Безопасный человек

Глава 1. Перекрёсток.

Над головой прозвучал оглушительный треск, будто лопнула огромная стальная пружина, и тут же за ним — протяжный, тоскливый вой раскалённого металла. Звуки были такие, что заставили вздрогнуть и поднять голову. И увидеть, как ясное небо затягивает внезапная, стремительная пелена. «Долго же оно этого ждало…» — мелькнула в голове странная, чужая мысль.

А день-то был хороший, тёплый, осенний, золотой. Я шёл и чувствовал, как внутри всё затянуто тугими, колючими пружинами. Я сбился с ритма, запутался, и поэтому вышел из автобуса раньше — на две остановки. Просто идти. Дышать. Чтобы колючий ком внутри понемногу размотался. Но вместо дел в голове вертелся тот странный тип в нелепой, как из старого кино, чёрной шляпе. И его тихие, чёткие слова.

И тогда я увидел тот билборд. Огромный, нависающий над перекрёстком. На нём девушка смеялась. Смеялась прямо мне, наверное, единственному пешеходу на этой пустынной улице. И она до жути смахивала на Киру. Только слишком уж идеальная, ненастоящая. А глаза… Они были будто живые. Следили. И в них читалась тихая, беззвучная насмешка.

Не знаю, почему я остановился именно перед ним. Обычно я не разглядываю рекламных картинок. Но в тот день ноги сами приросли к асфальту. Я вглядывался в пиксельное лицо, задавая себе один и тот же дурацкий вопрос: а вдруг?

И так углубился в себя, что не заметил, как столкнулся с призраком. Так мне сперва показалось.

Она шла навстречу — невероятно высокая, худая. Её длинный серый плащ колыхался, и весь её силуэт плыл над тротуаром, словно не касаясь земли. Точно Призрак из старинной книжной гравюры. Вдруг она резко замерла, не дойдя до меня шага, и уставилась. Я почувствовал холодок под кожей. Мне показалось, что вместо глаз у неё — две тёмные, бездонные пустоты. Она сверлила меня этим взглядом, будто ждала чего-то. А я не мог пошевелиться.

Но потом присмотрелся. Глаза… Они были! Они горели. Серым, холодным пламенем. Чёртово серое пламя! Эти глаза, яркие и живые, словно существовали отдельно от размытого, неясного лица. Вся её фигура слегка вибрировала в воздухе, как мираж. Казалось, ещё мгновение — и она растает.

Потом я списывал всё на усталость. На посттравматический синдром, как говорят обычно. Женщина смотрела на меня так, будто знала меня сто лет. Я уже собрался спросить: «В чём дело?» — но она внезапно, очень плавно подняла руку и длинным пальцем ткнула в небо прямо над нами. Я машинально посмотрел вверх и понял — сердцем, кожей понял, — что прямо сейчас, под этой картинкой с фальшивым счастьем, случится что-то страшное. И будто в ответ моей догадке, над головой что-то громыхнуло, и в ушах, будто в наушниках, отчётливо прозвучало: «Рушится! Всё сейчас рухнет!»

Голос был таким настоящим, таким испуганным и человеческим, что я инстинктивно прикрыл голову руками, ожидая, что на меня, как в дурацком мультфильме, свалится с неба рояль. «Дура, чего стоишь?! Беги!» — пронеслось в голове.

И тут билборд обрушился. Грохот. Туча пыли. Давление. Я был уверен, что мы оба — я и эта странная женщина — накрыты этой железной махиной.

Когда мне удалось разлепить веки, перед глазами плясали рыжие и багровые пятна. Где-то очень высоко висело монотонное, назойливое жужжание — словно под куполом неба затерялась одна-единственная, самая одинокая в мире пчела. Потом жужжание перешло в тонкий, свистящий звук. Он замер на одной пронзительной ноте, и я понял, что это звенит не пчела, а у меня в ушах.

Не знаю, сколько я пролежал в этом свистящем мареве. Пятна понемногу расползлись, и я приподнял голову. Первым делом я стал искать её — ту, высокую. Надеялся, что она успела отпрыгнуть. Но вокруг никого не было.

Я заставил себя сфокусировать взгляд. Прямо передо мной торчал осколок билборда. Дисплей, разбитый вдребезги, но упрямо работающий. С него на меня смотрело расплывшееся, искажённое лицо девушки. В уголку её глаза набегала и медленно сползала алая капля. Потом ещё одна. Они оставляли за собой красные дорожки. И сквозь эти кровавые слёзы густы девушки вдруг растянулись в улыбке — широкой и неестественной. А дорожки мгновенно исчезли, впитались в яркую краску. «Нет, — тупо подумал я. — Это точно не Кира».

В ушах снова нарастало жужжание. Одинокая пчела возвращалась, чтобы забрать меня. И мир поплыл, уходя в тёмную, тёплую воду.

Что было дальше — не помню. Потому что следующий кусок жизни начался для меня только через двое суток. Весь мой мир в тот день разделился надвое. Я чётко помню всё, что было «до». И не хочу вспоминать то, что началось «после».

Глава 2. Раз!

Сколько я себя помнил, со мной приключалось нечто странное. А помнил я себя лет с трёх. Конечно, в три года о таких вещах не задумываешься. Но, подрастая, начинаешь ловить себя на мысли: да что же со мной не так? Почему я не такой, как все?

Я бы, конечно, хотел начать эту историю иначе. Сказать, что меня укусила загадочная радиоактивная тварь из секретной лаборатории, или что я — потомок всесильных инопланетян, затерявшийся на Земле. Как в тех ярких комиксах, что сейчас так любят мальчишки. Но это было бы неправдой. Слишком уж просто и громко.

А у меня всё было тихо. И странно. Со мной обнаружился некий дар. Если это, конечно, можно назвать таким громким и светлым словом. Слово «дар» тут не подходило, оно было каким-то неверным, фальшивым. Отражало всё с точностью до наоборот. Поэтому я потом и придумал ему другое название — «антидар».

Нет, я не был вундеркиндом. Не собирал в десять лет приёмники и не побеждал на олимпиадах. В школе я был серым троечником, самым обычным и неприметным. Моя странность крылась в другом. Дело в том, что со мной никогда ничего не случалось. А если быть точнее — это «не случалось» растягивалось на всех, кто оказывался рядом со мной. Примерно в радиусе двадцати шагов.

Сперва это выражалось в том, что со мной никто никогда не дрался. Никто не задирал, не отнимал завтрак, не ставил подножек. Мальчик, окружённый невидимым коконом полной безопасности, — скучноватое зрелище для того, кто мечтал о бурях и сражениях.

Впервые я по-настоящему столкнулся со своим антидаром в стенах обычной советской школы. Я пришёл туда из своего детсадовского мирка, как и миллионы мальчишек до меня, — с горящими глазами, готовый к открытиям и подвигам. Чёрт, как же мне хотелось тогда стать кем-то настоящим! Героем, путешественником, покорителем космоса. Я тогда ещё не знал, какая странная штука со мной приключилась.

В семье я рос один, братьев и сестёр не было. Поэтому родители уделяли моему образованию много времени. И книги стали моими главными друзьями. Они были проводниками в иные миры, где не было места одиночеству. К началу второго класса я уже вовсю читал и старался каждую свободную минуту удрать во двор — применять прочитанное на практике. Годами позже это мне не раз ещё поможет.

А осознание своей изоляции накатило на меня как раз к восьми годам. Если раньше я мог списать всё на свою собственную отстранённость, то теперь стало ясно: дело во мне. Но совсем в ином.

Учёба давалась легко, многое я уже знал, поэтому часто лодырничал. При желании я мог бы стать отличником, но истории об отважных мореплавателях, индейцах и рыцарях казались куда интереснее скучных учебников. Ещё в садике я обнаружил в себе странную тягу к схваткам. Нет, я не был драчуном. Я просто всегда был готов сразиться с врагами за правое дело. Но была одна проблема — полное отсутствие практики. Врагов у меня не было. На меня никто не нападал.

И вот я решился. Я выбрал свою цель — самого отпетого хулигана нашей школы, которого боялись все, от мелких первоклашек до рослых шестиклассников. Его звали Сашка Воробей. Птичью кличку он заработал после того, как принёс на урок мёртвого воробья и подбросил его в учительский стол. Хвастался, что убил птицу метким броском гальки. И все ему верили. Он и правда был метким, наглым и опасным. Его карманы всегда были полны гладких камешков.

Именно его неконтролируемая жестокость и стала причиной моего выбора. Я надеялся, что такой, как он, уж точно не стерпит вызова и даст мне наконец тот самый бой. Я не мог просто подойти и попросить его меня побить. Нужен был повод. А лучшим поводом было бросить на него неосторожный взгляд на большой перемене. Для Сашкиной затрещины этого всегда хватало.

Я был высоким, но тощим, как щепка. Сашка же, наоборот, был коренастым и сильным для своих лет. Со злым взглядом и закатанными рукавами. Он одним видом своим пугал малышню.

В тот день я извёл всё утро в ожидании. В груди стоял ком, гулко отдававшийся в висках. На большой перемене я долго искал Воробья и нашёл его под конец перерыва возле мужского туалета, в окружении старшеклассников. Пахло жжёной бумагой и табаком.

Я, не раздумывая, подошёл и изо всех сил толкнул его в спину. И зажмурился, ожидая сокрушительного ответа.

Но ничего не произошло. Сашка обернулся. И внутри у меня всё похолодело. Он замер в пол-оборота, уставившись в пустоту слепым, невидящим взглядом. Тишина вокруг стала звенящей и густой. Я снова толкнул его, почувствовав, как по телу разливается странная, холодная ярость. — Давай, начинай! — прошипел я. Но вместо удара Сашка разлепил губы и пробормотал что-то про забытый учебник по русскому. Его фраза прозвучала дико и невпопад. Он будто забыл, где находится и кто я. — Эй! Я тебя толкнул! При всех! — не унимался я, чувствуя, как злость захлёстывает меня с головой. — Давай, дерись! Он стоял безоружный, по-детски беспомощный, а его взгляд был пустым и отстранённым. А потом он вдруг расхохотался. Так жизнерадостно, словно услышал самый смешной анекдот. Его смех в полной тишине прозвучал жутковато. И тут прозвенел звонок. Сашка вдруг сник, его могущество куда-то испарилось. Он стал просто обычным парнишкой, ничуть не опаснее других. Поникший и маленький. Он молча отвернулся и ушёл.

Великий космический хаос не был хаотичнее моих мыслей. «Что это было?» — вертелось у меня в голове. Никто из учителей не сделал мне замечания за крики и мат. Всем было плевать. А мне стало дико стыдно.

После уроков я помчался на школьный пустырь, на условленное (как мне казалось) место дуэли. Пустырь отделялся от школы сквером с высокими деревьями. Там была старая кирпичная арка — пристанище старшеклассников для их тёмных дел. Но мне был нужен не он, а пятачок за ним, где обычно выясняли отношения на кулаках.

Я ждал. Готовый к чему угодно: дать сдачи, получить по первое число, с позором бежать. Но я не был готов к тому, что меня просто никто не ждал. Пустырь был пуст. Ни Воробья, ни зрителей. Шёл противный колючий дождь, ветер пробирал до костей.

Я злился и не понимал. Почему он проигнорил меня? Почему я для него — пустое место? К пустырю подошли трое старшеклассников. — А ну, геть отсюда, мелочь! — крикнул один. Они подошли близко, что-то бурно обсуждая, но вдруг застыли на месте. Замолкли. Уставились в пустоту поверх моей головы, будто ослепли, и молча, не сговариваясь, разошлись в разные стороны.

Мне стало горько и стыдно. Я подумал, что это Сашкина месть — показать мне, что я ноль. Школа — она как кастовая система. В ней у каждого есть своё место. А у меня не было места ни в одной касте. Меня не замечали. Я был призраком.

По дороге домой я увидел, как двое верзил прижали к дереву одного из школьных изгоев — Митьку Курьянова. Неуклюжий, в очках, с лопоухими ушами и дурацким красным шарфом. Он был идеальной мишенью для задир.

Ведомый той же непонятной яростью, я подскочил. — Эй! Отстаньте от него! — крикнул я, стараясь, чтобы голос звучал грозно и по-взрослому. И опять случилось необъяснимое. Оба задиры замерли. Их глаза потухли, взгляды упёрлись в пустоту. Они смотрили сквозь нас с Митькой. И сам Митька смотрел точно так же — слепо и невидяще.

Меня наполнила знакомая ярость. Я даже не думал его спасать. Мне просто дико хотелось подраться. Я ринулся на замерших верзил, сжав кулаки. Зажмурился от порыва ветра… а когда открыл глаза, то увидел, что верзилы куда-то исчезли. Митька, не говоря ни слова, отряхнул пиджак и спокойно ушёл, даже не взглянув на меня. — Хоть бы спасибо сказал, неудачник! — крикнул я ему вдогонку. Но он не обернулся. А я остался стоять под дождём, чувствуя себя призраком, которого облетает даже падающая листва.

Я побежал домой, глубоко уйдя в себя. Ноги несли сами, а в голове шумел ветер странных мыслей. Я был капитаном космического корабля, вождём индейцев… а в тот день — человеком-невидимкой.

На перекрёстке горел красный. Я, не думая, рванул через дорогу. И вдруг увидел, что на меня несётся «Москвич». Я инстинктивно закрыл голову руками, ожидая удара. Но удара не последовало. Я открыл глаза. «Москвич» стоял посреди дороги с заглохшим двигателем. И не только он. Все машины вокруг замерли. Без гудков, без криков. Водители и пассажиры сидели в них неподвижно, уставившись вперёд невидящими, стеклянными глазами. Они смотрели сквозь мир.

Мне показалось, что я умер. Это было видение перед концом. Но дождь-то шёл по-настоящему, колючий и холодный. А пешеходы на тротуарах шли себе спокойно, не замечая ничего странного.

Тут меня впервые охватил настоящий, взрослый, леденящий страх. Он подхватил меня и понёс прочь оттуда, к дому, с одной мыслью: скорее бы домой! Я решил, что это начало конца. Что скоро все люди перестанут меня замечать окончательно и я навсегда останусь в этом призрачном одиночестве.

Но дома всё было как всегда. Родители прекрасно меня видели и даже отругали за невыученные уроки. Здесь, в стенах родного дома, я был обычным мальчиком.

Конечно, никаких супергероев не бывает. Но к тому времени я прочёл достаточно фантастики, чтобы строить самые дикие догадки. Может, я инопланетянин? Но это была чепуха. Я был просто странным.

Те события натолкнули меня на мысль, что эта непонятная ярость, что поднимается во мне, делает меня невидимым для мира. И однажды она может окончательно отрезать меня ото всех. Я решил с ней бороться. А потом случилось то, что перевернуло всё.

Глава 3. Два!

Я по-прежнему считал, что встреча с Митькой была не случайной. Но дни текли, тревога понемногу отступала, и я начал успокаиваться. Со стороны всё казалось обычным: школа, редкие ответы у доски, родительский контроль над уроками.

А внутри поселился холодный страх. Страх, что от моей ярости я могу исчезнуть. И я, боясь стать изгоем, надел маску тихони — не высовывался, не спорил, сидел смирно, подлаживался под всё и пережидал буйные всплески гнева. И едва разум пытался шепнуть: «А проверить?», меня накрывало чувство собственной ничтожности, и в глазах вставало жирное, огненное: «ИЗГОЙ. ТЕБЯ НИКТО НЕ УВИДИТ. НИКОГДА!»

Каждый день после уроков я, опережая одноклассников, мчался к автобусной остановке. Стоял там, зажмурившись, прислушиваясь к стуку в висках, — так я гасил волны ярости. Потом, когда колючий комок в груди унимался и бешеный барабанщик в голове замолкал, я садился на скамейку и наслаждался короткой передышкой. А следом за яростью приходили её младшие братья — обречённость и стыд за свою слабость.

Так прошла вся осень и начало зимы. Пока в один из предновогодних вечеров, по привычке убегая от всех, я не свернул к пустырю и снова не наткнулся на Митьку. Вернее, это он налетел на меня. И мне показалось, что он смертельно напуган.

Сперва я не понял, что поразило меня больше: его перекошенное лицо, отсутствие куртки — лишь светлая рубаха, мерцавшая в морозных сумерках, и длинный красный шарф, волочившийся по земле, — или тёмный силуэт позади него. Тот плыл рядом, не касаясь земли, а поравнявшись со мной, вдруг растаял в воздухе. В тот миг я списал это на игру теней и благополучно забыл на годы.

Пока я соображал, Митька умчался так далеко, что был виден лишь алый шарф. Я, ничего не предприняв, повернул к остановке, как вдруг за спиной снова послышался топот, и меня с тротуара чуть не сбили двое здоровенных парней. Я принял их за учащихся из соседнего ПТУ.

«Взрослые?» — Эй! — крикнул я вдогонку. Но они уже настигли Митьку и схватили его, когда он чуть не кинулся под машину.

Мы звали их «пэтэушники». Хулиганы и сорвиголовы, они никого не боялись, курили у входа в училище, громко ругались, плевали на правила. Их сторонились почти все девчонки из нашей школы, кроме десятиклассниц — те, видимо, любили «плохих парней» и с ними встречались.

Но было одно странное обстоятельство — вся погоня происходила в зловещей тишине. Ни привычных улюлюканий, ни угроз. Казалось, верзилы хотели не напугать, а догнать и прикончить.

Не обращая ни на кого внимания, они потащили Митьку к ближайшим домам. А он, вместо того чтобы вырываться или звать на помощь, обмяк и покорно брел между ними.

«Беги! Давай! Эй, очнись! Ну?!» Я забыл про автобус, замер и смотрел, как двое волокут за собой ребёнка. Очнулся, лишь когда они скрылись из виду.

Снова почувствовав знакомую ярость, я рванул вслед, решив, что должен помочь Митьке. Увидев их, я громко крикнул:

— Митька?! Эй?! Помощь нужна? Он посмотрел на меня и прошептал. Одними губами. Мне показалось, он сказал: «Помоги». — Да, сейчас… Я уже сделал шаг, как он снова еле слышно выдохнул:

— Беги. Исчезнешь.

И это меня остановило. Я отступил. Потому что вдруг ясно осознал: да, прямо сейчас я могу исчезнуть.

В тот миг я не думал о Митьке и о том, что с ним будет. Мне даже в голову не пришло позвать взрослых. И перед тем как уйти, я видел, как Митьку уводят за дома.

Я знаю сейчас, что мог всё предотвратить, но тогда сбежал, поверив Митькиным словам. Это был мой выбор.

А Митьке не повезло. Он пролежал в больнице почти три недели. Оба верзилы оказались не пэтэушниками, а студентами института. Их поймали с поличным во дворе того дома. Но они клялись, что не трогали мальчика.

Один из них, растерявший весь свой свирепый вид, хлюпая носом, говорил Митькиным родителям, что видел мужчину — огромного, под два метра ростом. Тот подошёл к ним на остановке и что-то предложил. Но студент напрочь забыл, что именно, запомнил только его улыбку. Ему, понятное дело, не поверили. Слишком уж похоже было на бред и отмазку.

Семья Митьки после случившегося переехала в другой район. Позже, осознав свою ошибку, я пытался что-то исправить, но чувство вины навсегда осталось со мной. Тот зимний вечер запустил цепь событий.

Лишь много лет спустя я узнал, что студент говорил чистую правду. Но тогда до этого было далеко. В тот вечер я свернул не на ту дорожку и с тех пор постоянно сворачиваю в самые тёмные и неприглядные места.

Хотя время вспять не повернёшь.

Через две недели я попытался извиниться перед Митькой, а спустя ещё три мы стали не разлей вода. Он оказался совсем не таким, каким я его представлял.

В тот первый раз он с недоумением смотрел на мои попытки вымолить прощение. — Эй, я не звал тебя на помощь, ты чего? Тебя бы я уж точно заметил.

— А как же твои слова, что я исчезну?

— Чего? С чего бы я нёс такую чушь? С чего бы тебе исчезать?

Я не мог сразу рассказать ему о своих страхах. А Митька сказал, что видел… Призрака. — Там был, понимаешь, странный парень. Сперва я не разобрал, но кажется, он был чернокожим. Ну, негр, как в кино. Может, африканский студент… Взрослый, высокий. Я его запомнил, потому что он был странно одет. В старомодную франтовскую одежду. Фрак, как у Пушкина. Чёрный фрак, а в руке трость. Изогнутая, красивая, — Митька взмахнул рукой, показывая изгиб, — В другой он держал шляпу, типа цилиндр. Я удивился: на улице зима, а он в таком виде… А потом как закричу ему: помоги, помоги…

Но я точно помнил, что Митька не кричал, а шептал. И вокруг не было других взрослых, кроме тех двоих. Ни в шляпе, ни без. Ни белых, ни чернокожих. Я списал всё на шок — в такой ситуации мозг мог выдать что угодно.

Поэтому я не стал спорить.

— Чувак, может, это был сам Пушкин? Митька рассмеялся, а я пообещал, что в следующий раз не отступлю. Он усмехнулся: «Нет уж, обойдусь без следующего раза».

Я хотел бы рассказать ему тогда о своей тревоге, но не решился. Зато это подтолкнуло меня проверить: действительно ли мне грозило исчезнуть? И я выбрал для этого самый опасный, но верный способ…

Всё провернулось ранним апрельским утром. Пришлось прогулять уроки, что было несложно. Доехал до центра на «перекладных», опасаясь встретить соседей. Тётя Зоя, наша соседка, могла наболтать родителям, что их сын шляется без дела. Хотя я понимал, что тёте Зое было плевать, но детская, заученная часть меня твердила: «Прогульщик — это преступник. Ты подведёшь родителей».

Чтобы отвлечься от волнения, забежал в магазин, купил ирисок и, набив щёки, добрался до нужного места.

«А вдруг Татьяна Васильевна вызовет меня к доске?» Но я успокоил себя: меня вызывали раз в месяц, а это было позавчера.

Тогда у остановок стояли телефонные будки. Делов-то — бросить монетку, набрать номер. Когда ответил секретарь, я неуверенно кашлянул в трубку, сказался больным и сообщил, что с разрешения мамы остался дома.

Я боялся, что секретарь спросит, почему звонит восьмилетка, а не родители, но на том конце лишь сухо выдохнули: «Конечно. Выздоравливай» — и раздались гудки. Думаю, она забыла обо мне, едва положив трубку.

С чувством выполненного долга я пешком добрался до улицы Чкалова. Она была куда шире нашей Сущёвской — самой широкой из известных мне.

Стоило ступить на проезжую часть, как меня обдало тёплым ветром. Мимо промчалась белая «Волга», заставив замереть. В висках застучало: человека запросто может сбить машина, а здесь их десятки. Другого бы это остановило, но не меня.

Я собрался с духом и пошёл вперёд. Лоснящийся асфальт блестел, я смотрел только под ноги, боялся поднять глаза и, чтобы сосредоточиться, считал шаги.

«Не смотреть на машины! Не смотреть!»

Шёл, как канатоходец, по воображаемой линии. Было так страшно, что сердце стучало где-то в запястьях.

«Пять шагов. Не смотреть. Ещё пять. Не смотреть…»

Я инстинктивно сжимался, ожидая крика: «Ребёнок на дороге! Сообщите в милицию!» Мне казалось, я слышал эти голоса. Но, останавливаясь, понимал, что выдумал их, а вокруг — лишь городской шум да стрекот стрижей.

Я сделал ещё десяток шагов и позволил себе оглянуться. И только тогда понял, почему так слышны птицы. Улица Чкалова — это всегда грохот, но не сейчас.

Машины встали по обе стороны от меня. Одни уже остановились, другие тормозили. Мне снова показалось, что время остановилось. Водители и пассажиры замерли, чего-то ожидая.

Я стоял посреди широкой улицы и в недоумении смотрел на них. Ни гудков, ни криков, ни ругани. Сколько так простоял — не помню. Потом, преодолев шок, подошёл к одной из машин. Её водитель — полноватый лысый мужчина — смотрел перед собой, будто ничего не случилось. Он моргал, лицо его было спокойно, руки лежали на руле. Так выглядят люди, которые не ожидают внезапной остановки посреди дороги.

Я тогда ещё не видел фильма «Похитители тел», но, пожалуй, это было самое точное сравнение. Люди в машинах походили на кукол с пустыми глазами, которых инопланетяне подбрасывают вместо настоящих.

Я пялился на них, собираясь с мыслями, и был чертовски возбуждён. Зубы стучали о зубы, но это было…

«Охренительно странно. Что происходит?» — подумал я и двинулся дальше.

Тротуар приближался, и пешеходов тоже ничуть не смущала пробка. В те годы заторы были редкостью и должны были привлекать внимание, но людям было плевать. Они вели себя так, будто ничего не происходит.

«Эй?! А как же ребёнок на дороге?»

Реакция пешеходов поразила меня сильнее, чем замершие машины.

Люди на тротуаре отозвались в моей душе куда сильнее, чем запертые в железных кабинах водители. И снова, как холодный ветерок, скользнула догадка: я становлюсь прозрачным, как стеклышко, выброшенное морем на песок. Я тут же оглядел себя с тревогой, даже ущипнул за мизинец до красноты. Было больно. Значит, я существовал. Конечно, я не сразу сообразил, что именно остановило поток машин, — странно было бы ожидать от мальчишки верного анализа. Но меня и вправду не замечали. Не потому, что я исчез, а потому, что я был… неуязвим.

Впрочем, кто сказал, что второклассник обязан находить верные ответы?

Докучливый страх отступил, растаял, как дымок. И, убедившись, что ни один из водителей, ни один пешеход не крикнет мне вслед, не обругает и не потащит в детскую комнату милиции, я не спеша перешел на другую сторону. И едва я ступил на противоположный бордюр, как машины, словно по волшебству, ожили и понеслись дальше. А я благополучно добрался до дома.

С того дня я перешел еще несколько улиц в неположенных местах. А как-то раз, проходя мимо уличной потасовки, я заметил, что при моем приближении дерущиеся вдруг разошлись в стороны, будто ветром развеяло, позабыв о причине ссоры. Потом я провернул еще пару экспериментов с машинами и окончательно убедился: едва мне грозила малейшая опасность, все вокруг замирало, а люди теряли свои намерения, позволяя мне беспрепятственно пересекать любое пространство.

После этого я успокоился. Родители по-прежнему ворчали за проделки, одноклассники здоровались за руку, и я не превратился в «Человека-невидимку» из романа Уэллса. И уж конечно не умел проходить сквозь стены.

Но я, разумеется, не смог удержаться и не воспользоваться своей удачей. И когда на перемене мне повстречался Сашка-Воробей, я решил отомстить ему за свой прежний, оказавшийся ложным, страх. Вновь испытал ту странную, холодную ярость. Наговорил ему всяких гадостей и, глядя, как его глаза становятся пустыми и слепыми, ловко связал шнурки на его ботинках. Он грохнулся тогда на пол прямо перед всем классом, и взрыв гогота стоял под самыми потолком старой школы.

А я впервые поймал себя на мысли, что она, эта ярость, ведет меня по очень дурной дороге. Меня спасло лишь то, что я не был готов к по-настоящему жестоким поступкам. Только по ночам мне стали сниться кошмары, где я творил что хотел, безнаказанно и страшно. Я просыпался от собственного крика, а новый день приносил с собой хорошие, светлые мысли, и я старался забыть эти сны.

Так прошло несколько лет. Постепенно я изучал свою особенность. Мою ярость. Она копилась где-то в глубине, позволяя вызывать спонтанные круги безопасности вокруг себя. Но чем чаще я прибегал к ней, тем труднее было ее усмирить, запрячь обратно. Человек ко всему привыкает — привык и я к своей странной силе. К тому времени я уже перешел из начальной школы и дорос до того возраста, когда не просто копишь вопросы, а пытаешься найти на них ответы.

А когда я заканчивал шестой класс, к нам пришла новенькая. Дочь известных телеведущих, она переехала в Москву из Питера (из Ленинграда, конечно — тогда он еще был Ленинградом). И с ее появлением жизнь моя перевернулась, а я получил пропуск в собственный ад.

Конечно, ни один пацан в такие годы не признается, что влюбился с первого взгляда. Но проклятая химия и бушующие гормоны сделали свое черное дело. Я не мог оторвать от нее взгляда. А она, как это водится, меня совсем не замечала.

Впрочем, меня утешало одно: для ее ясных глаз все остальные парни в классе были точно так же невидимы.

Глава 4. Селен

Вообще-то у моих родителей было неплохое чувство юмора. Но в день моего появления на свет оно им, видимо, изменило. Оба они трудились в Центральном научно-исследовательском институте химии и механики, познакомились ещё в МИФИ, и к рождению долгожданного младенца подошли со всем пылом юных учёных. И полным отсутствием юмора.

Короче, меня назвали Селен. Поскольку родился я в июле семьдесят восьмого, а они, как я сказал, были химиками, мне досталось имя в честь ядовитого неметалла с атомным весом семьдесят восемь целых девяносто шесть сотых.

С тем же успехом меня могли наречь Бромом, Хромом или Криптоном. Но родители углядели в цифрах атомной массы счастливую дату. Не знаю, выбирали ли они элемент за его свойства и ждали ли, что эти свойства перейдут ко мне, но обрекли своего ребёнка — то есть меня — на жизнь с самым нелепым именем на свете.

Мама потом объясняла: они хотели подарить мне необычную судьбу. «Чтобы ты выделялся, сынок, чтобы стал не таким, как все». Что ж, мама, ты своего добилась.

Корионов Селен Александрович. Все части моего имени спорили друг с другом и сообща выталкивали меня из обычной жизни.

Я и правда выделялся. Только с обратным знаком. Имя ли виновато или что-то иное, но получился я странным. Это факт.

Новенькая девчонка с первого взгляда (да и со второго) была потрясающей. На неё сразу же обратили внимание все — наш класс, вся параллель, даже старшеклассники. Её платиновые волосы сводили с ума мальчишек, а открытая улыбка и огромные, казалось, голубые глаза нервировали одноклассниц. На самом деле глаза были скорее серые, но волосы придавали им особый оттенок. Но в отличие от всех, я влюбился в её ум.

Хотя тогда и не понимал, что это оно. Родители назвали бы это коктейлем из адреналина, серотонина и дофамина. А для меня она стала причиной самого первого, совсем уж неплатонического, смятения.

Вёл я себя, как полагается в таких случаях среди школьников: делал вид, что ничего не происходит. Друзей у меня не было, если не считать Митьку, но и врагов тоже, так что всё своё внимание я переключил на неё.

Помню, как впервые подошёл, ожидая, что она просто не заметит меня. Опыта общения с девчонками у меня было мало — пара фраз с одноклассницами, «здравствуйте» классной руководительнице Татьяне Васильевне и, конечно, мама. Так что, ни на что не надеясь, но собрав всю свою смелость, я решился.

Я ещё до конца не разобрался, как именно на людей действую. Догадывался, что становился невидимкой, когда рядом вспыхивала ссора или возникала опасность. Но полной уверенности не было. Боялся, что новенькая опешит от моего вида, и всё — пиши пропало, мгновенный игнор мне обеспечен.

Я так переживал, что у меня вспотели ладони. Пригладил свои вечно торчащие вихры, расправил мятый воротник рубахи. Я выработал свой стиль — «достало заправлять чёртову рубаху, буду носить как хочу». Выглядел я неряшливо, но до того дня мне было плевать.

