об артефактах, хранящихся у него под носом, побольше многих, что вселяло в него уверенность в своем выборе.

Песоглава не страшили дикие рассказы очевидцев про недобросовестное использование адхайне, а так как действовать нужно быстро, кинокефал сделал выбор, по его мнению, самый практичный из имеющихся.

Разломав пополам Анпаф в виде засушенной лапы вилорога и вылив на ноги белесую с золотыми вкраплениями жидкость из костей, Цис нанес своеобразный гель на стопы и почувствовал небывалую легкость, недостаточно осознавая последствия от использования артефакта.

Ноги несли того со скоростью бешеной антилопы, и Циссебра уже подумывал, на какую модель обуви поменяет любимые дерби, чувствуя, что подарок его отца недолго продержится в столь экстремальных условиях…

Ориентируясь по запаху, Циссебра мчался по городу, а затем и по проселочной дороге до последнего яркого следа. Запахи оставались статичными в течение нескольких минут, и Цис решил постучать в обнаруженную дверь сохранившимся, но потрескавшимся левым каблуком дерби.

Он слышал шорохи, и пока снимал обувь с намерением выкинуть ее в траву, створки распахнулись, а лапы, сильные и с жесткой шерстью, подхватили его под руки, небрежно кидая на лежанку.

Тилька лениво обернулся и тут же очнулся от топивших его чертят мыслей. С ужасом округлив глаза, он твердо сказал:

— Несите все холодное, что у вас есть! Есть лед? Источник горной воды рядом? Что-нибудь! — закричал мунлан, вскочив с импровизированной табуретки так резко, что чуть сам не упал, с характерным шумом опрокинув ту на пол.

Растолкав столпившихся гноллов, Тилька осторожно прикоснулся к правой ноге, обе они уже распухли и побагровели, а сам песоглав подхватил настрой мунлана, с паникой в глазах рассматривал окружение в поисках чего-то подходящего, чтобы, как он понял, остудить ноги и снять отек.

— Делайте, что он говорит, — простодушно бросил хозяин таверны, а сам ушел за бочонком ягодного пива, хранившимся, как и остальные, в вырытой яме на «нижнем этаже».

— Горячие, — пробормотал Тилька и, выцепив пухлой ручкой одного из снующих гноллов, спросил, тщательно подбирая слова: — Тут есть холодная река, такая холодная, что шкура инеем покрывается?

Морда активно закивала, высовывая язык и облизывая черный нос.

— Погоди, — чуть громче обычного бросил Кулла, откупоривая бочонок и толкая его серой лапой к ногам Тильки. — Омой его ноги этим, а потом отправляйтесь с моими братьями. Думается, дело серьезное?

Разливая по полу содержимое, бочонок подняли над сидящим в немом недоумении Циссеброй и полностью вылили на ноги, от ступни до колена. Молчание того сменилось невольным пронзительным криком, переходящим в хрипящий скулеж.

— Он начал чувствовать боль, отличный знак. Не знаю, можно ли их еще спасти, но нужно минимизировать потери. Я уже такое видел. Додо, это по твоей части, можешь посмотреть? — обратился мунлан к гоблину, рванувшему смачивать водой найденные в углу тряпки. — Скажи, что ты использовал? Что это было? — повернувшись всем торсом и садясь на корточки, начал выяснять Тилька.

Гоблин спешно отозвался на просьбу и сел напротив оробевшего от мучительной боли Циса.

— Анпаф, — выдавил пострадавший и часто задышал.

Тилька нахмурился, вспоминая, что можно сделать, но пришел к выводу, что ноги не спасти, и, успокоившись, даже отчаявшись, замотал обе конечности под шипение и скулеж в принесенные гоблином тряпки.

Додо в это время поднял глазную повязку и посмотрел на ноги, Энергия расплавленным золотом стекала с пяток и утекала в землю через щели в деревянном полу. По наитию гоблин прикоснулся к полу, собирая золото в руках, пока мышцы в ногах кинокефала трескались и лопались, рвались сухожилия и трещали кости.

Мощь, заложенная в артефакте, была в несколько раз сильнее мощи, которую могли показать пострадавшие ноги обычного, по сути, человека, пусть даже с собачьей головой.

Не предназначенные для других, кроме гоблинов, артефакты имели в себе нераскрытый другими народами потенциал, разрушительный для остальных, но ласкающий естество и абсолютно безопасный для их создателей в пользовании.

Были, конечно, и более предрасположенные к адхайне, коих не разрывало вообще или хотя бы в первые несколько часов, но, увы, Циссебра исключением не был. С ног все могло только начаться, постепенно остатки золотого яда впитались бы в кровь и, разносимые ею по всему организму, нанесли бы непоправимые повреждения, несовместимые с жизнью. Проще говоря, кинокефала разорвет и сломает изнутри.

Циссебра отключился от травматического шока, пока гоблин, собравший в ладони немного Энергии, осторожно омыл ею ступни, а остатки размазал по всей длине, немного заходя на колени. Додо попросил ее помочь, как тогда, с порезами от стекла и ранками от укуса, и она, будто нехотя и ворчливо, все же поддалась на уговоры и восстановила ноги до сносного состояния под наблюдением Тильки, восхищенного уникальным зрелищем.

Да, все срослось, поврежденное восстановилось в прежней структуре, но правильно ли? Увы, но это песоглаву предстоит узнать, когда он очнется от обморока.

Мунлан, значительно воодушевленный увиденным, принялся старательно ухаживать за пострадавшим. Вместе с ранее отвлекшимся гноллом перетащил его к подобию кровати и, командуя остальными, организовал себе маленькую медицинскую станцию при поддержке Куллы и его лекарственных мазей.

А гоблин, когда все немного улеглось, спрятал глаз за повязкой и решил посмотреть, что же делает венок, так долго изнывающий от желания быть надетым на голову хозяина. Опасаясь за безопасность присутствующих, гоблин вылез наружу, не без помощи гноллов, и аккуратно примерил артефакт. Голова заболела с новой силой, из-за чего Додо не заметил, как к нему сзади подошла фигура, укутанная в плащ.

Глава 11

«Что происходит? Где я?»

