Безрассудная

Глава 1. Очень смелая девочка

Первые признаки безрассудства Беатриса де Карруж начала проявлять лет в двенадцать. Во всяком случае, именно тогда их заметил её будущий жених, Рене де Конте. Имения их родителей не соприкасались границами, но мальчик и девочка встречались довольно часто. Каждый день по будням Рене ездил в школу, в город Монпелье. А Беатриса брала уроки музыки у одной городской дамы, о которой говорили, что у неё растут рога, и она скрывает их под шляпой.

Рене ездил в сопровождении слуги, а Беатрису всегда возил старший брат, угрюмый брюнет лет двадцати. Рене даже не знал, как зовут этого молодого рыцаря, хотя всегда приветственно кивал ему у городских ворот. А Беатриса сама представилась однажды, когда из-за купцов у въезда в город образовалась очередь. Сидя на коне впереди брата, девочка вздохнула, повертелась и вдруг в упор посмотрела на Рене.

— Меня зовут Беатриса де Карруж, — сказала она, хотя мальчик и не думал ни о чём её спрашивать.

Рене страшно удивился. Все девочки, которых он знал, были застенчивыми, кокетливыми и вместе с тем надменными. Ни одна ни за что не заговорила бы с мальчиком первой.

— А я — Рене де Конте де Витри, — растерянно ответил он.

Брат Беатрисы мрачно взглянул на мальчика, точно хотел убить взглядом. Рене тотчас отвернулся. Мать часто повторяла ему: “Не заговаривай с чужими! Сейчас на дорогах столько злого народа!”. Поскольку Рене совершенно не интересовался девочками, он решил не нарываться на неприятности из-за Беатрисы де Карруж.

Но вскоре выпал случай познакомиться с нею ближе, и тогда Рене понял, что эта девочка отличается от своих сверстниц, как чайка от куропаток.

В середине сентября, когда задувает тёплый ветер Сирокко, в Монпелье обрушилась старинная церковь Сен-Сарни. Она располагалась как раз у Гатских ворот, через которые проезжали почти каждый день Рене и Беатриса. Страшную новость принёс в школу соседский мальчик Флавьен, а ему сказала молодая торговка устрицами.

— Балка рухнула, потолок обвалился, и засыпало всех, кто был в центральном нефе, — сообщил Флавьен. — Там были и два мальчика вдовы Ле Кок. Ты же их знал, Рене?

Конечно, он знал сыновей вдовы Ле Кок, кружевницы, которую его мать приглашала всякий раз, когда хотела заказать красивые недорогие кружева. Покойный муж этой женщины был шкипером, и погиб в море лет пять тому назад. А теперь и детей убило. Что за злая судьба выпала бедной вдове!

В церкви засыпало также нескольких старух, купца-шелковщика, девушку из семьи зажиточного ремесленника и весь церковный причт.

— Сейчас там разгребают обломки, достают тела, — добавил Флавьен.

— Вот бы посмотреть! — затараторили жадно слушавшие его школьники.

Они вертелись, переговаривались, мешая учителю объяснять латинскую грамматику. В конце концов, тот не выдержал и сказал:

— Пойдёмте к церкви, дети!

Школа была светская, содержалась за счёт налогов от городского магистрата, поэтому учитель не опасался выговора от начальства. Он повёл мальчишек за угол, где возвышалась гора обломков.

Там толпилось множество народа. Солдаты из гарнизона Монпелье поднимали камни, чтобы достать тела пострадавших. Им помогали монахи из ближайшего монастыря доминиканцев и жители соседних улиц, включая мальчишек. Школьники тоже хотели броситься на подмогу, но учитель остановил их строгим окриком:

— Не лезьте туда! Вам это не пристало!

Несмотря на запрет, Рене и Флавьен пролезли сквозь толпу прямо к развалинам. И здесь, на обломках алтаря, увидели Беатрису де Карруж. Вместе с уличными мальчишками она вытаскивала камни помельче. Её учительница музыки, та самая, у которой, по слухам, росли рога, стояла поблизости с толпой соседок. Время от времени она приговаривала:

— Мадемуазель Беатриса, отойдите же! Это совершенно не женское дело!

Девочка не обращала на её слова ни малейшего внимания. Зато сразу заметила Рене и бесцеремонно приказала ему:

— Помоги нам, живо! Сейчас мы уже вытащим Лазара. Он живой!

Лазар был одним из сыновей кружевницы Ле Кок. Конечно, Рене тотчас бросился таскать камни, не жалея ни сил, ни костюмчика из дорогого чёрного сукна, который всегда надевал в школу. Он влез на обломки алтаря рядом с Беатрисой, и Флавьен последовал за ним. Они передавали острые страшные куски камней, многие из которых были испачканы кровью.

Потом два монаха осторожно извлекли на свет божий Лазара. Мальчик был без сознания, настолько бледный, что казался мёртвым. Беатриса мгновенно сбросила с себя плащ и постелила его на пыльной траве.

— Кладите сюда, отче! — дрожащим от волнения голосом сказала она.

— Голова цела, — объявил пожилой монах, ощупав раненого. — Позвоночник тоже.

— Он выживет? — быстро спросила Беатриса.

Именно тогда Рене де Конте заметил, что она красивее всех девочек, которых он когда-либо встречал. Руки её были ловкими и изящными, тело — крепким и складным, точно статуэтка, выточенная из твёрдого дерева. И двигалась Беатриса легко и свободно, подобно ветру. Тёмные волосы, выпавшие из-под вышитой шапочки с клювиком на лбу, вились крупными волнами. А лицо было белое-белое, с нежнейшим румянцем на скулах, высоких, как у всех южанок. Совсем ещё детское лицо, пухлые губы, но при этом — взрослые глубокие глаза, тёмно-карие, с великолепными ресницами.

А глазах Беатрисы отражалось то, чего Рене, её ровесник, не понимал тогда. Позже он догадался — как раз-таки этот горячий свет люди называли безрассудством. На самом деле, так проявлялись природные желания, искренность мысли, острота мысли. Одним словом, то, что обозначают словом “страсть”.

Потом явился брат Беатрисы и, ворча, увёл её от развалин. А плащ остался под раненым Лазером. Пожилой монах, видимо, занимавшийся в своей обители врачеванием, сказал, что у мальчика сломаны два ребра, обе голени и левая ключица. На одной ноге сломанная кость торчала наружу. Но при всех этих страшных повреждениях, Лазар был счастливчиком по сравнению с остальными. Все, кого засыпало, погибли. Выжили только Лазар и дьякон, но последний умер, едва его стали поднимать.

Вдова Ле Кок рыдала над раненым мальчиком и его погибшим братом. Монахи забрали Лазара в свою больницу.

— Он выживет, дорогая, выживет! — восклицали соседки, утешая несчастную мать. — Лишь бы не начался антонов огонь, а кости-то срастутся!

Рене вернулся домой со множеством впечатлений и плащом Беатрисы в руках. Ткань почти не запачкалась, лишь на подоле осталось кровавое пятно.

— Как бы вернуть его, матушка? — спросил он, в красках расписав родителям страшное несчастье в церкви Сен-Сарни.

В своём рассказе Рене именовал Беатрису “мадемуазель де Карруж” или “дочь соседей”.

— Карруж? — переспросил отец. — Я знаю его. Мы вместе воевали при Азенкуре. Он отчаянный малый! Сам король наградил его почётным знаменем. Значит, девочка пошла смелостью в отца.

— У Карружей было много детей, половина умерли, — добавила мать. — А из тех, что остались, только одна дочь, остальные мальчики. Беатриса — очень красивая девочка, и судя по всему, добрая. Я сама отвезу им плащ, когда поеду к подруге, мадам де Равенель.

Память Рене не сохранила, когда, где и каким образом они с Беатрисой стали друзьями. Может быть, на празднике у шевалье де Туара, старшего брата матери? Или на осенней ярмарке в Монпелье? Рене встречал там темноволосую девочку, и она всегда первая заговаривала с ним.

Из того отрезка детства он запомнил два платья Беатрисы. Одно короткое, до середины голени, по итальянской моде, подпоясанное под грудью. Ярко-голубое с красными узорами, и по подолу — красная кайма. Когда Беатриса бегала в нём, были видны её стройные ножки в алых чулках и башмачках из мягкой кожи. Яркие цвета остались в памяти Рене, как нечто дивное и притягательное. Тогда он ещё совершенно не понимал силу женской красоты.

Второе платье было суконное, зелёное, с квадратной пелеринкой на плечах.Беатриса лазила в нём по остаткам древней крепостной стены неподалёку от Гуле — городка, где жила семья Рене де Конте де Витри. Чтобы платье не стесняло движений, Беатриса заткнула подол за свой широкий пояс из жёлтой кожи. И опять Рене видел её ножки, теперь без чулок, белые и гладкие, как лепесток лилии.

— Иди сюда! — без приветствия позвала Беатриса. — Я нашла совиное гнездо! Тут два совёнка!

— Не трогай их! — отозвался Рене. — Совы — священные птицы.

— Я не трогаю. Просто хочу поглядеть.

Рене не полез на древнюю стену. Мать послала его к аптекарю, отнести деньги за лекарства, и на нём был хороший кафтан. Рене влетело бы, запачкай он одежду. Поэтому он просто помахал Беатрисе рукой и пошёл дальше, думая: “Как это девчонку отпускают одну в Гуле?”

Отец говорил, что имение Карруж находится на расстоянии лье к югу от городка. Неужели она прошла этот путь пешком?

А потом они играли в прятки на винограднике у дяди Рене. Кажется, прошла неделя после той короткой встречи на древней стене. Водил Антуан, старший сын дяди, в честь дня рождения которого и съехались гости. В игре участвовали, по большей части, юноши и девицы от четырнадцати до семнадцати лет. Рене и Беатриса попали в эту компанию случайно, вероятно, потому что были слишком велики для игры в мячик, которую затеяли малыши.

— Будем прятаться парами! — заявила Жасента де Боте, дочь соседа.

Все с радостью подхватили это предложение. И Беатриса сразу схватила за руку Рене.

— Я с ним, — заявила она, даже не спрашивая мнения мальчика.

Она же и выбрала место, где прятаться — сенной сарай, до потолка забитый свежим сеном. Беатриса нырнула в самую гущу этой шуршащей ароматной массы, и Рене за собой потянула. Дети затаили дыхание. Теперь они слышали только отдалённый смех и писк девушек да хруст сена.

Рене и Беатриса видели водящего Антуана — он прошёл рядом с сараем, но даже не подумал заглянуть в него. И едва шаги его стихли, Беатриса взяла Рене за подбородок, повернула к себе и поцеловала в губы.

Он так изумился, что и слова не сказал. Беатриса усмехнулась, как ему показалось, презрительно. Хруст сена, аромат волос девочки, от которых благоухало травой зверобоем, отдалённый смех в винограднике и вкус белого вина, которое они пили в тот вечер — всё это навсегда засело в памяти Рене.

Весной, на вторую неделю после Пасхи , Беатриса де Карруж сбежала из дома. Весть облетела все окрестности на юге от Монпелье. Родители девочки даже предположить не могли, что её похитили. Они со всеми ладили, никогда не вели кровной вражды, не имели завистников и недоброжелателей. Всё указывало на то, что девочка сбежала сама. Её кормилица Рашель недосчиталась некоторых вещей — плаща, двух рубашек, гребня и молитвенника, подаренного Беатрисе крёстной матерью. Пропал и Медор, старый пёс, принадлежавший девочке.

Её разыскивали двое суток. Шевалье де Карруж разослал по окрестностям всех своих слуг и солдат, а также взял людей у соседей, включая отца Рене, барона де Конте.

— Она такая добрая, такая хорошая девочка! — встревоженно говорил Карруж. — Но в голове у неё только фантазии, сказки, одним словом, всякая блажь! Кажется, она говорила кормилице, что мечтает совершить паломничество в Иерусалим. Ах, Господи! На дорогах сейчас столько всякой мрази — бродяги, разбойники, цыгане!

— Поезжайте в порт, сосед, — посоветовал отец Рене. — Если девочка не глупая, то знает, что до Иерусалима нужно плыть морем. Ищите её в Сете.

Карруж бессильно взмахивал руками и продолжал твердить о безрассудства Беатриса, о том, что она унаследовала это качество от своей бабушки по матери, итальянки. Рене и его приятель Обер де Трелон слушали, стоя за углом.

— В Иерусалим! — воскликнул Обер, когда Карруж удалился. — Да она, видать, смелая девчонка! Даже я на такое не решился бы!

— Да, она смелее многих мальчишек, — подтвердил Рене.

“Смелее меня, это уж точно”, — подумал он.

Но эта мысль казалась не унизительной, а наоборот, приятной, словно он гордился Беатрисой.

К вечеру второго дня вернулись слуги его родителей, ездившие с Карружем на поиски. Они сообщили, что девочку, слава Богу, нашли. И вовсе не в порту, а в горах, рядом с имением её отца. Она объяснила родителям, что хотела найти там изумруды. От кого-то из бродячих торговцев Беатриса слышала, что в старые времена в этих горах были изумрудные копи. Зачем ей понадобились изумруды, никто не спрашивал. Отец Беатрисы так радовался, что даже уши ей не надрал.

— А зря! — заметил барон де Конте. — Помню, однажды два моих старших брата и сестра тоже сбежали из дому. Собрались записаться в отряд герцога и отправиться на войну с бургундцами. Через неделю сами вернулись домой. Отец на неделю засадил их под домашний арест и заставил конюшни чистить. Вот была умора!

И ещё одно событие оставило в памяти яркий след — гораздо ярче, чем поцелуй в сенном сарае. Рене уже исполнилось четырнадцать, он вымахал ростом почти с отца, а тот всегда хвалился, что в его семье все высокие. В это время на уме у Рене были только охоты, капканы, да ещё война с англичанами и бургундцами, о которой он жадно расспрашивал бродяг. Мечтал о штурмах замков, сражениях, сокровищах, захваченных в бою, и Бог знает, о чём ещё, но только не о девушках.

Однажды в жаркий июльский день Рене встретился с Обером де Трелон, чтобы вместе отыскать лисью нору, о которой им рассказал накануне знакомый охотник. Не вынеся жары, Обер снял кафтан и завязал его рукавами на поясе.

— Жарища чёртова, а тут и не искупаться! — с усмешкой проговорил он.

— Почему не искупаться? — удивлённо спросил Рене, оборачиваясь вправо, откуда слышался шелест моря.

— Я видел, как к заливу шла девица. Беатриса де Карруж, та, что убегала в горы. Ты знаешь, что её брат воевал под Парижем?

— А, вот в чём дело, — просто ответил Рене.

Обер снова усмехнулся и лукавым тоном предложил:

— А хочешь, пойдём подглядим? Девица такая вся сладкая. Думаю, без платья вообще ошалеть.

Не особо задумываясь, Рене согласился. Видимо, погода располагала к бессмысленным поступкам. Небо матово-синее, солнце — как раскалённая добела монета, и ни намёка на освежающий ветерок. Подростки прошли по тропинке к морю и бесшумно залегли в зарослях мирта. Сверху залив был виден, как на ладони. На прибрежном камне лежало платье песчаного цвета, сверху — белая рубашка и косынка.

А в море, неподалёку от берега, плавала Беатриса. Волосы её были подобраны вверх, из воды виднелись только белые плечи, совсем уже женские. Некоторое время Обер и Рене ждали, лёжа на животах, боясь даже вздохнуть погромче.

Наконец, девушка пошла к берегу. Обер ткнул Рене пальцем в бок. С каждым шагом Беатриса поднималась всё выше, и всё больше её открывалась ослепительная нагота. При виде её грудей дыхание у Рене вдруг прервалось.

“Слишком большие!” — подумал он.

А потом почувствовал страшный жар во всём теле. Лицо осыпали бисеринки пота. Ничего не подозревая, Беатриса шла к берегу, и теперь подростки видели её с ног до головы — белоснежный живот с тёмным треугольником внизу, длинные стройные ноги. Слишком тонкая талия, слишком полные бёдра, всё чересчур женственное, невозможно смотреть.

В груди Рене словно заполыхал адский огонь. Он едва сдерживался, чтобы Обер не услышал его учащённого дыхания. А когда Беатриса склонилась к валуну за своей рубашкой, по животу Рене пробежал тягучий спазм, потом стало нестерпимо сладко и мокро. От стыда он не мог даже повернуться к приятелю.

Природы этого явления он не понимал, хотя иногда такое происходило само собой, после нескольких прикосновений. Пару раз отец застал его за этим — впервые, когда Рене было девять, потом ещё через три года. И оба раза, не говоря ни слова, надавал шлепков по рукам. Так Рене и запомнил это: блаженство - преступление - боль. Поскольку отец даже матери не объяснял, за что наказывал сына, Рене понял — его поведение было очень нехорошим, чрезвычайно постыдным.

— Бежим! — прошептал Обер. — Увидит нас, и родителям нажалуется!

Подростки скрылись в мировой роще. Отдышавшись, Обер воскликнул:

— Ну, и сиськи у неё, с ума сойти! Я бы не прочь за такие подержаться!

Рене промолчал. Лоб его до сих пор не просох от постыдной испарины.

Обер спросил насмешливо:

— Можно подумать, ты не кончил, глядя на неё? Нечего строить из себя святого девственника! Я вот и не скрываю.

— Я тоже не скрываю, — сердито произнёс Рене. — Но что говорить об этом целый день? Пойдём искать лис!

С того времени он стал мечтать о Беатрисе перед сном, и каждый раз само собой приходило запретное блаженство. Ночью ведь никто не увидит и не накажет. А днём, встречая Беатрису, Рене быстро здоровался и сразу отводил глаза. Беатриса добрая, славная, милая, так говорили все знакомые. И Рене думал:

“Это я гадкий, потому что пачкаю хорошую девушку грешными мыслями”.

Глава 2. И думать не смей!

Городок Гуле, в котором жила семья Рене де Конте, был совсем маленький — около сотни домов, пять церквей, три лавки, рынок, аптека и нотариальная контора. Большую часть земли занимали сады и огороды, вся южная окраина Гуле тонула в виноградниках. Северные ворота городка открывали путь на Монпелье. Дорога до туда занимала полчаса неспешной езды верхом.

Вблизи северной стены сохранились развалины древнеримской крепости, кое-где торчали остатки башен, на которых гнездились аисты. Древние руины, виноградники, телеги крестьян-окситанцев и улицы, обрамлённые канавами, полными лягушек — таким было детство Рене де Конте.

В городке проживали всего три дворянские семьи, владеющие землями по соседству. Самой богатой из них считалась семья де Конте. Отец Рене не унаследовал свои владения от предков, как другие местные дворяне. Он приехал в эти края совсем молодым, но уже успевшим повоевать на севере.

Цель у него была странная для безземельного рыцаря — найти невесту. И не какую угодно, а только Аньес де Туар. Когда-то его родители приютили из милости девочку-нищенку. Она происходила из дворянской семьи, казнённой по приговору инквизиции. Девочка подружилась с детьми своих благодетелей, особенно с пятым сыном по имени Кантен.

Потом Аньес забрал к себе старший брат, служивший в Лангедоке. И никто не знал, что перед этим она обменялась крестами с Кантеном, а значит — поклялась разделить с ним судьбу.

— Потом, конечно, я рассказал родителям об этом, — вспоминал Кантен де Витри, — и они стали отговаривать меня искать Аньес. Мол, столько времени прошло, наверняка, брат уже сосватал ей кого-нибудь на юге. Точнее, матушка отговаривала. А отец сказал — отправляйся, поищи! Нельзя же терять свою судьбу.

Вот так Кантен де Витри оказался в Лангедоке. И нашёл не только свою наречённую, но и службу. Граф де Комменж принял его в охрану своего замка. А после трёх лет верной службы пожаловал целую баронию — неслыханный дар для безземельного рыцаря двадцати лет от роду.

— Твой отец не любит рассказывать об этом, — позже поясняла Аньес своему сыну Рене. — Он всегда был скромным и не любил хвалиться. По правде говоря, Кантен спас графу не только жизнь, но и титул!

А дальше она расписывала, как отец нечаянно услышал разговор подвыпивших слуг о том, что их господа намерены устроить графу засаду на охоте в горах. Кантен де Витри вдвоём со своим оруженосцем выследил их и перебил всех, кроме одного, которого взял в плен для допроса.

— Сам при этом получил четыре раны, — говорила Аньес с ужасом и восхищением. — Целых два месяца мы с монахинями из обители святой Клары лечили его. А когда Кантен встал на ноги, граф подарил ему баронию Конте.

Это был щедрый дар — девять богатых деревень, двенадцать мыз, большой рынок и мост через реку Лез, приносивший постоянный доход благодаря мостовым пошлинам. На землях баронии имелись и замки, но новый владелец предпочёл купить дом в городке Гуле, чтобы жить ближе к единственному брату жены.

Собственная семья Кантена осталась далеко, на севере Франции — отец, мать, сестра и целых десять братьев! Он страшно скучал по ним, но навещал редко. Путь до родных мест занимал две недели, и столько же обратно. А поскольку война с англичанами до сих пор не окончилась, дороги были опасны. Войны всегда оставляют свои злобные следы — беглых солдат-наёмников да разорённых беженцев, которые с голоду пускаются в разбой.

Лишь раз в несколько лет отец отправлялся на родину. Всегда один, чтобы не подвергать опасности семью. Лишь однажды они путешествовали все вместе — Кантен, Аньес и шестилетний Рене. Мальчику очень понравилось дедовское имение — старинный дом с садом, зелёные луга, тихая речка и церковь на холме, заросшем ромашками. Дед был высокий, широкоплечий, но при этом худой, как отец — телосложение воина, который всегда в движении. Он показался Рене удивительно добрым и щедрым — в первый же день вытряхнул все деньги из кошелька, чтобы подарить внуку, а на прощание преподнёс ему настоящий взрослый меч.

— Это на будущее, — сказал он, — кто знает, когда я ещё тебя увижу?

Но ещё добрее была бабушка — удивительной красоты женщина, как королева из старинных сказок. Именно её сказки покорили душу Рене так, что он помнил их много лет спустя — чудесные истории о принцах и принцессах, драконах и людоедах, говорящих собаках и волшебных котах.

— А ещё интереснее романы, которые пишет наша дочь Бланка, — говорила бабушка. — Вот вырастешь и прочитаешь, они тебе точно понравятся!

К удивлению Рене, два младших сына деда и бабушки были лишь на несколько лет старше его самого. Оба шустрые, дружелюбные, с ними весело было играть во дворе и ходить на речку.

— Оставьте Рене у нас! — уговаривал дед. — Смотрите, как ему здесь хорошо с мальчишками. А что он у вас там, один да один!

— Что вы, батюшка! — испуганно воскликнула Аньес. — Как я могу отдать своего единственного ребёнка!

Да, у Рене не был ни братьев, ни сестёр, и это обстоятельство всегда удивляло мальчика. У всех знакомых подрастало по куче детей, и беспрестанно рождались новые. У дяди по матери было шестеро, в семье друга Обера — пятеро, в семье Суан, третьем дворянском роде городка Гуле — вообще восемь.

— Почему я один? — спрашивал Рене у родителей, когда был помоложе. — Может, у вас были ещё дети да умерли?

Он знал, что дети часто умирают. Чуть ли не каждую неделю в церкви отпевали ещё одного маленького покойника. На памяти Рене у Обера умерли братец и сестрица. Мясник Пюиссон схоронил подряд троих младенцев.

— Нет, — грустно отвечала мать. — Никого больше не было. Одному Господу известно, почему так!

А тому времени, когда Рене стал подростком, этот вопрос уже не волновал родителей. Сначала они тоже удивлялись. Аньес была совершенно здорова, Рене родился, не доставив ей особых страданий. Как сказала повитуха, идеально правильные роды. Кантен вообще был крепкий, как кремень — такова уж порода Витри. Но детей у них больше не рождалось.

Они забеспокоились, когда Рене исполнилось пять. Аньес ездила к лучшим знахаркам и повитухам. Но ни одна из них не понимала, в чём дело. Потом жена аптекаря предложила Аньес де Конте обратиться к учёному лекарю в Монпелье. Тот был крещёным сарацином из Испании, и вылечивал самые сложные болезни. Аньес сначала сплюнула, потом перекрестилась.

— Что вы такое говорите, мадам Жанетта! Чтобы я показалась чужому мужчине, да ещё сарацину!

На этом обследования прекратились. Супруги Конте смирились с тем, что у них будет только один ребёнок — сын Рене. Иногда Кантен говорил с сожалением:

— Ещё хотя бы парочку — мальчика и девочку. А так ведь, уедет Рене воевать, и вся душа изболится от тоски.

— Он не поедет воевать! — кричала Аньес, едва слышала это. — На войну не призывают единственных сыновей!

Что взять с женщины, думал Кантен. Она не понимает, что такое подвиги, доблесть, воинские награды. Кантен и не пытался объяснять. Он надеялся, что Рене сам будет стремиться к рыцарской славе, и когда время придёт, сам отправится воевать.

В детстве Рене подозревал, что родители его усыновили. Вот, у винодела Лорти не было детей и они с женой взяли сиротку из монастырского приюта. Но став подростком, Рене уже не сомневался, что в его жилах течёт кровь Витри.

Он был похож на отца, как отражение в зеркале. Те же большие серые глаза, тот же прямой нос, совсем не похожий на южные носы-крючки. И волосы — светлые, а не чёрные, как у всех обитателей Лангедока. Зимой они принимали светло-русый оттенок, летом, выгорая на солнце, делались льняными.

И телосложением Рене пошёл в отцовскую породу. Стать воина, крестоносца — крепкий костяк, широкие плечи, тонкая талия. Рене де Конте не был красавцем, но когда ему исполнилось шестнадцать, девушки стали оборачиваться ему вслед. А Беатриса де Карруж заинтересовалась им ещё раньше.

В детстве Рене учился грамоте у священника из Гуле, позже отец определил его в школу Монпелье. Но латынь, жития святых и грамматика казались мальчику смертельной скукой. Учеником он был посредственным, и в четырнадцать лет попросил отца забрать его из школы. Что толку таскаться туда, если наука никогда не пригодится в жизни?

Его сверстники-подростки, все как один, увлекались стихами, музыкой, рыцарскими романами. Рене не интересовали эти вещи. С гораздо большим удовольствием он изучал боевые искусства — сначала под началом отца, а потом стал ездить к дяде, где занимался вместе с кузенами и сыновьями соседей-дворян. Фехтовал, дрался копьём и гвизармой, стрелял из лука и арбалета. И конечно, изучал стенобитные орудия, пушки и бомбарды — как без этого штурмовать замки? Военные занятия были по душе Рене, так же, как и охота в компании отца и соседей.

Но больше всего его воображение волновали корабли. Впервые он увидел их в возрасте трёх лет, когда отец взял его с собой в поездку в порт Сет. По детской глупости Рене понял парусники за сказочных птиц. В неописуемом восторге махал ручонками и кричал:

— Гули! Гули!

Отец и дядя посмеивались, но Рене этого не замечал. Чувство восторга перед кораблями осталось в его душе навсегда. Если отец или кто-нибудь из ближних дворян ехал в Сет, Рене всегда увязывался с ними. С величайшим наслаждением он лазил между тюков, бочонков и пёстрого портового сброда, глазел на каравеллы и каракки, беседовал с моряками.

Они рассказывали ему, о том, как португальские мореходы открывают чудесные земли в Атлантике. Острова ястребов, острова блаженных, Лесная Земля… От одних названий сердце Рене замирало, и ему безумно хотелось своими глазами увидеть все эти чудеса.

[Островами ястребов в 15 веке называли Азорские о-ва, островами блаженных — Канарские. Лесная Земля — о. Мадейра]

Когда Рене было шестнадцать, к Трелонам, родителям его друга Обера, приехал из родич, капитан королевской каравеллы. Подросток просто шалел от восторга, слушая его рассказы о Сицилии, Египте, Марокко и землях чёрных. Улучив минутку, когда рядом никого не было, Рене спросил:

— А как выучиться вашему ремеслу?

— Очень просто, завербоваться в королевский флот в Марселе, — ответил капитан. — Через несколько лет сделаешься офицером. А ещё есть школа штурманов в Португалии. Мой средний сын учится там.

Рене пересказал слова моряка отцу. Говорил он взахлёб, со сверкающими глазами, что не ускользнуло от взгляда матери.

— Ты что, вознамерился плавать по морям? — закричала она. — И думать не смей! Ты у нас один-единственный, я не допущу, чтобы ты утонул, чтобы рыбы тебя съели!

Рене растерянно посмотрел на мать. А она причитала, чуть не плача:

— Море — это пасть дьявола, врата преисподней! Ни один моряк не умирает по-христиански!

— Но капитан де Жие жив-здоров, — возразил Рене. — Он получил много наград от короля, и денег у него куры не клюют.

Он с надеждой посмотрел на отца. Но барон Кантен поддержал жену.

— В роду Витри никто не плавал по морям, — хмуро произнёс он. — Мы рыцари, воины суши. А если уж ты так рвёшься к приключениям, то через год я отправлю тебя к своему старшему брату Роберу. Он маршал Франции, и найдёт для тебя достойную службу.

Рене кивнул. Он всегда с интересом слушал рассказы отца о сражениях и осадах замков. Но перед сном ему неизменно представлялись вздыбленные волны, трепещущие паруса, неведомые острова на затуманенном горизонте.

Он плохо спал, днём ходил хмурый, ушедший в свои мысли. Побледнел, ел без аппетита, но при этом вытянулся вверх на пол-ладони. Мать стала поить его сиропом из ягод шиповника.

— Может, у него лихорадка из-за сирокко? — встревоженно спрашивала она.

— Чепуха! — отвечал барон де Конте. — Растёт, вот и всё.

Но Рене де Конте суждено было прославиться без помощи дяди, маршала Франции. В шестнадцать лет он стал знаменит во всей округе, и родители чрезвычайно гордились им. Хотя, сказать по чести, половина подвига принадлежала Беатрисе де Карруж. С неё-то всё и началось.

Был знойный июльский полдень. Рене возвращался от дяди и по пути стрелял куропаток и сурков в хлебных полях. От жары он снял кафтан, да и рубаху на груди развязал.

На фоне пронзительно-синего неба и золотых полей Рене вдруг заметил одинокую скачущую фигуру. По восточной развилке неслась крестьянская кляча, а на ней, держась руками за гриву, сидела Беатриса де Карруж. Платье свалилось с одного плеча девушки, лицо её было чумазым, волосы развевались за спиной, как облако дыма.

— Мадемуазель де Карруж! Что с вами случилось? — изумился Рене.

— Со мной ничего! — задыхаясь, ответила она. — Барон де Треман напал на замок Боте. Они заперли ворота и отбиваются, как могут. Надо звать соседей на помощь!

Рене знал замок Боте и его хозяйку — молодую даму лет на пять старше его самого. Она была не замужем и сама управляла землями после смерти отца. На свете не было существа милее, чем Жасента де Боте. Как можно на неё напасть?

— Вам не показалось, Беатриса? — уточнил он.

Беатриса посмотрела на него с такой яростью, точно хотела испепелить взглядом.

— Я что, похожа на сумасшедшую? Замок окружён, надворные постройки горят, мы едва успели вывести коров из огня. Людей у Жасенты мало, а Треман привёл человек сорок! Я выбралась через подземный ход, взяла лошадь у крестьян… И некогда мне болтать с тобой, глупый мальчишка! Я скачу к твоему дяде за помощью!

— Но ведь в замке есть пушка! — воскликнул Рене.

— Есть! Но никто не умеет из неё стрелять, — отозвалась Беатриса. — Пушку купил покойный отец Жасенты, но не научил охрану пользоваться ею.

— А порох есть?

— Да, целый бочонок. Я сама хотела зарядить, но не получилось! — чуть не плача, произнесла Беатриса.

— Слушай, — Рене сам не заметил, что заговорил с нею, как в детстве, на ты. — Скачи к моему дяде, а мне объясни, где подземный ход. Я попробую пострелять по этими сволочам. Это ж надо до такого додуматься, воевать с девицей!

Потом он стремглав бежал по подземному ходу, долго стучал в крышку люка и орал, чтобы его выпустили. Наконец, слуги подняли крышку, и Рене оказался в подвале. Хозяйка замка, Жасенте де Боте, не сразу поняла, откуда он, и кто его прислал. Кажется, даже не узнала его, перепачканного пылью, паутиной и крысиным помётом.

— Где порох? — заорал Рене.

— На башне, где пушка, — испуганно ответила Жасента. — Мадемуазель де Карруж велела отнести всё туда.

— Покажите короткий путь к башне!

Рен мчался за слугой по галерее огромными шагами, чувствуя повсюду запах дыма. Мычали во дворе перепуганные коровы, грохотали ворота, по которым люди Тремана колотили “черепахой”. Когда Рене влетел на круглую площадку башни, ворота уже трещали под ударами, угрожая вот-вот рухнуть. Юноша сам засыпал порох в жерло пушки, с помощью солдата поднял ядро и забил его внутрь, быстро затолкал пыж из мешковины. Наводить жерло не пришлось, оно смотрело точно на ворота. Рене зажёг фитиль.

Позже отец говорил:

— Ты всадил столько пороха, что можно было снести к чёртям всю главную площадь Монпелье!

Но тогда Рене лишь сообразил крикнуть солдату и слуге:

— Назад!

Пушка со страшной силой вышвырнула ядро и раскололась пополам. Одного выстрела хватило, чтобы осаждающие отлетели от замка во все стороны. Многих ранило, а у ворот образовалась яма глубиной в три фута. Самого барона де Треман убило.

Рене сильно обожгло порохом руки. Вдобавок, осколок металла от обода пушки угодил ему в шею. Горячей струёй брызнула кровь. Рене едва успел зажать рану краем собственного воротника. Голова закружилась, и он свалился среди остатков покалеченной пушки.

Глава 3. Королевские подарки

Первое, что увидел Рене, когда пришёл в себя, были облака и люди с нимбами вокруг голов, в длинных белых одеждах. Сверху переливалась семью цветами огромная радуга. Рене вздрогнул, приподнялся и тут же сообразил, что люди, облака и сияющие нимбы не движутся — они вышиты шёлком на гобелене, закрывающем стену слева. Справа свисал тяжёлый тёмно-красный полог.

Следовательно, Рене находился в богато украшенной кровати. Но запах дыма подсказывал, что это до сих пор замок Боте.

“Наверное, мы победили, — подумал он. — Я точно видел, как Треман свалился… и если бы мы проиграли, кто уложил бы меня в кровать?”

Не просто уложили, а забинтовали руки и шею. И видимо, сказали их чем-то целебным, потому что боль ощущалась приглушённо. Рене вдруг вспомнил, что уже приходил в себя, и какой-то старичок возился с его ранами, а потом поил душистым травяным отваром. Видимо, снотворным, вот отчего так крепко спалось.

Из соседней комнаты доносились женские голоса и смех.

— Надо посмотреть, не проснулся ли наш герой! — сказали у двери.

И вошли дамы — хозяйка замка, Жасента де Боте, а за ней — мать Рене, пара её подруг и Беатриса де Карруж.

— Мой милый, милый защитник! — воскликнула Жасента, улыбаясь лучезарно, как мадонна на витраже главного собора в Монпелье.— Вы спасли жизнь мне и моим людям. Не знаю, как и благодарить вас!

— Что вы, это не я, а мадемуазель де Карруж! — ответил Рене.

Он говорил хрипло и смущённо, так как почувствовал, что лежит под одеялом совсем голый.

— Она подняла тревогу и привела людей. А я всего лишь один раз выстрелил.

Дамы наперебой стали рассказывать о результатах его выстрела. Барон де Треман, атаковавший замок, убит осколком ядра. Его солдаты, оставшиеся в живых, разбежались, кто куда, и дядя Рене со своим отрядом преследовал их в лугах и лесах.

Беатриса де Карруж молчала. Она безотрывно смотрела на Рене странным взглядом, словно видела впервые.

— А что у меня с шеей? — спросил Рене.

— Лекарь сказал — небольшая ранка, — ответила его мать. — С руками гораздо хуже. Придётся не меньше месяца лечить их оливковым маслом и арникой. Ожоги всегда долго заживают.

— Я сама буду ухаживать за моим дорогим спасителем, — ласково проговорила Жасента. — Как иначе я могу выразить свою благодарность! Вы позволите, мадам де Конте?

— Только на несколько дней! — ответила Аньес. — Как немного окрепнет, мы перевезём его домой.

Рене видел, что мать говорит с напускной строгостью, а на самом деле так и светится гордостью.

— Расскажите мне, из-за чего барон де Треман напал на вас, мадемуазель де Боте! — попросил он, посмотрев на Жасенту.

Дамы сели на табуретки рядом с его кроватью, только Беатриса осталась стоять в ногах.

— Наша ссора началась из-за долговых расписок, — начала Жасента. — Думаю, вы знаете, что после смерти своей супруги мессир де Треман пустился, как говорится, во все тяжкие. Связался в Монпелье с девицей, кажется, приезжей из Италии. Там она танцевала в балете у какого-то герцога, затем сошлась с французским епископом, и он привёз её в наши края…

— Мальчику ни к чему знать о таких скверных вещах, мадемуазель де Боте! — запротестовала одна из подруг матери.

— Если эти вещи существуют на свете, куда от них денешься! — вздохнув, возразила Аньес.

— Итальянская пройдоха познакомилась в городе с бароном де Треман. И тот, потеряв стыд и совесть, поселил её прямо в своём родовом замке, — рассказывала Жасента. — Девица требовала от барона драгоценностей, дорогих платьев и денег, так как любила играть в карты. Ради её утех Треман, совершенно оглупевший от любви, решил заложить ряд своих земель. Но обращаться к ростовщикам ему было стыдно. Тогда он приехал ко мне и попросил в долг четыреста восемьдесят ливров.

— Сколько? — с ужасом спросили дамы.

— Четыреста восемьдесят, — невозмутимо произнесла Жасента. — У меня были сбережения — брачный дар моей матушки, доходы от оброка и прочее. Я одолжила ему нужную сумму на год. Без процентов, но под залог земель. Когда год истёк, мой адвокат напомнил барону о долге…

Всё время, пока Жасента де Боте рассказывала, Рене чувствовал на себе горячий взгляд Беатрисы. Он не смел долго смотреть на неё, поскольку могла заметить мать или кто-то из дам. Но иногда, словно невзначай, улыбался ей.

— Треман явился ко мне, — продолжала Жасента. — Сказал, что не может вернуть долг сейчас, просил отсрочки на год. А когда я не согласилась, стал угрожать, что явится со своим отрядом и разделается со мной. Вот он и напал на замок! Уж не знаю, что он собирался сделать — отобрать долговые расписки или убить меня…

— Какой бесчестный человек! — воскликнула одна из подруг матери. — Так опуститься из-за продажной девки!

— Но Господь его покарал! — заключила Жасента и осторожно прикоснулась к забинтованной руке Рене. — А исполнителями господней воли стали наши дорогие Рене и Беатриса!

Она пообещала устроить пир в честь своих юных спасителей и вручить им по королевскому подарку. Конечно, когда Рене поправится.

— И не возражайте, пожалуйста, мадам де Конте! Они заслужили самой щедрой награды!

Королевский подарок Беатриса получила раньше Рене, причём, из рук самого короля. Но в округе об этом узнали позже, когда шевалье де Карруж вернулся из путешествия, в котором был вместе с дочерью, Беатрисой.

Рене даже не знал, что она уезжала. Целый месяц заживали его ожоги. Первые четыре дня он пролежал в замке Боте, и это было поистине прекрасное время! Жасента сама ухаживала за ним, и не просто поправляла подушки или меняла повязки. Она заказывала только те блюда, которые Рене любил: жареных дроздов, фаршированных кур, пирожки с мёдом и орехами, апельсиновое желе. Узнав, что её спаситель обожает всякую морскую снедь, она отправила человека на побережье, и потом два дня кормила Рене креветками, крабами, мидиями и восхитительной жареной макрелью. Он наслаждался угощениями Жасенты с мальчишеским аппетитом.

Кроме того, молодая хозяйка замка всячески развлекала его — играла на лютне или же предлагала партию в шахматы. Жасента была настолько любезна, что сама двигала за Рене фигурки, чтобы он не утруждал больных рук. А узнав какие-нибудь новости, спешила тотчас рассказать их страдальцу, оторванному от мира.

Рене было приятно внимание молодой дамы, тем более, такой красавицы. Волосы Жасенты отливали белым золотом, огромные голубые глаза светились лаской и добротой. Кожа у неё была белоснежная, зубы — как колокольчики ландыша. И пахло от неё весенними цветами.

Рене любовался ею без намёка на грязные ощущения, которые возникали у него при мыслях о Беатрисе. Фигура у Жасенты тоже была стройная, точёная, но совсем иного склада. Бёдра узкие, как у мальчика, грудь едва приподнимала белоснежную косынку. Жасента воспринималась, как образец Чистой Красоты. С нею Рене мог смеяться, не краснея, и болтать, не боясь греха.

На третий день пребывания в Боте она принесла большую книгу в переплёте, тиснёном золотом.

— Может, захотите полистать, Рене? Это из книг отца, он привёз её из Португалии. У меня есть ещё романы и жития, но их вы не любите.

Книга называлась: “Кораблестроение и мореплавание. Определение путей по звёздам. Компасы, сектанты, астролябии”. Реми вцепился в толстый том, как в лакомство, и всё время, что Жасенты не было рядом, читал, рассматривал миниатюры и чертежи.

— Значит, вам интересно морское дело, мессир Рене? — спросила Жасента, и в голосе её не слышалось никакого осуждения.

Рене покраснел, но сознался, что больше всего на свете мечтает плавать по морям. Только этой мечте не суждено сбыться — родители запрещают.

— Но вы могли бы купить корабль и снаряжать его в дальние страны для торговли, — посоветовала Жасента. — Сейчас многие так делают.

— И дворяне? — недоверчиво спросил Рене.

— Да. Два моих кузена по матери имеют корабли в Сете. Говорят, очень прибыльное дело. Сами кузены не плавают, но знают все тонкости мореходства.

Рене вздохнул.

— Нет, я хотел бы сам плавать… и сражаться на море, если придётся.

Видимо, Жасента рассказала об этом разговоре его матери. Едва Рене вернулся домой, Аньес начала пилить его:

— Ты, может, замыслил сбежать из дома, чтобы шляться по морям? Если ты так поступишь, я от тебя отрекусь! Прокляну тебя! А дети, проклятые матерями, попадают в ад, так и знай!

Рене слушал её, опустив голову, и не смел возражать.

Пока руки не зажили, приходилось сидеть дома. От скуки Рене слушал сплетни, которые приносили матери подруги и торговцы. Самой потрясающей была весть о Беатрисе, которую передала кружевница Ле Кок, та самая, чьи дети пострадали в развалившейся церкви.

— Шевалье де Карруж с дочерью ездил в Бурж, где сейчас находится король, — рассказывала она. — Вы ведь знаете, мадам де Конте, что в молодости Карруж служил при дворе.

— Я слышала, не при дворе, а в свите дофина, — поправила Аньес.

[Дофин — наследник французского престола]

— Верно, но с тех пор дофин короновался! Он всегда благоволил к Карружу. А мадемуазель Беатриса поехала ко двору впервые. Отец повёз её нарочно, чтобы показать королю и королеве. И представьте, девица так им понравилась, что они сделали ей подарок!

— Какие-нибудь драгоценности? — спросила Аньес.

— О, да, роскошное ожерелье тонкой работы. Говорят, на нём было три больших рубина и целая россыпь крошечных. Король сказал, что никогда не видел девушки столь красивой и умной. Обычно ведь эти два качества редко сочетаются в одной женщине.

— Я встречала таких, — возразила Аньес. — Моя свекровь поразительно красивая женщина, и при этом — умна, добра и благородна.

Вдова Ле Кок подхватила:

— Вот и мадемуазель де Карруж такого же типа! У неё поистине золотое сердце. Всегда находит время, чтобы заехать к нам, навестить моего бедняжку Лазара. Она ведь помогала откапывать его, когда случилась эта беда в церкви. И мессир Рене тоже там был.

— Ну, наш Рене совсем не такой добрый, — проворчала Аньес. — Он весь в своих мечтах. Никогда и не спросит у матери, как она себя чувствует.

Вдова Ле Кок перебила её:

— И знаете, что сделала с ожерельем мадемуазель Беатриса, эта маленькая святая? С королевским подарком? Она отдала его прокажённым!

— Что? — с недоумением спросила Аньес.

— О, да. По пути домой они с отцом встретили лепрозорий. И зрелище этих несчастных так тронуло мадемуазель де Карруж, что она отдала им подарок короля. Чтобы они могли купить себе одеяла и запасы еды на зиму.

— Господи! — воскликнула Аньес, прослезившись. — Это и вправду, деяние достойное святой!

Потом о поступке Беатрисы судачили вся округа. А она держалась так, словно ничего не произошло. Приехала навестить Рене.

— Ну, как, зажили твои раны, доблестный рыцарь? — с улыбкой спросила она.

Рене было приятно, что она по-прежнему зовёт его на ты.

— Почти. Я уже охочусь, — весело ответил он. — Хочешь, поедем вместе?

Беатриса ответила ему взглядом, полным жгучей неприязни.

— Я не охочусь! Мне жалко убивать невинных животных.

— Вот странно! — удивился он. — Но животные ведь для того и созданы, разве не так? Даже в Библии перечислено, кого из них можно убивать и есть.

— Можно, — с нажимом повторила она, — но это не значит “обязательно”.

Рене вновь подумал, что из всех его знакомых Беатриса — самая необыкновенная, самая непредсказуемая.

Жасента де Боте устроила обещанный пир после осенней ярмарки. К этому времени жара утихла, и наступило самое сладкое время для Юга. Поспело множество фруктов: персики, фиги, абрикосы, апельсины. Дозрело молодое вино, отжато свежее оливковое масло.

Кухня замка Боте ломилась от яств. Кондитер, приглашённый из Монпелье, три дня колдовал над удивительным пирогом, изображавшим целый пейзаж — скалы, поросшие пиниями, море с кораблями и лодками, песчаный пляж, можжевеловые рощи, а на самой острой скале — башня-маяк.

Дамы ахали, и всем не терпелось отведать — из чего сделана зелень деревьев? А песок? А скалы? Но пока пирог стоял, как роскошное украшение, на отдельном столе, а гостей потчевали молодым белым вином и обедом из четырёх перемен.

Лучшим блюдом, по мнению Беатрисы де Карруж, было мясное суфле, а Рене больше понравилась курица в вине. Они сидели рядом и угощали друг друга. Ни он, ни она не стеснялись своего юного аппетита. Наелись до отвала, да и вино пили наравне со взрослыми.

Рене заметил, что другие девушки кушают жеманно, стараясь не запачкать платьев соусами, и от многих блюд отказываются — это жирно, то слишком остро, там чеснок. Беатриса ела всё подряд, как голодный мальчишка, и Рене это нравилось. Жеманных женщин он стеснялся. В их кокетстве таились неприличные намёки, и ему это было не по душе.

Беатриса уронила на бедро Рене кусок жареной рыбы. Сама спокойно убрала его и сказала:

— Сейчас вытру пятно. Плесни воды!

И стала оттирать жирный след изнанкой своего подола. Рене покраснел — всё-таки, девушка касается его бедра! Но заметив, что ей хоть бы что, засмеялся.

— Какая же ты неряха!

— Я — неряха? Я забочусь, чтобы на тебе не было пятен, а ты ещё и обзываешься? — шутливо возмутилась она.

Засмеялась и шлёпнула Рене по бедру.

Поразительная девушка! Сегодня она казалась Рене особенно красивой в новом белом платье с красной каймой на рукавах и подоле. Под грудью оно было стянуто парчовыми поясом. Рене уже давно заметил, что ни одна из знакомых девиц не может похвалиться таким бюстом, как у Беатрисы. Более того, все девушки и дамы ходили туго затянутыми, даже если и было у них что, они прятали свои прелести под твоими корсажами и косынками. У Беатрисы грудь двигалась свободно, даже при дыхании. Сегодня Рене танцевал с нею несколько раз, отлично видел эти сводящие с ума движения и страшно краснел. Слава Богу, от обильной еды, вина и танцев у всех гостей лица были красные.

Потом Жасента остановила музыкантов и произнесла речь о смелости и благородстве своих юных спасителей. Её дворецкий принёс футляры с подарками. Рене достался меч венецианской работы с филигранной рукоятью немыслимой красоты, а Беатрисе — туфельки из белой гентской парчи с золотыми пряжками, украшенными брильянтами. Гости восторженно зааплодировали прекрасным подаркам.

— Туфли сшиты по твоей мерке, дорогая, — улыбаясь, сказала Жасента. — Даже разнашивать не придётся!

— Пусть наденет прямо сейчас! — крикнул подвыпивший маркиз де Равенель.

И все принялись хлопать в ладоши, визжать и кричать:

— Сейчас, сейчас!

Беатриса покраснела, засмеялась и чуть приподняла двумя пальцами подол платья. Рене сам не знал, как это вышло, видимо, вино ударило ему в голову — встал на одно колено и снял с ножки Беатрисы красный сафьяновый башмачок. Ловко надел парчовую туфельку, а потом, к всеобщему восторгу, повторил то же самое со второй ногой. Наверное, ещё никогда в замке Боте не слышали такого шквала аплодисментов, восхищённых возгласов и смеха.

— Какая они красивая пара! — воскликнула мать Беатрисы, Алиенора де Карруж.

— В самом деле! — поддержала Аньес де Конте. — Почему бы нам их не поженить?

— Это было бы великолепно! — отозвалась Алиенора.

Разговор вёлся словно бы в шутку, но тут мать Беатрисы подтолкнула мужа локтем в бок.

— Что вы скажете, мессир Ришар? Вам бы понравился зять, который в одиночку палит из пушки по полусотне врагов?

— Правда, почему наши господа помалкивают? — поддакнула Аньес. — Ведь устраивать браки — это мужское дело. Вы обязаны заботится о чести и продолжении рода!

— Да что вы взялись нас допекать! — насмешливо ответил Кантен де Конте. — Мы всё решим без вас. Что ты думаешь об этом, Карруж?

— Твой сын и моя дочь в стычке с Треманом доказали, что они — две горошины из одного стручка, — в тон ему ответил отец Беатрисы. — Помнишь девиз отряда, в котором мы с тобой сражались? Слава и доблесть! Их семье подошёл бы этот девиз!

Под смех своих жён и соседей по столу Конте и Карруж ударили по рукам. Стуком кулака по столу Кантен добился тишины.

— Дамы и господа! — объявил он, поднимая вверх кубок с вином. — Имею честь объявить всему обществу, что я и шевалье де Карруж заключили сговор его дочери Беатрисы и моего единственного сына Рене! Свадьба будет следующей осенью!

Общество снова разразилось криками, аплодисментами, топотом. Рене и Беатриса, только что усевшиеся за стол, разом вскочили. Они смотрели не на родителей, а друг на друга — с удивлением, радостью и лёгким испугом.

Глава 4. Жених и невеста

Уже спускались тёплые осенние сумерки, но трапезный зал замка Боте весь сиял. И не свечи его озаряли, а множество улыбок. Все радовались за Рене и Беатрису. Действительно, такая красивая юная пара. И они, кажется, давно дружат?

— С самого детства! — со знающим видом говорил Обер де Трелон. — Уж поверьте на слово, я ведь лучший друг Рене, и всё о нём знаю!

Вся разрумянившись от избытка чувств, Жасента схватила за рукав своего замкового капеллана.

— Отец Ансельм, благословите наречённых!

Старенький капеллан тоже выпил немало белого вина, и щёки его цвели красными пятнами.

— Сначала пусть молодые люди поцелуются! — озорно произнёс он. — Закрепят, так сказать, сговор!

— Да, целуйтесь, целуйтесь! — заголосили пьяные гости.

Рене взял Беатрису за руку негнущимися пальцами, вывел её из-за стола. Не в центр зала, конечно, но на свободное пространство, где рядом не торчали чужие головы. И припал губами к её губам.

Самого поцелуя Рене словно не ощущал. Он видел только глаза Беатрисы — огромные, слегка удивлённые, с радужными отражениями множества свечей.

— Ну, вот теперь можно и благословить! —воскликнул священник.

— Выпьем на счастье! — крикнул весёлый маркиз де Равенель.

Слуги бросились наполнять кубки. Жасента самолично преподнесла вино Рене и Беатрисе. И едва они осушили кубки, предложила:

— Продолжим танцы, друзья!

А дальше все танцевали, да не парами, а «верёвочкой», которую вёл маркиз де Равенель. «Верёвочка» петляла между столов и колонн, бежала то быстро, то медленно, путалась, отчего девушки визжали, а кавалеры гоготали. Одна за другой отрывались от «верёвочки» весёлые пары.

И Беатриса нарочно отцепила Рене от других танцующих и повлекла его в боковой коридор, в стенную нишу. Сюда едва поникал свет, и пахло душистыми травами, которыми хорошие хозяйки пересыпают ковры.

— Зачем мы сюда пришли? — растерянно спросил Рене. — Здесь такая пылища!

— Поцелуй меня по-настоящему, — попросила Беатриса. — Не так, как при гостях. Нам можно, мы теперь жених и невеста.

Не так, как при гостях? По-настоящему? Что она имеет в виду, подумал Рене, чувствуя, как его охватывают одновременно жар и дрожь. Если Беатриса так хорошо разбирается в поцелуях, то она сейчас просто засмеёт его за неумение целоваться! Он мысленно назвал себя идиотом за то, что ни разу прежде не додумался попробовать. Хоть бы служанку какую-нибудь чмокнул!

И тут Беатриса сама его поцеловала. Вот что значит «по-настоящему»! Голова закружилась хуже, чем от вина. Рене мгновенно понял, что следует делать. Просто отдаться своему желанию, а дальше губы и язык действуют сами.

Он обнимал Беатрису за талию и целовал — долго-долго, пока по животу не разлилась томительная боль, а вместе с нею и страшный стыд.

— Надо вернуться в зал, Беатриса, — быстро проговорил он. — А то заметят, что нас долго нет, и подумают дурное.

— Идём, — послушно отозвалась она.

Они подошли к своему столу, держась за руки. Обер де Трелон и его сестра Розмари сообщили, что сейчас будут раздавать удивительный пирог.

— Его уже разрезали, пока вы там целовались! —насмешливо сказал Обер.

— С чего ты взял, что мы целовались? — возмутился Рене.

Обер рассмеялся:

— Да по вам за пять лье видно!

Сестра приказала ему оставить наречённых в покое и, взяв тарелки Рене и Беатрисы, побежала принести им пирога. Рене поспешил сесть за стол. Неприятное напряжение в животе ощущалось до сих пор, и Рене под длинной скатертью поспешил прижать рукой источник этой напасти.

«Уймись немедленно! — мысленно приказывал он. — Хватит! Ложись!».

Тут Розамари поставила перед ними тарелки с пирогом. Каждому гостю достался кусочек миниатюрного пейзажа, который повар сотворил из крема, печенья, глазури и Бог знает, чего ещё. Дамы тотчас заявили, что по кускам пирога можно предсказывать судьбу.

— Вот, например, что выпало нашему юному герою? — спросила мадам те Туар, тётка Рене.

В ответ он приподнял свою тарелку. На его порции пирога возвышался искусно слепленный из марципана кораблик на «море» из виноградного желе.

— О, какой хороший знак! — закричала мать Беатрисы. — Корабль — это же продвижение вперёд. Не иначе, наш будущий зять тоже станет маршалом, как его дядя!

А сам Рене подумал: «Может быть, сбудется моя мечта о мореплавании?». Он обернулся к Беатрисе, чтобы посмотреть, какие знаки достались ей.

— А у меня пиния на скале, — без улыбки сказала она. — Одинокая сосна. Получается, я останусь одна?

Какие глупости, казалось тогда. Кто же принимает всерьёз гадание, особенно такое дурацкое, как фигурки на сладком пироге! Жизнь складывалась так, что одиночества не стоило опасаться. После пира в замке Боте семьи Конте и Карруж очень сблизились. Вместе справляли церковные праздники и дни рождения, да и просто так заезжали друг к другу в гости. Едва ли не каждый день Рене посылали отвезти мадам де Карруж рецепт какого-нибудь блюда, рисунок для вышивки или дичь убитую на охоте. Часто мать добавляла к этому милый подарочек для Беатрисы.

— Наш сынок — настоящий вахлак, — говорила Аньес мужу наедине. — Ты видал, как он целовал Беатрису на пиру? Ни страсти, ни сноровки. Хоть бы ты поговорил с ним!

— Он просто скромный, — отвечал Кантен. — Все Витри с женщинами ведут себя скромно. Кроме братца Тьерри, тот у нас сущий кобель. Однако все мои братья женились по любви и живут счастливо. Я даже рад, что Рене не шляется по девкам. От этого можно подцепить болезнь парижской Венеры.

— Что это такое? — испуганно спросила Аньес.

Кантен усмехнулся.

— Тебе скоро тридцать пять, а наивна, как дитя! Болезнь парижской Венеры передаётся через блуд. От неё гноятся все мочевые протоки. Ужасные боли и, хуже того, бесплодие.

Аньес вдруг в ужасе смерила мужа взглядом с головы до ног, словно увидела впервые. Он мгновенно понял и, схватив её в объятия, жарко расцеловал.

— Ты осмелилась подумать обо мне такое, бессовестная? Да у меня за всю жизнь никого, кроме тебя, не было!

Аньес успокоилась, а потом передала разговор о болезни парижской Венеры сыну.

— Слышишь, Рене? Будь осторожен, не водись с дурными женщинами!

Рене покраснел до ушей. Разве у него такой вид, будто он только и мечтает о всяком разврате? Вы мыслях у него были только корабли.

В конце осени встретился ему знакомый крестьянский парень, сын старосты одной из отцовских деревень. Тот рассказал Рене, что за Атлантикой, оказывается, находится множество земель — холодных и тёплых, богатых и плодородных. Чего там только нет: золото, алмазы, изумруды, жемчуга, невиданные животные и дикари с одним огромным глазом на груди.

Так рассказывали моряки в порту. Правда, никто пока не добрался до таинственных земель за морем, но многие мечтают.

— Мой отец уже говорил с сеньором, — заключил молодой крестьянин. — Меня отпускают, я поеду в Сет и завербуюсь на купеческий корабль матросом. Отец говорит — поезжай, может, найдёшь новую землю и разбогатеешь. А что в деревне сидеть, всю жизнь рыться в земле да навозе.

Рене чуть не умер от зависти. Ходил печальный, ел через силу, ишь бы мать не подумала, что он заболел и не принялась пичкать лекарствами. В один из этих печальных дней он слышал из-за двери, как мать сказала отцу:

— Я так рада, что мы устроили Рене обручение. От такой красивой девушки, как Беатриса, он не убежит в море. Ты заметил, сын очень привязался к ней!

Рене тоскливо вздохнул. И в самом деле, он сильно привязался к Беатрисе.

Но её привязанность была куда сильнее. Она убеждала Рене, что полюбила его давным-давно, в детстве, когда они представились друг другу у городских ворот Монпелье.

— Не говори глупостей, — возражал Рене. — Что ты могла в то время понимать? Тебе было лет двенадцать!

— Я всё понимала! — сердито отвечала Беатриса. — Это ты какой-то бесчувственный! Или ты просто маленький ещё? Вот Юрбен де Треман смотрит на меня совсем другими глазами!

Рене даже вздрогнул, услышав это имя. Юрбен де Треман был притчей во языцех для всей округи. Сынок порочного барона, убитого у ворот замка Боте, он унаследовал, кажется, все дурные качества своего папаши. Никакого иного достояния юноша не получил. Всё имущество барона было распродано за долги или передано заимодавцам. Из жалости Жасента де Боте оставила юному Треману пару мыз, чтобы он мог получать хоть какой-то доход с арендаторов. Замужняя сестра Юрбена, живущая в Монпелье, взяла его к себе. В городе юношу пристроили в городскую стражу конным латником.

Вроде бы, можно было удовлетвориться таким исходом и постараться сделать карьеру, выбраться из бесчестия. Тем более, что природа не обделила Юрбена де Треман ни умом, ни красотой. Он был так хорош собой, что все женщины, от служанок до знатных дам, смотрели на него с томными вздохами. Белокурый, что великая редкость в Лангедоке, высокий, с длинными стройными ногами и изящными, точно у девушки, руками, он умел поддерживать приятную беседу, бросать соблазняющие взгляды, улыбаться таинственно, словно намекал на что-то.

Особенно хорошо Юрбен смотрелся в доспехах на коне. Неудивительно, что вскоре вокруг него завертелось множество любовных интриг. Две вдовушки, одна дворянка, другая купчиха, очень богатые, и обе едва не вдвое старше Юрбена, закрутили с ним роман. К ужасу всех знакомых, одновременно! Юрбен проводил одну ночь у дворянки, другую у купчихи. Выпросил немало денег у той и другой, а потом обеих бросил. Потому что сошёлся — ещё один удар по чувствам порядочной публики — с той самой итальянкой, которая свела с ума его отца. Когда Юрбен снёс подлой девице серебряный сервиз из дома сестры, роману пришёл конец. Муж сестры обратился с жалобой в магистрат, и итальянку изгнали из города, а Юрбена из дома сестры.

Вторая его сестра, жившая в окрестностях Гуле, с великой неохотой взяла беспутного братца к себе. За неделю он вынес из её дома и продал евреям две дорогие вазы, серебряный таз, атласное одеяло и соболью шубу. Сестра обратилась в духовную консисторию Монпелье, чтобы хоть церковь сделала брату суровое внушение. Созвали совет дворянства, и как рассказывал потом отец Рене, они заседал почти полдня. Юрбена ругали ругательски, грозили отправить его на исправление в самый суровый монастырь. В конце концов, его взял к себе крёстный отец, маркиз де Равенель. В его доме Юрбен успокоился и никакого непотребства больше не творил. Но люди уже не доверяли ему. Да и как верить хитрому лису, который просто притаился, выжидая удобного случая!

И вот теперь Беатриса говорит об этом подонке!

— Конечно, — язвительно ответил Рене. — Все бабы от него ум теряют. А что в нём особенного? Я как-то охотился с ним. Он не смог заколоть оленя, хотя тот был в пяти шагах!

Беатриса глянула на Рене снисходительно, как будто он был несмышлёным младшим братцем.

— А какая заслуга в том, чтобы убивать бедных животных? Может, Юрбен и дурно вёл себя, но в этом нет его вины. Он рос без матери, отец не обращал на него внимания, только показывал плохой пример. Зато посмотри, как он рисует!

Она вынула из кошеля на поясе листок плотной испанской бумаги. На нём красовались две переплетённые розы, а между ними — сердце.

— Что это такое? — недоумённо спросил Рене.

— Рисунок для вышивки.

— Ерунда какая! — презрительно усмехнулся Рене. — Кому это нужно, бабские финтифлюшки!

Беатриса легонько шлёпнула его ладонью по лбу и сказала насмешливо:

— Мужлан!

Рене спросил недовольно:

— Где это ты видишься с Треманом?

— Я дружу с Флереттой, дочкой маркиза де Равенель. Бываю у них в гостях, — просто ответила девушка. — Ну, а Юрбен ведь живёт у них. Иногда он провожает меня домой. Случается, я у моря гуляю, и он со мной ходит.

Лицо Рене сделалось серьёзным, словно он только сейчас понял, о чём говорит его невеста.

— Девушке, у которой есть жених, нельзя гулять одной. И тем более, с чужим мужчиной. Твои родители знают об этом?

Беатриса засмеялась.

— Знают. И говорят точно так же, как ты. Тебе как будто сорок лет, словно моим родителям!

Рене проговорил совсем уже сердито:

— Я всерьёз, а ты всё шутишь! Разве можно гулять с Треманом? У него такая репутация, что ты потом всю жизнь от сплетен не отмоешься!

Беатриса вдруг схватила его за оба запястья и чмокнула в губы.

— Я поняла! Ты ревнуешь! Хоть чем-то удалось тебя прошибить!

Конечно, Рене и не думал ревновать. В то время он вообще не понимал этого чувства. Его всего лишь смущали и удивляли многие поступки Беатрисы де Карруж. Иногда она проявляла прямо-таки безумное безрассудство. Например, однажды ушла пешком в горное охотничье селение, узнав, что у одной из женщин там родился ребёнок, а молока нет.

Беатриса отвела туда дойную козу, которую купила в долг у еврея Исака. Родители ругали девушку на чём свет стоит. Не за покупку козы, конечно, это пустяки, по сравнению с тем, что Беатриса в одиночку ходила по горным тропинкам. Там и медведи рыщут, не говоря уж о злых людях!

— А что мне было делать? — отвечала Беатриса. — Бросить ребёнка умирать с голоду? И вы называете себя христианами после этого?

Тогда Рене поддержал её, но наедине спросил — почему же ты меня с собой не позвала? Тогда никто не ругался бы!

— Времени не было, — ответила она. — Для новорожденного младенца каждый час без еды — как для нас с тобой целый голодный месяц.

В другой раз Рене осудил свою наречённую. Они вместе поехали в Монпелье. Беатриса везла сладкий пирог своей бывшей учительнице музыки, у которой был день рождения. А Рене отдавал в починку отцовскую уздечку.

— Заедем к вдове Ле Кок? — предложила Беатриса. — Я подарю немножко денег Лазару. И что-нибудь ему закажу.

После катастрофы в церкви Лазар долго болел, и не все переломы срослись правильно. Юноша не мог ходить без костылей. Однако, он выучился искусно резать по дереву. Городской магистрат снизошёл к его несчастью и позволил работать самостоятельно, не вступая в цех. Лазар делал на заказ различные деревянные украшения — статуэтки для домашних часовен, резные карнизы, детские игрушки.

— Сделай мне распятие, Лазар! — попросила Беатриса. — Величиной в фут, и со Спасителем. Я повешу его у себя над кроватью.

— Разве у тебя нет распятия? — спросил Рене.

— Есть, — с улыбкой ответила Беатриса. — Но я заказываю для нашей с тобой брачной спальни.

Лазар и его мать рассмеялись. А Рене страшно покраснел. Он до сих пор не думал о себе и Беатрисе, как у будущих супругах, которые живут вместе и спят вдвоём.

Выйдя из дома вдовы Ле Кок, они неожиданно наткнулись на доуга Рене, Обера де Трелон.

— О, а ты что забыл в ремесленных кварталах, дружище? — удивился Рене.

Обер с досадой посмотрел на окна трёхэтажного каменного дома, густо увитого плющом.

— У меня здесь... — Обер покосился на Беатрису, но договорил, — подружка живёт.

Рене вновь удивился.

— В таком доме? Неужели ты дружишь с дочкой какого-то купца?

— Ну, да, и что такого? — раздражённо ответил Обер. — Это Бенедетта Доран, её отец — старшина цеха седельников. Семья очень приличная.

— Но она же не дворянка! — воскликнул Рене.

Обер сердито отмахнулся.

— И ты туда же! Мало того, что мне её мать твердит, что мы друг другу не пара! Теперь не выпускает Бенедетту из дома. Я тут уже битый час стою.

— Поехали домой, коли так, — предложил Рене. — Что зря стоять-то?

Обер перевёл взгляд с Рене на Беатрису, словно хотел сказать девушке — ну и болван твой жених! Беатриса улыбнулась.

— Давайте я постучу к ним и вызову Бенедетту. Я её знаю, мы вместе занимались музыкой у мадам Риоль. Думаю, со мной вашу подругу отпустят без всяких сомнений.

— О, спасибо, милая мадемуазель де Карруж! — с восторгом произнёс Обер. — Вы настоящий ангел!

По дороге домой Рене принялся ругать Беатрису.

— Подумай сама, ведь Обер не с хорошими намерениями встречается с этой девушкой! — сердито говорил он. — Ясно, как Божий день, он на ней не женится.

— Ну и что? — возражала Беатриса. — Он ведь любит её, а это главное.

— Без брака не любовь, а грех, — настаивал Рене. — Разве ты этого не знаешь, Беатриса?

Она посмотрела на Рене жгучими глазами. И сказала уверенно:

— Бог есть любовь. Разве ты этого не знаешь, Рене?

Глава 5. Гроза и часовня

Незаметно пролетела весна, словно волшебная птица с разноцветными крыльями. Взмах — и зацвели сады, ещё один взмах — и на ветках уже появились завязи будущих абрикосов, вишен, персиков. До свадьбы оставалось всего ничего — три месяца лета. Семьи Карруж и Конте усердно готовились — приглашали далеко живущих родичей, продумывали меню свадебного пира, украшения и развлечения.

— Твой отец уже передал выкуп за меня, — сказала Беатриса. — Сто ливров! Это же куча денег. Я и не знала, что родители так дорого меня ценят.

Она достала из полотняного узелка засахаренный каштан и вложила его в губы Рене. Они вдвоём сидели на краю древнеримской стены и смотрели на горизонт, сплошь лиловый от цветущей лаванды. Беатриса навещала бедную семью из Гуле, в которой недавно умер муж. Она объехала всех своих друзей и знакомых, насобирала денег и привезла вдове. Та в благодарность угостила добрую барышню засахаренными каштанами, которые они с мужем делали на продажу.

— Кажется, за благородных девиц всегда столько платят, — спокойно ответил Рене. — Дай ещё каштанчик!

Беатриса с хитрой улыбкой ответила:

— Сам возьми!

И взяла каштан губами. Чтобы получить лакомство, Рене должен был её поцеловать.

— Двойная сладость? Прекрасно! — весело произнёс он и припал к её губам.

Они раскусили каштан пополам и принялись целоваться. По мнению Беатрисы, получалось не очень удобно.

— Мешает эта сладкая ерунда! — воскликнула она, выплюнув свою половинку каштана.

Так это и слилось воедино в памяти Рене — чарующий запах лаванды, сладость во рту и поцелуй, растянувшийся на целую вечность. Они остановились, только когда проезжавший мимо на осле еврей Исак вежливо поздоровался.

— О, Господи, как нехорошо вышло, — пробормотал Рене. — Теперь он всем разболтает!

Беатриса рассмеялась.

— О чём разболтает? Что жених и невеста целовались среди бела дня рядом с дорогой, по которой постоянно ездит народ? Что дурного мы могли тут сделать, Рене?

Он промолчал. Потом неуверенно спросил:

— Надеюсь, ты отдала Исаку деньги за козу?

— Отец отдал, — легко ответила Беатриса. — А сколько ты подаришь мне за первую брачную ночь, Рене?

Он покраснел и сказал негромко:

— По-моему, наши родители договорились о ста ливрах. Почему ты спрашиваешь?

Она пожала плечами и, мечтательно глядя в небо, сказала:

— Ну, это ведь будут мои собственные деньги, я могу сделать с ними всё, что захочу. Может, я устрою приют для стариков, у которых нет родственников.

Рене помолчал, слегка сбитый с толку таким странным заявлением. Потом осторожно сказал:

— Эти деньги не принято тратить. Их откладывают, чтобы потратить на свадьбу своих детей.

— Ну, пусть другие откладывают. А я хочу потратить, — вызывающе ответила девушка. — Это мои деньги, моя мечта. Тебе не понять. Ты, наверное, и не мечтаешь ни о чём, кроме, как убить очередного бедного оленя или кабана.

Рене глянул на неё так обиженно, что Беатриса быстро спросила:

— Или я ошибаюсь? Есть что-то больше?

Рене на одном дыхании рассказал ей обо всём — о кораблях и школе штурманов в Португалии, дальних странах и морских сражениях. С Беатрисой можно было не стесняться, хотя Рене был уверен, что она не поймёт, как не понимал его никто. Но едва он замолчал, девушка воскликнула:

— О, как интересно! И когда же ты собираешься ехать? Наверное, следующей весной?

Рене ошеломлённо посмотрел на неё.

— Ты тоже думаешь, что это интересно?

Беатриса взяла его за руку и сцепилась с ним пальцами.

— Мне интересно всё, что думаешь, Рене де Конте де Витри! И мечта твоя, правда, прекрасна. Может, даже лучше моей.

Рене сам не заметил, как обнял её и поцеловал. Только теперь он чувствовал, что по-настоящему любит её, а не просто желает. Она понимает его лучше, чем отец и мать, чем лучшие друзья. Как будто чувствует его душу изнутри.

Вернувшись домой, Рене узнал необычную новость. К ним едут гости, очень дорогие гости, из родичей отца. Они прислали гонца с письмом, будут в Гуле через пару дней.

— Кто именно приедет, батюшка? — поинтересовался Рене. — Ваши братья? Или, может быть, дед с бабушкой?

— Племянница с мужем, — ответил отец.— Думаю, ты помнишь её. Когда мы с тобой ездили в Витри, она жила там. Люси, дочка моего брата Тьерри.

— Кажется, помню, — неуверенно ответил Рене.

В Витри бывало так много народу, что многие лица и имена перепутались в его голове. Но из девушек там постоянно жила всего одна — светловолосая, смешливая, с озорными глазами и дерзким смехом. Она была старше Рене лет на десять, но тоже называла господ де Витри дедом и бабушкой.

— Это та, что вечно возилась с кошками? — спросил Рене. — Вроде, даже розовые коты у неё были…

Мать подтвердила — да, имелся у Люси розовый кот, который наплодил многочисленное потомство. Но среди котят уже нечасто попадались розовые. Видимо, порода испортилась.

— А зачем они приехали в Лангедок? — поинтересовался Рене. — Просто в гости?

Отец пояснил, что у мужа Люси живёт на Юге куча родичей по матери. Он уже бывал здесь пару раз, навещая их, но тогда не получалось заехать в Гуле.

Супруги Трейо явились в обещанный срок. С ними была довольно большая свита — двое сыновей, десяти и восьми лет, оруженосец, служанка и пятеро солдат. Рене сразу узнал Люси, хотя в последний раз видел её двенадцать лет назад. Она мало изменилась — так же звонко хохотала, беззастенчиво висла на шее у Кантена и Аньес и болтала без умолку.

— А я помню тебя! — заявила она, едва взглянув на Рене. Ты был такой милый карапуз. Всегда серьёзный и послушный, прямо как будто не нашей крови!

К своему удивлению, Рене узнал и мужа Люси, Ксавье де Трейо, которого тоже встречал в доме Витри. Этот вечно хмурый брюнет с печальными глазами и шрамом на щеке внешне казался настоящим уроженцем Юга.

— Моя мать была родом из этих мест. Её отец, братья и сёстры живут совсем рядом, в трёх часах езды от вас, — сказал он.

Аньес радостно пригласила гостей за стол. Никогда прежде Рене не видел мать такой счастливой. Наверное, у неё было связано много хорошего с Витри, подумал он.

— Как родители? — спрашивал Кантен, шагая рядом с Ксавье. — Здоровы ли они?

— Абсолютно, — усмехнувшись, ответил гость. — У мессира Окассена новые ученики. И внуки, само собой. Твой самый младший брат, Ноден, женился полтора года назад, и живёт с женой в Витри. У них пятимесячный сын. Так что мадам Николетт хватает хлопот.

— Полтора года назад? — грустно повторил Кантен. — Последнее письмо из дома я получил два с половиной года назад, от Тьерри. Проезжие купцы доставили.

— Значит, ты не знаешь, что мы путешествовали в Венгрию? — восторженно воскликнула Люси.

— Кто, вы с Ксавье? — изумилась Аньес.

И тут Люси пустилась рассказывать, как родители получили очередное письмо от своего кузена из Венгрии. Это произошло как раз вскоре после того, как наши войска отбили у проклятых англичан Шартр. Наш дядя Робер, маршал Франции, участвовал в осаде и привез много трофеев.

— В том числе, британского чёрного кота для меня! — подчеркнула Люси. — Вы бы видели его, он весь бархатный, как дорогой ковёр!

— Матушка, никому не интересно про котов, — заметил её старший сын Жан-Франсуа.

Все засмеялись, но Ксавье строго сказал мальчику:

— Нельзя перебивать взрослых. И тем более — делать замечания матери.

— Простите, матушка, — смущённо пробормотал Жан-Франсуа.

Люси быстро поцеловала его в щёку и продолжила:

— Тогда дедушка сказал — мол, война идёт на спад, почему бы нам, наконец, не съездить в эту Венгрию? И мы отправились все вместе — дед с бабушкой, мой батюшка, мои братья-близнецы и мы с Ксавье.

— Неужели твой отец поехал без жены? — удивлённо спросил Кантен.

— Она тогда была после родов, даже ещё не очистилась, — пояснила Люси. — И отпустила батюшку, чтобы он развеялся немного.

Взрослые засмеялись, но Рене не понял, в чём шутка. Его больше занимало путешествие. Подумать только, все Витри постоянно разъезжают по свету! Он помнил, несколько лет назад родители получили весть от старшей сестры отца через испанских купцов. Она вместе с мужем и сыном ездила в паломничество в Испанию, к знаменитой святыне Сантьяго-де-Компостелла. А теперь, выходит, и дед с бабушкой, которым уже за шестьдесят, путешествовали так далеко — в Венгрию!

— А вы ехали по суше или по морю? — неожиданно для самого себя спросил Рене.

— По суше, через Северную Италию и Альпийские горы, — бойко ответила Люси. — Но видели море, когда проезжали через Геную. А здесь ведь у вас море совсем близко, правда?

Супруги де Конте расхохотались. Один Рене оставался серьёзным. Разговоры о путешествиях вновь разбередили его душу, и дальше он уже не слушал ни о чудесах Венгрии, ни о жизни своих бесчисленных родичей де Витри.

“Беатриса поддержала меня, — думал он. — Значит, она не будет против, если я стану моряком. Поговорю с ней об этом после свадьбы. Тогда уж родители не смогут мне запретить… женатому человеку никто не указывает, как жить!”

Гости остались у Конте на несколько дней, и Беатриса познакомилась с ними на другой же день. Аньес представила девушку с такой гордостью, точно та была дочерью короля:

— Знакомьтесь, господа, это невеста нашего Рене, мадемуазель Беатриса де Карруж!

Когда гости представились и обменялись с девушкой парой любезных фраз, Аньес сказала с улыбкой:

— Наш сын и Беатриса с детства любят друг друга. Совсем, как мы с Кантеном.

Рене смущённо поглядел в сторону, а Беатриса спросила с радостным изумлением:

— Вы полюбили вашего супруга в детстве, мадам де Конте?

— Верно, даже я это помню! — воскликнула Люси. — Они всё время везде ходили вместе. И вдвоём читали романы, которые мой батюшка им привозил!

— Ну, вот, — с мягким укором произнесла Беатриса, глянув на Рене. — А ты говоришь, что так не бывает!

— Чего только не бывает на свете, — заметил Ксавье де Трейо. — Люди влюбляются в хороших и дурных, в больных, странных, в тех, кто гораздо старше или намного младше. Тут не умом выбирают, а кровью.

Люси посмотрела на него восторженно и прижалась головой к его плечу. А Беатриса проговорила без тени улыбки:

— Как вы замечательно сказали, мессир де Трейо! Я всегда думала так же, но не находила слов выразить это.

А середине обеда Беатриса позвала Рене в сад. Они посидели немного в беседке, оплетённой диким виноградом, потом, не сговариваясь, стали целоваться.

— Только недолго, слышишь? — спросил Рене в промежутке между двумя поцелуями. — Мои кузены лазят повсюду, ещё увидят.

— Твои кузены такие хорошенькие, — ответила Беатриса. — Я хочу, чтобы у нас тоже были сыновья. Трое, и ещё три девочки. А ты как хотел бы?

Рене растерянно пожал плечами. О чём он совсем пока не думал, так это о детях.

— Да, наверное, я хочу так же, — ответил он.

Беатриса положила голову на его плечо, точь-в-точь, как совсем недавно Люси прижалась к плечу Ксавье.

— Я даже подумала им имена, — негромко сказала она. — Для мальчиков — Лионель, Бернар и Раймон, для девочек — Мадлен, Луиза и Амелина.

Рен промолчал. На его взгляд, придумывать имена нерождённым детям было глупо. Но ему нравилось, что голова Беатрисы лежит у него на груди, и он может гладить её волосы, благоухающие зверобоем.

— Мне очень понравились твоя кузина и её муж, — сказала Беатриса. — Но у них слишком большая разница в возрасте. Я бы никогда не смогла выйти за человека, который настолько старше меня.

Рене снова промолчал. Ему было так хорошо и спокойно — впервые за долгое время. Конечно, Беатриса поддержит его, осталось только дождаться свадьбы.

Гости уехали через неделю. А дальше дни понеслись, как сумасшедшие — осталось два месяца, потом один, потом совсем мало. В замке Карруж уже готовили большой зал, где собирались праздновать — вынесли лишнюю мебель, заказали столярам дополнительные скамейки. Как раз в это время у одного из сыновей Карруж был день рождения.

— Родители решили отпраздновать скромно, — сообщила Беатриса, приехав к жениху, как всегда, в одиночку. — Будет только молодёжь. Зато мы обновим скамейки!

Она велела Рене одеваться и ехать. В воздухе страшная духота, вот-вот гроза начнётся.

— Неужто ты опять ехала совсем одна, даже без слуги? — поразилась Аньес, пока Рене переодевался в комнате.

— Ну, что тут ехать! — весело ответила Беатриса. — Два лье, мой конь даже вспотеть не успел. Кстати, надо напоить его на дорожку!

— Детка, ну разве так можно! — воскликнула Аньес. — По дорогам столько всякого сброда шатается — и бывшие солдаты, и цыгане…

— Да, я встретила цыган, — спокойно отозвалась Беатриса, — и даже поболтала с ними. Дала им пять су, больше у меня с собой на было. Они же меня не убили, и не ограбили.

Аньес покачала головой, но сердиться на Беатрису не могла. Это же как дитя — безрассудное, но такое милое!

Рене хотел ехать по большой дороге, но Беатриса сказала, что лучше будет по просёлку.

— Если уж вы так боитесь бродяг, — с усмешкой пояснила она, — то на большой дороге их втрое больше.

Стояла сильная жара, от которой даже лошади недовольно всхрапывали. Небо было белым, как раскалённый металл, а вдали, над горами, виднелась мутная жёлтая полоса.

— Видишь это марево? — спросил Рене. — Точно гроза будет! И птицы летают прямо над землёй.

— Хорошо бы! — ответила она. — Земля напьётся. Вчера только наши крестьяне плакали — мол, дождя так давно нет, хлеб осыпается.

Рене оказался прав. Очень скоро задул горячий, прямо-таки палящий ветер. На небе, как по волшебству, собрались густые чёрные тучи с серебристыми прожилками. Вмиг потемнело. Под ударами ветра вся листва вывернулась светлой стороной наружу.

— Сейчас польёт! — крикнула Беатриса. — Едем за тот холм, там есть укрытие!

Словно в ответ на её слова прозвучал первый удар грома, такой сильный, точно небосвод раскололся пополам.

— Ай! — завизжала Беатриса.

Её молодой пугливый конь встал на дыбы. Вовремя Рене схватил его под уздцы.

— Поворачивай быстрее!

Хлынул дождь — тяжёлые упругие струи, от которых юноша и девушка мгновенно промокли. Теперь дождь стоял сплошной серой стеной. Но впереди уже было укрытие — маленькая заброшенная часовня.

— Ох, какой кошмар! — воскликнула Беатриса, входя внутрь. — Заводи лошадей тоже, Рене! Надо их обтереть, а то заболеют. У меня есть старый потник в седельной сумке.

Рене устроил лошадей в бывшем притворе, а Беатриса уселась на сено, лежащее на полу. Достав из кошеля на поясе гребень и зеркальце, она принялась расчёсывать мокрые волосы. От дождя они завивались смешными спиральками, словно виноградные усики.

— Как грохочет до сих пор! — говорила она. — Славная гроза!

— В такую жару вымокнуть даже приятно, — отозвался Рене.

Он привязал лошадей к держателю для свечей, расседлал их, тщательно обтёр. И только после этого огляделся. Помещение было давно заброшенное, под потолком собрались клочья чёрной паутины. Окна зияли пустыми амбразурами, в одном из них торчало воронье гнездо. Но здесь не было загажено, как обычно в заброшенных зданиях. Пол устилали охапки свежего сена.

— Почему эту часовню бросили? — поинтересовался Рене. — Здание совсем хорошее, каменное.

— Отец говорил мне, что раньше тут была деревня, — ответила Беатриса. — Лет сто назад или больше. Во время Чёрной Смерти все люди поумирали. Крестьянские хижины истлели, а часовня осталась.

— А сено откуда? — спросил Рене, садясь рядом с девушкой.

— Иногда пастухи и охотники тут ночуют. Вот и настелили сена. Я здесь часто бываю, когда проезжаю в этих краях, — ответила Беатриса. — Дай, я тебя тоже причешу!

Она стала приглаживать его волосы своим квадратным костяным гребешком. Рене снова почувствовал запах зверобоя от её волос, и невольно взволновался. Слишком много нехороших мыслей зашевелилось в голове.

— Вот и всё! — сказала Беатриса, пряча гребень. — Какой мой мальчик хорошенький! Второго такого на свете нет!

Рене смущённо засмеялся, обнял её и поцеловал. Дождь стучал по крыше так сильно, словно на неё монеты сыпались.

— Нам долго отсюда не выбраться, — прошептала Беатриса.

Рене, околдованный запахом дождя и сена, целовал её всё дольше и сильнее. Беатриса тоже обняла его за талию, и теперь они сидели так близко, что Рене видел свои отражения в её глазах.

— Хочешь, я развяжу корсаж? — тихо спросила она. — Ты никогда не пробовал сделать это сам. Боюсь, что и не попробуешь!

Не дожидаясь ответа, Беатриса распустила шнурки, сдвинула вниз батистовую косынку. Рене всего единожды прежде видел её грудь наяву, и миллионы раз — в порочных мечтах. Дыхание у него прервалось, в животе заныло так сильно, что Рене усилием воли заставил себя подумать о родителях, о церкви. Чтобы, не дай Бог, не случилось того, что бывало каждый раз, когда он рисовал в воображении наготу Беатрисы.

А она взяла его руки и положила к себе на грудь.

— Ну, что же ты, Рене?

И он стал гладить, целовать, всё сильнее ощущая нестерпимое томление, нежность и стыд.

— Ты любишь меня? — спросила Беатриса. — Ты никогда не говорил. Скажи честно?

— Конечно, люблю, — еле слышно ответил Рене.

Беатриса расстегнула его пояс, на котором висели кошель, меч и кинжал, развязала шнурки на штанах, и Рене почувствовал её жаркие и быстрые ладони, куда более смелые, чем у него. Она гладила его поясницу, потом ниже, и от этих прикосновений разум Рене совершенно затмило. Он завернул вверх её платье, но под ним оказались три или четыре юбки, все в кружевах. Рене запутался в них. А руки Беатрисы уже скользнули к нему на живот. Рене вздрогнул и прошептал умоляюще:

— Не надо! Не надо, милая, это совсем нехорошо!

— Почему? — с нежностью проговорила она. — Я тоже хочу тебя приласкать. В этом нет ничего дурного.

— Надо остановиться, — не глядя ей в глаза, проговорил он. — Сама видишь, к чему идёт. А мы ведь ещё не венчались.

— Господи! — воскликнула Беатриса. — Ты как маленький! Остался всего месяц до свадьбы. Кто об этом узнает?

— А если… если вдруг получится ребёнок? — растерянно проговорил Рене. — Представь, какой это будет позор, если ты родишь раньше срока. Ведь все догадаются!

— Не получится, — уверенно ответил Беатриса. — Через два дня у меня начнутся крови. В такие дни женщина не беременеет. Хватит раздумывать, Рене! Ты желаешь меня, я желаю тебя, мы почти что муж и жена.

— Я не хочу до свадьбы, — с трудом проговорил он. — Не хочу как вор… как блудник!

— Что? — изумлённо спросила Беатриса. — Разве у тебя ещё не было этого?

— Конечно, нет. А разве у тебя было?

— Нет. Но я ведь девушка, мне нельзя. А мужчины все делают это до свадьбы… О, Рене! За это я ещё больше тебя люблю!

Она снова обняла его, и Рене не выдержал — коснулся губами её сосков. Это была последняя капля. Сделалось безумно жарко, обжигающе приятно и мокро.

— Кажется, я слышал чьи-то голоса, — воскликнул он, вскакивая на ноги. — Сейчас погляжу!

И выскочил под дождь. Так ничего и не было в этот день. Дождь вскоре стих, и наречённые отправились дальше, в Карруж.

Сколько горьких дней, месяцев, лет после этого Рене отчаянно жалел — почему он не согласился тогда? Сам Господь послал им этот благословенный дождь, эту спасительную часовню. Почему ты отказался, идиот?

Глава 6. Лесные пожары

В замке Карруж работали сразу шестеро швей. Две шили платье для невесты, белое с красным — цвета, которые больше всего шли Беатрисе. Ещё четыре мастерицы занимались нарядами для родителей и братьев. И вдова Ле Кок была здесь — плела кружева для покрывала, которое должна надеть новобрачная сразу после венчания. Вдова звенела коклюшками, рассказывала сплетни и слухи, небылицы и чудеса.

Рене давно сшили свадебный наряд — ярко-алый кафтан из фламандского бархата, короткий и узкий, по последней моде, и штаны из чёрного трико с искрой. Мать и её подруги уверяли, что это очень красиво.

Но Рене не интересовался модой. Ему и дома-то сидеть было нестерпимо — там повсюду сновали всевозможные ремесленники, которые готовили покои для молодых супругов. Обивали стены тёмно-красной кожей, вносили новую мебель — двуспальную кровать, лакированные скамьи, высокие шкафы и сундуки, украшенные резьбой.

По всему дому раздавались громкие голоса, треск и грохот. Отец кричал на мастеров, а дядя, брат матери, бегал по лестницам вверх-вниз, раздавая указания.

Более того, вскоре прибыли первые свадебные гости. Это было семейство де Рюффай — старшая сестра отца с мужем и сыновьями, а также один десяти отцовских братьев, которого вся семья называла малыш Тибо. Странное прозвище, с точки зрения Рене, если учесть, что на вид “малышу” было лет тридцать, и ростом он не уступал остальным мужчинам Витри — самое малое, футов шесть.

— Ксавье и Люси рассказали, что в начале сентября женится ваш единственный, — с усмешкой сообщила мадам Бланка де Рюффай. — Вот мы и решили поздравить.

Аньес визжала от радости, как девчонка, и обнимала то Бланку, то малыша Тибо. Рене немного смущался этих родичей, так как плохо запомнил их в детстве. Тем более, что родители наперебой болтали с ними, вспоминали неизвестные ему события. Рене оставалось лишь помалкивать.

— Может, на охоту съездим? — предложил вдруг младший кузен, которого звали Ферри де Рюффай.

Он был всего на четыре года старше Рене, добродушный, улыбчивый, спокойный, точь-в-точь похожий на своего отца. Рене с радостью согласился. На следующее утро они отправились втроём, прихватив с собой Обера де Трелон. И прекрасно провели время — стреляли птиц на взморье, купались, бездельничали.

Кузен Ферри настолько понравился Рене, что он рассказал ему о своей заветной мечте — стать капитаном корабля или хотя бы шкипером, плавать по морям, открывать неведомые земли.

— Но ты ведь взрослый! — удивлённо воскликнул Ферри. — Ты сам можешь решать, чем тебе заниматься в жизни. Я бы на твоём месте просто уехал, никого ни о чём предупреждая.

— Матушка сказала, что отречётся от меня, если я так поступлю, — опустив голову, ответил Рене. — Проклянёт меня, чтобы я попал в ад.

— Я уверен, она ни за что этого не сделает, — возразил Ферри. — Кто же проклинает единственного сына?

Рен вздохнул и сказал, что попытается исполнить свою мечту, когда женится.

Пара дней прошла в приятных беседах, прогулках и охоте. А потом задул сирокко. Он всегда приходит в Средиземноморье в начале осени, жуткий обжигающий ветер из раскалённых пустынь Африки. В воздухе висит густая пыль, смешанная с солёной влагой. От рассвета до заката стоит невыносимая духота. Злаки в полях вянут и сохнут. Охотиться невозможно, впору умереть от жары.

— Если бы я знала, что вы живёте в таком аду, ни за что бы не поехала! — восклицала мадам Бланка.

Не смущаясь мужчин, она обливалась водой из кувшина, от чего тонкое платье сплошь облепяло её высокую худую фигуру. Ровно через пять минут материя высыхала.

— У нас не постоянно так, — извиняющимся тоном говорила Аньес, — только в начале осени.

— Так какого же чёрта вы назначили свадьбу в эту адскую пора! — сердито спрашивала Бланка.

Во время сирокко в Лангедоке часть начинались лесные пожары. В разогретом воздухе крошечная искра от пастушьего костра мгновенно превращается в гигантское пламя. Огненные валы перекатываются по полям, охватывают кипарисовые и можжевеловые рощи, заросли диких олив, мирта, фисташки.

Огонь гонит птиц и зверей к человеческим поселениям. И люди тоже покидают жилища, стоящие вблизи лесов. Пламя пожирает жалкие хижины, и потом до самой зимы таскаются по всему Югу оборванные голодные погорельцы.

В этом году пожар был не сильнее, чем обычно. Он начался далеко на юго-востоке.

— Леса горят, — встревоженно говорил Кантен де Конте, стоя на балконе. — Но далеко от нас.

— Если суховей не уймётся, и до нас всё выгорит, — со вздохом отвечал старый слуга, который исполнял в доме обязанности управителя и дворецкого.

Рене, Обер и кузен Ферри поехали поглядеть. Чёрное облако неотвратимо двигалось на север, к городку Гуле, но пока было далеко. Рене даже не знал, чьи земли гори.

— Если пожар будет идти в этом направлении, он скоро затихнет, — уверенно проговорил Обер. — На границе владений Юссе и Бреанкура есть речка. Огонь не перейдёт через воду.

— Хоть бы так, — ответил Рене.

Чёрное облако на горизонте почему-то вызывало у него нехорошие предчувствия. Тоска сдавила сердце.

Через день на дорогах появились первые погорельцы — вдовы с детьми да калеки. Хороших работящих крестьян забрали в свои замки дворяне. А этот сброд кому сдался — даром хлеб есть?

— Это немыслимая жестокость, — возмущался муж Бланки, барон де Рюффай. — Вы тут все знаете, что такая беда повторяется каждый год. Почему не собираете заранее деньги, не устроите убежище для этих несчастных?

Кантен и Аньес только пожимали плечами. Сеньоры тоже страдают от пожаров, но никто не пытается бороться с ними. Ведь природные бедствия, такие как ураганы, потопы и пожары, посылает людям Всевышний.

— Значит, мы все согрешили чем-то, — растерянно сказала Аньес.

— И я даже знаю чем — жестокосердием, — сердито ответил барон де Рюффай.

Вместе со старшим сыном он отправился на дорогу, собрал большую группу погорельцев и снял для них целый постоялый двор в Монпелье. Мадам Бланка поехала полечить тех, кто был ранен. Она много лет занималась врачеванием и даже имела патент акушерки.

— Правда, я ни разу не приняла ни одних родов! — насмешливо поясняла она. — Терпеть не могу эту тошниловку. Но других медицинских патентов женщинам просто не продают.

А огонь продвигался всё дальше, потому что сирокко не стихал. Жаркий ветер гнал по дорогам тучи пыли. Падали наземь мёртвые птицы, сплошь покрытые жирной гарью от охваченных пламенем оливковых рощ.

В дом Конте приехала ещё одна гостья — Жасента де Боте. Она сообщила, что взяла в свой замок не меньше трёх десятков погорельцев. Они целыми днями плачут, и Жасенте невыносимо это слушать.

— Я поживу у вас, пока мой управитель не пристроит их, — сказала она. — Женщин помоложе я возьму в свои мастерские, а старух определим к тем крестьянам, у кого свои матери умерли. Будут присматривать за детьми.

— Какое разумное решение! — восхитился барон де Рюффай и поцеловал Жасенте руку.

Та покраснела и с улыбкой обернулась к Рене.

— Ваша невеста тоже отправилась собирать этих несчастных, — сообщила она. — Я встретила её по дороге на юг, неподалёку от заброшенной часовни. Милая Беатриса, какая же она добрая, но, видит Бог, ужасно безрассудная! Опять ездит повсюду одна, а дороги просто переполнены всяким сбродом!

Сколько раз Рене слышал эти слова о Беатрисе! И ведь когда-то опасения должны были сбыться?

На следующий день в Конте явились посланцы от Карружей — вдова Ле Кок с охраной из двух вооружённых слуг. Задыхаясь и дрожа от ужаса, женщина сообщила, что вчера на просёлочной дороге на мадемуазель Беатрису напали бродяги — то ли бывшие наёмники, то ли цыгане.

— Что? — испуганно крикнула Аньес. — Неужто они убили её?

— Хуже, мадам, — перекрестившись, ответила вдова. — Они её обесчестили.

Услышав это, Рене на миг лишился дара речи. А потом вскочил и закричал так, что вдова в испуге попятилась:

— Где эти подонки? Их нашли? Изловили?

— Помолчи, сын! — сурово проговорил Кантен. — А ещё лучше — уйди отсюда. Эти речи не для твоих ушей. Расскажи всё, что знаешь, Артемизия.

Рене вышел, но остался возле двери и слушал, чувствуя, как на лбу выступает ледяная испарина, а руки трясутся, и ничем невозможно унять эту дрожь.

— Она пришла пешком, мерзавцы отобрали у неё коня и кошель, — вполголоса говорила вдова Ле Кок, — вся истерзанная, смотреть страшно! Точно из преисподней вернулась! Одежда в клочья разодрана, и она так и шла, бедняжка, даже не прикрывалась… мы боялись, не повредилась ли она в уме. Ноги в крови, вся шея искусана, лицо разбито. Эти изверги выдернули у неё серьги из ушей так, что мочки разорвали… Их было четверо или пятеро, и они все её насиловали…

Рене услышал, как мать вскрикнула и разрыдалась. А отец глухо проговорил:

— Продолжай, Артемизия.

— Мадемуазель Беатриса то рыдала, то хохотала… мессир де Карруж послал в Монпелье за лекарем, потому что опасался за её рассудок. Лекарь сказал, что мадемуазель не сошла с ума, это просто от потрясения. Они ведь разными способами её насиловали… стыдно сказать, противоестественными...

— Пресвятая Дева, да что же это! — рыдая, закричала Аньес. — Как Господь допустил такое!

И тут Рене услышал жёсткий голос Бланки де Рюффай.

— Погоди причитать, Аньес! — властно приказала та. — Скажите, поймали этих подонков?

— Да где же их теперь сыщешь, мадам! — воскликнула вдова Ле Кок. — Пока бедная мадемуазель Беатриса добралась пешком до дома, эти твари наверняка скрылись. И как их искать, если она даже описать их не может. Сказала только — четверо или пятеро, у одного шрам через всё лицо, у второго на лбу, как срезанное клеймо.

— Этого хватит! — крикнула Бланка. — Мужчины, все за мной! Мы их из-под земли достанем и живьём шкуру сдерём!

Она вылетела из комнаты, как смерч. Муж, сыновья и оба брата последовали за ней.

— А ты что стоишь тут, как неприкаянный? — крикнула Бланка, увидев Рене. — Вели сделать коней, поедем искать мерзавцев!

Рене молча кивнул, сделал шаг и вдруг рухнул во весь рост вниз лицом.

— О, дело плохо, — сказала Бланка, опустившись на колени рядом с племянником и слушая его пульс. — Сердце еле колотится. Поднимите его, мальчики, а я сбегаю за своим лекарским мешком.

Рене очнулся довольно быстро, но дальше всё стало ещё хуже — он беззвучно рыдал, не в силах сказать ни слова, дёргался в странных судорогах, словно в припадке падучей. Мать безудержно плакала над ним, так что Бланке пришлось прикрикнуть на неё:

— Прекрати тут кудахтать, как квочка! Он не умирает. Просто в тяжёлом горе. А ты своим воем делаешь только хуже!

Обернувшись к Кантену, она сказала обычным тоном:

— Я заварю тот сбор, которым мы всегда лечили отца. И пусть поспит, бедняга.

Едва Рене, одурманенный снадобьем Бланки, заснул, родичи отправились на поиски преступников. Чтобы действовать быстрее, они разделились на два отряда. Первый состоял из Кантена, Тибо, старшего сына Рюффаев Рауля-Окассена и двух слуг. Во второй отряд вошли Реми, Бланка, Ферри, а также двое людей Конте, хорошо знавших местность.

Кантен со своим отрядом отправился на юг, где и произошло несчастье с Беатрисой. Бланка поехала в противоположную сторону, на север. Они проверяли по пути каждый постоялый двор, каждую харчевню, мельницу, мызу, расспрашивали торговцев и крестьян, погорельцев и паломников.

— Четверо или пятеро бродяг, у одного шрам через всё лицо, у второго на лбу, — настойчиво повторяла Бланка. — И вероятно, у них с собой породистый молодой конь гнедой масти.

В одной деревушке сказали, что видели похожих оборванцев, но это было давно, около полудня. Они хотели продать коня, но кто же из крестьян станет покупать дорогую, явно краденую скотину?

— И куда они пошли? — спросил Реми де Рюффай.

Крестьяне показали на северо-запад. Бланка бросилась туда стрелой, несмотря на то, что горячий ветер накрывал сзади пылью и запахом гари.

На повороте отряд наткнулся на нищего парнишку с непривычными для здешних мест светлыми волосами.

— Эй ты, стой! — крикнула Бланка. — Скажи, не видел ли ты…

И она терпеливо изложила приметы насильников. Парнишка испуганно кивнул.

— Да, мадам! Я видал таких. Они вон за той рощей на траве сидят. Едят и вино пьют.

Ферри бросил ему мелкую монетку. И отряд помчался за рощу, где, действительно, сидели на траве четверо бродяг. Рядом был привязан к дереву гнедой жеребчик под дорогим испанским седлом.

— Это конь мадемуазель Беатрисы, — негромко заметил один из слуг.

При виде всадников бродяги разом вскочили и бросились в разные стороны. Конечно, это было бессмысленно — от быстроногих кастильских коней далеко не убежишь! Бланка первой настигла чернявого бродягу со шрамом поперёк лица, ударом меча плашмя сбила с ног и, спешившись, пнула сапогом в бок. Оборванец скорчился от боли и завопил:

— Помилуйте, мадам! Мы не знали, что это ваши владения! Думали, просто лес!

— Ты изнасиловал благородную девицу нынче утром? — спросила Бланка. — Отвечай, падаль, сын шлюхи, блевотина дьявола!

С каждым ругательством она наносила новый удар — то в бок, то пах. Бродяга лишь скулил, не в силах говорить от боли. Тем временем притащили его подельников.

— Кто у вас главный? — спросил Реми.

Один из оборванцев молча показал на пленника Бланки.

— Обыщи его, — приказала она одному из слуг.

За пазухой у главаря оказался бархатный кошель с вышитыми бисером инициалами “БК”. А в мешочке на шее лежали окровавленные золотые серьги с рубинами.

— Ах, мразь поганая! — с ненавистью вскрикнула Бланка и ударом кулака вышибла бродяге два передних зуба.

— Стой, дорогая, — удержав её руку, сказал Реми.— Казним их на дороге. Чтобы другие бродяги видели и знали, что бывает за такие преступления.

Слуги связали преступникам руки и прикрутили верёвки к сёдлам сзади. На краю большой дороги, проходившей мимо одной из деревень Кантена, Бланка приказала остановиться.

— Смотрите все и слушайте! — крикнула она. — Эти четверо негодяев сегодня утром ограбили и обесчестили дворянскую девушку.

Голос у Бланки был звонкий и громкий, как у всех Витри. Он перекрыл дорожный шум, и многие проезжие остановились, привлечённые необычным зрелищем — на краю дороги стояли четверо связанных бродяг, а дама в мужском костюме показывала на них обнажённым мечом.

— За это они будут казнены немедленно, без суда и следствия, по праву сеньора этих земель, барона де Конте де Витри! — продолжила Бланка.

И сразу вслед за этими словами одним взмахом меча отрубила руку насильнику, стоявшему к ней ближе всех. Собравшиеся зеваки ахнули от ужаса и восторга. Бланка прыгнула ко второму преступнику и воткнула меч ему в пах. Третьему вспорола живот. Реми наблюдал невозмутимо, пока четвёртый бандит не свалился с глубокой раной в боку, Только после этого барон де Рюффай самолично прикончил каждого насильника ударом меча в яремную вену.

Бланка отошла в сторону и рукавом вытерла пот со лба.

— Кто здесь староста? — спросил Реми, обращаясь к крестьянам. — Я зять барона де Конте. Похороните эту падаль за мой счёт.

И вручил старосте несколько серебряных монет.

— Отпевать надо, мессир? — спросил крестьянин.

— Обойдутся, — холодно ответил Реми.

После расправы над насильниками отряд Бланки повернул на юг, где вскоре встретился с Кантеном. Тот всё понял, едва увидел коня Беатрисы, которого вёл под уздцы слуга.

— Прикончили тварей? — хмуро спросил он.

— Жаль, нельзя покончить их двадцать раз подряд, — с ненавистью ответила Бланка.

Реми показал на коня Беатрисы.

— Наверное, надо вернуть это отцу девушки? Ещё мы нашли у них кошель и серьги.

Кантен кивнул. И молча повернул на юго-запад — к владениям Карружа. До самого замка все ехали молча, словно придавленные тяжёлой тоской. Мост через ров был опущен, и Кантен поехал по нему первым.

— Льебо, за мной, — скомандовал он слуге, который вёл коня Беатрисы. — А остальные останьтесь тут.

Он сам постучал кулаком в ворота. Стражники открыли мгновенно, едва посмотрев в окошечко.

— Позовите сеньора, — приказал Кантен.

Шевалье де Карруж вышел быстро. И молча принял из рук Кантена кошель и серьги Беатрисы.

— Мы поймали и казнили этих тварей, — глухо произнёс Кантен. — Ну, а теперь ты сам понимаешь, Ришар…

— Да, я понимаю, — в тон ему ответил Карруж. — Подожди здесь.

Он удалился в замок и вскоре вернулся с ларчиком из чёрного дерева в руках. Не говоря ни слова, отдал его Кантену. Тот кивнул и пошёл назад, через мост.

— Что это? — спросила Бланка, показав на ларчик.

— Выкуп за невесту, — мрачно ответил Кантен. — Какая теперь, к чертям, свадьба!

Глава 7. Он единственный!

Целебный отвар Бланки де Рюффай обладал невероятной силой — успокаивал, притуплял чувства, снимал тревогу. Так, что весь мир затянуло зачарованным туманом, а граница между сном и явью расплылась. Рене проснулся двое суток спустя, и ему показалось, что он вернулся из заколдованной страны. Там с ним и Беатрисой случилась страшная беда, но теперь он дома, где кошмар развеется.

Рен приподнялся в постели, и тотчас услышал шорох за пологом. Из-за него выглянула пожилая служанка, которая нянчила Рене в детстве.

— Проснулся, милый? Ох, и долго же ты спал! — воскликнула она.

Потрогала лоб Рене и спросила:

— Не болит голова?

— Нет, — неуверенно ответил Рене. — Няня, мне такой дурной сон приснился. Как будто моя невеста…

— Подожди, дорогой, — испуганно ответила женщина. — Я сейчас приведу твою учёную тётушку…

Эти слова насторожили Рене. Он снова вспомнил кошмарный рассказ вдовы Ле Кок, слёзы матери, слова отца: “Это разговор не для твоих ушей, выйди отсюда”. Неужели это всё — правда?

Он уже собрался встать с кровати, но тут послышались быстрые шаги. Мать откинула полог. Рядом с ней стояла Бланка де Рюффай.

— Не поднимайся!— приказала она. — Дай мне руку!

Рене послушался, и Бланка положила пальцы на его запястье, считая пульс.

— Сердце в порядке. Голова не кружится?

— Нет, — уверенно ответил Рене.

— Есть хочешь? А в туалет?

— Что вы такое спрашиваете, тётя! — смущённо пробормотал Рене.

— Спрашиваю, как лекарь, — невозмутимо произнесла Бланка. — Ну, раз можешь ворчать, значит, полностью пришёл в себя. Сейчас принесём тебе куриную похлёбку.

Рене снова хотел возразить, но мать склонилась к нему и нежно поцеловала.

— Пожалуйста, ангел мой! Ты проспал двое суток. Тебе нужно подкрепиться.

Когда няня принесла на подносе миску похлёбки и кусок свежего хлеба, Рене подумал, что женщины, вероятно, правы. Он ощущал страшный голод, от запаха пищи в желудке ныло. Он жадно съел похлёбку и спросил:

— Где матушка? Мне надо кое-что спросить у неё.

— Сейчас позову, — поспешно ответила няня и исчезла а дверью.

Все эти недомолвки подтверждали худшее — кошмар не приснился Рене, он произошёл на самом деле, и бедная Беатриса… Думать об этом было до того страшно, что Рене вновь ощутил бешеное сердцебиение и давящую боль в затылке.

Дверь скрипнула. Пришёл отец. Молча придвинул стул к кровати, сел и погладил Рене по волосам.

— Как ты, сынок? Мне сказали, тебе лучше.

— Да, лучше, — быстро ответил Рене. — Я вполне могу встать. Можно мне съездить в Карруж, батюшка?

Взгляд Кантена де Конте застыл.

— Зачем? — тихо спросил он.

— Узнать новости о бедной Беатрисе, — ответил Рене.

Слёзы выступили у него на глазах, и он даже не пытался скрыть их. Более того, ему показалось, что отец в какой-то миг тоже заморгал слишком часто.

— Мы в тот же день нашли мерзавцев, — сказал Кантен. — Твои тётя и дядя поймали их и казнили.

— А Беатриса? — вскрикнул Рене, вскакивая в подушках. — Она жива? Она не повредилась в уме?

Кантен отвернулся и тяжело вздохнул. Потом быстро взял сына за руку и заговорил негромко, но так внушительно, что Рене замер.

— Сын, дорогой мой… я не просто так говорю это. Ты очень дорог нам с матерью. И всей семье де Витри. Ведь ты — единственный продолжатель нашего рода здесь, на Юге. Тебе было очень плохо. Бланка сказала, что такое сильное потрясение может вызвать мозговую горячку. Твоя мать плакала двое суток подряд, ни одно лекарство не помогало. Ради неё ты должен успокоиться…

— Батюшка, я уже совершенно спокоен, — перебил Рене. — Не переживайте за меня! Скажите, что с Беатрисой?

— Она жива, — хмуро ответил отец, — но очень больна. Лежит в беспамятстве. И я скажу тебе сразу, чтобы ты не знаешь изводил себя страшными мыслями. Тебе не придётся жениться на обесчещенной девице. Мы расторгли помолвку.

— Как? — закричал Рене, едва не вскочив с кровати. — Почему? За что? Батюшка, как вы могли?

Кантен удержал его и насильно заставил лечь.

— Мы поступили так, как сделали бы любые родители. Дворяне не женятся на обесчещенных девицах. Даже если такое выясняется после свадьбы, брак можно расторгнуть. А тут позор на всю провинцию!

Рене рванулся вперёд, и глаза его стали такими безумными, что Кантен едва не перекрестился. В его сына, вечно погружённого в светлые мечты, словно демон вселился.

— Она же ни в чём не виновата! — крикнул Рене. — Она не шлюха какая-нибудь! С ней и без того обошлись по-скотски, а тут ещё вы…

Кантен встал, сделал пару бесцельных шагов и прижался лбом к стене, точно пытаясь охладить голову.

— Сынок, ты дворянин, — глухо проговорил он. — Ты не можешь ронять свою честь даже из благородных побуждений. Семья Карруж на нас не в обиде. Они сами поступили бы так же, коснись дело их сыновей.

Рене больше не мог сдерживать боли, клокочущей в голове и груди. Он заговорил, то и дело прерываясь рыданиями:

— Почему вы даже не спросили моего мнения? Мне наплевать на дурацкие древние обычаи! Я женюсь на ней, что бы там ни было! Слышите! Сейчас же оденусь и поеду к ней!

— Сын, — жёстко произнёс Кантен. — Тебе ли решать такие вещи? Брак заключают не два человека, как тебе кажется, а два рода. Ты отвечаешь перед всеми Витри, а нас, да будет тебе известно, семьдесят три человека!

— Да какой вред будет нашему роду, если я женюсь на хорошей доброй девушке, с которой просто случилось страшное несчастье? — крикнул Рене.

Кантен вернулся к кровати, положил сыну руку на плечо и мягко проговорил:

— А ты не подумал, что эти уроды могли заразить Беатрису какой-нибудь страшной хворью? Например, болезнью парижской Венеры? Или проказой? Чахоткой? Ты готов к такому, Рене? И ещё неизвестно, не тронулась ли она умом после этого…

Рене замер. Подобные мысли даже не приходили ему в голову. А теперь от ужаса спину словно осыпало ледяной крупой. Он больше не возражал ни словом. Сидел, обхватив руками колени, и смотрел в пространство остекленевшими глазами.

— Не надо было говорить ему! Он едва очнулся! — причитала Аньес. — Посмотри, что ты наделал, Кантен!

Рене так и не пошевелился ни разу. Сидел, уйдя в странное оцепенение, никого не видя, ничего не слыша. Аньес вновь расплакалась, неизвестно, в какой уже раз за эти страшные дни. Бланка обняла её и проговорила с неожиданной для неё нежностью:

— Милая, не терзай Кантена, и себя не изводи! Я вылечу твоего мальчика, слышишь? У него нет ни жара, ни нарушений сердцебиения. Это просто шок от горя. Поверь мне!

Аньес не осталось ничего, кроме как довериться Бланке. Её муж более двадцати лет содержал в Орлеане больницу для бедных, и там имелось целое отделение для душевнобольных. Бланка значительно улучшала состояние этих несчастных, а некоторых полностью исцелила.

И сейчас супруги де Конте с благоговением наблюдали, как сестра смешивает травы и варит лекарство, как поджигает на свече заскорузлый корешок и окуривает Рене едким дымом. Юноша вздрогнул и очнулся.

— Тётушка, — тихо проговорил он, — оставьте меня! Съездите лучше в замок Карруж, помогите несчастной Беатрисе!

— Обязательно, — ответила Бланка. — Но сначала я должна привести в порядок тебя. Взгляни на свою бедную мать! Она двое суток не ест и не спит. Ещё пара часов в таком состоянии, и она свалится.

Она процедила готовый отвар и разлила его в два стакана. Один предназначался Рене, второй — Аньес. Сын заснул, едва допил снадобье до конца, но Аньес всего лишь перестала плакать.

— Думаю, мне, в самом деле, нужно навестить ту девушку, — сказала Бланка.

Кантен запротестовал. Уже темнеет, пока Бланка доберётся до замка Карруж, наступит ночь. И какой смысл ехать туда? Наверняка, родители Беатрисы уже вызвали лекаря из Монпелье.

— Поедем завтра с утра, дорогая, — сказал Реми де Рюффай. — Может быть, всё не так плохо. Если девушка пришла в рассудок, то надо просто подождать несколько месяцев.

— Зачем? — угрюмо спросил Кантен.

— Чтобы убедиться, что она ничем не заразилась, — ответил Реми. — Если всё в порядке, вы можете восстановить помолвку. Так будет лучше для всех.

Раньше, чем возразил Кантен, встрепенулась Бланка.

— Ты с ума сошёл, муж! Предлагаешь Кантену женить единственного сына на девице, настолько опозоренной, что…

Реми хотел возразить, но Бланка яростно крикнула:

— Замолчи! Я знаю, что ты снова будешь читать мне нотации о христианском милосердии. Но это не тот случай, Реми! Девице после такого не отмыться до конца жизни. Люди всегда будут помнить, попрекать, показывать пальцами.

— Об этом не может быть и речи, — горячо поддержал Кантен. — Мне очень жалко девушку, поверь, Реми. Но мы не хотим для своего сына такой судьбы.

— А мне уже и не жалко её, — с тихой злобой произнесла Аньес. — Сама себе испортила жизнь, а заодно и нашему мальчику. Сто раз ей говорили — не езди одна! Сама навлекла на себя эту беду!

— Что за чушь ты несёшь, сестра! — сердито воскликнула Бланка. — По-твоему, если девушка ездит одна, это повод каждой мрази насиловать её? Ты бы видела подонков, которые на неё напали! Такие жуткие рожи, точно из преисподней вылезли! Сомневаюсь, что они остановились бы, если б Беатриса была со слугой.

Помолчав, она добавила:

— Я опасаюсь даже не заразы. Негодяи могли повредить ей внутренние органы — например, разорвать шейку матки или кишечник. И тогда несчастная умрёт от внутреннего кровотечения.

— Перестань, Бланка! Погляди на Аньес! — крикнул Реми.

Аньес побелела, как простыня. Ещё минута, и она свалилась бы в обморок. Бланка сделала знак Кантену, чтобы отнёс жену в кровать и поспешила сделать ей припарку на лоб.

Под действием лекарств Рене проспал ещё трое суток. Правда, в этот раз сон не был беспробудным. Юноша просыпался, вяло съедал какое-нибудь лакомство, принесённое матерью, вместе с ней читал молитвы. На четвёртый день Бланка разрешила ему подняться с постели.

Рене походил по двору, глядя себе под ноги. У Аньес сердце разрывалось, когда она видела сына таким — угасшим, мрачным, как восьмидесятилетний старик.

— Это пройдёт, — уверяла Бланка. — Время — лучший лекарь. А пока кормите его вкусным и ни в коем случае не напоминайте о произошедшем. Если спросит о Беатрисе, скажите, что она ещё болеет, и к ней никого не пускают.

Это была чистая правда. Беатриса до сих пор лежала в постели, а что именно с нею происходило, никто не знал. Карружи не впускали в замок ни друзей, ни родственников. И Бланке не позволили осмотреть больную. Хозяева замка даже не стали разговаривать с ней сами, выслали за ворота управителя.

— Господа никого не принимают, мадам, — сдержанно ответил тот.

— Скажите им, что я — тётка молодого де Конте, жениха мадемуазель Беатрисы! — раздражённо проговорила Бланка. — И я лекарь! У меня есть королевский патент!

Управитель печально покачал головой.

— Господа де Конте расторгли помолвку. Им сюда больше нет хода. А лекарь уже был, самый лучший, учёный сарацин из Монпелье.

— И что он сказал? — требовательно спросила Бланка. — Опасно ли состояние мадемуазель?

Управитель ответил, что ничего не знает, и судя по выражению лица, не лгал. Понизив голос, он добавил, что мадемуазель Беатриса лежала пару дней в бреду, но сейчас уже пришла в себя. Опасных для жизни повреждений нет. Но лекарь опасается за её рассудок.

Прошло ещё несколько дней, и стало ясно, что Рене не угрожает ни горячка, ни сумасшествие. Он ел за столом вместе со всей семьёй, крепко спал, а самое главное — больше не спрашивал о Беатрисе. Видимо, смирился, сказал Кантен, и слава Богу.

Супругов де Конте тревожило лишь то, что сын полностью утратил интерес к жизни. Он не ездил ни на охоту, ни на море. Когда родственники вечером затевали игру в карты, он отказывался и уходил к себе в спальню. Несколько раз Аньес поднималась на цыпочках и заглядывала в щёлку. Сын просто лежал на кровати, не раздеваясь и не задёргивая полога. Лежал в сумерках, закинув руки за голову и глядя в потолок.

— Он чахнет от тоски, мой бедный мальчик! — с отчаянием восклицала Аньес. — Как будто всю радость жизни из него выпили! Господи, что же делать?

— У моей Розины так было в прошлом году, — подал голос малыш Тибо.

Все знали, что в прошлом году жена Тибо потеряла своего любимого брата-близнеца. Он погиб во время рейда против англичан в Домар-ан-Понтьё. Молодая женщина была безутешна, но сейчас совершенно выздоровела.

— Я просто дал Розине то, чего она больше всего хотела, — пояснил малыш Тибо. — Она мечтала ездить со мной на соколиную охоту. Я купил ей лучших соколов и сам обучал её. Два месяца, изо дня в день. За это время её боль прошла, и моя крошка вернулась к жизни.

Бланка засмеялась и погладила Тибо по щеке, как делала это, когда он на самом деле был малышом.

— Хорошая мысль! — воскликнула она. — Есть что-нибудь, о чём мечтает ваш Рене?

Аньес и Кантен переглянулись.

— Ничего особенного, — задумчиво ответил Кантен. — Он вообще у нас скрытный, застенчивый.

И тут подал голос Ферри, младший сын Рюффаев:

— Кузен говорил мне, что хотел бы изучать мореходное дело и служить в королевском флоте, но его родители против.

— Почему? — изумился малыш Тибо. — По-моему, корабли — это очень красиво. Мы с Розиной плавали на речном корабле по Луаре. Это благородное ремесло, такое же, как рыцарское.

— Сколько у тебя детей, Тибо? — сердито спросила Аньес.

— Четверо, — с недоумением ответил он.

— А у нас всего один! — закричала Аньес. — И вряд ли уже будут другие. Мы живём рядом с морем, и знаем, как оно опасно. Сколько моряков погибает в штормах и кораблекрушениях! Сколько пропадает без вести! А сарацинские пираты? А морские чудовища?

Бланка перебила её таким холодным и жёстким голосом, каким разговаривал в моменты гнева её отец, Окассен де Витри.

— Значит, из-за того, что ты не родила больше детей, Рене должен всю жизнь просидеть у тебя под юбкой? Не воевать, не путешествовать, не следовать зову души? Так-то ты любишь своего сына, Аньес? Желаешь ему зачахнуть с тоски?

Аньес испуганно оглянулась на мужа. Но Кантен задумчиво смотрел в окно, за которым гулял по двору Рене. Точнее, бродил бесцельно, глядя себе под ноги.

Несколько дней спустя Кантен сам спросил сына — по-прежнему ли тот хочет стать мореплавателем.

— А какая разница? — сумрачно ответил Рене. — Всё равно этого не будет.

— Если ты пожелаешь, то будет, — уверенно произнёс Кантен. — Мы с твоим дядей Тибо ездили в Сет, расспросили знающих людей. В португальском городе Сагриш есть мореходная школа. Мы с матерью согласны, чтобы ты обучался там.

— Правда? — вскрикнул Рене, и его глаза, потускневшие от постоянных слёз, радостно вспыхнули.

— Да. Поедешь через месяц, на корабле, который принадлежит кузену мадемуазель Жасенты. Вернёшься через год штурманом, тогда решим, куда определить тебя дальше.

Рене даже говорить не мог от счастья. Схватил руку отца и поцеловал. Кантен в ответ прижал его к груди, ощущая одновременно и облегчение, и ноющую боль.

Если бы Рене знал, что всё уже определено заранее, всё решено без него… Но тогда, охваченный внезапным счастьем, он ни о чём не думал, кроме предстоящего путешествия. Сам ездил в Монпелье, где ему заказывали разные необходимые вещи — дорожный сундук, сумку для книг, кольчугу, которую надевают под кафтан для защиты от разбойников.

Родственники уехали раньше Рене. Взяли с собой письма, которые Кантен передал для родителей и братьев, а взамен оставили подарки, привезённые на свадьбу.

— Не тащить же нам их назад, — сказала Бланка, — там куча громоздких вещей. Один ковёр от Робера чего стоит! И серебряный поставец от родителей, и пятнадцать серебряных кубков от Тьерри…

— Почему пятнадцать? — удивилась Аньес.

— Два для жениха с невестой, и тринадцать — для будущих детей, — с усмешкой пояснила Бланка. — Тьерри всем желает по тринадцать детей, хотя сам до сих пор не сотворил столько. Спрячьте всё это. Когда-нибудь Рене женится, вот и пригодится.

— Почему когда-нибудь? — возразила Аньес. — Вот вернётся после учёбы и женится.

Глава 8. Пора решать

То время, что Рене де Конте провёл в Португалии, осталось в памяти Беатрисы, как самая чёрная пора её жизни. Спустя пару лет девушка не смогла вспомнить, какое было в том году лето, какая осень, какая Пасха, какое Рождество. Недели и месяцы слились в одну беспросветную ночь.

Сначала Беатриса долго лежала в постели. Несколько суток не могла ни двигаться, ни говорить, ни есть по-настоящему. Её бывшая кормилица Рашель с трудом сливала в бесчувственные губы девушки несколько ложек бульона или молока. И даже эта жалкая пища не удерживалась в желудке Беатрисы. Нервная рвота и дрожь в руках сохранялись несколько недель.

Беатриса исхудала так, что страшно было смотреть. Губы её почернели и покрылись трещинами, глаза постоянно были наполнены страхом и отвращением. Служанки не могли ни помыть её, ни переодеть — от малейшего прикосновения несчастная дико вскрикивала.

Но она не плакала. Лежала молча, глядя в узкое окошко, забранное свинцовым переплётом с мелкими ромбиками стекла, и казалось, даже не думала ни о чём. Мать и тётка часами сидели около Беатрисы, пытались говорить с ней то ласково, то строго. Но всё было бесполезно. Девушка общалась только со своей кормилицей да горничной Мели, и то короткими выкриками: “Не хочу!”, *Отстань”. Даже эти слова давались ей с огромным трудом — Беатриса дрожала и заикалась.

Отец и братья редко заходили к ней. Просто стояли в дверях и вздыхали. Беатриса их не замечала. Через три недели Рашель впервые сумела скормить Беатрисе миску жидкой каши. С этого момента началось выздоровление. Девушка начала понемногу говорить, и не заикалась больше. Первую настоящую фразу она обратила к матери:

— Я хочу съездить в церковь, матушка.

Алиенора де Карруж встрепенулась от радости и вместе с тем испугалась. Ответила робко:

— Пока не надо бы, детка!

— Сколько я там не была? — спросила девушка.

Она осторожно спустила ноги с кровати. Потрогала их ладонью, словно удивилась собственной худобе.

— Месяц, — ответила мадам Алиенора. — Но ты болела, это простительно. Если хочешь, я приглашу священника сюда.

И добавила совсем тихо:

— Тебе не стоит пока выходить на люди.

— Почему? — спросила Беатриса, вскинув голову.

Только сейчас она поняла, что за этот месяц её не навестил никто из знакомых. Ни Жасента де Боте, ни прочие подруги, которых у Беатрисы было не меньше десятка, ни Рене де Конте, её жених.

— Вы что же, прячете меня от людей? — с ужасом вскрикнула она. — Но я не заразная! Или вы думаете, что я с ума сошла?

— Упаси Боже, дитя моё! — испуганно воскликнула мадам Алиенора.

Она хотела обнять дочь, но побоялась, что та снова раскричится.

— Лекарь из Монпелье сказал, что ты здорова. Но тебе пока нельзя волноваться. Мы с отцом просто не хотим, чтобы все глазели на тебя. Пусть люди немного забудут.

— Почему вдруг они будут на меня глазеть? — возмутилась Беатриса. — Я не сделала ничего плохого. Виновата не я, а преступники, разве не так?

— Конечно, доченька! — подхватила мадам Алиенора. — Если кто из нашей семьи и провинился, так это мы с отцом. Плохо смотрели за тобой… привыкли, что у нас одни сыновья, и к тебе относились, как к мальчику. Мы не уберегли тебя, сокровище моё.

Беатриса схватила руку матери и прижала её к своей щеке.

— Матушка, дорогая! Вам не в чем винить себя. Вы самые лучшие родители на свете. И в конце концов, Господь меня спас. Я выжила и выздоровела. О чём вы печалитесь?

Мадам Алиенора обняла её, прижала к себе и долго гладила по волосам. Но не решилась рассказать, что помолвка с Рене де Конте расторгнута.

Беатриса узнала об этом чуть позже, когда её вновь стала мучить тошнота. Кормилица Рашель заподозрила неладное. Она сама родила десять детей, и три её дочери уже были замужем. Рашель прекрасно знала, по какой причине у женщин возникает утренняя тошнота. А когда Беатриса вдруг попросила козьего сыра, который прежде терпеть не могла, Рашель высказала свои подозрения мадам Алиеноре.

— А были у неё крови в прошлом месяце? — испуганно спросила та.

— Нет. Но тогда мадемуазель болела. От болезни, бывает, дни смещаются.

— А в этом месяце?

— Ещё не срок, — ответила кормилица. — Надо обождать до следующей недели.

Женщины выдали это время, ничего не говоря Беатрисе. Она по-прежнему сидела в комнатах, отец не разрешал ей даже гулять во дворе замка. Но девушка больше не лежала в кровати. Она потребовала горячей воды и искупалась в корыте, трижды промыла волосы марсельским мылом и ополоснула их настоем зверобоя. Достала свой ларец для рукоделия и принялась вышивать на широкой полосе голубого шёлка золотые листья.

— Как красиво, мадемуазель! — искренне восхитилась служанка Мели. — А что это такое?

— Пояс для Рене, — спокойно ответила Беатриса. — Я помню, что фамильный цвет Витри — голубой.

Мели прислуживала Беатрисе с восьми лет. Они были ровесницами и почти подругами. Мели любила свою барышню, как сестру. Стоило ей увидеть вышивание в руках Беатрисы, она убегала в коридор и плакала, затыкая себе рот кулаком.

Именно Мели не выдержала пытки молчанием и пролепетала, стоя за спиной Беатрисы:

— Мадам собирается позвать к вам тётку Пламондон.

— Повитуху? Зачем? — изумилась Беатриса.

Мели покраснела и пробормотала, глядя себе под ноги:

— Они думают, что вы в тягости.

— Что за глупости! — вскрикнула Беатриса. — Я же не замужем!

И тут же в ужасе зажала себе рот.

— От этих… от них? О, Боже!

Она не заплакала. Только побледнела и уставилась в лицо служанки безумными глазами. Зрачки её расширились так, что радужки не было видно.

— Но если это правда, Мели… тогда ведь Рене откажется от меня!

— Они уже отказались, — одними губами проговорила служанка. — Сразу, как случилась эта беда. Говорят, мессир Рене чуть не обезумел от горя. И родные отправили его учиться в заморье.

Беатриса уже не слышала. Встала с лавки, прошла нетвёрдым шагом до кровати и упала вниз лицом. Не плакала, только прерывисто вздыхала, словно от острой боли. Мели смотрела на неё и дрожала от ужаса. А вдруг из-за неё бедная барышня совсем помешается?

Но Беатриса сохранила рассудок. Встала, налила из кувшина стакан воды и, не переводя дух, выпила его до дна. Потом вынула из ларца с рукоделием голубой пояс и протянула служанке.

— Подари своему брату, Мели.

Больше она в этот день не проронила ни единого слова. Сидела у окна и бездумно смотрела в серое осеннее небо. Когда привели повитуху, Беатриса так же безмолвно позволила себя осмотреть. И ни вышла из своего безмолвия, даже когда Пламондон с мрачным видом кивнула матери.

— Могу сварить сбрасывающие зелье, — понизив голос, предложила повитуха. — Сейчас там семь-восемь недель. Зародыш легко уберётся.

— Легко! — крикнула кормилица Рашель. — Так же, как у Франсуазы Герен, которая прошлым летом померла от кровотечения!

— Я про это ничего не знаю! — ворчливо ответила повитуха. — Она ко мне не обращалась.

— Не соглашайтесь, мадам! — умоляюще произнесла Рашель. — Это дело опасное, девочка может погибнуть!

— Конечно, не соглашусь, — дрожащим голосом ответила мадам Алиенора. — Мы с мужем никогда не пойдём на такой грех.

— Дело ваше, господа, — поджав губы, сказала Пламондон. — А только так всем было бы проще. И вам, и барышне.

Беатриса слышала всё это, но даже не шевельнулась. Ей было безразлично, что с ней станет. Без Рене жизнь утратила все цвета, звуки, запахи и ощущения. Осталась только тень жизни, смутный сон, который снится во время тяжёлой болезни.

В таком сне она провела ещё четыре месяца. Наступила зима, прошло Рождество, но Беатриса этого не заметила. К ней никто не приходил, да и сама она не хотела выходить за пределы замкового двора. Даже церковь не посещала. Священник приезжал к ней, чтобы исповедовать и причастить, и держался с девушкой ласково, но отчуждённо. Так же вели себя родители и тётка. А братья едва ли не шарахались от Беатрисы, особенно, когда живот её стал заметен. Даже младший брат Рупен, прежде больше всех друживший с Беатрисой, заходил к ней очень редко. Сидел несколько минут, задавал три-четыре незначащих вопроса и убегал. Они стыдились Беатрисы за то, в чём не было ни капли её вины!

Никто не видел её слез. Она плакала только по ночам, когда ветер хлопал ставнями, а в лесу слышался волчий вой. Беатриса плакала беззвучно, чтобы не будить служанок. Обида на несправедливость жизни сначала душила её, а затем превратилась в ощущение вины.

“Я сама навлекла на себя эту беду своими грешными мыслями, грязными желаниями”.

Она вспоминала, как раньше ночами мечтала о Рене, воображала себе поцелуи и ласки. Другие девушки о таком и думать стыдились. Например, Жасента говорила: “Не представляю, кому могут нравиться эти гадости!”. А Беатриса то и дело рисовала себе в воображении любовные игры. Что Рене будет делать с нею, как она будет отвечать на это…

Она ни от кого не слышала о таких вещах, нигде не читала. Видимо, тайное знание жило в крови. Раньше Беатриса была уверена, что в её мыслях нет ничего дурного. Она же мечтает не о ком попало, а только о своём будущем муже, которого любит с двенадцати лет. А Бог благословляет супружескую любовь, разве не так?

Теперь ей казалось, что она наказана именно за свои развратные мысли. Получила, что хотела, в самом, что ни на есть, мерзком виде! Теперь она вспомнила все подробности того жуткого дня. Оказывается, она не забыла тех подонков. Их лица представлялись ей, как наяву. Главарём был чернявый малый лет тридцати со шрамом поперёк лица. Наверное, итальянец, судя по выговору. Именно он выдернул у неё из ушей серьги, разорвав мочки. И он набросился на неё первым. Ещё двое были то ли итальянцами, то ли цыганами. Не уроды собой, просто грязные, оборванные, вонючие. Наверное, ни разу в жизни не мылись. Одно чудо, что Беатриса ничем от них не заразилась.

Четвёртый бандит был уроженцем Лангедока, явно закоренелый преступник, со следом от срезанного клейма на лбу. И ещё один, моложе всех, почти мальчик, тощий, с грязными светлыми волосами. Он взял Беатрису самым последним, когда она уже не отбивалась, лежала безжизненно вниз лицом. Этот щенок сгрёб её обеими руками за талию и насадил на себя, точно мясо на вертел.

Самым страшным в этих воспоминаниях было то, что во время мерзкого насилия Беатриса невольно почувствовала возбуждение, а потом и сладострастный спазм. И негодяи заметили это.

— А девчонка не промах! Ей по душе эта игра! Продолжим, коли так!

Беатриса отчаянно мотала головой, зажимала глаза, чтобы изгнать из памяти их ненавистные рожи, их наглые голоса, но ничего не помогало. Ведь это шло изнутри.

Потом плод в животе ожил. Начал шевелиться, превращаясь из зародыша в ребёнка. Волей-неволей Беатриса стала думать о нём. Он вырос из её крови, сцепился намертво с её телом, и он ей уже не чужой. Сначала она брезговала своим животом, который жил отдельной жизнью. Ребёнок внутри просыпался, поворачивался, тревожился, если слышал громкие звуки, радовался, когда Беатриса ела что-нибудь вкусное.

Ужасная мысль томила её. Не выдержав, Беатриса спросила кормилицу:

— Няня, скажи… Если женщина была с несколькими мужчинами… она ведь всё равно зачинает только от одного? Ведь не может быть от всех разом?

— Ясное дело, не может, — успокаивающе проговорила кормилица. — Это один. Конечно, теперь не узнаешь, который именно. Не думай об этом, малютка моя! Они давно жарятся в аду за своё злодейство.

— Как? Разве их нашли?

— В тот же день поймали всех четверых и казнили. Родичи Конте, те, что приезжали с севера. Говорят, сестра мессира Кантена изрубила их на куски, прежде, чем прикончить. Чтобы помучались, сволочи проклятые!

Рашель сказала это, желая утешить свою молочную дочь. Но та взглянула на неё дикими глазами и спросила:

— Четверых? Их пятеро было, няня!

Рашель растерянно заморгала. Но Беатриса уже отвернулась и снова погрузилась в молчание. Теперь она слушала не собственные мысли, а ребёнка.

“Кто ты, чьей крови? Итальянец? Окситанец? Цыганское отродье? Мальчик? Девочка? Зачем ты пришёл ко мне, незваный и нежеланный?”

Прошло ещё немного времени, и Беатриса привыкла к ребёнку. Она уже знала, когда он просыпается в ней, какими движениями он даёт знать, что проголодался или ему неудобно лежать. Беатриса пыталась разговаривать с ним и, о чудо! — он понимал её.

— Он просто голос слышит, — пыталась объяснить Рашель. — Дети после рождения-то три месяца совсем бессмысленные, а в животе и подавно.

— Нет, он понимает! — уверенно говорила Беатриса. — Когда я сердито говорю, он затихает, как будто пугается. А если шучу с ним, он стучит пятками.

Себе она говорила — ведь на мне всё равно никто никогда не женится. Значит, это ребёнок будет единственным. Как бы то ни было, а придётся его полюбить.

— Няня, ты ведь знаешь приметы, — сказала Беатриса. — Кто у меня будет, мальчик или девочка?

Рашель вздохнула. Она не знала, как господа де Карруж собирались поступить с ребёнком. Наверное, сами ещё не решили. Но она не хотела, чтобы Беатриса привязывалась к нему.

— Похоже, что мальчик, — неохотно ответила она.

— О, хорошо бы так и получилось! — воскликнула Беатриса. — Я всегда хотела, чтобы первым у меня был сын.

— Ох, детка, не думай о нём так много! — взмолилась кормилица. — Зачем он тебе… ребёнок от никого.

Беатриса обернулась и бросила на Рашель горячий взгляд — совсем, как прежде, когда она была ещё юной, озорной, свободной и строптивой.

— Что за чушь? Ребёнок от меня. Из меня вырос. И какая, к чёрту, разница, кто его туда посадил?

В тот же день, принеся из кухни обед для барышни, Рашель увидела, что Беатриса разложила на столе мягкое полотно и кроит его большими ножницами. Она готовила приданое своему ребёнку, своему позорному бастарду!

— Уже пора, — пояснила Беатриса, заметив взгляд кормилицы. — Он родится в конце мая, а сейчас март. Сейчас раскрою, и после обеда сядем шить все вместе — и я, и ты, и Мели.

И она с головой погрузилась в эту работу — шила, вышивала, а когда в замок зашёл бродячий разносчик, послала Мели за ленточками и кружевом. Видя эти приготовления, мать Беатрисы приходила в ужас. Она ничего не говорила, но и не помогала готовить приданое. Зато набралась решимости и сказала мужу:

— Больше нельзя ждать, Ришар. Надо подумать всерьёз, что делать с Беатрисой и с… этим.

Она не нашла подходящего обозначения. Ублюдок — слишком грубо, а ребёнком назвать язык не поворачивается. Отродье грязных бродяг, подонков, висельников!

— Я созову наших родичей, — хмуро ответил шевалье де Карруж. — Оноре, Клариссу и дядюшку Менье. В таких сложных делах всегда лучше посоветоваться с роднёй.

Отправили гонцов, и через несколько дней в Карруже собрался семейный совет. Вместе с родителями Беатрисы и двумя её старшими братьями получилось человек пятнадцать. Приехал Оноре, брат мадам Алиеноры, с супругой и двумя взрослыми женатыми сыновьями. Явился дядюшка Менье, шестидесятисемилетний старик, сохранивший полную ясность рассудка. Почётными членами совета считались сестра шевалье де Карружа, Кларисса и её супруг Гастон, дальний родич самого короля.

Беатрису на совет не позвали. Ей даже не сообщили о приезде родственников, а когда она спросила, почему во дворе так много всадников, кормилица ответила:

— Кажется, дворянское собрание. Это нас не касается, детка!

Первое решение предложил дядюшка Менье:

— Ищите девушке мужа из простых, из купцов или ремесленников. Она красавица, приданое хорошее. Я думаю, Гастон легко найдёт подходящего человека в Монпелье.

Но это предложение вызвало бурный протест.

— А почему должен искать я? — возмутился Гастон. — Да ещё среди низкородных? Дядюшка, это унижение для моей чести! Или вы забыли, что я родич его величества?

Жена немедленно поддержала его.

— Во все времена согрешивших девиц отправляли в монастырь! Я считаю, мой брат должен подыскать дочери приличную обитель, внести её приданое, как вклад, и вопрос будет решён!

От этих слов мать Беатрисы не выдержала и разрыдалась. Как ни тяжело ей было представить свою дочь женой торговца, но даже это лучше, чем монастырь.

— Беатриса де Карруж — не согрешившая девица, — назидательно произнёс дядюшка Менье. — С ней случилось несчастье, а не грех, который нужно замаливать всю жизнь.

— Действительно, — согласился Оноре, брат Алиеноры. — Может, со временем и дворянин женится на ней. Например, человек постарше, вдовец. Или родовитый, но бедный юноша. Не надо спешить с замужеством. Главное сейчас — определить бандитское отродье.

Родичи спорили до заката. А Беатриса шила и думала о ребёнке. Теперь она была уверена, что он вырастет хорошим человеком. Ведь главное — не кто зачал, а кто воспитал.

— Знаешь, Мели, — сказала она. — Я сама буду кормить малыша. Хочу, чтобы он был полностью мой.

— Так не принято у благородных дам, мадемуазель, — робко возразила горничная. — От этого грудь портится.

— И пусть портится, — беспечно ответила Беатриса. — Всё равно её никто не увидит. Ведь меня никогда не возьмут замуж.

Мели испуганно воскликнула:

— Что вы, мадемуазель! Конечно, возьмут! Дочка купца Бриссона родила без мужа. А потом отец дал за ней в приданое быка, лошадь и пятьдесят ливров. И сразу сыскался жених — хороший парень, оружейник из Сета.

— А я не хочу, чтобы на мне женились из-за приданого, — строптиво ответила Беатриса. — Я буду жить для своего сына.

Глава 9. Хуже тех бандитов

Семейный совет разъехался. Что решили господа, слугам не доложили. Даже пронырливая Рашель не смогла ничего выведать. А Беатриса, вообще не знавшая о совете, послала Мели к деревенскому плотнику с приказом сделать колыбель.

— Пока не начинай, — распорядилась служанка. — Но заготовь хорошее дерево. Мы сообщим тебе, когда приступать.

И отдала мастеру задаток — четыре су.

— Почему ко мне больше не зовут повитуху? — спросила Беатриса. — Обычно к благородным дамам повитухи приходят каждый месяц. Я хочу спросить, правильно ли лежит дитя. Подозреваю, что боком. Всё время бьёт меня ножкой вот здесь, справа.

Рашель повздыхала, но привела тётку Пламондон. Та сказала, что плод лежит правильно, но судить пока рано — дети ведь переворачиваются недели за две до родов.

— А как вы чувствуете себя, мадемуазель? — спросила повитуха. — Голова не кружится? Не тошнит?

— Нет, такого давно не было, — с улыбкой ответила Беатриса. — Прекрасно себя чувствую.

— Оно и заметно! — сладким голосом проговорила Пламондон. — Похорошели очень! И не располнели ни капли.

— А я такой уродиной становилась каждый раз, — усмехнулась Рашель. — Особо когда девчонок носила. Говорят, девки из матери красоту выпивают.

— Ну, тут точно парень, — знающим тоном изрекла повитуха, кивнув на живот Беатрисы. — Вернее, благородный кавалер.

Она осеклась, так как называть ублюдка благородным не следовало. И тут же продолжила бодро:

— Через месяц я к вам снова приду и всё подробно расскажу про роды. Но когда у дамы такое хорошее здоровье, как Бог послал вам, нечего бояться.

— Я вообще ничего на свете не боюсь, — ответила Беатриса.

Пламондон передала эти слова матери Беатрисы. И та снова плакала тайком, чтобы муж не заметил. Ришар де Карруж слышать не хотел ни о беременности Беатрисы, ни о мерзком отродье. Слишком сильно он любил свою единственную дочь, и мысли о её незаслуженном позоре причиняли ему почти физическую боль. Скорей бы всё это кончилось, с тоской думал он.

Роды пришли в срок. Ровно через девять месяцев после того дня, когда ужасная беда разрушила мирную жизнь семьи де Карруж. Рашель накупила для Мели амулетов, которыми запасаются женщины перед рождением ребёнка — флакончик с освящённой солью, орлиный камень, серебряный медальон, внутри которого лежал высушенный змеиный язык.