Вряд ли новенькая ждала, что к ней кинется какой-то чудак. Она вошла и села на свободное место — спокойная и невозмутимая. Выделялась на фоне других этой взрослой, несуетливой уверенностью.

Её холодноватая отстранённость поражала. Местные «альфа-красавицы», как я их мысленно окрестил (после прочтения у мамы в журнале отрывка из Хаксли), шептались, недоумевая. Позже, впрочем, новенькая «прибрала» их к рукам, и те стали «бета-обычными».

Я не умел скрывать интереса, а её отстранённость лишь подогревала его. Она была здесь чужой, но умение держать удар меня в ней привлекало. Всё в ней — манера держаться, говорить, просто двигаться — выдавало «чужачку». Я еле дождался звонка, чтобы ринуться к ней. И, разумеется, заметил, что желающих оказалось немало.

В классе я сидел на «Камчатке» — задних партах, куда ссылали отстающих и тех, кому было плевать на учёбу. Вроде меня. Там, прикрываясь спинами одноклассников, я читал фантастику. Учился я легко, но к доске меня вызывали редко, вот я и балбесничал.

В тот день читать не получалось. Я решил не мешкать. И когда урок кончился, встал, потянулся для виду и, приведя себя в относительный порядок, рванул через весь класс к Кире, стараясь обогнать возможных соперников.

Да. Кира Баталова. Так её звали. Мой бессрочный билет в самую пучину.

Я успел. Староста класса опоздал на секунды. Правда, я не придумал ничего умнее, чем протянуть ей для рукопожатия свою растопыренную пятерню. Она посмотрела на ладонь, потом на моё лицо — и протянула руку в ответ.

Её ладонь была тёплой и мягкой. Незнакомое чувство. Я никогда так не здоровался с девчонками. Щёки моментально залил румянец. Горели уши.

Диалог завязался дурацкий, но он состоялся. Она отреагировала, а я пережил свой катарсис.

— Эй, привет. Ты откуда к нам?

Я прекрасно знал, откуда она.

Она не рассмеялась, не съязвила, а спокойно сказала:

— Привет. Из Ленинграда. Родители переехали. — Она с лёгкой усмешкой пожала плечами. Получилось у неё по-взрослому. Так мама усмехалась, обсуждая работые проблемы. — Ну, а мне куда деваться? Пришлось с ними.

В глазах мелькнула взрослая, не по годам, горечь и тут же пропала. Она смотрела на меня невозмутимо, а я не знал, что сказать. Любой другой на её месте смутился бы, начал бы заигрывать или замкнулся. А занервничал я. Кире же, похоже, было плевать на церемонии. Она сама правила своим миром, и это нас роднило.

Её сверстницы так себя не вели. Новенькая была самоуверенна с первого дня. В её взгляде читался опыт, которого не могло быть. В ней жила прирождённая харизма.

Повисла пауза. Я уже собрался трусливо ретироваться, растеряв весь запас смелости, но вдруг она продолжила:

— Я Кира Баталова. Давай знакомиться…

А я не сумел выдавить ничего внятного или остроумного, чтобы удержать её внимание. Позже я много раз прокручивал эту встречу в голове, придумывая эффектные фразы, от которых она бы сразу кидалась мне в объятия.

Помню, пробормотал, теряя последнюю самоуверенность:

— Селен... Корионов.

Произнёс своё имя, готовый провалиться сквозь землю. Родителей я любил сильно, но собственное имя ненавидел.

— Селен? Серьёзно? — Она прищурилась, показалось, даже напряглась, но не отвернулась и улыбка не сползла с её лица. И я впервые в жизни мысленно поблагодарил всех богов и лично Дмитрия Менделеева.

— Это же химический элемент.

— Да, он самый. Мои родители — отличные химики, но шутники ужасные.

Я надеялся, что разговор продлится до конца перемены, раз уж я привлёк её внимание. Но случилось то, чего я опасался. Кира вдруг отвернулась, вернулась к парте, открыла учебник и уткнулась в него. А я остался стоять, не зная, что делать — говорить ещё или уходить. Понял, что лучше уйти.

Причина такой резкой перемены была всегда одна — где-то рядом вспыхивал конфликт или драка. Хотя виной мог быть и мой собственный гнев. Неважно. Любой негатив, грозивший мне, заставлял опасность исчезнуть. А вместе с ней из виду пропадал и я.

Я до конца не понимал, почему так происходит, но знал, что незримость моя имела радиус — шагов двадцать.

И хотя я вроде привык к такому — к стекленеющим взглядам, к людям, замирающим в момент ссоры, — холодок каждый раз бежал по спине, когда я пытался разгадать эту загадку. Что со мной не так?

Обычно всё кончалось быстро, на раз-два-три. Но смущало другое: в такие мгновения люди видели что-то, чего я объяснить не мог. Более того, они взаимодействовали с ЭТИМ, вступали с КЕМ-ТО в контакт.

Чтобы понять, я начал записывать наблюдения в блокнот. И к седьмому классу, не считая случая с Митькой, таких случаев набралось с два десятка.

Но именно в тот день, когда Кира вернулась к учебнику, а я — на свою «Камчатку», меня осенило: а что, если самому спровоцировать конфликт? Как я проделал это когда-то с Сашкой-Воробьём?

«Я бы мог до неё дотронуться. И даже сесть рядом! Я мог бы…»

И одного этого простого желания хватило, чтобы я разделился надвое. Одна половина одёрнула: плохая мысль. А вторая — исторгла на свободу безнаказанное чудовище, которое я позже назвал Альтер-эго. Эта новая часть меня жаждала власти и исполнения желаний. Немедленно! И она подсказала: использовать то, что я потом назову «антидаром», в своих интересах.

Кругом стоял солнечный май, на носу были переводные экзамены.

«Пора тебе поработать на меня!» — решил я. И мой антидар наконец заработал.

Глава 5. Три!

Тот год запомнился мне переименованием Ленинграда. Город на Неве стал Питером, а новая одноклассница, приехавшая оттуда, — Кирой из Питера. Её отца, ведущего с экрана новости, знала вся страна. Но сама Кира, хоть и приехала из другого, блестящего мира, обставленного гостиницами и аэропортами, не кичилась этим. Она вошла в наш класс легко, будто распахнула знакомую дверь. И все сразу потянулись к её взрослой, не по годам, рассудительности. Кира знала ответы на вопросы, о которых мы лишь догадывались. К ней шли за советом, её звали на прогулки, ей просто внимали, разинув рты.

Мне нравилась аура мира вокруг неё. Но я, как и любой мальчишка в том возрасте, дичился и боялся себя выдать. Потому заставлял себя не смотреть в её сторону. А чтобы заглушить странное смущение, всё глубже уходил в свой антидар. Искал ссоры, затевал мелкие стычки — лишь бы не думать о ней. Порой в голову приходили тёмные мысли о чём-то по-настоящему запретном… но внутренний компас, спасибо ему, не давал свернуть на ту дорогу.

Изредка, в водовороте школьных дней, я урывал минуту, чтобы перекинуться с Кирой парой слов на перемене. Но после каждого такого «привет — пока» уши пылали жарким огнём, а загривок покрывался испариной. И я избрал мучительную тактику — держаться от неё подальше. Мне казалось, стоит лишь заговорить чуть дольше, и все сразу увидят мою втрескавшуюся по уши душу.

Со стороны же выходило всё наоборот. Она всегда была в кругу ребят, и лишь один я упрямо молчал, не подходя ближе чем на десять шагов. К тому же на носу были экзамены, и всё свободное время я проводил в библиотеке. К счастью, Кира туда не заглядывала.

Спасаясь от мыслей о ней, я уходил в мелкие, почти невинные шалости — прятал мелки, менял тетради на контрольной, разрисовывал поля в идеальных конспектах выскочки Серёги. Тот был педантом, и мои каракули сводили его с ума. Как же я тогда не знал, что именно этот Серёга позже окажется рядом в час беды и поможет восстановить справедливость…

А по вечерам, обложившись словарями, я пропадал в читальном зале районной библиотеки. Вместе с математикой и историей штудировал науки, которых не было в расписании, пытаясь понять природу своего дара. В мире столько научных феноменов — где-то же должно было найтись что-то похожее!

Я читал запоем. И к экзаменам был готов куда лучше иных отличников. Книги были моим убежищем, крепостью с высокими стенами. И за этими стенами я всё яснее понимал: природа не создаёт людей неуязвимыми, как не создаёт их в единственном экземпляре. Но со мной, видимо, случилась какая-то ошибка. И природа сама не знала, что со мной делать.

Первый экзамен — математика — начинался в девять. Я нарочно вышел позже, чтобы срезать путь через оживлённую Сущёвку, в том самом месте, где не было ни одного зебры.

Стояла непривычная для утра жара, какая-то природная аномалия. Но на погоду я не обращал внимания. Выбежал из двора на проезжую часть, не сбавляя шага. Мой желудок больше не сжимался от старого страха — от ожидания, что удар лобового стекла размажет меня по асфальту. Мой невидимый щит работал. Машины замирали, послушные какой-то неведомой силе. Отличалось лишь то, что машин стало больше, и среди них всё чаще мелькали иномарки.

Всё повторялось. Я шёл, а поток замирал. Люди в салонах смотрели слепыми глазами вперед, будто жили в иной реальности, невидящей меня.

Но в то утро я впервые подумал: а что, если шагнуть машинам навстречу? Не ждать, а пойти напролом?

С этой мыслью я дошёл до разделительной полосы, остановился, глянул на часы — «Электронику-5», подарок отца на день рождения. Я гордился ими и всегда, проверяя время, чувствовал себя взрослее.

Машины снова встали, выжидая. Я шагнул им навстречу. И тогда водители, к моему удивлению, осознанно дали задний ход. Я сделал ещё шаг — они отъехали ещё. Я измерил скорость улицы не в лошадиных силах, а в своих шагах. Мне стало смешно. Я поддался импульсу и ударил ладонью по капоту ближайшей машины. Она дёрнулась назад, точно испуганное животное.

Я без страха глянул на тротуар и крикнул:

— Эй! Я тут! Смотрите! Эй?!

Но люди не замечали меня. Для них это утро было обычным. Только не для меня.

«Обалдеть! Да я же здесь! Вы что, не видите?!»

Я снова взглянул на часы. Чёрт, я опаздывал! Но настроение моё взлетело до небес. Чёрт побери, я и вправду неуязвим! И, как любой ребёнок, с выводами я поторопился. Решил задачу с ошибкой.

В класс я ворвался, когда все уже сидели. Спустя сорок минут, сделав четыре задания из пяти, я заскучал. Уставился в окно, думая, чего бы такого учудить. В голове роился десяток дурацких идей. Я выбрал одну.

А что если…

Потянувшись, я поднялся с места. Я утешал себя мыслью, что Дмитрий Николаевич, наш математик по прозвищу Крепкий Старик, всё забудет, как всегда. Но и тут я поторопился с выводом.

Мне давно хотелось это сделать — встать перед всеми и высказать. О их дурацких привычках, раздражающей болтовне. Послать куда подальше с их ничтожными проблемами: «Ой, Светка в новой юбке!», «Серёга, ты видел, как Кинг-Конг заехал тому в морду?», «Колька, дай списать, дай!», «Девочки, а новый физик такой классный!», «Это цвет индиго? А что такое индиго?», «Зачем учить историю и стихи про Буревестника, если скоро компьютеры всё решат?».

Они ведь даже не слышат друг друга.

А для моего плана требовалось малость — призвать свою ярость (а это получалось всё лучше), а затем… исчезнуть.

Ярость приходила легко. Стоило лишь вспомнить, что с Кирой мне ничего не светит, и мир сразу охватывало пламенем обид и грёз. Я вышел к доске — невидимый и безнаказанный. Хотя позже, на перемене, Крепкий Старик отозвал меня в сторону и строго сказал, чтобы я больше не прыгал по классу, как мартышка. А если есть проблемы — чтобы шёл к директору, потому что «прыжки из окна — это никуда не годится!»

Вряд ли моё лицо выразило всё смятение, что я испытал. Я не смог вымолвить ничего, кроме бестолкового: «Да-а…». Мысли неслись вихрем: «Он меня видел? Но почему прыжки из окна? С шестого этажа? Он решил, что я спрыгнул и остался жив?»

Учитель ушёл, а я остался стоять, пристыженный, с одной мыслью: он увидел что-то другое, невероятное. Но не усомнился в этом. Будто сигануть с шестого этажа на уроке — дело обыденное.

Что же вышло? Я вышел, закричал, запустил цепную реакцию. Защита сработала — выбросила меня из поля зрения всех. И вот я шагаю между рядами, купаясь в тишине и вседозволенности, пока не поравнялся с партой, где сидела Кира…

На её плече лежала светлая прядь. Идеально отглаженный жакет, глаза, смотрящие в никуда, и лёгкая полуулыбка. Я обрадовался, что ей снится что-то хорошее. Не сдержался, подошёл ближе, осторожно дотронулся до её волос. Они были на удивление жёсткими. Кира дёрнула плечом, будто сгоняя муху, потом подняла глаза и… взглянула прямо на меня. Я дёрнулся в сторону. Мне на мгновение показалось, что она меня УВИДЕЛА. Но взгляд её уплыл в сторону, вернулся к задачам. И я впервые подумал о безнаказанном поцелуе.

Я отошёл. Взгляд мой упал на Кольку, сидевшего рядом. Обычный тихий троечник, такой же неприметный, как я. Он тоже забил на уроки и ходил в школу, будто отбывал повинность. На его лице была паника: в экзаменационном листе решены лишь две задачи, и то кое-как. Я уже хотел отойти, но взял его ручку и вписал решения ещё пары номеров. Этого хватило бы на твёрдую тройку. Возвращая ручку, я поймал себя на мысли: мне нравится быть невидимкой.

Но реакция Кольки была странной. Он поднял голову, уставился на меня. Его глаза округлились, а на лице появилось такое откровенное отвращение, будто он увидел нечто мерзкое. И мне стало не по себе, словно он спроецировал на меня свой ужас.

Я стал замечать, что одноклассники видят разное. Побрёл по рядам, следя за их реакцией. Одни хмурились, другие усмехались, третьи явно пугались чего-то. И я не понимал, отчего это.

К тому дню я уже уяснил: каждое моё «исчезновение» имело свой срок. Чем слабее была вспышка ярости или опасность — тем короче период невидимости. Чем серьёзнее конфликт — тем дольше меня не видели.

Порой я думал: окажись я в Хиросиме в тот страшный час — что бы случилось? Зависла бы бомба в небе? Отказал бы мотор у «Энолы Гей»? Мог ли я влиять на такое? Бывают ли обстоятельства, где мой антидар бессилен? Ответов не было.

Я искал их сперва в «жёлтых» газетках, печатавших байки про НЛО, Бермудский треугольник и призраков. Но истории были тупыми и нелогичными. Я махнул на них рукой и переключился на научные журналы в Ленинке. Их язык был мне не всегда понятен, но я надеялся: читая их, я хоть на шаг приближусь к разгадке.

Мой антидар не был похож на суперсилу из комиксов. Всё, что он мог — гасить мелкие стычки, останавливать машины, позволять подшучивать над одноклассниками. Никакого телекинеза или пирокинеза, о которых я потом читал у Кинга. Это была странная физика. Конфликт, помноженный на незаметность, равнялся моей безопасности.

В тот день, ближе к концу экзамена, я снова обернулся на Киру. И подумал, что готов перемахнуть через парты, оказаться рядом и, не сдерживаясь, безнаказанно поцеловать её в чуть приоткрытые губы. И, если бы действие дара не закончилось в тот миг, я бы так и сделал. Эта нечаянная мысль натолкнула меня на другую: если раздвинуть границы антидара, можно творить что угодно. Но для этого нужен был сообщник.

Я не знал, можно ли показать другому человеку то, что вижу я, когда включается мой дар. Но следующую неделю я потратил на поиски этого способа. В итоге способ я придумал. Пока лишь в теории. И не знал, сработает ли он.

Глава 6. Митька

Дорога к Митьке была долгой — через пол-Москвы, на самый её край. Полтора часа пути. Но я не роптал. Потому что путь мой пролегал через особые территории, где улицы были звонкими от разбитых стёкол, а воздух пах пылью и тревогой. Там частенько гремели разборки, сверкали искры от случайных ножей, и я, прячась в подворотнях, практиковался. Притихало всё в радиусе двадцати шагов от меня. Ровно на двадцать пять часов. Это был максимум. Чаще — и меньше.

Митькин район, Лефортово, был куда суровее нашей тихой Марьиной Рощи. И я ездил туда каждые выходные, каждый раз сжимая в кармане заветную уверенность: сегодня скажу. Сегодня открою ему свою странную тайну. Но язык не поворачивался. Боялся, что Митька не поверит. А бояться было чего — проверка задумывалась опасной.

Митька был старше меня на два класса и заканчивал девятку. Он был «заучкой», ходячей энциклопедией, а я — тихим, замкнутым пареньком. Но мы как-то незаметно и крепко сдружились. Он стал для меня тем старшим братом, которого у меня не было. В те дни он грыз гранит наук, а я, уже свободный от экзаменов, лодырничал и мотался к нему, пока мои родители пропадали в своей лаборатории.

И вот, предупредив его по телефону о серьёзном разговоре, я в пять пятнадцать уже стоял у «Авиамоторной». Я не спешил. Широкие дороги, вроде Шоссе Энтузиастов, давно уже не пугали меня. Я шёл наискосок, сокращая путь, из точки «А» в точку «Б». Будь у меня тогда смартфон, всё было бы проще. Но его не было, и доказательства приходилось добывать иначе.

Я вышел к Лефортовской толкучке — рынку, где «челноки» торговали заморским барахлом. Но меня манил сюда не ширпотреб. Толкучка была моим полигоном, моей библиотекой странных умений. И в тот день не пришлось долго ждать. Двое алкашей у лотка уже замахивались друг на друга. Но стоило мне подойти, как злоба их погасла. Они опустили руки и, пошатываясь, разошлись в разные стороны, будто завод у них кончился. Я снова подумал: «Эх, Митька этого не видит…» И снова удивился своему прежнему страху.

К Митьке я ввалился, наконец собравшись с духом.

— Кажется, я знаю, как тебе показать, что я вижу, — выпалил я с порога.

Но он не удивился. Не засыпал меня вопросами. Он лишь покачал головой:

— Шутка, если её повторять, становится не смешной.

— Так я о серьёзном!

— Сел, тебе самому не надоела эта игра? Ты немного циклишься.

— Стоп, Мить. Я покажу тебе… Всё.

Я не ошибся — он не верил. Говорил о теориях вероятности, о правилах движения для «лосей» вроде меня. Я вспомнил историю про какого-то мужика в шляпе, которого ему когда-то привиделось, и ему стало неловко. Но я стоял на своём. И тогда, выдохнув, я сказал самое главное:

— Ты прав. С моей головой кое-что происходит. И я нуждаюсь в твоей помощи, Мить! Ты должен мне помочь!

Митька не был бы Митькой, если бы не доверился.

— Ладно, Селен, тебе бы книжки писать. Давай, показывай свои эмпирические факты.

Через полчаса мы были на месте. И тут меня впервые за долгое время охватил жуткий страх. «А что, если не сработает? Что если Митьку размажет, а меня нет? О чём я только думал?!» Ответственность за другого обрушилась на плечи, как летний ливень. Но я был упрямым эгоистом и послал все страхи к чёрту.

Мы подошли к широкому перекрёстку. Машин было много.

— Ты готов? — спросил я, глядя на дорогу.

— К чему? — он смотрел на меня с оторопью.

— Довериться. И не отступать ни на шаг.

Он смотрел на меня, как на безумного.

— Ты хочешь выйти на дорогу? Без светофора? Серьёзно?

— Да, — кивнул я. — Именно.

Он отпрянул, рассердился. Но я вцепился в его руку и потащил за собой.

— Сел! Нет! Стой! Отпусти!

В этот момент длинный «Опель» обдал нас горячим ветром. Митька орал, пытался вырваться, но я держал его мёртвой хваткой.

— Всё нормально! За мной! След в след! Не оборачивайся! Не смотри!

Я тащил его, а он волочился следом. Мы черепашьим шагом добрались до разделительной полосы. И вдруг поток машин иссяк. Дорога опустела. «Что за чёрт? Здесь же всегда плотно!» — мелькнуло у меня. И тут вдали показалась красная точка. Она росла, превращаясь в «Москвич», который нёсся на нас, не собираясь тормозить.

Желудок ушёл в пятки. Я стиснул Митькино запястье, зажмурился и замер. Но вместо удара раздался оглушительный визг тормозов. «Москвич» замер в сантиметре от нас.

Я открыл глаза и повернулся к Митьке. Он стоял с лицом человека, увидевшего всадников Апокалипсиса.

— Что ты творишь, Селен? Нас же чуть не…

— Ты меня видишь? — перебил я его.

— Что? Вижу, конечно…

— Сейчас ты веришь мне?

Он смотрел на застывшие машины, на водителей с остекленевшими глазами.

— Никто не реагирует… — прошептал он.

— Эмпирика и практика. Всё, как ты любишь.

Я сделал шаг вперёд — машины, как по команде, подали назад.

— Видишь? — я уже кричал от восторга. — Ты видишь? Это нормально?!

Он молчал, не в силах вымолвить ни слова. Он озирался на людей на тротуарах, махал им рукой — но никто не оборачивался.

— Мы… исчезли? Время остановилось?

Я твёрдо знал, что нет. Время текло, как всегда, замирало лишь всё внутри нашего незримого круга. Это всё делал я! И я гордился этим.

Когда доказательств накопилось с избытком, мы рванули к тротуару. И едва ступили на него, как движение машин возобновилось.

Митьку скрючило от тошноты.

— Тошнит меня, блин…

— Прости, Мить, я не хотел.

Его вырвало.

— Ну ты даёшь! — выдохнул он, выпрямляясь. — Как ты вообще догадался, что они остановятся?

— Случайно. Однажды просто произошло.

Мы шли обратно через подземный переход в гробовом молчании.

— Дай мне время всё обдумать, Селен, — сказал он на прощание, пожимая мне руку. — И не делай пока ничего такого… безопасного. Как доберёшься — звякни.

— Со мной ничего не случится, — попытался я успокоить его.

— Пока не выясним — никакой ты не безопасный, — его голос вновь стал твёрдым, старшим.

Я кивнул, махнул рукой и побежал к метро. Его мир в тот день перевернулся. Мой же остался прежним.

Дома меня ждала разгневанная мать. Её глаза метали молнии.

— Мам, я к Митьке ездил! Физикой занимались! — соврал я, глядя на своё бледное отражение в зеркале, на торчащие вихром волосы. Я быстро чмокнул её в щёку, чтобы развеять гнев, и подумал о Кире… Сразу стало теплее на душе.

Пока я уплетал ужин, крутанул телефонный диск.

— Привет, Мить. Я дома, всё нормально.

В трубке послышался его взволнованный шёпот:

— Сел, я не знаю, что происходит, но у меня родилась одна идея. Послезавтра встретимся и поговорим.

Глава 7. Первое преступление

Всё утро я размышлял о том, что же надумал Митька. Впереди были долгие каникулы, и, валяясь в кровати, я лениво перебирал в голове планы на это безмятежное время.

«А что, если я вовсе не влияю на человека, а просто втягиваю его в свой «ближний круг»?» — в голове всплыло воспоминание: красные следы от моих пальцев на запястье Митьки. «Может, всё вышло случайно?»

Но чего я не мог — так это сидеть сложа руки в ожидании Митькиных решений.

Я встал, умылся и выскользнул на улицу. Наступило настоящее лето. Солнце раскалило асфальт, и даже ранним утром стояла изнуряющая духота. Даже вездесущие воробьи попрятались. Я всегда сторонился открытого солнца — оно действовало мне на нервы. Из-за этого я отождествлял себя с Белой Лугоши из «Дракулы» — древним уродливым вампиром. В этом была своя правда: моя бледная кожа в сочетании с чёрными волосами и белой футболкой вызывала лёгкую оторопь даже у меня самого. Я не был похож на загорелого Гойко Митича, от которого сходили с ума все девчонки. Я не краснел на солнце, и моя алебастровая бледность оставалась со мной все двенадцать месяцев в году.

Мой вид и рост никак не вязались с самой красивой девчонкой в школе. Но я и не был романтиком, ненавидя сказки про счастливую любовь, что заканчиваются словами «и жили они долго и счастливо».

Даже мама однажды махнула рукой (мне было лет пять), когда я в очередной раз скривился на предложение почитать на ночь сказку. Она пожала плечами, достала с полки Большую Советскую Энциклопедию и начала читать… но потом стала превращать сухие статьи в увлекательные истории о открытиях и путешествиях. Так родилась наша традиция. Я обожал эти вечера, когда она, сидя на краю кровати, открывала передо мной двери в мир фантазий. Увы, это случалось нечасто. Родители пропадали в своём НИИ до ночи, и я засыпал раньше их возвращения. Возможно, поэтому я довольно рано стал самостоятельным.

В тот год, когда наш район стал называться Марьина Роща, я целыми днями пропадал на улице. В начале девяностых это было ещё довольно безопасно, и родители за меня не волновались.

В то утро я болтался без дела у кинотеатра «Гавана», куда меня приманила нарисованная от руки афиша к фильму «Двойной удар» с Ван Даммом. Я сомневался, хватит ли денег, и уже полез в карман за мелочью, как вдруг меня осенило: а почему бы не пройти совсем бесплатно?

Мне повезло: утренний сеанс был как раз сегодня. Словно неведомые силы, в которые я не верил, благоволили мне. Это была судьба, решил я.

Перед самым началом сеанса я почувствовал лёгкий стыд, отзывавшийся дрожью в кончиках пальцев. Я впервые собирался совершить нечто по-настоящему незаконное. Фильм был «16+», да и билета у меня не было. До этого я никого не обманывал. Если не считать безобидные пробежки по проезжей части. Чужие деньги меня не интересовали. Ровно до сегодняшнего дня.

Это было сродни краже. Я внутренне спорил сам с собой. Одна часть предлагала развернуться и уйти. Но другая, та, что посильнее и которую я звал Альтер-эго, настаивала: не отступать. Обмануть. Обвести вокруг пальца. Посмеяться над ротозеями. И эта часть в то утро пересилила.

Я простоял у входа с полчаса, разглядывая зрителей. Народ подходил к началу сеанса целыми компаниями. Сарафанное радио сделало своё дело. Хотя в свои четырнадцать я был ростом под два метра, я озирался с опаской — мало ли, вычислят. Вдвойне нарушение: и возраст не подходит, и билета нет. Двойной удар по совести. Но, конечно, все мои страхи были напрасны — на меня никто не смотрел.

Время подходило. Я искал глазами возможную потасовку, чтобы оправдаться перед собой: я не зачинщик, я просто воспользуюсь ситуацией. Но, как на зло, всё было спокойно. Словно сама судьба подталкивала меня взять всю ответственность на себя. Может, в этом и была справедливость: раз уж я решил схалявить, то должен заплатить хотя бы собственной совестью?

Мне оставалось лишь высмотреть кого-нибудь покрепче, чтобы столкновение перекинуло меня в «безопасность». Мой выбор пал на крепыша со стриженой головой и шрамами на бычьей шее. Сложенные на груди руки и рост под два метра говорили, что он сам не прочь подраться. Но выражение лица у него было добродушное.

«Привет, громила», — подумал я и шагнул вперёд. Остатки стыда куда-то испарились, уступив место ярости, которую я уже научился вызывать по первому требованию.

Парень у стены и не ожидал выпада со стороны тощего долговязого парнишки. Когда я с криком атакующего индейца вцепился в его рубашку, он уже замер с пустым взглядом куклы. Мне хватило пары секунд. Всё, парень, теперь ты в безопасности. Привет, бесплатный киносеанс!

Когда-то, не защитив Митьку, я чувствовал иной стыд — заслуженный, полезный, толкающий к исправлению. А здесь было другое — стыд за собственную нерешительность. Имел ли я право? Конечно, имел! У меня есть этот антидар! Значит, я могу. Я хочу. Хочу в кино! Значит — иду! И точка!

В тот миг мне была не нужна справедливость. Я не хотел стать лучше. И через полтора часа герои фильма окончательно изгнали мои сомнения. Когда сеанс кончился, мир перевернулся. С того летнего дня 1991 года я ходил в кино только так.

Начиналось моё лето. Накануне Митька позвонил и предложил встретиться на набережной Ленинских Гор. В отличие от меня, он был отличником и грезил о физмате МГУ, поэтому обычно корпел над учебниками, пока я слонялся без дела. И сейчас он сказал, что только мой «феномен» (так и сказал!) мог отвлечь его от занятий.

Всё ещё под впечатлением от фильма, я наспех переоделся — всё чаще ловил себя на мысли: «а что подумает Кира?». Надел чёрную футболку, как у героя Ван Дамма. Только моя была на два размера больше и делала меня ещё тощее. Разумеется, Кира в любом случае проигнорировала бы меня.

Дверь на кухню была открыта. Родители о чём-то разговаривали, смеялись. Это меня успокоило. И я, умиротворённый, прошмыгнул за дверь.

Автобус пришёл быстро. Митька ждал на остановке в такой же чёрной футболке, но с неизменной спортивной сумкой, где он таскал учебники, библиотечные книги и свою потрёпанную тетрадь.

С тех пор как он впервые показал мне её, тетрадь приобрела «бывалый» вид. Знаменитая тетрадь с Митькиными проектами. Помню, он увлечённо рассказывал о своём последнем проекте, суть которого я тогда не понял, а сейчас думаю, что, возможно, он говорил о свёрточной нейросети.

— Слушай, Сел, а что, если я тебя сделаю своим научным проектом? Давай опубликуем research paper? — сказал он.

— Ага, — кивнул я. — В поликлинику для опытов сдадим, как кота Матроскина. Какие опыты, Мить? Нужна основа. А какая у нас основа? Вот, мол, умеет машины останавливать?

«Или в кино халявно ходить», — подумал я про себя. Но Митьке знать об этом было не обязательно.

— А мы зачем сюда пришли? Как раз для экспериментов. Будем факты записывать.

Я огляделся. Стояла жара. Митька выбрал «отличное» место. В кавычках. На самом виду. От реки тянуло лёгким бризом с запахом тины. Лучшего места для опытов и не придумать.

— И что мы будем делать посреди толпы на берегу вонючей реки?

— Опа, Селен, куда мозги делись? Мы у реки — вот и думай.

— Ну и? Что думать? Там купаются, — я махнул рукой в сторону пляжа. — А тут что?

— Как что? Прыгать в воду. Как все.

— Что?

— Не кокетничай, как девчонка.

— Стоп. И что это даст?

— Проверить надо, Селен. Надеюсь, один из твоих вопросов отпадёт.

Несмотря на дневной зной, ночи были холодными, и вода вряд ли прогрелась выше семнадцати градусов.

— Не вижу связи, Мить. Вода ледяная.

Он усмехнулся, достал свою тетрадь.

— Смотри, — он ткнул пальцем в схематичный рисунок «палка-палка-огуречик», изображавший меня, прыгающим в синусоиды московской воды. — Вот этот камень — идеально. Высота даст жёсткое вхождение в воду и большое сопротивление.

Он махнул рукой в сторону огромного бетонного валуна у самого берега.