Пульсирующая боль перешла на глаз под повязкой, застонал и сорвал ее. Желавший напасть и убить встал столбом, сдерживаясь, чтобы не издать лишнего звука от мучившей его боли в правом глазу. Ошибки быть не может, как и сказал ОН, органы зрения одного владельца прореагируют друг на друга, нужно лишь немного перетерпеть до адаптации обоих. А зная эту маленькую хитрость, убийца Кальвера решил напасть со спины, в глубине сознания опасаясь мощи хозяина особого Видения, ярко помня, что тот сделал с ним.

Но из-за невыносимых жгучих ощущений, покрывающих всю голову и переходящих на здоровую руку, план исполнить не удалось. Додо уже развернулся к нему, пытаясь снять венок, но артефакт прирос намертво, энергия в нем сопротивлялась, немного сдавливая голову и порождая шум, отдаленно напоминающий шелест травы и треск углей в костре. И лишь один внимательный взгляд гоблина на лицо неизвестного убрал всю боль, ослабил давление артефакта на голове и привел в чувство.

— Ты нашел меня. Зачем? — спросил он, разглядывая связывающие их нити энергии, идущие от рук Додо и опутывающие незваного гостя.

Перед ним стоял сородич, обритый налысо, с алым и фиолетовым глазами, в первом плескалась слепая ярость, второй же обжигал пламенем сухого арктического ветра, и чем больше Додо всматривался в него, тем скованнее себя чувствовали конечности. Взошедшая луна осветила его зелёное лицо, будто скроенное из разных ошметков плоти, а ветер скинул с головы капюшон резким порывом. Холодало. Чужеземец будто и не замечал, как через них обоих проходят мощные потоки энергии, как они ласкают их, играючи, и как согревают от вечернего хлесткого ветра.

Наверное, потому что так было лишь с Додо.

— ОН сказал, ты ничего не помнишь. Это так? — уточнил гоблин деланно спокойно, наливая правый глаз золотом и сдерживая внутренний порыв наброситься и раздавить, для начала ему нужно было кое-что выяснить.

— Да, — осторожно ответил Додо, приближаясь на шаг. — Кто ты?

— Я Дагад. И ты умрешь от моей руки, — мрачно сказал он, позволив лунному свету упасть на протез, спрятанный до этого под плащом.

— Да что я сделал? – возмутился гоблин и увидел, как лицо незнакомца скривилось в презрении и отвращении.

— Ты убил гоблина. Он такого не заслужил. Никто. Никогда. – бросили разочарованно, от чего память подкинула Додо парочку мерзких и угрюмых воспоминаний: зеленые руки душат маленькую девочку, потом огонь, вонь горящей плоти и барабаны, оглушающие, вселяющие ужас.

— Ты убил Кальвера, он тоже не заслуживал такой участи. Но ты это сделал, — на удивление, ярости, гнева или хоть чего-то Додо сейчас не испытывал.

Он будто погрузился в теплую темную воду, слыша стоящего в нескольких шагах от себя немного приглушённо, Дагад замешкался, видя, как пошатывается, будто в такт порывам ветра, перед ним его противник.

Внезапно все полностью успокоилось, весь мир застыл, оглушая накатившей тишиной лишь двоих, птицы в радиусе нескольких метров упали замертво. Черты лица Додо ожесточились, и на поверхность из темной воды вынырнуло воспоминание. Оно было грязное, чуждое и несло в себе мольбы о помощи, вспышки пламени, звонкий треск древесины, охваченной огнем, бег босых ног по траве вглубь леса.

Это была охота, но не для пыток и веселья, не для того, чтобы сломить и узнать об артефактах. Это было немое истребление.

— Я знал, что не сработает, — шептал Дагад дрожащими губами, вытаскивая короткий клинок. — Он меня убьет. Вспомнит и убьет. Снова.

Его движения стали дёргаными, неестественно ломкими и медленными.

Когда оба очнулись от своих наваждений, по периметру невидимой обычному глазу ауры их окружили гноллы во главе с Тилькой. Без возможности проникнуть внутрь они наблюдали, как Додо сначала растер руками лицо, а потом упал под весом повалившего его Дагада.

Острие кинжала упёрлось в выступ гортани, кровь парой капель омыла его, но кожа гоблина настолько крепка, что дальше не пробить.

Дагад решил попытать счастья ещё раз, отчаянно занеся кинжал над головой, в нем не было больше сурового мрачного духа, на Додо смотрел бьющийся в конвульсиях ужаса, собранный по кусочкам обезумевший гоблин.

Второй удар пришелся на руку, лезвие вошло в кожу лишь на сантиметр, но Дагад ощутимо поменялся в лице. Даже после мощного удара в челюсть от Додо он откатился, встал и напряг лицевые мышцы в кривой улыбке, словно хищник, поймавший дичь крупнее и опаснее себя.

— Будь ты хоть сам укха адхайне, умрешь от этого яда! — сорвавшись на крик, прорычал безумец. — Я убил его, я убил… - но дальше он не услышал.

Додо ощущал себя вяло и тошно, к горлу подступила желчь, выворачивая содержимое желудка наружу, согнувшись на коленях в высокой траве, гоблин держал себя в руках, успокаивая и поглаживая плечи после очередного болезненного спазма.

Дагад подошёл ближе, чтобы пнуть беспомощного противника и посмотреть на его мучения во всех красках, но наткнулся ногой на крепкую хватку зеленой руки, открыт был лишь фиолетовый глаз, а обманчиво мягкий голос певчей птицей вырвался из окровавленного рта:

— У тебя есть кое-что мое, братец, — нежная улыбка тронула губы, гоблин встал, ломая уцелевшую ногу Дагада.

Не успел изуродованный гоблин опомниться, как нити энергии опутали его шею и руки, прижав их к туловищу и не давая вырваться. Пальцы почти невесомо огладили правую щеку и скользнули на глаз, вдавливаясь в глазницу и заставив содержимое оказаться в ладони под стоны мучающегося в сетях кита, плоть которого истерзали крюки гарпунов.

— Передай своему хозяину: «Спасибо, что сохранил мой глаз. Скоро увидимся». И пусть больше никого не убивает просто так. Тот мунлан был бессмысленной тратой ресурсов, — раздраженно прошептал гоблин.

— На мое место придут и другие, Огор, — выплюнул Дагад, скривившись от боли, его ребра сдавливали нити, словно лески, изминая и изрезая плащ. — ОН хочет твоей смерти, ОН ее получит, — прошипел гоблин, показывая выпирающие клыки.