Пол в спальне Беатрисы засыпали священными травами, отгоняющими нечисть — лавандой, зверобоем, шалфеем и розмарином. Благо, стояло начало лета, и служанки собрали свежие растения в лугах. Вдобавок, Рашель обрызгала все углы святой водой.

Беатриса родила легко, даже не вскрикнув ни разу. Повитуха сказала, что она по своему телосложению предназначена для материнства. Схватки начались около семи вечера, а к рассвету малыш уже лежал на ларе, застеленном тюфяком. Женщины обмыли его тёплой водой, осторожно вытерли и по благородному обычаю, посыпали сухими розовыми лепестками. Повитуха перебинтовала место пуповины чистым полотном.

Младенец кричал громко и требовательно. Его звонкий голос доказывал, что новый житель мира абсолютно здоров, силён и желает внимания к себе.

— А ведь хорошенький! — удивлённо пробормотала тётка Пламондон. — Такой крепенький. На мадемуазель совсем не похож.

— Жалко его, — со вздохом добавила Рашель. — Всё ж таки Божье создание. Может, вырастет хорошим человеком.

— Ну, а почему бы и нет? — бодро отозвалась повитуха. — Например, знаменитый сеньор Дюнуа, который воюет против англичан. Он ведь бастард. Да и сам король, говорят, тоже бастард.

— Дайте мне ребёнка! — попросила Беатриса, которую мать с тётушкой только что обмыли и переодели в чистую рубашку.— Принесите ко мне!

Рашель принесла мальчика, ещё не запелёнутым и положила на руки Беатрисы. Та проговорила восхищённо:

— Боже, какой он милый! Я даже не думала, что он получится таким красивым! А почему плачет? Может, уже пора его покормить?

— Что вы, мадемуазель! — возразила повитуха. — Новорожденных кормят только через сутки. А кричит он просто от страха. Сами подумайте — сидел девять месяцев в темноте, в тепле, а тут впервые видит свет да людей. Давайте, мы его запеленаем, не дай Бог, простынет.

— Пеленайте около меня, — попросила Беатриса. — Я хочу посмотреть. Матушка, а малыш похож на меня?

Мадам Алиенора сдавленно ответила: “Да”, но при этом не смотрела ни на дочь, ни на младенца. Сердце у неё заходилось от боли.

Беатриса попросила уложить мальчика рядом с ней.

— Пока не готова колыбель, пусть Лионель спит здесь. Я хочу окрестить его Лионелем в честь деда. Вы не против, матушка?

Мадам Алиенора уже не слышала. Она выскочила в дверь, пропуская служанку. Та несла Беатрисе традиционное кушанье, которым положено угостить женщину после родов — говяжий бульон с желтком. Мадам Алиенору сотрясал нервный озноб, из глаз безостановочно катились слёзы.

И конечно, она не стала смотреть, как следующей ночью Рашель осторожно вынесла из спальни младенца, уложенного в корзину, и передала старшему брату Беатрисы, Рональду. Оруженосец шевалье де Карружа взял сундучок с детским приданым.

Они отправились к семье, согласившийся опекать малыша за десять ливров в год. Отец Беатрисы сам нашёл этих людей — крестьянин средних лет, с женой и четырьмя детьми. Довольно зажиточные, не крепостные, арендуют землю у барона де Вейи. Это далеко от Карружа, так что Беатриса не сможет быстро разыскать дитя. А потом пройдёт время, она успокоится и забудет.

Беатриса проспала почти весь первый день после родов. И малыш тихо спал рядом, согретый теплом её тела. Просыпаясь, Беатриса сразу тянулась к нему и легонько целовала то в лобик, то в щёчку. В ответ ребёнок поднимал веки и несколько мгновений смотрел на неё, потом снова погружался в сон.

— Няня, а глазки у него голубые! — изумлённо воскликнула она. — Как же так!

Рашель сделала вид, что не расслышала.

— У меня глаза карие, — продолжала Беатриса. — И ни у кого из родни нет ни серых, ни голубых глаз.

— Все дети рождаются с голубыми глазами, — сказала кормилица. — А потом уж цвет меняется.

Но Беатриса подумала другое. “Я так мечтала, чтобы мой первенец родился похожим на Рене. Вот Бог и исполнил мои мечты”. Эта мысль доставила ей столько радости, что она с удовольствием поужинала куриной похлёбкой и вновь крепко заснула.

Разбудил её звон колоколов в деревенской церкви. Значит, уже давно рассвело, подумала Беатриса. И в самом деле, в открытые окна лился нежный свет июньского утра.

— Няня, а где малыш? — позвала Беатриса. — Зачем ты его забрала? Неси сюда, я попробую его покормить.

Рашель стояла посреди комнаты, опустив голову, и не отвечала.

— Ты что, оглохла? — крикнула Беатриса, садясь в кровати. — Где мой сын?

Рашель не осмелилась сказать правду. И даже глянуть в лицо Беатрисе боялась. Первой не выдержала Мели — заревела в голос, захлюпала носом и выбежала из спальни.

— Что случилось? — замирающим голосом спросила Беатриса.

Она опустила ноги на пол, потом встала во весь рост. На лице её отражалась такая тревога, что Рашель не стерпела и заплакала.

— Что с моим ребёнком? — крикнула Беатриса.

Она бросилась к кормилице, схватила её за плечи, тряхнула.

— Отвечай сейчас же! Где Лионель? Он заболел? Умер?

— Мы отдали его, доченька, — ответила мадам Алиенора, стоявшая в дверях. — Ложись в постель, ради Бога. Тебе ещё нельзя вставать.

Она видела, что Беатриса бледна, как смерть, а по ногам у неё скользят красные струйки. Мадам Алиенора поспешила подойти к дочери и, обняв её за талию, повлекла к кровати.

— Батюшка нашёл хороших людей, которые его воспитают. Так будет лучше для всех. И для тебя самой, и для всей семьи.

Беатриса не сдвинулась ни на дюйм. Обратив лицо к матери, она бросила на неё такой яростный взгляд, что мадам Алиенора вздрогнула.

— Вы отдали моего ребёнка? — тихо спросила Беатриса. — Да как вы посмели? Разве он ваш, чтобы им распоряжаться?

Мадам Алиенора разрыдалась. Она обняла дочь и ужаснулась — та вся тряслась, словно в припадке.

— Доченька, бедняжка моя, я понимаю твою боль. Но так будет лучше, поверь. Неизвестно, чья кровь в этом ребёнке. С ним весь наш род был бы навечно опозорен, а тебя никто не взял бы замуж.

Беатриса молча вырвалась из рук матери, схватила с лавки своё платье и надела его прямо поверх ночной рубашки.

— Что ты делаешь, детка? — умоляюще спросила мадам Алиенора. — Отца всё равно нет дома, он уехал к дяде Оноре. Ложись в кровать, прошу тебя! Посмотри, у тебя кровь льётся!

Беатриса не слушала. Трясущимися руками она зашнуровывала платье.

— Успокойся, дитя моё! — продолжала мадам Алиенора. — Это горе пройдёт… уже прошло! Осенью мы выдадим тебя замуж. И у тебя будут другие дети. Много хороших здоровых деток от твоего собственного мужа…

— Матушка, хватит! — жёстко оборвала её Беатриса. — Немедленно говорите, куда вы отослали моего сына. Я сама поеду и заберу его. Если он так мешает вам здесь, я не вернусь. Жасента возьмёт меня к себе на первое время. А потом… я лучше служанкой наймусь в Монпелье, но буду вместе с моим ребёнком.

— Не говори глупостей, дочь! — воскликнула мадам Алиенора. — Куда ты поедешь в таком виде? Я не знаю, где ребёнок. Это известно только отцу и Рональду, а их нет дома.

— Значит, не скажете? — выкрикнула Беатриса с гневом, напугавшим даже бывалую Рашель. — Хорошо, тогда я поеду к дяде Оноре и найду отца! Уж тогда ему некуда будет деться!

Она бросилась к двери, но мать ухватила её за руку.

— Рашель, держи её! — взвизгнула она. — Господи, да что ты творишь, дочь!

Беатриса вырвалась и помчалась по коридору, потом по лестнице. Женщины бежали за ней. Но Беатрису словно гнала сверхъестественная сила, которая появляется у людей в самых отчаянных ситуациях.

— Бежала, словно демоны её несли, — позже рассказывала на кухне Рашель. — Ну, или ангелы.

На нижней ступеньке Беатриса оступилась и упала во весь рост. А подняться уже не смогла — на правую ногу невозможно было ступить, так ужасно болело. Женщины с трудом дотащили её до спальни. Вскоре пришлось посылать слугу в соседний замок за лекарем. Нога у Беатрисы опухла, малейшее движение причиняло острую боль.

— Кость сломана, — сообщил лекарь. — Сейчас наложу лубки, а то, не дай Бог, срастётся неправильно.

Беатриса лежала, склонив голову набок и плакала бессильными слезами, как обиженное дитя. Мать попробовала утешать её, но услышала в ответ страшные слова:

— Оставьте меня! Вы все тут — хуже тех бандитов. Они только тело изнасиловали, а вы — душу.

Перелом зарастал больше месяца. В это время Беатриса вдруг перестала быть “невидимой” и отверженной. Родственники и подруги навещали её, привозили сладости и всякие приятные подарочки. Чаще всех приходил священник — уговаривал Беатрису смириться и принять Господню волю, а также простить родителей, старавшихся ради её же блага.

Даже отец приходил к ней и долго сидел около кровати, держа руку Беатрисы в ладони. И уговаривал разными словами, вроде бы разумными и добрыми.

— Доченька, так Богом устроено, что люди неравны друг другу. Рыцари женятся на благородных девицах, а крестьяне — на простых. Смешанные союзы не разрешаются, потому что от них рождаются неправильные дети. А если этот ребёнок пойдёт в отца? Вырастет злодеем, преступником.

— А может, наоборот? — резко оборачиваясь, спрашивала Беатриса. — Может, он стал бы прекрасным рыцарем, поэтом или даже святым. А вы ни одного шанса ему не дали!

Шевалье де Карруж на миг растерялся. Потом проговорил мягко:

— Порядки и обычаи не нами заведены. Нельзя дворянской дочери иметь внебрачных детей. Весь свет от нас отвернулся бы. И у тебя судьба была бы навек разбита, и этому ребёнку достались бы только презрение и насмешки. Бастарду ведь ничего в жизни не добиться.

— Мадам де Рюффай, тётя Рене, сама внебрачная и замуж вышла за бастарда, — зло возразила Беатриса. — Но они уважаемые богатые люди, их при дворе принимают.

Едва она назвала имя Рене, слёзы потоком хлынули из её глаз, она повернулась вниз лицом и отчаянно зарыдала.

— Так у них отцы дворяне, а матери из простых, — говорил отец. — Это же совсем другое дело, деточка! Не убивайся так, родная! Как только ты выздоровеешь, снова станешь ездить по гостям, встретишь хорошего человека и выйдешь замуж. И забудешь этот ужас, как дурной сон.

Беатриса сказала Жасенте де Боте то, чего не говорила ни родителям, ни кормилице.

— Никогда я этого не забуду! По ночам мне снится его крик… я знаю, что он и вправду плачет, зовёт меня. Ведь мой сын — часть меня, в нём моя кровь. Как же это забыть?

Жасента жалостливо кивала, но не находила слов, чтобы утешить подругу. Она сама пока не думала ни о замужестве, ни о детях. По осени к ней сватались двое, но Жасента отказала. Оба претендента были беднее её. Зачем нужны охотники за приданым? А богаче мадемуазель де Боте мало сыскалось бы женихов в окрестностях Монпелье. Она была единственной дочерью барона, и принесла бы мужу прекрасные земельные угодья.

— Конечно, я обязана найти мужа, так требует вассальное право, — говорила она. — Женщина ведь не может сама по себе владеть землями. Но сюзерен пока не торопит меня. Он понимает, что выбрать достойного жениха сложно.

К концу лета Беатриса совершенно выздоровела. Она уже выезжала верхом, посещала подруг, и везде её встречали радушно, словно и не было в её жизни чёрного позора. Конечно, за спиной обсуждают, думала Беатриса. Да и наплевать!

Однажды она вместе с Жасентой отправилась в Гуле, чтобы купить у аптекаря притирания для лица, а заодно узнать местные новости. По пути молодые дамы заехали на рынок.

Жасента первой увидела на углу двоих молодых всадников. Это были Обер де Трелон и Рене де Конте.

— Как, разве он уже вернулся? — удивилась девушка.

И тотчас смолкла, увидев, как потемнело лицо Беатрисы.

— Вы про молодого Конте? — спросила торговка, у которой они выбирали пуговицы и пряжки. — Вернулся ещё на прошлой неделе! Такой стал взрослый! Возмужал, загорел, а в ухе серьга, как у настоящего моряка. Пока мессира Рене не было, отец сыскал ему невесту. Помолвку объявили, когда жениха ещё тут не было. Девица с чужой стороны, никто из местных её не видал. Говорят, свадьба будет…

Беатриса не дослушала. Положила пуговицы назад и поспешила к своему коню. Слуга быстро подсадил её в седло.

— Жасента! Ты едешь к аптекарю? — крикнула Беатриса.

Голос её был спокойным. Но заметив, какие у подруги глаза, Жасента безропотно поехала прочь от рынка.

На крик Беатрисы обернулся и Рене. Он вмиг узнал голос и застыл, глядя ей вслед. Благо, девушки быстро скрылись за углом.

— Это ведь мадемуазель де Карруж? — тихо спросил Рене.

— Да. Я слышал, что он уже выезжает после родов, но сам пока не встречал, — ответил Обер.

Рене помолчал, потом спросил холодным тоном:

— После родов? Значит, её выдали замуж?

— Нет. Она забеременела от того… от кого-то из насильников. А ты разве не знал? — смущённо спросил Обер.

Рене посмотрел на него с недоверием и лёгким отвращением.

— Нет. Когда я уехал, она болела… Послушай, разве так бывает? От изнасилования ведь нельзя зачать.

— С чего ты взял? — удивлённо приподняв брови, спросил Обер. — Это то же самое, что с мужем, только не по согласию.

Рене снова оглянулся в ту сторону, куда ускакала Беатриса.

— Господи, кошмар какой! — сочувственно произнёс он. — И как же она теперь? Неужто растит это отродье?

— Нет, конечно. Его отдали на воспитание, — ответил Обер. — Говорили, ребёнок здоровый, а мадемуазель де Карруж сильно убивалась, когда его забрали.

Рене нисколько не удивился этим словам. Беатриса всегда всех жалела — нищих, сирот, погорельцев, калек. Конечно, она не смогла бы остаться равнодушной к своему ребёнку.

“Впрочем, так лучше для неё, — подумал он. — Зачем ей отребье насильников? Чтобы постоянно вспоминать этот ужас?”

Он очень хотел бы встретиться с Беатрисой, поговорить, попросить прощения за то что отказался от помолвки, хоть и не по своей воле. Но понимал, что не стоит искать встречи. Беатриса ни за что не простит ему предательства. Она не только добрая, но и гордая.

Глава 10. Может, простила?

Торговка на рынке в Гуле сказала Беатриса чистую правду. За прошедший год Рене де Конте сильно изменился — вытянулся почти на пять дюймов, догнав ростом отца, стал шире в плечах, загорел. От лазания по мачтам и канатам мускулы его окрепли, фигура сделалась по-настоящему мужской, ладной и стройной. Прошлогодний свадебный наряд уже не подойдёт ему, думала мать, нужно шить новый. Волосы Рене выгорели на солнце, став совсем светлыми. И маленький шрам появился на левой ключице — зимой Рене упал со сходни и поранился о прибрежный камень.

Но гораздо больше изменений произошло в уме и создании. Рене в совершенстве изучил математику, астрономию и навигацию. Он отлично знал географию, а в артиллерийской науке считался лучшим в школе. И конечно, научился бойко говорить по-португальски, мог объясниться также по-испански и по-английски.

Взгляд Рене стал смелее, в разговоре со слугами у него проскальзывали ругательства, за столом он, не смущаясь взглядов матери, пил крепкие вина. В Сагрише случалось ему пробовать и шотландский виски.

Но с родителями он держался по-прежнему почтительно, и они сочли, что все перемены к лучшему. Нельзя же всю жизнь быть застенчивым — это свойство не приносит пользы мужчинам! Единственное, что не понравилось Кантену — золотая серьга в форме полумесяца со звездой, которую Рене носил в левом ухе.

— Зачем эта побрякушка? — спросил он.

Рен пожал плечами.

— Все выпускники морской школы в Сагрише надевают такую штуку. Это что-то вроде талисмана от опасностей в море.

Аньес тут же перебила сына радостным возгласом:

— Знаешь, милый, мы ведь нашли тебе невесту. Ещё на Рождество объявили о помолвке. Она из родичей мессира Ксавье де Трейо. Помнишь, он приезжал навещать их прошлым летом? А зимой батюшка познакомился в Монпелье с одним из кузенов Ксавье…

Дальше Рене рассказали, что его невесту зовут Шанталь де Терме, её семья живёт в окрестностях Безье. А в Монпелье учится их сын Гийом. Он ровесник Рене, а Шанталь двумя годами младше, значит, сейчас ей шестнадцать.

— Мы с твоей матушкой видели её, — сказал Кантен. — Трижды были у них в гостях, и они к нам приезжали. Очень красивая девица, поверь. Воспитанная, любезная, говорить с ней — одно удовольствие.

— Батюшка, спасибо, что вы так обо мне позаботились, — вежливо проговорил Рене. — Но я собирался найти себе место офицера на одном из королевских судов. Знаете, несколько судовладельцев приглашали меня штурманом. Но я отказался. Хочу служить на военном или хотя бы экспедиционном корабле.

— С этим успеется позже, — оборвал его отец. — Сначала встань на ноги. Обзаведись семьёй, построй себе дом. Человек, который идёт воевать, должен знать, за что воюет, понимаешь?

Конечно, Кантен знал, что в жизни всё происходит наоборот — стоит обрасти семьёй, и ни до чего больше нет дела, все мечты гаснут, желание славы исчезает. Он сам отправился воевать в пятнадцать лет, побывал в знаменитой битве при Азенкуре. Но не пошёл дальше, как только женился на Аньес и получил богатый феод. Завидовал белой завистью братьям, которые совершили множество подвигов и добились блестящих успехов. Но не мог бросить семью ради того, чтобы гнаться за ветром приключений.

Конечно, он не возражал бы, если бы Рене пожелал воевать на суше. Судьба рыцаря зависит только от его боевого искусства. А жизнь моряка подобна щепке, брошенной в бурные волны. Выплывет или погибнет, решает только море — страшная стихия, преддверие ада. Кантен и Аньес готовы были пойти на что угодно, лишь бы оградить сына от этой погибели.

Рене опустил голову. Он понял — родители отослали его в Португалию, лишь бы он забыл Беатрису. Они никогда не собирались отпускать его в море. Конечно, можно было просто ослушаться и наняться штурманом на любой корабль, пусть даже купеческий. Но он слишком любил родителей, чтобы обидеть их так сильно.

“Чёрт с ним, — подумал он. — Женюсь и развяжу себе руки. Женатому человеку родители уже не указывают”.

О Беатрисе дома даже не упоминали. Наверное, отец с матерью договорились между собой, догадался Рене, чтобы не причинять мне боли. Опасаются, что я снова разболеюсь. И это было правильно, потому что мысли о Беатрисе до сих пор приводили Рене в состояние болезненной тоски.

— Я понимаю, что мои родители были правы, когда расторгли помолвку, — сказал он Оберу. — Они как будто догадывались, чем закончится это несчастье. Но мне всё равно стыдно перед ней. Точно я её предал.

— Ну, что ты мог поделать? Взять её в жёны с бандитским приплодом? — спросил Обер.

Рене даже зажмурился в ужасе.

— И всё равно, мне так жалко, что я потерял её, — сдавленно проговорил он. — Беатриса не просто красивая. Она… понимала меня. Говорила, что не будет возражать, если я стану штурманом или капитаном.

— Значит, она просто не твоя судьба, — философским тоном произнёс Обер.

Сам он был обручён с девушкой из хорошей дворянской семьи, к которой не испытывал никаких чувств. Продолжал встречаться с Бенедеттой Доран, дочкой ремесленника из Монпелье.

— И не собираюсь с ней расставаться, — уверенно заявил он.

— Даже когда женишься? — удивился Рене.

Обер кивнул. Рене не осуждал друга вслух, но не понимал его поведения. Мужчины из рода Витри не изменяют своим жёнам, часто говорил отец. И Рене считал, что это правильно.

Через неделю после возвращения сына семья Конте устроила званый ужин для родни и друзей. Тогда Рене впервые увидел свою невесту, Шанталь де Терме. Она приехала с родителями и братом Гийомом, который учился в Монпелье.

К своему удивлению, Рене обнаружил, что знает Гийома. Они учились в одной и той же школе, только брат новой невесты, видимо, поступил туда на пару лет раньше. Рене часто встречал этого мальчика, высокого, бледного, с красивыми, как у девушки, тёмными глазами. Ещё в детстве священник, обучавший Гийома грамоте, нашёл у него дар к математике. Позже родители отправили его в школу Монпелье, а затем — в университет. Они имели связи при дворе и рассчитывали добыть Гийому место в казначействе.

— Я помню мессира де Конте, — заметил Гийом, когда их представили друг другу. — Мы учились в соседних классах и покупали пирожки у одной и той же торговки.

Мать Гийома добродушно рассмеялась. Рене с первого взгляда понял, что его будущая тёща любит повеселиться, поболтать, а также поесть. Она была ровесницей его матери, но в её платье поместились бы две Аньес. Но даже складки жира, окружавшие лицо мадам Брианды, не скрывали следов прежней красоты.

Гийом был похож на мать, так же, как и обе дочери — Шанталь и маленькая Батистина. Ещё в семье имелся старший сын, уже женатый, он жил в провинции Немур, где король пожаловал ему баронский надел.

Пока отец семейства рассказывал всё это, невеста с лёгкой улыбкой поглядывала из-за его плеча на Рене. “Родители не солгали, — подумал он. — Она прелестная, как цветок!”

Он затруднился бы сказать, кто красивее — Беатриса де Карруж или Шанталь де Терме. Волосы у новой невесты были цвета лесного ореха, гладкие и блестящие, как дорогой шёлк. Надо лбом их разделял идеальный пробор, сзади украшала золотая сеточка.

Шанталь была среднего роста, но рядом с Рене казалась маленькой. Своим изяществом она напоминала юную лань — такая же лёгкая и гибкая. А когда девушка пошла к столу, и Рене увидел её сзади, под кожей у него словно пробежала огненная волна. Так прелестны были её локотки, открывшиеся в рукавах с разрезами, ложбинка на шее под тяжёлым узлом волос, идеально прямая спина с плавным переходом в небольшой, но упругий задок.

И платье цвета слоновой кости, спадающее складками и подпоясанное под самой грудью, подчёркивало изящество Шанталь. Именно платье подсказало Рене, в чём его новая наречённая уступает Беатрисе. Не было у Шанталь ни такой роскошной груди, ни дерзкого изгиба от талии к бёдрам. Не было упоительной пряной женственности, от которой теряешь рассудок, от которой кровь бешено стучит в висках.

“Может быть, так даже лучше”, — смущаясь собственных мыслей, предположил Рене.

Он и в Сагрише не приобрёл любовного опыта, отказываясь всякий раз, когда товарищи звали после таверны в бордель. Все его чувственные желания были связаны только с Беатрисой, и он не желал осквернять их грязными девками.

Но тут Шанталь перебила его мысли. Она улыбнулась Рене, показав изумительно белые зубы. И все его тревоги мигом рассеялись. Какая милая доброжелательная девушка, подумал он.

— Пусть наши наречённые поговорят друг с другом! — воскликнула мать Шанталь в середине ужина. — Идите, прогуляйтесь в саду, дорогие мои. Здесь слишком шумно.

Рене вопросительно посмотрел на отца, и тот с улыбкой кивнул. Ничего не оставалось, как подать Шанталь руку и выйти с нею в сад, где с визгом носились младшие дети гостей.

— Скажите, Рене, зачем у вас серьга? — непринуждённо поинтересовалась Шанталь. — Так положено у штурманов?

— Нет, это просто талисман, — ответил он. — Если вам не нравится, я её сниму.

— Не надо! — весело воскликнула она. — Я люблю всё необычное.

Она спокойно взяла его под руку и повела вглубь сада.

— Давайте посидим в беседке. Иначе эта визгливая малышня слова не даст сказать.

Шанталь двигалась грациозно, и пахло от неё жасминовыми духами. Рене нравилось идти с ней под руку. Но он, хоть убей, не знал, о чём с ней разговаривать.

— Расскажите мне, как вы учились, — попросила девушка. — Мой брат Гийом часто говорит о своём университете. Но он такие скучные вещи изучает. Математика, астрономия… А у вас совсем другое дело — море. Это так красиво!

— Вы любите море? — с радостью спросил Рене.

— О, да! У нас есть вилла на побережье, мы часто ездим туда летом. Обожаю кататься на яхте. Знаете, я умею сама править парусом!

Глаза Шанталь мечтательно заблестели, и Рене невольно залюбовался ею. Какая прелестная девушка, снова подумал он.

— На большом корабле управлять парусами сложно, — сказал он. — Этим занимается почти весь экипаж. Существует целая наука о парусах, и ещё одна о снастях, которыми регулируют паруса. На обычной каравелле всегда три треугольных паруса, а на португальской каравелле есть ещё и прямоугольный.

— А какая разница? — полюбопытствовала Шанталь.

— Прямой парус увеличивает скорость при попутном ветре, — пояснил Рене.— А треугольный позволяет идти против ветра.

Девушка удивлённо вскинула ресницы:

— Как такое возможно — против ветра?

Рене рассмеялся.

— Видите ли, Шанталь, чтобы понять это, нужно изучать те же скучные науки, как у вашего брата в университете — математику, астрономию… Давайте, я вам лучше расскажу о португальской моде, и о том, что португальцы едят, и как развлекаются.

— Давайте! — охотно согласилась девушка.

Месяц пролетел, как один день. Снова семья Конте вызывала портных, чтобы сшить свадебные наряды, снова рассылали гонцов к друзьям с приглашениями на пир, заказывали нарядную обувь и сбрую для лошадей. Венчальные кольца, приготовленные к свадьбе Рене и Беатрисы, отдали в переплавку.

— Нельзя такое использовать, — говорила Аньес, — они теперь, как проклятые!

По обычаю, венчание и пир должны были состояться в доме невесты. Тем не менее, Конте тоже немало потратились. Сто ливров Кантен заплатил за невесту, ещё столько же предполагалось преподнести ей, как “утренний дар”. Кроме того, супруги Конте решили купить сыну дом в Монпелье. Пусть молодые живут отдельно, а на лето, когда в городе жарко и смрадно, могут перебираться в Гуле.

— Или на нашу приморскую виллу, — говорила Шанталь. — Там так красиво! И Рене не будет скучать без моря.

Она с улыбкой смотрела на жениха, полагая, что ему приятны её слова. Рене через силу улыбался в ответ. Никто не понимал, что его страсть к морю — вовсе не тоска по плеску волн. Он желал не любоваться, а обладать, не развлекаться, а покорять. Зачем ему просто видеть волны — чтобы бередить свою боль?

В это время Рене впервые после долгого перерыва встретился лицом к лицу с Беатрисой. Они столкнулись в доме сенешаля, где барон де Конте оформлял сделку о покупке дома. Сенешаль был новый, недавно присланный в Монпелье самим королём.

— Как его зовут? — спросил Кантен слугу.

— Граф де Мельгёй, — ответил тот. — Если вам надобно с именем, то мессир Раймон де Мельгёй.

Кантен подивился тому, куда же девался прежний граф. Кто-то из знакомых посетителей сообщил вполголоса, что предыдущий граф де Мельгёй умер в возрасте семидесяти семи лет, не оставив наследников мужского пола — все перебили друг друга в борьбе за наследство. Король пожаловал освободившиеся земли своему верному человеку.

— Вот когда порадуешься, что сын всего один, — с усмешкой сказал Кантен. — Не с кем драться за наследство.

И добавил, повернувшись к Рене:

— Надо пригласить его на свадьбу. Всё-таки, он человек короля и главный в округе.

Тут дверь в приёмную отворилась и вошёл шевалье де Карруж, а за ним — младший сын Рупен и Беатриса. Рене так растерялся, что застыл на месте и не посмел даже кивнуть бывшей невесте. Карруж и Кантен де Конте смущённо поздоровались, а затем быстро отвернулись друг от друга, изображая, что заняты разговором с другими посетителями.

Беатриса, как ни в чём ни бывало, подошла к Рене.

—Здравствуй! — сказала она с такой улыбкой, точно они виделись совсем недавно.

— Здравствуйте, мадемуазель де Карруж, — тихо проговорил Рене.

— Зачем такие церемонии! — воскликнула Беатриса. — Ведь мы с тобой — друзья детства. Скоро ли твоя свадьба?

— Через восемь дней, — сдержанно ответил Рене.

— Ты здорово вырос, — окинув его быстрым взглядом, сказала Беатриса. — Совсем взрослый. Загар тебе так идёт! Что ж, будь счастлив, Рене!

— И ты, — с нежностью проговорил он, — и ты будь счастлива, дорогая!

Она рассмеялась, но в глазах вдруг промелькнула печаль.

— Ну, я-то пока замуж не выхожу!

Шевалье де Карружа первым вызвали к сенешалю. Кантен полюбопытствовал у слуги, по какому делу здесь эта семья. Тот ответил, что сенешаль собирается построить в городе больницу, и для этого ему нужно расчистить место, убрав несколько зданий. Одно из них — старый дом, принадлежащий Карружу. Там никто не живёт, и сенешаль собирается снести здание, а владельцу заплатить за ущерб. Что касается сына и дочери Карружа, то они, наверное, приехали в город развлечься.

Всё время, пока отец беседовал со слугой, Рене стоял, как потерянный и думал о Беатрисе. Перенесённые несчастья совершенно не отразились на ней. Пожалуй, она стала ещё прекраснее. Да, Рене без колебаний признал, что даже в простом чёрном платье Беатриса де Карруж была гораздо красивее, чем Шанталь в своих изысканных нарядах.

Его охватила немыслимая тоска. Вмиг вспомнилась заброшенная часовня, раскаты грома и шум ливня, запах зверобоя от мокрых волос Беатрисы.

“Если бы тогда я повёл себя смелее! — думал он. — Даже нападение бандитов ничего не изменило бы. Я мог бы сказать родителям — я взял её честь, она уже моя жена”.

И сейчас ещё не поздно, подсказывал ему внутренний голос. Узнай, где она остановилась в городе, вызови тайно, договорись и беги с ней, куда глаза глядят. Например, в Витри. Рене помнил, как отец рассказывал — несколько его братьев совершали такие отчаянные поступки. Убегали со своими невестами за тридевять земель и там венчались. Дядя Тьерри вообще увёз свою будущую жену в Венгрию, когда ему было всего четырнадцать!

“Я так не смогу, — тут же остановил себя Рене. — Отец заплатил за невесту, купил дом. Такой будет позор для него! А матушка — она же с ума сойдёт от горя”.

И с чего ты решил, что Беатриса прямо так сразу и согласится бежать, мысленно спросил он себя. Это девушка горда, как принцесса крови. Скажет — отказался, так и катись к чёрту!

Рене услышал, что дверь кабинета сенешаля открывается, и поспешил отвернуться к окну. Семейство де Карруж вышло во двор. Рене ничего не мог с собой поделать — смотрел вслед Беатрисе и чувствовал, как тоска грызёт его сердце. Так морская вода разъедает ржавчиной якоря и цепи, брошенные без ухода.

А Беатриса вдруг обернулась, словно почувствовала взгляд. И с улыбкой помахала Рене рукой. Значит, совсем не обижена? Или простила?

Глава 11. И я тебя люблю!

Как только дом для Рене был куплен, барон де Конте заказал ещё и новую мебель. На изготовление уйдёт целый месяц, сказал мастер. Получалось, что первые недели после свадьбы молодожёнам придётся жить в Гуле.

— Ничего страшного, — сказала Аньес де Конте. — Зато дети получат дом, в котором есть всё, что нужно для жизни!

Рене помогал матери выбирать гобелены и дерево, которым предполагалось отделать нижнюю часть стен, но делал это бесстрастно, словно для кого-то другого. Он не влюбился в Шанталь, хотя за этот месяц трижды ездил навещать её. И конечно, не сбежал с Беатрисой. Правда, каждый день прокручивал в мыслях этот безумный план. Однажды он даже проехал полпути верхом до замка Карружей, но потом увидел на повороте нескольких всадников. Это братья Беатрисы с егерями возвращались с охоты, везя с собой неразделанного кабана.

— И как при них ехать по этой дороге?— пробормотал Рене.

И повернул назад. Дома он застал слугу господ де Терме с письмом от Шанталь.

‘Любезный шевалье де Конте! Приглашаю вас на нашу приморскую виллу, где мы с матушкой и сестрицей отдыхаем от предсвадебных хлопот. Наш слуга проводит вас до места.

С искренней любовью,

ваша невеста, Шанталь де Терме”.

— Как вы думаете, матушка, мне стоит поехать? — спросил он.

— Конечно, дорогой мой! — с улыбкой воскликнула Аньес. — Ты тоже устал от этой суеты. Проведи время с Шанталь, вам нужно получше узнать друг друга.

В первый же вечер после приезда на виллу Рене и Шанталь отправились на прогулку к морю. Только вдвоём — как ни просилась с ними младшая сестрица Батистина, её не взяли.

— Оставь сестру в покое, — сказала мадам де Терме. — Дай ей погулять с будущим мужем!

И дружески подмигнула Рене. В ответ он улыбнулся смущённо. Шанталь и её родители так доброжелательны ко мне, с тоской подумал он, а я вынашиваю скверные замыслы.

Молодая пара спустилась по тропинке к причалу, где стояла пришвартованная яхта. Но кататься сейчас не стоит, сказал Рене, море слишком бурное.

— Вы думаете, я не справлюсь с парусом, капитан Конте? — насмешливо спросила Шанталь.

— Справитесь, — серьёзно ответил он. — Но это будет не плавание, а сплошная качка, никакого удовольствия.

— Хорошо, — покладисто ответила Шанталь. — Тогда просто погуляем.

Они пошли вдоль берега, любуясь великолепным ярко-оранжевым закатом. Море напоминало цветом розовое игристое вино, и так же шипело, швыряя в лица Рене и Шанталь солёные капли.

“Последний месяц навигации, — глядя на пылающий горизонт, думал Рене. — Самая лучшая погода, самые благоприятные ветры. А потом до весны все суда застрянут в портах. И моряки будут конопатить щели, смолить корпуса, а вечерами пить в тавернах и рассказывать истории про дальние страны”.

— Смотрите, что я нашла! — крикнула Шанталь. — Земляничное дерево!

Она стояла под невысоким деревцем, усыпанным одновременно и цветами, и красными плодами. Рене потянулся, сорвал несколько штук и протянул их девушке.

— О, как вкусно! — воскликнула она. — Попробуйте!

— Я не могу их есть, — с улыбкой ответил Рене. — У меня от них сыпь на лице выступает. Однажды в детстве мы с подружкой наворовали таких фруктов у нашего соседа-еврея. Потом три дня я ходил весь пятнистый, как рысь.

Шанталь расхохоталась. И тут же спросила:

— Та подружка… ваша бывшая невеста?

— Да, — растерянно ответил Рене.

— Она ещё не с кем не помолвлена? — как ни в чём ни бывало, спросила Шанталь.

— Насколько я знаю, нет.

Рене было неприятно говорить с ней о Беатрисе. Он почему-то чувствовал себя так, словно совершал предательство.

— Мне рассказали её историю, — продолжала Шанталь. — Такой кошмар! Бедная девушка. Если бы я оказалась на её месте, то помешалась бы от ужаса.

Рене молча вернулся к земляничному дереву и вновь потянулся за плодами. А Шанталь вдруг проговорила тихо:

— Говорят, вы с мадемуазель де Карруж сильно любили друг друга.

Рене сдержал волнение. И ответил как можно спокойнее:

— Не знаю. Может быть. Во всяком случае, мы были привязаны друг к другу, потому что дружили с детства. Знаю, что она любила меня по-настоящему.

— Вот как? — дрогнувшим голосом спросила Шанталь. — Наверное, она сильно страдала из-за разрыва помолвки?

— Не знаю, — сдержанно произнёс Рене. — Думаю, у неё были страдания похуже.

Шанталь вздохнула. И сказала смущённо:

— Мне говорили, что с Беатрисой вы целовались. А со мной — нет.

— Кто это вам сказал? — сердито спросил Рене.

— Сестра вашего друга Обера.

Нервно усмехнувшись, Рене объяснил:

— Беатриса была моей невестой целый год. И до этого я знал её много лет.

Шанталь покраснела и опустила глаза.

— Простите, Рене. Я завела очень глупый разговор.

Рене тотчас обнял её за талию, привлёк к себе и поцеловал в губы. Шанталь была сладкая, свежая, благоухающая жасмином, и Рене сразу почувствовал влечение к ней. Конечно, это было совсем иначе, чем с Беатрисой. Если Шанталь казалась цветком, который хочется поднести к лицу, то Беатриса напоминала красное вино. Кроме дивного аромата, оно манит вкусом, крепостью и опьяняющей силой.

Они поднимались по тропинке вверх, на каждом повороте задерживались и целовались. А на последнем уступе, затенённом кустом можжевельника, поцелуй затянулся особенно долго. Не отрываясь от губ девушки, Рене расшнуровал её корсаж и сдвинул вниз кружевную косынку. Шанталь не противилась, только отвела взгляд в сторону.

Нет, у неё была не такая уж маленькая грудь, как казалось сначала. Прелестная, лилейно-белая, сводящая с ума грудь. Рене так долго гладил и целовал соски, что Шанталь начала задыхаться и отталкивать его от себя.

— Довольно! Хватит! Это нехорошо!

— Да, — тяжело дыша, ответил Рене. — Вы правы, дорогая, это уже лишнее.

Он помог ей привести платье в порядок и снова взял под руку. Вернувшись на виллу, они сами не заметили, как перешли на ты. За ужином Шанталь смотрела на Рене такими влюблёнными глазами, точно уже отдалась ему. С того дня он перестал строить в уме безумные планы бегства с Беатрисой, а перед сном мечтал о Шанталь.

Беатриса сидела на балконе замка Боте, когда увидела на дороге длинную кавалькаду всадников и карет. Они двигались на северо-восток. Беатриса разглядела на копьях слуг голубые флажки и тихо спросила:

— Это Конте? Едут на свадьбу?

— Да, — ответила Жасента. — Венчание назначено на восьмое октября. Сегодня пятое. Я слышала, что отсюда до имения Терме два дня пути.

— Почему ты не поехала, Жасента? — спросила Беатриса. — Ведь тебя наверняка приглашали.

— Да. Но я не люблю свадьбы. Они напоминают о том, что нужно искать жениха, — со вздохом ответила Жасента. — А мне так не хочется менять свою жизнь!

Беатриса молчала. Смотрела вслед пёстрой веренице всадников, и медленно втягивала воздух, чтобы в глазах перестало щипать. Она ни разу не показывала на людях своей боли от разлуки с Рене. Пусть все думают, что она забыла.

Шанталь была прекрасна! Дамы в один голос повторяли это, да Рене и сам видел. Она вышла навстречу гостям, вся сияющая, словно ангел. Голубовато-белое платье, как сказала Аньес “цвета сумеречного снега”, было расшито от плеч до талии цветочками из крошечных брильянтов. Ниже золотого пояса спадали бесчисленные складки. И широкие рукава тоже сверкали от брильянтовой вышивки.

Но ещё больше привлекали внимание горящие радостью глаза Шанталь и её волосы, завитые во множество локонов. На голове невесты красовался венок из белых роз, и в руках она несла гирлянду из таких же цветов.

— Мы украсим ею нашего коня, — с улыбкой сказала она, обращаясь к жениху .

Рене поцеловал её в щёку, что вызвало одобрительный смех и аплодисменты гостей.

— А нас поцеловать! — заверещали младшие дети гостей.

Они толпой встали вокруг, загородив путь к коню. Друзья жениха, Обер и Флавьен, принялись раздавать детворе заранее подготовленные конфеты, орехи и медовые коврижки. Вдобавок Рене бросил наземь горсть серебряных монет. Пока дети с радостным визгом подбирали деньги, жених и невеста сумели добраться до белоснежного жеребца, покрытого голубой попоной. Шанталь надела цветочную гирлянду коню на шею. А потом Рене подсадил невесту в седло, сам вскочил позади, и свадебная процессия направилась к церкви.

Свадьба удалась на славу! Гости угощались вином и вкусными яствами, танцевали, играли в смешные игры. В разгар веселья прибыл почётный гость — сенешаль из Монпелье, граф де Мельгёй. Он извинился за опоздание и тут же преподнёс молодым подарок — полную шкатулку золотых. Крышка её была украшена серебряной табличкой с чеканной надписью: “Счастливым супругам, чьи дети увидят следующий век”.

— Как это — увидят следующий век? — удивилась Шанталь.

— А вы посчитайте сами! — весело ответил сенешаль. — Сейчас тысяча четыреста тридцать пятый. До конца века осталось шестьдесят пять лет. Так что ваши будущие дети вполне могут застать шестнадцатый век, а то и пожить в нём.

— Как интересно! — воскликнула Шанталь. — Давайте выпьем, чтобы это сбылось!

— Дочь моя, молодожёнам не положено пить больше одного кубка, — пожурила её мадам Брианда.

— Значит, мы выпьем без них! — воскликнул сенешаль, поднимая кубок вверх. — За счастье новобрачных!

— А почему он сам приехал без супруги? — негромко спросила Шанталь. — Неужели холостой? Он ведь уже старый.

— Какой же старый, ему тридцать шесть, — ответил вместо Рене всезнающий Обер. — Отец говорил, что сенешаль — вдовец, его жена умерла в родах.

Веселье продолжалось глубоко за полночь. Холостой сенешаль неустанно танцевал со всеми девушками по очереди, но с каждой — не больше одного раза.

— Вот подходящий жених для Жасенты! — заметила Аньес да Конте. — Он старше её лет на десять, но это не так много. Зато уж точно не охотник за приданым. Думаю, она пойдёт за него.

— Надо поговорить с ней, — согласилась мать Обера. — А не пора ли вести молодых в опочивальню?

В спальне Рене и Шанталь к своему огромному удовольствию обнаружили стол со всевозможными лакомствами. Здесь были и курица в вине, и кроличий паштет, и пирожки с креветками. Вдобавок бутылка отличного анжуйского, и к нему — апельсины и конфеты.

— А как же — молодожёнам нельзя пить больше кубка? — удивился Рене.

— Предполагается, что это на потом, — пояснила Шанталь. — Восстановить силы. Но давай лучше выпьем по кубку перед этим. Мне немного страшно.

Рене взял её за обе руки и поцеловал их.

— Мне тоже, — с улыбкой сказал он.

— Как? — воскликнула Шанталь, глядя на него изумлённо и вместе с тем ласково. — Ты тоже… никогда?

— Нет, — просто ответил Рене .

Он наполнил кубки вином. Шанталь отпила глоток и села на край кровати, застеленной роскошным одеялом из меха барса. Она была в тонкой батистовой рубашке без рукавов с изобилием кружев на груди. Распущенные волосы переливались в сиянии свечей.

— Удивительно! — с нежностью глядя на Рене, проговорила она. — Когда ты целовал меня там, на море, я подумала, что у тебя большой опыт в любви!

— А что дурного в том, что у меня нет опыта? — спросил Рене. — Я мог бы. Но не хотел — за деньги, со шлюхами.

— Ты молодец! — искренне произнесла Шанталь. — Многие мужчины таскаются к шлюхам, а потом к порядочным женщинам относятся так же. Я очень рада, что ты не такой.

— Мы вместе всему научимся, дорогая, — сказал Рене, садясь рядом с нею. — Будем на равных.

— О, да! — воскликнула Шанталь. — Пей же скорее своё вино, и поцелуй меня, как тогда. Это было так сладко!

Рене осушил кубок одним глотком.

Шанталь потеряла счёт времени — так долго тянулись томительные, сводящие с ума ласки. Венок из белых роз давно свалился на пол, цветы увядали, присоединяя свой аромат к запаху свечей, вина, апельсинов. Белое тело Шанталь на смятой простыне напоминало сломанную лилию. Рене так долго целовал её и гладил, что по коже девушки то и дело пробегала сладострастная дрожь. Когда ласки перешли на живот и внутренние части бёдер, Шанталь забыла остатки стыдливости и лежала, раскинув ноги, обессиленная, умирающая от страсти.

Рене перевернул её на бок, и сладостная пытка началась заново — шея, плечи, спина, всё дрожало от нестерпимого желания.

— Довольно, Рене! — простонала Шанталь. — Умираю, нет сил терпеть! Возьми же меня, любимый!

Он молча перевернул её на спину, пальцы его соскользнули с живота вниз. Всего несколько движений, и Шанталь со стоном изогнулась назад.

— Господи, какое блаженство! — воскликнула Шанталь. — Никогда ничего подобного… но как же ты, Рене? Давай сделаем это по-настоящему! Я хочу, чтобы ты тоже получил удовольствие!

Рене улыбнулся смущённо и вместе с тем радостно.

— Я не выдержал раньше тебя. Ещё когда целовал твои прелестные плечи. Так что придётся подождать немного.

Шанталь рассмеялась. Привлекла его к себе, осыпала благодарными поцелуями его глаза, волосы, губы.

— Какой ты милый! Какой сладкий! Я так тебя люблю!

— И я тебя люблю, дорогая! Знаешь… пожалуй, ждать не понадобится!

Через месяц молодые супруги де Конте переехали в Монпелье. Дом, купленный родителями Рене, был построен лет тридцать назад, но внутри всё сверкало новизной — деревянные панели, гобелены, занавеси и мебель из резного дуба. Во втором этаже находились два балкончика, на двускатной крыше — декоративная башенка с флюгером. Вокруг дома шла металлическая ограда, по обеим сторонам от ворот возвышались два раскидистых каштана. Шанталь влюбилась в них с первого взгляда.

— Представляешь, как славно они зацветут весной, Рене!

День и ночь Шанталь украшала свой дом. На балкончиках вывесила ковры, которые убирали внутрь только во время дождя. В каменные вазы около входа она самолично высадила саженцы вечнозелёного мирта. Почти каждый день Шанталь ездила по лавкам, разыскивая всё новые вещи для красоты и уюта — коврики, подсвечники, барельефы.

В доме пока были обжиты только четыре комнаты — спальня, гостиная, трапезная и светлица с балконом. Но Шанталь приказывала служанкам наводить порядок и в остальных помещениях.

— А вдруг приедут гости? — говорила она, когда Рене спрашивал, зачем это нужно. — Твоя матушка рассказывала, что у вас родни семьдесят человек.

— Да, но все они живут далеко и приезжают редко, — усмехаясь, возражал Рене.

— Они прислали нам дивные подарки на свадьбу! Значит, любят тебя, и могут пожаловать в любой момент!

Рене знал, что родители не оповещали родню о его свадьбе. Просто не успели бы, а может, опасались нового несчастья. Подарки, конечно, остались от прошлого раза. Но никто не упоминал об этом, и Рене тоже не спрашивал.

Они с Шанталь пребывали в состоянии счастливой влюблённости друг в друга. Оба испытывали это чувство впервые. Теперь-то Рене понимал, что любил Беатрису совсем не так горячо, как Шанталь. С другой стороны, у него оставалось к бывшей невесте какое-то сильное чувство, вроде привязанности брата к сестре.

Он просыпался и сразу обнимал Шанталь. День начинался не с молитвы, как у добропорядочных католиков, а с любви. Они смеялись, когда умывались вместе, смеялись за завтраком, целовались на прогулке. А возвращаясь домой, тотчас запирались в своей прелестной спальне, где всегда благоухало сухими розовыми лепестками.

Вечером они ехали в гости или принимали гостей у себя, и всегда, за ужином или за картами, держались за руки. Люди улыбались, глядя на них. Приятно видеть такую нежную супружескую любовь!

— Как я рада, что мы всё так хорошо устроили для нашего мальчика, — говорила Аньес де Конте. — Признаться, я боялась, что он не сможет забыть Беатрису.

Кантен молча кивал. Говоря по чести, он предпочёл бы видеть своей невесткой Беатрису де Карруж. Нравом и душевным складом она напоминала ему мать, Николетт де Витри, которую Кантен горячо любил. Но вслух не говорил этого — какой смысл?

Несколько недель Рене де Конте наслаждался своей новой жизнью — до тех пор, пока однажды не увидел Беатрису де Карруж. Она стояла напротив шляпной лавки недалеко от площади Всех Святых, и разговаривала с каким-то молодым кавалером. Каково же было удивление Рене, когда он проехал чуть дальше и узнал её собеседника!

Это был Юрбен де Треман, тот самый порочный красавчик, к которому Рене даже ревновал Беатрису, когда она была его невестой. И сейчас, видя их вместе, он ощутил неприятную тяжесть в груди. Не ревность, конечно, кто ему сейчас Беатриса! Тревога, страх, возмущение — разве она не понимает, что с такими, как Треман, опасно общаться? У неё и так репутация испорчена. А может, Юрбен потому и крутится рядом с ней — мол, обесчещенной девице нечего терять?

Надо вмешаться, решительно сказал себе Рене, и направил коня к беседующей паре.

Глава 12. У вас совпало!

К тому времени, как Рене с женой обосновался в Монпелье, Беатриса жила там уже две недели. Тётка по отцу взяла девушку к себе, чтобы почаще вывозить её в гости и, таким образом, найти нового жениха. Вся родня сочла такое решение правильным. А самой Беатрисе было абсолютно безразлично, где жить. После свадьбы Рене она погрузилась в меланхолию, не проявляла ни гнева, ни сильной радости, даже улыбалась редко.

— Слава Богу, девочка успокоилась! — говорила её мать. — И не плачет больше, и снова занялась богоугодными делами.

Под “богоугодными делами” подразумевалась помощь бедным. Первое, что сделала Беатриса после того, как вышла из своего страшного заточения — привела в отцовский замок двух калек, которых встретила на дороге. Скрепя сердце, шевалье де Карруж принял их и даже вызвал для одного из несчастных лекаря. Позже оказалось, что калеки отлично умеют ремонтировать разную домашнюю утварь, от обуви до конской сбруи.

— А всё потому, что мадемуазель разбирается в людях, — уверяла кормилица Рашель. — У неё особое чутьё на хороших людей.

В городе Беатриса послушно сопровождала тётку и дядю в гости, ходила с ними в церковь, на рынок — в общем, во все людные места, где можно было встретить будущего супруга. Но при этом девушка держалась скромно, в разговорах не участвовала, а если приглашали танцевать — отказывалась. Тётка пока не принуждала её. Она была женщиной проницательной, и понимала, что под безразличием Беатрисы скрывается тяжёлая душевная боль. Тем не менее, тётка настояла на том, чтобы заказать для девушки несколько новых нарядных платьев. Как выяснилось, за прошедший страшный год Беатриса сильно похудела, и прежняя одежда болталась на ней, не соответствуя бургундской моде на затянутую талию.

— Мадемуазель де Карруж! Как я рад вас видеть!

Услышав эти слова, Беатриса резко обернулась. Голос был знакомый, и связывался в её памяти со счастливыми временами, когда в её жизнь ещё не ворвалось чёрное зло.

— Боже мой! — воскликнула она, узнав Юрбена де Треман. — И я тоже безумно рада вас видеть!

Юрбен стал ещё красивее, чем прежде. Он был двумя годами старше Рене, поэтому и возмужал раньше. Высокий, плечи широкие, ноги длинные и стройные,что подчёркивалось модным облегающим нарядом. Глаза синие, как незабудки и ласковые, без тени притворства. Беатриса не могла удержаться от улыбки, до того приятно ей было видеть его.

— Вы здесь с родителями? — любезно спросил Юрбен.

— Нет, я в гостях у тёти, мадам де Пертюи.

— Я знаю, где живут господа де Пертюи, — удивлённо произнёс Юрбен. — Это в другой части города! А сюда-то вы как попали, Беатриса?

Девушка кивнула на дом, из которого вышла минуту назад.

— Я приходила к шляпнице. Тётушка уверяет, что мне нужно обновить гардероб.

Юрбен поднял взгляд и посмотрел на узкое окошко, за которым виднелось личико длинноносой маленькой женщины, склонившейся над работой.

— Знаю эту мастерицу. Уличные мальчишки дразнят её Каракатицей.

— Как вам не стыдно повторять такое, Юрбен! — строго сказала Беатриса. — Мадемуазель Кандида не виновата, что родилась горбатой. Зато руки у неё золотые.

— И язык без костей, поверьте! — воскликнул Юрбен. — Сочиняет сплетни обо всех и каждом. Давайте отойдём отсюда, а то и мы станем жертвами этой дьявольской мельницы.

Он спокойно взял Беатриса за руку и отвёл за угол, откуда зловредная шляпница не могла их видеть.

— Я так скучал по вам, — с мягкой улыбкой проговорил Юрбен. — Три раза приходил, хотел навестить вас, да меня не пускали.

Лицо Беатрисы вмиг сделалось мрачным.

— Не надо, Юрбен, — опустив глаза, проговорила она. — Никто ко мне не приходил. Все разбежались, как от чумной. Даже лучшие подруги не навещали, даже…

Она осеклась. А Юрбен тут же продолжил:

— Даже Конте? Ничего удивительного, Беатриса. Он ходит на цыпочках перед родителями и всё делает по их указке. Но я не такой трус. Я приходил, спросите свою кормилицу.

— Ладно, не будем об этом, — отмахнулась Беатриса. — Не хочу вспоминать то время. Как вы поживаете, Юрбен? Служите где-нибудь?

— Пока нет, но скоро буду. Крёстный хлопочет за меня перед новым сенешалем. Тот человек приезжий, не знает всех сплетен, что обо мне тут насочиняли. Может, даст место в своей службе.

Юрбен говорил скучающим тоном, словно его совершенно не интересовала собственная судьба.

— Конечно, даст! — заверила Беатриса. — Мой дядя хорошо знает сенешаля, и говорит, что он человек добрый и справедливый.

— Ох, кого я вижу на другой стороне улицы! — вдруг с усмешкой проговорил Юрбен. — Кажется, вас выслеживают, дорогая подруга!

Беатриса обернулась и невольно вздрогнула, встретившись взглядом с Рене. Он направил коня прямо к ней. Заметив растерянное выражение на лице Беатрисы, Юрбен сказал:

— Пожалуй, я оставлю вас. Думаю, вы хотите поговорить с ним наедине.

Беатриса так взволновалась, что даже не попрощалась с ним — застывшими глазами смотрела на Рене.

— Благослови тебя Господь, Беатриса, — сказал он, спрыгивая с коня. — Неужто ты одна приехала в город?

— Здравствуй, Рене, — сдержанно ответила она. — Я здесь живу, у тёти Клариссы, ты её знаешь.

— Слава Богу, — смущённо проговорил Рене, — а то уж я испугался. Ну, а Треману что от тебя нужно?

— Он просто подошёл поговорить, как старый друг.

Беатриса отвечала холодно и слегка вызывающе. Это помогало скрывать боль, которая была так сильна, что хотелось зажмуриться и орать на всю улицу. Беатриса видела, как сильно изменился Рене за два месяца, прошедших со времени свадьбы.

Он был тот же, что и прежде, но уже чужой, он светился счастьем, которое делил с другой, в его голосе появилась уверенность, а в глазах — опытность. И Беатриса заметила короткий жгучий взгляд, который он бросил на её грудь. Раньше он не осмеливался так смотреть. Стал взрослым, стал мужчиной, и всё это — с другой, невесть откуда влетевшей в его жизнь.

— Беатриса, ты же прекрасно знаешь, кто такой Треман. Он ничего не делает просто так. Наверняка нацелился на твоё приданое.

Сказав это, Рене тотчас обругал себя дураком. Как она сейчас обидится! И Беатриса, действительно, обиделась, но иным образом, чем ожидал Рене.

— Считаешь, что ты лучше, чем Юрбен де Треман? — насмешливо спросила она. — Чем, позволь спросить? Например, когда я болела и страдала, он приходил навещать меня. А ты?

Рене так страшно покраснел и опустил глаза, что Беатрисе на миг стало его жалко.

— Я до сих пор не попросил у тебя прощения, — еле слышно проговорил он. — Видит Бог, я сам ни за что не расстался бы с тобой. Родители всё сделали без меня, когда я лежал в беспамятстве.

Беатриса не выдержала, схватила в обе ладони его руку, сжимавшие конскую уздечку. И произнесла с жаром:

— Не надо, милый! Я знаю, что ты не виноват.

Он вдруг быстро поцеловал ей руку, повернулся и пошёл прочь. Беатриса не стала догонять. До самого дома она плакала на ходу, не обращая внимания на прохожих, которые с любопытством заглядывали ей в лицо.

“Зачем, в самом деле, я попрекнула его этим? Служанки ведь говорили мне — он чуть с ума не сошёл от горя. Лежал больной, его поили снотворными. И Юрбен наверняка врёт, что навещал меня. Выдумал на ходу, чтобы утешить”.

Не доходя двух кварталов до дома тётки, Беатриса умылась у фонтанчика, чтобы никто не заметил её слёзы. И только вечером спросила кормилицу:

— Скажи, няня, когда я болела, кто-нибудь навещал меня? Подруги? Родичи?

— Нет, — уверенно ответила Рашель. — Господа сразу сказали, что никого не принимают. Ни к ним, ни к тебе никто не ездил.

Беатриса прерывисто вздохнула. Этого она и ожидала.

— Только один… как его… красавчик тот дурной, что сестёр своих обокрал. Он притаскивался раза три, да я его не пустила, — сообщила кормилица.

В следующий раз Рене и Беатриса встретились на пиру, который устроил сенешаль, граф де Мельгёй, в конце ноября. Прежде было недосуг — новому правителю Монпелье пришлось разбираться со множеством запущенных дел. Он со своими людьми выслеживал разбойничью шайку, наводившую ужас на окрестности, и преуспел в этом, занимался строительством больницы и благоустройством улиц. Теперь образовалась небольшая передышка в делах, и сенешаль созвал всех дворян Монпелье на ужин с танцами.

Молодые господа де Конте, то бишь, Рене и Шанталь также были приглашены. Событие обещало быть интересным — там соберётся весь цвет города. А дальше на целый месяц жизнь замрёт, так как наступит рождественский пост.

Шанталь сшила себе новое платье, а Рене отправился на пир в том же наряде, что надевал на свадьбу — короткий колет из синего бархата с широкими рукавами, серые штаны, высокая шляпа с перьями.

— Мой отец говорит, что мужчине не стоит покупать больше одного праздничного наряда в год, если он не граф или герцог, — пояснил Рене.

— Как скажешь, любовь моя, — с улыбкой ответила Шанталь.

Одежда Рене напомнила ей самые счастливые моменты её жизни — венчание, свадебный пир, прекрасную первую ночь. И Шанталь вся сияла, входя с мужем под руку в трапезный зал в доме сенешаля.

Граф де Мельгёй сам встречал гостей. Он поцеловал Шанталь руку и сказал, что она выглядит favoloso.

— По-итальянски это значит “великолепно”, — улыбаясь, пояснил граф.

— А вы бывали в Италии, ваше сиятельство? — спросила Шанталь.

— Ох, дорогая мадам де Конте, где я только не бывал, — без всякого хвастовства ответил граф. — Но Италия нравится мне больше всего. Я даже велел приготовить на сегодняшний ужин несколько итальянских блюд. А может быть, вас уже подташнивает от любой еды?

Шанталь порозовела, рассмеялась и сказала:

— Что вы! Не надо так сразу! Я хочу подольше оставаться красивой для своего мужа.

—— Дорогая, ты всегда будешь для меня самой красивой на свете, — в тон ей проговорил Рене, и гости, стоявшие поблизости, дружно захлопали в ладоши.

И тут вошли новые гости — мадам де Пертюи, а под руку с ней — Беатриса. Её чёрное бархатное платье казалось абсолютно невыразительным по сравнению с роскошным нарядом Шанталь из шёлка трёх оттенков — абрикосового, золотого и красного. И тем не менее, Беатриса была настолько красива, что все прочие дамы на её фоне смотрелись тускло. Включая мою жену, с ужасом отметил Рене.

— О, мадам де Пертюи! — радушно проговорил сенешаль. — Счастлив видеть вас. Как жаль, что ваш почтенный супруг заболел. Завтра я навещу его. А кто ваша прекрасная спутница?

Рене поспешил увести Шанталь в глубину зала, тем более, что она увидела там подруг и хотела поболтать с ними. Но не прошло и пяти минут, как Беатриса догнала супругов Конте.

— Здравствуй, Рене, — спокойно сказала она. — Познакомь же меня со своей женой!

— Конечно! — вежливо проговорил он. — Это Шанталь, урождённая Терме. Ты помнишь мужа моей кузины, шевалье Ксавье де Трейо? Так вот, Шанталь — его двоюродная племянница.

Потом повернулся к жене и с улыбкой добавил:

— А это мадемуазель Беатриса де Карруж, моя подруга детства.

Прежде, чем прозвучали эти слова, Шанталь уже догадалась, кто стоит перед ней. Красавица, вслед которой смотрели все мужчины — бывшая невеста Рене. Шанталь стало нехорошо, едва она услышала, что Беатриса и её муж разговаривают на ты. А смотрели они друг на друга так, что у Шанталь мурашки по спине побежали.

— Очень рада знакомству, — любезно проговорила она.— Рене много рассказывал о вас. Но я не представляла, что вы настолько красивы.

— И я не представляла, насколько красивы вы, — спокойно ответила Беатриса. — Рене очень любит вас. Это издали заметно. Я так рада, что он счастлив с вами.

“А она милая, — растерянно подумала Шанталь. — Совсем не злая. Хотя выглядит, как обольстительница”.

Слишком уж соблазнительна была фигура Беатрисы. И простое приталенное платье лишь подчёркивало восхитительный силуэт. Все мужчины тайком косились на её грудь. Даже семидесятилетний барон де Бриан. Даже сенешаль. Даже Рене, что было невыносимо больно для Шанталь.

Но держалась Беатриса скромно. После короткого разговора с супругами Конте она вернулась к тётке и больше от неё не отходила. За ужином, когда все шутили и смеялись, Беатриса лишь улыбалась уголками рта. Сидя на противоположной стороне стола, Шанталь незаметно наблюдала за ней. Нет, никаких намёков на обольщения! В печальных глазах девушки светилась искренняя доброта, и больше ничего.

“У неё отобрали ребёнка”, — вспомнила Шанталь, и ей сделалось страшно.

Только сегодня утром они с Рене мечтали вслух о ребёнке, который может появиться у них в будущем, придумывали для него имя. А Беатриса не может помечтать о том, кто уже есть, но разлучён с нею. Шанталь почувствовала острую жалость.

— Я хотела бы ближе познакомиться с твоей прежней невестой, — сказала она Рене. — Мне кажется, она очень хорошая девушка.

— Да, очень-очень хорошая, — мигом откликнулся Рене.

И рассказал жене историю о королевском ожерелье, которое Беатриса пожертвовала прокажённым.

— Да и пострадала-то она от своего благородства, — продолжил Рене. — Поехала собирать погорельцев, и по дороге на неё напали бродяги…

— Какой ужас! — пробормотала Шанталь. — Мне ужасно жалко её!

Она не спросила: “Ты больше не любишь Беатрису?”. Потому что знала, что Рене любит только её, свою жену.

После второй перемены блюд гости затеяли играть в разные игры. Сенешаль, который, как все уже поняли, был человеком весёлым и свойским, когда находился в кругу друзей, предложил интересную забаву.

— Я дам вам задачу, в которой нет одного правильного ответа. Каждый напишет своё решение на листке бумаги и положит в шляпу. Потом мы прочитаем все ответы и посмотрим, у кого совпало, — объяснил сенешаль. — Говорят, таким образом, можно найти хорошего друга или даже любовь своей жизни.

Гости с энтузиазмом согласились. От вина все разогрелись, жаждали веселья, шуток и сюрпризов. И Граф де Мельгёй рассказал притчу о трёх странниках, один из которых был резчиком по дереву, второй — ювелиром, а третьего считали волшебником.

Странники шли весь день, а заночевать решили в лесу. Они развели костёр и договорились дежурить у огня по очереди. Первым в караул заступил резчик. Чтобы скоротать время, он вырезал из дерева статую красивой девушки. Потом резчик разбудил ювелира, а сам лёг спать. Увидев статую, ювелир пожелал улучшить её. Он расплавил на огне несколько серебряных монет и сделал статуе волосы, глаза, ресницы и губы. Потом разбудил волшебника и улёгся спать. Волшебник увидел статую девушки невероятной красоты. Он произнёс заклинание, и статуя ожила. Когда утром резчик и ювелир проснулись, между тремя странниками развязался ожесточённый спор. Кому должна принадлежать красавица — резчику, который её создал, ювелиру, который одарил красотой или волшебнику, вдохнувшему в статую жизнь?

— Ясна задача? — спросил сенешаль. — Прошу, пишите ваши ответы, господа!

Слуги обошли гостей с подносами, полными перьев и бумаги, нарезанной небольшими полосками. Все писали, загораживая свои листки от соседей и посмеиваясь. Через несколько минут слуга подал графу шляпу с ответами. Тот стал читать вслух, спрашивая после каждого ответа:

— Это чьё? Кто автор сей мудрости?

Рене написал: “Ювелиру. Что проку в оживлённой статуе, если она некрасива?”. Ответ Шанталь оказался таким: “Ювелиру. Даже останься статуя неживой, она была бы прекрасна. А это главное”.

— У вас совпало! — радостно объявил граф.

— Сговорились! — крикнул кто-то из молодых кавалеров.

Большинство гостей давало шуточные ответы. Например, начальник городской стражи шевалье де Креоль, написал: “Колдуна — на костёр, ювелира — в тюрьму за порчу монет, а девицу — в жёны резчику.”

— А чем неправильно? Один резчик не нарушил закона! — воскликнул начальник стражи, и был награждён аплодисментами дам.

— “Надо спросить у девицы, кто ей мил из троих”, — прочитал сенешаль. — А это чьё?

— Моё, — негромко ответила Беатриса.

— Самый разумный ответ, — заметил старик де Бриан.

Граф вынул со дна шляпы последнюю бумажку.

— А вот и моё. “Спросите мнения девушки”.

— У вас совпало! — весело воскликнула мадам де Креоль.

Все зааплодировали. Беатриса покраснела и опустила глаза.

— Давайте танцевать, господа! — предложил сенешаль.

Глава 13. В любви нет смысла

Танцевальный зал в доме сенешаля был почти вдвое больше, чем трапезный. Вдоль стен стояли скамьи, покрытые коврами, на которых гости могли отдыхать между танцами. На небольшом возвышении располагались музыканты — четыре лютниста, пять флейтистов, трое со скрипками-ребеками. Позади всех сидел барабанщик с двумя нагарами — восточными барабанами. Никогда ещё в Монпелье не видели группы музыкантов, играющих так дружно и слаженно.

— Говорят, граф привёз их из Парижа, — сообщила одна из подруг тёти Клариссы.

Почтенные дамы заняли места подальше от оркестра, чтобы музыка не мешала им беседовать и обсуждать присутствующих. Беатриса молча сидела рядом с ними. Ей уже приходилось посещать вечеринки с танцами в Монпелье. Никто ни разу не пригласил её, и девушка даже не переживала по этому поводу.

“Никто не хочет позориться, танцевать с обесчещенной девицей”, — мысленно усмехаясь, думала она.

Она и сама не горела желанием танцевать с кем бы то ни было. Если не Рене, то лучше совсем никого.

И только подумала об этом, как к ней подошла Шанталь де Конте — с робкой улыбкой и странно заискивающим взглядом.

— Мне так понравился ваш ответ в игре, — без всякого вступления начала она. — Вы не шутили, как все, а написали то, что вправду думаете. Рене рассказывал мне о вас много хорошего — как вы помогаете бедным, какая вы смелая и искренняя. Такие люди, как вы — большая редкость. Я хочу, чтобы вы как-нибудь заехали к нам в гости. Давайте будем подругами!

— Спасибо, — серьёзно проговорила Беатриса. — У вас нет предрассудков. Разве Рене не сказал вам, что у меня есть внебрачный ребёнок?

— Не вижу в том ничего порочащего вас, — поспешно сказала Шанталь. — Вы не виноваты, что так вышло.

— Виновата, — сдавленно ответила Беатриса. — Если бы я вела себя рассудительно и слушалась родителей, ничего такого не случилось бы.

— Бог располагает нашими судьбами, — убеждённо возразила Шанталь. — Нрав и свойства души — тоже от Бога. Здесь нет ничьей вины, только судьба.

В этот момент барабанщик ударил по своим нагарам, и остальные музыканты заиграли весёлую мелодию. Отделившись от группы кавалеров, Рене поспешил к Шанталь.

— Пойдём, дорогая, потанцуем!

При этом он улыбнулся Беатрисе, как ей показалось, виновато. А она чувствовала боль — столь же острую и мучительную, как в тот день, когда служанка сказала ей, что помолвка с Рене разорвана. Беатриса сидела прямо, глаза её были совершенно сухими, но она не замечала ничего вокруг себя — ни музыки, ни танцующих пар, ни света удивительных розовых свечей, бросающих на стены загадочные тени.

— Позвольте пригласить вас на фарандолу, мадемуазель де Карруж, — произнёс мужской голос.

Согнувшись, Беатриса увидела перед собой графа де Мельгёй. Это нисколько не удивило её. Несколько раз за время пира девушка замечала, что он пристально смотрит в её сторону. А потом ещё совпадение ответов в игре…

— Можно, тётушка? — спросила она, обернувшись к мадам де Пертюи.

Та сладко улыбнулась, даже не племяннице, а сенешалю.

— Конечно, дорогая! Или, повеселись!

Беатриса подала графу руку, но во время танца смотрела в сторону, чтобы он сразу понял — его внимание ей безразлично.

— Наши мнения в игре совпали, — сказал он. — А это так редко бывает. Я подумал, если мы думаем одинаково, то найдётся, о чём поговорить в танце.

Беатриса подняла глаза на графа. Он был высок ростом, может быть, всего на дюйм ниже Рене, худощавый, с военной выправкой. Никто не назвал бы его ни красавцем, ни уродом. Но когда Мельгёй улыбался, лицо казалось весьма приятным. Тёмные волосы, подстриженные коротко, по неаполитанской моде, слегка серебрились на висках. Но он совсем не выглядел старым, да и одет был по последней моде, как молодые кавалеры.

“Сколько же ему лет? — растерянно подумала Беатриса. — Наверное, вдвое старше меня “.

— Может быть, ваше сиятельство, — вежливо ответила она.

И снова отвела взгляд от сенешаля. Невольно следила за Рене — как он ведёт Шанталь в танце, как они смотрят друг на друга и одновременно начинают смеяться. Ей казалось, что кровь медленно, капля по капле, вытекает из сердца.

— Между прочим, мадемуазель де Карруж, наши предки воевали вместе, — сказал граф де Мельгёй. — Когда я впервые услышал вашу фамилию, то сразу вспомнил, что встречал её в своей семейной хронике. Проверил, и действительно — наши семьи происходят из провинции Орлеаннэ. Они вместе воевали против англичан.

— В какой именно битве? При Креси или при Пуатье? — с живым интересом спросила Беатриса.

— В обеих, — ответил граф. — Оказывается, вы прекрасно разбираетесь в истории!

Беатриса улыбнулась.

— В детстве мне очень нравилось листать семейные хроники. Я даже мечтала сама писать их, но для этого мне не хватает знаний. А вы не воевали, мессир де Мельгёй?

— Воевал, а как же. Я даже командовал полком в битве при Пате. Собственно, за военные заслуги его величество и пожаловал мне графские владения здесь, на юге.

— Сенешаль — это очень высокая должность, — заметила Беатриса. — Наверное, вы совершили немало подвигов, поэтому король так отметил вас!

Граф с улыбкой отмахнулся.

— Не стоит внимания!

“Не стал рассказывать о подвигах? — подумала Беатриса. — Любопытно! Обычно мужчин мёдом не корми, а дай поболтать об этом “.

— Я ушёл воевать совсем молодым, лишь бы не оставаться дома. Не хотел жить под одной крышей с отчимом.

— Он обижал вас? — быстро спросила Беатриса.

Граф пожал плечами. Улыбка сошла с его лица, и теперь легче считывался возраст. Около сорока, подумала Беатриса, чуть моложе моего отца.

— Он меня ненавидел, — хмуро произнёс граф. — Своих детей наказывал, меня — никогда. Но я ощущал ненависть в каждом его взгляде, с первого дня, как моя мать вышла за него. Дети чувствуют любовь или ненависть.

— Все это чувствуют, — отозвалась Беатриса.

Некоторое время они танцевали молча. Потом Беатриса спросила:

— Почему же вы не женились? В семье все невзгоды забываются легче.

— Я долго искал, — ответил Мельгёй, — не хотелось жениться по выгоде или, не дай Бог, по выбору родителей. Наконец, отыскал такую девушку, что полностью совпадала со мной — нравом, вкусами, взглядами на жизнь. Но мы недолго прожили вместе. Моя жена умерла в родах, и ребёнок тоже. Я один уже семь лет.

— Простите меня! — испуганно проговорила Беатриса. — Я причинила вам боль своим вопросом.

— Нисколько, — дружелюбно ответил он. — Наоборот, мне стало легче, когда я рассказал об этом.

Танец закончился. Граф поклонился Беатрисе и отвёл её на прежнее место, но не ушёл, а сел рядом и продолжил беседу. Она понимала, что нравится ему, и почувствовала искреннюю жалость. Даже по короткому общению было понятно — он хороший человек, на редкость умный, любезный, весёлый.

“Но никогда не сможет понравиться мне”, — подумала Беатриса.

Она тут же нашла глазами Рене. Он стоял у стены один. Видимо, Шанталь ушла с подругами вглубь дома, где для дам приготовили комнату отдыха с зеркалом и ширмой.

— Простите, ваше сиятельство, — сдержанно произнесла Беатриса. — Я вспомнила, мне нужно кое-что передать мессиру де Конте.

Она быстрым шагом пересекла зал и, подойдя к Рене, взяла его за руку.

— Давай выйдем в коридор на минутку, — негромко сказала она.

— Зачем? — неохотно спросил Рене.

По пути он оглянулся в ту сторону, куда ушла Шанталь. А в полутёмном коридоре и вовсе попятился назад.

— Беатриса, зачем мы сюда пришли? Люди нехорошо подумают.

И тут же смолк. Как бы то ни было, он не хотел обижать Беатрису. А слова его прозвучали так, будто ему стыдно находиться в обществе обесчещенной девицы. Но Беатриса не обратила на это внимания.

— Рене, мы так толком и не поговорили с тобой ни разу, — быстро сказала она. — С тех пор, как это случилось. Я знаю, что ты тогда заболел от горя. И что родители отослали тебя за море, лишь бы ты забыл обо мне.

— Да, — сдавленно ответил он.

Беатриса заметила, что пальцы у него задрожали. А она сама тряслась с головы до пят с того момента, как подошла к нему.

— Ты слышал, что у меня отобрали ребёнка? — дрогнувшим голосом спросила она. — Я знаю, что все люди считают его позорным бастардом. Но для меня он — мой сын. Я не могу забыть его. Постоянно думаю — а вдруг он заболел, умер?

Она сделала резкий вдох, чтобы сдержать слёзы, и тихо добавила:

— Я ни с кем не могла поговорить об этом. Только с тобой получилось. Ты меня всегда понимал.

Рене не сдержался — погладил её по плечу, ласково проговорил:

— Конечно, милая! Я твой друг, и всегда им останусь. Если бы не родители, я бы никогда не порвал с тобой. Хочешь, я разыщу твоего малыша? Шанталь не будет против. Мы с ней вместе съездим и навестим его. Ты знаешь, где он?

— Во владениях барона де Вейи, а больше ничего мне не сказали, — ответила Беатриса. — Они скрывают это от меня. Знают, что иначе я поеду и заберу его.

Рене снова погладил её — теперь уже по волосам.

— Я найду его, это несложно. Обещаю тебе, в самое ближайшее время.

Беатриса подняла на него взгляд — такой пронзительный, что Рене едва не зажмурился.

— Ты благородный человек, — прошептала она. — Даже лучше, чем я всегда думала о тебе. — Скажи честно — ты больше не любишь меня?

— Беатриса, какой смысл теперь говорить об этом? — спросил Рене.

Голос его звучал мягко, словно он говорил с тяжело больным, которого нельзя расстраивать.

— Скажи! — потребовала она. — Для меня в этом смысл жизни. Я люблю тебя с тех пор, как увидела впервые. И не перестану любить до самой смерти, я знаю.

Рене стало страшно. Он давно понимал, как Беатриса относится к нему, но не мог оценить силы её чувств.

— Дорогая, не говори так, — попросил он. — Никто не знает, что с ним будет даже через один день. Ты выйдешь замуж и, конечно, перестанешь думать обо мне. Да и сейчас нет смысла.

— В любви вообще нет смысла, — сердито возразила Беатриса. — Признайся же, ты больше не любишь меня?

— Я люблю Шанталь, — виноватым голосом произнёс Рене. — Она моя жена, я с ней венчался. Было бы нехорошо, если бы я думал о другой. Мы с тобой должны остаться друзьями, дорогая. Хорошими друзьями на всю жизнь.

— Спасибо, — прошептала Беатриса. — Ты говоришь разумно и правильно, Рене.

И поспешила в зал.

Конечно, в тот же вечер Рене рассказал об этом разговоре Шанталь. Они приехали домой поздно, пьяненькие, весёлые и поминутно целовались. Но веселье Рене омрачалось, когда он вспоминал потерянные несчастные глаза Беатрисы. Это сидело, как заноза, прямо под сердцем.

Весь остаток пира Беатриса танцевала с сенешалем. Они неустанно болтали и даже смеялись. Но Рене знал, что она никогда не бросает слов на ветер. Его томила тревога, и он сам не заметил, как рассказал Шанталь.

— Господи! Мне ужасно не по себе от всей этой истории! — воскликнула Шанталь, прижимаясь под одеялом к Рене. — Она не станет соблазнять тебя? Подбивать на то, чтобы ты мне изменял?

— Если я хотел бы изменять, разве стал бы рассказывать об этом, сердце моё? — возмутился Рене. — Я люблю только тебя. Но за Беатрису мне страшно, как за сестру. Не натворила бы она глупостей!

— Ты правда больше не любишь её? — ревниво спросила Шанталь.

Вместо ответа Рене припал поцелуем к её груди, а рукой скользнул глубоко под шёлковую рубашку Шанталь. Она жарко задышала и поспешила занять позицию, которую оба они обожали — села сверху, прижавшись к груди Рене.

Потом обессиленная, но счастливая Шанталь сказала Рене на ухо:

— Я думаю, у Беатрисы всё сложится прекрасно. Сенешаль всерьёз заинтересовался ею. А он — очень хороший человек.

— Меня настораживает его интерес, —пробормотал Рене. — Вряд ли человек его положения захочет жениться на обесчещенной девице. Скорее, ищет лёгкой добычи.

— Как это? — испуганно спросила Шанталь.

— Хочет сделать из неё любовницу.

Сенешаль, граф де Мельгёй явился с визитом в дом де Пертюи на другой день. Конечно, он преподнёс это так, словно приехал навестить приболевшего дядю Беатрисы. Но просидел в спальне больного недолго, а выйдя, спросил у мадам Клариссы:

— Могу ли я увидеть вашу очаровательную племянницу? Я привёз ей книгу по истории. Вчера она упомянула, что интересуется такими вещами.

— Сию минуту, я позову Беатрису, ваше сиятельство! — с готовностью ответила мадам Кларисса.

Она тоже заметила вчера повышенное внимание, которое оказывал Беатрисе граф. В сердце у неё поселилась робкая надежда, что она сможет выгодно пристроить племянницу.

— Мари, сбегай к мадемуазель Беатрисе, скажи, что приехал господин сенешаль и привёз ей книгу! — крикнула мадам Кларисса служанке.

Беатриса пришла очень быстро. Даже не переоделась, глупая девочка, с досадой подумала мадам Кларисса. Однако Мельгёй смотрел на девушку в домашнем сером платье восторженными глазами. Поклонился ей, поцеловал руку, сказал, что счастлив вновь видеть её. Мадам Кларисса наблюдала с предельным вниманием, отмечая каждую мелочь. Граф краснеет, как мальчишка — похоже, действительно, влюблён. Но не сыплет комплиментами и шуточками, как это делают завзятые ловеласы. Вообще, сенешаль не выглядел бабником. Мадам Кларисса знала все местные сплетни. За три месяца, что граф де Мельгёй провёл в Монпелье, он не завёл ни одной интрижки. Даже служанок не трогал, что вообще было нетипично для холостого дворянина.

Но мужчинам нельзя доверять, даже если они ведут себя, как ангелы, эту истину мадам Кларисса усвоила с юности. Что, если граф решил воспользоваться случаем — закрутить роман с девицей, которой всё равно нечего терять?

Кларисса дождалась, когда племянница предложит графу сесть, и любезно сказала:

— Извините, друзья, мне нужно отойти ненадолго к мужу. Когда он болен, становится капризным, как дитя малое!

Она велела служанке подать вина и сладостей, а потом остаться в двери.

— Если услышишь какое-то неприличие, сразу беги за мной! — строго приказала мадам Кларисса.

Между тем, граф заговорил быстро, словно опасаясь, что Беатриса прервёт его.

— Мадемуазель де Карруж! Я не хочу даром тратить ваше время и, не дай Бог, скомпрометировать вас. Я никогда прежде не встречал такой чудесной девушки, как вы. Мне не нужно дольше изучать ваш нрав и пристрастия. Признаться честно, я чувствую себя таким влюблённым, каким не был и в шестнадцать лет. Если я предложу вам стать моей женой — что вы ответите?

Беатриса страшно побледнела.

— Я не хозяйка себе, ваше сиятельство, — неживым голосом проговорила она. — Вам известны порядки. О таком спрашивают родителей девицы.

— Я бы никогда не сделал этого, не узнав сначала вашего мнения, — твёрдо ответил граф. — Конечно, вы ещё не успели узнать меня хорошо. К тому же, я вдвое старше вас. Но поверьте, вы ни на одну минуту на пожалеете, если согласитесь. Я сделаю всё, чтобы вы были счастливы.

— Вы плохо подумали над своим предложением, мессир, — растерянно произнесла Беатриса. — Вы граф и сенешаль Монпелье, вы богаты и знатны. А я — опозоренная девица, родившая внебрачного ребёнка. Что скажут люди о вашем выборе?

— Скажут, что я женился на самой красивой и благородной даме Лангедока, — быстро сказал Мельгёй. — И все мужчины до единого будут завидовать мне.

Беатриса нервно закусила костяшки пальцев. Подняла на графа глаза — сказочно красивые, но полные слёз.

— Мессир де Мельгёй, вы человек великой души, — тихо сказала она. — Но я не смогу полюбить вас так, как вы того заслуживаете. Я говорю честно.

— Только Богу известно будущее, дорогая, — возразил граф. — Но я не понял… вы отказываете мне?

Он с тревогой взглянул в её лицо. Беатриса смотрела в пол.

— Дайте мне один день, — пробормотала она. — Завтра я подумаю. Послезавтра дам ответ.

— Хорошо! — тотчас согласился Мельгёй. — Не смею торопить вас, милая Беатриса.

Едва он удалился, мадам Кларисса набросилась на племянницу с отчаянной руганью:

— Да как ты смеешь отказывать такому человеку, дура безрассудная! Неужели не понимаешь — у тебя совсем нет выбора, твой отец готов доплатить какому-нибудь торгашу, чтобы тот женился на тебе! А ты прогоняешь графа! Сенешаля города! Или ты совсем рехнулась?

Беатриса молчала, глядя в одну точку.

— Если ты завтра же не дашь согласие мессиру де Мельгёй, я сообщу брату! — пригрозила тётка. — И мы отправим тебя в монастырь! В самый нищий монастырь, где ты будешь есть одну чечевицу и латать старые мешки!

— А может, я хочу в монастырь, — вызывающе ответила Беатриса. — И готова латать мешки, лишь бы не видеть больше никого из вас!

Глава 14. Желаю тебе счастья!

Осенний день быстро угас, и спустился закат, мутно-красный, как размытая дождём кровь. Беатриса не выходила из своей комнаты, даже верную кормилицу к себе на допускала. Ужинать отказалась.

— Может, принести тебе молока с хлебом, деточка? — спросила Рашель из-за двери.

— Не хочу, няня, — ответила Беатриса.

По голосу понятно было, что девушка долго плакала, а может, и сейчас плачет.

— Мало бедная крошка настрадалась! Так нужно ещё больше изводить! — нарочно громко сказала Рашель под дверью трапезной. — Можно подумать, она объела тут кого-то, поэтому они так торопятся спихнуть её замуж!

Тётка Беатрисы переглянулась со своим супругом. Тот приковылял к ужину с поясницей, обмотанной шалью из козьего пуха.

— Наверное, не стоило мне кричать на девочку, — виновато пробормотала мадам Кларисса. — Как бы не натворила чего.

— Твоя племянница — умная девушка, — возразил Гастон. — Просто чересчур темпераментная. Поплачет, остынет и примет предложение графа.

Кларисса вздохнула и перекрестилась.

— Пошли ей вразумление, Святая Дева!

На следующее утро Беатриса вышла к завтраку бледная, но спокойная. Она почти ни с кем не разговаривала, смотрела в одну точку, словно продолжала напряжённо думать. А потом убежала из дома, да так, что никто не заметил — как раз в тот момент, когда к Гастону пришёл лекарь, и тётка повела его в спальню мужа.

Тревогу подняла Мели, служанка Беатрисы. Она сообщила, что барышня ушла даже без плаща, и это в проливной дождь! Господа де Пертюи перепугались и уже собирались послать слугу к сенешалю, как Беатриса вернулась. Вид у неё был жуткий — волосы мокрые и растрёпанные, лицо опухшее от слёз.

— Что случилось? Куда ты ходила? — в ужасе спросила мадам Кларисса.

— В церковь, — глухим голосом ответила Беатриса. — А сейчас мне надо полежать, тётя. Я решила. Завтра я дам согласие графу де Мельгёй.

Кларисса мгновенно отстала от племянницы. Велела Рашель отнести Беатрисе горячего бульона и вина с пряностями. Таким обычно кормят больных, но девушка и выглядела так, словно тяжело заболела.

На самом деле, Беатриса ходила на Фонарную улицу, где находился дом молодых супругов Конте. Служанка отворила незваной гостье и едва не вытолкала её прочь. Слишком странно та выглядела — лицо безумное, причёска сбита ветром, платье забрызгано грязью.

— Куда лезете, чего вам тут надо!

— Позови мессира Рене де Конте! — потребовала Беатриса. — Немедленно! А то я подниму крик на всю улицу! Он меня знает, я его бывшая невеста!

“Та, что родила без мужа”, — вспомнила служанка и, криво усмехнувшись, пропустила Беатриса в прихожую. Рене был неподалёку, в гостиной. Шанталь в это утро почувствовала себя нехорошо — едва встала с кровати, и чуть не свалилась от головокружения. Её мутило, тошнило, перед глазами плясали чёрные точки.

— Думаю, я забеременела, — со стоном сказала она, когда перепуганный Рене поил её водой. — Пошли кого-нибудь за повитухой Лежен. Она живёт в трёх домах от нас.

— Я видел вывеску! — воскликнул Рене. — Сейчас сам сбегаю.

Муж госпожи Лежен был лекарем, и разбирался в любых болезнях, но Шанталь предпочла, чтобы к ней позвали женщину. Повитуха уединилась с ней в спальне, а Рене остался ждать внизу. Именно в это время явилась Беатриса де Карруж.

— Господи, что с тобой случилось, Беатриса? — в ужасе спросил Рене. — Неужели ты шла пешком под таким дождём? Без плаща?

— Я не знаю, что делать, Рене, — задыхаясь, ответила она. — Мне страшно…

— Присядь, Бога ради! — встревоженно сказал Рене. — Ты едва на ногах стоишь!

Он сам взял её за руку и усадил на табурет. Беатриса подняла на него глаза, полные дикого отчаяния.

— Ко мне посватался граф де Мельгёй, — выпалила она.

— Так ведь это прекрасно, дорогая! — с улыбкой воскликнул Рене. — Он очень хороший человек! Шанталь предполагала, что граф попросит твоей руки, и вот…

— Рене! — перебила его Беатриса. — Я не люблю его. Я люблю тебя. Хоть ты и говоришь, что это пройдёт, я знаю — всегда буду любить одного тебя!

Её блуждающий взгляд, дрожь в пальцах и странно застывший голос испугали Рене. Он с волнением покосился на лестницу, откуда в любой момент могла появиться Шанталь.

— Беатриса, милая! — умоляюще сказал он. — Не забивай себе этим голову! Мы уже навсегда потеряны друг для друга. Ты не должна из-за этих нелепых мыслей лишаться счастливой жизни.

Беатриса вскочила с табурета и выкрикнула в гневе:

— Мы не потеряны, чёрт побери! Давай убежим вместе! За море, где никто нас не знает. Ведь ты моряк. Ты везде сможешь найти себе службу. Вот тогда это будет счастливая жизнь!

— Беатриса, прошу тебя, не сходи с ума, — сдержанно ответил Рене. — С утра Шанталь было плохо, я позвал к ней акушерку. Мы думаем, что Бог благословил нас ребёнком. Неужели ты хочешь, чтобы я бросил жену, с которой я венчался, да к тому же, беременную?

Беатриса на миг остолбенела. Потом проговорила еле слышно:

— Ты прав, я совсем рассудок потеряла. Прощай, Рене. Конечно, я выйду за графа де Мельгёй.

— Я желаю тебе счастья, дорогая моя!

Он чувствовал нестерпимую жалость, тоску и даже, как ни страшно было это признать — отголоски ревности. Не верилось, что Беатриса может добровольно отдать себя в руки другому. Конечно, так будет лучше для всех. Но до чего же, чёрт возьми, это больно!

— Мессир, вас просит мадам, — позвала с лестницы служанка.

Рене бегом бросился в спальню. Мадам Лежен встретила его добродушной улыбкой.

— Примите мои поздравления, мессир де Конте! В начале июля вы станете отцом.

Рене заморгал часто-часто и, сняв с пояса кошель, вытряхнул из него все деньги.

— Возьмите, мадам!

— Что вы, мессир! Я беру всего три су за первый визит! — воскликнула изумлённая повитуха.

— Нет-нет, возьмите! Я так счастлив! Это огромная радость для нас!

Он обнял и расцеловал Шанталь, а потом спросил повитуху, какие она им даст советы.

— Да никаких! — весело ответила Лежен. — Мадам молода и здорова, как дай Бог каждому! Если её станет подташнивать, а такое случается у всех, пусть ест солёные оливки, или кислые яблоки, или то, к чему будет тяга. Не отказывайте ей ни в чём. Пусть одевается теплее и не ездит далеко верхом.

Повитуха перекрестила молодых супругов и ушла. Забыв попрощаться с ней, они сели на край кровати и принялись целоваться.

— Я хочу мальчика! — улыбаясь, воскликнула Шанталь.

— Конечно, любовь моя, у нас будет мальчик.

Прежде, когда они вместе мечтали о ребёнке, Рене говорил — хочу девочку, они милее.

— Девочка будет потом, вторая, — сказала Шанталь.

— А вдруг там двойня? — со смехом предположил Рене. — У моего дяди Тьерри первыми родились близнецы. И у одного из моих кузенов тоже есть близняшки. Значит, это у нас в роду.

Шанталь сказала,что боится двойни. Так тяжело, должно быть, носить сразу двоих!

— Кстати, а кто приходил? — спросила она. — Я слышала, ты с кем-то разговаривал.

— Это была Беатриса де Карруж. Пришла посоветоваться. Граф де Мельгёй сделал ей предложение, а она не знает, что ответить.

— Вот видишь! — радостно вскрикнула Шанталь. — Что я говорила! Надеюсь, ты посоветовал ей согласиться?

— Конечно, — ответил Рене и тут же тяжело вздохнул. — Боюсь, не навредит ли ей мой совет.

— Почему? — удивилась Шанталь. — Что дурного может ей сделать граф? Он добрейшей души человек!

Рене ответил, не глядя ей в лицо:

— Беатриса не понимает браков с большой разницей в возрасте. Помню, приезжал мессир де Трейо со своей женой. Беатриса тогда сказала — видно, что они любят друг друга, но я бы никогда не смогла полюбить мужчину, который настолько старше меня.

— Ты о моём дяде Ксавье? Ну, он вечно мрачный, как надгробие, и на уме у него только охота, церковь да хозяйство, — насмешливо сказала Шанталь. — Думаю, они с Люси сошлись, как две противоположности. Она, наоборот, с утра до вечера хохочет, болтает и хвастается. А что касается графа и Беатрисы, то они, наоборот, похожи.

— Чем же? — невыразительныъо спросил Рене.

— Добротой. Благородством. Широтой души. Кстати, давай позовём графа крёстным к нашему малышу!

— Не загадывай заранее, Шанталь, это плохая примета!

Рене не рассказал ей о безумном предложении Беатрисы. Он ведь отказался, всё закончилось благополучно. Так зачем зря волновать Шанталь?

Назавтра тётушка Кларисса провела ревизию одежды Беатрисы, сама выбрала платье и велела служанке выгладить его на совесть. Пришлось и ушить немного в талии, так как за последний злосчастный год девушка сильно похудела.

Пригласили цирюльника Тессена, который считался лучшим в городе мастером по дамским причёскам. Беатриса была вялая, словно умирающая рыба, и равнодушно принимала всё, что с ней делали. Когда цирюльник спросил, как лучше уложить волосы — венчиком или по-неаполитански, девушка ответила:

— Мне всё равно.

К приходу графа купили лучшего вина, какое можно было сыскать в погребах Монпелье, приготовили изысканные яства, в том числе, кремовые пирожные, которые всегда отлично удавались повару де Пертюи. И подали угощение на серебряном сервизе, извлекаемом из сундука только на Рождество.

Беатриса сидела за столом спокойная, поддерживала беседу и без тени волнения смотрела в лицо графу. Но мадам Кларисса всё-таки волновалась. Племянница — просто кошка дикая, не знаешь, чего от неё ожидать. В середине обеда тётушка объявила, что пойдёт проведать больного мужа, а сама, конечно, осталась под дверью трапезной.

“Если что — сразу войду!” — решила она.

Надо заметить, в молодости мадам Кларисса была едва ли не взбалмошнее племянницы. И сейчас поставила себе цель — во что бы то ни стало выдать Беатрису за сенешаля. Вся родня потом будет благодарить!

— Я уже понял, мадемуазель де Карруж, — начал Мельгёй, осторожно взяв Беатрису за руку. — Судя по этому роскошному приёму, вы собираетесь дать мне согласие. Но если на вас оказали давление, я не намерен к нему присоединяться. Скажите честно, это ваше добровольное решение?

Беатриса подняла подбородок, и Мельгёй понял, что она умеет быть гордой. И это восхитило его ещё больше.

— Ваше сиятельство, — холодно произнесла Беатриса. — Я из тех людей, кого трудно чем-либо подавить. Поэтому будьте уверены — решение принято мной, и только мной. Но сейчас я поняла, что вынуждена буду отказать вам.

— Неужели из-за моего вопроса? — воскликнул граф. — Я так обидел вас, дорогая?

— Нет, — ответила Беатриса. — Просто я не подумала об одном человеке.

— О ком? — быстро спросил Мельгёй. — О вашем отце?

Беатриса невесело усмехнулась.

— Мой отец готов был доплатить последнему трубочисту, лишь бы меня взяли. И я не в обиде на него за это. Кто виноват в моих несчастьях, так только я сама. Мои родители поступили не жестоко, а так, как положено.

Граф хотел возразить, но Беатриса остановила его коротким жестом.

— Мессир де Мельгёй, я знаю, что если стану вашей женой, то незаслуженно получу всевозможные блага. Красивый дом, дорогие наряды, много денег и почестей…

— Почему же незаслуженно? — запротестовал граф.

Беатриса встала с места, быстро прошла к окну, потом вернулась назад к столу. Все движения её были сумбурны, словно бег кролика, которого гоняют по полю охотничьи собаки.

— С самого детства я не умела руководствоваться разумом, — на глядя на графа, проговорила Беатриса. — Я совершала безрассудные поступки, и видно, это мой удел. Вчера я пыталась подбить на такое же безумие, даже на подлость, благородного человека, по сравнению с которым я — последняя дрянь на свете.

— О чём вы говорите? — растерянно спросил граф.

— Это уже неважно, — по-прежнему не глядя ему в лицо, ответила Беатриса. — О чём я хотела сказать? Ах, да! Я выйду замуж за богатого, знатного, во всём замечательного человека, хотя мне предполагалось быть женой трубочиста. А невинная душа должна страдать всю жизнь — в крестьянской хижине, среди грязи, клопов и невежества.

— Я понял! — воскликнул граф.

Он вскочил со стула, взял Беатрису за руку и быстро поднёс её к губам.

— Конечно, я верну вам ребёнка. Я усыновлю его и дам ему долю в наследстве.

— Не надо наследства! Ничего не надо! — закричала Беатриса. — Он может стать солдатом, священником, моряком…. Я только хочу, чтобы он вырос со мной!

— Я ещё позавчера послал своих людей в Вейи, — быстро сказал граф. — Он узнал, где находится ребёнок. Те люди отдадут его, как только мы потребуем. О, Боже, Беатриса!

Она протянула к нему руки, словно хотела обнять, но вдруг побелела и рухнула на ковёр. Тотчас открылась дверь, и в трапезную с опаской заглянули мадам Кларисса и две служанки.

— Благослови вас Боже, мессир де Мельгёй! — воскликнула мадам Кларисса. — Какой же вы добросердечный человек!

Граф словно и не слышал её. Поднял Беатрису с пола, уложил в кресло. Крикнул служанкам:

— Откройте окно, ей нужен свежий воздух!

Веки Беатрисы вздрогнули. Она посмотрела на графа и еле слышно спросила:

— Какие добрые ангелы послали вас ко мне?

Помолвку графа де Мельгёй и Беатрисы не праздновали, так как наступил рождественский пост. Но в церквях Монпелье объявляли о предстоящем бракосочетании каждое воскресенье. Мать Беатрисы плакала от счастья и говорила мужу:

— Господь послал нашей девочке страшное испытание, а после вознаградил её!

Шевалье де Карруж отмалчивался. Ему не нравилось, что жених старше дочери на восемнадцать лет, и ещё больше возмущало решение графа вернуть в семью бастарда Беатрисы. Зачем, когда ребёнок и без того был хорошо пристроен?

— Мессир де Мельгёй — знатный человек, он может позволить себе нарушение обычаев, — сердито отвечала жена. — В душе мне и самой всегда было жалко малютку. Чтобы там ни было, это наша родная кровь!

Свадьбу сыграли на святочной неделе. Гости приехали даже из соседних городов. Сенешали Безье, Сета и Бокера явились с богатыми свитами, чтобы поздравить графа де Мельгёй. Три дня в Монпелье бесплатно кормили нищих, а детям раздавали сласти. Когда граф с Беатрисой и праздничным кортежем ехали по городу, на всех перекрёстках гремела музыка.

Каждый ремесленный цех преподнёс новобрачным подарки. Ювелиры подарили великолепные золотые пояса, шорники — сёдла, отделанные бархатом и парчой, меховщики — зимние плащи. Всего в Монпелье было семьдесят семь цехов, и ни один не оставил без подарка своего сенешаля.

Для праздника Беатрисе сшили три платья. В день венчания она была в нежно-зелёном наряде из парижского шёлка, назавтра — в алом бархате, а под конец свадьбы — в лиловом атласе с золотыми кружевами. И конечно, шляпки — сразу после венчания Беатриса скрыла волосы под двурогим энненом с вуалью, спадающей до земли.

— Какая же вы красавица! — восклицали знатные гости, и Беатриса с достоинством отвечала: “Благодарю, весьма польщена”.

Она казалась довольной и счастливой. Постоянно улыбалась и дружески разговаривала с мужем. За праздничным столом они часто брались за руки. Пару раз — тётка Кларисса подтолкнула в бок мать Беатрисы — невеста даже брала вилкой кусочки со своей тарелки и давала попробовать графу.

— Ах, Господи, прелесть какая! — воскликнула мадам Алиенора.

И на самом деле, Беатриса и граф подружились за время поста. Они встречались ежедневно, и проводили время без шумных развлечений — катались верхом, ездили вместе к мессе, просто сидели в трапезной дома де Пертюи, беседуя или читая вместе одну книгу. Беатриса привыкла к графу и искренне считала его умным, интересным, приятным в общении мужчиной.

Ей стыдно было вспоминать, что она сомневалась в нём, томила неопределённостью. А когда смотрела в сторону Рене, мучительно краснела.

На второй день свадьбы устроили большой бал. И Рене сам подошёл к Беатрисе в середине вечера.

— Могу ли я пригласить мадам графиню, ваше сиятельство? — с улыбкой спросил он.

— Конечно! — весело ответил граф. — А я воспользуюсь случаем и потанцую с прелестной мадам де Конте.

Он направился к Шанталь, а Рене и Беатриса прямо с места пошли парой в басседансе. Новобрачная была так прекрасна, что дух захватывало. Трудно было узнать в ней мокрую взлохмаченную девицу с безумным лицом, явившуюся к Рене месяц назад.

— Я вижу, ты вполне счастлива? — осторожно спросил он.

— Конечно, братец, — безмятежно ответила она.

Обращение “братец” успокоило и вместе с тем неприятно кольнуло Рене. Он осторожно спросил:

— Тебе, в самом деле, по душе граф?

— Я не умею притворяться, — с усмешкой сказала Беатриса.

Следовало бы снова выразить радость, но Рене проговорил виноватым тоном:

— Поверь, я никогда не отказался бы от тебя, не сложись всё так… Значит, Господь решил, что мы не пара.

— На думай об этом больше, Рене! — воскликнула Беатриса. — Когда я притащилась к тебе, я была просто не в себе. Забудь.

— А я долго переживал из-за этого. Мне было так жалко тебя.

— Больше не тревожься! — ласково произнесла Беатриса. — У меня всё хорошо. Послезавтра привезут моего малыша. А больше мне ничего и не нужно.

Конечно, не всё было так безоблачно. Беатриса не могла спокойно смотреть, как все окружающие заботятся о Шанталь, усаживают поудобнее, предлагают то одно, то другое лакомство. Притом, что у неё даже не заметен живот!

“А меня девять месяцев держали, как зверя в клетке!”— со злой тоской думала Беатриса.

Шанталь забрала себе не только ласку и внимание. Она носила ребёнка, который предназначался Беатрисе. Эта мысль возникала каждый раз, когда счастливая новобрачная видела, как Шанталь улыбается Рене. И тогда страшная тоска накрывала Беатрису, она едва удерживалась от злых отчаянных слёз.

Проще всего оказалось пережить первую брачную ночь. Родственники и друзья не провожали молодожёнов толпой. У графа второй брак, да и графиня… Только мать и две тётки прошли с Беатрисой в роскошную спальню, где один только полог из золотистого миланского бархата стоил семьдесят пять ливров — цена приданого богатой невесты. Женщины помогли Беатрисе снять головной убор, распустить волосы и переодеться в шёлковую рубашку, а затем быстро удалились. Граф вообще пришёл один без всякой свиты.

Беатриса сделала три быстрых шага нему навстречу. Кажется, хотела сказать что-то, а потом вдруг молча рванула банты, которыми крепились бретельки её рубашки. Лёгкий шёлк соскользнул на пол.

— О, Боже, — пробормотал Мельгёй. — Как вы прекрасны, дорогая моя!

Под его поцелуями Беатриса вспоминала грозу, ливень, запах сена в заброшенной часовне. Тогда она не была равнодушно-покорной, наоборот — сама жадно ласкала Рене и тянула его к себе. Ничего подобного с графом. Беатриса не чувствовала ни влечения, ни отвращения. Конечно, он был нежным и опытным, поэтому сумел разбудить тело своей юной жены. Искусственная страсть переросла во вспышку наслаждения. И Беатриса жмурилась от стыда, думая: “Так и есть, я врождённая развратница. Получаю удовольствие от любого мужчины, без всякой любви”.

Впрочем, граф этого заслуживает, повторяла себе Беатриса.

Глава 15. Подарок небес

Резиденция графа де Мельгёй была втрое больше домика Рене на Фонарной улице. Прекрасное здание из коричневого гранита занимало весь угол центральной площади Монпелье. Граф де Мельгёй купил дом у прежнего сенешаля, которому король дал службу в столице.

Ещё до свадьбы в восточной части здания начали возводить флигель. Мельгёй хотел расширить деловые апартаменты, чтобы в его доме не толкались посетители — сборщики налогов, судьи, смотрители рынков и частные просители. Из окна своей спальни Беатриса видела, как на строительных лесах с утра до наступления сумерек трудятся каменщики.

В трёхэтажном доме было множество помещений — трапезные и светлицы, спальни и кладовые, покои для гостей и комнаты слуг. Во втором этаже имелась обширная библиотека, а рядом с ней — салон для занятий музыкой. Внизу располагались два больших зала — трапезный и танцевальный, а также рабочий кабинет сенешаля и примыкающая к нему приёмная.

Ещё до свадьбы граф де Мельгёй показал дом Беатрисе и её родственникам. Родители девушки, старший брат с женой и дядя с тётей ахали от восхищения.

— Какая прекрасная галерея! — восклицала тётя Кларисса. — Неужели облицовка из настоящего мрамора?

— Да, — спокойно ответил граф. — А вот комната для шитья. Надеюсь, вам понравится, дорогая!

Беатриса улыбалась в ответ. А самой было не по себе. Неужели вся эта роскошь принадлежит ей? Специальная комната для платьев? Ванная с огромным зеркалом? Серебряная посуда, шёлковые занавеси, бронзовые лампы, шитые золотом подушки…

“За что мне всё это, за что?”— растерянно думала она.

По-настоящему Беатриса смогла рассмотреть своё новое жилище только на четвёртый день после венчания. Гости разъехались, и молодожёны, наконец, перешли от праздника к будням.

С раннего утра граф отправился в свои служебные покои. Беатриса проснулась в спальне одна. Вспомнила — накануне муж сказал, что зимой уходит на службу до восхода солнца. Обычно слуги в это время уже на ногах. Но завтра он разрешил им поспать подольше, так как люди вымотались за время свадебных хлопот.

— Завтрак подают в десять часов. Я приду, и мы с тобой встретимся за столом, — пояснил он. — А до того времени спи, любовь моя.

Но Беатриса привыкла просыпаться с солнцем. Не тревожа служанок, она сама умылась, оделась, а волосы убрала под простое белое покрывало. И тихо пошла по сонному дому, заглядывая в комнаты, размышляя, как же ей теперь жить здесь. В доме работает сорок семь слуг, как говорил ей муж. Одних только горничных — семь, а ещё имеются повара, лакеи, конюхи, охрана.

— Господи, да я буду запоминать их имена до лета! — взволнованно сказала Беатриса.

— Зачем тебе их запоминать? — усмехаясь, возразил граф. — Прислугой занимаются управитель и его жена, за это они жалованье получают.

Одинокая прогулка Беатрисы по дому закончилась довольно быстро. Паж, везде сопровождавший сенешаля, заметил её на лестнице и побежал за женой управителя.

— Доброе утро, мадам! — воскликнула та, выскочив навстречу Беатрисе. — Его сиятельство не велел нам тревожить вас. Но если вам угодно позавтракать…

— Нет, зачем же я стану есть без мужа, — смущённо ответила Беатриса. — Мне просто захотелось осмотреть дом, пока все спят.

Поскольку управительша продолжала суетиться вокруг, молодая графиня отправилась в молельню. Самое время прочитать благодарственные молитвы за все милости, которые так неожиданно свалилось на голову безрассудной девице.

Ровно в десять, как только прозвонили колокола ближайшего собора, граф поднялся в малую трапезную. Здесь мы накрываем стол, когда в доме нет гостей, пояснила жена управителя. Беатриса уже ждала мужа здесь, стоя в дверях. Он поцеловал её в щёку и спросил, зачем она поднялась так рано.

— Я не привыкла спать допоздна, — смущённо ответила она. — Тем более, мне ведь нужно вникнуть в хозяйство.

— А я думал, ты не любишь домашние дела, — удивлённо сказал Мельгёй.

Беатриса пожала плечами:

— Если честно, я и не пробовала. В нашем замке матушка делала всё сама, а я и дома-то почти не сидела.

Едва граф прочитал застольную молитву, Беатриса отпустила слуг.

— Я сама всё сделаю, идите.

Она разложила по тарелкам кашу, нарезала пирог. Граф любовался ловкими движениями её рук. И вспоминал три блаженные ночи, которые провёл с ней. Она отдаётся, трепеща губами от блаженства, с чувственной дрожью во всём теле. В ней заложен огромный талант любви, но Беатриса почему-то подавляет его. Наверное, мешают воспоминания об ужасном насилии.

“Пройдёт время, и она забудет, — подумал Мельгёй. — Всё сделаю, чтобы она только радовалась и наслаждалась жизнью”.

— Если тебе скучно одной, ты можешь пойти со мной в приёмную. Мне давно нужен секретарь. Поможешь мне вести записи.

— Что вы! — испуганно воскликнула Беатриса. — Я пишу с ошибками. Кроме того, я жду. Ведь сегодня…

Она взволнованно заглянула в глаза мужу, словно опасалась услышать страшный отказ.

— Да, — подтвердил он. — За малышом уже поехали. Карета отправилась на рассвете. Но, я думаю, они вернутся только после обеда. Мы вместе его встретим.

Беатриса взяла его руку и поцеловала. Мельгёй тут же привлёк её к себе и погладил по голове.

— Не волнуйся, моя бесценная. Теперь всё будет хорошо.

— А если вам нужен секретарь, можно предложить это место Рене де Конте. В отличие от меня, он сразу две школы закончил — обычную и мореходную, — улыбаясь, сказала Беатриса.

— Прекрасная мысль! — согласился граф. — На днях я поговорю об этом с Конте.

Солнце давно перешло за полдень, и колокола в соборе созвали верующих уже к третьей мессе. Беатриса стояла на балконе и неотрывно смотрела на улицу, по которой должна была проехать карета. Дул довольно холодный ветер, руки и лицо у неё застыли, но Беатриса не обращала внимания. Служанка Мели принесла перчатки и сама надела их на руки госпожи. Та не шелохнулась.

— Кажется, едут, — заметил граф, и показал за угол.

Беатрисе выглянула так далеко, что чуть не выпала с балкона. Узнала на карете герб Мельгёя и с визгом побежала внутрь дома.

Нянька, заранее нанятая графом почтенная особа средних лет, торжественно несла младенца вверх по лестнице. Позади шли слуги, сопровождавшие её в поездке. Беатриса помчалась навстречу.

— Тихо, тихо! — закричала Рашель. — Не дай Бог, снова ногу сломаешь!

— Всё сделано, как вы приказали, мессир, — доложил Жаме, оруженосец графа. — Заплатили тем людям за полгода вперёд и забрали дитя.

Беатриса выхватила младенца у няньки и сама понесла в приготовленную для него детскую. Одновременно смеялась и плакала так бурно, что слуги смотрели на неё с опаской. А Беатриса села на скамью у окна и принялась осыпать сына поцелуями. Она не видела его семь месяцев. Это был уже не новорожденный кроха, а маленький мальчик, который смотрел на мир осмысленными любопытными глазками.

— Дайте мне, мадам! — настаивала нянька. — Он в дороге весь промок, надо перепеленать.

Беатриса неохотно отдала малыша. Нянька уложила его на широкий ларь и сняла пелёнки. Мальчик тотчас приподнялся и сел, с интересом оглядываясь по сторонам. Беатриса бросилась к нему, взяла за ручку. Ребёнок заулыбался во весь беззубый рот. Жена управителя, Рашель и Мели умилённо заахали.

— Надо же, какой весельчак! — воскликнул граф. — Хорошенький, как херувим! И светленький!

Беатриса вздрогнула, словно её ударили. Малыш и правда, был белокурый, розовый, с голубыми глазами. Как будто она родила его от Рене! Теперь-то ясно, кто из пятерых мерзавцев его отец. Не главарь-итальянец, не цыгане, не чернявый окситанец со срезанным клеймом. Последний… тощий юнец одних лет с Беатрисой. Единственный в шайке, он был блондином.

Беатриса оцепенела. Смотрела на сына, и больше не могла его целовать. Так страшно сдавило горло, так нестерпимо замутило. Граф первым заметил, что с женой творится что-то неладное.

— Беатриса, что с тобой? — быстро спросил он. — Тебе нехорошо?

— Нет, всё в порядке, — с трудом сглотнув, ответила она. — Я просто переволновалась. Дайте же, я обниму моего дорогого крошку!

Она присела на корточки рядом с ларём. Заглянула в маленькое личико, такое невинное, такое милое. Мальчик протянул ручку, тронул золотой медальон у неё на груди, что-то пролепетал. И снова засмеялся.

Беатриса прижала его к себе, поцеловала нежную щёчку, лобик, светлую макушку.

— Маленький мой Лионель, как я скучала по тебе!

— Они окрестили его Жаком, — робко поправила нянька. — Им ведь не сказали, какое имя желала ваша милость. Что крестьяне соображают в благородных именах! Но содержали они его в чистоте, ребёночек здоровенький!

— Жак — хорошее имя, — заметил граф. — В честь святого Иакова, апостола Христова. А Лионелем мы назовём нашего первого сына.

Беатриса молчала. Целовала сына, улыбалась и обливалась слезами.

В этот вечер она сама впервые искупала Жака, сама запеленала на ночь и спела ему колыбельную. Нянька ворчала:

— Разве благородные дамы возятся со своими детьми сами? Это делают кормилицы и няни!

Беатриса не слушала. Малыш давно уснул, а она всё сидела у колыбели и смотрела на него. И думала: “Если бы тогда, в заброшенной часовне, Рене не смалодушничал, мой ребёнок родился бы от него”.

Граф де Мельгёй тихо вошёл, постоял за спиной Беатрисы. Она встала и сама взяла его за руку.

— Простите, я слишком засиделась тут. Пойдёмте, дорогой мой.

— Не хочешь выйти на балкон? — спросил он. — Ночь чудесная. Давно я не видел таких звёзд!

Беатриса кивнула. Паж принёс плащи, и Мельгёй сам набросил мягкий мех на плечи жены. Ночь, действительно, выдалась прекрасная — ветер улёгся, небо расчистилось, и огромные звёзды сияли над черепичными крышами.

— Сегодня отлично видно созвездие Стрельца,— сказал граф. — Видишь, над колокольней собора? Лук со стрелой — как нарисованный!

— Да, вижу! — с восхищением сказала Беатриса. — А там, левее? Как называется эта большущая звезда?

— Альтаир. Она входит в созвездие Орла.

— Откуда вы так хорошо знаете звёзды? — спросила Беатриса.

— Немного изучал астрономию в Сагрише, в школе штурманов, — просто ответил Мельгёй.

Беатриса почти вскрикнула:

— Как? Вы тоже учились в Сагрише?

— Почему — тоже? — с улыбкой спросил граф.

— Рене де Конте… мой бывший жених. Он изучал мореходное дело в этой школе.

— Я не учился там, а приезжал с миссией от короля. Вербовал штурманов для французских кораблей. Ну, а заодно посещал лекции по астрономии.

Беатриса очарованно смотрела на него.

— Я много чего не знаю о вас, мессир де Мельгёй!

Прижалась лицом к его груди и быстро проговорила:

— Сегодня — самый радостный день в моей жизни. Вы избавили меня от смертельной тоски, а моего сына — от прозябания в бедности и презрении.

Мельгёй обнял её и сказал на ухо:

— Я же люблю тебя. Как можно было иначе?

Беатриса соединила руки у него на шее и поцеловала в губы. Впервые поцеловала сама.

Они разомкнули объятия глубоко за полночь. Над Монпелье висела мёртвая тишина, лишь на окраинах лаяли бродячие собаки. Золотистый полог кровати был закрыт неплотно, и Беатриса, лёжа головой на плече мужа, видела в окне созвездие Стрельца.

— Знаешь, я в своей жизни влюблялся множество раз, — говорил Мельгёй. — И всегда в очень красивых женщин. Но при близком знакомстве всегда разочаровывался. За красотой всегда пряталось множество недостатков — жадность, глупость, душевная чёрствость. Одна ты не имеешь ни малейшего порока.

— Что вы, — смущённо ответила Беатриса, — я взбалмошная, упрямая и совершенно не умею управлять своими чувствами.

Граф тихо засмеялся и поцеловал её в висок.

— Это делает твой нрав только интереснее. Как специи улучшают вкус блюда.

Он повернулся на бок так, что они с Беатрисой оказались лицом к лицу. Мельгёй погладил её кончиками пальцев по векам, щекам, губам.

— Жизнь швырнула тебя в адскую пропасть, а ты вышла такой же чистой, как была. И в любви ты такая горячая, что дух захватывает.

— Не надо! — воскликнула Беатриса, закрыв лицо ладонями. — Не говорите так! Я со стыда сгорю!

— Да почему же? — удивился он. — Мы с тобой — муж и жена, между нами всё дозволено. И ради Бога, зови меня на ты и по имени.

— Хорошо, — просто ответила Беатриса. — Я просто думала, что с графом все должны говорить на вы. Я ничего понимаю в светском этикете. Даже нянька сделала мне замечание — мол, благородные дамы не возятся с детьми сами.

— Не слушай её, делай, что тебе хочется. Ты и без того слишком долго была разлучена с сыном.

— Он тебе не противен? — с тревогой спросила Беатриса.

Граф де Мельгёй ответил тихо:

— Помнишь, я рассказывал тебе, что моя первая жена умерла в родах? Так вот, она ведь не разродилась. Я не видел ребёнка, и даже не знаю, сын это был или дочь.

— Боже мой! — с ужасом воскликнула Беатриса.

— Думаю, Господь послал мне твоего ребёнка вместо того, погибшего.

Беатриса помолчала несколько мгновений. Потом прижалась головой к его груди и с жаром проговорила:

— Раймон, я буду тебе самой лучшей женой в мире! Самой любящей и самой верной.

С этого дня тоска Беатрисы развеялась, мысли расчистились, как небо после грозы. Дни её были заняты приятными заботами о доме и ребёнке, а ночи — любовью, которой она больше не стеснялась. Маленький Жак с каждым днём приносил Беатрисе всё больше радости.

— Таких детей, как этот, небо посылает в подарок! — говорила кормилица Рашель. — Не капризничает, ест всё подряд, засыпает, едва уложили в колыбель!

— А те крестьяне сказали мне, что он ревел сутками напролёт, — удивлённо отвечала нянька.

Беатриса с улыбкой прижимала сына к груди.

— Потому что он там скучал по мне!

Она таскала сына на руках, пела ему песенки, рассказывала сказки, накупила погремушек и игрушечных зверей.

— Няня, мне кажется, Жак скоро заговорит! — утверждала она.

Тщетно кормилица убеждала её, что речь у детей появляется только после первого года жизни. Беатриса была уверена, что её сын — особенный. Он понимает всё, что ему говорят, кивает в ответ, а как улыбается! Она написала письмо родителям и пригласила их приехать и посмотреть на внука. А сама тем временам ходила с Жаком по гостям — к тётке с дядей, к замужним кузинам и подругам, жившим в Монпелье.

Дошла очередь и до Шанталь. К тому времени граф уже предложил Рене должность своего секретаря, и тот согласился. Без особого восторга, потому что его не прельщала никакая служба, кроме морской. Но родители посоветовали принять должность — ведь она почётная, и даёт множество привилегий.

Вот поэтому, приехав в дом на Фонарной улице, Беатриса застала Шанталь в одиночестве. Та искренне обрадовалась, велела слугам подать в гостиную вино и сладости. Молодые женщины уютно расположились у камина. Беатриса распеленала Жака и усадила его на медвежью шкуру с погремушкой.

— Не беспокойтесь, он не намочит там, — весело сказала она. — Я надела на него подгузник с сухим мхом.

— Ах, Господи, какая прелесть! — воскликнула Шанталь. — А мне ещё так далеко до этого. Мой малыш даже не шевелится. Повитуха говорит, что рано, но я всё равно беспокоюсь.

Она замолчала на миг, а потом взяла Беатрису за руку и спросила:

— Скажите, рожать — это очень больно?

— Нет, — ответила Беатриса. — Мне показалось, совсем легко. Только в начале было неприятно, и то скорее от страха, чем от боли.

Шанталь перекрестилась и пробормотала испуганно:

— Я спрашиваю, потому что многие женщины умирают от родов! Боюсь ужасно. Но всё равно хочу, чтобы время прошло быстрее. Я мечтаю о сыне. А Рене больше хочет девочку.

Как только зашла речь о Рене, Беатриса перестала улыбаться. Уставилась на огонь в камине и сидела молча, медленно отпивая из кубка сладкое вино.

— Он просто хочет, чтобы дитя было похоже на меня, — простодушно сказала Шанталь. — Но ведь не всегда так получается, верно? Вот Жак совсем не похож на вас.

Беатриса обернулась и посмотрела на неё глазами, полными ужаса. И Шанталь, мигом поняв свою ошибку, вскрикнула:

— Простите! Простите, дорогая! Я не хотела…

Беатриса улыбнулась странной вымученной улыбкой.

— Знаете, Шанталь, я никому на свете этого не рассказывала. Ни своим родителям, ни мужу. А вам расскажу. Эти насильники… их было пятеро. Они выскочили на меня из зарослей мирта. Я и опомниться не успела, как они стащили меня с коня. Главарь был такой жуткий… шрам поперёк лица, глаза чёрные, злобные, точно у зверя… Он вырвал у меня серьги из ушей. От боли я растерялась и даже не сообразила пустить в ход кинжал. А этот подонок разорвал мне платье на груди и крикнул что-то вроде: “Девчонка красивая, можно повеселиться!” Он говорил с итальянским акцентом. И попытался задрать мне подол. Я ударила его в лицо. Тогда и он меня ударил со всей силы, потом ещё два раза… кровь потекла из носа и из зубов… и левый глаз заплыл… Я упала на траву. И он на меня набросился, как волк… кусал за шею… а я всё отбивалась, пока остальные не схватили меня за руки…

Беатриса говорила быстро, не глядя в лицо Шанталь. Та в ужасе попросила:

— Не надо, дорогая! Не мучайте себя!

Но Беатриса зажмурилась, затрясла головой и продолжила:

— Это всё делали четверо. Они были взрослые, наверное, лет по тридцать… а пятый — совсем молодой, от силы, лет семнадцати. Он просто стоял в стороне и смотрел. Не трогал меня. После главаря другие двое схватили меня… они меня насиловали сразу вдвоём — и спереди, и сзади… А потом другие двое… я не помню, сколько раз… я была уже как неживая… А эти твари смеялись, потому что один раз я невольно… мне так стыдно, Шанталь… я получила удовольствие.

Шанталь молчала плакала, прижав руки ко рту.

— Потом им надоело. Они бросили меня. И кто-то из них сказал: “Барто, а ты что же?”. Это был тот подросток. Он так и стоял в стороне, но когда они позвали, тоже взял меня… последним. Я уже и шевелиться не могла. Потом они собрались уходить. И этот мальчишка… он перевернул меня на спину, опустил мой подол и кое-как завязал на груди платье. Так вот… все эти твари были черноволосые… а он один — светлый.

Беатриса замолчала и закрыла лицо руками. Шанталь слабым голосом проговорила:

— Боже, никогда в жизни я не слышала такой страшной истории! Пусть они веки вечные горят в аду, эти мерзавцы!

Беатриса прерывисто вздохнула. На протяжении всего рассказа она не плакала, да и сейчас глаза её оставались сухими.

— Знаете, Беатриса, ведь тот юноша… может, он вовсе и не бандит? Может, он из разорившейся, но приличной семьи, сирота, и оказался с негодяями случайно? Я уверена, в вашем сыне нет дурной крови!

— Я не противна вам после этого? — спросила Беатриса.

В ответ Шанталь обняла её и поцеловала в щёку.

Глава 16. Мы должны покорять мир!

Пришло лето — пылкое южное лето, благоухающее виноградом и дикими травами. Это время всегда связывалось в памяти Рене с первыми мечтами о море, детской дружбой, первыми поцелуями. Правда, сейчас в его жизни не было ровным счётом ничего романтического.

Он служил секретарём в канцелярии сенешаля — принимал частных просителей, вёл налоговые расчёты, составлял некоторые бумаги. Граф де Мельгёй считал, что молодой Конте великолепно справляется и оставлял его за старшего, если приходилось уезжать из города по делам. Родители Шанталь хвалились всем знакомым — мол, зять служит помощником сенешаля. Мать Рене была счастлива тому, что сын забыл свои бредни о мореплавании.

Но барон де Конте не выражал особого восторга, так как видел — сын абсолютно равнодушен к службе. Рене угрюмо молчал, даже когда Шанталь упоённо мечтала вслух:

— Со временем ты станешь сенешалем Монпелье! Вот увидишь! Король очень доволен графом де Мельгёй, и переведёт его в более крупный город. А граф порекомендует тебя на своё место!

Рене ничего не отвечал. Тайком от Шанталь он доставал из своего сундука морские карты, тетради по математике, навигации, астрономии. Закрывал глаза и видел себя на носу каравеллы, перелетающей с волны на волну, слышал хлопанье парусов и крики альбатросов.

В середине июня Кантен де Конте приехал в Монпелье по делам и зашёл в дом на Фонарной улице.

— В городе духота адская, — сказал он, — кругом вонища от канав и сточных ям. Думаю, Шанталь не полезно дышать таким воздухом. А у нас в саду уже ягоды поспели — и малина, и смородина, и черешня.

Рене с улыбкой посмотрел на жену и ответил:

— Конечно, мы переедем к вам на лето!

— Но, милый, мне осталось меньше месяца, — растерянно сказала Шанталь. — Как же быть с акушеркой? Я хочу, чтобы со мной была мадам Лежен, я к ней привыкла!

Кантен сказал раньше сына:

— Думаю, за хорошую плату она согласится приехать к нам в Гуле за несколько дней до срока и пожить рядом с вами, дорогая дочь.

Больше Шанталь не пришлось уговаривать. Рене одолжил у графа де Мельгёй карету и перевёз жену в Гуле. Для Шанталь здесь, действительно, было лучше — чистый воздух, сад, свежая еда. К тому же, Аньес заботилась о невестке, как о принцессе.

Рене приходилось раньше вставать, чтобы успеть на службу до первой мессы, как любил сенешаль. Но сложности возникли по другим причинам. Родной дом, тихие улицы Гуле, близость моря ещё больше обострили тоску Рене.

Вдобавок, на любовь был наложен запрет. Повитуха сказала Шанталь, что шесть недель до родов и столько же после следует воздерживаться от супружеской близости. Восемьдесят четыре дня, в отчаянии думал Рене. Это вдвое больше, чем Великий Пост, который, кстати, молодые супруги Конте неоднократно нарушали, и этот грех был отпущен обоим, как незначительный.

Итак, лето принесло Рене только тоску и недовольство самим собой. Он чувствовал себя никчёмным, как комнатная собачонка, как дурацкие резные шишечки на спинке кровати.

Рене оживился, лишь когда приехали гости с Севера. Один — уже знакомый кузен Ферри, сын Бланки и Реми де Рюффай, второго звали Марсьяль де Ливри. Он был ровесником Рене, а внешне здорово походил на Люси де Трейо. Светло-русые волосы, весёлые глаза, хитрая улыбка и звонкий смех — такой заразительный, что Шанталь, слушая его, тоже принялась беспричинно хихикать.

— Боже мой, как ты похож на отца! — воскликнул Кантен, обнимая племянника. — Правда, Аньес? Мальчик — вылитый Тьерри!

— Верно! — весело отозвалась она. — Я забыла, какой ты по счёту?

— Строго говоря, четвёртый, — быстро проговорил Марсьяль. — Но если учесть, что первые у нас близнецы, то я пятый. А вместе с Люси получается шестой. Вот отец натворил неразберихи в потомстве!

Все рассмеялись, и дом словно охватило золотым ветром счастья. За ужин сели вшестером, и Аньес сказала с тихой радостью:

— Как приятно, когда семья большая! Когда-то мы мечтали, что у нас будет столько же народу, как в Витри… но не получилось.

— Ничего, тётушка! — бодро воскликнул Марсьяль. — Сейчас у кузины один маленький жилец в животе. А со временем будет целая куча.

Шанталь покраснела, но засмеялась, и все остальные тоже, включая служанку, подававшую на стол.

— Кстати, насчёт маленького жильца, — сказал кузен Ферри. — Матушка передала вам вот это!

Он вынул из ладанки на шее кольцо с огромным брильянтом и протянул его Шанталь.

— К сожалению, навсегда подарить не можем. Осенью оно понадобится моей сестре Соланж, а на Рождество — жене дяди Феликса. Но сейчас наденьте и носите, не снимая.

— Зачем? — удивилась Шанталь.

Она вопросительно посмотрела на Рене, но тот тоже не понял ритуала с кольцом. Зато Кантен воскликнул изумлённо:

— Неужто Бланка прислала нам волшебное кольцо Рюффаев?

И тут же пояснил сыну и невестке:

— Если женщина носит это кольцо, то роды у неё будут лёгкими, а дитя — здоровым. Бланка получила его в подарок от своего свёкра, и передаёт по очереди всем женщинам нашей семьи, кому вскорости предстоит стать матерью. Не знаю, правда ли кольцо помогает, но в нашем роду ни одна женщина не умерла родами. И все дети доживают до взрослого возраста.

— Ой, давайте скорее! — вскрикнула Шанталь, и тотчас надела кольцо на палец.

— А как же нам его потом вернуть? — спросил Рене.

— Мы побудем у вас до нужного срока, — ответил кузен Марсьяль. — Тем более, что у нас есть важное дело в здешних краях.

Он хитро подмигнул, но больше о важном деле в тот вечер не рассказывал.

Наутро Рене проснулся, как всегда, раньше всех. Тихо вышел из спальни, чтобы не разбудить спящую Шанталь, умылся и оделся в своей прежней, ещё детской комнате. Переехав в Гуле, он стал завтракать в доме сенешаля, за одним столом с господами де Мельгёй. Граф сам предложил это, узнав, что Рене не живёт сейчас в Монпелье.

Мать вышла, как всегда, проводить его, и принесла на подносе два стакана свежего молока.

— А кому второй? — удивился Рене.

Аньес с улыбкой кивнула на кузена Марсьяля. Тот вбежал в дом со двора, уже причёсанный, но без кафтана, в рубашке навыпуск.

— Тётя Бланка уверяла, что у вас тут жара, как в преисподней. А по мне, так очень даже приятная погода! — улыбаясь, заявил он.

Схватил с подноса стакан с молоком, опустошил его в пять глотков и заявил, что поедет немного проводить Рене. Тот сразу догадался, что речь пойдёт о “важном деле”, которое кузен упомянул вчера, и с готовностью кивнул.

— Вчера дядя Кантен сказал, что ты вполне оправился от жуткой истории, что случилась в позапрошлом году, — начал Марсьяль, когда они выехали со двора.

Рене молча кивнул. Внутри неприятно ёкнуло. Но кузен Марсьяль, видимо, обладал даром улавливать чувства и настроения людей. Он заговорил таким непринуждённым тоном, словно много лет водил дружбу с Рене:

— А я ведь помню тебя! Когда вы гостили у деда с бабушкой, меня туда тоже привозили. Мы с тобой и Ноденом лазили на чердак и нашли там огромный воздушный змей. Хотели запустить, а нам не разрешили.

— Да! — воскликнул Рене. — И твоя мать тебе уши надрала!

Они рассмеялись, и Марсьяль так же легко продолжил:

— Я всегда ищу приключений себе на задницу. Что поделаешь, натура такая! Но сейчас-то меня отец отправил, вроде как, на разведку. Насчёт изумрудов, которые твоя бывшая невеста искала, да не нашла.

— Откуда ты про это знаешь? — спросил Рене, обернувшись к Марсьялю.

Голос его вновь похолодел. Вот странно — он ежедневно встречался с Беатрисой в доме её мужа, завтракал с ней, бывало, и болтал на незначительные темы. И не испытывал никаких особенных чувств. Но упоминание о том, что было до страшного разрыва, почему-то причинило ему тупую боль. Как удар мечом плашмя.

— Кажется, твои родители рассказали тёте Бланке, — как ни в чём ни бывало ответил Марсьяль. — Неудивительно, что двенадцатилетняя девочка не смогла найти изумруды. Но ведь она не выдумала это! Кто-то ей рассказал о руднике.

— Да, — ответил Рене. — Кажется, бродячий торговец.

— Не мог бы ты, братец, поточнее разузнать у неё, что именно тот торговец сказал? Дело в том, что мой отец увлёкся поиском драгоценных камней, — пояснил Марсьяль. — Прочитал несколько книг об этом и даже ездил к одному учёному монаху, который работал в рубиновых и изумрудных копях.

— О, Господи, зачем это твоему отцу? Насколько я знаю, он и без того богатый.

— Ну, да! Но у нас двенадцать сыновей! — со смехом ответил Марсьяль. — Батюшка хочет всех хорошо обеспечить!

Он столкнулся с Беатрисой на крыльце. Видно, она вышла впопыхах, не покрыв голову и теперь смутилась при виде Рене.

— Благослови тебя Бог, — быстро проговорила она. — Я вышла проводить мужа. Он едет за город.

— А я как раз хотел спросить у тебя кое-что, — спокойно ответил Рене.

Он вкратце рассказал ей о приезде кузена Марсьяля и его интересе к изумрудным копям.

— О, Боже, — удивилась Беатриса. — Это было сто лет назад, а твои родичи на другом краю королевства обсуждают мои детские выходки!

Но она вспомнила, что говорил ей бродячий торговец. Собственно, не ей одной — он рассказывал всей прислуге в кухне замка Карруж. Где-то в горах в окрестностях озера То в старину добывали изумруды. Потом шахта то ли истощилась, то ли обрушилась, и её забросили. Но сам торговец и его приятели в детстве играли в тех местах и иногда находили маленькие изумрудные зёрнышки. Копать глубже они не осмеливались, потому что земля принадлежала другому сеньору.

— Какому? — спросил Рене.

— Откуда мне знать? — с усмешкой ответила Беатриса. — Может, он вообще выдумал всю эту историю, лишь бы очаровать наших служанок.

— Как же ты собиралась искать изумруды, если даже не знала, где они? — спросил Рене.

Беатриса иронически посмотрела на него и сказала:

— Что с меня было взять тогда? Одни сказки да рыцарские романы в голове.

В это время к крыльцу подъехал Мельгёй со своей охраной.

— Доброе утро, Рене! — дружески проговорил он. — Займитесь пока налогами, а я объеду городскую стену. Надо проверить, не нуждается ли она в ремонте. К завтраку вернусь.

Он склонился к Беатрисе и поцеловал её. Простой поцелуй в щёку, но Рене вдруг почувствовал такой жгучий укус ревности, что сам испугался. С чего это вдруг?

— Я вспомнила, — вдруг сказала Беатриса, когда они уже прошли в дом. — Там есть горячие источники.

— Где? — очнувшись от своих мыслей, спросил Рене.

— Около изумрудного рудника. Три горячих источника, так говорил торговец.

Вернувшись домой, Рене передал слова Беатрисы обоим кузенам. Марсьяль загорелся желанием немедленно отправиться к озеру То.

— Подождите, — урезонил племянников барон де Конте. — Сначала нужно узнать, чьи это земли. Сдаётся мне, там уже не Франция, а королевство Мальорка.

— Святый Боже! Впервые слышу такое название! — с шутливым ужасом воскликнул Марсьяль. — Предполагаю, это королевство величиной чуть побольше одеяла?

— Сейчас проверим, — спокойно сказал Рене.

Он удалился в свою комнату, нашёл в сундуке карты побережья и принёс в трапезную.

— Всё верно, — сказал он, раскладывая карту на столе. — Это королевство Мальорка, часть королевства Арагон. Но живут там такие же окситанцы, как здесь.

— То есть, по-французски ни бум-бум, — с досадой воскликнул Марсьяль.

— Ну, это не беда, — заверил Кантен. — Я дам вам слугу, который хорошо говорит на местном наречии. Но не вздумайте начинать поиски, не спросив разрешения у тамошнего владельца земли!

Марсьяль весь горел от желания поскорее броситься на поиски драгоценностей. Ферри вёл себя спокойнее, но в глазах у него тоже прыгали нетерпеливые искры.

— А ты поедешь с нами, кузен? — спросил он, глядя на Рене.

— Конечно, нет! — уверенно ответила Шанталь, обхватив Рене одной рукой за талию. — Во-первых, он на службе, а во-вторых, мой срок вот-вот подойдёт!

Рене промолчал. Ему было не по себе от того, как переглянулись его кузены, как отец вздохнул и отвёл глаза. Но промолчал, и через пару дней Марсьяль и Ферри отправились на юг без него.

А за неделю до родов явился ещё один гость — Рамиру Алмейда, бывший однокашник Рене по мореходной школе в Сагрише. Он был сыном португальского адмирала, и так же обожал всё, связанное с морем, как сам Рене. Они мечтали вместе совершить плавание на ту сторону Атлантики, где никто прежде не бывал.

— Бог ты мой, дружище! Вот уж не ожидал увидеть тебя в наших краях! — радостно восклицал Рене.

Он не знал, куда усадить и чем угостить друга. Рамиру, невысокий черноволосый живчик, бойко поздоровался с Аньес и Кантеном, а потом без малейшего смущения положил ладонь на живот Шанталь.

— Пресвятая Дева! Какой большой ношей одарил вас мой друг, красавица! Надеюсь, там внутри капитан королевской галеры?

— Нет, коннетабль Франции! — со смехом ответила Шанталь.

Алмейда понравился ей не меньше, чем кузен Марсьяль. Она угощала его за столом всякими лакомствами и звонко смеялась его шуткам, которые звучали вдвое смешнее из-за португальского акцента. Но услышав предложение Алмейды, Шанталь замерла и побледнела.

— Даю тебе время окрестить сына, а потом жду в Кадисе, — бесцеремонно заявил португалец. — Мы снаряжаем флотилию для исследования восточных берегов Африки. Мой отец назначает тебя капитаном каравеллы. Отплываем в августе, так что ты вполне успеешь.

— Неужели поплывём за мыс Бохадор? — восторженно спросил Рене.

— Да! — бодро ответил Алмейда. — Теперь уж точно известно, что за этим мысом нет ни кипящей воды, ни адских чудовищ. Сумеем разведать, что за земли лежат дальше, получим огромную награду!

— Позвольте, — вдруг решительно вмешалась Шанталь, — мой супруг никуда не поплывёт! Он помощник сенешаля Монпелье, у него почётная служба. Ему незачем рисковать жизнью в каких-то Богом забытых местах.

— Ты мараешь руки чернилами в канцелярии? — изумлённо спросил Алмейда, уставившись на Рене, точно впервые увидел его. — Поверить не могу!

Обернувшись к Шанталь, он заговорил со всей португальской страстью:

— Мадам, ваш супруг считался одним из лучших в школе! Через полгода обучения он один водил галеас до Балеарских островов и обратно! Мой отец говорит, что Рене — прирождённый моряк! Лучше Эанеша, лучше Бетанкура!

— А кто будет в экипаже? Португальцы? — быстро спросил Рене.

— И французы тоже! — ответил Алмейда. — Помнишь Гери де Мерсера, который учился с нами? Он назначен вторым помощником капитана.

Алмейда перевел взгляд на Шанталь и воскликнул:

— Сударыня, жалованье очень хорошее! Куда выше, чем у чиновных крыс!

— Восток Африки, — с ужасом проговорила мать Рене. — Где это находится? Сколько туда плыть?

— Капитан Эанеш шёл до мыса Бохадор около месяца. Ну, а мы-то отправимся дальше. Может, полгода уйдёт, — бодро отозвался Алмейда.

— Полгода! — с ужасом вскрикнула Шанталь. — В неизвестные моря! Рене! Я полгода тебя не увижу?

Он молчал, подавленный отчаянием. А Шанталь заломила руки и с мольбой посмотрела ему в лицо.

— Ты даже не увидишь, как наш малыш впервые улыбнётся! Не услышишь, как он начнёт лепетать!

— Бог с вами, сударыня! — беспечно произнёс Рамиру Алмейда. — Зачем эти штучки мужчине? Мы должны покорять мир, а не нянчиться с детьми. Зато Рене обеспечит вас и детей по-королевски! Прославит на весь свет!

— Я не хочу, не хочу! — отчаянно закричала Шанталь.

И со слезами выбежала из-за стола. Конечно, Рене последовал за ней. Она рыдала так сильно, что пришлось брызгать ей в лицо водой и поить успокоительным отваром. Аньес сердито кричала на сына:

— Ты хочешь, чтобы у неё раньше срока начались роды? Хочешь потерять ребёнка?

Рене с убитым видом попрощался с Алмейдой. Тот ещё долго уговаривал друга наедине, расписывал чудеса Африки и выгоды, которые получат все участники экспедиции. Рене слушал с отрешённым видом. И потом, когда Алмейда уехал, несколько дней ходил сумрачный, погружённый в себя.

Замечая это, Шанталь немедленно прижималась к нему, клала его ладонь на свой живот.

— Вот здесь его коленочки… чувствуешь? Это лучше всех морских чудес!

Рене улыбался ей через силу.

Глава 17. Искусительная жара

Ранним июльским утром, когда над садами Гуле едва запели жаворонки, появилось на свет первое дитя Рене и Шанталь. Это была совершенно здоровая, без единого изъяна, девочка. Повитуха Лежен разрешила Рене и его отцу войти, как только женщины ополоснули малютку и переодели Шанталь.

— Получайте вашу красавицу! — с улыбкой воскликнула повитуха, положив на руки Рене голенького младенца.

Он дар речи потерял от восторга. Держал дочь, боясь шевельнуться и смотрел на неё так, что Аньес прослезилась.

— Дай мне, сын! — воскликнул Кантен.

Он взял девочку гораздо смелее. В семье Витри после него было ещё шесть сыновей, поэтому Кантен имел большой опыт обращения с младенцами.

— Пока трудно понять, но мне кажется, крошка похожа на Шанталь! — сказал он, поцеловав девочку.

Рене сел на кровать возле жены, взял её за руки и осыпал их поцелуями.

— Благодарю тебя, любовь моя! Всё, как я и мечтал! Надеюсь, ты не сильно страдала?

— Совсем не страдала, — расслабленно улыбаясь, ответила Шанталь. — Зубная боль и то сильнее. Волшебное кольцо помогло!

Она приняла подарки от Рене и его родителей, выпила чашку бульона и заснула крепким сном, не слыша радостных разговоров вокруг и плача новорожденной дочери. Впрочем, кормилица, заранее нанятая Кантеном, тут же унесла девочку в другую комнату.

Дом Конте озарился радостью. Девятнадцать лет здесь не слышали плача новорожденного, хотя столько молитв вознесли об этом. Аньес поспешила в церковь, забыв, что не спала ночь у постели невестки. Нужно заказать благодарственную мессу, и молить Всевышнего, чтобы малышка не осталась единственной, как её отец.

Через сорок дней в Гуле съехалось множество гостей — родители и братья Шанталь, друзья и соседи, и конечно, сенешаль де Мельгёй с семьёй.

Подарок от графа вручал малыш Жужу — так Беатриса называла своего маленького сына. Она не ошиблась, утверждая, что ребёнок скоро заговорит. Первые слова мальчик произнёс через пару недель после того, как его привезли в Монпелье. Сейчас, в год и два месяца, Жак уже складывал короткие фразы.

— Бери подарок! — звонко сказал он, протягивая Шанталь белый шёлковый шарф.

На ткани сверкали две драгоценные броши — брильянтовая и рубиновая. Шанталь восторженно ахнула и осыпала маленького Жака поцелуями. Потом подбежала к Беатрисе и расцеловала её тоже, а графу сделала реверанс.

— Брильянты — матушке, рубины — дочке, — весело пояснил Мельгёй.

А Беатриса взяла на руки малышку и сказала с нежностью:

— У неё даже ваша родинка над губой, Шанталь! Девочка будет красавицей!