— Встанешь и по команде прыгнешь. Сильно не ударишься, гарантирую. Но стресс организм получит. А нам это и нужно. Не понял?

— Нет, — я и правда ничего не понимал. — При чём тут это?

— Эта высота достаточна, чтобы организм счёл её опасной.

— В прошлый раз ты меня сумасшедшим считал. А теперь?

Тут до меня дошло. Мне предстояло прыгнуть в холодную, зелёно-бурую, мутную воду Москвы-реки.

— По-моему, тебе ничего не угрожает, — невозмутимо сказал Митька. — Нужно выяснить, когда опасность станет неотвратимой. Когда ты выходишь под колёса — ты сам регулируешь защиту. Понимаешь?

— Не особо.

— Машины останавливаются, когда ты — заметное препятствие. Но если тебя толкнуть под колёса — тебя размажет. Мы не будем этого делать. Мы сделаем несмертельный номер.

Я снова глянул вниз. Вода лениво шлёпалась о бетон, была мутной, пенистой, и прыгать в неё совсем не хотелось.

— Когда ты прыгнешь, от тебя уже ничего не будет зависеть. Препятствий не останется. Ты же не зависнешь в воздухе? — голос его дрогнул, будто он усомнился в себе. — Но если зависнешь… тогда тебя точно придётся изучать в лаборатории. И не мне. Левитация невозможна.

Я с сомнением кивнул. Мы будто поменялись ролями. Я сомневался, а Митька был уверен. А он прав! Если я спрыгну с десятого этажа, защитит ли меня дар от перелома шеи? Был ли я вообще неуязвим?

Проснулось знакомое любопытство, хотя сама мысль казалась невероятной.

— А если я насмерть расшибусь?

Митька усмехнулся.

— Ты что? Здесь не расшибёшься. Я всё рассчитал. Высота и скорость вхождения идеальны для стресса. Ты весишь килограмм шестьдесят? Упадёшь жёстко, но не смертельно. Поверь.

— Жёстко?

— Ну, синяки будут.

— Синяки?

Я не знал, что такое синяки. Даже зубы никогда не болели. По моему лицу он понял, о чём я подумал.

— Селен, ты серьёзно? Никогда не падал? С велика? Ни разу?

— Нет. Честно.

На лице Митьки отразилось изумление.

— Да ты уникальный случай. Прямо как из Беляева. Дожил до твоих лет без единого синяка? Ты где жил-то? На Марсе?

— Если бы я знал. — Я снова посмотрел на воду. Мутные брызги не вызывали желания купаться. — И всё? Прыгать?

— Всё. Вставай и прыгай.

— Там глубоко?

— Точно.

— Холодно же. Вода мутная, как глаз дьявола.

— Селен, ты меня удивляешь. На дорогу лезешь бесстрашно, а воды испугался. Не дрейфь. Я рядом, плаваю отлично. С отцом в Костроме Волгу туда-сюда переплываем. Прыгай давай. Кто не рискует…

Сказать, что я не боялся, — нельзя. Не боятся только дураки. Плавать я умел, и холода не страшился. Адреналин помогал. Но всё равно было боязно — чёрт знает, что на дне.

Митька легонько толкнул меня в спину. Мы оставались детьми, играющими в учёных.

— Прыгай, давай!

В глазах у меня мелькнуло что-то. Резкое. Тёмное. Явное. Я не понял и обернулся к Митьке. А он, вместо того чтобы подбадривать, вдруг, не глядя на меня, поднял сумку и зашагал к остановке.

— Мить? А куда ты? А эксперимент?

Я уже стянул майку, стоя на валуне, как в глазах снова мелькнуло что-то. Словно телевизионная помеха. На долю секунды. Раз, ещё раз. Я замер. Закрыл глаза. Открыл. Помехи участились. Серые. Они были серые.

«Я что, слепну?»

А Митька уходил всё дальше.

Он что? Уже попал под влияние?

«Конечно. Стресс. Пусть минимальная опасность. Но она есть. Он же говорил про жёсткое падение».

Никто не летает. Если организм так отреагировал, значит, я уязвим. В этом и есть смысл защиты. Наверное, у меня, как у всех, был выбор: жить или умереть.

Я не знал, что делать. Броситься за Митькой или всё-таки прыгнуть.

Митька шёл медленно, я бы догнал. Но идея прыжка уже не казалась дурацкой. Соблазн был велик. Я сделал выбор. Спрыгнув с валуна, я рванул вдогонку за другом.

И лишь годами позже мне довелось прыгнуть в мутные воды реки с высоты и узнать, чем это грозит.

Глава 8. Мечты и танки

К счастью, Митька быстро очнулся. Я рассказал ему всё, что случилось, и даже про странные вспышки в глазах. Он слушал внимательно, по ходу дела что-то помечая в своей потрёпанной тетрадке.

— Всё верно. Твой организм среагировал на угрозу именно так, как я и предполагал.

— Кстати, ты понимаешь, что впервые попал под моё влияние?

— Даже не заметил, если честно. Просто переключился и всё забыл, как сон. Был я с тобой. И вот — уже без тебя. Но будто остался в том сне, который тут же стёрся. Жуть, Селен, голову можно сломать. Я ведь правда о тебе забыл, представляешь?!

— Добро пожаловать в клуб моих жертв.

— Да не страшно же, как ты говорил. Зато теперь знаем — твой антидар это вроде защиты. — Он взмахнул руками, очерчивая в воздухе невидимую сферу. — А те, кто попадает под его действие, получают лишь отголоски, эхо. Эхо переключает людей в другое состояние и погружает в оцепенение. И знаешь, что я подумал? Всё дело в твоей беззащитности. Это не про безопасность. Кажется, в такие моменты тебя можно… — Он запнулся. — …просто убить. И чтобы этого не случилось, твоя штука включает охрану и распространяет эхо забвения. Что-то вроде кокона. Внешний иммунитет. Стоит организму встретить опасность — тут же срабатывает защита. Как антитела маркируют вирусы. Или как кальмар выпускает чернила, чтобы скрыться… Твоя защита — это и есть такие чернила. И вообще, это же сила, Селен! Ты хоть понимаешь, каким уникальным даром обладаешь? Надо всё изучить, а потом применять — хоть в науке, хоть в армии.

— Понимаю, но не до конца. Как это происходит? Как оно работает, физически? Ты можешь объяснить?

— Нет, сейчас — конечно нет. Тут ещё разбираться и разбираться. Главное — следи, чтобы сам оставался в безопасности. Вообще, теория биополей — антинаучная чушь, но от тебя исходит нечто слишком явное, то, что можно ощутить физически, а значит — рано или поздно можно измерить. Поле, что ты создаёшь, одновременно защищает тебя и показывает людям отражение псевдореальности. Скрывает тебя ото всех. Происходит переключение внимания, как у фокусников. Ловкость рук — и никакого мошенничества.

— А что ты видел, когда переключился?

— Не знаю, Сел. Не помню. Как я уже сказал — будто сон наяву. — Он отвел взгляд. — Помню только, что решил вернуться домой, но не помню, как именно это пришло мне в голову.

Позже мы с Митькой прошерстили все доступные энциклопедии — от «Брокгауза и Эфрона» до «Большой Советской» — и нигде не нашли описания чего-либо похожего. Перерыли подшивки научных журналов в библиотеке, от детского «Юного натуралиста» до взрослых «Техника — молодёжи» и «Наука и жизнь», но и там не было ни слова о неизученных защитных полях. И вопрос «что же со мной не так?» по-прежнему висел в воздухе.

— Слушай, Сел, а может, ты вообще единственный в своём роде? Знаешь что? Одним экспериментом не обойтись. Нужно провоцировать разные ситуации и смотреть на реакции твоего организма. Анализировать, сопоставлять. Визуализировать твои возможности. Отразить в графиках и параметрах.

Поэтому мы «экспериментировали» всё лето. Конечно, я часто проделывал это в одиночку, но в те дни, когда со мной был Митька, мы отрывались по-настоящему. С одной стороны, наши проверки раскрывали некоторые грани антидара. Например, если я дотрагивался до человека — воздействие прекращалось. Так любой мог стать свидетелем всего, что делал я, и оставаться под защитой антидара вместе со мной.

Иногда доставалось и Митьке. Когда я превращал окружающих в подопытных кроликов, он забывал отойти и тоже проваливался в забытьё. Я же не спешил выводить его из этого состояния — всматривался в его лицо, пытаясь понять, что он видит в эти моменты. К счастью, на его лице не было страха, но выражение было таким, словно Митька вот-вот расплачется.

А когда я спрашивал его потом, что происходило, он лишь странно хмыкал, и взгляд его становился печальным.

— Это всегда как сон. Мимолётное ощущение, которое тут же забывается. Вроде галлюцинации. Кажется, будто вижу сны о будущем. И в одном из них… я видел тебя мёртвым.

Чуть позже мы выяснили, что антидар ограничен всего лишь сутками. Чтобы это проверить, снова пришлось использовать Митьку. Я не мог так долго следить за незнакомыми людьми (хотя было ли это время на самом деле таким долгим?). И в те дни, когда приходилось ждать его возвращения из состояния сомнамбулы, он вспоминал обо мне ровно через двадцать пять часов. Максимум — двадцать пять.

Выходит, моя защита не была бесконечной, и те алкаши, что хотели подраться, через сутки могли сделать это снова. Антидар, похоже, не менял людских намерений, как не менял и характеров — он просто давал отсрочку. Все события, плохие или хорошие, всё равно происходили, как им и было положено.

Хотя поначалу я ещё надеялся, что отсрочка заставит людей передумать, и злодеяние удастся предотвратить, но в итоге понял: чтобы это сделать (как и любое другое дело), придётся всегда быть наготове и воздействовать на людей снова и снова. Готов ли я постоянно следить за алкашами, чтобы не давать им драться? Определённо нет. Я не сопереживал никому и развлекался, оставаясь наблюдателем, — спасать кого-то мне не хотелось.

Когда лето уже подходило к концу, я решился и рассказал Митьке о другой своей проблеме.

— Ха. Вот это новость! Странно было бы, если бы ты в неё не втрескался. Я видел. Конечно видел. Половина моих одноклассников за ней волочатся, как щенки за миской с мясом. Папа у неё — ого-го, сам понимаешь… Каждый день по телеку. А ты кто? Сын обычных учёных. Да ещё и химиков. Извини, но это так. Ты разве не знаешь, как девчонки выбирают? Жених тоже мне — Селен Корионов. — Он усмехнулся. — Когда она начнёт выбирать, её выбор будет не в твою пользу. Она же… недалёкая. Ты для неё слишком сложный. Не из этих… успешных управленцев. Твоё будущее туманно, а у неё каждый день расписан. Вы — абсолютно параллельные вселенные, понимаешь?

— Всё я понимаю. Просто не знаю, что делать. Как мальчишка… Мне самому это не нравится. Фу, блин. Девчонки с их дурацкими проблемами… Но остановиться не могу, чертовски тянет. Это вообще нормально? И сразу предупреждаю: если кому-то проболтаешься… я сделаю вид, что ничего не знаю, понял?

— Господи, Селен, вот делать мне больше нечего. Наплюй. Просто прими как факт и всё. Тебе бы с собой разобраться. Ну и вообще… Уж прости, но эта Кира мне совсем не нравится. Что вы все в ней нашли?

— Да ладно. Прям совсем?

— Ну да. Не, она, конечно, симпатичная. Но что-то в ней есть… Неприятное. Искусственное. Как в «Солярисе», помнишь?

Но я, разумеется, ему не поверил.

В одном, однако, он был прав — от Киры нужно было отвлечься. Я изо всех сил пытался это сделать. Пересмотрел все фильмы (некоторые по несколько раз). Катался «зайцем» на электричке до конечных станций и обратно. Вечерами шлялся у кинотеатра, подкарауливая местных гопников и не давая им драться. Изредка пробегал перед машинами (называл это «гонял машины»), и это, конечно, помогало, но лишь до вечера. Когда я ложился спать, Кира снова занимала все мои мысли.

Вообще, весь остаток лета мы с Митькой дурачились. Несколько раз мы тайком пробирались на фильмы «до шестнадцати», но, к нашему разочарованию, это была не запретная плёнка с плотскими утехами, а какая-то муть про заумные проблемы и дурацкую любовь, и мы уходили из зала, не дожидаясь конца. После чего мы мчались на ВДНХ — это было ещё до того, как выставочные павильоны заполнили палатки с китайско-турецким ширпотребом. Первым делом мы шли в павильон «Космос». Внутри нас всегда ждали сумрак и настоящие космические аппараты. Здесь жила настоящая фантастика. Будущее, которое было совсем рядом, и мы мечтали о других планетах и полётах за пределы воображения.

Фантастику я обожал. Но не так, как Митька, который пытался её измерить, изучить и записать в алгоритмы, чтобы создать в реальности сверхмощный вычислительный аппарат, вроде искусственного разума из книг Азимова. Для меня все научные достижения были сродни картинам «Амаравеллы». Красота, основанная на волшебстве. Космизм. То, что произрастало корнями из науки, а ветвями тянулось в магию. Хотя это не совсем точное слово. Не в магию — а в загадку.

Именно там мы чаще всего проводили наши эксперименты. Людей было много, и это было очень удобно. Поначалу я, правда, стеснялся при Митьке орать на людей, но как только он впервые расхохотался, глядя на их застывшие лица, я понял, что стыдиться нечего. А Митька, утирая слёзы от смеха, каждый раз повторял: «Как интересно — жизнь вокруг тебя вертится!»

А чуть позже она действительно завертелась. Девятнадцатого августа одна тысяча девятьсот девяносто первого года случился политический переворот, названный впоследствии «Путчем».

Первый и последний президент страны под названием Союз Советских Социалистических Республик Михаил Горбачёв был отстранён от власти так называемым ГКЧП — группой бывших соратников, которые взяли управление в свои руки и назвались «Новым Временным правительством».

Тем же летом в Москву были введены войска, и государства, в котором я родился, больше не стало. Беззаботный мир рушился на глазах, а газетные заголовки кричали о новых военных конфликтах и забастовках. Но мне этот хаос был только на руку — лучшего времени для антидара и придумать было нельзя.

Действительно, как-то не замечалось, что последние годы детства мы проводили в агонизирующем пространстве. В марте и апреле девяносто первого по всей стране прошли многотысячные митинги, а я использовал их как лабораторию для экспериментов — политика меня совершенно не интересовала.

В один из таких неспокойных дней мы с Митькой решили зайти гораздо дальше, чем обычно. Для нас те события не стали историей или неотвратимым крахом старой системы — они были просто игрой. Хотя всеобщее напряжение ощущалось явственно, и будь я взрослее, кто знает, может, я попытался бы что-то изменить?

Но тогда я об этом не думал. Все мои мысли занимали гипотезы и поиски новых ответов. И только благодаря Митьке, который всегда приходил на помощь, в те годы я оставался собой. А вместе мы были единым целым: эмпирик и рационалист.

В тот день мы решили вклиниться в самую гущу событий, чтобы проверить на прочность защиту моего антидара. Договорились встретиться в полдесятого утра на автобусной остановке у кинотеатра «Гавана».

Взяв с собой бутерброды, я выскочил за дверь и на мгновение испытал давние ощущения, будто впервые выбежал на дорогу — по спине побежали мурашки, сердце застучало в висках, а необъяснимый страх вызвал мелкую дрожь в ногах. Правда, чувство это быстро исчезло.

Около десяти часов (к счастью, родители уже ушли на работу), мы двинулись к памятнику Юрию Долгорукому, чтобы оценить обстановку в центре. Было странно: всеобщее нервное возбуждение ощущалось физически. Вокруг что-то происходило, двигалось, громыхало, но мы упрямо протискивались вперёд. И все последующие события, случившиеся со мной, возможно, берут начало именно в том дне.

Через пару часов мы были уже у памятника. Я не всегда держал Митьку за руку, постоянно отвлекаясь на шумиху и крики, но люди нас пропускали, расступались, а их слепые взгляды скользили мимо, и я не мог понять — то ли они попадали под антидар, то ли были заняты чем-то другим. При этом никто не проявлял агрессии, хотя народу было так много, что порой приходилось расталкивать локтями, прежде чем людской поток вновь расступался, словно воды Красного моря.

Повсюду неслись крики, громыхали стихийные митинги с противоречивыми лозунгами — наступать на власть или поддержать «путчистов». Стычек между ними не было, обе толпы расступались перед нами, и я размышлял: то ли они несли нам опасность, то ли это я сам их боялся?

Мы шли, я вертел головой по сторонам, и в какой-то момент упустил Митьку из виду. Обернулся — а его рядом нет. Заспешил, ища глазами светлую вихрастую голову, но среди сотен взрослых спин уже ничего нельзя было разобрать.

Я наматывал круги почти час, прежде чем нашёл его в километре от места, где мы разминулись. Пихаясь и толкая чужие спины, я пробрался к нему (мне уже было плевать на любую опасность, я снова испугался за Митьку), схватил за запястье.

— Чёрт, еле тебя нашёл. Ты чего здесь забыл?

— На секунду отключился. Прости, Сел. Чёрт… — До него медленно дошло. — Снова это случилось?

— Вообще-то не на секунду. Битый час тебя искал.

— Да ладно? Я же вот… Рядом шёл и…

— А, ладно. Проехали.

— Чёрт, но кажется, я кое-что запомнил. — Митька оглянулся, кого-то высматривая. — С нами парень шёл. Совсем рядом. Странный. Я за ним пошёл.

— Какой парень? — Я проследил за его взглядом. — Чего он хотел?

Я окинул взглядом площадь. Толпа бурлила. Сотни людей. Взрослых. Тёмные одежды. Громкие голоса. Их было слишком много. Они скандировали и орали. Совсем близко чей-то сиплый голос до хрипоты орал в мегафон: «Хватит это терпеть!», призывал объединяться и идти воевать за свои идеи.

Митька вертел головой. Мы стояли посреди отливов и приливов людского моря. Высокий парень в чёрной куртке заслонял обзор, скрывая того, кто призывал объединяться и воевать. А в стороне, перекрывая крики и хрипы, раздавался уже другой сиплый голос — он призывал выжидать и никуда не ходить. И оба этих голоса заглушали ответные крики толпы: «Да! Нужны перемены! Хватит это терпеть! Нет. Надо ждать! Стойте! Не ходите туда! Стойте!»

А люди всё прибывали и заполняли собой все улицы. От них исходило то самое напряжение, что я ощутил с утра. Значит — время практиковаться!

— Он был огромным. — Митька прокричал мне почти в ухо. Окружающий шум достигал апогея. — Под два метра. Реально огромный. Не толстый. А целая гора мышц.

— Мить, я никого не видел, я бы такого запомнил. — Пришлось орать в ответ. — Под два метра… Видишь вон того, в чёрной куртке — не он?

— Не-е. Не он.

— Он тебя просто позвал за собой? И ты, вот так, взял и пошёл?

— Не помню. Просто какое-то время он шёл рядом с нами. Помню только его голос. Глубокий бас. Как у Марка Рейзена.

— Что? — Я переспросил. Толпу было сложно перекричать.

— Голос у него был очень зычный. Он сказал мне, что все эти люди — его. Он всех заберёт. Да, так и сказал. Всех заберёт. Я его видел, как тебя сейчас… — Митька замялся.

Толпа, меж тем, расступаясь и огибая нас, потекла к центру. Митька мотнул головой.

— Идём за ними? Там что-то намечается, вроде.

— Давай.

И мы двинулись вместе со всеми.

— Странно, конечно, твоя штука работает. Реально, как наваждение… Душно тут. Может, домой двинем? — Он снова замедлил шаг. — И вот знаешь, что ещё странно… я пытаюсь вспомнить что-нибудь ещё из того, что увидел, и не могу… Реально как после сна.

— Этот парень… он был тем же самым? В шляпе и с тростью?

— Нет. Другой. Тот был худым. А этот… просто огромный, — Митька закрыл глаза. — И без шляпы. Я помню его силуэт. Но размыто. — Митька явно путался. — Не могу понять, зачем я за ним пошёл. Но точно за чем-то важным.

— Стой, так может, я насылаю галлюцинации?! — Я даже остановился от неожиданной мысли. Дёрнул Митьку за руку. — Вот в чём дело! На самом деле я не исчезаю. Вы просто видите вместо меня галлюцинации!

— Галлюцинации… Возможно. Но это казалось очень реальным. Как во сне, когда не понимаешь, что спишь. Но было ещё кое-что. Чувство. Очень неприятное. До сих пор не по себе.

— Снова тошнит?

— Нет. Хуже. Такое чувство, что хотелось убить. Люди вокруг вызывали гадкое чувство. Они раздражали. Сильно. Мне хотелось всех уничтожить, разорвать в клочья… и мне это нравилось. А ещё я готов был кого-то предать. Кого-то очень близкого. — Он растерянно посмотрел на меня. — Это же не ты вызываешь такое?

— Я не знаю, Мить. Наверное, я, кто же ещё… Но я не могу это контролировать. Ты уж прости.

Вот что они видят. Просто галлюцинации. И похоже, Митька впервые увидел настоящий кошмар. Но почему? Мы же даже не ссорились. Неужели так влияла толпа? Но Митька был совсем не опасен — почему на него так подействовало?

Тем временем мы продвинулись к центру, поравнялись с очередными скандирующими активистами и вышли на Манежку. Здесь уже не обходилось без стычек, которые при моём приближении быстро затухали. И мы шли дальше, поток людей выносил нас всё ближе к самому центру Манежной площади.

Это людское бурление напоминало первомайские демонстрации, после которых мы с семьёй и друзьями родителей уезжали за город на шашлыки.

Я предавался воспоминаниям, но внезапно Митька резко остановился.

— Смотри, вон там! Там!

— Что?

Он указал куда-то влево.

Я повернулся за его рукой.

Впереди образовалась пустота, посреди которой металось с десяток людей. Это было похоже на драку. Мы тут же протиснулись ближе. На границах просвета люди скандировали: «Бей! Давай! Давай!». Отсюда уже было видно, что происходит. Несколько драчунов лежало на земле, словно разбросанные кули, но оставшиеся не отступали. Хотя, как только мы подошли, их запал угас, и люди, не обращая внимания и переступая через упавших, разбрелись кто куда. Просвет в толпе тут же исчез, поглощённый волнами людского моря.

Больше ничто не мешало нам, и мы вышли, наконец, к центру Манежной площади, где я увидел настоящий людской океан. Единый тысячеголовый организм. Живой, он бурлил и издавал лязгающий, механический рык.

Я обратил внимание, что милиции нигде не было видно. Как не было и спецназа, постовых или даже обычных дорожных патрульных. Словно весь город остался предоставлен самому себе. И в тот момент, когда мы с Митькой решали, куда двигаться дальше, тысячеголовый монстр изрыгнул из себя БТР. Тот заехал на тротуар и остановился прямо перед нами. На его крыше сидел военный в пыльной засаленной куртке, и он улыбался.

Я понял, кто издавал эти рычащие звуки.

— Мить, это что? Танк?

Митька мотнул головой.

— Не-а. Это БТР. Но не удивлюсь, если где-то тут есть и танки. Слышишь звуки? Он тут явно не один.

Действительно, вдалеке раздавались и другие лязгающие рычания.

Начиналась какая-то заваруха. Мы решили пройти вглубь тысячеголового монстра, чтобы посмотреть, что там творится.

К часу дня мы выбрались к площади перед Домом Правительства. Над нашими головами разносились хриплые, истеричные крики: «Это реакционный переворот!» А толпа отвечала сплошным «А-а-а-а!», и складывалось впечатление, что, если сейчас этот голос призовёт кого-нибудь вешать, прямо здесь, на этой площади, люди выполнят приказ не задумываясь. Что-то было в этих криках нездоровое, болезненное.

Люди забрались на крыши автомобилей, которые стояли тут же у обочин. Часть забралась ещё выше — на крыши троллейбусов. Троллейбусы торчали над толпой, как вершины архипелага посреди моря. Люди прыгали на металле, создавая гудящий шум — «баум, баум, баум!» — и скандировали: «Ельцин! Перемен! Долой Гэ-Ка-Че-Пэ!» Токоприёмники при этом разлетались в стороны и качались в такт прыжкам и металлическому уханью.

Кто заводил толпу, я не видел — весь обзор закрывали широкие взрослые спины. А на крышу троллейбуса, как другие, мы и так не решились взобраться.

Совсем рядом снова раздался лязгающий рёв, и я подумал, что, наверное, так должен был звучать треножник из «Войны миров», а Митька предположил, что так звучат танки. И он оказался прав. В самый центр Москвы въехали настоящие танки. И вместо того, чтобы бежать оттуда со всех ног, мы поспешили пробраться поближе и увидеть всё воочию. Это было волнительно и интересно. А тем временем металлический рык зазвучал ближе, и я снова подумал о «Войне миров». Это действительно было похоже на паническую эвакуацию города, и рычащие звуки лишь усиливали ощущение апокалипсиса. Одна часть толпы что-то кричала и устремляла к небу глаза, другая — начинала строить баррикады, подбрасывая в кучи строительного мусора фанеру и камни.

— Они что, баррикады строят? — Митька недоумевал. — Похоже, здесь начинается заваруха. Кажется, мы вовремя. Кто с кем воевать будет? Может, на нас американцы напали?

— Словно война начинается… Как война миров. Слышишь эти звуки? Как треножники.

— Да, звучит жутковато, реально.

— Давай посмотрим, что там… — Я махнул в сторону механических звуков.

Несмотря на всеобщий хаос, у меня не осталось сомнений, что это лишь временное помешательство, и скоро всё вернётся на круги своя — мы будем бегать в кино, а родители лепить на кухнях пельмени и обсуждать свои дела.

Меж тем толпа уплотнялась, но мы протискивались ближе к предполагаемым танкам. Развязка была близка, как вдруг позади нас раздался истошный крик: «Машина! Там машина! Эй, расходись! Эй! Она едет прямо сюда! Уходи-и-и-те…»

Мы обернулись на крики.

Синие «Жигули» уже вырулили на тротуар. Люди с криками разбегались, но часть натыкалась на спины впередистоящих, и машина сталкивала с пути препятствия, словно кегли.

«Вот чёрт! Вот чёрт!»

А автомобиль не сигналил, не притормаживал и не сворачивал. Он просто давил тех, кто оказывался на его пути, и упорно продвигался к нам всё ближе. Я не знал, что делать, поэтому, отпустив Митькино запястье, раскинул руки в стороны и бросился навстречу «Жигулям». Это случилось инстинктивно; весил я едва ли больше шестидесяти килограммов и вряд ли мог остановить автомобиль.

Водитель — я рассмотрел его хорошо, совсем старик — не доезжая трёх метров, выкрутил руль влево и резко затормозил. Когда я подошёл ближе, его взгляд уже затуманился, и он уставился перед собой слепыми глазами. На секунду повисла полная тишина, а люди в радиусе антидара, как зомби, понурились: кто-то остался стоять на месте, а кто-то сразу ушёл и слился с толпой. Только пострадавшие так и остались лежать на асфальте.

Я подошёл к «Жигулям» вплотную. Встретился взглядом с водителем — поразили его водянистые, слабые глаза. Шагнул навстречу машине. Грудь водителя поднялась, он устало вздохнул и начал сдавать назад. Так я и вёл его задним ходом, пока «Жигули» не вернулись на проезжую часть.

Какое-то время я ещё подождал, проследил, чтобы водитель опять не вырулил на тротуар, а потом вернулся к Митьке. Вернее, к тому месту, где его оставил.

Но Митьки там не оказалось. И вместо того, чтобы увидеть танки, я потратил четыре часа на поиски друга. Я не знал, какая галлюцинация могла посетить его на этот раз. Вдруг он решил броситься в реку?

Но с ним, к счастью, всё было в порядке — он выбрался из толпы, и я нашёл его в сквере на лавочке, недалеко от того места, где мы были. Уставившись в одну точку, он что-то бубнил, как обычно бубнят люди во сне — слова растянутые и непонятные.

Я дотронулся до его руки, «разбудил». Митька поднял на меня взгляд.

— Ох. Селен, ты не мог бы на меня распространять другие галлюцинации? Ты можешь вообще это контролировать? Он просил меня выбирать. Я должен был выбирать… Мерзкое воспоминание. Словно сырого мяса поел. Там была кровь. Много крови…

— Крови? Кто такой — он?

— Двухметровый этот… Мерзкий тип. Запускай в следующий раз что-нибудь другое, а…

— Как будто это я выбираю.

— Ладно. Пройдёт, сейчас. Айда танки позырим.

— Мить… прошло четыре часа. Там начался какой-то нездоровый шухер. Блин, война что ли действительно...

— В смысле? Столько времени прошло?

— Я искал тебя четыре часа. Там стреляли даже. Не знаю, по-настоящему или нет.

— Четыре часа?

— Да. Думал, я тебя потерял. Пересрал даже. Все дворы облазил, а ты тут оказывается. Ладно, вы все в таком состоянии заторможенные… Далеко не ушёл.

— Чёрт. Что? Правда четыре часа?

— Да. Я тебе врать что ли буду?

Он вздохнул.

— Домой?

— Да, давай. Я не могу тебя контролировать и следить за всем.

И я действительно почувствовал усталость и опустошение. Посмотрел на друга.

— Что выбрал-то?

— Ты о чём?

— Ну, ты сказал, двухметровый верзила просил тебя выбирать и что-то там про кровь.

— А. Я не помню. Но только мне кажется, я не выбрал.

Разговор как-то сам собой сошёл на нет. Митька выглядел растерянным. Галлюцинации, похоже, слишком сильно выбили его из колеи. Хотя, возможно, это было всё нарастающее напряжение, достигшее апогея, — так оно воздействовало на нас. Мы оба чувствовали усталость.

Хотя теперь-то я знаю, с кем он говорил в гуле той каши из железа и человеческих голосов. И понимаю, что это была не галлюцинация, не бред напуганного сознания. И часто думаю: обернись я тогда, сделай несколько шагов не назад, а вперед — сквозь дым и этот сиплый, надсадный крик, — может, и всё сложилось бы иначе? Не так бесповоротно и горько, как вышло.

Мы шли молча, пробираясь сквозь встречные потоки людей, и у каждого на лице было написано то же, что и у нас: отступление. И слова вернуться уже не находилось — оно застряло комом где-то под сердцем, холодным и онемевшим.

Под ногами хрустели опилки, впитавшие незнакомый едкий запах, и щебень. И было чувство, что хрустит под сапогами что-то гораздо большее, что-то хрупкое и огромное. Хрустит моя страна.

Глава 9. Серый огонь

Лето девяносто первого года ушло навсегда, уплыло за горизонт вместе с красным флагом над Кремлём. А мы с Митькой остались на этом берегу, в новом времени, которое пахло не морским ветром, а чем-то кислым и незнакомым. Митька теперь реже бывал в Марьиной Роще. Он готовился штурмовать МГУ, и его мир сузился до учебников и конспектов. Мы звонили друг другу, но в трубке стояла неловкая пауза, будто мы стали жить в разных мирах и не знали, как перекликаться. Я говорил, что всё по-старому, хотя это была неправда. Всё изменилось. И мир вокруг, и я сам. Because Кира навсегда поселилась в моей голове, как тихая музыка из далёкой комнаты.