— Я сделал из тебя артефакт, спасший наш народ. А он собрал тебя из чего пришлось, вернув к жизни, и даже не удосужился донести, как ты сам этого желал. Потому-то все и получилось. А хотя что это я. Мой брат давно мертв.

Сжав кисть в кулак, Огор приказал нитям впиться в тело и разорвать его на куски, унося адхайне брата обратно в Забвение.

Гоблин с венком на голове охнул и осел. Его тело совсем ослабло, яд уже начал проникать в мягкие ткани, и его выведение потребует слишком много сил, чтобы тратить их и дальше. Огор вернул глаз на законное место и упал в траву, смотря на Луну в облаках, блаженно потягиваясь и буквально через минуту впадая в коматозное состояние.

Глава 12

«ОН нашел меня в пустоте».

Аура растворилась, и Тилька, командующий юркими гноллами, смог оттащить Огора в таверну. Пугаться и настороженно себя вести сейчас не было смысла, гоблин в отключке и вроде даже на своей, но безопасной для мунлана стороне.

Пока тело по кускам собирали и закутывали в плащ, а хозяин таверны ухаживал за великим из представителей зеленокожих, Тилька подобрал рукописную книгу, выпавшую из внутреннего кармана потрепанного адхайне плаща Дагада, надеясь найти в ней хоть что-то полезное.

Дневник Дагада

«Мое существование началось в руках брата. Он держал меня осторожно, как рассказывала мама. Я был четвертым в нашей семье. Мы жили рядом с людьми в деревне, обменивались с ними зерном и игрушками для их детей, мама делала наконечники стрел, ковала полотна рабочей части мотыг, подковы, лезвия ножей, отец работал с деревом и был добротным охотником. Он научил меня разделывать мясо. Но мне было плохо от вида крови, и отец решил научить меня делать игрушки, люди называли их артефактами, кто-то говорил, наши руки — дар их богов. Брат тогда сказал, что люди наивны и слабы».

«…Он невыносим! Я пообещал ему ничего не говорить маме, но когда отец исчез, брат совсем распоясался! Он таскает к себе живых и мертвых животных, а однажды я видел, как он отрезал у зайца лапку! У живого зайца!»

«… адхайне благоволит Огору сегодня, направляя его руки на помощь человеческому ребенку. Он сшил ему рану, его лицо при этом занятии чудовищно, я думал, он обкапает рану слюной».

«Помогал маме собирать груши. Ели сегодня вкусный пирог. Она подарила Огору наконечник стрелы из угля, насытила его своей кровью и адхайне, сказала, убережет от беды. Мне она отдала свою шаль, больше похожую на плащ. Я такой маленький, если сравнивать с другими сверстниками. Мама беспокоится обо мне, шаль — ее подарок, чтобы укрыть от наступающих холодов и дикого ветра.

Она говорит, у меня слабое здоровье, и меня надо беречь».

«Мы с братом ушли смотреть море. Он собрал камешки, распихал по моим карманам, сказал, так меня не унесет. Он весь день шутил про то, что я исхудал, но не со зла. Просто хотел меня развеселить. У берега моря мы нашли борец. Его цветы напоминают меня. Они выглядят слабыми и поникшими. Брат сказал, цветы очаровательны, потому что одиноки и стоят тут гордо. Да, наверное, он прав. Я гордый борец».

«Брат до ночи охотился. Ушел рано утром, сказал, хочет накормить меня и маму мясом. Мама ушла учиться травничеству к старой бабушке, чтобы я поправился».

«Брат узнал, что я плохо ощущаю адхайне и мало на что годен. Сегодня он снова ушел к морю, попросил меня научиться у мамы готовить пироги, говорит, я вкусно готовлю».

«На нашу деревню напали. Люди защитили нас, мама отправила весточку нашему клану в горах. Мне очень страшно, мы ничего не сделали».

«Огор дал мне венок из борца и сказал, что с ним я буду видеть мир его глазами. И мир Огора прекрасен, но я могу только смотреть, а для него все вокруг инструмент, смола, из которой можно вылепить что угодно. Адхайне любит его. Я начал немного понимать брата».

«Сегодня я проснулся и не смог пошевелить ногами. Сказал маме, что хочу еще немного полежать, но мне так плохо. Я обуза. Когда она ушла, я заплакал и не смог остановиться, пока не пришел Огор. Он принес мне заячью лапу, будто знал, что когда-нибудь такое случится, меня чуть не вырвало, но брат сказал погладить пушистый мех, пока не выделится что-то липкое и жидкое. Я накричал на него, и он принес мне зайца без лапы. Сказал, это его лапа, и заяц был бы рад, чтобы я начал ходить. Он оставил его мне. Мы играли весь день. К вечеру я решился сделать, как сказал брат, и намазал липкой жижей свои ноги, но ничего не произошло. Брат злой! Он обманул меня!»

«Утром я смог пошевелить пальцами ног, мама принесла мне еду, может, брат не сказал ей, что ходить не могу, и хорошо. Она и так много волнуется, но молчит. А еще я слышал, как мама говорила с Огором о том мальчике, которого он залатал. Его нога отвалилась. Вытекла вместе с костной массой в реку, когда он играл с другими человеческими детьми. Это шокировало брата. Он целый день проходил угрюмый и молчаливый. Он отобрал у меня лапку и зайца, сказал, что не хочет мне навредить, мол, нужны еще тесты, но на других».

«…и мне совсем плохо, но я снова начал ходить, заячья лапка помогла, наверное. Жаль, что действует только несколько часов, потом опять тяжело».

«Когда мне стало лучше, брат снова углубился в изучение адхайне, наполнял ею живых и мертвых. Обещал излечить меня. Я люблю его, но он не ведает жалости ни к тем, ни к другим».

«…показал! Меня вырвало от того, как истошно оно кричало, но оно работало так, как и сказал Огор».

«Ногам не помочь. Брат в отчаянии. Мама ушла в город. Ее уже два дня нет, Огор хочет ее найти, но я камень у него на шее, не даю сдвинуться с места».

«Сегодня случилось необыкновенное! Я нашел рассечение, крохотное, но нашел! И я потрогал его руками! Оно было на ощупь мягким, волнистое, легкое. Брат не мог расширить его, а я смог! Воздух внутри был очень холодный, наверное, на той стороне зима началась раньше, чем у нас. Старший говорил, что рассечения — взмах ЕГО секиры. Может, ОН воевал здесь? Так здорово! Брат задумчивее, чем обычно, он долго на меня смотрел, а потом унес меня снова смотреть на волны и холмы».