Потом она поцеловала Рене — в щёку, как брата. И сказала дружески:

— Поздравляю, дорогой!

Рене так и светился от счастья. То и дело брал дочку на руки и целовал. Беатриса, хоть ей и стыдно было осознавать это, каждый раз отворачивалась.

— Как вы собираетесь окрестить девочку? — спросил граф, которому давно предложили стать крёстным отцом.

— Адель, — ответила Шанталь. — В моём роду была дама Адель де Немур, участница первого крестового похода. Представьте, она отправилась в Святую землю вместе с мужем, воевала и даже взяла в плен сарацинского вельможу!

Гости одобрительно кивали головами, только Кантен де Конте хмуро молчал. Он хотел назвать внучку Николетт, в честь своей любимой матери. Но Шанталь настаивала на своём, и никто в доме не осмеливался возражать женщине, подарившей семье Конте бесценное дитя.

Что касается “охотников за изумрудами”, то они вернулись за два дня до крестин. Кузен Ферри казался глубоко разочарованным, а Марсьяль так и горел злым азартом.

— Насколько я понимаю, изумрудов вы не нашли? — спросил Кантен.

Но Аньес перебила его, вскрикнув:

— Что с тобой случилось, Марсьяль? Ты ранен?

Только сейчас остальные домочадцы заметили под бурым дорожным кафтаном Марсьяля полотняную повязку.

— Ну, немножко есть! — беспечно ответил он. — Просто порез мечом, не стоит внимания, тётушка!

Но Аньес отправила служанку за аптекарем, умевшим лечить несложные болезни. Тот снял повязку, оказавшуюся просто куском домотканой материи, без какой-либо мази. Порез на груди, действительно, был неглубоким, но выглядел ужасно. Края набухли гноем, из пореза сочилась сукровица, и пахло от раны, как от несвежего мяса. Увидев это, Шанталь в ужасе убежала из комнаты.

— Ты что, с ума сошёл, племянник! — сердито закричал Кантен. — Да разве можно так легкомысленно относиться к ранам!

— Я ему говорил, — смущённо заметил Ферри. — Но он никого не слушает!

Аптекарь сказал, что рану нужно прочистить и обработать aqua vitae — это жгучая жидкость уничтожает зародыши антонова огня.

— Я знаю, — сказал Марсьяль. — Тётя Бланка как-то вскрывала мне чирей на спине и смазывала этим. Я думал, что заживо попал к чертям на сковородку.

— Лучше потерпеть полчаса, чем умереть от заразы в крови, — наставительно сказал аптекарь.

Он занялся чисткой раны, и тут смешливый и жизнерадостный Марсьяль вдруг превратился в капризное дитя — поминутно вскрикивал, дёргался и рыдал, не стесняясь родичей.

— Боже мой, как больно! Не надо больше! Вы смерти моей хотите?

В конце концов, Аньес села рядом с ним, обняла за шею и стала гладить по голове, уговаривая, как малыша:

— Тихо, милый! Не плачь, ангел мой!

Рене и Ферри переглядывались и усмехались. А Кантен вышел и вернулся со стаканом бренди. Протянул его племяннику со словами:

— Выпей залпом, это притупляет боль.

Благодаря бренди Марсьяль не только успокоился, но и принялся слегка заплетающимся языком рассказывать о своём приключении. Они с Ферри довольно быстро нашли место по описанию Беатрисы. Три горячих источника находились на расстоянии одного лье от озера То. Земля вокруг, как сказали местные жители, была “ничейная”.

— Как это? — строго переспросил Кантен. — Все земли кому-то принадлежат. А если нет сеньора, значит — это владение короля.

— Так и есть, — подхватил Марсьяль. — Короля той самой Мальорки, но ему, видать, дела нет до своей собственности. Там нет ни садов, ни полей, ни приличного леса. Какие-то жалкие заросли из колючих кустиков да скалы. Даже овец там не пасут. Ну, вот мы и решили порыскать — а вдруг всё-таки найдём изумруды!

— Господи, вы как дети малые! — насмешливо сказал Кантен. — Думаете, драгоценные камни просто валяются на земле?

Марсьяль обернулся к кузену Ферри и подмигнул ему.

— Покажи-ка!

Ферри снял с пояса кошель и вынул оттуда тряпичный свёрток величиной с небольшой огурец. Развернул тряпку и высыпал на стол десятка полтора необработанных изумрудов разной величины. Самый крупный был размером с боб.

Кантен, Аньес и Рене застыли от изумления. Аптекарь даже прекратил чистить рану, чему Марсьяль несказанно обрадовался.

— Может, уже забинтуете? Я вам подарю за это два любых камня на выбор, кроме самого большого.

— Не говори глупостей, Марсьяль! — оборвал его Кантен. — Лучше объясни, как вы добыли камни?

— Мы легко нашли заброшенную копь, — начал Марсьяль.

Но тут лекарь надавил ланцетом на край раны, и рассказ прервался новым потоком стонов. Теперь Аньес сбегала за добавкой бренди. Пока Марсьяль выпил и отдышался, Ферри пояснил, что изумрудная копь считается в тамошних краях проклятым местом, где водится нечистая сила. Якобы души рудокопов, засыпанных обвалом, бродят в окрестностях и охраняют копь от смертных.

— Но мы забрались ночью в остаток шахты, порылись немного и нашли эти камни, — продолжил Ферри. — Это была просто разведка. Думаю, если расчистить и углубить шахту, камней будет гораздо больше!

— Такие работы нельзя вести тайно, — возразил Кантен. — Нужно обратиться к королю Мальорки и купить у него патент на добычу изумрудов или же пообещать процент от прибыли.

— Там уже завелись владельцы помимо короля! — выпалил Марсьяль. — Где, вы думаете, я добыл себе это украшение на груди?

И он рассказал, как во вторую ночь их подстерегли в заброшенной копи неизвестные бандиты. Кто они такие, выяснить не удалось — по-французски не понимают, да и слушать не хотят. Сразу бросились в драку, и бились не как придорожные разбойники, а по-настоящему, с мастерскими приёмами фехтования.

— Я бы сказал, что они дрались, как дворяне, — сказал Ферри. — Только вот одеты они были, как последняя рвань, и воняло от них соответственно…

— Короче, Ферри убил двоих, причём, одного из них тем же приёмом, которым в прошлом году победил чемпиона парижского турнира, — перебил его Марсьяль. — Вертикальный снизу, надеюсь, вы представляете, что это такое…

— Представляю, — иронически отозвался Кантен. — Как-никак, я сын Окассена де Витри!

— И я одному воткнул меч прямо в горло, — не смутившись, продолжил Марсьяль. — А остальные сбежали. Мы не стали ловить их в темноте, и оказалось, совершили большую ошибку. Они добрались раньше нас в деревню, где мы снимали жильё у мельника, и подожгли дом.

— О, Боже! — воскликнула Аньес. — Скажите хотя бы, что бедные хозяева не пострадали!

Ферри и Марсьяль переглянулись. По выражению их лиц всё было понятно без слов. Аньес перекрестилась и сказала испуганно:

— Я как чувствовала, не пустила с вами Рене!

— Выходит, это правда? — спросил Марсьяль на следующий день, когда они с Рене сидели на балконе.— Тётя Бланка рассказывала, что родители трясутся над тобой, как над священной реликвией, никуда не пускают, следят за каждым твоим шагом…

— Не родители, а матушка, — хмуро проговорил Рене.

— Твой отец тоже возражал против того, чтобы ты стал мореходом! — воскликнул Марсьяль. — Но дело даже не в них! Дело в тебе!

— А я тут при чём? — огрызнулся Рене.

Марсьяль поднял брови, и глянул на кузена то ли свысока, то ли жалостливо.

— Что было, когда мы позвали тебя с нами? Твоя баба только сказала: “Нет”, и ты сразу глазки потупил!

— Моя жена не баба, а дама, — зло выпалил Рене, — выбирай слова, кузен, или…

— Ага, всё-таки умеешь злиться! — с усмешкой сказал Марсьяль. — Только мне твой гнев не страшен. Я сам злой и вредный. Лучше рявкни так на матушку и на жёнушку, чтобы они видели, что ты рыцарь, а не набойка на каблуке.

Рене отвернулся и несколько мгновений молчал, кипя от ярости.

— Эй! — позвал снизу кузен Ферри. — Спускайтесь вниз, тут подарки привезли!

Рене не стал ссориться с Марсьялем, посчитав, что тот, как человек неженатый, ничего не понимает в семейной жизни. Он спокойно знакомил обоих кузенов с гостями, приехавшими на крестины. Вскоре Ферри уже болтал вовсю с братом Шанталь, студентом, а Марсьяль крутился около девушек.

Когда вереница гостей скакала от церкви к дому, Марсьяль подъехал к Рене и спросил вполголоса:

— Скажи, кузен, а правда ли, что жена сенешаля раньше была твоей невестой?

— Да, — ответил Рене. — Сразу предупреждаю — ни слова о том, что с ней случилось!

— Да я и не собирался! — совершенно серьёзно произнёс Марсьяль. — Только в голове не укладывается. Если такой большой человек, как граф и сенешаль, мог жениться на ней и даже усыновить бастарда, ты-то почему ею побрезговал? Она же красоты неописуемой!

Рене отвернулся. И пробормотал сквозь зубы:

— Значит, я недостаточно любил её. Но тебе всё равно не понять.

— Что-о-о? — насмешливо потянул Марсьяль. — Да я в четырнадцать лет уже дрался на дуэли за даму! И любовниц у меня была целая дюжина, не считая шлюх!

Рене было тошно и без попрёков кузена. Стояла августовская жара, время, когда даже ночью воздух остаётся горячим, густым и тяжёлым. Реми и Шанталь спали с открытыми окнами, но это мало помогало.

Хуже того, в жару обострялась любовная жажда, а утолить её было невозможно. Шанталь до сих пор не “очистилась” после родов. Правда, у неё уже не было крови, и здоровье полностью восстановилось. Но повитуха утверждала, что раньше, чем через два месяца после родов возобновлять супружеские отношения нельзя.

— Бедный мой мальчик! — восклицала Шанталь, целуя Рене. — Ты заболеешь от воздержания!

Она бы с радостью утолила жажду Рене, но старшие женщины твердили, что от этого начнётся воспаление, возникнут язвы в матке и “чёрная кровь”.

— Тогда уж лучше не надо! — испуганно говорил Рене. — Подождём, меня это вовсе не мучает.

На самом деле, он ужасно томился, особенно по ночам, когда от жары они с Шанталь спали голыми, не накрываясь даже простыней. Рене невольно ощущал мучительное напряжение в висках и животе, метался и бормотал во сне. Шанталь страдала не меньше, но скрывала это — женщине ведь не положено открыто показывать свою страсть.

В одну из этих мучительных ночей Рене увидел страшный искусительный сон — себя и Беатрису в заброшенной часовне. Всё было как наяву — шум дождя, гром, запах сена. Рене проснулся от наслаждения, острого, как боль, подобного которому ни разу не испытывал с Шанталь. Она мирно спала и не слышала его отчаянно быстрого дыхания.

Рене встал и на цыпочках прошёл к окну. Из сада тянуло пряным запахом листвы грецкого ореха. Говорят, этот аромат защищает от дурных снов и комаров. В темноте послышался тихий смех, шёпот, потом из-за деревьев показались две фигуры — молоденькая служанка Шанталь в одной рубашке и кузен Марсьяль в таком же несложном костюме. Они поцеловались и разбежались в разные стороны.

Рене тоскливо вздохнул. К чему был этот странный сон? Почему в телесном томлении ему явилась Беатриса, а не Шанталь?

Проснувшись утром, он не мог смотреть на спящую Шанталь, как будто на самом деле изменил ей.

— Что с тобой, сынок? — спросила Аньес. — Ты выглядишь совсем больным. Может, не поедешь сегодня на службу?

Конечно, Рене поехал. Несмотря на ранний час, стояла страшная духота. Пока он добрался до Монпелье, рубашка промокла насквозь. А перед глазами то и дело вставали картины из его сна. Там он не сбежал под дождь, и всё было по-настоящему. Чтобы избавиться от искушения, Рене принялся шептать молитву.

Как нарочно, графа в канцелярии не оказалось. За его столом сидела Беатриса.

— Благослови тебя Бог, Рене! — с улыбкой сказала она. — Мой мессир сенешаль уехал в Вандиньи. Тамошний нотариус скончался, и нужно распорядиться делами, пока не назначен новый. Сегодня ты будешь за сенешаля, а я — за секретаря.

— Забавно! — весело отозвался Рене. — Пока посетителей нет, давай рассчитаем налоги за сентябрь. Ты хорошо считаешь?

— Складываю и умножаю быстро, — ответила она. — Вычитаю хуже, а делить совсем не умею.

Тёплый свет южного утра падал на её лицо из стрельчатого окна, увитого плющом. В этом освещении Беатриса казалась особенно красивой. Волосы её почти полностью были убраны под белый платок-омюсс, и это придавало даже больше соблазнительности. Шея, окутанная складками платка, казалась гибкой, точно цветочный стебель. Тёмно-красное платье облегало фигуру, и при малейшем движении волновалась восхитительная грудь. Золотой пояс охватывал талию — вдвое тоньше в обхвате, чем бёдра. Рене тяжело вздохнул и отвернулся к окну.

— Диктуй, а я буду писать, — сказала Беатриса.

— С рынков и площадей — шесть тысяч ливров, с мостов — три тысячи пятьсот, с ворот — четыре тысячи. С менял и банкиров…

Рене зашёл за спину Беатрисы. И воскликнул изумлённо:

— Господи, зачем ты пишешь числа словами! Это же очень долго!

— Я не умею писать тысячи римскими цифрами, — смущённо ответила она.

— Все деловые люди давно используют арабские цифры с нулями. Дай-ка, я тебе покажу!

Он принялся писать цифры на грифельной доске, которую обычно использовали для черновых расчётов. К его удивлению, Беатриса очень быстро запомнила новые обозначения, и даже поняла, как пользоваться нулями при записи больших чисел.

— Получается, десять тысяч — это единица и четыре нуля. Верно, Рене?

Он молчал. Запах зверобоя, совсем как во сне, вызвал лёгкое головокружение. Рене не выдержал — обнял Беатрису сзади за талию и поцеловал в затылок.

Она замерла. А Рене целовал всё сильнее и быстрее — затылок, шею, плечи. Склонившись над Беатрисой, припал к её губам. И сразу вспомнил — лавандовые поля, вкус засахаренных каштанов, мечты о море, которыми он делился со своей невестой. И поцелуй, который тянулся целую вечность.

Глава 18. Мне больше не грустно

Отзвонили соборные колокола. Прогрохотала по булыжнику тяжело нагруженная телега. Донёсся со двора смех служанок. Рене и Беатриса продолжали целоваться. Время стало бесконечным, как Атлантика — океан, который никто никогда не переплывал.

Первой очнулась Беатриса. Она с силой оттолкнула Рене, выскочила из-за стола и бросилась к двери. Глаза её пылали, по щекам расползались алые пятна.

— Ты с ума сошёл, Рене! — задыхаясь, проговорила она.

— Да, — растерянно ответил он, — я свихнулся от твоей красоты. Только сейчас понял, что потерял. Но больше я не буду таким идиотом.

Он шагнул к Беатрисе, А она вдруг сжала кулаки и гневно воскликнула:

— А ну, не смей! Тебе не стыдно? Ты в доме моего мужа. Он твой друг и крёстный твоей дочери!

Рене замер на месте. На лице его отражались и смущение, и досада. Он хотел заговорить, но Беатриса опередила его.

— А перед Шанталь тебе не стыдно? — тихо спросила она.

Рене на миг отвёл глаза. Потом снова посмотрел на Беатрису — умоляюще и вместе с тем яростно.

— Я не предлагаю, как ты, убежать навсегда за море. Но ведь мы с тобой были предназначены друг другу. Почему один раз… всего один… не представить, что мы всё-таки обвенчались? Мы не скажем ни ему, ни ей. Кому от этого будет плохо?

Беатриса молча повернулась к нему спиной и выбежала из комнаты. Несколько минут Рене мрачно просидел за столом, и строчки, написанные Беатрисой, расплывались перед его глазами. Дверь отворилась, и вошёл паж графа де Мельгёй.

— Мадам прислала меня помочь вам, мессир де Конте. У неё голова разболелась.

Рене вернулся домой такой подавленный и мрачный, что мать сочла его больным.

— Не схватывает ли у тебя живот, сынок? — встревоженно спросила она. — Мясничиха рассказывала, что по деревням пошло поветрие — понос, рвота. В такую жару зараза быстро распространяется.

— Оставьте, матушка, — хмуро ответил Рене. — Ничего у меня не болит.

После ужина он удалился в сад и отсутствовал так долго, что Шанталь пошла искать его. Рене сидел в беседке и листал свои тетради с пугающими её чертежами кораблей и звёздными картами. Поглядев в лицо мужа, Шанталь ощутила леденящий страх. Ей показалось, Рене замышляет план побега. Может, он втайне от неё задумал уехать в Португалию и отправиться в ту страшную экспедицию за край мира?

Шанталь тихонько подошла и села у его ног.

— Милый, что ты скучаешь здесь один? Кузены предлагают в карты поиграть.

— Я не хочу, — еле слышно ответил он. — Играйте без меня.

Шанталь умоляюще спросила:

— Рене, почему ты всё время убегаешь от меня? Когда мы поженились, ты не разлучался со мной ни на минуту!

— Но я же с тобой! — раздражённо произнёс он. — Я никуда не уехал! Бываю только на службе и дома, чего тебе ещё надо? Или мне даже почитать нельзя?

Рене никогда прежде не говорил с Шанталь так резко и грубо. Она вскочила, словно опасаясь, что он её ударит.

— Чем я тебя обидела, Рене? — испуганно спросила она.

— Разве я обвиняю тебя в чём-то? — сердито отозвался он. — Я ушёл посидеть один в тишине, чтобы ко мне не приставали. Это что, преступление?

Шанталь не выдержала и расплакалась.

— Я знаю, в чём дело! Это всё из-за ребёнка. Мы только и бегаем вокруг малышки, а тебя это раздражает. И я тоже тебе надоела. Я уже не такая стройная, как раньше, и даже не сплю с тобой…

Рене вскочил, обнял Шанталь и заговорил прежним ласковым тоном:

— Ну, что за глупости, милая! Чтобы я злился на своего ребёнка? И на тебя? Вы для меня дороже всех на свете!

Шанталь подняла на него полные слёз глаза.

— Рене, если ты так из-за этого страдаешь, отправляйся в плавание! Только не сейчас, умоляю! Попозже… когда Адель исполнится два или три года…

Рене грустно улыбнулся. Зыбкое предложение жены нисколько не уменьшило его тоски. Всю ночь сквозь беспокойный сон он видел Беатрису и море, море и Беатрису. Они были странным образом связаны в его мыслях. С ужасом Рене осознавал, что кузен Марсьяль прав — он сам загубил собственную жизнь. Всегда будет одно и то же — дом, служба, церковь. Он никогда не увидит дальних морей и чудесных стран. И никогда в жизни не обнимет единственную женщину, которая понимает его душу, его желания.

Утром Рене проснулся с чёрными кругами вокруг глаз. Шанталь посмотрела на него со страхом и робко попросила:

— Дорогой, возьми меня с собой в Монпелье!

— Зачем? — равнодушно спросил он.

— Я схожу к акушерке.

Рене тут же взволновался.

— Что случилось? Ты заболела?

— Нет, мне просто нужно посоветоваться. А заодно и проверить, как дела в нашем доме. Боюсь, слуги совсем запустили его.

Рене согласился. Конечно, мать ворчала, что Шанталь ещё нельзя выходить из дома — ведь двух месяцев после родов не прошло. Но Рене заступился за жену и усадил её на коня впереди себя. И в городе доставил прямо до дома повитухи, хотя мог бы поручить это своему слуге.

— Я сегодня уеду со службы пораньше! — пообещал он, целуя Шанталь в щёку.

И ей сразу стало легче на душе.

Граф де Мельгёй встретился с Рене на крыльце. Он снова собирался в Вандиньи.

— Займитесь сегодня ревизией тюрем, — поручил он. — Начните с городской, проверьте, сколько узников там содержится, и каковы расходы. Как только управитесь с этим, можете ехать домой.

— Спасибо, ваше сиятельство.

За столом в кабинете сенешаля снова сидела Беатриса. Она поздоровалась с Рене как ни в чём ни бывало.

— Ты прямо сейчас поедешь в тюрьму? — спросила она. — Я считаю расходы на строительство нового моста. Проверишь, когда вернёшься?

— Конечно, — быстро ответил он.

И продолжил, смущённо глядя в пол:

— Беатриса, прости за вчерашнее! Я и в самом деле, повёл себя безобразно. Я люблю свою жену, а ты — своего мужа, и блудить было бы просто гадко. Наверное, у меня от жары в голове помутилось.

— Рене, — с печальной улыбкой произнесла Беатриса. — Я люблю не графа де Мельгёй, а тебя.

Рене остолбенел. От неожиданности даже мурашки по спине побежали.

— Какая же ты чудачка, Беатриса! Наверное, я никогда в жизни не пойму тебя. Если ты любишь меня, то почему отказала?

Она ответила, спокойно глядя ему в лицо:

— Я уважаю графа. И люблю его тоже — как своего супруга. А ты моё сердце, моя радость жизни. Мы с тобой — две половины одного яблока. Но мой муж столько добра для меня сделал, что я не могу оскорблять его честь.

Беатриса говорила легко, потому что много раз твердила эти слова самой себе. Рене было сложнее — прежде он толком не понимал своих чувств.

— Я тоже люблю Шанталь. Как свою жену. Но дело в том, что… Знаешь, она ведь моя первая женщина и единственная… после свадьбы у меня было настоящее затмение от Шанталь, я точно опьянел от любви. А когда это прекратилось из-за родов, я понял, что меня тянет вовсе не к ней, и тоскую я не по ней. Я такой дивный сон видел вчера… помнишь, ту заброшенную часовню, грозу, сено?

Беатриса опустила голову. Рене заметил, что она изо всех сил стискивает зубы, чтобы не плакать.

— Скажи, если бы ты была моей женой… отпустила бы ты меня в плавание? Позволила бы мне уходить в море на полгода, а то и на год?

— Конечно, — не задумываясь, ответила Беатриса. — А как же иначе? Ведь ты мечтал об этом всю жизнь!

Рене осторожно взял её за руку. Их пальцы сплелись. Беатриса не отняла руки.

— Это единственное сближение, которое мы можем себе позволить, — тихо сказала она.

Рене поцеловал её в щёку, как сестру.

— Я поеду, дорогая. Дела меня ждут.

К обеду он вернулся на Фонарную улицу, предполагая забрать Шанталь и отправиться в Гуле. В доме вкусно пахло жареной курицей, пряностями, сладкой выпечкой. Шанталь выбежала ему навстречу, весёлая, в своём любимом лилово-розовом платье, которое носила ещё до беременности. Распущенные волосы спадали ей на плечи.

— Приехал! Какая радость! Идём, идём скорее!

Она схватила Рене за руку и потащила вверх по лестнице.

— Шанталь, дай мне хоть руки помыть! — со смехом воскликнул он. — Я ездил в тюрьму и весь ею пропах!

— Ничего подобного! — игриво ответила она и втолкнула его в спальню.

Здесь был накрыт маленький столик — золотистая курица, спаржа в прямом соусе, вишневый пирог и уже откупоренная бутылка вина. Шанталь сама наполнила кубки и подала один из них Рене.

— Пей скорее!

— А что за праздник? — удивлённо спросил он.

Шанталь разом отпила сразу полкубка.

— Я пошла не к повитухе, а к её мужу, — сообщила она. — Мэтр Лежен — настоящий врач, он учился в университете. Так вот, он сказал, что если послеродовые крови давно прошли, то вовсе незачем выжидать два месяца. Он сказал, что я совершенно здорова, и мы можем заниматься любовью, сколько угодно!

Рене отпил, а потом спросил недовольно:

— Как же это? Ты что, показывалась чужому мужчине?

— Он не мужчина, а старик! — со смехом ответила Шанталь. — У него внуки чуть помоложе меня.

И едва Рене допил вино, бросилась ему на шею, обхватила ногами за талию.

— Ну, чего ты ждёшь? Возьми меня! Я так истосковалась по тебе!

Рене повалил её на кровать. Стоны Шанталь наверняка слышали слуги в первом этаже.

Потом они обедали прямо в постели, пили вино, целовались, болтали, как это было в первые дни после свадьбы.

— Хочешь, съездим на нашу приморскую виллу? — положила Шанталь. — Если мы попросим, граф, конечно же, даст тебе отпуск.

— Хорошо, любовь моя. Только не сейчас. Отец говорил, что хочет найти купцов, которые отвезли бы письмо королю Мальорки, в Перпиньян. Отцу может понадобиться моя помощь.

— Письмо насчёт изумрудного рудника? — с интересом спросила Шанталь.

— Да. Он хочет сделать всё законно — предложить королю продать патент на разработку шахты. Если земля будет принадлежать нам, мы уж сами решим, как очистить её от разбойников.

— Нам? — удивилась Шанталь. — Ты имеешь в виду, тебе и твоему отцу?

— Я имею в виду род Витри, — серьёзно произнёс Рене.

Шанталь смотрела на него с нежностью и перебирала его волосы.

— Ты счастлив, мой бесценный? Тебе больше не грустно?

Беатриса и море, подумал Рене, и тотчас отогнал эту мысль. Нехорошо искушать Бога. У тебя есть всё, о чём мечтают люди, Рене де Конте де Витри — богатство, титул, красивая жена, здоровое дитя. Чего тебе ещё нужно?

— Нет, мне больше не грустно, моя дорогая Шанталь.

Несколько дней спустя граф де Мельгёй предложил жене съездить за город.

— Покатаемся по лесу, в прохладе, подышим свежестью. Хватит сидеть в этом смраде.

В жару канавы и городские рвы превращались в источник нестерпимой вони. Сколько Беатриса не раскладывала в комнатах ароматных трав, отвратительный запах проникал повсюду. Но скоро с этим будет покончено, обещал граф. Он распорядился вычистить канавы до дна, работа уже началась.

— Кроме того, я покажу тебе сюрприз! — с улыбкой сказал граф. — Он тебе очень понравится!

— Хорошо, — тотчас согласилась Беатриса, — подожди, я только переоденусь.

Она кликнула свою горничную Мели и велела ей подготовить прогулочный наряд.

— Красный, бурый или голубой, мадам? — спросила та.

— Красный! — решительно заявил маленький Жак, стоявший рядом с Беатрисой.

Граф со смехом подхватил его на руки.

— Ты угадал, крольчонок! Я хотел сказать то же самое!

Он подбросил малыша в воздух и ловко поймал. Жак завизжал от восторга и потребовал:

— Ещё пять раз!

— Может, возьмём его с собой? — предложила Беатриса, когда пять раз закончились.

Граф возразил:

— Нет, сегодня не стоит. По дороге я хочу проверить, как чистят рвы. Этим занимаются арестанты из городской тюрьмы. Рене де Конте обнаружил, что там сидит множество всякого сброда, совершившего мелкие проступки. Кража каравая хлеба, драка на рынке и тому подобное. Я велел выгнать всю эту шушеру на очистку, а потом дать каждому по двадцать плетей да и выставить из тюрьмы. Меньше будет расходов на их содержание.

— Да уж, на арестантов малышу незачем смотреть, — поддержала Беатриса.

Она переоделась в выбранное сыном ярко-алое платье и шапочку с вуалью и поспешила во двор, где муж уже ждал её с лошадьми и охраной. Они поскакали по улицам Монпелье, и все встречные кланялись им. Горожане уважали нового сенешаля, человека умного, сдержанного и справедливого, восхищались его юной красавицей женой. И никто не вспоминал, что ещё год назад она считалась обесчещенной девицей, с которой стыдно было танцевать на вечеринках.

Вуаль Беатрисы развевалась от быстрой езды, на скулах выступил румянец. Мельгёй взял её за руку и сказал с улыбкой:

— Тебе так идёт красный цвет, дорогая! Надо бы найти хорошего художника и заказать твой портрет в красном.

Беатриса посмотрела на него с нежностью. За восемь месяцев брака они ни разу не поссорились, даже не поспорили. Все подруги завидовали Беатрисе, считая её брак благословением небес.

Только отец до сих пор холодно относился к графу. И делал вид, что маленького Жака не существует — приезжая в гости, ни разу не поцеловал мальчика и не обратился к нему ни с единым словом. Беатриса даже плакала несколько раз, обиженная таким пренебрежением.

— Он смирится, милая, — успокаивал её муж. — Пройдёт чуть больше времени, и он признает и Жака, и меня.

Свита сенешаля выехала из городских ворот. Открылся прекрасный вид на оливковые и миртовые рощи. Но запаха зелени не чувствовалось — всё перебивал отвратительный смрад из рва, проходящего вдоль стены. Арестанты чистили его, выгребая застоявшуюся воду и мусор, который набросали граждане Монпелье за многие годы. Граф был прав, говоря, что маленькому Жаку незачем видеть это зрелище.

Арестанты были грязные до омерзения, небритые, с давно не стриженными спутанными лохмами. Одни — со страшными шрамами, другие с клеймами на лбу или щеках. Но большинство казались просто жалкими оборванцами из тех, что таскаются по дорогам и просят милостыню у всех прохожих и проезжих.

Часть арестантов стояла на дне рва, по колено в зелёной жиже, и лопатами соскребала вонючий ил. Остальные вытягивали вёдрами гнилую воду.

— А куда потом денут грязь? — спросила Беатриса, стараясь не дышать носом.

— Вывезут бочками в лес, подальше от города, перельют в овраг и засыпают землёй, — ответил граф.

От группы стражников, охранявших арестантов, отделился молодой офицер на сером коне. Он направился к свите сенешаля, на скаку махая рукой Беатрисе. Это был её давний друг, Юрбен де Треман — тот самый “дурной красавчик”, как называла его кормилица Рашель. Подъехав ближе, он ловко спешился и поклонился графу и графине.

— Благослови вас Бог, мессир де Треман! — весело воскликнула Беатриса. — Как я рада вас видеть! Значит, вы снова служите в городской страже?

— Милостью господина сенешаля, — почтительно ответил Треман. — Мой крёстный просил за меня, обещая, что я исправлюсь.

— Мессир де Треман — один из лучших офицеров, — поддержал граф. — Начальник стражи очень доволен им. Мне даже не верится тому, что сначала говорили об этом молодом человеке.

— Спасибо, ваше сиятельство, — серьёзно проговорил Треман. — Не часто в жизни меня хвалили.

Он стал ещё красивее, чем прежде. Черты лица приобрели твёрдость, и стали безупречными, как у античных статуй. Чёткий профиль, синие глаза, губы нежные и одновременно чувственные.

— Приходите к нам на обед в воскресенье, — предложила Беатриса. — Я вас приглашаю!

И тут же пояснила мужу:

— Мессир де Треман был моим другом детства. Мы часто гуляли вместе и болтали обо всём на свете. Рене де Конте даже ревновал.

Юрбен польщённо засмеялся. Он знал, что красив, и любил производить впечатление на женщин. Граф тоже засмеялся. Он-то никогда не ревновал Беатрису ни к кому.

— Как работают ваши подопечные, Треман? — спросил он. — Есть ли от них толк?

— Стараются изо всех сил, мессир. Мы сказали, что как только они закончат, сразу пойдут на свободу. Эй, вы, рвань! — крикнул Юрбен, обернувшись к преступникам. — Разве вы не видите господина сенешаля и его супругу? Живо поклонились, мерзкие твари!

Арестанты опустили вёдра на землю, обернулись и принялись неуклюже кланяться. И Беатриса вдруг смертельно побледнела. Веко левого глаза задёргалось, в ушах зазвенело.

И парень, стоявший на краю рва с лопатой в руке, тоже уставился на неё, как на призрак. Он был тощий, кожа да кости, в рваном буром кафтане, подпоясанном верёвкой, совсем молодой, лет девятнадцати. Грязные волосы соломенного цвета, мелкие черты лица, голубые глаза, в которых отражались ужас и смятение.

Узнала она? Конечно, узнала. Прикажет бросить его псам на растерзание? Или забить палками до смерти? Или придумает пытку ещё страшнее?

— Поедем отсюда, Раймон, — с трудом выговорила Беатриса. — Мне на них тошно смотреть.

Глава 19. Пожалеешь, что на свет родился

Сюрприз графа де Мельгёй оказался поистине прекрасным — загородный дом, расположенный в трёх лье от города. Это имение досталось новому сенешалю вместе с землями, пожалованными королём. Раньше здесь находилась летняя резиденция прежнего графа. Но она много лет оставалась в запустении, поэтому прекрасное готическое здание покрылось плесенью и лишайниками, а сад зарос сорной травой.

— Я уже месяц назад отправил сюда мастеров. Они приводят в порядок комнаты, — пояснил Мельгёй. — Осталось только привезти новую мебель, и ты с Жаком сможешь жить здесь до самой осени.

Беатриса смотрела на дом, утонувший в зелени раскидистых каштанов, на аистиное гнездо на крыше, на абрикосовые деревья и розовые кусты. Райское место для отдыха в жару! Но лицо её оставалось напряжённым, а взгляд — рассеянным.

— Тебе не нравится? — огорчённо спросил граф. — А мне казалось, ты любишь жить вблизи природы…

— Конечно, люблю! Спасибо, дорогой! — воскликнула она, словно очнувшись от сна.

Граф вздохнул с облегчением. Обнял Беатрису за талию и стал рассказывать, как приятно здесь вечерами. Позади дома протекает река, и от неё тянет прохладой даже в самую сильную жару. А от комаров защищает запах листвы грецкого ореха.

— Вы даже сможете кататься на лодке, — с воодушевлением добавил граф. — Правда, она ещё не готова, но я уже заказал её.

— Почему ты говоришь только о нас? — спросила Беатриса. — Разве ты сам не будешь приезжать сюда?

— Конечно, буду. В среду и вечером в субботу.

— О! — разочарованно воскликнула Беатриса. — Я не хочу надолго разлучаться с тобой.

Он поцеловал её, прижал к себе и пообещал, что в начале осени возьмёт длинный отпуск и весь его проведёт в этом загородном имении.

— Кстати, нужно дать ему название, — сказал он. — Придумай что-нибудь красивое, дорогая! Я пытался, да голова постоянно забита делами…

Беатриса не решилась сказать, что у неё в голове тоже царит страшный кавардак. Тяжёлые мысли не давали покоя. Беатриса всеми способами пыталась отвлечься от них, но тревога и тоска всё нарастали. Пришлось тайком от всех выпить успокоительной настойки, которая хранилась в домашней аптечке на всякий случай.

— Мадам, вы поцелуете мессира Жака на ночь? — спросила нянька.

Она привела малыша в спальню, где Беатриса и граф играли в шахматы после ужина. Жак был только что после купания, в ночной шапочке с кружевной оборкой и белой рубашке до полу.

— Матушка, не велите няне надевать мне эту шапку! — сердито сказал он. — Она девчонкина!

— В самом деле, — поддержал граф. — Оторви эти кружева, Талеза. Мальчику они не к лицу.

Он взял Жака на колени, задал ему пару смешных вопросов, от которых малыш сразу перестал дуться, и передал его Беатрисе. Она уставилась на ребёнка, словно впервые его увидела. Белокурые волосы, и они не потемнеют, уже сейчас видно. Голубые глаза, мелкие черты лица, нос прямой, слегка заострённый… точно, как у того… у пятого… Беатриса почувствовала страшную дурноту, какая бывает от перегрева на солнце.

— Поцелуй меня, сынок! И ступай спать… я тебя очень люблю!

Жак чмокнул её, потом графа и побежал с нянькой, путаясь ногами в длинной рубашке.

Утром сенешаль отправился в северную часть города, где накануне случился пожар — сгорело несколько купеческих складов и жилых домов. Пламя удалось быстро потушить, но около десятка семей остались без крова.

— Думаю, я пробуду там долго, — сказал граф. — Но к обеду постараюсь успеть.

— Может быть, устроить погорельцев в нашем доме? — спросила Беатриса. — Хотя бы на первое время?

— Не волнуйся, я позабочусь о них! — пообещал Мельгёй.

Беатриса рассеянно поцеловала его. Она полночи не спала, тщетно пытаясь избавиться от страшных воспоминаний — пятеро в лесу, жуткие рожи, звериные глаза, боль и отвращение… Нестерпимо хотелось плакать, но глаза словно высохли.

Некоторое время Беатриса беспорядочно металась по дому. Потом бегом поднялась в светлицу, где обычно читала или шила. Схватила клочок бумаги, с лихорадочной быстротой написала:

“Любезный мессир де Треман! Прошу вас об одной услуге. Вчера среди ваших арестантов я заметила человека, которого подозреваю в серьёзном преступлении. Прошу, направьте его ко мне, в дом сенешаля. Слуг для охраны Я пришлю. Преступника зовут Барто или как-то наподобие. Он светловолосый, лет около двадцати, одет в бурый кафтан, правая щека оцарапана. Перед своим супругом я отчитаюсь сама.

Графиня де Мельгёй.”

Арестанта доставили довольно быстро. Слуги графа связали ему руки в запястьях и прикрепили верёвку к задней луке одного из сёдел. По пути никто и внимания не обращал — мало ли воришек и бродяг ловят в Монпелье! Беатриса с балкона дома наблюдала, как его отвязали от коня. Узник озирался, словно зверь, попавший в ловушку. Оглядел богатый двор, поднял взгляд к окнам, заметил Беатрису и в ужасе втянул голову в плечи.

Всё! Это конец! Сейчас она прикажет швырнуть его псам, а сама будет наблюдать с балкона. Как он когда-то смотрел, как четверо подонков терзали её на лесной поляне.

— Мадам! — возмущённо воскликнул управитель Клебер. — Кто посылал слуг за этим оборванцем? Они втащили его прямо в прихожую. А он весь вшивый, и воняет от него, как, простите, от выгребной ямы! Может, до приезда господина графа посадить бродягу в подвал?

— Пусть слуги сведут его в баню, — приказала Беатриса. — Отмойте его, переоденьте и обработайте чем-нибудь от вшей. А потом сразу приведите ко мне.

Управитель взглянул на молодую графиню, как на помешанную.

— Мадам! В благородных домах не принято…

— Делайте, что я говорю! — сдвинув брови, воскликнула Беатриса. — Я сама всё объясню графу. Мне нужно получить от этого человека важные сведения. Но я не смогу разговаривать с ним, пока он вшивый и вонючий!

С огромным неудовольствием управитель подчинился. Беатриса нервно бегала по комнате. Чтобы отвлечься, взяла вышивание, но втыкала иголку так яростно, словно мстила насильникам.

— Мы подготовили этого человека, мадам, — сообщил наконец управитель.

— Приведите его в малую трапезную, — распорядилась Беатриса, и сама поспешила туда.

Вскоре дверь открылась, и внутрь втолкнули бывшего оборванца. Его не только помыли и выдали такую же одежду, как носили слуги графа, но и постригли покороче. Теперь он выглядел совсем не отталкивающе. Светлые волосы, лицо с мелкими чертами, даже приятное. Средний рост, узкие плечи. От обычного горожанина его отличала только страшная худоба.

— Выйди, Клод, — приказала Беатриса лакею.

Едва тот закрыл за собой дверь, пленник сделал пару шагов к Беатрисе, сидевшей в кресле в торце стола, упал на колени и забормотал:

— Мадам, умоляю, пощадите меня! Я не хотел! Они подбили меня на этот грех! Вы же помните, мадам, я вас пальцем не трогал, пока… Пожалейте меня!

— Встань, — холодно произнесла Беатриса. — Сядь сюда.

Она указала ему на табурет напротив себя. Он сел, сцепив пальцы вместе, чтобы скрыть нервную дрожь.

— Кто ты такой? — спросила Беатриса.

— Что? — робко спросил юноша.

— Я хочу знать, кто ты, откуда, кто были твои родители. Чем ты занимался до тех пор, пока это произошло. Расскажи о себе всё, мне это нужно. Скроешь что-нибудь — конец тебе. Ты видел, кто мой муж?

Юноша растерянно кивнул.

— Не знаю, что и говорить, мадам. Родителей своих почти не помню. Меня цыгане украли в каком-то городе на севере. Я совсем маленький был, лет четырёх. Знаю только, что родители жили в большом доме, кормили и одевали меня хорошо… А с цыганами было плохо, голодно. Потом я простудился, и они бросили меня в харчевне у дороги. Служанка тамошняя лечила меня. Но не могла оставить при себе и отдала другим бродягам.

Беатриса не спускала с него глаз, горящих то ли ненавистью, то ли отчаянием. От этого взгляда молодой бродяга дрожал и ёжился, точно под ледяным ветром.

— Они таскали меня за собой по разным землям и городам. Посылали лазить во дворы и окна, воровать. Потом их поймали, а я сумел сбежать. Сколько-то времени один бродил. Просил милостыню, воровал по мелочи, лишь бы пропитаться. Потом около Монпелье встретил этих.

Он замолчал и бросил на Беатрису испуганный взгляд.

— Каких? — жёстко спросила она.

— Ну, тех, что напали на вас, — с трудом выговорил юноша. — Я недолго с ними пробыл. Месяц или два. Они грабили на дорогах. А меня посылали разведать — кто едет, богато ли одет. Мадам, когда они напали на вас, я думал, что они просто отнимут коня и деньги…

Беатриса взглянула на него с омерзением и закрыла лицо ладонями. Арестант смолк, и несколько минут в комнате стояла жуткая тишина. Наконец, Беатриса пришла в себя. Отняла руки от лица, сказала тихо:

— Продолжай.

— Жизнью клянусь, я не хотел,— пробормотал юноша. — У меня и женщин-то прежде не было. И мне так жалко вас было…

— Не ври! — крикнула Беатриса, ударив ладонью по столу. — Было б жалко, не тронул бы! А ты всё ж таки попользовался!

Он сполз с табурет, как тряпка и снова повалился на колени.

— Простите! Пожалейте! Ведь я же их сдал вашим родичам!

— Каким родичам? — изумлённо спросила Беатриса.

— Которые их поубивали. Дама в мужской одежде с длинными косами, а с ней два рыцаря и ещё слуги.

— А, господа де Рюффай, — растерянно произнесла Беатриса.

— Те сволочи купили еды, вина и уселись в лесу пьянствовать. А я сказал — пойду родник поищу. На самом деле, просто решил сбежать от них… не мог их видеть после этого. Тут ваши родичи мне встретились. Спросили — не видел ли таких-то. И описали приметы. Я сказал, где искать.

— А дальше? — потребовала Беатриса.

— Ваши родичи поймали их, вывели на дорогу и порубили. Весь народ смотрел. И я тоже.

— Почему же ты их выдал?

Юноша проговорил, глядя в пол:

— Они заслужили.

— Встань с пола, — приказала Беатриса. — Как тебя зовут? Бартелеми?

— Не знаю, как правильно, мадам. Все звали Барто.

Беатриса прерывисто вздохнула, отвернулась.

— Ты болел чем-нибудь тяжёлым или заразным?

— Нет. Только сопли, бывало, одолевали в холода.

— Грамотный?

— Что вы, мадам? Откуда?

— Причащался хоть раз?

— Никогда и в церкви не был. Даже креста нет, наверное, цыганки сняли.

С каждым вопросом голос Беатрисы становился всё мягче, вместо ненависти в нём звучала брезгливая жалость. Барто почувствовал это и снова забормотал:

— Простите меня, мадам! Умоляю, простите! Не знаю, зачем я послушал этих уродов…

— Хватит! — властно приказала Беатриса. — Я не держу на тебя зла. И ничего тебе не сделаю. Знаешь, почему?

Барто испуганно уставился на неё.

— Потому что я родила от тебя сына.

Лицо молодого бродяги перекосилось от ужаса.

— А как вы узнали, что от меня-то?

— Потому что ребёнок светловолосый, вот как! В моей родне все брюнеты. Твои поганые дружки тоже были чёрные.

— Да, — еле слышно проговорил Барто. — Как же так вышло?

— Не знаю, — печально ответила Беатриса. — Но сомнений у меня нет. Мальчик точь-в-точь похож на тебя.

— О, Господи, — с ужасом прошептал Барто. — А как же ваш муж? Он знает?

Беатриса печально усмехнулась.

— Он женился на мне, когда Жаку было семь месяцев. А мой первый жених отказался от меня… из-за тебя, дрянь ты несчастная!

Барто снова задрожал с головы до пят.

— Думаю, ваш муж меня в живых не оставит, мадам.

— Ничего он тебе не сделает. Да и я не собиралась мстить. Просто хотела узнать, какая наследственность у моего сына.

— Мало вам от меня толку. Я и сам ничего не знаю, — грустно проговорил Барто.

Беатриса вздохнула и сказала, не глядя на него:

— Мне отец как-то говорил, что цыгане воруют только хорошеньких здоровых детишек из приличных семей. Таких народ жалеет и милостыни подаёт больше.

Барто кивнул.

— Я всегда думал, что мои родители были богатыми людьми. Может, купцами или даже дворянами.

Беатриса встала с кресла, и Барто тоже вскочил. На лице его снова отразился испуг. Он вырос в вечном страхе, в голоде и борьбе за жизнь, подумала Беатриса. Как дикий зверёк, который убегает и от хищников, и от охотников. Не знает ни добра, ни зла. Может, он и врёт, что выдал своих дружков господам де Рюффай. Но Беатриса помнила, как в тот страшный день он отстал от уходящих бандитов, прикрыл ей ноги и завязал разорванный корсаж.

— А теперь слушай. Я не накажу тебя за твоё преступление, — быстро проговорила она. — Ты останешься в моём доме. Получишь работу, кров, еду. Я не хочу, чтобы отец моего ребёнка шатался по дорогам в лохмотьях. Если станешь воровать…

— Мадам, зачем мне воровать, если будет что поесть! — воскликнул Барто. — Мне никогда не нравилось воровать, я больше милостыню просил.

— Хорошо. И запомни — если хоть одной душе сболтнёшь, что ты — отец Жака, пожалеешь, что на свет родился. Об этом будут знать только трое — я, ты и мой муж.

— Жизнью клянусь, буду молчать! — серьёзно проговорил Барто.

Узнав о решении Беатрисы, граф де Мельгёй сказал спокойно:

— Всё правильно.

Беатриса ждала чего угодно — возмущения, гнева, строгой отповеди. Но граф сразу понял суть её безрассудного поступка. Она смотрела на него растерянно и восхищённо.

— Я никогда не перестану удивляться тебе, муж мой! Ты понимаешь мои самые нелепые выходки!

Граф привлёк её к себе и поцеловал.

— В тебе говорит не разум, а внутренний голос, который идёт от души. Я и сам так поступал в молодости. И до сих иногда творю немало безрассудных вещей…

— Да, — улыбаясь, сказала Беатриса. — Жениться на опозоренной девице с бастардом — не самое мудрое решение, ваше сиятельство!

Мельгёй прижал её к себе и осыпал множеством поцелуев.

— Я каждый день радуюсь тому, что сделал это. А что касается твоего решения… Я верю, что все наши дела, встречи и поступки — неслучайны. И этот бродяжка встретился тебе не просто так. Это было угодно Богу, а зачем — мы пока не знаем. Конечно, ты не должна была выбросить его на произвол судьбы.

Граф поселил Барто со своими слугами и дал ему работу на конюшне. Несколько дней спустя Беатриса спросила старшего конюха, как ведёт себя новый работник. Тот ответил, что Барто очень старательный, покладистый, тихий. Гулять не отпрашивается, вечерами сидит в саду со слугами постарше или играет в карты со служанками. Только слишком жаден к еде, из-за чего другие слуги посмеиваются над ним.

— Да он никогда не ел вволю, — сказала Беатриса. — Ты приглядывай за ним! Если увидишь что-то подозрительное, сразу докладывай мне.

— Слушаюсь, мадам.

С этого времени Беатрисе перестали сниться кошмары, в которых мерзкие твари терзали её в лесу или чёрные тени уносили ребёнка. Она словно вернулась в то беззаботное время, когда ничего этого не было. Когда её жизнь состояла только из радостей — встреч с подругами, прогулок, купания в море и любви к Рене де Конте.

“Я правильно поступила, что не поддалась соблазну с Рене, — говорила она себе. — И Господь вознаградил меня. Теперь я знаю, что мой сын родился не от порочного больного отребья. В Барто нет дурной крови, и этого мне достаточно”.

Долгое время Беатриса не могла мечтать. Казалось, эта способность покинула её навсегда. А теперь она мечтала даже больше, чем в детстве. О том, как Жак вырастет и станет прекрасным рыцарем, которым все будут восхищаться. Даже её отец, не желающий признавать ни бастарда, ни графа, который “втащил эту грязь в нашу семью”.

И ещё она мечтала о втором сыне, уже от графа де Мельгёй. Они живут вместе восемь месяцев. И её муж должен получить награду за своё благородство.

Беатриса мечтала о добрых делах, которые она сможет совершать, о путешествиях и дальних странах, о праздниках, которые будет устраивать в своём прекрасном доме, и о загородном имении, которому она, наконец, придумала название —“Счастливый край”.

Лишь об одном Беатриса запрещала себе мечтать. Рене де Конте. Она встречала его каждый день за завтраком, улыбалась, вежливо здоровались и больше не обращалась к нему ни с единой фразой. Да и он беседовал только с графом. Видимо, стыдился своего недавнего любовного затмения.

Беатриса была уверена, что навсегда подавила в себе любовь к Рене, и больше не будет из-за неё страдать. А потом на загородной прогулке, встретила молодых супругов Конте. Они ехали на одном коне и смотрели друг на друга так, как это бывает только в пору самой жаркой влюблённости. А когда Шанталь прижалась к Рене и поцеловала его в губы, Беатрису затрясло с головы до пят.

“Не прошло… это не прошло… и не пройдёт “, — в отчаянии думала она.

Глава 20. Ничего не случится!

В середине августа оба кузена Рене собрались уезжать. Письмо королю Мальорки было отослано с надёжными и уважаемыми купцами, которых посоветовал сам сенешаль. Если король соизволит ответить, то они доставят письмо барону де Конте.

— Может, останетесь ещё на пару недель? — взволнованно спрашивала Аньес. — Рана у Марсьяля только-только затянулась. А вдруг в дороге станет хуже?

— Я живучий, тётушка! — весело ответил Марсьяль. — К тому же, мы не знаем, когда будет ответ. А нам нужно спешить. Доставить кольцо Рюффаев кузине Соланж. У неё тоже новый карапуз на подходе!

Кантен пообещал, что сразу сообщит отцу Марсьяля, если получит от короля ответ.

— Удивляюсь, почему Тьерри сам не приехал, а послал вас, — заметил он. — Непохоже на него — пропустить приключение, особенно связанное с прибылью.

— Батюшка помогает одному из своих друзей искать потерянную дочь, — пояснил Марсьяль. — То ли её похитили, то ли сама сбежала. Они объехали чуть ли не пол-Франции, а девицы нигде нет. Но если король Мальорки отдаст нам права на рудник, тогда отец сам приедет, будьте уверены!

А кузен Ферри, до сих пор скромно молчавший, добавил:

— Как бы то ни было, приглашаю вас всех на мою свадьбу. Мы назначили её на вторую пасхальную неделю. Приезжайте!

— Обязательно! — радостно воскликнула Аньес. — Приедем все вместе!

Марсьяль скользнул ироническим взглядом по Рене и Шанталь, державшимся за руки.

— Не обещайте заранее, тётушка! А то вдруг кузена Рене снова задержат… обстоятельства!

Но Марсьяль не угадал. Обстоятельства сложились не против Рене, а в его пользу, и способствовала этому, как ни удивительно, Беатриса. К ней приехали гости — Жасента де Боте и незнакомый молодой дворянин.

— Это твой жених, дорогая? — с радостью в голосе спросила Беатриса, целуя подругу.

Та рассмеялась.

— О, нет, это мой кузен, шевалье де Биньоль. Но он приехал как раз по поводу моего будущего брака…

Беатриса пригласила гостей на балкон, где было прохладнее, чем в доме. Там, за вином и лакомыми закусками, шевалье де Биньоль изложил свой план относительно брака Жасенты:

— — Я нашёл кузине жениха в Марселе. Это барон де Режемон, один из моих торговых компаньонов. Он командует эскадрой его величества, и собственные корабли у него имеются. Режемон был женат, но его супруга много лет лежала в параличе после падения с лошади. Весной лекари сказали, что жить ей осталось недолго. Барон обещал, что едва станет всё ясно, он посватается к моей кузине.

— Как? — возмутилась Беатриса. — Жена ещё жива, а он ведёт речь о другом браке?

— Что в этом дурного, если он семь лет только считался её мужем, — возразила Жасента. — Знакомые рассказывали, что она никого не узнавала, да и говорить не могла.

— В начале лета барон схоронил жену и сразу прислал сватов к Жасенте, — пояснил её кузен.

Беатриса изумлённо посмотрела на подругу. Та виновато улыбнулась.

— Я не хотела рассказывать, пока всё не было решено точно. Но сейчас вновь возникло препятствие! Барон получил приказ от короля. Он должен отправиться со своей эскадрой на север, чтобы сражаться с англичанами на море.

— О, Боже! — огорчённо проговорила Беатриса. — Значит, свадьбы не будет?

— В том-то и дело! — воскликнул шевалье де Биньоль, — Нам нужно срочно отправить кузину в Марсель, чтобы она успела обвенчаться с Режемоном до того, как он уйдет в плавание. Иначе дело затянется до самой весны.

— Неужели ты отправишься с мужем в военный поход? — с восторгом спросила Беатриса.

Услышав это, Жасента даже перекрестилась в испуге.

— Что ты, дорогая! Я вернусь в свой замок сразу после свадьбы. Что мне делать на военном корабле среди грубых мужчин и пушек?

Беатриса мечтательно посмотрела на облака в небе, напоминавшие формой флотилию каравелл.

— А мне было бы интересно увидеть настоящий морской бой! И я смогла бы помогать, например, перевязывать раненых.

Но Жасента посмеялась и назвала её чудачкой. Какой женщине взбредёт в голову такое, кроме Беатрисы!

— Ну, ладно, а потом, когда твой муж вернётся из плавания, ты переедешь к нему, в Марсель? — спросила Беатриса.

— Зачем мне это? — безмятежно произнесла Жасента. — Я по-прежнему останусь в своём замке. На кого же я брошу хозяйство? Муж будет приезжать ко мне в отпуск. Зимой, когда нет навигации, он совершенно свободен.

К этому моменту граф де Мельгёй вернулся домой. Он поднялся на балкон как раз в тот момент, когда Беатриса сказала:

— Но ведь муж и жена должны жить вместе!

— Не всегда так получается, дорогая, — улыбаясь, сказал граф. — Рыцари и моряки постоянно шатаются по свету, а жёны дожидаются их дома.

— Нам нужен Рене де Конте, — вдруг сказала Жасента, словно бы невпопад.

— Зачем? — удивилась Беатриса.

— Я собирался отправить кузину в Марсель на своём галеасе, — ответил шевалье де Биньоль. — Через пару дней он должен отправиться в Италию с товарами. Судно уже грузится, а капитан свалился с горячкой. Найти сейчас замену невозможно. Навигация в самом разгаре, все корабли в рейсах. И груз пропадёт, и кузина опоздает!

— А при чём здесь Конте? — с недоумением спросил граф.

— Да ведь он же моряк! — воскликнул шевалье де Биньоль. — Я сразу вспомнил о нём. На моём корабле он уезжал в Португалию учиться, на нём же и возвращался. Помню, по дороге назад наш штурман запил, и Конте вызвался повести галеас. И справился, хотя по пути случился шторм. А ведь ему было тогда всего восемнадцать!

— Верно, я и забыл. Ты же упоминала, что он учился в Сагрише, — сказал граф, глядя на Беатрису.

— Прошу, отпустите его для нас, ваше сиятельство! — приложив руки к сердцу, попросила Жасента. — Это всего на полтора-два месяца!

Шевалье де Биньоль присоединился к просьбе кузины. Он пообещал графу прислать на замену Рене человека из своей конторы и даже заплатить ему жалованье из своего кармана. Граф сразу согласился. Но Беатриса понимала, что главным препятствием будет Шанталь, поэтому сама отправилась поговорить с нею. Благо, в это время молодые супруги Конте временно перебрались в город. Шанталь задумала обустроить комнату для своей маленькой дочери и самолично командовала мастерами, которые делали ремонт и мебель.

— Нет! — в ужасе вскричала Шанталь. — Ни за что! Никогда!

Она загородила собой Рене, как кошка закрывает собой новорожденных котят. Зрачки её расширились, по лицу разлилась страшная бледность.

— Я не хочу остаться вдовой! Рене обещал, что не выйдет в море, пока нашей девочке не исполнится два года!

Беатриса бросила быстрый взгляд на Рене. Он помрачнел, сгорбился, погас. Казалось, душа его мгновенно пересохла, и он никогда в жизни больше не улыбнётся.

— Помолчи, Шанталь, — тихо сказала Беатриса. — А теперь посмотри на Рене.

Шанталь обернулась к мужу, и глаза её вмиг налились слезами. Но едва она открыла рот, Беатриса с жаром проговорила:

— Шанталь, ты останешься вдовой, если будешь и дальше удерживать Рене около своей юбки. Нельзя отнимать у человека смысл жизни. Это подтачивает сердце, убивает душу. Рене возненавидит тебя, как врага, погубившего его мечту. А перед этим зачахнет у тебя на глазах от горькой тоски.

Шанталь всхлипнула. Она пыталась поймать взгляд Рене, но не могла — он смотрел в окно, на те же самые облака, что напоминали Беатрисе каравеллы с надутыми ветром парусами. Он грыз губы, едва удерживаясь от слёз.

— Если ты так думаешь, милый… Если тебе это так необходимо… поезжай! Я не хочу, чтобы ты меня ненавидел.

Шанталь бросилась к нему на шею и разрыдалась. Рене гладил её по спине и поверх её головы с горячей благодарностью смотрел на Беатрису.

— Не плачь, моя дорогая! Я вернусь очень быстро. И ничего со мной не случится, поверь!

Рене уехал на следующее утро вместе с Жасентой и её кузеном. К середине дня мы уже будем в Сете, сказал шевалье де Биньоль. Оттуда отплывём сначала в Марсель, затем — в Геную. Рене слушал, и глаза его сияли. Конечно, он не поехал прощаться с родителями — во-первых, времени не было, во-вторых, знал, что мать вцепится в него ещё крепче, чем жена, и точно уж никуда не отпустит.

Шанталь так безутешно плакала, что Беатриса ощутила угрызения совести.

“Я сделала Рене счастливым, а ей, бедняжке, причинила такую боль”, — подумала она.

И пригласила Шанталь пожить в своём особняке.

— Здесь ты будешь не одна, — сказала она. — Мы с графом не дадим тебе скучать. С людьми легче забыть любое горе.

Шанталь покорно кивнула. И Беатриса принялась всеми возможными способами отвлекать её от грустных мыслей — то устраивала музыкальную вечеринку для знакомых дам, то везла Шанталь на загородную прогулку верхом. И конечно, они каждый день заезжали вместе в домик на Фонарной улице и проверяли, как продвигается ремонт в детской комнате.

— Давай сходим к моей шляпнице, закажем себе что-нибудь новенькое! — предложила Беатриса в один из дней.

Шанталь с готовностью кивнула. Она уже перестала плакать по ночам. Зато ежедневно ходила к мессе в церкви святого Николая, потому что тот считался покровителем мореходов.

Возле лавки шляпницы Беатриса, к своему удивлению, увидела Юрбена де Треман. У коновязи за его спиной топтались два коня, на одном из которых было богато украшенное женское седло.

— О, мадам графиня! — радостно воскликнул Треман. — Благослови вас Господь! Как приятно вас видеть!

— Что за китайские церемонии, Юрбен! — смеясь, сказала Беатриса. — Мы друзья детства. Когда рядом нет чужих, зовите меня просто по имени.

— Но здесь же мадам…

Юрбен перевёл взгляд на Шанталь и поклонился ей так изящно, как умел, наверное, он один во всём Монпелье.

— Это мадам де Конте де Витри, — представила Беатриса. — Супруга Рене де Конте.

На лице Юрбена отразилось изумление. Беатриса поняла невысказанный вопрос. Многие удивлялись, что она дружит с женой своего бывшего жениха. А мать вообще считала это унизительным для Беатрисы.

— Конте такую обиду тебе нанесли, а ты водишься с ними! Юрбен не успел выразить своего мнения. В этот момент из шляпной лавки вышла женщина, которую он ожидал — мадам де Креоль, жена начальника городской стражи. При виде Беатрисы она так смутилась, точно её застали за чем-то дурным.

— Простите, что не смогу поболтать с вами, дорогая, — глядя в сторону, сказала она. — Мы страшно спешим… по делам!

И Беатриса вмиг поняла, что мадам де Креоль крутит роман с Юрбеном да Треман, который по возрасту годится ей в сыновья. И к тому же, служит под началом её мужа! Эта мысль была невероятно противна, и не только из-за предосудительного поведения мадам де Креоль. Беатриса почувствовала странный отголосок ревности.

“Что? Я ревную Юрбена? — подумала она. — Что за глупости! Он мне просто друг!”

Она поспешила войти в лавку. Следуя за ней, Шанталь негромко спросила:

— Кто этот молодой человек? Какой красавец! Прямо Аполлон!

— Только не скажи этого при Рене, дорогая! — со смехом ответила Беатриса. — Он терпеть не может мессира де Тремана. Уж не знаю, почему.

Шляпница Кандида, горбатая старая дева приветливо улыбнулась молодым дамам.

— Благослови вас Бог, сударыни! Зачем же вы утруждали себя? Вызвали бы меня на дом!

— Вы же знаете, как я люблю гулять по городу, мадемуазель Кандида! — весело ответила Беатриса. — По пути сюда мы ещё в пять лавок зашли. Держите, это вам!

Она протянула шляпнице узелок с засахаренными орехами. Та рассыпалась в благодарностях и предложила дамам посидеть, выпить холодного лимонада и выбрать головные уборы по картинкам.

— Сара! Неси лимонад, живо! — крикнула она скрипучим голосом.

И тотчас принялась рассказывать городские сплетни. Слышали, глава цеха шелковщиков выдаёт дочь замуж за дворянина? Рыцарь родовитый, но очень бедный.

— Богатство выходит замуж за титул! — хихикая резюмировала Кандида. — А вы слышали, что у советника Гармаша открылась чахотка? Теперь он не жилец! А вы встретили у моей лавки мадам де Креоль с шевалье де Треманом? Говорят, у них роман! Срам-то какой — ему двадцать, ей сорок три!

Скрипучий голосок шляпницы за несколько минут вызвал у Шанталь головную боль. Она с отвращением смотрела на крошечную скрюченную женщину, из которой потоком изливались сплетни, слухи, пересуды. Почти не глядя, Шанталь заказала себе бархатный шаперон и стала потихоньку подталкивать Беатрису в бок.

— Пойдём отсюда! — умоляюще прошептала она.

Беатриса быстhо показала Кандиде картинку с энненом в форме трубы. Шляпница старательно записала оба заказа в огромную книгу, после чего молодые дамы с огромным облегчением покинули лавку.

— Боже, какая неприятная особа! — воскликнула Шанталь. — Зачем ты ходишь к ней, Беатриса? В городе полно хороших шляпниц!

— Ну, во-первых, мадемуазель Кандида считается самой лучшей, — ответила Беатриса. — А во-вторых, мне жалко её. Бедняжка родилась калекой. Замуж её никто не взял, детей нет, родители умерли. А племянники ждут не дождутся её смерти, чтобы получить наследство. Ей ведь не на что тратить деньги, вот она и копит их. Но когда я собираю пожертвования на бедных, мадемуазель всегда даёт больше всех.

Шанталь прожила в доме сенешаля неделю, полностью успокоилась и, поблагодарив Беатрису за заботу, вернулась в Гуле. Детская комната была закончена, и Шанталь решила до приезда Рене жить с его родителями.

После её отъезда Беатриса резко изменилась. Лицо её стало печальным и задумчивым, словно она страдала от какой-то тайной хвори.

На первый взгляд, уклад жизни молодой графини оставался прежним. Днём она занималась домашним хозяйством и играла с сыном, вечером проводила время с мужем или ездила с ним в гости. Но граф заметил, что временами в её глазах проскальзывает смертная тоска. И тогда ему делалось не по себе от неприятной мысли: “Неужели она скучает по Конте?”

Однажды вечером он застал её в спальне плачущей. При виде мужа Беатриса быстро закрыла крышку чёрной лакированной шкатулки, стоящей на столике с зеркалом.

— Что с тобой, дорогая? — встревоженно спросил Мельгёй. — Ты в последнее время сама не своя. Не болит ли у тебя что?

— Я здорова, Раймон, — ответила она. — Просто… думаю, Господь благословил нас.

— Правда? — воскликнул граф, мигом забыв свои тяжёлые мысли. — У тебя есть верные признаки?

— Я ожидаю их со дня на день, — с улыбкой ответила она. — Если “проклятие Евы” не наступит до конца недели, значит, точно.

— Как бы я хотел, чтобы твои предложения подтвердились! — радостно проговорил Мельгёй, обнимая её. — Я был бы так счастлив! А ты?

Беатриса прижалась лицом к его груди.

— Ты ещё спрашиваешь? Ничего на свете я не желаю так сильно!

На этом подозрения графа полностью рассеялись. Он провёл очередную сладкую ночь в объятиях Беатрисы. Её напряжение и тоска, кажется, тоже прошли. Утром, когда Мельгёй собирался на службу, Беатриса по-детски улыбалась во сне.

Граф перекрестил её. А потом осторожно заглянул в чёрную лакированную шкатулку, которую Беатриса вчера так поспешно закрыла при его появлении. Внутри лежало красивое деревянное распятие с искусно вырезанным Спасителем.

Граф никогда прежде не видел этой вещи. Но никаких подозрений у него не возникло. Ведь это не любовное письмо, не локон или засушенный цветок. Распятие, символ веры. Два года назад его вырезал хромой Лазар для супружеской спальни Рене и Беатрисы. Но граф де Мельгёй этого не знал, и со спокойным сердцем отправился на службу.

В начале следующей недели Беатриса сообщила мужу, что её предположения оправдались. Но на всякий случай она хотела бы также посоветоваться с лекарем. И граф пригласил не повитуху, а лучшего учёного медика Монпелье — крещёного сарацина Коэнса. Тот подтвердил — в марте семья де Мельгёй пополнится первенцем.

— Вот теперь я точно знаю — наш брак благословлён Богом, — сказала Беатриса. — И дальше нас ждёт только счастливая жизнь.

Глава 21. Капитан Конте

Тёплый ветер, солнце и сверкающая вода смешивались в генуэзском порту, словно вино и вода в одном стакане. Получался удивительный хмельной напиток, приправленный, как специями, запахом водорослей и голосами тысяч людей. Здесь говорили по-французски и по-арабски, на сладкозвучном итальянском и лающем английском. Ласковое сентябрьское море покачивало у причалов каравеллы, каракки, дау и галеры.

С раннего утра до захода солнца телеги перевозили в порт и из порта бесчисленное множество товаров — тюки шёлка и мешки пряностей, вино, зерно, оливковое масло, русские меха и немецкое оружие, драгоценности с Востока и вяленую рыбу из холодных скандинавских земель. А как только спускалась ночь, оживали бесчисленные таверны, харчевни и притоны в улочках, прилегающих к порту.

Рене дожидался, когда посредники шевалье де Биньоль распродадут привезённые товары и закупят новые, которые предстояло везти во Францию. Он гулял по городу, наслаждаясь чудесами, которые весь мир отправлял в щедрые объятия Генуи. Слушал, как уличные певцы играют на мавританских гитарах, смотрел кукольные представления, покупал подарки. Чего здесь только не было! От индульгенций, которыми торговали посланцы самого папы римского до любовных утех, предлагаемых девицами всех возрастов и оттенков кожи.

— Сходим? — предложил Рене молодой приказчик с корабля Биньоля.

Он кивнул на садик за ажурной решёткой, в котором улыбалась прохожим кудрявая красотка в алом корсаже.

— Нет, спасибо. Не хочется привезти жене болезнь парижской Венеры, — брезгливо ответил Рене.

— В этом заведении девушки чистые. Они пользуются такими штучками вроде футляров из тонкой кожи. Надеваешь на причиндал, и никакая зараза не пристанет.

Рене с отвращением покачал головой. Ходить к публичным женщинам для него было всё равно, что есть из помойки. Гораздо больше ему нравилось слушать рассказы моряков в тавернах. Встречались среди них те, кто доплыл до ледяного острова, покрытого огнедышащими горами, до жарких берегов Африки и дивного архипелага в Атлантике, сплошь заросшего пальмами. Рене не просто слушал, но и задавал вопросы, уточнял местоположение, а иногда даже вынимал из кошеля грифель и маленькую тетрадку, которую купил нарочно для таких целей, и записывал.

— Зачем тебе это? — спросил один из старых штурманов. — Ты ведь не настоящий моряк. Скорее всего, морской офицер.

— И что же? — настороженно спросил Рене.

— Так военные корабли не ходят в экспедиции, — ответил штурман. — Они воюют на море, а в промежутках дохнут от скуки в тихих гаванях.

Рен не нашёл, чем возразить. Уже потом вспомнил, что португальский принц Энрике регулярно посылает экспедиции на поиски новых земель, и возглавляют их как раз таки морские офицеры.

“Но у нас во Франции такого нет”, — с грустью думал он.

С каждым днём, что Рене проводил в Генуе, он всё больше убеждался, что не желает в жизни ничего, кроме моря. Может быть, если он вернётся домой живой и невредимый, его семья, наконец, смирится? Стоило Рене подумать об этом, и на душу тут же ложилась нестерпимая тяжесть. Отец, может быть, и поймёт. Но ни мать, ни Шанталь убедить не удастся.

Один из вечерних разговоров в таверне особенно запал а память Рене. Он вместе с другими моряками слушал рассказ голландского шкипера о путешествии в Египет. И вдруг в соседней компании, сидевшей позади, назвали фамилию — Витри. Рене знал, что все Витри во Франции — его родня, других просто нет. Его прадед был единственным сыном в семье, дед тоже. Следовательно, говорили о ком-то из родичей — дядей или кузенов.

Рене насторожил тон, каким была произнесена его фамилия. Презрительно, надменно и с глухой ненавистью. Он слегка откинулся назад и напряг слух, чтобы вникнуть в смысл чужой беседы. Это было нелегко, потому что все посетители таверны громко разговаривали, кричали, хохотали, а в углу старый слепой музыкант играл на ребеке.

[ Ребека — средневековая скрипка]

— Это тот Витри, которого называют Полоумным? — спросил хрипловатый мужской голос. — Я видел его на турнире, когда был ещё мальчишкой. Непобедимый боец, без преувеличений.

— Не сам Полоумный, а его сын. Третий по счёту, — ответил второй голос, грубый и зычный, как у человека, привыкшего командовать на поле боя.

Теперь у Рене не осталось сомнений, что речь идёт о его семье. Он не раз слышал от родителей, что его дед, Окассен де Витри, страдал в молодости душевной болезнью, из-за чего получил прозвище “Полоумный”. Со временем дед почти выздоровел, остались лишь небольшие странности в поведении. Когда Рене в детстве гостил у деда, он вообще не замечал ничего необычного.

— Я немного знаю двоих старших сыновей Витри — маршала Франции и магистра артиллерии, — сказал обладатель хрипловатого голоса. — А что представляет из себя третий?

— Ничем не знаменит, кроме того, что он хитрая сволочь. Везде лезет, всюду нос суёт и хапает в три руки всё, что можно. Захватил шесть или семь имений, и все — в военных стычках или распрях с соседями.

Рене догадался, что речь идёт о Тьерри да Витри, отце Марсьяля. Какое-то наитие подсказывало ему, что недоброжелатели за соседним столом имеют отношение к изумрудной копи. Ужасно хотелось обернуться и посмотреть, кто они такие. Но он понимал, что так может привлечь к себе внимание.

“Лучше послушать, что они ещё скажут”, — решил Рене.

И тут, как назло, в таверне развязался скандал. Испанские моряки, которые сидели у входа, поссорились с англичанами, только что вошедшими в таверну. Перебранка перешла в громкие вопли и проклятия. Как ни старался Рене вслушиваться, он ничего не мог разобрать. А может быть, люди за столом сзади просто умолкли и наблюдают за скандалом, подумал он.

— Пойдём, Рене! — позвал один из его приятелей, едва драка закончилась.

— Куда? — спросил он.

— Мы же собирались перейти в таверну “Три наяды”. Там превосходно готовят осьминогов в масле.

Рене встал, чтобы выйти из-за стола, но задержался немного, пытаясь услышать ещё что-нибудь важное. И услышал! Обладатель хрипловатого голоса воскликнул:

— Никакой патент меня не остановит. Мне нет дела до чужих королей.

Рене не выдержал и обернулся. Разговаривали трое, вернее, трое говорили, а третий кивал головой. Человек с хрипловатым голосом был высок и довольно хорош собой, а по возрасту — чуть помоложе отца Рене. Русые волнистые волосы, правильные черты лица, которые портил лишь вертикальный шрам на левой брови. Он был одет, как многие моряки — в чёрную бархатную куртку. Но Рене почему-то показалось, что человек со шрамом — дворянин. Об этом свидетельствовала рыцарская выправка и подбородок, приподнятый, как это бывает у людей, привыкших командовать.

Собеседники незнакомца со шрамом тоже походили на дворян, но безземельных. Тех, кто отправляется бродить по свету, чтобы продавать своё боевое искусство за кусок хлеба. Один из них, высокий и жилистый, говорил:

— В любом случае, тебе уже можно вернуться во Францию. Обвинение снято. А за изумруды наверняка придётся подраться.

И тут человек со шрамом обернулся к Рене. Видимо, почувствовал на себе его взгляд.

— Что вам угодно, сударь? — ровным тоном спросил он.

— I don't speak French — холодно ответил Рене.

[ “Я не говорю по-французски” — в перев.с английского]

Он вышел из таверны с бешено колотящимся сердцем. Значит, незнакомцы, в самом деле, говорили об изумрудной копи, которую нашли Марсьяль и Ферри. Видимо, они из той шайки, что самовольно присвоила себе “ничейную” землю, и не собираются просто так отдавать её.

“А вот посмотрим, — подумал Рене. — С Витри лучше не связываться, так отец говорит”.

Через пару дней корабль шевалье де Биньоля закончил погрузку. Трюмы наполнили товарами, которые пользуются спросом во Франции — дорогими тканями, кружевами, стеклянной посудой, финиками и специями. Рене ещё раз тщательно проверил корпус, штурвал, такелаж, и вывел судно из порта. Ветер был попутный, и за два дня удалось пересечь Генуэзский залив.

— Если и дальше пойдёт так гладко, мы будем дома через пару недель! — восторженно заметил один из приказчиков.

— Через шестнадцать дней, — спокойно ответил Рене. — Но это вряд ли. Птицы летят к берегу, значит идёт шторм.

Его слова подтвердились — к вечеру началась буря. К тому времени корабль Биньоля уже стоял, прочно пришвартованный в маленькой гавани. Рене направился сюда, как только заметил, что море взволновалось. Всю ночь ветер ревел и швырял высокие валы в корму корабля, но вреда не причинил.

Утром на берег выбросило мачту и часть киля испанской каравеллы, разбитой штормом. Только вчера Рене видел это судно в море впереди себя.

— Ты спас нас всех, капитан Конте! — воскликнул боцман. — С твоим чутьём водить бы экспедиции вокруг Африки!

Рене невесело улыбнулся.

Ровно через шестнадцать дней, как и рассчитывал Рене, корабль вошёл в порт города Сета. Команда отправила гонца к владельцу корабля, шевалье де Биньолю, а потом с чистой совестью отправилась в ближайшую харчевню обедать.

— Ты куда, капитан? — удивлённо спросил один из приказчиков, видя, что Рене со своим слугой идёт к выходу из порта.

— Найду, где взять лошадей внаём и поеду домой, — спокойно ответил тот.

— А жалованье получить не хочешь?

Команда расхохоталась. Поистине, этот молодой капитан — не от мира сего. В карты не играет, по девкам не ходит, и даже деньги ему не нужны!

Рене сам посмеялся над собой. Он бы и бесплатно работал, лишь бы видеть впереди морской простор и слышать, как гудят натянутые ветром паруса. Но Биньоль заплатил щедро — вдвое больше того, что Рене получал за службу у сенешаля.

— Если надумаете бросить сухопутную жизнь, я всегда буду рад принять вас, — сказал он на прощанье.

В тот же день Рене прибыл в Гуле. Мать первая заметила его с балкона и со всех ног побежала к воротам. Обнимала Рене, осыпала поцелуями и одновременно колотила кулаком по плечам:

— Как ты посмел уехать, даже не попрощавшись? Бессовестный! Сколько я слёз пролила! Сколько молилась!

Отец оторвал её от Рене, крепко обнял сына, а потом быстро отошёл, уступив место Шанталь. Та смеялась и плакала, как Аньес, но конечно, не дралась.

— Я знала, что ты сегодня вернёшься, — прижимаясь к Рене, говорила она. — Вчера мне приснилось, что ты входишь в ворота на закате солнца. Так и есть!

За спиной у Рене, действительно, полыхал настоящий королевский закат — словно рассыпали по небу золото, рубины и розовые жемчуга.

— Идёмте скорее в дом! — воскликнула Аньес. — Рене ведь голодный с дороги.

“Великому путешественнику”, как называла его Шанталь, немедленно сварили его любимые креветки. Аньес сама приготовила для них острый соус, а Кантен откупорил лучшее белое вино с собственного виноградника.

Тем временем, Рене удалился в спальню, чтобы смыть с себя дорожную пыль и переодеться. Шанталь помогала ему. Правда, они ежеминутно откладывали ковш и мыло ради поцелуев и жарких ласк.

— Я так скучал по тебе, так томился, любовь моя! — повторял Рене.

В конце концов, Шанталь не выдержала — схватила его за руку, потащила к кровати и буквально повалила на себя. Запутала пальцы в волосах Рене, обвила ноги вокруг его талии и шептала между стонами:

— Я говорила тебе, не уезжай... не расставайся со мной… злой, упрямый мальчишка!

Они вышли к столу слегка смущённые, так как подозревали, что Аньес слышала их страстную возню, но невероятно счастливые. За едой Рене описывал своё путешествие, рассказывал о диковинках, которые видел в Марселе и Генуе, о прекрасных берегах Италии, кораблях, рынках и товарах. Только о шторме не упомянул, чтобы не пугать мать и жену.

— Кажется, теперь я начинаю понимать твою страсть к мореплаванию, — задумчиво произнесла Шанталь. — Но сама я не отважилась бы на это. Страшно! А если корабль вдруг утащит в такую даль, что не выбраться?

Аньес перекрестилась и сказала, что потому и боится моря. Сколько страшных рассказов она слышала о нём — гигантские спруты, которые утаскивают корабли в пучину, заколдованные острова, морские девы, зазывающие моряков пением…

— Да будет вам, матушка, это сказки для малых детей! — воскликнул Рене. — Лучше послушайте, что случилось в генуэзской таверне…

И он рассказал о разговоре, который невольно подслушал. Отец нахмурился.

— Если этот человек, как он говорил, видел моего отца на турнирах, значит, он сам рыцарь. И живёт где-то в Орлеаннэ. Но я не могу припомнить никого с такими приметами — шрам на брови, русые волосы, хриплый голос…

— Дорогой, этот человек мог явиться на турнир издалека, — возразила Аньес. — Ради таких событий люди едут даже из других стран, не говоря уж о провинциях.

Кантен кивнул. И добавил, что пока Рене отсутствовал, он получил от короля Мальорки ответ. Его величество не возражает, чтобы члены семьи Витри приобрели патент на разработку изумрудной копи.

— Я уже написал Тьерри, чтобы он приехал и сам отправился к королю за этим патентом, — пояснил Кантен. — Граф де Мельгёй позволил мне передать письмо с гонцами, которые доставляют от него донесения королю. Они меняются по дороге, поэтому время пути сокращается раза в три.

— Но самому Тьерри всё равно понадобится почти две недели, чтобы добраться до нас, — со вздохом добавила Аньес. — И зачем только вам понадобилось встревать в такое опасное дело!

— Мы Витри, — с усмешкой ответил Кантен. — Это у нас в крови.

Рене привёз подарки для графа и его семьи. Кто, как не они, помогли ему отправиться в плавание? К тому же, граф де Мельгёй помог отцу отправить срочное послание. Рене купил для него в Генуе отличный охотничий кинжал немецкой работы. Для Беатрисы был подготовлен отрез миланского бархата цвета “бычья кровь” — такой оттенок считался самым модным. А маленькому Жаку предназначался подарок, который сам Рене мечтал бы получить в детстве — игрушечная каравелла с парусами, которые можно было поднимать и опускать.

— Я не знал, что мадам графиня в счастливом ожидании, — сказал он, вручая подарки. — Иначе купил бы что-то и для малютки.

— Ничего! Я надеюсь, это не последнее плавание в твоей жизни, дорогой Рене! — с улыбкой ответила Беатриса.

Она казалась невероятно счастливой. Глаза блестели, как это бывало только в ранней юности, когда она рассказывала Рене об одной из своих безрассудных вылазок. Беременность была ещё незаметна, но Беатриса удивительно похорошела — кожа стала молочно-белой, губы чуть припухли. И вся она словно налилась волшебным соком, который даёт силу вечной юности.

Рене улыбался ей в ответ, хотя ему было совсем невесело. Он ревновал так сильно, что это пугало его самого. Странно, ведь когда Беатриса вышла за графа де Мельгёй, он чувствовал скорее облегчение. Почему же теперь такая страшная давящая боль внутри?

— А что это такое? — спросил маленький Жак, тыкая пальцем в свою игрушечную каравеллу.

— Фок-мачта, — объяснил Рене. — На ней ставят нижние прямые паруса, чтобы идти по ветру.

Жак немедленно показал на косой парус.

— А это зачем?

— Это грот-парус. Он помогает поворачивать корабль и идти против ветра.

— Пойду поставлю в корыто и буду дуть! — заявил Жак и помчался вверх по лестнице.

— Какой умный ребёнок! — с неподдельным восхищением сказал Рене. — Весь в свою матушку!

При графе он всегда говорил о Беатрисе в третьем лице. Обращения и на ты, и на вы казались одинаково неуместными.

— Я это каждый день повторяю! — согласился граф, и взял Беатрису за руку.

Она бросила на него короткий взгляд — казалось бы, обычный взгляд женщины, услышавший комплимент от мужа. Но Рене ощутил такую тоску, точно у него отобрали всю радость жизни. Поспешил попрощаться и едва ли не бегом вышел из дома.

Мать просила, чтобы он заехал в городские лавки и купил кое-что для хозяйства. Сделав это, Рене уже направлялся к южным воротам, чтобы вернуться в Гуле, когда слуга сзади окликнул его:

— Мессир Рене, за нами мальчишка какой-то бежит!

Рене оглянулся. К нему приблизился уличный оборвыш лет десяти и сунул в руку свёрнутый листок бумаги.

— Вам передали, сударь!

Рене машинально вынул из кошелька монетку, дал посыльному и только после этого развернул записку. Сердце забилось с грохотом. Он был твёрдо уверен, что письмо от Беатрисы. Но вместо этого увидел незнакомый почерк, тонкий, похоже, что женский. И конечно же, изменённый. Всего четыре строчки, но прочитав их, Рене почувствовал такой же ужас, как при вести об изнасиловании Беатрисы:

“Пока вы ездили за море, ваша супруга принимала у себя студента де Мало. Никто не знает, что у них было. Но вам стоит проверить, не выросли ли у вас рога”.

Глава 22.Чёрная болезнь

Дорога от Монпелье до Гуле пролетела, как один миг. Слуга едва поспевал за Рене, мчавшимся во весь опор. А тот не замечал ни клубов пыли, ни встречных всадников, которые вежливо здоровались с ним.

Строчки страшного письма стояли перед глазами Рене, руки дрожали, в висках давило. Это было нечто большее, чем ревность — жуткое, как самый сильный шторм на море, как кошмар, приснившийся в болезни. Рене вспомнил, как однажды в детстве его укусила в саду гадюка. Вот такой же озноб, такая же палящая боль.

Кто прислал это письмо? Зачем? Правду сообщили или злобную клевету? Кому выгодно сеять рознь между ним и любимой женой?

Он не мог собраться с мыслями, не знал, как заговорить с Шанталь о страшном письме. Дома отдал матери покупки, переоделся, сел ужинать, и всё это — молча, глядя в сторону. Аньес встревоженно спросила:

— Что случилось, сынок? Ты сам на себя не похож. Не поссорился ли ты с графом?

— Нет, — ответил Рене.

— Но ты ничего не ешь, милый! — взволновалась Шанталь. — Как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно, — саркастически ответил Рене.

Его тон напугал Шанталь. До конца ужина она поглядывала на Рене с опаской. А он выпил два кубка вина, заел кусочком сыра и сидел неподвижно, как замороженный. Кантен испытующе посмотрел на сына, но не стал задавать вопросов.

Сразу после ужина старшие Конте отправились спать. Шанталь пошла поцеловать на ночь маленькую дочку. А Рене неподвижно сидел на террасе, глядя в тёмный сад. Ночная бабочка пролетела мимо, задев его крылышками по лицу, но он этого даже не заметил.

— Милый, — позвала Шанталь, — что ты там сидишь? Идём спать!

Рене молча последовал за ней в спальню. Шанталь поставила на умывальный стол подсвечник с двумя свечами, сладко потянулась и принялась расшнуровывать корсаж. Рене молча стоял у двери, глядя, как она переодевается в ночную сорочку и распускает волосы.

— А ты что стоишь? — с игривой улыбкой спросила Шанталь. — Я соскучилась и жду не дождусь, когда ты меня обнимаешь!

Рене молча снял пояс и сложил его вдвое.

— Ты, никак, собрался меня наказать? — так же кокетливо спросила она. — И чем же я провинилась?

— А вот мы сейчас узнаем, — хмуро проговорил Рене.

Его взгляд и голос испугали Шанталь. Ни разу прежде она не видела своего мужа таким бледным, таким разгневанным и вместе с тем отрешённым. На миг ей даже показалось, что Рене сошёл с ума.

— Милый, что с тобой? — вскрикнула Шанталь.

Он схватил её в охапку и швырнул на кровать. Занеся над ней руку с ремнём, сдавленно проговорил:

— Не вздумай орать! Не тревожь моих родителей. Ни к чему им знать про твои грязные шашни.

— Кто тебе рассказал? — с ужасом спросила она.

И тем самым выдала себя. Рене понял, прежде, чем узнал правду.

— Значит, ты, действительно, спуталась с Мало, пока я был в море? Сознавайся! И так всё знаю!

— Мне не в чем сознаваться! — крикнула Шанталь, за что получила хлёсткий удар ремнем по бедру.

— Ай, что ты делаешь!

Рене вновь занёс руку, но Шанталь повисла на ней, умоляюще повторяя:

— Не надо, не надо, я всё расскажу!

Рене отступил на шаг. На его лице больше не было гнева — он смотрел на Шанталь с омерзением, точно на разлагающийся труп.

— Расскажешь? Выходит, есть, что рассказывать? — еле слышно спросил он.

Шанталь вскочила с кровати и заговорила быстро-быстро:

— Это не то, что тебе наговорили, совсем не то! Я тебе не изменяла! Клянусь Святой Девой! Клянусь нашей дочерью!

Она перекрестилась. Это немного охладило Рене. Он сел в кресло, обессиленный, с трясущимися руками и жуткой горечью во рту. Шанталь села рядом на скамейку для ног и, прижав ладошки к груди, продолжила:

— Этьен де Мало — это друг моего брата Гийома. Ты должен помнить его. Они приходили поздравлять нас с Пасхой, Гийом и четверо его товарищей по университету. Они все были темноволосые, один Мало светлый.

— Не помню, — резко ответил Рене. — Я не обязан запоминать всякую шушеру. Говори, что у тебя с ним было!

— Я же сказала, ничего! — сказала Шанталь, и из глаз её вдруг хлынули слёзы. — Во время твоего отъезда я несколько дней жила у Беатрисы де Мельгёй, потом вернулась в Гуле. Но пару раз на каждой неделе ездила в наш дом, проверяла, как обставляют комнату для малышки. Гийом заходил ко мне обедать вместе с Мало…

— Получается, твой братец во всём виноват? — вновь вспыхнул Рене.

— Гийом здесь ни при чём. Мало сам повадился приходить без него. Однажды принёс игрушку для Адель, потом привёз мне из своей деревни персиков…

Шанталь сделала паузу, всхлипнула и несмело проговорила:

— А в третий раз сказал, что больше не может молчать, что он любит меня…

— Я тебя сейчас убью! — вскрикнул Рене.

Он вскочил и бросился к Шанталь. Она в ужасе вытянула вперёд руки.

— Стой! Ты не дослушал! Ничего ведь не было!

Рене дышал тяжело, словно долго бежал вверх по лестнице. А руки его то судорожно сжимались в кулаки, то разжимались.

— Досказывай, — с трудом выговорил он.

Шанталь разрыдалась.

— Я боюсь тебя! Ты ведёшь себя, как безумец! Скажи, кто тебе донёс? Служанки? И ты поверил им, а мне, своей жене, не веришь?

— Досказывай, чёрт возьми! — завопил Рене. — Или тебя снова стегать, как осла?

Шанталь закрыла лицо руками и пролепетала сквозь слёзы:

— Мало обнял меня и стал целовать… я его ударила. Он не отставал, тогда я стала кричать… сказала, что пожалуюсь тебе и Гийому…

— Ты врёшь, — перебил её Рене. — Ты с ним спала. Иначе почему ты не рассказала мне?

— Я пожаловалась брату! — умоляюще вскричала Шанталь. — И он запретил Мало приходить ко мне. После того случая я больше не ездила в Монпелье. Если ты не веришь, спроси Гийома!

— Что мне за дело до Гийома! — яростно произнёс Рене. — Раз ты умолчала об этом, значит, было, что скрывать!

Захлёбываясь слезами, Шанталь схватила его за руки.

— Рене, я ведь поклялась самым святым… почему ты мне не веришь? Я люблю тебя одного, никто мне больше не нужен!

— Почему ты не рассказала мне? Отвечай!

Шанталь рыдала, как наказанный ребёнок. Рене посмотрел на неё с отвращением и мрачно произнёс:

— Ты с ним спала! Я это чувствую, и не поверю тебе, хоть чем клянись.

Шанталь протянула к нему руки, но Рене шарахнулся, точно от заразы.

— Ты мне больше не жена, я до самой смерти к тебе не прикоснусь! Завтра же уезжай к своим родителям!

Шанталь с воплем повалилась на колени, обхватила его ноги и заголосила на весь дом:

— Нет! Нет! Я не изменяла тебе! Повешусь, если ты мне не поверишь!

Крик перебудил всех домочадцев. Захлопали двери, по коридорам затопали босые ноги, вдали послышался плач младенца. Служанки и старшие Конте застали странную картину — Рене поднимал жену с пола, а она истерически хохотала, визжала и рыдала.

— Принесите воды, — попросил Рене. — Шанталь приснился кошмар.

Шанталь не могла пить, потому что зубы её были судорожно стиснуты. Пришлось вылить пару ковшей воды ей на голову. Лишь после молодая женщина затихла, но продолжала всхлипывать и вздрагивать всем телом.

Аньес сходила за успокоительным бальзамом, который держала в доме на всякий случай. Чтобы влить лекарство в рот Шанталь, пришлось разжимать ей зубы кинжалом. Она вся тряслась, из горла вырывались хриплые стоны.

— Не иначе, как на мадам порчу навели! — испуганно предположила бывшая кормилица Рене.

— Не говори ерунды! — возразила Аньес и обернулась к служанкам. — Приберитесь тут и переоденьте мадам в сухое. А ты, сынок, выйди с нами.

Рене молча последовал за родителями. Они вошли в трапезную, и Аньес пристально посмотрела в лицо сыну.

— Что у вас произошло? Только не ври нам про кошмарные сны!

— Ничего, матушка! — раздражённо ответил Рене. — Ей-богу, ничего!

— Не божись, — строго произнёс Кантен. — Мы с матерью ещё за ужином догадались. Ты получил письмо про какого-то студента?

— Да, — растерянно ответил Рене. — Откуда вы узнали, батюшка?

— Нам аж три таких письма прислали, пока тебя не было, — с мрачной усмешкой сказал Кантен. — И мы заплатили вашей служанке в Монпелье, чтобы она следила за Шанталь. Ничего не было. Неужели ты так плохо знаешь свою жену? Она любит тебя, и никто больше ей не нужен.

Рене стоял ошарашенный, глядя в одну точку.

— Но почему она мне не рассказала? — хмуро спросил он.

— А зачем? — сердито спросила Аньес. — И я не рассказала бы такого твоему отцу. Вы же, Витри, все ревнивые до безумия!

Рене прерывисто вздохнул. Боль не проходила, словно вся грудь изнутри была обожжена.

— Ты бы лучше задумался, кто пишет эти письма, — продолжила Аньес. — Не догадываешься?

— Нет, — недоуменно ответил Рене. — Откуда мне знать?

— Твоя мать думает, что это Беатриса де Мельгёй, — сказал Кантен.

Рене решительно покачал головой.

— Нет, матушка, Беатриса на такую гадость не способна. Пожалуй, я пойду к жене…извинюсь перед ней.

Шанталь сразу простила его. Обвила руками его шею и, прижавшись головой к груди, прошептала:

— Какой же ты ревнивый! Я и не знала!

Рене нежно гладил её по волосам, а сам думал о словах отца. Беатриса де Мельгёй пишет анонимные письма, чтобы оклеветать Шанталь… Какая нелепость! И он вдруг понял, что вызвало у него такой припадок необузданной ревности.

Он был в доме сенешаля… почувствовал глухую ревность из-за того, что Беатриса ждёт ребёнка от графа… а потом получил это подлое письмо.

“У меня всё в голове перепуталось, — с отчаянием думал он. — Я как будто заново узнал, что Беатрису изнасиловали. Приревновал её, а выплеснул всё на бедняжку Шанталь”.

Рене стало холодно и страшно, к горлу подступила дурнота. Он поспешил укрыться в тёплых объятиях Шанталь.

Беатриса всё утро провела в хлопотах. Она приехала на эти дни из своего загородного имения, так как они с мужем были приглашены на день рождения к жене одного из знатных горожан. Граф поручил Беатрисе подготовить и подарки, и праздничную одежду.

— Там будет не только ужин, но и бал. Выбери всё по своему вкусу, дорогая.

Мельгёй целыми днями был занят в суде. Накануне он со своими людьми изловил целую шайку фальшивомонетчиков, орудовавших в Монпелье уже три года. Менее значимые дела, наподобие строительства моста и частных ходатайств, граф поручил Рене де Конте.

Беатриса с утра съездила в лавки за подарками. Портные и белошвейки, которым заказали наряды для графа и графини, работали прямо в доме. Беатриса сразу поспешила к ним, чтобы посмотреть. Как раз в это время служанки внесли пару прежних костюмов графа, по которым снимали марки. Следом за ними, со скамейкой в руках, шёл Барто.

— А ты что здесь делаешь? — холодно спросила Беатриса.

— Мадемуазели попросили донести скамейку, — смущённо ответил он.

— Ты работаешь на конюшне, — глядя в сторону, сказала Беатриса. — В доме тебе нечего делать.

— Простите, мадам.

Она прошла мимо и заметила, что любимая служанка Мели смотрит на неё виноватыми глазами.

— Что случилось, дорогая? — тотчас спросила Беатриса.

— Не ругайте Барто, мадам, — пробормотала та. — Это я его позвала.

Беатриса отмахнулась и поспешила к портнихам. Дальше время потекло медленно и приятно — какая женщина не наслаждается примеркой новых нарядов? Вероятно, Беатриса занималась бы этим до самого обеда, если бы к ней вновь не обратилась Мели.

— Мадам, к вам пришли, — проговорила она.

В голосе служанки слышалось нескрываемое удивление

— Кто?

— Молодой мессир де Конте.

Беатриса непроизвольно вздрогнула. И быстро вышла на лестничную площадку, где дожидался Рене. Вид у него был странный — лицо бледное, веки припухшие, словно от бессонной ночи, взгляд отстранённый.

— Что случилось, Рене? — встревоженно спросила Беатриса.

— Мне надо поговорить с тобой, — тихо ответил он.

Беатриса пригласила его в малую трапезную, где они почти каждый день завтракали вместе. Но сегодня Рене не приходил на завтрак, наверное, поздно приехал.

— Садись, — приветливо сказала Беатриса, показывая на кресло.

И сама села напротив. Она чувствовала себя уверенно. Её больше не влекло к Рене. Она носила ребёнка, которого все ждали и желали, ради которого все угождали ей. Так и должно было произойти в её жизни. Она просто вернулась на путь, с которого её столкнула какая-то злобная нечисть, когда ангел-хранитель отвернулся.

И едва она сказала себе это, как поняла, что любуется Рене. Какими светлыми стали его волосы от морского солнца, как идёт ему золотистый итальянский загар, как ясны его серые глаза. И как сильно, не меньше, чем в семнадцать лет, она любит его.

— Мели, принеси нам вина и печенья! — крикнула Беатриса.

Рене заговорил, и голос у него было странно надломленный.

— Беатриса, со мной творится что-то непонятное. Мне кажется, я с ума схожу. И не с кем мне поделиться, кроме тебя…

Он рассказал о мерзком анонимном письме, о своём припадке ревности, который лишь по ошибке обрушился на ни в чём не повинную Шанталь. Тут принесли вино, и Рене замолк, дожидаясь, пока служанка выйдет. Беатриса сама наполнила два кубка, подала один из них Рене.

— Продолжай, друг мой, — ласково произнесла она.

Рене отчаянно мотнул головой.

— Я до сих пор не знаю, любил ли я тебя тогда… когда мы были обручены. Помню, что ты казалась мне самой красивой на свете, самой желанной. Я чуть не умер, когда с тобой случилась та беда. А сейчас… я ничего не понимаю в любви. Скажи, что со мной происходит?

Беатриса встала, подошла к его креслу и села на подлокотник. Сто лет они не сидели так близко! Рене задохнулся, когда рука Беатрисы легла ему на волосы, погладила лоб.

— Милый Рене, на свете нет двух одинаковых людей и двух одинаковых любовей. У всех по-разному, лишь одно одинаково — влюблённому всегда кажется, что он теряет разум. Скажи, ты часто думаешь обо мне?

— Да, — растерянно ответил он. — Каждый день, каждую ночь.

— И ты желаешь меня больше всех на свете?

— Да, — согласился Рене. — Даже свою жену я не желаю так, как тебя.

И обняв её за талию, прижался лицом к её груди. В этом движении не было страсти. Он искал у неё защиты, как ребёнок прижимается к матери, спасаясь от страшных снов. Сами собой полились слёзы. И Рене не стыдился их. Беатриса кончиками пальцев вытерла ему глаза.

— Друг мой, не мучай себя. Ты любишь меня, не сомневайся.

— А дальше что? — в отчаянии воскликнул он. — Знать это и вечно страдать?

Беатриса грустно улыбнулась.

— Разве это страдание? — тихо спросила она. — Мне просто видеть тебя — радость, просто говорить с тобой — блаженство.

Рене заговорил с лихорадочной скоростью, глотая слова от волнения:

— Мне этого недостаточно! Я хочу быть с тобой всегда. Хочу, чтобы ты была моей женой, чтобы твои дети рождались от меня…

Беатриса взяла его за плечи и поцеловала в губы. Сильно и жарко, но поцелуй длился лишь пару мгновений.

— Не бунтуй против Бога, Рене. Господь решил, что ты должен быть мужем Шанталь де Терме, а я должна прожить свой век с графом де Мельгёй. Тут уже ничего не изменишь, и надо ли? У нас обоих удачные браки. А вместе мы будем… Я думаю, что вместе мы будем после смерти.

Она встала с подлокотника кресла, давая понять, что разговор закончен. Рене тоже поднялся, и уже повернулся к двери, но тут в голове у него словно закружился чёрный вихрь. Упав на ковёр к ногам Беатрисы, Рене забился в судорогах с головы до пят.

— Боже, что это! — воскликнула Беатриса. — Что с тобой, Рене!

Но он, похоже, ничего не слышал. Страшная дрожь сотрясала его, глаза закатились под веки, губы посинели.

— Люди, сюда! — закричала Беатриса. — Мели, Рашель, скорее!

Вбежали служанки, и вместе с ними Барто. Именно он-то и поднял Рене с пола и уложил на широкую скамью. Рашель побежала во двор — послать кого-нибудь из охраны за лекарем.

— Мадам, — с ужасом сказал Барто, глядя на судороги Рене, — а ведь у мессира чёрная болезнь! Видал я такое и не раз!

— Нет, нет! — горячо возразила Беатриса. — Падучая начинается с малых лет. Я его знаю с детства, никогда прежде такого не было!

Глава 23. Причины болезни

Знаменитый лекарь Коэнс был родом из Испании, но много лет прожил в Монпелье. Говорили, что он происходит из мусульманской семьи, принявшей крещение. По внешности Коэнса нельзя было догадаться, какой он национальности — может, испанец, может араб или окситанец. В глаза бросалось только то, что лекарь был очень стар.

Коэнс мгновенно остановил припадок Рене, сунув ему под нос флакон с резко пахнущей жидкостью. Потом вынул из своего мешка бутылку с тёмной настойкой и налил немного в принесённую с собой костяную ложку.

— Выпейте это, мессир, — спокойно сказал он, поднося ложку к губам Рене.

Тот молча проглотил и отвернулся, явно стыдясь происходящего.

— Неужели это чёрная болезнь, мэтр Коэнс? — с испугом спросила Беатриса, пока лекарь слушал сердце Рене с помощью деревянной трубки. — Насколько я знаю, она врождённая, а мессир де Конте никогда ею не страдал!

— Конечно, это не падучая, — подтвердил Коэнс. — Пока трудно сказать, но подозреваю, что это чёрная меланхолия.

Служанки и жена управителя испуганно перекрестилась. А Беатриса настойчиво спросила:

— Что это такое?

— Не телесная болезнь, а душевная, — объяснил лекарь. — Она возникает от тяжёлых несчастий, нравственных страданий, неудовлетворённости жизнью. Для мужчин такой недуг редок, обычно им болеют женщины и дети.

— Странно! — огорчённо проговорила Беатриса. — Мессир де Конте всегда был очень уравновешенным. Как это лечится, мэтр?

— Спокойный образ жизни, устранение волнующих причин. Лучше всего молодому человеку сменить обстановку, отправиться в путешествие.

— Да ведь он только что вернулся домой из успешного плавания! — удивилась Беатриса.

Старый лекарь пожал плечами.

— Значит, волнующие причины возникают именно дома.

Рене этого разговора не слышал. От настойки Коэнса он заснул так крепко, что даже не почувствовал, как Беатриса укрыла его шалью и подсунула ему под голову подушку.

— Он будет спать не меньше двух часов, — сказал лекарь. — На всякий случай оставьте с ним кого-нибудь из слуг. А когда проснётся, отправьте домой. Лучше бы ему отдохнуть пару дней от службы.

Беатриса обернулась. Она хотела отправить Мели за слугой Рене, который обычно дожидался хозяина во дворе или в первом этаже. Но увидела в дверях Барто и подозвала его коротким жестом.

— Эй, ты! Посиди здесь, пока мессир де Конте не очнётся. Потом позови меня.

Уже и граф де Мельгёй вернулся домой к обеду, а Рене всё спал беспробудным сном. Беатриса рассказала мужу почти всю правду — об анонимном письме и ссоре супругов Конте, о внезапном припадке и советах, которые дал лекарь Коэнс. Конечно, она ни словом не упомянула, что они с Рене говорили о своей несчастливой разбитой любви.

— Бедняга! — с искренним сочувствием проговорил граф. — Думаю, дело вовсе не в ревности, а в том, что Рене недоволен своей службой.

— Он говорил тебе об этом? — встревоженно спросила Беатриса.

— Нет. Он прекрасно справляется, но я вижу, что ему это совершенно неинтересно. Накануне отъезда он рассказывал мне, что с детства бредил мореплаванием, но родители не разрешили ему служить во флоте. А потом и жена вцепилась в него, как клещ.

— Боже, Раймон! — смеясь, воскликнула Беатриса. — Что за некрасивое сравнение для бедной Шанталь!

Граф невесело усмехнулся.

— Ты знаешь, что я хорошо отношусь к Шанталь, но она ведёт себя с мужем просто безжалостно. Нельзя отбирать у человека самое дорогое в жизни.

Беатриса не сдержалась — поцеловала его в щёку. Но тут же опомнилась. Рядом со спящим Рене по-прежнему торчал Барто. Когда в трапезную вошёл граф, он вскочил, да так и продолжал стоять в углу. Но, конечно, всё прекрасно слышал и видел.

— Лекарь сказал не тревожить Рене, пока он сам не проснётся, — быстро сказала Беатриса. — Я сейчас прикажу, чтобы нам подали обед в музыкальную комнату.

Рене вернулся домой в обычное время. Странный припадок, кажется, не причинил ему никакого вреда. Но Рене оставался мрачным и подавленным. Родителям не сказал ни слова о происшествии в доме графа. Однако, оставшись наедине с Шанталь, сказал:

— Сегодня на службе мне стало плохо. Случился какой-то приступ вроде падучей.

— Боже! — испуганно вскрикнула Шанталь. — А вдруг ты подхватил опасное поветрие во время путешествия?

— Беатриса вызвала Коэнса. Его считают лучшим лекарем Монпелье. Он сказал, что у меня душевная болезнь, — возразил Рене.

— Что за глупости? — возмутилась Шанталь. — Душевнобольные — это же полоумные. Такие, которых грузят в один корабль и отправляют в открытое море, подальше от здоровых людей. Не верь этому выжившему из ума сарацину, любовь моя! Ты просто переволновался из-за мерзкого письма.

— Не знаю, — задумчиво сказал Рене. — Может, это наследственное? Мой дед страдал какой-то душевной болезнью. И захворал примерно в таком же возрасте, как я сейчас.

Шанталь перекрестилась. Обняла Рене, принялась горячо целовать и уговаривать, чтобы не он верил во всякие глупости.

— Тебе надо отдохнуть, милый! Может, попросишь графа об отпуске и съездим на нашу приморскую виллу?

Но Рене ответил, что ему неудобно брать отпуск сейчас, после почти двухмесячного отсутствия на службе. На самом деле, он просто не хотел слышать зов моря без надежды ответить на него — по-настоящему, стоя на палубе, которую неустанно качают волны.

Как показало время, он поступил правильно. Потому что через неделю в Гуле пожаловали гости. Снова кузен Марсьяль, а с ним — его отец Тьерри де Ливри де Витри, Ксавье де Трейо с женой, и ещё один незнакомый рыцарь средних лет.

Тьерри был старше отца Рене на пять лет, но вёл себя гораздо живее и раскованнее. Он часто шутил, причём, иногда так дерзко, что Аньес ахала, а Шанталь краснела до ушей. Телосложением Тьерри был худощавый и гибкий, а ростом превосходил на дюйм и Кантена, и Рене.

— Вы, наверное, самый высокий из Витри, дядюшка? — с улыбкой спросила Шанталь.

— Нет, самый долговязый — наш старший брат Робер, он даже отца давно перерос, — весело ответил Тьерри. — Не знаю, чем его жена кормит. Наверное, подмешивает ему грудное молоко ведьмы!

Шанталь прыснула со смеха, и Тьерри тут же объявил, что она просто неописуемо хороша, когда смеётся.

— И когда не смеёшься — тоже! — добавил он. — Можно звать тебя на ты?

— Конечно! — радостно отозвалась Шанталь. — Я сразу перешла на ты с кузеном Марсьялем, а он ведь…

Она тотчас смущённо зажала рот руками, потому что только сейчас осознала, что любезный и весёлый кавалер — отец Марсьяля, а значит, раза в два старше её.

Тьерри не только не обиделся, а расхохотался и заявил, что его часто принимают за старшего брата собственных сыновей. И уж точно — за старшего брата Люси.

— Ну, ещё соври, что тебя принимают за моего сына, — с усмешкой сказал Ксавье.

— Боже упаси, — парировал Тьерри. — Это было бы какое-то кровосмесительное извращение!

Так и проходил ужин — с бесконечными шутками, взрывами смеха, рассказами о других родичах Витри. Пока Рене, по настоянию отца, не повторил свой рассказ о странных незнакомцах в генуэзской таверне.

— Меня настораживает, что они нас знают! — воскликнул Кантен. — Конечно, отец и Робер много кому известны. Но больше всего они обсуждали тебя, Тьерри!

Рене заметил, что слушая его историю, весёлый дядя вмиг сосредоточился, подобрался, словно охотник, наводящий стрелу на дичь. В глазах его заплясали искры — то ли от напряжённой работы мысли, то ли от разгорающегося внутри азарта.

Дослушав, Тьерри даже клацнул зубами, точно готовился схватить добычу. И обернулся к своему спутнику — незнакомому рыцарю, который всё это время скромно молчал.

— Ты заметил зацепку, Телесфор?

— Обвинение снято, — кратко ответил тот.

— Вот именно! — вскинув палец вверх, воскликнул Тьерри. — Один из этих типов сказал молодчику со шрамом: “Обвинение снято, ты можешь возвращаться”.

— Значит, он преступник, дядя? — несмело спросил Рене. — Я ещё тогда подумал, что он был в розыске…

Тьерри смерил его молниеносным взглядом сверху вниз.

— А ты отлично соображаешь, племянник!

— Подумаешь! Что тут соображать! — ревнивым тоном заявил кузен Марсьяль. — Я больше скажу! Если этот человек дворянин, то список преступлений резко сокращается. Дворяне не воруют и не мошенничают, не нарушают правил торговли и не скупают краденого.

— Всё равно есть очень много преступлений, в которых могут обвинить дворянина, — возразил Ксавье. — Убийство, измена королю, разбой…

— Не забудь похищение чужой жены или дочери, дорогой, — подсказала Люси.

Рене отрицательно покачал головой. Человек со шрамом даже с виду казался хитрым, что называется, прожжёным мерзавцем.

— Не из тех, кто совершил преступление нечаянно, по воле страстей, — по-прежнему смущённо проговорил он. — Ещё когда я учился в Сагрише, приходилось встречать в тавернах известных пиратов. Так вот, этот человек такой же… наглый, уверенный в себе.

— О такого рода преступниках обычно рассылают сведения по всем городам, — сказал друг Тьерри, Телесфор. — Кого в Монпелье можно расспросить об этом?

— Моего начальника, — ответил Рене. — Сенешаля де Мельгёй. Розыском и поимкой преступников занимается он.

Хозяева и гости отправились спать поздно — около полуночи. Шанталь перецеловала на ночь всех, включая и Телесфора, с которым познакомилась только сегодня. А Люси вдруг хитро улыбнулась и отозвала Рене в сторону.

— Что такое, кузина? — удивлённо спросил он.

Люси протянула ему большую книгу в зелёном кожаном переплёте.

— Это тебе подарок от тёти Бланки!

Рене открыл книгу и увидел на титульном листе рисунок каравеллы на волнах, искусно сделанный красками и сусальным золотом. Надпись под рисунком гласила: “Баронесса де Рюффай. Роман “Мореход и Нимфа”.

— Спасибо, — растерянно проговорил Рене. — Но я не читаю романы.

— Да-да, я знаю, что ты предпочитаешь трактаты про всякие скучные вычисления, — бесцеремонно ответила Люси. — Но всё-таки сделай над собой усилие и прочти. Романы иногда приносят больше пользы, чем вся твоя научная скучища!

Назавтра Рене спросил графа, могут ли его родственники получить личную аудиенцию. Мельгёй сказал, что готов принять их в любой день, хоть завтра.

— Все преступники, которых объявляли в розыск за последние три года, записаны в зелёной книге, — сказал он. — Да вы ведь знаете это, Рене! Сами иногда заглядываете туда. К сожалению, среди них не так уж много дворян.

На другой день, когда родичи Рене явились к нему, сенешаль сам открыл пресловутую зелёную книгу.

— Как я понимаю, нам известно всего три приметы преступника — русые волнистые волосы, высокий рост, рассечённая левая бровь.

— Если бы не шрам, то можно сказать, что это мой братец Кантен! — с усмешкой воскликнул Тьерри.

Сенешаль принялся листать книгу. Но никто из преступников, приметы которых рассылали по всем городам и весям Франции, не подходил под описание. Среди множества разбойников, колдунов, воров и убийц вообще почти не попадалось дворян.

— И вовсе не потому, что благородное сословие не склонно к преступлениям, — иронически произнёс Мельгёй. — Просто у дворян больше возможностей скрыть свои злодеяния.

— Это верно! — с жаром отозвался Тьерри. — Один знакомый мне маркиз много лет занимался разбоем, а вывести его на чистую воду удалось только моей семье. До того он был хитрый, жестокий и умелый в боевых искусствах…

— Жестокий! — вдруг воскликнул граф.

Он вскочил с места, быстро выдвинул ящик одного из шкафов и достал стопку бумаг. Рене знал, что там лежат старые письма и донесения, присланные ещё прежнему сенешалю.

— Вот оно! Это письмо архиепископа графства Марш. Он просил задержать некоего дворянина, которого обвиняли в убийстве монаха, совершённом с немыслимой жестокостью. Монаху отрубили три пальца на левой руке, отрезали оба уха и мужские органы, и только после этого закололи кинжалом в печень.

— Ого! — воскликнул Ксавье, а Кантен и Телесфор лишь молча перекрестилась.

А Тьерри спросил с нескрываемым азартом:

— И кто же этот странный забавник, который позволяет себе такие шуточки с монахами?

— Барон Бушар де Рерт из графства Марш, — ответил сенешаль. — Приметы сходятся: высокий рост, русые волнистые волосы, голубые глаза, рассечённая левая бровь. На вид лет тридцати, но письмо написано три года назад.

— Почему же имя не значилось в книге розыска? — удивился Ксавье.

— Думаю, монах был незнатного происхождения. Из-за такого королевский суд не станет вести всеобщий розыск, — задумчиво ответил Мельгёй. — Или ещё одна причина — доказательств было мало, и светский суд отказался вести дело.

Сенешаль вышел проводить посетителей и увидел во дворе перед домом Беатрису с маленьким Жаком. Они играли волчком, который накануне купил сам граф. Беатриса устанавливала игрушку на земле, а потом Жак ударял кнутиком, и волчок вертелся, жужжа и звеня. Увидев мужа с посетителями, Беатриса улыбнулась им и сделала реверанс.

— Знакомьтесь, господа, — сказал Мельгёй. — Моя супруга, мадам Беатриса де Мельгёй, урождённая Карруж.

— Карруж? — переспросил Тьерри и немедленно шагнул к Беатрисе.

Поклонился, смерил жарким взглядом, поцеловал ей руку и заговорил с такой скоростью, что Беатриса растерялась.

— Не ваш ли батюшка служил в охране у нашего короля, когда тот был ещё дофином? Ришар де Карруж, если не ошибаюсь? О, так мы с ним довольно часто встречались! Мне приходилось бывать при дворе. Я был близким другом мадемуазель де Шандивер, личной сиделки покойного короля. Очень близким другом, если вы понимаете, о чём я! Чудесная была женщина, добрая, умная, красивая. Но, скажу честно, не обладала даже десятой частью вашей красоты. Я немало перевидал красавиц, но подобной вам…

— Шевалье де Ливри, мы вас ждём! — язвительно воскликнул Ксавье.

Тьерри состроил столь уморительную гримасу, что Беатриса от души расхохоталась.

— Это мой зять, — пояснил он, показав на Ксавье большим пальцем. — Большего зануды нет во всём мире. Если только в Англии, все англичане невероятно скучные люди. Вы бывали в Англии, мадам де Мельгёй? А в Венгрии? О, как-нибудь я расскажу вам о Венгрии…

— Брат, пойдём! Ты утомил мадам де Мельгёй! — позвал Кантен.

— А, так вы брат мессира де Конте! — с улыбкой сказала Беатриса.

— Да, предыдущий по старшинству, — бойко пояснил Тьерри, — шевалье де Ливри де Витри к вашим услугам. К любым услугам, если вы понимаете, о чём я…

Продолжить ему не удалось. Телесфор молча подошёл, взял его за рукав и потянул за собой. Всё благородное общество рассмеялась.

— Прошу простить моего брата, — сказал Кантен, обращаясь к графу де Мельгёй, — он не владеет собой, когда видит красивую даму.

— Понимаю, — с улыбкой ответил граф. — Я и сам до сих пор не владею собой, когда вижу свою жену.

Проводив гостей до ворот, он вернулся к Беатриса и рассказал ей суть дела, с которым они приходили.

— Скоро приезжие господа отправятся в Перпиньян, к королю Мальорки, чтобы получить патент на изумрудную копь. А дальше собираются изгнать оттуда разбойников, которые самовольно захватили рудник.

— Это настоящее приключение! — воскликнула Беатриса. — Жаль, что я не мужчина, и не могу участвовать в таких делах.

— Даст Бог, мы с тобой тоже поездим по свету! — ответил граф, обнимая её. — Когда малыш родится и немного подрастёт. А Жак к тому времени будет уже большой, и мы сможем брать его с собой. Правда, сынок?

Граф обернулся, но Жака поблизости не было. Мальчик стоял поодаль, под большим деревом и разговаривал с Барто. Тот нырнул в заросли сирени и, тотчас вернувшись, вручил Жаку волчок.

— Так увлёкся, что загнал игрушку в кусты! — с усмешкой сказал граф.

Но Беатриса сердито посмотрела на Барто. Тот заметил её взгляд, виновато кивнул и скрылся за деревьями.

— Кстати, — добавил граф, — Рене де Конте поедет в Перпиньян с родственниками. Во-первых, повезёт от меня письмо королю Мальорки относительно таможенных пошлин на границе. А во-вторых, Рене нужно отвлечься от рутины, как советовал лекарь.

Глава 24. Письмо, массаж, арбалет

Несколько дней подряд стояла такая ясная и тёплая погода, словно на дворе был июнь, а не октябрь. В воздухе разносилось сладкое благоухание цветов олеандра. И розмарин, который рос в саду вокруг дома сенешаля, тоже расцвёл, так что две лужайки стали сплошь фиолетовыми.

— У нас часто такое бывает, — пояснила Беатриса, когда граф удивился странностям природы. — Это же Лангедок, дорогой мой! Самый юг Франции!

— Наверное, мне просто не доводилось бывать в южных странах осенью, — сказал он. — А здесь я прожил чуть больше года.

Супруги заканчивали ужин. Окна в трапезной до сих пор были распахнуты, и вместе с вечерней прохладой в них вливались звуки большого города — грохот телег, ржание коней и крики ослов, хохот, смех, пьяное пение.

— Может быть, вам с Жаком снова перебраться за город? — предложил граф. — Продлить себе лето, поесть фруктов прямо с веток?

— Хорошо, — послушно ответила Беатриса.

Уже несколько дней она была задумчивая, тихая, и разговаривала, словно во сне. Граф не понимал, что с ней происходит, а спрашивать не осмеливался. Женщины во время беременности часто становятся непредсказуемыми, говорил он себе. Тайный голос изнутри нашёптывал совсем другой ответ, но граф отказывался ему верить.

— Мне кажется, ты плохо чувствуешь себя в последнее время, дорогая, — осторожно сказал он. — Не пригласить ли к тебе лекаря?

Беатриса ответила всё так же безучастно:

— Не надо. Я прекрасно себя чувствую.

И снова ушла в себя. Впрочем, когда нянька привела Жака, чтобы тот пожелал родителям спокойной ночи, Беатриса очнулась и вновь стала самой собой. Ласковой весёлой красавицей, которая обожает своего ребёнка и мужа. Это настроение не пропало на супружеском ложе, и граф засыпал счастливым, говоря назойливому внутреннему голосу: “Всё прекрасно, и нечего выдумывать глупости!”

Назавтра Беатриса отправилась в своё загородное имение. Собрались быстро, потому что в “Счастливом крае” было всё, что нужно для приятной жизни — мебель, постельное бельё, запасы провизии и одежды. Кроме того, там постоянно находился штат слуг, поэтому Беатриса всегда брала с собой только Мели, Рашель, няньку и охрану.

Карету подали к крыльцу, служанки отнесли внутрь небольшую поклажу. И Мели, любимая горничная Беатрисы вдруг робко обратилась к ней:

— Мадам, разрешите…

— Что ты хотела? — с улыбкой спросила Беатриса.

Она думала, Мели попросит разрешения взять своего кота, которого обожал маленький Жак.

— Можно Барто поедет с нами? — пролепетала Мели.

Беатриса вмиг помрачнела. А потом ответила так резко, что служанка отскочила, словно её ударили.

— Ещё чего выдумала!

Мели стояла с потерянным лицом, пока это не заметила кормилица Рашель. Она подошла к девушке, и несколько минут они шептались. Беатриса не обращала на них внимания, потому что прощалась с мужем.

— Я приеду завтра к вечеру, дорогая! — пообещал он. — Если тебе что-то понадобится, отправь ко мне слугу.

Граф подхватил на руки Жака, поцеловал в обе щёчки и передал няне. Беатриса тоже направились к карете, но Рашель остановила её.

— Беа, детка! Ты за что обидела Мели? — громким шёпотом спросила она.

— Я? — удивлённо произнесла Беатриса. — Когда?

Она не умела лгать Рашель, которая кормила её грудью до двух лет, воспитывала до пяти, а потом осталась с ней навсегда. Во многом кормилица была Беатрисе ближе родной матери.

— Она попросила тебя взять того парня, конюха, — строго проговорила Рашель. — Тебе жалко, что ли? Она, вроде как, сохнет по нему.

Беатриса нервно оглянулась на Мели. Та стояла позади кареты, глядя в землю и, кажется, готова была расплакаться.

— Господи, я и не знала, — смущённо сказала Беатриса. — Ладно, пусть едет.

Она и не думала спрашивать разрешения у мужа. Граф ни в чём не ограничивал Беатрису, особенно в деньгах и домашнем хозяйстве, к которому относились все слуги, кроме охраны. И конечно, она отвела взгляд от Мели, мгновенно засиявшей так, точно ей втрое увеличили жалование. Беатрисе до сих противно было всё, связанное с Барто, но причины этой неприязни никому нельзя было объяснять.

В загородном имении царила сказочная красота. Цвели олеандры и земляничные деревья, сыпались с ветвей золотые листья и дозревал поздний виноград. Беатриса выносила в сад коврик и сидела на нём с шитьём или книгой. Маленький Жак играл неподалёку. Служанки тоже устраивались шить и болтать, но Беатриса не слушала их разговоров.

Она думала о том, что теперь очень долго не увидит Рене. До Перпиньяна ехать дня четыре, и то — если на дорогах не будет помех. Потом, самое малое, трое суток там. И ещё дорога назад… Получается, две недели.

Беатриса закрыла глаза и вздохнула. Она не боялась так за Рене, когда он был в плавании. Возможно, потому что тогда не знала о его болезни. Она снова вспомнила, как гладила его по волосам, как дрожали его руки и прерывался голос, Мучительная тоска сжала её горло.

“Как бы не зареветь при служанках!” — подумала она.

Беатрису привёл в себя громкий смех Жака. Мальчик смеялся где-то вдали, за виноградником. Беатриса сердито глянула на няньку:

— Талеза, а с кем ребёнок? Неужели один?

— Нет, — уверенно ответила та. — С ним Мели побежала. Они в салки играют.

Беатриса ощутила дурное предчувствие, которое томило её уже несколько дней. Быстро поднявшись с травы, она поспешила в ту сторону, откуда слышался смех и визг сына. Мели, в самом деле, играла с Жаком в салки. Только малыш сидел на спине у Барто, а тот убегал от служанки, петляя между деревьев. Увидев Беатрису, Жак звонко закричал:

— Матушка, а мы играем! Так весело!

Беатриса улыбнулась сыну, но тотчас сделала Барто знак опустить мальчика на землю.

— Он сам попросил, мадам, — быстро сказал тот. — Я же не мог отказать.

Беатриса взяла Жака за руку и повела за собой.

— Куда? — запротестовал малыш. — Я хочу ещё поиграть с Мели и Барто!

— Нельзя играть со слугами, дитя моё, — ласково проговорила она. — Они должны работать, а не развлекать тебя. Иначе нам придётся их уволить!

И бросила на Барто взгляд, резкий, как удар ножа. Он мгновенно опустил голову и пошёл к конюшне.

Через два дня к Беатрисе прибыл посетитель, которого она совсем не ожидала. Это был Юрбен де Треман — как всегда красивый, с иголочки одетый и иронически улыбающийся.

— Боже, кого я вижу! — вскрикнула Беатриса. — Как вы здесь очутились, дорогой друг?

Юрбен поцеловал ей руку и сказал, что ужасно соскучился.

— Я ведь не видел вас с конца лета! Говорят, вы в счастливом ожидании? И несмотря на это, прекрасно выглядите.

Беатриса рассмеялась. На душе у неё вмиг стало легко и весело, точно она вернулась в самую счастливую пору своей жизни — время помолвки с Рене.

— Пойдёмте, выпьем холодного вина и закусим, чем Бог пошлёт, — предложила Беатриса. — Вы хотите есть?

— Я голодный, как уличный пёс, — весело ответил Юрбен. — С раннего утра на службе без завтрака, без обеда. И сразу, как закончил, помчался к вам.

— Боже, зачем такие жертвы! — удивилась Беатриса.

Юрбен лукаво улыбнулся и достал из кошеля маленькое письмо, запечатанное красным воском.

— Мне? От кого же? — с любопытством спросила Беатриса.

— А вы угадайте! — задорно сказал Юрбен.

Беатриса перестала улыбаться.

— Неужели…

— Да, именно. От Конте, — без тени смущения сказал Юрбен. — Видите ли, я временно замещаю его при графе. Ваш супруг сам предложил мне поработать в канцелярии, пока Конте с дипломатической миссией в Мальорке.

— Как я рада за вас! — воскликнула Беатриса. — Может быть, Раймон и дальше оставит за вами место. Дел у него полно, там и два секретаря не помешают.

— В общем, письмо привезли утром просили передать вам лично в руки. Я знал, что дома вас нет, и что граф сегодня не собирался к вам. Решил доставить сам.

— Господи, как мило с вашей стороны! — улыбаясь, сказала Беатриса.

— Пожалуй, я пойду проверю, как позаботились о моём коне, — с той же многозначительной улыбкой проговорил Юрбен. — А вы пока прочтите письмо

Беатриса даже возражать не стала. Юрбен не успел отойти на три шага, а она уже сорвала печать и принялась читать.

“Дорогая Беатриса! Пользуюсь случаем отправить тебе письмо с купцами, которые направляются в Монпелье. Сейчас мы находимся в одном дне пути от Перпиньяна. Путешествие проходит гладко и даже весело. Мой дядя Тьерри и его дочь Люси всю дорогу то поют, то рассказывают всевозможные истории. Иногда и я рассказываю, что видел и слышал в плавании. Погода прекрасная, и время пролетает незаметно.

Милая Беатриса! Всю дорогу я наблюдаю, с какой любовью, доверием и уважением общаются между собой супруги де Трейо — Ксавье и Люси. И невольно мне приходят в голову горькие мысли — никогда у меня не бывает так с моей женой. Хотя со стороны, наверное, кажется, что мы влюблены друг в друга по уши.

Увы, я давно понял, что не испытываю к жене ничего, кроме чувственного желания. И даже оно не идёт ни в какое сравнение со страстью, которую я питаю к тебе”.

Беатриса в испуге свернула письмо, словно кто-то мог подглядеть в него. Но она была совершенно одна на террасе. В полной тишине слышался лишь перезвон птиц в кронах деревьев.

“Я понимаю, что ты не из тех скверных женщин, что способны на измену, — продолжила читать Беатриса. — Да я и не хочу больше сбивать тебя на грех. Ты не способна на дурное. Эта мысль приносит мне одновременно радость и печаль. Знаю, что моя любовь к тебе абсолютно безнадёжна. И вся радость от путешествия гаснет. Наверное, меня спасло бы дальнее плавание, но об этом я не смею и мечтать”.

Беатриса дочитала письмо. Напоследок Рене обещал отвлекаться от тоскливых мыслей путешествием и писать ей при каждой возможности.

“Знаю, что граф никогда не станет оскорблять тебя подозрениями. Но на всякий случай я попросил кузину Люси приложить к письму свою печать”.

Беатриса посмотрела и грустно улыбнулась. На письме, действительно, стояла печать “Люси де Трейо”. Интересно, как же Юрбен де Треман догадался, что оно от Рене?

— Купец, который привёз письмо, сказал, что передал молодой дворянин со светлыми волосами, — усмехнувшись, ответил Юрбен. — Ну, нетрудно догадаться! Не волнуйтесь, дорогая, я ничего не скажу графу.

Беатриса серьёзно посмотрела ему в лицо.

— Это не то, что вы думаете. Клянусь Святой Девой, ничего подобного. Мы трудно объяснить, но…

— И не надо! —добродушно воскликнул Юрбен. — Я прекрасно знаю, что вы за мешок алмазов не станете изменять мужу. А меня вообще собираются накормить в этом доме?

Беатриса рассмеялась. Позвала Мели и приказала, чтобы принесли, всё, что готово на кухне. А если ужина ещё нет, пусть подадут закусок или приготовят что-то на скорую руку.

— И накройте нам на террасе! Побыстрее!

Слуги замелькали туда-сюда, так, что у Юрбена, по его собственным словам, в глазах зарябило. Оказалось, что ужин готов, но повар дополнил его несколькими сортами сыра, паштета и разными солёными морепродуктами.

— А вот морских гадов я не люблю, — беззастенчиво заявил Юрбен. — Предпочитаю мясо и сладости.

— Я тоже! — улыбаясь, ответила Беатриса. — Но сейчас тянет и на гадов. Видимо, внутри подрастает будущий моряк.

И вмиг опечалившись, она тихо добавила:

— Рене де Конте любит такое — креветки, мидии, крабы…

Юрбен вдруг положил руку на её ладонь. И проговорил тоже серьёзно:

— Не забивайте себе этим голову, друг мой! Я знаю, что вы сильно любили Конте. Но он отвратительно обошёлся с вами. И не защищайте его! Вместо того, чтобы похитить вас, увезти в другой город и там обвенчаться, он послушался того, что напели ему родичи.

— Он не смог бы, — жалобно проговорила Беатриса. — И он заболел, и я…

Она закрыла глаза и прижала ладони к вискам, стараясь подавить страшный грохот, поднявшийся вдруг в голове.

— Боже, простите, что я напомнил вам об этом! Простите, Беатриса! — вскрикнул Юрбен.

Он вскочил с места, схватил её руки и стал растирать и разминать их, сильно надавливая между большими и указательными пальцами. Удивительно, но этот странный массаж мигом привёл Беатрису в себя.

— Спасибо, Юрбен! Всё прошло. Как вы это сделали? — спокойно спросила она.

— Моя кормилица была чем-то вроде местной ведьмы. Знала всякие штучки про травы, по массаж, — пояснил Юрбен, и тут же обеспокоенно спросил:

— Как вы себя чувствуете?

— Всё хорошо, друг мой. Садитесь и ешьте! Иначе вы свалитесь в голодный обморок!

Они вернулись к еде, и Юрбен изо всех сил уводил разговор на лёгкие и безобидные темы вроде моды, еды и городских новостей. И Беатриса была благодарна ему за это — слишком тяжко стало на душе от письма Рене. Прощаясь, Юрбен сказал, понизив голос:

— Если будут ещё послания, граф их даже не увидит. А я доставлю.

— Спасибо, Юрбен! — воскликнула она.

И опустила глаза, как будто провинилась в чём-то, хотя ничего дурного в мыслях у неё не было.

Проводив Юрбена, Беатриса не вернулась в дом, а села в саду, на скамейку под каштаном и снова перечитала письмо Рене. Нестерпимая тоска, отчаяние, тревога звучали между строк. Беатриса чувствовала, что они передаются ей, как невидимые зёрна заразы, которые носятся в воздухе во время поветрия чумы или оспы.

А ведь ей так хорошо жилось с графом! Он выполнял все её желания, ни разу в жизни не возразил ей, не поднял на неё голоса. А главное — он вернул ей ребёнка и одарил вторым.

“Никогда в жизни я его не предам, — прошептала Беатриса. — Хотя люблю Рене, моего единственного, и всю жизнь буду его любить”.

Тоскливые мысли так терзали её,что она встала и пошла — просто, чтобы отвлечься. Сначала прогуливалась по саду, потом спустилась к реке. Здесь пределы имения заканчивались. Но Беатрисе так легко стало у журчащей воды, что она не замечала ни вечерней прохлады, ни комаров. Перешла реку по мосту, который граф приказал починить ещё летом, и продолжила свою неспешную прогулку по миртовой роще.

— Стой! — приказал грубый голос.

Беатриса вздрогнула, но шевельнуться не посмела. Сбоку к её шее прижимали нож. Оборванец с головой, перевязанной грязным платком, схватился за кошель на её поясе. А второй, возникший справа, как призрак из кошмаров Беатрисы, запустил руку ей за корсаж и сказал с гнусной усмешкой:

— Баба смазливая, можно и попользоваться!

У Беатрисы дыхание перехватило от ужаса. Она с размаху ударила грабителя в лицо, и он вдруг рухнул навзничь. Но свалил его не кулак Беатрисы, а арбалетный болт, вонзившийся бандиту прямо в горло. Его напарник бросился наутёк и вскоре скрылся за деревьями.

Беатриса обернулась. Позади, шагах в пятидесяти, стоял Барто с арбалетом в руках.

Как они прошли назад по роще, как пересекли мост и вернулись в имение, Беатриса не запомнила. В голове у неё стоял оглушительный звон. И только увидев свой дом, откуда доносились весёлые голоса служанок и смех ребёнка, Беатриса очнулась.

— Выходит, ты спас меня? — спросила она еле слышно. — Как же так вышло?

— Я заметил, что ты пошла одна к реке. И лицо у тебя такое… странное. Я сказал Мели — пойду-ка я послежу за мадам, куда её чёрт понёс. Взял у стражи самострел и побежал за тобой.

Барто говорил сердито, не глядя в лицо Беатрисе.

— Спасибо, — неживым голосом ответила она. — Я расскажу об этом мужу. Мы тебя щедро наградим.

— Ничего мне не надо, — так же мрачно произнёс Барто.

И глянув ей в лицо, воскликнул:

— Сама ты нарываешься, вот что!

— Ты о чём? — ошеломлённая его дерзостью, спросила она.

— Зачем ты туда потащилась? Одна, без охраны? Сама ищешь приключений на свою жопу, а потом виноват тот, кто сбоку стоял? — крикнул Барто.

— Как ты смеешь разговаривать со мной на ты? — в ответ заорала Беатриса. — И ещё воспитывать меня взялся! Ты кто — муж мне, брат, священник?

— Больше, — вызывающе ответил он. — Я больше, чем всё это, понятно?

Развернулся и побежал к конюшне. Беатриса вздохнула и пошла к дому, где служанки уже зажигали свечи.

Глава 25. Вас желают видеть

Постоялый двор, где расположился шевалье де Ливри де Витри со своими спутниками, считался лучшим в Перпиньяне. Прибыв в столицу королевства Мальорка, Тьерри снял его полностью — первый этаж для слуг, второй для господ. Несколько комнат, правда, остались пустыми, но за них было тоже уплачено с пояснением: “Не хотим, чтобы чужие рожи мешали нам отдыхать спокойно”.

— Qué dijo usted, señor? — растерянно переспросил хозяин.

[“Что вы сказали, сударь?” — в переводе с испан.]

— Ну, как объясняться с людьми, не знающими человеческого языка? — раздражённо воскликнул Тьерри.

— Мы платим за всё, с условием, что вы больше никого сюда не пустите, — вежливо сказал Рене по-окситански.

Хозяин тут же заулыбался и хлопнул в ладоши служанкам. Те немедленно побежали стелить свежее бельё, разносить свечи, полотенца, умывальные кувшины, ночные горшки и прочие необходимые вещи. Тьерри звоно шлёпнул одну из служанок и тут же пояснил:

— Она наступила мне на ногу, кобыла неповоротливая!

И обернувшись к Рене, сказал:

— Поражаюсь я тебе, племянник! Болтаешь на всех языках мира, считаешь в уме с такой скоростью, как кролики трахаются. Мог бы возвыситься и прославиться, а вместо этого торчишь на какой-то паршивой службе среди пыльных бумаг.

— Может, моя слава ещё впереди, — серьёзно ответил Рене.

Тьерри поднял брови. И кивнул одобрительно:

— Вот это верное рассуждение! Но учти, слава не приходит сама. Её надо догонять, как оленя на охоте, ловить и подминать под себя, точно строптивую девку.

Тут Ксавье де Трейо сердито перебил его.

— Высказывание про кроликов я ещё простил. Но это уже ни в какие ворота! Не желаю, чтобы моя жена такое слушала.

— Она и не слушает, — парировал Тьерри и указал большим пальцем назад, где Люси сидела у корзинки с хозяйской кошкой и двухмесячными котятами.

— Детка, ты меня слушаешь? — окликнул он.

— Батюшка, мне некогда! — ответила Люси голоском капризной девочки. — Я выбираю себе котёночка!

— Что и следовало доказать, — насмешливо резюмировал Тьерри.

Он прервал свои поучения Рене, чтобы объяснить хозяину, сколько комнат им требуется. Пять спален для господ, причём две из них — с двуспальными кроватями, столько же комнат для слуг.

— Для слуг хватило бы и двух комнат, — снова возразил Ксавье. — Всех мужчин в одну, а служанку Люси — в другую.

— Всё равно я снимаю всю гостиницу целиком, — беспечно ответил Тьерри. — И что там экономить на слугах? Да, нам нужна ещё общая столовая для господ, желательно вот эта, с камином!

Он указал на зал за своей спиной. Здесь, действительно, было весьма уютно — несколько больших кресел около очага, широкие скамьи, стены, украшенные расписными глиняными блюдами и картинами, нарисованными на досках.

— Чур, я сижу около огня! — заявила Люси и бросилась к очагу.

Следом за ней побежали кошка и четыре котёнка. Хозяин постоялого двора изумлённо проговорил:

— Мадам, наверное, волшебница! Моя кошка — ужасно злобное животное, особенно, когда кормит котят. А тут — посмотрите!

Рене перевёл его речь своим спутникам, и те дружно обернулись к Люси. Она сидела в кресле у огня, а злобная кошка свернулась клубком у неё на коленях. Котята на полу играли складками платья Люси.

— Рене, скажи ему, что волшебство — это грех, — строго проговорил Ксавье. — А моя жена — просто добрая женщина с сердцем ангела. И животные это чуют.

Но хозяин постоялого двора упрямо замотал головой. Волшебники бывают и хорошими католиками, ему это достоверно известно, потому что не так давно он встречал исключительно добрую колдунью.

— Она француженка, как и вы, господа. Ни слова не знает по-окситански или по-испански, но понимает всё, что ей говорят! — заявил он. — Она вылечила язвы на ноге у нашей соседки, жены булочника, а потом рак на шее у судьи Дельбоска. И при этом ходит к мессе дважды в день.

Выслушав перевод, Тьерри переглянулся с Ксавье и иронически произнёс:

— Ну, да, я сам в молодости выдавал себя за великого астролога. Люди верили, а как щедро платили!

— Зачем вы это делали, батюшка? — изумился Марсьяль.

— Это длинная история. А сейчас давайте лучше об ужине! — сказал Тьерри. — Что у вас есть из готового? Мы устали и не в силах ждать!

К ужину подали лучшие из местных вин — розовое, пино нуар и гренаш. Очень быстро все захмелели — шутка ли, четыре дня в пути, по горным дорогам, где иногда голова кружится от высоты. И так уютно было сидеть в красноватом свете очага, слушая треск можжевеловых дров и звон цикад из приоткрытой двери!

Кошка и котята мурлыкали в корзинке рядом с креслом Люси. А сама она прижималась головой к плечу Ксавье и беспрестанно сплеталась с ним пальцами, обменивалась игривыми взглядами. На взгляд Рене это выглядело странно для давно женатых людей. Его родители никогда не вели себя так, даже когда он был маленьким.

— Может, достанем лютни и споём, дочь? — спросил Тьерри, и кажется, Люси уже рада была согласиться.

Но Ксавье решительно заявил, что всем пора спать.

— Завтра нужно сходить во дворец, подать прошение об аудиенции, — сказал он. — Хоть королевство и маленькое, это не значит, что король сидит и дожидается нас. Может, его и в городе-то нет!

— Не знаешь, приятель, в городе ли сейчас король? — спросил Тьерри, обращаясь к хозяину постоялого двора.

Тот развёл руками — мол, не понимаю.

— А где наш великий знаток языков? — ехидно спросил Марсьяль.

Выяснилось,что Рене стоит в дверях и беседует с уличным торговцем.

— Чего тебе понадобилось от этого оборванца, племянник? — удивился Тьерри.

— Спросил, есть ли в Перпиньяне порт, — смущённо ответил тот. — Оказывается, только речной. Лодки и небольшие корабли идут по реке Тет прямо в Средиземное море. Но каравеллы и галеасы, конечно, не пройдут.

— Очень важные для нас сведения! — фыркнул Марсьяль. — Лучше бы ты узнал, в городе ли сейчас король.

Рене посмотрел на кузена с таким спокойным достоинством, каким в семье Витри обладала только его бабушка, красавица Николетт.

— Да, он в городе. Наш постоялый двор в двух кварталах от Перпиньянского замка, это королевская резиденция.

— Ладно, не злись, — примирительно сказал Марсьяль, когда путешественники, отяжелевшие от сытного ужина и вина, уже расходились по спальням. — Я ничего не имею против тебя! Просто отец постоянно ставит тебя мне в пример. От такого кто угодно разозлится!

— Я не в обиде, — спокойно отозвался Рене.

Марсьяль пытливо заглянул ему в лицо.

— Ты расстроен из-за того, что здесь нет настоящего порта? — спросил он тихо.

Рене кивнул. Лицо у него было хмурое, как впрочем, большую часть пути.

— Всего в пяти лье отсюда находится Порт-Вандр, — сказал он. — Оттуда ходят большие корабли до Сета, а от него всего два часа пути от Монпелье. И это совсем рядом с вашей изумрудной копью. Если бы у меня был свой корабль, я бы довёз вас дотуда за одно утро. Только у меня его никогда не будет…

Он с досадой махнул рукой и двинулся дальше по лестнице.

— Почему не будет? — спросил Марсьяль. — Что за безнадёжные мысли, кузен! Отец получит патент на изумрудную копь, начнёт продавать камни и, конечно, купит себе корабль. А ты будешь его водить. В Италию, в Португалию, в Русию. Ну, какие там ещё есть страны на свете? В Индию!

Рене усмехнулся.

— В Индию нельзя доплыть по морю, — сказал он. — Говорят, что есть какой-то проход, но никто пока его не нашёл.

— Вот, ты и найдёшь! — с воодушевлением сказал Марсьяль.

Тут они вошли во второй этаж, где до сих пор бегали служанки, устраивая благородных постояльцев. Дверь одной из спален была приоткрыта, и на пороге сидела давешняя злобная кошка. В свете трёх свечей кузены увидели Люси с распущенными волосами — она висла на шее у Ксавье, а тот целовал её с закрытыми глазами и быстро шептал:

— Милая, любимая, прекрасная…

Рене поспешил отвернуться. Но внутри тут же разлилась горячая волна. И само собой вспомнилось, как Беатриса выходила из моря, а они с Обером подсматривали из-за кустов. Только тогда, и ещё в заброшенной часовне он видел её обнажённой. И не сможет забыть до самой смерти.

— Двери надо закрывать! — сердито сказал Марсьяль и сам сделал это.

Кошка немедленно укусила его за сапог.

— Пошла вон, исчадие ада! — возмутился Марсьяль и тут же ухватил за локоть проходившую мимо хорошенькую служанку. — Кузен, скажи ей, что я дам три местных деньера, если она придёт ко мне в спальню.

Рене поморщился, но перевёл на окситанский. Девица рассмеялась и бойко заговорила, кивая назад.

— Она сказала, что уже дала слово другому сеньору, он обещал пять деньеров, — перевёл Рене.