Мир скукожился, потрескался, как асфальт после жары. Из магазинов исчезли продукты. Это было неприятно, но куда хуже были утренние побудки, когда мама будила меня за три часа до уроков. Я, невыспавшийся, с песком под веками, плелся занимать очередь у мясного, потом тащил домой какой-нибудь полужилистый кусок и, уже голодный и злой, бежал на занятия.

Город медленно серел, как старый цинковый солдатик. Дома издали ещё держались, но вблизи видно было облезшую штукатурку, треснувшие подоконники. Газоны, давно некошеные, заросли чахлой пыльной травой, где копошились бездомные псы. И по вечерам из подворотен выползала гопота — злая, скучающая. Многие потеряли работу, озлобились, от скуки и безнадёги дрались и спивались у тёмных подъездов.

Днём я ещё не сталкивался с настоящей опасностью. Но после каждой прочитанной книги мне страстно хотелось встретить и победить хоть какого-нибудь злодея. я завёл себе привычку. После уроков я не спешил домой, а обходил свою «особую зону влияния» — несколько дворов вокруг нашего дома. Сначала это был всего один квартал, потом два. Это были мои владения.

Как капитан обходит свой корабль, как лев — земли прайда, так и я изучал свои дворы. Чтобы поддерживать в них порядок и тишину. В отличие от школы, где успеваемость моя хромала, здесь я был успешен. Я знал все злачные места. Вот подпольная «качалка» за гаражами, а рядом — рюмочная, где местные барыги и кооператоры назначали «стрелки». Вот пятачок за кинотеатром, где тусовалась шумная молодёжь. Вот театр «Таджикистан», за которым курили подростки.

Мои «злодеи» и мои «обезвреженные преступления».

Пока страну лихорадило, барыги совали людям товар с чёрного хода. Самодельные иконы, индийские джинсы, шоколадки с несъедобной начинкой. Внутри вместо сладкой помадки мог оказаться просроченные вафли «Артек» или вовсе кусок пластилина.

Так я узнавал «Вторую Москву» — подпольный город, который просыпался к вечеру. Он был разноцветным, крикливым, пахнущим дешёвым парфюмом и немецкими конфетами. А «Первая Москва», дневная, была серой и печальной: грязные улицы, заросшие баррикады девяносто первого, обветшалые витрины с муляжами продуктов из восьмидесятых.

Мы с Митькой засматривались на брошюрки с порнографией в «комках». Однажды я не выдержал и стащил одну. Продавец — толстый мужик с лицом запорожского казака — даже не шелохнулся. Говорили, он держал в страхе весь околоток.

Брошюрка оказалась дрянной. Глупые, кривые рисунки, в которых было столько же эротики, сколько в школьном учебнике ботаники. Мы без сожаления отправили её в мусоропровод. Моя собственная фантазия рисовала куда более волнующие картины.

Наш район, Марьина Роща, пока оставался тихим и безопасным. Но участь «Второй Москвы» настигла и его. В подвалах открылись лавчонки с барахлом, а в помещении старого универсама — видеосалон. Там на советском телевизоре «Рекорд» через немецкий магнитофон SEG крутили боевики с Джеки Чаном. Я смотрел их бесплатно — салон держали ребята из «качалки», и атмосфера там была подходящая.

Свою «зону» я изучил быстро и потянулся за её границы. В один из дней я свернул с привычной дороги и пошёл за Рижский вокзал, в незнакомые дворы. День был жаркий, незадолго до этого прошёл ливень, и от асфальта поднимался лёгкий пар. Это пахло приключениями.

Я не встретил ничего по-настоящему страшного, поэтому скоро забыл о своих похождениях, уйдя с головой в учебники и криминальную хронику в библиотеке. Чтобы найти хоть какое-то приключение, я стал выбираться в центр, к Столешникову переулку, где шумел ночной рынок, словно восточный базар. Вся Москва тогда жила этой торговлей, а я изучал её самое дно.

Постепенно наш старый кинотеатр «Гавана» захирел. В нём тоже открыли видеосалон, а большое полотно экрана запылилось. Зато возле него теперь постоянно толпились гоп-компании. Драки там случались редко, но атмосфера висела напряжённая.

В один из вечеров мы с Митькой договорились встретиться у «Гаваны», чтобы пойти ко мне заниматься физикой. Я пришёл раньше и ждал его у входа, наблюдая за очередной компанией неформалов. Они передавали по кругу бутылку, громко споря о музыке.

Потом голоса стали злее. Один парень — тощий и долговязый, почти как я, но на две головы выше — выхватил перочинный нож и сделал несколько угрожающих выпадов в сторону другого — пухлого парня в кожаной куртке. Выглядело это нелепо и жалко.

«Идиоты!» — мелькнуло у меня в голове. И я, не раздумывая, метнулся между ними. Всё произошло за секунды. Я ждал, что парень с ножом отступит, испугается. Но вместо остекленевших глаз и пьяных криков я увидел кое-что еще.

Перед глазами вспыхнул тёмно-серый всполох. Он мигнул, зачастил, как стробоскоп, и вдруг разгорелся серым огнём, который охватил весь мир. Серые языки пламени вырывались из непроглядной чёрной сердцевины, превращая всё вокруг в исполинский пепельный цветок.

Я замер. Мозг отказывался верить. Я протёр глаза, тряхнул головой — но серый огонь продолжал литься из черноты, застилая всё. Я подумал, что ослеп. Снова протёр глаза. Прикрыл веки — огонь исчез, и меня поглотила привычная темнота. Открыл — и снова упёрся взглядом в этот гигантский цветок.

Паника сжала горло. Не знаю, сколько я простоял так, оглушённый и ослепший. А потом пламя исчезло. Просто мигнуло и пропало.

В глаза брызнул яркий дневной свет. Я зажмурился. Осмотрелся. Неформалы куда-то ушли. Я посмотрел на часы. Митька опаздывал. Выходило, я простоял здесь минут двадцать.

Вокруг было непривычно тихо. Только сердце колотилось в висках. Я опустил глаза и увидел на левом кеде маленькое красное пятно.

«Тощий всё-таки зацепил пухляша…»

А следующая мысль ударила обухом:

«Во мне что-то изменилось. Серая слепота… Что если антидар исчезает?»

Специфическая фаза гормонального состояния весьма нестабильна. Я испугался, не потерял ли я свой антидар? К такому я не был готов.

Я постоял ещё, растерянный, и потом побрёл к остановке — ждать Митьку. Возле кинотеатра стало неуютно.

Митька приехал на первом же «Икарусе». Из двери показалась его знакомая вихрастая голова.

— Ты чего так долго? Я жду уже битый час. Тут такое случилось… — я с облегчением шагнул ему навстречу.

Но Митька перебил, схватил меня за куртку.

— Сел?! Ты в порядке?

— В смысле?

— Да ты посмотри на себя!

— Ты опоздал…

— Ты в своём уме? Быстро домой! — Он дёрнул за полу куртки. — Ты где умудрился встрять?

Я проследил за его взглядом. Пятно на кеде было на месте. И я выглядел как всегда. Хотя на куртке темнело ещё несколько пятен.

— Чёрт! Это же кровь тех парней… Пухляка порезал тот тощий. Родители меня прибьют. Вот чёрт, вот чёрт.

— Так это не твоя? — переспросил Митька.

— Нет, с чего бы? Тут была поножовщина…

Я снова посмотрел на пятна. Они были большие, уже впитались в ткань.

— Я подбежал слишком близко. Это было смешно… сначала. — Я посмотрел на Митьку. — Но было ещё кое-что… Меня напугало. Я не знаю, как это объяснить… Я увидел серое нечто. Всё вокруг стало серой дышащей массой. Как серый огонь. Я ослеп, Мить. Думал, не пройдёт. До сих пор сердце колотится.

Я умоляюще смотрел на него.

Митька шумно выдохнул.

— Чел, я даже не знаю. Может, галлюцинации? Сам себя напугал?

— А вдруг это вернётся? В самый неподходящий момент.

— Ну, давай наблюдать.

Он окинул меня взглядом.

— Ладно, с меньшей проблемы начнём. Куртку надо застирать. Давай я твоих отвлеку, а ты в ванную сбегаешь, потрёшь мылом. Поможет.

— Поможет куртке. А мне кто поможет? Я ослеп, понимаешь? Со мной снова что-то не так… — я замялся. — Мить, что со мной?

— Не-не-не, погоди. Стоять! — Митька резко остановился. — Стой!

Его пальцы вцепились в куртку. Я тоже подумал о плохом. Проследил за его рукой и охнул. На штанине были такие же пятна. Пять минут назад их там не было.

— Чёрт, что это? Что это такое?

Но мозг, наконец, обработал информацию.

— Это… моя? Моя кровь? Но… откуда?!

Я опустил голову. Футболка на груди была порвана. Я рванул её вверх.

От грудины до низа живота шёл длинный порез, из которого сочилась алая кровь. Её было не так много, но весь живот был вымазан.

— Вот же хрень! Как я теперь домой приду? Мить, давай к тебе? Пересижу у тебя? Мать же мне весь мозг выест! А отец? — я помрачнел. — Он меня убьёт. Молча. Домашний арест на всё лето.

Митька закусил губу.

— Больно, наверное. Но ко мне нельзя. С этим в больницу надо. Извини, но предкам придётся рассказать.

— Да? Мам, пап, я тут к гопоте подбежал, а у них ножи, а у меня антидар, я на них влияю, и-и-и… Да прекрати! Ты бы своим рассказал?

— Ну…

— Вот именно. Мить, давай как ты сказал. Ты отвлечёшь, а я прошмыгну.

— Сел, ты дурак? Это же не синяк! Если заразу занесёшь? Да у тебя кровь течёт!

А если это из-за того, что я ослеп? Я просто подбежал, как всегда. И вдруг — пыщ! Всё в сером огне. — я скривился. — Всё было как обычно. Как получилось вот это? — я снова показал на живот.

Митька с сомнением покачал головой.

— Пошли домой. Не хватало ещё заражения крови. И не трогай грязными руками!

К панике прибавился стыд. «Что я скажу родителям? Как объясню?»

— Мить, всё равно. Никому ни слова! Отвлеки, а я переоденусь.

— Тебе нужен врач, а не чистая одежда. Ведёшь себя как ребёнок.

— А если мать узнает, она мне голову открутит. До конца жизни никуда не отпустит. Прощайте тогда эксперименты. Как же так получилось… «Что со мной опять не так?»

— Тебе больно?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Наверное, нет.

— Тут не смеяться, а плакать надо.

Я вздохнул. Мы шли к дому, а чувствовал я, что иду на плаху.

— Так, ладно. Не ссы! Дай подумать. — Включился Митькин режим «старшего брата». В кризисные моменты он всегда брал на себя ответственность.

Дверь была заперта. Проклятый ключ не хотел попадать в скважину. Руки дрожали. А мама как всегда поджидала на пороге.

— Долго же вы. Ужин стынет, гулены.

— Привет, мам. Сейчас руки помоем…

От разоблачения спас только выключенный свет в прихожей. Спасительная тьма. Мама скользнула по нам взглядом и, не заметив ничего, ушла на кухню. Я прокрался в комнату, схватил первую попавшуюся майку, переоделся. Запихнул куртку и футболку в щель между шкафом и стеной. Митька фыркнул.

— Шпион-недоучка. Теперь рассказывай, что там было.

Но тут позвал отец. Мы хором откликнулись: «Сейчас, идём!»

— Я подошёл к «Гаване», там гопота тусила. Один тощий набросился на толстого, — я хохотнул. — С перочинным ножиком. Я подскочил, а потом… появился серый огонь. Я ослеп. Вернее, увидел нечто. В глазах — серая штука. Как лепестки цветка. Огромного. Мить, я теряю антидар?

— С чего ты взял? Может, это реакция на стресс… или на боль. Тебе должно быть больно. Это выглядит серьёзно.

— Не больно. — я отмахнулся. — Это было… как гигантская хризантема. А в середине — чёрное пятно, будто космос. Как в «Стартреке». И я был внутри этого серого космоса. Ничего больше не видел. Потом бах — и исчезло.

Я приподнял свежую футболку. На ней уже проступали маленькие красные точки.

— Чёрт… опять.

— Так надо перевязать! Кровь течёт. Тебя в травмпункт надо.

Стыд накатил с новой силой.

— У меня даже синяков не было! Как так вышло?

— Тебе больно?

— Нет. Неудобно. Может, я даже не знаю, что такое боль.

— Так… Йод есть?

— В аптечке.

Я прокрался в зал, достал зелёную коробку, вернулся. Закрыл дверь. Отдал Митьке.

Он порылся, нашёл маленькую склянку с коричневой жидкостью.

— Йес! Ну, добро пожаловать в мир, землянин. — Митька усмехнулся. — Сейчас ты поймёшь, что такое боль.

Он не сдерживался, смеялся в голос.

— Извини, Сел. Но если заорёшь — пиши пропало. Крепись.

А когда он начал, я обрёл знание, которое обычные люди получают в раннем детстве. Я сдерживался, но когда глаза полезли на лоб, я завыл.

— Эй, тише! — Митька ладонью зажал мне рот. — У матерей уши — локаторы. Терпи. Царапина поверхностная. Повезло.

— Да иди ты… — голос задрожал.

А тут ещё мама:

— Что у вас там происходит? Идёте ужинать?

Пришлось напрячь все силы.

— Ма-ам! Сей-час! Всё норма-ально… Чёрт…

Я дышал глубже. Боль понемногу отступала. «Только бы не испытывать этого снова!»

— Добро пожаловать в нашу вселенную, приятель. — Митька налепил пластырь с ватой. — Всё, дон Румата. Жить будешь.

И в тот момент, когда я открыл дверь, чтобы выйти, Митька прошептал:

— Чёрт! Селен! Конечно! Я понял! Я понял, что означает твой серый цветок! И кажется, знаю, что делать.

— Серьёзно? Рассказывай!

— Нет уж, давай после ужина. Иначе твои родители догадаются, и тогда держись — будет нам «Планета Бурь».

Глава 10. Разбег

Я глотал обед, почти не разжевывая. Рука так и тянулась схватить Митьку за рукав, чтобы поскорее выведать, какая мысль озарила его светлую голову.

Едва последняя ложка скрылась за губами, я уже тащил его обратно в комнату.

— Ну, давай, выкладывай! Не томи!

Живот ныл. Но на душе стало светлее. Слава Менделееву, родители ничего не заподозрили. И странно — сама боль делала меня зрячим, заставляя острее чувствовать каждую песчинку этого настоящего, прочного мира.

— Помнишь, как мы гоняли к Ленинским горам?

Конечно, помнил. И темные, матовые воды Москвы-реки до сих пор стояли перед глазами.

— Только не предлагай прыгать в воду. Март на дворе. Нет.

— Да почему ж в воду? Прыгать можно просто с высоты. Вытри свой скепсис. Нет, не с пятого этажа. Просто с высоты. Ты же помнишь, что было в прошлый раз? Ты уже был готов ринуться, когда я попал под влияние антидара. Значит, жесткое, но не смертельное приземление может дать ту самую вспышку. Так вот, недалеко от моего дома есть старые гаражи — очень высокие, раньше для грузовиков. Целый городок в три ряда, и высоты там хватит, чтобы… ну, ты понял. Но… — Митька поймал мой испуганный взгляд. — Возле одного валяется куча рыхлого песка. Она там сто лет уже. Ты прыгнешь, но приземлишься целым. Приземление будет жестким, но живым. Понимаешь?

— Ага. Я просто переломаю ноги. Друг, называется.

— Да брось. Максимум — офигенное ощущение полета. Синяк на пятках… Короче, ничем тебе это не грозит, не дрейфь.

— А другого способа нет? Обязательно надо с риском?

— Именно. Обязательно с риском. Ставлю на то, что твоя серая штука — это предупреждение. Ну, типа: не ходи туда, Селен — козленочком станешь. Понял? Организм сам себя ослепляет, чтобы уберечь. Прикинь, если это так — ты станешь лучшим минёром. — Он рассмеялся. — Тебе нужно попасть в безвыходную ситуацию, понимаешь? Прыжок — она и есть.

«Предупреждение? Хм, а ведь это идея! Я об этом и не подумал».

— Ладно. Давай. Я тебе верю. Буду прыгать.

Все последующие дни я под разными предлогами прятался от родителей, старался лишний раз не попадаться на глаза. Делал вид, что учу уроки, а сам пропадал на улицах или в библиотеке.

Надо сказать, я всегда первым делом обращался к Митьке. Он верил в меня сильнее, чем я сам. Никогда не корил, не винил, не отворачивался. И в нем была та честность, что граничит со святостью. Он был, в отличие от меня, по-настоящему гениальным — Микеланджело и Икаром в одном лице. Спасал, когда я паниковал и тупил.

Испорченная футболка давно канула в недра мусоропровода, куртку я прятал еще неделю, потом застирал — пятна остались, но стали похожи на обычную грязь. В те дни мне казалось, что из меня вышел бы неплохой преступник.

Но к новому ощущению привыкать было непросто. Живот болел, но тогда, с непривычки, я старался не обращать внимания и все свободное время шатался по улицам. Часть времени я тратил на разглядывание обветшалых домов и новых аляповатых вывесок (как назло, родители стали возвращаться слишком рано — в их лаборатории творилось что-то неладное, и я искал любой повод сбежать из дома), остальное — на поиски приключений.

В один из таких дней я снова брел без цели. Проходя мимо кинотеатра, увидел новую афишу в рассохшейся раме: «Христос неспешно к нам идёт!»

В начале девяностых секты плодились как кролики, всех обуяла тоска по новой вере. Даже в нашем школьном спортзале по воскресеньям обосновались какие-то свидетели какого-то пришествия.

Но по-моему, все началось с приезда в Москву американского проповедника Билли Грэма. Его шоу с прожекторами и декорациями позавидовал бы любой рок-музыкант. Тогда он открыл ящик Пандоры, и к нам хлынули посланцы всевозможных богов. И каждый твердил о конце света, объявляя себя единственной истиной.

Меня это бесило, и я захотел добавить в афишу немного правды. Ей явно не хватало хорошей шутки. Слишком уж тоскливый слоган. Ну, вот придет ваш Христос, и что он тут увидит?

Мои родители были атеистами, поэтому я вырос без особого пиетета к потустороннему. К тому же в моем рюкзаке всегда валялись «гэдээровские» фломастеры — яркие, сочные, пахнущие спиртом, которым я их и дозаправлял.

Через десять минут под словами «Христос неспешно к нам идёт!» красовалась приписка: «потому что опоздал на самолёт!». Буквы вышли корявыми, но после усердного обведения стали заметны. Думаю, любой бог, оказавшийся у нашего кинотеатра, лишь усмехнулся бы такой чепухе. Они сами виноваты. Если боги создали нас по своему образу, значит, и все наши глупости — от них.

На улице было уже по-весеннему тепло, снег почти сошел, обнажив коричневую землю с прошлогодним мусором. Почерневшие остатки сугробов смешивались с грязью и листвой. Дворники куда-то пропали, и грязи стало больше, словно она сама росла вместо травы.

Дома вокруг походили на встревоженных воробьев. Черные ветки деревьев придавали улицам, особенно в пасмурные дни, вид заброшенности. Фонари горели не везде. Иные были разбиты, но все делали вид, что так и надо.

Сразу после художеств я рванул к Митьке. Добрался к полудню. Он ждал у подъезда, сунул в руки горячий пирожок и болоньевую сумку.

— Бери, ешь. Бабушка напекла. Я уже объелся. На, там еще есть. С мясом и с картошкой. Перекуси и двинули. Нас ждут великие дела!

Он шел так быстро, что я еле поспевал, на ходу засовывая в рот полпирожка (Митькина бабушка пекла поистине божественно), чтобы на месте ничто не отвлекало. Мы миновали высотки, железную дорогу, вышли на пустырь со старым котлованом — здесь когда-то планировали строить, да забросили. За пустырем снова начались кварталы, а за ними — те самые гаражи, с большими, нарисованными от руки номерами на ржавых дверях, выкрашенных коричневой краской.

— Стой. Жди тут.

Я остался у гаражей. Он куда-то сбегал и вернулся с длинной деревянной лестницей.

— Не спрашивай, откуда я знаю про это место. — Он хмыкнул. — Отец как-то всыпал мне по первое число за то, что я тут ошивался в младших классах. — Приставил лестницу к двери.

— Давай, лезь.

Я с сомнением посмотрел на рассохшиеся перекладины.

— Не дрейфь, капитан Блад. Крепкая.

— Капитан тут ты.

И я полез наверх.

Вид отсюда был словно из фантастического фильма о заброшенной планете. С крыши отлично просматривались пустырь с котлованом и серые, будто нежилые, многоэтажки.

— Что дальше?

— Беги до противоположного ряда. — Митька забрался следом, забрал сумку и махнул рукой: «Вперед!»

Перепрыгивая через узкие проемы, я помчался к краю. Митька не отставал.

— Прыгай на тот ряд. — Он указал на соседние гаражи, стоявшие почти вплотную друг к другу.

— Не сворачивай. Куча песка прямо по курсу. Прыгай с разбега! Главное — не сворачивай. Давай! С разбега, вперед и…

Я уперся в серый цветок с черной космической сердцевиной и понял, что разбега уже не будет. Взмахнув руками, я резко затормозил. Серое застилало все, и было непонятно, куда бежать, а уж тем более — прыгать. Так и замер на краю этого серого космоса.

Машинально протер глаза.

— Эй, Мить! Мить! Оно снова! Оно здесь! Серый цветок! Я ничего не вижу! Снова!

Но в ответ — тишина. Где-то вдалеке прокаркала ворона. Доносился смутный гул города.

— Мить?

Митька не отзывался.

Неверно было бы сказать, что я ничего не видел. Нет, я не был слеп. Серые всполохи позволяли разглядеть мельчайшие детали. Они переливались, извивались, текли, менялись. Неизменной оставалась лишь сердцевина. Черная. Непроглядная. Как самый настоящий космос.

Не зная, куда двигаться, я сделал несколько неуверенных шагов назад. Попятился, расставив руки для равновесия, а серый цветок, застилавший мир, двигался со мной, наступал на меня.

Еще шаг. Еще. И замер. Потом еще, накатил страх, и я снова застыл. Покрутил головой, прислушался к шумам, пытаясь понять, где край, и шагнул назад, потому что только там было пространство для отступления.

Так я и пятился, пока серая пелена не затрепетала и не отхлынула. Яркий свет снова ударил в глаза, заставив зажмуриться. Осторожно приоткрыв веки, я огляделся. До края крыши оставалось шагов десять. Вытянув шею, я попытался разглядеть, что внизу, не решаясь подойти ближе, но отсюда ничего не было видно. Впереди лежал пустырь и блеклые многоэтажки. Митьки, разумеется, нигде не было.

Постояв в раздумье, я снова шагнул вперед — и снова уткнулся в серое пламя.

Шаг назад — я вижу дома…

Шаг вперед — серый огонь.

Шаг назад — дневной свет.

Шаг вперед… И кажется, я понял…

На секунду кольнуло: «А что, если он убрал лестницу?» Но, к счастью, лестница была на месте.

Я осторожно спустился, обошел гаражи, но Митьки и след простыл. Решил посмотреть на кучу песка с земли, но под тем гаражом, что указал Митька, не было никакой кучи. Будь я прыгнул — может, и остался бы жив, но до конца дней стал бы не умнее овоща.

Выходит, серый цветок и вправду был защитным барьером. Никакой неуязвимостью я не обладал. Серый огонь предупреждал меня о границах, за которые нельзя переступать.

«Он работает! Так вот как он работает! Ай да Митька, ну ты голова!»

Окрыленный открытием, я помчался к другу. Когда дверь открылась и оттуда, словно ни в чем не бывало, показалась его взъерошенная голова, а из квартиры пахнуло пирожками, я первым делом схватил его за руку.

— Ну, и? Мить…

— Сел, даров! Заходи, сейчас пирожки есть будем! Я уже набил живот.

— Да-да, знаю. Так что с кучей песка? Где она?

— За гаражами, сейчас пойдем…

— Да погоди. Я только что оттуда...

— Что, опять?

Митька скорчил гримасу. Я кивнул.

— Короче, ты прав. Серый цветок… это оно самое — предупреждение. — Я запнулся, увидев родителей Митьки.

— О, Селен, привет. Ты чего в дверях стоишь? Заходи. Мить, ты чего друга не пускаешь?

Я поздоровался и прошмыгнул за Митькой в его комнату.

Я очень любил бывать здесь. На голубых обоях красовались пожелтевшие детские рисунки, старинные семейные фото в крепких рамках, плакат с Гагариным, таблица Менделеева, какие-то чертежи. Под потолком, рядом с плоской люстрой-«тарелкой», покачивались на нитках модели самолетов, которые Митька клеил с первого класса.

— Никакого песка не было, Мить. Я дважды обошел. Вот бы ухнулся красиво. Быстро бы превратился из твердого тела в жидкое.

— Погоди, песок же на днях еще был. Он там лежал вечность… Полгода — точно. Неужели увезли? Черт, Сел, я честно не знал! Не проверил… — Его лицо побледнело, губы сжались в узкую полоску. — Ты же реально мог убиться! Вот я дебил.

Мне стало немного стыдно. Чего он так? Я же здесь. Вряд ли со мной что-то могло случиться при такой защите.

— Мить, да брось. Главное — ты прав. Серый цветок — это защита. Барьер. Ты был прав, понимаешь? Я не теряю антидар!

Какое же облегчение я испытал! Хоть одна загадка нашла разгадку!

— Просто раньше я не переступал черту, держался подальше от опасности. А если угроза серьезная — надо ориентироваться на серое предупреждение, понимаешь?! Оно помогает, когда грозит смерть, прикинь?! Значит, меня можно убить. И если вижу серое — впереди жуть. Черт, а штука-то все лучше. Значит, можно не только влиять на опасность, но и выбрать верный путь! Вот это да. — Я глубоко выдохнул. — Поздравляю, профессор! Эксперимент доказан!

— Черт побери, Селен, скажи спасибо своей… особенности. Кто- другой бы меня послушал и… черт. Он бы убился! Ты радуешься, а я чуть не убил тебя. Чуть не убил! Блин, я предлагал прыгать… с разбега… Боже, Селен. Больше не слушай моих дурацких советов. Прости. Ты бы там не только ноги переломал, понимаешь? И шею, и хребет… вот черт… — Его бледность пугала больше, чем мой возможный прыжок.

— Мить, прекрати. Не зацикливайся. Не угадаешь. У меня теперь есть это. — Я взмахнул руками, как крыльями. — Так что я всегда под защитой.

Митька глубоко вздохнул.

— Как живот? Зажило?

— Да все зашибись. — И не соврал. Кожа затянулась, оставив длинный розовый рубец. Было ясно — шрам останется навсегда, как память о самонадеянности и неосторожности…

Всю весну я посвятил учебе и прогулкам по своей «зоне безопасности». В тот год, прежде чем на улицы ворвалась «организованная рыночная экономика», город пережил короткий, но бурный период свободной торговли. «Барыги» с палатками по выходным устраивали распродажи поддельного коньяка. И было непонятно, знали ли завсегдатаи о качестве напитка, но очереди выстраивались едва ли не длиннее, чем к Мавзолею.

Иногда я проходил мимо этих очередей, выкрикивал что-нибудь непристойное, чтобы вызвать реакцию. Взгляды людей стекленели, часть застывала на месте, другая разбредалась. Не знаю, зачем я это делал — наверное, уже тогда понемногу превращался в чудовище.

Тот алкоголь в те времена был в ходу наравне с деньгами. Денег у людей становилось все меньше, и многие, получив приватизационный «ваучер», тут же меняли его на тот самый коньяк. На прилавках так и писали — «продаю за ваучеры».

Вся эта история с «ваучерами» началась для меня, когда родители положили на стопку книг в шкафу две бледно-желтые бумажки, похожие на банкноты. На вопрос «что это?» они просто ответили: «Ваучер». Словно я должен был сам догадаться.

Позже, когда я сам его получил, выяснил, что это некий чек, дающий право на долю государственной собственности. Но для себя я определил его как «большую аферу». Странная бумага, которая обеспечивалась кто во что горазд. Кто-то умудрялся купить на нее шубу, а кто-то — одну бутылку коньяка. Мне же так и не пришло в голову, на что его потратить, я отдал бумажку родителям и забыл.

А к концу девяносто второго перекупщики ваучеров уже стояли на каждом углу, копя «грязный» капитал для новой элиты.

Но бумажка не пропала даром. Через несколько месяцев, в декабре девяносто второго, отец купил видеомагнитофон «Электроника ВМ-12». Я воспринял его как чудо, а родители — как удачное вложение тех самых ваучеров. И после этого мой антидар потерял для меня всякую ценность.

Из-за «видака» я забросил учебу, наши с Митькой эксперименты и все дозорные прогулки по «особой зоне». А когда Митька все-таки выбирался ко мне, мы до ночи смотрели боевики.

Я забыл обо всем на свете — об обязанностях, об улицах, о «зоне». Мне не было дела ни до чего, кроме видеолент. Мне стало плевать на разборки гопников, оравших по ночам в скверах. Плевать на прохожих, на машины. И я забыл думать, что в те дни, когда я все это пресекал, район, возможно, и вправду становился тише и безопаснее. Что я, может быть, как-то удерживал всех в рамках.

Нет, я об этом не думал.

А в тот день, когда я в очередной раз пялился в телевизор, смотря боевик, на самой границе моей «особой зоны» нашли убитого ребенка. Шестилетнего мальчика. Убийцу так и не нашли, словно он пришел из той ночи и ушел вместе с ней. Но я и об этом даже не думал. Я смотрел, как герой спасал заложников из небоскреба, и это захватывало так, что рушься за окном весь мир — я бы ничего не заметил.

Глава 11. Герои и големы

Герои с видеокассет подменили мне мир. На экране были стальные парни. Они шли сквозь огонь и пули, не зная страха. И непременно побеждали. Их простые подвиги наполняли меня восторгом, похожим на детский трепет.

А наши местные забияки, с которыми я когда-то вступал в стычки, казались теперь жалкими. Словно слепленные на скорую руку глиняные болванчики. Какое это имело значение? Драка двух забулдыг у автобусной остановки? Или гопник, отобравший у кого-то рубль? Всё это было мелко, ничтожно. Я чувствовал разочарование. Тот мальчик из газетной заметки, погибший в подворотне?.. Но я же не полицейский. Я не мог останавливать зло со скоростью мысли.

А они — могли.

Внутри иногда шевелился укор: «Но ты мог бы помочь хоть кому-то!» Я гнал эти мысли. Мой мир был сер, а их — ярок. Зачем тратить силы на нашу блеклую реальность?

И я всё забросил. Перестал следить за дворовыми компаниями. Постепенно отвадил даже Митьку. Он звонил, уговаривал не уходить в себя, но я отмахивался, а потом и вовсе перестал подходить к телефону.

Простые сюжеты. Прямолинейное добро и поверженное зло. Мне было неважно, что голоса актёров дребезжали, а картинка плыла — кассеты были заезжены до дыр. До меня доходили пятые, шестые копии.

Как-то раз Митька, придя, рассказал о заброшенной стройке у парка — страшном месте, которое все называли «заброшкой». Но я уговорил его остаться («посмотрим киношку, потом сходим»). И, конечно, никуда не пошёл.