«Я больше не могу двигаться самостоятельно. Работает только правая рука. Очень страшно. Помогите».

«…дом сгорел, клан с гор, переселившийся к нам для защиты, истреблен. Брат хочет, чтобы мы бежали к рассечению и чтобы я его открыл. Я буду полезен. Он обещал мне».

«Огор, я люблю тебя. Я согласен. Я такая обуза. Сделай это».

«Боль… больно… больно… Огор… не плачь. Будь сильным, не сломайся… веди нас… веди… нас».

Тилька смахнул выступившие слезы, впереди было еще несколько пожеванных временем страниц.

Возможно, Огор все же сломался и так стал Додо, тихим, спокойным, совестливым, купающимся в блаженном беспамятстве гоблином.

Но нужно дочитать до конца. Многое еще было не ясно.

«…и я вижу, как брат рассекает мной мир, все внутри вибрирует. Он сжимает рукоять крепче. Я не сломаюсь, и ты не сломаешься, брат!»

«Я ощущал свое тяжелое тело и не мог сдвинуться. Но это лучше, чем быть ненужным. Брат часто разговаривает со мной. Описывает мир. Иногда подолгу молчит, но я чувствую его присутствие».

«Он говорил про какую-то девочку, сказал так: „Я не знаю, что мне делать. Человеческий ребенок решил увязаться за мной следом, мне было позволено отвести ее домой, но она ни в какую не хотела“. Сказал это так деланно ворчливо, но было видно, девочка ему приглянулась».

«Он сказал, что с ней чувствует себя спокойно и тихо. Все время только и говорит о ней, а имени так и не узнал».

«Огор смог сделать из меня артефакт и даже не попробует вернуть меня обратно в земное тело. Интересно, где оно?» «Время идет. Время. Время. Время». «Брат молчит. Сколько уже?» «Сломайте меня. Хочу покоя».

«Выброшен, как ненужная вещь».

«Тихо. Никого. Поговорите со мной. Я хочу жить».

«Может, меня вообще не существовало, или я чей-то сон?

Чей?»

«ОН нашел меня в пустоте. Первый за долгие годы в молчании, кто откликнулся на мой шепот. Тут страшно. Пусто. Никого и ничего».

«Мы говорили о брате. ОН сказал, что Огор знает, как вернуть меня обратно, но не хочет терять такой ценный артефакт. Я ценный, это приятно».

«Брат оставил меня. ОН говорит, Огор опасен. Это он убил маму, сплел из ее семейных уз и нитей адхайне мне венок. Это приятно. Брат тоже любит меня».

«ОН пришел с новостями. Знает, как вернуть меня. Нужно лишь найти мое тело. А оно в родном мире, спрятано Огором. Заточено в камень».

«…не обижу брата, даже не надейся. Пока наши узы крепки, я буду с ним. Я нужен ему…»

Записи обрываются выжженным куском бумаги и возобновляются с довольно резкого:

«ОН показал мне, чем станет брат. ОН говорит, это цикл. Я убью его».

«…Я отвернулся лишь на мгновение, но его рядом уже не было… Мама смотрела на меня с недоумением. Неужели она его забыла? Нет… это не то… не то… Мое тело, из чьих оно кусков? Оно не мое…»

«Мне надо идти. Я больше не чувствую его здесь. Я ушел… нет… я ушел на восток. Искал рассечение. Мой венок упал в воду. А Огора унесло течением в открывшееся. Нет…»

«В моей голове столько памяти. Я путаюсь в ней. ОН говорил, чтобы вернуть меня, нужно именно мое тело. Что ОН сделал? Где моя память? Чей голос из них мой?»

«Нет. Все не то. Не мог же ОН действительно это сделать?! Это всего лишь предание, так, высеченный в пещере рисунок мамонта, не более. Но хоть и костей нет, яма под них была вырыта точно».

«Они кричат во мне. Десятки меня».

«Мой глаз небрежно раздавили, даруя новый. Сомнительный подарок».

«…приходил ко мне, попросил следовать на юг в крепость Кихал. Должен найти для него потерянную вещицу, сказал, глаз поможет мне».

«Моя рука повреждена. Кажется, понадобится протез. Змеи, охраняющие крепость, меня потрепали. Голоса просят меня броситься во что-то смертельно опасное, чтобы закончить их мучения».

«ОН сказал, этот саркофаг приведет меня к Огору до его падения, но после пробуждения проклятья адхайне. Это была ловушка. Думаю, тут и умру».

«Сюда попало немного воды, на вкус соленая. ОН посоветовал немного поспать. Доверюсь ему в последний раз».

«Я ощущаю его. След сильный и четкий. ОН не соврал. Откуда столько информации? Неужели действительно…»

«Меня разъедает ненависть и боль, чем ближе я к нему, тем больше страх. Его мощь никуда не делась. ОН все же соврал. Воспоминания после похода за той девочкой никуда не исчезли, а Он предполагал, что Софи искривляет его естество. Почему бы тогда не убить сначала ее?»

«Помни, не дай им встретиться тут. Не дай. Софи и Додо не должны встретиться. Никогда. Тогда замкнутый круг разорвется.

А ОН должен продолжать существовать».

Глава 13

Облака мощным потоком ветра омывали собой Луну, а вдалеке переговаривались птицы, цепляясь своими маленькими тонкими лапками за кренящиеся к земле ветки елей, лип и ив. Ночь оказалась на удивление теплой, но шумной, хоть ветер и сглаживал в шорохе меж трав и деревьев стрекотание цикад, уханье сов и кабаний топот по опушке леса Удунуи, что обступал по правую сторону таверну «Гноллья нора».

Тилька сидел в комнате хозяина таверны и читал дневник при тусклом свете фонаря с подрагивающей свечой, который еле доставал до кровати, наспех сколоченного стула и принесенной гноллами, возможно, даже выкраденной тумбы, на нее внимание обращено было сразу же, как только гость вошел, ибо на ней висела цепь, незамысловатая и потрепанная.

Перечитав записи несколько раз, мунлан отложил дневник и съел еще один кусок пирога с мясом и рыбой.

А в сознании гоблина тем временем не было борьбы за власть, лишь две части одного невольного целого, и те только разговаривали и знакомились.

— Ты Огор из предания, твои глаза… — Додо говорил вяло, совершая большое усилие, чтобы держаться на плаву в темной теплой воде.