И тут же смущённо добавил от себя:

— Наверное, мессир Телесфор или кто-то из слуг.

— Ага, конечно! — язвительно отозвался Марсьяль. — Отец дождётся, я всё матушке расскажу! Ладно, пойдём спать.

Рене проснулся после восхода солнца. За стенами постоялого двора уже кипела городская жизнь — кричали разносчики, громыхали тележные колёса, переругивались служанки и хохотали слуги. Рене открыл ставни, а потом и окно. Утренний ветер приносил аромат моря, разбавленный множеством городских запахов — переспелых фруктов и мусора, свежего хлеба и стоячей воды из канав. Но Рене всё равно чувствовал — море близко, оно сейчас самое ласковое и податливое, как женщина после десятка поцелуев. Последний месяц навигации. В этом году Рене больше не выйти в плавание.

“Отец получит патент на изумрудную копь и купит себе корабль. А ты будешь его водить”, — вспомнил он слова Марсьяля.

А что ж, может так и будет? Отец говорит, что Тьерри всегда добивается своего! Только Рене подумал об этом, и тотчас услышал снизу голос своего неугомонного дядюшки. Тот стоял на улице, перед дверью постоялого двора и зубоскалил с продавщицей горячих хлебцев-орейетт. Девица не понимала ни слова из того, что говорил Тьерри, но ему, кажется, это нисколько не мешало. Одной рукой он выбирал хлебцы из корзинки, а другой обнимал торговку ниже талии.

— Доброе утро, дядя! — окликнул Рене.

— А, проснулся! Ну, одевайся, Я уже велел готовить завтрак! — бодро ответил Тьерри.

Он нимало не смутился и даже не сделал попытки отпустить торговку.

— Неужели все уже встали? — удивился Рене.

— Нет, только Ксавье поднялся ни свет ни заря и пошёл к мессе. Остальные дрыхнут. Я не стал вас будить, всё-таки, в королевских дворцах рано не встают.

Так и получилось, что за завтрак сели втроём — Рене, Тьерри и вернувшийся к тому моменту Ксавье. Подали яичницу с пряными колбасками, свежий хлеб, масло, козий сыр и солёные анчоусы. А рядом с корзиной кошки хозяин демонстративно поставил большую миску со сливками.

— Супруга этого господина вчера велела, — пояснил он Рене, кивая на Ксавье. — Так вы засвидетельствуйте, мессир, что я покормил эту нечисть лучшими сливками.

— Я думаю, мы можем отправиться во дворец втроём, — сказал Тьерри за завтраком, — всё равно мало шансов, что нас примут в первый же день. Узнаем, что да как, заодно посмотрим город.

— Я уже посмотрел немного, — сообщил Ксавье. — Мне сказали, тут есть монастырь, который основал сам Франциск Ассизский, и ещё женский монастырь кларисс. А мессу я слушал в соборе Святого Иоанна Крестителя, он очень красивый. Кстати, там была и волшебница, про которую наш хозяин вчера болтал. Только я не разглядел её, она далеко сидела. Мне показал один купец, он знает французский язык. Как я понял, эта волшебница — местная достопримечательность.

— Да брось, дружище! — насмешливо отозвался Тьерри. — Такая же волшебница, как я — знаменитый астролог.

Рене, никогда прежде не видевшему королевских дворцов, Перпиньянский замок показался внушительным. Но Тьерри лишь отмахнулся. Вот если бы племянник побывал в отеле Сен-Поль, где жил покойный король Карл Безумный, или в Венсенском замке, или в Будайском дворце в столице Венгрии!

— Со временем побываю, — спокойно ответил Рене. — Вы тоже не бывали в Перпиньянском замке в девятнадцать лет, дядя!

Ксавье расхохотался и сказал, что Рене только на вид пай-мальчик, а на самом деле умеет и зубы показывать.

— Ну, так это наша порода, Витри, — нахально ответил Тьерри. — Мы все гордые!

Гордости Витри пришлось немного пострадать. Стража впустила господ из Франции во двор замка, но им не удалось поговорить не только с королём или кем-то из его главных советников, но даже с замковым шателеном, который устраивал такие встречи.

— Но его величество лично приглашал меня по вопросу патента на разработку рудника! — возмутился Тьерри. — У меня есть письмо от него!

— А у меня — письмо от сенешаля Монпелье, — добавил Рене.

На письма даже не изволили взглянуть.

— Я же не буду заниматься этим, господа! — надменно ответил разряженный придворный. — Это дела шателена, а я мажордом.

— Мажордом — это дворецкий, — вспыхнул Ксавье. — Если мой дворецкий осмелится говорить со мной таким тоном, я ему быстро начищу рыло! А ну, живо пошёл за шателеном!

Мажордом на миг остолбенел от такой дерзости. Но не успел предпринять каких-либо решительных действий, например, позвать стражу. Тьерри быстро ухватил его под руку и увёл в сторону, а потом и за угол.

— Ну, всё, дворецкий побежал за шателеном, — усмехнувшись, сообщил Тьерри по возвращении к друзьям. — Это стоило мне пяти ливров, но зато дело сразу продвинется. Только вы оба помалкивайте, пока не дойдём до самого короля. Особенно ты, Ксавье!

Позже, правда, пришлось пожертвовать ещё пятью ливрами для шателена, но зато друзья получили официальную бумагу с королевской печатью, приглашающую их на аудиенцию к его величеству послезавтра, ровно в полдень.

— Отлично! Значит, сегодня и завтра мы можем проводить время в своё удовольствие, — радостно воскликнул Тьерри. — Гулять по площадям и лавкам…

— По монастырям и соборам, — поправил его Ксавье.

“А я съезжу в порт”, — подумал Рене.

Впрочем, большую часть дня он провёл с родичами. Сначала они прогулялись по центру города, прошлись по лавкам, где Тьерри накупил множество красивых вещей — как он сам объяснил, подарки жене, матери, младшим детям.

— А сколько им лет? — поинтересовался Рене.

Тьерри выставил руку и принялся перечислять скороговоркой:

— Норберу — тринадцать, Амбруазу — десять, Арно — восемь, Рене — шесть, Маэлю — три.

— Как, у вас тоже есть Рене?

— А что удивительного? — смеясь, ответил Тьерри. — Это одно из наших родовых имён. — Нашего прадеда звали Жан-Рене.

Тут вприпрыжку подбежала Люси и стала виснуть то на Тьерри, то на Ксавье, приговаривая:

— Батюшка, пожалуйста! Ксавье, пожалуйста! Пойдёмте смотреть зверей!

Оказалось, за рыночной площадью расположился зверинец. Там есть тигры, рыси, медведи, обезьяны, огромные птицы из пустынь и даже слон.

— Дядя Телесфор нашёл это место! — тараторила Люси. — Я очень хочу посмотреть на тигров и слонов!

— Прямо и не знаю, как быть! — с притворно-серьёзной миной сказал Тьерри. — Твой муж собирался посещать монастыри. Думаю, это важнее, детка.

Люси сложила руки на груди и умильно посмотрела на Ксавье. Тот сразу ответил:

— Конечно, дорогая, мы пойдём смотреть зверей.

Но Рене задержался около маленькой лавочки, в которой торговали корабельными компасами, астролябиями, лагами и морскими картами. Естественно, и покупателями были только моряки.

— Пожалуй, я лучше зайду сюда, — сказал он. — А потом догоню вас.

— Если не найдёшь нас, возвращайся прямо на постоялый двор, — посоветовал на прощанье Тьерри.

Рене вошёл в лавку и уже через несколько минут увлечённо беседовал с двумя португальскими шкиперами и немецким капитаном. Новые знакомые приглашали его вечером в таверну “Рог Тритона”, что находится прямо у моста через реку Тет.

Но не успел Рене дать согласие, как сзади его тронули за руку. К его удивлению, это оказалась пожилая монахиня ордена святой Клары.

— Благослови вас Господь, — сказала она по-французски. — Вы прибыли в Перпиньян вместе с мессиром де Трейо, не так ли?

— Да, — удивлённо ответил Рене.

— Вас просили передать ему, что Французская Волшебница желает видеть его. Она живёт у нас, при монастыре Святой Клары.

Глава 26. Новая миссия

Рыночная площадь Перпиньяна кишела народом. Здесь не только продавали-покупали, но и готовили еду, рвали больные зубы, гадали на судьбу, стригли волосы, подковывали коней и смотрели всевозможные представления.

— А вон в той хибарке ещё и утоляют мужской голод, — сообщил кузен Марсьяль. — Я заглянул, но девки какие-то неаппетитные. Пришлось уйти от с чем.

— Где все наши? — спросил Рене. — Мне передали странное сообщение для мессира Ксавье.

Он вкратце рассказал кузену о монахине, которую прислала пресловутая Французская Волшебница. Марсьяль даже дыхание затаил на миг, а глаза у него засверкали от восторга.

— Тут пахнет какой-то тайной и приключением! — воскликнул он. — Конечно, не любовная интрига. Такое не передают через монахинь. Значит, политика! Надеюсь, ты обожаешь политику?

Рене пожал плечами.

— Не знаю. Никогда не интересовался.

Марсьяль вытаращил глаза, словно увидел воочию мантикору, гиппогрифа или иное сказочное чудище.

— Какой же ты, чёрт возьми, странный, кузен! Ничего-то тебе не интересно — ни женщины, ни деньги, ни книги, ни церкви…

— Я люблю книги, — возразил Рене, — только полезные, а не всякие дурацкие выдумки, кто в кого влюбился. И вообще, речь не обо мне. Где мессир де Трейо?

Марсьяль сделал ироническое лицо, а потом молча повёл Рене в северный конец площади. Там толпилось немыслимое количество народа всех возрастов и сословий. Люди восхищённо глазели на зверей и птиц в клетках. Особенно густая толпа собралась вокруг загона со слоном. Над головами и спинами бесчисленных зевак издали виднелось нежно-голубое платье Люси де Трейо. Ксавье усадил её к себе на плечо, чтобы никто не мешал ей с детским любопытством рассматривать огромного зверя. Марсьяль пропихивался сквозь толпу, нахально расчищая локтями дорогу и для Рене. Таким способом они довольно быстро добрались до Тьерри, стоявшего позади своих спутников с откровенно скучающим видом.

— Батюшка, нельзя ли как-то вытащить оттуда нашего зятя? — спросил Марсьяль. — У нас важные новости для него.

— Боюсь, пока твоя сестра не налюбуется вволю на эту гигантскую корову, ничего не получится, — печально ответил Тьерри. — К тому же, я слышал, как она уговаривала Ксавье купить слона и забрать его с собой в Трейо-Нуар. Страшно даже представить исход этой истории.

— Господи, слон-то ей зачем? — изумился Рене.

Но Марсьяль тотчас перебил его и принялся рассказывать отцу о странном послании от Французской Волшебницы. И глаза у того вмиг заискрились, как бывало, по наблюдениям Рене, каждый раз, когда его дядюшка видел красивую женщину.

— Да, это будет поинтереснее слона! — воскликнул Тьерри и, вытащив из ножен меч, легонько потыкал им Ксавье в спину. Стоявшая рядом старуха заметила это и заверещала дурным голосом:

— Señor, ¡quieren matarle!

[Сударь, вас хотят убить! — в переводе с испан.]

Благо, Люси обернулась первой и крикнула:

— Ничего страшного, милый! Это наши дурачатся.

— Мы не дурачимся! — хором воскликнули Тьерри и Марсьяль.

Тьерри жестами показал Ксавье — быстро иди сюда! И погрозил кулаком, на тот случай, если друг вздумает спорить.

— Но я ещё не хочу уходить! — сердито закричала Люси.

Ксавье бросил на неё всего один хмурый взгляд, и она тотчас смолкла. Несколько минут ушло на то, чтобы выбраться из толпы на край площади. По пути не обошлось без небольшой драки — какой-то ремесленник толкнул Люси в бок, за что Ксавье с размаху врезал ему кулаком в скулу. Жена побитого с остервенелой руганью бросилась в атаку, но Тьерри ухватил её за грудь, и женщина с визгом шарахнулась прочь.

— Не рынок, а какой-то корабль дураков! — сердито заключил Ксавье, когда друзья выбрались, наконец, в тихий боковой переулок. — Ну, что у вас там случилось?

История загадочного послания была рассказана уже в третий раз. Тьерри испытующе глянул в лицо Ксавье.

— У тебя есть какие-нибудь догадки? Что за женщина может разыскивать тебя в Перпиньяне, где ты ни разу прежде не был?

— Милый, скажи, что это не то, что я думаю! — вскрикнула Люси.

Глаза у неё мигом налились слезами, а лицо приняло столь страдальческое выражение, что мужчины слегка испугались. Все, кроме Тьерри. Он решительно взял дочь за плечи и повернул к себе.

— Люси, неужели ты способна плохо подумать о своём муже? — спросил он.

— Нет! — не задумываясь, ответила она.

— Тогда не задавай глупых вопросов. Нам некогда заниматься чепухой.

Ксавье словно и не слышал этого разговора. Хмуро смотрел в одну точку и думал.

— Кажется, я знаю, кто это. Но вы не поверите, если скажу.

— Кто? — одновременно спросили все.

Ксавье многозначительно посмотрел на Тьерри .

— Подумай сам. Она явно заметила меня в соборе и узнала, потому что встречала прежде. Она говорит по-французски и совершает чудеса.

— Не может быть! — сдавленно сказал Тьерри.

Несколько мгновений все молчали, потом Марсьяль проговорил жалобно:

— Батюшка, мы ровным счётом ничего не понимаем! Ни я, ни Рене, ни сестрица. Объясните нам!

Но Люси вдруг ахнула и перевела изумлённый взгляд с отца на мужа.

— Неужели… вы думаете, что это Жанна?

Ксавье молча кивнул.

— Что за Жанна? — вновь потребовал Марсьяль.

— Орлеанская Дева, — восторженно ответила Люси. — Жанна д’Арк!

Сначала Рене подумал, что родичи разыгрывают его. Всем известно, что Жанну д’Арк сожгли на костре. Подлые бургундцы продали её англичанам, а те объявили спасительницу Франции ведьмой. Эта весть пришла в Лангедок, когда Рене ещё учился в школе. Как раз в том году он подружился с Беатрисой де Карруж. О казни Жанны рассказывал учитель, а потом и родители обсуждали.

— Вы хотите сказать, она спаслась? — недоверчиво спросил Марсьяль.

— Я точно знаю, что она спаслась, — ответил Ксавье. — Потому что друзья помогли ей бежать. И одним из них был мой сын Юбер.

Рене и Марсьяль разрывались от любопытства, но старшие заявили, что нельзя разговаривать о таких вещах на улице. Нужно вернуться на постоялый двор, но перед этим найти Телесфора.

— В последний раз я видела его около клетки с волками, — сказала Люси. — Пусть мальчики быстро сбегают, а мы тут подождём.

Конечно, “сбегать быстро” через рыночную толпу не получилось. Марсьяль так торопился, что зацепился рукавом за пряжку на поясе какой-то богатой горожанки. В итоге он разодрал себе рукав до самого плеча и вдобавок получил от женщины веером по затылку.

— Чёрт! И почему мы должны искать Телесфора? Как будто он дитя малолетнее и сам не найдёт дорогу до постоялого двора! — ворчал Марсьяль. — Я уверен, они нарочно отослали нас, а сами что-то замышляют!

Впрочем, долго искать не пришлось. Рене заметил Телесфора, который сам шёл через толпу и озирался по сторонам, явно разыскивая своих. А народ почему-то шарахался от него, как от чумного.

— Мессир Телесфор, идите сюда! — крикнул Рене, махая руками.

— О, нет! — простонал Марсьяль, и даже закрыл глаза ладонью.

Телесфор нёс на руках волка. Точнее, волчонка-подростка, который был величиной с дворовую собаку.

— Зверь болеет, — пояснил он в ответ на изумлённый взгляд Рене. — А эти изверги, хозяева зверинца, даже не пробуют полечить. Пришлось выкупить беднягу.

— Откусит вам полруки, тогда увидите, какой он бедняга! — закричал Марсьяль. — Это же дикий зверь, а не комнатная собачка!

— Бросьте, мессир Марсьяль, — с улыбкой ответил Телесфор. — Меня сроду ни одна животина не кусала.

Так они и вернулись в переулок, к своим спутникам — Марсьяль с разодранным рукавом, Телесфор с волчонком на руках и Рене — невредимый и впервые с начала путешествия полностью довольный жизнью.

Кажется, он начал понимать, что побуждает всех Витри постоянно ездить с места на место, ввязываться не в свои дела, воевать за земли, женщин, славу. Они рождались с жаждой приключений в крови и передавали её, как поветрие, своим друзьям, жёнам, детям и даже слугам. Страсть Рене к морю была просто разновидностью этой жажды.

— Девять лет назад, по пути к Орлеану, Жанна д'Арк останавливалась в моём замке Трейо-Нуар, — рассказываал Ксавье, когда они уже вернулись на постоялый двор и удобно устроились у очага. Как раз подоспело время обеда, поэтому служанки поспешно носили на стол. Люси зашивала рукав Марсьяля, а попутно вставляла дополнения к рассказу мужа.

— Жанна, бедняжка, стёрла себе себе ногу сапогом, — сказала она. — Подумать только, она всю дорогу ехала в мужских сапогах и даже на ночь боялась их снимать. Англичане ведь уже тогда объявили за неё награду. Приходилось быть настороже. И мадам Северина первым делом смазала ей ногу мазью из арники.

Обернувшись к Рене, Люси любезно пояснила:

— Мадам Северина — наша лекарка. Может, ты слышал, у нас при замке есть больница для бедных. Мадам Северина и её муж работают там.

— Жанна и её люди пробыли у нас три дня, — продолжил Ксавье. — Они ждали ещё один отряд, который шёл со стороны города Ложа, чтобы присоединиться к Жанне. Признаться, сначала я не поверил в неё. Совсем молодая девчонка, моложе моей жены…

Рассказ был прерван хозяином, который остановился около Рене и принялся бормотать по-окситански — как все поняли по интонации, весьма возмущённо.

— Что надо этому сморчку? — гневно воскликнул Ксавье.

— Сердится, что мессир Телесфор принёс волка, — объяснил Рене. — Зверь рычит на служанок, и они боятся.

— Это называется — рычит? — спросил Телесфор, показывая на волчонка, который спал на дерюге, постеленной возле очага.

Придя на постоялый двор, Телесфор и Люси первым делом смазали язвы на морде и животе животного целебной мазью. Супруги Трейо везли с собой целый мешок разных зелий и трав.

— Я доплачу за волка! — сердито воскликнул Тьерри. — Если жадная сволочь на это намекает.

— Он ещё говорит, чтобы не трогали его дочку.

— А кому из нас нужна его паршивая дочка? — возмутился Тьерри. — Марсьяль, сынок, не приставай ко всякой дряни!

Марсьяль дар речи потерял от возмущения. Воспользовавшись паузой, Ксавье продолжил:

— Я поверил в Жанну только после чуда. Весна в том году была страшно дождливая, все поля размыло. Мои крестьяне говорили — ещё день такого чёртова ливня, и зерно сгниёт в земле. Разумеется, я переживал за них, и ходил мрачный.

— Как будто он когда-то бывает весёлым, — с усмешкой сказал Марсьяль на ухо Рене.

— И Жанна спросила — вы беспокоилась из-за дождя, шевалье? Он прекратится сегодня до полудня. А завтра будет так тепло, что поля мигом подсохнут. И что вы думаете? Всё точь-в-точь сбылось!

Служанки закончили подавать обед. Одна из них, кудрявая, которую Марсьяль вчера тщетно зазывал к себе в спальню, с улыбкой тронула Тьерри за плечо и указала на стол.

— Племянник, спроси, она дочь хозяина? — поинтересовался Тьерри.

Девушка ответила, что она всего лишь двоюродная племянница хозяина, сирота, живёт здесь из милости, и носятся к ней ужасно.

— И кому это интересно? — сердито спросил Ксавье.

— Мне! — вызывающе ответил Тьерри. — Бедная крошка! Племянник, скажи, что я вечером дам ей ещё пять деньеров. Из чувства милосердия.

— Я всё матушке расскажу! — возмутился Марсьяль.

Благо, Люси прервала эту глупую перебранку, заявив, что во-первых, пора обедать, а во-вторых, надо решать насчёт встречи с Французской Волшебницей.

— Вдруг это вовсе не Жанна? — спросил Марсьяль. — Вы говорите, что друзья устроили ей побег. Неужели они увезли её в Перпиньян?

— Нет, — ответил Ксавье. — Но на юг Франции, это точно.

В тот же вечер все, кроме Телесфора, отправились в монастырь святой Клары. Сначала Тьерри не хотел брать и сына, ссылаясь на то, что эдакую толпу могут не впустить в женскую обитель. Но Марсьяль так обиделся, что пришлось уступить.

— Проходите, господа, — доброжелательно сказала привратника. — Мы вас ждём.

Единственный слуга, которого взял с собой Ксавье, остался во дворе с лошадьми. Остальных провели внутрь здания. Судя по тому, с каким почтением кланялись встречные монахини, Ксавье не ошибся. Французская Волшебница — особа чрезвычайно почитаемая в монастыре. И несмотря на прозвище, монахини не считают её приверженкой Сатаны.

Последняя дверь отворилась перед гостями. Покои самой настоятельницы, шепнула монахиня, сопровождавшая Рене и его родичей. Навстречу им поднялись из-за стола две женщины в одинаковых чёрных туниках и белых чепцах с чёрными вуалями. Одна была пожилая, с доброй улыбкой и очень умными глазами. Но все смотрели только на молодую. В ней не было ничего особенного — бледное лицо, большие серые глаза, бескровные губы. Так обычно и выглядят монахини, подумал Рене.

Но тут Люси да Трейо засмеялась и заплакала одновременно.

— Жанна! — вскрикнула она. — Милая Жанна! Значит, это правда!

Она бросилась на шею молодой монахине. И та, прижав Люси к себе, тихо повторяла:

— Не надо плакать, дорогая! Я же говорила вам, что мы ещё встретимся. Видите, так и вышло!

Долгое время говорила только Люси — взахлёб, перемежая свою речь то слезами, то проклятиями в адрес англичан и бургундцев.

— Как мы переживали, когда слышали вести о вас! Говорили, что эти мерзавцы возили вас за собой несколько месяцев в летней одежде, когда уже наступили холода, и не давали вам ни помыться, ни согреться у огня. И морили вас голодом, и дважды пытались отправить… Господи, сколько слёз мы пролили, и я, и мадам Северина…

— Не надо, Люси, — ласково сказала Жанна, — всё это позади, теперь я в безопасности, и вполне счастлива. Главное, что мы побеждаем. И победим окончательно, Англия отдаст Франции все земли, которые несправедливо захватила.

— Когда же это будет? — взволнованно спросил Тьерри. — Вы меня, наверное, не помните, мадемуазель. Когда вы жили в Трейо-Нуар, я заезжал туда, но это был краткий визит…

— Я помню ваших братьев, — с мягкой улыбкой ответила Жанна. — Робер и Дени, они воевали вместе со мной. И вашу сестру, баронессу де Рюффай. Они с дочерью так замечательно лечили раненых в Орлеане.

Тьерри закивал. И вновь повторил свой вопрос:

— Когда же мы окончательно разобьём английских псов?

— Через пятнадцать лет, — ответила Жанна с такой спокойной уверенностью, как мать семейства, которая предупреждает: “Обед подадут сию минуту”.

— Позвольте, сударыня! — изумлённо воскликнул Марсьяль. — Как вы можете утверждать, что будет через Бог знает какую прорву времени?!

Ксавье сердито перебил его:

— Постыдился бы показывать своё невежество, шурин! Жанна — святая, это всем известно.

— Что вы, мессир де Трейо! — с улыбкой возразила Жанна. — Я вовсе не святая. Мне подсказывают святая Маргарита и святая Катерина, а иногда архангел Михаил. Сама я знаю не больше вашего.

— Она не разрешает называть себя святой, — добавила молчавшая до сих пор настоятельница монастыря. — И когда исцеляет больных, говорит, что это делают святые Катерина и Маргарита, просто её руками.

— А мы всё равно уверены, что наша Орлеанская Дева — святая, — упрямо проговорил Ксавье.

— Вера творит чудеса, — кротко проговорила Жанна. — Пусть она останется с вами, мессир де Трейо, если это помогает вам в жизни. Но я о другом хотела попросить вас и ваших спутников. До меня дошли слухи, что во Франции появилась женщина, называющая себя Жанной д’Арк.

— Я слышал такое, — заметил Тьерри, — но думал, что это — пустые слухи.

— О, нет, — грустно ответила Жанна. — Она открыто объявила о себе, более того, её признали мои бывшие оруженосцы и родные братья.

— Боже мой! — испуганно воскликнула Люси. — Зачем же они это сделали? Может быть, она просто похожа на вас?

— В том-то и дело, — грустно ответила Жанна. — Очень похожа. Как сестра-близнец. Святые показали мне её во сне. Я даже испугалась — настолько велико сходство. За исключением одного…

Она сделала паузу и добавила тихо:

— Она не послана небесами. Обычная земная женщина, которая любит поесть, выпить, потанцевать на праздниках. Знаете, в ранней молодости я тоже всё это любила.

— И в этом нет ничего дурного, поверьте! — быстро сказал Тьерри.

Жанна кивнула и стала ещё более печальной, совсем как лики святых, которые рисуют на фресках.

— Я знаю. Но потом мне запретили предаваться земным радостям. И я ни одного дня не пожалела, что отказалась от них. Лучше пусть один человек пожертвует мелкими удовольствиями, но спасёт целую страну, разве не так?

— Конечно! — с жаром проговорил Ксавье.

— Я не осуждаю самозванку за то, что она присвоила моё имя, за то, что ей повсюду платят деньги в награду за мои подвиги, — продолжала Жанна. — Но она изваляла мою славу в грязи. Вышла замуж, родила двоих детей, а потом бросила мужа и открыто жила со священником.

— Матерь Божья! — воскликнул Тьерри. — Какая бойкая бабёнка!

— Чрезвычайно бойкая, — грустно поддержала Жанна. — Но хуже всего — она регулярно вступает в бои и убивает людей. Вы знаете, друзья мои, я никогда не воевала сама. Я просто вела армию. Такую миссию поручили мне архангел Михаил и святые Катерина и Маргарита. Если Дева Франции убивает, пьянствует и блудит, как может народ верить ей? Как может Франция выиграть войну с таким предводителем?

— Я понял, дорогая Жанна! — воскликнул Тьерри. — Вы хотите, чтобы мы изловили самозванку и вздёрнули на первом суку?

— Боже упаси! — испуганно ответила Жанна. — Я прошу вас просто остановить её. Мирно, словами, убеждением. Пусть берёт себе моё имя, Господь с ним. Только пусть не воюет и скромно живёт со своим мужем и детьми.

— Конечно! — радостно пообещала Люси. — Мы сделаем это! Правда, господа?

Глава 27. Люди выбирают сами

К вечеру окна задрожали и зазвенели под довольно сильным ветром. По-прежнему было тепло, но в воздухе разливался острый запах морской соли.

— Подул левант, — сказал Рене, стоя в дверях постоялого двора. — Восточный ветер. Значит, завтра к вечеру разыграется буря.

— На суше или на море? — встревожился Тьерри.

— Повсюду, — уверенно ответил Рене, — но особенно заметно это будет на море и в горах.

Теперь заволновались все. Завтра утром предполагалось покинуть Перпиньян. Король Хайме без долгих размышлений продал Тьерри патент на разработку изумрудной копи в окрестностях озера То, а также подписал таможенные соглашения, которые привёз Рене. Больше никаких дел в Перпиньяне не было, и всем не терпелось отправиться в обратный путь.

— Сначала мы наймём в Сете горного мастера, — говорил Тьерри. — То есть, человека, который разбирается в добыче драгоценных камней. А ещё лучше — двоих или троих. Потом вместе с ними отправимся к руднику. И если разбойники по-прежнему там…

— Не сомневаюсь, что там, — встревал Марсьяль. — Помните, что подслушал Рене? Они не собираются просто так отдавать нам копь.

— Ну, значит, подерёмся вволю! — с азартом отвечал Тьерри.

Видно было, что его так и раздирают желания — хочется отбить рудник у бандитов, хочется броситься на поиски самозванки, выдающей себя за Жанну д'Арк, хочется торговать изумрудами по всему свету. Время от времени Тьерри вскакивал с места и бегал взад-вперёд по комнате, напоминая длинноного кузнечика, который неустанно скачет с травинки на травинку.

— А ещё я безумно скучаю по моей возлюбленной жене! — восклицал он с внезапной грустью. — Давеча даже во сне её видел!

Рене думал, что дядя прикидывается, разыгрывая любовную тоску перед родственниками. Каждое утро кудрявая служанка, крадучись, выходила из спальни Тьерри. Как это может сочетаться со страстной любовью к жене?

Но никто из родичей не выражал сомнений в словах Тьерри. Даже Ксавье, который обычно не скупился на сарказм в адрес своего друга и тестя, помалкивал.

— Мессир Тьерри, правда, сильно любит свою жену, — тихо пояснил Телесфор, когда Рене помогал ему поить волчонка лекарством. — Ему всего четырнадцать было, когда он увёз её куда-то за тридевять земель, в другое королевство, и там с ней обвенчался.

— А как же тогда… — Рене не договорил, потому что не нашёл приличных слов.

— Служанки всякие? — усмехаясь, спросил Телесфор. — Ну, природа у него такая… вечно беспутничает как кот по весне.

Рене ничего не ответил. Но вместе с тем испытал немалые угрызения совести. Он ни разу за всё время путешествия не почувствовал ни малейшей тоски по Шанталь. Если и вспоминал о ней, то лишь вечером или ранним утром, когда одолевала телесная жажда. Зато постоянно мысленно беседовал с Беатрисой. Рассказывал ей обо всём, что увидел в пути, о своих надеждах и снах. В обществе неугомонных Витри он снова принялся принялся мечтать о мореплаваниях

Восточный ветер задержал друзей в Перпиньяне ещё на день. Тьерри не хотел в первый же день путешествия оказаться в горах во время бури.

— Значит, я успею купить большую корзину для волка, — довольным тоном проговорил Телесфор.

— Вы что, собираетесь тащить эту зверюгу за собой до самой Франции? — ужаснулся Марсьяль.

— Ну, не могу же я его бросить, больного, — невозмутимо ответил Телесфор.

Марсьяль загорелся негодованием, но Тьерри сделал ему знак — молчи, мол, всё равно не переубедишь!

Рене воспользовался вынужденным простоем, чтобы купить несколько морских карт и большую книгу на французском языке под названием “Путешествие сэра Джона Мандевиля». В лавке он познакомился с двумя купцами, которые следующим утром собирались отправиться в Сет по морю.

— Значит, вы будете на месте уже завтра после полудня, — сказал Рене. — А в Монпелье не поедете?

— А как же, собираемся! У нас большая партия товаров из Испании — шафран, листовая медь, кожи…

— Не возьмётесь ли передать письмо? — тотчас спросил Рене. — Я хорошо заплачу!

Купцы согласились и объяснили, где их можно будет найти сегодня вечером. Рене немедленно поспешил на свой постоялый двор, чтобы написать письмо. У хозяина не нашлось никаких письменных принадлежностей. Люси услышала, как Рене возмущается и принесла из своей спальни перо, чернильницу и бумагу.

— Снова запечатать моей печатью? — хитро улыбаясь, спросила она.

Покраснев, Рене молча кивнул.

Он исписал два листа и, едва чернила высохли, свернул их и отдал Люси. Она приложила печать и сказала со смехом:

— Оказывается, ты себе на уме, тихоня кузен!

— Это не то, что ты думаешь, — сдавленно ответил Рене, и поспешил отнести письмо купцам.

Вернувшись, он встретил Ксавье де Трейо около входа в постоялый двор. Похоже, тот нарочно поджидал Рене, потому что без всякого вступления заявил:

— Мне не нравится, что ты вовлекаешь мою жену в свои любовные интрижки.

— Это совсем не любовные письма, — возразил Рене, краснея, как ребёнок, пойманный на вранье.

— Ну, конечно! А чего ради ты пишешь чужой жене и ещё просишь Люси прикрывать тебя? — сердито спросил Ксавье. — Ты, наверное, забыл, что Шанталь — моя племянница?

— Я помню, — ответил Рене. — Но, клянусь честью, мои письма — чисто дружеские. Беатриса де Мельгёй не способна на измену. Да и я тоже.

Ксавье посмотрел на него то ли с недоверием, то ли с презрением. Рене с жаром проговорил:

— Да, может я продолжаю любить её. Только она мне никогда не ответит. Вам этого не понять, потому что…

— Почему же, вполне понимаю, — ответил Ксавье, вдруг резко отвернувшись. — У меня самого была такая история. Но я не посылал ей писем под чужими печатями. Какой смысл?

Жанна провожала отряд Витри почти до ворот Перпиньяна. С ней были две молодые монахини, которые по пути собирали милостыню.

— Собираемся открыть сиротский приют, — пояснила Жанна. — Король обещал нам дать половину суммы, а остальное мы добываем сами.

Друзей поразило, что Французская Волшебница сегодня была не в монашеском одеянии, а в светском платье, хотя и очень скромном. Волосы оставались непокрытыми, как у любой незамужней девицы. В таком образе Жанна казалась очень привлекательной, и Тьерри немедленно взволновался.

— Как я понимаю, вы не приняли постриг? — спросил он.

— Конечно, нет, — спокойно ответила она. — Сёстры-клариссы просто дали мне приют. Местная настоятельница — тётя одного из моих боевых друзей. Я не монахиня по складу характера, дорогой шевалье де Ливри.

— Да и по внешности, — ответил Тьерри, смерив её молниеносным взглядом.

Жанна рассмеялась и по-свойски шлёпнула его по плечу.

— Бросьте! Об этом лучше поговорить с моей двойницей! Думаю, она будет в восторге.

Тьерри хотел возразить, но Жанна вдруг стала пугающе серьёзной. Глаза её приняли странное выражение — спокойное и вместе с тем напряжённое, словно она пыталась разглядеть что-то на горизонте.

— Вы её остановите, я знаю. И других целей добьётесь — богатства, славы, почёта. Получите королевский титул и тринадцатое дитя.

— А я? — немедленно спросила Люси. — Достигну ли я своих целей?

— Конечно, дорогая, — тем же тоном ответила Жанна. — Вы, как и ваш отец, отмечены знаком счастья.

Странное выражение вдруг исчезло с её лица, словно его ветром сдуло. Жанна стала прощаться — обняла и поцеловала Люси, а каждого из мужчин похлопала по плечу, как будто они были её братьями.

— Передайте вашему сыну Юберу, что я вечно буду ему благодарна, — сказала она Ксавье. — Если бы не миссия, которую поручили мне свыше, я бы никогда с ним не разлучилась. Думаю, он это чувствовал.

На этом и распрощались. Некоторое время все ехали молча, только Люси всхлипывала.

— Ведь это было пророчество, правда? — неуверенно спросил Рене. — Когда Жанна говорила дяде про богатство, славу…

— Похоже на то, — сдержанно ответил Ксавье.

— Я знаю, что Жанна не раз предсказывала будущее, — возразил Тьерри, — но сейчас это было нечто странное. Королевский титул? Невозможно! И тринадцатое дитя тоже.

— Почему? — удивился Марсьяль. — Нас уже двенадцать. Всего-то одного добавить!

Тьерри грустно улыбнулся.

— А больше не получается! Говорят, у каждой женщины свой предел по количеству детей.

— Раз Жанна сказала — значит, получится, — уверенно возразил Ксавье.

Дорога обратно проходила без всяких неприятностей. Даже волчонок Телесфора от горного воздуха, лекарств и свежего мяса птиц, которых стреляли для него слуги, стал поправляться. Когда до Сета оставалось полдня пути, Тьерри предложил выпустить зверя на свободу.

— Нет, батюшка! — заспорила Люси. — Он ещё слабенький. Охотиться сам не сможет. Мы выпустим его где-нибудь во Франции.

— Вот счастье-то привалит пастухам в тех краях, где вы выпустите этого злодея! — усмехаясь, сказал Марсьяль.

— А можете, и так, — серьёзно ответил Телесфор. — Когда волков мало или совсем нет, среди скотины начинаются поветрия и мор. Господь каждую тварь не зря создал.

— И человеческих тварей тоже?— мрачно спросил Ксавье. — Всяких убийц, предателей, насильников?

— Господь всех создаёт хорошими, — убеждённо сказала Люси. — Но люди себя намеренно портят. В отличие от волков, мы можем выбирать свою судьбу. Но некоторые сами хотят идти по дурной дорожке.

“Легко сказать — люди выбирают сами, — подумал Рене, — а если ты выбрал, но тебе постоянно что-то мешает?”

Два дня ушло на то, чтобы найти хороших горных мастеров. Тьерри бегал по разным лавкам и тавернам, расспрашивал купцов и посредников, встречался с бесчисленным количеством людей. Рене сопровождал дядю и зачастую выступал в роли переводчика, потому что многие в Сете не понимали северо-французского говора Тьерри.

Наконец, они нашли двух мастеров, которые согласились поехать на заброшенную копь и обследовать её. Старший, по фамилии Левек, сразу заявил, что если в течение пары дней не найдёт изумрудов, сразу уедет.

— Мне не с руки возиться с пустым рудником! — брезгливо заявил он.

— Да и мне не с руки! — усмехаясь, ответил Тьерри. — Но камни точно есть. Мой сын насобирал там семнадцать штук, а он далеко не рудокоп.

— Странно! Почему ж такой рудник вдруг забросили? — недоверчиво проговорил Левек.

Второй мастер помалкивал. Возрастом он был чуть постарше Рене и Марсьяля, поэтому не осмеливался вылезать со своим мнением.

Вместе с мастерами отряд отправился к руднику. Деревня, рядом с которой он располагался, носила говорящее название — Крёз-Эмерод.

[В переводе с франц. — “Изумрудная Лощина]

Тьерри отправился к дому старосты — узнать, кто из крестьян пустит его людей на постой. Староста насупился, словно выбирая слова повежливее. А его жена затараторила, не задумываясь долго:

— Летом мельник сдал жильё двум молодым господам. А они связались с разбойниками. И ночью мельнику дом сожгли, двое детей там сгорели!

— В этот раз ничего не случится, — уверенно заявил Тьерри. — У нас целый отряд с собой.

— У них тоже немало народу, — ответил староста. — Я сам видал их в Паучьей пещере. Человек двенадцать, а то и больше.

— Нас девять, не считая женщин и мастеров. Но трое из нас способны уложить по пять бойцов зараз, — быстро сказал Тьерри. — К тому же, у меня королевский патент на рудник.

Староста продолжал угрюмо молчать, поэтому пришлось добавить:

— Не дадите жильё по хорошему — сами выберем дома и всех оттуда выставим силой!

Староста мигом сдался и повёл настырных приезжих в лучшие жилища деревни — к себе, священнику и вдове, часто сдававшей комнату проезжим путникам.

Первый день принёс Тьерри большую удачу. Мастера отправились на рудник под охраной, спустились вниз и довольно скоро крикнули снизу:

— Поднимайте!

Когда их вытянули наверх с помощью верёвок, мастер Левек показал на грязной ладони три зелёных камня величиной с вишнёвые косточки.

— Красота! — вскричал Тьерри. — Видите, есть изумруды!

— Полно, — хмуро ответил Левек. — Но я тут не останусь.

— Почему? Ты обещал! — сердито проговорил Ксавье.

— Я обещал обследовать копь, а не оставаться тут, — проворчал Левек.

И упрямо молчал, хотя Тьерри сулит ему небывало высокое жалованье и прочие милости.

— Да в чём дело-то? — не выдержав, закричал Тьерри. — Разбойников боитесь, что ли?

— В шахте вовсю роются, мессир, — ответил молодой мастер, которого звали Патрик Женерё. — Мы нашли свежие следы. И это не настоящие рудокопы делают. Кто-то ворует здесь, и уже давно…

— Не кто-то, а разбойники! — перебил его Левек.— Тут о них такое рассказывают, что волосы дыбом становятся!

— Вот как? И что же именно? — быстро спросил Тьерри. — Они захватывают в плен монахов, отрубают им пальцы и мужские органы? Это мы тоже слышали… во всяком случае, об одном из них.

— Хуже, мессир Тьерри! — тихо ответил Левек. — Главарь бандитов украл из соседней деревни десятилетнюю девочку. Попользовался ею в своё удовольствие, а потом отправил домой.

— Ну и мерзость! — с отвращением сказал Ксавье.

— А когда отец и дяди девочки пошли к этой чёртовой пещере, разбойники их всех порубили, — продолжил Левек. — У меня, мессир Тьерри, тоже две дочки есть. Я им такой судьбы не желаю.

— Да и я тоже! — гневно проговорил Тьерри. — Поверь, мы завтра же их всех истребим. Я таких тварей в живых не оставлю!

Староста подробно описал Тьерри, где находится Паучья пещера, но сам напрочь отказался идти туда и показывать. И никто из крестьян не соглашался, кроме пастушка-сироты. Тот провёл Тьерри и Телесфора через густые заросли в холмах и направил вытянутую руку в сторону трёх раскидистых горных дубов.

— Видите те деревья? Ровно за ними и будет Паучья пещера.

— Понятно. А сзади можно к ней подобраться? — тут же спросил Тьерри.

— Только если по козьей тропке, — подумав, ответил мальчик. — Там склон довольно крутой.

— Вот и хорошо, значит, вверх они не убегут! — заключил Тьерри.

— Они влево убегут, мессир, — сказал пастушок. — Там речка небольшая, а на другой стороне кипарисовый лес.

Тьерри и Телесфор переглянулись.

— Значит, мы с вами пойдём через эти заросли, — сказал Телесфор, — а мессир Ксавье пусть ждёт в кипарисовом лесу.

— Отлично, — согласился Тьерри. — Ему не впервой в засадах сидеть.

Видимо, разбойники имели своего осведомителя в деревне. С момента приезда Тьерри они затихли, затаились, словно их никогда и не было в окрестностях. Выжидают, сказал Ксавье, изучают нас со стороны. Высматривают, где нанести удар.

— Они в выигрышном положении, — хмуро сказал он. — Мы не знаем здешних мест, а они всё наизусть тут изучили. Перестреляют нас из луков, как куропаток, вот и всё.

— У них нет луков, — возразил Марсьяль. — И арбалетов тоже. Они дерутся только на мечах.

— Ну, ладно, налетят с мечами из чащи, — ответил Ксавье, — тебе легче от этого?

Он склонялся к тому, чтобы вернуться в Сет, завербовать большой отряд и уже потом прочесать все окрестности.

— А лезть в горы с горсточкой людей — глупо, — говорил он. — Безрассудно!

Тьерри не хотел терять время на поездку в Сет. Пока мы будем ездить за солдатами, разбойники уйдут ещё дальше в горы. Притворятся, что покинули эти места. А как только мы уедем, снова влезут в копь.

— Ну, если ты непременно хочешь сложить здесь голову, я не против, — язвительно произнёс Ксавье. — Но учти, дочь не простит тебе, если останется вдовой из-за твоего ослиного упрямства.

От напряжённой работы мысли Тьерри бегал по крестьянскому двору туда-сюда, словно ткацкий челнок.

— Хорошо! — воскликнул он. — Мы уедем! То есть, изобразим, что уехали. Попрощаемся со всеми и поедем по дороге на север. И оставим на руднике фальшивых рудокопов.

— Каких ещё фальшивых рудокопов? — в недоумении спросил Ксавье.

— Я поняла! — воскликнула Люси. — Это как в романе “Волшебный ключ Мириельды” у тёти Бланки! Мы переоденемся рудокопами и будем поджидать злодеев с мечами наготове!

— Верно, дочь! — с улыбкой сказал Тьерри. — Какая ты у меня умница!

— Ну, умница-то будет ждать нас на постоялом дворе, — отрезал Ксавье. — Вместе со своей служанкой и мастерами.

— Если позволите, — сказал молодой мастер Женерё, — я останусь с вами, господа. Я умею стрелять из арбалета.

— А ты, племянник? — спросил Тьерри, обращаясь к Рене. — Ты не обязан влезать в эту историю. И я не хочу рисковать твоей жизнью без необходимости.

— Я буду с вами, дядя, — спокойно ответил Рене. — Я сам могу распорядиться своей жизнью. По крайней мере сейчас, когда никто за меня не цепляется.

Глава 28. Боевое крещение

Устройство засады в руднике потребовало немало труда и хитрости. Сначала отряд Тьерри удалился в ближайший маленький городок в северу от рудника. Отсюда было рукой подать до Гуле, где жили родители Рене, но он не рисковал навещать их. Сразу оставят дома и ещё насмерть рассорятся с Тьерри, за то, что вовлёк единственного наследника Конте в опасное предприятие.

В городке Ксавье определил Люси со служанкой и мастером Левеком на постоялый двор, а Тьерри тем временем накупил множество необходимых вещей. Прежде всего, фургон и к нему — четвёрку коней-тяжеловозов. Затем мужскую одежду и обувь самого что ни на есть бедняцкого фасона. Кирки и лопаты, мешки, масляные фонари, а также запасы провизии — бобы, крупу, сушёное мясо, овощи и вяленую рыбу.

— А это зачем, дядя? — удивился Рене.

— Мы не знаем, как скоро разбойники совершат набег на рудник. Может сразу, а может и через неделю. Значит, нам придётся спать в фургоне и варить себе еду на костре, — беспечно ответил Тьерри.

— И мы что, неделю будем питаться вот этим… кормом для скота? — с отвращением спросил Марсьяль.

— Если не хочешь, сынок, можешь остаться на постоялом дворе вместе с сестрой, — усмехнувшись, сказал Тьерри.

— Ещё чего! — возмутился Марсьяль.

— Нам также придётся изображать, что мы работаем под землёй. Рыть кирками и лопатами. Не причёсываться, не умываться и не бриться, — безжалостно продолжил Тьерри.

Марсьяль проворчал, что для полного сходства с простыми рудокопами стоит также завести вшей.

— А ещё и глистов! — с отвращением добавил он.

Ксавье и Тьерри только посмеивались над ним.

— Этот мальчишка у тебя ужасно избалованный, — заметил Ксавье.

— Он во младенчестве часто болел, и Дезире кормила его грудью дольше, чем остальных, — пояснил Тьерри. — Чуть не до четырёх лет.

Эти слова окончательно обидели Марсьяля, и он ушёл на постоялый двор. Все погрузились в фургон, чтобы вернуться на рудник. Но Марсьяля нигде не было. Судя по всему, он действительно решил остаться с Люси.

— Я пойду, поищу его, дядя, — предложил Рене.

Он поднялся на второй этаж, где находились покои Люси, постучал в дверь, но ответа не услышал. Рене вошёл и видел, что Люси и её служанка стоят у окна, замерев в напряжённых позах.

— Что случилось? — спросил Рене.

— Тс-с! — прошипела Люси и быстро показала пальцем на окно.

Оно выходило на заднюю часть двора — узкое пространство, где росло несколько ягодных кустов и пара оливковых деревьев.

— Что такое? — прошептал Рене, и тотчас осёкся.

На земле под кустами малины лежал вниз лицом человек в чёрной одежде. Верхом на нём сидел оруженосец Ксавье, которого тот оставил для охраны Люси. А Марсьяль стоял над головой пленника и прижимал меч к его шее.

— Ребята поймали шпиона! — захлёбывающимся от возбуждения шёпотом сказала Люси. — Моя Колетта заметила, что он пролез через дырку в заборе и пялится на наши окна. А тут Марсьяль вовремя подвернулся.

— Может, это не шпион, а вор? — спросил Рене. — Впрочем, что зря гадать! Пойду, расскажу нашим!

Вскоре шпион уже стоял перед Тьерри, а за обе руки его держали оруженосцы. Волосы у незнакомца были светло-каштановые, глаза серые — по одним этим признакам было понятно,что парень чужой в Лангедоке.

— И кто же тебя послал? — спросил Тьерри. — Сам барон де Рерт или кто пониже рангом?

—Таких не знаю, мессир, — пробормотал пленник. — Я залез, потому что в служанку местную влюбился.

— Служанок тут три, — насмешливо сказал Тьерри. — Одной пятьдесят два, остальным двум — под сорок. А тебе хоть двадцать пять есть?

Свита Тьерри хором расхохоталась, но он прервал веселье, с размаху ударив шпиона в скулу. Тот едва не свалился и взвыл от боли.

— Говори, кто послал, а то вмажу сапогом по яйцам! — пригрозил Тьерри.

— Барон де Рерт, — тотчас ответил пленник.

— Замечательно. И чего ему надо?

Шмыгая носом, из которого стекала кровь, шпион рассказал, что служит у барона конюшни. Они приехали сюда только в конце лета, до этого жили в Италии, а ещё раньше — в графстве Марш.

— И что твоему сеньору нужно от нас? — уже вполне мирно спросил Тьерри.

— Чтобы вы ушли с рудника, — сказал шпион. — Он первый занял этот рудник. А узнал о нём от рудокопа, который прежде тут работал.

Больше парень ничего не знал. Тьерри посадил в подвал под замок, договорившись с хозяином, чтобы арестанту дважды в день приносили еду и воду.

— Я сам его выпущу, когда вернусь,— сказал Тьерри. — А до тех пор ты за него отвечаешь. Упустишь — король Мальорки прикажет тебе голову отрубить. У меня есть на то королевское дозволение!

Он с надменным видом показал хозяину патент на разработку изумрудной копи. Хозяин был неграмотный, но увидев герб с короной и львом, услужливо закивал головой.

— Ну, а теперь, с Божьей помощью, едем! — скомандовал Тьерри.

И повернувшись к Марсьялю, без намёка на иронию сказал:

— Ты отлично справился, сынок! Что бы я без тебя делал!

Марсьяль засиял, как солнце в июньский полдень, и дальше всю дорогу преданно заглядывал отцу в глаза. Странные у них отношения, думал Рене, у нас в семье всё гораздо спокойнее. Мне не приходится добиваться родительской любви. Зато надо мной вечно трясутся, опекают и защищают от каждого дуновения ветерка. Вот и пойми, что лучше!

Вот если бы Кантен и Аньес де Конте увидели, что дальше произошло на изумрудной копи! Едва фальшивые “рудокопы” прибыли и выбрались из фургона, Телесфор заметил над ближней рощей стаю птиц. Они только что сорвались с деревьев и с криками закружились в воздухе.

— Скачут оттуда, — сказал Телесфор, кивая на птиц.

— Ребята, будьте наготове! — приказал Тьерри.

Благородные лже-рудокопы похватали мечи, а слуги подготовили арбалеты.

— Только не стрелять без моей команды! — предупредил Тьерри. — Я не хочу, чтобы они увидели арбалеты и сразу смотались. Дадим им напасть!

Но бандиты и не подумали поворачивать. Они явно рассчитывали взять количеством. Рене успел посчитать всадников — тринадцать, чёртова дюжина. И все с мечами.

“Сложно будет нам, пешим, драться со всадниками”, — только и успел подумал он.

— Ребята, пали! — крикнул Тьерри. — И не по людям, а по лошадям!

Расчёт сработал верно — после первого же выстрела половина лошадей попадала или захромала. Всадникам пришлось выбираться из-под убитых животных, и внезапность нападения провалилась.

— Не дожидаться! — заорал Ксавье. — В атаку!

Он первый бросился к бандитам, за ним последовали остальные. С лёгким трепетом Рене осознал, что никогда прежде не дрался в настоящем бою — только в тренировочных.

“А какая разница!”— сказал он себе.

И не размышляя больше, сцепился с высоким жилистым бандитом примерно возраста своего отца. Тактика боя у того была странная — удары стремительные, мощные, перемежающиеся с прыжками. Бандит не отбивался, просто отскакивал, и выпады Рене уходили в пустоту. Но ему удалось-таки ранить противника в бедро. Теперь тот не мог прыгать с прежней скоростью. К тому же, Рене приноровился к его манере боя и предупредил очередной прыжок сильным ударом — вертикальным снизу, прямо в бок. Бандит рухнул под ноги одному из своих дружков, и тот тоже свалился во весь рост. Только сейчас Рене заметил, что Тьерри бьётся одновременно с троими, одним из которых был упавший. Он не успел подняться, как Рене вонзил меч ему в шею.

— Бегут! Они бегут, суки! — пронзительно завопил Марсьяль.

Действительно, оставшиеся бандиты развернули коней и бросились назад к лесу.

— Стреляй! — заорал Тьерри. — По людям!

Три арбалетных болта достигли цели. Последние трое бандитов скрылись в чаще.

— Получается, семерых мы прикончили? — восторженно спросил Марсьяль.

— Ну, да, — ещё тяжело дыша после боя, ответил Ксавье. — Ты одного. А Тьерри, я и Рене — по двое.

— Одного я не совсем честно убил, — возразил Рене. — Он просто свалился мне под ноги..

Тьерри похлопал его по плечу и весело сказал:

— Какая, к чёрту, разница! Это не рыцарский поединок, чтобы с ними церемониться. Перебили, как тараканов башмаком, и прекрасно!

Он обнял правой рукой Марсьяля, а правой — Рене. И спросил Ксавье:

— Правда, эти щенки дерутся не хуже, чем мы в молодости?

Ксавье сделал презрительную гримасу.

— Я и сейчас молодой!

— Господа, — вмешался Телесфор, — а ведь их главарь сбежал. Тот самый, со шрамом на брови. Я дрался с ним, ранил его в грудь. Вот он и скомандовал своим отступать.

Самое разумное сейчас — отправиться к пещере бандитов и добить их, заявил Тьерри. На это раз его поддержал даже вечно сомневающийся Ксавье. Правда, была одна сложность — своих лошадей друзья оставили на постоялом дворе, чтобы выглядеть настоящими рудокопами.

— Не беда, пойдём пешком! — ответил Тьерри. — Будет даже удобнее пробираться через чащи.

— А как мы найдём пещеру? — спросил Марсьяль. — В прошлый раз пастушок вам показывал дорогу.

— Я запоминаю всё, что видел и слышал в жизни! — сердито ответил Тьерри. — Я помню дни рождения всех своих племянников и даже детей племянников. И даты правления всех французских королей, начиная от Хлодвига!

— И всех своих женщин помнишь? — насмешливо спросил Ксавье.

— У меня было всего две женщины, — сурово ответил Тьерри. — Моя жена и мать Люси. А всё прочее — это не женщины, а дьявольские соблазны и искушения, которыми я не обязан забивать себе голову.

Рене до последней минуты думал, что дядя, как обычно, хвастается. Он вёл свой отряд через жуткие дебри, причём, выбирал путь так хаотично, что несколько раз утыкался в непроходимые заросли из фисташки и мирта, намертво переплетённых колючей ежевикой.

— Чёрт побери! Я в стычке не получил ни одной раны, а тут изодрался с ног до головы! — ворчал Ксавье.

— Кровопускание полезно для здоровья, — невозмутимо отвечал Тьерри. — Особенно таким нервным господам, как ты.

— Смотрите! — воскликнул Рене, показывая на траву.

Бурые пятна, по которым сновали муравьи, не могли быть ничем иным, кроме крови.

— Значит, мы идём верно! — бодро воскликнул Тьерри. — Ага! Вот и холмы, за которыми находится чёртова пещера.

— Не чёртова, а Паучья, — поправил Телесфор.

Дальше путь был гораздо проще. Тропинка расширилась, колючие дебри больше не попадались. Следы копыт и капли крови показывали, что разбойники, действительно, проехали в своё логово.

Каково же было разочарование друзей, когда они обнаружили пещеру пустой! Причём, всё доказывало, что бандиты находились здесь совсем недавно. Они оставили за собой кавардак, как это делают люди в большой спешке — разбросанная одежда, рассыпанная крупа, обрывки тряпок.

— Забинтовали своего барона и смотались, — зло ткнув носком сапога в кровяное пятно на земле, сказал Тьерри. — А ты сильно его ранил, Телесфор?

— Думаю, нет, — со вздохом ответил тот. — Просто ткнул в грудь над сердцем, но он тут же отбился. Я просто видел, что кровь потекла.

— Что ж там за барон? Так раскрыться в бою, чтобы получить рану над сердцем, способен только малолетка! — презрительно сказал Ксавье.

— Ну, что, будем искать дальше? — спросил Рене. — Они не могли далеко уйти.

Тьерри рыскал по пещере, переворачивал посуду, тормошил постели, сделанные из шкур и старых одеял.

— Смотрите! — воскликнул он.

В глубине пещеры обнаружилась свежая яма.

— Тут явно хранились изумруды и деньги, которые сволочи выручали от продажи камней, — сказал Тьерри. — Выкопали и сбежали, значит, навсегда.

— Так это же хорошо, батюшка! — воскликнул Марсьяль. — Значит, нам теперь никто не помешает на руднике!

Тьерри не сразу ответил. Лицо его было непривычно хмурым, словно он прикидывал в уме все возможные последствия побега бандитов.

— Плохо, что главный урод остался в живых, — медленно проговорил он. — От такой твари всего можно ожидать.

Отряд вернулся на постоялый двор. Видимо, Люси неотлучно дежурила у окна, выходившего на большую дорогу. Она выскочила навстречу и с плачем повисла на шее у Ксавье, потом не менее горячо обняла отца.

— Что-то случилось? — встревоженно спросил Рене. — Почему кузина плачет?

— Она всегда нас так встречает, — ответил Ксавье. — Переживает, это же понятно.

Он сам обнял Люси и стал уверять её, что плакать незачем. Мы победили, перебили большую часть бандитов, наняли крестьян, чтобы они закопали трупы, и даже завербовали человек шесть для работы на руднике.

— Мастер говорит, что столько пока хватит, — сказал Тьерри, — но потребуется также охрана, чтобы защищать копь от бандитов.

— Каких бандитов, батюшка! Вы же их перебили! — вытирая слёзы, спросила Люси.

Тьерри усмехнулся.

— Найдутся новые! Около каждого золотого прииска или копи с драгоценными камнями так и вьётся всякая шушера! Нам придётся нанять солдат, и офицера, который станет ими командовать, и построить для них жильё..

— Но это же куча работы! — воскликнул Марсьяль. — А вы обещали матушке, что мы вернёмся домой до Рождества!

— Так мы разделим дела, — уверенно произнёс Тьерри. — Вы с Ксавье поедете в Сет и завербуете хороший отряд охраны. А мы с Телесфором останемся в Крёз-Эмерод и будем нанимать рабочих и готовить жильё для солдат.

— А я, дядя? — спросил Рене.

Тьерри сказал с заметным сожалением:

— Тебе пора возвращаться домой, племянник. Ты должен доставить своему сенешалю грамоты от короля Мальорки. Мы не можем задерживать тебя со своими делами, хотя, скажу по чести, мне жаль расставаться с тобой.

— Ну, это же не насовсем, — ласково проговорила Люси. — Мы обязательно заедем к твоим родителям на обратном пути.

Так и получилось, что на следующее утро Рене со своим слугой отправился по большой дороге к Гуле.

На время отъезда мужа Шанталь снова переехала к его родителям. Она гуляла в саду с малышкой на руках, когда Рене въехал в ворота.

— Ах, Боже мой! — завизжала Шанталь. — Рене! Любовь моя!

Она положила дочку прямо на траву и со всех ног бросилась к мужу. И как только Рене ощутил знакомый жасминовый запах и почувствовал прикосновение нежных губ Шанталь, его тоска развеялась.

Всю дорогу до дома он был мрачный, словно больной, и думал о том, что жизнь вновь возвращается в прежнюю колею. Одно и то же, все дни — как хмурый осенний вечер, как печальный стук дождя по крыше. Скучная служба, разговоры ни о чём, церковь, еда и сон.

Но увидев Шанталь, он внезапно для самого себя, обрадовался. Значит, я всё-таки не разлюбил её, подумал Рене. Может, вернётся то, что было после свадьбы — сладкая нежность, упоительные любовные игры. Вся жизнь тогда казалась чудесным сном…

— Как прошло путешествие? Тебе понравилось королевство Мальорка? А где наши родичи? — спрашивала Шанталь и, не дожидаясь ответов, вновь целовала и обнимала Рене.

Он вывернулся из её рук и бросился поднимать крошку Адель.

— Как ты могла положить дитя на землю, глупая девочка? — смеясь, спросил он.

— Что ей сделается? — в тон ему ответила Шанталь. — Видишь, она улыбается! Тоже радуется тому, что ты вернулся!

Рене поцеловал дочь и сказал, что купил ей в Перпиньяне зубное кольцо из слоновой кости и погремушку из моржового клыка.

— А тебе — янтарное ожерелье… под цвет твоих глаз, дорогая!

— У меня карие глаза, — возразила Шанталь.

— Нет, при ярком солнце, как сейчас, они янтарные.

Шанталь с блаженным вздохом прижалась к его груди.

— Какой ты милый! Как сильно я люблю тебя!

Уже за праздничным обедом, когда Рене уже рассказал историю своего путешествия (описав стычку с разбойниками как можно короче, чтобы не тревожить мать), Шанталь упомянула Беатрису.

— Она сейчас живёт в своём загородном имении. Я ездила к ней на три дня вместе с малюткой. Граф был так любезен, что прислал за нами карету.

“А как же мои письма, — встревоженно подумал Рене. — Я просил купцов доставлять их в Монпелье. Значит, она не читала моих писем?”

Тоска вновь тронула его сердце. Пока легонько, как кошка лапой. Но Рене знал, что за этой мягкостью скрываются злобные когти.

Глава 29. Чужая жизнь

Осень вступила в свои права только в конце октября. Днём ещё радовало мягкое солнце, но ночи стали настолько холодными, что приходилось разводить огонь в каминах или ставить в спальнях жаровни с горящими углями. Подул юго-западный ветер, притащивший за собой дождевые тучи.

— Когда дует вендаваль, духи рек и ручьёв прячутся в пещерах, — говорила кормилица Рашель. — Они сами мокрые, лишней сырости не любят. Но в пещерах им скучно, они плачут там и ноют. Вот почему в эту пору в горах часто слышен вой.

— Это волки воют, няня! — со смехом отвечала Беатриса. — Просто осенью пастухи не выгоняют стада в горы. Значит, и пищи волкам остаётся меньше.

К этому времени Беатриса окончательно переехала в свой городской дом. Вместе с осенью пришла новая забота — требовалось заказать зимнюю одежду для всей семьи, включая слуг. Особенно много вещей требовалось для маленького Жака. Прошлой зимой он был ещё младенцем, закутанным в пелёнки, а сейчас вовсю бегал и постоянно выскакивал во двор.

— Одних только сапожек я заказала пять пар! — со смехом говорила Беатриса. — А шапки он ежедневно теряет! Одну слуги нашли в сенном сарае. И что, скажите на милость, понадобилось этому пострелёнку в сене?

Говоря о Жаке, она вся светилась. Ребёнок доставлял множество радостей и ей, и графу. В неполные полтора года Жак разговаривал, как четырёхлетний, знал названия всех бытовых вещей, от простыни до топора, умел считать до десяти.

— Невероятно умное дитя! — восторгались все подруги Беатрисы.

Они словно и забыли, что Жак родился внебрачным, что он — плод позорного насилия. Беатрисе следовало радоваться этому, а также наслаждаться своей второй беременностью — дозволенной и желанной. Теперь не нужно было девять месяцев прятаться от людей. Беатриса могла ездить по лавкам, покупая приятные мелочи для детского приданого, посещать церковь, принимать гостей и устраивать вечеринки. Все те, кто отвернулся от неё во время первой беременности, теперь были рядом — навещали, дарили подарки, говорили комплименты.

Беатриса не сердилась на человеческое непостоянство. Люди не виноваты, что таковы обычаи. Чем больше времени проходило, тем яснее Беатриса понимала — в случившемся нет вообще ничьей вины, кроме четверых бродяг. А они превратились в злобное зверьё просто потому, что не видели в жизни ничего, кроме голода и жестокости.

Все баловали и лелеяли Беатрису. Больше всех, конечно, муж. Он покупал всё, чего ей хотелось — финики, которые доставляли с Востока, свежайшие устрицы или только что сбитое масло. Получая подарки, Беатриса говорила:

— Спасибо, дорогой! Как же я люблю тебя!

Слыша это, Раймон де Мельгёй быстро жмурился, точно скрывал слёзы. Хотя Беатриса никогда не видела его грустным. Он не только баловал свою молодую жену, но и развлекал — привозил ей лучшие книги, приглашал менестрелей и поэтов и обещал, что на Рождество устроит грандиозный бал.

— С фейерверками? — весело спрашивала Беатриса.

— Конечно, если ты любишь фейерверки, дорогая!

— Я просто хочу, чтобы Жак это увидел!

Подруги помогали Беатрисе шить приданое. Она заказала у ремесленников только одеяльца и подушки с графскими вензелями , а всё остальное делала своими руками.

— Это же так приятно! — объясняла она. — Когда готовишь приданое, начинаешь заранее любить ребёнка.

Жасента помогала Беатрисе с шитьём и вышиванием. Она приехала в гости, как только в её землях закончились полевые работы, и жила в доме сенешаля целых десять дней.

— Скоро прибудет в отпуск мой муж, — говорила она. — Навигация закончилась, и до весны он пробудет со мной.

Беатриса поинтересовалась, не беременна ли Жасента. Та спокойно ответила:

— Нет. Пока не вышло. Мы ведь провели вместе всего шесть ночей. Если честно, я была даже рада, когда он уехал.

— Почему? — огорчённо спросила Беатриса. — Разве тебе так неприятен твой муж?

— Он хороший человек. Но мне совершенно не понравилась эта постельная возня. И кто только выдумал, что это неземное блаженство?

Беатриса изумлённо всплеснула руками. Она наслаждалась своей супружеской любовью, и ей было безразлично, что граф де Мельгёй — не главная любовь её жизни.

— Вот как? — спросила Жасента. — Выходит, ты до сих пор не разлюбила Рене де Конте?

Беатриса на миг опустила глаза, вздохнула. Потом сказала честно:

— Да. И никогда не разлюблю его. И он меня тоже. Но мы договорились, что это останется так. Знаешь, как в рыцарских романах — чистая любовь.

— Боже, как красиво! — восхитилась Жасента. — И благородно! Впрочем, ты не способна на грязные интрижки! Вроде той, что крутит мадам де Катуавр с Юрбеном де Треман.

— Как? — растерянно проговорила Беатриса. — Теперь уже Катуавр?

Речь шла о жене главного городского судьи. В отличие от предыдущей пассии Юрбена, она была всего на пару лет старше его. Беатриса даже приятельствовала с этой молодой дамой — они встречались в гостях, иногда вместе гуляли по городским лавкам. Мысль о том, что Юрбен крутит пошлую интрижку с мадам де Катуавр, вызвала неприятное чувство. То ли отвращение, то ли ревность…

“С чего бы мне ревновать Юрбена? — тут же осекла себя Беатриса. — Я даже Рене не ревную к Шанталь”.

Впрочем, после возвращения Рене из Перпиньяна, она ни разу не встречала его вместе с женой. Только одного, в служебных покоях сенешаля. Но наедине они ни разу не поговорили — просто не выдавалось случая.

Прошёл целый месяц, прежде, чем Беатриса получила ещё одно письмо от Рене. Накануне они столкнулись во дворе, около кареты, приготовленной для дальней поездки. Беатриса, одетая в тёплый плащ и шапочку, подвязанную к подбородку вуалью, стояла у дверцы и отдавала указания жене управителя. Рене, напротив, вернулся из поездки в предместья, куда посылал его граф. Увидев, что Беатриса поставила ногу на высокую ступеньку кареты, он бросил поводья своего коня слуге и поспешил подать ей руку.

— Спасибо! Благослови тебя Господь, Рене, — с улыбкой сказала она.

— Куда ты собралась? — спросил он.

— В монастырь святой Клары. Отвезу им денег на пожертвования, помогу в лазарете, — объяснила Беатриса. — И помолюсь заодно.

Он заметил, что губы её стали более пухлыми, а сверху над ними появилось тёмное пятно в форме бабочки. И кожа на щеках блестит, словно лаком покрытая. Точно такой же трогательно-красивой была Шанталь, когда носила малышку Адель.

— А граф знает, что ты едешь? — спросил Рене.

Беатриса тихо рассмеялась.

— Конечно! И я беру с собой охрану, и служанку, и Рашель.

— Ты тепло оделась? Тебе нельзя простужаться, — продолжал он.

Рене безотчётно говорил с нею так же, как с Шанталь — ласково и слегка строго. Беатриса каким-то чутьём поняла это и с внезапной холодностью произнесла:

— Обо мне есть кому позаботиться, Рене.

На этом разговор и окончился. Беатриса села в карету и приказала кучеру трогать, а Рене пошёл в служебные покои, сам не свой от волнения. Он до сих пор не знал, читала ли она его письма. Но, судя по тому, что граф держался с ним по-прежнему дружески, он точно не вскрывал посланий, адресованных жене.

Конечно, можно было бы спросить Тремана, которому сенешаль дал место второго помощника. Но Рене, как и раньше, не выносил этого слащавого сердцееда, и обменивался с ним от силы парой слов за день.

Сегодня нужно было составить немало бумаг, и это помогло отвлечь мысли от Беатрисы. Но лишь на короткое время, а потом в голове Рене снова замелькали сладкие и запретные образы. Беатриса на охапке сена в заброшенной часовне, каравеллы на фоне закатного моря, Беатриса, выходящая из тёплых волн, стычка с разбойниками, горы, гудение парусов над головой.

“Я живу чужой бессмысленной жизнью, — думал Рене, невидящими глазами глядя в недописанную грамоту. — Мои корабли уходят в море без меня. Моя настоящая жена живёт с чужим человеком, мой настоящий ребёнок родился от неизвестного бандита. Может, какой-то злой колдун ради забавы переставил местами наши судьбы?”

Именно так и начиналось письмо, которое с испуганным лицом отдала Беатрисе служанка Мели.

“Я живу чужой бессмысленной жизнью. Мои корабли уходят в море без меня. Моя настоящая жена живёт с чужим человеком. И я не вижу выхода из зачарованного лабиринта, в который заключил нас неведомый колдун…”

Дочитав письмо, Беатриса почувствовала, как ледяной холод разлился по её телу. Так страшно ей было только в тот день, когда она узнала о своей первой беременности. К горлу подступил горький ком, лоб налился тяжестью.

— Няня! — крикнула она. — Принеси мне чего-нибудь попить… кислого или солёного.

Рашель помчалась в кухню и притащила полную кружку рассола из-под оливок. Беатриса с наслаждением выпила полкружки и поспешила в музыкальную комнату, где стоял её столик с письменными принадлежностями.

— Детка, ну куда ты! — заворчала кормилица. — Тебе прилечь надо, если уж мутит.

— Всё прошло, няня! — быстро ответила Беатриса. — Не волнуйся, иди!

В отличие от Рене, который исписал почти три листа, она ответила несколькими строчками: “Любовь моя, тебе нужно снова отправиться в путешествие. Ты писал, что твои родичи собираются после Рождества заняться поисками лже-Жанны д’Арк. Поезжай к ним, присоединись к поискам, и тоска твоя развеется. Тебе нельзя оставаться на этой службе и видеть эту женщину. Я имею в виду себя

P.S. Я получала твои письма. Мессир де Треман привозил их мне в загородное имение”.

Она прижала расплавленный воск кольцом с гербом Мельгёя, которое недавно подарил ей муж. Кликнула Мели и сказала, не глядя в лицо служанки:

— Сходи в служебный покой, загляни туда. Если графа нет, отдай письмо мессиру де Конте. А если граф у себя, скажи, что я просила его сегодня закончить пораньше.

Графа на месте не оказалось, так что письмо сразу попало в руки адресату. Служанка сообщила об этом, с волнением глядя на свою обожаемую госпожу. В душе Мели не одобряла поведения Беатрисы. Ей нравился добрый и благородный граф де Мельгёй, а молодого Конте она считала подлецом, который бросил невесту в страшном горе.

Но кажется, ничего не изменилось — Рене по-прежнему являлся на службу каждое утро, вежливо здоровался с Беатрисой, если встречал её во дворе, и писем больше не писал. Сама она тоже не хотела развивать эту историю.

К тому же, Беатрису отвлекла от мыслей о Рене ссора с кормилицей Рашель.

Они всегда жили мирно, почти как любящие мать и дочь, с той разницей, что Рашель баловала свою “крошку Беа” гораздо больше, чем настоящие родители. Но одно предположение кормилицы вызвало у Беатрисы вспышку страшного гнева.

— Этот малый, что гуляет с нашей Мелиндой… — сказала Рашель, глядя из окна во двор.

Беатриса посмотрела из-за её плеча и увидела Мели с маленьким Жаком. Они с восторгом рассматривали клетку с двумя живыми дроздами, которую держал Барто. Улыбаясь, он быстро рассказывал что-то и, очевидно, шутил, потому что Жак покатывался со смеху.

— Он что-то украл у тебя, няня? — испуганно спросила Беатриса.

— Нет, я о другом, — сказала Рашель и, оглянувшись на дверь, спросила полушёпотом, — ты не знаешь, где твой муж нанял его, детка? Не встречала ли ты его раньше?

Беатриса нервно вздрогнула и отошла от окна.

— Может, и встречала, — пренебрежительно ответила она. — На рынке в толпе или в какой-нибудь деревне. А почему ты спрашиваешь?

— Твой сынок с ним — на одно лицо, — ответила Рашель. — Я ещё с лета приметила. Даже пятнышко над бровью такое же. Не он ли это, Беа? Казнили-то четверых, значит, пятый сбежал…

— Ты зачем говоришь такое, дура старая? Думаешь, мне приятно вспоминать об этом?

Беатриса швырнула в кормилицу клубком ниток и с рыданием бросилась прочь. Рашель бежала за ней до самой спальни, а потом долго вымаливал прощение. Беатриса отчаянно рыдала у кормилицы на груди. На самом деле, она плакала вовсе не от того, что Рашель напомнила о мерзком насилии. Страшно было, что сходство между конюхом и сыном графа заметят другие — гости, слуги или, что хуже всего — сам Жак.

Пока дело не зашло слишком далеко, следовало убрать Барто из дома. Но Беатриса помнила, что он спас её, когда она в странном беспамятстве ушла из имения. К тому же, Мели всё больше времени проводила с Барто и в разговоре с прислугой называла его “мой жених”. Беатрисе не хотелось огорчать любимую служанку.

“Ладно, пока Жак маленький, никто этого не заметит, — сказала она себе. — А потом что-нибудь придумаем”.

— Знаешь, Рене де Конте подал в отставку, — заметил граф за ужином.

Беатриса подняла на него изумлённый взгляд.

— Когда? Почему?

— Сегодня. Он сказал, что отправится к родственникам на север. Кажется, его дядя собирается разыскивать некую самозванку, которая выдаёт себя за Орлеанскую Деву, упокой Господь её душу.

— Зачем? — неживым голосом спросила Беатриса.

— Разоблачить мошенницу. Как я понимаю, девица ведёт себя недостойно, позорит имя Жанны.

— Понятно, но зачем Рене это нужно?

Беатриса спрашивала так растерянно, словно не сама она дала Рене этот совет. Глаза её уставились в одну точку, и в них отражалась такая печаль, что граф де Мельгёй, ничего на свете не боявшийся, содрогнулся.

— Он сказал, что не чувствует предназначения к этой службе, — негромко произнёс граф, продолжая наблюдать за Беатрисой.

Но она уже пришла в себя. Кивнула и пояснила своим обычным тоном:

— Прости, я ушла в себя. Вспомнила, что рассказывали о страданиях и казни Жанны. Когда я слышала это в детстве, то ревела навзрыд.

— Многие верят, что она спаслась, — сказал Мельгёй, — но я более трезво смотрю на вещи. Вряд ли англичане дали бы ей сбежать.

И он начал рассказывать о последних днях Жанны в Руане — то, что слышал от друзей, с которыми вместе воевал. И держал при этом Беатрису за руку, словно хотел передать своё тепло в её замороженную тоской душу. Тени от свечей делали всё вокруг таинственным и прекрасным — как чудесные рыцарские романы, как детские мечты, которые никогда не сбудутся. Беатриса встала с кресла и пересела на колени к графу.

— Как я тебя люблю, Раймон, — тихо сказала она. — Но мне страшно! Жизнь слишком жестока. Защити меня! Спрячь!

— Конечно, любовь моя, — ответил граф, гладя её по волосам. — Я отгоню от тебя любое зло.

На Рождество третий брат Беатрисы, Медерик, женился. Все окрестные дворяне съехались на свадьбу в замок невесты. Здесь родители Беатрисы и Рене впервые после разрыва помолвки встретились за одним столом. Брат Аньес де Конте был женат на родной тёте невесты, поэтому встреча оказалась неизбежной. Главы семейств обменялись короткими приветствиями, но обе матери делали вид, что не замечают друг друга.

— Я знаю, что не барон настоял на разрыве помолвки, — сердито сказала Беатрисе мать. — Это дело рук Аньес! Такая, прости Господи, гадина! И мужу жизнь испортила, и сыну, и тебе!

— Почему? — удивилась Беатриса.

— Так ведь она нерожуха, — презрительно ответила мадам Алиенора. — У барона-то десять братьев, и у тех тоже по куче детей. Только у Конте один-единый сын… конечно, это вина Аньес!

— А чем же она испортила жизнь мне? — снова спросила Беатриса. — У меня всё замечательно, матушка. Гораздо лучше, чем было бы с Рене де Конте.

Мадам Алиенора посмотрела на дочь, и сразу поняла, что та лжёт — уверенно, убедительно, но лжёт.

— Ну, если ты так думаешь, то и слава Богу! — сказала она. — Граф очень благородно обошёлся с нами, как его за это не любить.

Беатриса уже не слушала. Она увидела на другой стороне зала Шанталь де Конте и немедленно поспешила к ней.

— Добрый день, дорогая!

Шанталь с радостью бросилась обнимать Беатрису. Выглядела она спокойной и даже весёлой. Но едва Беатриса спросила о Рене, прерывисто вздохнула и зажмурилась.

— Он сейчас в Орлеаннэ, с родственниками. Видит Бог, я со всей душой относилась к этим людям, а сейчас прямо-таки ненавижу их!

— За что же? — удивилась Беатриса.

Шанталь осторожно стёрла кончиками пальцев набежавшие слёзы.

— Так ведь это они сбили Рене с толку! Заморочили ему голову своими странными приключениями, сманили из дому… А он вернулся из Перпиньяна такой довольный, спокойный. Я думала — ну, наконец-то мы заживём хорошо…

Насколько же слепа эта женщина, что не видела, как страдает Рене, подумала Беатриса. Неужели Шанталь совсем не знает собственного мужа? Тем более, что Рене совершенно не умеет притворяться.

— А тут ещё это, — печально проговорила Шанталь, положив ладонь на живот.

Да на ней же платье без талии, вдруг с ужасом заметила Беатриса. Правда, ещё не широкое, но пояс под самой грудью, а дальше — мелкие складки. Итальянская мода, но она прекрасно скрывает увеличивающийся живот.

— О, Боже, я и не знала. Поздравляю вас, милая! — быстро проговорила Беатриса. — Но как же Рене оставил вас одну в ожидании?

— Он не знал, — сдавленно ответила Шанталь. — Это стало известно только после его отъезда.

Теперь Беатриса чувствовала не только тоску по Рене, но и жгучий стыд. Она невольно причинила столько зла Шанталь, которая, по сути дела, не сделала ей ничего дурного. А если с Рене случится беда — ведь он отправился туда, где до сих пор идёт война?

Глава 30. Поиски самозванки

Впереди расстилалось самое тоскливое в мире зрелище — серая равнина, покрытая голым лесом. И небо сверху было такое же унылое, до самого горизонта затянутое свинцовыми облаками.

— Такие тучи означают лишь одно — скоро пойдёт снег! — уверенно заявил Тьерри. — И это очень здорово!

— Чего ж тут хорошего? — недовольно хлопая одной перчаткой о другую, спросил его сын Марсьяль. — И так холодина адская!

— Может вернёшься домой, пока не поздно?

Эту фразу почти хором проговорили старшие братья Марсьяля, близнецы Даниель и Габриель. За всё время знакомства с ними, а тому минуло уже три недели, Рене не научился различать их. На его взгляд, эти двое были абсолютно на одно лицо — говорили с одинаковой интонацией, смеялись одинаково, даже жевали за столом в едином ритме. Но многие члены семьи Витри безошибочно различали близнецов.

— Габриель, тебе птица насрала на плечо, — ехидно сказал Марсьяль.

Один из близнецов бросился к кустам, чтобы найти сухой листвы и очистить плащ. А Тьерри пояснил, обращаясь к Рене:

— По следам на снегу легче отслеживать.

— Я понял, дядя, — спокойно ответил Рене.

Единственный из отряда, он держался спокойно и, кажется, даже получал удовольствие от скитаний между лесами и деревнями. Тьерри тоже горел азартом, но его мучило нетерпение. Уже трижды им сообщали о даме в мужской одежде, которая едет вместе с отрядом некоего барона де Таше. Все называют её Жанной д’Армуаз, но это именно та самая Орлеанская Дева, что разбила англичан под Орлеаном.

— Клянусь крестом Господним, мессир! — говорил кузнец в маленьком городке. — Я сам в то время воевал, и отлично помню Жанну в лицо.

— Верим-верим! — отозвался Тьерри. — Но неужели она ни капли не изменилась? Время ведь не щадит ни грешников, ни святых.

— Немножко старше стала, это верно. Ну, а к тому же, двоих сыновей родила, — почесав в затылке, ответил кузнец. — Фигурой теперь больше на женщину похожа. Хотя всё равно стройная и красивая.

Едва отъехав от кузнеца, Тьерри воскликнул со злым азартом:

— Ох, попадись она мне в руки, эта стройная и красивая!

Близнецы хором расхохотались, а Ксавье сплюнул с отвращением.

— Обыкновенная солдатская девка. Такие за каждой армией таскаются, лобковых вшей разносят, — презрительно проговорил он.

Одним словом, близнецы веселились, Марсьяль неустанно жаловался на скуку, холод и дурную пищу, Тьерри сгорал от нетерпения, а Ксавье мрачно иронизировал. И только Рене сохранял в душе мир и спокойствие, какого не чувствовал дома. Сейчас, пожалуй, он был так же счастлив, как в Сагрише перед окончанием мореходной школы. Тогда казалось, что впереди открыт весь мир, только шагни на палубу корабля, и отворятся врата в чудесное запределье.

“Конечно, здесь нет моря, — думал Рене. — Зато я свободен. И каждый день вижу новое, необычное и интересное”.

— Что тут интересного? — возмутился Марсьяль, когда Рене объяснил ему причину своего довольства. — Дороги, леса, деревни с тупым мужичьём. Если и попадётся хорошенькая служанка на постоялом дворе, так отец сразу на неё лапу накладывает!

— Ты когда-нибудь сидел целый день в комнате, рассчитывая чужие налоги? — спросил Рене. — Или разбирая тяжбы горожан из-за земельных участков?

Марсьяль изобразил на лице выражение шутливого ужаса.

— Боже упаси! Я вообще ни разу в жизни не сидел в комнатах дольше половины дня. Только в детстве, когда за баловство под домашний арест сажали!

На четвёртый день пути друзья наткнулись на целую толпу народа, хаотично бредущего по дороге. Здесь были крестьяне всех возрастов, от десятилетних мальчишек до старцев с трясущимися головами, горожане в добротной одежде и обуви, нищие, монахи и даже пара небогатых дворян верхом на тощих лошадях. Народ возбуждённо галдел, часто выкрикивая “Жанна” или “Дева”.

— Вот оно, начинается! — воскликнул Тьерри, бесцеремонно показывая на толпу. — Легковерные дурачки бегут смотреть на фальшивую святую.

— Поедем за ними? — спросил Рене.

— Конечно. Раз народ валит пешком, значит, самозванка где-то недалеко.

Тьерри привстал на стременах и строго посмотрел на свой отряд.

— Смотрите у меня! Без моего сигнала вперёд не лезть, даже не выкрикивать ничего!

— Сам не ляпни какую-нибудь ерунду! — с усмешкой отозвался Ксавье.

Они дали шпоры коням и поспешили за толпой. Впрочем, скоро Тьерри придумал нечто более действенное. Он подозвал своего оруженосца и велел ему поскакать вперёд и расспросить народ — куда, мол, едет Жанна, сколько с ней войска, и далеко ли она отсюда. Оруженосец вернулся нескоро. Издали друзья видели, как он переезжает от одного конца толпы к другому, беседуя с разными людьми.

— Можем не торопиться! — крикнул оруженосец на скаку. — Жанна сейчас в августинском монастыре с отрядом де Таше. Дальше собирается в город, но когда прибудет туда, неизвестно. То ли сегодня к вечеру, то ли завтра утром.

Ксавье посмотрел на небо и отметил, что через пару часов начнёт смеркаться. Вряд ли самозванка пустится в дорогу в такое время.

— А что она делает в монастыре? — поинтересовался Рене.

— Собирает деньги, — ответил оруженосец. — Говорят, она собирается идти к городу Мо, где до сих пор стоят английские войска. Ей нужны деньги на снаряжение армии, с которой она пойдёт выбивать англичан.

— Конечно! Деньги! Так я и подумал! — со смехом воскликнул Тьерри. — Для того ряженая мошенница и задумала всю эпопею с воскрешением Жанны. Насшибать серебра с доверчивых дураков!

— И не только, — серьёзно произнёс оруженосец. — Люди говорят, она очень любит воевать, командовать и общаться с высшими чинами. Типа генералов, маршалов и епископов.

Городок, в котором ожидалось прибытие самозванки, назывался Шеси. Друзья скакали к нему во весь опор, чтобы обогнать толпу и занять хорошие места на постоялом дворе. Вместе со слугами и оруженосцами их было двенадцать человек — целый отряд, поэтому Тьерри пожелал снять сразу целый постоялый двор.

Но в лучших заведениях уже было занято много мест, и хозяева отказывались выселять постояльцев. Да и свита его начала роптать — все устали от целого дня езды и не побрезговали бы ночевать под одним кровом с другими людьми.

— Да чем вам помешают мои гости? — медово улыбаясь, спросил один из хозяев. — Два приличных купца со слугами да братец с сестрицами. Полно комнат свободных.

— А чей брат с сёстрами, твой?

Хозяин постоялого двора захихикал.

— Братцами в народе называют сутенёров. Ну, вот один из них тут остановился с четырьмя своми девицами. Направляются в Париж. Завтра уже съедут.

— А, ну ладно! — отмахнувшись, сказал Тьерри. — Это публика безобидная, нам не помешает.

Друзья расположились по комнатам. Слуг поселили по трое, молодых людей по двое, а Ксавье и Тьерри выделили по отдельной спальне. Марсьяль немедленно потребовал горячей воды и стал отмываться с головы до ног. У него имелась с собой и бутылка с жидким мылом, и несколько видов духов. Рене, которому часто приходилось ночевать в одной комнате с кузеном, в недоумении спросил:

— И охота тебе плескаться каждый день?

— Меня так матушка приучила — после долгой дороги или охоты сразу помыться. Иначе заведутся вши, как у простолюдинов, — ответил Марсьяль.

Его слуга, словно в отместку, вылил ему на голову целый ковш тёплой воды. Отфыркавшись, Марсьяль отослал слуг и добавил совсем другим тоном:

— Ты же слышал — тут остановились девочки. Думаю, они не откажутся подработать. Их четыре штуки. Всех-то отец не захватит!

— Это не девочки, а шлюхи, — холодно ответил Рене. — Они могут быть заразные. С болезнью парижской Венеры. Слыхал, что это такое?

— Я много раз ходил к шлюхам, — беззаботно проговорил Марсьяль. — Ни разу ничем не заболел. Если они будут грязные или слишком потасканные, конечно, я не стану связываться. А ты? Будешь хранить верность своей Шанталетте?

— Не смей так называть мою жену! — мгновенно рассердившись, ответил Рене.

Он не видел Шанталь уже пять недель, и сильно скучал по ней. Не только по супружеским ласкам, но и просто по голосу, улыбке, нежным взглядам и аромату жасмина. Если бы Шанталь путешествовала с ним, они стали бы гораздо ближе. Может, тогда Рене и не тосковал бы так сильно по Беатрисе.

— Что ты выдумываешь! — испуганно отвечала она, когда он предлагал ей поехать с ним. — Где это видано, чтобы благородные дамы таскались по дорогам!

— Моя кузина Люси часто ездит с Ксавье. И моя тётя Бланка тоже путешествует с мужем.

— А я не могу, — возражала Шанталь. — Проводить целый день в седле, под дождём или в пыли, спать в каких-то забегаловках, одеваться в некрасивые дорожные платья…Не вижу в этом ничего интересного. И стыдно спрашивать, но что делают твои родственницы, когда в пути начинаются больные дни?

— Вот уж не знаю, — растерянно ответил Рене.

Шанталь решительно отказалась ехать даже до Витри, где могла бы познакомиться с родичами мужа, а потом остаться у них, пока Рене будет разыскивать самозванку.

— Я не хочу жить среди людей, которых совсем не знаю. Мне милее мой дом и мои собственные родственники!

Впрочем, в это путешествие даже Люси и Бланка не поехали. Для первой было слишком опасно, и Ксавье приказал ей остаться дома, в Трейо-Нуар. Что касается мадам Бланки де Рюффай, то она готовилась открыть в своей больнице родильное отделение и палату для грудных детей. Ей не хотелось прерывать столь важное дело ради странной авантюры, в которую влезли Тьерри и Ксавье.

— Конечно, если вляпаетесь в очередную беду, мы поможем, — насмешливо сказала она.

— Ну, да, и сообщим тебе о своих бедах срочным гонцом! — в тон сестре ответил Тьерри.

Ужин подали внизу, в общем зале. Господа разместились возле очага, поскольку Тьерри обожал трапезничать у огня. Он говорил, что это напоминает ему походные обеды у костра. На самом деле, Рене заметил, что дядя неприметно наблюдает за входом и рассматривает всех, кто суёт нос на постоялый двор.

Слугам накрыли отдельный стол, ближе к двери. А гулящие девицы, к разочарованию Марсьяля, в нижний зал не выходили. Их вообще было не слышно, и не видно.

— Может, они едут к богатому клиенту, — заметил Даниель, услышав, как младший брат говорит с Рене о девках. — Иногда целый бордель нанимают на какую-нибудь пирушку, если там чисто мужское общество.

— Мы тоже так делали, — поддержал Габриель. — Когда воевали и вышибали англичан из замков.

— Вроде нашего, — добавил Даниель.

— Мы в нашем замке это и устраивали, — усмехаясь, сказал Габриель.

— Ну, да, когда отбили его.

— Ага, целую дюжину девок заказали.

Близнецы так быстро чередовались репликами, что Рене снова запутался, и перестал их различать. Хотя до этого запомнил, что сидевшего справа отец назвал Даниелем. Но близнецы пару раз вставали, чтобы выйти во двор, может, и поменялись местами.

Он понял только, что Даниель и Габриель говорят о замке, который захватили во время войны, отбив у сторонников бургундцев и англичан. С тех пор близнецы так и жили в нём вдвоём, не ссорясь из-за земель, как это часто делают родственники. И даже женились на девушках, которые приходились друг другу родными сёстрами, правда, не близнецами. И венчались одновременно, и первые дети у них родились в один день. Правда, тут природа нарушила гармонию, подарив Даниелю мальчика, а Габриелю — девочку.

“Как здорово, наверное, иметь брата-близнеца, — с лёгкой грустью думал Рене, глядя на них. — Всегда рядом человек, который понимает тебя с полуслова, который всегда готов поддержать”.

Поневоле он вспомнил о Беатрисе. Следовало бы написать ей, рассказать обо всём, что произошло с момента отъезда из Монпелье. И как только встретится купец или паломник, едущий на юг, передать с ним послание. Поскольку Рене давно наелся до отвала, он решил именно сейчас и заняться письмом.

“Принесу бумагу сюда и сяду за соседним столом “, — решил он.

На лестнице его вдруг крепко ухватили за запястье. В полумраке, который рассеивался одним-единственным фонарём на стене, Рене увидел хорошенькую девушку, совсем молоденькую, от силы лет пятнадцати. Волосы у неё были белокурые, падающие на плечи небрежными кудрями. Голубые глаза блестели озорством, а губы, розовые и очень пухлые, призывно улыбались.

— Ну, что, сбежал от папаши, пай-мальчик? — нахально спросила девица. — Правильно! Пойдём, порезвимся!

Рене тотчас понял, что его внезапная собеседница — из тех шлюх, о которых говорил хозяин.

— Мне это ни к чему, — вежливо ответил он. — У меня жена есть.

— А мы ей не расскажем! — насмешливо воскликнула девица. — Спорим, твоя жена такого не умеет!

Она вдруг опустилась на колени и нырнула головой под подол длинного дорожного кафтана Рене. Он отскочил с такой скоростью, что чуть не свалился со ступенек.

— Ты что, больной или неспособный? — презрительно крикнула девица.

— Слушай, я сейчас приведу своего кузена, — быстро сказал Рене. — Он интересуется такими вещами. А ко мне не приставай, пожалуйста, я не изменяю своей жене.

— Ах, Боже ты мой, какая ангельская непорочность! — язвительно проговорила девица, вставая с колен. — Хорошо, веди. Живо, а то наверх не пущу!

Рене сбегал за Марсьялем и тот, разумеется, со всех ног побежал к девице.

— Надеюсь, ты не возражаешь, если я займу на время нашу комнату, кузен? — на бегу спросил он.

— Ладно, — сквозь зубы ответил Рене, — всё равно я собирался писать письмо внизу.

— О, этот тоже хорошенький! — заявила девица, окидывая Марсьяля нахальным взглядом. — Даже лучше! Духами пахнет!

Рене расположился за пустым столом, принёс туда одну свечу и уселся писать.

“Дорогая Беатриса! Да пребудет милость с тобой и твоей семьей, особенно с будущим малюткой! Я сейчас нахожусь в Иль-де-Франсе — так называют центральную часть королевства, окружающую Париж. Мы с моим дядей Тьерри, его тремя сыновьями и мессиром де Трейо отправились на поиски самозванки сразу после Святок. Рождество я встретил в Витри, родовом владении моих предков. Удивительно красивое и уютное место, которое я, без всякой, конечно, надежды, мечтаю посетить когда-нибудь вместе с тобой.

На Рождество сюда съезжается вся моя родня — больше семидесяти человек! Безусловно, я не сумел запомнить их за столь короткое время. Но все они — люди очень достойные, добрые, благородные и бесстрашные. Если бы я не знал точно, то подумал бы, что ты происходишь из Витри, потому что обладаешь такими же качествами.

Особенно моя бабушка Николетт — ты как будто её копия, только более смелая и гордая. Кстати, я рассказал бабушке о нашей с тобой истории. Так получилось, что мы оказались вдвоём в кухне, где она замешивала тесто для своего знаменитого сырного пирога, который обожают все её дети и внуки. И бабушка спросила: “Почему у тебя всегда такие грустные глаза, Рене? Я вижу, что тебя томит какая-то тайная печаль. Это из-за того, что родители запрещают тебе плавать по морям?”

То ли голос у бабушки такой особенный, проникающий в самое сердце, то ли взгляд. Но я рассказал ей всё, как на исповеди, даже про наш первый поцелуй на винограднике у Туаров, даже про заброшенную часовню. Поверь, бабушка не подумала о тебе плохо! Говоря по чести, она и не выглядит старушкой — красивая дама, на вид ненамного старше наших родителей. Она взяла меня за руку и сказала: “Не бойся, что я стану осуждать тебя, милый. Я сама часто вела себя в молодости безрассудно. И не только в молодости!”

Перо Рене затупилось, и он принялся затачивать его кинжалом. В это время вернулся Марсьяль — довольный, как ребёнок, наевшийся рождественских сластей.

— Так быстро? — усмехнулся Рене.

— Где же быстро? И отсос, и отдых, и бурная схватка! — воскликнул Марсьяль. — А ты всё пишешь чужой жене? Вот уж странное удовольствие! Может, всё-таки сходишь? Дениза говорит, что может и ещё парочку обслужить.

— Вот парочке и предложи, — сказал Рене, кивая на близнецов.

Оказалось, что те тоже не прочь скрасить себе вечер — сначала наверх удалился Даниель, а едва он вернулся — Габриель.

— Куда, чёрт возьми, вы бегаете? — возмутился Тьерри. — Не иначе, протоптали дорожку к здешним шлюхам?

Ответом ему стал недовольный возглас над самым ухом:

— Простите, мессир, это ваши сыновья таскают по своим комнатам мою девицу?

Тьерри поднял взгляд. Перед ним стоял невзрачный человечек, разряженный в кафтан с бобровым мехом, шляпу с перьями и двухцветные штаны — одна штанина чёрная, вторая в красную полоску.

— Во-первых, сними шляпу, когда разговариваешь с дворянином, — надменно сказал Тьерри. — А во-вторых, я не знаю ни о каких девицах. Мальчики, кто из вас таскал его паршивую девку?

— Не паршивую, а молодую, красивую блондинку! — сварливо ответил сутенёр. — Все таскали, мессир! И близнецы, и тот, что вино пьёт, и тот, который пишет.

— Что? — возмущённо воскликнул Рене. — Я её пальцем не трогал. Это она ко мне приставала!

Сутенёр презрительно усмехнулся.

— Моя Дениза берёт по пять су за простой визит, — с гордостью произнёс он. — Графы и маркизы ждут её благосклонности! Станет она приставать к какому-то…

— Что ты сказал? — вскрикнул Тьерри, резко поднимаясь из-за стола. — Молодая красивая блондинка, и притом, Дениза? А ну, говори, где она, пёс поганый!

И схватил сутенёра за шиворот, так что кафтан на том затрещал.

Глава 31. Не хочу и не могу!

Наверное, никогда прежде постоялый двор на тихой улочке в захолустном городке Шеси не видал таких бурных сцен. Даже когда здесь останавливались пьяные английские солдаты. Даже когда два рыцаря, один из Парижа, другой из Блуа, поспорили, у кого на родине турниры проходят интереснее.

Сначала сутенёр вопил и вырвался из рук Тьерри, за что был награждён парой звонких затрещин. Потом вся компания помчалась на второй этаж, страшно грохоча сапогами по лестнице.

— Ты знаешь, что эта девушка — дворянская дочь? — орал Тьерри. — Знаешь, что тебе будет, за то, что ты похитил и совратил благородную девицу?

— Это не я, милостивый сеньор! — надрывался сутенёр. — Я купил её в городе Мулен… она работала в борделе…

— Не смей врать, урод! — рявкнул Тьерри. — Девушку украли прошлой весной прямо из дома! Отец и братья объездили полкоролевства, разыскивая её!

Только сейчас Рене понял, что девушка, о которой идёт речь — дочь друга Тьерри. Именно её он тщетно разыскивал в начале лета, почему и не смог отправиться на поиски изумрудов сам.

— Где она? Показывай, где ты её прячешь, дрисня Люцифера! — крикнул Тьерри, подгоняя сутенёра мощным пинком.

— Я не прячу. Сын вашей милости изволил уединиться с ней там…

Сутенёр дрожащим пальцем показал на дверь комнаты, снятой для близнецов. Даниель проскочил вперёд и быстро постучал.

— Габи, отпирай! — крикнул он. — Здесь я, батюшка и все остальные!

За дверью послышались приглушённые голоса, топот и возня. Затем засов подняли, и в щель выглянул Габриель.

— Что стряслось? — смущённо спросил он.

— Ты одетый? — спросил Тьерри.

— Почти, — пробормотал Габриель.

— А девушка?

— Ещё нет.

— Считаю до ста, потом вышибаю дверь. Так что живо одевайтесь и выходите!

Дверь отворилась на счёт пятьдесят пять. И Габриель, и девица успели полностью одеться и даже привести в порядок постель.

— Дениза, тебя ищет вот этот господин, — блеющим голосом сообщил сутенёр, показывая на Тьерри.

— Ой, матерь Божья! — простонала девица. — Мессир де Ливри?!

Тьерри прижал её к себе одной рукой и, гладя по голове, как малого ребёнка, говорил:

— Всё, детка, ты спасена! Твои несчастья кончились! Я отвезу тебя к отцу!

Остальные стояли, ничего не понимая. Только Ксавье спросил негромко:

— Так это — дочь Дени де Шарлевиля?

Тьерри кивнул. А девушка вдруг повалилась на колени и заголосила так, что у всех в ушах засвербило:

— Не надо! Умоляю, не отвозите меня домой! Я не хочу! Я не могу! Ни за что!

Умывать Денизу и поить успокоительной настойкой пришлось жене хозяина. Эта почтенная матрона всем видом показывала, как ей противно прикасаться к гулящей девке. Не помогли даже заверения Тьерри в том, что Дениза — дворянская дочь. Ещё больше жена хозяина скривилась, когда ей велено было подготовить отдельную комнату для Денизы и принести туда всё, что полагается благородной даме — зеркало, тонкие полотенца, скамеечку для ног и прочее.

— Пожалуйста, прошу вас, мессир де Ливри! — всхлипывая повторяла Дениза. — Отпустите меня! Позвольте уехать с подругами в Париж!

— Да как же вам не стыдно, мадемуазель де Шарлевиль! — сурово произнёс Ксавье. — Ваш отец и братья ищут вас повсюду, ваша мачеха все глаза выплакала. А вам, оказывается, просто нравится развратничать?

— Да, я плохая, я шлюха, я дрянь последняя! — с новой силой зарыдала Дениза. — Я не могу вернуться в приличный дом!

Тьерри и Ксавье переглянулись.

— Ну, если ей так хочется, может, отпустить ко всем чертям? — спросил Ксавье.

— Нет уж! — решительно возразил Тьерри. — Я нашёл потерянную девицу, а её отец пусть сам решает, что делать. Мы доставим её домой.

Марсьяль несмело подошёл к отцу сзади и тихо проговорил:

— Мне кажется, лучше запереть её на ключ. А то сбежит.

Тьерри кивнул. Более того, он потребовал у хозяина молоток и гвозди и приказал своему оруженосцу заколотить окно в спальне Денизы.

— Мы не знаем, сколько нам придётся пробыть в этом городе. Поэтому пока ты, милочка, посидишь под замком, — сказал он Денизе.

Отправив странную девицу спать, Тьерри вкратце рассказал друзьям её историю. Дениза была узаконенной дочерью его друга, с которым он познакомился почти четверть века назад.

— Я тогда поехал в город Гере, потому что надеялся найти там ни много ни мало сокровище, — усмехнувшись, пояснил Тьерри. — Перед этим моя супруга устроила в замке очередную генеральную уборку и нашла на чердаке сундук со старинными книгами — хрониками и летописями. Поясню для Рене, что замок вместе с землями пожаловал мне муж моей сестры Бланки, барон де Рюффай. Поэтому книги были не наши, а его родичей. В одной из них я нашёл странный рисунок вроде плана местности и пояснение — город Гере, собор Святого Петра, пятьдесят шагов влево от западной башни. Ну, и решил — чем чёрт не шутит, съезжу и разведаю. Один клад я нашёл в пятнадцать лет. Почему бы не найти второй?

— Благородный мессир, — проговорил за спиной Тьерри знакомый блеющий голос.

Это был сутенёр. Свою шляпу с перьями он предусмотрительно снял и держал за спиной, а на лицо натянул заискивающую улыбку.

— Что надо? — грубо спросил Тьерри.

— Ваша милость забрали у меня девушку. А я ведь за неё деньги заплатил, и немалые. Пятьдесят ливров…

— Сколько? — гневно спросил Ксавье. — Такую цену дают за дворянскую невесту!

— Ну, это я посчитал вместе с расходами на дорогу, питание, одежду! — поспешно добавил сутенёр.

Ксавье саркастически расхохотался.

— Помните, как в Перпиньяне моя Люси просила купить ей слона? Я приценился. За слона просили сорок ливров и сказали, что ещё двадцать понадобится на прокорм в дороге. По-твоему, девушка съела на такую же сумму, как слон?

Сутенёр, к которому был обращён вопрос, пробормотал:

— Простите великодушно, мессир, я не знаю, что такое слон!

Тьерри развязал кошель и швырнул в лицо “братцу” несколько серебряных монет.

— Получи десять и сгинь отсюда, нечисть!

Едва сутенёр удалился, Тьерри налил всем по кубку вина и продолжил рассказ.

— Итак, я отправился в Гере. Не один, само собой. Взял своего оруженосца Пьера и двоих друзей — Телесфора и Ксавье. Тем более, что второй был в тяжком горе, и ему требовалось развеяться.

— Моя первая жена тогда умерла в родах, — пояснил Ксавье.

— Значит, у вас была другая жена, до Люси? — удивился Рене.

— Даже две, — мрачно ответил Ксавье.

Тьерри перебил его, продолжив бодрым тоном:

— Итак, мы приехали в город Гере, сняли комнату на постоялом дворе, поужинали и отправились поразвлечься. Вообще, там было всё так удобно расположено — на одной стороне улицы постоялый двор, а на другой — кабак и публичный дом…

— Не то, что здесь, — перебил Марсьяль. — Рядом с постоялым двором только лавчонки, и те какие дурацкие — с нитками, ложками и бабскими чепчиками!

Тьерри сердито глянул на него, и Марсьяль смолк.

— В кабаке мы увидели троих парней, по виду — наших ровесников. Они пили, и один был уже совсем вдрызг. Второй ехидничал в адрес обоих друзей. А третий уговаривал пьяного вернуться домой. И был этот третий, сразу видно, что настоящий рыцарь — благородного вида, честные глаза, ни одного дурного слова в речи. Ну, и собой красавец. Вроде моих старших братьев или их сыновей.

Последнюю фразу Тьерри произнёс с оттенком то ли зависти, то ли пренебрежения. Близнецы спросили почти хором:

— А мы что, хуже?

— Нисколько, — ответил Тьерри. — Но вообще-то для мужчины важна не внешность, а душевное обаяние. И перестаньте меня ежеминутно перебивать! В кабак заявилась ещё компания, и они вдруг стали без всякой причины задирать того красавчика. Он недолго терпел — вытащил меч и бросился в бой. Нас, вроде не касалась чужая драка. Но как смотреть спокойно, если на твоих глазах пятеро лезут на одного!

— Странно! А друзья того рыцаря не помогали ему, что ли? — удивился Марсьяль.

— Кому там было помогать! — презрительно проговорил Ксавье. — Один пьян в лоскуты, а второй полез в бой, но фехтовал примерно как я в десять лет.

— А третий, тот красавец, дрался замечательно, — снова заговорил Тьерри. — Конечно, не наша школа боя, это сразу было заметно — атаки сдержанные, много немецких стоек, которыми мы редко пользуемся, потому что они дают недостаточно мощный удар. Но в целом, он бился весьма недурно, и мы бросились помогать.

— Я бросился, — возразил Ксавье, — а вы уже потом. Просто я услышал, как те твари говорят Дени: “Твоя мать была шлюхой”... Для человека нет хуже обиды, чем оскорбить его мать, особенно, если она уже умерла.

— Я запутался, — воскликнул Марсьяль. — Какой Дени? У нас есть дядя Дени, он старше батюшки на два года.

— Того молодого рыцаря из Гере тоже звали Дени, — ответил Тьерри. — это имя довольно распространённое. В кого ты такой тупой, сын?

Марсьяль обиженно встал и уже направился к выходу. Тьерри догнал его и несколько минут уговаривал.

— Нет, этот мальчишка у вас безнадёжно испорченный! — воскликнул Ксавье. — Посмел бы кто-то из моих сыновей вот так кривляться!

— Отец сам его разбаловал, — заметил Даниель.

— И матушка тоже, — добавил Габриель.

— Марсьяль был очень больной в детстве.

— Да, всё время кашлял, аж задыхался.

— И писался в постель до семи лет.

Тут близнецы одновременно подтолкнули друг друга и замолкли. Тьерри и Марсьяль вернулись к столу. Рассказ продолжился с того места, на котором остановился.

— Одним словом, мы помогли Дени отбиться, выкинули его неприятелей из кабака, а потом выпили все вместе и разговорились. Оказалось, Дени — внук графа де Ла Марш, но не законный, а бастард. Его родители вступили в связь раньше, чем обвенчались. Отца убили на войне, а мать осталась с животом. Такое редко случается, чтобы благородная девица — и вдруг родила бастарда!

“Но всё-таки бывает”, — подумал Рене, вспомнив о Беатрисе.

Письмо ей так и осталось недописанным на соседнем столе. Надо забрать и закончить завтра. Сегодня уже поздно, вдали слышатся крики ночной стражи: “Гасите огни! Ложитесь спать!”

— А мать Дени умерла в родах, и он с рождения остался круглым сиротой. Конечно, дедушка граф воспитывал его, но не мог узаконить. А пьяный дохляк, который был с Дени в тот вечер, оказался вторым внуком графа и его законным наследником. Вот такая несправедливость судьбы!

Тут в дверь постоялого двора громко постучали. Не отпирая, хозяин спросил:

— Кто там?

— Стража! — последовал громкий ответ. — Гасите огни немедля, а то оштрафуем!

Хозяин умоляюще взглянул на компанию у очага.

— А в камине-то можно оставить огонь? — спросил Тьерри.

— Конечно! Я просто поставлю ширму, и снаружи будет незаметно.

Хозяин придвинул к камину решётчатую ширму, потом погасил все свечи, а на вместо них поставил масляный фонарь с колпаком.

— Вот, с этим и по лестнице подниметесь, когда пойдёте спать.

Теперь в комнате стало почти совсем темно, отчего история Тьерри казалась ещё более печальной.

— Пьяный наследник графа стал уговаривать нас пойти в бордель. Как я сказал, на той же улице находилось заведение под названием “Золотой цветник”. Внешне довольно обшарпанный, но девочки там были очень даже славные…

— Значит, вы туда пошли? — с живым интересом спросил Марсьяль.

— Я пошёл, чтобы поддержать друзей, — ответил Тьерри. — Наследник графа, Бертольд, страшно убивался от того, что его мать умерла. В тот день как раз были похороны, потому он и напился так безбожно. А Ксавье вообще был сам не свой от горя.

— Я не хотел идти, — возразил Ксавье. — Ты меня подбил. И вы подначивали Дени, потому что он тогда был ещё девственник…

— Во сколько лет? — поинтересовался Марсьяль.

— В восемнадцать, — ответил Тьерри. — Кошмар, конечно! Я-то в четырнадцать с половиной уже женился.

— А мы в тринадцать, — сказал Даниель. — Я имею в виду не венчание, конечно…

— Для природы нет разницы, с венчанием или без, — поддержал Габриель.

— Дайте дослушать историю! — взмолился Рене. — Иначе мы до утра просидим, а уже глаза слипаются.

— Вот в этом “Золотом цветнике” Дени и познакомился с Изольдой, — тотчас продолжил Тьерри. — Была там прехорошенькая девчонка, не то, чтобы красавица, но такой персик со сливками, что охота слопать целиком. Собственно, вы все видели Денизу. Она вылитая мать.

— Как? Неужто ваш друг женился на шлюхе из борделя? — с искренним ужасом спросил Марсьяль.

— Да, влюбился с первого взгляда, и забрал оттуда, и стал жить с ней, как с женой. Конечно, у него и венчанная супруга есть. И тоже Изольда! И смех, и грех. Обе женщины всю жизнь знали друг о друге, но мирились с этим.

— Как по мне, так довольно гадко, — сдавленно проговорил Рене.

— Ага! Чужой жене письма строчить — это не гадко? — язвительно спросил Марсьяль.

Рене ничего не ответил, просто отвёл глаза в сторону.

— Не будем никого судить, — примирительным тоном сказал Тьерри, — суть в том, что позже Дени совершил много славных подвигов на войне и добыл себе дворянский титул. Я с ним вместе воевал, и Ксавье, и мои старшие братья. Он прекрасный человек, и обе его Изольды тоже. Но весной случилась беда. Дениза пропала из дома. И никаких причин на это не было. Девица вела себя скромно, она вообще была, как невинная, как дитя…

— Ну, я бы так не сказал, — усмехаясь, возразил Даниель.

— Я бы сказал, совсем наоборот, — тем же тоном произнёс Габриель.

Тьерри глянул на них так свирепо, что близнецы потупились, словно монахини на мессе.

— Мне впервые в жизни стыдно за вас! — гневно проговорил Тьерри. — Мало того, что вы изменяете своим жёнам, так ещё и с дочерью моего друга!

— Мы же не знали, батюшка, — тихо сказал Даниель. — Притом, моя жена на восьмом месяце.

— А моя на девятом, — добавил Габриель. — У нас разум помутился от воздержания.

— Ладно, забудем, — беззлобно ответил Тьерри. — Пошли спать. А что там произошло с Денизой, будем разбирать завтра. Надеюсь, за ночь она успокоится и всё расскажет.

По привычке Рене проснулся, едва начало светать. Зимнее утро оказалось тусклым и сырым. С неба летел косой снег вперемешку с дождём. А внизу уже слышались бодрые голоса. “Наверное, дядя, как всегда, встал спозаранку, — подумал Рене. — А Ксавье наверняка пошёл к мессе”.

Осторожно, чтобы не будить Марсьяля, он умылся, оделся и поспешил вниз.

Разумеется, Тьерри был уже на ногах. Громогласно перечислял хозяину, что приготовить на завтрак, хохотал и одной рукой прижимал к себе молодую служанку.

— Ох, ещё один проснулся! — воскликнул хозяин, с притворным умилением глядя на Рене. — Какие же вы все, господа, ранние пташки!

Дверь отворилась. Влетел порыв сырого ветра, а с ним появились Ксавье и его оруженосец. Они немедленно сбросили промокшие плащи и шляпы и отдали их служанке. Та потащила вещи к камину.

— Благослови всех Господь! — воскликнул Ксавье. — А у нас новости. Весь народ в церкви только и говорит, что о Жанне. Вчера она собирала народ в монастыре, держала речь. Некоторые горожане ходили туда смотреть на святую. Она обещала сегодня приехать в Шеси.

— Неужто поедет в такую погоду? — спросила жена хозяина. — Вот уж поистине, святая, Богом избранная!

— Да уж, — усмехнувшись, отозвался Тьерри. — Таким избранникам погода нипочём. Особенно, если ожидается денежный дождь и ураган почестей. Значит, нужно готовиться к встрече! Рене, дружок, разбуди своих кузенов. Мы не можем валяться до полудня.

Рене поднялся на второй этаж. Проходя мимо комнаты Денизы, он услышал за дверью умоляющий голосок:

— Мессир, это вы? Тот, который порядочный и верный своей супруге?

— Да, — сдержанно ответил он.

— Вы же настоящий рыцарь, честный и добрый, прямо по лицу видно! — продолжала Дениза. — Пожалуйста, выпустите меня! Дайте сбежать!

— Мадемуазель, мой дядя не сделает вам ничего дурного, — вежливо произнёс Рене. — Он отвезёт вас к отцу. Насколько я знаю, ваш отец — очень достойный человек. Разве вы его не любите?

— Люблю, — ответила Дениза, и по голосу её было понятно, что девушка плачет. — Больше всех на свете я люблю своего батюшку, да благословит его Бог!

— Так почему же вы не хотите вернуться к нему? — в недоумении спросил Рене.

— Именно поэтому и не хочу, — всхлипывая, проговорила Дениза.

Рене не понял столь странного ответа, да и некогда было думать. На улице загудели трубы, забили военные барабаны и множество голосов завопило:

— Жанна! Жанна! Орлеанская Дева!

Глава 32. Отступаем, ребята!

Невозможно придумать погоду хуже, чем порывистый ветер и дождь со снегом. Но народ, кажется, не замечал этого — все дружно бежали навстречу холодным брызгам и взбивали ногами уличную грязь. Женщины хотя бы подбирали подолы, чтобы не замочить их в лужах, а мужчины мчались, не разбирая дороги.

— Где она? — спрашивали десятки голосов.

— Около собора Сент-Обен! — орали в ответ.

Отряд Тьерри был в выигрышном положении, поскольку передвигался верхом. Но всё-таки пару раз пришлось задержаться в узких переулках, битком набитых людьми. Ксавье с проклятиями разгонял народ плёткой и таким способом пробирался вперёд. Остальные двигались за ним, хотя никто больше не решался хлестать по головам. Всё-таки, в толпе было немало женщин и детей.

Наконец друзья оказались на широкой улице, которая, подобно полноводной реке, принесла их к соборной площади. Здесь люди толпились впритык, как бобы в туго набитом мешке. Но тишина стояла невероятная — казалось, все боятся даже громко дышать.

И лишь единственный голос гулко отдавался эхом от каменных домов, окружавших площадь.

— Мои возлюбленные братья и сёстры! Вы шли за мной, плечом к плечу, когда английские псы терзали своими клыками нашу землю. Мы с вами отстояли Орлеан. Мы отбили Париж. Мы подчинили себе бургундцев…

Говорила молодая женщина, голос которой звучал звонко, уверенно, но увы, совсем не как у настоящей Жанны. Хотя внешне, особенно издали, она выглядела точной копией Орлеанской Девы. Не настоящей, мирно живущей в Перпиньяне, а легендарной героиней, которую рисовали в летописях — стройная фигурка в синем колете, красном плаще и сером мужском трико, каштановые волосы, остриженные выше плеч. На поясе у женщины висел меч, в руке было белое знамя с золотыми лилиями и изображениями Христа, святой Катерины и святой Маргариты.

— А здорово похожа! — хором воскликнули близнецы.

Множество голосов из толпы тотчас зашипели на них:

— Тихо!

— Мои возлюбленные братья и сёстры! Нам осталось нанести лишь несколько ударов, и все французские земли освободятся от английской нечисти! — уверенно продолжала женщина в синем колете.

— Слава Жанне! — крикнул кто-то из солдат, окружавших самозванку.

— Слава! Слава! Слава! — завопила толпа.

Пользуясь общим шумом, Тьерри крикнул Ксавье:

— Идиоты совсем ослепли и оглохли. В кои-то веки у Жанны был такой визгливый голос и такие здоровенные сиськи?

А от отряда лже-Жанны уже шли двое с корзинками для сбора денег. И народ бросал медные денье и серебряные су, ливры турские и парижские. Богато одетый человек, видимо, купец, положил в корзинку целый кошель, за что был награждён неистовыми аплодисментами.

— Спорим, купец подставной? — насмешливо воскликнул Тьерри.

— Как это? — удивлённо спросил Рене.

— Приспешники фальшивой Девы сами дали ему денег, чтобы купец прилюдно пожертвовал их. Надо же показать пример остальным баранам.

Тьерри угадал — после купца с кошельком деньги посыпались гораздо щедрее.

— Ну, пора и нам вступить в игру! — заявил Тьерри, и решительно двинул коня прямо к собору.

Для этого пришлось грубо распихивать толпу, а кое-кого и огреть плёткой.

— С дороги, рвань! — кричал оруженосец Тьерри. — Это близкие друзья Девы!

Прорвавшись к самозванке, Тьерри привстал на стременах и завопил так, что перекрыл шум взбудораженный толпы.

— Здравствуй, Жанна, Дева Франции! Узнаёшь меня? Мы встречались в замке Трейо-Нуар!

Самозванка уставилась на него так, словно встретила старого доброго друга.

— Конечно! — радостно вскричала она. — Дай, я обниму тебя, брат!

Тьерри склонился к ней. Лже-Жанна обхватила его за шею и звонко чмокнула в щёку. Тьерри немедленно спешился и занял место на паперти собора рядом с самозванкой. Вскинул обе руки вверх и громогласно объявил:

— Братья и сёстры! Я, шевалье де Ливри де Витри, родной брат маршала Франции, привёл сюда вооружённый отряд из дюжины отличных бойцов, чтобы воевать под знаменем Жанны!

Толпа захлопала, завизжала, восторженно заорала: “Слава Витри!”. Фальшивая Жанна смотрела на Тьерри сияющими глазами. Но в её улыбке и взгляде было нечто странное.

С близкого расстояния Рене видел, что разница между настоящей героиней и её двойницей вовсе не в величине груди. Мошенница не просто ловко притворялась. Она была непоколебимо уверена в своей правоте. И Тьерри, действительно, казался ей старым знакомым. Одним словом, Лже-Жанна жила в собственной фантазии, где прославилась, как святая воительница, спасительница Франции, призванная самим Богом.

“Она же сумасшедшая, — в смятении подумал Рене, — неужто люди этого не видят? У неё лицо блаженной”.

Он вспомнил юродивых, которые толпятся у церквей, бормоча молитвы, предсказания и благословения. Именно так они выглядят — взгляд в никуда и чересчур восторженная улыбка.

Но толпа только сильнее разогревалась от неестественного ликования фальшивой Жанны. Некоторые женщины, ухитрившиеся пролезть к самой паперти, целовали подол плаща самозванки и даже носки её сапог. А та даже не обратила внимания на слова, которые сразили бы наповал любого другого мошенника.

— Со мной прибыл и шевалье де Трейо, — всё так же громко сообщил Тьерри, — наша дорогая Жанна останавливалась на постой в его замке. Сын шевалье де Трейо был личным знаменосцем Орлеанской Девы.

Тьерри обернулся к самозванке, чтобы увидеть на её лице смятение, тревогу, страх разоблачения. Но фальшивая Жанна всё так же радостно улыбалась.

— Вы видели, дядя? — спросил Рене, склонившись к самому уху Тьерри. — Она вообще не отдаёт себе отчёта в том, что происходит.

— Женщина скорбная башкой, — согласился Тьерри. — Сестрица Бланка держит таких в особой палате со стенами, обитыми войлоком. Чтобы не разбили себе лбы и кулаки.

— Однако деньги она собирает очень резво, — вмешался в разговор Ксавье. — Всё соображает и просто ловко разыгрывает свою роль перед народом. Боюсь, поговорить и надавить на совесть, как предлагала настоящая Жанна, тут не получится.

В это время они стояли на нижней ступени паперти. Сбор денег подходил к концу. Издали Рене видел, что корзинки почти доверху наполнены монетами.

— Думаете, она заберёт деньги и сбежит? — спросил он.

Тьерри задумчиво покачал головой.

— Пока не знаю. Надо поближе познакомиться с этой штучкой.

И тут же вновь поднялся по ступеням ближе к Жанне. Один из её латников преградил ему путь.

— Что вам угодно, мессир? Мадам Жанна устала, она не может сейчас принимать всех подряд.

— И кто меня остановит, ты? — презрительно спросил Тьерри.

Он положил руку на рукоять меча, и латник сразу отодвинулся. Остальные вояки тоже не посмели мешать — видимо, сразу поняли, с кем имеют дело.

— Дорогая Жанна! — сказал Тьерри. — Я всей душой жажду отправиться в бой вместе с твоими людьми. Когда выступаем?

При этом он пустил в ход все проверенные орудия, которые обычно использовал для воздействия на женщин — вкрадчивый тон, жизнерадостную улыбку, искрящийся взгляд, который словно поглаживал фигуру собеседницы снизу вверх. И мошенница попалась на эти приманки, как жадная щука на живца.

— Послезавтра, дорогой друг! Завтра закупим провизию и оружие, а потом сразу двинем на город Мо, — ответила она. — Мы примкнём к войскам герцога Бургундского, которые уже сражаются там.

— А может быть, обсудим план действий сегодня вечером? — спросил Тьерри. — Я прикажу накрыть для тебя самый роскошный стол и подам наилучшие вина.

Взгляд его снова скользнул вниз, задержался на груди лже-Жанны ровно настолько, чтобы она это заметила, а потом впился в её глаза.

— Побеседуем в доброй компании, вспомним прежние годы, — продолжил Тьерри.

Он добавил в свой голос бархатные нотки, и они подействовали, как некое лакомство — самозванка даже губы облизала.

— Могу поспорить, наша милашка знает толк в амурных боях даже лучше, чем в сражениях на поле брани! — с упоением говорил Тьерри по дороге на постоялый двор. — Глазёнки так и засверкали, а бюст дыбом встал — от меня такие штуки не ускользнут!

— И я заметил, — согласился Ксавье. — Она загорелась, как только речь зашла о еде и вине. А дальше готова была прыгнуть на тебя при всём народе.

— Работа предстоит немалая, — сказал Тьерри, спрыгивая с коня у ворот постоялого двора. — Надо закупить провизии, да не каких-нибудь бобов, а деликатесов. И найти поваров, которые приготовят роскошный ужин. И вина купить дорогого. И скатерть, и посуду, и свечей побольше!

На постоялом дворе тотчас закипела работа. Хозяин помчался в лучшую харчевню, чтобы нанять поваров, а хозяйка со служанкой отправились на рынок. Тьерри тем временем гонял оставшуюся прислугу, отдавая один приказ за другим:

— Солому на полу поменять! Мусорную кучу со двора убрать! Все подсвечники начистить до блеска!

Меньше, чем через час трое поваров уже рубили фарш, шпиговали окорока и месили тесто, а хозяйка со служанками украшали зал ветками остролиста, за которыми отдельно посылали на рынок соседского мальчишку. Тьерри подозвал хозяина быстрым жестом:

— И спальню подготовьте мне по высшему разряду!

— Мессир, вы и так изволите занимать лучшую спальню, — испуганно пробормотал хозяин.

— Я имею в виду, постелите на кровать самое дорогое бельё, с кружевами и прочими финтифлюшками. Как для принцессы в первую брачную ночь! — с многозначительной усмешкой проговорил Тьерри.

Чуть выше его на лестнице стояли Рене и Марсьяль. Конечно, они слышали последний заказ. Даже рассерженный кот не мог бы зашипеть с такой яростью, как Марсьяль.

— Отец совсем совесть потерял! Ну, я этого так не оставлю! — сквозь зубы процедил он.

Рене тоже не понравились недвусмысленные приготовления Тьерри. Это выглядело бы некрасиво, даже если бы дядя находился тут один. А уж в присутствии взрослых сыновей — полное безобразие.

— Не устраивай скандала, Марсьяль. Это сейчас не ко времени, — сдержанно проговорил Рене. — Я сам поговорю с дядей.

Рене дождался, пока суета внизу немного поутихла, и отозвал Тьерри в сторону. К тому времени тот успел наведаться к цирюльнику, где побрился, помыл и уложил волосы и надушился так, что служанки, пробегая мимо него, чихали.

— Дядя, я не вправе делать вам замечания, — смущённо сказал Рене, — но ваше поведение сильно обижает Марсьяля. Думаю, и близнецам тоже неприятно.

Тьерри тотчас обернулся к столу. Близнецы старательно изображали, что помогают служанкам носить посуду, а сами вовсю зубоскалили с ними.

— Если меня не обманывает зрение, близнецы вполне довольны жизнью, — усмехаясь, проговорил он. — А что там с Марсьялем?

Рене вздохнул.

— Вы даже не скрываете, что собираетесь соблазнить эту женщину. Марсьяль обижается за свою мать.

Тьерри расхохотался так, словно услышал уморительный анекдот.

— Право, племянник, ну нельзя жить на свете такой невинной овечкой! Да будет тебе известно, я безумно люблю свою жену. И никогда не изменяю ей всерьёз. У меня нет ни любовниц, ни подружек. А всякие временные развлечения она изменой не считает.

— Ваша жена знает? — изумлённо спросил Рене.

— Конечно! Но делает вид, что не знает. Понимаешь?

Рене отрицательно покачал головой. Разговор стал ему ещё более неприятен. Он представить себе не мог, чтобы так вели себя его родители. Или он сам и его жена.

— Послушай, я не обманываю, — серьёзно проговорил Тьерри. — У каждой любящей пары есть свои неписаные правила, свои тайны и уловки. Марсьяль пока не понимает этого, но ты-то человек женатый.

— Меня жена убила бы за такое, — растерянно сказал Рене.

— Ну, а моя Дезире, наоборот, поблагодарит, если я устраню самозванку! И каким способом — неважно, — с уверенностью проговорил Тьерри.

Фальшивая Жанна прибыла ещё до наступления сумерек. Она по-прежнему была в мужском наряде, и даже волосы не уложила — они свисали на лоб слипшимися сосульками, как это было утром, под дождём. Ксавье посматривал на неё с плохо скрытым отвращением. А барон де Таше, с отрядом которого повсюду ездила Жанна, наоборот, всячески демонстрировал обожание и даже ревность.

— Притворяется? Или вправду такой идиот? — вполголоса сказал Ксавье.

Он сам с собой разговаривает, подумал Рене. Но вскоре понял, что задумчивый и хмурый муж кузины обращается к нему. Видимо, считает его более разумным собеседником, чем сыновья Тьерри.

— Вряд ли барон влюблён по-настоящему, — осторожно заметил Рене. — Скорее, самозванка ему выгодна.

Ксавье кивнул. И теперь присматривался не столько к фальшивой Жанне, сколько к её приспешнику.

— Ну, и о чём же вы хотели поговорить с Жанной? — недовольным тоном спросил барон де Таше.

— Вы правильно составили свою фразу, друг мой! — насмешливо ответил Тьерри. — Я собирался поговорить с Жанной, и ни с кем иным.

Он ловко подцепил самозванку под локоть и повёл к столу. Уселся справа от неё и тотчас кивнул Ксавье. Тот занял место слева от Жанны, бесцеремонно отпихнув Таше. И приказал:

— Рене, Марсьяль, сядьте около меня!

Теперь незадачливого барона отделяли от Жанны по три человека с каждой стороны, потому что рядом с Тьерри расположились близнецы.

— Вы промокли и продрогли, дорогая! — воскликнул Тьерри, хватая со стола заранее откупоренную бутылку. — Я обязан немедленно согреть вас! Вот это бордо — настоящий жидкий огонь!

Он наполнил кубок и подал его фальшивой Жанне. Та улыбнулась, поглядывая на тёмно-алую жидкость с явным вожделением.Тьерри поднял свой кубок и провозгласил:

— За победу Жанны д’Арк!

Все дружно выпили. Самозванка проглотила крепкое вино, как воду, в три глотка и тут же вновь подвинула кубок к Тьерри.

— Прекрасное вино, друг мой! Наливай ещё!

Тьерри откинулся назад и переглянулся с Ксавье.

— Конечно, дорогая! И попробуй вот это.

Тьерри положил на тарелку гостьи жареного голубя.

— Нежнейшая птица! Нафарширована тёртым миндалем, сухарями и сливочным маслом.

Лже-Жанна лихо опрокинула второй кубок и с огромным удовольствием принялась за еду. Она пробовала всё, что предлагал Тьерри, словно не разбирая вкуса — мясо и сладкий пирог, овощи и бланманже. После третьего кубка глаза её затуманились, на губах заиграла кокетливая улыбка. Самозванка ни словом не возразила, когда ладонь Тьерри сползла ниже её талии. Более того, она и сама вскоре уложила руку ему на бедро.

— А помнишь, дорогая подруга, как славно мы пировали в Трейо-Нуар? — спросил Тьерри.

— Конечно, помню! — охотно отозвалась Лже-Жанна. — Это было ещё до осады Орлеана.

— Помнится, тогда я подарил тебе платье из миланского бархата, — продолжил Тьерри. — И сейчас тебя ждёт такой же подарок. Не хочешь посмотреть?

Его рука уже перебралась вперёд, между ног самозванки, и та беззастенчиво выгибалась, словно кошка, которой чешут за ухом.

— О, да, с удовольствием!

Тьерри встал из-за стола, подал ей руку и повёл к лестнице. Марсьяль зажал глаза ладонями и сквозь зубы забормотал ругательства.

— Перестань, — тихо сказал Рене. — Это не измена. Это вообще ничего не значит, особенно для твоей матери. Зато спасёт всю Францию.

Марсьяль лишь вздыхал молча. И тут Ксавье подтолкнул Рене вбок и шепнул ему на ухо:

— Выйди во двор, как будто по нужде. И стой около входа.

Рене не стал спрашивать, зачем. Выждал минуту и отправился во двор, отметив, что один из близнецов так же тихо прошёл к лестнице на второй этаж. Потом миновала, по ощущениям Рене, целая вечность.

К этому времени дождь и ветер прекратились. Но вечер всё равно был неприятный — сырой и промозглый, без единой звёздочки в небе. Рене продрог и подумывал уже вернуться назад за плащом, как вдруг услышал шум внутри. Сначала надрывно закричал женский голос:

— Измена! К оружию, братья!

И тут же загрохотало, зазвенело, заорало множеством глоток:

— Измена! Бей их!

Рене рванул дверь и увидел, что пиршество преобразилось в побоище. Ксавье рубился с бароном де Таше, близнецы и Марсьяль — с его солдатами. Рене успел заметить, как один из латников рухнул с раной на макушке. Но тут сильная рука захлопнула дверь, и оруженосец Тьерри приказал:

— Доставайте меч, мессир! Нельзя выпускать их отсюда!

Рене весь дрожал от ощущения, которого тогда не понял. Лишь позже он осознал, что это была жажда боя. Выходит, Тьерри и Ксавье продумали этот план заранее, на тот случай, если не удастся обольстить и уговорить самозванку. И предупредили всех, кроме Рене и Марсьяля.

“За сопляков нас держат! — сердито подумал Рене. — А я вот сейчас захвачу мошенницу!”

Только он это подумал, как лже-Жанна вылетела прямо на него. Она была без плаща и колета, в одной белой мужской рубашке и трико. Взмахнула мечом и, не замечая Рене, завопила:

— Отступаем, ребята! За мной!

— Стоять! — крикнул Рене.

Он выставил руки перед собой, пытаясь схватить самозванку. Не бить же, в конце концов, женщину мечом! Но она ловко сделала обманное движение — отпрыгнула вправо и тотчас сделала резкий выпад. Рене содрогнулся от острой боли. Шарахнулся назад. Зажал пальцами рану в боку. Удар фальшивой Девы пришёлся на ладонь ниже сердца.

Кровь полила с такой силой, что Рене вмиг почувствовал головокружение и страшную слабость. Он только заметил, что лже-Жанна побежала к конюшне. А потом прислонился спиной к стене, но недолго устоял на ногах. Сполз в холодную грязь.

Глава 33. Я сильнее мужчин!

Гремела черепица на крышах, в трубах каминов завывало, ветки каштана хлестали в окно светлицы, где Беатриса шила приданое для будущего малыша. Мистраль налетел с северо-запада, с океана, который никто никогда не переплывал. Беатриса слушала голос ветра и вспоминала, как они с Рене сидели на развалинах римской стены, и он рассказывал ей о своих мечтах.

— Никто никогда не переплывал Атлантику, а я хочу попробовать. Вот так два португальских капитана открыли в океане лесистый архипелаг. Значит, и дальше могут быть острова или даже большие земли…

Беатриса тогда слушала его слова, как сказку, но ощущала при этом невероятную радость. Значит, она не зря полюбила Рене в детстве. Не потому что волосы у него не такие, как у всех, светлые, а лицо умное и смелое. Она словно прочитала его мысли, полные безрассудных мечтаний, как у неё самой.

— Детка, мессир граф приехал, а с ним — сарацинский лекарь, — сообщила кормилица Рашель.

Беатриса уже не могла бежать навстречу мужу, как делала это раньше. До родов ей оставалась пара недель, и ходить стало тяжело.

— Когда я ожидала Жака, живот у меня был вдвое меньше, — удивлённо посмеиваясь, говорила она. — А вдруг там близняшки?

Но лекарь, который навещал Беатрису каждые две недели, с уверенностью говорил, что плод один.

— В первую беременность животик всегда небольшой, — объясняли старшие женщины.

Беатрисе ничего не оставалось как верить. Как-никак, её мать родила девять детей, из которых выжили пятеро, а кормилица вырастила десятерых.

— Не считая тебя, сорванец мой любимый, — говорила она, гладя Беатрису по голове.

Граф де Мельгёй сам поднялся в светлицу. Беатриса шла ему навстречу — по-прежнему стройная, если смотреть со спины, но отягощённая своей прекрасной ношей так, что не видела пола под ногами. Из-за этого она двигалась немного неуклюже, что казалось графу невероятно трогательным.

— Зачем ты встала, любовь моя! — ласково произнёс он, целуя Беатрису в щёку.

— Если сидеть целый день, ноги будут отекать, — с улыбкой ответила она. — Так моя няня говорит.

— Ваша няня абсолютно права, мадам, — поклонившись, сказал старый лекарь. — Нельзя сидеть и лежать целыми днями, иначе мышцы ослабнут. А силы вам скоро понадобятся!

Осмотрев Беатрису, Коэнс предупредил, что это его последний визит.

— Неужели вы уезжаете, мэтр? — испуганно спросила она.

— Наверное, я неправильно выразился. Просто в следующий раз я приду уже на роды.

— Так скоро? — встревоженно спросил граф.

— Да, осталось всего дней десять. Может, и меньше. Плод уже повернулся, и головка вошла в тазовое дно.

— Боже, как это страшно звучит! — воскликнула Беатриса, крестясь.

Лукаво улыбаясь, Коэнс погрозил ей пальцем.

— Помнится, вы говорили, что ничего не свете не боитесь! Неужели сейчас поддаётесь страху?

— Я боюсь не за себя, а за ребёнка, — быстро ответила она.

— А я — за вас обоих, — сказал граф, обнимая её.

Но Коэнс заверил супругов, что никаких поводов для опасений нет. Беатриса совершенно здорова, дитя лежит правильно. Всё будет хорошо!

Граф де Мельгёй сделал вид, что успокоился, но тревога по-прежнему мучила его. И Беатриса словно почувствовала это — повернулась к мужу и спокойно произнесла:

— Я не умру от родов, дорогой! В моей семье таких случаев ни разу не было. Наши женщины крепкие.

Граф кивнул и прижал её к себе. Похоже, они поменялись ролями — жена, вдвое моложе мужа, защищает его от тайных страхов. Хорошо, что Беатриса держится так стойко, подумал граф. Потому что он знал новость, которую ей ни в коем случае не следовало знать.

“Не стану рассказывать, — думал он. — Узнает позже, так и Бог с ним. Главное, чтобы не сейчас и не от меня”.

Кто же знал, что через два дня вдова Ле Кок придёт к Беатрисе просить милости для своего сына Лазара. Того бедного калеки, которого Рене и Беатриса в детстве вместе извлекали из-под обломков рухнувшей церкви.

— Чиновники в городском магистрате совсем стыд потеряли, — жаловалась вдова. — Требуют с Лазара такой же налог, как с целого цеха. А ведь он работает в одиночку, да и заказов не так много…

— Не волнуйтесь, Артемизия! — сказала Беатриса. — Я сегодня же скажу мужу, и он устроит разнос этим болванам в магистрате. Кстати, передайте Лазару, чтобы смастерил для моего Жака игрушечную карету с лошадьми и пару кораблей с парусами. Рене де Конте подарил ему кораблик осенью, но мальчишка уже сломал его.

— Благослови вас Господь, мадам графиня! Какая же у вас добрая душа! — воскликнула вдова Ле Кок. — А вы не знаете, поедет ли кто-нибудь из Конте навестить сына?

— Навестить? — удивлённо спросила Беатриса. — Так ведь Рене уехал вместе со своими родичами на войну.

— Но его ведь там ранили, — ответила вдова. — Разве его сиятельство не сказал вам?

— Нет! — вскрикнула Беатриса. — Откуда же ему знать?

Вдова испуганно замолчала. Тем более, что Рашель, стоящая у двери, делала ей отчаянные знаки.

— Что случилось? — нервно воскликнула Беатриса. — Говорите, я хочу знать всё!

Она смертельно побледнела, глаза расширились от волнения.

Вдова Ле Кок задрожала. А вдруг у молодой графини раньше срока начнутся роды?

— Простите Бога ради, мадам! — запричитала она. — Я думала, вы обо всём осведомлены. Ведь родичи молодого Конте прислали письмо с королевским гонцом его сиятельству графу. Выходит, он вам не сказал?

Беатриса вскочила. Заметалась по комнате, чуть не упала, вовремя схватилась за стену.

— Что вы ещё знаете? Говорите немедленно! — потребовала она.

— Сейчас мессир Рене уже поправляется, — пролепетала вдова. — Но долгое время был очень плох. Рана пришлась на перегородку между грудью и животом, а это дело опасное.

— О, Господи! — вскрикнула Беатриса. — Какие страшные вести, Артемизия! Но вы-то откуда знаете?

— Встретила вчера шляпницу Кандиду. А она ведь все сплетни собирает. Кажется, ей рассказала на рынке кухарка молодой мадам де Конте. Ваш супруг, да благословит его Господь, сразу сообщил ей и барону де Конте…

Беатриса вновь побежала по комнате, теперь к выходу. Рашель крепко схватила её за руку.

— Куда ты?

— Надо срочно поехать к нему. Я пошлю слуг за Коэнсом, возьму его с собой и поеду к Рене.

— Ты совсем ошалела? — закричала кормилица. — Тебе рожать через неделю!

— Ну, за неделю мы доберёмся, — упрямо ответила Беатриса. — Подумаешь, рожу там, в Витри. Рене говорил, что это на юго-западе от Орлеана…

— Вы только послушайте, что мелет эта сумасшедшая! — заголосила кормилица. — Сядь на место, иначе я приведу господина графа!

— Туда не добраться за неделю, мадам! — поддержала вдова Ле Кок. — Королевские гонцы, которые меняются по пути, и то везли письмо трое суток. Обычным путём ехать десять дней, а по весенней распутице — все пятнадцать!

Беатриса бессильно прислонилась к стене и пробормотала в отчаянии:

— Что же делать? Что делать, Боже мой!

Слёзы хлынули у неё из глаз. Кормилица и вдова быстро переглянулись.

— Не надо так тревожиться, мадам! — воскликнула Ле Кок. — Ведь в письме говорится, что мессир Рене идёт на поправку. Там его лечат лучшие медики. Скоро вернётся, живой-здоровый, вот увидите!

Беатриса закрыла лицо руками и разрыдалась.

— Это я во всём виновата! — сквозь слёзы повторяла она. — Я подбила его уехать, из-за меня он страдает, бедный! А если он останется калекой после этого!

Еле-еле женщины успокоили её. Но до самого вечера Беатриса оставалась хмурой, ни с кем не разговаривала, ничего не делала. Неподвижно сидела в кресле, глядя в одну точку. Такой она была, когда новорожденного Жака увезли неизвестно куда. Граф вернулся со службы и застал её в этом страшном состоянии.

— Что случилось? — встревоженно спросил он. — Ты плохо чувствуешь себя, дорогая?

— Да, очень плохо, — с трудом выговорила она. — Почему вы так бесчестно поступили со мной, ваше сиятельство?

— О, Боже, — растерянно произнёс он. — Чем я провинился?

— Вы знали, что Рене де Конте был при смерти, и ничего не сказали мне! — с внезапной яростью ответила она. — Почему? Потому что считаете меня своей собственностью, которой можно распоряжаться, как вам нравится?

Она вскочила с кресла, потеряла равновесие и чуть не упала. Граф бросился поддержать её, но Беатриса тотчас оттолкнула его.

— Вы решаете, что мне знать, что делать, о чём думать… — продолжала она. — Конечно, вы же милостиво снизошли до опозоренной девицы! Теперь она всю жизнь должна плясать под вашу дудочку?

— Перестань! — закричала Рашель. — Как ты смеешь говорить такое, бессовестная!

— Не надо, Рашель, — перебил Мельгёй. — Оставьте нас, я сам разберусь.

Едва кормилица вышла, он привлёк Беатрису к себе и крепко обнял. Она не сопротивлялась. Более того, прижалась лицом к его груди и зарыдала.

— Прости меня, ради Бога! Я неблагодарная дрянь!

— Не надо, милая, — спокойно ответил граф. — Ты просто не в себе перед родами. Я знаю, у женщин так бывает. К тому же, я и вправду виноват. Не рассказал тебе о Конте, боялся потревожить.

— Но он ведь выздоравливает, — сквозь слёзы сказала Беатриса. — Он же не останется калекой, так о чём мне тревожиться?

— В письме говорилось, что его лечил бывший медик короля Франции. Куда уж лучше! Сейчас опасности нет, рана затягивается.

— Ну, и почему ты не рассказал мне этого сразу? — спросила Беатриса. — Не доверяешь мне, муж? Считаешь, что я слабачка, которая от любой мелочи свалится в обморок? Так вот, знай — я сильнее духом, чем большинство мужчин!

— Знаю, — с улыбкой ответил Мельгёй, — я это понял, как только мы впервые встретились. У тебя глаза воительницы, совсем, как у Жанны д’Арк.

— Кстати, а что с самозванкой, которую отправились искать родичи Конте? — спросила Беатриса. — Они писали об этом?

— Насколько я понял, она-то и ранила Рене де Конте. А больше в письме о ней не говорилось.