Видеомир всё крепче отделял меня от действительности. Там не было ошибок. Герои не сомневались. Мои новые друзья — Рэмбо, Рокки, Ван Дамм и пьяный мастер Джеки — были безупречны.

Их помыслы были чисты, а раны — не смертельны. С экрана «Голдстара» я взирал на вселенную, где злодеи толкали речи, давая героям время собраться с силами. В нашем же мире били молча и без предупреждения. Целью было ударить или ограбить, а не «заговорить зубы».

Я верил, что фильмы лечат меня от трусости. И заглушал мысли, что за окном я мог бы принести пользу. В мечтах я был героем, а в жизни становился затворником. Зачем думать о неудачах, когда есть кассеты?

Но кассеты стоили дорого, а видеопрокаты скудели. Я пересматривал старое, но однажды понял: всё кончилось. Чтобы найти новое, я спускал все деньги, хотя ассортимент в палатках не менялся.

Денег вечно не хватало. Поток фильмов иссяк. Герои потускнели и рассыпались в прах, словно глиняные големы.

В моём затворничестве был и плюс. Я целыми днями сидел в комнате, и родители, уважая мой возраст, стучались. Мой шрам заметно побледнел и легко скрывался под майками. Позорная тайна осталась тайной.

Да и кое-что из боевиков я всё же вынес. Разглядывая свой тощий живот, я понял: мне не хватает силы. Сказано — сделано. Я стащил у одного барыги книжку о системе Вейдера — самиздат с кривыми картинками. Занимался по ней, но чуда не случилось. Природа позаботилась, чтобы я навсегда остался худым. Но усилия дали иной плод: к весне девяносто третьего я мог без одышки пробежать десять километров. Физкультура стала даваться легко, и меня даже взяли в основную волейбольную команду.

Внешне это было незаметно. Сила росла внутрь, а не наружу. Я походил на тощую панду с чёрными пятнами вокруг глаз.

Киру я избегал. Мы существовали в параллельных мирах, как и говорил Митька. Она будто не замечала никого из парней, хотя иногда подходила совсем близко на физре — стройная, подтянутая. Я закрывал глаза. А однажды она подсела ко мне на астрономии и спросила: «Ты мне поможешь?» Это был редкий шанс. Я замирал каждый раз, когда она оборачивалась.

Но надежды были тщетны. Подслушав её разговор, я понял: её интересовали не одноклассники, а зарубежные кинозвёзды. Я пытался не замечать её, но как назло, девчонки в тот год стали быстро меняться. У Киры появились соблазнительные округлости, делавшие её неотразимой. Она стала председателем школьного Совета, уверенно шла на золотую медаль, но не была зазнайкой. В ней было что-то, что заставляло всех её слушаться. Для всех она стала лидером. Для меня — недостижимой мечтой.

Именно из-за неё Совет ввёл традицию дискотек. И в одну из суббот я отважился прийти. Музыка того времени — отдельный разговор. «Ласковый май» стоил всего. Но нам было всё равно подо что танцевать.

Мы создавали эти дискотеки сами. Старшеклассники тащили магнитофоны, подключали к усилителям. «Светомузыку» мастерили из старого проблескового маячка и ламп, покрашенных акрилом. А под потолком висел зеркальный шар, оставшийся от школьного театра. Он искрился и бросал на танцующих блики.

Кира обожала танцы. Она двигалась плавно и чувственно, не так, как другие. И я видел, что замирало не только моё сердце.

Дискотеки проходили мирно. Наверное, я невольно предотвращал конфликты. Драк не было целый год. Пока в канун Восьмого марта не устроили большой бал.

Кира не пришла. Я слонялся по залу. Вдруг двери распахнулись, какой-то парень вскочил на сцену и закричал в микрофон: «Там наших бьют на улице! Айда, поможем!»

Повисла тишина, и все ринулись к выходу. Я — тоже.

На улице моросил дождь. Драка шла у самого школьного корпуса. Эпическая свалка, где два десятка человек молотили друг друга. Не разберёшь, где свои, где чужие.

Тогда я узнал о войне микрорайонов. Москва стала планетой, поделённой на враждующие княжества. И если бы не мой дар, я вряд ли бы спокойно ездил к Митьке в Лефортово.

Стоило мне приблизиться, как драка стихла. Соперники, мокрые и побитые, разошлись, словно дворовые коты.

Наутро я вывел новое правило: проверять опасные участки. Внезапно я почувствовал ответственность за свою территорию. Пусть я не герой боевика, но я могу защищать свой район. Пусть в Марьиной роще нет мирового зла, но даже внизу социальной цепи я могу потихоньку менять свою «особую зону».

Но больших драк больше не случалось. Мне стало скучно, и я просто дурачился: рисовал глупости на вывесках, переставлял книги в библиотеке.

Дискотеки после той драки прикрыли. Говорили — на время, но нет ничего постояннее временного.

Весной Кира забросила форму и стала ходить в обтягивающих водолазках и клетчатых мини-юбках. Это было так волнующе, что однажды я, расправив рубашку, подошёл к ней и предложил проводить. Ох, лучше бы я этого не делал. Она улыбнулась вымученно и жалостливо.

— Извини, но меня не нужно провожать, окей?

Кого же я ждал? Она смотрела на меня как на сумасшедшего. Конечно, она отказала. Вежливо, беззлобно. А я почувствовал себя глупее, чем когда тот парень нарисовал на мне несмываемую черту.

Так кто же я был? Не неудачник. Кем-то другим. Мне не хватало стати и геройского вида. И я придумал иной способ. С того дня я следовал за ней каждый день. Тайно, неотступно, словно тень.

Кира жила недалеко от школы. Я шёл следом, успокаивая себя мыслью, что она в безопасности.

Разумеется, я хранил это в тайне. За остаток школы я изучил наш маршрут наизусть.

Потом мне снова улыбнулся случай. К окончанию учёбы Кире не давалась физика. Так у нас завелась традиция: через двадцать минут после начала контрольной я тайком передавал ей свою тетрадь. Она списывала и возвращала. Моё сердце бешено стучало.

Как-то раз после урока она сама предложила позаниматься. Она поступала в престижный вуз. Я согласился. Оставаясь наедине, не поднимая глаз, я объяснял ей законы Ньютона и Джоуля-Ленца. Но меня интересовала только она. В остальное время я избегал встреч, думая, что в её глазах я — отвергнутый парень. Я ошибался. Она вообще ни о ком из нас не думала.

Первой о моих чувствах догадалась мама. Я по рассеянности согласился сходить с ней на рынок, хотя ненавидел это. В детстве, чтобы затащить меня в магазин, она всегда покупала мне лимонный пирожок.

— Господи, Селен, ты влюбился, что ли?

Щёки вспыхнули. Пришлось отмахиваться.

— Да ну, мам… Ерунда.

— То-то! Гляжу, перестал носить эти папины страшные майки. Наконец-то становишься похож на человека. Твой отец вёл себя так же. — Она усмехнулась. — Взаимное?

— Нет. Не важно.

— Ну, поболит и перестанет. Все через это проходили. Любовь — она ведь тоже из физики с химией. Из биологии. Никуда от этого не денешься. Всё у тебя ещё будет. Только не торопи это время, ты лучше жизнь слушай, пока она такая, звонкая... А знаешь, в чём тут плюс? — она сделала паузу, и глаза её блеснули. — Ты всё-таки попался. Вот я тебя и выцепила, покупочного браконьера. Теперь не отвертишься. Давай-ка, по такому случаю, купим тебе рубаху новую. Чтобы было в чём зазноб своих охмулять.

— Да ну, мам. Не надо...

Она улыбнулась, и от этого сразу стало теплей.

— Это уже полдела. Гляди, я тебя ещё и в парикмахерскую снаряжу. Ты на себя посмотри — герой Гюго, а не мальчик. Оборванец с интеллигентными глазами. Помнишь, как у Чехова? В человеке всё должно быть прекрасно. И одежда тоже, понял? Будь хоть семи пядей во лбу, а флаг твой кораблю нужен...

— Но на рынке нет ничего прекрасного.

— Ой, кто это у нас такой пижон объявился? Уже в моде разбирается! — рассмеялась она. — И знаешь что? Это тоже прекрасно.

И снова улыбнулась. Тихонько подтолкнула меня в плечо.

— Собирайся, адмирал.

Государственные магазины к тому времени стояли пустые и сиротливые, зато в коммерческих лавинообразно росло какое-то пёстрое барахло. В те дни родителям задерживали зарплату, и я видел, как мама украдкой поглядывала на изящные женские штучки, разложенные на полках бесчисленных палаток. Взгляд её скользил по флакончикам и разноцветным коробочкам, потом она тихо вздыхала и отворачивалась. Поэтому я с радостью отказался от новой рубахи, зато мама прикупила себе какую-то безделушку — блестящую и лёгкую, как пёрышко.

В тот же день, под вечер, неожиданно позвонил Митька. Голос у него был глухой, встревоженный, и он попросил о помощи. Я еле высидел все уроки и помчался к нему. Выйдя из автобуса, я не успел сделать и десяти шагов, как дорогу мне преградила ватага переростков, местная шпана, гроза всех чужаков. Они не были мне опасны, но вдруг, откуда-то из самой глубины, поднялась злая, чёрная мысль — что я могу здесь же, на этом асфальте, избить их всех до полусмерти. Мысль вспыхнула и погасла, короткая, как всполох. Но она была чужой, дикой. Ярость, что пришла волной, поднялась и отхлынула. А я с ужасом осознал, что смогу это сделать и останусь безнаказанным. И, чтобы не поддаться этому страшному соблазну, я на всякий случай обошёл их стороной.

Митька встретил меня — лицо красное, глаза белые.

— Селёдкин, заходи. Нам нужна помощь. У соседей тут беда...

Охнул, будто пробежал кросс.

— В общем... — снова перевёл дух, — Вернулся из зоны соседкин муж. Пять лет мотал, а приехал — сразу права качать. Он её, кажется, бьёт, там такой шум — жуть. А у них ещё пацан мелкий... Короче, вчера этот тип снова надрался и начал... Мы вызвали участкового. Тот приехал, но ровным счётом ничего не сделал! Тётя Аня с сынишкой у нас отсиживались, а этот урод дверь ногами долбил. Пинал, орал, мы думали, сейчас выломает... — Митька снова судорожно глотнул воздух. — Сел, помоги. Я не знаю, к кому ещё. Отец пробовал с ним говорить — бесполезно. Он сразу лезет драться. Он же за драку и сел. Чуть не насмерть кого-то уложил.

Митька тараторил, задыхался, сглатывал ком в горле.

— Мить, но влияние — оно ненадолго. Ты же знаешь. Сегодня он отстанет, а завтра опять начнёт. Может, ещё раз в милицию?

— Да звонили уже! Главное — выиграть время. Родня заявление напишет, тётя Аня сможет уехать, мы с ней договоримся. Просто надо мелкого спасти. Этот громила его искалечит может. Хотя бы на сутки... Помоги, а? Просто постоять. Для передышки.

За старой, облупленной дверью в грязных разводах кто-то был. Слышался приглушённый голос и скрип. Я постучал раз пять, прежде чем дверь отворилась, и в щели показалось лицо заплывшего, сонного мужчины. Он уставился на нас мутными, красными глазами.

— Вам чё, пацаны? Ошиблись дверью?

Сосед Митьки выглядел не агрессивным, а просто похмельным и усталым. За его спиной в полумраке прихожей мелькнул кудрявый пацан лет пяти в одних трусах и красной кофте не по размеру. Мужик посмотрел на нас и уже собрался захлопнуть дверь, но я успел упереться в косяк ногой и нарочито грубо крикнул на него, вспомнив тех пацанов на остановке и выложив все самые гнусные слова, что знал. И снова почувствовал внутри ту же чёрную, короткую волну.

Мужчина на секунду опешил, потом взгляд его заплыл ещё больше, и он потерял к нам всякий интерес. Как лунатик, не закрывая дверь, побрёл обратно вглубь квартиры.

— Ну, ладно. Вроде всё. Звони участковому, говори, что он снова напал. Пусть заберут хоть на пятнадцать суток по хулиганке. За это время что-нибудь придумаем.

Вроде бы Митька согласился. Но на следующий день он позвонил и каким-то пустым, бесцветным голосом сказал, что моя помощь больше не нужна. Мол, он сам со всем разобрался.

Глава 12. Жизнь и смерть

На какое-то время наши пути разошлись. После того звонка Митька куда-то пропал, и поначалу я не придал этому значения — он добился своего, поступил в МГУ, начал новую жизнь. И забеспокоился лишь тогда, когда прошёл уже целый месяц молчания.

Сперва я звонил, но мне никто не отвечал. Потом звонил ещё, и если трубку поднимали, то в ответ звучало одно и то же: «Митя занят». Это ненадолго успокаивало, но вскоре тревога возвращалась, и я снова набирал номер. «Митя уехал в Ленинку», «Он сейчас занимается», «Убежал в институт». Так продолжалось долго, пока я не заподозрил неладное.

Понял, что это похоже на то, будто Митька меня избегает. Но причины не понимал. И после очередного «Митя скоро будет, когда — не знаю», спросил напрямик:

— Что-то случилось? Где Митя?

— Да мы сами не понимаем…

— А если точнее? Простите, но с каких пор я стал персоной нон грата?

— Селен, прости, — голос его матери дрогнул. — Он заперся в комнате и не хочет с тобой говорить. Я сама переживаю. Вы поругались?

— Нет, конечно же нет.

Я встревожился не на шутку. Что происходит?

— Позовите его, пожалуйста. Скажите — это важно.

— Не могу, Селен. Он сказал, что не будет разговаривать, и чтобы ты больше не звонил.

«Вот это новости!»

— Ого, что за дела. Я приеду и поговорю с ним сам…

— Ох, Селен, не стоит сейчас. Не знаю, что между вами. Дай ему время. Ты ж его знаешь, он отходчивый. Не будет долго дуться.

— Да я же говорю, мы не ссорились.

Я начинал злиться.

— Я приеду. Мы не ссорились. Даже не знаю, что на него нашло. Поговорите с ним! — И, вспомнив про вежливость, добавил: — Пожалуйста, позовите…

— Не могу… Он отказывается.

Я примчался к ним на следующий же день, но дома никого не оказалось. Стоял у двери и думал: почему Митька меня избегает? Что я натворил? Может, ему снова что-то привиделось? Может, я что-то не то сказал, обронил невзначай и не заметил? Упираясь лбом в дверь, перебирал все варианты. А вдруг в универе что-то? Его снова обидели? Хотя нет, вряд ли. От меня бы он такого не скрыл.

Неделю после школы я мотался в Лефортово, чтобы выяснить всё, но каждый раз дверь хранила молчание. Тревога сгрызла меня окончательно, и я решил прогулять лекции, чтобы с утра — уж точно кого-нибудь застать! — переговорить с другом.

Был у Митькиного дома уже в семь. Поднялся на десятый этаж (лифт, как всегда, не работал) и постучал. Но за дверью — ни звука. Постучал ещё, нарочито громко, даже требовательно. Но не тут-то было. Ни шороха. Только тишина да музыка с нижних этажей.

Я проторчал там до вечера, сидел на подоконнике и ждал — рано или поздно он должен объявиться, ведь шла учёба. Не мог же он просто исчезнуть. А когда сумерки накрыли дома, и пора было возвращаться, я снова подошёл к двери. Постучал уже без надежды. Пнул её в сердцах. Вздохнул, чувствуя, как поднимается злость. И вдруг дверь неожиданно отворилась. Совсем чуть-чуть. Образовалась щёлочка, и в ней показалась Митькина голова. Он смотрел пустыми глазами.

«Слава богу, антидар подействовал. Стоп! Антидар?..»

Он выглядел то ли пьяным, то ли спросонья. Прямо копия своего соседа-алкаша.

— Оба-на! Привет. Что тут происходит? — Я ухватил дверь, дёрнул на себя и перехватил его руку, чтобы вывести из-под антидара. И тут же в нос ударило таким перегаром, будто Митька принял водочную ванну. Я даже отшатнулся.

— А, ты… Не хочу говорить. Думал, бабушка вернулась. Она вроде собиралась, — Митька говорил вяло, точно с похмелья.

— Какая бабушка? Ты себя видел? От тебя несёт, как из вытрезвителя.

Еле сдержался, чтобы не закричать, а он отвёл взгляд, опустил голову, но дверь оставил открытой.

Повело напряжением. Я на всякий случай вцепился в дверь, чтобы Митька не захлопнул её.

Он ответил глухо, медленно растягивая слова, будто и вправду был пьян.

— Обычная бабушка. Чего тебе, Сел?

— Я не понял, ты может расскажешь, что случилось? Ты чего? У тебя… может, кто-то умер?

— Нет.

— Фух, слава богу.

Дверь начала закрываться. Пришлось снова толкнуть её и протиснуться внутрь. Митька вроде не препятствовал, но и не отошёл. Я осмотрелся. Дыханье перехватило. Воздуха в квартире не было, его вытеснил перегар.

— Где все? Что тут творится?

— Родители уехали на дачу. На всё лето. Огородничать. Картошку растить. В магазине сейчас хрен купишь.

Голос у него был бесцветный. Он стоял напротив, словно боялся, что я пройду дальше.

— Мить, я войду, отойди. Овощи, блин…

Не снимая обуви, прошёл на кухню и распахнул окна.

— Прости, но я прямо спрошу. Что за хрень тут происходит?

На полу валялась скомканная одежда, с десяток пустых водочных бутылок и книги, часть из которых была разорвана. В углу пылилась Митькина спортивная сумка. Похоже, он давно её не открывал.

— Почему ты меня избегаешь? Намекни хоть. Ну, это же фигня какая-то.

Он ничего не ответил, молча ушёл в комнату. Я — следом.

Митька стоял у окна, спиной ко мне.

В комнате был такой же кавардак, как и в прихожей. Учебники валялись по углам, некоторые порваны, будто их швыряли об стену. Герань на подоконнике засохла, листья скукожились. Всё дополнял пустой стакан на столе. Это была не комната моего друга. Не стой он тут, решил бы, что забрёл к тому самому соседу.

— А теперь рассказывай… Давай, Мить, по порядку: что произошло, почему, и вообще… что с тобой. Мы же друзья, как-никак. Вроде… Или уже нет?

Я сел на диван.

Он постоял у окна, потом повернулся и нетвёрдым шагом подошёл ближе, остановился на почтительном расстоянии, всё ещё окутанный запахом спиртного.

— Чего ты хочешь?

— Ну, для начала — откуда бутылки и почему их так много? День взятия Бастилии отмечал?

— Зачем тебе?

— Знаешь, Мить. Спрошу иначе. Просто ответь. Что я натворил? На тебя антидар так подействовал? Ты что-то увидел? Скажи. Может, кто приезжал? Или с соседом подружился?

— Я просто пил. Сам. Каждый день. Всё равно меня отчислят из МГУ… — Он глубоко вздохнул.

— Так вот в чём дело. Но за что?

Он молчал. Это злило меня.

— Говори же!

Слова прозвучали с угрозой. Сдерживаться было трудно. Я встал и снова ухватил его за запястье.

— Ну, что я натворил? Чёрт, Митька, да говори уже, что происходит!

Мне захотелось ему врезать, заставить говорить.

— Я забил на занятия. Месяц уже. Какой смысл? Об учёбе думать не могу.

— Что в универе случилось? Дрался?

Но синяков я не видел. Он помотал головой.

— Нет, там нормально. Было… Это я сам…

Судя по виду, он давно был под антидаром. Я крепче сжал его руку.

— Так. Давай по порядку. С начала.

Внезапно его лицо из равнодушно-скорбного стало испуганно-яростным.

— Я человека убил. Понимаешь?! Этого подонка больше нет. Я его нахер убил! Родители даже не знают, что я натворил. Потому что скрыл ото всех. И до сих пор скрываю!

Он шумно вздохнул.

— Кого убил? За что? Как?

Я вначале не понял, о чём он.

— Соседа. С-сука, как же он меня достал.

Чтобы Митька так ругался?

— Ты можешь рассказать? В милиции был?

Он помолчал, махнул рукой и рассказал.

В тот день Митька вернулся из универа рано. Встретил соседа, тот орал и бил ногами в свою дверь. Из-за неё доносились рыдания жены. На Митьку сосед сперва не обратил внимания. Но когда шум стал невыносимым, Митька вызвал участкового.

Странно, но никто из соседей не вышел, все словно затаились, а участкового всё не было. Митька открыл дверь — ничего не оставалось, кроме как блефовать и грозить дебоширу, что милиция уже едет. Тот подскочил и замахнулся. Митька хотел захлопнуть дверь, как вдруг вышла его жена — тётя Аня, а за ней сын. Жена стала умолять мужа прекратить, пожалеть ребёнка. А соседу «снесло крышу». С криком «да ты его нагуляла, сука!» он схватил мальчика и швырнул от себя. Ребёнок ударился о стену, упал и заплакал. Тётя Аня закричала, подхватила сына и бросилась вниз по лестнице. Сосед — за ней. Митька кинулся следом, нагнал и толкнул его в спину, чтобы дать тёте Ане уйти.

— Думал, он прибьёт меня с одного раза, но увернулся, обогнал. Стучался во все двери, просил помощи, но никто не открыл. Никто! Понимаешь? Выскочил во двор, и ноги сами понесли к гаражам. Тёти Ани не видел. Ну, я схватил лестницу, залез на крышу. Думал, он не полезет. Всё было быстро. Но он полез следом. Я ошибся — надо было сбросить лестницу. Он же был пьяный. Думал, посидит и слезет, а он побежал за мной. Я добежал до края, остановился, а эта сволочь по инерции свалилась с крыши. Хотя реакция у него была, он успел ухватиться за край, пытался подтянуться и орал, что убьёт меня. А знаешь, что делал я? Я стоял и смотрел на него сверху. Смотрел, как пальцы скользят по краю, краснеют, потом белеют от напряжения. И смотрел, пока они не разжались, и он не рухнул вниз. На бетон. Звук был… обычный. Не страшный. Будто мешок упал. Ни крика, ни хруста. Просто бумс — и не шевелится. Наверное, шею сломал, голова вывернулась как-то не так… Потом я вернулся домой и только тут осознал, что натворил.

— Что милиция?

— Ничего. Участковый так и не приехал. Никого не было. Вообще. Ни одна сволочь не вышла, пока я звал. И никто не приехал. Тётю Аню с Серёжкой я больше не видел. Родители бывают редко, в основном на даче…

— Митька… — я выдохнул. — И ты поэтому… такой?

Не верилось, что вечная Митькина разумность рухнула под грузом событий. Что он с собой сделал? И всё из-за какого-то отброса!

Он молчал, отводил глаза.

— Значит так. Сначала давай приберёмся. А то вдруг бабушка и правда вернётся, увидит этот бардак. Короче, сейчас…

Воздух уже очистился. Листья засохшей герани опадали от сквозняка. Я собрал все бутылки, сунул в мешок, отнёс в мусоропровод. Потом аккуратно сложил на полку разбросанные книги.

— Сделаем так. Мы приведём всё в порядок, а потом ты сам поймёшь, что никого не убивал.

Он поднял на меня покрасневшие глаза.

— Как это? Я не помог, хотя мог спасти. Стоило только руку подать…

— Угу, а он бы тебя прихватил с собой. Погоди, я тут приберу. Посиди, подыши. Развёл же ты тут.

— Ворчишь как старик, — Митька слегка оживился, может, даже протрезвел.

— Мить, ты всю жизнь выручал меня, а теперь я тебе помогу. Слушай и не рефлексируй, ладно? Смотри. Ты ни в чём не виноват. Ответь сам себе: ты заставлял его лезть на крышу? Вынуждал? Шантажировал?

Митька вздохнул. Молчал.

— Молчишь. Верно. Ничего такого. — продолжил я. — Он же ударил ребёнка, Мить. Он бил жену и был агрессивной сволочью. И то, что с ним случилось — его естественный конец. А ты… поступил правильно.

Я знал, что сказать. Человек, творящий такое с беззащитными — с ребёнком, с женой — заслуживал куда худшей участи. Во мне просыпалось что-то тёмное, неудовлетворённое, жадное, и утолить эту жажду могло лишь чьё-то разбитое лицо. Я бы поступил с тем соседом куда хуже. Гораздо. И я отлично понимал, что сделал бы это, будь он жив, и даже сожалел, что не успел. Но я запомнил то чувство, когда в Митькиной комнате Альтер-эго проснулось окончательно, границы антидара распахнулись, и ярость захлестнула до дрожи в руках. Перед глазами встал светловолосый мальчишка в красной кофте не по размеру, наверное, отцовской. Но родной отец не пощадил его. Сжимая кулаки, я продолжил.

— Доверься мне. Здесь нет твоей вины. Совсем. Соберись. Водку я изымаю. Ты из-за этого универ забросил? Из-за подонка?

— Да. Я переживаю, что не спас человека.

— Человека… Где ты там человека увидел?

— Он цеплялся за край, и если бы я подал руку, он бы выжил. А когда упал, я мог вызвать скорую.

— И?

— А я ушёл.

— Ага. Если бы подал руку, он бы тебя за собой утянул, нафиг.

— Я испугался…

— Чего испугался? Ты, который кинулся за громилой, чтобы соседку спасти? Это ты испугался?

Митька молчал.

— Правильно молчишь. Ничерта ты не испугался. А соседу твоему поделом. Жаль, меня не было. Жил как дерьмо, вёл себя как дерьмо и сдох как дерьмо.

— Но, Селен?! А если нас тоже кто-то посчитает дерьмом и не поможет, когда надо…

— Ты поэтому рефлексируешь, как девчонка? Разнюнился, водкой мозги залил… Ведёшь себя как несмышлёныш. Мить, соберись! Если нам не помогут, значит, мы сами себе поможем. По крайней мере, у нас мозги есть. И уж точно не стоит силы тратить на пьяных подонков, бьющих детей. Сам подумай, он бы через месяц в тюрьму сел или ещё кого-нибудь убил. Своих же. Они этого заслужили? Ты же спас их! Ты спас их, балда! Понимаешь?

Взгляд Митьки постепенно прояснялся, а я продолжал.

— Он упал сам. По своей воле. Его выбор. Никто не заставлял его лезть. Не вини себя. Этот выбор не твой. Ты даже не причина. Он сам себе причина. Перестань жалеть подонка! Пожалей лучше себя. Ты не размазня, с чего это ты гробишь жизнь из-за отброса?

— Что я скажу в милиции?

— Скажешь, как было.

— Меня посадят.

— Мить…

Я даже усмехнулся, ярость уже угасла.

— Никто тебя не посадит. Не бойся.

С того дня я весь месяц ездил к Митьке в Лефортово. Его родители ещё не вернулись, но больше ни одной бутылки я у него не видел. Вообще, он больше не пил до конца своей недолгой жизни.

И, разумеется, его не отчислили. Митька подтянул все хвосты и постепенно переосмыслил случившееся. Что на него нашло? Кто знает, пост-стресс — вещь непредсказуемая, позже я и сам в этом убедился.

Из милиции никто не появился, а осенью вернулась соседка и рассказала, что сынишка отделался сотрясением, но всё обошлось. Что до инцидента, думаю, когда нашли тело того соседа, дело закрыли в первый же день. Ну, полез пьяный алкаш на гаражи в угаре, да и свалился. Кто станет разбираться? В те годы и не такие дела вмиг закрывали.

Глава 13. Тени

Митька закончил первый курс физмата, а я — десятый класс. И мы решили отметить эти два события в новом заграничном ресторане «Макдональдс». Тот открылся ещё в девяностом, но километровым очередям у его дверей позавидовал бы сам Владимир Ильич. К тому времени я исстоял в десятках таких очередей, пока однажды не догадался применить антидар.

Первый ресторан быстрого питания стал для москвичей местом почти сакральным, а для приезжих — и вовся земным чудом. Поэтому очередь не иссякала почти четыре года. Попробовать заграничные бутерброды съезжались со всей страны, и поговаривали, что первые места в этой очереди продавались за немалые деньги.

Но нас это не волновало. Мы подошли к самому хвосту, я запустил реакцию — люди расступились без эмоций, и нам оставалось лишь нырнуть в заветные двери.

Уже на пороге взгляд мой зацепился за парнишку в синей бейсболке. Он стоял в толпе взрослых, растерянный, переминался с ноги на ногу, явно ожидая своего счастливого часа. И хотя до этого меня ничто не смущало, тут уверенность вдруг пошатнулась. Промелькнула мысль: вправе ли я пользоваться антидаром в корыстных интересах? Но тут же заглушил её другой: «Ну извини, пацан, у нас нет времени так долго ждать».

Стеклянные двери разъехались. В нос ударил тёплый запах жареного мяса, мокрой обуви и ванильных сладостей. Всюду стоял гул, играла музыка, на головы обрушились десятки чужих разговоров, которые перекрикивались звонкими голосами: «Свободная касса!» Всё вокруг выглядело непривычно суетливым.

Мы взяли с Митькой по три бутерброда, на что спустили все карманные деньги. Необычно круглые, да ещё и в индивидуальной упаковке — они приводили в восторг. С виду чертовски аппетитные, казалось, можно было съесть с десяток, но сытость навалилась сразу после первого. И куда девать оставшиеся два, мы не знали. Вкус их был необычным, мясным и каким-то жирным, им наслаждаешься, пока ешь, а потом в желудке образуется тяжесть, да такая, что от сладковатого запаха специй начинает мутить.

Но мы не бросили попыток дожевать, хотя после второго желудок уже внятно просил пощады. Щёки пылали, тошнота нарастала. Казалось, я забит под завязку, и, сглатывая, опасался, что с непривычки стошнит прямо здесь. Митька тоже кое-как справился и согласился, что больше ни куска не влезет.

Мы откинулись на сиденьях и какое-то время, сытые и довольные, разглядывали зал. Что нас всех сюда манило в те дни? Антураж абсолютной сытости посреди голодных девяностых? Призывные яркие запахи, словно все стены были обмазаны маслом со специями? Да, всё это, а ещё — ощущение постоянного праздника, вечного дня рождения, детской радости, которой так не хватало в те годы.

На выходе я снова поискал глазами мальчишку в синей бейсболке и нашёл его. Всё так же переминаясь с ноги на ногу, он ждал своего часа, но продвинулся к заветным дверям на пару десятков метров.

Я повертел в руках пакет с двумя бутербродами, и в голову пришла мысль. Антидар запускался легко — стоило лишь прикрикнуть на кого-нибудь. Я подошёл к парнишке и вложил ему в руки пакет с ещё тёплыми бутербродами…

— Приятного аппетита. Они ещё горячие.

— Что?

Его изумлённый взгляд был красноречивее слов.

С тех пор я больше не ходил в «Макдональдс». Он навсегда связался в памяти с тем мальчишкой в синей бейсболке и с собственной сытой тошнотой.

В тот день, сразу после «Макдональдса», Митька вернулся на занятия, а я решил прогуляться пешком, чтобы растрясти желудок. Добравшись до Мясницкой, увидел, что свет уже клонится к горизонту, но город ещё купался в лучах вечернего солнца. Я намеревался пройтись подальше, но вскоре почувствовал себя неважно и сел на автобус. Проехав пару остановок, вышел на Рождественке.

Я миновал разрозненные ларьки, возле которых не происходило ничего примечательного. Далее тянулись длинные торговые ряды. Теперь торговали всем, чем можно, и везде, где только могли. В те годы эти палатки были не просто атрибутом города — они переживали расцвет. К некоторым стояли очереди за турецкой жвачкой и американскими «сникерсами». И казалось, из-за этих толкучек людей в городе стало гораздо больше.