— Вернулись. Да. Спасибо, что заметил, — помог закончить мысль собеседник, вылезая на маленький остров с черным, сияющим изнутри серебряным светом, песком. — Иди ко мне, — ласково сказал Огор, подтаскивая обессилевшего Додо.

— Что происходит? Где я? — блаженно упав на прохладную песчаную подушку, пробормотал гоблин и попытался встать, но после того, как руки сдали позиции, упершись ладонями в нечто, напоминающее ортзанд, махнул на это рукой и остался в положении лежа.

— Не имеет значения, — просто ответил Огор, подставляя ноги теплым пенам волн. — Буини не здесь, это уже победа.

— О чем ты? — насторожился Додо, загребая песок в кулак и поднимаясь на локтях, чтобы сесть, снова не вышло.

Сильные руки обняли гоблина за шею и подтянули ближе к коленям, чтобы уложить его голову на более мягкую поверхность.

— Я слышал, что говорила та женщина-оборотень. Возможно, я даже знал ее бабушку, — нежно улыбнувшись теплым воспоминаниям о собственной семье, тихо сказал Огор и запустил руку в шелковые мягкие волосы Додо, чтобы успокоить его тревоги. — Ты знаешь, из чего сделаны самые удачные артефакты гоблинов? А что такое проклятье адхайне? Ты словно маленькая кроха, изнеженная наивностью и беспамятством. Но если ты захочешь, я расскажу. И выведу яд.

— Это сильно изменит меня? — потихоньку засыпая от усталости, прошептал гоблин, обнимая того за ноги.

Губы Огора тронула загадочная полуулыбка, а глаза блеснули в свете выкатившейся из горизонта Луны:

— Кьяха Адхайне — Скверна крови. Наиболее чувствительные к нитям энергии, пронизывающим мир, ведомые ими, все больше сплетаются сознанием с Арахака, Чертой Забвения. Кьяха — это кровь мира, прах, в котором прорастает новый цветок жизни, очередной, — мрачно добавил он, кусая внутреннюю сторону щеки от неуловимой досады, но взял себя в руки и незамедлительно оживился, времени было немного, в потемках сознания, конечно, уютно, но уже скоро наступит момент пробуждения. — Старая энергия порой слишком сильно желает получить второй шанс на существование с нами, а наиболее восприимчивые, наиболее совместимые — лишь ее инструмент, о чем тебе не стоит забывать. Помнишь, как говорил Старший?

Додо нечленораздельно что-то промычал в ответ, убаюканный ритмом волн и руками Огора, заплетающего ему косу. Он не спал, но покорно слушал. Луна взошла над островом и темной водой, чтобы поцеловать холодным светом два темечка.

— Чем больше ты используешь энергию, тем больше она задерживается в тебе. Через некоторое время навязчивая идея создать очередной сосуд с уникальными законсервированными свойствами не покидает тебя больше никогда. Я создал артефакт из своего брата, чтобы спасти наш народ, и уберег тем самым другие, чтобы не затронуть скверной свой мир. По мне, действительно отличное распределение ресурсов, только вот именно эта тварь принесла ее нам. – гоблин чувствовал бессилие, он старался не пугать неизвестного в своем сознании так, словно он сам был этим неизвестным для малыша. А может, так и есть, и он лишь отголосок самого себя.

Мысли об этом угнетали. Луна вдруг сверкнула, выключилась светильником и вновь зажглась.

Огор взмахнул рукой перед ними и создал в их общем сознании плавающее окошко в воспоминание.

- Я покажу тебе. – тихо сказал он, беря руку Додо в свою и протягивая их сплетенные пальцы внутрь влажного, мутное прошлого.

Додо закрыл глаза. В темноте он услышал собственное прерывистое дыхание и сердце, стучащее в висках и ушах. Гоблин осторожно открыл глаза и ужаснулся: перед ним стояла черная тварь со спиралью вместо лица, в уголках его глаз застряли огни пожара, за спиной пугающего нечто раскинулась деревня, почти полностью сгоревшая дотла. В темно-синее небо взметнулись искры. Гоблин, как во сне, невольно медленно опустил глаза вниз к своей руке, за которую держалось существо. Внутри спирального лица происходило что-то необыкновенное, будто кто-то крохотный пытается вырваться, заслоняя своим внезапным пронзительным криком все остальные звуки.

Вторую руку тоже схватили, резко и крепко, некто потянул его вправо, откуда-то из глубины до ушных перепонок донесся голос: его звал седой гоблин, отдаленно знакомый ему.

- Огор, идем! – его тянули уже две руки. – Отпусти ее. Она больше не твоя мать, идем же! – голос тоже был знаком ему.

— Это Буини. – донеслось у самого уха необычайно отчетливо, Огор стоял слева, все так же держа руку Додо в своей, поглаживая его ладонь большим пальцем. - Жаль, он за территорией Купола, я бы его здесь и убил. — гоблин перешел на полушепот.

- Купола? – тело наконец задвигалось с обычной скоростью вместе с событиями на полотне воспоминаний, и Додо метнул взгляд в сторону пальца, указующего на то, как Буини бежит в сторону полупрозрачного подрагивающего золотыми нитями, купола, неся подмышкой такую же черную фигуру, только размером с ребенка.

- Закрепи ядро нитями адхайне и беги к рассечению! Мы удержим их здесь! – кричит Буини, срывая голос, и кидает существо в купол.

- Что происходит?! – завопил Огор из воспоминания, вырвав руку из хватки матери и пробежав сквозь Додо.

- Кьяха Адхайне захватила их полностью. – стараясь дышать ровно, выдавил из себя гоблин и схватил Огора за плечо, потряс, чтобы тот пришел в себя. – Быстрее! Нам надо уходить!

Дальнейшие короткие переговорки между ними потухли в громком звуке голоса рядом.

- Он создал купол из адхайне, чтобы сдержать наш народ на родине, в этот день я создал секиру из брата и помог незатронутым скверной сердцам покинуть ее и обрести новый дом. – Огор потянул их поближе к сгоревшей деревне и лесу за ней. – Идем.

Они прогулялись по влажной траве до места, где Огор из прошлого на их глазах рассек пространство перед собой и просунул туда сначала руку, после голову, и вернувшись обратно, обернулся к своему народу, усталой напуганной группкой, ютившейся поближе к лесу.