Служанка Мели осторожно заглянула в щёлку. На цыпочках отошла от двери и шепнула Рашели:

— Кажется, помирились. Целуются.

Со вздохом облегчения кормилица перекрестилась.

Вопреки советам старших женщин, Беатриса до сих пор не переселила мужа в отдельную спальню. Более того, она до сих пор побуждала его к близости.

— Конечно, по-настоящему не получится, — говорила она. — Я сейчас ужасно неповоротливая. Но мы ведь можем приласкать друг друга руками?

В ту ночь она была особенно нежна, словно пыталась загладить свою вину. А Мельгёй считал, что сам невольно вызвал скандал, скрыв от жены правду. Он не ревновал её к Рене, потому что знал — Беатриса не умеет врать и хитрить, не способна на подлость, а значит, никогда не станет изменять.

— Пообещай мне, Раймон, — попросила она, когда оба они уже отдыхали от любви, слушая завывание мистраля над крышей. — Пообещай, что не уйдёшь в другую спальню после того, как ребёнок родится. Няня говорит, что положено ночевать раздельно в первые два месяца. Я так не хочу.

— Тогда я никуда не уйду, — ответил Мельгёй.

Беатриса по голосу поняла, что он улыбается в темноте.

— Я всегда буду с тобой, моя дорогая.

Утром, сразу после завтрака, Беатриса надела плащ и незаметно выскользнула со двора — одна, без охраны и даже без служанки. Она шла переулками, чтобы не встретить знакомых, которые, конечно же, стали бы донимать её вопросами. Вблизи южных ворот, через которые Беатриса и Рене в детстве приезжали к своим учителям, находилась небольшая церковь Космы и Дамиана.

— Если кто-то сильно болен, нужно молиться Косме и Дамиану, — часто говорила кормилица Рашель. — Эти святые сами были лекарями, поэтому помогают всем болящим.

Беатриса поставила свечу и заказала десять месс за здравие раба божия Рене. После чего тем же торопливым шагом поспешила домой. Было искушение свернуть на Фонарную улицу, зайти к Шанталь. Но она понимала, что явление графини де Мельгёй, беременной на девятом месяце, пешком и без охраны, покажется весьма странным.

— Беатриса! — окликнул строгий женский голос.

Она обернулась и увидела свою тётку Клариссу, у которой жила в Монпелье до замужества. Та стояла посреди мостовой с ошарашенным видом, а сзади болтались служанка и лакей, тоже весьма удивлённые.

— Ты ходишь по улицам одна? — в ужасе спросила мадам Кларисса.

— Я дошла до ближайшей церкви. Что здесь такого? — вызывающе ответила Беатриса.

— Сколько тебе осталось?

— Лекарь сказал, около недели.

— И ты ходишь по улицам одна? Пешком? Без слуг?

Мадам Кларисса заявила, что сама проводит племянницу до дома. И расскажет графу де Мельгёй о её безрассудном поведении.

— Ты как дитя малолетнее! С тебя ни на минуту нельзя спускать глаз! — ворчала тётка.

— Не стоит волноваться, мадам де Пертюи, — произнёс за спиной у Беатрисы знакомый голос. — Я провожу госпожу графиню до дома.

Это был Юрбен де Треман. Видимо, он выполнял какое-то поручение графа в городе. Спрыгнув с коня, Юрбен решительно взял Беатрису под руку. Мадам Кларисса смерила его неприязненным взглядом, но спорить не стала.

— Учти, я всё равно сообщу графу о твоём поведении! — пригрозила она на прощание.

— Ох, мы теперь всю ночь не заснём от страха! — вполголоса сказал Юрбен, едва мадам Кларисса и её свита отошли на пять шагов.

Беатриса звонко рассмеялась.

— Спасибо, Юрбен! Вы опять меня выручили.

— Как же я мог оставить принцессу на растерзание дракону? — шутливо ответил Треман.

Едва Беатриса вошла во двор, Рашель налетела на неё с криком.

— Ты что творишь, негодница! Я уже собиралась посылать слуг ко всем друзьям и знакомым. Где тебя черти носили?

— Не шуми, няня! — морщась, сказала Беатриса. — Лучше отправь кого-нибудь за лекарем. Кажется, у меня начинается.

— О, Боже! Тебе больно, малютка моя? Или воды отошли?

— Нет, всё в порядке. Но я чувствую, что приближается. В пупке пощипывает. В прошлый раз так же было.

Лекарь подтвердил, что Беатриса не ошиблась. Роды начинаются, и то, что мадам совершила прогулку пешком, даже к лучшему — родовые пути раскроются быстрее.

— Ой, Господи, я побегу готовить кровать! — закричала кормилица. — А ты, Мели, переодень мадам в чистую рубашку и расплети ей волосы!

— Подождите! — приказал лекарь. — Всё постельное бельё и тряпки должны быть проглажены раскалённым утюгом. Рубашка для мадам и детские пелёнки тоже.

— Господи, это же долго! — возмутилась Рашель.

— Ничего, спешить некуда, — спокойно ответил лекарь. — Раскрытие пока небольшое, мадам может гулять по коридорам.

Рашель растерянно глянула на свою юную госпожу. Но та уверенно проговорила:

— Делайте всё, что велит мэтр Коэнс. Он лучше знает, как надо.

— И волосы расплетать вовсе не обязательно, — тут же сказал лекарь. — Они будут только мешать госпоже графине.

— Да как же! — сердито завопила Рашель. — На роженице не должно быть ничего запутанного и завязанного! Иначе дитя запутается в пуповине! Испокон веку так делали!

— Няня, марш гладить бельё! — приказала Беатриса.

Дальше она ходила по коридорам под руку с Мели, а лекарь рассказывал ей всякие истории и шутки, от которых и госпожа, и служанка весело смеялись. Граф, за которым уже сбегали в служебный покой, изумился, увидев это зрелище.

— Как, дорогая! Мне сказали, что у тебя началось...

— Да, началось, — подтвердил лекарь. — Но схватки пока идут редко, поэтому лежать в кровати незачем.

— Ай, вот сейчас как раз схватило! — вскрикнула Беатриса, схватившись за живот.

Но в следующую минуту она снова пошла по коридору, теперь уже под руку с мужем. Рашель смотрела на это и осуждающе качала головой.

— Сарацин, он и есть сарацин, будь сто раз крещёным! Всё делает не по-нашему! Зачем, спрашивается, гладить чистое новое бельё?

— Мэтр Коэнс сказал, жар убивает заразу. Чтобы не было родильной горячки, — пояснила жена управителя.

К возмущению Рашели, Коэнс запретил сыпать на пол в спальне священные травы, сказав, что незачем создавать духоту. И протёр руки жидкостью, от которой, по словам кормилицы, воняло, как из преисподней.

— Это aqua vitae, вещество, убивающее заразу, — пояснил лекарь.

И Беатриса тут же приказала:

— Няня, не приставай к мэтру Коэнсу со своими глупостями!

Ещё и время ужина не наступило, а к графу, ожидавшему в малой трапезной, прибежала жена управителя. За ней толпилось несколько улыбающихся служанок.

— Ваше сиятельство, графиня благополучно разрешилась!

— Поздравляем с сыном! — хором закричали служанки.

Мельгёй бросился к спальне жены, на ходу развязывая кошель. Каждой служанке дал серебряному ливру.

— Прикажете стрелять из пушек, мессир? — быстро спросил управитель.

— Конечно! — с детским восторгом ответил граф. — Пять выстрелов из пушек, бить в колокола во всех церквях и запустить фейерверк!

Глава 34. За то, что я предал тебя

Родовое имение Витри располагалось в одном из самых чудесных уголков Франции — примерно в четырёх днях пути к югу от Парижа. Обширные леса, тихие речки, впадающие в красавицу Луару, и равнины, сплошь занятые деревнями, замками и городками. Всё это было особенно красиво ранней весной, когда расцветали сады, луга и вербы над ручьями.

Рене, привыкший видеть вокруг себя горы и виноградники, наслаждался незнакомыми умиротворяющими пейзажами. Только сейчас он начал понимать, что такое “голос крови”. Прожив всю жизнь на Юге, Рене оставался по натуре северянином.

“Тогда почему меня так тянет в море? — думал он. — Никто из моих предков не водил кораблей, а многие за всю жизнь ни разу не бывали на побережье”.

Сидя на скамейке под цветущей яблоней, Рене осторожно вдыхал прохладный воздух. Боли в лёгких не чувствовалось. Осталась только слабая резь при глубоких вздохах.

— Угощайтесь, мессир Рене! — с улыбкой предложила хорошенькая Батильда, дочка начальника стражи.

Рене посмотрел на поднос с румяными пирожками и неуверенно спросил:

— А как же пост?

— Во-первых, вы болеете, — кокетливо покачав ресницами, ответила Батильда. — А во-вторых, пирожки постные, с изюмом и орехами.

Рене взял один пирожок. Аппетит у него до сих пор был плохой, и если бы не заставляли, он и не вспоминал бы о еде.

— Боюсь, бабушка отругает тебя за это, Батильда, — смущённо проговорил он. — Она ведь не разрешает таскать куски между трапезами.

— Мадам Николетт сама велела вас угостить, — ответила девушка. — Вы ужасно исхудали!

Рене пожал плечами. Ему было всё равно, как он выглядит. Гораздо хуже, что поимка самозванной Жанны д’Арк сорвалась из-за него. Вместо того, чтобы догонять мерзавку, отряд застрял в Шеси на десять дней. И мысль о том, что один из близнецов, Даниель, тоже был ранен, нисколько не утешала Рене.

“Даниеля слегка ткнули мечом в бедро во время боя. А я сам подставился мошеннице, как последний дурак”, — со стыдом вспоминал Рене.

— Она дерётся не хуже мужчин! — возражал ему Тьерри. — Народ рассказывает, что эта прохиндейка уже воевала под Руаном, а ещё раньше служила в гвардии папы римского.

— Всё равно я подвёл вас, дядя, — с горечью говорил Рене. — Вы мне доверили охранять дверь на постоялом дворе. А я даже с этим не справился, упустил самозванку!

Впрочем, эти разговоры велись гораздо позже, в замке Трейо-Нуар, принадлежащем Ксавье. Рене не помнил, как попал туда и сколько времени пробыл без сознания. Всплывали только смутные отрывки — комната на постоялом дворе в Шеси, разрывающая боль в боку и бормотание длинноносого лекаря:

— Рана опасная, повреждены сосуды сердца и лёгкого. Если больной не скончается от кровопотери, то его добьёт антонов огонь…

— О, Господи! Мне конец! — восклицал Тьерри. — Кантен и Аньес убьют меня! Родители проклянут! Жена отлучит от постели на год!

Рене вспоминал также белокурую девушку, которая меняла на его лбу холодные компрессы и, всхлипывая, лепетала:

— Господи, такой мальчик хороший, порядочный! За что ж ему это!

“Это дочь дядиного друга, — борясь с дурнотой, вспоминал Рене. — Как же её зовут? Мариза? Дениза? Элиза?”

А вслух бормотал:

— Я бросил тебя в беде, Беатриса. Вот за что. Я предал тебя, Беатриса. Вот за что.

— Кто такая Беатриса? Его жена? — спрашивала девушка.

И кто-то из мужчин тихо отвечал: “Нет, его первая невеста”.

Потом наступил просвет, во время которого Рене пришёл в себя, стал разговаривать и даже вставать понемногу с постели. На радостях Тьерри побежал в ближайшую церковь — заказать благодарственную мессу, а потом в лавочку за лучшим вином. Лекарь советовал для восстановления крови поить Рене красным сладким вроде муската или мерло.

— О, да ты совсем молодцом! — воскликнул Тьерри, видя, что Рене сидит у очага в нижнем зале постоялого двора. — А лекарь, жидовская морда, каркал, что ты помрёшь!

Рене было до того стыдно за свой промах, что он изо всех сил боролся со слабостью. Через силу заставлял себя вставать, ходить, есть. И кажется, это действовало — с каждым днём становилось легче. Скоро Рене объявил друзьям, что может ехать дальше.

— Ты уверен? — недоверчиво спрашивал Тьерри. — Сейчас льют дожди, дороги раскисли. Ехать будет трудно!

— Ничего! — ответил Рене. — В пути станет легче.

Ксавье, правда, ворчал, что отправляться в долгую и трудную дорогу через две недели после опасного ранения — это несусветная глупость.

— Ты же весь зелёный, — говорил он. — По ночам так стонешь, что даже через стенку слышно.

Но Рене настоял на своём. И проехал целый день под бесконечным мелким дождём, не жалуясь на боль и усталость. Вечером отряд остановился на ночлег в попутном рыцарском замке, владелец которого был в родстве с женой кого-то из братьев Витри. Рене едва успел снять промокший насквозь плащ, и тут же рухнул во весь рост. С этого момента в памяти образовался чёрный провал длиной почти в месяц.

Наступила бесконечная ночь — тьма, тишина и страшные сны. В них Рене видел кости и могилы, копошащихся насекомых и клубки морских змей. Сквозь мерзкие видения прорывались иногда человеческие голоса.

— … снова жар! Придётся ещё раз чистить рану!

— … задыхается…

— … и ещё три ложки настойки календулы.

Рене не узнавал голосов, тем более, что большинство из них были чужие, а два спорили между собой, преимущественно на латыни. Он находился в густом чёрном тумане, между сном и смертью, в состоянии сплошной боли, дурноты и жара.

А когда становилось легче, ему мерещились прекрасные мгновения из прошлого. Вот матушка кормит его с ложки кашей с вареньем, а на полу котёнок играет с солнечным зайчиком. Вот они с другом Обером выслеживают лис в горах. Каравелла скользит с волны на волну под тёплым ветром, который испанцы называют “йебече”. Шанталь в свадебном платье цвета сумеречного снега, с венком из белых роз. Грохочет гром, и Беатриса целует Рене в заброшенной часовне…

— Я согласен! Давай сейчас! Иначе на тебя нападут бандиты! — кричал Рене.

На самом деле, он еле слышно бормотал, и никто не вслушивался в его лихорадочный бред. Потом мгла схлынула, словно зажгли в тёмной комнате тоненькую свечку. Рене открыл глаза и увидел над собой миловидное женское лицо — большие глаза, тёмные веснушки на щеках, выпавший из-под платка русый локон.

— Где я, мадам? — хрипло спросил Рене. — Где мессир де Ливри?

— Ах, Господи! Неужели вы очнулись, дитя моё? — испуганно воскликнула женщина. — Вы помните, что с вами случилось?

— Меня ранила самозванка, которая называет себя Жанной д'Арк, — медленно проговорил Рене.

— Благодарю тебя, Пресвятая Дева! — вскрикнула незнакомка. — Он пришёл в сознание!

— Где мой дядя и кузены? — встревоженно спросил Рене.

Ему пришла жутковатая мысль, что родичи оставили его на лечение в каком-то монастыре, а сами продолжили поиски лже-Жанны.

— Они у себя дома, — поспешно объяснила женщина. — То есть, мессир де Ливри с Марсьялем в замке Ливри, а господа близнецы — в своём замке Комброн. А вы сейчас в Трейо-Нуар, у мессира Ксавье.

— Понятно, — еле слышно произнёс Рене, — значит, они не поехали искать самозванку?

Собеседница положила ему руку на лоб, проверяя, нет ли жара. Потом без всяких церемоний сняла с Рене одеяло до пояса и осмотрела бинты.

— Куда ж было ехать, миленький мой? Вы страшно занемогли в дороге. Хорошо, что наши остановились у свойственников Витри, и те одолжили карету…

В голове у Рене всё ещё путались сон и явь. Он абсолютно не помнил ни кареты, ни как попал в Трейо-Нуар. Зато картины из бредовых снов до сих пор стояли перед глазами.

— А как к вам обращаться, мадам? — смущённо спросил он.

— Мадам де Шамри, — с улыбкой ответила она, — да вы знакомы с моим мужем! Телесфор, друг мессира де Ливри. Помните?

— Конечно, — ответил Рене, — рыцарь, который купил в Перпиньяне волчонка…

— Будь он неладен, этот волчонок! — сердито отозвалась мадам де Шамри. — Трёх кур загрыз у нас в замке, и каких хороших кур, породистых! А вы не хотите водички? Или съесть чего-нибудь? Или ещё какая нужда?

— Пожалуй, я лучше посплю, — ответил Рене.

Глаза его закрылись сами собой, и сон мгновенно сковал разум — впервые за долгое время, спокойный сладкий сон без видений.

— Ну, просыпайтесь! Пора лекарства пить! — позвал строгий женский голос.

Рене открыл глаза и увидел над собой пожилую даму, которая показалась ему смутно знакомой, и пожилого господина в лекарском одеянии.

— Вы в сознании? — спросила дама.

— Наверное, да, — неуверенно ответил Рене. — Надеюсь, я всё ещё в замке у мессира де Трейо?

— За последние четверть часа вас никуда не перемещали, — с полной серьёзностью ответила дама.

И посмотрев на лекаря, произнесла непонятное слово:

— Reconvalescentia.

[ в переводе с лат. — “выздоровление “]

— Febricitantem, — столь же серьёзно ответил тот.

[в переводе с лат. — “прекращение лихорадки”]

— Надеюсь, это не колдовские заклинания? — спросил Рене.

Лекарь и дама негромко засмеялись.

— Было бы неплохо лечить словами, — ответил медик, — вместо того, чтобы часами готовить лекарства. Но, увы, такого пока не придумали!

Сразу вслед за этим он поднёс к губам больного ложку с тёмной жидкостью, запах которой вызвал у Рене странные ассоциации. Гроза, заброшенная часовня, жаркие поцелуи.

— Это зверобой?

— Поразительно! — воскликнул лекарь. — Нам сказали, что вы по ремеслу моряк. А вы, оказывается, травник? Да, в составе лекарства есть зверобой.

— И ещё шесть трав, которые заживляют и выводят заразу из крови, — с усмешкой добавила дама. — Пейте побыстрее!

Когда Рене выпил микстуру, а затем проглотил три чёрные крупинки, похожие по вкусу на смолу, дама спросила, не хочет ли чего-нибудь поесть.

— Назовите любую живность, рыбу или лакомство, какие вам нравятся больше всего. Мы добудем для вас всё, что захотите, кроме свежих ягод и зелени. Их просто нет сейчас, потом что весна только началась.

Рене задумался на миг и тут же представил себе тарелку креветок, сваренных с укропом. Видение было настолько живым, что он невольно сглотнул слюну.

— Нет, того, что я хочу, вы не добудете!

— Что же это? Сердце орла или плод Эдемского дерева? — иронически спросила дама.

— Креветки. Это такие рачки, которые водятся в море.

— Ладно. Пока поспите, а мы что-нибудь придумаем, — пообещала дама.

Рене снова провалился в глубокий сон. Как он понял позже, в составе лекарств были болеутоляющие и снотворные травы. Но запах укропа, свежий и одновременно горячий, немедленно пробудил его.

— Ну, как вы, сладенький мой? — спросила уже знакомая веснушчатая мадам де Шамри. — Готовы пообедать? Посмотрите, что мы для вас приготовили!

Она поставила на грудь Рене тарелку с необычным ярко-розовым мясом. Запах был не креветочный, но очень похожий.

— Это раки. Сын мадам Северины наловил их в речке нарочно для вас! — с улыбкой проговорила мадам де Шамри. — Попробуйте, мальчик мой!

Рене взял кусочек прямо пальцами, продавал. Вкус был иной, чем у креветок, но понравился ему.

— Очень вкусно, спасибо, — сказал он.

— Так и ешьте на здоровье! — ласково ответила мадам де Шамри. — Мадам Северина говорит, что раки очень полезны для здоровья.

— Это та пожилая дама, жена лекаря? — спросил Рене.

— Не только жена, но и сама тоже знаменитая лекарка! — быстро заговорила мадам де Шамри. — Она дочь королевского лекаря, и отец обучил её всем тонкостям своего ремесла, и она умеет составлять лекарства от всех болезней, и работает в больнице, которую держит мессир де Трейо. Она и её муж буквально вытащили вас с того света. А мы все по очереди дежурим около вас, я имею в виду, все дамы из нашей компании. То Люси, то мадам де Ливри, то Мелисенда — это моя племянница, дочка мессира Ксавье…

Но Рене уже не слушал её. Он доел раков и мгновенно заснул — столь крепким сном, что вечерние лекарства просто вливали ему в рот, не пытаясь будить. Как позже рассказала Люси, раки стали его первой настоящей едой за полтора месяца. До этого лекарям с трудом удавалось скормить ему немного бульона или молока.

Следующее утро Рене встретил уже с новой сиделкой — это была Люси. Радостная, свежая, словно и не дремала всю ночь, сидя около больного.

— Привет, кузен! Ну, кажется, ты и вправду раздумал умирать! — весело сказала она.

— Да, в самом деле, — в тон ей ответил Рене.

Приподнялся, сел в подушках и тут же раскашлялся. Это причиняло тупую боль, но не продлилось долго.

— Давай-ка сразу выпьем микстуру, — сказала Люси. — А потом ты скажешь мне, что хочешь на завтрак. Может, рыбы, если уж ты такой любитель водоплавающей пищи? Или икры? Наш оруженосец вчера съездил в монастырь и купил солёной щучьей икры, которую монахи сами заготавливают. Мои котики съели по ложке, им понравилось.

Рене посмеялся, выпил микстуру и сказал, что не питается только рыбой и раками. Он с удовольствием съел бы яичницу со свежим хлебом.

— Побегу на кухню, скажу, чтобы немедленно принесли! — радостно воскликнула Люси. — И спрошу мадам Северину, можно ли отмыть тебя в ванне. Уж такой ты потный и грязный, смотреть страшно.

А дальше с каждым днём Рене чувствовал себя всё лучше и лучше. Он уже не спал целыми сутками, а сидел в кровати, беседуя с бесчисленными посетителями. Приезжал Тьерри со своей женой Дезире, необыкновенно милой женщиной. Она не была писаной красавицей, но, казалось, рассеивала вокруг себя искры, радуги, солнечные зайчики. Теперь Рене понял, что Тьерри ни словом не солгал насчёт своей безумной любви к жене. Он был выше Дезире на голову, но всегда смотрел на неё словно снизу вверх, восхищёнными и преданными глазами.

— Как же я раскаиваюсь, что втравил тебя в эту скверную историю, племянник! — восклицал Тьерри. — До сих пор ругаю себя ругательски. Ну, и конечно, изловлю эту гнусную бабу и повешу её на первом дереве! Причём, вниз головой, чтобы вволю опозорилась перед смертью!

— Не шуми, утёнок! — негромко сказала ему Дезире. — Ты же видишь, мальчик ещё совсем слаб.

И Тьерри мгновенно затих, как ребёнок, которому сделали замечание за баловство на церковной мессе. А Дезире разложила перед Рене кучу гостинцев — малиновый мармелад в форме роз, марципановых кроликов, сахарных барашков, халву и трубочки с медовым кремом.

— Боже, как будто Пасха! — с улыбкой сказал Рене. — Спасибо, дорогая тётушка!

— Трубочки пекла Мари-Лор, то есть, мадам де Шамри. Ешь на здоровье, милый, — ласково проговорила Дезире. — До Пасхи, правда, ещё две недели. Но тебе можно, ты болеешь.

Только после этого разговора Рене понял, что не был дома уже пять месяцев. А знают ли его родители и Шанталь, где он, что с ним?

— Знают, — заверил Тьерри, когда Рене спросил об этом. — Как только ты стал поправляться, мы отправили голубя к моим родителям. Твой дедушка доехал до графа де Брешан и попросил его переслать письмо с королевским гонцом. Его доставили прямо к сенешалю Монпелье.

«Значит, Беатриса знает», — подумал Рене, и тут же вспомнил, что она должна родить в марте. Может быть, уже и родила. Занимается с новорожденным малюткой и не вспоминает обо мне.

— А как та девушка, дочь вашего друга? — спросил он. — Вы отправили её к отцу, дядя?

Тьерри сокрушенно вздохнул.

— Не поверишь, опять сбежала! Мне казалось, я убедил её, уговорил вернуться домой. Она вела себя, как пай-девочка. Помогала ухаживать за тобой там, в Шеси. Мы уж и не запирали её — зачем, если девица ведёт себя благонравно. А она вдруг сбежала ночью, без всякой на то причины. Разумеется, я написал её отцу. Да что толку!

— Как странно, — задумчиво проговорил Рене. — Она не выглядит такой уж дурной и развратной.

За неделю до Пасхи Рене вместе с семьями Ксавье и Тьерри отправился в Витри.

— На Пасху туда приезжаем только мы, Бланка со своими и ещё двое братьев, которые живут неподалёку, — пояснил Тьерри. — Целиком семья собирается только на Рождество и Троицу.

Рене казалось, что он чувствует себя так хорошо, что мог бы уже сейчас отправиться домой в Монпелье.

— Ни за что! — решительно сказал его дед, Окассен де Витри. — Пока не станет совсем тепло, я тебя даже за ворота не выпущу!

— Но как же мои родители, дедушка? — робко возразил Рене. — Они, наверное, места себе не находят. И жена тоже...

— Хорошая жена примчалась бы сюда, как только узнала, что ты ранен, — надменно проговорил Окассен. — И где она?

Рене не нашёл, что ответить.

Глава 35. Надо смириться

В трапезной Витри, кроме старинного очага и огромного стола, находилось удивительное устройство — часы с боем. Раньше Рене видел такие только на башнях в больших городах. Но дед пояснил ему, что часы соорудил один из Витри — четвёртый по счёту сын Мишель.

— Он был самый умный, самый талантливый, — с горечью проговорил Окассен. — Столько удивительных вещей изобрёл! Даже самострельную аркебузу. Но погиб в пятнадцать лет.

— На войне? — спросил Рене.

— Нет. Вражеские козни. Как-нибудь я расскажу тебе. Вот его портрет, Тьерри нарисовал.

Рядом с часами висели две небольшие картины, нарисованные цветными чернилами на испанской бумаге. Одна из них изображала улыбающегося темноволосого подростка. На другой был молодой рыцарь со светлыми кудрями и красивым мечтательным лицом.

— Мишель — темноволосый, — сказал Окассен, — а второй — наш восьмой сын, Алар. Вот он, как раз, погиб на войне.

Теперь Рене ничего не стал спрашивать. Ему показалось, что голос деда и без того звучит слишком грустно.

“Он потерял двоих сыновей из тринадцати, и до сих пор скорбит по ним, — подумал Рене. — А я всего один у родителей. Немудрено, что они так за меня беспокоятся”.

Вообще-то, дед и бабушка тревожились за него даже больше, чем родители. Не разрешали подолгу сидеть в саду, особенно, если погода была ветреная.

— Застудишь рану, не дай Бог, снова воспалится, — говорила бабушка, мадам Николетт.

Ещё когда Рене лечился в замке Трейо-Нуар, она сшила ему стёганый дублет на козьем пуху, и заставляла носить его даже дома. Шёл пост, но мадам Николетт самолично готовила внуку куриную похлёбку и мясное суфле.

— Я вполне могу поститься, бабушка, — вежливо говорил он.

— Ешь, что дают, — строго обрывал его дед. — Ты выглядишь, как с креста снятый!

При всём том старшие Витри совершенно не выглядели стариками. Оба высокие, стройные, без намёка на старческую сутулость. Правда, волосы у Окассена были совершенно седые, но двигался он быстро, говорил громко и резко, а если кричал на слуг или крестьян, все в страхе втягивали головы в плечи.

Но больше всего Рене поражало, как дед тренирует своих учеников. В Витри постоянно жили четверо внуков — от двоих старших сыновей и ещё два мальчика из семей друзей. Все они проходили у Окассена де Витри обучение боевым искусствам — фехтование мечом, метание копья и дротика, рукопашный бой. Рене восхищался, глядя, как дед с изумительной ловкостью показывает ученикам приёмы. В такие моменты Окассен казался совсем молодым.

В отличие от мужа, мадам Николетт всегда разговаривала спокойно и ласково. Голос у неё был такой же звонкий, как у её внучки Люси, а волосы до сих пор оставались белокурыми.

— У вас совсем нет седины, бабушка! — с удивлением заметил Рене, когда они в очередной раз беседовали на кухне.

— На самом деле, полно! — со смехом ответила она. — Я просто ополаскиваю волосы отваром из ромашки и шафрана.

Характер у бабушки был лёгкий, она любила петь, смеяться, всех успокаивала и мирила. Полная противоположность мужу, который держался строго и часто впадал в гнев. Но с детьми и подростками Окассен неизменно был добр, а самого младшего двухлетнего внука при каждом удобном случае подхватывал на руки и целовал.

Незадолго до Пасхи Рене собрался написать Беатрисе. В доме стояла суета — с утра прилетел голубь с сообщением, что завтра приедет семья Рюффай — мадам Бланка с мужем, её старший сын и дочь со своими семьями. Необходимо было приготовить им комнаты, а также конюшни для немалого количества лошадей. Едва мадам Николетт отдала все распоряжения, как прискакал новый гонец.

— Что там такое? — спросил Рене, стоя на лестнице во второй этаж.

— Малыш Тибо будет к вечеру, — радостно ответила бабушка. — Ты ведь помнишь его? Это наш седьмой сын, он был здесь на Рождество.

Рене кивнул. Теперь не удастся сесть за письмо Беатрисе. Со всей этой подготовкой к приезду гостей в доме поднялся такой тарарам, что негде было найти тихое место.

— Ты чего бродишь, как неприкаянный? — спросила Люси, встретив его внизу.

— Хотел написать письмо, но негде, — смущённо ответил Рене.

Люси без колебаний схватила его за руку и потащила за собой во второй этаж. Там она распахнула дверь большой спальни, где служанки только что навели образцовую чистоту. Комната была красивая и уютная, по всем признакам — женская. В углу стоял ткацкий станок, под потолком висели тряпичные куклы. Люси показала на маленький столик у окна:

— Вот, садись и пиши. Тут всегда есть и чернильница, и перья.

— А чья это комната? — удивлённо спросил Рене.

— Тёти Бланки. Она жила здесь, когда была ещё не замужем. А сейчас останавливается тут с мужем, когда приезжает в гости.

— Но они ведь сегодня приедут, — смутился Рене. — Прилично ли мне здесь сидеть?

— Они приедут, дай Бог, к обеду, — беспечно ответила Люси. — И входить сюда не запрещено. Но не рассчитывай, что я снова дам тебе свою печать! Ксавье мне это настрого запретил.

Рене со вздохом отвернулся.

— Ладно, пошлю без печати, — тихо проговорил он.

Люси посмотрела на него без своей обычной лукавой улыбки.

— А ты ведь так и не прочитал роман тёти Бланки, верно? — спросила она.

Рене молча кивнул.

— Вот противный упрямец! — рассердилась Люси. — Книга ведь как будто про тебя написана, и в ней есть прямой совет, что делать.

Ответом ей стал такой печальный взгляд, что у Люси защемило сердце. Рене проговорил еле слышно:

— Бывают случаи, когда выхода нет, и ничего не придумаешь. Понимаешь? Абсолютно ничего.

Он успел написать всего несколько строчек, как в коридоре послышались быстрые шаги. Рене подумал, что это, наверное, дед — только он ходил так стремительно и твёрдо. И точно, вскоре дверь открылась, и в спальню Бланки заглянул Окассен.

— А, это ты здесь! — с улыбкой сказал он.

Рене вскочил, словно его застали за дурным делом.

— Люси сказала, что тут можно посидеть, пока господа де Рюффай ещё не приехали. Я хотел написать письмо.

Услышав это, Окассен перестал улыбаться. Вошёл в комнату и даже прикрыл за собой дверь.

— Значит, ты до сих пор…помню, по осени Ксавье рассказывал, что ты постоянно пишешь своей бывшей невесте?

Рене опустил голову. И тихо произнёс:

— Вот уж я не думал, что мессир Ксавье — сплетник.

— Он говорил это без осуждения, — возразил Окассен. — Просто мы спросили, счастливый ли у тебя брак, и Ксавье сказал, что судя по всему, нет.

Рене упрямо мотнул головой.

— Я люблю свою жену, — быстро проговорил он. — Она красивая, добрая. Но… мы совершенно разные люди. Она не понимает меня. А Беатриса, я имею в виду, свою бывшую невесту, была моим другом с детства. Ей я могу открыть душу.

Окассен подошёл к нему, обнял одной рукой и прижал к себе.

— Я считаю, что Кантен неправильно поступил, что разорвал помолвку после тех событий. Надо было поступить, как предлагал мой зять Реми де Рюффай — подождать несколько месяцев. Чтобы дать девушке время оправиться от несчастья. А потом жениться на ней.

— Не получилось бы, дедушка, — хмуро ответил Рене. — Она ведь забеременела от того изнасилования.

— Но ведь, насколько я знаю, сенешаль Монпелье женился на ней. Выходит, он благороднее тебя? — возмутился Окассен.

Рене посмотрел на деда с изумлением.

— Как? Вы не считаете, что это уронило бы честь нашего рода?

Окассен вздохнул и спросил, не глядя на Рене:

— Как тебе кажется, твоя бабушка счастлива со мной?

— Конечно! — уверенно ответил Рене.

— И все так думают, — продолжил Окассен. — А между прочим, она была обручена с другим. Я отобрал Николетт у жениха, и против её воли обвенчался с ней. Мне было всё равно, что скажут люди. И как видишь, она привыкла и любит меня.

— О, Боже, — ошарашенно проговорил Рене. — Но мне-то поздно отбирать Беатрису у графа де Мельгёй. Во-первых, у них скоро будет ребёнок, а во-вторых, она ни за что не согласится.

— Да, уже ничего не поделаешь, — согласился Окассен, — тебе нужно смириться, как это сделала твоя бабушка. Со временем ты привыкаешь к своей жене, и будешь любить только её. А этими письмами ты только растравляешь раны и себе, и Беатрисе. Зачем?

Рене спустился вниз через несколько минут после деда. Недописанное письмо он скомкал и бросил в мусорную лохань. Действительно, кому это нужно? Безнадёжно, бессмысленно и мучительно для обоих.

“Я ведь скучаю по Шанталь, — рассуждал Рене, — значит, она мне не безразлична. Я вернусь, и у нас всё пойдёт хорошо. Как было после свадьбы”.

На лестнице он вдруг услышал быстрый шёпот, тихий смех, звук поцелуя. Наверху, а ведь в доме Витри не было третьего этажа. Там чердак, удивлённо подумал Рене.

Тут кто-то крадучись пошёл вниз по ступеням. Сначала Марсьяль, потом Батильда, дочка начальника стражи.

Они не заметили Рене, а натолкнувшись на него, одновременно вскрикнули.

— Чёрт возьми, кузен! — возмутился Марсьяль. — Что ж ты стоишь тут безмолвно, как призрак!

— Ваш кузен внизу. А я и есть его призрак. Явился покарать развратников! — замогильным голосом произнёс Рене.

Марсьяль расхохотался, а Батильда вся покраснела и убежала вниз.

— Зачем ты напугал девочку, негодяй? Она и без того боялась идти, — воскликнул Марсьяль. — Отец и братья караулят её, как наследную принцессу. Глупые люди! И не догадываются, что я ещё прошлым летом сорвал этот бутон невинности.

— Как же бедняжка теперь выйдет замуж? — вмиг став серьёзным, спросил Рене.

— Хорошо и выгодно! — ответил Марсьяль. — Мой отец даёт за ней богатое приданое. Мать Батильды — бывшая кормилица Люси, так что отец постарается для них от души.

— Но сегодня страстная суббота, — неодобрительно сказал Рене. — А ты вытворяешь такие нехорошие штуки. Хочешь попасть в ад и девушку за собой потащить?

— Мы ничего такого не делали, — заверил Марсьяль. — Поцеловались и пошептались насчёт того, что будет на Пасху. А тогда уже всё можно!

— Дядя Рене! — крикнул снизу детский голос.

— Идите скорее во двор! — добавил второй.

Это были Жан-Франсуа и Жермен — маленькие сыновья Люси.

— Что случилось? Хотите поиграть с дядей Рене в салочки? — насмешливо спросил Марсьяль.

— Там приехали! — хором выкрикнули мальчики.

Рене побежал со всех ног. Ему пришла в голову отчаянная мысль — это Беатриса. Лишь одна она способна проделать такой путь ради него. С бешено бьющимся сердцем он выбежал во двор и замер на крыльце. Окружённые ликующими родственниками, там стояли его родители.

Увидев Рене, Аньес вырвалась из объятий Николетт, бросилась к сыну, обхватила его обеими руками. И так душераздирающе разрыдалась, что вся толпа родственников смущённо замерла.

— Матушка, дорогая! Не надо, — умоляюще бормотал Рене. — Я уже совершенно здоров.

Он сам едва удерживался от слёз. Тут подошёл Кантен, перехватил сына у Аньес. А та повернулась к родственникам, указала пальцем на Тьерри и яростно проговорила:

— Никогда! До самой смерти ни слова с тобой не скажу!

Потом точно так же ткнула пальцем в Ксавье:

— И с тобой!

Люси крикнула:

— Как тебе не стыдно, сестрица? Они спасли Рене! Заботились, лечили, молились!

— И с тобой тоже не желаю знаться! — истерически завопила Аньес. — Гады безжалостные! Вы знали, что он у меня единственный! Своих сыновей привезли целыми и невредимыми, а моего бросили в лапы смерти!

— Не надо преувеличивать, тётушка! — возразил Даниель. — Я тоже был ранен. Это война, что вы хотели?

— И с тобой не буду знаться! И с твоей матерью! И со всем вашим подлым племенем! — закричала Аньес.

— А ну, замолкни! — рявкнул Окассен.

И Аньес сразу стихла, словно её оглушили ударом по голове. Потом закрыла лицо руками и отчаянно разрыдалась. Николетт обняла её с одной стороны, Дезире с другой, и так провели в кухню. Аньес не сопротивлялась. Дезире на ходу попросила мужа:

— Позови мою матушку, милый!

И Тьерри мигом побежал в дому управителя. Его жена Урсула была лучшей подругой Николетт и лекаркой для всего имения Витри.

— Всё в порядке, она успокоилась, — сообщила Урсула, заглядывая в трапезную.

— Мне можно пойти к ней? — спросил Рене.

— Да. Только не рассказывай подробностей о своём ранении, — предупредила Урсула. — Я дала ей сильный успокоительный отвар, но лучше не тревожить пока.

Рене уже знал от отца, что Шанталь снова беременна. Сейчас она в замке у своих родителей, там о ней позаботятся.

— Шанталь так страшно переволновалась, когда узнала, — сказал Кантен. — Хуже, чем мать сейчас. Тоже говорила, что никогда не станет общаться ни с кем из Витри. Даже со мной и Аньес.

— Тебе не кажется, что ты позволяешь женщинам слишком много вольностей, сын? — холодно перебил его Окассен.

Кантен смущённо замолчал.

— Детей нам даёт Бог, — сурово продолжал Окассен. — Вовсе не для того, чтобы они сидели всю жизнь около нас и исполняли наши прихоти. У них своя судьба, и великий грех вставать у неё на пути.

— Я это понимаю, батюшка, — виновато ответил Кантен.

— Одно дело понимать, а другое — поддерживать, — перебил его Окассен. — Когда ты в пятнадцать лет отправился на войну вслед за братьями, мать тоже висла на тебе. А я отпустил, потому что видел, что ты желаешь этого всей душой. Когда ты собрался искать свою Аньес чёрт знает где, на Юге, мать тоже сопротивлялась. Но я тебя поддержал. Почему же ты позволяешь бабам заедать жизнь своего сына?

— Вы же знаете, всё потому, что…

— Не надо мне снова хныкать о единственном сыне! — крикнул Окассен. — У него тоже единственная жизнь! И он не обязан тратить её на бабские капризы!

Кантен сидел с таким виноватым видом, что Рене стало безумно жалко отца. Хотя он понимал, что дед абсолютно прав, более того — говорит в его пользу.

— Я пойду к матушке, — быстро сказал он.

Аньес лежала в кровати в комнате для гостей. Она, действительно, больше не плакала и с радостью протянула к сыну руки.

— Ну, или ко мне, моя радость! Расскажи, как ты сейчас себя чувствуешь? Кто тебя лечил, и чем?

— Матушка, давайте об этом позже! — миролюбиво проговорил Рене. — Поверьте, мне до того надоело лежать больным, что неохота и вспоминать! Расскажите лучше, какие новости у нас в Монпелье. Как Шанталь? Что нового у вашего брата? Как поживают мои друзья, Обер и Флавьен?

Аньес рассмеялась и сказала, что Рене следовало бы не на моряка учиться, а на священника. Только они умеют так ловко уводить разговор в сторону.

— Тогда бы я не женился, и у вас не было бы внуков, — смеясь, ответил Рене.

Аньес тотчас расцвела и стала рассказывать о маленькой внучке. Она вовсю ползает и встаёт на ножки, судя по всему, скоро научится ходить.

— Прелестное дитя! Но я всё-таки мечтаю, чтобы на этот раз Шанталь родила мальчика, — сказала Аньес.

— Я тоже, — поддержал Рене. — Лангедокской ветви Витри нужен наследник.

Аньес вдруг стала серьёзной и спросила робким шёпотом:

— Мессир Окассен сильно гневается на меня?

— Думаю, нет, — успокоил Рене. — Он быстро отходчивый, как я заметил.

— Я вижу, ты прекрасно ладишь со всем Витри, — сказала Аньес. — Это замечательно! Они такие хорошие люди.

Рене только собирался спросить, как слова матери соотносятся с недавней вспышкой ненависти ко вам Витри. Но тут дверь приоткрылась, и в щель просунулась рука, держащая странный предмет. Это была старая потрёпанная игрушка в виде собаки, сплетённой из чёрных, коричневых и белых шнурков.

— Впустите бедного щенка! — сказал за дверью голос Тьерри.

— Боже, братец! Где ты откопал эту псинку? — растроганно воскликнула Аньес.

Тьерри немедленно вошёл и положил игрушку на кровать рядом с Аньес.

— Нашёл у матушки в сундуке, где она хранит всякие штучки из нашего детства, — весело пояснил он. — Там много уморительных вещей. Вот эту собачку, Рене, твои родители сплели вдвоём, когда Кантен сильно простыл и лежал в кровати. Аньес нескромно приходила к нему. Бог знает, что там они делали, а для отвода глаз поели игрушки из шнурков.

— Ничего больше мы не делали, врун бессовестный! — со смехом проговорила Аньес. — Нам было-то по двенадцать лет!

“ И мне было двенадцать, когда мы с Беатрисой впервые поцеловались”, — подумал Рене.

— Смотрите, что ещё я нашёл! — сказал Тьерри, кладя перед Рене пожелтевший лист бумаги.

На нём идеально красивым почерком было выведено: “Когда я вырасту, у меня будет огромный замок, много котиков, голубое платье, больница для зверей, рыцарь на чёрном коне, мешок леденцов и два сыночка”.

Аньес и Рене посмеялись от души.

— Конечно, Люси написала? — спросил Рене.

— Ну, да, в шесть лет, — иронически произнёс Тьерри. — И заметьте, почти всех целей достигла!

Глава 36. Расплачивайся всю жизнь

Семья Конте вернулась в Лангедок только к концу апреля. К тому времени граф де Мельгёй уже отпраздновал крестины сына, и устроил в честь них бал, на котором присутствовали все окрестные дворяне и даже сенешали соседних городов. Тогда Беатриса впервые появилась на люди после родов. Гости отмечали, что молодая графиня полностью вернула девичью фигуру. Такая же стройная, гибкая, соблазнительная, какой была до замужества. А точнее, до страшной беды, которая случилась с нею в семнадцать лет.

Впрочем, сейчас об этом происшествии почти никто не вспоминал, а если и говорили, то шёпотом. Графиня де Мельгёй — не обесчещенная девица, а знатная дама, подарившая мужу долгожданного наследника. Малыш Лионель получил на крестины великолепнейшие подарки. Как и на свадьбу сенешаля, каждый городской цех преподнёс что-нибудь ценное, редкостное, красивое. И дворяне тоже дарили — дорогое оружие, серебряную посуду, восточные ковры и драгоценности.

Сама Беатриса получила от мужа сразу два кольца — одно с огромным бриллиантом, другое — с такой же величины сапфиром. На другой день после крестин родственники, собравшись в покоях молодой графини, обсуждали подарки.

— Это стоит годового дохода целой ремесленной слободы, — отметил дядя Беатрисы, Гастон де Пертюи, рассматривая кольцо с бриллиантом.

— А сапфир? — тотчас спросила его жена.

— Этот цвет называется “королевский синий”, — важно ответил Гастон. — Такие камни самые ценные, не дешевле бриллиантов.

Дамы заахали, а мать Беатрисы изумлённо спросила:

— Но почему два кольца, детка? И притом, разных?

Беатриса смущённо улыбнулась.

— Одно за Лионеля. Второе за Жака.

Поскольку родичи вмиг смущённо потупились, она вызывающе проговорила:

— Сейчас вы все здесь, поздравляете меня, радуетесь. А когда родился Жак, никто не приезжал и не подарил мне ни булавки. Мой муж возместил вашу нелюбезность.

Она не сказала, что получив второй подарок, не сумела удержаться от слёз. Схватила графа за руку, осыпала её поцелуями и сказала:

— Как же я люблю тебя! Обещаю, никогда больше не буду…

И осеклась. Граф подумал, что она вспоминает скандал, который учинила из-за того, что он не рассказал ей о ранении Рене де Конте.

— Боже, дорогая! Я уж и забыл об этом.

Беатриса продолжила мысленно: “Никогда больше не буду думать о Рене”.

Семья де Конте не присутствовала на крестинах. Они провели в Витри пасхальную неделю, затем вместе со всей роднёй отправились в Орлеан на свадьбу кузена Ферри. Праздники принесли много радости, и Рене возвращался домой в приподнятом настроении.

Он решил последовать совету своего деда, Окассена де Витри — смириться и оставить Беатрису в покое.

“Я буду любить одну Шанталь. Она добрая, ласковая, красивая. И в конце концов, я с ней венчался, а значит, сам Бог нас свёл”, — думал он по пути в Лангедок.

Рене нарочно вспоминал всё милое и прекрасное, что было связано с женой — шутливые беседы, завтраки вдвоём, прогулки, сладкие ночи. В конце концов, он стал нестерпимо скучать по Шанталь и с нетерпением ждал встречи

Увы, ни один человек не властен над своими мыслями и снами. Время от времени в мысли Рене вторгались два вечных искушения — Беатриса и море. И если с первым он ещё мог бороться, то второе было ему не под силу.

Конте прибыли в Гуле в начале мая. Кантен сразу же отправил гонцов в Терме, где жила в своих родителей Шанталь. Рене порывался сам поехать за женой, но родители сказали, что это ни к чему.

— Отдохни с дороги! — уговаривала Аньес. — Не дай Бог, от этой бесконечной езды рана разболится!

В ожидании Рене гулял по знакомым с детства окрестностям, сидел в саду, в той самой беседке, где впервые разговаривал с Шанталь. Рассказывал ей о Португалии, а она слушала с сияющими глазами. При этой мысли Рене невольно вспомнил мореходную школу. Не выдержав соблазна, пошёл в свою комнату, открыл сундучок с книгами. Сверху лежал новенький фолиант в переплёте из зелёной кожи. Рене открыл его и невольно залюбовался рисунком каравеллы.

— Мореход и Нимфа. Баронесса де Рюффай, — шёпотом прочитал он надпись на форзаце.

Сначала хотел отложить роман в сторону, а потом вдруг вспомнил слова Люси: “Книга ведь как будто про тебя писана, и в ней есть прямой совет, что делать”. Рене вздохнул и направился в беседку, держа под мышкой “Морехода и Нимфу”.

Романы всегда раздражали Рене тем, что описывали неправду — невероятные события, которых никогда не могло бы произойти в действительности, выдуманные существа вроде единорогов и драконов, волшебные чары и подвиги, которые ни одному человеку не под силу. И зачем тратить время, читая пустые выдумки?

Но книга Бланки де Рюффай увлекла его с первой страницы. В ней описывалась несуществующая страна Акварина, но по природе, городам и облику населения в ней легко было узнать Лангедок. А дальше открывалось всё больше и больше настоящего.

Юный Риардон с детства бредил мореплаванием. Он изучал корабли и звёзды, географию и математику. К удивлению Рене, в романе употреблялись настоящие названия корабельных инструментов, парусов и снастей.

— Любопытно, откуда мадам Бланка знает всё это! Разве что посоветовалась с каким-то настоящим моряком? — пробормотал он.

Риардон встретил нимфу по имени Магна, когда она купалась в море. Потрясённый её красотой, юный мореход влюбился, но сам не понял тогда своего чувства. Ему казалось, что всё это — низменная страсть, побуждения тела, а не души.

“Откуда? — с ужасом подумал Рене, отодвигая от себя книгу. — Откуда мадам Бланка узнала про купание в море… про чувства и мысли?”

Она ни от кого не могла это выведать, потому что Рене ни с кем не делился своими тайнами. Неужели правда, что трубадуры и сочинители романов видят человеческие души насквозь?

Рене дочитал до того момента, как нимфа Магна была захвачена шайкой пиратов. “Они отняли её честь, истерзали её тело, но не смогли осквернить душу. Магна осталась чистой, как водяная лилия, даже когда узнала, что Риардон разорвал обручальные узы”.

— А вот это уже низость, — пробормотал Рене. — Нельзя брать чужую жизнь и выставлять её напоказ всем подряд. Вы жестокая и подлая женщина, мадам де Рюффай!

Слёзы катились у него из глаз, но он не мог оторваться от проклятой книги — читал, пока не добрался до последней страницы.

Шанталь приехала в карете, окружённой пятерыми вооружёнными всадниками. Родители отправили с нею вместе не только служанку и няньку маленькой Адель, но и одну из тётушек, которая могла при необходимости заменить лекаря. Благо, ничего страшного по пути не случилось, заявила тётушка, крестясь.

Сама Шанталь молчала. Стояла, как вкопанная, глядя на Рене, словно он вернулся с того света. А потом завизжала, засмеялась и бросилась к нему. Он прижал её к себе и поцеловал в губы, не обращая внимания на стоящих рядом родителей. Шанталь висла у Рене на шее и то рыдала, то смеялась.

— Детка, перестань, успокойся! — воскликнула Аньес. — Сейчас прохожие соберутся!

Но Шанталь не слышала. Она затихла, только когда Рене прошептал ей что-то на ухо. Смущённо посмотрела на свёкра со свекровью, пролепетала:

— Простите, я веду себя, как дурочка!

И дальше ни на миг не отпускала руку Рене. Даже когда он взял на руки дочку, нетерпеливо дёргала его за рукав, требуя:

— Оставь её, всё равно она ничего не понимает! Оставь, поговори со мной!

Аньес пригласила всех за стол, но и тут Шанталь сидела, прижавшись к Рене, и не сводила с него влюблённых глаз. Впрочем, он тоже не мог на неё наглядеться. Шанталь заметно пополнела, живот высоко приподнимал её платье. И неудивительно, беременность давно перешла на вторую половину.

— Он уже шевелится? — спросил Рене.

— Давным-давно! — со смехом ответила Шанталь. — И я уверена, что в этот раз там мальчик. Дитя гораздо бойчее, чем была Адель!

Они так пожирали друг друга глазами, что Аньес предложила:

— Идите к себе, дорогие мои! Шанталь нужно полежать с дороги!

Молодая пара с радостью последовала этому совету. Оставшись наедине в спальне, они даже не разговаривали — лишь изредка обменивались ничего не значащими словечками, сказанными жарким шёпотом. Рене и Шанталь не замечали, когда заканчивалось одно слияние и начиналось другое. Они утратили представление о времени и пространстве. Спальня словно превратилась в корабль, разбитый бурей, который плывёт без парусов сквозь тьму и свет, брызги и туман.

Когда сознание, наконец, вернулось, Шанталь сладко дрожала с головы до пят от любовного истощения. Рене едва нашёл силы, чтобы протянуть руку и обнять её. Они лежали молча, глядя друг другу в глаза с нежной благодарностью. Губы Шанталь изредка трогала счастливая расслабленная улыбка. Так они и заснули, а когда одновременно открыли глаза, в окно уже лился розовый закатный свет.

— Мы провалялись в кровати весь день! — с ужасом и восхищением воскликнула Шанталь.

— Моя бесценная маленькая жёнушка, — ответил Рене, привлекая её к себе. — Как же я соскучился по тебе!

— Я заметила, — довольно улыбаясь, сказала Шанталь. — Тебя не остановило даже то, что я стала толстой и неуклюжей.

— Ничего подобного, — возразил Рене. — Ты самая красивая и самая соблазнительная на свете. Надеюсь, наша страсть не навредит малышу?

— Нисколько. Сейчас ещё всё можно, — заверила Шанталь. — И даже нужно. Потому что я постоянно изнемогаю от желания. В первую беременность не было так сильно!

— Я тоже страдал без тебя, — сказал Рене, — И до ранения, и потом, когда уже выздоровел.

— Ты не изменял мне? — ревниво спросила Шанталь. — Я знаю, вдали от жён мужчины развлекаются со шлюхами или служанками…

— Да, многие так делают. Но не я. Я не могу спать с женщиной, которую не люблю, — спокойно сказал Рене. — Ты у меня одна за всю жизнь. И никого больше мне не надо.

— И ты у меня! — с нежностью проговорила Шанталь. — И всегда будешь один, любовь моя!

Рене и Шанталь провели вместе несколько блаженных дней, а потом стали ездить по гостям. Больше всего Рене хотелось бы навестить супругов де Мельгёй, но Беатриса с наступлением тёплой погоды перебралась в загородное имение. Оба сына были с ней, а граф навещал семью почти каждый день.

Все эти новости сообщил Юрбен де Треман, встретивший Рене и Шанталь в графском дворе.

— Между прочим, его сиятельство с нетерпением ждёт вас, — интригующим тоном добавил он.

— Зачем? — сухо спросил Рене.

— Хочет предложить вам пост начальника городской стражи.

— А куда делся прежний начальник, мессир де Креоль? — удивился Рене.

Юрбен презрительно усмехнулся.

— Собирается подать в отставку и уехать в свой замок. Жалуется на здоровье, но весь Монпелье знает, что жена отрастила ему рога. Вот и увозит её от греха подальше.

Рене даже оторопел от такого нахальства. Юрбен сам крутил роман с мадам де Креоль, а теперь насмехается над нею?

— Дорогой, я думаю, тебе надо принять эту должность! — с энтузиазмом воскликнула Шанталь. — Это ведь военная служба, она больше придётся тебе по душе. Знаете, мессир де Треман, мой муж любит приключения, опасности, одним словом, по духу он — настоящий странствующий рыцарь!

— Вполне понимаю, — ответил Треман, улыбаясь Шанталь так, как он делал, когда хотел понравиться даме. — Я тоже обожаю приключения. Особенно любовные!

Шанталь звонко рассмеялась, и Рене поспешил её увести. Он знал,что Юрбен передавал его письма Беатрисе, вроде бы, оказывал дружескую услугу. Но всё равно не мог перебороть неприязнь к нахальному бабнику.

Тем временем Беатриса наслаждалась спокойной жизнью на лоне природы. Она не могла уходить на дальние прогулки, потому что кормила второго сына грудью, но почти весь день проводила в саду или винограднике. Часто каталась на лодке вместе с маленьким Жаком, ловила рыбу с мостика или собирала землянику в ближайшем леске.

Она заново вернулась к музыке, которую несколько забросила в конце беременности. Граф купил ей вторую лютню, нарочно для загородного дома, заказал сборник нот самых модных мелодий. И Беатриса часто играла, а её служанки пели хором. Впрочем, и подруги из Монпелье не забывали её — пару раз в неделю непременно кто-нибудь из них приезжал в гости.

Но весть о возвращении Рене принесла любимая служанка Мели. Она ездила навестить своих родных в Карруже, по пути заскочила на рынок в Гуле.

— Я встретила молодого мессира де Конте. Они с женой ехали в церковь.

— Вот как? Стало быть, он вернулся, — задумчиво произнесла Беатриса. — И как он выглядит? Не заметно, что страдает от раны?

Рене ехал, держа Шанталь на коне впереди себя, улыбался ей и выглядел таким счастливым, как будто нашёл клад с тысячей алмазов. Но этого Мели, конечно, не сказала своей обожаемой хозяйке.

— Ни капли не заметно. Он ещё больше возмужал. Плечи широкие, волосы совсем светлые от солнца. Такой красавчик!

Но увидев, что глаза Беатрисы вмиг омрачились, Мели поспешно добавила:

— Конечно, с его сиятельством не сравнить. Представительности нету.

— Ну, и Господь с ним, — спокойно ответила Беатриса.

Мели понаблюдала за ней ещё немного, и поняла, что опасность миновала. Барышня окончательно излечилась от своей детской страсти.

— Мадам, я хотела кое-что сказать, — застенчиво проговорила Мели.

— Что такое? Говори, дорогая!

— Бартелеми хочет на мне жениться, — тихо продолжила девушка. — Собирается просить у вас разрешения.

Беатриса вздрогнула, обернулась и так глянула на Мели, что у той мурашки по спине побежали.

— Что? Тебе — замуж за Барто? Да ты с ума сошла!

Мели не поняла, что дурного она сделала. Но взгляд у Беатрисы был странный, то ли злобный, то ли ревнивый.

— Он хороший парень, мадам, — растерянно пробормотала Мели. — Добрый, работящий. И мне ведь уже пора, я ваша ровесница. Мне тоже хочется своего ребёночка.

Беатриса так и вспыхнула — скулы загорелись, губы задрожали. Но она тотчас сделала над собой усилие и сдавленно произнесла:

— Наверное, ты права. Но сначала я хочу поговорить с твоим Барто. Пусть завтра зайдёт ко мне после завтрака.

Беатриса приняла Барто в комнате с балконом, выходящим на заднюю часть дома. Отсюда видны были только виноградники и оливковые рощи, простирающиеся к югу на много лье. На балконе играл с котом Мели маленький Жак. Как позже понял Барто, графиня нарочно подсунула ему на глаза мальчика. И нарочно надела платье с таким вырезом, что дух захватывало.

— Бартелеми, моя служанка Мели что-то болтала о женитьбе, — ровным тоном произнесла Беатриса. — Это ты надумал или она?

— Я. А что в том плохого, мадам? — смущённо сказал Барто, стараясь не смотреть ни на грудь Беатрисы, ни на играющего на балконе ребёнка.

— Мели — хорошая девица. Она мне во всём подходит. И у вас ведь много женатых слуг.

— Да, — согласилась Беатриса. — Но ты отличается от всех прочих слуг. И прекрасно знаешь, чем.

Она обернулась к балконной двери и несколько мгновений стояла так, глядя на Жака.

— Я ей ничего не скажу! — воскликнул Барто. — Богом клянусь!

Беатриса резко повернулась и зло проговорила:

— Пусть ты не скажешь! А потом ваше отродье будет на одно лицо с сыном графа де Мельгёй. Об этом ты не подумал?

Барто опустил голову. Еле слышно сказал:

— Может, они не будут так похожи на меня, как ваш.

— Мой! — закричала Беатриса. — Да в нём ни одной моей чёрточки нет! Он больше твой, чем мой!

Тяжело дыша, она упала в кресло и закрыла лицо руками.

— Ты сумасшедшая! — с яростью воскликнул Барто. — То запрещаешь подходить к нему, то говоришь, что он мой! Чего ты от меня хочешь? Чтобы я никогда не женился? Чтобы всю жизнь расплачивался за то, что один раз…

И замолчал. Не смел продолжать — с такой ненавистью смотрела на него Беатриса.

— Да! — злобно сказала она. — Не мне же одной расплачиваться!

Глава 37. Помни, я знаю!

После разговора с Барто на душе у Беатрисы было тяжело и неспокойно. Она вышла с детьми в сад, но даже свежий воздух и аромат цветущих деревьев не принесли ей облегчения. Она играла с Жаком в мячик, но смотрела мимо сына. Постоянно упускала мяч, что рассердило мальчика.

— Матушка, вы плохо играете! — с досадой воскликнул Жак.

— Прости, детка. У меня голова болит, — сказала Беатриса и села на скамейку около переносной колыбели, в которой спал маленький Лионель.

Когда солнце стало сильно припекать, она вернулась в дом. И услышала громкие рыдания из комнаты Мели. “Неужели она плачет с самого утра?” — с тоской подумала Беатриса.

Она пробовала читать, шить, но всё валилось из рук. Мели не переставала рыдать, и Беатриса с силой захлопнула дверь, чтобы не слышать её голоса. Прислуживать за обедом пришла Рашель.

— Зачем ты издеваешься над девчонкой? — укоризненно спросила она. — Нехорошо это, Беа. Слуги — люди простые, но тоже христиане.

— Отстань, няня, — сердито ответила Беатриса.

Рашель с подозрением заглянула ей в лицо.

— С чего ты так бесишься? — понизив голос, спросила она. — Или, в самом деле, мальчишка у тебя от Барто? Я давно заметила, я…

— Замолчи! Дура! — закричала Беатриса.

И слёзы неудержимо полились у неё по щекам.

— А ну, не смей на меня орать! — грозно ответила Рашель. — Я тебя выкормила и вырастила. Не тебе голос на меня поднимать. Вот приедет вечером его сиятельство, я всё ему расскажу. Он человек справедливый, не позволит тебе мучить безответную девушку!

Беатриса молча плакала, закрыв лицо руками. Рашель помолчал и добавила:

— Бог тебя накажет за это, Беа ! Хорошо тебе самой было, когда родители Конте запретили ему на тебе жениться? Ты ведь то же самое делаешь, глупая!

Беатриса отняла руки от лица, глянула на кормилицу отчаянными глазами и молча выбежала из трапезной. Влетела в комнатку Мели, где та лежала, сжавшись в комок на кровати. Беатриса обняла девушку, прижала к себе и заговорила быстро-быстро, давясь слезами:

— Успокойся, бедняжка моя! Ты же знаешь, что твоя хозяйка с придурью. Конечно, ты выйдешь за Барто и будешь счастлива. Почему другие должны страдать из-за меня…

Свадьбу сыграли через месяц. Венчальное платье для Мели шила личная портниха Беатрисы. А граф подарил молодым из своих угодий большую мызу с виноградником. Барто и Мели могли бы уехать туда и сами вести хозяйство, но предпочли сдать мызу в аренду. А сами по-прежнему остались на службе в доме графа.

— Как же я так сразу оставлю мою дорогую мадам, — говорила Мели. — Лучше мы будем копить деньги, а уедем, когда у меня родится ребёнок.

Беатриса порадовалась такому решению. Она привыкла к Мели, как к сестре. Та служила ей с детства, была рядом в самое тяжёлое время, когда Беатриса сидела взаперти после своего страшного несчастья.

Граф перевёл Барто из конюхов в домашние слуги. Теперь он ночевал в комнате Мели. Беатриса встречала его чаще, но делала вид, что не замечает. А он видел её и с распущенными волосами, и даже в одной рубашке, если Мели неплотно закрывала дверь в хозяйской спальне. Барто немедленно отворачивался, и лицо у него становилось хмурым.

Беатриса вернулась в свой городской дом в начале октября. Только тогда она встретила Рене — впервые после одиннадцати месяцев разлуки. Молодые супруги Конте тоже совсем недавно перебрались в город из Гуле, где жили, пока Шанталь не родила и не провела дома положенный срок. На этот раз семья пополнилась сыном. Рене дал ему имя Жан-Окассен, в точности, как звали его деда.

— Мальчик и внешностью вышел в породу Витри, — с восторгом рассказывала Шанталь.— Крупный, светленький. Но родила я легко, хотя в этот раз и без волшебного кольца!

Она явилась с визитом к Беатрисе вместе со своей младшей сестрой Батистиной. Девочке уже исполнилось четырнадцать, и Шанталь убедила родителей, что сестрёнке лучше пожить сейчас в Монпелье. Здесь легче нанять хороших учителей и присмотреть выгодного жениха. Рене тоже приехал с женой, но первым делом зашёл к графу в приёмную.

— Надеюсь, мой мессир сенешаль догадается пригласить Рене на обед, — с улыбкой сказала Беатриса. — Стол накроют через час, а мы пока всласть поболтаем!

Она искренне обрадовалась гостям, обняла и Шанталь, и Батистину, которая была точной копией старшей сестры. С той лишь разницей, что Шанталь ещё на похудела после родов, и до сих пор носила широкое платье с поясом под грудью.

Беатриса позвала няньку и велела ей принести своего младшего мальчика, которого Шанталь ещё не видела и, конечно, привести Жака. Гостьи восхищались детьми.

— Какой же он хорошенький! — воскликнула Шанталь, взяв на руки семимесячного Лионеля. — Точь-в-точь похож на графа! А как вырос Жак! Сколько ему уже?

— Два года пять месяцев, — ответил сам мальчик.

— О, да ты умеешь считать? — рассмеявшись, сказала Шанталь.

— Умею, — спокойно ответил Жак. — В неделе семь дней, в месяце четыре недели, в году двенадцать месяцев.

— Бог ты мой! — изумилась Шанталь. — Какое умное дитя! И разговаривает так бойко! А наша Адель только три слова говорит — мама, няня и дай.

— Все дети развиваются по-своему, — ответила Беатриса.

Она считала невежливым хвалиться умом своего ребёнка, хотя кормилица и нянька в один голос твердили, что Жак сильно обгоняет сверстников в развитии.

И тут Батистина сказала удивлённо:

— Какие у вас разные детки, мадам! Один мальчик беленький, второй тёмненький. Наверное, Жак пошёл в дедушку или бабушку?

Шанталь страшно покраснела. А Беатриса ответила спокойно:

— Наверное, мы и сами не знаем.

Шанталь поспешно отослала сестрёнку поиграть с Жаком во дворе. И сказала виновато:

— Не сердись на неё! Ей всего четырнадцать, она не соображает, что говорит!

— За что же сердиться, если это правда? — усмехаясь, ответила Беатриса. — Ну, а где же ваш малыш?

— Дома, с кормилицей, — ответила Шанталь. — Так трудно сыскать хорошую женщину, чтобы и молока было много, и не стыдно взять с собой в город! А вы где нашли кормилицу — в деревне или в городе?

— Я сама кормлю Лионеля, — без тени смущения ответила Беатриса.

Шанталь восхищённо всплеснула руками.

— О! Какая ты смелая!

— В чём же смелость? — удивилась Беатриса. — Господь для того и дал женщине грудь, чтобы вскармливать детей, разве не так?

— Но ведь дворянки и даже богатые горожанки не кормят сами. Муж не ругает тебя за это? — осторожно спросила Шанталь.

— А почему он должен ругать меня за то, что я кормлю его дитя?

Шанталь вздохнула и проговорила с печальной улыбкой:

— Какая ты молодец! Живёшь по-своему, не обращаешь внимания на чужие мнения… Если честно, я бы тоже хотела кормить сама. По-моему, это так мило… и, наверное, удалось бы похудеть быстрее. Посмотри, как я растолстела!

— Это пройдёт через пару месяцев, — заверила Беатриса. — Главное, не ешь много хлеба и сладкого.

Потом они болтали о приятных мелочах вроде моды, кухни и местных событий, пока не явились мужчины. Конечно, граф пригласил Рене к обеду. И Беатриса вмиг стихла, помрачнела, точно огонь внутри неё задуло порывом холодного мистраля.

Она продолжала беседовать с гостями, шутила, смеялась и ела с аппетитом. Но радостных искр в её глазах больше не было. Она смотрела на плечи Рене, ставшие широкими и крепкими, как у его отца, на светлые волосы Рене, на его тёмно-красные, всегда словно обветренные губы. И чувствовала, как утекают её душевные силы — жизнерадостность, вера в лучшее и смелость, которой так восхищалась Шанталь.

Беатриса смотрела, как Рене с нежной улыбкой оборачивается к своей жене, как гладит её по запястью. Это была настоящая пытка, больнее родовых схваток. Злосчастный обед показался Беатрисе длиннее, чем год, который она провела в заточении в родительском замке.

“Как только они уйдут, я сброшусь с балкона, — в отчаянии думала Беатриса.— С той стороны дома, где двор вымощен каменной плиткой. Вниз головой — сразу сломаю шею…”

А вслух весело произнесла:

— Приходите на воскресный обед! У нас будут гости, в том числе, парижский поэт Корбели…Приходите непременно!

Рене поцеловал ей руку на прощание. Беатриса содрогнулась, словно обожглась о свечу. И второй раз вздрогнула, когда граф обнял её одной рукой за талию.

— Сегодня у меня мало дел. Могу отдохнуть часок. Давай посидим вдвоём, поиграем в шахматы!

— Хорошо, — покладисто ответила Беатриса.

Они поднялись в свою спальню. Граф снял кафтан и, оставшись в бархатной безрукавке, сел за маленький столик у окна.

— Какие твои — чёрные или белые? — спросил он.

— Чёрные, — ответила она, снимая покрывало с волос. — Я боюсь нападать первой на такого сильного противника!

Граф посмеялся и расставил фигуры. Но не успели супруги начать игру, как явилась нянька Талеза. Она тащила за руку упирающегося Жака.

— Извольте сами поговорить с ним, мадам! — сердито воскликнула она. — Отказался обедать, поднял крик, разбудил Лионеля.

— Что случилось, сынок? —огорчённо спросила Беатриса. — Сколько раз тебе говорили — не будешь слушаться няню, останешься без прогулки!

— Я не хочу есть! — упрямо ответил Жак. — Хочу играть с Батистиной. Почему она ушла?

— Принеси его обед сюда, Талеза, я сама его покормлю, — распорядилась Беатриса.

И обернувшись к графу, добавила:

— Прости, Раймон! Кажется, поиграть нам не удастся.

— Ничего страшного, дорогая, — с улыбкой ответил граф.

Его перебил отчаянный крик Жака:

— Я не буду есть! Всё равно не буду!

И тогда Беатриса вдруг схватила сына за кафтанчик, подняла в воздух и принялась бешено трясти.

— Уймёшься ли ты, дрянь! Отродье чёртово, Бог послал тебя мне на мучение!

— Беатриса! — изумлённо воскликнул граф.

Но она, ничего не слыша от ярости, крикнула:

— Ненавижу! Убила бы!

Граф выхватил мальчика и прямо при няньке, которая разболтала потом всему дому, влепил Беатрисе оглушительную затрещину.

— Сама ты дрянь после этого, — сквозь зубы проговорил граф.

Беатриса упала в кресло. Она даже плакать не могла. Лицо горело от удара, а внутри полыхал страшный стыд. Граф вместе с ребёнком удалился в соседнюю комнату. Беатриса слышала через стенку, как муж спокойно повторял:

— Не плачь, сынок! Не плачь, сейчас всё пройдёт.

Нянька что-то негромко спросила, и граф ответил:

— Лучше валериановой настойки.

— И мадам графине?

— Графиня обождёт.

Жак сквозь рыдания твердил только одно слово:

— Матушка! Матушка!

Беатриса побежала к нему. Граф хмуро глянул на неё, но не сказал ни слова, пока она сама поила сына лекарством.

— Успокойся, малыш, — умоляюще произнесла Беатриса. — Матушка плохо вела себя. Она никогда так больше не будет.

От лекарства Жак мгновенно задремал, и нянька унесла его в детскую. Беатриса боялась взглянуть в лицо мужу. Он сам заговорил — таким ледяным тоном, который появлялся у него только на службе, при разбирательствах с преступниками.

— Беатриса, я не желаю обсуждать твоё поведение. Ты сама понимаешь, насколько оно безобразно. Слава Богу, сын ещё маленький, и быстро забудет об этом. Но если такое повторится ещё раз, я поступлю с тобой очень строго. Ты знаешь, я не бросаюсь словами зря.

— Прости, Раймон! — заломив руки, воскликнула Беатриса. — Не понимаю, что на меня нашло!

— Нет, — резко перебил граф, — ты прекрасно понимаешь! Я запомни, я всё знаю. Не стану произносить этого вслух, просто не хочу делать тебе больно. Но помни, я знаю!

С этими словами граф вышел, оставив Беатрису наедине с её стыдом и тоской. Меньше всего на свете она ждала от мужа таких слов, и уж, конечно, не думала, что ему известна её тайна. Было так тошно, что Беатриса тоже выпила успокоительной настойки. Пометалась в отчаянии по комнате, потом умылась, повязала голову покрывалом и поспешила в служебные покои сенешаля.

Граф де Мельгёй был там один. Просто сидел за столом, глядя в одну точку. Лицо у него было потемневшее, словно больное. При виде Беатрисы он вздрогнул и спросил, уже не так холодно:

— Что ты хотела?

Она приблизилась к нему, опустилась на колени возле его кресла и взяла его руку в обе ладони.

— Мне ужасно не по себе, Раймон! Поговори со мной! Скажи, всё, что думаешь. Не надо меня жалеть, пусть будет больно. Я не могу ссориться с тобой… я так люблю тебя… и так ужасно провинилась…

Граф поднял её своими сильными руками, усадил на подлокотник кресла, погладил по голове. А потом вынул из стопки бумаг на своём столе небольшой листок и протянул Беатрисе:

— Прочитай вот это!

Она развернула бумагу и увидела несколько строчек, написанных косым изменённым почерком: “Последили бы вы за своей женой, господин сенешаль. Весь город знает, что до сих пор у неё на уме молодой Конте”.

— Я получил это ещё до того, как Рене уехал к родичам на север, — тихо сказал граф. — С тех пор перечитываю каждый день.

Беатриса смотрела на бумагу с ужасом, как на ядовитую змею.

— Боже! Именно тогда Рене получил такое же гадкое письмо о том, что Шанталь якобы изменяет ему. Кто же это делает, Раймон? Кто ненавидит нас так сильно?

— Я не верил этой мерзости, — мрачно произнёс граф. — И до сих пор не верю. Знаю, что ты не способна на подлость. Но сегодня за обедом я увидел на твоём лице то, что мне совсем не понравилось.

Беатриса опустила ресницы. А потом посмотрела графу прямо в глаза.

— Да, Раймон де Мельгёй! Я не обманщица. Я любила Рене де Конте, и никогда по своей воле не рассталась бы с ним. Я вышла за тебя без любви. И ты это знал.

Граф на миг отвернулся. Потом спросил еле слышно:

— Что ещё я должен сделать, чтобы заслужить твою любовь? И что такого есть в Конте, чего нет у меня?

Резко выдохнул и добавил:

— Ты не представляешь, как мне сейчас больно.

Беатриса расплакалась, обняла его и быстро заговорила:

— Раймон, поверь, я давно полюбила тебя. Никого на свете нет для меня ближе и лучше, чем ты! Клянусь своими детьми!

Граф тоже обнял её и растерянно произнёс:

— Я знаю, что ты говоришь правду. До этого проклятого письма мне и в голову не приходило сомневаться. Но почему же ты словно ума лишаешься, когда видишь Конте? Может быть, у тебя было с ним близость ещё до того… до тех ужасных событий?

— Нет, — печально ответила Беатриса.

Она прижалась головой к груди графа и рассказала о грозе, о ливне, который загнал их с Рене в заброшенную часовню, о вспышке страсти, которая не закончилась ничем.

— Я не могу объяснить свои чувства к нему, Раймон! С самого детства я любила его, всегда мечтала стать его женой. И до сих пор страдаю, когда вижу его с другой. Но я никогда и в мыслях не имела изменять тебе. Даже если бы Рене захотел. Я люблю тебя, Раймон, но совсем по-другому. Не знаю, что творится в моей дурной голове!

Беатриса снова разрыдалась, да так сильно, что Мельгёй взял её на руки и стал ходить с ней по комнате, словно с больным ребёнком.

— Успокойся, моя девочка, моя бесценная. Я всё понял, и больше не буду вспоминать об этом.

— Прости меня, Раймон!

— Забыто, Беатриса, навечно забыто.

Кажется, всё улеглось, как внезапно налетевшая буря — она взбаламутила море, потрепала деревья на берегу, унесла пару плохо привязанных лодок. А потом всё стихло, и снова в волнах отражается благодатное солнце, лениво парят над гаванью сытые чайки…

Беатриса собралась погулять с детьми во дворе перед ужином. Нянька несла Лионеля, а Жак шёл за руку с матерью. Он совершенно забыл о том, что произошло днём и весело рассказывал, в какие игры они сейчас будут играть. На лестнице им встретился Барто, который нёс ведро щепок для растопки камина. Поравнявшись с Беатрисой он не отвёл глаза, как обычно, а вдруг склонился к её уху и прошептал с тихой яростью:

— Если ещё хоть раз так поступишь с ребёнком, я тебя своими руками придушу! И наплевать, что меня потом повесят. Подлая сука, тварь!

И быстро пошёл дальше.

Глава 38. Накануне турнира

В середине октября окрестности Монпелье наводнили многочисленные гости — окрестные рыцари со своими оруженосцами, семьями и слугами. Ожидалось интереснейшее событие — рыцарский турнир! Сенешаль Монпелье объявил его в честь своего дня рождения. Говорили,что он разослал приглашения знаменитым рыцарям из других земель — Тулузы, Прованса, Дофинэ.

Все постоялые дворы были заняты, в кабаках и харчевнях шумели многочисленные посетители. Лавки Монпелье за неделю сделали оборот, втрое превышающий доходы за всё лето.

— Горожане не нахвалятся его сиятельством, — восхищённо говорила Беатрисе жена управителя. — Турнир привлёк в Монпелье целые реки золота и серебра. Все отлично заработали — и оружейники, и седельники, и виноторговцы…

— И портные! — со смехом ответила Беатриса, крутясь во все стороны у зеркала.

Она примеряла новые платья. Муж посоветовал ей заказать по наряду на каждый день турнира, а их будет четыре.

— Все знатные дамы так делают, — сказал граф. — А мы с тобой будем на виду больше всех.

— Я бы предпочла отдать эти деньги на свой приют, — сначала возражала Беатриса.

Ещё летом она основала в Монпелье приют, о котором мечтала, ещё когда была помолвлена с Рене. Там содержали нищих стариков, не имеющих ни родни, ни здоровья, чтобы самостоятельно заработать себе на кусок хлеба. Граф всячески поддерживал это начинание, и многие богатые горожане, чтобы угодить сенешалю, жертвовали на приют.

— Дорогая, чем красивее ты будешь, тем больше зрителей соберётся на турнире, — с улыбкой ответил граф. — А значит, наши торговцы и кабатчики получат хорошие прибыли, и заплатят повышенный налог в городскую казну.

— А, я поняла! — воскликнула Беатриса. — Казна ведь тоже отправляет часть доходов на приют!

Граф рассмеялся и обнял Беатрису. А она сказала, что он самый умный человек из всех, кого ей доводилось встречать.

— Ну, что ты, милая! Это не мной придумано, во всех больших городах используют турниры для привлечения денег, — сказал граф, целуя жену.

Но Беатриса видела, что её слова очень приятны мужу. И порадовалась этому. После ссоры они зажили даже лучше прежнего. Как будто сломалась последняя перегородка, разделявшая их души.

Беатриса теперь редко встречала Рене. Он поступил на должность начальника городской стражи, и его служба проходила вдали от дома сенешаля. Пару раз, гуляя по городу с подругами, Беатриса видела Рене издали — вместе с парой стражников он объезжал улицы. Блестящая кираса, меч на боку, гордая посадка — настоящий рыцарь, каких изображают на форзацах романов. Но Беатриса заметила на его лице полнейшее равнодушие. Очевидно, новая служба интересовала его не больше, чем прежняя.

“Он гибнет здесь, — с тоской подумала она. — Живёт чужой жизнью, женат на чужой женщине”.

Но тут же приказала себе изгнать из головы эти мысли. Щепка на волнах не может противостоять буре, а человек не способен изменить свою судьбу. Особенно, если в ней всё так сильно запуталось.

— Нужно проверить, всё ли в порядке вокруг турнирного поля, — сказал сенешаль. — Среди торговцев и бродячих фигляров может затесаться немало преступников. Воров, мошенников, конокрадов.

— Я займусь этим сегодня, — спокойно ответил Рене, — и дальше буду ставить караулы на поле, пока не закончится турнир.

Он уже собрался уходить, когда Мельгёй вновь окликнул его:

— А вы сами не будете участвовать в турнире, Рене?

Их взгляды встретились. Глаза графа, как всегда, отражали дружеское расположение. Но сегодня Рене почудилось, что за доброжелательностью прячется холодное недоверие. Неужели граф читал роман “Мореход и Нимфа”?

По сюжету юный мореплаватель Риардон вызывает на поединок своего соперника — короля племени лигуров, женившегося на нимфе Магне. Этот бой помогает изменить судьбу. Риардон убивает короля, освобождая Магну от навязанного ей брака.

— Нет, турниры меня не интересуют, — ответил Рене. — Но мой отец записался на поединок с копьём.

Сенешаль молча кивнул, а потом вполне дружеским тоном стал расспрашивать, как обстоят дела на изумрудной копи. Он знал, что именно отец Рене, Кантен де Конте, присматривает за рудником, ежемесячно наведывается туда, контролирует добычу и продажу камней.

— Всё хорошо. Наши рудокопы добывают больше тысячи камней в месяц, — ответил Рене. — Пока мы всё сдаём в ювелирные лавки Сета. Но в будущем мой дядя собирается торговать изумрудами по всему Средиземноморью.

— Приятно слышать, — с улыбкой произнёс граф. — Если попадётся особенно крупный изумруд, не продавайте его на сторону. Я куплю для жены.

И Рене подумал — мне всё померещилось. Конечно, граф не читал роман “Мореход и Нимфа”, не собирается вызывать меня на поединок. И ещё неизвестно, кто из нас победил бы в таком бою. Жизнь не всегда складывается по желанию сочинителей романов.

Вокруг турнирного поля вырос настоящий посёлок — лавчонки под полотняными крышами, мастерские, загоны для скота, повозки бродячих циркачей, кукольников и музыкантов. В пёстрых рядах обнаружились даже часовня, цирюльня и баня.

— Не орудуют ли здесь воры? — спросил Рене у нескольких торговцев посолиднее.

Те немедленно принялись жаловаться на воришек. Они тащат у продавцов всё, что плохо лежит, срезают кошельки у покупателей и говорят, даже воруют детей!

— Боже, а дети-то им зачем? — поразился Рене.

— Известно, зачем — для колдовства, — ответил солидный торговец сластями. — Ведьмы используют детские косточки в своих зельях.

Рене даже перекрестился. Шанталь на днях говорила подруге, что возьмёт с собой на турнир старшую девочку, малютке, мол, будет интересно. Надо настрого запретить это, подумал Рене.

И не успел проехать двадцати шагов, как заметил ребёнка, оставленного без присмотра, причём, знакомого ребёнка. Это был маленький сын Беатрисы, издали бросавшийся в глаза своими светлыми волосами и гербом Мельгёя, вышитым на кафтанчике блестящими нитками. Мальчик бродил в толпе совершенно один, но не плакал, а как показалось Рене, что-то сосредоточенно искал. Ни няньки, ни другой прислуги рядом не было.

— Эй, мальчик! — окликнул Рене.

Как на грех, он забыл имя графского сына. Оно совсем простое, распространённое, то ли Пьер, то ли Этьен. Но малыш остановился и поднял на всадника удивлённые глаза.

— Вы меня звали, мессир? — спросил он.

Рене спешился и подошёл к мальчику.

— Почему ты ходишь совсем один? Где твоя матушка?

— Она с подругами, слушает песни вон там, — ответил Жак, уверенно показывая пальчиком вправо. — Около большого синего шатра, на котором нарисованы птицы и лилии. Мне стало скучно, потому что песни глупые, я пошёл посмотреть товары.

Рене изумился тому, как разумно и складно говорит малыш. А ведь ему даже трёх лет нет. Он родился… Рене мысленно посчитал в уме. Тот кошмар случился в самом начале октября. Значит, ребёнку два года и пять месяцев.

— Маленьким нельзя гулять тут в одиночку, — наставительно сказал Рене. — Злые люди воруют детей и продают их колдунам.

— Нет, — уверенно возразил мальчик. — Вовсе не колдунам, а их собственным родителям, за большие деньги.

Тут уж Рене и вовсе растерялся. И мгновенно вспомнил имя ребёнка. Жак, конечно! Шанталь восхищалась — какой умный Жак, тот малыш, которого родители Беатрисы сначала спихнули на воспитание крестьянам. Разговаривает, совсем как взрослый, а наша дочь застряла на трёх словах.

— Откуда ты знаешь такие вещи, Жак? — изумлённо спросил Рене.

— Наш слуга рассказывал, — спокойно ответил ребёнок. — Он раньше был бродягой, пока мой батюшка не дал ему службу.

— Давай-ка, я отвезу тебя к матери, — решительно сказал Рене. — Тебя в первую очередь украдут, на тебе ведь графский герб!

— Хорошо, — согласился Жак. — Признаться, я уже здорово проголодался, пока женщины слушали свои дурацкие песни. Хотел купить себе пирожков.

Рене посадил мальчика на коня впереди себя и сначала купил ему бриошь с вареньем, а потом повёз к синему шатру, в котором выступали трубадуры.

Беатриса стояла там вместе с несколькими городскими дамами, все они были разряжены по последней моде, в платьях с треугольными вырезами и рогатых головных уборах, сверкающих от вышивки. В это наряде Беатриса была неописуемо соблазнительна. Глубокий вырез и затянутая талия подчёркивали её фигуру, на которую Рене до сих пор не мог взглянуть без сладкой тоски. А на лице Беатрисы было странное выражение — точно она думала о чём-то невыразимо грустном.

Белокурый трубадур, явно приехавший с Севера, играл на мавританской гитаре и пел:

— Прелестный друг, когда у этих стен

Меня просили бодрствовать, взамен

Вы обещали дружбу — непонятно,

Я ль стал немил, иль пенье неприятно?

Заря вот-вот займется…

Хотя вокруг трубадура стояла густая толпа, он не сводил глаз именно с Беатрисы, что ужасно не понравилось Рене.

— Ты прав, Жак, невероятно дурацкие песни, — сказал он.

И окликнул:

— Мадам де Мельгёй!

Беатриса словно очнулась от своего зачарованного сна. Поспешила к Рене, и толпа мгновенно расступилась перед нею.

— Ваш мальчик бродил совсем один среди чужих людей, — холодно произнёс Рене. — Счастье, что его не похитили!

— Да кто тут осмелится тронуть сына сенешаля? — в тон ему ответила Беатриса. — Тем более, у Жака прекрасная память. Он всегда возвращается туда, откуда пришёл.

Рене спрыгнул с коня, снял мальчика и, перекрестив его, подвинул к Беатрисе.

— Выглядит так, словно он тебе не нужен, — тихо проговорил он.

Она смерила Рене надменным взглядом и коротко спросила:

— Зато стал нужен тебе? Поздновато!

— Матушка просто знает, что я не потеряюсь, — вмешался Жак. — И никто меня не украдёт. Только глупых детей воруют, а я умный.

Беатриса склонилась и с улыбкой поцеловала его.

— Да, поразительно умный ребёнок, — уже миролюбивым тоном проговорил Рене. — Ты показывала его знающим людям?

— Каким? — спросила Беатриса.

— Например, учителям. Мой учитель из городской школы, мэтр Катель. Он тридцать лет работает с детьми, — предложил Рене. — Мэтр Катель определит, какие у мальчика способности, и посоветует, как их развивать.

— Наверное, ты прав, — растерянно сказала Беатриса. — Многие говорят мне, что ребёнок необычный. Но мой муж постоянно занят на службе, а я не разбираюсь в этих вещах. Ты же знаешь, что сама-то я не очень учёная.

— Да. И пишешь с ошибками, и делить не умеешь! — с улыбкой сказал Рене.

И они засмеялись одновременно, как это часто случалось в самый счастливый год их жизни. Когда они были помолвлены и постоянно гуляли вдвоём, катались верхом и просто болтали.

— А ты, наоборот, умный, — как ни в чём ни бывало продолжила Беатриса. — Всё на свете знаешь — и цифры, и звёзды, и языки…

Про себя она думала: “Когда я носила Жака, изо всех сил внушала себе, что это твой ребёнок. Наверное, поэтому он и пошёл умом в тебя”.

Само собой, она не сказала этого вслух. Во-первых, незачем снова терзать и себя, и Рене. А во-вторых, Жак стоял рядом, слушал и всё понимал.

— Если вы такой умный, мессир, может объясните, почему корабли не тонут? — спросил он. — Игрушечные корабли сразу идут на дно, если положить на них груз. А настоящие возят много товаров, и не тонут!

— Чтобы корабль не затонул, нужно тщательно рассчитать пропорции, — пояснил Рене. — То есть, длину и ширину, осадку, высоту борта. Если сделать расчёты неверно, то и большой корабль потонет, и даже без груза.

— Я хочу научиться считать, — тотчас заявил Жак. — Вы мне поможете, мессир?

Рене выразительно посмотрел на Беатрису. И пообещал Жаку, что прямо завтра доставит к ним домой лучшего учителя Монпелье.

— До начала турнира ещё два дня, — добавил он. — Надеюсь, твоя матушка согласится посидеть дома и дождаться учителя. Вместо того, чтобы болтаться в толпе и слушать всяких бродячих распутников.

Беатриса подняла брови и рассмеялась. Точно так же она смеялась, когда Рене ревновал её к Юрбену де Треман. Да, собственно, она и не ошиблась.Ревность колола Рене, не так остро, как раньше, но он её чувствовал. И поспешил попрощаться с Беатрисой. Незачем снова ворошить всё это.

— Мессир, мне сказали, что вы начальник стражи, — произнёс сзади вкрадчивый мужской голос.

Рене обернулся и увидел незнакомца странного вида — не дворянина, не простолюдина, не купца и тем более не ремесленника. Одет он был дёшево, но приметно — шляпа с перьями, малиновый дублет, полосатые штаны.

— Да, я начальник стражи. Чего тебе надо? — осторожно спросил Рене.

— Сдаётся мне, что надо заплатить вам налог, — ответил незнакомец с кривой улыбкой.

— Налоги собирает сборщик пошлин. Он бывает здесь каждый день с полудня и до…

Человек в полосатых штанах нахально перебил Рене.

— Это мы знаем, и исправно платим. Но нам нужна особая защита, чтобы власти нам покровительствовали. Настоящая военная сила, понимаете? За это мы везде платим дополнительный налог.

— Кто это — мы? — удивлённо спросил Рене.

Незнакомец сделал картинный жест назад, указывая на пёстрый шатёр, из которого выглядывали четыре девицы с распущенными волосами, накрашенными губами и щеками. Шлюхи, тотчас понял Рене, и уже собирался с отвращением отказаться от предложения сутенёра, как вдруг заметил пятую девицу.

Она висла на шее у подвыпившего рыцаря лет сорока и заливисто смеялась. Невероятно порочный и вместе с тем соблазнительный смех, напоминающий звон серебряных колокольчиков. Это была Дениза — потерянная дочь друга Тьерри, которую тот нашёл в городке Шеси и вскоре вновь потерял. Какими же судьбами её занесло в Монпелье?

— Хорошо, — сказал Рене, быстро отворачиваясь, чтобы Дениза его не заметила. — Я согласен. Как тебя зовут?

— Братец Пеллерен, — живо отозвался сутенёр. — Сколько вашей милости угодно получить? Обычная плата — ливр за всё время турнира. Но если надо, мы готовы и больше!

— Нет, — сказал Рене, — достаточно и ливра.

Тут же в его ладонь скользнула серебряная монета. Рене кивнул и отъехал прочь, повторяя в уме: “Пёстрый шатёр, братец Пеллерен”.

Он мог бы схватить Денизу прямо сейчас, но не был уверен, что справится один. Девица молодая и шустрая, бросится бегом, и как выловить её в густой толпе вокруг турнирного поля?

Лучше незаметно подъехать завтра со стражей. Или лучше прийти под видом клиента и выбрать Денизу? Вскоре Рене понял, что не может придумать чёткий план поимки гулящей девицы просто потому, что никогда не имел дела с такими существами, и совсем не знает, что они из себя представляют.

— С кем бы посоветоваться?

Перебрав в уме всех своих знакомых, он понял, что никто не поможет ему лучше, чем Юрбен де Треман. Напрямую обращаться за услугами к этому хлыщу было противно. Но Беатриса продолжает дружить с ним. И ей единственной Рене мог бы довериться в таком щекотливом деле. Она не подумает дурно ни о нём, ни о его родственниках.

Рене уже направлялся к городским воротам, когда вновь увидел в толпе сына Беатрисы. Тот стоял, держась за руку молодого человека, одетого, как слуга из хорошего дома. Синий и серый — в эти цвета была обряжена вся прислуга графа де Мельгёй. И парень знакомый, Рене не раз встречал его в графском дворе. Непривычная внешность для наших мест — светлые волосы, мелкие черты лица, прямой нос.

Но слуга разговаривал с двумя простолюдинами, показавшимися Рене весьма подозрительными. Потрёпанная пёстрая одежда, шляпы с фазаньими перьями, ножи за поясом. Цыгане!

“Матерь Божья! А не тот ли это слуга, что раньше был бродягой? — подумал Рене, вспомнив слова маленького Жака. — Что, если он сговаривается с бывшими дружками похитить графского сына ради выкупа?”

Он решительно направил коня к странной группе. Но те уже разошлись. Цыгане замешались в толпе, а слуга повёл Жака по направлению к шатру трубадуров. Рене поехал сзади, прислушиваясь к разговору.

— Всё равно нельзя ходить одному, мессир Жак, — говорил слуга. — А если вас схватят сзади, зажмут рот и утащат?

— Эти люди просто спросили, где мои родители. Наверно, они хотели отвести меня к ним, — ответил Жак.

— Хоть вы и умный, а всё-таки, дитё наивное! — сердито воскликнул слуга. — Это ж цыгане! Они вечно детей воруют! И меня самого в детстве цыгане украли.

— Правда? — с живым любопытством спросил Жак. — И как же ты потом вернулся к родителям?

— Никогда я к ним не вернулся, — хмуро проговорил слуга. — Так и шатался с цыганами и всяким сбродом, пока ваша матушка не взяла меня в дом. Даже не знаю, кто были мои родители. Может, граф и графиня, как у вас. Помню, что они жили богато, а больше ни черта о них не знаю.

“Шатался с цыганами и всяким сбродом, — вспыхнуло в голове Рене. — Пожалуй, этот молодчик поможет мне лучше, чем Юрбен де Треман!”

Глава 39. Две тайны

Утро обещало замечательный день — с мягким солнцем, тёплым ветерком и ароматом переспелого винограда, от которого в голову лезли всяческие приятные мечты. Но Беатриса, к удивлению графа, сказала, что не поедет сегодня на турнирное поле.

— Почему? Там начал работать итальянский цирк. Канатоходцы, акробаты, дрессированные звери, — сказал граф. — Думаю, Жаку интересно было бы посмотреть!

— Сегодня я жду важных гостей, — извиняющимся тоном проговорила Беатриса. — Придёт лучший учитель из городской школы. Я покажу ему Жака и спрошу, действительно ли ребёнок так умён, как все говорят.

— О, это прекрасная мысль! — воскликнул граф. — Давно следовало это сделать, но мне как-то в голову не приходило.

— И мне тоже, — смущённо произнесла Беатриса, и тут же пояснила. — Это Рене де Конте предложил пригласить его бывших учителей.

Лицо графа осталось невозмутимым, но Беатриса поспешно добавила:

— Мы гуляли вчера по рынку около турнирного поля. Рене наткнулся на Жака, поговорил с ним и был поражён его умом.

Граф улыбнулся, поцеловал Беатрису в щёку и сказал, чтобы за ним обязательно прислали в служебные покои, как только придут учителя. Он хочет присутствовать при этой беседе.

Рене привёл сразу троих учителей — двое служили в городской школе, а третий — в монастырской. Последний был монахом-бенедиктинцем, и считался самым образованным человеком в Монпелье. Он даже читал в местном университете лекции по богословию, схоластике и философии.

— Такой маленький ребёнок? — спросил один из учителей слегка недовольным тоном. — Да он едва вышел из младенческого возраста!

— Задайте ему какой-нибудь вопрос, мэтр Лавайе! — вежливо предложил Рене. — И послушайте, как он разговаривает.

— Хм… Ну, скажи, каких животных ты знаешь, детка? — спросил Лавайе снисходительным тоном.

— Называть диких или домашних? — без малейшего смущения спросил Жак.

— Диких.

— Медведь, волк, кабан, благородный олень, косуля, заяц, ёж, землеройка, соня, камышовый кот и рысь, — перечислил Жак. — Это те, что водятся у нас в окрестностях Монпелье. А в Африке живут также львы, слоны, крокодилы, леопарды, буйволы и страусы.

Учителя переглянулись. Мэтр Катель спросил так, словно перед ним был не малыш, а двенадцатилетний школьник:

— А где находится Африка, которую вы упомянули?

Жак оглянулся на окно и показал пальцем вправо:

— Там. Если переплыть море, попадём в Африку.

— Заметили, господа? Он определил направление по солнцу! — восхищённо проговорил мэтр Лавайе.

Монах, молчавший до сих пор, присел на корточки, чтобы не смотреть на малыша сверху вниз, и спросил:

— Ну, а молитвы ты знаешь?

— Простите, отче! Я ещё не учила с сыном молитвы, — быстро сказала Беатриса. — Обычно ведь это начинают делать лет с четырёх, а то и пяти.

— Я знаю три молитвы, — перебил Жак. — Pater noster, Credo, Ave Maria. Рассказать?

— Да, пожалуйста. Расскажи Pater noster, — вежливо предложил монах.

Жак проговорил текст молитвы без единой запинки.

— Но откуда? — изумилась Беатриса.

— Няня молится, а я запомнил, — улыбаясь, ответил Жак.

— А читать ты умеешь? — поинтересовался монах.

— Нет, — сказал Жак. — Я просил матушку научить меня, но она сказала, что рано.

Монах поднялся на ноги и сказал, обращаясь к графу:

— Ваше сиятельство, Господь благословил вас удивительным сокровищем. Такие дети встречаются столь редко, что человечество запоминает их на века. Известно лишь несколько примеров, когда способности к наукам проявлялись так ярко и так рано. Августин Блаженный, преподобный Иоанн Дунс…

— Мальчика нужно обучать уже сейчас, тем более, что он сам жаждет знаний, — добавил мэтр Катель. — Если пожелаете, я могу давать ему уроки.

— Безусловно, пожелаю! — отозвался граф.

На лице у него отражались такая гордость и радость, точно Жак был его родным сыном. А Беатриса стояла вся красная, растерянная и смотрела в пространство мимо людей. Рене заметил это, но не осмелился спросить при всех, что случилось.

Граф принялся обсуждать с учителями план занятий с ребёнком. Беатриса по-прежнему молчала, стоя чуть в стороне. Жак подёргал её за рукав.

— А теперь мне можно пойти поиграть, матушка?

Она склонилась к мальчику и горячо поцеловала его.

— Конечно, иди, дорогой! Я так тебя люблю!

Рене дождался, пока Жак уйдёт, и подошёл к ней, впрочем, не слишком близко.

— Мне кажется, вы расстроились, мадам?

— Да, — еле слышно ответила она. — Думаю, ты знаешь, почему.

С этими словами она поклонилась учителям и ушла вглубь дома. Рене понял, о чём она печалилась. Замечательный ребёнок, который может запомниться человечеству на века, родился не от него. И пронзительная грусть Беатрисы тотчас передалась ему. Невольно пришли на память строчки из романа “Мореход и Нимфа”:

“Пусть звёзды шепчут свои веления, но в сердце человека живёт сила, способная переписать книгу судьбы. Искреннее желание — это компас, который укажет путь сквозь предначертанное”.

Рене вздохнул и отвернулся к окну. Во дворе двое слуг чистили солью и лимонами огромный кухонный котёл. Один из парней был тот самый, что вчера рассказывал Жаку, как цыгане воруют детей.

— Вот тебя-то мне и надо, — пробормотал Рене и поспешил во двор.

Барто слушал Рене, глядя исподлобья. Потом недоверчиво спросил:

— А кто сказал вашей милости, что я был раньше бродягой? Мадам?

— Нет. Её сын. Да я и сам слышал вчера, как ты рассказывал ему о цыганах.

— Ну, да, — так же хмуро проговорил Барто. — Я жил с бродягами и ворами. Но мне не приходилось иметь дел с сутенёрами и их… товаром.

— Даже не знаешь, как они работают? — разочарованно спросил Рене.

— Слышать доводилось. На самом деле, нет ничего сложного в том, чтобы отобрать у них девку. Главное, не спугнуть, — сказал Барто, отряхивая руки от соли и гари. — Надо, чтобы верный человек подошёл к ним, как будто желает уединиться с этой шлюхой.

— Где уединиться? — с недоумением спросил Рене.

Барто смерил его быстрым взглядом с головы до ног.

— Вы-то лучше знаете, где! А у меня никогда лишних денег не водилось, чтоб по шалавам ходить.

Рене невольно покраснел так, что слуга это заметил. И быстро сказал:

— Прошу прощения за дерзость. Я думал, вам по службе это известно.

— Нет, — холодно произнёс Рене. — Так что ты там говорил? Верный человек должен уединиться с девушкой, а дальше? Скрутить её, что ли? Или по голове оглушить? Такого мы делать не можем. Всё-таки, она — дворянская дочь.

Барто бросил молниеносный взгляд на окна дома. У одного из них стояла Беатриса, и лицо у неё было настороженное.

— Мадам видит, что я разговариваю с вами, — сдавленно пробормотал Барто. — Лучше расскажите ей всё, мессир. Она меня страсть как ненавидит. Подумает чёрт знает что, простите за такие слова.

— Об этом не беспокойся, — уверенно сказал Рене. — С ней я вмиг всё улажу. Излагай дальше свой план.

— Всё просто, мессир. Допустим, я захожу к девице, как клиент, а вы остаётесь неподалёку, и стражу ставите вокруг того места. Я дожидаюсь, чтобы шлюха, то есть, дворянская дочь, разделась. А потом подаю сигнал. Вы входите и забираете её. Если вдруг она настолько дура, что и голая выбежит, тогда ваши люди её схватят.

— А какой сигнал? — живо спросил Рене.

Барто снова поглядел с опаской на окна дома. Беатриса по-прежнему наблюдала и вдобавок погрозила ему кулаком.

— Например, вот такой, — сказал Барто.

И одними губами издал оглушительный свист, от которого у Рене в ушах засвербило. Он рассмеялся и воскликнул:

— Великолепный план! Я сейчас же договорюсь с твоей мадам.

— Только пожалуйста, мессир! — быстро попросил Барто. — Пусть она не рассказывает Мели, то есть, моей жене, куда я пойду. Хоть и не по-настоящему, а ей всё одно не понравится.

Пока Беатриса слушала Рене, лицо её всё больше прояснялось, в глазах зажглись любопытные искры.

— Неплохо придумано! — с интересом сказала она. — Но упущена одна важная вещь.

— Какая? — живо спросил Рене.

— Предположим, у вас всё получится, и вы поймаете эту неуловимую девицу. Что ты станешь делать с ней дальше?

— Напишу её отцу, чтобы приехал и забрал её, — ответил Рене.

И тут же хлопнул себя по лбу.

— О, какой я болван! Пока письмо доставят, пока её отец приедет, пройдёт целый месяц.

— Да. И где она будет жить всё это время? У тебя дома? — насмешливо спросила Беатриса. — Не думаю, что Шанталь будет в восторге от такого соседства.

— Нет, это невозможно, — решительно сказал Рене. — Шанталь вообще нельзя об этом знать.

— А мне, выходит, можно? Я гожусь для разговора о шлюхах?

Голос Беатрисы звучал язвительно, но в глазах плясали озорные огоньки. Рене улыбнулся, и она вдруг вспомнила, когда видела у него такую улыбку. В замке Жасенты, в тот вечер, когда родители обручили их. Беатриса позвала Рене в коридор целоваться, и он улыбался вот так — наивно и смущённо.

— Не поэтому, дорогая, — тихо проговорил он. — Ты свой человек. У тебя нет предрассудков.

Беатриса сделала короткий шажок к Рене, точно хотела поцеловать его. И тотчас отступила.

— Ты прав, — коротко сказала она. — Но что всё-таки будем делать с девушкой?

— Отвезу в городскую тюрьму и запру в отдельной камере, — ответил Рене. — Оттуда точно не сбежит.

— Слишком жестоко, — возразила Беатриса. — Привози её сюда. У нас дома девушке будет удобнее, а сбежать она не сможет. К тому же, я попытаюсь выведать, почему она так упорно отказывается возвращаться домой. Сдаётся мне, тут какая-то тайна!

Рене оглянулся, быстро взял её руку и поцеловал. Щёки Беатрисы вспыхнули, она часто задышала и покосилась на окно. Со двора на неё неотрывно смотрел Барто. Она гневно махнула ему рукой, и слуга мигом отвернулся.

— Кстати, за что такая немилость к бедняге? — спросил Рене. — По-моему, он весьма неглупый и предан вашему дому.

— Просто выслуживается за старые грехи. Как пёс, которого поймали на краже мяса, — презрительно ответила Беатриса.

За ужином граф с увлечением рассказывал Беатрисе, как учителя предполагают заниматься с маленьким Жаком. Сначала мэтр Катель научит его читать и писать. Занятия будут ежедневно, по вечерам, когда учитель свободен от занятий в школе.

— А утром, я надеюсь, ты будешь следить, чтобы Жак выполнял задания, которые даст ему учитель.

— Разумеется, дорогой! — с радостью ответила Беатриса.

Если всё получится, продолжил граф, и малыш быстро овладеет грамотой, тогда добавятся занятия арифметикой с мэтром Лавайе и латынью с отцом Амбруазом.

— Я так горжусь нашим сыном, — сказал граф. — А ещё больше — тобой, дорогая! Ведь именно ты настояла на том, чтобы вернуть этого ребёнка. Большинство женщин, окажись они на твоём месте, не захотели бы даже видеть его.

Беатриса сорвалась со стула, пересела к нему на колени, обвила за шею руками.

— Если бы ты не согласился, ничего не получилось бы!

Она смеялась, плакала, вздрагивала, и была такая странно разгорячённая, что граф даже заподозрил, нет ли у неё жара.

— Обычного жара нет, — быстро ответила она. — Меня сжигает любовная горячка! Пойдём в спальню! Или нет, возьми меня прямо здесь!

Граф засмеялся, польщённый такой страстью, но потом вдруг замер от короткой, но очень неприятной мысли. Совсем недавно тут был Рене де Конте. Это он привёз учителей. Правда, скромно держался в стороне, но Беатриса видела его, говорила с ним. Не от этого ли зажглось в ней такое нестерпимое желание?

— Что случилось? — обиженно спросила она. — Ты не хочешь? Неужто ты разлюбил меня, Раймон?

Звук её голоса мгновенно прогнал сомнения графа. Он подхватил жену на руки и понёс в спальню.

Увидев Барто следующим утром, Рене оторопел. Слуга был одет в дорогой бархатный колет василькового цвета, расшитый по вороту и рукавам золотыми лилиями, шёлковую рубашку, штаны из лучшего голландского трико. И Беатриса никак не могла выдать для таких целей одежду мужа. Граф де Мельгёй был на полфута выше Барто и гораздо шире его в плечах.

— Мой мессир сенешаль просто послал в лавку готового платья, и они подобрали одежду нужного размера, — пояснила Беатриса.

— Значит, графу всё известно? — смущённо спросил Рене.

— Да, — с улыбкой ответила Беатриса. — Я рассказала. Если вы привезёте девушку сюда, он всё равно узнает. Так лучше заранее.

Она не стала объяснять, что рассказала историю Денизы, отдыхая на плече мужа от жаркой любовной схватки. Рене каким-то наитием догадался и на миг отвёл глаза. Беатриса заметила это и усмехнулась. Кажется, её бывший жених даже в браке не приобрёл настоящего любовного опыта. Но думать об этом дальше было опасно — слишком сильно начинали гореть скулы, губы и соски под корсажем.

— Мы решили, что в богатой одежде Бартелеми покажется сутенёру более выгодным клиентом, — сказала Беатриса. — А теперь поторопитесь! Как бы вашу девицу не увёз кто-нибудь другой!

По дороге к турнирному городку Рене краем глаза наблюдал за Барто и, наконец, спросил:

— Ты правду рассказывал малышу Жаку? О том, что цыгане украли тебя у родителей.

— Да, мессир, — спокойно ответил тот.

— Мой отец учил меня, как можно по внешним признакам отличить дворянина от простолюдина, — сказал Рене. — Небольшой размер руки, ровные зубы, тонкие черты лица. У тебя всё именно так. Да сообразительностью ты превосходишь обычных слуг.

Барто пожал плечами.

— Видал я и воров таких сообразительных, что обалдеть можно. И дворяне бывают бестолковые, уж простите за такие слова.

— И всё же, я думаю, ты происходишь из благородной семьи. Надо бы поискать твоих родных, — настойчиво проговорил Рене. — Например, разослать в разные города грамоты, чтобы их прочитали народу в церквях. О том, что примерно двадцать лет назад потерян ребёнок такой-то внешности.

— И кто же станет этим заниматься? — смущённо спросил Барто.

— Да ведь твой хозяин — сенешаль Монпелье! Ему ничего не стоит объявить такой розыск.

Барто нахмурился и даже голову в плечи втянул.

— Мессир граф не станет делать этого для меня. Я не заслужил, — пробормотал он.

“Сдаётся мне, тут какая-то тайна” — вспомнил Рене слова Беатрисы. Похоже, в доме сенешаля тоже имеются свои тайны!

Тщательно продуманный план наткнулся на неожиданное препятствие. Барто отправился в пёстрый шатёр, но очень быстро вернулся с плохой новостью. Денизы там не было.

— Куда же она подевалась? — растерянно спросил Рене.

— Её забрал клиент. Ещё с вечера заплатил за ночь и увёз с собой. Они до сих пор не вернулись.

— Ах, чёрт возьми! — с досадой воскликнул Рене. — А кто клиент? Рыцарь или из простых?

— Вряд ли из простых, мессир, — отозвался Барто. — Эти девки не дешёвые. По пять су за час! Мне столько за неделю работы платят.

Рене задумался. План срывался, нужно было придумать что-то новое.

— Может, прочесать всё поле, мессир? — предложил один из стражников.

Рене отрицательно покачал головой. Какой смысл искать на поле, если клиент мог увезти Денизу в свой шатёр, на постоялый двор или даже к себе домой, если он живёт поблизости?

— Скажите её “братцу”, что девка в розыске, — подсказал Барто. — Например, какой-то клиент пожаловался вам, что она у него кошелёк украла. А клиент ваш друг, или брат.

— У меня нет братьев, — задумчиво проговорил Рене. — Тут все об этом знают.

— Ну, брат жены!

Это предложение показалось более приемлемым. И Рене тотчас переделал его на самый действенный вариант:

— Лучше брат жены сенешаля! — воскликнул он. — У неё пять братьев. И любой из них мог пожаловаться.

Он тотчас отправился к пёстрому шатру, взяв с собой для солидности всех стражников и вызвал “братца Пеллерена”.

— А, господа военные! — с наигранным восторгом воскликнул тот. — Неужто мы чем-то провинились? Или вы хотите посетить наше заведение? Мы будем рады, дадим скидку в половину цены!

Рене перебил его грубым голосом, который быстро освоил на новой службе.

— Где девица по имени Дениза? Давеча она обокрала брата супруги сенешаля!

Сутенёр сначала глупо захлопал глазами, а потом затараторил:

— Так если точно известно, что это Дениза, при чём тут я, господа? Она не моя собственность. Эта девка прибилась к нам по дороге, когда мы ехали на турнир. Вот и девочки могут подтвердить.

— Да, да! — нестройным хором загалдели проститутки.

— Она говорила, что жила, как содержанка, с каким-то бароном из окрестностей Пуатье, — добавила одна из девушек. — Но потом сбежала от него, потому что её разыскали родичи.

— А она ни в какую не хочет возвращаться к родичам, — сообщила ещё одна девица.

С тем Рене пришлось удалиться. Он оставил двух стражников неподалёку от шатра, чтобы задержали Дениза, как только она появится. Тщетно! Странная девица не появилась на протяжении всего турнира, и тогда стало ясно, что она просто покинула Монпелье, как покидала все прочие города.

Что за ветер перегонял с места на места эту загадочную девушку?

Глава 40. Волчья охота

Позже та зима вспоминалась Рене, как странный заколдованный сон. Даже погода была необычная для Лангедока — холодная, безветренная, печальная. На второй неделе после рождества выпал снег, что само по себе поразило южан, привыкших к мягким солнечным зимам.

— Дожди в эту пору бывают. Но чтобы снег, да ещё такой сильный! — удивлялись старожилы.

Друг Рене, Обер де Трелон, приехав в гости, рассказывал, что во многих деревенских домах крыши провалились под тяжестью снега. И в Монпелье несколько раз заносило самые узкие переулки так, что невозможно было выйти из дома. Улицы и канавы, крыши и мосты — всё тонуло в снегу.

Рене вместе со своими стражниками ездил по городу, стучал в двери и приказывал отрядить по пять человек от каждой улицы для расчистки заносов. Жители обязаны были за свой счёт нанимать телеги для вывоза снега за город.

Шанталь сидела дома, нянчась с младенцем, даже в церковь не осмеливалась ходить. Говорили, что бродячие псы, озверевшие от голода и холода, нападают на прохожих даже днём. Но младшая сестра Шанталь, Батистина, не боялась собак. Она выходила на крыльцо, лепила снежки и швырялась ими в проезжающих всадников. Это смешило до слёз малышку Адель и её няню, но Шанталь считала, что подобные выходки неприличны. Батистине уже почти пятнадцать, и она так красива, что прохожие засматриваются.

— Да пусть девочка забавляется! — со смехом возражала Беатриса.

Она почти каждый день приезжала в гости вместе с обоими детьми. Её младший сын Лионель уже учился ходить, держась руками за стену, и уверенно произносил: “Дай”. А когда Беатриса и Шанталь играли вдвоём на лютнях, Лионель пританцовывал, что приводило женщин в умиление.

— Я хотел научить его буквам, но он почему-то не понимает! — разочарованно говорил Жак.

Сам он освоил чтение буквально за три дня.

— Никто не верит, а я могу поклясться на Библии — ровно за три дня! — с гордостью восклицала Беатриса.

Сейчас Жак уже бегло читал, и нередко женщины поручали ему читать вслух романы, пока сами занимались рукоделием.

— Знайте также, что на жителях Корнуэльса лежала ежегодная дань в сто девушек, сто юношей, достигших пятнадцати лет, и сто чистокровных лошадей, — читал Жак.

— А где это Корнуэльс? — спрашивала Батистина.

— Где-то в далёких землях, — отвечала Шанталь.

— Это графство на юго-западе Англии, — отвечал Жак. — Не перебивайте, а то не буду вам читать!

Как и все знакомые, Шанталь восхищалась удивительным ребёнком Беатрисы. И тут же добавляла, что у Рене в роду тоже много таких одарённых детей. Например, его дядя Тьерри свободно говорил и знал буквы уже в полтора года.

— Дед Рене начинал обучать грамоте своих детей и внуков едва ли не с пелёнок, — поясняла она. — А с четырёх лет — боевым искусствам.

Беатриса смущённо улыбалась. Ей самой и в голову бы не пришло обучать Жака, если бы Рене не подсказал. Она думала, что ребёнка нужно просто любить всем сердцем, и тогда он будет счастлив.

А потом в тихий уют заколдованной зимы ворвались волки. Они приходили в Монпелье целыми стаями, нападали на бродячих собак и даже на людей. Давеча звери загрызли старого нищего на южной окраине города.

— Мой мессир сенешаль собирается устроить большую волчью охоту! — сообщила Беатриса. — Завтра он обсудит это с советом эшевенов, а потом все поедут отрядами по окрестностям.

— Батюшка говорит, если не отстрелять волков сейчас, они расплодятся ещё больше, и начнут разносить бешенство! — добавил Жак.

Шанталь испуганно перекрестилась.

— Матерь Божья! А я хотела сходить в лавку за немецкой фланелью для распашонок. Теперь не пойду!

— Я куплю тебе фланели, — пообещала Беатриса.

Рене слышал этот разговор краем уха. Он только что вернулся домой со службы и сбросил на руки служанки плащ и шляпу, сплошь засыпанные снегом.

— Вам налить вина, братец? — бойко спросила Батистина. — Шанталь держит его в котелке около очага, чтобы вы могли сразу выпить горячего!

— Спасибо, милая, — сказал Рене, пройдя к огню, и поцеловал Шанталь в щёку. — Добрый вечер, Беатриса! Здравствуйте, учёный мэтр Жак!

Беатриса улыбнулась ему, а глаза её вмиг опечалились. Она по-прежнему избегала долгих взглядов в упор. И Рене был рад этому, потому что видел, как она красива и соблазнительна, особенно в сравнении с его женой.

Шанталь так и не похудела после рождения второго ребёнка, наоборот — ещё больше располнела. Рене было стыдно признавать это даже в мыслях, но сейчас Шанталь была вдвое толще Беатрисы.

Он уставился в огонь, чтобы перевести мысли на что-нибудь приятное. Летом его дочери Адель исполнится два года. А значит, он сможет отправиться в плавание. Шанталь обещала, да и мать больше не станет удерживать его.

К тому же, Тьерри прислал письмо, в котором обещал приехать весной. Его изумрудная копь приносит такой хороший доход, что вполне уже можно купить корабль и начать торговлю. “Я надеюсь, племянник не откажется повести моё судно — для начала, хотя бы в порт Кане, что рядом с Перпиньяном, — писал Тьерри. — Я должен заплатить процент от дохода королю Мальорки, а также повидать известную нам особу”.

— Он имеет в виду Жанну д'Арк? — зачарованно произнесла мать Рене, Аньес, когда письмо читали вслух.

— Безопаснее говорить — Французскую Волшебницу, — ответил Кантен.

Тьерри не писал, удалось ли ему схватить лже-Жанну, но Рене чувствовал, что дядя не просто так собирается в Перпиньян. И сердце его замирало в предвкушении весны, которая принесёт новые приключения, а главное — капитанский пост!

Его размышления прервал нежный голос Шанталь.

— Ты тоже поедешь бить волков, дорогой?

— Конечно! И мой отец пойдёт со стороны Гуле, и Обер де Трелон, и маркиз де Равенель, — ответил Рене.

— Мы с Жаком тоже поедем! — подхватила Беатриса. — Не на саму охоту, конечно. Доберёмся в карете до замка Жасенты, благо, дорога до туда расчищена. Заночуем там и будем ждать графа с его отрядом.

— Я увижу убитых волков! — радостно добавил Жак. — И попрошу, чтобы для меня выдернули пару клыков на память!

Беатриса обняла сына и чмокнула его в щёчку.

— Жак просто бредит этой охотой. И к тому же, он ни разу не был в настоящем замке. Хочет смотреть на ночной лес с самой высокой башни!

Шанталь хотела спросить, почему Беатриса ни разу не свозила сына в замок Карруж, принадлежащий её родителям. Но вовремя сдержалась. Она помнила, как Беатриса с обидой рассказывала — её отец и братья до сих пор не признают Жака, никогда не разговаривают с ним и, уж конечно, не приглашают к себе.

Жасента и её супруг, барон де Режемон, подготовили всё для встречи охотников. Правда, те обещали приехать не раньше полуночи.

— В лесу ужасные снежные заносы, — говорил граф де Мельгёй. — Поэтому мы постараемся не уходить в чащи. Но кто знает, как обернётся!

— Это не опасно, дорогой? — взволнованно спросила Беатриса.

— В моём отряде почти тридцать человек, не считая егерей, — бодро ответил граф. — И отличные собаки-волкодавы. На всякий случай, я взял с собой две бомбы с чёрным порохом.

— Вы будете взрывать волков бомбами, батюшка? — с восторгом спросил Жак.

— Только при острой необходимости, — ответил граф. — Не хочу пугать оленей и косуль. Они, бедняги, и так настрадались из-за волков.

Жасента сказала, что велела поварам заранее нажарить мяса и достать из погреба бочонок лучшего бордо.

— Но нам вовсе незачем ждать охотников, чтобы угоститься! — весело сказала она. — Мы поужинаем втроём у очага, а потом будем жарить каштаны и печь зимние яблоки!

— Не втроём, а вчетвером, — серьёзно произнёс Жак.

— Ах, простите, мэтр! — шутливо ответила Жасента. — Я привыкла считать вас милым малюткой, а вы у нас будущий доктор наук!

— Прощаю, — с достоинством отозвался Жак.

Впрочем, он недолго просидел в компании взрослых. Муж Жасенты повёл его на башню, чтобы мальчик мог посмотреть сверху на лес, как мечтал.

— Вижу, твой супруг не увлекается охотой? — спросила Беатриса.

— Он моряк до мозга костей, — с улыбкой ответила Жасента. — Ничто сухопутное его не интересует.

“Совсем как Рене”, — подумала Беатриса, но вслух спросила совсем другое:

— Ты полюбила его, дорогая?

— Да, — без малейшего смущения ответила Жасента. — Он хороший человек, добрый и честный. Когда он уходит в плавание, я скучаю, а это ведь первый признак любви, правда?

Вдали послышался волчий вой, и Беатриса невольно содрогнулась. Она не знала, за кого переживает больше — за Рене или графа. Скорее всего, за обоих. Потому что один был для неё светом и воздухом, а другой — почвой и водой.

— Ты будешь волком, а я охотником! — раздался за окном звонкий голос Жака. — Убегай! И падай, если я в тебя попаду!

Беатриса встала и подошла к окну. Жак бегал по замковому двору, швыряя снежками в Барто. А тот скакал на четвереньках, старательно изображая волка. Беатриса вздохнула и отошла от окна.

Рене отбился от других охотников и уже часа два бродил по лесу, не в силах отыскать путь к людям. Вдали слышались звуки охотничьих рожков и лай собак. Кажется, рукой подать, но Рене словно гоблины кружили. Его конь Ганнибал тяжело дышал, проваливаясь в снег по самое брюхо. Рене пытался ехать по собственным следам, но неизменно возвращался на прежнее место. Собака Зира задыхалась от изнеможения, следуя за конём.

— Стой, Ганнибал! — скомандовал Рене, спрыгнув с седла.

Он пошёл по следам копыт, проваливаясь по колено. Уже смеркалось, и нигде между деревьев не было видно охотников.

— Как, чёрт возьми, я сюда заехал? — в отчаянии пробормотал Рене.

Сзади послышался дикий лай Зиры. Рене поспешил туда, срывая с плеча арбалет, и успел вовремя. Три огромных волка подкрадывалась к коню, а тот в ужасе поднимался на дыбы. Измученная собака дико лаяла, прижимаясь к задним копытам Ганнибала. Рене выстрелил и попал прямо в лоб одному из волков. Оставшиеся звери метнулись прочь.

Рене гладил и успокаивал коня, с трепетом прислушиваясь к треску валежника в чаще. Волки не ушли далеко. Они чуют живое мясо и ждут, пока обессиленный человек заснёт, чтобы броситься на него, коня и собаку.

Сумерки становились всё гуще. Рене снял с седла приготовленную ещё в городе связку факелов, долго высекал кресалом искру. Наконец, огонь ярко вспыхнул, и треск сучьев за деревьями усилился. Волки шарахнулись при виде факела. Может, хоть так удастся удержать их на расстоянии…

Рене воткнул факел в снег и сделал несколько глотков из фляжки, которую Шанталь наполнила крепким бренди. Влил немного и в пасть Зиры, тотчас пожалев об этом — говорят, от спиртного собаки теряют чутьё.

Неожиданно в чёрном лесу показалась сверкающая точка. Конечно, факел, зажжённый другим охотником! Но это слишком далеко, не добраться… Рене замер на месте, размышляя, как ему поможет чужой огонь.

“Мы начинали охоту на юго-востоке от Монпелье. Значит, замок Жасенты на западе от этого огонька”, — думал Рене. Он достал компас, с которым никогда не расставался, и быстро определил, куда следует двигаться. Сначала взял в охапку Зиру, посадил её в седельную сумку и пошёл пешком, ведя коня в поводу.

— Идём, Ганнибал, идём, дорогой! Думаю, здесь недалеко! — воскликнул Рене.

Они добрались до замка меньше, чем за час. Рене едва передвигал ноги, от боков коня шёл густой пар. Услышав гудение охотничьего рожка, стражники открыли ворота. И подхватили Рене, который без сил упал к ним на руки.

Впрочем, сознания он не потерял. Когда его внесли в тепло, открыл глаза и увидел двух склонившихся над ним женщин — Беатрису и Жасенту.

— Пушка разорвалась от одного выстрела, — пробормотал Рене. — Я насыпал слишком много пороха.

— Боже, он бредит! — испуганно воскликнула Жасента.

— Нет, — ответила Беатриса. — он спит. И ему снится тот день, когда мы с ним защищали твой замок от барона де Тремана.

Лекарь, постоянно живший в замке Жасенты, сообщил, что у Рене нет ни жара, ни обморожения. Он просто смертельно устал и замёрз.

— Нужно растереть его водой с уксусом, напоить горячим вином и дать выспаться, — сказал лекарь.

Жасента указала на отдельную небольшую спальню в том же коридоре, где были отведены покои для семьи графа де Мельгёй и его слуг. Рене перенесли туда.

— Мели, помогай! — крикнула Беатриса. — Надо снять с него мокрую одежду!

Две служанки Жасенты принесли уксус, полотенца и сковородку с горячими углями для согревания постели. Тем временем Мели стянула с Рене сапоги, а Беатриса сняла с него плащ, кафтан, а потом и остальную одежду. Сама растирала тёплой уксусной водой, сама укладывала и укутывала одеялом. Рене ничего не чувствовал — спал мёртвым сном.

— И малыш заснул! — воскликнула Мели, с улыбкой глядя на Жака, который спал поперёк кровати в спальне слуг. — Набегался, милый! Жалко будить.

Беатриса и не вспомнила о сыне. Она то развешивала одежду Рене у огня, то подбегала к его кровати, проверить, как он.

— Может, перенесёшь малыша, Барто? — спросила Мели. — Или мне спросить мадам?

Барто видел, как графиня хлопотала вокруг шевалье де Конте, и конечно, всё понимал. Ненависть и презрение кипели у него внутри.

— Мадам не до мальчика, — хмуро произнёс Барто. — Пусть он спит с нами. Только сними с него сапожки да накрой одеялом.

Мели послушалась. Укутала мальчика и легла слева от него, на краю кровати, чтобы быстро подняться, если позовёт хозяйка. Барто улёгся справа от Жака.

Беатриса не ложилась. Слуги стихли, огни в замке погасли. Только у ворот горят сигнальные фонари, да на башне поддерживают огонь, чтобы охотники видели его издали. Беатриса сидела у кровати Рене.

Единственная свеча в изголовье освещала его волосы, рассыпавшиеся по подушке — светло-русые, слегка волнистые. Беатриса не выдержала и коснулась их рукой. Они были такие же мягкие, как пять лет назад, когда в этом самом замке объявили об их помолвке. Рене и до сих пор такой молодой, такой невинный во сне. Из-под одеяла виднелись его обнажённые плечи и часть груди. Тот же самый золотой крестик, что Рене носил с детства.

Беатриса села на край кровати, чуть сдвинула одеяло и прижала костяшки пальцев к губам. У графа де Мельгёй грудь была густо покрыта тёмными волосами. А у Рене почти нет растительности… совсем юный… чистый… Беатриса зажмурилась и стянула с него одеяло ниже пояса. Другой позволено видеть это каждый день. Другой, которая явилась невесть откуда и неизвестно по какому праву забрала себе Рене де Конте, суженого Беатрисы.

“Я видела его во сне с двенадцати лет. Я мысленно шила ему рубашки, подавала ему на стол, стелила постель, — думала Беатриса, не сводя глаз с Рене. — Придумала имена для детей, которых собралась родить от него. Три мальчика — Лионель, Бернар, Раймон. И три девочки — Мадлен, Луиза, Амелина. Я построила в своей фантазии такую чудесную жизнь… и за какие грехи меня лишили её?”

От этой мысли внутри у Беатрисы словно что-то раскололось. Она встала, бросилась к двери, положила на неё засов. А потом мгновенно сбросила с себя всю одежду, распустила волосы и забралась под одеяло рядом с Рене. Она обвила его руками и замерла, прожив голову ему на плечо. Рене не проснулся. Сколько они пролежали так — час или пять минут, Беатриса не знала. Мысли её остановились, блаженство растекалось по венам. Свеча догорела, и спальня окуталась полной темнотой.

Рене пошевелился. Его сон слабел, силы восстанавливались. Ещё не проснувшись, он ощутил прикосновение женского тела. Беатриса погладила его. И он бессознательно ответил — провёл ладонью по её бедру.

— Шанталь, — прошептал Рене.

Беатриса с трудом удержалась от стона — до того неприятно ей было услышать это имя. Она быстро поцеловала Рене в губы, потом погладила его живот. Там побуждение наступило раньше, чем в сознании. Не открывая глаз, Рене лёг на Беатрису, ещё мгновение — и он был внутри неё.

Подобное часто случалось ночью. Шанталь никогда не противилась. И короткая любовная вспышка так и происходила — в темноте, в сонной тишине спальни. А потом супруги вновь возвращались ко сну.

Одним словом, это была простая супружеская любовь, без изысков, без лакомых тонкостей, к которым Беатриса привыкла с графом де Мельгёй. Не было ни ласк, ни поцелуев. Но никогда прежде Беатриса не испытывала такого жгучего наслаждения, такого возбуждения и радости. Она едва удерживалась от стонов, чтобы слуги не услышали.

А Рене вдруг проснулся. Потому что снился ему вечный искусительный сон — Беатриса купается в море, а он смотрит из-за кустов, весь дрожа от желания. Рене считал такие сны предательскими по отношению к Шанталь. Проснулся и тут же ощутил запах зверобоя и незнакомое гибкое тело под собой.

— Беатриса, это ты? — в ужасе прошептал он.

— Да, я, — сдавленно ответила она, не размыкая объятий.

— Боже, ты с ума сошла? Что ты творишь? Я же не знал… я не хотел! — бормотал Рене.

А сам тонул в сладком плену её прекрасных длинных ног, осыпал поцелуями грудь, о которой мечтал семь лет подряд. Ни в одной женщине нет такого волшебства, такого упоения, как в Беатрисе.

— Ты хотел, Рене, — с тихим смехом ответила она. — Ты всю жизнь меня хочешь!

— Сумасшедшая ты девчонка!

Они одновременно достигли сладкого финала с одинаковым сдавленным стоном. Ещё долго Рене лежал, уронив лицо на плечо Беатрисы, соединив живот с её лоном.

— Райская сладость, — бессильно проговорил он. — Никогда в жизни мне не было так хорошо!

— Потому что я по-настоящему твоя жена. Я для тебя и родилась на свет, — ответила Беатриса.

И тут же вздрогнула. У ворот замка трубили рожки. Охотники прибыли. Нужно быстро одеться и бежать в свою спальню.

Глава 41. Безупречный Конте де Витри

Охотники так устали, что лишь быстро выпили горячего вина, поели жаркого и немедленно отправились спать. Граф де Мельгёй был рад услышать, что Рене добрался до замка. Все волновались, когда поняли, что он отбился от отряда.

— А я не сомневался, что он найдёт дорогу. Чтобы моряк заблудился где бы то ни было — это немыслимо! — сказал он, и тут же поднял вверх руку с кубком. — За нашу победу над зверями, друзья! Когда вернёмся в город, отпразднуем на славу!

Беатриса улыбалась через силу. До сих пор её терзали два чувства — немыслимого счастья и тяжкого стыда. Произошло то, о чём она так долго мечтала. Но теперь счастье выглядело, как грех, от которого на душе было нестерпимо тошно.

— Как вы с Жаком проводили время, дорогая? — спросил граф, когда они вошли в спальню. — Надеюсь, не скучали? Жак поднимался на башню?

— Да, он просто в восторге от замка и от всего этого приключения, — ответила Беатриса притворно бодрым тоном. — Так набегался, что заснул, как убитый.

— Я вырвал для него пять клыков от самых крупных зверей, — сообщил граф, раздеваясь. — Завтра егерь очистит их, просверлит и наденет на шнурок.

Он опустил голову на подушку и тотчас заснул. И Беатриса испытала мрачную радость, от того, что муж сегодня не тронул её. Пусть запах Рене подольше останется на её коже. Она забралась под одеяло рядом с графом, закрыла глаза и тотчас вспомнила всё в подробностях. Спящего Рене, темноту, в которой он подался к ней, его быстрое дыхание и сладость, затопившее разум блаженство.

Господи, как это было прекрасно.

Господи, какой стыд.

Назавтра все проснулись поздно. Около полудня Жасента приказала бить в колокол, чтобы поднять, наконец, охотников.

— Вставайте, господа! Завтрак готов! — кричали слуги в коридорах замка.

Маленький Жак ворвался в спальню родителей и радостно завопил:

— Смотрите, что у меня есть!

Он тряс кожаным шнурком, на котором висели пять громадных волчьих клыков. Жаме, оруженосец графа, встал пораньше и смастерил это жутковатое украшение.

— Я буду носить его на шее! — говорил Жак. — Барто говорит, что такой талисман защищает от порчи и нечистой силы.

— Неужто ты веришь в эти глупости, сынок? — спросила Беатриса, целуя его.

— Лучше пусть амулет притягивает к тебе силу и смелость, — сказал граф.

Умывшись и одевшись, супруги Мельгёй поспешили в трапезную. Беатриса окинула собравшихся быстрым взглядом и тотчас заметила, что Рене среди них нет.

— А где мессир де Конте? — негромко спросила она Жасенту. — До сих пор спит?

— Наоборот, поднялся раньше всех и уехал, — с улыбкой ответила та. — Насилу я уговорила его позавтракать. Но чувствовал он себя вполне бодро.

— Ну, и слава Богу! — с напускным равнодушием проговорила Беатриса. — Значит, просто переутомился, как и говорил твой лекарь.

Сердце её сжалось от неприятного предчувствия. Значит, Рене тоже мучает стыд. Как бы не натворил чего-нибудь, с тоской подумала Беатриса.

Сразу после завтрака охотники отправились по домам. По пути в Монпелье они раздавали волчьи трупы окрестным крестьянам, чтобы те могли взять себе шкуры на зимнюю одежду. Вслед охотникам неслись благословения, и настроение у всех было прекрасное. Оно улучшилось ещё больше, когда прямо перед воротами Монпелье всех окатило проливным дождём.

— Дождь пошёл! Значит, потеплело! — воскликнул дядя Беатрисы, Гастон де Пертюи. — И весь этот чёртов снег растает!

Действительно, в ближайшие дни все снежные заносы растаяли. Вернулась привычная средиземноморская зима — солнце и дожди. Однажды в полдень даже радуга появилась над монастырём святого Бенуа.

— Это благой знак! — заявила кормилица Рашель. — Значит, год будет хорошим!

И рассказывала всякие занятные истории о природных знамениях, предвещавших счастливые события или бедствия вроде поветрий, засухи, лесных пожаров. Служанки слушали Рашель с разинутыми ртами, а

Беатриса не проявляла никакого интереса. Так же равнодушно она отнеслась к сообщению графа о том, что на следующей неделе он устраивает бал.

— По какому поводу? — спросила она с притворным оживлением.

— В честь победы над волками, — усмехаясь, ответил он. — А кроме того, хочу повеселить тебя, дорогая! Ты какая-то грустная в последние дни.

Беатриса вздрогнула. Он заметил, не дай Бог, догадается!

— Просто у меня больные дни приближаются, — смущённо проговорила она.

“Проклятие Евы” и в самом деле, дало о себе знать тем же вечером. Беатриса впервые в жизни порадовалась этому — по крайней мере, ей не придётся теперь притворяться весёлой. Можно лежать в постели и говорить всем, что живот болит.

Впрочем, уже на второй день нянька пришла с жалобой на Жака.

— Весь день ничего не ест, мадам! И уроки не учит, которые учителя задали. Сидит под лестницей, как, простите на слове, бродячий кот, ни с кем не разговаривает.

— Скажи, что я больна и прошу его прийти сюда, — сказала Беатриса.

Ещё не видя Жака, она ощутила тяжкое предчувствие. Мальчик вошёл такой мрачный и подавленный, что Беатрисе стало не по себе. Когда граф де Мельгёй вернул ей ребёнка, она пообещала: “ Я буду тебе самой любящей и верной женой”. Бог наказывает клятвопреступников. Неужели он покарает изменницу Беатрису через её ребёнка?

— Что случилось, Жак? — спросила она, обнимая сына. — Тебя кто-то обидел, дитя моё?

— Нет, — ответил мальчик.

Из глаз у него хлынули слёзы. Не по-детски вздохнув, Жак пробормотал:

— Один мальчик сказал, что отец мне неродной!

Беатриса смертельно побледнела. “Один мальчик”, это конечно, восьмилетний сын Жаме, оруженосца графа. Он просто передал Жаку то, что слышал от взрослых. Беатриса понимала, что со временем сын узнал бы правду. Не будь он таким умным, это произошло бы лет десять спустя.

— А ты понимаешь, что значит “неродной”? — спросила Беатриса.

Она готова была услышать самое страшное. Но Жак лишь пожал плечами и тихо проговорил:

— Не очень. Я думаю, у вас был раньше другой муж.

— Да, — легко согласилась Беатриса. — Он был моряк. Ушёл в плавание и погиб во время бури. Ты тогда ещё рос у меня в животе.

— И поэтому вы меня отдали? — спросил Жак, быстро посмотрев ей в глаза.

— Куда отдали? — осторожно произнесла Беатриса.

— Я помню, что раньше жил в другом месте. Там были коровы, и куры, и большие дети, и мне давали молоко из бутылки, — ответил Жак.

Беатриса почувствовала, что по спине у неё бежит ледяная дрожь.

— Детка, ты не можешь этого помнить, — изумлённо прошептала она. — Ты был совсем крошечный… да, мои родители отправили тебя к кормилице в деревню, потому что я сломала ногу и не могла заботиться о тебе, её следует. А потом я вышла замуж за графа де Мельгёй, и мы сразу забрали тебя.

— Да, я помню, — уверенно проговорил Жак. — Мы с няней ехали в карете, а Жаме и слуги — верхом.

Беатриса прижала его к себе и зашептала молитву.

— Матушка, почему вы молитесь? — удивился ребёнок.

— Я так счастлива, что ты у меня есть, дорогой мой! — тихо ответила она. — И граф, мой муж, тоже. Он по-настоящему любит тебя. И ты ведь тоже любишь его, правда?

— Конечно! — воскликнул Жак. — Очень люблю!

— Родной — это не обязательно, у кого такая же кровь, — продолжала Беатриса. — Это тот, кто заботится о тебе, защищает, помогает. Кто всегда добр и ласков к тебе. Кто никогда тебя не предаст. Запомни это!

Она говорила сыну, а на самом деле — внушала самой себе. Потому что её мучил стыд, а одновременно томили любовные желания. И Беатриса не понимала, какое из этих чувств преобладает.

Рене де Конте получил от графа де Мельгёй приглашение на бал. Шанталь с восторгом начала готовиться — шить новые платья для себя и Батистины, заказывать нарядные туфли и головные уборы. Служанки сбились с ног, бегая к входной двери, в которую то и дело стучали торговцы тканями и мастерицы.

Сначала подготовка приносила только радости. Портнихи, вышивальщицы и кружевницы рассказывали увлекательные истории. Шанталь угощала их сладостями и даже подпевала, когда мастерицы затягивали любовные песни. Больше всего сплетен приносила горбатая шляпница Кандида. Шанталь недолюбливала эту женщину, зато Батистина и служанки слушали её с превеликим интересом.

Но столь приятная обстановка была нарушена внезапным скандалом. Шанталь начала неудержимо рыдать и выгнала двух портних. Перепуганная Батистина побежала за Рене, который сидел в трапезной, задумчиво перелистывая свои любимые книги по навигации.

— Идите скорее сюда, братец! — закричала Батистина с лестницы, — Шанталь так плачет, так плачет, просто ужас!

Рене бегом поднялся на второй этаж и обнаружил жену лежащей вниз лицом на кровати среди отрезов шёлка, мотков ниток и тесьмы. Служанка и нянька причитали над нею, пытаясь успокоить. Шанталь рыдала, как безумная.

— Что случилось, дорогая моя? — крикнул Рене.

Первое, что пришло ему в голову — кто-то из мастериц донёс ей о том, что произошло во время волчьей охоты. Он жестом приказал прислуге удалиться и бросился обнимать Шанталь.

— Рене, мне не подходит ни один фасон! — простонала она. — Три раза перешивают, но всё без толку! Ничего на меня не сошьёшь, кроме мешка с рукавами!

— Почему? — удивился Рене.

— Потому что я толстая! Безобразная, толстая, как корова, как крестьянка! Разве ты сам не видишь?

— Нет, — серьёзно ответил Рене. — Ничего подобного! Ты такая же, как была. Может, немножко поправилась, но мне так даже больше нравится.

Шанталь тотчас перестала рыдать и ошарашенно уставилась на него.

— Ты правда так думаешь, Рене? Или просто врёшь, чтобы меня утешить?

Он ответил как можно убедительнее:

— Разве я когда-нибудь обманывал тебя, милая?

Она села и прижала к себе платье, чтобы ткань обтянула тело.

— Посмотри, разве это “немножко поправилась”? Да я была вдвое тоньше, когда мы поженились!

— Ну, и что? — ответил Рене. — Когда я вернулся после ранения, то был тощий, точно скелет. Ты же не разлюбила меня из-за этого.

Шанталь вновь ударилась в слёзы.

— Я уже никогда не похудею, Рене! Моя матушка говорила, что поправилась сразу после того, как родила Гийома. И ты знаешь, какая она толстая…

— Боже, Шанталь, большинство женщин поправляется после родов. И никто не убивается из-за этого. Какая же ты глупенькая, любовь моя!

— Значит, тебе всё равно, красивая я или нет? — сердито спросила она.

Рене вновь обнял её и стал убеждать, что она по-прежнему красива, а сохранить девичью фигуру на всю жизнь удаётся очень немногим женщинам.

— А потом мужья изменяют своим жёнам потому, что те подурнели! — уткнувшись в его плечо, проговорила Шанталь.

Рене осыпал поцелуями её заплаканное лицо.

— Что за вздор ты городишь, дурочка! Я не способен изменять. Ни по какой причине. Перестань реветь, и позови назад портних. Если не будешь капризничать, они быстро подберут тебе красивый фасон.

На другой день Шанталь как ни в чём ни бывало проводила время с портнихами. Одна из них предложила сшить платье по новой венецианской моде — подпоясанное под грудью, с глубоким треугольным вырезом. Такой силуэт удачно скрадывал полноту, и Шанталь с радостью согласилась.

Но тут же разразился новый скандал. Утром, когда Рене собирался на службу, явилась портниха со своей юной помощницей. Когда девчонка снимала плащ, из её рукава прямо под ноги Рене выпал листок бумаги. Небольшой, вроде счёта из лавки.

Рене подобрал бумажку и невольно скользнул по ней глазами. Записка начиналась со слов: “Батистина, любовь моя!”. Изумлённый Рене прочитал вслух всю записку:

— Батистина, любовь моя! Жду тебя сегодня на прежнем месте в четыре часа пополудни.

Рене и Шанталь одновременно обернулись к Батистине. Та покраснела, как варёный рак.

— Это что такое? — строго спросила Шанталь.

— Не знаю. При чём тут я? — нервно передёрнув плечиками, ответила девчонка. — Это же не моё!

— Но написали тебе. И передали через неё!

Шанталь указала на помощницу швеи, и гневно обратилась к той:

— Мари, кто дал тебе это письмо?

Девчонка задрожала, бросив на Батистину взгляд, полный ужаса.

— Не знаю, мадам!

— Как не знаешь? — закричала портниха, у которой Мари была в услужении. — А ну говори немедленно, дрянь!

— Мадемуазель знает, — прохныкала девчонка. — Пусть мадемуазель скажет!

— Ничего я не знаю! Она всё врёт! — завопила Батистина.

Обе девчонки ревели и шмыгали носами. Шанталь беспомощно посмотрела на Рене.

— Что же, — угрожающе проговорил он. — Раз не сознаются по-хорошему, придётся обеих выпороть.

Портниха тотчас ухватила Мари за ухо.

— Говори, негодяйка! Кто дал тебе письмо?

— Слуга! — завизжала девчонка. — Его зовут Эрве. Рыжий, с улицы Салюсон. Отпустите, мадам, больно!