Я шагал, надеясь, что прогулка поборет тошноту, и ближе к Цветному бульвару наконец смог вздохнуть свободнее. В тот момент, когда я уже собрался поворачивать к дому, на тротуар передо мной, нарушая все правила, вылетела серая «Тойота», развернулась на полном ходу и помчалась обратно. Я не успел и глазом моргнуть.

Метнулся было за ней. Но остановился. К тому времени останавливать машины стало неинтересно. Лишь однажды, смеха ради, я прихватил дачный стул, уселся посреди дороги, желая выяснить, как долго будут ждать водители под антидаром. Когда образовалась пробка и издали донеслись гудки, я просидел ещё минут тридцать и понял — они будут ждать до скончания времён. Но тогда мне и в голову не пришло, что какая-нибудь «скорая» могла опаздывать на вызов.

Поэтому, когда «Тойота» скрылась, я даже почувствовал облегчение. Мне не хотелось больше вмешиваться в автомобильный поток.

В тот день я вернулся домой без приключений. Пока неделей позже по городу не поползли слухи о ночном маньяке, который охотился на детей. В дикой части парка в Сокольниках нашли тело четырнадцатилетней девочки, затем на Лосином острове, с перерывом в неделю, — два неопознанных детских тела. Поговаривали, что убито не меньше двадцати человек, хотя, конечно, большинство слухов не имело оснований.

Хотя к середине девяностых преступность возросла, серийные убийства считались делом неслыханным. С наступлением сумерек я взял за правило обходить всю свою «особую зону», проверяя каждый двор и сквер, все тёмные закоулки, физически ощущая на себе чей-то взгляд. Мне казалось, что к антидару добавилось особое чутьё, будто радиосигнал, пеленгующий намерения безымянного убийцы.

Но никакой убийца не заходил на мои территории.

Зато как-то за ужином мама рассказала, что встретила участкового, и тот похвастался, каким безопасным остаётся наш район — Марьина роща — на фоне разгула преступности. Я сообщил об этом Митьке, и тот посоветовал расширить границы «особой зоны».

— Может, мне вообще учёбу забросить? Так и буду с утра до вечера кружить по Марьиной Роще, как «Одинокий волк Маккуэйд»?

— Чушь не пори. После школы дойди до ЦДСА и обратно, почему нет? Там есть одно место. Помнишь, я предлагал? Там недострой. Заброшка. Расширь территории. И вообще Чак Норрис перед тобой просто слабак!

Я не понял, шутил он или говорил всерьёз.

Но что давали мне эти прогулки? Неужели этому я хотел посвятить жизнь? Ответа не было, и я плыл по течению, не думая о будущем. В отличие от Митьки, целеустремлённо шедшего к своей цели, мне было всё равно, где и чему учиться. Так и пробездельничал до конца одиннадцатого класса, а когда Кира начала встречаться со старостой из одиннадцатого «Б», я понял, что наши пути окончательно разошлись.

Мои тренировки дали результат: старые рубахи стали тесны в плечах, а измождённый панда исчез из зеркального отражения. Желая окончательно распрощаться с прошлым собой, я постригся почти налысо и даже подружился с одноклассницей — Машкой Бессоновой. Та сторонилась общества, и все считали её зазнайкой-неформалкой, хотя мне она напоминала смешную актрису из американского кино. Наша дружба началась внезапно: однажды она просто подошла на перемене, села рядом и о чём-то спросила. С тех пор мы общались, сидели на уроках вместе, и многие решили, что мы с «зазнайкой-неформалкой» — пара. Хотя, возможно, так и было — пара изгоев.

А когда я в шутку спросил Митьку, есть ли у него в универе подружка, ожидая услышать в ответ: «Нет, конечно, что я, дурак?» — он, к моему изумлению, сказал:

— Да, разумеется.

— Вот это дела! Разумеется? Да ты партизан!

— А ты и не спрашивал.

Логично. Мы почти не обсуждали девчонок, и я не заметил, как Митька изменился за эти годы — стал крепче, выше, возмужал и теперь отдалённо напоминал мачо-кинозвезду, тот тип, от которого девчонки сходят с ума.

Делать нечего — пригодилась Машка.

— Ну тогда у меня тоже новости. Я тоже встречаюсь... И это не Кира.

— Да выбрось ты Киру из головы. Что в ней такого, чего нет в других?

— Она просто другая. Всё в ней другое, понимаешь? Ты видел её глаза? — Я смутился, потому что мысли опережали слова, и передо мной вставали не только её глаза…

— Вот ты чудик. Девчонки не готовы парня из армии ждать, а ты как преданный пёс, всё на что-то надеешься. Далась тебе эта вертихвостка.

— Да ничего я не надеюсь. И никакая она не вертихвостка. Ладно, дело прошлое. Сейчас я с Машкой. Машка из нашего класса.

— Ага. Меня-то не обманывай. — Он засмеялся, как всегда, когда речь заходила о Кире.

— Честно. Машка Бессонова. Она немного странная. С одной серьгой в ухе.

— А какие глаза у Машки? — Он снова рассмеялся и подловил меня.

— Надеюсь, эта твоя Машка выбьет из башки чёртову Киру.

Я не знал, почему Митька так невзлюбил Киру. Машку же я воспринимал как ещё одного Митьку и не собирался больше подпускать к себе эти тягучие, мучительные чувства. Раз с Кирой не вышло, значит, ни одна не сможет залезть в подкорку. Хотя втайне опасался, что только Кира там и осталась.

Что-то во мне изменилось, или витало в воздухе, но мама вдруг стала называть меня «красавчиком» («Какой ты у меня красавчик», «Удачного дня, красавчик»), а Машка начала задерживать на мне взгляд, что меня сильно нервировало. Мамины слова я списывал на её юмор — с тем же успехом «красавчиком» можно было назвать фонарный столб, — а вот взгляды Машки я точно определял как «опасное сближение».

Красавчиком, в отличие от Митьки, я не стал, но понял: неотвратимые изменения произошли скорее внутри. Мир перестал волновать. Я стал спокойнее относиться к неудачам в школе и к реакции людей на улице. В основном благодаря отцу, который познакомил меня с настоящей музыкой. С тех пор я воспринимал мир через наушники плеера, где звучали голоса великих музыкантов.

Всё началось, когда отец принёс с работы несколько немецких кассет «BASF» с записями «Битлов», «Deep Purple», «Pink Floyd», «Led Zeppelin», «Electric Light Orchestra» и кучей других неизвестных групп. Я слушал и постепенно понял: музыкального таланта у меня нет, но антидар — это была моя музыка. Я тоже был неформалом и нонконформистом. Поэтому я благодарил отца за эту науку, если вы понимаете, о чём я.

К тому времени, когда я заканчивал школу, неожиданно возобновили школьные танцы. И в один из пятничных вечеров, в надежде увидеть Киру, я остался в классе, сидел на подоконнике, напевал «Песню про мальчика Бобби» и ждал.

Но Кира в тот раз не пришла. Прежде чем идти домой, я заглянул в актовый зал, где грохотал какой-то «медляк». Ко мне сразу подбежала Машка: «Господи, Селен, почему ты так долго?!» — и, схватив за руку, потянула за собой. Её ладонь была влажной и горячей.

Я танцевал, как кабан. Неуклюже. Боясь оттоптать ей ноги, просто следовал за её движениями. Мы потоптались (вернее, топтался я, а она танцевала сносно), и как только трек затих, я спешно ретировался, даже не попрощавшись, как полный придурок.

Время было не позднее, и не знаю, почему я решил завернуть к парку ЦДСА. Пройдя его насквозь, я вышел к той самой заброшенной стройке, где впервые в жизни столкнулся с чем-то непознанным. С настоящим злом. Ни тот парень с ножом, ни Митькин сосед не были им в той мере, в какой был тот, кого я повстречал.

Если это вообще был человек.

Заброшенное строение не освещалось, и его стены чернели на фоне тусклого неба. В этих стенах могло твориться что угодно, в них таились все самые гадкие человеческие тайны. Следы всего чего угодно уже валялись на земле — разбитые бутылки, россыпь шприцев, погнутые ложки и использованный презерватив.

Рядом мелькнула тень. Я обернулся. Вдалеке маячил силуэт. Он темнел в ночи, словно вся мгла собралась в этой фигуре. И несмотря на плотную тьму, силуэт хорошо просматривался, словно к антидару добавилось ещё и отличное зрение. Я инстинктивно шагнул навстречу, чтобы рассмотреть его.

Страха не было. Я знал, что никто не сможет мне навредить.

Человек двигался неспеша. Но это был человек — строительная куртка с капюшоном, мелкие, торопливые шаги.

Я последовал за ним, но надо признаться: несмотря на антидар, он до чёртиков меня напугал. Он волочил за собой нечто тяжёлое, то ли ковёр, то ли мешок с барахлом.

«Может, бомж?»

Бомжи наверняка облюбовали эти развалины. Удобное место. Стены нависали, давали кров, хотя строение больше напоминало графику Эшера, чем безопасное укрытие.

Человек в куртке виднелся между стеной и железобетонными блоками. Из-за них приходилось пригибаться, и он пропадал из виду. Но я шёл, ориентируясь на волны своего страха. От этой тени исходила явная жуть, и я боялся до дрожи в руках, но любопытство было сильнее. Когда в глазах замигали знакомые серые всполохи, я понял, что страх меня не подвёл, и человек действительно был опасен. Правда, не понимал — почему. Приблизился, пока серое только мелькало и не застилало обзор.

И тогда я понял, что тень держала в руках. Тело. Не ковёр и не мешок. Настоящее человеческое тело! Тень в робе тащила его, совсем не опасаясь свидетелей.

Сначала показалось, это тело взрослого. Но когда я подошёл ближе, сквозь серые вспышки рассмотрел школьное платье. Ребёнок! Девочка. Школьница. Меня затрясло. Неужели я нашёл того самого убийцу?

Не знаю, как описать то, что я чувствовал. Ярость. Бешенство. Злобу. Протест. Всё и ничего. Скорее, неприятие реальности. Таких людей не бывает. Это не воры и не барыги. Подобное зло существовало лишь в фильмах ужасов. Разве можно представить, что рядом живёт человек, способный убить ребёнка и тащить его тело — как мешок с мусором? Такое вообще имеет право на существование?

Бешенство захлестнуло. Серые всполохи не давали разглядеть лицо, и, ориентируясь на синюю робу, я подбежал, напрыгнул со спины и бил вслепую, именно туда, где должна была быть голова. Порой казалось, я попадал, но чаще кулак врезался в бетонные плиты.

Не помню, как долго я бил, но очнулся уже на полу, разбуженный тихим плачем. Открыв глаза, я с ужасом подумал, что, возможно, задел ребёнка. Испугался, вскочил. Голова кружилась от адреналина. Я вертел головой, пытаясь стряхнуть мелькавшие серые лепестки, шарил перед собой руками, как слепой, пытаясь нащупать, где девочка.

Пальцы уткнулись во что-то тёплое. Человек.

— Эй. Ты тут? Ты живой? Ты кто?

Снова плач. Тоненький. Сиплый. Не разобрать.

Уткнулся рукой в ткань. Тёплая ткань. Живой человек.

— Эй… Т-ш-ш-ш.

Плач утих. Всхлип. Тонкий, девичий. Девочка! Это же она?! Значит, она жива? — Какое-то время серое не давало рассмотреть, что передо мной. Значит, опасность была ещё близко.

Я присел, снова пошарил руками. Не разобрать, но вскоре всполохи стали реже. Я мог видеть. Детская голова. Косичка распустилась, в волосах — мусор.

«Она живая! Чёрт, она живая! Спасибо тебе, небо! Где же ты? Где ты? Отзовись! Только бы я тебя не задел… Только бы не задел…»

Серое пламя угасло. Взгляду ничего не мешало. Я увидел её. Девочка сидела на куске бетонной балки, живая и невредимая. А человека в синей робе нигде не было. Он просто исчез. Но он же мне не привиделся? Так кого я бил? Я точно чувствовал, как кулаки врезаются в чьё-то лицо. Кто дрался хоть раз, те ощущения ни с чем не спутает. Выходит, он сбежал? Я его упустил?

Пришлось отбросить сомнения. Вот девочка, которую он притащил. Вот мои руки, и я знаю, они врезались в чьё-то лицо. Вот они, чёрт возьми, и они в чьей-то крови. При этом они… сильно болели. Особенно правая. Это чувство тоже было необычным. Так чья это была кровь?

Выяснять было некогда. Я кинулся к девочке. Взгляд у неё был пустой, она тихо подвывала, и, к счастью, антидар ещё работал — вряд ли она понимала, что происходит. Я хотел взять её на руки, но пальцы свело от боли, и теперь взвыл уже я (лишь дома выяснил, что сломал три пальца на правой руке). Я наспех осмотрел её — вроде бы никаких травм.

Дотронулся до её головы. Она моментально очнулась, недоумённо посмотрела на меня и горько заплакала. Я впервые с таким столкнулся и не знал, как успокоить ребёнка. Боялся обнять, боялся дотронуться, чтобы не напугать ещё больше. Присел рядом и растерянно спросил:

— Можешь встать? Идти можешь? Ты откуда?

Плач прекратился. Она уставилась на меня.

— Я шла из школы… с продлёнки. Не помню… меня кто-то схватил… это не вы.

Она называла меня на «вы», и это было ужасно. Она меня боялась.

Постепенно девочка — на вид лет десяти — успокоилась и рассказала, что её подозвал какой-то взрослый, «он спросил про книги и предложил выбрать страницы, я выбрала цифру, а потом почему-то пошла за ним, но больше ничего не помню».

Но человек в робе был обычного роста. Не большим и не высоким. Практически одного со мной.

Узнав её адрес — к счастью, она жила недалеко от парка, — я отвёл её домой. «Ничего не бойся», — сказал ей на прощание, позвонил в дверь, спустился на пролёт ниже и проследил, чтобы дверь открылась. Ждать пришлось недолго: из квартиры выскочила женщина вся в слезах, обняла ребёнка, и они обе исчезли за дверью. После чего я ушёл.

Тени. Тени следовали за мной по пятам. Синие тени в рабочих куртках. За каждым деревом и в каждом дворе. И все они были неуловимы. Был ли это тот самый ночной маньяк? Тёмное существо, неотвратимо следующее за тёмными временами. Олицетворение зла, просочившееся из самых чёрных мыслей. Серый волк, но не из сказки, а из параллельной кошмарной реальности. Чей это был посланник? И кто это был?

Но тот случай впервые заставил меня задуматься о последствиях и ответственности. Хватит ли антидара на все тени в городе? И должен ли я вставать между городом и этими тенями?

Глава 14. Не тот поворот

Сломанные пальцы я объяснил неловким падением. Но тень того человека в синем маячила перед глазами, словно прилипшая к сетчатке тёмная печать. Я делал всё как прежде: обходил вечерами свою «особую зону», кружил возле скамеек, где собирались неформалы, провожал Киру. Но внутри не было прежнего чувства — ни отваги, ни тревожного и сладкого ощущения необходимости этого дежурства. Всё стало пустым и ненужным. Зачем всё это, если синие тени приходят в других местах и уводят детей, которых я не могу защитить?

Мир вдруг выцвел, стал блёклым и бумажным. Исчезли краски настоящих приключений, осталась лишь серая, липкая паутина будней. Я столкнулся с настоящим, не киношным злом, и оно было отвратительным, лишённым всякого романтического флёра. То, что раньше чувствовалось как долг, теперь стало тяжкой обузой. Не осталось места ни для игры, ни для лёгкости. А по ночам, гася свет, я замечал в углу комнаты смутный силуэт. Он не пугал, но вызывал странное, тягучее чувство — будто внутри меня копилась мутная, густая ярость. Иногда я вскакивал с постели от собственного крика. Мне снилась одна и та же дорога, ночная и безлюдная, и огромная фигура, вырастающая из мрака. Я замирал, не в силах пошевельнуться, и просыпался.

Я понял, что теперь мне всегда жить с этим знанием. Потому что рассказать о том, что видел, я не мог никому, кроме Митьки. И с тех самых пор, как доверился ему впервые, я продолжал доверять только ему. В его поддержке была наша крепость. Ему даже не нужно было ничего делать — просто слушать и понимать. В этом и была его смелость. Он делил со мной страхи. За эти годы он принял на себя столько, что другому хватило бы на целую жизнь. Я пару раз пытался заикнуться родителям, но взгляд нахлёстывался на дурацкий шрам — доказательство безумных последствий, — и слова застревали в горле.

В этих тяжёлых мыслях был и свой плюс: мне казалось, что с Кирой я «пережил». Иногда я виделся с Машей. Она улыбалась, лицо её озарялось, а я с недоумением думал: чему она рада? Её чувства были мне непонятны, но нашу дружбу я принимал. Машка была странной, умной и чуждалась общества, как и я. С ней было легко говорить на любые темы. Кроме одной. Она выгодно отличалась от Киры, и я не хотел верить, что с девчонками дружбы не бывает. Моя недальновидность сыграла со мной злую шутку. Маша со мной не дружила. Но её чувства меня не трогали.

А раздражало в ней лишь одно: она вечно акцентировала моё имя, выкрикивала его нарочито громко, чтобы слышали все. Я злился и был вынужден держать её за руку, чтобы мой антидар не прихлопнул её на перемене за эту дурацкую болтовню.

— Селен…

— Маш, перестань. Не Селен. Сел. Пусть будет — Сел. Сколько раз говорить?

— Селен, ты шутишь?

— Нет. Абсолютно.

— Ты не понимаешь? Никакой «Сел» не делает тебя Селеном. Этим ты и отличаешься.

— Ты как моя мать: «чем отличаешься»? Дурацкое имя ещё не делает тебя кем-то особенным.

Мне реально хотелось влепить ей леща.

— Ты себя видел?

— В смысле?

— Ну, ты в зеркале видел себя?

Я бегло осмотрел рубаху и брюки — обычная одежда.

— И?

— Да я в общем… Ну, ты смотришься иногда в зеркало? Ну, там причёску поправить…

— О, господи. Какую причёску? Я ж не девчонка.

— Ну и дундук. Будь я художницей, нарисовала бы твой портрет. У тебя необычная внешность, белая кожа и тёмные волосы… Это очень художественно.

— Угу. Как панда. Как же, помню, вышел Репин на крыльцо — написать моё лицо.

Она покачала головой.

— Селен, хватит зубоскалить. Я вообще-то серьёзно. Иногда мне кажется, что ты инопланетянин.

— Точно. С планеты людей, произошедших от панд.

Я часто смеялся над ней. Она говорила странные вещи, прямо и без смущения. Мы вздорили, но когда через много лет она выходила замуж, из всего нашего класса праздновать это событие был приглашён только я.

Тем временем школа подходила к концу. Я не знал, куда податься, и всё свободное время проводил, как обычно, — бесцельно слоняясь по улицам. В мире, где появились «новые русские» — нечто среднее между бандитом и владельцем «заводов, газет, пароходов», — мне не было места. Я мог поступить на химфак, пойти по стопам родителей. Если бы уделял учёбе больше внимания, мог бы выйти на золотую медаль. Но не хотел. Не лежала душа. А ежевечерние похождения отнимали всё время. И каждый раз, минуя тёмные дворы, я вспоминал человека в синей робе и обходил их ещё тщательнее.

С Митькой мы виделись реже. Его захватила студенческая жизнь, а свободные часы он проводил с девушкой. Но когда мы созванивались, его счастливый, живой голос успокаивал меня. Казалось, где-то есть бесконечное счастливое будущее, в котором обязательно всё будет хорошо.

Но потом всё рухнуло.

Однажды я вернулся домой рано. Митька позвонил в свой последний вечер. Мы обменялись новостями. Он с горечью рассказал, что его бабушка вложила все сбережения в «МММ», а Мавроди как раз лишили мандата, и пирамида рухнула. Деньги испарились. Митька желал владельцу всех мыслимых и немыслимых бед. Я в ответ рассказал про Машу. Митька ответил, что рад за меня, что Кира — дура, а я, как всегда, усмехнулся.

На дворе стоял май девяносто четвёртого.

На следующее утро я узнал, что Митьки нет. Трубку подняла его мать. Голос её был тих, словно шелест бумаги. Она прошептала, что Митя погиб ночью, провожая подругу.

— Он проходил мимо рынка. Его ударили по голове… Убили сразу…

Разговор прервался рыданиями. Она плакала так горько и безудержно, что я не смог вымолвить ни слова. Стоял и не понимал. Что я услышал? Митька? Почему? Как? Впервые мозг отказывался понимать. Я помнил каждый его жест, каждый звук его голоса. И не мог поверить, что больше не увижу.

Гроб стоял посередине комнаты. Знакомое лицо и в то же время — чужое. Спокойное. Усопшее. Он лежал с закрытыми глазами. Мой друг. Единственный. Я не мог пошевелиться. Как? Почему меня не было рядом? Я мог этому помешать! В тот миг мой мир перекосило. На лице его матери я видел безумие горя и чувствовал своё полное бессилие. Любые слова были бесполезны. Если бы они знали… Я МОГ ЭТО ПРЕДОТВРАТИТЬ! Я винил себя. Только себя. Вина жгла изнутри, и часть мира в тот день умерла вместе с Митькой. А вернувшись домой, я разрыдался в голос.

Тем же вечером после похорон я пропадал в «Пентахусе» — одном из первых ночных клубов. Я пришёл туда, чтобы залить память алкоголем, иначе мог натворить чего угодно. То ли из-за роста и мрачного вида, то ли из-за антидара, но меня впустили. Я напился, а когда какая-то девчонка предложила кокаин, я не отказался. Всё годилось, чтобы стереть из памяти разум.

Я сидел, вливая в себя всё подряд. Перед глазами маячил какой-то громила; он басисто усмехался и мешал визиткой белые дорожки, приглашая поучаствовать, приговаривая practically в ухо: «Мир здесь. Давай, накорми его. Неожиданная у нас встреча. Правильная…».

Из клуба я выполз под утро, совершенно «угашенный», не помня себя.

По пути домой я пытался подраться. Напал на каких-то добродушных парней — они с потухшими глазами разошлись. Прицепился к пьяницам на скамейке — и те разбежались. Бить заторможенных не хотелось — не из жалости, а потому что они не дали бы сдачи.

Потом попались парни на спортивных иномарках. Эти машины, остановленные и бесполезные, бесили меня больше всего. Я бил фары и стёкла, взбирался на капот, на крышу, прыгал и орал все матерные слова, что знал.

Казалось, я пытался подраться за Митьку. Весь обратный путь был сплошной неудачной попыткой вызвать кого-нибудь на бой. В конце концов я вышел на середину дороги, шёл по разделительной полосе и орал в небо, чтобы мой антидар забрали, раз он оказался бесполезен в самом главном. Но небо молчало. Его это не интересовало. Никогда не интересовало. Тишина и люди с пустыми глазами — вот и всё, что я получил.

Возможно, это был кокаин, но я почти ничего не помнил. Не помнил ни сожаления, ни горечи — помнил одну сплошную, всепоглощающую ярость. В ту ночь я надолго отстранился от мира. Забыл о родителях, о Кире. Мной двигало одно желание — обменять себя на друга. Но время не повернуть вспять. Я знал, что снова пойдут дни, и кошмары вернутся с утроенной силой. И разгонять их будет уже некому.

Ноги сами несли меня вперёд. Дома мать, без упрёков, вытирала мои пьяные слёзы. Гладила по голове и повторяла, что жизнь даёт суровые уроки, что память о друзьях делает их бессмертными, что мне повезло — Митька был рядом. А я твердил, что не спас его. Хотя мог. «Мама, я мог его спасти!» Она, конечно, не понимала. Говорила, что никто не властен над ходом событий. Но я-то знал. Я мог помешать. И Митька это знал. Он знал, а меня рядом не было…

Чувство вины осталось со мной навсегда. Даже когда спустя много лет что-то удалось исправить, оно не ушло. Я — человек, который не спас своего друга.

Свой выпускной я пропустил, сказался больным. Только Маша, неожиданно красивая в голубом платье, привезла мой аттестат. Обняла на прощанье и сказала, что будет ждать, когда я решу вернуться. Но я уже твердо решил прекратить общение со всеми.

День поминок пришёлся на день моего последнего экзамена. Когда всё закончилось, я шёл по проезжей части, и машины ехали передо мной, словно скорбный кортеж. Я был эгоистом. Думаю, Митька не хотел бы видеть меня таким. Но я был таким.

Я поступил в институт с первого раза, ровно в день шестнадцатилетия. И был единственным в семье, кто не пошёл на химия. Этим я был обязан своему разгильдяйству, но больше — его величеству случаю. Конечно, я мог выбрать любой факультет, и родители, особенно отец, были бы рады химфаку. Но мой выбор пал на факультет международных отношений.

Год после смерти Митьки промелькнул в череде одинаковых, равнодушных дней. Я ничем не интересовался, всё так же прошагивал километры по улицам, расширяя «особую зону». Не виделся с Машей, не знал, что с Кирой. Каждые выходные ездил к Митькиным родителям — скрасить их одиночество.

Жизнь не брала своё. Боль не притуплялась. Однокурсники пытались втянуть меня в свою жизнь, но мой интерес к миру упал почти до нуля. Закончив первый курс, я был словно заперт в чулане, а дверь припер изнутри тяжёлым валуном.

На первую встречу выпускников я не поехал. Она была ровно в день годовщины смерти Митьки. Смерть друга перечеркнула всё, что было до, и всё, что появилось после. Мне снова пришлось оставаться наедине с собой, разбираться со старыми и новыми проблемами. Такое забывается годами и переживается десятилетиями. Даже когда я позже узнал, что Кира поступила в МГИМО на журналистику, во мне ничего не дрогнуло.

Учёба стала моим пристанищем, а Машка с её щебетанием — новым другом. Но внутри по-прежнему копилась ярость. Я выплёскивал её на прохожих, которые неосторожно задевали меня в метро, косо смотрели или просто не нравились. И не чувствовал к ним ни капли жалости.

А по вечерам бродил неприкаянный, замечая, как хиреют и рушатся старые особняки. На их месте вырастали стеклянные стелы торговых центров и высоток. Москва менялась на глазах. Повсюду мелькала реклама, то тут, то там зажигались огни новых казино и клубов. На здании «Интуриста» рекламировали челночные туры в Турцию и Израиль. Люди веселились, всё вокруг двигалось и дышало. И только я застывал, вмёрзая в своё прошлое.

Глава 15. Хаос

Учёба моя не казалась мне чем-то выдающимся. Но в один из унылых, сумрачных дней пасмурного мая девяносто пятого я вдруг понял: я — не хуже отпрысков знаменитых мидовских династий. Все мы, даже наш староста, слывший светилом, трепетали перед годовой сессией. Сдавая зачётку в деканат после всех экзаменов, я застал лишь секретаршу. Та велела оставить книжку на столе и вышла. Я же остался. Не из любопытства — так, от нечего делать. Полистал зачётки однокурсников и ахнул: иные сдавали главные предметы на тройки. Эти — из элитных семейств? Не верьте сказкам.

После пар я всё чаще пропадал на заброшенной стройке. Обветшалые стены возвышались над парком, пугая обывателей, но манили меня. Там было одиноко и просторно для мыслей. Я ждал. Вспоминал тёмного человека в синей робе. Ждал.

Пустота внутри понемногу заполнялась одержимостью. Я искал там синие тени, но разгонял лишь пьяные драки и сходки малолетних наркоманов. Со звериной злобой ловил себя на мысли, что хочу их всех смести. Но настоящий криминал ушёл в иные, недоступные мне измерения.

Сил я черпал из музыки. Потому мчал на «Горбушку» — аудиорынок у ДК Горбунова. Место это меня умиротворяло. Один продавец, распродававший винил («деньги, брат, как всем нужны»), стал почти приятелем. Он мог достать всё. В благодарность я выкупил у него все пластинки «Битлов» в подарок отцу, отдав все свои скопленные деньги.

Осознав шаткость своего бюджета, я не захотел сидеть на шее у родителей и устроился разнорабочим на стройку — таскал кирпичи, сгребал мусор в рваные мешки. Москва тогда обновлялась, сбрасывая древнее обаяние и советскую расхлябанность. Новые дома втискивались в узкие дворы. Работы было много, она была тяжёлой и пыльной. Никто из однокурсников меня не поддержал, но мне нравилось: платили за отличную физподготовку.

Я стал независимым. Мог покупать мелочи: косметику матери, «фирменную» рубаху отцу. А себе приобрёл добротную кожаную куртку. Продавец клялся, что она — «настоящего американского лейбла». Чьи руки её сшили — не знаю, но это была Вещь! Не узкая, не мешковатая. И стоила ровно столько, сколько я был готов отдать. Забавнее всего было то, что из-за неё ко мне стали подходить мрачные типы в потрёпанных штанах, с длинными сальными волосами, и спрашивать, от какого трека «Нирваны» или «Элис ин Чейнз» меня больше «прёт». Я-то был больше похож на гопника, чем на рокера. Позже выяснил, что такую же носил Курт Кобейн. Они принимали меня за своего.

Фанатом «Нирваны» я не был, но со временем уже не узнавал в зеркале чужое лицо. Может, стал больше походить на отца.

В самом начале марта девяносто пятого убили известного телеведущего. В день его похорон — третьего марта — мы отмечали день рождения нашего старосты. Он жил на Улице 1905 года, возле Ваганьковского кладбища. Это и был настоящий концентрат девяностых: когда кто-то празднует, по соседству — кого-то хоронят.

С утра в районе было не протолкнуться. Я продирался сквозь толпу, мысленно прибегая к антидару, чтобы расчистить дорогу. Всё напоминало митинги девяносто первого, и я вспомнил о Митьке. К Сашкиному дому я добрался без приключений, но у самого подъезда завязалась потасовка. Скорбящие что-то не поделили и, кажется, были готовы лечь рядом со своей телезвездой.

Серый цветок расцвёл неожиданно. За этот год я успел отвыкнуть от него. Безграничное пространство серого. Нахлобучилось резко, и я ослеп. А потом получил удар по губам — резкий и точный.

К счастью, кодовых замков в подъездах тогда не ставили. Я схватился за ручку, дёрнул, ввалился внутрь. Прислонился спиной к двери, отдышался, языком проверил зубы. Убедившись, что целы, стал подниматься на ощупь, переступая через серый огонь. Через пару пролётов пелена истончилась.

Я дошёл до нужной двери, позвонил и машинально опустил глаза. На пол упали две алые капли. Спешно вытер губы. «Поздравить пришёл, называется…» Дверь распахнулась, и я очутился в светлом пространстве с лепниной на потолке и гремящей попсой.

Праздник только начинался. Я, избегая суеты, шагнул в ближайшую комнату — как раз туда, где всё и происходило. Мебель сдвинули к стенам. У одной громыхал двухкассетник «Фишер», а середину занимали накрытый стол и ящики с коньяком.

В комнате никого не было. Я подошёл к окну, смотрел вниз на толпу скорбящих. В самой гуще мелькали транспаранты. Похоже, скорбь перерастала в политическую манифестацию. Не знаю, сколько простоял так, пока не услышал скрип. Обернулся. Дверь открывалась, и мой взгляд упёрся в неё. В Киру Баталову собственной персоной.