Его отцовские серые глаза изменились в то мгновение навсегда, запечатлев то, что он увидел за пределами подрагивающей сечки.

- Огор, скорее! – к ним бежал Буини с еще одной группой сородичей, но за пару метров он замедлился, узнавая в глазах гоблина с секирой знакомый пейзаж. Вдалеке упали сгоревшие бревна, обвалив очередной дом - Нужно нащупать верное направление. – внезапно для себя Буини стушевался.

Огор повел Додо к толпе. Проходя с ними через рассечение, дрожа от волнения и удовольствия, когда сородичи нечаянно касались его рук и плеч, Огор вдруг понял, что Додо перед ним имеет внешность гоблина, но совсем не пахнет, как они, не ходит, как они. Не чувствует, как они.

- На другой стороне их ждало очередное воспоминание: некая черная тварь в просторной богатой комнате с полом из мрамора с золотыми прожилками, забирается на деревянную кровать с балдахином, затем на повзрослевшую Софи, укрытую красным бархатным одеялом. Черные женские руки взяли ее за плечи и потрясли, но Софи не просыпалась. Затем одна рука переместила на ее горло, а вторая раскрыла рот, залезая внутрь черной жижей, силясь что-то достать из недр гортани.

В трехметровые деревянные лакированные двери ворвались. Огор и Буини, наблюдавшие все это время в щель за происходящим, попытались оттащить тварь с Софи. Пока Огор проверял ее пульс и дыхание, Буини достал из кармана блестящую монетку с лицом коронованной девушки с заострёнными чертами лица и вдернутым носом.

- Твоя сестра больше не в ней. – старый гоблин ликовал.

Рука потянула Додо за собой обратно из воспоминания. Мутность в глазах смахнули, несколько раз моргнув. Широко открыв высохшие от усталости глаза, Додо обнаружил себя на песке, все так же лежащим на Огоре.

- Буини водил меня за нос до последнего. Даже, когда он разорвал меня и собрал вновь, сшивая с тобой, я успокаивал себя тем, чем успокаивал свой народ: все это к лучшему, Буини защитит нас. – гоблин выглядел угрюмо, облокачиваясь на выросшую из песка пальму.

- Что за Купол такой? - буркнул гоблин, прячась от единственного источника света во тьме собственного разума, прикрывая глаза рукой, высвободив ее из объятий прохладных грубых пальцев.

- Артефакт, созданный одним гоблином, чтобы защитить наш народ от Кьяха Адхайне. Как видишь, это не сработало, он, видать, решил использовать его как свалку для неудобных вещей.

Додо начал рисовать пальцами на песке незамысловатые узоры, чтобы прийти в себя, в его голове будто уже была вся эта информация, но оформить во что-то внятное помог новый друг.

— Я ничего о себе не помню – Додо приподнялся и с трудом сел напротив Огора. — Я встретил Софи. Кажется, я очень желал ее увидеть, — задумчиво проговорил гоблин, ненадолго прикрывая глаза. – Это единственное… мое. И теперь я больше не уверен. Огор? – позвал гоблин, привлекая его внимание. – Что я такое? - растерянно спросил он.

—Не знаю, малыш. Я не узнаю тебя среди собратьев. Последнее, что я помню, как Буини толкает меня в Купол, но не на родине, а там, куда мы сбежали с остатками моего народа вновь после инцидента с Софи. Буини уверял меня, что Кьяха адхайне вновь преследует нас, и нужно бежать. - забормотал Огор и тут же осекся, вглядываясь в луну. Растер переносицу двумя пальцами и вдруг замер, замечая, как волны темной воды подбираются все ближе. – Нас согнали, как скот. – дрожащими губами вымолвил гоблин и замолк.

- Огор? – позвал Додо, но никто ему не ответил.

Ему вдруг страшно захотелось спать. Гоблин свернулся калачиком, позволяя мутной темной воде забрать его на глубину.

— Он очнулся! — донеслось из ямы, на что мунлан схватил еще один кусок и ринулся встречать ослабевшего, но немного пугающего гоблина, прежде, больно ударившись об тумбу ногой.

С вет фонаря больно ударил в глаза гоблина, на что он поморщился и закрыл их двумя руками. За его действиями наблюдали двое: хозяин таверны, сидящий у постельного мешка на согнутых лапах, и Циссебра, расположившийся на стуле чуть поодаль. Оба облегченно выдохнули и позвали третьего, чтобы тот спустился в яму, от волнения неудачно приземлившись прямо на мягкое место.

От того же самого волнения Тилька принялся жевать кусок мясного пирога, предназначенный для, собственно, гоблина, и остановился только на суховатом бортике.

— Хочешь? — робко спросил он, протягивая оставшийся кусочек и поглаживая лохматую голову, прямо как его брат.

— Нет аппетита, — беззлобно ответил больной и сел при помощи жилистых мохнатых рук.

- Ты… Огор? – робко спросил Тилька и тут сжался от накатившего страха.

- Нет. – вкрадчиво ответили ему.

Додо почувствовал, как накалившаяся атмосфера постепенно получила свою разрядку.

От подушки, набитой гречневой шелухой, зудели голова и спина до лопаток, побуждая очнувшегося принять ванну близ горячего источника и отправиться в путь к пещере.

Пока гноллы отводили гоблина принять ванну и хорошенько отмокнуть, Цис подозвал к себе рассеянного мунлана, кушающего четвертый кусок пирога, но только с капустой и морковью, и всучил ему в руки коробку из личной ячейки старшего в семье. — Это должно быть у тебя, юноша. Наследство от Кальвера.

— Он хорошо подготовился, — пробормотал Тилька себе под нос, недовольно его хмуря. — Будто знал что-то.

В затаенной тишине щелкнул открывшийся замок шкатулки, крышку осторожно откинули и через несколько долгих секунд задумчивого напряженного взгляда небрежно хлопнули ей, закрывая недра для посторонних глаз. Присутствующие — и хозяин, и Цис — не были теми, кто задает лишние вопросы, потому молчание не прервалось, даже когда Тилька выбрался из ямы, чтобы вернуться к изучению рисунков из дневника Дагада, пока гоблин не вернется с гноллами.

Уже у стойки, обессиленно заползая на стул и ставя наследство на ее гладкую, заляпанную пятнами от раздавленных мощными кулаками ягод и мяса поверхность, мунлан склонился над расписной потертой крышкой и тихо, зажимая зубами щеки, всхлипнул.