— Салюсон? — удивилась Шанталь. — Я никого там не знаю. Отпусти эту дурочку, Саломея, она всё равно больше ничего не знает. Надо разбираться с Батистиной!

Но виновница происшествия отпиралась до последнего. Шанталь схватила её за руку и поволокла наверх, в свою спальню. Рене последовал за ними. Шанталь кликнула служанку и заперла дверь на засов.

— Батистина, мы спрашиваем тебя в последний раз, — холодно произнёс Рене. — Если не ответишь, кто написал тебе это письмо, Шанталь и служанка будут держать тебя, а я — хлестать вот этим.

Он снял пояс и сложил его вдвое. Батистина задрожала.

— Пусть тебе будет и больно, и стыдно! — с угрозой добавила Шанталь.

Батистина обвела всех затравленным взглядом и в отчаянии разревелась.

— Ладно, я скажу! Но в этом ничего плохого нет, клянусь! Я встречаюсь с одним молодым человеком. Уже месяц. Он очень приличный, не студент!

Батистине строжайше запрещалось даже глядеть в сторону студентов.

— О, Господи! — вскрикнула Шанталь. — Где ты с ним встречаешься? Как?

— Когда иду с урока музыки, — всхлипывая, ответила Батистина. — Мы просто гуляем и болтаем, ничего больше. Пару раз он приглашал меня в кабачок “Две луны”. Мы ели сладкие пирожки и пили гипокрас.

[Гипокрас — сладкое вино с пряностями]

— Я говорил, нельзя отпускать её одну, даже без служанки! — сказал Рене.

Шанталь прижимала ладони к вискам, словно у неё разболелась голова.

— Братец, клянусь вам, это очень порядочный молодой человек, — сквозь слёзы выговорила Батистина. — Он ваш знакомый, служит у сенешаля.

— Кто же это? — быстро спросил Рене.

— Мессир Юрбен де Треман.

Рене ахнул от ужаса. Шанталь, плохо знавшая Юрбена, вопросительно взглянула на мужа. Тот молчал, не в силах собраться с мыслями.

— Какой же он тебе молодой человек? — сердито спросила Шанталь. — Мне кажется, он даже старше Рене.

— Ну и что? — строптиво возразила Батистина. — Он на восемь лет старше меня. Разве люди не женятся с такой разницей в возрасте?

Рене схватил Шанталь за руку и вышел с нею за дверь.

— Милая, этот Треман — сволочь, каких мало!

Он вкратце перечислил похождения Юрбена в ранней молодости. Обокрал родных сестёр, жил с бывшей любовницей собственного отца, состоял на содержании у богатых дам вдвое старше себя.

— И до сих пор крутит романы с замужними дамами.

— Боже, какой ужас! — вскрикнула Шанталь. — А вдруг он с Батистиной уже…

— Я о том же подумал, — тихо ответил Рене.

В итоге Батистину посадили под замок, а служанку отправили к соседке-повитухе с просьбой явиться срочно.

— Пусть она осмотрит эту маленькую негодницу, — сказала Шанталь. — И скажет, есть ли у нас повод для беспокойства.

— А я поеду к графу, — ответил Рене. — Пусть он поставит Тремана на место. Где это чёртово письмо?

Он застал графа во дворе, когда тот прощался с Беатрисой и Жаком. В северном предместье Монпелье разбойники напали на купеческий караван. Мельгёй собирался провести расследование, но ради Рене вернулся в служебные покои.

Беатриса молча прошла за мужчинами. Это был первый раз после волчьей охоты, когда она встретила Рене. Он не смотрел ей в лицо, и Беатриса тотчас поняла — он мучается от стыда за произошедшее не меньше,чем она сама. И от этого на душе стало ещё тоскливее.

Треман взял записку из рук Рене и слабо улыбнулся.

— Не буду отрицать, я ухаживал за мадемуазель де Терме. Простите, что делал это без вашего ведома, Рене. Но намерения у меня самые серьёзные. Я собираюсь посвататься к мадемуазель де Терме.

— Порядочные люди так не поступают! — строго проговорил граф. — Сначала следует поговорить с родителями девушки или её опекунами. Почему вы не обратились к шевалье де Конте?

Юрбен приложил руку к сердцу таким изящным жестом, что Беатриса печально улыбнулась. Конечно, юная наивная Батистина не устояла перед красавцем, из-за которого и взрослые женщины теряли головы. От этих мыслей Беатрисе почему-то стало ещё грустнее.

— Я хотел сначала заручиться согласием девушки, — быстро проговорил Юрбен. — Видит Бог, я на самом деле полюбил мадемуазель де Терме. А влюблённые ведь не владеют собой…

— Не разыгрывайте перед нами трубадура, Треман! — презрительно сказал Рене. — Оставьте свои штучки для вдовушек, у которых вы обчищали сундуки! С вашей репутацией свататься бессмысленно — все откажут. Вот вы и решили соблазнить Батистину, чтобы у нас выхода не было!

С лица Юрбена мигом сошло любезное выражение. Он спросил с тихой яростью:

— Чем же я нехорош для вас, Конте? Я человек сенешаля, у меня много заслуг перед Монпелье. А уж если попрекать прошлыми грехами, то я, по крайней мере, не бросал в беде невесту, которая меня любила. Именно так вы и поступили, безупречный Конте де Витри!

— Прекратите, Треман! — гневно приказал граф.

Он заметил, как дрогнуло лицо Беатрисы. Она закрыла лицо руками и выбежала за дверь. Рене обернулся ей вслед и увидел на пороге слугу из своего дома. Тот молча подал листок бумаги. Рене развернул записку и увидел два слова, написанные почерком Шанталь: “Всё хорошо”.

— Вы оказались умнее, чем казалось, Треман, — сквозь зубы произнёс Рене. — И не смейте даже за сто шагов приближаться к Батистине!

Глава 42. Просто не повезло в жизни

За окном стучал дождь — тоскливый, как плач измученного сердца. Беатриса смотрела на него сквозь мутное стекло и даже не притворялась, что шьёт. Она слышала с лестницы звонкий голосок Жака, который говорил поучительно:

— Криво получилось. Ещё раз пропиши. А теперь я тебе продиктую, а потом проверю…

“Рене ни разу не посмотрел на меня, — повторяла про себя Беатриса. — Значит, не просто стыдится того, что было. Он обиделся. За что? Ведь я ничего требую”.

Он зажмурилась и прижалась лбом к стеклу. На улице монотонно кричал разносчик:

— Пироги с рыбой, с сыром, с требухой! Пироги с рыбой, с сыром, с требухой!

“Я должна поговорить с ним начистоту, — думала Беатриса. — Или написать письмо? Нет, письмо может попасть в руки Шанталь. Лучше поговорить… удобнее всего сделать это на балу”.

Послышались осторожные шаги. Служанка Мели позвала негромко:

— Мадам, вам передали вот что.

И протянула Беатрисе букетик фиалок, перевязанный синей лентой. Среди цветов белела записка.

— О, Господи, — растерянно проговорила Беатриса. — Цветы? Зимой?

— Некоторые цветочники выращивают их дома, мадам, — сказала Мели. — Но это больших денег стоит.

Беатриса отвернулась, чтобы скрыть от Мели дрожь в пальцах. Развернула записку, но вместо чёткого почерка Рене увидела летящие строчки с прихотливыми завитушками: “Нижайше прошу прощения за то, что задел ваши чувства. Я очень виноват перед вами. Юрбен де Треман”. Беатриса грустно улыбнулась.

— Поставь цветы в воду в моей спальне, — приказала она служанке.

Во дворе послышался стук копыт. Это граф вернулся, пора подавать обед, подумала Беатриса. И поспешила вниз, чтобы встретить мужа у входа, как делала всегда. Жак уже радостно прыгал перед дверью, держа в руке надкушенный пирожок.

— Сынок, зачем ты ешь перед обедом? Кто тебе это дал? — рассеянно спросила она.

— Барто купил мне пирожок с требухой, — гордо ответил Жак.

— Фу, гадость какая! — возмущённо ответила Беатриса. — Немедленно выброси! Отдай собакам!

— Но Барто сказал, что это моя награда за то, что я обучил его грамоте. Всего за три дня, матушка!

Беатриса обернулась и смерила Барто презрительным взглядом. В это время вошёл граф. Он поцеловал жену и сына, потом сбросил на руки Барто плащ и шляпу. Беатриса поднялась под руку с мужем на один пролёт лестницы. Обернулась, потому что почувствовала на себе жёсткий взгляд. Барто смотрел на неё так презрительно, что она вдруг поняла — он знает о том, что случилось во время волчьей охоты. Или догадывается.

“Да наплевать! — мысленно воскликнула она. — Что он сделает? Расскажет Раймону? Тот выкинет его из дома пинком под зад”.

За обедом граф спросил, приходил ли с извинениями Треман.

— Он спрашивал у меня разрешения, можно ли это сделать.

— Лично не приходил, прислал цветы и записку, — с улыбкой сказала Беатриса. — Бог с ним, я не из-за него расстроилась. Просто вспомнила то, что было тогда…

Граф погладил её по руке.

— Не думай об этом, любовь моя.

Немного позже он добавил, что не считает Тремана дурным человеком.

— Я считаю, что каждый может измениться. К сожалению, люди чаще меняются к худшему. Но я видел и обратные примеры.

— Юрбен неплохой, — согласилась Беатриса. — Ему просто не повезло в жизни.

Шанталь запретила Батистине ехать на бал. Девчонка ревела и скулила, как щенок, и Рене упрашивал жену простить её.

— Нет, — твёрдо проговорила Шанталь. — Она должна осознать свою вину. Мы с тобой отвечаем за неё перед родителями, а она так нас подвела!

Впрочем, на балу Шанталь мгновенно забыла все неприятности. Она услышала множество комплиментов, и чувствовала себя красавицей, как прежде. Венецианское платье удивительно шло ей, и Шанталь сияла от удовольствия. На первый же танец её пригласил граф де Мельгёй. Рене танцевать не пошёл. Стоял у колонны, беседуя со своим другом Обером, и ни разу даже не посмотрел в сторону Беатрисы.

“Что на него нашло, в конце концов? — с раздражением думала она. — Ведёт себя так, точно я нанесла ему смертельную обиду! “

Она едва удерживалась от того, чтобы подойти к Рене и задать эти вопросы в лоб. Но нет, пока рано. Пусть гости выпьют побольше вина и перестанут пристально наблюдать друг за другом.

На празднике не было ужина — только напитки, лёгкие закуски и сладости. Беатриса ничего не пила и не ела, так мучили её тоска и беспокойство.

— Позвольте пригласить вас, мадам? — услышала она над головой.

Это был Юрбен де Треман. Граф не отказал своему помощнику в приглашении, потому что считал скандал с молодыми Конте исчерпанным. Внешне Юрбен выглядел лучше всех мужчин на балу, но вёл себя скромно, почти ни с кем не разговаривал.

— Вы меня простили, графиня? — спросил он, когда Беатриса подала ему руку.

— Бросьте, Юрбен! — дружелюбно ответила она. — Во-первых, для вас не графиня, а просто Беатриса. А во-вторых, вы ничем передо мной не провинились. Ну, сорвались, как и Рене, с кем не бывает.

— Не я первый начал, вы знаете, — с улыбкой ответил он.

— И вообще, вся эта история ужасно глупая, — продолжила Беатриса. — Не любите вы эту Батистину.

— Не люблю, — согласился Юрбен. — Просто увлечение. Девочка миленькая, весёлая, неглупая. Но я и правда, собирался посвататься. Чтобы всё было, как у людей, и никто больше не попрекал меня старыми грехами, как сделал это Конте.

— Я никогда не верила сплетням, которые рассказывали о вас, Юрбен. Вы были моим другом, мне этого достаточно.

— Спасибо, дорогая, — серьёзно проговорил Треман. — Вы одна не бросили меня, когда все остальные презирали.

— А вы не забывали меня, — ответила она. — Когда все остальные отвернулись.

Они дошли до конца зала вслед за вереницей танцующих пар, и тут музыка смолкла. Басседанса закончилась, кавалеры провожали дам на места.

— Была причина, — сказал Треман, ведя Беатрису под руку. — Я был в вас влюблён.

Она удивлённо глянула ему в глаза.

— Я даже хотел на вас жениться. Когда произошло то несчастье, — быстро добавил Юрбен. — Честное слово! Просил крёстного поехать к вашим родителям и посвататься от меня. Он отказался.

Беатриса стиснула зубы и отвернулась, чтобы не расплакаться перед всеми.

— Не надо, Юрбен, — тихо сказала она. — Зачем теперь-то об этом.

— Я опять вас расстроил? — умоляюще спросил он.

— Нет. Просто уже нет смысла.

Юрбен поцеловал ей руку и поспешил отойти. Его слова взбаламутили и без того встревоженную душу Беатрисы. Она сидела оцепеневшая, не заметив даже Жасенты, которая протянула ей серебряное блюдце с мороженым.

— Возьми, дорогая! У вас очень вкусное мороженое. Попроси, пожалуйста, у вашего повара рецепт для меня!

Беатриса молча кивнула. По знаку графа музыканты сделали небольшой перерыв, чтобы гости могли поболтать и выпить вина. В толпе не видно было Рене. Может быть, он вышел с друзьями на балкон?

— Я вижу, ты по-прежнему дружишь с Треманом? — спросила Жасента. — Говорят, он исправился и ведёт себя безупречно. А я, знаешь ли, не верю в такие вещи. Сколько бы волк не прикидывался овечкой…

Беатриса не слушала. Разноцветные платья и кафтаны, блестящие головные уборы, серебряные кубки и свечи — всё слепилось для неё в один пёстрый комок. Как самодельный мяч, скрученный ребёнком из тряпок.

“Запустить бы этим мячом куда подальше, — думала Беатриса. — Чтоб не видеть больше никого из вас “.

Он отвечала на вопросы Жасенты односложно, а то и невпопад. Благо, вскоре перерыв закончился, музыканты заиграли ритурнель. И тут Беатриса увидела в другом конце зала Рене. Сердце у неё загрохотало так, что заглушило музыку. Рене повёл Шанталь танцевать, и та радостно улыбалась всем вокруг.

Колкая дрожь осыпала руки и плечи Беатрисы. Она с трудом смогла ответить мужу, когда он позвал её танцевать:

— Мне пока не хочется, милый. Попросил бы ты Шанталь, чтобы послала слугу за бедной Батистиной. Зачем лишать девочку праздника из-за сущей чепухи?

Потом граф отошёл к друзьям, а Беатриса поспешно налила себе вина. Это было крепкое бургундское, от которого голова мгновенно закружилась. Беатриса выпила два кубка подряд. И довольно сильно опьянела, зато набралась, наконец, смелости встать и пойти прямиком к Рене.

— У меня важный разговор. Выйдем в коридор. Быстрее!

Взяла его за руку и повела за собой.

— Ну, что? — холодно спросил Рене, едва они оказались вдвоём в проёме между двумя окнами.

Только свет луны проникал сюда, убывающей печальной луны, похожей на старинную выщербленную монетку.

— Что ты хотела сказать?

— Рене, я вижу, что ты сердишься на меня. За что? Я знаю, что поступила не совсем честно…

— Не совсем честно? — с тихим гневом повторил он. — А если бы всё было наоборот? Если бы это я залез ночью к тебе в постель и соблазнил тебя в темноте? Ты сказала бы, что тебя взяли против воли, изнасиловали…

— Никогда я не сказала бы такого о тебе! — горячо воскликнула Беатриса.

Рене приложил кончики пальцев к её губам.

— Говори тише! Прошлым летом я поддался искушению и пытался сбить тебя на грех. Тогда ты сказала — нет, я ни за что не стану изменять мужу. И это было правильно.

Беатриса хотела возразить, но Рене вновь остановил её.

— Что нашло на тебя сейчас? Зачем ты устроила мне такую подлость?

— Так это было только подлостью для тебя, Рене? — яростно выкрикнула Беатриса. — А что ж ты не выскочил из кровати, не убежал, как Иосиф Прекрасный от жены египетского вельможи? И ещё говорил, что ничего слаще в жизни не пробовал!

Рене на миг отвернулся. Губы у него дрожали, лицо в лунном свете казалось серо-чёрным, словно у призрака.

— Я говорил правду. Только от этого никому не лучше, Беатриса. Знаешь, когда я был прошлой зимой на севере, мой дед посоветовал мне смириться с тем, что есть. Жить с женой, которую дал мне Господь, и не травить душу ни тебе, ни себе.

— Родители за тебя расторгли помолвку, жена за тебя решает, идти ли тебе в море, теперь ещё и дед указывает… — язвительно сказала Беатриса. — А когда ты будешь жить своим умом?

Рене посмотрел ей в лицо так резко, что Беатриса вздрогнула, словно от удара.

— Я сам так решил. Мужем и женой нам никогда не быть, а другого я не хочу. Не хочу вечно сгорать от стыда перед Шанталь и графом. Давай забудем о том, что было, Беатриса! И не заводи больше разговоров об этом.

Он уже сделал шаг в сторону, но Беатриса схватила его за рукав.

— Я люблю тебя, — прошептала она. — Безумно люблю тебя! Что же мне делать, Рене?

— Прошу тебя, — умоляюще прошептал он, — успокойся. Ты пьяная. Поднимись к себе в спальню и не выходи к гостям. Я боюсь, что ты устроишь скандал.

Беатриса шагнула наперерез ему и злобно спросила:

— А ты знаешь, что Юрбен де Треман хотел жениться на мне, когда твои родители разорвали помолвку? Даже он, оказывается, благороднее, чем ты!

Рене молча вырвался от неё и поспешил в зал.

Беатриса с трудом поднялась на второй этаж, в свою спальню. Её шатало во все стороны, но едва Мели сунулась к ней, Беатриса крикнула:

— Пошла вон!

В темноте она нашарила под кроватью ночную посуду и склонилась над ней в приступе рвоты. Потом перешла к умывальному столику, ополоснула лицо из кувшина и напилась воды. Опьянение прошло, а вместе с ним исчезли любовные страдания, боль и тоска. Теперь Беатриса ненавидела Рене де Конте, думала о нём с лютой злобой. Достав из кошелька на поясе мятную пастилку, она разжевала её и пошла назад в танцевальный зал.

— Убирайся ты к дьяволу, Рене де Конте! — сказала она вслух. — Ты для меня умер. Погиб в море во время шторма!

Утром сразу после завтрака Беатриса отправилась проследить, как слуги наводят порядок в танцевальном зале после бала.

— Все скатерти нужно отдать в стирку, — распорядилась она. — А ковры вынести во двор, выбить, вычистить и убрать в кладовую.

— Слушаю, мадам, — ответила жена управителя.

Беатриса сама вышла во двор проверить, как выбивают ковры, чистят парадные подсвечники и полируют мелом серебряную посуду. Окна служебного покоя светились еле-еле — внутри явно горела всего одна свеча. Беатриса знала, что муж сегодня отправился в суд. Она постучала пальцами в окно. За стеклом показался Юрбен де Треман. Он жестом показал, что графа нет. Беатриса одними губами ответила: “Знаю”.

И тотчас поднялась на служебное крыльцо, отворила дверь. Юрбен уже шёл к ней навстречу.

— Доброе утро, Беатриса! Что привело вас в наш мрачный чертог? — с улыбкой спросил он.

— Я вчера навсегда поссорилась с Рене де Конте, — с детским озорством ответила она.

— Ох, какая странная новость! — изумился Юрбен. — Надеюсь, не из-за меня?

— Нет. Просто я поняла, кто он на самом деле, — с презрением проговорила Беатриса. — Трус, ханжа и маменькин сынок.

— Все Витри такие, — заверил Треман. — Мой покойный отец в молодости воевал в тех краях, много о них слышал. Они исключительно противные люди. Высокомерны, точно ведут свой род от царя Соломона, а сами сплошь лицемеры. Вы знаете, что дед Рене в молодости изнасиловал свою молочную сестру, а потом насильно повёл её под венец?

— О, Господи, — с отвращением проговорила Беатриса.

— А тётка Конте, та, что романы пишет — вообще трибада, — с усмешкой добавил Юрбен.

— Что это такое? — недоуменно спросила Беатриса.

— Женщина, которая любится с другими женщинами.

Беатриса даже перекрестилась. Юрбен посмеялся и сказал, что незачем ей забивать голову непотребными родичами Конте.

— И самим Конте тоже. Он предатель. Повёл себя с вами по-свински.

Беатриса опустила глаза и тихо произнесла:

— Я сама виновата. Никак не могла выбросить его из головы. Я ведь любила его с двенадцати лет! Вот вы любили кого-нибудь в детстве, Юрбен? Когда это самое светлое, самое чистое чувство?

— Да. Я любил так вас, — просто ответил Юрбен. — С четырнадцати лет. Помните, как мы однажды играли в салки здесь, в Монпелье, около монастыря?

— Помню, — растроганно произнесла Беатриса. — Это было весной, вскоре после Пасхи.

— Точно, — согласился Юрбен. — Мальчишки из городской школы выбежали на перерыв, и играли вместе с нами. Ваш Конте там тоже был.

— Да-да, — подхватила Беатриса. — Я всё время гонялась за ним.

— А я за вами, — улыбаясь, сказал Юрбен.

Беатриса смотрела в окно, словно видела там ту сценку из детства. И добавила негромко:

— Потом Рене постелил свой плащ на землю, и мы все сидели на этом плаще и ели что-то сладкое.

— Лакричные леденцы. Я их купил, — в тон ей произнёс Юрбен.

Беатриса повернулась и замерла, глядя ему в глаза. Небесно-голубые, такой цвет очень редко встречается у детей и девушек, но почти никогда — у мужчин. Взгляд у Тремана был странный, плавающий и одновременно жгучий. Беатриса сама подалась ему навстречу. Юрбен схватил её, прижал к себе, впился в губы поцелуем. Никто никогда не целовал Беатрису так страстно. Как будто жидкий огонь стекал с губ Юрбена и переливался в её кровь.

Она с трудом вырвалась из его рук.

— Не надо, Юрбен!

В ответ он снова поцеловал её — теперь в шею, а потом — в ложбинку между грудей. А дальше Юрбен ловко расстёгивал перламутровые пуговки на её корсаже, сдвигал батистовую косынку, жадно ласкал пальцами соски. Беатриса больше не сопротивлялась. За этим она и пришла, не так ли? За любовью того, кто был вернее ей, чем Рене де Конте.

Юрбен схватил её за руку, подтащил к двери и положил на скобы засов.

— О, что же мы делаем… — с коротким стоном сказала Беатриса.

Юрбен ещё несколько раз поцеловал её. Потом опустился на колени, завернул платье Беатрисы наверх и припал губами к её лону. Никогда прежде она не испытывала такой странной, томительно-сладкой, сводящей с ума ласки. После этого Юрбену уже не пришлось уговаривать. Он схватил Беатрису за талию сильно, почти грубо, подбросил вверх и вскинул на себя. Она едва успела обхватить его руками за шею. Так и было — стоя у двери, молча, в безумном напряжении, со стиснутыми зубами. Только опустив Беатрису на ноги, Юрбен издал короткий полустон-полувздох. И нежно поцеловал её в висок.

— Боже, какой ты сильный! — воскликнула она, прижимаясь лицом к его груди.

Глава 43. Не душа, а душонка

На второй неделе после Пасхи установилось едва ли не летнее тепло. Цвели яблони и миндаль, персиковые и абрикосовые деревья. Ветер приносил из окрестностей Монпелье благоухание оливковых рощ, окутанных белым кружевом весеннего цветения.

В один из этих прекрасных дней Шанталь и Батистина вдоволь нагулялись по лавочкам, заглянули в аптеку за корнем солодки и гвоздичным маслом — средствами, которые помогают при прорезывании зубов у младенцев. Церковные колокола отзвонили к последней дневной мессе. Значит, следовало возвращаться домой.

— Скоро Рене приедет со службы, — сказала Шанталь. — Надо успеть до его прихода проверить, как приготовили ужин. Не дай Бог, кухарка снова не допечёт пирог! Сразу уволю!

— Игрушку! — требовательно закричала маленькая Адель. — Купи игрушку!

— Ох, Боже! — воскликнула Шанталь. — Я и забыла, что мы обещали Аделетте игрушку!

Она решительно свернула в Канатный переулок, где торговал старик-игрушечник. Вокруг него вечно крутились уличные мальчишки и мамаши с малышами. На прилавке старика имелись и мячики, и куклы, сшитые из лайковой кожи, и волчки, и всевозможные деревянные зверюшки. Переулок был узенький, малолюдный, сливающийся с ещё более тихими улочками, где крыши домов почти соприкасались друг с другом, и даже в ясный весенний день стояла полутьма. Пока Шанталь и нянька выбирали игрушку, Батистина вертелась во все стороны и вдруг увидела в одной из узких улочек Юрбена де Треман.

Девушка не осмелилась окликнуть бывшего возлюбленного. Во-первых, боялась старшей сестры, а во-вторых, заметила рядом с Юрбеном даму. И хотя та была в маске и тёмном неприметном платье, Батистина сразу узнала Беатрису де Мельгёй. Второй такой фигуры просто не создавала природа. И походка — совершенно особенная, лёгкая, стремительная, как полёт бабочки. Батистина давно пыталась ходить, как графиня де Мельгёй, но пока выходило не очень похоже.

Забытый Богом переулок, маска, невзрачное платье — всё это возродило в памяти Батистины сплетни служанок, портних и вышивальщиц. Конечно, графиня де Мельгёй пришла сюда на тайное свидание с Треманом. Ревность ужалила Батистину. Она дёргнула сестру за рукав и быстро сказала:

— Смотри!

Шанталь обернулась и заставила момент, когда в одном из домов узкого переулка отворилась дверь. Юрбен пропустил Беатрису внутрь, а затем вошёл сам. Шанталь видела их всего пару мгновений, но тоже узнала. Ей стало до тошноты неприятно.

— Ах ты, Господи! — пробормотала она.

— А вы так ругали меня! — дрожащим голоском сказала Батистина. — Хотя я-то никогда не шлялась с ним по грязным закоулкам! Какая же развратница эта мадам…

— Замолчи! — строго перебила Шанталь. — Это не твоего ума дело!

Батистина надулась и стихла. Но ревность и уязвлённое самолюбие не давали ей покоя. За ужином, когда Рене упомянул графа де Мельгёй, Батистина выпалила:

— Граф такой хороший человек, а жена у него — настоящая потаскуха!

— Батистина! — гневно вскрикнула Шанталь.

Рене удивлённо посмотрел на юную свояченицу.

— Где ты набралась таких скверных слов, девочка? И чем, скажи на милость, тебя обидела мадам де Мельгёй?

Шанталь из-под стола показала Батистине кулак. Но та, вся кипя от ревности, выпалила:

— Мы видели её сегодня с мессиром де Треманом, она вошла с ним в грязный домишко в тёмном переулке, и на ней была маска! Вот так! Дураку понятно, они встречаются там на тайном свидании!

Рене растерянно взглянул на Шанталь. Она робко кивнула.

— Да, милый. Я тоже это видела.

— Если та дама была в маске, откуда вы знаете, что это — графиня де Мельгёй? — неуверенно спросил Рене.

— Я её ни с кем не спутаю, — ответила Шанталь. — Это точно была Беатриса! Но нас чужие дела не касаются.

Рене взял кубок и сделал несколько нервных глотков. Батистина злобно выкрикнула:

— Нет, надо рассказать графу! Он не заслужил, чтобы какая-то шлюха наставляла ему рога!

— Батистина, — хмуро возразил Рене, — не рассуждай о вещах, которые тебе не по разуму. Ты ещё ребёнок. Мы с твоей сестрой сами решим, как нам поступить. Впрочем, я согласен с Шанталь — это не наше дело.

— Братец, вы дружите с графом, он крёстный Адели! И вы не защитите его честь? — язвительно спросила девушка.

— Батистина, марш спать! — приказала Шанталь. — И держи язык за зубами, пока твоя болтовня не обернулась бедой!

Когда девушка, вся красная от злости, удалилась, Шанталь и Рене перешли к камину. В вечерней прохладе было так приятно посидеть у огня! Шанталь села на скамеечку для ног и уткнулась подбородком в колени Рене.

— Мне так страшно за Беатрису, — призналась она. — Помню, ты рассказывал о Тремане… ведь он отпетый негодяй. Как могла наша милая добрая Беатриса связаться с таким? Я очень её люблю! Но, конечно, доносить графу не стану.

— Я тоже, — хмуро произнёс Рене. — Думаю, мне нужно поговорить с самой Беатрисой. С ней явно творится что-то неладное!

— Да, милый, поговори с ней! — поддержала Шанталь. — Ты у меня такой умный! Всегда находишь нужные слова.

Беатриса встречалась с Юрбеном де Треман уже два месяца, не считая Великого поста. Два, а то и три раза в неделю они уходили в Лавровый переулок, где Юрбен снимал комнату нарочно для этих свиданий. Они встречались в любое время, когда граф уезжал по делам. Поскольку он всегда предупреждал жену об этом, она сама подходила к служебным покоям и барабанила пальцами в окно.

Беатриса никого не предупреждала, куда идёт. Если Рашель спрашивала, она сердито огрызалась:

— В церковь иду! И для этого мне не нужна стража!

В квартале Буало, где жили одни ремесленники, и где никто из знакомых не мог её встретить, Беатриса надевала маску. Знатные дамы и даже жёны купцов часто выходили в город в масках. Это никого не удивляло, и не считалось неприличным. А дальше Беатриса шла теми улицами, которые знала с детства. После уроков музыки она нередко убегала от брата и бродила здесь, ища приключений. Тогда ей казалось, что в каждом старинном доме есть потайные двери в волшебные королевства. Там живут добрые феи, исполняющие желания, зреют на чудесных деревьях плоды вечной юности, а из-за кустов выглядывают единороги.

Вот этот узкий, как кишка, переулок вливается в кривую улицу Агнца Божьего. На ней стоит старый-престарый дом, сложенный из рыжего гранита. Около дома в будке живёт лохматый пёс. Девять лет назад он был ещё щенком, и Беатриса часто угощала его уличными пирожками с требухой. Сейчас пёс постарел, но сохранил чутьё. При виде Беатрисы он приветственно поднимал уши и вилял хвостом. А она по-прежнему угощала его, принося из дома лакомства.

Налево от улицы Агнца Божьего тянется пустырь, а на нём — маленький зловонный пруд, в котором уличные дети круглый год пускают кораблики. Направо — Якорная улица, длинная, доходящая до городских ворот. Здесь находится школа. В детстве Беатриса подходила к зданию, забиралась на выступ над цоколем и заглядывала через мутное стекло.

Рене де Конте сидел на первой скамейке, почти у самого окна. Задумываясь над сложным заданием, он грыз кончик пера и сдувал волосы, непослушно спадающие на брови. Он не был самым красивым мальчиком в классе, но взгляд Беатрисы всегда притягивался к нему. А потом она сидела на краю фонтанчика напротив монастыря и царапала прутиком на земле: “ Рене, Рене, Рене…”. И так до бесконечности, пока не приходил брат и с руганью не увозил её домой.

Треман оставлял коня возле маленькой часовни, у общественной коновязи. Там они с Беатрисой встречались и дальше шли вместе до Лаврового переулка. Вдова Шевре, у которой Треман снимал комнату, молча отпирала дверь и так же молча исчезала в глубине дома.

Когда Беатриса оказывалась в объятиях Юрбена, из её головы тотчас исчезали мысли о муже, беспощадно мучившие её до тайного свидания. Она забывала даже о Рене — о том, как сильно любила его прежде, и как яростно ненавидит сейчас. Наверное, во всём мире не было мужчины, столь умелого в любви, как Юрбен де Треман. Он никогда не предлагал Беатрисе вина, как обычно делают соблазнители. Он вообще мало пил, как она давно подметила. Его искусство пьянило сильнее самых крепких вин.

Каким бы нежным и опытным ни был граф де Мельгёй, как бы сладко ни было Беатрисе с Рене в их единственную ночь, это ни шло ни в какое сравнение с Юрбеном. В его пальцах словно пульсировала волшебная сила, губы были так горячи и нежны, что хотелось продлевать поцелуи бесконечно.

Юрбен чувствовал женское тело, как музыкант с идеальным слухом — лютню или ребеку. Он ощущал приближающееся блаженство и искусно растягивал его так, что Беатриса едва не теряла сознание. А как хорош собой он был! Ни единого изъяна, совершенная красота, как будто Всевышний создавал его нарочно для любви. К сожалению, только телесной. Чувства у Юрбена были короткие, импульсивные. Он не умел переживать так глубоко, как Рене и сострадать так искренне, как граф де Мельгёй.

“Зато он верный мне. Преданный, как пёс”, — думала Беатриса.

Она знала, что стоит ей приказать, Юрбен пойдёт за нею на край света. И украдёт для неё, и убьёт, и продаст последнюю рубашку. Он принадлежал ей до мозга костей. Правда, сама Беатриса почти не думала о нём за пределами дома в Лавровом переулке. Она думала о графе, любовь которого передавала, и о Рене, которого ненавидела.

Беатриса приказала слугам вымыть все окна в первом этаже дома и протереть стёкла до блеска. И вышла на балкон, выходящий во двор, чтобы проверить, в каком он виде. Скоро станет совсем тепло, и можно будет сидеть с подругами здесь. С балкона-то Беатриса и увидела Рене, выехавшего во двор. Он спешился и заговорил с Барто, но не прошёл в служебные покои, хотя граф был там.

— Мадам, к вам шевалье де Конте, — доложила Мели.

— Пригласи его в малую трапезную, — ответила Беатриса.

Сердце у неё заколотилось в тревоге. Что ему нужно? Зачем снова?

— Беатриса, прости, что отвлекаю тебя от дел, — сдержанно проговорил Рене. — Мне срочно нужно поговорить с тобой.

— Садись, — стараясь держаться как можно спокойнее, сказала она. — Что случилось?

Они сели — Беатриса на деревянный резной диванчик, Рене — в такое же кресло напротив. Взгляды встретились. Почти так же близко, как в ночь после волчьей охоты. Почти так же далеко, как в разных концах света.

— Беатриса, я всё знаю, — тихо проговорил Рене.

—’ О чём? — спросила она.

— Я знаю, что ты встречаешься с Треманом в ремесленном квартале, — быстро сказал Рене.

Беатриса побледнела. Несколько секунд её глаза жгли лицо Рене, а он смотрел в сторону, точно его самого уличили в позорной связи.

— Ну, и что? — наконец спросила Беатриса.

В голосе её не было вызова, скорее насмешка. Потому что она заметила на лице Рене страх и стыд. Совсем, как в заброшенной часовне, когда эти чувства перебороли его любовь к ней.

— Как — ну и что? — запнувшись, переспросил Рене. — Разве это хорошо, Беатриса? Изменять такому благородному человеку, как граф де Мельгёй с этой мазью Треманом… Поверить не могу, что ты…

— Я люблю Юрбена, — подняв подбородок, ответила Беатриса. — Но тебе невдомёк, о чём я говорю. Ты никогда не понимал, что такое любовь.

Рене привстал с кресла. На скулах у него выступили алые пятна. Совсем как тогда, когда мы нарвали плодов земляничного дерева в саду у еврея Исаев, вдруг вспомнила Беатриса. Рене объелся этих плодов и весь покрылся пятнами…

— Как ты можешь любить этого вора, этого развратника? — в ужасе спросил Рене.

Беатриса усмехнулась.

— Когда я была беременна в первый раз… всеми презираемая, брошенная, больная, Юрбен приходил навещать меня. Он даже хотел жениться на мне, чтобы спасти от позора. Тебя на это не хватило! И кто же для меня лучше — он или ты?

Рене покраснел до корней волос и быстро ответил, не глядя ей в лицо:

— Я не о себе говорю, Беатриса! Я о графе. Он обошёлся с тобой во сто крат лучше меня. И чем ты платишь ему?

Беатриса резко встала. И засмеялась то ли презрительно, то ли злорадно. Смех точь-в-точь, как у Тремана, с ужасом подумал Рене.

— Нет, ты именно о себе переживаешь, Рене де Конте! Тебя зло берёт, потому что я выбрала другого. Да, я больше не люблю тебя. Пускай вы все считаете Юрбена вором и развратником. Но он не трус, не лицемер, не предатель, как ты, Рене. У тебя нет ни воли, ни благородства, ни искренности. Ничтожество ты! Не душа, а душонка!

Рене сжал кулаки, вспыхнул, но тут же сдержался и проговорил сдавленно:

— Я не заслужил от тебя таких слов, Беатриса. Пришёл остеречь тебя и образумить, как друг. Но если ты опускаешься до оскорблений, мне тут нечего делать. Поступай, как знаешь, я ухожу.

— Если хочешь, расскажи графу, — вызывающе произнесла Беатриса. — Только знай, он всё равно не поверит! Но тогда и я расскажу Шанталь… о том, что было после волчьей охоты.

Рене обернулся, бросил на неё яростный взгляд.

— Подлая тварь, шлюха! — едва сумел выговорить он.

Беатриса рассмеялась и вновь стала на миг похожей на Тремана.

— Ну, с тобой я была не очень-то похожа на шлюху! Ты меня страшно разочаровал! Ни на что не годен, как мужчина. Никакого сравнения с Юрбеном или графом де Мельгёй. Даже бандиты в лесу и то были лучше тебя.

Рене отшатнулся, словно его коснулось ядовитое дыхание прокажённого.

— И как тебя Бог на земле терпит! — с отвращением пробормотал он и выбежал за дверь.

Рене ехал домой, чувствуя, что из глаз безостановочно льются слёзы. Несколько раз сворачивал в узкие полутёмные переулки, чтобы вытереть их, не привлекая к себе внимания прохожих. А когда, наконец, удалось унять позорную слабость, руки свело судорогой, пальцы тряслись, едва удерживая уздечку.

Шанталь сразу поняла, что муж не в себе. Бросилась к нему, отстранив служанку, сама сняла с него шляпу и плащ. Рене стоял у стены, оцепеневший, бледный, с остановившимися глазами.

— Ой, братец, что с вами! — вскрикнула Батистина. — Вы не захворали? Может, сбегать за лекарем?

— Подожди, сестричка, — осторожно возразила Шанталь. — Дай-ка, я сначала поговорю с мужем. Пойдём в спальню, милый!

Она усадила Рене в кресло и заперла дверь на задвижку. Вернулась к мужу, чувствуя леденящий страх. Точно так Рене выглядел, когда им овладел странный недуг, чёрная меланхолия, как называл это лекарь Коэнс.

— Что случилось, дорогой? — с трепетом спросила Шанталь.

— Я был у Беатрисы, говорил с ней, — дрожащим голосом ответил Рене.

— Неужто она так расстроила тебя? Господи, чем же? Расскажи мне всё, Рене!

Задавая вопросы, Шанталь вынула из шкатулки успокоительную настойку, которую всегда покупала “на всякий случай”. Нацедила в ложку двадцать капель, поднесла Рене. Он выпил и закрыл лицо руками. Проговорил еле слышно:

— Шанталь, я должен рассказать тебе кое-что. Думаю, после этого ты не захочешь видеть меня. Я поживу у родителей, а как только приедет дядя Тьерри, отправлюсь с ним в Перпиньян.

— Боже, что случилось? Или ты тоже переспал с Беатрисой? — в ужасе вскрикнула Шанталь.

— Да. Но не сегодня. После волчьей охоты. Помнишь, я рассказывал тебе, как заблудился в лесу, потом выбрался к замку Жасенты де Режемон…

Быстро, почти на одном дыхании, Рене поведал о своей измене. Шанталь вся тряслась. Но при этом не плакала, не перебивала. Когда Рене закончил, она зажмурилась и с жаром произнесла:

— Ты не виноват, милый! Она сама тебя соблазнила. Ты никогда так не поступил бы. Ты самый честный, порядочный и верный в мире.

Рене прижал её к себе и осыпал поцелуями.

— Неужели ты простила меня, детка?

— Конечно, мне больно, — всхлипывая, ответила Шанталь. — Но я оправдываю тебя. Во всём виновата Беатриса. Ещё бы, влезть голой в постель к бесчувственному мужчине! Не убивайся так, любовь моя! Я нисколько не сержусь на тебя.

Рене вздохнул, и глаза его снова сделались мутными от подступающих слёз.

— Она грозилась, что расскажет тебе, если я сообщу графу о её связи с Треманом. Боже, как я возненавидел её! Прекрасно понимаю, что она подцепила этого подонка, чтобы сделать мне назло. Когда поняла, что продолжения не будет.

— Господи! Да она совсем разума лишилась! — испуганно произнесла Шанталь.

— Похоже на то. Каких она мне гадостей наговорила… я вышел оттуда, как оплёванный. Шанталь, скажи… правда ли, что я трус, лицемер и никуда не гожусь в постели?

— Что за адская клевета? — возмутилась Шанталь. — Не слушай эту развратную женщину, Рене! Это у неё ни чести, ни совести — обманывает мужа, который её из грязи вытащил. Ты самый лучший на свете, любовь моя!

Рене прижался лицом к её плечу и бессильно бормотал:

— Как же я люблю тебя, Шанталь! Ты мой ангел! Но что, Боже всемогущий, случилось с Беатрисой? Всегда была такая добрая, такая великодушная…Почему она вдруг превратилась в злобную шлюху? Может, Треман заказал у какой-нибудь ведьмы любовный приворот?

— Не думай о ней! — гладя его по волосам, приговаривала Шанталь. — Выброси её из мыслей, забудь, что она существует! Она для нас умерла.

Глава 44. Любовный морок

Весенняя ночь была чудесна — с благоуханием тубероз и чистейшим звёздным небом. Но Беатрисе казалось, что от заката до рассвета её терзали в пыточном застенке. Стоило закрыть глаза, как вспоминалось лицо Рене, его глаза полные ужаса и отвращения. “Прости меня, — мысленно повторяла Беатриса. — Я не думаю о тебе так! Просто разозлилась… не на тебя! На самое себя, и на эту чёртову несправедливую жизнь. Прости, любовь моя!”

Она верила, что Рене может услышать её во сне. Иногда погружалась в тяжкую дремоту и видела мучительные спутанные сны. Вот они с Рене играют в салки около монастыря… вот рассматривают совиное гнездо на развалинах римской стены… целуются в садовой беседке…

Беатриса просыпалась от звука собственного голоса, который говорил со злой насмешкой: “Ты меня страшно разочаровал! Ни на что не годен, как мужчина!”. Ледяная дрожь охватывала её. Господи, зачем она сказала эту страшную жестокую ложь!

“Сразу же после завтрака поеду к нему и извинюсь. Если он в разъездах по городу, буду спрашивать всех прохожих, на какой улице его видели. Найду и буду умолять о прощении”, — думала она.

Голова горела, под веками жгло от невыплаканных слёз. Несколько раз Беатриса вставала с кровати, пила воду и металась по спальне. В конце концов, граф тоже проснулся и спросил:

— Что случилось, душа моя? Почему ты не спишь?

— Голова болит, — сдавленно ответила она. — Не обращай внимания, Раймон. Я сейчас лягу и постараюсь заснуть.

Она вернулась в кровать. Граф обнял её, стал гладить по голове, от чего Беатрисе стало ещё более тошно и стыдно.

“Рене, может быть, и простит меня. А Раймон? С ним как поступить?“

Перед рассветом, вконец измученная, она заснула. Уходя на службу, граф сказал Рашели:

— Не тревожьте мадам, она плохо спала ночью. И детей не пускайте к ней, пусть выспится.

Рашель ответила: “Слушаюсь”, а потом пояснила Мели:

— Что-то вышло вчера промеж Беа и молодым Конте. Как только он заявился, я сразу подумала — ну, опять растревожит ей всю душеньку, чёрт проклятый.

— И правда! Она как встретится с ним, потом несколько дней сама не своя, — поддакнула Мели.

— Сидел бы со своей толстухой! И чего лезет к нашей крошке, мало она от него настрадалась! — сердито проговорила Рашель.

И ловко ухватила за руку Жака, который вприпрыжку бежал к спальне Беатрисы.

— Куда? Не тревожь матушку! Она приболела. Иди вон, с Барто поиграй!

Беатриса проснулась от звона колоколов, после которого слуги всегда подавали завтрак. Ей снилось что-то хорошее, милое, кажется, тот день, когда родился её второй сын Лионель.

— Господи, как я заспалась! — в отчаянии воскликнула она.

Теперь не удастся сразу отправиться к Рене, подумала она. Придётся отсидеть завтрак и изображать спокойствие, чтобы граф ничего не заподозрил.

— Милая, ты страшно бледна, — заметил он, когда семья уселась за стол. — Может, послать за лекарем?

Беатриса замотала головой.

— Незачем. Просто плохо спала, такое со всеми случается. Лучше я прогуляюсь верхом после завтрака.

— Хорошо, — легко согласился граф. — Действительно, свежий воздух — лучшее средство от бессонницы.

Едва он ушёл в свою канцелярию, Беатриса поспешила в спальню и кликнула Мели:

— Иди сюда, поможешь мне переодеться!

Но в дверь тут же постучала другая служанка.

— Мадам, вам письмо.

— От кого? — с замиранием сердца спросила Беатриса.

— Принёс слуга господ де Конте.

Беатриса бросилась к двери, схватила письмо, сломала печать. Но увидела совсем не то, чего ждала — изящный мелкий почерк Шанталь.

“Любезная графиня де Мельгёй!

Мой супруг рассказал мне обо всём, что произошло в ночь после волчьей охоты. Как это не прискорбно, мы вынуждены прекратить все дружеские отношения с вами. Безусловно, это не касается его сиятельства. Мы можем встречаться на общих праздниках, чтобы не посвящать в наши дела посторонних. Но я прошу, чтобы вы лично никогда не посещали мой дом и не общались со мной и моим супругом.

Мне очень жаль.

Шанталь де Конте”.

Беатриса скомкала письмо и бросила его в мусорную лохань. Глаза её приняли такое безумное выражение, что Мели замерла, боясь шелохнуться.

— Да пропадите вы пропадом! Парочка лицемеров! — глухо проговорила Беатриса.

Она сделала несколько хаотичных шагов по комнате. А потом вдруг выскочила за дверь и помчалась в служебные покои.

— А вот я сейчас пошлю Юрбена! Он тебя из-за угла прикончит, чёртов Рене! Если я попрошу, он тебя в лохмотья разорвёт! — с яростью бормотала Беатриса.

В приёмной дожидались несколько посетителей. Они поклонились ей, поскольку графиню де Мельгёй все знали в лицо. Беатриса не ответила. Рванула дверь и влетела в кабинет без стука.

Тремана внутри не оказалось. Граф беседовал с одним из эшевенов, который тотчас вскочил и с улыбкой поклонился Беатрисе.

— Посиди тут немного, дорогая, — сказал граф, указывая кресло рядом с собой. — Я скоро освобожусь.

Лицо у него было спокойное, но хмурое. Но Беатриса этого не заметила. Её знобило, во рту ощущался противный сладковатый вкус, словно от гнилого яблока.

“Ничего, я договорюсь с Юрбеном после. Если не удастся увидеть его до вечера, пошлю записку к нему на квартиру, на улицу Салюсон”, — лихорадочно думала Беатриса.

Наконец, эшевен удалился. Граф взял со своего стола распечатанное письмо и протянул его Беатрисе. Ей стало до того страшно, что сердце на миг остановилось.

“Значит, эти сволочи Конте написали ему… доносчики проклятые…”

— Прочти это, — сказал граф.

Беатриса развернула бумагу и увидела странный изменённый почерк, то же самый, которым писали клеветнические письма графу и Рене.

“Господин сенешаль! Последите за вашей супругой. Она ходит на тайные свидания с шевалье де Треманом в Лавровом переулке”.

— Опять! — с досадой воскликнул граф. — И та же рука! Дорого бы я дал, чтобы узнать, кто это делает!

Беатриса дрожала с ног до головы. Граф не сразу заметил это. Он продолжал рассуждать о мерзких сплетниках, которые не дают покоя порядочным людям. Он ни на минуту в ней не усомнился!

— Боже мой, я ведь часто ездила там, — пробормотала Беатриса. — Совершенно безопасная дорога! Откуда взялись эти твари, какой демон наслал их на меня!

Граф удивлённо взглянул ей в лицо. Щёки Беатрисы пылали, а глаза были мутные, невидящие. Руки она прижимала к вискам.

— Что с тобой, милая? — испуганно спросил граф.

— Ко мне посватался граф де Мельгёй, — заплетающимся языком ответила она. — Он очень хороший человек. А жених от меня отказался, из-за тебя, дрянь несчастная.

— Боже, да ты бредишь! — вскрикнул граф. — Эй, кто там? Живо за лекарем!

Он подхватил жену на руки и понёс во второй этаж. Служанки забегали по лестницам, Рашель распахнула окно, Мели бросилась снимать с Беатрисы туфли и платье. Граф потрогал лоб жены и ужаснулся — она вся горела и тряслась.

— Не верь, это всё неправда! Я люблю одного тебя, — не открывая глаз, забормотала Беатриса. — Ты для меня один на всю жизнь!

— Я знаю, детка, — ответил граф,взяв её за руки. — Я и не думал верить этой гадости…

Тут пришёл лекарь Коэнс. Он долго осматривал больную — слушал сердце, прощупывал живот и горло, поднимал веки.

— Закройте ставни, — приказал он в итоге. — Мадам должна находиться в полной темноте и тишине. Сейчас я приготовлю лекарства, и вы будете давать их ей шесть раз в день. И ещё дважды — ночью.

Он указал на Рашель. Та с готовностью кивнула.

— Что это за болезнь? — встревоженно спросил Мельгёй. — Поветрие? Или что-то внутреннее? Это опасно?

Старый лекарь вздохнул и ответил, не глядя графу в глаза:

— Все признаки указывают на мозговую горячку. Не буду лгать вам, это очень опасно. Большинство больных умирает.

[Мозговой горячкой в средние века называли менингит]

Граф застыл на месте. Рашель в ужасе запричитала, но Коэнс строго погрозил ей пальцем.

— Я сказал — полная тишина!

— Никакая это не мозговая горячка, — сквозь слёзы пролепетала Мели, когда они с Рашель пошли за чистыми полотенцами и тазами.

Коэнс предупредил, что у больной может открыться рвота. Лучше подготовиться заранее.

— Это любовный морок, вот что это! — убеждённо продолжила Мели.

— С чего ты взяла? — сердито спросила Рашель.

— Утром слуга Конте принёс письмо. Мадам Беа прочитала его и сразу как побледнеет! И сказала что-то вроде: “Чтоб вам провалиться!”. Уж такая она стала чудная, я аж испугалась.

— А где это письмо? — живо спросила Рашель.

— Она в лоханку бросила. Там до сих пор и лежит.

— Добудь мне его! — строго приказала Рашель. — Я умею порчу снимать. Только сначала надо показать кому-нибудь грамотному, чтобы узнать, что там написано.

Рашель выразительно посмотрела в окно. Во дворе Барто колол щепки для растопки камина. Мели понимающе кивнула.

Шанталь и Батистина возвращались домой в приподнятом настроении. Они навещали одну из подруг, которая жила в доме на берегу реки Лез. Молодые женщины беседовали о приятных пустяках, сидя в саду над рекой, а Батистина играла в теннис с дочкой хозяйки.

На площади у лавки шляпницы Кандиды собралась целая куча кумушек — портнихи, златошвейки и просто замужние горожанки. Они с жаром обсуждали что-то, собравшись в кружок.

— Ой, тётки о чём-то толкуют! Наверное, в городе случилась беда! — воскликнула Батистина. — Может, подойдём и спросим?

— Ни в коем случае! — возразила Шанталь. — Мы благородные дамы, и не можем сплетничать посреди улицы с простонародьем. Если случилось что-то, Рене первый узнает и всё нам сообщит.

— Твой Рене приедет только вечером! А мне сейчас интересно! — капризно проговорила Батистина. — Вдруг в городе пожар, или напали англичане, или кто-то повесился, а мы не узнаем!

Шанталь молча дошла до угла площади, но потом не выдержала и приказала служанке:

— Сюзетта, сбегай к этим тёткам, спроси, что случилось.

Служанка вернулась довольно быстро и, с трудом переводя дух, выпалила:

— Жена сенешаля помирает!

— Что? — хором крикнули Шанталь и Батистина.

— Уже три дня лежит в горячке. Жар, лихорадка, трясучка, рвота, судороги в ногах, — бойко перечисляла служанка. — Одним словом, помирает. Сенешаль приказал во всех церквях служить мессу за исцеление. Сам епископ приезжал соборовать мадам де Мельгёй.

— Три дня? О, Господи !— с ужасом воскликнула Шанталь.

Она поспешила к дому с такой скоростью, что Батистина и служанка едва поспевали за ней. Прямо у дверей они столкнулись с Рене. Он только что подъехал и, судя по всему, уже знал о болезни Беатрисы.

— Какой ужас, милый! Неужели это всё случилось из-за нашего письма? — прошептала Шанталь, когда они вошли в прихожую.

Рене знаком приказал ей молчать. Они побыстрее ушли в спальню, где Шанталь вновь повторила свой вопрос. Ответом ей было мрачное молчание. Рене с самого начала был против того, чтобы писать Беатрисе. И теперь его грызло страшное чувство вины.

— Зачем, зачем я это сделала! — в отчаянии закричала Шанталь. — А если Беатриса умрёт из-за меня? Двое малых детей останутся сиротами! Особенно бедный Жак! У него вообще никого на свете нет, кроме Беатрисы.

— Граф любит Жака, как родного, — хмуро проговорил Рене. — Он не бросит ребёнка.

Но на душе у него было так тяжко, точно он вновь узнал, что его невесту обесчестили бандиты.

— Она ведь такая добрая, хорошая! — продолжала Шанталь. — Ну, запуталась, поддалась дьявольским искушениям, наделала ошибок… Боже, я никогда себе этого не прощу!

В дверь постучали. Служанка сообщила, что пришёл человек от графа де Мельгёй. Не сговариваясь, супруги помчались вниз по лестнице.

— А где он? — изумлённо спросил Рене, видя, что прихожая пуста.

— Он с чёрного хода пришёл, мессир. Позвать?

Рене приказал вести посетителя в трапезную. И почувствовал некоторое облегчение, когда вошёл Барто. Всё-таки, они были знакомы.

— Что передал граф? — быстро спросил Рене.

Барто покосился на Шанталь. Потом перевёл свой жёсткий взгляд на Рене.

— Граф меня не посылал. Ему сейчас не до того. Я сам пришёл.

Он сунул руку в карман и достал измятый листок бумаги, в котором Шанталь с ужасом узнала своё письмо.

— Мадам графиня заболела, как только получила эту пакость, — мрачно произнёс Барто. — И теперь она помирает. Совесть вас не гложет, господа хорошие?

— Как к тебе попало это письмо? — сердито спросил Рене.

Но Барто даже не глянул на него. Смотрел на Шанталь и говорил угрожающе:

— Знающий человек сказал, что вы порчу навели своим письмом. Это как же, мадам? В церковь, наверное, ходите, причащаетесь, а сами колдовство творите!

— О, Боже, нет! — испуганно закричала Шанталь. — Я не умею наводить порчу! И не стала бы такого делать…

— А если она умрёт из-за вас? — злобно спросил Барто.

Шанталь расплакалась. Рене гневно глянул на Барто и спросил:

— Как ты смеешь разговаривать с благородной дамой таким тоном?

— Не знаю, что там было после волчьей охоты, — дерзко ответил тот. — Я спал, под дверями не подслушивал. А только в таких вещах всегда виноваты двое, мессир де Конте. Мадам графиня в бреду повторяет ваше имя. Значит, вы во всём виноваты. Я бы на вашем месте съездил к ней. Может, ей полегчает от этого!

— Да кто ты такой, чтобы поучать меня? — ошарашенно спросил Рене.

— Ну, я-то поважнее для мадам графини, чем вы, — презрительно ответил Барто.

Конечно, супруги де Конте немедленно отправились в дом сенешаля. Хозяина они не застали — он поехал в монастырь святого Бенуа, чтобы лично просить у настоятеля хранившуюся в обители частицу мощей святого Георгия. Говорили, что эта реликвия исцеляет самые тяжёлые болезни.

— Можно ли нам навестить мадам Беатрису? — спросил Рене.

— Ни в коем случае! — строго произнёс лекарь Коэнс, который все эти дни жил в доме сенешаля и даже ночевал в спальне больной. — Графине нужен полный покой. К тому же, она всё равно без сознания и никого не узнаёт.

Шанталь снова расплакалась. А кормилица Рашель вдруг быстро зашептала на ухо старому лекарю.

— Ах, вот что! — ответил тот, бросив на Рене острый взгляд. — Хорошо, вы можете войти. Но только один. И не разговаривайте громко! Каждый звук причиняет ей немыслимую головную боль.

Рене вошёл на цыпочках в тёмную спальню. И ужаснулся, увидев Беатрису — за трое суток она жутко исхудала, губы были чёрные, искусанные, нос заострился, как у мертвеца. Лекарь показал Рене на табурет около кровати. Видимо, тут по очереди сидят все, кто дежурит возле больной, подумал Рене, вспомнив, как сам лежал раненый в замке Трейо-Нуар. Он сел, взял руку Беатрисы, ставшую тощей, точно птичья лапка.

— Скажите ей что-нибудь, только тихо, — прошептал лекарь.

— Беатриса, это я, твой Рене.

Больная не шелохнулась. Но когда он заговорил снова, глаза её задвигались под веками, как бывает с теми, кто видит сны.

— Дорогая, прости меня. За всё прости — и за то, что бросил тебя в беде, и за то, что женился на другой, и за это дурацкое письмо…

Она молчала. Рене склонился и поцеловал её руку.

— Мы снова будем друзьями, когда ты выздоровеешь. Кто знает, может, мы и поженимся когда-нибудь. Пусть даже через тридцать лет.

Беатриса всё так же молчала, только веки двигались да грудь слегка вздымалась при дыхании. С тем Рене и вышел из спальни. Лицо у него было такое мрачное, что Шанталь не смела заговорить. Выезжая со двора, они встретились с графом. Он тоже исхудал и словно ничего вокруг не видел. Но поблагодарил супругов Конте за участие.

— Она в бреду постоянно звала то меня, то вас, — сказал он, обращаясь к Рене. — Лекарь говорит, что болезнь вызвана заразой. В ремесленном квартале ходит поветрие, уже трое детей скончалось от мозговой горячки. Но Беатриса никогда там не бывает. Я лично думаю, что она заболела от сильного переживания.

Он не сказал, в чём заключалось переживание, но супруги Конте ещё острее ощутили чувство вины.

— Милый, ведь наверняка прав лекарь, — робко сказала Шанталь. — Граф просто не знает, что Беатриса ходила в тот квартал.

— Ах, оставь, Шанталь! Какой смысл оправдываться, если она умирает! — глухо произнёс Рене.

В глазах у него стояли слёзы, и он отворачивался, чтобы не показывать их жене.

Глава 45. Ужасно скучаю!

Закончился апрель, подходил к концу май, а Беатриса всё болела. Первое время граф почти целыми днями сидел в её спальне. Всеми обязанностями сенешаля занимался Юрбен де Треман. Он тоже был бледный и мрачный, как впрочем, все, кто переживал за Беатрису. А таких людей было немало — и друзья, и слуги, и бедняки, облагодетельствованные молодой графиней. Все они неустанно молились о её исцелении.

Неизвестно, что подействовало сильнее — молитвы, мощи святого Георгия или искусство лекаря Коэнса, но к середине мая стало ясно, что смерть отступилась от Беатрисы де Мельгёй. Жар сошёл, больная очнулась и впервые сама заговорила с кормилицей.

— Дай мне попить, няня, — тихо попросила она.

— Сейчас, деточка! — крестясь от радости, зашептала Рашель. — Что тебе принести? Воды? Или разбавленного вина? А может, молочка?

— Воды с вином, — еле слышно ответила Беатриса. — Во рту ужасно горько.

— Ещё бы, крошка моя бедная, тебя ведь столько раз рвало желчью!

Рашель помчалась на кухню, отправив пока Мели сидеть с Беатрисой. Служанка прослезилась от счастья, когда любимая госпожа протянула руку и погладила её запястье.

— Как я рада тебя видеть, моя Мели!

— Ох, а мы-то как рады, милая мадам! Теперь уж вы точно поправитесь!

— А долго я болею?

— Двенадцатый день пошёл, мадам!

— Господи, — простонала Беатриса, закрывая глаза рукой. — Как страшно болит голова!

— Так у вас же горячка, мадам, — пояснила Мели. — Сарацинский лекарь говорит, что это мозги воспалились от заразы, которая перелетает по воздуху или воде.

— Как мои мальчики?

— Здоровы, мадам, не волнуйтесь! Няньки заботятся о них.

— А граф?

— Тоже здоров, мадам, только очень убивается о вас. Сейчас мы за ним пошлём!

— Погоди, Мели, — не отнимая руки от лица, сказала Беатриса. — Не знаю, правда это или мне приснилось… Мессир де Конте приходил?

— Да, мадам. Мой Барто сбегал к нему, доложил, что вы сильно занемогли. И мессир де Конте тотчас приехал. Сидел с вами, разговаривал, да вы были в бреду. Выходит, вы слышали?

Тут явилась Рашель со стаканом разбавленного вина и стала с ложки поить Беатрису. От малейшего движения у той страшно кружилась голова. Мели сбегала за графом и лекарем Коэнсом, который готовил лекарства в специально отведённой для этого комнате.

— Она пришла в себя, значит, выживет? — с нетерпением спрашивал граф, гладя Беатрису по щеке.

Она взяла его руку и прижала к губам.

— Прости меня, Раймон! Я столько боли тебе принесла! — прошептала она.

— Перестань, милая! Не нарочно же ты заболела! — ласково проговорил граф. — И ты знаешь, как сильно я тебя люблю…

Лекарь аккуратно отстранил его от кровати, потрогал лоб, потом шею Беатрисы и, взяв её за подбородок, побудил раскрыть рот.

— Жара нет, потливости тоже. Но язык ещё весь белый, значит, зараза не до конца покинула тело, — сдержанно сказал он. — Опасность остаётся. Не будем утомлять графиню. Сейчас я дам ей снотворное, и пусть поспит подольше.

Коэнс не хотел ускорять события, так как знал, что мозговая горячка — болезнь коварная, способная возвращаться и давать страшные осложнения. Но под строгим секретом сказал Рашели, что Беатриса выздоравливает.

— Всевышний одарил мадам очень крепким здоровьем, я заметил это, ещё когда она вынашивала второе дитя. Удивляюсь, как вообще к ней пристала эта болезнь. Обычно она поражает людей, ослабленных голодом или душевными страданиями.

Рашель не сомневалась, что страдания причинили Беатрисе подлые господа де Конте, но она не высказала этих подозрений вслух. И продолжала выхаживать свою любимую молочную дочь — поила лекарствами строго по часам, кормила с ложечки бульоном или молоком, меняла на ней рубашки, которые за несколько часов пропитывались испариной.

Беатриса лежала, не в силах голову поднять от подушки. Лицо у неё было иззелено-бледное, глаза ввалились. Много дней ещё она мучилась от головной боли и дурноты. Но болезнь постепенно отступала, и вот уже к больной стали пускать посетителей. Первым делом, конечно, детей. Жак мигом залез к ней в кровать и улёгся рядом под одеяло, прижавшись лицом к её плечу.

— А ну-ка, слезь! — зашипела на него Рашель.

Но Беатриса прижала к себе мальчика так же, как в день, когда его привезли от крестьян.

— Пусть побудет со мной! Он так соскучился по мне, бедный мой малыш!

— Мы построили во дворе маленькую мельницу, — сообщил Жак. — Прямо напротив ваших окон, матушка! У неё крутятся крылья от ветра!

— Как здорово! — с улыбкой отозвалась Беатриса. — С кем ты строил её, дитя моё?

— С Барто. Он всё пилил и приколачивал, а я рассчитывал величину. Я уже умею считать с тысячами, матушка!

— И делить умеешь? — спросила Беатриса.

— Конечно!

— А вот я так и не научилась делить, — усмехнулась она.

— Всё, достаточно, — распорядилась Рашель, и вытащила Жака из материнской постели.— Теперь маленький.

Нянька посадила рядом с Беатрисой полуторагодовалого Лионеля. Он потянулся и сам чмокнул её в щёку.

— Ах, Боже мой! — радостно воскликнула она.

— Научился целоваться, — с гордостью сообщила нянька. — Всех целует — и его сиятельство, и Жака, и даже меня.

— Но не говорит, — раздосадованно сказал Жак. — Только два слова — няня и дай. Совсем бестолковый!

Нянька и Рашель стали выговаривать ему. Но Мели знаком приказала им молчать. Беатриса заснула. И тихо улыбалась во сне.

На следующее утро Рашель, которая ночевала в комнате Беатрисы на узкой лежанке, проснулась от непривычно яркого света. Ставни были открыты, весеннее солнце заливало комнату. Беатриса стояла босиком у окна, держась за раму.

— Ах, Господи! — вскричала кормилица. — Зачем ты встала, детка! Ты же сейчас свалишься!

— Нет, — уверенно ответила та. — Голова почти не кружится. Зато я вижу мельницу Жака. Какая красивая!

— Пойдём, крошка, я отведу тебя назад в кровать, — умоляюще сказала Рашель. — Лекарь ещё не велел тебе вставать. А вдруг хуже станет?

Но лекарь, когда ему рассказали об этом, поддержал Беатрису. Нужно следовать желаниям тела и двигаться, если оно того требует.

— Много ходить не следует, но дышать воздухом полезно! — заявил он.

Услышав это, граф немедленно заказал для Беатрисы кресло с наклонной спинкой. Его смастерили за один день, а потом застелили подушками и установили в саду под каштаном. Каждое утро после завтрака граф выносил Беатрису из дома на руках и усаживал в кресло. Здесь она могла наблюдать за птицами в ветвях деревьев, за движением облаков в небе и за тем, как играют её дети. Нередко она засыпала в кресле, и тогда слуги старались не шуметь.

— Пусть спит на воздухе, это полезно, — говорил лекарь.

Однажды Беатриса проснулась от того, что на колени ей что-то положили. Она открыла глаза и увидела плетёную тарелочку со свежей земляникой.

— Смотрите, что я вам купил, — сказал знакомый вкрадчивый голос.

— Спасибо, Юрбен, — смущённо произнесла Беатриса.

До этого момента она не могла толком вспомнить, что произошло накануне её болезни. Провалы в памяти останутся на какое-то время, говорил лекарь Коэнс. С выздоровлением всё вернётся.

И вот при виде Юрбена сразу вспомнилось с мельчайшими деталями — ссора с Рене на балу, роман с Юрбеном, вторая ссора и письмо Шанталь… Беатрисе стало так тошно, что она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

Господи, неужели она натворила всё это? Оскорбила и унизила Рене, которого любила всем сердцем. Изменила Раймону да Мельгёй — тому, кто сделал ей столько добра. И Юрбена, своего друга детства, превратила в любовника, то есть, смешала чистую дружбу с грязью.

“Бог наказал меня за грехи этой болезнью, — думала Беатриса. — И помиловал меня только ради моих детей. Я обязана исправить всё это!”

Через пару дней приехала мать Беатрисы, а с нею — жена старшего брата. Они прожили в доме сенешаля две недели подряд, ухаживая за больной и развлекая её. А по выходным приезжали также отец и братья. Столько любви и заботы Беатриса не получала от родных с самого детства.

— Мы бы и раньше приехали, — говорила мать, — но твой супруг, благородная душа, не сообщал нам, пока ты была при смерти.

Мать и невестка с удовольствием играли с детьми Беатрисы, причём, не делали разницы между Жаком и Лионелем. А мужчины по-прежнему не замечали старшего мальчика. Видя это, Беатриса немедленно замыкалась и притворялась, что дремлет. И отец с братьями сразу прощались с графом и уезжали.

К началу лета Беатриса окрепла настолько, что смогла выдержать путешествие в карете до загородного имения.

— Через неделю я тоже перееду сюда на целый месяц, — сказал граф. — Я взял второго помощника, очень толкового человека. Вдвоём с Треманом они вполне справятся без меня.

На свежем воздухе выздоровление Беатрисы пошло гораздо быстрее. Мели приносила ей из деревни свежее козье молоко, только что сбитое масло, а за фруктами не надо было далеко ходить, они поспевали в саду имения. И скучать не приходилось — на второй же день приехала гостья, которой Беатриса безумно обрадовалась. Это была Жасента, и не одна, как она объявила с лукавой улыбкой, положив ладонь на живот.

— Неужели? Наконец-то! — захлопала в ладоши, воскликнула Беатриса. — Сразу занимаю место крёстной!

— Разумеется, — в тон ей ответила Жасента. — А кто же ещё, если не ты, моя дорогая подруга!

Они прекрасно проводили время вместе — болтали обо всем свете, прогуливались по саду и даже удили рыбу в речке. Именно Жасента сообщила Беатрисе, что Рене де Конте вновь покинул Монпелье.

— Куда он двинулся на этот раз? — сдержанно спросила Беатриса.

— Приехал его дядя, тот, который добывает изумруды на юге. И наш капитан Конте отправился с ним, чтобы купить дяди корабль. А дальше они вместе поплывут к королю Мальорки, — пояснила Жасента.

Беатриса только кивнула, но больше ни одного вопроса не задала. Она всё решила для себя насчёт Рене. Когда он вернётся, она встретится с ним и попросит прощения. А дальше они вновь станут друзьями. Ведь он сам говорил ей это, когда она лежала больная. “Мы снова будем друзьями, а может, со временем и поженимся, пусть даже через тридцать лет”.

— Откуда ты всегда знаешь все новости, милая? — спросила Беатриса.

Жасента рассмеялась.

— Стоит только заехать в шляпную лавку к нашей горбунье Кандиде, и ты узнаешь всё на свете. И кто на ком женился, и что у кого на обед, и даже когда у такой-то дамы наступают больные дни.

Тут беседа подруг была прервана звонким криком Жака. Он выбежал из глубины сада в одной рубашке с засученными рукавами и закатанных до колен штанишках, босой, взъерошенный.

— Матушка! Тётушка! Идите, посмотрите, что мы устроили!

Беатриса и Жасента поспешили за мальчиком. Он привёл их к полянке неподалёку от речки, посреди которой бил маленький фонтанчик из трёх струй.

— Вот! — с гордостью показал Жак.

— Ты сам сделал фонтан, малыш? — изумилась Жасента. — Один? Но это ж не немыслимо!

— Нет, не один, — ответил Жак. — Вместе с Барто. Я прочитал в книге, как делаются фонтаны и объяснил ему. А потом мы вместе сделали.

Барто стоял поодаль, точно в таком же наряде, как у Жака — рубашка с засученными рукавами, подвёрнутые штаны. Он опустил голову, как всегда делал при виде Беатрисы. Но глядя, что сын радуется, она не могла злиться на Барто.

— А где же вы взяли всё, что нужно для устройства фонтана? — спросила Беатриса. — Ну, трубы, камни и что там ещё, я не разбираюсь.

— Батюшка всё нам купил и привёз, — ответил Жак.

Значит, граф тоже не возражает против того, чтобы Барто проводил время с ребёнком, подумала Беатриса.

Полюбовавшись фонтаном, молодые дамы вернулись в свои кресла под абрикосовыми деревьями. И Жасента сказала осторожно, точно боясь рассердить подругу:

— В городе болтают, что этот парень… который делал фонтан… что он — настоящий отец Жака.

Беатриса вздрогнула. Гневно глянула на Жасенту, и та мигом замолкла.

— Прости, я не хотела! — умоляюще прошептала она. — Конечно, это глупая сплетня. Просто из-за сходства…

— Внешность изменяется, когда человек становится взрослым, — жёстко произнесла Беатриса. — А те, кто сочиняет эти сплетни, видно, забыли, откуда у меня взялся Жак. Тех подонков сразу поймали и казнили.

— Да-да, милая, я помню, — быстро сказала Жасента. — Послушай, а ведь у тебя летом день рождения. Ты уже придумала, как будешь его праздновать?

Граф, как и обещал, взял отпуск и переехал к семье в “Счастливый край”.

— Я буду ездить в город раз в неделю, — сказал он. — Проверять, как идут дела на службе. Хотя Треман прекрасно справляется. Я собираюсь через пару лет назначить его приором в Морвьель, Сент-Венсан или другой маленький городок рядом с Монпелье.

— Да, Юрбен заслужил, чтобы его, наконец, признали, — сдержанно сказала Беатриса.

Они гуляли по саду рука об руку. Граф рассказывал, что собирается устроить на заднем дворе имения игровую крепость для мальчиков.

— Чтобы в ней были башни, ров, парапеты, подъёмный мост — в общем, всё, как в настоящем замке, — говорил он. — Детям будет интересно играть там.

Беатриса остановилась.

— Что такое? Я утомил тебя своими разговорами? — встревоженно спросил граф.

Вместо ответа она бросилась к нему на шею и поцеловала в губы. Это был первый настоящий поцелуй после её болезни. Почти три месяца граф целовал Беатрису, только как больного ребёнка.

— Я ужасно соскучилась по тебе, Раймон! — воскликнула она.

— И я по тебе, дорогая!

Беатриса села на траву и увлекла мужа за собой. Несколько минут они целовались жарко и страстно, — никогда так не бывало прежде. Граф и опомниться не успел, как Беатриса опрокинула его на спину, а сама забралась сверху. Впрочем, он и не думал сопротивляться. Да и кто из мужчин смог бы устоять перед таким искушением? Покрывало свалилось с головы Беатрисы, волосы упали на плечи, корсаж был развязан ещё во время поцелуев…

— О, Боже, — со смехом сказал граф, поднимая жену с травы. — Мы никогда прежде не доходили до таких шалостей. Среди бела дня, в саду!

— У нас впереди ещё много-много счастливых дней, садов и шалостей! — весело ответила Беатриса. — Не зря же я вырвалась из лап смерти? Чтобы радовать тебя, мой хороший!

Граф настаивал, чтобы Жак продолжал учение даже летом. Конечно, мальчик предпочёл бы целыми днями носиться по саду, плескаться в речке или мастерить всякие хитроумные сооружения.

— Без занятий ты за лето даже буквы забудешь! — строго возразил граф.

— Но я же читаю книги. И те, которые вы мне купили — “Механику” и “Дидаскалион”. И романы читаю матушке вслух, — возражал Жак.

Но граф настоял на своём, и трижды в неделю к Жаку приезжали учителя — мэтр Катель, преподававший письмо и грамматику, и отец Амбруаз, обучавший мальчика латыни. Преподаватель математики, мэтр Лавайе, вообще переехал в “Счастливый край” на время отпуска графа. Он неустанно натаскивал Жака в счёте, как казалось Беатрисе, даже чересчур.

— Умножьте сорок пять на двести десять, — командовал учитель.

— Девять тысяч четыреста пятьдесят, — подумав пару мгновений, отвечал Жак.

Беатриса эти сложные вычисления в уме казались настоящим колдовством. Однажды учитель с учеником занимались на террасе, где Беатриса сидела с вышиванием. Она услышала, как мэтр Лавайе задал пример с делением больших чисел, и Жак раздражённо ответил:

— Не делится! Тысячу пятьдесят семь нельзя поделить на четырнадцать!

— Можно, — возразил мэтр Лавайе.

— Нет, нельзя! — сердито крикнул Жак.

— Чего вы спорите с учителем? — заметил вдруг Барто, чистивший сапоги графа на ступеньках террасы. — Всё там делится, только с половинкой. Будет семьдесят пять и ещё половина.

— Видишь, Жак, даже слуга сумел посчитать, — укорил учитель.

Дождавшись конца урока, Беатриса отозвала его в сторону и тихо спросила:

— Скажите, мэтр, а это необходимо — такому маленькому ребёнку делать столь сложные вычисления в уме?

Лавайе удивлённо поднял брови.

— Мадам, ваш сын — маленький ребёнок только внешне. Умом он математический гений, такие рождаются исключительно редко. И чем раньше развить его талант, тем больше пользы он принесёт в будущем.

— Какой пользы? — изумлённо прошептала Беатриса.

— Он сможет придумывать вещи, которые пока неведомы людям, — пояснил Лавайе. — Например, необычные здания и соборы, мосты или механизмы.

Беатриса глубоко задумалась. А Лавайе взял её под локоть и добавил совсем тихо:

— Я знаю, как родился Жак. И думаю, что Господь дал его вам в награду за вашу доброту, а его сиятельству — за то, что поддержал вас в этом.

— Спасибо, мэтр, — прошептала Беатриса, вытирая невольно выступившие слёзы.

Потом граф позвал учителя на охоту — пострелять кроликов в ближайшем лесу. Беатриса дождалась, пока они уйдут, и кликнула со двора Барто.

— Что вам угодно, мадам? — хмуро спросил он.

Она молча поманила его рукой. Ввела в трапезную и, к изумлению Барто, принялась наливать вино в два кубка. Один взяла сама, второй протянула слуге.

— Бери. Выпьем за нашего сына.

— Чего? — ошеломлённо спросил Барто.

Глаза Беатрисы сверкали странным блеском — то ли радостным, то ли злобным.

— Учитель сказал, что Жак — гений, который будет изобретать новые вещи для людей. Такие рождаются очень редко. Я могу отпраздновать это только с тобой. Ведь это в тебя Жак родился таким. Второй мой сын — обычный ребёнок.

Они чокнулись кубками и выпили. Барто сказал несмело:

— Это и ваша кровь тоже, мадам. От Мели такой мальчик не родился бы. Знаете… думаю, Бог нарочно это подстроил.

— Что? — удивилась Беатриса.

— Чтобы вы поехали в тот день одна через лес. И чтобы я там по случайности оказался. Чтобы родился этот необычный мальчик, понимаете? Иначе мы с вами никогда бы не встретились.

— Да. Мне тоже приходило это в голову. Богу нужен был гениальный ребёнок, чтобы принёс пользу всем людям.

Она вздохнула и вдруг повернулась к Барто спиной.

— А мне-то хотелось обычных детей. Три мальчика, три девочки… Всё, ступай!

Следующим утром Беатрисе привезли письмо от одной из её городских приятельниц, мадам де Катуавр. Но сломав печать, Беатриса вздрогнула. Тонкий изысканный почерк с росчерками и завитушками…

“Моя дорогая Беатриса! Как ты себя чувствуешь? Его сиятельство утверждает, что ты полностью выздоровела. Если это так, позволишь ли ты мне навестить тебя? Я могу приехать вместе с твоим мужем, просто как визит вежливости. Очень скучаю и мечтаю хотя бы увидеть тебя и услышать твой голос.

Преданный тебе,

Юрбен де Треман.

P.S. Прости, что обратился к мадам де Катуавр с просьбой запечатать письмо. Я не сказал ей, что это для тебя”.

Беатриса зажмурилась, тяжело вздохнула и скомкала письмо.

“Больше никогда и ни с кем. Только Раймон”, — думала она.

Глава 46. Ещё как опасно!

Дорога, освещённая мягким июньским солнцем, казалась вымощенной красным золотом. И всё остальное, что охватывал глаз до самых краёв земли, выглядело, как россыпь драгоценностей — серебряные ручьи, изумрудные виноградники, аметистовые луга цветущей лаванды. А сверху, с гор, всё казалось ещё великолепнее.

— До чего же, чёрт возьми, хорош ваш Лангедок! — воскликнул Тьерри, подставляя лицо тёплому ветру. — Жалко, тут нет войны. Я бы захватил пару замков и поселился здесь, ей-богу!

— Ну уж, нет! — серьёзно возразил Ксавье. — Хоть я по крови наполовину окситанец, наш север мне больше по душе.

Люси тотчас поддержала мужа.

— Я тоже ни за что не уехала бы так далеко от дедушки, бабушки и моей любимой няни.

Тьерри тотчас заявил, что пошутил. Сколько бы земель он ни объездил, для него нет ничего милее Витри, деревни в которой он родился и вырос.

Остальные его спутники промолчали. На этот раз в отряде Тьерри не было никого из его сыновей. Зато Ксавье взял с собой старшего сына Юбера вместе с его женой Соланж. Рене уже встречал эту молодую пару в прошлом году, когда жил в Витри.

Соланж была дочерью его тёти Бланки, но совсем не походила на ту характером. Нежная, спокойная, мечтательная — редкие качества в семействе Витри. Как кремовое пирожное на столе, заставленном острыми закусками.

Что касается Юбера, то внешне был вылитый отец. Точно отражение в зеркале — те же чёрные волосы, глубокие тёмные глаза и даже шрам на щеке. Но Юбер отличался от вечно хмурого отца лёгким нравом. Он любил посмеяться, охотно шутил в ответ на подковырки Тьерри и общался с Рене так запросто, точно они давным-давно дружили.

— Так это ж правда! Когда ты в детстве гостил в Витри, я брал тебя на рыбалку. Разве не помнишь? — весело спросил Юбер.

Рене кивнул. После этого Юбер и Соланж мгновенно приняли его в “свою компанию”.

— Иначе старшие будут помыкать нами, как хотят, — сказал Юбер. — А теперь нас трое на трое, уже поровну. Люси не считается, потому что она то вашим, то нашим.

Третьим из “старших “ был знакомый Рене рыцарь Телесфор де Шамри. А за ним следовал ещё один член отряда — ручной волк по имени Уникус. По словам Тьерри, эта зверюга повергала в ужас всех владельцев постоялых дворов, от Витри до Монпелье. Крупный молодой волк вырос из задохлика, которого Телесфор купил в Перпиньяне полтора года назад.

— Вы же собирались выпустить его на волю, мессир Телесфор? — с изумлением спросил Рене, когда отряд Тьерри только прибыл к его родителям.

— И выпускал, да он не ушёл, — с добродушной усмешкой ответил Телесфор. — Приручился и стал совсем, как собака. Я его дрессирую помаленьку.

На взгляд Рене, волк был надрессирован лучше любого охотничьего пса — по команде садился, ложился, приносил вещи, подавал голос и яростно рычал, если надо было припугнуть чужаков. В пути он бежал за лошадью Телесфора, как привязанный, а когда уставал, хозяин усаживал его в особую корзину, притороченную сзади к седлу.

Итого в отряде было пятеро рыцарей, две дамы, пятеро слуг, две служанки и волк. Все ехали верхами, только служанки путешествовали за спиной у оруженосцев. Две дополнительные вьючные лошади везли провизию и женские вещи.

— У нас множество дел в этом городе! — заявил Тьерри, едва отряд прибыл в порт Сет. — Перво-наперво, найти приличный постоялый двор, где не стыдно поселиться с дамами. За это отвечаю я. Выбрать корабль и купить его. Это сделает племянник Рене. Запасти провизию для нас и фураж для лошадей. Это поручаю Телесфору. А охранять изумруды будут отец и сын Трейо. Слуги у всех на подхвате.

— Вы забыли про нас с Люси, дядя, — сказала Соланж. — Чем нам заниматься?

— Наряжаться, улыбаться и услаждать своих мужчин, — ответил было Тьерри, но Ксавье тут же показал ему кулак.

— Вам — наблюдать за всеми, кто приближается к нам ближе, чем на сто шагов, — вмиг став серьёзным, проговорил Тьерри. — Потому что, сами знаете, за нами следят!

Рене ещё по пути видел, что дядя и его спутники время от времени озираются по сторонам. Тьерри при этом ещё и подносил к глазам чудное приспособление — две соединённые вместе трубки, концы которых были закрыты толстыми стёклами.

— Эта штука называется витрокулос, — пояснил он. — Мой брат Мишель сам изобрёл её и смастерил больше двадцати лет назад.

— Тот брат, который погиб? — спросил Рене, вспомнив портрет темноволосого подростка в доме деда.

— Да, — коротко ответил Тьерри.

После короткой паузы он пояснил, что витрокулос позволяет видеть отдалённые предметы, как на ладони.

— Это колдовство, батюшка? — затаив дыхание, спросила Люси.

— Не говори глупостей, детка! Колдовства не бывает! Во всяком случае, я ни разу не встречал настоящих колдунов, — усмехаясь, сказал Тьерри. — Только всевозможных шарлатанов и мошенников, которые строят из себя колдунов!

Рене поглядел в витрокулос и отметил, что эта штука очень пригодилась бы на море. Сколько кораблей она уберегла бы от крушения о подводные скалы!

— Но я не понимаю, кого вы-то пытаетесь разглядеть, дядя?

—. А мы и сами не знаем, — ответил Тьерри, и его вечная лукавая улыбка вдруг погасла.

Подобное выражение Рене не раз видел на лице дяди в прошлом году, когда они преследовали самозванную Жанну д'Арк.

— Вы думаете, это самозванка? — удивился он.

— Да говорю же, мы не знаем!

Тьерри объяснил, что слежку они заметили в одном дне пути от Монпелье. Трое всадников в неприметной чёрной одежде неотступно следовали за отрядом Тьерри. Они сворачивали там же, поили коней неподалёку, ели в харчевне за соседним столом. Абсолютно незнакомые люди, никто из отряда никогда их не встречал.

— Остальные могли забыть, — уверенно произнёс Тьерри, — но из моей памяти ничего не исчезает! Я помню дни рождения всех своих племянников…

— Скажите мой, дядюшка! — с улыбкой попросила Соланж.

— Восемнадцатого октября, — тотчас ответил Тьерри.

— А мой? — недоверчиво спросил Рене.

— Твой вообще проще простого, — усмехнувшись, ответил Тьерри. — В тот же день, что и у моей матушки — пятого мая.

Рене вспомнил свою прекрасную бабушку Николетт и невольно улыбнулся. Если наши рождения совпадают, может, и характеры сходные?

— Вы сбили меня с толку своими глупостями! — сердито сказал Тьерри. — Так вот, за нами следили незнакомые шпионы. Мы не стали это терпеть. Пока они жрали в харчевне, я послал своего оруженосца, и он подрезал подпруги на их сёдлах. В итоге паршивцы отстали и потеряли нас из виду.

Но в Монпелье всем показалось, что слежка возобновилась. Шпионов нигде не было видно, но какое-то тайное присутствие ощущалось. Потом Люси всё-таки приметила их. Хитрые сволочи пристроились к купеческому каравану и переоделись в балахоны нищенствующих монахов.

— И куда же они подевались? — спросил Рене.

Ему казалось, что родичи разыгрывают его, рассказывая историю из рыцарского романа. Но Телесфор невозмутимо проговорил:

— Как только они отделились от каравана, я натравил на них Уникуса.

— Что? — ужаснулся Рене. — Вы позволили зверю загрызть людей, только потому что они показались вам подозрительными?

— Во-первых, Уникус лишь слегка потрепал их, — ответил Тьерри. — А во-вторых, шпионы преследуют нас не просто так. Либо их подослал барон де Рерт, тот самый, что бесчинствовал раньше на моём руднике. Либо это фальшивая Жанна и её приспешники.

Рене невольно оглянулся по сторонам. Они ехали вверх по пологому горному склону. На запад уходили холмы Монтань-Нуар, заросшие буками и пихтами, внизу виднелись рощи, деревушки, поля и виноградники. Чудесной красоты пейзаж, в котором разговоры о шпионах, разбойниках и преступных самозванцах казались нелепыми.

— С разбойным бароном всё понятно, — недоверчиво сказал Рене. — Он хочет заграбастать изумруды. Хотя зачем ему посылать шпионов? Он мог бы просто напасть на рудник. Но что может понадобиться от нас самозванке?

— Не от нас, — хмуро сказал Ксавье. — Она же знает, что настоящая Жанна жива. Хочет проведать, где она находится.

— Зачем? — с недоумением спросил Рене.

— Убрать соперницу. То есть, попросту убить.

Город Сет всегда насылал на Рене странные чары, наполняя сердце одновременно восторгом, жаждой странствий и тоской. Вся береговая линия была занята причалами, у которых покачивались корабли. Улочки, примыкавшие к порту, благоухали морской солью, специями и жареной рыбой. Здесь кишмя кишел люд, непременный для любого порта — моряки, торговцы, посредники, пираты и проститутки.

— Место, конечно, весьма привлекательное, — заметил Тьерри, глядя на постоялый двор, окружённый тавернами под яркими вывесками и борделями. — Но с нами дамы и ценный груз. Потому выберем жильё чуть подальше от порта.

Он оставил своих спутников в харчевне, где те утоляли голод с дороги, а сам с одним лишь оруженосцем, отправился искать гостиницу. К всеобщему удивлению, они вернулись буквально через пять минут.

— За мной, друзья! — бодро позвал Тьерри.

Следуя за ним, отряд отъехал буквально на сто шагов от харчевни, на соседнюю неширокую улочку. Но ни буйных забегаловок с пьяными матросами, ни борделей здесь не было. На улице стояла благочинная тишина, и даже лавочки торговали только приличными товарами — свежей выпечкой, тканями, подушками.

— Интересно, а почему тут такая тишь? — удивился Юбер.

Тьерри показал влево. Там располагался большой собор, а рядом — женский монастырь. Ксавье и дамы тотчас перекрестилась, а Тьерри гордо объявил:

— И я снял для нас весь постоялый двор целиком! Там жила какая-то шушера, но хозяин мигом их выставил, когда узнал, что я изумрудопромышленник.

Рене подумал, что не стоило бы докладывать об этом всем подряд. Но не сказал вслух, так как услышал сзади разговор по-английски.

— Это те самые? — спросил один голос.

— Кажется, да. Один высокий болтливый, второй черноволосый со шрамом, третий с ручным волком. Всё сходится.

Рене насторожился. Но не стал оглядываться сразу, чтобы шпионы не поняли, что он знает английский. Лишь у ворот постоялого двора спешился и сделал вид, что проверяет свои седельные сумки. Окинул улицу быстрым взглядом и увидел двоих людей, одетых моряками. Один — постарше, рыжий, с белыми ресницами. Второй примерно таких лет, как Юбер, то есть, около тридцати.

И конечно, они не были настоящими моряками. Руки чистые, никогда не тянувшие просмолённых канатов. Лица не обветренные, и даже загар не здешний. Северный тусклый загар, какой бывает у рыцарей, купцов, охотников.

— Дядя, вы говорите по-английски? — спросил Рене.

Друзья сидели в нижнем зале, ожидая, пока им подготовят комнаты. Тьерри уверенно ответил:

— Немножко. “Йес” значит “да”. “Ноу” — “нет”. Мясо у англичан “мит”, вино — “уайн”, служанка — “мэйден”, деньги — “мани”. А если хочешь послать их куда подальше, то говоришь “сан оф бич” или “ай фак ё мазе”.

Рене не выдержал и засмеялся:

— И это всё?

— На войне мне вполне хватало этого набора, — заявил Тьерри.

— А вы? — спросил Рене, обращаясь к отцу и сыну Трейо.

— Ни слова не знаю и знать не хочу из этого богопротивного языка, — ответил Ксавье.

— А я примерно как дядя Тьерри, — сказал Юбер.

Рене оглянулся и рассказывать ему расхотелось. Хозяин гостиницы то и дело подходил к гостям, спрашивая, чего они желают, мимо бегали служанки и слуги.

— Давайте попозже соберёмся у кого-нибудь в спальне, — сказал Рене. — И я сообщу нечто важное.

Но Тьерри предложил не ждать так долго, а отправиться в баню. Она находится по соседству, прямо за углом, он видел, когда искал гостиницу.

— Думаете, в бане будет меньше чужих ушей? — недоверчиво спросил Рене.

— Мы закажем себе отдельную комнату, — заверил Тьерри. — И будем разговаривать вполголоса.

Он хотел запереть “ценный груз”, то есть, изумруды в хозяйском подвале. Но Ксавье заявил, что в баню не пойдёт даже под страхом смерти, и слугам там тоже нечего делать. Они останутся на постоялом дворе и будут охранять драгоценности.

Рене никогда в жизни не был в общественной бане, пусть даже и дорогой, как эта. В первый миг он застыл от изумления, а потом даже хотел вернуться на постоялый двор. Мужчины и женщины мылись в одном большом зале, только в разных купелях. Рене сказал, что за всё золото мира не станет здесь раздеваться.

— Да тут и не нужно, — приободрил его Юбер. — Сейчас дядя закажет нам отдельную комнату.

Благо, это произошло быстро, потому что Рене не знал, куда деть глаза, чтобы не смотреть на чужих голых женщин.

— Неужели благородные дамы ходят сюда? — возмущённо спросил он.

— Вряд ли! — ответил Юбер. — Думаю, это жёны торговцев или моряков.

Тут Тьерри позвал их в обещанную отдельную комнату. Рене вздохнул с облегчением. Посторонних тут не было, даже банщик, принеся полотенца и горшок с жидким мылом, удалился. А окунуться в купель с горячей водой после долгой дороги оказалось весьма приятно.

— Не понимаю, племянник, чего ты воротил нос в общем зале! — воскликнул Тьерри, беззастенчиво глядя на Рене. — По мужской части ты оснащён прекрасно, как и все Витри. Девицы взмокли бы от вожделения!

Юбер расхохотался, а Рене сердито мотнул головой и сказал, что пришёл сюда только, чтобы сообщить о важном деле. И перейдя на полушёпот, рассказал о шпионах, говорящих по-английски.

Тьерри и Юбер встревоженно переглянулись. А Телесфор заметил:

— Выходит, дело ещё хуже, чем кажется. Не разбойники и не самозванка, а англичане!

— Вы думаете, они хотят захватить Жанну во второй раз? — растерянно спросил Рене.

Тьерри кивнул.

— Тогда и наш план придётся переделать! — воскликнул он. — Мы-то хотели уговорить Жанну вернуться во Францию.

— Зачем? — удивился Рене. — Разве это не опасно для неё?

— Ещё как опасно. Если под своим настоящим именем. Но мы хотели, чтобы она заняла место самозванки, Жанны д’Армуаз, — пояснил Тьерри.

И видя, что племянник уже совершенно ничего не понимает, добавил:

— Чтобы всё выглядело так, словно самозванка отказалась воевать, вернулась к мужу и детям. И зажила мирной спокойной жизнью. У них ведь есть всё для этого — земли, пожалованные королём, пенсия от города Орлеана. Если устроить так, Жанна никого больше не интересовала бы, включая англичан. Мы даже мужа самозванки уговорили на такую подмену.

— А настоящую… то есть фальшивую… ту тварь, которая оставила мне это, — сказал Рене, трогая шрам на боку. — С ней-то что делать?

— Вздёрнуть, как я обещал, — жёстко произнёс Тьерри. — Вниз головой!

Отмывшись дочиста, друзья вернулись на постоялый двор. Конечно, Тьерри с удовольствием пробыл бы в бане подольше. Но увидев, что он перемигивается с какой-то грудастой девицей, наряд который состоял только из небольшого тазика, Телесфор поволок его за руку.

—У нас есть дела поважнее, мессир Тьерри!

— Никакие дела на свете не могут быть важнее еды и любви! — возмущённо ответил Тьерри.

Но друзья всё-таки вывели его из бани. По дороге Рене осторожно оглядывался по сторонам, но давешних фальшивых моряков нигде не обнаружил. Впрочем, наблюдать стало сложнее. На город спускались сумерки, улицы наполнялись народом, жаждущим отдыха и развлечений. Даже по тихой улочке, где находился постоялый двор, прогуливались парочки — наверное, женихи с невестами, мечтательно проговорила Люси.

— Дорогая, если хочешь, мы с тобой тоже пойдём погулять, — тотчас предложил Ксавье. — Я уже отсидел свою очередь около сокровищ, пусть теперь твой отец сам их караулит.

— Пойдём, пойдём! — радостно запищала Люси.

Они вышли под руку, оба мечтательно улыбающиеся, как влюблённые подростки. И Рене невольно подумал о Беатрисе. Она уже выздоравливает, граф отвёз её в загородное имение.

“Храни её Господь, — подумал Рене. — Как только вернусь, обязательно встречусь с ней и попрошу прощения ещё раз. Вряд ли она меня слышала, когда лежала без сознания”.

Не прошло и четверти часа, как супруги Трейо вернулись.

— Мы видели их! — с порога крикнула Люси. — Это точно они, как Рене их описал, один рыжий, второй молодой, одеты моряками. Они смотрели на нас в упор и что-то говорили по-своему. Я разобрала только… как это вы говорили, батюшка? Сан оф бич!

Глава 47. Мечты скоро сбудутся

Несмотря на зловещее присутствие английских шпионов, ночь прошла без каких-либо происшествий. Впрочем, Тьерри так и предполагал. Его спутники настаивали на том, чтобы забаррикадировать оба входа в постоялый двор мебелью и до рассвета по очереди караулить.

— Караул мы поставим, — согласился Тьерри. — Но заваливать двери не имеет смысла. Англичане не придут нас грабить. Изумруды их не интересуют.

— Дружище, ты несёшь несусветную чушь, — возмутился Ксавье. — На свете нет людей, которым не нужны сокровища. Разве что святым угодникам, но это явно не про тех хмырей, которых мы видели на улице.

— А я повторяю — нас выслеживают вовсе не из-за драгоценностей, — упрямо повторил Тьерри. — Подумайте сами! Если бы они хотели захватить изумруды, то напали бы на нас по дороге от рудника до Сета. Зачем им делать это ночью в городе, где стража ходит?

— Нас много, — неуверенно произнёс Ксавье. — Они побоялись нападать малым количеством.

Тьерри саркастически рассмеялся.

— А теперь что, половина нашего отряда поумирала? Говорю вам, они просто отслеживают нас, чтобы узнать, где Жанна!

Все молчали, усиленно размышляя. Тьерри выразительно посмотрел на окно, за которым уже совсем стемнело.

— Ну, что же, давайте решать, как в Древней Греции. Кто хочет закладывать двери — поставьте свои кубки влево. А кто считает это глупым — вправо.

Ксавье презрительно хмыкнул, но тут же передвинул свой кубок влево. Люси присоединилась к нему. Все остальные отправили кубки направо.

— Вот так, значит! — мрачно произнёс Ксавье, глянув на Юбера. — Сын называется!

— Простите, батюшка, — без смущения ответил Юбер. — Но все признаки указывают на то, что шпионам нет дела до изумрудов. Более того, они ни разу не попытались напасть на нас, хотя могли бы по дороге стрелять из-за скал, например. Мы им живыми нужны.

Ксавье вынужден был согласиться с мнением большинства. Но всё равно внёс нотку беспокойства.

— В таком случае, они могут захватить в плен одного из нас. И пытать его, чтобы выдал местонахождение Жанны. Поэтому договоримся — не ходить по улицам в одиночку!

Рене стал первым и единственным человеком, нарушившим этот договор. На следующее утро, пока все ещё спали, он вышел с постоялого двора и поспешил в порт. Утреннее море поблёскивало мягко, как дорогой парижский шёлк. И цветом напоминало одно из праздничных платьев Шанталь… персиковый наряд, который сшили ей для бала после достопамятной волчьей охоты.

Рене тряхнул головой, чтобы прогнать тяжёлые мысли, и перевёл взгляд на корабли. Сейчас большинство судов находится в плавании, но даже из тех, что прибыли в порт, можно выбрать прекрасную каракку. Самому Рене больше нравились каравеллы, но он решил переступить через свои вкусы. Тьерри нужен корабль для торговли, а значит, он должен быть крепким и с большой грузоподъёмностью.

Рене бродил по причалу, рассматривал суда, разговаривал со сторожами. А когда открылись таверны, поспешил туда, чтобы найти посредников, которые могли свести его с кораблевладельцами. Беседовал с ними, слушал советы, спорил, пил вино, заедал жареной рыбой. Очнулся он только когда услышал звон колоколов в церквях.

— Я побегу, потому что меня, наверняка, уже спохватились, — сказал Рене. — Но ближе к вечеру непременно наведаюсь к вам вместе с дядей!

На углу, неподалёку от бани, которую друзья посещали накануне, Рене наткнулся на своего неугомонного дядю. Тот стоял в обнимку с полногрудой девицей — кажется, той самой, что прикрывалась вчера только тазиком.

— А, Рене, доброе утро! — как ни в чём ни бывало воскликнул Тьерри. — Между прочим, я пошёл тебя искать. Все наши страшно волнуются, куда ты подевался. Ксавье уже надавал по шее твоему слуге за то, что не уследил.

— Я ходил в порт, — пояснил Рене. — Присмотрел для вас корабль и пообещал, что вечером мы придём вместе его смотреть!

— Слышала? — спросил Тьерри, от души шлёпнув девицу по заду. — Вечером мы вместе идём в порт. Оденься понаряднее!

— Она-то нам зачем? — с лёгким недовольством спросил Рене.

— Как зачем? Во-первых, она дочь корабельного мастера, и разбирается в этом деле! — убеждённо произнёс Тьерри. — Во-вторых, она невеста моряка. И наконец, она знает, где остановились эти поганые бифштексы!

— Кто? — с недоумением спросил Рене.

— Англичане, конечно! — немедленно пояснила девица. — Они снимают комнату у нашей соседки, мадам Ру. Один постарше, рыжий, а второй помоложе, с толстыми губами.

У девицы оказался на редкость противный, по мнению Рене, голос — жеманный, писклявый, как у малого ребёнка. Но Тьерри, по всему видно было, так и млел от этого слащавого голоска.

— Было бы здорово тебе сходить туда и послушать, о чём они говорят, — заявил он, обращаясь к Рене.

Тот отнёсся к предложению дяди без восторга.

— Они видели меня с вами и наверняка запомнили.

— Ты можешь переодеться кем-то другим! — воскликнул Тьерри. — Поверь, это так интересно! Сколько раз в жизни я переодевался, чтобы запутать врагов! И астрологом, и цыганёнком, и даже пожилой дамой!

Девица захихикала, восхищённо глядя на Тьерри. Рене растерянно проговорил:

— Ну, не знаю! Я думал, мы с утра продадим изумруды, а вечером пойдём договариваться насчёт корабля.

— Я так и собирался! — ответил Тьерри. — Переодевание можно провернуть завтра. Просто подумай, как удачно я выбрал даму!

Рене согласился, но посоветовал отправить даму восвояси. Они уже подошли к постоялому двору, а там — Люси и Соланж, которым вовсе не нужно знать о подобных утехах мессира Тьерри де Ливри.

После завтрака Тьерри велел всем подняться в его спальню.

— Нам с Соланж тоже, батюшка? — спросила Люси.

— Вам — в первую очередь. Мне нужен ваш тонкий вкус, потому что надо выбрать самые красивые.

Никто не спрашивал, что имеет в виду Тьерри — конечно, изумруды. Они поднялись к спальне, у двери которой, прямо на полу, сидел молодой оруженосец с мечом поперёк колен.

— Молодец, Киприен, — сказал Тьерри. — Иди завтракать!

Они вошли и обнаружили неубранную постель, на краю которой валялась женская кружевная косынка. Соланж подобрала её двумя пальцами и вопросительно глянула на Тьерри.

— Это не то, что ты подумала, детка! — воскликнул тот. — Этим удобно полировать камни.

Он нагнулся и выволок из-под кровати два кожаных мешка.

— Большой можно не потрошить особо, — сообщил Тьерри. — Мастера сказали, что там мелкие камни или куски породы, из которой трудно извлечь изумрудные зёрна. Пусть ювелиры сами этим занимаются.

Но недоверчивый Ксавье всё же развязал мешок, ворча, что нельзя слепо доверять слугам. Может, оруженосец уже отсыпал половину себе в карманы.

— Мой Киприен? Да ни в жизнь! — возразил Тьерри.

И высыпал на кровать содержимое второго мешка. Конечно, необработанные камни выглядели совсем не так красиво, как драгоценности в перстнях и ожерельях. Они были неровные, мутные, а некоторые вообще больше походили на зеленоватые куски щебня. Но Тьерри мгновенно выудил камешек величиной со сливовую косточку, довольно гладкий, глубокого зелёного цвета.

— Мастер сказал, что это — самый ценный. Я не стану его продавать. Велю обработать и подарю Агнессе Сорель.

[Агнесса Сорель — фаворитка тогдашнего короля Франции, Карла Седьмого]

— А не лучше ли — королеве? — спросил Ксавье.

— Нет, не лучше, — усмехнувшись, ответил Тьерри.

Ксавье схватил самый ценный изумруд и сунул его в свой поясной кошель.

— Если собрался его дарить, так нечего таскать в мешке вместе со всякой рухлядью! — проворчал он.

— Ничего себе рухлядь! — воскликнула Соланж.

Она запустила обе руки в груду камней и отделила пять крупных зелёных обломков, напоминающих формой кирпичики.

— Это же почти готовые радианты! Осталось только огранить и отполировать!

— Откуда ты знаешь такие тонкости, сестричка? — удивилась Люси.

Соланж хитро улыбнулась, став на миг похожей на свою мать, премудрую баронессу де Рюффай.

— Когда дядя сказал, что мы должны ехать с ним, я пошла в монастырскую библиотеку и нашла там большую книгу о драгоценных камнях.

— А вот это — готовый кабошон! — парировал Тьерри, вытаскивая круглый изумруд, более светлый, чем остальные камни. — Это тебе, племянник!

Круглый камень отправился в ладонь изумлённого Рене.

— Для сенешаля Монпелье, — пояснил Тьерри. — Он просил продать ему хороший камень для кольца супруге. Я отдам даром, потому что сенешаль здорово помог нам в розыске разбойного барона де Рерта. Тем более, у тебя, кажется, тайный роман с женой сенешаля.

Рене страшно покраснел и попытался возразить, но Тьерри не стал слушать.

— А теперь давайте выберем пяток камней, которые не стыдно преподнести королю Мальорки. Всё остальное я продам в неогранённом виде, и прямо сегодня!

К обеду изумруды были уже доставлены в ювелирные лавки, куда обычно сдавали добычу мастера Тьерри. Теперь предстояло охранять от возможных воров выручку. Соланж и Люси немедленно уселись за работу. Следовало сшить пять потайных матерчатых поясов, которые набивают монетами и носят под одеждой, прямо на голое тело.

— Хранителями денег назначаются Ксавье, Юбер, Телесфор и Соланж, — объявил Тьерри. — Ну, и я сам, конечно. Рене освобождается от этой повинности, потому что ему предстоит опасное дело!

— А почему только Соланж? — обиженно спросила Люси.

Тьерри погладил её по голове, как ребёнка.

— Потому что, деточка, ты не владеешь оружием. А Соланж способна дать отпор грабителям не хуже нас.

Вечером, к великому удовольствию Рене, они с дядей отправились в порт. В сопровождение Тьерри взял только своего оруженосца и слугу Рене.

— Если не хочешь брать нас, так хоть деньги тут оставь! — возмутился Ксавье.

— Ага! А чем я буду расплачиваться за корабль? — с усмешкой спросил Тьерри. — Натурой?

Он выразительно шлёпнул себя по нижней части живота. Юбер расхохотался, Люси тоже захихикала. Ксавье грозно посмотрел на них, пробормотал что-то вроде “Семейка распутников”, но больше спорить не стал.

Тьерри и Рене доехали до угла. Возле бани уже поджидала девица, разряженная в пух и прах — алое бургундское платье с белым отложным воротником и таким глубоким треугольным вырезом, что все прохожие заглядывалась.

— Селестина, ты великолепна! — вскричал Тьерри.

— Спасибо, дорогой! Но я Клементина, — со смехом ответила девица.

— Прости, цветочек мой, я сегодня так забегался, что даже собственных племянников путаю! Давай, я подскажу тебя на коня!

— Лучшей каракки вы не найдёте во всём Сете! — восклицал посредник. — А может, и в Марселе!

— А может, даже и в мире, — усмехаясь, отозвался Тьерри. — Не полощите мне мозги, милейший! У меня с собой есть знаток, он сам скажет, чего стоит ваша каракка. Я ведь правильно называю, Рене?

— Совершенно верно, дядя, — ответил тот.

Посредник с сомнением посмотрел на Рене.

— Мне говорили, что молодой господин разбирается в морском деле, — недоверчиво произнёс он. — Хорошо, смотрите сами! Высота борта — четыре с половиной туаза, трюм вмещает полторы тысячи фунтов груза.

— Отлично! Значит, наши лошади поместятся, — бодро заявил Тьерри.

— Конечно! Там и отсек особый есть для лошадей, — подхватил посредник.

А Рене уже взбежал по сходням с такой ловкостью, что зеваки на берегу засвистели от восторга. Посредник и Тьерри перешли гораздо медленнее, а девицу вообще пришлось вести за руку.

— Корпус прочный! — воскликнул Рене. — Но бонавентура треснула!

Тьерри так гневно посмотрел на посредника, что тот втянул голову в плечи.

— И ты требуешь с меня триста ливров за это корыто с треснутой бонавентурой? Кстати, что это такое, племянник?

— Малая бизань! — издали крикнул Рене.

— Короче, двести пятьдесят, — отрезал Тьерри.

— Помилуйте, мессир, бонавентура гроши стоит! — запротестовал посредник. — Мы за день её поменяем. Да и не особо она нужна, тут же большая бизань есть.

— А я хочу две! — сердито ответил Тьерри.

— Котик, корабль хороший, — зашептала ему на ухо девица. — Обшивка сделана вгладь, значит, корпус очень прочный. Такое вообще редко встретишь у нас в Сете.

— Сейчас спросим второго знатока, — ответил Тьерри.

Оглянулся, не увидел нигде племянника и заорал во всю глотку:

— Рене! Ты где?

— Они изволили в трюм спуститься, — робко ответил посредник.

Но Рене уже вынырнул из трюма — весь в пыли, но невероятно довольный.

— Всё в порядке, дядя! Торгуйтесь!

Торг шёл до самой темноты, и переместился с корабля в ближайшую таверну. Посредник спорил, пока не охрип, потом охрипли и его приятели, собравшиеся кружком вокруг стола Тьерри. И лишь когда за окнами начало смеркаться, посредник сдался.

— Будь по-вашему, мессир, двести семьдесят.

Тьерри немедленно развязал кошель и высыпал на стол груду серебра.

— Даю двести восемьдесят, с тем условием, чтобы завтра же эту штуку, как её… бонавентуру починили, а старое название закрасили. И напишите новое — “Дезире”.

— Но здесь только сто ливров, мессир! — возмутился посредник.

— Так это задаток! — нахально улыбаясь, ответил Тьерри. — Остальное завтра вечером. Я приду с нотариусом, который напишет договор чин по чину и поставит печать. Или, думаете, на дурака напали?

— Какое там! — восхищённо проговорил один из приятелей посредника. — Вы, мессир, настолько не дурак, что коли не были бы рыцарем, мы подумали бы, что вы прожжённый мошенник!

По дороге на постоялый двор усталый, но счастливый Рене продолжал рассуждать о корабле. В первый рейс они отправятся почти порожняком, но в Перпиньяне можно будет закупить каких-нибудь товаров, а потом продать их в Сете.

— Кто же этим будет заниматься? — озадаченно спросил Тьерри. — У нас времени нет, сам помнишь, какое у нас дело.

— Вам и не нужно. Наймите посредника. Он продаст товары, а деньги отдаст в банк на ваше имя. Потом напишете грамоту мне или моему отцу, мы приедем и заберём.

— Замечательно! — воскликнул Тьерри. — Я ведь так и хотел действовать дальше, только потом, когда закончим известное тебе дело.

Рене принялся объяснять дяде, что корабль не должен зря простаивать в порту, особенно летом. До конца навигации он должен находиться в плавании постоянно.

— Тогда все затраты окупятся буквально за одно лето.

Тут они прибыли к постоялому двору, и девица, молчавшая до сих пор, сказала вполголоса:

— Рыжий бифштекс следил за вами в порту, господа. А потом смотался. Я с него глаз не спускала.

Тьерри звонко чмокнул её в щёку.

— Умница ты моя!

Потом он велел Рене и слугам идти на постоялый двор, а к нему выслать за дверь хозяина.

— Зачем? — спросил Рене.

— Ну, не могу же я заявиться напрямую с моей умницей при Люси и Соланж!

Вскоре все уселись за ужин, и Тьерри принялся в красках расписывать покупку корабля. Рене краем глаза видел, как хозяин провёл девицу наверх, пробормотав на ходу:

— Это моя племянница, господа!

У Рене уже не было сил ни возмущаться, ни удивляться. Он чувствовал несказанную радость, предвкушение настоящего счастья. Он купил первый в своей жизни корабль. И скоро выведет его в море. Если всё сложится удачно, его мечта о мореплавании сбудется, и постылая сухопутная служба закончится навсегда.

С этими мыслями он и отправился спать. Но до спальни не дошёл. Соседняя дверь приоткрылась, и оттуда выглянул Тьерри.

— Поди сюда, племянник!

Рене вошёл в спальню и обнаружил там дядю, успевшего сбросить кафтан и пояс, а также девицу Клементину с распущенными волосами.

— Давайте без лишних ушей продумаем план, — деловито сказал Тьерри. — Завтра днём ты, Рене, пойдёшь на свидание с мадам Ру.

— Кто это такая? — ошеломлённо спросил Рене.

— У тебя совсем нет памяти, племянник! — возмутился Тьерри. — Клементина ведь рассказывала — англичане поселились у её соседки, мадам Ру. Так вот, ты пойдёшь к ней под видом её любовника и подслушаешь, о чём бифштексы бормочут в себя в комнате. Шансов услышать что-то важное очень мало. Но надо использовать любую возможность!

— Но я знать не знаю эту мадам Ру! — сердито воскликнул Рене. — Не могу же я заявиться вот так, с улицы!

— Не волнуйтесь, дорогой мой! — с улыбкой сказала Клементина. — За хорошую плату мадам Ру согласится и чёрта взять в любовники. Я с ней договорюсь.

— С утра я схожу по лавкам и куплю тебе наряд, чтобы переодеться. Парик, барахло какое-нибудь местное, под пирата или матроса, — добавил Тьерри.

Глаза у него так и сверкали. По всему было видно, он от души наслаждался происходящим. Рене, напротив, так и кипел от возмущения, но молчал, чтобы не ссориться с дядей.

— А сколько лет этой мадам? — спросил Тьерри. — Надеюсь, она не старая карга с тремя подбородками?

— Что вы! — рассмеявшись, ответила Клементина. — Приятная женщина средних лет. Вот вам сколько, котик? Тридцать?

— Ага, — охотно согласился Тьерри.

— Ну, вот и ей так же.

Рене в отчаянии закрыл глаза ладонью.

Глава 48. Прости!

Нет в Лангедоке поры более более светлой, солнечной и благодатной, чем конец июня! Созрели первые абрикосы и персики, с моря доставляли свежайшие мидии, тунца и рыбу-меч. Повезло тебе родиться в это время, говорили Беатрисе подруги. Есть из чего выбрать угощение для праздничного стола!

И она с удовольствием выбирала, составляя меню для праздника, на который граф пригласил больше ста местных дворян. Список приглашённых составляла сама Беатриса, потому что лучше знала, кто с кем дружит, кто в родстве, а кого лучше вовсе не звать.

Фамилию Конте она вписала в самом начале, пометив рядом “Барон и баронесса де Конте де Витри”. А вот вторая пара, “шевалье де Конте с супругой” оказались ближе к концу списка. Беатриса чувствовала странное смущение и тревогу, думая о Шанталь и, тем паче, о Рене. Из всех друзей только они до сих пор не навестили её в загородном имении. Беатриса знала, что молодые супруги Конте вдвоём приезжали, когда она была при смерти. Значит, не таят на неё зла. Но почему тогда до сих пор ни разу не заехали в гости?

Её сомнения развеяла Мели, ездившая в Монпелье к повитухе.

— О, значит, тебя можно поздравить, дорогая? — радостно спросила Беатриса, когда Мели попросила отпустить их с Барто на день. — Но тогда тебе не стоит ездить верхом! Мы пошлём за повитухой карету, и она приедет сама.

Мели опустила глаза и вздохнула.

— Нет, мадам, у меня ничего нет. Потому и хочу посоветоваться со знающей женщиной. Я ведь замужем уже больше года, а дитя до сих пор не получается.

— Ты рано беспокоишься! — заверила Беатриса. — Я тоже забеременела только через семь месяцев после свадьбы.

— Я всё-таки съезжу, мадам, — настойчиво проговорила Мели. — И заодно зайду в собор, поставлю свечки Деве Марии и архангелу Рафаилу.

— Поставь ещё святой Анне и Иоакиму, — посоветовала Беатриса. — Я слышала, что им молятся в таких случаях.

Мели вернулась из города заметно повеселевшая. Повитуха сказала, что у неё нет явных признаков бесплодия. Надо просто подождать подольше и есть больше персиков, орехов и рыбы камбалы.

— Мы купили детям подарки, — весело сказала Мели. — Мессиру Лионелю погремушку с бубенчиками, а мессиру Жаку — летучего змея! А вот это им передала мадам де Конте.

— Которая? Их же две, — на миг перестав улыбаться, спросила Беатриса.

— Молодая, то есть, жена вашего бывшего, — ответила Мели, и тотчас залилась румянцем. — Ох, простите…

— Да за что прощать? — рассмеявшись, воскликнула Беатриса. — Кто она, если не жена моего бывшего! Где же вы встретили её?

Видя, что хозяйка ни капли не обиделась, Мели рассказала, что столкнулась с Шанталь на рынке. Та прогуливалась со своей свекровью и сестрой, закупала всякие лакомства для праздничного стола. Рене весь месяц был в отъезде, но вчера прислал слугу с вестью, что скоро будет дома. Старшие Конте решили закатить пир горой.

— И вот, мадам Шанталь прислала детям турецких сладостей. Просила извиниться за то, что не навещала вас. Она с весны жила в Гуле, у родителей мессира Рене.

Турецкие сладости стали своего рода шагом к примирению. После этого Беатриса без колебаний вписала шевалье де Конте с супругой в список приглашённых.

Через несколько дней она отправилась в город, чтобы подготовить дом к празднику.

— Зачем тебе беспокоиться самой, любовь моя? — спрашивал граф. — У нас отличный управитель. Он и его жена вполне справятся без тебя!

— Мне надоело чувствовать себя больной, — ответила Беатриса. — Я уже совершенно поправилась, и хочу заниматься чем-то полезным. В конце концов, это мой день рождения!

Граф уступил, как делал это всегда, когда его обожаемая жена настаивала. И Беатриса с жаром принялась за подготовку — составляла меню, примеряла платье, которые ей шили из флорентийского шёлка, придумывала развлечения для гостей и украшения в танцевальный зал.

“Буду танцевать только с Раймоном! — думала она. — Нет, один раз всё-таки потанцую с Рене. Попрошу прощения и поблагодарю за то, что он приехал, когда мне было плохо. Если, конечно, Рене меня пригласит”.

Такого праздника ни разу не видели в Монпелье! Так заявили даже старожилы, которые помнили двух предшествующих сенешалей. По всему городу звонили колокола, а граф с графиней проехали от северных ворот до главной площади. Конь под Раймоном де Мельгёй был вороной, под Беатрисой — белоснежный. В гривы животных служанки вплели алые розы. Граф вёз перед собой старшего сына, Беатриса — младшего, и на обоих мальчиках красовались венки из алых роз.

Дальше ехали слуги и охрана графа, все в праздничных тёмно-красных нарядах, украшенных вышитой серебром буквой М. Затем парами следовали гости, ни много ни мало сто двадцать два человека. Многие из них прихватили свои фамильные знамёна, что делало процессию ещё ярче. Кавалькада заканчивалась трубачами и барабанщиками, которые играли на всём пути, от городских ворот до особняка Мельгёй.

— Какая же красота! — восторгались дамы. — Кто придумал этот выезд?

Мадам де Креоль предположила, что сенешаль пригласил церемониймейстера из бургундского или даже королевского двора.

— Нет, всем занималась моя жена, — отвечал граф, с улыбкой глядя на Беатрису.

Она тоже весь день улыбалась. Всё удалось, как она задумывала, без единой заминки. Блюда были вкуснейшие, вина — ароматные, музыканты играли вдохновенно, потому что тоже обожали молодую графиню. Беатриса получила множество прекрасных подношений — драгоценностей, серебряной посуды, мехов и заморских тканей. Но больше всего грел ей сердце подарок от Рене. Он сам вручил Беатрисе крошечный серебряный ларчик и проговорил, не глядя ей в лицо:

— Поздравляем вас, мадам графиня! Благодарим Господа за ваше выздоровление. Это от всей семьи де Витри.

В ларчике оказалось золотое кольцо с великолепным изумрудом — насквозь прозрачным и густо-зелёным, как морская вода на глубине.

— Какая прелесть! Это с рудника вашего дяди? — спросила Беатриса.

— Да. Он тоже просил передать вам своё глубочайшее почтение, — сияя улыбкой, проговорила Шанталь.

— Изумруд защищает от заразных поветрий и злых соблазнов, — добавил Рене.

Теперь он смотрел прямо в глаза Беатрисе. И в его взгляде не было ни капли холодности — прежние добрые глаза Рене, любимого друга детства. Беатриса почувствовала сладкую дрожь в сердце, но тут же остановила себя.

“Друг, — мысленно сказала она. — Теперь он навечно просто друг”.

Как и задумывала, Беатриса танцевала только с мужем. Когда он приглашал других дам, она просто сидела в кресле и наблюдала за танцами, а кавалерам вежливо отказывала под предлогом того, что устала. Но в басседансе они с графом оказались напротив Рене и Жасенты. Всего несколько мгновений, однако этого хватило для быстрого обмена взглядами.

“Пригласишь меня?” — спросила глазами Беатриса.

“Конечно”, — безмолвно ответил Рене.

И подошёл к ней, едва закончилась басседанса.

— Позвольте вас на фарандолу, графиня? — сдержанно спросил он.

Беатриса рассмеялась.

— Ну, хватит уже этих церемоний! Сейчас чужие нас не слушают, и мы можем общаться по-дружески, как раньше.

Она сама взяла Рене за руку и повела в центр зала. Едва танец начался, Рене и Беатриса произнесли одновременно:

— Прости меня!

А дальше говорили сумбурно, начиная реплики невпопад, перебивая друг друга. И у обоих на лице отражалось неимоверное облегчение, волнение и радость.

— Мне так стыдно за всё, что я натворила, Рене! — воскликнула Беатриса. — Я как с ума сошла, не владела собой.

— Это был дьявольский соблазн. Сама ты на такое не способна! — отозвался Рене.— Ты всегда была лучшей из всех женщин, кого я знал. Нет, не так! Лучшим человеком на свете.

— Ах, Господи! — воскликнула Беатриса.

Несколько мгновений они молчали, потом Рене сказал:

— Мне было ужасно не по себе из-за нашей ссоры. А когда ты заболела…

— Не напоминай, — сдавленно проговорила она. — Я сама во всём виновата. Таскалась в ремесленный квартал, как шлюха последняя, а там ходило поветрие горячки.

— Забудь об этом. Ты ведь бросила Тремана? — спросил Рене.

— Конечно. Я больше никогда в жизни не изменю графу.

— Правильно, моя дорогая!

Беатриса улыбнулась и легко сменила тему:

— Как ты съездил? Это было интересное приключение?

— Невероятно интересное, но и опасное! Жаль, сейчас не хватит времени рассказать тебе…

— А ты напиши, — предложила Беатриса. — Напиши письмо, как раньше. И вовсе не обязательно ставить печать какой-то дамы. Просто отправь со своим слугой, а он пусть скажет моим людям, что это от Шанталь. Граф всё равно не читает моих писем.

Тут музыка стихла — фарандола кончилась. Рене повёл Беатрису назад к её креслу, усадил и уже хотел отойти.

— Подожди! — воскликнула она. — Я не попросила прощения за самое худшее. Я тогда соврала просто назло тебе. Мне никогда в жизни не было так хорошо, как с тобой.

Рене сглотнул с трудом. Тихо сказал:

— Мне тоже.

В середине бала граф объявил перерыв, чтобы гости могли выпить вина, отведать сладостей и прогуляться по саду. Беатриса с мужем тоже вышли на воздух. Уже смеркалось, и на город спустилась свежая прохлада.

Подбежал Жак, уже основательно запачкавший праздничный костюмчик мороженым.

— Батюшка, а когда будет фейерверк? — нетерпеливо спросил он.

— Когда совсем стемнеет, конечно, — ответил граф.

— Но няня говорит, чтобы я шёл спать! — жалобно воскликнул Жак. — Значит, я не увижу фейерверка?

Граф с улыбкой повернулся к Беатрисе.

— Подожди тут, милая. Я пойду распоряжусь, чтобы запустили фейерверк сейчас.

Жак с криком: “Ура!” помчался рядом с отцом.

Беатриса недолго простояла одна. Сзади осторожно тронули её за руку. Обернувшись, она увидела Юрбена де Тремана.

— Добрый вечер! И ещё раз с днём рождения, ангел мой! — тихо проговорил он.

— Добрый вечер, мессир де Треман, — опустив глаза, ответила она.

— Уже по этому обращению всё понятно, — резко произнёс Юрбен. — Это конец, не так ли?

— Да, — полушёпотом сказала Беатриса. — Всё давно кончено, мессир де Треман.

Он помолчал пару мгновений. А потом спросил требовательно, почти грубо:

— А почему? Что случилось? Чем я тебе не угодил? Сначала я думал — это из-за болезни. Но ты давно выздоровела. И ни слова мне. Я пишу письма — ты не отвечаешь. Хожу под окнами, как дурак, ты видишь меня и отворачиваешься. Что я сделал не так, Беатриса? За что ты меня разлюбила?

Он говорил нервно, с плохо сдерживаемым гневом. Беатриса испуганно огляделась. Ей показалось, что Треман сейчас устроит прилюдный скандал. Стало страшно и, вместе с тем, нестерпимо стыдно. Она быстро положила руку на запястье Тремана.

— Юрбен, вы ничем меня не обидели. Мы останемся друзьями, как раньше. Но я едва не умерла… и я думаю, это был знак от Бога. Вы знаете, Юрбен, как благородно обошёлся со мной мой муж, как сильно он любит меня. Не заслужил граф, чтобы его обманывали! Я поклялась, что никогда в жизни не буду ни с одним мужчиной, кроме него!

Треман смотрел с непривычной для Беатрисы холодной злобой. И когда заговорил, глаза его странно щурились, точно он изо всех сил подавлял слёзы.

— Разве ты раньше не знала этого? — резко произнёс он. — Что изменилось?

— Я забыла свой долг, — упавшим голосом ответила Беатриса. — Прости, что причинила тебе боль, Юрбен. Я никогда не любила тебя той любовью, которой ты достоин.

— Я это знал! — яростно проговорил Треман. — Ты сошлась со мной, чтобы сделать назло Конте. Так ведь?

— Нет, — пролепетала она, отступая на шаг назад.

— Да! Я и раньше подозревал. Но поверил, как дурак, что ты на самом деле полюбила меня… а ты просто попользовалась мной, как шлюхой! Ну, смотри, Беатриса де Мельгёй! Я тебе так отомщу, что ты этого до конца жизни не забудешь!

Беатриса бросилась прочь, лишь бы не видеть его ненавидящих глаз и не чувствовать мучительного стыда. Сзади раздался грохот. Беатриса обернулась в ужасе и увидела в небе ослепительный фонтан фейерверка.

Гости разъехались около полуночи. Всё это время Беатриса чувствовала немыслимую тоску и страх. Она не боялась, что Треман расскажет об их тайной связи графу. Это было бы глупым поступком, а Юрбен далеко не дурак. Он способен придумать немыслимо подлую каверзу, а какую — не угадаешь.

Беатрисе было так страшно, что она даже хотела рассказать мужу обо всём. О том, что было с Рене в ночь после волчьей охоты, о романе с Юрбеном. Но помолившись перед сном, Беатриса поняла, что ей нужно и дальше хранить свои тайны от графа. Она помнила, какую боль ощутила, узнав, что Рене женился на Шанталь де Терме. То же самое почувствует граф. Зачем издеваться над ним?

“Я завтра поговорю с Юрбеном ещё раз, — решила Беатриса. — За ночь он остынет, а я уж найду слова, чтобы переубедить его”.

— О чём ты задумалась, любовь моя? — спросил граф, обнимая её.

— Знаешь, Раймон, Я хочу съездить в паломничество, — ответила она. — Думаю, я просто обязана это сделать в благодарность Богу за своё выздоровление.

— Замечательная мысль! — ответил граф. — Тогда лучше всего отправиться в Сантьяго де Компостелла. Это место святого Иакова, покровителя нашего Жака. Я бывал там. Уверен, тебе очень понравится.

На другой день всё было тихо и спокойно. Слуги убирали дом после праздника, и Беатриса помогала жене управителя надзирать за ними.

— Посмотрите ещё раз ваши подарки, мадам, — попросила та. — Выберите, чем вы будете пользоваться сразу, а что убрать на хранение.

Беатриса кликнула Мели, и вместе они занялись подарками. За этим приятным событием прошло время до обеда. Потом граф вернулся из суда, и Беатриса приказала подавать на стол.

— Простите, мадам! — воскликнула нянька, вбегая в трапезную. — Мы нигде не можем найти мессира Жака.

— А во дворе искали? — спросил граф. — Он может быть около конюшен или за сараями.

Нянька ответила, что обыскала всё, что можно. Стража у ворот сказала, что ребёнок не выходил со двора.

— Значит, он где-то здесь, — уверенно проговорил граф. — Давайте ещё раз всё проверим.

Он вызвал колокольчиком управителя и приказал ему послать всех слуг на поиски. Беатриса стояла ни жива ни мертва. Она не сомневалась,что это — дело рук Юрбена. Вот она, месть, которой точно не забудешь до конца жизни! Но как он сумел незаметно вывести мальчика со двора? Хуже всего было то, что Беатриса не смела рассказать о своих подозрениях мужу. Она просто плакала и тряслась с головы до ног в нервном ознобе.

— Его похитили! Я знаю, я чувствую, нет смысла искать… — крикнула она.

Но тут дверь распахнулась — толпой вошли граф, Рашель, управитель и Мели. Они окружали Барто, который нёс ребёнка. Руки слуги были в крови, личико Жака — в грязи и паутине. Мальчик визжал, рыдал и трясся ещё хуже, чем мать.

— Барто нашёл его в верхней галерее, в нише со старыми доспехами, — пояснила Рашель.

— А кровь? Откуда кровь? — в ужасе крикнула Беатриса.

— Он искусал мне руки, — сдавленно ответил Барто.

Граф выхватил ребёнка из его рук.

— Что с тобой, сынок? — ласково спросил он. — Кто тебя обидел? Говори! Почему ты прятался от нас?

Барто молча показал Беатрисе глазами на дверь. Она прошла следом за ним в коридор, а затем в музыкальную комнату. Теперь её дрожь перешла в ледяной холод, который разлился по всему телу. Беатриса не чувствовала ни рук, ни ног.

— Тот господин, что служит у его сиятельства, — сдавленно проговорил Барто. — Такой высокий, красивый… мессир де Треман. Он всё рассказал Жаку. Что я и ещё четверо напали на тебя в лесу… что я тебя изнасиловал, и от этого он родился.

— Я догадалась, — одними губами произнесла Беатриса. — О, Господи!

— Не знаю, откуда мессир де Треман узнал об этом… — убитым голосом продолжал Барто. — И зачем ему это понадобилось…

— Об этом давно ходили сплетни, — ответила Беатриса. — А он просто передал их ребёнку…

— Жак смотреть на меня не хочет, — отвернувшись, сказал Барто. — Говорит, что ненавидит и меня, и тебя, и его сиятельство. Я сказал ему, что это неправда. Сказал, что мессир де Мельгёй ему родной отец.

— Он давно знает, что граф его усыновил, — со вздохом произнесла Беатриса. — Ладно, Барто. Ступай, а я попробую хоть что-то исправить.

Беатриса вернулась в трапезную. Жак уже утих на руках у графа и не рыдал, а лишь судорожно всхлипывал. Рашель прикладывала к его лбу мокрое полотенце.

— Дай мне его, — обратилась Беатриса к мужу. — И выйдите все, пожалуйста! Я должна сама поговорить с сыном.

Когда все вышли за дверь, Беатриса усадила мальчика на деревянный диван. Села рядом и взяла его личико в ладони.

— Жак, не стоит плакать о том, что мы не можем изменить, — тихо сказала она. — Всё равно ты когда-нибудь узнал бы. Мы не рассказывали тебе, просто потому что ты ещё маленький. А маленьким нельзя знать такие страшные вещи.

— Вот почему дедушка не любит меня, — всхлипывая, сказал Жак. — И вся ваша родня… они думают, что я — сын бандита!

— Детка, они не виноваты, — ответила Беатриса. — Виновата только я. Не слушалась родителей, убегала из дома, ездила одна по лесам. Вот и нарвалась на бандитов.

— Мессир де Треман сказал, что Барто напал на вас, избил и разорвал вам уши. Почему вы простили его, матушка? — вскрикнул Жак. — Почему разрешили жить у нас?

— Это не он, дитя моё. Это всё сделали другие… злодеи, бандиты. Он единственный из них пожалел меня. И выдал злодеев рыцарям, которые их искали.

Жак не по-детски вздохнул и прижался лицом к её груди.

— Я испортил вам жизнь тем, что родился? Так в ваших романах пишут: “Поломал судьбу”.

Беатриса обняла его и тихо рассмеялась.

— Детка, мы родились на свет не по своей воле. Всё в руках Бога. Значит, ты был ему нужен. И знаешь… если бы я могла вернуть всё назад и не поехать в тот лес, я бы всё равно поехала. Чтобы ты родился.

— Я сказал Барто неправду, — пробормотал Жак.— Я люблю вас, и батюшку… и даже Барто люблю.

— Ну, и прекрасно! — ответила Беатриса. — Мы всегда будем любить друг друга — ты, я и твой отец. И никакие враги нас не рассорят!

— Но я не буду называть Барто отцом, — возразил Жак. — Он слишком молодой. И он же не ваш муж.

— И не надо, милый! Твой отец — Раймон де Мельгёй. А Барто просто твой друг. Как будто старший брат. Но никому ни слова об этом. Договорились?

С этими словами Беатриса отворила дверь и позвала няньку. Надо умыть и переодеть Жака, а дальше можно садиться за обед.

Вернулся граф. Он ходил в служебные покои, чтобы спросить с Тремана за эту мерзкую выходку. Но тот исчез, прихватив из кабинета графа все ценные вещи, деньги, которые просители платили за решение тяжб, а также гербовую печать сенешаля.

— Бог ты мой, какая низость! — с отвращением произнёс граф. — А я-то не верил, когда говорили, что он вор и подонок. Понять не могу, зачем он устроил всё это? Ведь перед ним открывалась прекрасная карьера!

Беатриса молчала. Вместе со злом на Тремана её мучило чувство вины. Юрбен только-только выбрался из пропасти, а она столкнула его назад.

Глава 49. Это только начало

Городок Гуле, как всегда в летнюю пору, радовал тишиной и фруктовыми ароматами из садов. При виде оград, увитых виноградными лозами, и канав, полных лягушек, Рене испытывал два чувства одновременно — тихую печаль по ушедшему детству и неутомимое стремление двинуться к морю.

“Ну, теперь уже скоро”, — с надеждой думал он, направляя коня к родительскому дому.

Он вновь вернулся к своей службе начальника городской стражи в Монпелье. Знал, что ненадолго, но пока ничего не говорил ни Шанталь, ни матери. Об этом было известно только отцу, с которым Тьерри поговорил по секрету перед отъездом домой. Рене отправится в плавание, как только посредники в Сете продадут товары с корабля и закупят новую партию. Осталось лишь дождаться гонца из порта.

— Батюшка! — закричала малышка Адель, увидев Рене, въезжающего в ворота.

Она помчалась к нему навстречу, путаясь в длинном платье. Рене спрыгнул с коня, подхватил дочку на руки и подбросил вверх. Адель восторженно завизжала.

— А нас поцеловать? — воскликнула Шанталь.

Она шла навстречу, ведя за ручку сына. Жан-Окассен уже бойко ходил, держась за что-нибудь, и не менее живо разговаривал. Точнее — тараторил на странном младенческом языке, состоящем из сплошных “дадада” и “бабаба”. Впрочем, в этом потоке звуков уже отчётливо прорывались слова “мама” и “няня”.

Рене поцеловал всех и отправился в сад под абрикосовые деревья, где летом подавали обеды и ужины. Стол был ещё не накрыт, и Рене с отцом стали обмениваться новостями дня. Обычный мирный вечер с розовым небом, запахом сладкого пирога и освежающим мистралем, игравшим листвой деревьев. Любой человек чувствовал бы себя счастливым в этом райском уголке.

И Рене радовался, конечно, уюту, покою и своим прелестным детям. Но его не оставляло чувство, что это не его настоящая жизнь, а всего лишь роман, придуманный искусным сочинителем вроде Бланки де Рюффай.

В этом романе Рене де Конте доволен тем, что судьба выдала ему счастливый жребий — хорошую семью, достойную службу и жизнь без страданий. Большинство людей в этом мире проходит множество горьких испытаний — болезней, голода, нужды. А у тебя всё хорошо, Рене. Кроме того, что ты лишён призвания, для которого родился на свет, и женщины, которую судил тебе Бог.

— Мы собираемся поиграть в карты. Ты с нами? — спросила Шанталь.

— Мне надо написать донесение сенешалю, — ответил Рене. — Играйте без меня.

Он сел у открытого окна, зажёг свечи, потому что в доме было уже сумрачно. Из сада доносился звонкий смех Шанталь и Батистины, смех детей, с которыми нянька играла в мяч. Но Рене чудились звуки гитар, на которых вечерами играли бродячие музыканты в тавернах и голоса матросов, беседующих о дальних странах.

“Дорогая Беатриса! Как и обещал, расскажу тебе о своём путешествии в Мальорку и обратно. Надо признать, ты единственный человек, которому я могу поведать всё это в подробностях, без утайки. Знаю, что ты не станешь осуждать или, тем более, тревожиться за меня без причины. Итак, в нашем отряде было семеро дворян и столько же слуг…”

— Братец, Шанталь спрашивает, принести ли вам вина? — спросила Батистина, заглядывая в дверь.

— Может, стаканчик, — рассеянно ответил Рене.

Он в это время как раз заканчивал описание каракки, которую купил для Тьерри.

“Я знал, что дядя абсолютно ничего не смыслит в морском ремесле, поэтому сам нанял команду. Благо, удалось встретить в порту шкипера, с которым я познакомился, когда ходил в Геную на корабле кузена Жасенты. Шкипер помог мне нанять экипаж — штурмана, боцмана, кока, десять матросов и юнгу. Сначала казалось, что этого достаточно, но после нашей вылазки в дом мадам Ру пришлось добавить ещё пару человек…”

Пресловутая вылазка в дом мадам Ру началась с переодевания или, как презрительно называл это Ксавье, “маскарада”. Сначала Тьерри со своим оруженосцем поездил по лавкам и привёз целый мешок разнообразных нарядов — кафтанов, безрукавок, бушлатов, штанов и шляп. Все вещи были поношенные, но добротные, не рваные.

— Эта мадам Ру — вдова корабельного мастера, женщина зажиточная, — сказал Тьерри, — и дом у неё вполне приличный. Значит, и любовник должен быть соответствующий, не какая-то голь перекатная.

Помимо одежды он купил несколько париков разной длины и цвета и даже накладную бороду.

— Можно, я надену это? — спросил Рене. — Так меня точно не узнают.

— Не советую, — вмешался Ксавье. — Однажды мы с твоим дядей тоже переодевались для одного важного дела. И он заставил меня прицепить такую бороду. С ней ни поесть, ни попить. Даже при разговоре эта мерзкая волосня попадает в рот!

— А тебе наверняка придётся целоваться! — добавил Юбер.

Рене покраснел, вскочил, замахал руками.

— Я не стану целоваться с неизвестной тёткой! — крикнул он. — Тем более, что по возрасту она мне в матери годится!

Тьерри пристально посмотрел на него и спросил таким тоном, словно Рене был тяжело болен:

— Племянник, сколько у тебя было женщин?

— Одна, — вызывающе произнёс Рене. — Как это относится к делу?

Тьерри и Ксавье переглянулись.

— Бросьте эту затею, пока не поздно. Иначе плохо кончится, — сердито сказал Ксавье.

Обстановку разрядил спокойный голос Соланж.

— Господа, вы сами всё усложняете, — заметила она. — От кузена требуется войти в дом и подслушать разговоры англичан. Зачем при этом кого-то целовать? Главное, обрядить его так, чтобы не узнали.

Она порылась в покупках Тьерри и вынула парик с довольно короткими чёрными волосами.

— Если надеть вот это, а ещё намазать лицо отваром дубовой коры и нарисовать пару шрамов, то уже никто не узнает.

— Можно ещё брови подкрасить сажей, — предложила Люси. — И натолкать под одежду тряпок, чтобы Рене выглядел потолще.

— И прихрамывать, — добавил Телесфор. — Можно и палку взять, чтобы смотрелось достовернее.

— Или отрубить Рене ногу, — язвительно сказал Ксавье. — Чтобы было достовернее некуда!

Но Тьерри пригрозил ему кулаком и заявил, что идея с хромотой и тростью отличная. Пусть дамы пока заварят дубовую кору, а он сам выберет одежду для Рене.

“Думаю, ты бы вволю посмеялась, Беатриса, если бы увидела меня в этом облике, — писал Рене, — получился какой-то странный тип, каких, впрочем, полно в каждом порту — то ли португалец, то ли окситанец, то ли бывший матрос, то ли мелкий торговец. Дядя Тьерри вообще хотел нарядить меня сарацином, но Ксавье сказал, что после такого соседи забросают бедную мадам Ру тухлыми яйцами. А потом Люси поднялась на чердак с витрокулосом и посмотрела во все стороны. Шпионов нигде не было видно, и я без промедления отправился в дом мадам Ру…”

К удивлению Рене, вдова корабельного мастера, действительно, оказалась приятной женщиной лет тридцати. Среднего роста, миловидная и, как ни горько было это признавать, гораздо стройнее Шанталь.

— Это вы, мессир, племянник изумрудного короля? — спросила она шёпотом, отворив дверь.

А вслух громко добавила:

— Проходи, дорогой! Как я соскучилась!

Взяв Рене за руку, она ввела его внутрь. И Рене словно попал в амбар с продовольствием — повсюду стояли бочонки с солониной, мешки с сухарями и крупами, висели связки лука и острых колбас.

— Я беру на подержание корабельные припасы. Выходит дешевле, чем в портовых складах. Надо же зарабатывать на жизнь! — вполголоса пояснила вдова.

Она усадила Рене за стол у окна, а сама бросилась наливать в глиняные стаканы вино. В доме было тихо. Но мадам Ру показала пальцем наверх и кивнула. Это означало — постояльцы дома.

— Давай выпьем, любовь моя! — воскликнула она.

И оставив Рене со стаканом в руке, бросилась к лестнице на второй этаж.

— Болтают! — возбуждённо зашептала мадам Ру, вернувшись. — Самое время! Пойдём!

Снова цапнула Рене за руку и повела в чулан, слева от лестницы. Здесь стояла кромешная темнота и так пахло плесенью, что Рене не выдержал и чихнул. Правда, вовремя успел зажать нос пальцами.

— Тихо! — прошипела вдова, вплотную прижавшись губами к его уху. — Здесь всё слышно! Забирайтесь вот сюда!

Рене на ощупь определил, куда ему предстоит залезть. Это был массивный сундук с горбатой крышкой. “Как бы не свалиться”, — мелькнуло в голове. Стараясь создавать как можно меньше шума, он залез на сундук и, едва выпрямился, услышал голоса англичан. Так явственно, словно они разговаривали в этом же чулане. Присмотревшись в темноте, он понял, что в потолке находится отдушина — отверстие, через которое комната проветривается.

— … покупать корабль, чтобы проплыть расстояние в двадцать пять лье? Он что, совсем больной на голову?

— Думаю, нам дали ложную наводку. Это не те люди. Или же чёртова колдунья вовсе не в Мальорке.

— Ты что, самый умный, Барнаби? Сказано — Тьерри де Ливри. Он так назывался хозяину постоялого двора. И когда составляли грамоту о покупке корабля опять записывали это имя.

— По-твоему, надо плыть следом за ними?

— А что остаётся делать? Иначе потеряем след…

Рене слушал, не шевелясь, хотя в носу снова нещадно щекотало от пыли. Англичане рассуждали о том, сколько будет стоить нанять небольшую каравеллу для погони. Упоминались также какие-то “ребята”, как понял Рене, помощники тех, которые жили у вдовы Ру. Видимо, эти двое были дворянами, а подчинённых оставили на каком-то постоялом дворе.

— Надо пожрать перед выходом, — сказал более грубый голос, принадлежащий, как подумал Рене, старшему из англичан. — Вечером долговязый обычно шастает по городу. Теперь твоя очередь следить! И крикни этой бабе, чтобы принесла ужин!