Надо сказать, она стала настоящей красавицей. Сейчас таких зовут — «с голливудской внешностью». Гладкие светлые волосы стянуты в тугой хвост. На ней — ярко-сиреневая кофта и коричневые брюки-бананы, в ушах — крупные пластиковые серьги. Стиль девяностых был своеобразен, но даже холщовый мешок не скрыл бы её стати.

Она огляделась, скользнула по мне взглядом и уселась в кресло в углу, отстранённо разглядывая лепнину. Похоже, не узнала. Я не удивился: в школе был незаметней тени. К тому же челюсть ныла, и я, даже не видя лица, решил, что похож на бандита. Снова отвернулся к окну. Что прошло, то прошло.

«Но что она здесь делает?»

— Э-э-э, привет.

Знакомый голос за спиной. Неожиданный и странный. Обернулся.

— Привет.

Кровь! «Чёртова губа». Машинально вытер.

Она протянула ладонь для рукопожатия. Жест мужской. И знакомый.

— Кира.

Я усмехнулся.

— Я знаю. Не хочу тебя испачкать. — Показал пальцы.

Она приподняла брови.

— Ох, да. Вижу. Подрался?

— Нет. Недоразумение у подъезда. Энтузиазм скорбящих.

— Мы знакомы?

И я снова оказался в школе. Она спросила спокойно, а я смутился, как второклассник.

— Давно. В школе. Мы почти не общались.

— В школе? Из параллельного класса?

Не сдержал усмешки.

— Нет. Я обитал на «камчатке», а ты у меня списывала физику.

Её глаза округлились.

— Корионов? Имя у тебя ещё такое странное было… Как же…

— Селен.

Она обрадовалась, на секунду прикоснулась ко мне, обняла, и мир заполнил запах её духов — модное цветочное безумие.

— Господи, Селен! Точно! Ты здесь каким образом?

— В гостях у одногруппника.

— Ты в МГИМО? Ого. Сам?

— Сам?

Она махнула рукой.

— А, да так. Не бери в голову.

Я замялся.

— Сама расскажи, какими судьбами?

— Ой, Сашку я знаю с детства. Он мне как брат. Таскает меня за собой. Я как-то призналась, что обожаю тусовки, и теперь ни одна без меня не обходится. Жизнь скучна, и только веселье даёт надежду на наше бесцельное существование.

Её взгляд стал заинтересованнее.

— Что с губой-то?

— Ерунда. Кто-то внизу случайно приложился. — Махнул рукой в сторону окна. — Часто у Сашки бываешь?

— Нет, впервые. Сама где?

— Я здесь же, на журфаке. Отец помог. Конкурс — сто человек на место. Не без его протекции, конечно. Пропихнул.

Мне показалось, в её голосе прозвучала обида на знаменитого отца. «Интересно, почему?»

Но разговор прервали: её позвали. «Ты так изменился, Селен», — сказала она и выпорхнула из комнаты.

Праздник прошёл спокойно. Но главным было то, что Кира впервые не отвела взгляда, когда я заговорил. Наоборот — разглядывала и слушала внимательно.

Когда мы вышли на ночной мартовский воздух, тележурналиста уже похоронили, но люди ещё толпились в дворах. Было поздно, транспорт не ходил, и из-за этих толп мне выпала миссия — сопровождать двух девушек.

Подумал: в этом мире явно что-то перекосилось. И снова почувствовал, как сердце гонит кровь к кончикам пальцев. Всю дорогу, то ли от волнения, то ли от возбуждения, я поддерживал разговор, хотя до этого целый год молчал, как рыба.

Кира рассказала, что поступила в пединститут на исторический, а отец насильно перевёл её в МГИМО на журналистику («Ну скажи, что мне с этим делать?»). Знаменитый ведущий, конечно, загладил вину поездкой в Австрию, где она познакомилась с каким-то многообещающим бизнесменом, основателем партии «За смену мировоззрений». И всю дорогу она говорила, что Россию ждёт новое великое будущее.

Мы шли знакомым с детства маршрутом. Но теперь — с ней, рука об руку.

И я подумал: «А может, с этим миром всё так и должно быть?»

Мы давно миновали нашу школу, и у дома Киры встретили стайку малолетних гопников. Те шли навстречу, через весь тротуар, оглашая дворы гоготом. Поравнявшись с нами, они вдруг умолкли, взгляды их поплыли, а из разжавшихся пальцев посыпались на землю орудия устрашения — пачка сигарет и перочинный ножик.

«Горе-вояки». Я усмехнулся. Эти ребята разбегутся от любого, кто посерьёзнее. Половину из них я видел, они токсикоманили в подвале и выходили в ночь, как маленькие хищники за лёгкой добычей. Совсем не опасные (серое даже не мелькало), но пугающие прохожих.

В какой-то момент я забылся и схватил Киру за руку. Она, к удивлению, не отняла своей. Может, оттого, что мы оба были навеселе, мы прошли остаток пути, держась за руки.

— Знаешь, Селен, что я подумала… — сказала она уже у своего подъезда. — Впереди столько возможностей. Я не из тех, кто мечтает о семье, детях, кухне. Родители лепят из меня телеведущую, а я хочу в политику. Мне нравится ощущение власти. Хочу изменить жизнь людей. Общество прогнило. Новые идеи не могут пробиться сквозь эту гниль. Если ничего не делать, через двадцать лет всё рухнет, и нас отбросит на века. Посмотри вокруг — одни неудачники. Ноют: хочу, хочу, хочу… А палец о палец не ударят. Чтобы что-то получить, нужно сделать что-то, измениться самому, а не сидеть ровно на пятой точке. Если люди инертны, нужно взять власть и сделать всё за них. Снова научить их желать, бороться, делать. Никто не будет ломать или заставлять. Хотят — пусть живут маленькими лягушками в своём болоте. Но чтобы общество выжило, это болото нужно сохранить. Взять ответственность на себя. Помнишь, у Оруэлла есть пролы? У него это инертная масса, на которую надеялся главный герой. И что? Они ничего не сделали и сгинули от собственной тупости. Я же считаю, пролы — это глина. Из неё можно вылепить что угодно: и пищу, и лидеров. Чтобы иметь над ними власть, не нужно их гнобить, как диктаторы прошлого. Достаточно изредка приносить в жертву одного-двух. Объявлять их то героями, то изгоями… Регуляторы общества. Изгои и герои. Люди — сами по себе отличный кнут и пряник. Лошадь скачет быстро, но от хлыста — быстрее. Так будем ли мы бить её постоянно, лишая воды и ласки? Нет. Но и хлыст не спрячем.

Взгляд её прояснился, стал твёрже. В нём заплясал маленький лидер. Диктатор, даже.

«Господи, что у неё в голове?» — мелькнуло у меня.

Но она замолчала и неожиданно поцеловала меня. Я очнулся, лишь когда её губы уже отстранились. Она была ниже на полголовы и смотрела выжидающе.

«Может, завтра она снова меня не узнает. А может, и завтра не будет вовсе».

Я приблизился. Поцелуй вышел не самым страстным — мешала больная скула. Я не мог сделать так, как Батлер со Скарлетт в «Унесённых ветром» — любимом фильме моей матери. Я лишь думал о переменах в собственной жизни.

И не ошибался. Постепенно моя жизнь начала двигаться в ад.

Глава 16. Правда и ложь

НИИ, где работали мои родители, вернулся к жизни. Ему присвоили звучное имя Менделеева, цеха и лаборатории наполнились гулом станков и строгим шёпотом расчётов. И я снова был предоставлен самому себе до самого вечера, когда сгущались над городом синие сумерки.

Каждое утро я вставал в шесть. Бежал в сквере, где деревья хранили прохладу и тишину. Сначала я бегал один, с кассетным «Уокманом» на поясе — это была моя первая собственная драгоценность. А потом рядом стали появляться другие тени в спортивных костюмах. Их было уже человек десять. Мы незнакомо кивали друг другу, и это было похоже на молчаливый союз.

Март оказался на удивление тёплым, пахлым, почти апрельским. Всё вокруг набухало, звенело и рвалось к свету.

А Кира не появлялась. Ни через день, ни через два. Не было её и в мае. Как сквозь землю провалилась. В день парада, который из-за реконструкции перенесли на Поклонную гору, я отправился туда. Надеялся, что увижу её рядом с отцом, который мелькал в прямом эфире. Но вместо неё встретил нашего вездесущего старосту.

— Ты разве не в курсе? — удивился он. — Она в Германии. Попала даже в новости. Самый молодой делегат какого-то съезда политических партий от СНГ.

Я отрицательно качнул головой.

— У неё, по-моему, совсем крышу снесло, — флегматично продолжил староста. — Трещала без остановки про какого-то типа… Агхр… Арди… в общем, Арчибальд, кажется. Имя дурацкое. Говорит, он знает, как изменить мир. Потом понесла что-то про каплю крови для новой жизни, про революции… Я её, честно говоря, даже побаиваться начал.

Я не очень поверил его словам. Знал я Сашкин характер — он и сам был болтун и любил раздувать из мухи слона. Чаще всего в шутку, но остановить его поток было трудно.

— Ладно, — сказал я. — Если увидишь, передай привет. Мы ведь вместе учились когда-то.

— Она говорила. Знаю. Но вряд ли увижу. Извини, чувак, я теперь от неё подальше держусь. Слишком уж на политику её подменили.

Мы были с ней из разных галактик. Кире была уготована слава, телекамеры, как её отцу. А я… я не знал, что мне уготовано. Может, аспирантура. А больше всего из детства мне вспоминались поездки на дачу, когда ещё были живы дед и бабушка. Вечера, когда мы впятером ужинали на террасе, и я зачарованно слушал стрёкот сверчков. А Кира в это время своими нарядными босоножками топала по брусчатке Берлина или Рима и не думала о будущем. Ничто нас не связывало. А я просто любил её. Насколько вообще способен был любить в то время.

В тот же вечер я пошёл на кладбище. Давно не был у Митьки. Сидел у холмика, поросшего мелкой травой, и слушал грустное, умиротворяющее спокойствие. Странный парадокс тех лет — на кладбище было безопаснее, чем на улицах города.

Обратно доехал до Цветного бульвара и пошёл пешком. Свернул в тёмный переулок — тайно надеясь встретить какого-нибудь отморозка, чтобы выплеснуть накопившуюся в сердце тяжёлую агрессию. Дворы тонули в сумерках быстро, фонари не горели, во многих были разбиты лампы. Думаю, поэтому девяностые и зовут «лихими» и «тёмными». Настроение было скверное. Кира умчалась бог знает куда, а Митьки не было уже несколько лет. А все вокруг жили, как ни в чём не бывало, смеялись и веселились.

Я прошёл уже половину пути, как вдруг услышал женский крик. Резкий, пронзительный. Он начался низко и оборвался на высокой, горловой ноте. Похоже на крик птицы. Сердце ёкнуло, все мысли о Кире вылетели из головы. Я вспомнил человека в синей робе и рванул на звук.

Яркий фонарь освещал колодезный двор между старых домов. Парень лет двадцати поднимал и кружил на руках девчонку-ровесницу, а та визжала от восторга. Каким же я был дураком! Да я и был им. Кинулся спасать, делать добро… Но кого? Спасать было некого. Никто не звал на помощь.

Поступил нечестно — разозлился и закричал на них. Парень с девчонкой, испуганно взглянув на меня, покинули двор. А я ощутил в себе голодное, гадкое злорадство. И уже позже, возле своего дома разогнал ещё одну пару — рыжая девчонка ругалась с парнем у тёмно-синей машины. И я вдруг понял, что всё, что я делал, было бессмысленным. Потому что завтра всё повторится. Так стоит ли вообще кого-то спасать?

Помнится, Митька в шутку называл меня то капитаном Бладом, то доном Руматой. Верно ухватив суть. Мне на роду было написано быть наблюдателем, не имеющим права вмешиваться. Но когда Румата сорвался, погибли и правые, и виноватые. Я боялся этого. Потому что всё, на что я влиял, через сутки возвращалось обратно. Все мысли, все проступки, все несбывшиеся желания. Все намерения. Стоило ли вообще пытаться кого-то спасти?

В тот день я вернулся за полночь. На столе стоял остывший ужин. Я, не притрагиваясь к еде, прошёл в свою комнату, но заснуть не смог. Всю ночь ворочался, а утро было серым и ватным. Еле заставил себя выползти из-под одеяла, чтобы не опоздать на занятия.

И вот в тот же день, когда я уже думал, что Кира навсегда исчезла из моей жизни, мы с однокурсниками смотались в только что открывшийся клуб «Эрмитаж». Там проходил первый в России конвент татуировщиков, куда съехались даже мастера с Запада. Мои дела с подработкой шли неплохо, и я мог позволить себе развлечения. Я пропустил последнюю пару, и был уже изрядно пьян — Гато, сын кубинского атташе и мой одногруппник, прихватил с собой ром, и мы на пятерых распили две бутылки. Поэтому я без колебаний согласился на татуировку на правом предплечье. Гато округлил глаза и замотал головой: «Селен, ты дурак? Не вздумай!» Но я махнул рукой — будь что будет. В итоге выбрал место поукромнее.

Так под моей левой лопаткой появилась жёлтая клетка из Таблицы Менделеева с номером, атомной массой и конфигурацией селена.

В том же месяце родители, впервые за долгое время взяв отпуск, укатили в Феодосию. Я отказался ехать. Внезапно понял, что не хочу оставлять свой пост, свою «особую зону». Каким бы бесполезным это ни казалось, меня держало чувство, что, слоняясь по улицам, я возвращаюсь к Митьке и делаю то, что делал бы вместе с ним.

А как-то утром, собираясь на пробежку, я услышал звонок в дверь. С футболкой в руке, голый по пояс, я ожидал увидеть старого соседа, который иногда по утрам спрашивал про газеты. Растянутые треники болтались на мне. Я открыл дверь и застыл.

Загорелое лицо. Алая кофточка. Белая кожаная куртка и синие, выгоревшие на солнце джинсы. И, конечно, неизменный тугой хвост светлых волос.

— Кира. Откуда?

— Пришла проведать. Между прочим, люди сначала здороваются. Можно войти?

— Входи, конечно. Привет. Я сейчас…

Я отступил, пропуская её, спешно натягивая майку. Она вошла, обдав меня знакомым облаком цветочных духов.

В тот день, как на зло, в холодильнике если и не повесилась, то точно издохла мышь. Я обычно ленился готовить, питался в институтской столовой. Моих кулинарных талантов хватало лишь на яичницу да на варку пельменей.

— Знаешь, есть чай и кофе. А с едой беда. Я собрался на пробежку… Если хочешь, я тебя провожу. Ты в институт?

— То есть ты выгоняешь меня? — удивилась она.

— Кира, с чего бы? — я развёл руками.

— А без пробежки нельзя?

— Можно. Но не хочется. Всё равно надо в магазин. Если хочешь, пробежимся вместе. Мне даже нечего тебе предложить, если уж на то пошло…

— Вот тут ты ошибаешься.

Я не успел ничего ответить. Она приблизилась и просто впилась в мои губы своими. Накинулась стремительно, будто мы были давно и близко знакомы. Это был вызов. Не норма. Она не стала ждать, когда я решусь, она просто стянула с меня футболку. Пока мы раздевали друг друга, я забыл обо всей своей прошлой жизни и существовал только в это мгновение, в каждом её прикосновении. Это было мучительно потрясающе. Она приподнимала бёдра, позволяя мне войти глубже, затем опускала их, заставляя замирать. Я смотрел в её горящие диким огнём голубые глаза и видел в них мимолётные серые всполохи. Вдыхал цветочный аромат её кожи и тонул в этой молодой, неистовой страсти.

Были ли эти серые вспышки реакцией моего странного организма на близость или старым добрым предупреждением — я не знал. Но собственную природу не обманешь. Серый огонь предупреждал. А я не внял.

Глава 17. Тьма и вода

Кира появлялась и исчезала, словно порыв ветра. А я жил в промежутках между её приходами, дышал воздухом, который она оставляла после себя, и всё не мог поверить, что она — та, о которой я когда-то лишь мечтал, — теперь рядом. Что я могу обнять её за плечи и почувствовать лёгкий трепет её кожи.

Это было наше время. Время страсти, стремительной и жаркой, как вспышка магния. Мы были вместе в самых разных местах — однажды даже в институтском туалете, поздно вечером, когда коридоры были пусты. Или в парке, где трава колола спину, а звёзды казались огромными и близкими. Но чаще — в моей комнате, когда родители засиживались в лабораториях, и мы могли никуда не торопиться. Мы чувствовали себя хозяевами жизни, безумцами, которым всё дозволено. Порой мне даже казалось, что я наконец получил то, что мне положено. То, чего я ждал. И от этого я чувствовал себя то взрослым и сильным, то — потерянным, зависимым, словно мальчишка.

Она была непредсказуема. Богиня, явившаяся из тумана. Могла прийти на рассвете, могла — глубокой ночью. Никогда не предупреждала. В какой-то степени она была такой же, как я — не признавала правил, жила по своим законам. Но при этом всегда точно знала, чего хочет, и шла к цели без колебаний.

Я не мог назвать её своей. Не знал, куда она уходит. Не знал, когда появится снова. Если она пропадала надолго, я нервничал и звонил Сашке.

— Политика, — фыркал он. — Одна только политика у неё в голове. Раньше веселая была, с нами тусовалась. Нормальная. А теперь? Сплошные съезды, отчёты, поездки… То в Германию, то в Австрию, чёрт знает куда ещё. Какую-то организацию с политкружком создали… «Гэ» что-то, на «Г»… Говорит, это наше будущее. А появляется у нас как? Как будто так и надо! В шесть утра как-то примчалась! Короче, Сел, беги от неё. Пока не поздно.

Я, конечно, видел её странности. Бесцеремонность иногда раздражала, но разве это могло меня остановить? Я любил её. Всю — вместе с непокорностью и загадками.

Родители не понимали, что я в ней нашёл. Но я избегал разговоров, и они постепенно отстали.

Кира никого не обманывала. Она не давала обещаний, а я не требовал. Я просто жил от встречи до встречи, наслаждался мгновениями и отгонял мысли о том, что однажды она может исчезнуть навсегда. Вся моя жизнь вращалась вокруг «особой зоны», которая давно уже разрослась за пределы парка ЦДСА. Там ничего не менялось годами. Я по-прежнему прогонял наркоманов, выпивох и задир — тех, кто любит нападать толпой.

Казалось, не менялся и я. Но Москва вокруг преображалась на глазах. Вместо старых двухэтажек росли стеклянные многоэтажки. Манежную площадь, где мы с Митькой стали свидетелями истории, перекопали — строили какой-то подземный торговый центр.

Учёба отнимала много времени, поэтому на «обход» я выходил поздно, ближе к ночи. И всегда доходил до заброшенной стройки, которая по-прежнему зияла в небе, как гнилой зуб.

Я приходил туда «охотиться». Это место притягивало отбросов со всего района, и для многих становилось ловушкой. В полуразрушенных лестничных пролётах я отрывался так, что потом не мог разжать пальцы. И верил, что поступаю правильно, позволяя своему второму «я» вершить расправу.

Серые бетонные стены давили. Они скрывали всё небо, оставляя лишь клочок звёздного чернослива. В прогнивших перекрытиях зияли дыры, и даже местные алкаши боялись подниматься выше первого этажа.

В тот вечер я услышал сверху крики и хохот. Решил, что это подростки, которые пугают прохожих, изображая призраков.

Подниматься было опасно. Лестница местами обвалилась, из щелей торчала арматура. Обычно я не лазил выше второго этажа, но на сей раз голоса доносились явно сверху.

Я добрался до пятого этажа и увидел его. Тёмного человека. Он стоял там. Я видел его отчётливо. Но он был не один. Вскоре я разглядел ещё одного. И ещё… Трое. В синих куртках. Со спины — клоны.

«Что за чёрт?..»

Тени кого-то держали. Я замер. В глазах поплыло серое. Все трое громко смеялись. В прошлый раз тёмный был безмолвен. Но я не стал медлить. Стиснул зубы, злоба и страх подхлестнули меня. Я бросился на них. Мелькнула мысль: а не порождает ли эта бетонная рухлядь таких? Не выплёвывает ли из своего рваного чрева этих исчадий?

Когда их голоса смолкли, а серое пятно в глазах исчезло, я увидел, что это не тени. Это были обычные парни, лет двадцать. А между ними — девчонка, их ровесница. Испуганная, с царапиной на щеке.

Но я уже не мог остановиться.

На полу валялись обрезки арматуры. Отморозки падали молча, не понимая, что происходит. Их кровь забрызгала мне лицо и руки. Спортивных навыков не требовалось — я к тому времени прочёл достаточно медицинских книг, чтобы знать, куда бить. А арматура делала дело точно и быстро.

Я вызвал такси, отвёз девчонку домой. Она жила на другом конце Москвы, а сюда попала с одним из этих типов. Чёртовы глупые дети… Я ненавидел этот мёртвый бетонный скелет, но не мог просто вычеркнуть его из жизни.

Поэтому на следующую ночь я снова пришёл сюда. Меня что-то тревожило, не давало уснуть. Захватил даже бутерброды — на случай, если задержусь до утра. Но встретил лишь пару мальчишек-курильщиков. Один из них был удивительно похож на Митьку. Не самая страшная публика для этих стен.

Меня пугал не мрак развалин, а мрак в душах тех, кто сюда приходил. Привидений я не боялся, а в реальном мире был уверен — мне никто не страшен. Но в ту ночь заброшка оказалась, наверное, самым безопасным местом в городе. Беда пришла откуда не ждали. Пока я сторожил руины, в метро на Серпуховско-Тимирязевской линии произошёл взрыв. И город узнал новый страх. Вряд ли я мог это предвидеть.

Но я продолжал свои обходы. Всё было чётко, привычно. Два-три удара — и тёмные люди с их тёмными мыслями падали наземь. Тишина. Хотя насчёт тишины я ошибался. В последнее время меня преследовали звуки — тонкий, безумный хохоток, а за ним внутри разливалась тьма, и я жаждал убивать. Уничтожать всех. Виновных и невиновных. Чем чаще я избивал кого-то, тем навязчивее становились эти голоса. Даже дома, ложась спать, я слышал визгливый смех и чей-то шёпот, читавший стихи на непонятном языке. Утром я вставал разбитым и невыспавшимся.

В институте дела шли плохо, успеваемость падала. И только Кира, казалось, удерживала меня от полного распада.

Она появлялась на пороге загорелая, летняя, пахла цветами, а светлые волосы делали её похожей на греческую музу. Я считал её Терпсихорой, а она несла себя по жизни как Мельпомена. После тьмы, в которую я погружался, она оставалась единственным светлым пятном.

В дни её отсутствия я возвращался под утро с разбитыми в кровь кулаками. Моё второе «я» подчиняло меня, и я выплёскивал ярость. Я уже не просто разгонял наркоманов — я целенаправленно шёл в эту мекку тьмы, чтобы найти самых подлых тварей. Выслеживал их, выползавших из тёмных нор, и оставлял там же, еле живых. Говорят, добро должно быть с кулаками. Но беда в том, что добром я не был.

Я понял, что одних медицинских книг мало, и записался в лёгкую атлетику. К тому времени я уже перерос мать на голову, отца — на полголовы, но мышцы не хотели расти. Казалось, само тело сопротивляется. И только Кира спасала меня от опасных мыслей.

Как-то раз мы целый день не вставали с кровати. Родители уехали на дачу, и нам никто не мешал. Я спросил, думала ли она обо мне, когда мы учились в школе. Кира усмехнулась: «Нет, конечно. Тем более я». «Тем более я»… В этом всегда был её протест против обыденности. Возможно, это и привело её туда, где она оказалась потом. Но больше всего я завидовал её жизненной силе. Я пытался как-то заговорить об антидаре, но она быстро сменила тему, и я больше не возвращался к этому.

В следующие встречи я стал замечать, что от неё пахнет сигаретами. Даже духи не заглушали этот острый запах. Я пробовал отговаривать её, но она не терпела контроля. И вскоре она уже не скрывала, что курит — выпускала дым после секса или на прогулке. Это было и отталкивающе, и притягательно. Мне не нравился запах, но нравилось, как она двигается.

Было бы подло винить во всём только Киру. Каждый мой шаг был моим выбором. Эгоистично и трусливо я складывал свои «подвиги» на её алтарь, ведь это я становился подонком, а она лишь вдохновляла меня. И переход от тьмы к свету всегда был так резок, что в кровь ударяла адреналиновая волна.

Кира всё больше увлекалась политикой. Чтобы отвлечь её, я достал билеты на концерт Майкла Джексона — она его обожала. В том году он давал в России всего один концерт. Я стоял рядом с ней, мысленно очертив вокруг нас безопасный периметр. Но на следующий день она снова умчалась на какую-то встречу.

Я по-прежнему не знал, куда она исчезает. Ничего не знал о её жизни, кроме обрывков. В отличие от Сашки, она не рассказывала мне ни об организации на «Г», ни о других своих делах. Возможно, я был её потаённой, тёмной стороной, которую она скрывала ото всех. На вопросы о будущем Кира смеясь отвечала: «Каждый день пишет новый план. Не стоит тревожить сегодняшний день тем, что ещё не наступило». И я какое-то время воспринимал её как комету Донати, как ураган «Камилла» — как явление природы, которое невозможно удержать.

В дни её отсутствия я пытался отвлечься. И на октябрьские праздники мы с однокурсниками поехали на берег канала имени Москвы.

Мы приехали на двух машинах, разбили лагерь. Девчонки отсели чуть поодаль, сразу достали вино. Я тоже решил расслабиться, напился. Поэтому, когда раздался всплеск и визг, я среагировал не сразу.

Берег там был высоким, и я подумал, что они что-то бросили в воду. Но когда они закричали и замахали руками, я понял — случилось что-то плохое. Оказалось — хуже некуда: на спор с разбегу в воду прыгнула наша однокурсница Катька, не умевшая плавать.

Пока все метались и искали длинную палку, я разбежался и нырнул.

Вода ударила, как током. Острая, ледяная. Мгновенно оглушило, ослепило, сдавило стальными тисками. Сердце замерло, но алкоголь в крови заставил его заработать снова, и я поплыл.

Сначала я видел голову Катьки, плыл к ней, но за несколько метров до цели она скрылась под водой, а я провалился в серую пелену. Я нырял, пытаясь протереть глаза, но серость не уходила.

Я барахтался в этом сером месиве. Вода стала тягучей, как свинец, обволакивала, как фольга, колола кожу, тянула на дно. Я захлёбывался воздухом и водой, слышал крики с берега. Нырял, плыл куда-то, просто чтобы двигаться — от этого становилось теплее. Потом выныривал, чтобы глотнуть воздух, и снова нырял.

Но с каждым разом вынырнуть было всё труднее. Тело не слушалось, тяжелело. Иногда серое пламя расступалось, и я видел мутный просвет, плыл к берегу, но потом понимал, что берег не становится ближе.

Время растянулось. Мне показалось, я увидел голову Катьки и услышал женский голос: «Нет! Не сейчас!» Я попытался вдохнуть и нырнуть, но сил не хватило. Вода стала густой, как смола, и не давала двигаться.

И я провалился вниз.

Катька спаслась. Потом она рассказывала, что барахталась, а потом вдруг поняла, как надо плыть, и у неё открылось «второе дыхание». «В голове появилось решение», — повторяла она.

А я оказался бесполезен. Меня вытащил Славка — институтский спортсмен. Я ничего не помню, но мне говорили, что я был бледный, как полотно, не дышал и не двигался. Ну, я и в обычное-то время бледный. Ребята посмеивались, но без злобы. А я пытался понять: почему мой антидар и серый огонь, всегда помогавшие мне, на сей раз предали? Почему в ситуации, где не было выбора, единственным выбором для меня оказалась гибель?

Глава 18. Мы в ответе за наши сомнения

Проснулся я в состоянии, которое даже сумрачным не назовёшь. Оно было тяжёлым и липким, как дёготь. И казалось, будто на душе лежит холодный булыжник. Четыре утра. Кровать, всегда такая уютная, сейчас была жёсткой и неудобной. Если долго носить в себе злость, однажды она начинает искажать всё вокруг. Наверное, во мне и правда дремала какая-то болезнь, которую раньше сдерживала Митькина дружба. Но теперь Митьки не было. И я оставался один на один с непрошеными мыслями о Кире. А они были главной причиной этой чёрной тоски.

Но жизнь брала своё. Как автомат, я натянул майку и треники. Шмыгнул носом, потёр глаза. Пробежка. Не для бодрости — для покоя. В городе есть место, у маленького пруда, где на душе становится тихо и организм сам начинает вырабатывать лекарство от грусти. Оснований считать себя потенциальным маньяком хватало, но я не мог ни к кому обратиться. Пытался справиться с демонами в одиночку. А после бега с ещё большим упорством шёл в самые опасные места, чтобы дать выход своей злости.

В те дни я ставил себе простые задачи. Пробежка. Тренировка. Институт. Снова тренировка. Обход района. Заброшенная стройка. И так по кругу. Я загружал себя под завязку, чтобы не оставалось ни минуты, ни одного уголка в сознании для мыслей о ней.

Однажды вечером мне «повезло» — я вернулся с разбитыми в кровь кулаками. Мать уже ждала у порога. Позвала на кухню и тихо спросила: «Что с тобой, Селен?» Я машинально сунул руки в карманы, но она уже заметила бурые разводы на рукавах. Я забыл, что от её внимания не ускользала ни одна мелочь. Мне не удавалось скрыть от неё ничего, кроме дурацкого шрама на спине. Я побрёл на кухню, где яркий свет резал глаза. Отца не было, и в квартире висела выжидательная тишина. На плите шипел суп, но мама не смотрела на него. Её взгляд был не просто встревоженным — испуганным и в то же время твёрдым. Шутить она не собиралась.

Может, так и надо. Если уж рассказывать всё родителям, то только в такой вечер. Но я решил сначала её успокоить. Я смертельно боялся стать причиной её горя. Особенно сейчас, когда сам был на грани. И мне нужно было подобрать самые верные слова. Не вышло. В последний момент я соврал: «Подрался».

— Ты никогда не дрался, Селен! Что с тобой? Зачем? Зачем драться? — голос её дрогнул.

Я видел, она изо всех сил сдерживает слёзы. Я не думал, что она уже всё заподозрила и так переживает.

— Мам, иногда мужчине нужно драться за то, во что он верит, — сказал я, сам не веря в свои слова. Я не мог признаться, что не дрался, а избивал, пусть и подонков, которые на днях пытались поджечь спящего бомжа.

Она покачала головой.

— Мужчине не обязательно драться. Драка — это последнее дело. Скажи честно, ты не связался с этими… братками? — Она подняла на меня покрасневшие глаза. — Сын, я не хочу, чтобы ты кончил в тюрьме. Ты ведь не бандит?

Вот чего она боялась! Думала, я в какой-то ОПГ и творю беззаконие.

— Нет, — я не сдержал усмешки и тут же устыдился. — Какой из меня бандит? Скорее… — я чуть не выпалил: «Скорее наоборот, я выбиваю из них дух». Но запнулся. — …Просто подрался. Со мной всё в порядке. Не волнуйся.

— А ты? Ты сам причиняешь вред? Ты защищаешься или нападаешь? — Её природная чуткость подсказала ей правду. Я и правда не защищался. Я нападал.