Глава 14

Маленькое приключение превратилось в опасное и непредсказуемое, потому, будучи вдали от компаньона, единственное правильное решение гоблин видел в одиночном уходе к родной пещере. Его туманное прошлое уже доставило всем неприятности: кинокефал, предположительно, лишился ног, Тилька потерял брата, а он?

А он…

В суматохе и потрясениях новыми открытиями у гоблина не оставалось времени, чтобы как следует задуматься, но на источнике, сидя в неглубокой яме с горячей водой, гоблин остался наедине с собой.

С ним, конечно, для сохранности отправили четверых гноллов, бок одного, самого небольшого, служил ему чуть жёсткой теплой подушкой, гиена лежал, свернувшись калачиком вокруг его головы, и изредка открывал пасть, чтобы зевнуть или провести шершавым языком по щеке, слизывая капельки пота.

Двое других резвились вокруг ямы, норовя куснуть друг друга за хвост или шею. Последний еле слышно приминал черными лапами траву, медленно ступая назад и обратно по тропе, по которой они пришли получасом ранее, и вслушиваясь в черноту ночи. Его глаза, немного сощуренные, бегали по темным прогалинам меж деревьев леса, нос слегка дёргался, а уши улавливали весь спектр звуков, отсеивая безопасные.

Он был крупнее остальных его собратьев и имел имя, которое не забыл даже после разрыва тесного общения с людьми. Аксель, маленький дуб. Так назвала его приемная мама после спасения им ее родной дочери Лаквы от голодных волков. В тот день он мог их понять и даже разделить с ними добычу, но гиены никогда не нападали на людей с целью откушать свежего мяса, люди при озорствах гноллов обычно отделывались парой ссадин да синяков и лишались провизии и чего ценного, но не жизни.

Клан Акселя, живший в недрах Удунуи, так вообще поставлял людям мясо и шкуры с охоты, некоторые из клана мастерски разделывали диких животных, не оставляя рваных ран на ценном мехе, как, например, ружья охотников, из чего вытекало неплохое сотрудничество.

Ветер как раз переменился, и нос уловил старые запахи, кажется, это случилось неподалеку, да?

В голове возник образ матери в свете почти закатившегося солнца: растрёпанные волосы, словно шерсть бурой лисы, подкрепленный воем хриплого крика о помощи, на который и откликнулся ослабевший после побега из родного селения гнолл. Он бежал из Удунуи, ещё будучи неокрепшим щенком, гонимый страхом прочь из родного селения.

Единственное, что он помнил, как деревья горели от факелов людей. Их вытравливали из леса, чтобы убить на открытой поляне поодиночке. Лишь несколько гноллов уцелели, и те разбежались по округе, поджав хвосты и не решаясь вернуться на пепелище, чтобы искать семью по следам запаха.

На следующий вечер после нападения, подкрепившись зайчатиной и зализывая раны от ожогов, Аксель учуял двух людей и стаю волков, запахи врезались в ноздри, разжигая в бешено бьющемся сердце немного поутихший за ночь страх. Нужно было убираться подобру-поздорову в новые земли, но волчий вой остановил его порыв скрыться. Это был вой как от ветра, принесшего враждебные запахи. Они заполняли ноздри и уши, превращаясь в какофонию, разрывая нутро изнутри.

Эти люди там, совсем одни перед опасностью, загнанные клацаньем слюнявых пастей, как и гноллы клана Акселя в тот день, разница только в том, что гиенам Удунуи никто не помог.

Закрывая лапами морду, брыкаясь с самим собой в невидимой глазу войне, щенок, зажатый меж корней и листвы деревьев, открыл пасть и издал вой, схожий с волчьим, приказывающий отступить и прийти на помощь собрату. Его шкура, пока что непроизвольно, выделила совсем небольшое количество секрета, имитирующего волчий запах. Извалявшись в импровизированной лежанке и подождав буквально пару минут, гиена ринулся к полю, где лежала покусанная девочка.

Запах человеческой крови дурманил, но не привлекал, лишь распаляя и подталкивая гнолла напасть на волков, погонять их по лесу, разрывая каждого поодиночке. Жажда охоты завладела неокрепшим умом лишь на мгновение, разум затопили воспоминания, как люди так же поступили с неподготовленными к нападению собратьями, и он схватил зубами ребенка за изорванное платье.

Даже щенок гнолла был в два раза крупнее человеческого ребенка, потому ничего не оставалось, как взять в лапы израненную девочку, сжавшуюся в комок и не желающую сдвинуться с места, и размашистыми прыжками добраться до ее мамы, уведя от опасности обезумевшую от ужаса и горя за свое дитя.

Этот выбор подарил ему преданную маму и благодарную старшую сестру, которые укрывали уже выросшего Акселя от преследователей.

Своими телами, рухнувшими замертво на пол, за коим прямо в погребе с соленьями прятался гнолл, закрывая лапами пасть, чтобы не издать скулеж или не завыть инстинктивно, зовя на помощь собратьев.

Но никто не придет.

Так он тогда думал, пока кровь стекала в щели и капала липкими сгустками прямо ему на морду, колени и черный, лысый после ожогов пятилетней давности живот.

Невольно среди переговаривающихся чудовищ из-под пола донеслось тихое:

«Спасите. Хватит».

Так случилось, что гноллы племени Кулла давно утратили человеческую речь, даже его братья больше рычали и переговаривались на языке диких животных. Хозяин таверны не принуждал их, но все больше проводил вечерами время с самим собой, подолгу общаясь с тенью от свечного фонаря, чтобы не утратить остатки человечности, иронично, но печально звучит, думал он, заводя очередную беседу о погоде, сортах пива и названиях луговых трав близ моста.

Сейчас, например, он рассказывал, как жестоко было с его стороны отправлять с гоблином Акселя, гиену, которую они достали в завалах сожженной подчистую деревни, но если б не тела тех двоих, собрат тоже бы погиб. Он ведь точно найдет зоркими глазами каменный фундамент дома, давно поросший травой, что отняли у него уже не в первый раз.

Да, Кулла слышал о нападении в Удунуи и на деревушку с несколькими домиками, но не ожидал, что кто-то выживет. Если бы не прятки в подземной таверне, он бы и сам, пожалуй, отправился на корм матери-земле.