Рене быстро слез и, схватив мадам Ру за руку, повлёк её к двери. Едва они вышли из чулана, на лестнице послышались шаги. Вдова мигом обвила Рене руками за плечи и припала к его губам в жарком поцелуе. Ему ничего не оставалось делать, кроме как отвечать. Она быстро схватила его руку и положила к себе на бедро. Рене не противился, наоборот, прижал женщину к себе.

— Эй, хозяйка! — воскликнул англичанин (краем глаза Рене видел — это тот, что помоложе). — Ты не забыла про наш ужин?

Он говорил по-французски довольно правильно, но с деревянным акцентом.

— Сейчас подам, — на миг отрываясь от губ Рене, ответила мадам Ру. — Никакого покоя с вами, господа! Никакой любовной жизни!

Англичан пошёл назад, бросив себе под нос: “Bloody whore!”

[ В переводе с англ. — “Чёртова шлюха!” ]

— Ну, всё, теперь вам долго ничего не услышать, — сказала мадам Ру. — Они обычно жрут молча, а потом сразу уходят.

— Я уже достаточно услышал, мадам Ру. Благодарю вас! — вежливо ответил Рене.

Она проводила его до двери и с улыбкой сказала на прощанье:

— А вы здорово целуетесь! Завидую вашей жене!

— Дорогой, ты ещё долго? — спросила Шанталь, заглядывая в комнату. — Все уже ложатся.

— Иду, дорогая! — ответил Рене.

Всё равно за один вечер закончить письмо не удастся. Возьму с собой на службу, решил он. Если выдастся пара спокойных часов с утра, допишу там.

Через четверть часа он уже лежал на тюфяке, благоухающие лавандой, а Шанталь обнимала его и говорила нарочито капризным голоском:

— Ты бросил меня на целый вечер, нехороший мальчик! Я тосковала и печалилась!

— Не обманывай, ты вовсю веселилась! — с улыбкой отвечал Рене. — Я слышал, как ты смеёшься!

Развязав ленты на рубашке Шанталь, он добавил:

— И тоже тосковал по тебе, радость моя!

Врёшь, мысленно возразил он сам себе. Ты тосковал по своей свободе, своим бесшабашным родичам, которые неустанно носятся по свету, пытаясь ухватить за хвост птицу счастья. И ещё ты тосковал по Беатрисе же Мельгёй, которая для тебя навсегда запретна.

— Ах, как сегодня было прекрасно! — разнеженно произнесла Шанталь. — Ты словно обо всём на свете забыл! Люблю, когда ты такой… необузданный!

Рене шлёпнул её и притворно строгим голосом сказал:

— Угомонись, женщина! Ты меня утомила своим распутством!

Она довольно рассмеялась и, как по волшебству, заснула на его плече. А Рене сквозь дремоту вспоминал, как возвращался на постоялый двор, как бренчали в лиловых сумерках гитары и гуляли по тихой улочке пары, женихи с невестами.

— Наконец-то! — с облегчением воскликнула Люси. — А мы с Соланж уже грызли мужчин и требовали, чтобы они шли выручать тебя.

— Дядя, у вас остались ещё деньги? — с ходу спросил Рене.

— Глупый вопрос! — ответил Тьерри. — Но мадам Ру больше не дам. Не отрицаю, она женщина приятнейшая, и сверху, и снизу, но на пристани ты легко найдёшь вдвое моложе и дешевле.

— Фу, дядя, какие некрасивые речи! — строго произнесла Соланж.

Тьерри принялся извиняться, но Рене перебил его на полуслове.

— Нам придётся купить пушку и нанять двух канониров.

А затем, запинаясь от волнения, он изложил свой план. Во-первых, вести каракку не в Кане или Вандр — порты неподалёку от Перпиньяна. Надо идти вдоль побережья Мальорки вплоть до Испании.

— Зачем? — изумился Тьерри.

— Увести англичан от наших берегов. Может, удастся сбежать, — пояснил Рене. — Если они потеряют нас в открытом море, то уже вряд ли нагонят.

— Это опасно? — поинтересовался Юбер.

Рене глянул на него, как взрослый на наивного ребёнка.

— Конечно! Как и любое путешествие в открытом море. Ну, а если не удастся оторваться от них, будем стрелять из пушки.

— А может, не играть в догонялки и сразу стрелять? — спросил Тьерри. — Я, знаешь ли, выиграл немало сражений с помощью пушек! И даже захватывал таким путём большие замки.

— Один, — возразил Ксавье.

— Что — один? — переспросил Рене.

— Твой дядя захватил с помощью пушек один замок. И при этом ему помогали четыре отряда, и мой в том числе.

Тьерри презрительно фыркнул, но не обиделся, и вновь предложил не убегать от англичан, а дать им бой на море.

— Соблазнительно, но я полагаюсь больше на паруса и штурвал, — сказал Рене. — Дело в том, что пушки на кораблях используют очень редко. Помню всего два-три сражения, в которых применяли это оружие.

— Выиграли? — тотчас поинтересовался Тьерри.

— Нет. Перешли на абордажный бой.

Закончить письмо на службе не удалось. Как только Рене прибыл, дежурный офицер доложил ему о странном происшествии.

— Сенешаль конфисковал у нас все арбалеты и аркебузу. Конечно, мы не часто пользуемся ими, но…

— Как конфисковал? Для чего? — удивился Рене. — Его сиятельство не говорил мне об этом ни слова. Я видел его буквально два дня назад.

— Не знаю, мессир де Конте. Мне привезли указ от сенешаля, пришлось выполнять.

— Странно! — воскликнул Рене. — Я сам съезжу к его сиятельству и узнаю, что случилось.

Рене знал, что в примерно в это время граф как раз выходит из своих служебных покоев, чтобы пройти на завтрак. Они встретились со дворе, и Рене с недоумением спросил, что случилось.

— Разбойники? Или бунт?

Граф тотчас нахмурился и отрывисто произнёс:

— Нет! Но, подозреваю, что скоро появятся! Дайте-ка мне взглянуть на указ, который привезли вашим людям!

Он развернул бумагу и сказал с отвращением:

— Так я и думал! Подпись подделана, причём, не особо старательно, зато печать настоящая!

И граф тут же рассказал Рене, какую подлость устроил Юрбен де Треман.

— Боюсь, это только начало, ваше сиятельство! — задумчиво проговорил Рене.

— Понимаю. Для того ему и понадобилось оружие. Собирает шайку, — согласился граф. — Нам нужно быть начеку. Конечно, я закажу новую печать, но пока об этом узнают во всех окрестностях Монпелье, наш красавчик чёрт знает чего натворит. Одного не пойму — зачем ему это понадобилось?

— Он родился с чёрной душой, — ответил Рене. — Да и воспитание было не самое достойное.

Конечно, он понимал, что выходка Тремана направлена против Беатрисы. Недаром он начал с Жака — ударил по тому, что ей больнее всего.

— Сейчас я напишу распоряжение в городскую казну, чтобы вам выдали денег на покупку нового оружия, — сказал граф. — И закажите его прямо сегодня! Нельзя оставлять город без защиты в такое время!

Ожидая графа во дворе, Рене заметил около сараев Барто. Подозвал его жестом и вручил одновременно серебряную монету и своё незаконченное письмо.

— Передай, пожалуйста, графине.

Барто хмуро посмотрел исподлобья. И Рене добавил почему-то оправдывающимся тоном:

— Это просто рассказ о моём путешествии в Перпиньян. Скажи мадам Беатрисе, что я не успел дописать. Продолжение пришлю завтра.

Барто недовольно поморщился, но сунул письмо к себе в рукав.

Глава 50. Давайте драться!

Ещё не наступил полдень, а Монпелье уже погрузился в южную жару. Под ярким солнцем городские канавы источали резкую вонь отбросов. Рынки окутались удушливой пеленой из тысяч запахов — гниющие овощи, испорченная рыба, конский пот, раздавленные фрукты.

— Почему мы не едем в “Счастливый край”? — сердито спросила кормилица Рашель. — Разве полезно детям дышать эдакой тухлятиной?

Беатриса вздохнула. Тревога и чувство вины не оставляли её с тех пор, как Юрбен де Треман пригрозил отомстить ей. А когда граф рассказал о похищении оружия у городской стражи, тяжесть на душе стала ещё больше.

— Я же сказала тебе, няня. Мой муж боится отсылать нас из города, пока Тремана не задержали.

— Ищи-свищи теперь твоего Тремана! — огрызнулась Рашель. — Он чёрт хитрый, и наверняка смотался куда-нибудь в другое графство. А то и вовсе отправится на море да займётся пиратством.

— Не говори глупостей, — испуганно возразила Беатриса. — У него нет таких денег, чтобы купить корабль. Рене рассказывал, что это очень дорого.

— Опять Рене? — язвительно спросила кормилица. — Ничему тебя жизнь не учит, бестолковое моё дитя!

Беатриса махнула рукой и ушла от кормилицы. Как будто назло ей, села за столик в музыкальной комнате и написала ответное письмо Рене. Потом выглянула из окна и сразу нашла глазами нужного человека.

— Барто! — крикнула она. — Поднимись сюда!

Она протянула слуге незапечатанное письмо и спокойно произнесла:

— Сходи в ратушу, отнеси мессиру да Конте.

Барто посмотрел на неё хмуро и не взял письма.

— Ты оглох? — сердито спросила Беатриса. — Живо бери и иди, куда велено.

— Мадам, — мрачно проговорил Барто. — Я, конечно, вам никто, чтобы указывать. Но это нехорошо. У него жена есть, у вас муж. Опять будет скандал, опять захвораете с горя, а детям переживать из-за вас.

Беатриса презрительно усмехнулась.

— Не знаешь ничего, так не лез бы со своими дурацкими нравоучениями! На, прочти сам!

Она развернула письмо перед лицом Барто. К её удивлению, он не стал читать вслух и по складам, как это обычно делали грамотные люди из простых и даже многие дворяне. Пробежал глазами и сказал:

— Ну, ладно, такое не зазорно отнести.

Взял письмо и тотчас побежал выполнять поручение. Беатриса грустно улыбнулась. Письмо состояло всего из пяти строчек, которые, в самом деле, не стыдно было показать любому: “Дорогой Рене, мне очень понравилось описание твоего путешествия! С огромным интересом жду продолжения.

Графиня де Мельгёй.

P.S. Перешли эту историю своей тёте, баронессе де Рюффай. Она превратит твой рассказ в великолепный роман.

P.P.S. Про приключение в доме мадам Ру было очень смешно”.

Рене тем временем объезжал улицу за улицей, останавливался у каждой большой лавки, в каждом кабаке. То же самое делали три офицера городской стражи, и даже простые солдаты, из тех, что поумнее. Они везде задавали одни и те же вопросы:

— Вы не видели здесь очень красивого молодого дворянина? Рост примерно шесть футов, белокурый, глаза синие?

— Видела, а как же! — ехидно ответила горбатая шляпница Кандида. — Он вечно болтался за богатыми дамами, как лисий хвост. То с мадам де Креоль, то с мадам де Катуавр, а бывало, и с женой сенешаля!

— Меня не интересует, что было раньше! — ледяным тоном ответил Рене. — Я спрашиваю о последних трёх днях.

— Вчера после полудня поехал вон туда со своим слугой, — сквозь зубы процедила горбунья, показывая на длинную улицу, ведущую к югу от главной площади. — В той стороне много борделей, может, решил поразвлечься.

Версию насчёт борделей Рене назвал чушью собачьей, но поехал-таки в южном направлении. Расспросил булочника, который всегда торговал на улице свежими лепёшками и бриошами, потом владельца лавочки сластей. И вдруг услышал голос из окна:

— Мессир де Конте! Вы ищете шевалье де Тремана?

Рене поднял голову и узнал хромого Лазара, которого они с Беатрисой когда-то спасали из развалин церкви.

— Да, дружок! Не видел ли ты его вчера-позавчера?

— Видел, — уверенно ответил Лазар. — Он со своим слугой и с тележкой поехал в “Алый фонтан”.

— Что это такое? — спросил Рене.

— Заведение для мужчин, мессир, — смущённо ответил Лазар. — То есть, бордель.

— Чёрт побери, да он совсем дурак! — воскликнул один из стражников, сопровождавших Рене.

— Помолчи, Паскаль! Сейчас выясним, в чём тут дело, — сосредоточенно проговорил Рене.

Он направился к дому, над дверью которого вместо вывески болталось несколько алых лент. Рене спешился и решительно заколотил в дверь.

— Открывайте сию минуту!

Видимо, бордельная прислуга посмотрела в окно и заметила гербы Монпелье на кафтанах стражников. Дверь немедленно отперли, и к Рене выбежал сам хозяин.

— Вчера к вам приезжал шевалье де Треман, — строго произнёс Рене. — Он вор и мошенник, которого разыскивает сенешаль Монпелье. Что было нужно Треману? Только не ври, что он приехал ради твоих девиц!

Хозяин попробовал отпираться, уверяя, что не знает никакого шевалье де Тремана. Тогда Рене заорал так, как иногда делал его дядя Тьерри, возмущаясь нерасторопностью или глупостью прислуги:

— Не смей врать, дрисня Люцифера! Не скажешь правду, вытащим на улицу и врежем плетей!

— Я с ним дел не имел, мессир, — заикаясь, пробормотал хозяин. — Моя жена договаривалась. Эй, Симонетта! Поди сюда!

Имя показалось Рене знакомым. А когда из задних покоев показалась хозяйка “весёлого дома”, он так и ахнул. Это была та самая итальянская танцовщица, которая когда-то свела с ума отца, а потом и сына Тремана. В последний раз Рене видел её когда был подростком, да и то мельком. Но узнал сразу — такие красивые и одновременно ядовитые женские лица не забываются.

— Насколько я знаю, городской совет изгнал вас за пределы Монпелье, сударыня! — сурово проговорил Рене. — Значит, вы нарушаете закон?

— О, нет, нисколько, — с нахальной усмешкой ответила Симонетта. — Городской совет изгнал танцовщицу Симону Кавалли. А я — законная супруга содержателя публичного дома, Фильбера Туржона. Кажется, вы интересовались шевалье де Треманом?

— Да. Зачем он приезжал к вам? Знаете ли вы его нынешнее местопребывание?

— Приезжал, чтобы оставить на сохранение своё имущество, — сказала Симонетта, с нарочито невинным видом хлопая ресницам. — Тележку с каким-то грузом, запряжённую ослом. Она стояла у нас во дворе до прошлого вечера. Юрбен просил присмотреть за его добром. Разве я могла отказать? Его покойный отец сделал мне столько добра! Да и сам Юрбен такая лапочка!

— А дальше? — перебил Рене.

— Дальше приехал его слуга и забрал тележку. Вот и всё. Больше я ничего не знаю.

Рене вышел из борделя, внутренне кипя от ярости. Он понимал, что Треман одурачил их всех, как наивных детей. Пока вся стража искала красивого дворянина с грузом, он преспокойно оставил краденое оружие у бывшей любовницы. Да ещё в таком месте, где никому бы в голову не пришло искать! А когда нашёл себе пристанище, послал за грузом слугу, на которого стража у ворот и внимания не обратила.

Рене доложил графу о результатах своих поисков. Тот провёл день, обыскивая окрестности Монпелье, и тоже не нашёл никаких следов Тремана.

— Пожалуй, мне лучше посоветоваться с отцом, — заметил Рене на прощание. — Он лучше нас с вами знает здешние места. Может, и угадает куда поехал Треман.

— Думаю, он прячется в бывших владениях своего отца, — сразу предположил Кантен.

Рене возразил удивлённо:

— Но ведь покойный барон де Треман всё проиграл и прокутил. Его владения давно проданы другим людям. Часть у Жасенты, часть у барона де Ракан…

— Я знаю. Но Юрбен вполне может отсидеться в каком-нибудь из охотничьих домиков, — ответил Кантен. — Кому придёт в голову искать его там?

— Так может, мы сами отправимся и обыщем эти домики? — немедленно предложил Рене. — Вы знаете, где они находятся, батюшка?

— Примерно. Иногда мы забредали туда во время охоты с друзьями. Но, думаю, мы уже никого не найдём.

Кантен пояснил свою мысль. Юрбену не с руки долго прятаться в окрестностях Монпелье. Он знает, что его разыскивают, поэтому вскоре покинет графство. Ехать сейчас нет смысла, уже стемнеет. А завтра, наверняка, будет поздно.

Но Рене так настаивал, что Кантен согласился. Сейчас светает рано. Мы выедем затемно, может, и удастся захватить Тремана врасплох.

— У меня дурное предчувствие! — испуганно проговорила Шанталь, едва они остались наедине. — Треман — ужасно подлый человек, мало ли, что придёт ему в голову!

— Он один, дорогая, — успокаивал её Рене. — А мы поедем с семью вооружёнными слугами.

Шанталь всё равно тревожилась. Пришлось отвлечь её мысли супружескими ласками. Но Шанталь вдруг зашептала Рене на ухо:

— Дорогой, я хотела тебя попросить. Не мог бы ты… как бы это сказать прилично… заканчивать на полотенце?

— Что? — изумлённо спросил он. — Почему?

— Я не хочу снова забеременеть, пока не похудею, — едва не плача, ответила она. — Я три месяца не ем ни хлеба, ни сладостей. Померяла талию верёвочкой — да, уже на два дюйма меньше.

— Но если ты забеременеешь, то снова поправишься. Так в чём смысл?

— Можно ведь сделать перерыв на пару лет? — сказала Шанталь.

— Ты мне предлагаешь два года заниматься какими-то пакостными трюками с полотенцами? — возмутился Рене. — Это всё равно, что рукоблудие, чёрт возьми!

— Ты ругаешься при мне, Рене? — ужаснулась Шанталь.

Рене раздражённо ответил:

— Не хочешь любви, тогда давай спать! Мне вставать на заре!

Кажется, Шанталь всхлипывала в темноте, но Рене запретил себе обращать на неё внимание. Сквозь дымку подступающего сна он мысленно сочинял второе письмо.

“Дорогая Беатриса! Спешу предупредить, что дальнейший рассказ о моём путешествии будет более захватывающим. План, который я предложил, показался моим спутникам простым и сложным одновременно.

Следовало приобрести пушку, причем небольшую, чтобы не перегружать корабль. Например, бомбарду или мортиру. Не хочу отнимать у тебя время, объясняя, что это такое. Если станет интересно, спроси своего супруга, он прекрасно разбирается в огнестрельном оружии…”

— Я знаю об огнестрельном оружии буквально всё! — восклицал Тьерри, в то время, как бомбарду перетаскивали на борт каракки. — Я первым из дворян в наших краях стал использовать пушки в своём замке. А куда лучше поставить её, племянник?

— Ближе к носу, по левому борту, — уверенно ответил Рене.

— Почему? — удивился Тьерри. — Англичане будут преследовать нас сзади, так какой смысл ставить пушку спереди?

Пришлось объяснить, что издали стрелять всё равно не получится. Только если враг подойдёт на расстояние в сто-двести футов.

— Корабли постоянно качаются на воде, дядя, — ответил Рене. — Точно поймать цель издали — очень сложно. Если до этого дойдёт, будем палить через клюз.

— Через что? — спросил Тьерри.

Ксавье, молча слушавший разговор, показал на отверстие для якорной цепи.

— Насколько я понял, через эту дыру.

— Правильно! — с улыбкой ответил Рене.

Но Ксавье по-прежнему оставался угрюмо-сосредоточенным.

— А нас не перевернёт от отдачи? — спросил он.

— Нет, но качнёт здорово, — ответил Рене.

Соланж и Люси ходили рука об руку по палубе и восхищались мягким покачиванием под ногами.

— Тут надо наловчиться, чтобы не падать, — сказала Люси, и тут же издала восторженный визг. — Ой, кто это такой милый!

У ног кока крутился полосатый серо-белый кот. Очень пушистый, с пронзительно-зелёными глазами.

— Это наш Гили, — сообщил кок. — Он увязался за мной в таверне. На корабле ведь нельзя без кота или кошки, мадам.

— Почему? — поинтересовалась Соланж.

— Морской обычай, — ответил вместо кока Рене. — Коты приносят счастье морякам.

А Люси, отпустив руку Соланж, села прямо на палубу, как маленькая девочка, и принялась играть с котом. Щекотала ему живот и приговаривала: “Гили-гили-гили!”

[Кличка кота происходит от французского обычая говорить “Гили-гили-гили!”, когда щекочешь кого-либо]

Ксавье вздохнул и поправил завернувшийся подол Люси.

— Дорогой, пощекочи котика! Смотри, как ему нравится! — потребовала она.

Наконец, корабль загрузили всем необходимым — провизией, фуражом, бочками с водой. Спустили на берег широкий мост, по которому, одну за другой, провели лошадей. И сами путешественники поднялись на корабль. Рене стоял у трапа, наблюдая,чтобы ничего не забыли. На голове у него была треугольная шляпа, какие обычно носили капитаны. В ухо он снова вдел серьгу, бесцельно валявшуюся у него в кошельке почти четыре года.

— Да ты настоящий мореход, братец! — улыбаясь, воскликнула Соланж.

А Ксавье поинтересовался, где Тьерри. Рене молча показал глазами на кучу тюков на пристани. За ней Тьерри обнимал полногрудую Клементину, не догадываясь, что с высокой корабельной палубы всё видно.

— Идиот! — проворчал Ксавье. — Не дай Бог, Люси увидит.

Но Люси была занята тем, что рассматривала в витрокулос другие корабли и толпу на пристани. Подойдя ближе к мужчинам, она тихо произнесла:

— Бифштексы здесь. На корабле вон там, пятый справа. Его сейчас грузят.

— Пора отчаливать, — отозвался Рене.

И решительно позвал:

— Дядя! Мессир де Ливри!

Терри выскочил из-за кучи тюков и со всех ног помчался по трапу. Матросы втянули трап и принялись рубить канаты.

— До свиданья! — закричала Клементина, махая сорванной с шеи косынкой. — Возвращайтесь скорее, котик!

Тьерри помахал в ответ. Рене в тревоге оглянулся на Люси и Соланж. Но те сосредоточенно наблюдали в витрокулос за каравеллой англичан.

— Нагулялся, котик? — насмешливо спросил Ксавье. — А наши англичане уже готовятся сняться с якоря!

Как выразился Тьерри, племянник весьма ловко поколдовал с парусами. Благодаря этому “Дезире” легко заскользила с волны на волну и за считанные минуты берег оказался далеко за спиной. После этого Рене отстранил штурмана от руля и сам развернул каракку правым бортом параллельно к берегу.

— Нет смысла пока уходить далеко от побережья, — пояснил он. — Хотя, боюсь, бифштексы быстро нас нагонят.

— Почему? Они ещё не вышли из порта, — оглядываясь, сказал Тьерри.

— У них каравелла. Она, в любом случае, подвижнее каракки.

Тут подбежала Люси. Лицо у неё было озабоченное, глаза — полные слёз

— Ксавье очень плохо, — дрожащим голоском сообщила она. — Кажется, это какое-то поветрие!

Ксавье сгибался над бортом. Его буквально выворачивало наизнанку, так, что он даже говорить не мог.

— Что с тобой, дружище? — испуганно вскрикнул Тьерри. — Нет ли у тебя жара?

Вместо ответа Ксавье снова перегнулся через борт.

— Морская болезнь, — спокойно объяснил Рене. — Укачивает на волнах.

— Да, качает, — согласился Тьерри. — Ну, и что? Я лично совершенно не испытываю желания кормить рыб своим обедом.

— Все люди по-разному переносят качку, — сказал Рене. — Надо бы уложить мессира Ксавье в тени и сделать ему холодную примочку на лоб.

Юбер и Тьерри устроили Ксавье на палубе, там, куда не попадали брызги. Люси уже намочила полотенце в бочке с водой, но Соланж остановила её:

— Погоди, кузина. С этим успеется.

Она вытащила из кошелька на поясе мятную пастилку и вложила в губы Ксавье. А затем стала сильно разминать ему внутренние части запястий.

— Матушка делала так, когда в детстве меня укачивало в карете, — пояснила она.

Эти меры помогли. Через несколько минут Ксавье почувствовал себя лучше. Соланж посоветовала ему встать ближе к носу корабля и смотреть на горизонт.

— И погладь котика, милый, — посоветовала Люси, подсовывая Ксавье полосатого Гили. — Котики снимают любое недомогание.

— Каравелла! — крикнул юнга с кормы. — Уже догоняет!

Все разом обернулись. Каравелла на горизонте пока казалась не больше тыквенного семечка. Но с каждым мигом стремительно приближалась.

— Есть два выхода. Либо я увожу корабль в открытое море, либо мы подпускаем их поближе и даём бой, — сказал Рене. — Надо решать быстро.

— Что тут решать! — воскликнул Тьерри. — Давайте драться! Канониры, заряжайте бомбарду!

Рене серьёзно посмотрел на дядю.

— Я должен предупредить — это дело опасное. Если мы промахнёмся, они пойдут на абордаж.

— Что это такое? — быстро спросил Юбер.

— Подойдут вплотную, закинут крючья на наш борт, перепрыгнут сюда и начнут резню, — хмуро ответил Рене.

— А зачем им это? Мы же нужны им живыми! — испуганно спросила Люси.

— Если мы начнём бой, они пойдут на последнее — поубивают нас всех, кроме кого-то одного. И пытками вынудят его показать путь к Жанне, — сказал Рене. — А точнее, не его, а её. Думаю, они постараются захватить одну из дам.

— Поубивают нас всех, говоришь? — спросил Ксавье, подходя сзади. — Ну, пусть попробуют! Будет забавно!

Он выхватил из ножен меч и описал им в воздухе сверкающую восьмёрку.

— Я пойду помолюсь! — жалобным голоском пролепетала Люси.

— А я, пожалуй, подточу меч, — спокойно проговорила Соланж.

Рене вздохнул и поспешил к штурвалу. Полностью развернуть корабль, конечно, не удастся. Но хотя бы направить нос ближе к каравелле.

Глава 51. Мысли на двоих

Петухи пропели во второй раз. Небо было ещё совершенно тёмным, оттенка переспелого чернослива.

— Пока доберёмся до бывших владений барона де Тремана, как раз начнёт светать, — сказал Кантен.

Он проснулся раньше всех, разбудил слуг и велел им быстро перекусить тем, что кухарка оставила на столе в людской. Неизвестно, когда придётся поесть в следующий раз, а силы нам понадобятся.

Рене будить не пришлось — он спустился вниз уже умытый и одетый. При виде его, Аньес всплеснула руками.

— Сынок, куда ты в летнем плаще! Сейчас ещё совсем холодно! Я достала тебе осенний плащ, на шерстяной подкладке.

— Матушка, на море ночью гораздо свежее, — ответил Рене. — Но я никогда там не простужался.

Аньес печально замигала глазами, и Рене сразу перестал спорить — взял осенний плащ. И даже съел тарелку каши, хотя совершенно не чувствовал голода. В крови у него бурлило жаркое нетерпение. Хотелось выследить и схватить Тремана, отомстить ему за Беатрису. Это было похоже на азарт, который охватывает охотника, когда он видит на лесной тропе след благородного оленя и слышит, как нетерпеливо фыркают гончие.

— Шанталь не вышла тебя проводить, — неодобрительно заметил Кантен.

— Да пусть спит! — беспечно ответил Рене. — Меньше будет слёз и причитаний.

На рассвете, как и предполагал Кантен, они увидели на дороге межевой каменный столб с выбитыми наверху крестом и буквой Б — владения Боте, по девичьей фамилии Жасенты.

— Раньше этот знак стоял почти на два лье дальше, — сказал Кантен. — Тут бывшие земли Тремана. Насколько я помню, как раз в этой дубраве находится один из охотничьих домиков.

Отряд въехал в лес. С первых же шагов Рене понял, что отец не ошибся — по лесу совсем недавно проезжали люди. На тропинке виднелись отпечатки конских копыт, кусты кое-где были помяты.

— Жасента не ездит на охоту, — негромко произнёс Рене. — А крестьянам это не разрешается. Может, егеря…

Отец жестом приказал ему молчать. Значит, охотничий домик совсем близко, подумал Рене. Доехав до почерневшей коряги, напоминающей латинскую букву V, Кантен остановился и подождал остальных.

— Домик там, — шёпотом сказал он, указывая вперёд. — Алоиз и Журден подъезжают слева, Рене и Гонтран — справа. Остальные со мной, напрямую.

Разделившись, отряд проехал ещё шагов сто. Рене со своим напарником, отцовским оруженосцем, добрался до домика первым. Солнце ещё не встало над горизонтом, но давало достаточно света, чтобы разглядеть небольшую полянку перед хижиной и кучу хвороста, явно запасённую егерями.

Оруженосец показал на множество конских следов, хорошо заметных на влажной почве. Недолго думая, Рене крикнул:

— Шевалье де Треман, выходите! Вы арестованы по приказу сенешаля Монпелье!

Ответом была тишина. Рене спешился, резко открыл дверь домика и тотчас прижался спиной к стене. Но внутри никто не шелохнулся. Войдя, Рене и оруженосец обнаружили, что домик пуст. На столе валялись хлебные корки, рыбьи кости, огрызок яблока. Но свежих углей и золы в очаге не было.

— Боялись разводить огонь, — сказал Кантен, прибывший через пару минут после сына. — И уехали поздно вечером или совсем незадолго до нас. Судя по следам, их двое или трое.

— Как же они везут пятнадцать арбалетов да ещё аркебузу? — удивился Рене. — В городе у них была тележка, но по лесу с ней не проедешь.

— Наверняка оставили оружие в пригороде. Или в каком-то замке неподалёку от города, — задумчиво сказал Кантен. — Треман многим дамам кружил голову. Одна из них вполне могла помочь ему.

Так они и уехали ни с чем. Рене настаивал на том, чтобы проверить другие охотничьи домики. Кантен не видел в этом смысла, но свернул к реке. В одном лье вниз по течению будет второй домик. Там уже владения другого сеньора…

Объяснения Кантена были прерваны внезапным тихим свистом. Слуга Алоиз громко вскрикнул и обвис в седле. Из его спины торчал арбалетный болт. Все в ужасе огляделись.

— Оттуда стреляют, мессир! — крикнул оруженосец Гонтран, указывая на противоположный берег реки.

Кусты там покачивались. Явно кто-то наблюдал за отрядом, и это могли быть только Треман и его сообщники.

Второй болт пролетел прямо над ухом Рене и вонзился в плечо Кантена.

— Отъезжаем за рощу! — крикнул он.

Всадники бросились за густые заросли можжевельника. Вслед не стреляли, в лесу стояла первозданная рассветная тишина. Кантен одним рывком выдернул болт из своего плеча и приказал:

— Остановимся, поможем бедняге Алоизу. Может, рана неопасная.

Слуги сняли раненого с коня. Арбалетный болт вонзился на дюйм ниже лопатки, совсем неглубоко. Либо стреляли, не целясь, только чтобы отпугнуть преследователей, либо стрелок плохо владел арбалетом.

— Дышать можешь? Во рту нет крови? — расспрашивал раненого Кантен.

Алоиз отвечал, что всё в порядке, болит не сильно, он вполне может продолжать поиски.

— В этом нет смысла, — сказал Кантен. — Пока мы найдём брод, они перестреляют нас из-за кустов.

Он вытащил из своей седельной сумки чистое полотно, арниковую мазь и сам ловко перевязал рану слуги.

— А вы, батюшка? — встревоженно спросил Рене. — Давайте посмотрим вашу рану!

— На мне ничего нет, — с усмешкой ответил Кантен. — Твоя мать заставила меня надеть кольчугу под кафтан. И положила в сумку всё, что нужно для перевязки. Она лучшая жена в мире, пусть даже и чуточку беспокойная.

За рекой начинались владения маркиза де Равенеля. Он был крёстным Юрбена, всегда хорошо относился к нему и приютил, даже когда родные сёстры прогнали. Именно маркиз де Равенель пристроил Тремана на службу в городскую охрану. Но вряд ли он стал бы прятать у себя преступного беглеца. Маркиз дружил с графом де Мельгёй и, конечно, тот уже написал ему о преступлении крестника.

— Мы сообщим Равенелю, пусть сам обыщет свои владения, — сказал Кантен. — Хотя это бесполезно. Теперь Треман точно скроется.

Граф де Мельгёй выслушал рассказ Рене и сердечно поблагодарил его.

— Ваши старания не пройдут даром. Я уже отправил письма в соседние графства и герцогства, — сказал он. — Тремана будут искать повсюду. С его внешностью сложно остаться незамеченным. Если только…

— Что? — быстро спросил Рене.

— Если он не воспользуется своим главным оружием, — с невесёлой усмешкой сказал граф. — Не очарует какую-нибудь доверчивую даму. Засядет в её замке, пока о нём не забудут — на пару месяцев, а то и на пару лет.

Вздохнув, граф добавил:

— Нет хуже зла, чем бессердечие и хитрость в красивой обёртке. С такими преступниками очень сложно бороться.

Рене отправился в ратушу. Выслушал доклад своего помощника о том, что новые арбалеты для стражи доставлены, а потом уселся за стол у окна. Здесь он обычно писал служебные письма и донесения. Дешёвая бумага, простые галловые чернила, которыми пользуются школьники. Беатриса не обратит внимания на такие мелочи.

Рене представил, как она читает его письмо, сидя в спальне, на краю кровати. О, нет, только не в спальне! Там она остаётся наедине с графом. Лучше в музыкальной комнате. Рене был там во время одного из визитов, слушал, как Беатриса и Шанталь вдвоём играют на лютнях. Он представил себе изящную мебель из красного дерева, шкаф, набитый книгами в дорогих переплётах, окно, застеклённое ромбиками цветного стекла. Перо так и забегало по бумаге…

“Итак, мои отважные спутники решили дать англичанам настоящий морской бой. Это было чистой воды безрассудством, поскольку ни один из них прежде не выходил на корабле в море. Но таковы уж Витри — бесстрашные, отчаянные, всегда уверенные в себе. А меня Господь наделил совсем другим нравом. Я слишком осторожен, особенно, когда нахожусь на суше…”

— Эй, вы! — заорал Тьерри, взобравшись на кормовую надстройку. — Там, на каравелле!

— Дядя, они вас не услышат. Возьмите рупор, — крикнул снизу Рене.

— Кого, меня не услышат? — возмутился Тьерри и снова заорал во всю глотку. — Вы, ростбифы поганые! Черти красномордые! Ай фак ё мазе! Отвяжитесь от нас по-хорошему или мы будем палить из пушки!

— Чего зря горло драть, — недовольно проговорил Ксавье. — Давайте подождём, пока они подплывут и сами устроим этот, как его… абордаж.

— Я против того, чтобы мы нападали первыми, — твёрдо сказал Рене. — И запрещаю это делать.

— Кто ты такой, чтобы запрещать мне? — гневно спросил Ксавье.

— Я капитан, — решительно произнёс Рене. — А значит, я здесь главный. К вашему сведению, капитан обладает полной властью на корабле. Пока мы в море, я имею право венчать людей на своём судне, судить их, сажать под арест и даже казнить.

— Но это не твой корабль! — возмутился Ксавье. — Он принадлежит моему тестю, значит…

— Неважно, кому он принадлежит, — перебил Рене. — Матросы будут слушаться только моих приказов. Они-то морские законы знают.

— Перестаньте, господа! — крикнула Соланж. — Вы посмотрите, что творят эти мерзавцы!

Один из англичан, стоящих на носу каравеллы, повернулся спиной и хлопал себя по заднице. Другие целились в Тьерри сразу из нескольких аркебуз.

— Ох, как я испугался! — крикнул Тьерри. — Всё равно промажете! Бараны! Горшки с говном!

— Дядя, слезьте оттуда! — крикнул Рене. — Зачем зря рисковать?

Раздался выстрел, и пуля ударила в край кормовой надстройки, прямо под ногами у Тьерри. Люси взвизгнула и со скоростью кошки полезла на надстройку. Никто опомниться не успел, как она почти добралась до верха и схватила отца за ногу,

— Слезьте сию минуту! — пронзительно кричала она. — Батюшка, милый, дорогой!

Тьерри пришлось спрыгнуть на палубу под издевательский гогот англичан. Рене поспешил к штурману, крича на ходу:

— Курс зюйд-вест!

А потом обернулся к матросам.

— Поднять стаксели! Повернуть реи!

И сам бросился к грот-мачте, чтобы показать, куда разворачивать реи.

— Какого черта он творит? — сквозь зубы процедил Ксавье.

— Насколько я понимаю, убегает в открытое море, — ответил его сын Юбер.

И в самом деле, Рене заставил прямые паруса надуться от ветра пузырями. Каракка полетела по волнам, словно стрела, спущенная с тетивы. Треугольные паруса подхватили ветровой поток, подгоняя корабль сзади.

— А здорово! — восхищённо вскрикнул Тьерри. — Поиграем с красномордыми в салочки!

Ксавье хотел что-то добавить, но от быстрого движения его вновь замутило. Он едва успел добежать до борта.

— Батюшка, я должна помочь мужу, — умоляюще сказала Люси. — Пообещайте, что вы не станете дразнить англичан.

— Не буду, деточка, — покладисто ответил Тьерри. — Да они уже и не услышат.

Люси обернулась и увидела, что корабли разошлись футов на триста. Кивнула и побежала к Ксавье. Сын и оруженосец оттащили его в тень и принесли воды.

— Чтоб я ещё хоть раз в жизни поехал по морю! — с трудом выговорил Ксавье.

Люси села рядом и принялась массировать ему запястья, как недавно это делала Соланж. Тем временем Рене бегал от одной мачты к другой,то убирая паруса, то распуская до отказа. Таким образом ему удавалось с наибольшей выгодой для каракки использовать ветер, дующий в правый борт.

— Теперь берега совсем не видно! — с лёгким волнением сказала Соланж.

— И прекрасно! — отозвался Рене. — Ещё бы уйти так далеко, чтобы англичане нас не видели.

Соланж навела на каравеллу витрокулос и вскрикнула:

— Они тоже что-то делают с парусами, кузен!

— Дай-ка мне, — настороженно ответил Рене.

Посмотрев несколько мгновений, он воскликнул с досадой:

— Вот сволочи! Подняли и латинский парус, и стаксели!

— Догонят? — озабоченно поинтересовался Тьерри.

— Могут, — неохотно признал Рене. — У них корабль и меньше, и легче. И косых парусов больше. Давайте, дядя, на всякий случай, перетащим пушку на корму.

Бомбарда, купленная Тьерри, была небольшая, но всё равно пришлось передвигать её всемером. Этим занимались канониры и слуги, потому что матрасы вновь подтягивали паруса по указаниям Рене.

— Они уже близко подошли, кузен! — крикнул Юбер. — Может, пора шарахнуть по ним? Я хорошо знаю такие пушки, ядро может и восемьсот футов пролететь.

Рене молча подошёл к друзьям.

— Бомбарду уже заряжают, — сказал Тьерри. — Как ты считаешь, капитан Рене, пора стрелять?

В его голосе не было ни капли иронии. Вообще Тьерри не подвергал сомнениям авторитет племянника, наоборот — неприкрыто восхищался его знаниями.

— Давайте пропустим их ещё чуть поближе, — сказал Рене. — Я велел свернуть стаксели, то есть, косые паруса. Без них мы чуть замедлимся и сможем прицелиться.

Так и сделали. Выждали несколько минут, пока каравелла на всех парусах подлетела на расстояние примерно в двести футов. Канониры нацелили бомбарду и смотрели на Рене в ожидании приказа.

— Ну, что, пора? — нетерпеливо спросил Юбер.

— Да, — ответил Рене. — Все ухватилась за что-нибудь. А дамы лучше сядьте на палубу. Сейчас нас здорово тряхнёт.

Оглядевшись, он убедился, что пассажиры крепко держатся. Телесфор даже волка крепко ухватил за ошейник.

— Канониры, стрелять по команде мессира де Ливри! — крикнул Рене.

— Пали! — тут же завопил Тьерри.

Раздался грохот. Каракку с силой качнуло, а Тьерри во весь рост свалился на палубу.

— Тебе сказали — надо держаться! — язвительно заметил Ксавье.

— Лежи молча, блевотник, — вскакивая на ноги, ответил Тьерри.

Он уставился на каравеллу. Но та покачивалась на волнах целая и невредимая. С борта слышался громкий гомон — видимо, команда и пассажиры спорили, что делать дальше.

— Пока курятник кудахчет, заряжайте снова! — крикнул Тьерри.

— Да, промахнулись всего на пару футов, — сказал Юбер. — Я видел, ядро пролетело прямо рядом с правым бортом.

— Сейчас, я сам наведу! — с азартом воскликнул Тьерри, и бросился к бомбарде.

Вскоре раздался его крик: “Держитесь все!”, а потом грохот.

Каракку вновь сильно закачало. Слышно было, как в трюме дико ржут и стучат копытами перепуганные лошади.

— Ура! — завизжала Люси. — Попали, попали, попали!

Ядро угодило в самый центр каравеллы и под корень снесло грот-мачту. Она повалилась назад, разрывая снасти и паруса.

— Теперь они погибнут в море? — встревоженно спросила Соланж.

— Нет, — спокойно ответил Рене. — Корпус не повреждён, судно не затонет. Поправят оставшиеся паруса и доберутся до берега. Но быстро плыть уже не смогут.

Только он хотел скомандовать курс норд-ост, назад к берегу, как раздался пронзительный вопль одного из канониров:

— Пожар! Горим!

Видимо, искры от разорвавшегося пороха попали на сухое дерево. По кормовой надстройке полз огонь. За караккой тянулся дымный хвост. И вновь, почуяв беду, тревожно зашумели лошади в трюме.

— Мессир, вам письмо от сенешаля! — сообщил дежурный стражник, просунув голову в дверь.

Рене отложил перо и взял письмо. Доставил его, конечно, Барто. Он неодобрительно покосился на исписанные бумаги на столе, словно понимая, кому пишет Рене.

Письмо оказалось короткой запиской.

“Любезный мессир де Конте! Простите мне мою невежливость. Зная, что вы с раннего утра на ногах, я не пригласил вас на обед. Ещё раз простите, и не откажите нам в визите. Приезжайте сразу, как получите письмо, мы не сядем за стол без вас.

С уважением,

граф де Мельгёй”.

Дочитав записку, Рене показал Барто:

— Ступай, дождись меня снаружи, я еду с тобой.

Он быстро дописал заключительные строчки в своём письме:

“Вынужден прерываться, дорогая Беатриса! С Божьей помощью, я продолжу описание моего путешествия завтра.

С искренней дружбой,

Рене де Конте”.

С этим он посыпал письмо песком, стряхнул его и, не запечатывая, просто свернул листы вдвое.

Обедали вчетвером — граф, Беатриса, Рене и Жак. Окна в трапезной были распахнуты в сад, откуда доносились запахи созревающего винограда. Это невольно напомнило Рене давний солнечный день, игру в прятки, во время которой Беатриса впервые поцеловала его. Он невольно покраснел. Бросил на неё быстрый взгляд и заметил, что она тоже странно смутилась.

“Неужели у нас мысли совпадают? — изумлённо подумал Рене”.

Ему нестерпимо хотелось поговорить с Беатрисой наедине. Без всяких двусмысленностей, просто рассказать о том, как они с отцом разыскивали Тремана в лесу, спросить, неужели, правда, она умеет читать его мысли. Но приходилось беседовать ни о чём — о кушаньях, которые подали на обед, о погоде и местных новостях.

— А ты не собираешься в новое плавание, Рене? — вдруг невпопад спросила Беатриса.

Значит, она всё это время думала о нём?

— Пока не знаю, — уклончиво ответил Рене. — Я жду вестей из Сета.

— Неужели вы хотите снова покинуть нас? — огорчённо спросил граф. — Кого же мне назначить на ваше место?

— Моего помощника, шевалье д’Азе, — ответил Рене. — Он хорошо знает эту службу, и по возрасту старше меня.

— А как мадам Шанталь, неужели она соглашается расстаться с вами? — удивился граф.

Рене вздохнул. И ответил честно:

— Она ещё не знает. И матушка тоже. Но отец поддерживает меня, думаю, вдвоём мы справимся с женщинами.

Беатриса звонко рассмеялась.

— Да уж, с женщинами воевать непросто! — сказала она.

Звучало как шутка, но в голосе Беатрисы послышались какие-то странные нотки. Кажется, она радовалась тому, что Рене предстоит скандал с Шанталь. Или она радуется тому, что он набрался смелости противостоять жене и матери?

После обеда он попрощался и, с разрешения сенешаля, отправился домой.

— Вы с рассвета на ногах, отдохните, — сказал граф. — Стража справится без вас.

А Беатриса поспешила к себе в спальню — читать письмо, которое Барто передал ей, едва граф и Рене вышли из дома. Она улыбалась и хмурилась, переживала и перечитывала некоторые строчки шёпотом — как будто читала увлекательный роман. Получая письма Рене, она всегда испытывала странное чувство — как будто проникает внутрь его души, познаёт его самые потайные мысли.

Сегодня никто не встретил Рене в саду. В доме стояла напряжённая тишина, даже детских голосов не было слышно.

— У нас тут скандал, — виновато проговорила Аньес, встретив сына в прихожей. — Шанталь обиделась на нас, заперлась в комнате.

— Почему? Что случилось? — встревоженно спросил Рене.

— Отец спросил Шанталь, почему она не вышла провожать тебя утром. А она ответила ему дерзко. Она вообще с утра была какая-то нервная, как будто сама набивалась на ссору.

— И что дальше? — спросил Рене.

— Она сказала,что мы настраиваем тебя против неё. И что эта наша родня постоянно подбивает тебя уезжать из дома.

— Старая песня, — сердито сказал Рене. — А вы, матушка? Не успокоили её?

Аньес смущённо пожала плечами.

— Я всегда заодно с твоим отцом. И я думаю, что он в этом случае прав. Может, одну вещь он зря сказал…

— Какую? — быстро спросил Рене.

— Отец сказал, что Шанталь за обедом отказывается от хлеба, а потом в лавочках покупает сладости и ест их на улице. Но это правда, сынок! Мы сами видели…

Не дослушав, Рене побежал наверх, в спальню Шанталь.

Глава 52. Одержимый духом авантюризма

С самого детства Рене де Конте не выносил женских слёз и обид. Может быть, потому что у него не было сестёр, и он не привык, как другие мальчишки, ссориться и драться с ними. Или же потому, что редко видел самую близкую из женщин, свою мать, в слезах. Отец никогда не обижал её, даже голоса на неё не повышал.

Видеть Шанталь плачущей для Рене было физически больно. Он воспринимал её, как часть себя. “Она ведь родила моих детей, — рассуждал он про себя. — Значит, мы навсегда соединились кровью. Всё равно, что срослись в одно целое”.

— Я знаю, что я виновата! — говорила Шанталь сквозь рыдания. — Нагрубила твоим родителям, говорила гадости о твоих родных… А они ни в чём не виноваты, я сорвалась, потому что злилась на тебя!

— Перестань, милая, — повторял Рене, обнимая её. — Успокойся, перестань!

Он заставил её умыться и выпить воды, а когда Шанталь утихла, сказал:

— Ну, давай спокойно поговорим. Всё можно объяснить словами, без криков и слёз, правда?

— Правда, — всхлипывая, ответила Шанталь. — Просто мне показалось, что ты разлюбил меня. Никогда прежде ты не отказывался от близости…

— О, Боже! Ты так расстроилась из-за этого? — изумлённо спросил Рене.

Шанталь опустила глаза и снова задышала часто, готовясь заплакать. Рене взял её за обе руки и ласково проговорил:

— Ну, хватит, девочка! Ты прекрасно знаешь, что я по-прежнему люблю тебя. Отказался, потому что ты начала предлагать мне какие-то некрасивые штуки, даже не спросив моего мнения. Кстати, откуда ты такое знаешь?

Шанталь покраснела и, глядя в сторону, пробормотала:

— Рассказывали подруги. Все так делают, если не хотят слишком много детей.

— У нас всего двое, разве это слишком много? — тихо спросил Рене.

Шанталь покачала головой.

— Нет. Просто я хотела сделать перерыв.

Рене подумал, что сейчас самое время сказать ей, что скоро он уйдёт в море, и скорее всего, не вернётся домой до конца октября. Вот он и перерыв, почти в полгода! Но если завести разговор об этом сейчас, Шанталь вновь разрыдается.

— Можно просто делать это пореже, — осторожно проговорил Рене. — Например, только перед “проклятием Евы” и сразу после него. В такие дни зачать невозможно.

— Откуда ты знаешь? — с подозрением в голосе спросила Шанталь.

— Отец рассказывал, — солгал Рене.

Не мог же он ответить честно — мол, Беатриса открыла мне этот секрет, когда мы едва не поддались искушению в заброшенной часовне.

— Но это же всего несколько раз в месяц! — воскликнула Шанталь. — Я не хочу настолько отдаляться от тебя! Я хочу тебя всегда, каждый день, каждую ночь!

Надо ли говорить, что после этого они обнялись, перебрались на кровать и на целый час забыли весь белый свет с его горестями и невзгодами.

— Рене, мне так стыдно перед твоими родителями, — сказала Шанталь, очнувшись от сладкого морока. — Я сказала, что они шпионят за мной и считают каждый кусок хлеба, который я съела…

— Батюшка сам не должен был начинать этот разговор, — возразил Рене. — Видимо, тоже сорвался, прости его.

— Клянусь Богом, я правда не ем хлеб и сладости! — воскликнула Шанталь. — Один раз не выдержала, купила марципан. Как будто дьявол меня подбил! И как нарочно, родители идут мне навстречу!

Рене привлёк её к себе и стал убеждать, что ей вовсе незачем ограничивать себя в пище. Она уже похудела, и больше не надо.

— Не обманывай, Рене! — капризно проговорила она. — Я всё равно ещё толстая. И не буду есть сладкое, пока не влезу в своё венчальное платье.

— Лучше двигайся побольше, — возразил Рене. — Например, играй в теннис с Батистиной. Или катайся верхом. Чем больше человек двигается, тем быстрее худеет. Тогда можно будет есть, что угодно.

Шанталь послушно закивала головой, обняла Рене и сказала, что он самый добрый и понимающий муж на свете. А он невольно вздохнул, так как знал, что скоро жестоко разочарует её.

“Мне не по себе от мысли, что придётся причинить Шанталь такую боль, — писал он следующим утром, на рассвете, — но что поделать? Иначе я начинаю медленно сгорать изнутри. Почему так сложилось, что меня, человека, одержимого духом авантюризма, судьба наделила женой, абсолютно равнодушной к приключениям? Если бы она путешествовала со мной, как ездят со своими мужьями Люси и Соланж, мы стали бы гораздо ближе…”

Летнее небо за окном было уже совершенно светлым, но городок Гуле по-прежнему спал. Лишь пастухи вели стада вдоль оград. Отдалённое блеяние овец, мычание коров и трели жаворонков над полями — вот и все звуки, которые нарушали густую рассветную тишину.

Но Рене слышал хлопанье парусов и топот множества ног, крики матросов и ржание испуганных коней в трюме. Он продолжал описывать пожар, начавшийся на каракке после пушечных выстрелов.

Первым начал действовать Телесфор. Он сорвал с себя плащ и принялся яростно сбивать пламя на краю кормовой надстройки. Его примеру последовал оруженосец Ксавье. А Юбер зачерпнул полное ведро воды из бочки и одним махом выплеснул на горящие доски.

— Кажется, потухло! — с облегчением воскликнул Тьерри.

Но Рене не успокоился. Он послал матросов осмотреть всё судно, в особенности трюм. Не осталось ли где тлеющего дерева? Одного уголька достаточно, чтобы судно в один миг вспыхнуло, как факел.

Матросы облазили всё и сообщили, что огня точно нет. Но обнаружили другую неприятность — одна из лошадей во время пальбы из бомбарды упала и сломала ногу. Животное лежит на боку и не может самостоятельно встать.

— О, Боже, а чья это лошадь? — спросила Соланж.

— Не знаем, мадам, — ответил один из матросов. — Светлой масти.

Светлых лошадей в отряде было четыре — серый в белых яблоках конь Тьерри, светло-пепельный жеребец одного из оруженосцев, чубарый “испанец”, принадлежащий Юберу, и белоснежная кобылка по кличке Галатея, на которой ездила Люси.

— Я пойду сам посмотрю, — заявил Тьерри, — а вы пока гляньте в витрокулос на наших английских приятелей. Надеюсь, они отвязалась от нас, наконец!

Англичане безнадёжно отстали. Они свернули все паруса и теперь приводили в порядок порванные и перепутанные снасти.

— Думаю, они нас больше не побеспокоят, — сказал Рене, и тут же скомандовал. — Штурман, курс норд-ост! Реи развернуть обратно! И полагаю, теперь мы можем пообедать!

Люси и Соланж хотели пройти в камбуз, чтобы накрыть стол для всех, но Рене сказал, что это обязанность кока. Он подготовит всё для господ, а слуги и матросы поедят во вторую очередь, прямо на палубе.

— Дело плохо! — объявил Тьерри, вернувшись из трюма. — Это твоя Галатея, дочь. Похоже, нога, и правда, сломана. Придётся пристрелить её из арбалета, а потом как-нибудь выкинуть за борт.

Люси завизжала так пронзительно, что все невольно зажали уши. Топая ногами, она наступала на Тьерри и вопила во всё горло:

— Что вы такое говорите, батюшка? Застрелить мою Галатею, мою красавицу, мою лапочку? Разве она виновата, что вы стреляли из своей дурацкой пушки и напугали её!

— Детка, на что тебе хромая лошадь? Она только даром жрать будет! — испуганный таким напором, воскликнул Тьерри.

— Пусть жрёт! — гневно ответила Люси. — А я буду заботиться о ней, бедняжке, пока она не скончается от старости!

Тьерри хотел поспорить, но Рене из-за спины Люси сделал ему знак замолчать.

— Давайте пообедаем, потом будем решать, — примирительно сказал он.

Во время обеда Люси немного успокоилась. Она помогала Ксавье, подавала ему лучшие кусочки, поскольку беднягу до сих пор мутило.

— А вы всё-таки поешьте, мессир, — посоветовал кок. — На пустой желудок качка хуже. Да вы привыкнете со временем! Меня тоже раньше укачивало, а сейчас хоть бы что!

А Соланж посоветовала выжать сок из лимона в стакан с водой и пить эту кислую жидкость вместо вина. К концу обеда Ксавье сказал, что ему, и вправду, полегчало.

— Недолго вам осталось мучиться, — успокоил Рене. — Через пару часов мы доберёмся до порта Вандр.

— Как? — изумился Телесфор. — В прошлый раз мы ехали от Сета до Перпиньяна почти четыре дня!

— Ну, да. А по морю четыре часа, — с улыбкой пояснил Рене. — Оно ведь само нас несёт!

— Чудеса! — покачивая головой, сказал Телесфор. — А я-то понять не мог, зачем люди рискуют жизнью, болтаются на этих корытах по воде!

После обеда все разошлись и занялись, кто чем. Тьерри рассматривал морские просторы в витрокулос, Юбер болтал с матросами, Соланж перебирала лекарства в своём мешке, а Ксавье улёгся спать прямо на палубе. Одна Люси не знала покоя. Балансируя руками, чтобы не свалиться от качки, она прошла на капитанский мостик к Рене.

— Кузен, скажи пожалуйста, можно мне сойти в трюм и посмотреть, как там моя бедная Галатея? — умоляюще проговорила Люси.

— Не советую, — серьёзно проговорил Рене. — Там темно, тесно, запах неприятный. И крысы, бывает, бегают. Подожди, пока мы доберёмся до суши, тогда выведем лошадь на берег и будем лечить её.

— Но она ведь мучается от боли! — едва не плача, сказала Люси. — Я не могу, когда животным больно!

Рене грустно улыбнулся. И сказал, что знал одну девушку, которая тоже не переносит чужой боли — сразу бросается помогать.

— И сильно пострадала за свою доброту, — сказал он.

— Но в трюме ведь нет бандитов, — возразила Люси. — Я пойду с фонарём. А на грязь и запах мне наплевать!

При воспоминании о бандитах, Рене вмиг помрачнел. Люси сразу догадалась, о ком он говорил.

— Нет, я не разрешаю ходить с фонарями в трюм, — строго ответил он. — Уронишь одну искру, и мы все сгорим, включая лошадей. Потерпи до берега, Люси!

Рене перечитал дописанный лист, посыпал его песком. И тут дверь скрипнула, вошла Аньес.

— Господи, а я-то думаю, кто тут свечи жжёт спозаранку! Почему ты не спишь, сынок?

Рене пожал плечами. Аньес глянула на разложенные по столу бумаги и спросила:

— Это по службе?

— Да, — легко солгал он.

Аньес прижала его к себе и быстро чмокнула в макушку.

— А я уж боялась, что ты ей пишешь… графине да Мельгёй!

— Почему? — тихо спросил Рене. — Разве я даю повод так думать?

— Да, — тотчас ответила Аньес. — Ты до сих пор в лице меняешься, едва речь заходит о ней.

Рене вздохнул, но ничего не ответил. Врать не хотелось, да и какой смысл, если правда так очевидна?

— Земля! — завопил матрос, уже полчаса сидевший в “вороньем гнезда” — корзине на верхушке фок-мачты. — Справа по борту земля!

Все радостно заволновались, забегали, а Тьерри пожелал самолично забраться в “воронье гнездо” и посмотреть на землю в витрокулос.

— Дядя, вы упадёте, — возразил Рене. — Люди учатся лазить по вантам несколько лет. И в основном, мы посылаем наверх молодых матросов.

— Что ты имеешь в виду, племянник? — гневно спросил Тьерри. — Что я, по-твоему, старый и неуклюжий? Да все девки думают, что мне всего тридцать! Давеча в порту торговка решила, что я — старший брат Люси!

— Простите, — сдержанно проговорил Рене, — я имел в виду, что лазить по мачтам — очень опасно.

Тьерри раздражённо махнул рукой и ушёл на корму.

— На что он обиделся? — удивлённо спросил Рене.

— Не обращай внимания, — посоветовал Ксавье, проснувшийся из-за общего шума. — Сейчас вернётся и опять будет зубоскалить, как ни в чём ни бывало.

Так и вышло. Тьерри очень быстро вернулся и сообщил, что видел позади две каравеллы. Ни одна из них не похожа на ту, что гналась за “Дезире”, но на душе неспокойно.

— В этих водах полно кораблей, дядя, — успокоил его Рене. — Впереди два больших порта.

Солнце ещё не пошло на закат, а каракка уже причалила к берегу. Правда, пассажирам пришлось подождать, пока матросы бросят якорь и пришвартуют судно канатами.

— Можно, наконец, сойти на землю? — спросил Ксавье. — Я уже не могу выносить эту чёртову болтанку!

— Пока нельзя, — пояснил Рене. — Надо дождаться, пока таможенник придёт проверить товары.

— Но у нас же нет никаких товаров!

— И это тоже он должен проверить.

Долго ждать чиновника не пришлось. Он подплыл в небольшой лодочке с двумя гребцами, взобрался на борт по сброшенной сверху верёвочной лестнице и сразу пожелал пройти в трюм. Туда с ним отправился боцман, а Рене остался на месте и Тьерри удержал.

— Нам с вами это ни к чему. Недостойно.

Тьерри сделал понимающее лицо и тут же спросил:

— Почему этот таможенник, которому в обед двести лет, может лазить по лесенкам, а я нет?

— Дело не в возрасте, а в сноровке, — ответил Рене. — Вот вы, дядя, с четырёх лет владеете мечом. А таможенник — карабкается по верёвочным лесенкам. Каждому своё.

Тьерри кивнул, но явно не согласился с таким положением вещей.

— Всё в порядке, господа, товаров, действительно, нет, — сказал из-за спины таможенник. — Платите причальную пошлину и можете высаживаться. Кстати, у вас там в трюме лошадь со сломанной ногой. За дополнительную плату могу прислать ребят, которые и пристрелят, и утащат.

Сначала спустили трап для пассажиров и перенесли их багаж. Затем перекинули широкий мостик для лошадей. Слуги вывели всех по очереди, кроме Галатеи. За ней сходила сама Люси. Каким-то чудом ей удалось уговорить кобылку встать на ноги. Та шла по мостику на трёх ногах, поджимая переднюю левую. Люси вела лошадь под уздцы и ласково приговаривала:

— Пойдём, крошка моя! Пойдём, красавица!

Ксавье сделал знак своему оруженосцу, и тот перехватил повод Галатеи.

— Куда? — крикнула Люси.

— Ну, не здесь же, — ответил Ксавье. — Веди вон туда, за склады, Клерви!

Вслед за оруженосцем пошли только Ксавье и Тьерри. Люси тоже побежала, но Рене удержал её за руку.

— Тебе не надо на это смотреть, кузина!

— Отпусти! — вскричала Люси. — Живо! А то всю рожу исцарапаю!

Рене отшатнулся от её пальцев, нацеленных прямо ему в лицо, и отпустил. Люси помчалась за мужем и отцом. Они завели лошадь на пустырь за складами.

— Я не дам её убивать! — завопила она, обнимая кобылу за шею. — Злодеи, безжалостные мерзавцы!

— Доченька, ну как мы тут будем возиться с хромой лошадью! — умоляюще проговорил Тьерри. — Ты же знаешь, что у нас срочное дело, время дорого!

Ксавье тем временем молча поднял арбалет и прицелился.

— Отойди, Люси! — приказал он.

— Не отойду! — крикнула она. — Стреляй в меня, если так не терпится пролить невинную кровь!

Ксавье отдал арбалет Тьерри, подошёл к Люси и схватив её за талию, стал оттаскивать от лошади. Она отбивалась ногами, да с такой яростью, что и Ксавье, и оруженосец отлетели в сторону.

— Ах, так! — яростно воскликнул Ксавье. — Ты бьёшь мужа за какую-то клячу? Ну, и оставайся тут с нею, а мы поедем дальше!

— Вот так ты меня любишь, негодяй? — с не меньшим бешенством ответила Люси. — Вот чего стоят твои клятвы выполнять все мои желания?

Крики привлекли любопытных с пристани, и вокруг пустыря стала собираться толпа.

— А ну, пошли вон отсюда! — рявкнул Тьерри, наводя на зевак арбалет. — Считаю до трёх!

Любопытные шарахнулись с такой скоростью, что чуть не сбили с ног Рене, Юбера и Соланж, бежавших к пустырю.

— Прекратите этот скандал, господа! Сейчас сюда придёт стража, и нас оштрафуют за бесчинство, — сказал Рене.

А Соланж бросилась к лошади, схватила её за больную ногу и стала прощупывать.

— Осторожно, она тебя укусит! — воскликнул Юбер.

Соланж словно не услышала — продолжила осторожно ощупывать ногу.

— Тут нет перелома, — негромко произнесла она. — А если и есть, то вколотый, он срастётся без последствий.

— Ты что, видишь насквозь, через шкуру и мясо? — презрительно спросил Ксавье.

Соланж посмотрела на него холодно, но без капли гнева.

— Ещё когда лошадь вели по мосту, я поняла, что перелома нет.

Она распрямилась и обняла рыдающую Люси.

— Успокойся, сестричка! Мы вылечим твою Галатею. Она просто сильно ушиблась. Я привяжу ей мазь, и через три-четыре дня лошадка твоя поправится.

— Ладно, — мрачно сказал Ксавье. — До Перпиньяна поедешь со мной, а кобыла пусть идёт порожняком.

— Нет уж, — строптиво ответила Люси. —Я поеду со своим отцом. А вы, сударь, подумайте над своим поведением. И помолитесь Богу, чтобы вложил вам в сердце немного сострадания к живым тварям. Иначе в следующий раз, когда вас замутит на корабле, мы тоже вас пристрелим. Чтобы не возиться!

“Из-за истории с лошадью Люси нам пришлось потерять один вечер, — писал Рене. — Мы не отправились сразу в Перпиньян, который находится в часе езды от Порт-Вандр. Дядя Тьерри с удобством устроил нас на постоялом дворе, что было весьма полезно для Ксавье, который всё ещё страдал от головной боли, и для лошади.

Пока наши люди отдыхали, я вернулся в порт, чтобы найти посредника, который закупил бы для нас различные товары — пряности, сахар, шёлк, шерстяные ткани и изделия из кожи. Всё это мы собирались перепродать в порту Сет по возвращении. А дядя Тьерри тем временем отправился с парой слуг в Перпиньян — узнать, по-прежнему ли Жанна д’Арк живёт в монастыре святой Клары, и готова ли она встретиться с нами”.

Глава 53. Искра от пламени

За завтраком семейство Конте окончательно примирилось. Аньес и Шанталь дружелюбно обсуждали, какие покупки нужно сделать для дома. Батистина смешила маленькую Адель, и та смеялась так заразительно, что все подхватывали.

Впрочем, Кантен оставался хмурым. Он обращался к Шанталь вежливо, но, казалось, размышлял о чём-то. “Отец понимает, что скоро я снова уйду в море, — подумал Рене. — И представляет, какой скандал разразится, когда Шанталь узнает”.

Он ждал гонца из Сета со дня на день. Торговые посредники работают быстро. Как только закупят товары для каракки Тьерри, сразу сообщат.

— Одним словом, дорогой, я поеду с тобой, — весело сказала Шанталь.

— Куда, в Италию? — изумился Рене.

Именно туда они с Тьерри планировали повезти товары из Сета.

— В какую Италию? — смеясь, воскликнула Шанталь. — Мы с матушкой говорили, что нужно купить сахара, перца, корицы, а также тонких тканей на бельё. Поэтому сегодня я еду с тобой в Монпелье!

— И я тоже! — хлопая в ладошки от нетерпения, сказала Батистина.

Конечно, Рене согласился. Он видел, что жена старается угодить и ему, и его родителям. Она даже надела одно из своих лучших платьев — шёлковое, оттенка цветущей лаванды, хотя оно не очень подходило для рынка.

— Ты сегодня невероятно хороша! — искренне восхитился Рене.

Правда, он подумал, что Шанталь стоило бы получше закрыть волосы. Она надела высокую шляпу с двумя рожками и вуалью, а косы уложила кольцами по бокам лица. В Монпелье мало кто так носил, это была парижская мода, которую Шанталь явно скопировала с кузины Соланж. Но вслух Рене ничего не сказал, чтобы не портить жене настроение. Он даже довёз её до самого рынка, а там оставил со своим слугой и служанкой.

— Приезжай на обед в наш городской дом, — сказала Шанталь. — Мы сделаем покупки и будем ждать тебя.

Рене поцеловал её в губы, а Батистину в щёчку и велел им не бродить долго по городу. Ещё до полудня наступает сильная жара, от неё недолго и в обморок свалиться.

Он был рад, что в семью вернулись любовь и покой. Надо подарить Шанталь что-нибудь красивое, подумал он. Просто так, без повода, это будет ей особенно приятно.

“Надеюсь, мне удастся передать тебе письмо уже сегодня, — писал Рене, проверив все сторожевые посты. — Вчера вечером дома были неприятности, из-за которых пришлось писать рано утром. Ничего особенного, простая супружеская размолвка. Не знаю, случается ли такое в твоей семье. Но, как я убедился на примере Люси и Ксавье, даже самые дружные супруги иногда расходятся во мнениях…”

Рене уехал в порт искать посредников, не дожидаясь, чем закончится ссора супругов де Трейо. Вернувшись на постоялый двор вечером, он обнаружил там невероятно довольного Тьерри, который сидел в нижнем зале с кубком вина в руке и что-то возбуждённо рассказывал Соланж, Юберу и Телесфору.

— А, племянник! — радостно воскликнул он. — Ты вовремя! Я как раз докладываю о результатах своей поездки. И ужин сейчас подадут.

Молодая служанка принесла кувшин с водой и тазик, чтобы гости могли помыть руки. Тьерри не замедлил цапнуть её под столом за ляжку, но девица не обиделась, наоборот, хихикнула. А если бы я так сделал, сразу подняла бы визг, невольно подумал Рене. И тут же одёрнул себя — зачем мне какие-то служанки, когда у меня есть красивая любящая жена.

— Жанна всё в том же монастыре, в полном здравии и благополучии, — сказал Тьерри. — Я попросил передать ей, что мы завтра приедем, и она ответила, что с радостью нас примет.

— Почему вы не встретились с ней сегодня, дядя? — спросил Рене.

Тьерри хитро усмехнулся и показал глазами на Юбера.

— Вот кто должен уговорить её вернуться во Францию!

Рене с недоумением покосился на Юбера и заметил, что тот залился густым румянцем. Соланж нежно погладила мужа по плечу.

— Наверное, я не до конца понимаю, — смущённо сказал Рене.

— Во время войны Юбер был одним из знаменосцев Жанны, — пояснил Тьерри. — Они дружили. Не подумай лишнего, просто дружба. Хотя, как я подозреваю, Жанна втайне питала к нему нежные чувства…

— Она никогда не говорила об этом, — возразил Юбер, не поднимая глаз.

— Конечно, — согласился Тьерри, — ей было не до того. Она исполняла духовную миссию. Но Жанна гораздо охотнее прислушается к мнению старого друга, согласен?

Юбер пожал плечами и тихо сказал:

— Будем надеяться, что так.

Рыжая служанка поставила на стол большое глиняное блюдо с какими-то аппетитными жареными ломтиками. Рене машинально подцепил кусочек ножом и попробовал.

— Что это? — удивлённо спросил он.

— Морская каракатица, мессир, — с готовностью ответила служанка. — Нарезанная кружочками и зажаренная в тесте на сливочном масле. А вот и лимончик к ней!

Рене выдавил на кушанье ломтик лимона и с удовольствием принялся за еду. Тьерри тоже попробовал и пробормотал:

— Недурно. Но мне лучше мяса!

Остальные посматривали на каракатицу с брезгливым недоверием. Зато с аппетитом набросились на острые жареные колбаски и ветчину.

— Сейчас подадим куриную похлёбку! — доложила служанка. — Кому наливать?

— Да всем! — распорядился Тьерри. — Ты бы сходил, Юбер, разбудил отца. Ему надо поесть горячего.

Рене удивился, увидев, что Ксавье вышел к столу один, без Люси.

— А где кузина? — шёпотом спросил он у Соланж.

— На конюшне, — ответила та. — Пожалуй, пойду, позову её.

Люси пришла совершенно спокойная, без тени обиды на лице. Но села не рядом с Ксавье, как обычно, а по другую сторону стола. И еду ей подали не такую, как всем — пшеничную кашу с мёдом и апельсиновое желе.

— Детка, ты бы поела похлёбки, — заискивающе предложил Тьерри. — Мы все потеряли много сил, переволновались. А для восстановления крови нужно мясо.

— Спасибо, батюшка, я съем пару колбасок, — глядя в стол, ответила Люси.

Рене заметил, что Ксавье не сводит глаз с жены. И взгляд его был таким жгучим и мрачным, что всем стало не по себе. Казалось, он замышляет убийство Люси, и только дожидается, чтобы все разошлись, чтобы исполнить свои страшные планы.

— Как чувствует себя твоя лошадь, кузина? — спросил Рене, чтобы ослабить общее напряжение.

— Милостью Божьей, хорошо, — спокойно отозвалась Люси. — От мази отёк сошёл, и Галатея уже может наступать на ногу.

— Вот и слава Богу! — воскликнул Тьерри. — Значит, нечего больше и переживать из-за этого! И сидеть с такими мрачными физиономиями, точно вся родня померла!

Эти слова явно были адресованы Ксавье. Тот хмуро ответил:

— Лично я волнуюсь не из-за какой-то там скотины. Меня смертельно обидела женщина, которую я люблю.

— А меня смертельно обидел мужчина, которому я безгранично верила, — в тон ему произнесла Люси.

— И в чём я нарушил доверие? — повысил голос Ксавье. — Изменял? Избивал? Пьянствовал?

Люси молча отпила из кубка. И посмотрела на Ксавье таким пронзительным взглядом, что Рене стало жутковато.

“Признаюсь, Беатриса, я никогда не понимал брака Люси и Ксавье, — писал Рене. — Они настолько разные, что невозможно понять, как они вообще поженились. Ксавье всегда хмурый, словно обиженный на весь свет. Не интересуется ничем, кроме войны и религии. Кажется, он совершенно не способен на нежные чувства. Кузина Люси, напротив, всегда весёлая и милая. Она любит книги, музыку, животных. И притом, разница в шестнадцать лет!”

Рене очнулся от своих мыслей и немедленно замазал чернилами последнюю фразу. Беатриса может принять это на свой счёт. Ведь между нею и графом де Мельгёй разница ещё больше — восемнадцать лет!

Дальше он просидел в задумчивости какое-то время. Потому что затруднялся описать словами то, что произошло между супругами де Трейо.

— Что ты обещал, когда просил моей руки? Забыл? — непривычно низким голосом спросила Люси. — Исполнять все мои желания. Много ли я попросила за все эти годы, Ксавье де Трейо?

Он молчал, но взгляд его изменился — из мрачно-злобного стал растерянным.

— Я пошла против моего любимого дедушки! — вдруг пронзительно завопила Люси. — Он не соглашался на этот брака! А я, идиотка, сбежала из дома, в одной рубашке, зимой!

Ксавье закрыл глаза ладонью, словно от стыда. Люси закричала ещё громче:

— Скакала с тобой три дня по бездорожью! Венчалась без оглашения, как шлюха последняя!

— Ну, не надо таких слов, детка! — воскликнул Тьерри. — Ты венчалась с моего благословения, всё по закону…

— А потом дед и бабушка с вами полгода не разговаривали, — сердито ответила Люси. — И всё ради чего? Чтобы этот человек рвал мне сердце? Да лучше бы я вышла за Бернара де Розье!

— Что? — взревел Ксавье. — Ты смеешь при мне говорить такое, негодная?

Он с размаху швырнул об стол кубком, разбив миску из-под похлёбки, благо, пустую. Люси взвизгнула и вскочила с лавки. Волк Телесфора зарычал из-под стола.

— Тебе всегда лишь бы настоять на своём! — крикнула она. — Потому что ты тиран! Сердца у тебя нет!

И запустила в Ксавье ложкой, которую до сих пор сжимала в руке.

— Ты ещё смеешь драться? — заорал Ксавье.

И бросился на Люси, словно желая ударить. Не дожидаясь этого, она помчалась по лестнице наверх. Вскоре там послышались крики, грохот и звон падающих предметов.

— Дядя, что ж вы сидите! — воскликнул Рене, вскакивая из-за стола. — Он же убьёт Люси!

Тьерри преспокойно разливал вино по кубкам.

— Ровно через три минуты помирятся, — с усмешкой ответил он. — Не беспокойся, племянник! У Ксавье особый подход к женщинам!

Рене с тревогой прислушивался к шуму наверху. Но очень скоро всё стихло, как по мановению волшебной палочки. Тьерри рассмеялся:

— Ну, что я говорил!

— Значит, такое часто бывает? — недоверчиво спросил Рене.

— С Люси всего второй раз, во всяком случае, при мне, — беззаботно ответил Тьерри. — А вот со второй женой Ксавье, которая приходилась свояченницей Телесфору, битвы случались примерно раз в месяц. Стоило ей посмеяться с каким-нибудь оруженосцем или проезжим трубадуром, Ксавье устраивал вот такую античную трагедию.

— Странно, — заметил Рене. — Мои родители ни разу в жизни не скандалили.

— Мы с Дезире тоже, — отозвался Тьерри. — Ну, может по молодости поцапались пару раз. Эй, нам подадут наконец пирог с паштетом, который я заказывал?

На следующее утро Ксавье и Люси вновь смотрели друг на друга влюблёнными глазами. Более того, вдвоём пошли на конюшню менять повязку на ноге Галатеи. За столом Ксавье беспрестанно ухаживал за Люси — подавал ей самые лучшие куски с общих блюд, подливал вино и даже мазал для неё блинчики вареньем.

“Наверное, моя мысль покажется тебе глупой, Беатриса, — писал Рене. — Думаю, что сильная любовь, подобно жарко разгоревшемуся пламени, не может удерживаться в каких-то границах. Искры летят во все стороны. Ссора Ксавье и Люси была вовсе не из-за лошади, а по причине такой вот искры…”

— Мессир де Конте, срочно нужно ваше вмешательство! — крикнул помощник Рене, без стука распахивая дверь. — Бесчинство на рынке!

— И что, вы сами не можете разобраться с этим? — раздражённо сказал Рене, посыпая письмо песком.

— Могли бы. Но тут такое дело… в бесчинстве замешана ваша жена!

Безусловно, у Шанталь и в мыслях не было буянить на рынке. Она шла под руку с Батистиной, в своём прелестном лавандовое платье, с удовольствием рассматривала товары и раскланивались со встречными дамами.

— Смотри, сестричка, мадам де Мельгёй тоже здесь! — воскликнула Батистина.

Шанталь обернулась и увидела в игрушечном ряду Беатрису. Та прогуливалась в окружении гораздо более солидной свиты, чем супруга шевалье де Конте — служанка, слуга и трое вооружённых стражников. Маленький Жак тоже был с матерью, видимо, он-то и затащил мать на рынок.

— Граф боится, чтобы мессир де Треман не навредил его семье? — спросила Батистина. — Поэтому столько охраны?

— Скорее всего, — ответила Шанталь. — Но не вздумай брякнуть об этом вслух! Графиня, конечно, помнит твою неприличную интригу с этим негодяем Треманом!

Батистина надулась и злорадно спросила:

— Ты собираешься подойти к ней? Как же так, она ведь ходит под руку со своей служанкой! А ты говоришь, что это недостойно!

Шанталь не сочла нужным отвечать. Вид Беатрисы вызывал у неё двойственные чувства. С одной стороны, до сих пор осталась обида за то, что произошло после волчьей охоты. И стройная гибкая фигура Беатрисы заставляла Шанталь мучительно злиться на самое себя. А с другой стороны, хотелось показаться сопернице в новом красивом платье, чтобы она поняла — вот как я счастлива, любима и довольна жизнью. Подавись от зависти!

Шанталь решительно пошла через рыночную толпу. Пару раз зацепилась вуалью за людей, но служанка быстро помогала распутаться. А Беатриса, как назло, расплатилась за игрушки и собралась уходить.

— Мадам де Мельгёй! — окликнула Шанталь.

Громко кричать она не могла — всё-таки, неприлично.

— Мадам де Мельгёй! — во всё горло заорал слуга Рене.

Беатриса обернулась и, улыбаясь, помахала рукой. В это время к ней подскочили две ужасно грязные молодые женщины в пёстрой одежде. Они принялись едва ли не в лицо Беатрисе тыкать своего младенца — тощего, совершенно голого, покрытого болячками. И графиня де Мельгёй, самая богатая и знатная дама в городе, сняла с пояса кошелёк и отдала бродяжкам.

— Господи, сестра, ты посмотри, что она творит! — задыхаясь от изумления, воскликнула Батистина. — Это же цыганки, злодейское племя!

— Беатриса! — забыв о приличиях, закричала Шанталь. — Гони их прочь! Это цыгане!

Она протолкнулась, наконец, к Беатрисе. Та ответила, как ни в чём ни бывало:

— Да, цыганки. Малыш у них совсем болен, я дала денег ему на пелёнки и на лекарства.

— Благослови тебя Бог, добрая госпожа! — затараторила одна из цыганок. — Теперь хоть молока купим. У меня-то совсем нет!

В подтверждение она вытащила из корсажа смуглую грудь и даже подавила сосок пальцами.

— Видишь? Ни капли!

Шанталь остолбенела при виде такого непотребства. И закричала:

— Бесстыжая! Что ты вытворяешь перед благородными дамами!

— Дай тоже чего-нибудь, — сказала вторая цыганка. — Ты тоже богатая, да и детки, небось, есть!

Шанталь обернулась к своему слуге:

— Врежь этой твари плёткой, Жером!

Слуга замахнулся, но не попал. Цыганки мгновенно ввинтились в толпу и сразу оказались на другом конце игрушечного ряда.

— Не сердись на них, дорогая! — сказала Беатриса. — Невежественные бедные женщины, что с них взять. Всё равно, что дети.

— Я хотел поболтать с ними, — сказал Жак. — Они много путешествуют, может, рассказали бы что-то полезное про Индию или Египет.

Шанталь хотела разразиться возмущённой речью, но Беатриса опередила её.

— Ты прекрасно выглядишь, Шанталь, — миролюбиво произнесла она. — Так похудела! И лавандовый цвет тебе к лицу.

Эти слова подействовали, как целебный бальзам. Шанталь вмиг простила Беатрисе то, что произошло после волчьей охоты. “Она просто поддалась дьявольскому искушению, — подумала она. — Никто из нас не защищён от происков лукавого”.

Несколько минут они приятно болтали о покупках, детях и погоде. А потом вдруг услышали женский крик:

— Эй, толстуха! Ты ничего не потеряла?

Шанталь обернулась и увидела цыганок, которые стояли шагах в тридцати, на ступеньках сапожной лавки. И махали тряпками, показавшимися Шанталь подозрительно знакомыми. Лавандовый шёлк и белый батист с кружевами…

Она в ужасе схватилась за своё платье и обнаружила, что цыганки вырезали сзади огромную дыру — от талии до самого низа. И платье, и рубашка…

— Ай, сестра! — завизжала Батистина. — Какое неприличие!

Шанталь попыталась стянуть остатки юбки, чтобы закрыть дыру. Но сзади уже раздавался оглушительный хохот и улюлюканье. Смеялись торговцы и покупатели, нищие и монахи, уличные мальчишки и старухи-сплетницы.

— Барто! — крикнула Беатриса. — Снимай кафтан!

И едва слуга выполнил приказ, обвязала кафтан рукавами вокруг талии Шанталь. Та очнулась от шока и истерически зарыдала.

— Жером! Мари! Догоните их немедленно! — топая ногами, визжала Шанталь. — Догоните цыганских тварей!

— Прикрой жопу, шлюха! — ответила одна цыганка, вызвав новый взрыв хохота в толпе.

— Бог тебя наказал за чванство! — крикнула вторая. — Муж твой помрёт, останешься горькой вдовой!

Слуги Шанталь пробирались к сапожной лавке, толкая зевак и получая тычки в ответ. Жером ударил какого-то ремесленника плёткой, тот ответил полновесной затрещиной. Завязалась драка.

— Клод, кликни городскую стражу! — приказала Беатриса. — Тут ратуша рядом, вызови шевалье де Конте!

К тому времени, когда Рене прибыл, Беатриса уже вытащила Шанталь из толпы. Та рыдала так, что не могла и двух слов связать. Батистина обнимала сестру и плакала вместе с ней. Объяснять, что случилось, пришлось Беатрисе.

— О, Боже, какой позор! — побледнев, пробормотал Рене.

— Ничего подобного, — строго ответила Беатриса. — Просто досадное происшествие. С каждым может случиться. Давай-ка, наведи порядок на рынке, а мы отведём Шанталь к тебе в ратушу. Я уже послала слуг к себе домой за каретой и платьем.

Поскольку смеяться стало нед над кем, и драться не с кем, толпа быстро угомонилась. Стражникам даже не пришлось никого арестовывать — угрожающе взмахнули пару раз мечами, и всё стихло. Рене вернулся в ратушу и у двери своей комнаты столкнулся с Беатрисой.

— Ты не видел, пришла ли моя карета? — спросила она. — Нет пока, — ответил он.

Беатриса мягко улыбнулась и сказала дружелюбно:

— Не волнуйся, дорогой! Мы успокоили Шанталь, она больше не плачет. Сейчас моя Мели привезёт платье, мы переоденем её и отправим в карете прямо в Гуле.

— Спасибо! У тебя золотое сердце, я всегда это знал, — тихо сказал Рене. — Я отдам твоему слуге своё письмо. Пока не покончено, но…

— Если ты ты знал, как мне интересно читать твои письма, — мечтательно произнесла Беатриса. — Я как будто путешествую вместе с тобой… как раньше, когда мы ездили гулять и болтали…

Рене не выдержал этого взгляда, этих слов. Привлёк ещё себе и поцеловал в губы. Так, как это было после волчьей охоты — долгим, сладким, сводящим с ума поцелуем.

Глава 54. С искренней дружбой

В длинном коридоре отдавалось эхо шагов. Смеялись и сквернословили стражники, перекрикивались за стеной уличные торговки. Грохотали телеги. Стучала в венах кровь, разогретая запретным желанием. А поцелуй Рене и Беатрисы тянулся и тянулся, словно странный сон, в котором всё происходит в десять раз медленнее, чем в жизни.

Первой опомнилась Беатриса. Подняла ресницы и бросила прямо в глаза Рене взгляд, от которого стало жарко и вместе с тем страшно.

— Не надо, — прошептала она и отступила на шаг назад. — Не надо, Рене, голубчик… Ты знаешь, что нельзя.

— Да, — с потерянным видом ответил он. — Прости, пожалуйста.

— Ничего, — прошептала она. — Сходи, посмотри, не пришла ли карета.

Рене вышел на улицу. Как раз наступил час полуденной жары, это было как нельзя кстати. Любой, кто встретил бы сейчас шевалье де Конте, подумал бы, что он раскраснелся от палящего солнца. “Господи, как тяжело… — подумал он, с трудом переводя дыхание. — Как грустно, как мучительно…”

На каменном крыльце ратуши ожидали Барто и маленький Жак. Чтобы занять время, они играли в кости, сидя прямо на ступеньках.

— Добрый день, мессир де Конте! — воскликнул Жак. — Не знаете ли вы, долго ещё матушка будет там? Мы ужасно хотим пить, но Барто не разрешает покупать воду у разносчиков. Он говорит, она грязная.

— Совершенно верно, — ответил Рене. — Грязная, прямо из речки, куда горожане сбрасывают мусор. Но вы сейчас уже поедете домой. Я вижу ваш экипаж.

Служанка Мели выпрыгнула из кареты и поспешила к Беатрисе. Рене посоветовал Жаку идти с ней — у него в комнате есть чистая вода для питья. А сам тем временем вынул из кошеля свёрнутые вчетверо листы бумаги и отдал их Барто.

— Это для мадам графини. Она знает.

Барто бросил на Рене сумрачный взгляд, но ничего не сказал. Странный малый! То ли слишком хитрый, то ли слишком наивный. А самое интересное, удивительно похож на сына Беатрисы. Как старший брат или отец, если можно вообразить такую нелепость.

Рене уехал со службы вместе с Шанталь. Она до сих пор была не в себе от потрясения — выйдя из ратуши, бегом бросилась в карету, словно боялась, что прохожие её узнают и осмеют. Рене ехал рядом с окном кареты и уговаривал жену успокоиться.

— Как? — нервно закричала она. — Я теперь год не смогу показаться в Монпелье! Полгорода видело мой позор!

Рене не дал ей заплакать снова. Взял её руку и нежно поцеловал.

— Любовь моя, уже через три дня об этом никто не вспомнит. Всё равно мы до осени будем жить в Гуле, а когда вернёмся, все забудут.

— Беатриса намекнула мне, что я толстая, — раздражённо перебила его Шанталь.

— Что ты, сестрица! — робко возразила Батистина, сидевшая напротив Шанталь. — Наоборот, мадам де Мельгёй сказала, что ты похудела.

— Да, а потом привезла мне своё платье, в котором ходила во время беременности! — крикнула Шанталь. — Что это, если не злой намёк?

— Дорогая, платье выбирала не она, а служанка, — миролюбиво проговорил Рене. — Наверное, второпях взяла первое попавшееся. Перестань накручивать себя!

Он пытался перевести разговор на другую тему, но вдруг понял, что не знает, о чём говорить с собственной женой. О путешествиях слушать она не хочет, приключения, которые он пережил с родичами Витри, приведут её в ужас. Оказывается, мы с ней разговариваем только о детях, погоде и еде, подумал Рене. И ещё, конечно о любовных утехах, но это не для ушей Батистины.

— Шанталь, я думаю, надо обратиться к свахам, — нашёл он спасительную тему. — Батистине уже пора подыскать жениха.

Прочитав письмо Рене, Беатриса долго сидела, глядя в пространство. До сих пор на губах чувствовался жар запретного поцелуя. Вспоминая о нём, Беатриса ощущала невыносимую тоску, как бывает, наверное, у приговоренных к смерти.

“Нельзя думать об этом, — говорила она себе. — Раймон приедет на обед, придётся рассказать ему, что случилось с Шанталь. И если он заметит мою печаль, то сразу догадается, что это из-за Рене. Нельзя, нельзя думать!”

Чтобы отвлечься, она прошла в библиотеку, где монах брат Амбруаз занимался с Жаком латынью.

— Как хорошо, что вы зашли, мадам! — воскликнул он. — Я как раз хотел побеседовать с вами…

— Что, Жак чем-то провинился? — испуганно спросила Беатриса.

— О, нет, наоборот.

Брат Амбруаз вывел её за дверь библиотеки и заговорил тихо, чтобы не услышал сам Жак:

— Мадам, чем дольше я обучаю вашего сына, тем больше убеждаюсь — он феномен природы, одарённый немыслимой памятью. Читает один раз страницу словаря и тотчас запоминает все слова. И главное — не забывает ничего из прочитанного или услышанного.

Монах перекрестился и добавил:

— Это огромное чудо Господне.

Беатриса тоже перекрестилась и зачарованно произнесла:

— Знаете, отче, он рассказывал мне, что помнит всё со дня рождения. Я не верила… ведь у младенцев нет сознания… но он, правда, помнит!

— Мы не знаем, что творится в уме у младенцев мадам, — ответил монах. — Они не умеют говорить, но не исключено, что всё понимают и запоминают. Известны случаи, когда святые начинали говорить прямо от рождения.

— О, Боже! — прошептала Беатриса. — Что же нам делать с Жаком? Вы думаете, ему следует уйти в монастырь?

— Такие решения человек должен принимать сам, — серьёзно проговорил брат Амбруаз. — Но я бы посоветовал послать его в университет как можно раньше.

— Насколько я знаю, туда берут только с шестнадцати лет, — неуверенно сказала Беатриса.

— Я рассказывал ректору о вашем мальчике. Он не против принять Жака через год… сделать исключение для этого удивительного ребёнка. Нужно лишь согласие его сиятельства.

— Я поговорю с мужем сегодня же! — пообещала Беатриса. — И я думаю, он не откажется!

Граф заметил, как странно блестят глаза жены, как быстро она дышит и заламывает пальцы. Она пылала гордостью за сына, но одновременно словно боялась чего-то.

— Так это же прекрасно, милая! — воскликнул он. — Конечно, я согласен, чтобы Жак обучался в университете. Это великая честь для нашей семьи.

— Ах, Раймон! — с облегчением проговорила Беатриса и прижалась лицом к его плечу. — Как я счастлива!

За обедом они только и говорили о Жаке. Сам мальчик почти не принимал участия в беседе. Болтал ногами, сидя на высоком стуле, который граф заказал специально для него, перемешивал похлёбку в тарелке и думал о чём-то своём.

— Ах, послушай ещё, что случилось с Шанталь! — проговорила Беатриса нарочито небрежным тоном.

Рассказала в двух словах. Не дрогнула, не покраснела. Смотрела на Раймона да Мельгёй своими бархатными глазами, в которых отражались лишь тепло и ласка. Никогда Беатриса не умела лгать, и сейчас тоже не обманывала. Просто заперла часть своих мыслей на замок, как запирают необученных ещё охотничьих псов.

Утром Беатриса проснулась одновременно с мужем, сказав, что хочет до завтрака написать письма родителям и подругам. Она и вправду села за столик в музыкальной комнате и принялась писать с лихорадочной скоростью.

“Дорогой Рене!

С нетерпением жду продолжения твоего рассказа. И хочу попросить прощения за то, что вчера невольно подтолкнула тебя к соблазну. Но ты понял меня, и я очень этому рада. Рене, ты часто упоминаешь в своих письмах роман баронессы де Рюффай “Мореход и Нимфа”. Если у тебя есть эта книга, не дашь ли ты мне её почитать?

С искренней дружбой,

Беатриса де Мельгёй.

P.S. Ты целуешься лучше всех в мире”.

Беатриса подумала и замазала последнюю строчку. Потом вздохнула и написала её снова.

Барто отнёс письмо и вернулся с ответом. Беатриса в отчаянии посмотрела на небо за окном. Судя по солнцу, завтрак подадут очень скоро. В письме страниц пять, никак не успеть…

— Ладно, — пробормотала она, — сколько-нибудь прочту!

“Дорогая Беатриса!

Разумеется, я не сержусь на тебя. Ты просто сказала правду — то, что думаешь и чувствуешь. Поверь, я с каждым днём всё больше убеждаюсь, что именно ты — моя настоящая половина на этом свете. Не стану отрицать, я очень люблю свою жену, как и ты любишь сестра де Мельгёй. Но это совсем не то, что настоящее сродство душ. Я уверен, что мы будем с тобой вместе после смерти, в раю, где Господь соединяет всех, кто был разлучён при жизни. Впрочем, не буду о грустном.

Итак, мы отправились в Перпиньян, оставив каракку на причале под присмотром экипажа…”

Тьерри без малейшей заминки нашёл постоялый двор, на котором останавливался полтора года назад. Хозяин, не знавший ни слова по-французски, тоже узнал необычных гостей.

— А, господа из Франции, которые купили волка! — с преувеличенно радостной улыбкой воскликнул он.

— Волк и сейчас с нами, — ответил по-окситански Рене.

Хозяин взглянул под ноги Телесфору и вскричал:

— Боже святый! Какой зверина вымахал! От меня все слуги разбегутся, как только увидят его!

— Кто разбежится, вот эти? — спросил Тьерри, хватая за лямку фартука одну из служанок. — Да они просто обожают зверей! Правда, крошка?

— Вот с этим поаккуратнее, мессир! — проворчал хозяин. — После того, как вы в прошлый раз тут побывали, у моей племянницы получился внебрачный выкидыш. Едва удалось пристроить её замуж!

— Это не от меня! — уверенно заявил Тьерри. — От меня рождаются только живые крепкие мальчики.

— Что-о-о? — обиженно спросила Люси.

— Ты исключение! — воскликнул Тьерри. — Моя единственная девочка, зато самая любимая! Одним словом, милейший, не сваливай на нас беды своих племянниц! Живо готовь комнаты!

Дальше Тьерри схватился за сто дел разом — приказал согреть воды для мытья, вызвал лучшего коновала Перпиньяна, чтобы тот ещё раз осмотрел ногу Галатеи, и отправил своего оруженосца с письмом в монастырь святой Клары.

— Нас ждут сразу после вечерней мессы! — объявил он, получив ответ. — Не думаю, что у англичан есть союзники в Перпиньяне, но на всякий случай наточите мечи и кинжалы!

За прошедшие полтора года Жанна ни чуточки не изменилась. На губах её по-прежнему играла светлая улыбка, взгляд был спокойным и уверенным. Она обняла Люси и Соланж, а с мужчинами поздоровалась общим поклоном, как это делают близкие друзья. Чуть дольше глаза Жанны задержались на Юбере. Тот сам шагнул к ней и, обняв, как сестру, прижал к груди.

— Я знала, что ты приедешь, — тихо проговорила она. — Святая Катерина говорила со мной в прошлом месяце. Она сказала, что ты будешь уговаривать меня вернуться во Францию.

Рене осторожно покосился на своих друзей. Ксавье, Телесфор и обе кузины перекрестилась, а Тьерри внимательно слушал. Ни у кого на лице не мелькнуло ни тени сомнения.

“Конечно, я никогда не сомневался в том, что Орлеанская Дева, действительно, слышит святых и ангелов, — читала Беатриса. — Но она говорила об этом так запросто, как мы обсуждаем городские новости. И ко мне сразу закралась дерзкая мысль. Ведь Жанна не раз предсказывала будущее. А что, если я спрошу её о нашем будущем? Может быть, нам всё-таки предначертано быть вместе? Пусть через десять лет, двадцать или больше?”

— Я поеду, Юбер, — проговорила Жанна, глядя мимо людей, в глухую монастырскую стену. — Говоря по чести, сама я с радостью осталась бы здесь, в тихой обители. Но если Господь считает, что так будет лучше…

Тьерри подтолкнул Рене в бок и прошептал ему в самое ухо:

— Значит, у нас все получится! И я вздёрну гнусную самозванку вверх ногами!

И хотя Тьерри говорил еле слышно, Жанна вздрогнула и обернулась к нему. На лице её отразилась тихая печаль.

— Я не могу указывать вам, как лучше поступить, друг мой. Но, умоляю вас, не надо бессмысленной жестокости! Каждый из нас получит то, что заслужил.

“Мы провели в Перпиньяне три дня. За это время дядя Тьерри успел нанести визит королю Мальорки, который остался безмерно доволен прибыли, полученной с рудника и подаренным изумрудам. Кобыла Галатея совершенно поправилась, а посредники, нанятые мною в Порт-Вандр, закупили партию товаров — чёрный перец, корицу, шафран, мускатный орех, сахар, английское сукно и испанскую сбрую. Пора было трогаться в обратный путь. Люси и Соланж купили для Жанны всё, что требуется благородной даме — платья, бельё и разнообразные предметы для ухода за собой…”

— И три покрывала на голову, — с улыбкой сказала Люси. — Ведь мы представим вас как замужнюю даму, мадам д’Армуаз.

— Это единственное, что беспокоит меня больше всего, — смущённо произнесла Жанна. — Ведь на самом деле я не венчалась с этим человеком. Как же я буду жить с ним — без благословения Бога?

Она смотрела на Юбера, а тот молчал в растерянности. Тьерри немедленно подсказал ответ:

— Дорогая, в этом нет никакой сложности! Мы устроим вам тайное венчание, чтобы ваша душа была спокойна. А для людей вы и так жена Робера д’Армуаз, подтверждения не требуется.

Жанна кивнула, видно было, что слова Тьерри принесли ей облегчение.

— Я помню Робера, — сказала она. — Мы ведь воевали вместе. Он храбрый рыцарь и добрый христианин. Неужели он поверил, что та… та женщина — это я?

Тьерри приобнял её за плечи, как делал это с Люси всякий раз, когда она плакала.

— Детка, поверьте, мерзавка до того похожа на вас, что я сам в первые минуты растерялся. Потом, конечно, заметил, что голос другой и некоторые части тела… Робер говорит, что попал под очарование самозванки, а когда разобрался, было уже поздно.

Жанна потупила глаза, и скулы её окрасились слабым румянцем.

— Есть и ещё одна вещь, которая меня смущает, — еле слышно проговорила она. — Наверное, лучше сказать это только вам, мессир де Ливри.

И зашептала на ухо Тьерри. Брови его удивлённо поползли вверх, но он сдержался и даже не улыбнулся ни разу.

— Поверьте, дорогая, это вообще не препятствие, — сказал он. — Робер — человек опытный, и наверняка, знает много других способов.

На том Жанна и успокоилась.

“Позже мы пытались выяснить у дяди, каким секретом поделилась с ним Дева. Он ответил, что это давно не секрет — ещё в начале своего пути Жанна была освидетельствована придворными повитухами. Они заявили, что она не только девица, но и останется ею навсегда из-за врождённого сращения естественных отверстий. Более того, у неё никогда не было “больных дней”. Но дядя считает, что это не помеха для брачной жизни, там более, что дети у самозванки уже есть”, — прочитала Беатриса.

— Господи, каких только болезней нет на свете! — прошептала она, крестясь. — Благодарю тебя, Боже, что мои дети здоровы!

Вечером третьего дня вся компания прибыла в порт. Рене приказал загрузить товары в трюм каракки, а затем, вместе со своими спутниками, отправился ночевать на постоялом дворе. Они вышли в море на рассвете, при хорошем попутном ветре. Едва каракка отчалила, Жанна прочитала молитву, и вместе с ней помолились все остальные, кроме матросов, занятых работой.

— Надеюсь, в этот раз меня не укачает так сильно, — хмуро проговорил Ксавье.

Жанна дотронулась до его плеча кончиками пальцев и сказала:

— Совсем не укачает, друг мой!

Конечно, это было одно из чудес Девы, но друзья поняли это, лишь позже, когда уже высадились в Сете. Ксавье, действительно, не чувствовал качки, и он первым обернулся на крик, донёсшийся из поднебесья:

— Ну, что, племянник! Будешь ещё говорить, что я старый и неуклюжий?

Это орал Тьерри, гордо стоявший в “вороньем гнезде” на верхушке фок-мачты. Ксавье произнёс со смесью ужаса и восхищения:

— Вот идиот!

Люси испуганно завизжала, а матросы разразились восторженными ругательствами. Рене хотел уже послать за запасным парусом и растянуть его под фок-мачтой за углы, чтобы Тьерри мог спрыгнуть на этот воздушный “тюфяк”.

— Да ладно тебе, племянник! — крикнул тот. — Я спущусь, как это делают моряки!

И ловко соскользнул вниз по канату, что вызвало новый вопль ужаса у Люси. Она бросилась обнимать отца, а тот с превосходством глядел на Рене.

— Ну, что скажешь, капитан Конте?

— Ну-ка, покажите руки! — насмешливо сказал Рене.

Тьерри раскрыл ладони, и теперь вопль ужаса сорвался у всех. Кожа была ободрана едва ли не до мяса.

— Идёмте, я намажу и перебинтую, — со вздохом сказала Соланж. — Как ребёнок, честное слово. В прошлом году наш старший так ободрался, когда съезжал с крыши дровяного сарая.

— Ничего, Тьерри полезно, — ехидно заметил Ксавье, — хоть пару дней не будет девок шлёпать!

“Впрочем, мессир Ксавье ошибся, — прочитала Беатриса на последней странице письма. — Девица ждала дядю Тьерри прямо в порту Сета. Та самая Клементина с пышными формами, которая помогала нам в истории с англичанами. Оказывается, девушка заплатила портовым мальчишкам, чтобы отслеживали каракку под названием “Дезире”, и сообщили ей, как только это судно войдёт в порт.

— Ах, Господи, это же племянница хозяина постоялого двора! — воскликнул Тьерри. — Как я рад тебя видеть, малютка!

— Я тоже вам рада, котик, — ответила Клементина, не замечая отчаянных попыток Тьерри осторожно показать ей на дам — Люси, Соланж и Жанну. — Но у меня не очень хорошие новости!

“Клементина рассказала, что англичане вернулись в порт Сет на повреждённой каравелле в тот же день, когда погнались за нами. Двое, которых я подслушивал, вновь поселились у мадам Ру, а их люди — на дешёвом постоялом дворе “Золотой котёл”. Они не уехали, видимо, решили поджидать нас. В городе нападать было невозможно, значит, они предполагали сделать это по пути. Он лежит, как ты знаешь, Беатриса, через горы и можжевеловые леса. Так оно и произошло, но об этом завтра. Вместе с письмом я привезу тебе роман “Мореход и Нимфа”.

С искренней дружбой,

Рене де Конте де Витри”.

Глава 55. Около ворот

Рано утром, в то короткое мгновение, когда ночь робко касается рассвета, Рене приснился чудесный сон. Он купался в море с Беатрисой. Солнце плавало в густо-синих волнах, как упавший с ветки апельсин. Это был закат в конце августа, многоцветный, тёплый, насыщенный тысячами ароматов — персики и жареные орехи, лаванда и старая корабельная древесина…

— Поплыли на глубину? — позвала Беатриса.

И Рене поплыл за ней следом, догнал и обнял сзади в тёплой воде. Сновидение было так реально, что он почувствовал в ладонях груди Беатрисы — грешная мечта, которая томила его с четырнадцати лет.

— Продолжай, — прошептала она, — ты же знаешь, как я тебя желаю…

Видимо, в этот момент сознание Рене начало пробуждаться, и он забормотал, споря с самим собой:

— Я люблю только Шанталь. Она моя первая и единственная.

И проснулся в уютной темноте за пологом кровати. Шанталь, кажется, спала, но стоило Рене пошевелиться, она проговорила разнеженно:

— Какой ты милый! Даже во сне говоришь обо мне…

Рене повернул её на бок спиной к себе и взял быстро, жарко, как не получилось в том тёплом призрачном море с апельсиновым закатом. Даже во сне что-то разлучает их с Беатрисой.

— Боже, как было сладко! — воскликнула Шанталь.

Рене ещё несколько минут расслабленно гладил её, от чего она скоро опять погрузилась в сон. Самому, конечно, уже не заснуть. До восхода солнца ещё есть время. Можно написать следующее письмо — это отлично успокаивает нервы, охлаждает кровь, разбавляет тоску.

“По сути, я ведь счастливый человек. Говорят, все Витри отмечены знаком счастья. Разумеется, как и все люди, мы временами страдаем от жизненных невзгод — ранений, болезней, происков врагов и неразделённой любви.

Но судьба охраняет нас в трёх главных вещах. Женщины Витри не умирают в родах. Наши дети всегда рождаются живыми и доживают до взрослого возраста. И наконец, в любых злоключениях нам всегда сопутствует удача…”, — писал Рене, поглядывая изредка в небо за окном. Над садом кружили дрозды, а за оградой, брякая колокольчиками, шли на пастбище коровы.

— Такая у нас порода — счастливчики! — весело говорил Тьерри. — Иногда судьба бьёт нас по морде, чтобы не теряли нюх. Но тут же подбрасывает лакомый кусок — например, победу в бою, или зарытый клад, или податливую красотку… Вот вы верите в судьбу, Жанна?

— Я верю, что Бог определяет судьбу каждого из нас, — с улыбкой ответила она. — Но может изменить её, если это необходимо. К лучшему или к худшему — зависит от человека.

В это время Тьерри уже готовил отряд к выезду из Сета. Товары выгружены, посредники наняты, и медлить больше незачем. Все понимали, что за пределами города неизбежна стычка с англичанами, но никто не выражал ни малейших признаков страха.

Жанна попросила найти ей мужской костюм. Все благородные члены отряда были выше её ростом, а брать поношенную одежду слуг Тьерри запретил, заявив, что это недостойно Девы Франции. Он сам сходил в лавку и купил костюм, который пришёлся бы впору шестнадцатилетнему подростку.

— И шаперон, — добавил Тьерри. — Под ним легко спрятать волосы.

— Мне ещё одна мысль пришла в голову, — заметил Телесфор.

— Говори, дружище! — подбодрил Тьерри.

— Пусть мадам Жанна едет не с нами, а позади, среди слуг, — предложил Телесфор. — А одного из слуг, кто помоложе, надо одеть в женское платье. И он, наоборот, поедет с господами.

На миг повисла изумлённая тишина. А потом Тьерри закричал:

— Хлопайте все шевалье де Шамри! Он предложил самую блистательную мысль!

Но Ксавье встрял посреди аплодисментов недовольным восклицанием.

— На словах интересно, а на деле — чушь собачья!

— Почему, милый? — удивилась Люси.

Ксавье указал пальцем на слуг, которые ужинали в том же зале постоялого двора, что и господа, но за отдельным столом.

— Посмотрите на эти корявые фигуры и топорные рожи, — надменно сказал он. — Кого из них, по-вашему, можно выдать за девушку?

Недолго думая, Тьерри ответил:

— Моего Киприена. Он молодой, стройный, и на лицо вполне приятный. Эй, Киприен! Поди сюда!

Сначала юноша слушал с обычным почтительным выражением лица. Но когда понял, в чём дело, даже руками замахал, словно чёрта перед собой увидел.

— Мессир Тьерри, за ради Бога, не позорьте меня так! Потом на меня до самой смерти пальцами показывать будут!

— Пусть только кто-нибудь посмеет! — грозно Тьерри. — Отрублю и пальцы, и причиндалы!

Но Киприен тряс головой, жмурился и повторял:

— Избавьте меня от такого греха, мессир!

— В чём грех, баранья твоя башка? — возмутился Ксавье. — Тебя просят помочь Божьей избраннице!

— Нельзя мужчине женскую одежду носить, — прошептал оруженосец. — И наоборот тоже. Вон, мадам Жанну за это на костре сожгли!

— Ты что-то путаешь, дружок, — ласково проговорила Жанна. — Как же меня сожгли, если я живая?

Господа и дамы расхохотались, а слуги с азартом смотрели на Киприена. Всем было любопытно, чем кончится спор.

— Просто скажи, что струсил, — презрительно произнёс Юбер.

— Не надо его обижать! — заступилась Люси. — Я не позволю дразнить сына моей любимой няни!

Конец спору положил Тьерри. Он просто развязал кошель и положил на стол пять серебряных ливров.

— А теперь согласен? — спросил он, испытующе глядя на Киприена.

Тот быстро кивнул, за что был награждён шквалом аплодисментов.

— Ну, вот, сразу бы так! — усмехаясь, сказал Тьерри. — А то “позор”, “грех”!

Люси и Соланж увели Киприена в спальню наверху и долго наряжали его. Что касается Жанны, то она сама быстро переоделась и завязала на голове бурый шаперон, совершенно скрыв волосы. Когда она вышла к мужчинам, те остолбенели. Жанна была из тех людей, кого одежда мгновенно преображает.

— Чёрт побери, дорогая! Вы как будто, и вправду, превратились в мальчишку! — воскликнул Тьерри.

Жанна невесело усмехнулась:

— Не упоминайте нечистого, друг мой! А что до меня, то мне раньше часто казалось, что я — мужчина, по ошибке родившийся в женском теле. Но потом это чувство прошло.

— Нет-нет! — запротестовал Юбер. — Ты всегда отличалась от мужчин. Мы грубые животные. А ты добрая и нежная…

Рене заметил, что на этих словах Юбер покраснел, как подросток, впервые признавшийся в любви. Может быть, у него тоже были какие-то чувства к Жанне, но он понимал, что нет смысла влюбляться в ту, что заведомо не будет принадлежать ему.

“Только я никак не могу смириться”, — подумал Рене.

Но его грустные мысли были прерваны возвращением дам. Они не только переодели Киприена в одно из платьев Соланж, но и завязали у него на голове платок, а юношеский пушок с лица сбрили до полной гладкости.

— О, Боже! — вскричал Тьерри. — Какая прелесть! Вы ему даже сиськи подложили, девочки!

— Дядя, что за гадкие словечки! — строго произнесла Соланж. — Да, подложили грудь, чтобы всё выглядело натурально.

Тьерри немедленно потрогал и заявил, что на ощупь тоже вполне натурально. Мужчины расхохотались до слёз, и даже Люси и Жанна смеялись. Только Соланж осудительно покачала головой, да Киприен стоял надутый, словно вот-вот заплачет.

— Парень, беги! — крикнул Ксавье. — А то мессир Тьерри затащит тебя в чулан!

Последовал новый взрыв смеха. А Тьерри ответил с полной серьёзностью:

— Ей-богу, если бы не знал, то подумал бы, что это женщина! А значит, и англичане поверят!

В путь собрались быстро, но выехали только после того, как Люси оглядела из витрокулоса все окрестности. Нигде рядом с постоялым двором не было видно шпионов. Скорее всего, они уже выехали из города. Готовят нам ловушку в горах, сказал Тьерри.

— Может, одурачим их, дядя? — предложил Рене. — Поедем по тракту, который ведёт на Безье. А с него потом просёлком вернёмся на дорогу до Монпелье.

Тьерри задумался.

— Хороший план, — сказал Ксавье. — Подумаешь, проедем чуть подольше.

— Я бы предпочёл перебить тварей в честном бою, чем бегать от них по горам, — сказал Тьерри. — Но рисковать жизнью наших слуг не хочется. Ладно, двинем на Безье!

Отряд выехал за ворота постоялого двора. И тут же возникла маленькая заминка — навстречу бежала девица Клементина. Тьерри тотчас остановил коня, спешился и, взяв девушку за руку, удалился с нею за угол.

— Это переходит всякие границы! — гневно вскричал Ксавье. — Люси, почему ты молча терпишь это безобразие?

— Я спрашивала батюшку, но он сказал, что Клементина просто следит за англичанами для нас, — простодушно ответила Люси.

Ксавье застонал и закрыл лицо ладонью. Но Тьерри вернулся очень быстро — довольный, как кот, посетивший хозяйский погреб.

— Друзья, нам не надо ехать на запад. Они будут поджидать прямо у городских ворот.

— Откуда ты знаешь? — мрачно глядя на Клементину, спросил Ксавье.

— Мадам Ру сообщила, — затараторила та. — У неё есть возлюбленный, шкипер, который понимает по-английски. Вчера ночью он наведывал мадам Ру. Они не спали, ну вы понимаете, и слышали, как англичане бубнят между собой. И шкипер слышал несколько раз “засада” и “у ворот”. Они ему так надоели, что он сказал — сейчас пойду и такую засаду устрою твоим постояльцам! А мадам Ру сказала — не надо, мы лучше продадим эти сведения изумрудному королю.

— Я передал этой доброй женщине пять ливров, — похвалился Тьерри.

— Ты не изумрудный король! — закричал Ксавье. — Ты король дураков! Ну, как можно верить чёрт знает кому! Какой-то шалаве, у которой каждый день новый моряк в кровати и вот этой…

Он показал на Клементину и даже зашипел от ярости, не находя слов.

— Сударь, что вы беситесь зря! — без всякой обиды ответила Клементина. — С какого резона мне обманывать моего любимого? И мадам Ру ни к чему обзывать, она вам, между прочим, уже помогала.

— Тьерри, убери свою проблядушку, пока я не врезал ей плёткой, — с трудом подавляя гнев, сказал Ксавье.

Тут вмешалась Жанна. Посмотрела на Ксавье, и его словно холодной водой окатили. Жанна сказала негромко, однако услышали все, даже слуги в хвосте отряда:

— Не надо оскорблять девушку, друг мой! Она говорит правду. А вам вредно гневаться, можете умереть от удара, как все ваши предки по мужской линии.

Ксавье перекрестился и прошептал:

— Простите, Жанна!

— Значит, готовьтесь драться! — повернувшись лицом к отряду, приказал Тьерри. — Жанна, вы едете между Юбером и Соланж, в третьем ряду. Во втором — Ксавье и Телесфор, между ними Люси. Я и Рене впереди, между нами Киприен, для отвода глаз.

— Почему впереди ты, а не я? — хмуро спросил Ксавье.

— Потому что они первым делом будут метить в женщин, — жёстко ответил Тьерри. — И ты обязан защищать Люси. А если придётся, то и Жанну.

“Англичане словно разгадали мой замысел — поехать другой дорогой, — торопливо писал Рене, — они затаились у ворот, чтобы действовать наверняка. Конечно, в горах им было бы удобнее нападать, то враги понимали, что у них остался последний шанс. Теперь они собирались не отслеживать нас, а перебить, и в первую очередь — уничтожить наших женщин”.

Все члены отряда ехали, держась за рукояти мечей, чтобы выхватить их при первой возможности. Только Люси не бралась за оружие, да у неё и не было ничего, кроме обычного обеденного ножа. И Жанна тоже, хотя Тьерри самолично прицепил ей на пояс меч Киприена.

— Жанна, положите руку на рукоять, — посоветовала Соланж.

— Мне ни к чему, сестричка, — спокойно ответила та. — Со мной ничего не случится.

— Но этим вы привлекаете внимание, — сказала Соланж. — Враги могут догадаться.

Жанна тотчас положила руку на эфес меча. И словно по сигналу, из зарослей справа вылетел арбалетный болт. Он просвистел в двух дюймах от Тьерри и вонзился прямо в грудь Киприену. Несчастный оруженосец свалился на Рене. Тот вынужден был удерживать обмякшее тело, и не смог сразу вступить в бой.

Между тем, оруженосец Юбера выстрелил из арбалета в куст, за которым засел английский стрелок. Там раздался вопль, следовательно, выстрел достиг цели.

— Ксавье, налево! — заорал Тьерри.

А сам бросился направо, где за кустами у обочины явно копошились люди. Слуги разделились, как был договорено заранее — одни последовали за Ксавье, другие — за Тьерри. На дороге остались только дамы, Юбер и Рене. Сначала их словно не замечали — видимо, все англичане были заняты в схватке по обочинам дороги. За это время Рене успел оттащить коня Киприена в сторону и привязать к чахлому деревцу дикой оливы. Оруженосец не шевелился, но как заметил Рене, он дышал, значит, был ещё жив.

Отъехав на пять шагов от Киприена, он получил сзади удар мечом в плечо. Благо, клинок противника скользнул по толстому кожаному наплечнику, не нанеся вреда. Рене резко развернулся и увидел того самого рыжего англичанина, который постоянно шпионил за отрядом Тьерри.

— Goddamn you, old goat! — крикнул Рене, бросаясь в атаку.

[ “Чёрт тебя побери, старый козёл!”— в переводе с англ.]

Сделать это было непросто, потому что пришлось развернуть коня. Но рыжий англичанин не ждал и снова налетел сбоку. Как хорошо, я высокого роста, подумал Рене. Ему трудно дотянуться до шеи или сердца, а метит он именно туда.

Тут он, наконец, оказался лицом к лицу с противником. И сделал выпад прямо в голову, который англичанин ловко отбил. Остриё меча Рене лишь чиркнуло его по лбу, и на глаза потекла кровь.

— Fucking dickhead! — прошипел англичанин, и тут же получил удар в шею.

[ нецензурное ругательство]

Самому Рене показалось, что выпад был слабым и смазанным. Но из раны рыжего вдруг фонтаном брызнула кровь, и он бессильно припал к шее своего коня.

— Hell on you, — быстро сказал Рене и помчался к друзьям, оставшимся на дороге.

[“Убирайся в ад” — в переводе с англ.]

Юбер и Соланж отбивались от англичан с двух сторон. К удивлению Рене, его нежная благовоспитанная кузина, не выносившая грубых слов, орудовала мечом ничуть не хуже мужчин. Жанна застыла на месте между Юбером и Соланж. По движению её губ Рене понял — Дева молится. Он уже собирался броситься на помощь, как увидел лошадь, скачущую во весь опор. Поперёк седла вниз лицом лежала Люси, а англичанин, удерживавший её за шею, вопил:

— Меняем дочь изумрудного короля на Жанну!

Рене бросился ему наперерез, но англичанин показал ему кинжал-мизерикорд.

— Назад, или проткну ей горло!

Все замерли, даже бешеные схватки на обочинах и дороге прекратились.

— Отпустите мадам де Трейо! — крикнула Жанна. — Я иду!

Она спешилась и медленно пошла к англичанину, державшему Люси. Но не успела приблизиться — её схватил сзади один из тех, что сражались с Юбером и Соланж. Впрочем, нескольких мгновений, которые нарочно затянула Жанна, хватило.

— Взять! — произнёс негромкий мужской голос.

Из кустов вылетела словно серая молния. Она подлетела в прыжке и впилась в руку англичанина, схватившего Жанну за предплечье. Тот душераздирающе завопил и разжал пальцы. Волк Уникус продолжал терзать врага так нещадно, что все слышали хруст костей.

А потом — Рене даже не смог уловить зрением, что произошло раньше — Ксавье бросил своего коня в карьер и одним ударом снёс голову англичанину, державшему Люси. А Соланж выпадом в горло добила жертву Уникуса.

На дороге стало тихо, словно на кладбище зимним вечером.

— Мы что же, всех перебили? — изумлённо спросила Люси, сползая с чужого коня.

Она шагнула к Ксавье. Он тоже спешился и с размаху влепил ей пощёчину.

— Я кому сказал не отрываться от меня ни на шаг? — задыхаясь от гнева, спросил он.

— Я виновата, да, — пролепетала Люси. — Я это заслужила. Только не нервничай, пожалуйста. Тебе вредно!

Тьерри вытолкнул на дорогу молодого англичанина в окровавленном кафтане.

— Его мы возьмём в плен, нам надо узнать все планы этих тварей. А остальные, да, перебиты. Двое сбежали.

— А у нас только один оруженосец ранен, — сказал Телесфор. — Не считая бедняги Киприена.

— Его мать меня живьём сожрёт, — с тоской произнёс Тьерри.

— Он живой, дядя, — возразил Рене, — во всяком случае, был живой, когда я привязывал коня.

Все поспешили к Киприену. К всеобщему изумлению, он не только был жив, но и сумел вытащить арбалетный болт.

— Как ты, мальчик мой? — вскричал Тьерри. — Сильно ранен? Больно тебе?

— Чуть-чуть, мессир Тьерри, — ответил юноша. — Сначала я подумал, что умер. Но стрела воткнулась в эту искусственную си… то есть, грудь. И только кончиком поцарапала здесь.

Он растянул корсаж и показал алое пятно чуть повыше сердца.

Глава 56. Ваша судьба — море

Над главной площадью и примыкающими к ней улицами плыл сладкий аромат, от которого у всех людей моложе пятнадцати лет просыпался невероятный аппетит. Его усиливал голос торговца, кричащего:

— Трубочки! Сладкие трубочки! Вафельные трубочки со сладкой начинкой!

Оба сына Беатрисы вылетели из глубины сада и бросились к матери. Она сидела в беседке под каштаном за чтением. Маленький Лионель первым припал к коленям Беатрисы, скрытым прохладными складками шёлкового платья.

— Что такое, детка? — удивлённо спросила она.

— Мы хотим трубочек! — воскликнул Жак, вбегая следом за братцем. — Слышите, торговец идёт по площади!

— Господи, если вы хотите трубочек, я прикажу нашему повару испечь их, — сказала Беатриса. — Но покупать с улицы…

— С улицы интереснее! — улыбаясь, ответил Жак. — Пожалуйста, матушка!

Беатриса посмеялась, но выдала сыновьям по монетке. И кликнула няньку, чтобы та вышла с мальчиками за ворота, но ни в коем случае не одна, а со слугами. Хотя о беглом Юрбене де Треман ничего не было слышно, граф до сих пор опасался какой-нибудь преступной каверзы с его стороны. Детей охраняли особенно тщательно, да и Беатрисе не разрешалось одной выходить со двора.

Нянька позвала двоих стражников, и они все вместе пошли на площадь.

Беатриса стояла у ворот, ожидая их. Запах трубочек, и в самом деле, был обворожителен. Сдобное тесто и корица, мёд и карамель. Словно ароматы далёких земель из романа “Мореход и Нимфа”. Беатриса прочитала последнее письмо Рене позавчера. Новых пока не передавали, и она утоляла свою жажду приключений, читая роман.

Конечно, это была лишь воображаемая история, волшебный вихрь мечтаний. Но Беатриса явно видела в романе себя и Рене, не безнадёжно разлучённых, а соединившихся через много лет. “Жаль, что в жизни не происходит так много счастливых совпадений и удачных встреч, как в книгах”, — подумала она.

Дети вернулись радостные, с полными руками покупок. Кроме трубочек они накупили пирожков с вареньем и отвратительных, на взгляд Беатрисы, ярко-красных леденцов.

— Талеза, ну зачем ты позволила им покупать столько сладостей! — укоризненно сказала она. — Теперь они точно не будут обедать!

К воротам подъехали два всадника. При виде их Беатриса мигом замолчала, потому что это были Рене де Конте и его слуга.

— Благослови тебя Господь, Рене! — встревоженно произнесла она. — Ты к мессиру сенешалю? Что-то случилось?

— Благослови тебя Господь, Беатриса, — быстро ответил Рене. — Всё спокойно, я имею в виду, в городе. Я приехал уведомить графа, что уезжаю.

Беатриса побледнела, а её глаза, и без того большие и глубокие, испуганно расширились.

— Куда, почему? — тихо спросила она.

— Я рассказывал тебе, что жду гонца из Сета. Так вот, вчера он прибыл, — пояснил Рене. — Завтра я отправляюсь в порт. И с Божьей помощью, через пару дней выйду в море.

Беатриса видела, что на его лице отражаются попеременно то радостное нетерпение, то лёгкая грусть.

— Я так счастлива за тебя, — со слабой улыбкой проговорила она. — Пойдём, поговорим в доме.

Они прошли вдвоём в первый этаж и остановились посреди малой гостиной. Беатриса испытующе посмотрела в глаза Рене.

— Как твои приняли это решение? Я имею в виду матушку и Шанталь.

Рене махнул рукой и сразу помрачнел. Сразу вспомнилось, как Шанталь начала истерически рыдать, а мать схватила его за обе руки и посмотрела в глаза взглядом, который, казалось, прожигал душу насквозь.

— Как ты мог, сынок? Ты скрыл от меня, что условился с Тьерри, скрыл, что тайно подал в отставку… Ты же знаешь, как я тебя люблю! Ты единственный смысл моей жизни… Если с тобой что-то случится, я сразу умру!

— Матушка, что со мной случится в обычных каботажных рейсах? — умоляюще бормотал Рене. — Я же не пойду вокруг Африки или в Атлантику… Только в Италию, Мальорку, Испанию.

— Я предупреждала! — срывающимся голосом крикнула Аньес. — Если ты уйдёшь в море, я тебя прокляну! И ты после смерти попадёшь в ад!

Рене замер, не зная, чем возражать. Зато Кантен заговорил, и таким властным голосом, какого Аньес за всю жизнь от него не слышала.

— Если ты ещё раз это повторить, я уеду вместе с Рене!

— Что? — изумлённо спросила Аньес.

— Ты прекрасно слышала! — столь же резко повторил Кантен. — Не смей шантажировать моего сына, или мы с ним уедем вместе!

Аньес стояла, оторопевшая, перепуганная. Голос Кантена сейчас звучал точь-в-точь, как у его отца Окассена, гнева которого опасались все сыновья Витри, а тем паче — их жёны.

— Как же так, Кантен… — еле слышно проговорила Аньес. — Ты всегда поддерживал меня в этом!

— Рене плохо без моря, жена, — тихо ответил Кантен. — Это настоящий смысл его жизни, а не выдуманный, как у тебя. Он уже не маленький мальчик, чтобы сидеть за твоей юбкой. Он мужчина, и имеет право сделать свой выбор.

Аньес хотела возразить, но Кантен решительно перебил её:

— И Рене давно не единственный! У него двое детей. Это твои внуки, твоя кровь, тебе есть кого любить.

И совсем тихо добавил:

— И я у тебя тоже есть. Или меня ты в расчёт не принимаешь?

Аньес прижалась лицом к его груди и расплакалась, но, как показалось Рене, больше с облегчением, чем с отчаянием. Потом обернулась к сыну, и его тоже прижала к Кантену. Так они стояли втроём, обнявшись, несколько минут, и совсем забыли о Шанталь. Та сама дала о себе знать, крикнув:

— А меня в этом доме больше ни во что не ставят?

Кантен устало посмотрел на Рене и сказал:

— Ну, тут ты уже сам разбирайся, сын. Мы с матерью пойдём, посидим в саду.

Беатриса выслушала и грустно улыбнулась. Наверное, следовало вслух пожалеть Шанталь, но она не могла заставить себя.

— Что бы она делала на моём месте? — сказала Беатриса. — Мой муж постоянно в разъездах. И часто по весьма опасным делам. Я даже не могу ездить вместе с ним, как это делают твои родственницы. Он бы меня просто не взял.

— А я бы взял тебя в любое плавание! — весело отозвался Рене. — Даже если бы поплыл в неведомые земли, за Атлантику. Ты бесстрашная, как мужчина.

Беатриса не выдержала. Шагнула к Рене и положила руки ему на плечи. В ответ он обнял её за талию и крепко прижал к себе.

Несколько минут они целовались — с отчаянной дерзостью, потому что в комнату в любой момент могли войти, со жгучим желанием и томительной нежностью. И руки Рене скользили по телу Беатрисы под шёлковым платьем, повсюду, где хотелось. В ответ она ласкала его с тем же пылким желанием, как пять лет назад, в заброшенной часовне.

— Ты спросил Жанну? — прошептала Беатриса, откинув голову назад.

— О чём? — на миг оторвав губы от её груди, спросил Рене.

— Ты же собирался спросить о нашей судьбе.

— Да, я спросил, — серьёзно ответил Рене. — И она ответила: “Для вас судьба — море. В нём будет ваше счастье и горести, слава и смерть. А для вашей бывшей невесты судьба — это вы“.

— Как это понимать? — удивилась Беатриса.

Рене пожал плечами. Он ещё мог растолковать предсказание относительно себя, но совсем не понимал фразу насчёт Беатрисы.

За окном послышались голоса детей. Кажется, Лионель ревел, а Жак беззлобно дразнил его. Рене с Беатрисой очнулись от сладкого забвения и произнесли почти одновременно:

— Что же мы делаем!

— Пожалуй, я пойду, дорогая, — смущённо сказал Рене. — Прости, я вёл себя неприемлемо.

Беатриса молча погладила его по щеке. Прошептала, опустив глаза:

— И ты прости меня! Когда ты вернёшься?

— По-настоящему, только в октябре, когда закончится навигация, — ответил он. — Вероятно, я заеду пару раз в промежутках, когда мы будем заходить в Сет. Но это будет буквально на один день…

— Не трать время на меня, — быстро сказала она. — Лучше навещай родителей и Шанталь с детьми.

— Но я буду передавать тебе письма! — воскликнул Рене. — Я найду, с кем передать.

Беатриса кивнула. Глаза её были чересчур блестящими. Слёзы подступили, понял Рене, но она не дала им воли. С тем они и расстались.

В последующие дни Беатриса старалась оставаться обычной — возилась с детьми, занималась своими благотворительными делами, заботилась о муже. Но иногда не находила в себе сил противостоять тоске. Уходила в спальню и падала на кровать вниз лицом. Лежала, полностью одетая, не шевелясь, и не слышала ничего вокруг.

— С ней такое бывало в тот плохой год, — робко говорила служанка Мели.

Рашель поняла, что речь идёт о страшном времени, когда Беатриса в домашнем заточении вынашивала Жака. И покачав головой, сказала:

— Опять из-за Конте, будь он неладен!

Однажды граф застал Беатрису в этом странном забытьи. Конечно, взволновался и спросил, что случилось.

— Рене ушёл в море, — медленно произнесла она. — А мы всё сидим дома. Ты обещал, что мы поедем в паломничество, Раймон!

— Помню, дорогая, — ответил граф, которому совсем не понравилось упоминание о Рене. — Из-за негодяя Тремана мы застряли в городе. Но я клянусь — в конце лета, если всё будет спокойно, мы отправимся в Сантьяго де Компостелла.

Он сел рядом с Беатрисой, обнял её и стал рассказывать о путях, которыми можно идти. Есть так называемый “путь французских королей”, ведущий через Пиренейские горы. Или же португальский путь — кораблём до города Порту, а дальше пешком.

— Последние двадцать лье обязательно нужно пройти пешком, — пояснил граф. — Как бы ты хотела — через горы или по морю?

— О, как же интересно, Раймон! — с загоревшимися глазами воскликнула Беатриса. — Если пешком, то путешествие получится долгим?

— Займёт примерно месяц, — с улыбкой ответил он.

И вновь подумал — мне померещилось. Беатриса тоскует не по Рене де Конте, а по приключениям. Она не из тех женщин, что наслаждаются домашним хозяйством. И граф знал, что никогда не полюбил бы скучную домоседку. Первая его жена тоже была отчаянной женщиной. Ещё до замужества, во время войны, переодевалась крестьянкой и следила за англичанами из леса, чтобы потом передать сведения французам.

Он тотчас рассказал об этом Беатрисе. И она воскликнула с искренним сожалением:

— Боже, почему такая хорошая женщина погибла!

Граф привлёк её к себе и нежно поцеловал.

— Может быть, чтобы мы вспоминали о ней с любовью и радовались, что нам дана судьба лучше, — сказал он.

Беатриса прижалась к нему. Когда-то она так укрывалась от детских бед в объятиях отца. Он любил её больше всех остальных детей, хотя они были мальчиками. Наверное, поэтому Беатриса так хорошо ладила с графом.

“Жаль, что отец разлюбил меня”, — подумала она.

И вдруг спросила:

— Можно я хотя бы съезжу к родителям? С большой охраной, само собой.

— Конечно, — слегка удивлённо ответил граф.

Ни разу за время их брака Беатриса не ездила в родительский замок. Мать и младший брат часто навещали её сами. Отец и остальные братья — реже, и всё потому, что не признавали Жака.

Словно прочитав мысли мужа, Беатриса произнесла с вызовом:

— И я возьму с собой Жака. Только его, чтобы они не отвлекались на Лионеля.

— Наверное, ты права, любовь моя, — согласился граф. — Давно пора положить конец этой несправедливости. Но ты уверена… что они не обидят нашего мальчика?

— Пусть только посмеют! — ответила она, гордо подняв подбородок.

Беатриса отправилась в путь через день. Как раз сейчас Рене выводит свой корабль из порта, думала она. Конечно, путешествия у нас совсем разные — он поплывёт к далёким берегам, а я проеду всего полчаса. Но мы одновременно смотрим сейчас на розовое солнце, разливающее щедрый свет с востока. И наверняка он тоже думает обо мне…

Беатриса взяла с собой пять вооружённых слуг, Мели и Рашель. Кормилица и верная служанка были родом из деревни её отца и тоже хотели проведать родных. Все ехали верхом, а Жака везла впереди себя Беатриса.

— Я помню это место! — воскликнул мальчик, когда они проезжали землями Жасенты. — Тут большой замок, в котором мы ночевали, когда была волчья охота.

— Верно, сынок, — спокойно ответила она.

— Отсюда далеко до бабушки и дедушки?

— Нет, совсем близко, — спокойно ответила она. — Видишь ту оливковую рощу? За ней будет небольшой лес, а дальше начинаются земли Карруж.

А если поехать просёлком, подумала она, то наткнёшься на заброшенную часовню. Туда никто не заходит, только пастухи да охотники изредка ночуют там…

И закрыла глаза, чтобы поярче представить запах грозы и сена, горячие ладони Рене и его поцелуи, самые сладкие в мире. “А ведь это я научила его целоваться! — с гордостью подумала Беатриса. — Не Шанталь, а я!”

— Матушка! — перебил её мысли голосок Жака. — А та лесная дорога куда ведёт?

Беатриса посмотрела вправо и тут же бросила короткий яростный взгляд на Барто, ехавшего рядом с Жаком.

— На поляну, где на меня бандиты напали, — глухо проговорила она.

Барто опустил голову и дальше ехал, боясь глянуть вправо.

— Я помню этот замок! — воскликнул Жак, едва они миновали ворота. — Около входа там каменные гуси.

— Лебеди, — поправила Беатриса.

Сердце у неё не то, что колотилось — мелко тряслось в груди. Воспоминания набросились, как рой пчёл — и светлые, связанные с детством и любовью родителей, и мрачные, жуткие. Но и те, и другие причиняли острую боль.

— Ах, Господи! — удивлённо вскрикнула мадам Алиенора, которой уже доложили о приезде дочери. — Что же ты не предупредила, Беа? Отец и мальчики на охоте…

— Ничего страшного. Мы к вам на целую неделю, — сказала Беатриса.

Мадам Алиенора поцеловала Жака, потом дочь.

— Ничего не случилось? — взволнованно спросила она. — Почему ты без графа и Лионеля?

— Всё хорошо, матушка! — улыбаясь, ответила Беатриса. — Раймон приедет за нами в конце недели. А я решила попутешествовать только с Жаком. Показать ему мои родные края.

Между тем, Жак поднялся на крыльцо и крикнул:

— Я помню, матушка! Там сейчас будет большой зал, а в нём — рыцарские доспехи и синее знамя с золотым леопардом!

— Ты не можешь этого помнить, деточка! — растерянно произнесла мадам Алиенора. — Ты же здесь никогда не был!

— Он здесь родился, — жёстко возразила Беатриса. — А Жак помнит всё с самого рождения, и никогда не забывает!

Это же она повторила за обедом, когда отец и братья уже вернулись с охоты.

— Я помню эту дверь! — восторженно сказал Жак. — Дядя Рональд проносил меня мимо. Я спал, но вдруг проснулся и увидел эту дверь.

Старший брат Беатрисы, вечно хмурый Рональд, сказал с явной неохотой:

— Ты путаешь. Я никогда тебя не носил.

— А когда увозили в тот дом, в деревне? — спросил Жак. — Где я сначала жил. У вас был рыжий конь, и мы ехали сперва с факелами, а потом рассвело.

Рональд изумлённо посмотрел на Беатрису.

— Да, — вызывающе проговорила она. — Мой сын — чудо-дитя, он помнит всё, память без границ. На следующий год он пойдёт в университет. Задайте ему задачу на деление, батюшка! С любыми числами!

— Ну, раздели сорок на двадцать, — дружелюбно сказал младший брат Рупен.

Жак рассмеялся.

— Это для малышей, дядюшка! Задайте с тысячами!

— Хорошо, — хмуро заговорил отец Беатрисы. — Рассчитай мои налоги. С семисот сорока дворов я беру в год по восемь су. Сколько будет всего?

— Пять тысяч девятьсот двадцать, — немедленно ответил Жак. — А в ливрах это будет двести девяносто шесть.

Вся семья де Карруж уставилась на ребёнка, как на восьмое чудо света. Мадам Алиенора перекрестилась.

— Великая милость Господня! Милый малыш! Боженька одарил тебя столь щедро!

— Он прославит нашу семью! — воскликнул Рупен.

Отец продолжал смотреть мимо Жака, хотя — Беатриса заметила на его лице смятение и неловкость. Чтобы занять неловкую паузу, Рональд заговорил о том, что хочет купить пару аркебуз для замка.

— В конце лета, как всегда попрут разбойники с севера. Хочу отпугивать их выстрелами со стены.

— Купите лучше мортиры, дядюшка! — вмешался Жак. — Их можно заряжать картечью и палить навесным огнём.

— Что это такое? — ошеломлённо спросил Рональд.

— Не прицеливаетесь, а просто стреляете высоко над целью, — пояснил Жак. — Так картечь разлетается дальше. Хотите, я вам расскажу, как мортира устроена?

Отец Беатрисы вдруг глянул в лицо Жаку и тихо сказал:

— В самом деле, в нас в семье никогда не было такого умного ребёнка!

Беатриса сдержала подступающие слёзы, но отец это заметил. Потом, уже после обеда, он жестом позвал её за собой. Они вышли на балкон в одной из башен. Глядя вдаль, шевалье де Карруж сказал:

— Я вижу, что ты хочешь показать мне, как я виноват перед тобой. Но я ведь не Бог! Откуда я мог знать наперёд? Я поступил так, как сделал бы любой дворянин. А Господь рассудил по-другому. И я очень этому рад.

— Я не сержусь на вас, батюшка, — ответила Беатриса. — Просто хочу, чтобы вы признали, наконец, Жака.

Шевалье де Карруж обернулся к дочери и вдруг обнял её крепко, как в детстве.

— Это Конте обошлись с тобой по-свински, — сказал он, гладя Беатрису по голове. — Граф де Мельгёй во сто раз знатнее их, но женился на тебе, а они отказались, даже не зная, что ты в тягости. Надеюсь, Бог покарает их за это!

— Не надо, батюшка, — сказала Беатриса, — пусть себе живут!

И наконец расплакалась от облегчения и сладкой грусти.

Глава 57. Голос Рене

В конце октября сенешаль де Мельгёй с супругой вернулись из паломничества в Сантьяго де Компостелла. Беатриса чувствовала себя невероятно счастливой. Это было первое в её жизни долгое путешествие, тем более — в чужие земли. В голове так и бурлили воспоминания о виденных в пути лесах и горах, новых людях, удивительных городах, церквях и рынках.

Ночами ей снились поразительные цветные сны с музыкой и живыми ощущениями. Нередко Беатриса видела во сне Рене и рассказывала ему всё, что встречалось ей в пути. Он внимательно слушал, улыбался, иногда даже записывал, покусывая кончик пера, как делал это в школе.

Какова же была радость Беатрисы, когда в первый же день по приезду домой Мели передала ей письмо!

— Молодой мессир де Конте вам оставил.

— А он приезжал? Сам? — взволнованно спросила Беатриса.

— Да. Примерно с месяц назад, — ответила Мели. — Сказал, что сделает последнюю ходку, а потом вернётся на всю зиму.

У Беатрисы даже руки дрожали от нетерпения. Она дождаться не могла, когда останется одна и сможет прочитать письмо. Но это удалось лишь утром, когда граф удалился в свои служебные покои, а Жак сел за уроки.

“Дорогая Беатриса!

Прости, что не мог написать тебе раньше. В июле я заехал домой всего на день, и обнаружил там приятный сюрприз. В Гуле меня дожидались сразу трое родичей — кузен Марсьяль, с которым мы прошли немало приключений, а также кузен Ферри со своей супругой. Оказалось, они прибыли в Гуле уже две недели назад и ждали меня, чтобы вместе отправиться в следующее плавание.

Ферри и его жена Эрмелин собирались добраться со мной морем до итальянского города Генуя, а оттуда по суше — до Рима. Ещё во время своей помолвки они условились совершить паломничество к престолу святейшего папы. Теперь, когда их первенцу минуло полтора года, Ферри и Эрмелин решили исполнить свою мечту…”

— Если у нас всё получится, весной приедут дед и бабушка, — сказал Ферри. — Они всю жизнь мечтали съездить в Рим, но прежде всегда что-то мешало. То дети были малы, то война шла… А теперь, слава Богу, всё благополучно!

— О, для меня будет такой частью — отвезти деда с бабушкой в Италию! — взволнованно проговорил Рене.

— Тогда и мы с ними съездим, — сказал его отец. — Правда, Аньес?

Он искательно посмотрел на жену. Она не только не запротестовала в своём обычном ужасе перед морем, а кротко улыбнулась и сказала:

— Если с тобой и Рене, то хоть на край света!

Рене перевёл взгляд на Марсьяля, и тот бойко заговорил, опережая вопросы:

— А вот я — вовсе не в паломничество. Отец просит, чтобы ты взял меня в ученики.

— Как это? — удивился Рене.

Тьерри ничего не говорил ему об этом. Более того, даже не объяснил толком, почему Марсьяль не поехал вместе с ним в последнее путешествие в Мальорку. Говорил что-то вроде “позже он сам расскажет”.

Марсьяль лукаво улыбнулся, отчего его сходство с отцом стало просто невероятным.

— Ты ведь учился на капитана, Рене, знаешь все тонкости ремесла. Обучи меня! — предложил он, — Я буду плавать с тобой, всё запоминать, всё повторять, пока ты не решишь, что я уже готов стать капитаном. Тогда батюшка купит второй корабль, и командовать им буду я.

Рене пришёл в восторг от этой идеи. Было бы так приятно обучать кого-то морскому делу! Конечно, он мечтал, что в будущем, если у него родится несколько сыновей, один из них тоже станет капитаном. А оказывается, можно попробовать и раньше!

— А тебе самому этого хочется? — спросил он. — Ты любишь море?

Марсьяль задумчиво посмотрел на потолок. И с усмешкой ответил:

— Сказать по чести, не знаю. Я впервые увидел море в восемнадцать лет. Но мне не нравится вся эта галиматья — сидеть в одной деревне, драть с крестьян налоги и жениться на какой-нибудь нудной маменькиной дочке. У моряков жизнь повеселее! Новые земли, новые люди, новые красотки…

Шанталь, слышавшая это, бросила жгучий взгляд на Марсьяля, потом на Рене и выбежала из комнаты.

— Ох, кузен, зачем ты упомянул красоток! — укоризненно заметил Ферри.

— Но я ведь о себе говорил, а не о Рене! — оправдывался тот.

Впрочем, молодые супруги Конте быстро помирились. Шанталь так соскучилась по Рене, что не могла долго сердиться на него. Они едва дождались окончания ужина, чтобы скорее уединиться в спальне. Об этом Рене, конечно, не упоминал в письме Беатрисе. Зато подробно передал рассказ Марсьяля, касавшийся лже-Жанны д’Арк.

— Отец отправил нас искать эту подлую тварь К тому времени она нашла себе нового преданного рыцаря и собралась то ли воевать с ним в Бордо, то ли ехать к папе римскому просить отпущения грехов… Люди рассказывали и так, и эдак, — говорил Марсьяль. — Но мы довольно легко напали на её след. Мошенница в каждом крупном городе устраивала сбор денег, поэтому запоминалась народу…

Отряд, отправленный Тьерри на поиски Лже-Жанны, состоял из Марсьяля, его братьев-близнецов Даниеля и Габриеля, а также старшего сына баронессы де Рюффай, Рауля-Окассена. Рене хорошо помнил этого кузена — тот приезжал вместе с родителями на его свадьбу с Беатрисой, которая так и не состоялась. Рауль-Окассен был старше его лет на восемь-девять, поэтому они не особо подружились. Но именно его Тьерри назначил начальником отряда.

— Во-первых, он старше нас всех, — пояснил Марсьяль. — А во-вторых, самозванка знает его лично.

Когда Лже-Жанна приезжала в Орлеан, горожане закатили ей пышный пир. Рауль-Окассен присутствовал на нём и даже сидел рядом с самозванкой. Он сразу догадался, что “Дева” не настоящая. Была одна маленькая примета, которая выдавала обманщицу.

— У неё на левой руке ампутирован один палец, — пояснил Марсьяль. — А ты разве не заметил, Рене?