Всем несладко пришлось в ту пору, и почему-то все разом решили не выслеживать нападавших и не прикончить их, возможно, потому что многие, теперь уже для большинства, мифические народы сосуществовали с людьми в мире и какой-никакой гармонии. Ломать хрупкий баланс из-за неизвестных и попадать под удар, откуда не ждали, становилось затеей с каждым годом все более и более глупой.

Гоблины, вон, поступили умнее и убрались подальше из этих краев. Но они имели возможность, в отличие от остальных.

Один такой представитель зеленокожих как раз в данный момент погрузился в мысли, распластав тело по горячему каменистому дну. Додо, что появился после перехода в родной мир, хочет вернуться к брату, Огор жаждет понаблюдать за Софи, ведь та исцеляла его тягу к темному и мрачному управлению энергией в живых существах. Кто он сейчас? Он так устал, морально и физически, что ни одна связная мысль не приходила в голову представителю древнего народа, заставляя того взять передышку и просто следовать плану.

Снова попытаться прислушаться к ощущениям не дали встрепенувшиеся гноллы.

Аксель уже медленно кружил около ямы, поглядывая на лес, пригнувшись к земле. Его собратья навострили порванные в битвах уши, прикрывая собой гоблина, который осторожно вылез из воды, спешно натягивая на мокрое тело драповое полупальто.

Аксель рыкнул, давая гноллам понять, что следует готовиться к нападению. Раздался вой.

— Куда нам, зеленый? Увести дом? Дальше? — прорычал гиена, останавливаясь, готовый рвануть, куда скажет гоблин.

«Прости, Тилька».

— Дальше.

Трое гноллов отбивались от волков Удунуи, погнавших стадо диких кабанов из леса прямиком на старых врагов в надежде отвлечь массивных и жестких гиен, чтобы изодрать и тех и других в клочья, пока гоблин крепко держался руками за шею Акселя, бегущего по тропе прямиком в западные ворота леса. Скрученные по спирали высохшие деревья образовывали арку, через которую и пробежал гнолл, коротко бросив:

— Криволесье.

Воздух здесь давил затхлостью и безветрием, но нужно бежать дальше, несмотря ни на что, сквозь паутину, мертвые деревья и гнилые корни, по болотистой местности, чтобы выйти на другую сторону, к соседней деревне людей, родные места которой когда-то давно снились Огору после побега в иной мир.

Волки леса славились своими стратегическими способностями и острым аналитическим умом, таким же острым, что их клыки. В Криволесье обитала лишь одна стая, охраняющая эти места от посторонних, но она на охоте, так что, возможно, их вторжение на чужую территорию останется незамеченным. Благо Аксель помнил, какой секрет выделить, чтобы волки их не трогали, тогда как собратья впервые сталкивались с устрашающими чудовищами, чья шкура цвета вороньего крыла, замеченная среди деревьев Удунуи, пугала даже хозяина таверны, повидавшего немало жестокости и животной агрессии.

Но гноллы, трусливые по натуре, оставшиеся без дома и семьи, теперь уже готовые ринуться в бой с любым, кто угрожает их родной крови, потерявшие корни, сейчас гоняли за собой и кабанов, и стаю волков, расправляясь с обезумевшими животными в малых группах и не пуская ни тех ни других на след к Таверне и тайному поселению оставшихся в живых.

Гоблин понимал и это, и то, что, если бы они направились назад, под удар попали бы невинные. Снова.

Завидев блеснувшие янтарные глаза слева, гоблин не успел сообразить, как подать знак своему спутнику-спасителю, и просто… сделал то, что сделал.

Венок под руководством вскинутой руки натянул между пальцев золотую нить и отсек зверю одну лапу, животное заскулило, привлекая внимание собратьев, отставших от погони за гноллами в гуще кабаньего безумия и устремившихся на помощь раненому.

Гоблин не хотел вредить живому существу, но намерения огоровского артефакта ему были неведомы, легко сняв его правой рукой и почувствовав жжение в ладони, гоблин с упоением бы выбросил его на дороге, но венок был слишком опасен. Затолкав его под плащ, гоблин ощутил сладкое тепло, разливающееся от предвкушения чего-то родного. Они были близко.

Но волки приближались. И они были быстрее черных лап выносливой гиены.

— Это того стоит? — вопрос, разрушающий барьеры к самообладанию, изничтожающий его до основания.

Гиена бежал вперед, перепрыгивая через закостенелые корни деревьев, и чем дальше, тем больше живой растительности появлялось на деревьях.

— Нет. Ничего того не стоит. Ничего. Ничья жизнь. Это так глупо! — кричал ему гоблин, захлебываясь в горечи. — Из-за меня погибло живое существо, решившее мне помочь.

Пока гоблин пребывал в разрушающем отчаянии, закрываясь от всего мира за сильной широкой спиной, гнолл заговорил как умел:

— Мама говорить небыль про зеленокожих. Мама надежду класть в слова. Раз вы помогать людям, спасать, защищать родом край, — слова плыли рекой по кривой лестнице мыслей, сглаживая шероховатости волнения. — Отпор баашикас. Нам нечего терять, зеленая кожа. Кулла доверять тебе. И мы доверять. Но умирать очень страшно. Сделай так, чтобы стоило, хита.

В тот миг, когда из уст Акселя прозвучало слово на древнем гоблинском языке, хита, потерянного, кинули вперед, прочь из леса. Тело, укутанное в плащ, вылетело из зарослей дикого шиповника и мешком покатилось по холму с небольшим покатым спуском к поляне, укрытой луговыми цветами.

Близ кустов послышался волчий вой и удаляющийся смех гиены. Гоблин задыхался, сжавшись в трясущийся комок. Нет, это был не страх перед хищником, но зарождающаяся ненависть к самому себе.

Гоблин хватал ртом воздух, легкие болезненно сжимались, как и сердце, стук его в ушах все нарастал.

«Я убил его. Я убил его. Это я. Я убил его», — повторял комок, закутанный в плащ.

От гипервентиляции легких гоблин потерял сознание, давая Огору молча встать за него и продолжить путь к родному дому, баюкая хрупкого себя вспомнившейся вдруг песенкой.

Тихий шелест трав, ветер разыгрался,

С нами поиграй, с нами оставайся,

Где же домик твой? Где твоя тропа?

Мы пойдем с тобой, ветер, ты да я.

Через лес кривой и через туман,

Где горит огонь, слышен волчий вой,

Ты беги, дружок, ты беги скорей,

Чтобы не попасть в пасти злых зверей.