— Не может такого быть! Все пальцы у неё на месте! — возразил Рене. — Такое я сразу увидел бы. А тем более твой отец, он очень наблюдательный.

— Все пальцы на месте, это верно! — вскричал Марсьяль. — Все десять, что положены каждому человеку от рождения. Но у неё удалён шестой!

Услышав это, Рене даже перекрестился. Всем известно, что шестой палец — это знак Сатаны.

Рауль-Окассен заметил на левой руке Девы странный шрам между безымянным пальцем и мизинцем. Скорее всего, лишняя часть тела была уродливой или малоподвижной, поэтому её удалили. Да не как попало — ампутацию явно выполнил хороший хирург. Остался лишь маленький шрам, почти полностью скрытый массивным перстнем.

— Рауль-Окассен воевал с настоящей Девой под Орлеаном. И ошибиться никак не мог. Как и прочие свидетели, сомневался сначала, — пояснил Марсьяль. — Но шрам от шестого пальца — это неопровержимая улика.

Пока Лже-Жанна находилась в Орлеане, Рауль-Окассен не разоблачал её. Более того, общался с ней вежливо, обходительно, может даже, чересчур обходительно.

— Это как? — с недоумением спросил Рене.

— А то не понимаешь? — усмехнулся Марсьяль. — Уболтал и трахнул.

— О, Боже! — воскликнул Рене. — Если я не путаю, у Рауля-Окассена есть жена…

— Да, но в то время она уезжала ухаживать за смертельно больной матерью, а значит, ничего не узнала, — преспокойно ответил Марсьяль. — Сразу скажу, Рауль-Окассен умышленно пошёл на этот адюльтер, чтобы расположить самозванку к себе. Именно поэтому мой отец и назначил его главным в отряде…

Лже-Жанна в это время находилась в Пуатье. Кажется, она собиралась сражаться с англичанами, а может, снова врала, чтобы выпросить у народа больше пожертвований. Рауль-Окассен сообщил ей, что город Орлеан собрал для неё две тысячи ливров и армию в триста человек — рыцари, пехотинцы с арбалетами и даже две пушки. В подтверждение своих слов он привёз грамоту с печатью и сто ливров в задаток.

— Откуда вы всё это взяли? — изумился Рене.

— Деньги дал мой отец, — ответил Марсьяль. — Чисто как приманку для мошенницы, конечно. А бумагу с печатью выправил отец Рауля-Окассена, барон де Рюффай. Он, если ты помнишь, почётный член городского совета Орлеана.

Рене кивнул, хотя не помнил. Удержать в памяти все звания и достижения славной семьи де Витри мог только дядя Тьерри.

— И самозванка поверила? — быстро спросил он.

— Заглотила наживку, как голодная щука! И сразу же бросила своих так называемых соратников, чтобы ехать с нами.

По словам Марсьяля, Лже-Жанна постоянно так поступала. Металась от одного отряда к другому, носилась из города в город, бесконечно меняла любовников и покровителей. Чокнутая авантюристка, у которой нет цели, только желание нахапать побольше денег и тут же их истратить.

— Она не в себе, я понял это с первого взгляда, — согласился Рене. — И хуже всего — твёрдо убеждена, что является настоящей Жанной д’Арк.

— А вот и нет! — задорно возразил Марсьяль. — Когда мы свели её с настоящей Девой, вся фанаберия слетела, как пушок с одуванчика!

До самого Орлеана Рауль-Окассен и его кузены везли самозванку связанной, в низко надвинутом капюшоне. На постоялых дворах не останавливались. Шли прямиком к городским властям и показывали вторую грамоту от властей города Орлеана. Этот документ уже был подлинным, и просил оказывать всяческое содействие людям, посланным на поиски опасной преступницы. После этого Лже-Жанну запирали в местной тюрьме, и кузены Витри со своими слугами располагались там же, чтобы самозванка не соблазнила тюремщиков.

— Чем там соблазнять? — с отвращением спросил Рене. — Волосы стриженые и притом, вечно немытые, голос визгливый, точно несмазанное колесо.

— Ну, кому как! — с усмешкой сказал Марсьяль. — Это ты, кузен, разбалованный, привык, что твоя Шанталетта вся в шелках и духах…

— Не называй мою жену так! — сердито перебил Рене.

— Ну, в общем, тюремщики и солдаты — народ не столь взыскательный. Они на любые голые ляжки кинутся. Поэтому мы сами охраняли мерзавку. И то она пыталась прельщать Габриеля!

Однако искушение не достигло цели. Через неделю отряд добрался до замка Ливри. Там самозванку держали под замком, пока не приехали Тьерри и Ксавье с настоящей Жанной.

— Ты бы видел, кузен, рожу этой фальшивой Девы! Аж позеленела вся, бедолажка! И как начала визжать: “Она не настоящая! Она даже на меня не похожа! У неё волосы длинные!”

Не выдержав, Рене рассмеялся. Но Ферри и его жена оставались серьёзными, значит, исход дела был далеко не таким уж забавным.

— Жанна пыталась сама поговорить с ней. Воззвать, так сказать, к совести. Но откуда ей взяться в существе, у которого просто-напросто нет души?

— И что вы с ней сделали? — спросил Рене. — Неужто, вправду, повесили вниз головой, как дядя Тьерри обещал?

— Нет, этого Жанна не позволила, конечно, — неодобрительно произнёс Марсьяль. — Отец отвёз самозванку в монастырь для кающихся девиц. Там порядки строгие, надеемся, не сбежит. Да и перед этим её слегка укротили…

Марсьяль показал глазами на жену Ферри, намекая, что при ней говорить нельзя. Рене быстро спросил:

— Ну, а настоящая Жанна?

— Мы послали людей за Робером д’Армуазом, мужем самозванки. Когда он прибудет, отец отвезёт их в Орлеан и торжественно представит народу, — ответил Марсьяль. — Ну, а дальше они отправятся домой к Роберу и будут жить тихо и мирно, не встревая в политику.

Позже, когда рядом не было никого из дам, Марсьяль добавил, что Тьерри отдал самозванку своим солдатам “на потеху”.

— Думаю, и сам попользовался в первую очередь, — презрительно сказал Марсьяль. — Но утверждать не берусь, я там не присутствовал. Она сидела в дальней башне, куда ни матушка, ни дети не ходят.

— Надеюсь, ты Жанне этого не рассказывал? — спросил Рене.

Он испытывал странную смесь чувств — брезгливость и одновременно торжество, словно унижение гнусной мошенницы было заслуженной карой.

— Ты что, за дурака меня держишь? — обиженно спросил Марсьяль. — Жанна — светлая душа, которой даже раздавленного жучка жалко. А та — грязь подзаборная. Такие не раскаиваются и не исправляются.

Через день Рене вместе с кузенами отправился в порт. Под хорошим попутным ветром они двинулись в Геную с новой партией товаров. Днём Рене обучал Марсьяля различным мореходным навыкам, а вечером показывал ему звёзды в небе и объяснял, как ориентироваться по ним, если вдруг судовой компас сломается.

К счастью, Марсьяль оказался очень сообразительным, особенно хорошо понимал математику и вычисления, без которых невозможно определять координаты корабля. А главное — его совершенно не укачивало в море, в отличие от кузена Ферри и его жены Эрмелин. Если молодая дама через три дня путешествия привыкла к качке, то Ферри страдал до самой Генуи.

— Мы заберём вас в следующую ходку, — сказал Рене, прощаясь с Ферри и Эрмелин в порту. — Это будет примерно через восемнадцать дней. Вы вполне успеете добраться до Рима и вернуться.

Он рассчитал верно. Доставив товары в Сет, Рене не поехал домой, а сразу велел перегружать судно. Они отплыли в тот же день и точно в срок прибыли в Геную. Ферри и Эрмелин ждали их на постоялом дворе, поручив портовому сторожу доложить, как только в бухту войдёт французская каракка под названием “Дезире”.

“Дальше мы совершили ещё четыре плавания в Италию и два — в Испанию и Мальорку. С каждым разом мой кузен становится всё опытнее. Конечно, я ещё не доверил бы ему полное управление судном, но он вполне справляется с обязанностями второго помощника, — читала Беатриса. — Что касается меня, то я, милостью Божьей, абсолютно здоров и рад, что занимаюсь своим любимым делом. Моё счастье было бы полным, если бы я знал, что дома меня ждёт главная любовь моей жизни. Не стану писать, кто. Ты знаешь это. Но пока ничего нельзя изменить, и мы просто не должны терять надежду. И конечно, сохранять нашу дружбу, которая навсегда останется для меня источником самых добрых и радостных мыслей.

Завтра мы с кузеном отправляемся в Сет, а послезавтра — в испанский порт Барселона. Надеюсь, в конце октября мы свидимся воочию, дорогая Беатриса.

Благослови Бог тебя и твою семью.

С искренней дружбой,

Рене де Конте “.

Беатриса сложила письмо в шкатулку с потайным дном, где хранила все послания от Рене. И вышла во двор, к старому привратнику Блезу, который был в прошлом моряком.

— Скажи, дядюшка Блез, сколько плыть от нас до Барселоны? — спросила она.

— Дней пять, если нет противных ветров, — не задумываясь, ответил он. — А если корабль тяжело нагруженный, то неделю.

“Значит, неделю туда, пару дней там и ещё неделю назад”, — считала в уме Беатриса.

В это время её окликнули сзади, и обернувшись, она увидела Шанталь и её брата Гийома. Они только что вошли во двор.

— О, Боже, какая радость! — воскликнула Беатриса, бросаясь к ним. Она обняла Шанталь, а Гийому потянула руку для поцелуя.

— А мы ведь только вчера вернулись из путешествия!

— Знаю, — ответила Шанталь. — Мессир сенешаль сразу послал за Гийомом. Он хочет взять на службу второго помощника, и знакомые порекомендовали моего брата.

— Да, я наслышана о вас! — с улыбкой сказала Беатриса, обращаясь к Гийому. — Говорят, вы были лучшим студентом в университете Монпелье! Проходите же, мой супруг у себя в служебных покоях. А мы с вашей сестрицей пока поболтаем!

Она обернулась к Шанталь и не смогла удержаться от восклицания:

— Как ты похудела, дорогая! Стала такой же, как была до рождения детей!

Шанталь молча кивнула. Беатрису удивил такой странный ответ без малейших признаков радости. И только сейчас она заметила, что Шанталь с ног до головы одета в чёрное. И ни единого украшения — ни колец, ни брошек, даже туфли без пряжек.

— Ты в трауре? — тихо спросила Беатриса. — Кто у тебя умер?

Шанталь сглотнула с трудом, как будто едва заставила себя ответить:

— Мой муж. Рене де Конте.

— Что? — одними губами проговорила Беатриса. — Когда? Как?

Дальше она слышала, как сквозь толстую стену — короткие фразы Шанталь, перемежающиеся тихим плачем: “месяц назад… каракка попала в шторм на третий день плавания… корабль бросило на подводные скалы… несколько пробоин в дне… Рене приказал людям сесть в шлюпки… сам остался на корабле… одну шлюпку перевернуло волнами… вторая дошла до берега… Марсьяль добрался до Гуле сушей через десять дней…”

— Почему Рене остался? — спросила Беатриса. — Почему не сел в шлюпку вместе с другими?

— Потому что так положено, — ответила Шанталь. — Капитану нельзя уходить с судна, что бы ни случилось.

Она закрыла лицо руками и разрыдалась.

— Так может, он вовсе не погиб? — крикнула Беатриса. — Почему вы решили, чёрт возьми, что он погиб?

— Потому что “Дезире” затонула, — ответила Шанталь. — Марсьяль видел своими глазами. И все, кто остался в воде, потонули, волны были огромные. Никто не выжил, кроме семерых из уцелевшей шлюпки.

— Ты уверена, Шанталь? — отчаянно закричала Беатриса. — Неужели никакой надежды нет?

— Господи, неужели я не хотела бы, чтобы он выжил? — с рыданием ответила Шанталь. — Но уже месяц прошёл. Никаких вестей. Никто из моряков не слышал о нём…

Беатриса вспомнила, как ещё полчаса назад читала письмо от Рене, слышала у себя в голове его всегда спокойный доброжелательный голос. Выходит, это был голос с того света.

— Нет, не верю! — воскликнула она. — Не может такого быть! Ведь я ездила в паломничество… Я искупила все грехи… за что мне это!

Она сделала шаг к дому и тотчас свалилась во весь рост. Шанталь не успела её подхватить.

Глава 58. Проблеск надежды

Весь день Беатриса неподвижно лежала в спальне вниз лицом. Кормилица Рашель не позволяла слугам сообщать графу. Он сам обнаружил жену в этом странном состоянии, когда пришёл на обед.

— Дорогая, послушай… — начал граф, уже знавший от брата Шанталь о трагедии.

— Не надо ничего говорить, — глухим голосом произнесла Беатриса. — Прошу, не говори ничего!

— Не трави себе душу, любовь моя, — сказал граф. — Мне понятно твоё горе. Я испытал такое же. И могу сказать с уверенностью — боль проходит, только если не думать о ней. Нужно заставлять себя жить обычной жизнью. Работать, обедать, гулять.

Беатриса помолчала немного. Потом села на кровати и припала лицом к груди мужа.

— Вот и всё, Раймон! Больше нам с тобой никто не помешает.

— О чём ты говоришь? Нам никто никогда не мешал, — уверенно сказал граф. — Особенно бедный Рене. Он был достойный, честный человек, и никогда в жизни не посягнул бы на чужой брак.

— Да, — с тяжёлым вздохом согласилась Беатриса.

— И ты выше грязных интрижек, милая, — ласково проговорил граф, медленно перебирая пальцами её волосы.

Снова тяжкий вздох вырвался из груди Беатрисы. Не глядя мужу в лицо, она сказала тихо:

— Я не хочу причинять тебе боль, Раймон. Ты мне ближе всех на свете, я люблю тебя больше, чем своих родителей… Но Рене был частью моей души целых десять лет. И теперь я чувствую себя так, словно умерла вместе с ним. И не знаю, когда смогу родиться заново.

Беатриса изо всех сил пыталась следовать совету графа. Она вела привычную жизнь — распоряжалась слугами, играла и гуляла со своими детьми, помогала беднякам. Правда, не ездила в гости, и у себя не принимала никого, кроме родственников.

На первый взгляд казалось, что она смирилась с утратой.

— Ну, а сколько же можно сердце из-за него рвать! — восклицала Рашель. — Даже мамаша Конте, говорят, уже отревела своё. Сначала-то три дня в припадках билась, потом хотела в монастырь уйти, да муж не отпустил.

Беатриса слушала с полнейшим равнодушием. Известие о гибели Рене принесло ей настолько сильную боль, что после этого уже ничего не ощущалось. Так медведь, раненый на охоте копьём в грудь, не чувствует укусов собак.

Конечно, граф Раймон де Мельгёй, человек весьма проницательный, не мог не замечать, как временами стекленеют глаза Беатрисы, как она смотрит безжизненно в пламя камина и думает о чём-то, мрачнея с каждой минутой. Он пытался отвлекать жену разговорами, но это мало помогало. Иногда Беатриса прямо посреди беседы вставала и уходила в спальню, где лежала часами безмолвно и неподвижно.

Хуже всего, что она стала совершенно равнодушна к тому, что любила прежде. Она больше не читала романов, не играла на лютне, не ходила с подругами по лавкам. И в супружеской постели стала холодна и безразлична. А зачастую и вовсе говорила сквозь зубы:

— Не хочу сегодня. Не могу.

Граф понимал, что с женой творится что-то неладное. Время не лечило, как говорят в таких случаях, а лишь усиливало тоску Беатрисы. Не выдержав очередного приступа мрачного молчания, граф посоветовался с лекарем Коэнсом.

— Это чёрная меланхолия — болезнь, от которой нет лекарств, — ответил тот. — Полагаю, вы знаете причину, ваше сиятельство?

Граф хмуро кивнул.

— Слуги мадам говорят, что она занемогла после известия о гибели молодого Конте, который был её другом детства. Но ведь тело не найдено, значит, остаётся шанс на спасение, — сказал лекарь.

— Вы плавали по морям не меньше моего, мэтр, — возразил граф. — Представляете, что такое — остаться на разбитом корабле в шторм. В таких случаях выживают очень редко.

— Но надежда всё равно остаётся! — воскликнул лекарь. — Так дайте мадам эту надежду! Поверьте, один маленький намёк сработает лучше, чем сотни лекарств.

Как ни больно было графу от этого совета, он применил его тем же вечером. За ужином сказал, как бы невзначай:

— Я встретил сегодня в городе знакомого купца. Он трижды выживал в страшных кораблекрушениях. Однажды отсутствовал дома целый год, а потом вернулся. Оказалось, его подобрали чужеземные рыбаки на обломке корабельного борта.

— Я тоже читал такие истории, — неожиданно поддержал маленький Жак. — Иногда людей заносит волнами на дальние острова, или их спасают проходящие корабли. Иногда даже дельфины выносят утопающих на берег!

Граф продолжил увлечённо беседовать с сыном о дельфинах, китах и других морских тварях. Он уже видел, что Беатриса словно очнулась от тяжёлого сна. Глаза её заблестели, видно было, что она сосредоточенно думает о чём-то.

Старый лекарь оказался прав. Один слабый проблеск надежды подействовал лучше, чем все доводы разума.

На другой же день после этого разговора Беатриса поспешила на Фонарную улицу, в дом молодых господ Конте. Шанталь и Батистина были заняты с портнихами — шили новые платья, всё ещё чёрные.

— Мне положено носить траур год, — смущённо пояснила хозяйка, словно её застали за чем-то дурным. — И Батистине — хотя бы несколько месяцев. Приходится полностью менять гардероб, тем более, я так сильно исхудала…

— Мне кажется, вы поторопились с трауром, — уверенно произнесла Беатриса. — А вдруг Рене вернётся?

И она пересказала истории, слышанные от мужа и сына. Кроме того, утром она расспросила своего привратника, бывшего моряка. И тот подтвердил — да, в морском ремесле нередко случается, что объявленный погибшим вдруг “воскресает из мёртвых”.

— Но Марсьяль своими глазами видел, что “Дезире” затонула, — растерянно сказала Шанталь. — На воде никого не осталось. Да если бы Рене выжил, он давно вернулся бы!

— Три месяца прошло! За это время можно пешком дойти от тех мест! — подхватила Батистина.

Она видела, что сестра вот-вот заплачет и бросала на Беатрису сердитые взгляды. Но та живо возразила:

— Не говори глупостей, девочка! В кораблекрушении можно получить сильные травмы. Сломать ногу, например. Удариться головой и потерять память. А вдруг Рене лежит больной в какой-то прибрежной деревушке и не помнит, кто он, и как попал туда?

— Ой, Боже, зачем ты такое говоришь, Беатриса! — вскричала Шанталь, заливаясь слезами. — Я теперь всю ночь не засну, буду думать об этом.

— Надо не думать, а делать! — воскликнула Беатриса. — Давай поедем в Сет, объявим награду тому, кто найдёт Рене или предоставит сведения о нём. Может, даже наймём особых людей, которые станут искать.

— Как мы будем это делать? — изумлённо спросила Шанталь. — Такими вещами занимаются мужчины. Конечно, я спрошу совета у брата и у бывшего свёкра…

— Господи, чего там советоваться! — перебила её Беатриса. — До Сета можно доскакать за два часа! Давай завтра же и поедем.

Шанталь и Батистина переглянулись так, словно услышали речь сумасшедшей. Портнихи тоже смотрели на графиню де Мельгёй с неодобрением.

— Как поедем? Одни? — испуганно спросила Шанталь.

— Почему одни? Я возьму с собой вооружённых слуг, — ответила Беатриса.

Шанталь замотала головой так, словно ей предложили поохотиться на львов или прыгнуть вниз головой в колодец.

— Я никогда в жизни не ездила никуда одна, имею в виду, без мужа или родителей. Даже если доберусь до туда… я не знаю, как вести все эти поиски, с кем разговаривать…

— Я знаю, — решительно заявила Беатриса. — Тебе нужно просто поехать со мной. Ведь ты его жена, а я — кто?

Шанталь задумалась, потом попросила, умоляюще прижав руки к груди:

— Пожалуйста, дай мне время посоветоваться со свёкром… В пятницу я поеду к ним повидать детей и…

— А разве дети не с тобой? — удивилась Беатриса.

Шанталь часто замигала и ответила голоском провинившейся девочки:

— Они с мадам Аньес. Она ведь едва рассудком не тронулась от горя. Но когда возится с внуками, забывает боль. Я езжу к ним каждые выходные.

— Понятно, — растерянно проговорила Беатриса и, не прощаясь, ушла.

— Домой, мадам? — спросил сопровождавший её слуга.

— Нет! — решительно ответила она. — Мы едем в Гуле!

Слуга у ворот дома Конте изумлённо уставился на Беатрису. Конечно, он прекрасно помнил наречённую молодого мессира Рене, обесчещенную девицу, ставшую потом супругой сенешаля. Что привело её сюда?

Беатриса заметила взгляд слуги, но лишь надменно подняла подбородок.

— Доложи мессиру барону обо мне!

— Господа никого не принимают, кроме родичей… — пробормотал слуга.

— А я родственница! Мой муж — крёстный отец их внучки! — воскликнула Беатриса. — Живо, пошёл!

Ошеломлённый таким напором, слуга побежал к хозяевам. К удивлению гостьи, навстречу ей вышла сама Аньес. Какая она стала бледная, увядшая, точно старуха, с ужасом подумала Беатриса. А ведь ей нет и сорока!

— Благослови вас Бог, госпожа графиня, — тихо сказала она. — Умоляю вас, не говорите никаких соболезнований и сожалений. От них только больнее.

Голос у Аньес стал странный — совершенно лишённый звонких нот, тусклый. Наверное, такие голоса бывают у призраков, обитающих в заброшенных замках.

— Наоборот, мадам де Конте, — быстро проговорила Беатриса. — Я надеюсь на поддержку — вас и вашего супруга. Хочу, чтобы он вместе со мной поехал на поиски Рене.

Аньес вскрикнула и прижала руку ко рту.

— Так он жив? Вы точно знаете?

— Нет, не точно, — твёрдо ответила Беатриса. — Но у нас есть надежда, мадам де Конте!

И она принялась с лихорадочной скоростью пересказывать истории о чудесных спасениях тех, чья гибель не вызывала сомнений.

— А если да? — вскрикнула Аньес. — Если мой мальчик, и правда, лежит больной где-нибудь в чужой стороне? Или, не дай Бог, попал в плен к сарацинским пиратам? Ты права, доченька, мы должны искать его! Кантен! Иди скорее сюда!

Кантен отнёсся к словам Беатрисы с большим скептицизмом. Он ведь уже ездил в Сет, расспрашивал моряков. Все в один голос говорят, что “Дезире” разбилась в куски, на берег вынесло лишь несколько обломков.

— Видишь? Всего несколько! — закричала Аньес. — А где остальное? Может, Рене уцепился за них и выплыл где-то? Я знаю, так и есть! Собирайся немедленно и поезжай с мадам де Мельгёй! Не поедешь, так я сама с ней поеду!

— Спасибо, мадам де Конте, — растроганно произнесла Беатриса. — Вы настоящий боец, не то, что некоторые!

— Это вы на меня намекаете? — возмутился Кантен.

— Что вы! На вашу невестку, — с усмешкой ответила Беатриса.

Кантен скривился, точно уксуса отведал.

— Не упоминайте об этой курице, мадам де Мельгёй. Если бы не внуки, я вообще перестал бы общаться с ней. Недоразумение, а не женщина.

Беатриса и Кантен де Конте условились отправиться в Сет завтра рано утром. Сейчас следует предупредить графа, думала Беатриса по дороге домой. Ей и в голову не приходило, что муж может обидеться и, тем более, запретить эти поиски.

У городских ворот она столкнулась с небольшим отрядом и очень удивилась, узнав своих собственных слуг. Впереди ехал Барто.

— Слава тебе, Господи! — воскликнул он. — Вот вы где! Его сиятельство послал людей во все стороны искать вас.

— А зачем меня искать? — строптиво спросила Беатриса. — Я что, трёхлетнее дитя? Со мной Теоден!

— Его сиятельство сказал, что Теоден плетей получит, — сердито сказал Барто. — И вам тоже достанется.

— Мне? Что, тоже плетей? — насмешливо спросила Беатриса. — Лучше заткнись, не зли меня!

Барто замолчал, но всю дорогу до дома поглядывал на Беатриса с мрачным презрением.

Граф тоже разыскивал жену и вернулся домой через полчаса после неё. Она выбежала навстречу и повисла у него на шее, повторяя:

— Прости, любовь моя, прости!

Он тяжело вздохнул и сказал:

— Я чуть с ума не сошёл! Никогда больше не делай так!

Запинаясь от волнения, Беатриса рассказала ему о своих планах начать розыски Рене, о визитах к Шанталь и господам де Конте. Глаза у неё сверкали, на скулах горел румянец, одним словом, это была прежняя Беатриса, страстная и безрассудная, которую так любил граф де Мельгёй.

— Милая, я поддерживаю твоё решение, — сказал он. — Но почему ты не рассказала мне этого заранее? Не посоветовалась сначала со мной, прежде, чем с Шанталь?

— Сказать по правде, Раймон, — смущённо проговорила Беатриса, — мне пришло это в голову на ходу. Сначала я хотела просто рассказать Шанталь истории о чудесных спасениях… и вдруг подумала, что мы с ней могли бы начать поиски. Я глупая, да? Взбалмошная?

Граф рассмеялся, прижал её к себе и сказал, что мало её в детстве драли.

— Какое там — мало! — в тон ему ответила Беатриса. — Каждый день то за уши таскали, то на горох коленками ставили. А что толку? Такая я уродилась, дура бесшабашная!

Граф вдруг нахмурился и проговорил быстро:

— Пойдём в дом, я тебе кое-что покажу.

Уже в трапезной он вынул из кошеля свёрнутую вчетверо бумагу и протянул Беатрисе. Это была официальная грамота с печатью о срочных поборах с сёл Монтаржи, Гриель, Сен-Сан… целый список. Беатриса никогда не слышала о таких местах.

— Что это такое, Раймон? — в недоумении спросила она.

— Земли чуть севернее Монпелье. Четыре дня назад по этой бумаге там уплатили все перечисленные налоги. А сегодня сообщили мне. Крестьянам показалось странным, что с них берут налоги в неурочное время.

— Не понимаю, — растерянно сказала Беатриса. — Что это такое?

— И я сначала не понял, — с невесёлой усмешкой ответил граф. — Никто не посылал туда ни казначея, ни сборщика налогов. Но печать-то настоящая!

Беатриса ахнула в ужасе.

— Треман?

— Больше некому, — подтвердил граф. — Дал о себе знать спустя семь месяцев. И знаешь, что хуже всего? Я опросил старост в пяти деревнях. В одной говорили, что главным сборщиком налогов был молодой красивый блондин, в другой описали брюнета средних лет, в третьей — лысого пожилого… Понимаешь, что это значит?

— Он собрал шайку, — упавшим голосом произнесла Беатриса.

— Верно. Вот почему я так встревожился за тебя сегодня. Он мог похитить тебя ради выкупа.

Беатриса прижала пальцы к вискам. Лицо у неё горело, а душу жгло таким стыдом, что она не осмеливалась посмотреть мужу в глаза.

— Что ты предпримешь? — спросила она.

— Я уже разослал людей в самые крупные селения с предупреждением. Священники объявят в церквях. Но ведь Треман не дурак! Денег он собрал немало, теперь не покажется года два, пока всё не утихнет. Вот подлая бестия!

— О, да, — сдавленно проговорила Беатриса. — Он подлый и очень хитрый.

— Я думаю, нам нужно особенно тщательно охранять детей, — сказал граф. — Их похитить легче. Нужно назначить особую охрану к каждому из мальчиков. И не обычных слуг, которых легко подкупить. Лионеля будет охранять Жаме. Он мой молочный брат, с детства со мной, и преданный, как пёс. А Жака мы поручим…

— Барто, конечно, — подхватила Беатриса. — Я сама с ним поговорю, если позволишь.

— Разумеется, — согласился граф.

Стоило заговорить с Барто об охране мальчика, он тотчас испортил Беатрисе настроение.

— Само собой, я буду охранять Жака, — мрачно проговорил он. — Я и так всегда слежу за ним.

— Я знаю, ты любишь его, — сдержанно ответила Беатриса. — Может быть, даже больше, чем я.

— Больше! — вызывающе воскликнул Барто.

И уставился на Беатрису тем взглядом, от которого ей всегда делалось не по себе. Именно так он смотрел на неё, когда подошёл там, в лесу, последним после четверых подонков.

— Ты понял приказ его сиятельства? — холодно спросила она. — Всё, иди!

Барто шагнул к двери и, не оборачиваясь, угрюмо произнёс:

— Не надо связываться с такими мужчинами, чтобы потом бояться за своих детей, мадам!

— Пошёл вон! — яростно крикнула Беатриса.

Он догадался, сволочь проклятая! А если и граф догадается, с ужасом думала Беатриса. Весь остаток дня она думала о том, что тревожило и терзало её. О Тремане — что он ещё замышляет? На что способен ради мести? О Барто — ненавидит он её или любит странной злой любовью? И о Рене, конечно.

“Где ты, Рене? Где ты, свет жизни моей? Увижу ли я тебя когда-нибудь?” — с тоской шептала Беатриса.

Одно утешало — граф разрешил ей поехать в Сет. С вооружённым отрядом и таким сильным бойцом, как барон де Конте, трижды победитель рыцарских турниров, это не опасно.

Глава 59. Если бы нас так любили!

Небо было непривычно ясным для зимы, жемчужно-розовым, как морская ракушка. С утра над горами нависали облака, но мягкий ветерок отогнал их на запад. Значит, путникам не грозило угодить под дождь.

— И дорога не размытая, — довольно отметил Кантен. — При такой погоде мы доберёмся до Сета раньше полудня!

Беатриса с радостным нетерпением глядела на горизонт, словно ждала, что из-за поворота вот-вот покажется Рене. Несколько раз она мысленно одёргивала себя: “Не радуйся заранее! Конечно, сегодня ты не встретишь Рене. Наверняка поиски займут много дней. Или даже месяцев”.

Она боялась думать: “Или много лет”. Нет, не для того же Всевышний дал ей надежду, чтобы так безжалостно оттянуть её исполнение! Если становилось слишком тяжело на душе, она начинала беседовать с бароном де Конте. Рассказывала ему о паломничестве в Сантьяго де Компостелла, о своём одарённом сыне и замечательном муже.

Кантен тоже поделился несколькими историями из своей жизни. Как он безумно боялся грозы в детстве, и старшие братья научили его отгонять страх ругательствами. Или как он в возрасте десяти лет вместе с тринадцатилетним братом спасал сестру и её мужа от бандитов.

— Да разве может ребёнок в десять лет на равных сражаться с мужчинами? — изумилась Беатриса.

Кантен усмехнулся.

— Мерзавец, который похитил сестру, назвал нас с братом “армией из двух гномов”. А сам не смог справиться со мной! Мы бились, пока сестра не сняла путы с рук и не свалила его ударом в висок. Наш отец давал нам очень сильную боевую подготовку, мадам де Мельгёй.

— Рене очень уважительно отзывался о своих дедушке и бабушке, — сказала Беатриса.

И сразу стала задумчивой, печальной.

— Не надо грустить, — мягко проговорил Кантен. — Вы же сами одарили нас надеждой! Благодаря вам я верю, что Рене жив, и мы обязательно отыщем его.

— А если нет? — робко спросила Беатриса. — Вы не станете проклинать меня, мессир де Конте?

Он посмотрел ей в глаза, и Беатриса с тоской подумала, как же сильно этот взгляд напоминает ей Рене. И голос у него был точь-в-точь отцовский, и фигура, и даже манера держаться в седле. Только форма губ и бровей от матери, да волосы не такие кудрявые, как у Кантена.

— Он жив, мадам де Мельгёй, — уверенно сказал барон де Конте. — Мы, Витри, счастливцы. В любой беде судьба поворачивается в нашу пользу!

Беатриса бывала в Сете только в детстве, когда отец ездил туда и брал её с собой. Но город показался ей знакомым, как Монпелье — все эти улочки, набитые шумным приморским народом, запахи специй и жареной рыбы, говор на множестве языков — французском, окситанском, итальянском, испанском, турецком... Она знала Сет по письмам Рене. Она много раз видела всё это его глазами.

— Полагаю, сначала мы пообедаем и зададим корма лошадям, — сказал Кантен. — А потом пойдём беседовать с портовыми чиновниками, посредниками и просто посетителями таверн.

Беатриса кивнула. Она с мечтательной улыбкой оглядывалась по сторонам, наслаждаясь мелодией мавританской гитары, на которой играл в углу таверны смуглый парень, аппетитными ароматами, смехом купцов и шкиперов.

“Сейчас зима, корабли стоят на берегу или в доках, — думала Беатриса, — а морской люд продаёт товары, ремонтирует суда и просто отдыхает…”

— Могу предложить суп из морского чёрта, спинку ягнёнка, мидии в остром соусе, а на сладкое — пирог с каштанами, — подобострастно улыбаясь, сказал хозяин таверны.

Кантен вопросительно посмотрел на Беатрису.

— Вы ведь, наверное, не едите сладкое и жирное? — спросил он.

— Я ем всё подряд, — смеясь, сказала Беатриса. — Знаете, как говорят? Француз без хлеба болеет, без масла умирает…

— … а без вина убегает! — закончил Кантен. — Я слышал эту поговорку от вашего отца, когда мы воевали вместе.

И тотчас опустил глаза.

— Мне очень жаль, что всё так получилось между нашими семьями, — тихо проговорил он.

— Ну, мой отец как-то сказал мне: “Я не Бог, и не мог знать заранее”, — беззлобно ответила Беатриса. — Давайте, наконец, закажем обед! Я дьявольски голодная!

Кантен и хозяин таверны одновременно рассмеялись.

В конце обеда Беатриса спросила хозяина, знает ли он неподалёку от порта небольшую улочку, на которой есть женский монастырь, церковь и постоялый двор.

— И ещё там рядом дорогая баня, — добавила она.

— Думаю, вам нужна улица Святой Терезы, — подумав, ответил хозяин. — Это недалеко отсюда — свернуть налево да пройти два квартала.

— Зачем вам эта улица? — удивился Кантен.

— Рядом с ней живут люди, которые могут помочь нам в поисках, — ответила Беатриса. — Они местные, но знают Рене.

Кантен не стал спрашивать, откуда это известно молодой графине. Он ехал за ней и молча слушал, как Беатриса расспрашивала прохожих, где живёт некая мадам Ру.

— Она вдова, сдаёт комнаты постояльцам и берёт на подержание товары.

— Вам надо направо, а потом прямо, пока не увидите большую лавку с пирогами и бриошами, — ответил уличный торговец. — Рядом с ней двухэтажный дом с синей дверью. Там и живёт мадам Ру.

Вдова оказалась именно такой, как описывал Рене — приятная женщина лет тридцати, весьма бойкая и общительная. Она отворила дверь и сразу заговорила с гостями так, словно знала их сто лет.

— Простите, что не приглашаю внутрь, господа! — воскликнула она. — Мы жарим кефаль, ну и запах по всему дому соответствующий… Дорогой, сними, пожалуйста, сковородку с огня!

Последние слова были адресованы черноволосому штурман.у с серьгой в ухе, который немедленно выскочил на крыльцо посмотреть, с кем разговаривает мадам Ру.

— Неужели вся эта толпа — твои знакомые, Гертруда? — недовольно спросил он.

Беатриса и Кантен взяли с собой только двоих слуг, рассудив, что в городе не стоит опасаться разбойников. Остальным велено было дожидаться в таверне. Но возлюбленному мадам Ру даже четверо всадников показались “толпой”, причём, весьма подозрительной.

— Успокойся, любовь моя! Эти господа спрашивают о капитане каракки “Дезире”, — мурлыкающим голосом сказала мадам Ру.

— Так “Дезире” разбилась ещё по осени, — ответил штурман. — Мой приятель, который служит боцманом на “Наяде”, возвращался из Испании на другой день после той бури. Видел обломки — кусок большой бизани, часть фальшборта… Чисто вдребезги разнесло вашу каракку, господа!

— Мог ли капитан спастись? — взволнованно спросила Беатриса. — Он остался на тонущем корабле… есть ли шансы спастись в тех местах?

Штурман задумчиво покачал головой.

— Конечно, всякое бывает… Если успел привязаться канатом к мачте или иной крупной деревяшке, то мог и выжить. Худо, коли его утащило волнами в открытое море. Тогда беда — умрёшь от голода и жажды.

Беатриса так побледнела, что мадам Ру прикрикнула на сожителя:

— Зачем ты пугаешь даму, Медар? Смотри, как она сомлела, бедняжка! Конечно, мадам, ваш муж мог выжить. Мой кузен попал в кораблекрушение в тех же местах. Три дня болтался по волнам на обломке кормы. А потом его прибило к берегу.

— Лучше бы твоего кузена акулы сожрали, — ворчливо отозвался Медар. — На прошлой неделе он дочиста обыграл меня в кости, господа!

Беатриса даже не стала объяснять, что Рене ей не муж. Она решительно спросила, куда послать людей, чтобы поискали Рене.

— По всему побережью, от Сета до Барселоны, — уверенно ответил Медар. — Если изволите, я найду вам пару-тройку молодцов, которые возьмутся за это дело. Сейчас зима, моряки все на берегу болтаются.

— А острова? — спросила вдова Ру. — Может, и туда послать?

— Какие острова? — тотчас поинтересовался Кантен.

— Балеары, — ответил штурман. — Не слушайте бабу, мессир, она глупости говорит. Балеары больше, чем в ста милях от берега. Туда точно не добраться.

— Нет, давайте и там поищем!— воскликнула Беатриса. — Давайте все шансы используем!

Тут мадам Ру вдруг подпрыгнула и замахала руками, крича:

— Клементина, скорей сюда! Приехали родичи твоего изумрудного короля!

Беатриса обернулась и увидела подружку Тьерри, так красочно представленную в письмах Рене — большеглазую, полногрудую и… беременную. Месяцев восемь, не меньше, подумала Беатриса.

— Видите, господа, что натворил ваш родственник, уж не знаю, кто он вам, — объявила мадам Ру, беззастенчиво, указывая на живот Клементины. — Побаловался, а девочка осталась с этим “приданым”. Пока ваш супруг был жив, сударыня, он давал Клементине деньги. Каждый раз, как приходил из плавания.

Эти слова были адресованы Беатрисе. Кантен, не понявший, в чём дело, гневно спросил:

— Вы хотите сказать, что наш Рене сожительствовал с этой женщиной? Подлая клевета! Ни за что не поверю!

— Что вы, мессир! — с улыбкой ответила Клементина. — Капитан Рене просто деньги мне давал. Уж такой он был добрый и хороший, упокой Господи его душеньку. Он говорил, что до весны котик, то есть, Тьерри не может приехать, поэтому…

— Выходит, Тьерри? — возмущённо воскликнул Кантен. — Вот кобель бессовестный!

— Это брат мессира Тьерри де Ливри, — пояснила Беатриса. — И отец Рене.

— Ах, так вы его брат! — радостно проговорила Клементина. — Очень польщена знакомством, мессир! И правда, вы так на покойного Рене похожи! Как жалко его, как жалко…

— Господа думают, что капитан Конте спасся, — перебил её штурман. — Где твой брат? Давай, тащи его сюда. Будет ему работёнка до самой весны!

Помимо старшего брата Клементины, штурман Медар привёл ещё двоих парней. Все они были опытными моряками и знали Средиземноморье как свои пять пальцев. Кантен обязал их объехать всё побережье от Сета до Барселоны, не пропуская ни одной деревни, даже самой маленькой.

— Особое внимание обращайте на монастыри и рыцарские замки. Если Рене был тяжело ранен, его могли доставить туда для лечения, — напутствовал Кантен.

Он дал парням денег, чтобы они могли купить коней, одежду и припасы в дорогу. И три ливра в задаток.

— Вдвое больше получите, когда закончите поиски, — сказал Кантен. — В подтверждение вы должны привезти мне бумагу с печатью от мэра Барселоны. А если отыщете моего сына, заплачу сто ливров.

— Сколько? — не веря своим ушам, переспросил брат Клементины.

— По сто каждому, — ответила Беатриса. — Я заплачу.

— Вот это жена! — восхищённо воскликнул штурман Медар. — Если бы нас с вами так любили, парни!

— И я бы заплатила за тебя сто ливров, — смеясь, сказала мадам Ру. — Но у меня столько нет, не было, и не будет.

Пока Кантен обговаривал с парнями все детали поиска, она шепнула Беатрисе на ухо:

— Понимаю вас, мадам! Капитан Рене всего раз поцеловал меня для отвода глаз англичан. Так это был лучший поцелуй в моей жизни!

Беатриса засмеялась, а на глазах у неё выступили слёзы.

Что касается Клементины, то Кантен дал ей денег и пообещал сообщить Тьерри о её положении.

— Но вы должны понимать, мадемуазель, что мой брат не сможет жениться на вас, — строго предупредил он. — Не знаю, что он вам наплёл, но у него есть супруга и двенадцать детей.

— Тринадцать, если считать с мадам Люси! — с улыбкой ответила Клементина. — Он всё честно говорил, ничего не наплетал. Я вообще не понимаю, как оно получилось… Мессир Тьерри так остерегался…

— Я не желаю слушать эти подробности! — запротестовал Кантен. — Напишу Тьерри и передам письмо с какими-нибудь купцами. Надеюсь, он приедет и пристроит ребёнка на воспитание, а вам подыщет мужа.

Клементина посмотрела на него с таким негодованием, словно была принцессой, которой предложили почистить свинарник.

— Чтобы я отдала на воспитание своё дитя от любимого мужчины? Сердца у вас нет, сударь! Прямо и не верю, что вы брат котика!

— Вы правы, дорогая! — воскликнула Беатриса. — Ни в коем случае не отдавайте ребёнка! А на мессира де Конте не сердитесь. Он в горе из-за беды с Рене.

Позже она пообещала Кантену отправить его письмо к Тьерри с королевскими гонцами, которые доставляли срочные бумаги сенешаля.

— Мне неприятно, что вы узнали об этом, мадам де Мельгёй, — смущённо ответил Кантен. — Ни у кого в нашей семье нет внебрачных детей, кроме Тьерри. Он как паршивая овца, которая портит всё стадо…

— Мне ли осуждать, мессир де Конте! — насмешливо произнесла Беатриса. — Я и сама обесчещенная девица с бастардом!

Кантен замолк и долгое время не осмеливался посмотреть ей в лицо. Но прощаясь, сказал:

— Благодарю вас за всё, мадам де Мельгёй! Вы благороднейшая из женщин…

Не договорил и молча поцеловал ей руку.

Давно граф де Мельгёй не видел свою молодую жену в таком приподнятом настроении. Рассказывая ему о поездке, она то улыбалась взволнованно, то вытирала набегающие слёзы. Прежнее мрачное уныние, в котором Беатриса прожила целых три месяца, как ветром сдуло. Прав был лекарь, подумал граф. Надежда исцеляет лучше всяких лекарств.

Сначала, конечно, он почувствовал нечто вроде ревности. Если Беатриса так переживает — значит, до сих пор влюблена в Рене? Но она, словно прочитав эту мысль графа, тотчас бросилась обнимать его и осыпать жаркими поцелуями.

— Спасибо, спасибо, родной мой!

— За что, Боже мой? — спросил граф, чувствуя в душе невероятное облегчение.

— За то, что понял меня. Что не ревновал, как это делал бы какой-нибудь самовлюблённый дурак, — ответила Беатриса. — Ты понимаешь все мои сумасбродства!

— Я тебя за них и люблю, моя милая безрассудная девочка! — смеясь, ответил граф.

Беатриса приказала подавать ужин, а сама отправилась переодеваться с дороги. Выбирая платье, пританцовывала и любовалась собой в зеркале.

— Глупая, ох, какая же ты глупая, Беа! —проворчала кормилица, собирая с пола разбросанные Беатрисой вещи. — Ну, допустим, отыщешь ты своего Конте. Хотя, я-то думаю, что его давно уже рыбы съели...

— Няня! Перестань каркать! — крикнула Беатриса.

— Ладно, пусть он живой. Вернётся домой. Но вернётся-то не к тебе, а к своей толстожопой.

Беатриса обернулась и бросила на Рашель странный взгляд — счастливый и одновременно отчаянный.

— Ну, и пусть! Пусть будет с ней, — быстро сказала она. — Лишь бы был живой! Понятно тебе?

Рашель тоскливо вздохнула.

За ужином Беатриса поинтересовалась, не слышно ли чего о Тремане. Граф ответил, что фальшивые сборщики налогов как сквозь землю провалились. Безусловно, стража у городских ворот знает приметы Юрбена де Тремана и его слуги. Но кто остальные сообщники — неизвестно.

— Все они могут проникнуть в город, переодевшись и загримировавшись, — сказал граф. — Но я не вижу причины, по какой они станут это делать. Денег награбили, поехали кутить куда-нибудь в большой город, где легче затеряться. А проще всего спрятаться в порту — Сете или Марселе.

Беатриса промолчала. Она-то знала, что у Юрбена есть и другие цели помимо наживы. Он обещал отомстить ей и вряд ли забыл или простил. У него очень хорошая память, с содроганием подумала Беатриса.

После ужина она шепнула мужу, что страшно истомилась по нему, и отправляется в спальню прямо сейчас.

— Какое счастье! — тоже шёпотом ответил он. — Приду прямо сейчас, только ополоснусь.

Беатриса позвала Мели, чтобы та причесала её на ночь. Служанка немедленно явилась, неся с собой маленький свиток, скрепленный простой восковой печатью без герба и надписей.

— Это вам сегодня днём доставили, мадам. Простите, я забыла отдать раньше.

Беатриса почувствовала, как сердце вновь мелко-мелко затряслось в груди. Вдруг это Рене — нашёлся, едет домой и с дороги послал ей весточку? Или Треман — пробрался в город и спешит ещё раз пригрозить местью? Или... чёрт возьми, кто?

Она схватила письмо, сорвала печать. И увидела три строчки, написанные странным косым изменённым почерком: «Госпожа графиня! Присмотрелись бы вы к своей любимой служанке! Она общается с ведьмами и наводит порчу на ваш дом».

— Что это такое, Мели? — гневно спросила Беатриса. — С какими ведьмами ты общаешься?

Служанка с перепугу уронила гребень. Вид её выдавал правду лучше любых слов. Мели дрожала с головы до пят и смотрела на Беатрису полными ужаса глазами.

— Что? Что? — лепетала она.

— Вот, послушай, что говорится в этом письме!

Беатриса прочитала вслух и вновь спросила:

— Что это такое?

Мели расплакалась и затараторила, глотая слова:

— Это не колдовство, мадам! И не ведьма вовсе, а добрая чародейка, она всё делает с молитвой... Я просто хотела себе ребёночка...

— Что? — изумлённо спросила Беатриса. — Да перестань реветь, объясни по-человечески!

Мели вытерла нос краем передника и ответила, глядя в пол:

— Я уже два года замужем, а детей всё нет. Мне сказали, что в пригороде живёт чародейка по имени мадам Тибурга. Она может сделать амулет, который избавляет от бесплодия.

— Какие глупости! — сердито воскликнула Беатриса. — Давай лучше я покажу тебя своему лекарю.

Мели испуганно всплеснула руками:

— Что вы, мадам! Барто меня сразу пристукнет, если узнает, что я показывалась сарацину!

Беатриса бросила письмо в огонь и снова подумала — кто же это делает, чёрт возьми?

— Я ещё не была у чародейки, — сказала Мели, распуская ей волосы. — Только сходила, чтобы занять очередь. У неё огромная очередь, но меня обещали принять пораньше, так как я служу у сенешаля. А если вы сходите, то вас вообще без очереди возьмут.

— А мне зачем? — презрительно усмехнулась Беатриса. — У меня дети есть. Больше мы пока не хотим.

— Не за этим, — ответила Мели, понизив голос. — Мадам Тибурга ведь умеет отыскивать пропавших без вести. Вот она бы вам точно сказала, жив мессир Рене или потонул.

Беатриса внимательно посмотрела на служанку, но вопроса не задала. Дверь отворилась, вошёл граф.

Глава 60. Будем искать!

Чтобы попасть в северное предместье Монпелье, нужно было проехать через весь город. Беатриса так и сделала, но примерно в двухстах шагах от ворот спешилась и бросила поводья коня Барто.

— Дальше мы пойдём пешком. Жди нас здесь.

— Нет, так нельзя, мадам! — возразил слуга. — А если с вами что-то случится там, в предместье? Его сиятельство с меня голову снимет!

— Что со мной может случиться? — сердито спросила Беатриса.

— Вдруг вас похитит этот… мессир де Треман! — глядя исподлобья, спросил Барто. — Я и без того нарушил приказ, оставил мессира Жака без охраны…

— Жак спит после обеда, нянька сидит рядом с ним. И хватит пререкаться! — отрезала Беатриса.

Она надела чёрную бархатную маску, потом опустила капюшон до самых бровей. Мели заверила, что в таком виде хозяйку родная мать не узнает.

— Вот и хорошо! Идём!

Они вышли за ворота в толпе народа, покидающего Монпелье и, наоборот, въезжающего внутрь. Люди побогаче путешествовали в каретах или верхом на конях, мулах, ослах. Пешком шли только крестьяне да бедные странники. Беатриса и Мели смешались с ними и стали совершенно неприметным. Тем более, что обе были одеты в самые простые чёрные плащи, которые обычно носили к мессе в Страстную пятницу.

— Сюда, мадам! — показала Мели, сворачивая в довольно чистую улочку.

Все дома здесь были зажиточные, добротно построенные и украшенные где мозаикой, где барельефами.

— Я всегда думала, что в предместьях живёт одна беднота! — удивилась Беатриса.

— Что вы, мадам! — возразила Мели. — Тут селятся богатые купцы, главы ремесленных цехов. Ну, и чародейка тоже женщина не бедная.

Они дошли до большого дома из серого гранита, к дверям которого тянулась длинная очередь. Она состояла, главным образом, из женщин, хотя и мужчины попадались. В одном из них, тоже укрывшим лицо под маской, Беатриса узнала бывшего начальника городской стражи, мессира де Креоль. “Его жена тоже крутила роман с Юрбеном”, — подумала Беатриса.

И снова волна стыда окатила её, как случалось каждый раз, когда она думала о Тремане. Ей было и жалко его, и противно, но больше всего мучил гнев на самое себя. Как она могла быть такой дурой!

— Постойте тут, мадам, я сообщу о вас! — шепнула Мели.

Беатриса повернулась спиной к очереди, чтобы никто не видел её даже под капюшоном и маской. Долго ждать не пришлось.

— Просят мадам Ру! — выкрикнула визгливая служанка чародейки.

Такое имя Беатриса и Мели договорились использовать, чтобы не давать хода сплетням. Хотя почти половина очереди скрывалась под масками — явно благородные дамы, пришедшие к чародейке за амулетами, заговорами и гаданиями.

К удивлению Беатрисы, жильё чародейки выглядело внутри, как обычный дом зажиточного горожанина. Никаких чёрных свечей, знаков каббалы и человеческих черепов. Но сама чародейка выглядела впечатляюще. Черноволосая, смуглая, очень худая женщина лет сорока с длинным заострённым носом и слегка косящими пронзительными глазами. У неё взгляд настоящей ведьмы, подумала Беатриса. Встретила бы такую на улице — перекрестилась бы.

Перед дверью в комнату чародейки Беатриса сняла маску и капюшон. Как сказала Мели, мадам Туберга никогда не выбалтывает чужих секретов. Ей можно доверять, как священнику на исповеди.

— Прошу, присаживайтесь, ваше сиятельство, — любезно, но без подобострастия сказала чародейка. — Зачем же вы затрудняли себя? Я бы пришла по вызову прямо к вам домой.

— Нет, мне так удобнее, — смущённо ответила Беатриса. — Мне не нужно лечение или гадание. Моя горничная сказала, что вы можете отыскать без вести пропавшего.

Чародейка пристально посмотрела в лицо Беатрисы. Догадалась, о ком идёт речь. Слуги графа, наверняка, разболтали, что хозяйка ездила в порт искать молодого капитана Конте.

— Да, я могу, — ровным тоном проговорила мадам Тибурга. — Вернее, я могу узнать, жив ли потерянный человек, и если да — в какой стороне его искать. Но для этого мне нужен портрет пропавшего или вещь, принадлежавшая ему. Есть у вас что-то такое?

Мели заранее передала Беатрисе это требование. И та принесла — пачку писем Рене, перевязанную синей ленточкой, роман “Мореход и Нимфа” и резной деревянный крест, который хромой Лазар смастерил накануне свадьбы Рене и Беатрисы.

— Вот, посмотрите.

Чародейка глянула на крест и книгу, дотронулась до пачки писем, но заглядывать внутрь не стала.

— Это скорее ваши вещи, чем его, мадам, — строго сказала она.

— Да. Но больше у меня ничего нет, — растерянно ответила Беатриса.

Чародейка поджала губы и вонзила свой жгучий взгляд в вещи на столе.

—Хорошо, я попробую, — медленно проговорила она. — Если получится.

В те несколько минут, что мадам Тибурга смотрела на письма, книгу и крест, Беатриса словно прожила целую жизнь. Она вспоминала Рене двенадцатилетним школьником, с которым играла в салки, подростком, красневшим при каждом взгляде на неё, своим женихом, чужим мужем. Она представляла жаркие объятия в заброшенной часовне и сладкую, как волшебный сон, ночь после волчьей охоты. Страшный вечер, когда она пришла к Рене, вся мокрая от дождя, и умоляла убежать с ней в чужие земли. И последнюю встречу перед тем, как он отправился в своё смертельное плавание.

— Вы мне очень помогли, мадам, — вдруг негромко сказала мадам Тибурга. — Тем, что думали о нём.

Беатриса содрогнулась. Неужели эта ведьма умеет читать мысли? И она теперь знает всё… то, что Беатриса и Рене хранили в тайне от всего мира?

— Он жив, — продолжила чародейка.

Из глаз Беатрисы сами собой посыпались огромные горячие слёзы. Мадам Тибурга сделала вид, что ничего не замечает.

— Он в далёкой земле посреди моря, — странно вялым, словно сонным голосом говорила чародейка. — Там тепло, есть горы и лес, несколько ручьёв. Людей нет. Он один. Ловит рыбу.

— Господи, а это далеко отсюда? — вскрикнула Беатриса. — Куда плыть? Где искать?

— На западе. Плыть по морю неделю, — тем же сонным голосом ответила мадам Тибурга.

— А он вернётся? Скажите, когда я его увижу? — захлёбываясь слезами, спрашивала Беатриса.

Тут чародейка очнулась от своего странного то ли сна, то ли забытья. Посмотрела на Беатрису с сожалением и ответила тихо:

— Не знаю, мадам. Я не умею предсказывать будущее. Такого дара у меня нет.

Мели, ожидавшая хозяйку за дверью, испуганно спросила:

— Что случилось, мадам? Она сказала, что…

— Всё хорошо, Мели! — со слабой улыбкой ответила Беатриса. — Рене спасся! А раз он живой, мы его обязательно найдём!

Уверенность её возросла, когда через два месяца, как раз накануне Пасхи, Мели сообщила, что наконец-то забеременела. Это произошло сразу после того, как мадам Тибурга заговорила для неё амулет. А значит, чародейка, действительно, обладает таинственной силой.

Беатриса порадовалась за свою любимицу Мели и подарила ей золотой перстень с чёрным гранатом.

— Все чёрные камни — к лёгкой беременности, — сказала она. — Мне муж говорил, а он разбирается в камнях. И не шей ничего ребёнку! Я отдам тебе всё младенческое приданое Лионеля.

— О, мадам! — восхищённо воскликнула Мели. — Как можно! Оно всё такое дорогое, в венецианских кружевах!

— Ну, и что? — весело спросила Беатриса. — Разве твоё дитя, такое долгожданное, не заслужило богатого приданого?

Но вот приехали люди, которых барон де Конте посылал на поиски Рене. Как им было велено, они объехали всё побережье, от Сета до Барселоны. Расспрашивали народ, заезжали в монастыри и церкви. В одной рыбачьей деревне им даже указали дом, в котором лечился молодой моряк, спасшийся в кораблекрушении. Но, увы, это был не Рене де Конте.

— Они честно выполнили работу, — хмуро проговорил Кантен, когда Беатриса приехала в Гуле, вызванная его слугой. — Привезли мне подтверждение от мэра Барселоны.

— А зачем нам врать, мессир! — воскликнул брат Клементины, — Ведь вы же теперь, наверняка, пошлёте нас на острова.

— Конечно! — с воодушевлением ответила Беатриса. — Когда начинается навигация?

— Купеческие корабли уже выходят в море, — ответил второй моряк. — Если пожелаете, мы наймём каравеллу и прямо сейчас тронемся на Балеары.

— Да, да! — подхватила Беатриса. — Мы желаем! Правда, мессир де Конте?

Она посмотрела в лицо Кантену и увидела, что надежды в его глазах осталось совсем мало.

— Послушайте, Рене точно живой! — воскликнула Беатриса. — Я это знаю наверняка!

Она рассказала о визите к чародейке, скрыв только, что приносила туда вещи, связанные с Рене. Его родители не знают, что он писал ей, и не читали роман “Мореход и Нимфа". А ведь там это было, вдруг осознала Беатриса. Мореход уходит в плавание и попадает в кораблекрушение. Для всех он погиб, только Нимфа продолжает верно ждать его много лет.

— Ну, раз такая сильная ведьма предсказала, значит, точно жив ваш капитан! — уверенно сказал брат Клементины.

Кантен был убеждён меньше. Он помнил, что говорил штурман Медар — острова больше, чем в ста милях от места катастрофы. И добраться туда с разбитого корабля можно только чудом.

— Если я откажусь, жена меня проклянёт, — с тяжёлым вздохом сказал он. — Да и вы ведь не прекратите поиски, верно, мадам де Мельгёй?

— Да как же можно прекратить? — изумилась она. — Рене живой, он ждёт помощи, а мы его бросим?

Они условились, что поисковая группа наймёт каравеллу, как только вернётся в Сет. И сразу же выйдет в море.

— Сколько времени это займёт? — спросила Беатриса.

— Дня три, чтобы нанять и подготовить судно, — стал считать старший из моряков, загибая пальцы. — Неделю идти дотуда, столько же назад. А там придётся объездить все острова… их штук сто, не меньше.

— Так много? — удивился Кантен.

— Да, мессир. Некоторые большие, с городами и портами. А есть и маленькие, величиной с эту комнату, — пояснил моряк. — И там никто не живёт, кроме горных козлов и черепах. Мне думается, капитан Конте как раз таки на необитаемом острове. Иначе он давно вернулся бы домой.

— Как бы он вернулся, без денег, без корабля! — сердито возразил Кантен.

Моряки переглянулись.

— У нас так не делается, мессир, — солидно ответил один из них. — Имею в виду, у морского народа. Мы не бросаем друг друга на произвол судьбы. Берём на работу на судно или просто везём за так. У кого есть совесть, заплатит позже.

— Значит, придётся обыскивать все острова! — решительно сказала Беатриса. — Сделайте это для нас, друзья! Я вас очень прошу, умоляю. За деньгами мы не постоим.

— Об чём речь! — воскликнул брат Клементины. — Мы будем искать до самой осени, если понадобится.

Беатриса не стала спрашивать, неужели поиски продлятся так долго. Обыскать сто островов — дело не одной недели и даже не одного месяца. “Пусть ищут всё лето, — думала она. — А если не успеют, то и второе лето, и третье!”

Она представила, как Рене живёт там один, на безлюдном острове, без дома, без огня… Это ужасно! А может быть, всё-таки, на острове есть люди — простые рыбаки, которые не ходят на больших кораблях в дальние страны? Лишь бы не было среди них красивой рыбачки, которая лечила его, очаровала, привязала к себе, как это сделала когда-то Шанталь. Думая об этом, Беатриса чувствовала, как внутри поселяется холодный страх, предчувствие беды.

Из задумчивости её вывел голос брата Клементины:

— Не скажете ли вы, мессир, когда приедет ваш родич… тот, которого зовут изумрудным королём? Сестрица моя родила в конце Великого Поста. Священник ругается, что дитё незаконное, грозится прогнать Клементину из города. Надо же, чтобы отец приехал и узаконил, ну или денег дал, чтобы от нас отвязались.

— Тьерри писал, что приедет после Пасхи, — ответил Кантен. — Может быть, он уже в пути. Я дам тебе денег, и для священника, и для матери ребёнка. Пусть она не волнуется. Тьерри, конечно, кобель бесстыжий, но он человек чести, и не бросит их.

— И кто же родился у Клементины? — с улыбкой спросила Беатриса.

— Мальчик! — с довольной улыбкой ответил дядя малыша. — Большой, крепкий, орёт так, что у всех уши трещат! Назвали Николя, в честь святого покровителя моряков.

— И нашу матушку зовут Николетт, — растроганно проговорил Кантен.

Весна была на исходе, когда к сенешалю Монпелье прибыли гости. Главный из них велел доложить о себе ни много ни мало как “изумрудный король шевалье де Ливри де Витри”.

— А, это же брат барона де Конте! — удивлённо воскликнул граф. — Интересно, что привело его к нам!

Он пригласил гостей не просто в служебные покои, а на обед. С «изумрудным королём» прибыли Ксавье де Трейо и незнакомый Беатрисе молодой рыцарь.

— Это мой младший брат Феликс, — представил Тьерри. — Великий мастер ловить и истреблять разбойников, между прочим!

И тут же огненной скороговоркой принялся перечислять подвиги Феликса, который впервые захватил шайку английских мародёров, когда ему было всего двадцать лет. С тех пор он изловил неисчислимое количество бандитов, в том числе знаменитого Элуа-Живодёра, который зверствовал в окрестностях Парижа.

— Феликс состоит на королевской службе, — гордо добавил Тьерри. —Ловит всевозможных злодеев. Вы слышали, что маршал Франции Жиль де Рэ обвинён в ужасных преступлениях? Феликс помогал расследовать это дело.

— Я воевал вместе с Жилем де Рэ, — сказал граф, — никогда не замечал за ним ничего страшного. В чём же его обвиняют?

— Этого нельзя говорить при дамах, — сдержанно произнёс Ксавье.

Тьерри бросил молниеносный взгляд на Беатрису. Это взгляд словно распадался на три обжигающих луча — в глаза, на грудь, по контуру фигуры.

— Да простит меня прекрасная мадам де Мельгёй! Я постараюсь изложить как можно деликатнее... Жиля де Рэ обвиняют в том, что он похищал маленьких детей, издевался над ними, подвергал извращённому насилию, а потом убивал.

Беатриса ахнула в ужасе, граф помрачнел.

— Вы думаете, это правда? — обратился он к Феликсу де Витри, до сих пор скромно помалкивавшему.

— Да, бесспорно, — ответил тот. — Мы уже нашли восемьдесят свидетелей, детей которых зазвали в замок Рэ. И никто из этих детей не вернулся к родным.

— Господи, какой ужас! Чудовищно! — вскрикнула Беатриса.

— Я говорил вам, не надо было рассказывать при мадам де Мельгёй! — хмуро проговорил Ксавье.

— Не волнуйтесь, господа, моя жена по силе духа не уступает мужчинам, — взяв Беатрису за руку, сказал граф. — Но по какой причине мессир де Витри здесь? Неужели кто-то из детей Монпелье тоже стал жертвой этого изверга?

Тьерри приложил одну руку к сердцу, а второй, как заметила Беатриса, погладил ниже талии служанку, подававшую на стол.

— Благодарение Господу, нет, ваше сиятельство! Нам пришлось умолять короля отпустить Феликса с нами, потому что нам требуется сыскать шайку разбойников.

Тьерри продолжил, глядя прямо в глаза Беатрисе:

— Пришлось пустить в ход все связи! Я сам ездил к фаворитке короля, Агнессе Сорель. Ну, у меня есть подход к женщинам...

Рука его, лежавшая на скатерти, приняла странное положение — большой и безымянный палец загнуты, средний и указательный сомкнуты вместе, а мизинец отведён чуть в сторону. Глядя на Беатрису, он едва заметно водил этими пальцами по скатерти. Кажется, ничего особенного, но было в этом жесте нечто на редкость непристойное. Благо, граф не заметил, а Феликс перебил:

— Наша сестра Бланка, имеющая связи при дворе, написала друзьям. И меня отпустили сюда. Дело в том, что на изумрудный рудник, принадлежащий нашей семье, уже дважды нападали разбойники.

— Как, снова барон де Рерт? — удивился граф.

— Нет. Теперь другие люди, — вновь бойко заговорил Тьерри. — Оба раза ни ничего не добились, так как я держу на руднике отряд солдат, и те недурно всыпали бандитам. Возможно, те больше не сунутся, но я хотел бы пресечь зло на корню.

— Правильно! — согласился граф. — Вам известно, с какой стороны приезжают бандиты? Из Мальорки или же со стороны французских владений?

— Из Лангедока или Прованса, это несомненно, — ответил Тьерри. — И моя рудничная стража описала их главаря. Очень красивый блондин, не старше двадцати пяти лет, по виду и осанке — дворянин.

Беатриса ахнула, прижав руку ко рту.

— Мой брат, барон де Конте, сказал, что у вас тут был преступник с очень похожими приметами, — продолжил Тьерри. — Вот мы и явились предложить — может быть, объединим усилия и станем ловить его вместе?

Глава 61. Главная причина

Несколько дней подряд сенешаль Монпелье и родичи барона де Конте составляли план поимки разбойников. Феликс де Витри оказался настоящим знатоком слежки, наблюдения и поиска свидетелей. И начал он с того, что по-настоящему испугало Беатрису.

— Чтобы узнать, где искать преступника, нужно предположить, что он собирается делать дальше, — объяснял он мужчинам. — А для этого следует понять причины его преступного поведения.

Феликс говорил спокойно и сосредоточенно, но от его голоса мурашки бежали по спине Беатрисы.

— Какие причины? — усмехнулся Ксавье. — Просто украсть, ограбить, нажиться за чужой счёт. Это ясно, как Божий день!

Феликс пристально посмотрел на него и произнёс без тени улыбки:

— Вы были бы правы, если бы речь шла об обычном разбойнике. Но мы имеем дело с дворянином, бывшим помощником сенешаля. Как я понимаю, шевалье де Треман был на хорошем счету у его сиятельства…

— Да, — подтвердил граф. — Я собирался назначить его на пост прево в каком-нибудь небольшом городе. И говорил ему об этом. У Тремана было большое жалованье, его принимали в обществе…

— Вот! — сказал Феликс, вскинув вверх указательный палец. — Человек, у которого в жизни всё хорошо, и вдруг срывается во все тяжкие. Странно, господа, весьма странно!

— Могу предположить три причины, — воскликнул Тьерри. — Первая — Треман проигрался в кости или карты и ему срочно нужны были деньги. Может, уже и набрал долгов у ростовщиков, наросли проценты…

Феликс быстро кивнул.

— Очень вероятная причина. Сегодня же обойдём всех ростовщиков Монпелье.

— Не забудьте предместья. Там много евреев-процентщиков, — посоветовал граф.

— Второй причиной может быть женщина, — продолжил Тьерри, бросив жгучий взгляд на Беатрису, от чего она вмиг побледнела. — Как я понял, наш красавец был бессовестным бабником…

Ксавье коротко засмеялся и тут же прижал костяшки пальцев к губам. Тьерри вызывающе глянул на него и договорил:

— …бабником, который связывался с богатыми дамами ради денег. Худший вид разврата, как по мне.

— Не могу утверждать, что это правда. Но слухи такие ходили, — уклончиво произнёс граф.

— И одна из этих дам могла шантажировать его. Например, грозилась показать какие-нибудь личные письма вашему сиятельству или сопернице, да мало ли что ещё выдумает прихотливый женский ум, — монотонно проговорил Феликс.

И тоже почему-то покосился на Беатрису. Она почувствовала острую ненависть к этому молодому человеку. Казалось, он каким-то колдовским способом влезает ей прямо в мозг, извлекает оттуда самые тайные мысли и бесстыдно копается в них. Ей захотелось немедленно уйти, но она побоялась, что тогда въедливый Феликс сразу выскажет графу свои подозрения.

— Есть ещё и третья причина, — сказал Тьерри, — но она маловероятна.

— Друг мой, мы должны рассмотреть самые странные и фантастические мысли, — возразил граф. — Вы и представить не можете, почему люди иногда идут на преступления! Зависть, жадность, страх, даже беспричинная вспышка гнева…

— Зависть, — тотчас сказал Тьерри. — Жена моего брата, мадам Аньес де Конте, сказала мне, что в отрочестве Треман поддерживал дружбу с её сиятельством…

Он в упор посмотрел на Беатрису, и она дерзко подняла подбородок.

— Да! Мы дружили! И были в хороших отношениях даже после моего замужества. И что, по-вашему, я подбила Юрбена украсть печать и напасть на ваш рудник?

— Упаси Бог, мадам! — с обворожительной улыбкой ответил Тьерри. — Жена Цезаря вне подозрений. Я имею в виду, что Треман мог тайно завидовать вашему супругу. Из-за положения, титула, богатства, а главное — из-за вас.

Глаза Беатрисы вспыхнули. Казалось, она сейчас швырнёт в Тьерри первой вещью, что попадётся под руку.

— Iuppiter, iratus ergo nefas, — пробормотал Феликс.

[“Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав” — в переводе с лат.]

Беатриса не уловила смысла латинской поговорки, но догадалась, что следует сдержаться. А граф понял, конечно, но лишь спокойно взял её за руку и сказал:

— Поверьте, господа, моя жена не имеет никакого касательства к дурным делам Тремана.

— Вы упустили ещё одну причину, — вдруг сказал Ксавье. — Она иногда бывает сильнее жадности, зависти и распутства.

— Что именно? — строго спросил Феликс.

Ксавье ответил, не глядя на Беатрису. Но именно это слово прозвучало для неё страшнее всего:

— Месть.

Братья Витри и Ксавье уехали, но мир и спокойствие не вернулись в душу Беатрисы. Она ушла в сад, стала играть с младшим сыном в шары. Жак тоже был неподалёку — снова мастерил с Барто какое-то мудрёное сооружение.

Беатриса играла и даже смеялась, но при этом напряжённо думала. Что делать? Дотошный Феликс может выведать о её связи с Треманом. Может быть, признаться во всём графу?

“Нет! — жмурясь от ужаса, сказала она себе. — Я ни за что не причиню Раймону такую боль. Даже если этот противный Феликс что-то раскопает, я буду всё отрицать. Орать, визжать, ногами топать!”

— Матушка, кидайте! — нетерпеливо воскликнул Лионель.

Беатриса бросила шар, промахнулась и сказала:

— Прости, детка, мне надо поговорить с твоим братцем.

И подойдя ближе к Жаку, спросила:

— Сынок, ты можешь перевести с латыни… как же там было? Юпитер иратус эрго…

— Юпитер, ты сердишься, значит, ты неправ, — мигом ответил мальчик. — В сатире Лукиана эти слова говорит Прометей, когда бог Зевс хватается за молнию. Гнев и ярость выдают неправоту в споре.

— Ах,вот оно что! Спасибо, милый.

С этими словами Беатриса вернулась к игре с Лионелем. Раз так, дорогие господа де Витри, я буду спокойна, как скала. И ничего вы мне не сделаете!

Перед ужином она поднялась в спальню, чтобы ополоснуться и переодеться. Но не успела позвать Мели, как крепкая ладонь сзади зажала ей рот. Не видя, кто нападает, Беатриса что есть силы лягнула его ногой в голень. Но противник оказался ловчее и отскочил вправо, из-за чего удар оказался смазанным.

— Тише, мадам де Мельгёй! — проговорил знакомый голос. — Иначе набегут люди, и мы с вами окажемся в весьма двусмысленном положении!

Беатриса обернулась и ошарашенно уставилась на Тьерри.

— Как вы попали в мою спальню, мессир де Ливри! Неужто вы думаете, что я…

— Ничего подобного я не думаю, — быстро проговорил Тьерри, запирая дверь на засов. — Судя по рассказам Кантена, я понял, что вы — из породы однолюбов, и вам по сердцу только наш бедный Рене. Тогда объясните, ради Бога, что у вас было с этим чёртовым Треманом!

Беатриса смерила его ледяным взглядом.

— Вы переходите всякие границы, мессир де Ливри! Проникли в спальню к замужней женщине, задаёте наглые вопросы, строите неприличные намёки! Я сейчас как закричу! Пусть мой муж вызовет вас на поединок и оттяпает кое-что… чтобы вы успокоились раз и навсегда.

Тьерри расхохотался, но тут же сам себе закрыл рот ладонью.

— Девочка, вы восхитительны! Но давайте без шуток. Треман начал с того, что раскрыл вашему ребёнку тайну его рождения. Так нам сказал сам граф. Это явная месть, и вовсе не вашему мужу. Кроме того, были анонимные письма относительно вашего романа с Треманом. Всё как на ладони, дитя моё. Конечно, граф не верит. Я бы тоже не поверил, если бы такое говорили о моей супруге. Любовь слепа. Но Феликс-то не влюблён в вас, и всё понимает!

— Чёрт бы побрал вашего Феликса, и вас вместе с ним! — задыхаясь от ярости, сказала Беатриса. — Да, Юрбен де Треман домогался меня, а я отказала. Мужу не рассказывала, потому что не хотела окончательно портить жизнь Треману. Жалела его, понимаете? Ну, а он разозлился и устроил всё это чертобесие.

Она замолчала, злобно глянула в лицо Тьерри и выпалила:

— А теперь идите и доложите моему мужу. Испортите жизнь хорошему человеку ради своего тщеславия!

Тьерри умоляюще сложил руки у груди:

— Ни за что! Клянусь своими измрудами! Ни слова графу, и Феликс ничего ему не скажет. Главное, что мы знаем, из-за чего всё началось, а это очень важно!

С тем Тьерри и удалился — через окно ванной комнаты, примыкавшей к спальне, спрыгнул на задний двор, где одна из служанок заранее положила на землю пару старых тюфяков. Сама служанка караулила внизу, чтобы свистнуть, если кто-то окажется поблизости.

— Спасибо, дорогая! — сказал Тьерри, отдавая ей обещанную плату — три серебряных су.

А дальше преспокойно вышел через ворота. Стража знала его как хозяйского гостя, и ни о чём не спросила.

На следующий день Феликс де Витри предложил план, который показался графу де Мельгёй весьма остроумным и одновременно очень опасным.

— Предположим, что в Тремане ещё осталось нечто человеческое, — начал он своим чересчур спокойным тоном, от которого Беатрису сразу начинало трясти. — Единственный человек, сохранивший с ним дружбу с детства — это её сиятельство.

Он бросил на Беатрису равнодушный взгляд. И она со злостью подумала — интересно, этот зануда вообще влюблялся когда-нибудь? На руке венчальное кольцо, значит, женат. Наверняка невесту сыскали ему родители! Сам он, наверное, и не думает никогда о женщинах.

“Бедная его жена!”— с сочувствием подумала Беатриса.

— Допустим, мадам де Мельгёй пожелала бы увести своего друга с пути зла. Она пишет ему письмо, в котором умоляет встретиться и поговорить.

— Письмо куда, позвольте спросить? — язвительно вмешалась Беатриса. — Или вы уже узнали, где обретается Треман? Так не проще ли поехать туда и схватить его?

Феликс усмехнулся снисходительно, словно услышал слова пятилетнего ребёнка.

— Если бы я знал, где он, то письмо, естественно, не понадобилось бы, — поучительно произнёс он. — Но я предполагаю, что в городе есть человек, с которым Треман поддерживает связь. Наш брат Кантен сообщил нам, у кого преступник прятал оружие, похищенное из городской ратуши. Вот через эту персону и следует передать письмо.

— Вы имеете в виду ту распутную итальянку? — растерянно проговорила Беатриса.

При всей своей неприязни к Феликсу она не могла не признать — план был хитроумный.

Письмо продиктовал сам граф, а братья Витри и Ксавье молча наблюдали, как Беатриса пишет.

“Дорогой Юрбен!

Вы единственный, кому я могу сейчас довериться. В моей жизни произошли странные и страшные события, о которых не знает никто, включая моего мужа. Умоляю, в память о нашей прежней дружбе, помогите мне! Я знаю, что вы скрываетесь от закона. Боюсь, что скоро мне придётся последовать вашему примеру.

Я буду ждать вас на мостике через реку в нашем загородном имении “Счастливый край”. В следующий четверг, ровно в полдень.

По-прежнему ваша подруга,

Беатриса де Мельгёй”.

— Клянусь прыщами Вельзевула! — воскликнул Тьерри, когда граф перечитал письмо вслух. — На такую приманку клюнул бы даже я!

— А теперь нужно отнести письмо по адресу, — сказал граф, и с улыбкой посмотрел на Беатрису. — Боюсь, эту миссию снова придётся возложить на тебя, дорогая моя!

Беатриса отправилась к Симонетте в тот же день. Сопровождал её только Ксавье де Трейо. Выбор пал на него во-первых, потому что он внешне не отличался от местного люда, черноволосых и темноглазых окситанцев. Во-вторых, в Монпелье его никто не знал.

— А в-третьих, если на вас кто-то вздумает напасть, Ксавье один семерых уложит, — уверенно заявил Тьерри.

Полдороги Беатриса молчала, потому что не знала, о чём разговаривать с Ксавье. По письмам Рене она знала, что этот всегда мрачный дворянин не интересуется ничем, кроме сражений и религии. Чувствуя, что молчание затянулось до неприличия, Беатриса спросила:

— Вы бывали в монастыре святого Бенуа, мессир де Трейо? Это здесь, в Монпелье. Там хранится множество интересных реликвий.

— Ещё не бывал, спасибо за совет, мадам, — вежливо ответил Ксавье.

— В конце прошлого лета мы с мужем совершили паломничество в Сантьяго де Компостелла. Вам не приходилось ездить туда? — продолжила Беатриса.

— К сожалению, нет. Война помешала совершить паломничества, о которых я мечтал, — ответил Ксавье. — Мы с женой собирались поехать в Рим, вместе со старшими господами де Витри. Надеялись, что Рене довезёт нас по морю до Италии...

Беатриса промолчала.

— Я знаю, что он часто писал вам, — сказал Ксавье. — И даже, признаться, отговаривал его делать это. А теперь, Кантен рассказал нам, что именно вы начали искать Рене. Значит, у вас обоих это не прошло?

— Мы договорились быть просто друзьями, — ответила Беатриса.

Она почувствовала такую боль, что боялась расплакаться прямо посреди улицы.

— Что ж, — рассудительно сказал Ксавье. — Вполне разумно. Знаете, у меня ведь было нечто похожее. Я безумно влюбился в очень хорошую девушку, но она вышла за моего кузена. Так мы с ней договорились, что будем друзьями. В душе-то я всё равно любил её, но не донимал этим. Какой смысл? А у вас с Рене получается ещё тяжелее.

— Ничего! — воскликнула Беатриса с неожиданной бодростью. — Мы справимся! Лишь бы нам отыскать его.

Ксавье кивнул. После упоминания о своей несчастливой любви он стал ещё мрачнее, чем обычно.

— И как сейчас ваша возлюбленная? Счастлива в браке? — спросила Беатриса.

— Она умерла через год после свадьбы. И кузена убили тогда же, — тихо ответил Ксавье.

— Ой, Господи! — воскликнула Беатриса. — Простите, что я спросила! Прямо по лбу себе дала бы за это!

Ксавье тотчас улыбнулся и Беатриса отметила, что вот так он выглядит вдвое моложе. И кажется весьма привлекательным — неудивительно, что Люси так влюбилась в него, что сбежала вслед за ним из дома. Как там говорилось в письме Рене? Зимой, в одной рубашке!

— Вы очень милая, — сказал Ксавье. — Никогда не встречал такой женщины. Вы ни на кого не похожи, неудивительно, что граф де Мельгёй без ума от вас.

— А Люси? Мне кажется, она ещё отчаяннее, чем я, — улыбаясь, ответила Беатриса. — Кстати, почему в этот раз вы без неё?

— У нас родился третий ребёнок. На этот раз девочка. Вообще-то я не хотел больше детей. Но ваш Лангедок — какое-то место плодородия. Мне преподнёс дочь, Тьерри — тринадцатого сына...

Беатриса звонко рассмеялась. А потом остановила коня и ловко спешилась.

— Отсюда лучше пойти пешком. Эй, Лазар! Ты дома?

Последние слова она сказала погромче, подняв голову вверх к окнам небогатого домика. Из-за веток плюща, сплошь оплетающего фасад, выглянул парень с волосами, подвязанными на лбу ремешком, как носят ремесленники.

— Да, ваше сиятельство! — улыбаясь, ответил он. — Здравствуйте, благослови вас Бог.

— Мы привяжем коней у вашей ограды, хорошо? Присмотри за ними, если что — кричи соседей.

— Слушаюсь, мадам.

Дальше Беатриса вынула из кошеля чёрную бархатную маску, надела на лиц и направилась по улице, ведущей налево. Вплоть до дома, над дверью которого развевались алые ленты.

— Думаю, лучше вам войти первым, мессир де Трейо, — смущённо сказала она.

Ксавье без промедления поднялся на крыльцо и заколотил в дверь.

— Эй! Здесь заведение Фильбера Туржона? Отпирайте живо!

Дверь тотчас отворилась. Ксавье решительно шагнул внутрь и Беатриса проскочила за ним.

— Ох, господа! — изумлённо произнёс хозяин. — У нас дамам входа нет! Или же вы хотели любовь на троих?

— Я тебе сейчас устрою любовь на десятерых, гнида! — воскликнул Ксавье, хватая сутенёра за грудки. — Ты и девять моих солдат! А ну, зови свою бабу!

— Какую, мессир? — с трудом выдавил хозяин.

Ксавье грозно тряхнул его и спросил с отвращением:

— У тебя что, четыре жены, как у сарацина?

— Ах, жену! Сию минуту! Симонетта! — прохрипел Туржон.

— Отпустите его, — попросила Беатриса. — А то, не дай Бог, задохнётся.

Едва Ксавье разжал пальцы, Туржон отскочил подальше и заорал:

— Симонетта, иди сюда!

Итальянка выбежала из-за занавески, скрывающей вход во внутренние покои. И тотчас замерла на месте, потому что Беатриса сняла маску.

— Госпожа графиня... — изумлённо проговорила Симонетта.

— Да, — холодно ответила Беатриса. — Очень хорошо, что вы меня узнали. Значит, не надо объяснять. Вот письмо. Отдайте его шевалье де Треману. И не надо мне врать, что вы не знаете, где он. Не отдадите в течение недели, ваше заведение будет закрыто, а вы с мужем пойдёте к позорному столбу.

Итальянка побелела, как мел и умоляюще сцепила руки под подбородком.

— Ваше сиятельство! Как же я это сделаю, если он не придёт за неделю? Он, бывает, является раз в два месяца!

— А меня это не волнует, — ледяным тоном ответила Беатриса. — Хотите спасти свою шкуру — найдёте его!

С этим она вновь надела маску и вышла из борделя. Остановилась только около домика, увитого плющом. Пока Ксавье отвязывал коней, Беатриса беседовала с Лазаром.

— ... лошадку на полозьях, чтобы она могла качаться, понимаешь?

— А что для старшего, мадам?

— Вот уж не знаю, — задумчиво произнесла Беатриса. — Старший у меня такой умный, игрушками почти не интересуется.

— Тогда я сам придумаю что-нибудь, — сказал Лазар. — Такое, чтобы понравилось умному мальчику.

Беатриса засмеялась.

— Хорошо. Придумай, будь так добр.

Глава 62. Вы запутались, детка!

Пару дней дом сенешаля пребывал в тревожном ожидании. Господа де Витри не приезжали, и Беатриса не находила себе места. Больше всего она боялась, что Тремана схватят, и он расскажет о связи с ней. Конечно, граф не поверит, а вот противный Феликс де Витри…

В отчаянии она металась по дому и саду, не зная, чем занять себя, чтобы не поддаваться тревоге. Выходить за ворота граф запретил. Да и внутрь пускали только учителей Жака и чиновников. Даже частных просителей граф отказался принимать до следующего четверга.

— Я так с ума сойду от тоски! — сердито говорила Беатриса.

— Потерпи, дорогая! — ласково говорил граф. — Это всего несколько дней.Ты же любишь исторические хроники! Вот, представь, что мы в осажденной крепости…

Беатриса печально усмехнулась. И мысленно молилась, чтобы Треман сбежал раз и навсегда, куда-нибудь за тридевять земель. Ареста и, тем более, смерти она ему не желала.

Во вторник, за два дня до назначенного Треману срока, явился Феликс де Витри. Когда Беатриса спросила, где Тьерри и Ксавье, никто ей не ответил. Более того, никто даже не обернулся в её сторону, словно она была пустым местом. Ощущая острую обиду на всех, а особенно, на мужа, Беатриса резко повернулась и вышла из комнаты.

В это время к ней подбежала служанка. Она доложила, что принесли письмо и посылку для мадам де Мельгёй. Так сказал стражник у ворот, он ждёт распоряжений.

— От кого письмо? — ощутив холод во всём теле, спросила Беатриса.

— Не знаю, мадам, — растерянно сказала служанка.

— Внесите во двор, — распорядилась Беатриса. — Но положите то и другое около ворот. Я сейчас позову мужа.

Услышав, что Беатриса велела оставить странные послания во дворе, Феликс де Витри воскликнул:

— Прекрасно, мадам! Весьма разумный поступок!

Он первым бросился во двор. За ним почти бегом следовали мужчины, а в хвосте — Беатриса. Она задыхалась от страха, ожидая, что письмо прислал Треман, и граф сейчас узнает постыдную тайну.

Оказалось ещё хуже. Возле кожаного мешка и свитка стоял Жак и уже протягивал руки, чтобы потрогать загадочные вещи.

— Нельзя, мессир Жак, — крикнул ему стражник. — Это вашей матушке прислали, она не велела трогать!

— Матушка заказала нам игрушки, — возразил Жак. — Это, наверное, они!

Феликс помчался огромными прыжками и опередил мальчика буквально на пару футов.

— Стой! — крикнул он. — Не подходи близко! Это никакие не игрушки! И вообще, марш отсюда!

Жак, на которого никто из чужих никогда не кричал, испуганно разревелся и побрёл прочь от ворот. Но теперь Беатриса не только не обиделась на Феликса, а готова была расцеловать его.

Тем более, что письмо было написано до боли знакомым почерком — буквы, выписанные изящно, как узор на кружевах, прихотливые хвостики и завитушки.

— Это рука Тремана? — спросил Феликс, который, собственно, и снял печать.

— Да, — омертвевшими губами проговорила Беатриса.

— Позвольте, я проверю, нет ли в письме яда, — сказал Феликс.

Он обнюхал бумагу, держа её на отлёте, потом посмотрел на просвет и даже лизнул краешек, а затем сразу сплюнул.

— Всё чисто, — заключил Феликс, протягивая письмо Беатрисе. — Читайте, мадам, и если сочтёте нужным, расскажите нам, что в нём говорится.

Беатриса вновь с благодарностью посмотрела на Феликса. Быстро пробежала письмо глазами и тотчас прочитала вслух вслух. Голос её дрожал от ужаса.

“Дорогая Беатриса!

Я восхищён фантазией твоего супруга. Послание, которое он сочинил, вызвало бы в рыдания у любителей рыцарских романов. Я сразу понял, что писала не ты, Уж прости, милая, но воображением тебя природа обделила. Чтобы вы больше не использовали в своих целях Симонетту, посылаю тебе её голову. Было жалко, но вы не оставили мне выбора.

С сожалением о прежней дружбе,

Юрбен де Треман”.

Беатриса выронила бумагу и, глядя на кожаный мешок, завопила так, что со всех сторон к воротам побежали слуги и служанки.

— Идите по местам! — крикнул им граф.

Одной рукой прижал Беатрису к себе, а другой поманил стражника.

— Вытряхни мешок!

— Не надо, — возразил Феликс. — Я сам. Успокойтесь, мадам! Я уверен, никакой головы тут нет.

Он развязал верёвку на мешке, перевернул его и вытряхнул. Оттуда выпала голова, но не человеческая, а свиная, копчёная.

— Вот так так! — изумлённо воскликнул Ксавье.

— Что там? — дрожа всем телом, спросила Беатриса. — Что, Раймон?

— На это ты спокойно можешь посмотреть, — отозвался граф. — Не бойся, детка! Это не Симонетта, и вообще не человек.

Беатриса взглянула на свиную голову и рассмеялась нервным смехом. Феликс задумчиво произнёс:

— Да он ещё опаснее, чем я думал! Не только подлость и хитрость, но и жестокость. Причём, изощрённая и направленная исключительно против её сиятельства.

— А я думаю, мы совершили ошибку, — сказала Беатриса. — Надо было приставить шпионов к Симонетте. Сразу после моего визита к ней.

— Конечно, мы это сделали, мадам, — спокойно ответил Феликс, подбирая с земли пресловутую свиную голову. — Сегодня рано утром она ездила к нему. Именно она доставила в город это гнусное послание.

Феликс ловко метнул голову в помойную бочку, стоящую у ограды.

— Значит, вы разузнали, где он? — закричала Беатриса. — Что ж вы сразу его не схватили?

Её снова забила крупная дрожь. Заметив это, граф обнял Беатрису и успокаивающе произнёс:

— Не волнуйся, любовь моя! Господа де Ливри и де Трейо уже занимаются этим. Ты и представить себе не можешь, где находится Треман.

— И где же? — тотчас спросила Беатриса.

— В нашем собственном загородном имении “Счастливый край”. Подозреваю, что он обретался там с самого начала.

Дальше оставалось только ждать. Беатриса мысленно прикидывала в уме — до имения ехать около двух часов. Неизвестно, сколько времени займёт потасовка. Но вряд ли долго! Из писем Рене она знала, что и Тьерри, и Ксавье — великолепные бойцы. К тому же, у них с собой отряд слуг, обученных военному делу.

Подумав немного, она побежала в служебные покои мужа. Вместе с Феликсом и обоими своими помощниками он взволнованно обсуждал что-то.

— Простите за вторжение, господа! — воскликнула Беатриса. — Я по делу! А знает ли мессир де Ливри, что “Счастливый край” выходит к реке, и с той стороны нет ограды?

— Мы как раз это обсуждали, — ответил Феликс. — У вас стратегический ум, мадам!

— Не знаю, что это такое, — мгновенно покраснев, ответила Беатриса, — но полагаю, что Треман не станет драться. Он сбежит вниз по реке. Там ведь и лодка есть.

— А куда впадает эта река? — немедленно поинтересовался Феликс.

Беатриса растерянно пожала плечами.

— Я даже не знаю, как она называется, — опустив глаза, ответила она. — В детстве я была неусидчивым ребёнком… училась плохо.

Ей показалось, что все мужчины, кроме графа, посмотрели на неё насмешливо. Особенно Гийом, брат Шанталь, который был блестящим учеником в школе, а потом и в университете.

— Это река Лез, та же самая, что протекает через Монпелье, — сказал граф.— Она впадает в Рону, а та — в Средиземное море. Не думаю, впрочем, что на нашей лодочке можно добраться до моря. Она же маленькая, прогулочная.

Дальше не оставалось ничего, кроме как ждать. Беатриса не помнила, как прошёл обед, как она укачивала Лионеля, который капризничал и отказывался спать после обеда. Потом вышла в сад и неподвижно сидела в беседке, не сводя глаз с ворот.

Наконец, раздался требовательный стук, и стражники отворили, впустив семерых всадников. Беатриса сорвалась с места, как стрела, спущенная с тетивы. Тремана среди прибывших не было, но с одного коня сняли молодчика со связанными руками. На плече у него была окровавленная повязка. Тьерри спрыгнул с коня, стремительно шагнул к Беатрисе и сунул ей в руку какую-то бумагу.

— Живо спрячьте! — скомандовал он.

Беатриса сунула бумагу за корсаж. И вовремя, потому что из служебных покоев уже вышли граф и Феликс.

— Смылся! — яростно проговорил Ксавье, опережая вопросы. — Сбежал паскуда, бабий прихвостень!

— В лодке? — спросил Феликс.

— В какой, к чёрту, лодке! — продолжал неистовствовать Ксавье. — Лодку они затопили, перебежали реку по мосту, а потом подрубили его.

— Но речка там неширокая! — крикнула Беатриса. — Вы что, не могли вброд переехать?

— Конечно, мы это сделали, мадам, — ответил Тьерри. — Но пока выбили ворота и добрались до этой чёртовой речки, они уже скрылись. А там есть, где спрятаться! И лес, и деревень штук сто, а главное — большая дорога рядом.

— Но одного бандита, как вижу, вы схватили, — заметил граф.

— У него конь захромал, — ответил Тьерри. — Только так и удалось догнать. Вернее, стрела догнала — мой Киприен подбил этого соловушку из арбалета.

— Ну, и куда направились твои сообщники? — сурово спросил граф, глядя на пленника.

— Не знаю, мессир, — сдавленно ответил тот. — Красавчик говорил — запутаем след, а там видно будет.

Тьерри шагнул к бандиту и вдруг с размаха ударил его в глаз. Пленник с воплем повалился наземь. Одновременно вскрикнула и Беатриса. А Тьерри подскочил к упавшему и дважды пнул его в бока, от чего тот завыл душераздирающе:

— Не надо! Христом-богом клянусь, я не знаю!

Беатриса бросилась между пленником и Тьерри.

— Прекратите! — гневно выкрикнула она. — Он и так раненый! Что за зверские выходки, сударь!

— Мадам, это разбойник, — хмуро произнёс сзади Ксавье, — они убивали людей на нашем руднике, отбирали у крестьян последние деньги. Было бы кого жалеть!

— Я не позволю пытать людей у себя дома! — заорала в ответ Беатриса. — Сейчас сама с ним поговорю, и он мне всё расскажет.

Тьерри так и зашипел от возмущения, но Феликс остановил его.

— Мадам графиня права, братец, — умиротворяющим тоном сказал он. — Пусть она сама займётся пленником. А вы пока выпейте вина и расскажите всё в подробностях.

Беатриса приказала слугам перенести пленника в дом, где его уложили в одной из спален для гостей.

— Может, лучше в комнате для слуг, мадам? — осторожно спросил Барто. — Его сиятельство рассердится.

— На меня? — язвительно спросила Беатриса. — Мой муж никогда и ни за что на меня не сердится, понял?

— А вы и пользуетесь, — проворчал Барто.

Беатриса отскочила от пленного, с которого снимала окровавленную повязку. И с размаху влепила Барто затрещину.

— Поговори мне ещё, сволочь! Давай беги за лекарем!

Барто помчался со всех ног. Рашель и Мели стояли у постели раненого, как вкопанные и испуганно смотрели на Беатрису.

— Что уставились? — сердито спросила она. — По-вашему, я неправа? Какой-то холуй будет мне замечания делать, а я должна это терпеть?

— Мели, снимай с бандита сапоги! — ответила Рашель. — Видишь, наша мадам не в себе. Уложила этого урода на чистую постель в обуви.

Беатриса промолчала. Она осмотрела рану арестованного и посчитала её не опасной — стрела прошла сквозь мышцы предплечья, не задев каких-либо органов. Но пленник страдал от сильной боли и жара.

— Я сделаю ему перевязку с арникой, — сказал лекарь, которого довольно быстро привёз Барто. — И сварю отвар, очищающий кровь. Если рана будет гноиться, это нормально. Будем надеяться, что не начнётся антонов огонь.

Лекарь занялся больным, служанки помогали ему. Беатриса тем временем проскользнула в соседнюю комнату и, встав ближе к свету, достала бумагу, которую отдал ей Тьерри. Внутри было письмо, написанное тем же изысканным кружевным почерком:

“Любезный граф де Мельгёй!

Я хотел бы раскрыть секреты моего, на Ваш взгляд, преступного поведения. Вы относились ко мне со всей добротой, и я ни за что не пошёл бы против Вас, если бы не любовь. Она была запретной и осудительной, но совладать с собой я не сумел. С отроческих лет во мне жила любовь к Беатрисе де Карруж. Но я оставался на позиции друга, понимая, что она ко мне безразлична. Год назад всё изменилось.

Ваш супруга пришла ко мне в служебный покой, чрезвычайно огорчённая, и поведала, что всерьёз поссорилась с Рене де Конте. Что у них вышло, я не знаю, но мадам Беатриса умело сыграла на моих чувствах, вспомнила о нашей детской дружбе, и тем возбудила во мне запретные желания. Я взял её прямо там, и она не только не сопротивлялась, но и всячески выражала страсть и любовное желание. Поддавшись соблазну, я решил, что мадам графиня искренне полюбила меня.

Мы стали встречаться в ремесленном квартале, в квартире, которую я снимал нарочно для этой цели. Три месяца длился наш роман, и я был счастлив, хотя прекрасно осознавал, что предаю вас, своего сеньора и человека, который первым из всех в этом городе проявил ко мне искреннее участие.

Затем графиня тяжело заболела. Выздоровев, она объявила мне, что между нами всё кончено, так как она никогда не любила меня. Как я догадался, вся связь была лишь желанием отомстить Рене де Конте за какую-то размолвку. Графиня использовала меня, как дурные мужчины используют продажных девиц.

Обо всём остальном предоставляю вам дознаться самому. Пусть это будет частью моей мести Беатрисе де Карруж, женщины с ангельской внешностью и чёрным сердцем. А мне не остаётся ничего, кроме как продолжить свой путь преступлений.

С почтением,

Юрбен де Треман».

Беатриса скомкала письмо, потом схватила со свечной подставки кремень и кресало, принялась выбивать искру. За этим занятием её застал Тьерри, вошедший в комнату беззвучно, как кот.

— Как вы меня напугали! — вскрикнула она.

Тьерри прижал палец к губам.

— Тихо! За стенкой лекарь и служанки. Вы ещё не допрашивали бандита?

— Сначала надо перевязать его и дать лекарства, — быстро проговорила Беатриса. — Сейчас я сделаю это. Вы читали письмо, мессир де Ливри?

— Конечно. Потому и отдал вам, — спокойно ответил Тьерри.

Он забрал из трясущихся пальцев Беатрисы кремень и огниво, ловко выбил искру и зажёг свечу.

— Жгите быстрее. Выходит, мы с Феликсом не ошиблись.

Беатриса вздрогнула под его испытывающим взглядом. Опустила глаза и тихо произнесла:

— Благодарю вас от всего сердца, мессир де Ливри. Я понимаю, что вы теперь считаете меня последней дрянью на свете, но я...

— Ничего подобного, — перебил Тьерри. — Вы просто запутались, детка! Так бывает. Каждый, кого природа одарила горячим сердцем и сильными чувствами, совершает такие ошибки. Десятки, сотни! А вы всего один раз споткнулись и ухитрились свалиться в такую адскую расщелину, как этот Треман. Я ничего не скажу графу, клянусь своими тринадцатью сыновьями! И Рене не скажу, когда он отыщется.

Беатриса робко посмотрела на него. В глазах у неё блестели горячие слёзы.

— Рене знает про Тремана. Он пытался остановить меня, а я была такой дурой, что наговорила ему немыслимых гадостей...

— Но вы же потом помирились, как я понимаю? — спросил Тьерри.

Она молча кивнула. Глянула на свечную подставку, и увидела, что от письма остался только пепел.

— Цветочек мой, тогда о чём грустить? — ободряюще спросил Тьерри. — Наш Феликс изловит вашего Тремана, даже если тот спрячется под юбкой у жены Люцифера. И повесит его за яйца. А Рене вернётся, и вы будете дальше дружить или что там у вас происходит.

Беатриса всхлипнула и прижалась лицом к груди Тьерри, как делала это, желая получить сочувствие от графа. И мгновенно ощутила на своей груди ловкие пальцы, а на шее — горячие губы.

— Эй, вы что, с ума сошли! — вскрикнула она, отталкивая от себя Тьерри.

— Я подумал, что вы...

Тьерри беззлобно засмеялся и махнул рукой.

— Больше так не делайте, деточка! У меня темперамент горячий!

Беатриса ответила в тон ему:

— У меня тоже! Поэтому давайте лучше разбежимся от греха подальше! Я пойду беседовать с пленником, а вы ступайте к графу. Я закончу допрос и сразу приду туда.

Пленник рассказал Беатрисе гораздо больше, чем мужчинам. Юрбен де Треман, или как звали его в шайке, Красавчик, нанял его в прошлом году в порту Сет. Они занимались тем, что грабили проезжающих купцов. Однажды взяли незаконный налог с нескольких деревень. Потом пытались ограбить изумрудный рудник, но безуспешно. А другой рудник, серебряный, принадлежащий какому-то богачу из Монпелье, выпотрошили дочиста, предварительно перебив охрану.

— И что же, вы постоянно жили в нашем загородном имении? — спросила Беатриса.

— Нет, мадам, только когда приезжали в эти края. У Красавчика есть баба в Сете, мы иногда у неё останавливались. Она богатая женщина, вдова купца. И ещё в Марсель иногда ездили, там тоже есть у него подружка.

— Тоже вдова? — брезгливо спросила Беатриса.

— Нет, мадам. Скупщица краденого, очень богатая.

Глава 63. Ничего мне не в радость!

Миновала прекрасная пора цветения, пришло лето — жаркое и многоцветное, как всегда в Лангедоке. Тьерри и Ксавье уехали домой, а Феликс де Витри остался в Гуле, у Кантена.

— Он не успокоится, пока не изловит Тремана, — сказал Тьерри. — Для него это дело личной чести. Ну, и не хочет вернуться к королю ни с чем.

— А вы? Уедете и бросите свою изумрудную копь без защиты? — удивилась Беатриса.

— Почему без защиты? Я увеличил там отряд, — бодро отозвался Тьерри. — Кантен присматривает за ним, как и прежде. А сейчас мне пора домой. Я ужасно тоскую по своей любимой жене и детям!

Беатриса не удивлялась тому, что Тьерри, неустанно лапающий всех служанок, постоянно твердит о своей жене. Рене писал, что дядя, и правда, обожает её. А Беатриса помнила наизусть каждое слово из заветных писем. Когда никто не видел, доставала их, перечитывала. И считала в уме — сейчас наши искатели уже добрались до Балеарских островов и обыскали двадцать из них. А может, и тридцать, если начали с маленьких…

— Не грустите, дорогая! — сказал ей на прощание Тьерри. — Вот увидите, к концу лета Рене вернётся! А если его не разыщут в этом году, следующей весной мы с Марсьялем сами отправимся за ним!

Беатриса знала, что Тьерри купил новый корабль взамен погибшей “Дезире”. Выбрать судно помог, как он сказал графу, “прекрасный корабельный мастер, отец моего хорошего друга”. Под другом подразумевалась, конечно, Клементина. Её отец нашёл для Тьерри также капитана, который повёз грузы на новой каракке в Италию.

— А Марсьяль? — спросила Беатриса. — Вы же хотели его сделать капитаном следующего корабля?

Оказалось, Марсьяль отправился в Сагриш, в школу штурманов — ты самую, где учился Рене. Вот так всё устроилось благополучно, с грустью подумала Беатриса. У всех, кроме моего бедного возлюбленного.

“Где ты, сердце моё? Хотя бы приснись мне, расскажи, как живёшь?” — мысленно просила она.

Но Рене редко приходил в её сны. А если это и случалось, то она видела лишь картины прошлого — беседку в саду Конте, где они болтали и целовались или развалины римской стены, сидя на которых они с Рене ели засахаренные каштаны.

Гораздо чаще Беатриса видела во сне Юрбена де Треман. Он то ласкал её, то смеялся злорадно, а однажды даже вытолкнул на поляну, где стояли четверо бандитов — главарь со шрамом через всё лицо, окситанец со срезанным клеймом, два цыгана в грязных лохмотьях.

— Берите её, ребята, позабавьтесь! — с усмешкой предложил Треман.

Беатриса так завопила во сне, что разбудила графа и даже Мели за стенкой. Та постучала в дверь и робко спросила:

— Мадам, что случилось? Вам не нужна помощь?

— Не беспокойся, Мелинда! — ответил граф. — Мадам просто приснился кошмар. Иди спать!

Беатриса прижималась к нему, всхлипывала и повторяла:

— Мне страшно, Раймон! О, как мне страшно!

В августе Жак начал учёбу в университете Монпелье. Сначала Беатриса боялась посылать сына туда, опасаясь какой-нибудь злой каверзы от Тремана. Но граф уверял её, что бояться нечего. Барто всегда провожает мальчика до университета и сидит там на ступенях портика, пока не закончатся лекции.

К тому же, Тремана сейчас нет ни в Монпелье, ни в его окрестностях. По наводке раненого бандита, которого лечили в доме графа, Феликс отыскал в Сете любовницу Красавчика. Она оказалась вполне достойной женщиной, просто не устоявшей перед очарованием Тремана. Дама сообщила, что Юрбен был у неё в конце весны, без друзей, с одним лишь слугой. Сказал, что попал в немилость у сенешаля Монпелье, и собирается отправиться в Италию, чтобы отсидеться там до лучших времён. Она сама проводила его на корабль. Феликс нашёл посредника, который снабжал этот корабль товарами, и тот подтвердил — да, каравелла “Фелиция” взяла на борт двух пассажиров, молодого красивого дворянина и его слугу.

— Надеюсь, когда они будут возвращаться, корабль попадёт в шторм и потонет! — с глухой ненавистью сказала Беатриса.

— Не надо так, дорогая! — с мягкой строгостью произнёс граф. — На каравеллах путешествует по полсотни человек зараз. И они все должны погибнуть из-за одного мерзавца? Разве это справедливо?

Беатриса вздохнула. Не осмелилась сказать вслух — а справедливо ли, что мой Рене, такой хороший, добрый и честный, пропал без вести? Надо молиться, терпеть и ждать, говорила она себе.

К концу лета Беатриса уже начала выезжать в гости и устраивать небольшие вечеринки у себя. Нельзя жить только страхами и ожиданиями, говорила она себе. И на одном званом ужине у друзей, впервые после почти полугодового перерыва, встретила Шанталь.

Пару раз знакомые упоминали, что молодая мадам де Конте уехала к своим родителям. Сейчас Шанталь вернулась, видимо, чтобы сделать окончательный выбор жениха для Батистины. Обе сестры выглядели хорошенькими, свежими, стройными. Шанталь всё ещё носила траур, а на Батистине уже было нарядное голубое платье.

— Благослови вас Бог, дорогие мои! Как я давно вас не видела! — воскликнула Беатриса.

— И я очень рада встрече! — с улыбкой сказала Шанталь. — Я слышала о том, что устроил негодяй Треман. Сколько бед он вам причинил!

— Благодарение Господу, он убрался из наших мест, — ответила Беатриса. — Как твои детки, здоровы ли?

— Да, всё благополучно. Они с моей свекровью, — ответила Шанталь, тотчас прекратив улыбаться. — То есть, с бывшей свекровью.

Услышав эти слова, Беатриса оторопела.

— Как это “бывшей”? Что ты такое говоришь, Шанталь? Рене жив. Мы ищем его, и я уверена, найдём!

Шанталь посмотрела на Беатрису с жалостью, словно мать на ребёнка, утверждающего, что он видел в саду фей и фарфадов.

— Дорогая, как я хотела бы, чтобы твои слова оказались правдой! Но уже скоро год, как Рене пропал. Надежды совсем мало.

— Разве ты не знаешь, что мы с твоим свёкром отправили поисковую экспедицию на Балеарские острова? — напористо спросила Беатриса.

Шанталь вздохнула и потупилась.

— Знаю. И каждый день молю Бога, чтобы они отыскали Рене. Он был для меня единственным смыслом жизни. Без него ничего мне не в радость!

Не в силах больше сдерживаться, Шанталь расплакалась. Батистина тотчас схватила её под локоть и хотела увести из зала, но Беатриса удержала их.

— Не надо отчаиваться, милая! — воскликнула она. — Всё будет хорошо, поверь мне! Через месяц навигация заканчивается, значит, скоро наша каравелла вернётся. И Рене будет с ними, я точно знаю!

Её уверенность подействовала на Шанталь лучше всех прочих доводов. Она вмиг успокоилась и сказала:

— Спасибо, дорогая! Ты как будто заново жизнь в меня вдохнула. А то ведь родные настаивают, чтобы я заново вышла замуж.

Беатриса ахнула от изумления.

— Кто выдумал такую чушь? Как ты можешь выйти замуж, если ты твой супруг жив?

— Отец говорит, что по закону, если муж отсутствует больше года, он считается умершим. И его жена свободна от брачных обязательств, — со вздохом ответила Шанталь. — Но я и представить не могу себя женой другого. Рене был у меня первый и единственный, я у него тоже…

“Она словно и забыла, что я тоже провела с ним ночь, — подумала Беатриса. — Пусть одну-единственную, но это была лучшая ночь любви в моей жизни!”

— Они говорят, что быть такой молодой вдовой неприлично. Мне ведь всего двадцать один, — печально продолжала Шанталь. — И дети постоянно у свекрови. А я там жить не хочу. Всё напоминает мне о моём горе…

Она вдруг прервалась и, шагнув к Беатрисе вплотную, зашептала ей на ухо:

— Вот он хочет посвататься ко мне!

Кивком головы она указала на молодого человека, который беседовал и смеялся с братом Шанталь. Издали его, пожалуй, можно было бы перепутать с Рене. Ростом лишь немного ниже и волосы светло-русые…

— Этьен де Мало, — сказала Беатриса, — он учился с твоим братом, значит, чуть старше Рене. Я помню, они одновременно ходили в школу, когда…

Она договорила мысленно: “Когда я училась музыке по соседству, и убегала пораньше, чтобы смотреть в школьное окно на Рене”.

— Да, наверное, — согласилась Шанталь. — Знаешь, одно время он был сильно влюблён в меня. Кто-то даже написал анонимное письмо о том, что Мало — мой любовник. Ох, как Рене тогда разозлился! Даже побил меня, хотя никакой причины не было.

— Не выходи ни за кого, Шанталь! — с тревогой сказала Беатриса. — Рене вернётся, и вы снова будете счастливы.

Шанталь с благодарностью взглянула на Беатрису.

— Ты самое благородное создание на свете, дорогая! Какая-нибудь подлая особа, наоборот, уговаривала бы меня выйти за другого, чтобы…

Она осеклась. И пробормотала:

— Прости!

“Вот уж прав был мессир Кантен, — подумала Беатриса. — Настоящая курица! Недоразумение, а не женщина “.

В середине октября Мели, любимая служанка Беатрисы, родила долгожданное дитя. Это была девочка, маленькая, худенькая, но, по словам Рашель, крепкая. Беатриса с трепетом взглянула на малышку и тотчас вздохнула с облегчением. Девочка была смуглая, с тёмным пушком на голове — значит, вырастет похожей на Мели. И никто не будет принимать её за сестрёнку Жака.

— Через три дня мы её окрестим, — со счастливой улыбкой сказала Мели. — Прошу вас, мадам, будьте крёстной!

Беатриса на миг замерла. Потом растерянно ответила:

— Нет, Мели, дорогая, я не могу!

— Почему? Вы же много ребятишек крестили. И простых тоже. Почему мою не хотите?

В голосе Мели слышалась искренняя обида.

— Граф будет крёстным, так даже лучше, — быстро проговорила Беатриса. — Это не потому что я не хочу… я не могу, Мели…

Она до того растерялась, что поспешила уйти из комнаты. Женщины, помогавшие Мели при родах, проводили её изумлёнными взглядами.

Беатриса укрылась в своей спальне. Надо было срочно придумать что-то, любой убедительный предлог, чтобы отказаться от роли крёстной. “Если бы попросить совета у Раймона, он умный и сразу нашёл бы выход”, — с тоской думала она. Но граф с утра уехал с ревизией в один из маленьких городков.

В дверь постучали. Беатриса отворила, не спрашивая кто, поскольку была уверена, что это Рашель. Пришла ворчать и упрекать за дурное отношение к слугам. Но на пороге стоял Барто. Он быстро шагнул внутрь, едва ли не толкнув Беатрису, и спросил с плохо скрываемым гневом:

— Что плохого вам сделала Мели, что вы довели её до слёз? Она только что родила… разве можно так издеваться над людьми?

— Это не Мели виновата, — злобно ответила Беатриса. — А ты! Как всегда, ты виноват, сукин сын! Не понимаешь?

Барто растерянно помотал головой.

— Нельзя крестить детей у того, с кем была плотская связь. Это страшный грех, и он может пасть на ребёнка. Понял, идиот?

Барто испуганно замигал глазами.

— Простите, мадам! Я не знал о таком.

— Но я же не могу сказать Мели, что ты…— Беатриса осеклась. — И ничего придумать не могу!

— А вы скажите, что приняли обет, — предложил Барто. — Например, поклялись не быть крёстной ни одной девочке, пока у вас не родится своя дочь.

— Какой-то дурацкий обет, — недовольно проговорила Беатриса. — Лучше так — я поклялась не крестить ничьих детей, пока мы не найдём шевалье де Конте.

Барто посмотрел на неё со странным выражением — то ли жалости, то ли насмешки.

— Ладно. Я скажу Мели так, если вам это больше нравится.

На том и порешили. Крёстной позвали жену управителя, а крёстным стал сам граф, как и обещала Беатриса. В подарок крестнице он вручил Барто дарственную ещё на одну мызу— впридачу к той, что уже дарил им с Мели на свадьбу.

— Пусть это будет приданое малышки Клоринды.

Задул холодный ветер трамонтана, притащивший облака и дожди. Он сорвал последний золотой покров с деревьев. Лишь мирты и оливы сохранили вечнозелёную листву, но даже она казалась унылой. Полили дожди, и с ними вместе пришла в сердце Беатрисы печаль.

Каравелла с поисковой экспедицией до сих пор не вернулась. А если она тоже погибла в море? От надежды осталась горстка искр, и с каждым днём часть из них угасала.

— Милая, ты совсем загрустила, — встревоженно говорил граф.

Она не объясняла ему причин своей тоски. Он и сам прекрасно понимал, что с ней происходит.

— Я думаю, нам нужен ещё один ребёнок, — сказал он однажды, не глядя жене в лицо.

“Зачем?” — едва не спросила она. Но вовремя сдержалась. Женщина не имеет права говорить таких вещей мужу, если она, конечно, в своём уме.

— Как скажешь, — тихо ответила она.

По этому безнадёжному тону граф понял, что новый ребёнок не принесёт Беатрисе ни радости, ни облегчения. А дети должны рождаться только для счастья, таково было твёрдое убеждение графа де Мельгёй. Хотя, конечно, оно шло вразрез с заветом “Плодитесь и размножайтесь”.

— Впрочем, давай ещё повременим, — как можно спокойнее проговорил граф.

В один из этих печальных дней приехал барон де Конте, отец Рене. По одному выражению его лица Беатриса поняла, что новости плохие.

— Каравелла вернулась два дня назад, — сдержанно проговорил Кантен. — Этан Робен сразу приехал ко мне.

Беатриса не стала спрашивать, кто такой Этан Робен. Наверное, брат Клементины или кто-то из его друзей. Главное, что они не нашли Рене, поняла она. Не ожидая дальнейших слов, закрыла лицо руками и заплакала. Граф приобнял её за плечо, но ничего не сказал.

— Мы на этом не остановимся, ваше сиятельство, — хмуро проговорил Кантен. — Весной мой племянник Марсьяль вернётся из Португалии. И ни с Тьерри сами отправятся на поиски. Робен сказал, что надо бы послать людей на невольничьи рынки в Генуе и Венеции. Могло случиться, что Рене подобрали берберские пираты и продали его в рабство. Торговцы могут вспомнить, внешность у Рене запоминающаяся...

— Если хотите, я могу отправить людей по суше, — предложил граф. — Это займёт больше времени, но зато можно начать поиски, не дожидаясь весны.

Кантен ещё не успел ответить, а Беатриса уже схватила мужа за руку и вскрикнула умоляюще:

— Да, да, Раймон! Пожалуйста, давайте пошлём кого-нибудь в Италию прямо сейчас!

— Я бы отправился сам, — сказал Кантен. — Но не могу оставить жену одну. От последних новостей она сама не своя. А ей ещё приходится заботиться о внуках. Они живут у нас, Шанталь приезжает только по воскресеньям.

— Не переживайте, барон, я найду опытных путешественников из купцов и отправлю их как можно скорее, — сказал граф.

Едва Кантен удалился, Беатриса обняла мужа и разрыдалась.

— Спасибо тебе, дорогой! Ты столько делаешь для меня, а главное, ты никогда не ревнуешь, не раздражаешься... как ты только выносишь всё это!

— Потому что я умею отличать притворство и ложь, — с грустной улыбкой ответил граф. — Ты не притворяешься, милая. Ты меня по-настоящему любишь. А Рене дорог тебе, как друг.

Перед Рождеством граф и графиня де Мельгёй получили приглашение на двойную свадьбу. Шанталь и Батистина выходили замуж в один день — младшая сестра за молодого барона де Санжу, а вдова де Конте — за Этьена де Мало. Эту весть сообщил их брат Гийом, служивший у графа секретарём. Беатриса не сдержалась и воскликнула гневно:

— Зачем ваши родители принудили Шанталь к этому браку? А если мы отыщем Рене, и он вернётся? Шанталь будет двоемужницей?

Гийом посмотрел на Беатрису так же снисходительно, как в тот день, когда она признала, что плохо училась в детстве.

— Рене пропал в кораблекрушении уже больше года, мадам. Даже если он жив, по закону брак аннулирован. И никаких надежд на возвращение нет. Шанталь не может ждать вечность. Через несколько лет её уже не возьмёт замуж никто из ровесников, только какой-нибудь вдовец вдвое старше. Мы не желаем ей такой судьбы.

Беатриса бросила на него такой жгучий взгляд, что Гийом чуть сквозь землю не провалился.

— А вот я чрезвычайно счастлива, что вышла за вдовца вдвое старше себя! —надменно произнесла она, и взяла графа за руку.

— Простите, ваше сиятельство, — пробормотал Гийом, весь красный от стыда.

Граф только засмеялся. И поцеловал Беатрисе руку.

Двойная свадьба была великолепна. Обе сестры де Терме поражали своей красотой и поразительным сходством. Шанталь не сводила глаз со своего нового мужа и улыбалась ему так же сладко, как прежде улыбалась Рене.

— Неужели любовь так быстро выветривается? — спросила Жасента, с недоумением глядя, как Шанталь и Этьен танцуют басседансу. — Я вышла замуж без любви. Но если бы мой муж вдруг пропал в море, никогда не вступила бы в новый брак. А тут всего год прошёл...

— Некоторым женщинам неважно, кто рядом, — холодно произнесла Беатриса. — Лишь бы штаны валялись на лавке.

Жасента рассмеялась. И добавила, что бывшая жена Конте всегда казалась ей не слишком умной женщиной.

— Она была ему совсем не пара, — сказала она. — Рене был мечтатель, путешественник по духу, а она...

Она не договорила. Беатриса отвернулась, чтобы не видеть, как Шанталь и Этьен де Мало с влюблёнными улыбками перешёптываются в танце.

— Подружка, милая, не плачь! — умоляюще воскликнула Жасента. — Он вернётся, вот увидишь! Вы его обязательно найдёте!

Глава 64. В Египет и Португалию

В начале Великого Поста граф де Мельгёй получил письмо, доставленное королевским гонцом, а значит — срочное. На печати был изображён конь, вставший на дыбы — гербовый знак Витри. Граф решил, что письмо от Феликса и, не распечатывая его, послал слугу за Беатрисой.

— Он схватил Тремана? — вмиг побелев, как мел, спросила она.

— Ещё не знаю. Я не открывал без тебя, — ответил граф.

Заметив, как встревожилась жена, он пожалел, что сначала не прочёл письмо сам. Но новости оказались хорошими. Сам Феликс вернулся в Париж ещё летом, но отправил своих людей в Геную вслед за Треманом. Они должны были наблюдать за перемещениями беглеца и, как только он вернётся во Францию, арестовать его.

“Два дня назад мои люди вернулись в Париж с сообщением о безвременной гибели шевалье де Тремана. Видимо, не вынеся тяжести собственных грехов или (что достовернее) оставшись без средств к существованию, преступник покончил с собой. Он повесился в конюшне постоялого двора “Морской король” накануне Рождества. Тело опознано слугой шевалье де Тремана и хозяином постоялого двора.

Не могу утверждать, ваше сиятельство, что в этих сведениях нет ошибки, так как сам я не был на месте происшествия. Мои люди также не дают такой уверенности, так как лица повешенных часто меняются до неузнаваемости…”

Беатриса вскрикнула и зажала себе уши руками. По лицу её градом катились слёзы. Граф бросил письмо на стол и поспешил успокоить жену. Теперь она рыдала в голос и повторяла:

— Из-за меня! Если бы не я, он был бы жив!

— Боже, дорогая! Ты жалеешь того, кто не скрывал, что ненавидит тебя? — спрашивал граф.

Впрочем, ответа на свой вопрос он не ожидал. Конечно, она жалела Юрбена, как жалела каждое живое создание — от найденного на улице слепого котёнка до хромого нищего. Так она была устроена, с таким сердцем пришла в этот мир. И никогда не научится ненавидеть и мстить, чтобы ни вытворяла с нею жизнь.

— Самоубийцы ведь попадают в ад? — спросила Беатриса вечером, когда граф думал, что она уже успокоилась.

— Мы не знаем границ Божьего милосердия, — сдержанно ответил граф. — Но можем молиться о том, чтобы Господь сжалился над грешником.

На другой же день Беатриса отправилась в церковь. Но священник сказал ей, что за самоубийц нельзя служить поминальные мессы.

— Как? — с ужасом спросила она. — Значит, у такой души нет даже надежды на прощение?

— Надежда есть всегда, мадам, — спокойно ответил священник. — За самоубийц могут молиться родные и близкие. Если молитва искренняя, Господь может принять её и помиловать грешника.

В мрачном молчании Беатриса отправилась домой. Перед самым крыльцом она увидела гору досок, а рядом — всевозможные инструменты. Значит, Жак снова задумал возводить какое-то сооружение, и граф заказал для него материалы, подумала она.

— Для чего это? — без особого интереса спросила Беатриса.

— Мессир Жак хочет построить башню, — с улыбкой ответила жена управителя.

— Судя по количеству досок, Вавилонскую, до самого неба, — невесело усмехнулась Беатриса и вошла в дом.

Жак сидел в прихожей прямо на полу вместе с Барто. Оба были в плащах, видимо, только что пришли со двора, и теперь рассматривали чертёж в большой книге.

— А лучше, давайте соорудим башню беффруа! — предлагал Барто. — Она узкая и высокая, а под самой крышей — колокол. Сможем подавать сигналы, если его сиятельству понадобится созвать всех слуг разом.

— В книге нет такой башни, — возразил Жак. — Где ты узнал о ней, Барто?

— На севере, когда мальчишкой таскался с бродягами.

— С теми самыми бродягами?

Они сидели спиной к Беатрисе и были так увлечены своим разговором, что не слышали, как она вошла.

— С какими — теми самыми? — переспросил Барто, и голос его тотчас перестал быть весёлым и дружелюбным.

Беатриса насторожилась. Следовало прервать опасный разговор, но она не могла — слушала, как заворожённая.

— Теми, которые заставили тебя напасть на мою матушку? — настойчиво спросил Жак.

— Вы зачем повторяете это без конца? — сердито спросил Барто. — Вам это вообще не по уму, вы ещё сопляк. Мне неприятно, и матушка ваша расстроится, коли услышит.

Наступила короткая пауза. Потом Жак спросил несмело:

— Ты обиделся, Барто?

— Нет.

— Почему ты не женился на моей матушке? — спросил Жак. — Я слышал, няня Рашель рассказывала — её сын сделал ребёнка соседской дочке, и пришлось ему на ней жениться.

Барто усмехнулся.

— Какой вы ещё дурачок маленький, мессир Жак! Да разве вашу матушку отдали бы за меня? Она — дворянская дочь, а я кто?

Они снова помолчали несколько мгновений. Беатриса у двери боялась шелохнуться и жалела, почему сразу не обнаружила своё присутствие.

— А может быть, ты тоже дворянский сын? — неуверенно спросил Жак. — Ты же не знаешь точно?

Барто молча махнул рукой.

— А если бы можно было, ты женился бы на моей матушке? — снова спросил Жак.

— Зачем вы задаёте глупые вопросы? — хмуро проговорил Барто.

— Потому что ты ей больше подходишь, чем батюшка, — без малейшего смущения ответил мальчик. — Я его люблю, поэтому говорю теоретически. Ты знаешь, что такое теоретически?

— Нет.

— Не по-настоящему, а предположительно, — поучительно произнёс Жак. — Так вот, теоретически ты больше подходишь моей матушке, потому что вы одного возраста. Молодые не должны жениться со старыми.

— Господин граф не старый, — возразил Барто. — Он средних лет. И ваша матушка ни за что не пошла бы за меня, даже если бы я захотел.

— Почему? — с искренним удивлением спросил Жак.

— Она меня ненавидит, — тихо проговорил Барто.

— За что? Ты же хороший!

— У ней был жених, которого она смерть как любила. А я ей, получается, всю жизнь испортил.

Беатриса не выдержала. С шумом распахнула дверь и воскликнула удивлённо, словно только что вошла:

— Ох, что это вы на полу сидите?

Барто и Жак обернулись. Боже мой, сказала себе Беатриса, как же заметно их сходство, а я присмотрелась, и внимания не обращаю… Как только придёт весна, надо отослать Барто отсюда. Пусть забирает Мели с дочкой и уезжает на свою мызу.

К Пасхе вернулись купцы, которых граф посылал в Геную и Венецию, чтобы они навели справки на невольничьих рынках.

— Мы опросили всех, кого могли, ваше сиятельство, — доложил один из них. — Нам назвали только два случая, которые подходят к описанию. Один молодой француз был подобран берберскими пиратами у побережья Испании полтора года назад. Все приметы сходятся — высокий, волосы светлые, в левом ухе серьга…

— Что с ним? — крикнула Беатриса.

— Прошлую зиму провёл в Генуе, весной был продан египетскому торговцу. Вместе с партией других рабов его увезли в Александрию Египетскую.

— О, Боже! — простонала Беатриса, закрыв лицо руками.

— А второй случай? — быстро спросил граф.

Купцы переглянулись. Один из них осторожно проговорил, косясь на Беатрису:

— Те же самые приметы. Молодой человек привезён в Венецию берберскими пиратами, которые подобрали его в открытом море.

— И где же он? — поинтересовался граф.

— Убит при попытке побега…

Беатриса упала в кресло, лицом к спинке и разрыдалась.

— Не надо, ваше сиятельство! — умоляюще воскликнул купец. — Мы думаем, что убитый никак не мог был шевалье де Конте.

— Почему? — спросил граф.

— По словам работорговцев, он сам, скорее всего, был пиратом. Дерзкая речь, отборные ругательства, татуировки на кистях обеих рук…

— Конечно, это не Рене! — крикнула Беатриса, мигом прекратив рыдать. — Какого чёрта вы нам тут полощете мозги какими-то дохлыми пиратами!

— Больше никого, похожего на капитана Конте, работорговцы не вспомнили, — виновато проговорил купец.

Тут вмешался его товарищ:

— Нам рассказали историю, больше похожую на правду. Минувшей осенью португальский галеон обнаружил близ одного из Балеарских островов моряка, заброшенного туда бурей. Островок маленький, необитаемый, и корабли туда не заходят. Моряк прожил там около года в полном одиночестве, каким-то образом смастерил плот с парусом и вышел в море, чтобы добраться до более крупных островов. Португальцы взяли его на борт и увезли с собой.

— Куда? Куда увезли, тоже в рабство продали? — вскрикнула Беатриса.

— Нет, это ведь не пираты были, а мирные купцы. Видимо, забрали с собой в Португалию, куда же ещё…

Купцы получили от графа щедрую плату за добытые сведения, с чем и удалились.

— Мы будем искать дальше, правда, Раймон? — быстро спросила Беатриса. — Скоро навигация откроется. Давай пошлём людей в Португалию и Египет?

Граф вдруг посмотрел на неё так строго, что Беатриса испугалась.

— Что случилось? Я чем-то провинилась? — робко спросила она.

— Ты кричала на людей, которые на совесть поработали для нас, ругалась, как рыночная торговка. Что это такое, Беатриса?

Она опустила голову, как провинившийся школьник, но тут же бросила на мужа молящий взгляд из-под ресниц.

— Прости, любовь моя! Я переволновалась!

— Ты супруга сенешаля, — внушительно проговорил граф. — И должна достойно вести себя на людях.

Беатриса вдруг схватила его за обе руки и повлекла за собой, пока не упёрлась спиной в стол. Ловко уселась на край столешницы, одним махом вздёрнула вверх и платье, и нижние юбки, отделанные фламандскими кружевами. Её прекрасные длинные ноги оплели талию графа, а руками она продолжала стискивать его запястья.

— Позвольте мне искупить грехи, мой господин? — смеясь, спросила Беатриса.

— Ах, ты негодница! — в тон ей произнёс он.

И погрузился в сладкий соблазн, где не было призраков погибших моряков, бродяг-насильников и проклятой души самоубийцы. Беатриса, как всегда, победила.

По совету купцов, они не стали начинать поиски в Египте и Португалии прямо сейчас. До начала навигации осталось совсем немного, можно подождать. А потом отправить людей по морю.

— Португалия — это просто, я найму каравеллу до туда, — сказал граф. — С Египтом сложнее. Это ведь сарацинские владения, и посылать туда на поиски христиан — опасно. Придётся ехать в Сет и искать кого-нибудь из турецких купцов, торгующих с Египтом.

— Мне почему-то кажется, что Рене именно там, — с тоской проговорила Беатриса.

— Если даже христианский пленник, доставленный туда — не Рене, я прикажу выкупить его и привезти во Францию, — задумчиво произнёс граф. — Нельзя бросать единоверца в чужой земле на погибель.

— Я только что хотела сказать то же самое! — изумлённо воскликнула Беатриса.

Они поцеловались. Такие внезапные совпадения мыслей сближают даже больше, чем телесная любовь. И они случались у супругов де Мельгёй всё чаще.

Примерно в то же самое время Беатриса получила письмо без подписи. Опять косой изменённый почерк и всего три строчки, которые, казалось, так и сочились ядом.

“Последили бы вы за своим старшим сыном, госпожа графиня! Вместо того, чтобы посещать университет, он таскается с бродягами”.

Беатриса испытала одновременно страх и отвращение. Анонимные письма, которые слал неведомый враг, всегда содержали в себе полуправду. Но зачем Жаку связываться с бродягами? И кто, наконец, шлёт эти проклятые письма?

Барто, которого Беатриса призвала к ответу, в смятении пожимал плечами.

— Какая-то ерунда, мадам! Я провожаю мессира Жака до самых дверей университета. А потом сижу на крыльце, пока его учёба не закончится.

— А чёрный ход там есть? — спросила Беатриса.

Голубые глаза Барто приняли точно такое же выражение, как бывало у Жака, когда он не мог решить сложную математическую задачу.

— Есть, конечно. Но не думаете же вы, что мальчик убегает через чёрный ход, чтобы шастать с какими-то бродягами? Зачем ему это?

— Не знаю, — раздражённо ответила Беатриса. — Может, дурная наследственность взыграла!

Барто посмотрел на неё так пронзительно, что Беатриса смутилась.

— Я бы десять лет жизни отдал, чтобы никогда не бродяжничать, — тихо сказал он. — И жить-поживать со своими родителями в сытости и тепле. Совсем вы не думаете, что говорите, мадам!

— Прости, — смущённо проговорила Беатриса. — Но давай завтра, всё-таки, проследим за Жаком!

На следующий день она вышла из дома всего с одним слугой и отправилась к университету пешком. Они отстали от Жака и Барто всего на четверть часа. Утром на улицах Монпелье, как всегда, царило оживление. Люди продавали, покупали, спешили на работу или в церковь. Слуга недовольно бормотал:

— Вот узнает его сиятельство, что мы ходили пешком среди этой мастеровщины, голову мне оторвёт!

— Глупый ты, Теоден! — насмешливо ответила Беатриса. — Сейчас, наоборот, самое безопасное время. Какой дурак будет нападать в толпе?

Издали она увидела Барто, сидящего на крыльце университета с другими слугами. Он не играл в карты и кости, как прочие, а с напряжением всматривался в толпу.

— Наконец-то! — воскликнул он. — Ну, теперь пусть Теоден караулит здесь, а мы с вами, мадам, пойдём к чёрному ходу!

Беатриса молча кивнула. Они обошли здание вокруг. На углу Барто сделал ей знак остановиться. И она вновь послушалась. Роли сменились — теперь слуга отдавал приказы, а молодая графиня подчинялась. Ждать пришлось недолго. Вскоре внутри зазвенел колокольчик, и в коридорах загомонили студенты

— Первая лекция закончилась, — тихо пояснил Барто. — Если письмо не врёт, сейчас Жак может выйти.

И мальчик, действительно, вышел! Протолкался между подростков и юношей, выбежавших в перерыве подышать свежим воздухом, и уверенно зашагал вглубь ближайшего переулка.

— Эй, Подарок, куда пошёл? — крикнул вслед ему кто-то из студентов.

— У меня срочное дело! — не оборачиваясь, ответил Жак.

Минута, и он скрылся в переулке. Беатриса испуганно глянула в лицо Барто.

— Я побегу за ним, — сказал тот. — А вам лучше вернуться к Теодену. — Быстро бежать вы не сможете.

— Почему это? — возмутилась она.

— Вы же в платье.

Беатриса презрительно фыркнула. Слегка подобрала подол одной рукой спереди и помчалась с такой скоростью, что Барто едва догнал её.

— Cтойте! Куда вас понесло! — прошипел он, хватая её за руку.

Беатриса содрогнулась от отвращения. Его прикосновение и едва уловимый запах пота вмиг вызвали воспоминания, от которых делалось дурно даже шесть лет спустя.

— Не смей меня трогать! — вскрикнула она.

Барто мгновенно понял. Отступил на шаг и сдавленно произнёс:

— Вы бы потише, мадам. Мессир Жак услышит.

Но Жак был уже на углу улицы, там, где обычно цыганки торговали лекарственными зельями и гадали всем желающим по руке. Беатриса с ужасом увидела, как её сын непринуждённо болтает с цыганками и даже — о ужас! — даёт им деньги, вынимая их из кошелёчка на поясе. Не выдержав этого зрелища, она опрометью бросилась к сыну. Увидев её, цыганки разлетелись во всех стороны, как стая перепуганных галок.

— Матушка! — изумлённо воскликнул Жак, оборачиваясь.

— Что ты здесь делал? — закричала она, прижимая его к себе. — Что за дела у тебя с этими бродяжками?

Она так кричала, что народ стал оборачиваться. Барто схватил Жака за руку и потащил назад к университету. Беатрисе волей-волей пришлось бежать за ними.

— Куда ты его волочишь? Дай мне выяснить, что произошло! — гневно потребовала она.

— Вы так голосили, мадам, что пол-улицы обернулось. Хотите, чтобы его сиятельству доложили, что мадам графиня на улице скандал учинила? — не оборачиваясь, ответил Барто.

Беатриса мигом стихла. И только у дверей университета, когда Барто остановился, вновь потребовала от Жака объяснений.

— Я плачу этим людям за сбор сведений, — спокойно ответил мальчик. — Ну, как мессир Феликс де Витри, когда посылает шпионов следить за преступниками.

— А ты за кем следишь, дитя моё? — изумлённо спросила Беатриса.

— Я не слежу. Я разыскиваю. Вы не представляете, матушка, как у цыган всё интересно устроено! У каждого племени есть вождь, а нам несколькими племенами — верховный вождь, называется «баро». И ещё есть самый главный вождь в каждой стране, —затараторил Жак. — Вожди время от времени съезжаются на совет. И ещё они передают друг другу новости. У них получается быстрее, чем у христиан, потому что цыгане постоянно ездят с места на место.

— Я не пойму, тебе-то это зачем! — нервно выкрикнула Беатриса.

Глаза Жака сделались виноватыми — впервые с начала разговора.

—Я хочу, чтобы цыгане нашли настоящих родителей нашего Барто, — сказал он. — Его ведь в детстве цыгане украли. Они должны вспомнить...

— О, Господи, мальчик мой, — сказала Беатриса, прижимая ребёнка к себе. — Ты думаешь, у всех людей такая память, как у тебя? Люди не помнят, что было вчера, забывают самых близких и любимых...

Последние слова она проговорила, как во сне. Потому что увидела на другой стороне улицы нарядную молодую пару верхом на одинаковых конях, серых с чёрными подпалинами. Это были супруги де Мало —Шанталь и её новый муж Этьен. Они тоже увидели Беатрису и дружно помахали ей руками. Шанталь придержала коня, явно желая побеседовать с Беатрисой. Та быстро обернулась к сыну и проговорила строго:

— Я должна поговорить с той дамой. А ты отправляйся в университет и больше не смей никуда выходить без Барто. Если желаешь продолжить свои поиски, делай это только вместе с ним или со мной. Иначе я всё расскажу отцу, и тебе здорово достанется.

Шанталь беспрестанно улыбалась и выглядела такой счастливой, что буквально освещала собой всю улицу.

— Как я рада видеть тебя, дорогая! — воскликнула она, обнимая Беатрису. — Ты великолепно выглядишь! Провожала сыночка на учёбу?

— Да. А вы? Гуляете?

— О, да, — ответила Шанталь и добавила с озорной улыбкой. — Я выпросила себе новые серёжки. Они с рубинами, которые привезли из самой Индии! Но Этьен ничего для меня не жалеет!

— Значит, ты счастлива? — серьёзно спросила Беатриса.

Шанталь кивнула. На миг её хорошенькое личико омрачилось, и она сказала со вздохом:

— Конечно, не так, как было с моим бедным Рене. Он был моей первой любовью, а это всегда самое прекрасное воспоминание. Но, по совести, мы были совсем разные. Рене женился на мне, просто потому что родители нас сосватали. А Этьен был влюблён в меня много лет. И с ним мне не о чем тревожиться. Он не уйдёт в море, не уедет Бог знает куда со странными родичами. Всегда будет со мной. Разве это не прекрасно?

— Наверное, — медленно проговорила Беатриса. — Мне сложно судить, слава Богу, я не теряла супруга.

— Знаешь, — опустив глаза, вполголоса произнесла Шанталь, — даже в любовных делах... Рене был очень милый, ласковый, но совсем неопытный. А Этьен, он такой горячий! Только с ним я по-настоящему почувствовала себя женщиной!

— Я очень рада за вас, — тихо ответила Беатриса. — А сейчас, прости, мне нужно идти. Дома много дел по хозяйству.

Она издали помахала рукой Мало, повернулась и пошла прочь.

— Что с вами, мадам? — испуганно спросил Барто.

— Ничего. Отстань.

По лицу её катились крупные слёзы.

Глава 65. Он сам виноват

В то утро Беатриса возвращалась из своего приюта для стариков в приподнятом состоянии духа. Во время Великого Поста ей удалось собрать хорошие пожертвования, и на эти деньги была куплена новая одежда и постельное бельё для подопечных. Бедняки благодарили её, а она отшучивалась и не позволяла целовать себе руки, потому что это казалось ей неприличным.

— Бог отблагодарит вас за вашу доброту, мадам. — сказала слепая старушка Доротея. — И вот самые заветные желания исполнятся!

“А какие у меня заветные желания? — думала Беатриса по дороге домой. — Чтобы Рене отыскался и вернулся домой здоровый и невредимый. Чтобы Жак стал учёным, знаменитым на весь христианский мир. Чтобы мои родители и Раймон жили до глубокой старости. И чтобы Лионель ничем никогда не болел”.

В глубине души она прятала другой список желаний. Чтобы встретить ангела божьего, и он перенёс её в прошлое, на шесть лет назад. Тогда бы она не поехала одна по лесной дороге, и благополучно вышла замуж за Рене, и сейчас у них было бы уже трое детей.

— Но так не бывает, — беззвучно проговорила Беатриса.

И с наслаждением вдохнула запах цветущего миндаля, абрикосовых деревьев и вишен. Все сады Монпелье были покрыты бело-розовым весенним кружевом. И птицы, уже прилетевшие из жарких стран, щебетали, заставляя чувствительные сердца трепетать от предвкушения радости.

Впрочем, на площади около лавки горбатой шляпницы Кандиды никакого щебета нельзя было бы расслышать. Такой там стоял шум — женские вопли, визг, отчаянная ругань и нахальный мальчишеский смех.

— Что это? Кажется, драка? — удивилась Беатриса. — Подберись ближе, Теоден, спроси, в чём дело?

Она бы и сама с удовольствием нырнула в гущу толпы, но понимала, что жене сенешаля это не к лицу. Со вздохом направила коня к краю площади и с нетерпением ждала слугу, вглядываясь в пёстрый клубок из человеческих тел на площади.

— Сама дура! — орали там. — Строишь из себя святошу, а сама сплетница паршивая!

— Это ты паршивая, а заодно и вшивая! И дома у тебя клопы не выводятся! — верещали в ответ.

Наконец слуга вернулся с сообщением, что горбатой шляпнице кто-то подбросил в лавку дохлую крысу. Она обвинила десятилетнего сына соседки-белошвейки. Та стала заступаться и обвинять Кандиду во всех смертных грехах.

— О, Боже, как им не стыдно обижать мадемуазель Кандиду! — возмутилась Беатриса. — Она и так увечная. Зато на мой приют пожертвовала больше многих дворян!

Она решительно тронула коня к ближайшему посту городской стражи и велела им поспешить на площадь и разогнать драку. Слуга недовольно вздыхал, полагая, что графиня лезет абсолютное в своё дело, но помалкивал

Из-за этой заминки Беатриса немного опоздала на обед. И прямо в своих воротах столкнулась с гонцом, которого сразу узнала. Это был сын еврея Исака, жившего по соседству с бароном де Конте.

— Ты ко мне, Беньямин? — с замиранием сердца спросила Беатриса.

— Да, мадам графиня, — затараторил подросток. — Мессир де Конте хотел послать своего человека, но увидел, что я еду мимо, и спросил: “Беньямин, ты едешь в Монпелье?”. И я сказал, что да, матушка послала меня за тонкими иголками, сахаром и сарацинским пшеном. Потому что у нашего Леви разболелся живот, а при расстройстве желудка, обязательно надо есть сарацинское пшено…

— Останови свою жидовскую мельницу! — закричала Беатриса. — Говори, что велел передать мессир барон?

— Его сын вернулся, — испуганно пролепетал Беньямин. — Тот, который пропал в море десять лет назад.

— Какие десять! Полтора года! — едва дыша, вымолила Беатриса. — Когда он приехал? Где был? Как добрался?

Беньямин снова зачастил словами так, что с трудом можно было выловить в этом потоке отдельные фразы: “Приехал сегодня… с ним кузен, который учился в заморье… стал очень худой… мадам Аньес полдня валялась в обмороке”.

— Господи, — прошептала Беатриса, — благодарю тебя!

Она перекрестилась, от чего Беньямин взвизгнул, точно в него кипятком плеснули. Потом сняла с пояса кошель и вытряхнула всё содержимое к ногам мальчишки.

— Это тебе! За благую весть!

Первым, кто увидел Рене и Марсьяля у ворот, был немолодой стражник Мартен, помнивший хозяйского сына ещё в пелёнках. Сначала он уставился оторопело, потом поднял руку, чтобы перекреститься. Но вместо этого бросился обнимать Рене, на что в другое время не осмелился бы.

— Ох, счастье-то какое! Вот господа обрадуются! — приговаривал он.

Рене улыбался бессильно и едва удерживался от слёз. Родной дом столько раз снился ему в самые горькие дни, что сейчас казался ещё одной игрой воображения.

— Может, я пойду вперёд, предупрежу тётушку? — предложил Марсьяль. — А то как бы ей, и вправду, не стало дурно.

Но Рене никак не мог ответить — в это момент он вошёл во двор и увидел под цветущей вишней маленькую девочку в длинном синем платье. Волосы у малютки были каштановые, глаза — огромные, янтарного оттенка. Сидя на коврике, она старательно пеленала деревянную куклу.

— Адель! — позвал Рене. — Или ко мне, детка!

Девочка подняла голову и стремглав бросилась к нему. Рене подхватил её, прижал к сердцу, расцеловал.

— А подкинуть вверх? — весело спросила Адель.