— Дерусь, мам. Постараюсь больше не лезть, — это была сплошная ложь. — Мам, ну какой из меня бандит? Они все втрое меня шире. Я бы у них экзамен провалил. У них, похоже, особый отбор. — Я улыбнулся ей самой искусственной улыбкой. Это сработало. Она немного успокоилась.

— Держи себя в руках, сын. Решай конфликты без кулаков. Не нападай. Я люблю тебя. Надеюсь, ты понимаешь.

Я понимал.

— Всё под контролем, мам, — на всякий случай я дотронулся до её руки и несколько секунд не убирал пальцы.

Потом допил чай и ушёл в комнату. Пальцы еле разгибались. Я часто запирался в ванной, держал руки под холодной водой, чтобы унять боль. Но боль была не физической — я врал, творил нехорошее и не мог никому признаться.

Тем временем незаметно подкралась эра цифровых технологий. Повсюду были пейджеры. Я часто думал: будь Митька жив, я бы купил ему такой, чтобы всегда быть на связи. Девяностые были в разгаре. Уличные драки поутихли, появилась новая напасть — «рэкетиры» или «крыша». Большая часть преступности ушла в тень, и я «охотился» на рынках, где часто сталкивался с разборками этих «крыш». Хотя до настоящих воротил мне было не добраться.

А когда в институте начались каникулы, я снова пошёл работать грузчиком. И как-то вечером, возвращаясь с работы, свернул не к дому, а прошёл лишних два квартала и оказался у «Нового Коммерческого Банка». Тогда их отделения росли по всей Москве.

Сначала я не обратил внимания на происходящее. В отличие от матери, я не был столь наблюдательным. И лишь спустя несколько минут почувствовал нарастающее напряжение.

Крики и звон бьющегося стекла заставили меня насторожиться. Я свернул с пути. Узнал инкассаторскую машину. У колёс лежал человек. Не знаю, жив ли он был, но времени выяснять не оставалось. Дверь в банк была выворочена, стекло торчало осколками, пол усыпан битым хрусталём. Я огляделся. Поодаль стояли две легковушки. Одна из них, синий «Форд», рванула с места, едва я приблизился. По счастливой случайности я успел юркнуть в другую машину, когда та помчалась следом.

Я вжался в сиденье, боясь пошевелиться. Боялся, что антидар не сработает и меня увидят. Водитель и его пассажир в клетчатой рубахе выглядели обычными людьми. Они спокойно разговаривали, и я не мог понять, действует ли моя защита.

— Эй, Толян, что это? — Клетчатая рубаха обернулся, и по его взгляду я понял: он меня не видит.

Водитель тоже обернулся.

— Чё?

— Мне кажется, рядом кто-то есть. Как будто… призрак!

— Пить меньше надо.

— Колян, я серьёзно!

— Никого нет. Не отвлекайся.

Они замолчали. Я, затаив дыхание, осмотрелся. Меня действительно не видели. Но то, что Клетчатый что-то почуял, тревожило. Я уже знал: на некоторых антидар действовал не как слепота, а как укрытие. Значит, у кого-то был иммунитет. И Клетчатый был из их числа.

— Толян, я сам не пойму. Вроде не вижу, — он уставился на меня в упор, не моргая. — А вот так — вижу! Какая-то тень. — Он отвернулся к окну. — Как это называется, чёрт… А! Боковым зрением! Я вижу его боковым зрением!

Значит, антидар работал. Как-то работал. Но почему они не остались на месте? Не забыли друг о друге?

— Да уймись ты, Мить.

Я вздрогнул от имени. Выпрямился.

— Ещё скажи, что нас преследует призрак твоей бабки. Ты ужастиков насмотрелся? Кто там ещё? Лёха, тот… Куда он подался? Все бабки, сволочь, прихватил.

Тот, кого назвали Митей, пожал плечами.

— Хрен его знает. Я Лёхе никогда не верил.

Я не знал, куда мы едем. Места были незнакомые, в глазах рябило. Серые всполохи, словно от стробоскопа. Ну, мы приехали. Во всех смыслах.

Машина остановилась. Я, ориентируясь на силуэт Клетчатого, двинулся за ним сквозь серую пелену. Впереди стоял тот самый синий «Форд». За ним темнели сосны.

Дверь «Форда» была открыта. На заднем сиденье, казалось, сидел человек и не двигался. Разбираться было некогда. Я поспешил за Клетчатым и водителем. Они уже ушли далеко, и, похоже, их ждал кто-то третий.

Я нагнал их бегом и напал со спины. Действовать приходилось мгновенно: стоило прикоснуться, как они выходили из-под контроля, и нужно было снова концентрироваться, чтобы антидар подействовал.

Я уложил их на землю быстро. Главное правило — вырубить до того, как прикосновение вернёт им зрение. Снова пригодился синий истончившийся моток изоленты, который я всегда носил с собой. Связал всем троим руки и ноги. Без сознания они не сопротивлялись. Через десять минут серые языки пламени перед глазами погасли.

Я вернулся к «Форду», заглянул внутрь. На переднем сиденье лежал пластиковый пакет с надписью «Монтана». Он был полон денег. На заднем сиделении и правда был человек. Без сознания, но живой — пульс прощупывался. Руки связаны, на щеке запекшаяся кровь. Может, заложник, а может, и их подельник. Кем бы он ни был, день его не задался.

Я усадил Клетчатого и водителя на заднее сиденье «Форда», рядом со связанным, а хозяина машины втиснул на переднее. Спину я, кажется, надорвал (к утру заболит), но было не до стонов.

К счастью, ехать пришлось недалеко. Ближайший травмпункт оказался рядом. Пришлось повозиться, вытаскивая бесчувственное тело. Человек весил под сто килограммов. Я, согнувшись, тащил его черепашьим шагом, разглядывая трещины в асфальте. С каждым шагом ноша становилась тяжелее.

Я сгрузил его у входа в травмпункт, как мешок с мусором. Потом выехал на дорогу и доехал до ближайшего райотдела, где вывалил всю троицу на асфальт, предварительно привязав пакет с деньгами к груди Клетчатого.

Оставляя машину на обочине, я вспомнил про отпечатки. Как в кино, натянул рукав на руку и протёр все ручки и руль. Настроение улучшилось, спина пока не болела, и никакие проблемы не волновали. Я снова был в деле. Как в старые добрые времена!

Домой вернулся за полночь. На столе лежала записка размашистым отцовским почерком. Короткая и неожиданно приятная: «Приходила Кира, искала тебя». В ту ночь я уснул с миром.

Рано утром раздался звонок. Он разбудил меня, и я понял, что впервые за долгое время проспал пробежку и завтрак и чуть не опоздал в институт. Кира, вся такая же яркая, впорхнула в комнату, словно мы расстались вчера. Я щурился, продирая глаза, не понимая, как она здесь оказалась. В глазах будто песок насыпали, и дико хотелось спать. Я сел. Присмотрелся. Это была она. Не привиделось. Я улыбнулся.

— Хей, Селен, вставай! Проспишь всё интересное! Я вчера приходила, тебя не было, зато пообщалась с твоими. Знаешь, я прекрасно знаю, что я им не нравлюсь… вернее, не нравилась. Но, думаю, после вчерашнего мы нашли общий язык… — она тараторила без остановки. — Скажи лучше, куда это ты ходишь по вечерам, а? — Затем впорхнула на кровать, не давая подняться, и уселась поверх одеяла.

— Кира, мне уже пора. Давай вечером. Я зайду за тобой. Дай встать, провожу. Чёрт. Тренировку проспал. — Я глянул на часы. — И в институт опаздываю!

— Пф-ф-ф, какой ты, оказывается, пай-мальчик! — Она сползла с кровати и дёрнула одеяло на пол.

Я поднялся, понимая, что утренняя эрекция лишь усилилась от её появления. Оделся быстрее, чем она успела сказать:

— Вот ещё! Провожать. — Она нахмурилась, будто рассердилась, но тут же рассмеялась и кинулась на шею. — Думаешь, я приехала из центра просто поздороваться? Ну уж нет! Знаешь что? Мы сегодня все занятия прогуляем. — И тут же запустила руку мне в штаны и медленно повела пальцами. Она была моим наркотиком. Я не мог отказаться от этих рук, от этих глаз. И, конечно, никуда не пошёл.

Почти весь день мы провели в постели, а к вечеру пошли на бесплатный концерт «Prodigy». Электронику я не любил, но Кира обожала рейв и брейк-бит. Эта музыка набирала силу и, наверное, лучше всего отражала её характер. Ломаный, громкий ритм.

В тот день моросил противный дождь. Её волосы намокли, и она, тряся головой, смеялась, когда брызги летели мне в лицо. И почему-то я запомнил, во что она была одета: длинное ярко-красное болоньевое пальто и синие сапоги. Очень яркая. Как всегда.

Не знаю, сколько народу было там, но казалось, вся молодёжь Москвы собралась на той площади. Мы стояли далеко от сцены, я продрог, но думал лишь о том, чтобы она оставалась со мной подольше.

Она сперва танцевала, потом замерла, хитро улыбнулась, сунула руку в карман и протянула мне ладонь. Я разглядел два маленьких бумажных квадратика и наклонился. А она сжала пальцы и рассмеялась.

— Ап!

— Что это?

Она снова разжала пальцы. Два квадратика из тонкой бумаги с нечётким рисунком. Я догадался.

— Это офигенная штука. Согревает. Привезла из-за границы. У нас такое достать труднее. Хочешь? — кричала она, перекрывая музыку.

— Что это?

— «Кислота». ЛСД. В Европе сейчас модно. Это вещество, типа…

Я перебил её.

— Знаю. Лизергиновая кислота. Синтетический психоделик.

— Ну да. Но не волнуйся. Это не совсем наркотик. Не такой, как героин. От ЛСД просто весело. Ты радуешься. Тебе хорошо... И не вызывает привыкания. Помнишь, у Кастанеды? Говорят, он писал свои видения под ЛСД. Ты увидишь другие миры. Тебе будет хорошо-о-о…

Я нахмурился.

— Кир, не надо. Дай сюда. — Я потянулся за «марками».

— Селен, перестань. Не хочешь — не мешай мне. — Она проворно спрятала руку в карман.

— Но зачем? Поверь, я с химией знаком. Ни один психоделик не безопасен. — В тот миг я остро чувствовал, как она нуждается в защите. Её основательно сносило.

— О, Сел! Только не ты читай мне нотации! Родители уже достали! Отец ультиматум поставил, — она скривилась, передразнивая знаменитого отца. — «Ты больше не поедешь за границу! Возьмёшься за ум!» Бе-бе-бе, бе-бе-бе! А теперь ещё ты! Не порть вечер! Посмотри, какой он классный! Музыка, веселье и ты-ы-ы! — Она снова заплясала.

— Ладно, — сказал я, в душе полностью соглашаясь с её отцом. — Давай.

Она снова протянула ладонь. Я быстро схватил оба квадратика и швырнул их на землю. Для верности растоптал ботинком.

— Селен?! Да ты что?! Ты знаешь, сколько это стоит?! — Она вскрикнула, махнула рукой и вдруг обмякла. Руки повисли плетьми, она развернулась и побрела вглубь танцующей толпы.

Я тут же догнал её, подхватил на руки, надеясь увести отсюда, вернуть. И нёс её так до самого метро. Кира не сопротивлялась, но молчала всю дорогу.

Когда подошёл состав, она тихо сказала:

— Отпусти. Всё. Мне нужно возвращаться. Всё это неправильно. Я не этого хотела. Надо вернуться к главной цели. — Произнесла это спокойно и, не прощаясь, юркнула в вагон, оставив меня одного.

В следующий раз я увидел её только через полгода.

Глава 19. Новый опыт

У меня скопилась уже изрядная сумма. Часть я, конечно, тратил на разные мелочи, необходимые студенту: тетради, карандаши, иногда мороженое. Но основную часть я берег для дела более важного. К тому времени я уже сдал все экзамены, получив свои ударные «четверки», и, подрабатывая в выходные, ждал. Ждал, когда же объявится Кира.

Время текло слишком медленно, и меня глодала мысль, что она там, одна, может натворить бог знает чего. Я знал ее порывистый нрав, ее упрямство, доходившее до своеволия. Я боялся, что ее тяга к опасным экспериментам и неукротимость сыграют с ней злую шутку. Это было мучительно, но я ничего не мог поделать. Только ждать.

Прошла осень. Я уже почти смирился с мыслью, что Кира навсегда исчезла из моей жизни. Я переболел ею, как тяжелой болезнью, и понемногу выровнялся в учебе. И вот как-то раз, под самую зиму, после долгого перерыва, я снова забрел к границам ЦДСА. И увидел у входа в нашу заброшку огромный желтый баннер. На нем угрюмыми черными буквами было выведено, что это «злобную рухлядь» скоро снесут, а на ее месте построят какую-то новомодную гостиницу. И в тот день, с странным облегчением подумав, что одного темного места в городе станет меньше, я отпустил от себя и Киру.

В короткие зимние каникулы неожиданно позвонила Машка. Та самая одноклассница, что не дала мне запутаться и сломаться после гибели Митьки. Звонила она по радостному поводу – выходила замуж. И вот, с огромным букетом алых роз, я отправился ее поздравить.

В ЗАГС я опоздал, зато в столовую, где был назначен банкет, пришел слишком рано. Только через час к подъезду, гудя моторами, подкатил кортеж из пяти машин. И из первой, белой, выпорхнула сияющая Машка. На ней было простое облегающее платье, без всяких там бантов и воланов – на мой взгляд, самое что ни на есть идеальное платье для отличной девчонки. Рядом встал ее жених – высокий, статный, рыжий парень, смахивающий на молодого викинга. На его фоне Машка казалась совсем хрупкой и изящной.

— Селен! Господи, это ты! Ты пришел! — В отличие от Киры, она узнала меня сразу, хотя мы все это время лишь изредка перезванивались. — Какой же ты стал… Девчонки, наверное, следят за тобой по пятам? — Она лукаво улыбнулась.

Весь вечер я просидел за столом, не участвуя в общем веселье, а просто наблюдал. Я был настороже, готовый в любой момент броситься на защиту старой подруги. Но те, кто рассказывал мне о свадьбах, видимо, сгущали краски. Никто не буянил, не лез в драку и не валялся под столом. Все просто радовались. И когда пик праздника пошел на спад, я собрался уходить. Мне там было больше нечего делать. У Машки был надежный защитник, и я был этому безмерно рад.

Я ушел, не прощаясь. Но уже у самого выхода Маша неожиданно догнала меня, обняла и вдруг, смущенно и торопливо, поцеловала в губы.

— Ещë в школе… я… — она покраснела. — Я очень люблю Валеру, понимаешь? Но это был такой гештальт… Прости…

Я почувствовал на губах привкус ее помады, пахнущей клубничной жвачкой, и тоже смутился.

— Да забудь, Маш. Всё в порядке. Даже приятно.

— А ты как? Семья, дети?

Я покачал головой.

— Нет. Учусь. Подрабатываю.

Я не врал. После ухода Киры жизнь моя шла как-то сама по себе, то так, то сяк.

Маша тихонько рассмеялась.

— Дурак ты, Селен. Как был одиноким дураком, так и остался. Один да один. Так нельзя, плохо так.

Я пожал плечами.

— Ну, так. Не особо.

Но на душе было скребко и пусто. Она была права.

Мы попрощались, и я, чтобы проветрить голову, решил идти пешком. Шел неспеша, и в такт шагам в голове стучало: «Один да один. Один. Ну и что?»

Выпил я немного, но достаточно, чтобы мир слегка плыл перед глазами и ноги заплетались. Впереди темнела аллея. Деревья, сплетаясь голыми ветвями, образовывали подобие причудливых арок. Летом здесь до ночи гуляла ребятня, а сейчас было пустынно и тихо. Я свернул туда — показалось, что это хорошее место, чтобы побыть одному и подумать.

Шел снег. На душе было тепло — не столько от выпитого, сколько от мысли, что Машка нашла своего человека… И тут же, остро и больно, в сознании метнулась тень Киры. Мне даже почудилось, что я слышу сзади ее шаги. Я обернулся, тряхнул головой, прогоняя наваждение, натянул капюшон, словно он мог защитить от дурных мыслей, и, засунув руки в карманы, побрел дальше.

Я уже почти вышел с аллеи, когда сзади послышался шум. Частый, лихорадочный хруст снега. Кто-то бежал. Я обернулся.

Пятеро догоняли одного. Беглец, мужчина лет пятидесяти, выбился из сил и, поравнявшись со мной, почти рухнул. Он успел только хрипло выдохнуть: «Спасите…» — как его настигли. И тут же на них опустился мой антидар. Мне было неинтересно, что произошло и кто прав. В последнее время мне было плевать на правых и виноватых. Важен был лишь подходящий случай.

В пьяной, нерасторопной ярости я повалил на землю первого, второго, третьего… Кровь текла по пальцам, согревая их. Я не был рыцарем и не мстил за невинного. Я просто, как всегда, собирал свою жертву.

Все пятеро были старше и сильнее, и в обычной драке они бы уложили меня мгновенно. Но люди нас не видели. Мы были скрыты под колпаком антидара.

Я уже думал, что все кончено, как один из них, крепкий мужчина в черной коже, которого я счел отключившимся, внезапно очнулся и все понял.

«Кожаная куртка» вскочила на ноги раньше, чем я успел ослепить их серой пеленой, и нанесла всего два удара. Первый швырнул меня на землю, рядом с его товарищами. Второй — ботинком по лицу, со всего размаха — подарил мне новый опыт.

Серый всполох в глазах разбился на ослепительные белые молнии. Раздался оглушительный хруст, словно лопнул натянутый до предела воздушный шар. Этот звук заполнил собой вселенную. В ушах зазвенело, дыхание перехватило. Казалось, что этот треск — и есть всё, а я просто барахтаюсь в его гуле. Я не понимал, где нахожусь, только чувствовал, как нарастает высокий визг, заполняя собой все существо. Мой мозг не выдавал ничего, кроме немого вопля «а-а-а».

Не знаю, сколько я пролежал на тротуаре. Придя в себя, я дотронулся до лица — пальцы утонули в чем-то влажном и бесформенном. Здравствуй, новая боль.

Когда треск немного утих, я скосил глаза и увидел пространство перед носом. Снег был красным. К такому я готов не был. Я лежал, стараясь не шевелиться, потому что каждое движение отзывалось новым раскатом грома в черепе.

Первое правило боя — будь готов к удару. Но я не умел драться. Я лишь избивал, всегда оставаясь под защитой своего дара.

Я боялся пошевелиться, но треск, словно кто-то убавил громкость на магнитофоне, начал стихать. Наверное, я просто проваливался в забытье. В памяти осталось, что пролежал я там не больше получаса, в полной темноте, и если кто-то проходил мимо, то привычно не замечал ничего. Постепенно стало чуть легче. Тьма отступила, я согрелся, внешние звуки доносились приглушенно, а треск в ушах превратился в ровный гул далекого водопада. Плюнув кровью, я воспользовался затишьем и попытался подняться.

Тело взбунтовалось против такого кощунства. Болело все — даже кожа на лбу и ресницы. Я несколько раз поднимался и снова падал. От этого гул водопада нарастал, а в груди становилось душно и тяжко. Я замирал, пережидая, чувствуя, как вся боль мира собирается в центре моего лица.

Поднялся я далеко не с первой попытки. И еще минуту не мог понять, где нахожусь. Небо и земля поменялись местами: небо было светлым, а снег — черным. Сквозь гул снова прорывался чей-то насмешливый голос и визгливый смех. Я списал это на болевой шок.

Не поворачивая головы, чтобы не усилилось головокружение и тошнота, я, цепляясь за стены и стволы деревьев, поплелся к остановке. Когда я спотыкался, голова дергалась, и я глухо стонал, не в силах разжать сведенные болью челюсти, чтобы закричать.

Думаю, если бы люди в автобусе меня разглядели, они увидели бы самого жуткого монстра в своей жизни. Они инстинктивно отсаживались подальше, словно от прокаженного. Так я и доехал до дома, один, прислонившись горящим лицом к холодному стеклу. И, возможно, именно в тот миг во мне окончательно оформилось то чудовище, которым я являюсь сейчас. Получил я свою заслуженную, зримую оболочку.

Свое отражение я увидел только дома. Нос съехал набок, губа была разорвана, а на щеке зияла ссадина, под которой угадывалась кость. Одним словом, я бы мог сниматься в «Зловещих мертвецах» без всякого грима.

Родители остолбенели. Мама заплакала, запричитала: «Ты же обещал не драться! Обещал!» — и бросилась обнимать меня. Отец, хмурый, схватил за руку, усадил на тахту. Воздух стал густым и тяжким. Сквозь навязчивый гул и этот визгливый смех в голове я слышал только страх и отчаяние в ее голосе, но не разбирал слов.

Любая попытка ответить поднимала треск в черепе на невыносимую громкость. Лицо пылало, дышать было нечем. Казалось, я живу без воздуха. Говорить было не просто больно — невозможно. Я хотел сказать: «Да не дрался я…», но тут волна тошноты накатила с новой силой. Я только показал на губы, давая понять, что не могу говорить, и понял, что все бесполезно. Меня било ознобом, я горел. Не снимая куртки, я, кажется, просто отключился.

Очнулся уже в машине скорой помощи. А через пару недель, когда стало чуть легче, я сбежал из больницы, снова до смерти напугав родителей своим внезапным появлением. Гипс мешал, и я ходил в институт, как отпетый бандит, с лицом в синяках, с гипсовыми накладками и распухшим носом. Надо отдать должное хирургу — нос он вправил хорошо. А вот все остальное, увы, заживало долго и некрасиво.

Отцу моих сбивчивых объяснений, кажется, хватило. Он, конечно, не верил до конца, но дал мне шанс разобраться самому. Мама же еще долго подозревала, что я замешан в каких-то криминальных разборках и скрываю правду.

Дурацкая полуправда. Я и правда не дрался. Я просто избивал других. А в тот раз, по своей глупой самоуверенности, сам попал под раздачу.

Глава 20. Каждый имеет правила

Я и мой шрам. Длинный, через всё лицо. Библиотекарши, выдавая книги, смущённо отводили глаза. Их взгляд — испуганный, осторожный — говорил красноречивее слов: моё лицо пугало их. Эта жуткая отметина стала моей лучшей защитой от ненужных разговоров, но она же была и клеймом, знаком чужого презрения. И хотя я ходил в библиотеку не для болтовни с девчонками, их испуг взрывал внутри меня горькую неловкость. Поэтому я спешно хватал книги — «Анатомия человека», самый полезный учебник — и шёл в самый дальний угол, чтобы спрятаться ото всех. Зачем? Чтобы понимать, куда бить и как защищаться.

Если бы я тогда сказал кому-то, что научился с одного удара сбивать с ног, меня бы подняли на смех все тренеры на свете. Но те, кто потом падал на асфальт, смеяться уже не могли.

Я почти перестал смотреть на людей, разговаривал, опустив голову. Пытался даже отрастить щетину, чтобы скрыть шрам, но получалось только хуже — я становился похож на того, кого разыскивает милиция.

В институте мне было легко быть невидимкой. Но на улице мою «крышу» срывало. Я превращался в психованного зверька. Меня преследовала мысль, что случится что-то ужасное, если я не окажусь в нужном месте в нужный час. И я носился по району, готовый бежать сломя голову навстречу любой опасности.

Тогда и родились правила:

Я всегда в безопасности.

Я всегда в безопасности, если не дотрагиваюсь до ублюдка.

Я всегда в безопасности, если вырубаю ублюдка с первого раза.

Я не бессмертен.

Но скоро простого возмездия стало мало. Мне захотелось насилия. Будто из еды убрали всю соль и перец, и мир стал пресным и серым. Мне снова не хватало адреналина, чтобы почувствовать вкус жизни.

Наверное, я заигрался в бога. При желании я мог оставаться если не бессмертным, то неуязвимым. Представь человека, который всю жизнь ел только стерильную пищу для космонавтов, а потом случайно откусил сочный кусок жареного мяса. Вот что я почувствовал.

Я больше не обходил «особые зоны», а прочёсывал их. Моё влияние длилось недолго (я высчитал — не больше двадцати пяти часов), поэтому я оставлял подонков в таком состоянии, что ближайшие дни им грозила если не больница, то тюрьма.

Но у всех моих терзаний было одно имя. В блокноте с правилами, на последних страницах, были исписаны листы одной буквой — «К». Я выводил её в больнице, чтобы переждать боль, всё сильнее вдавливая ручку в бумагу. Последние «К» прорезали страницу насквозь. Я не писал её имени, но эти буквы были олицетворением той боли. Она и была этой болью.

Кира исчезла полгода назад и не объявлялась. И каждый раз, глядя в своё отражение, я чувствовал, что виноват во всех бедах. Я знал, что мать живёт в постоянном страхе, а отец перестал говорить со мной «как мужчина с мужчиной». Он пытался выяснить, что со мной, думая, что я дерусь от бессилия. Он и не предполагал, что всё было наоборот.

Моя переносица зажила быстро и почти ровно — наверное, тот хирург теперь где-то делает ринопластику. Но на щеке остался рубец, тянущийся до самого уха. И я теперь чувствовал себя Гуинпленом.

Каждое утро мать молча обнимала меня, словно пытаясь удержать от неверного шага. Отец же совсем перестал разговаривать, лишь разочарованно качал головой. От этого становилось ещё горше. И однажды я не выдержал и попытался объясниться.

— Скажи, пап… Ты дрался в жизни? Отстаивал правду кулаками?

Я злился на себя за этот вопрос, но старался сдержаться.

— Конечно. В детстве даже девочки дерутся, Селен. А повзрослев, я стал окружать себя хорошими людьми. И нужда драться отпала. Всё зависит от того, с кем ты себя свяжешь, — отец отложил газету и взглянул на меня по-старому, с доверием и тревогой. — Так что ты хотел спросить?

А я подумал: «Всё верно, пап. Убивая дракона, сам становишься драконом».

— Что бы ты делал, если бы у тебя была… особенность? Ну, допустим, ты мог бы предчувствовать зло и гасить его в зародыше. Попытался бы?

Я спохватился, что сморозил чушь, и поправился:

— Смог бы помешать преступлению. Воспользовался бы шансом?

Отец усмехнулся.

— Сын, ты взрослый. Любая нормальная личность будет мешать злу, если может. Для этого не нужны суперспособности. Это просто выбор.

— Но обычного человека могут уничтожить, — не сдавался я. — А в моём примере — он в полной безопасности. И безнаказанности.

— Так не бывает. Всё зависит от человека. Дурной будет творить зло даже при полной безнаказанности. Неважно…

Я перебил его:

— Пап, а дурной поступок может быть во благо?

— Смотря что ты называешь благом. Например?

— Ну, если бы Штауффенберг убил Гитлера и план «Валькирия» сработал — это было бы благом?

— Гитлер — чудовище. Его уничтожение в те годы было бы оправдано. Ты спрашиваешь, можно ли убить убийцу до его преступления? Возможно. Но если этот будущий убийца — ещё ребёнок? Смог бы ты убить ребёнка? Моральный выбор — он не чёрно-белый.

— Я не о машине времени. Преступление вот здесь, сейчас. И ты не можешь судить за прошлое, а должен решать по факту.

— Убивать ребёнка — уже зло. Мы не вправершадь судьбы за других. Машин времени нет. Человек должен бороться со злом здесь и сейчас. Если ты об этом.

— Да. Если пресекать зло в момент — это благо?

— Конечно. Странный вопрос.

— А если появится шанс наказать маньяка… Ну, не знаю, ударить его… или даже убить на месте преступления…

— Что за вопросы? — отец нахмурился. — Меру наказания определяет закон, а не человек. Иначе начнутся самосуды и сжигание ведьм. Откуда у тебя такой интерес к насилию? — Он пристально посмотрел не в глаза, а на мой шрам.

— Ты не понимаешь! А если кроме тебя наказать некому? А если убийца уйдёт и убьёт ещё? Что делать? Пройти мимо?

— Я не знаю. Селен, у тебя всё в порядке? Что случилось тем вечером? Ты кого-то покарал? Давай прямо: ты в банде?

Я покачал головой.

— Нет, пап. Не дрался. Просто упал, понимаешь? Выпил лишнего, а на тротуаре был лёд.

Слово «честно» было самым честным за весь разговор. Стыд давно стал моей второй кожей. В такие минуты я до боли хотел вернуть детство и Митьку, которому мог выложить всё без утайки.

Родители не понимали, что я пытался уберечь их. А я не мог объяснить. И, поняв это, я просто обнял отца. А он обнял меня в ответ.

— Это твоя жизнь, Селен. Мы с матерью воспитали тебя умным. Не подводи нас, пользуйся умом. И да, я вижу, ты что-то скрываешь. Жаль, что не можешь довериться нам.

Я знал это. Его слова загоняли меня в ловушку. Я сам хотел всё рассказать, но теперь уже не мог.

Разговор наш заглох. Отец так и не понял, что я хотел донести. Избивая насильников, я сам превращался в чудовище. Своего дракона я уже убил, но морально ещё не был готов самому стать им.

В тот вечер я задержался на улице дольше обычного. Воздух был тёплым, мартовским, пахло талым снегом и бесконечностью. Вернулся домой уже затемно, ближе к полуночи, и, к удивлению своему, сразу провалился в сон. До этого почти год мучился от бессонницы, но в последнее время стал засыпать сном младенца — крепким и бездумным. Хотя ночью вновь проснулся. От звуков чьего-то визгливого голоса, то ли песни, то ли завываний. Открыл глаза, уставился в окно, где висел бледный кругляш луны, похожий на забытую монету. И пролежал так до самого утра, вслушиваясь в этот страдающий фантомный вой, силясь понять, откуда он доносится. И не знаю почему, но мне дико захотелось подойти к зеркалу. В тот момент любой из упырей фильма «Вий» идеально зашёл бы за моего ближайшего родственника. Часть лица онемела и была холодной, словно не моя. Бритая голова и шрам от челюсти до уха — вот она, моя правда, характеризовавшая меня вернее любых поступков. А фантом, тем временем, завывал уже громче, прямо над ухом. Он пел и смеялся.

Хотя днём всё выглядело куда приличнее. Дневной свет не превращал меня в пугало. Надевая потёртую кожаную куртку, я отправлялся в институт. Учёба давалась легко, но я лишь «отбывал» время на лекциях, потому что резко избавился от всех юношеских надежд и видел, как смешны попытки казаться таким, как все. Однажды однокурсник спросил: «Сел, а что у тебя с лицом? В аварию попал?» — словно только сейчас меня разглядел. И я понял, что стал заложником собственного выбора, невидимкой, который вдруг мелькнул в луче света. Мне захотелось крикнуть: «Эй, я вообще-то всё это время был здесь!» — но я лишь пожал плечами и буркнул: «Поскользнулся, упал — очнулся гипс».

Март тогда выдался на редкость тёплым. Занятия кончались в половине шестого, и у меня было полно времени на традиционную прогулку. Я обходил свою «особую зону», постепенно расширяя её границы. В тот день я свернул с маршрута и вышел к пафосному ресторану, что недавно открылся под фанфары телеканалов. Заходить я не собирался — не по карману. Но вдруг массивные двери распахнулись, и швейцар в псевдорусском камзоле с поклоном сказал: «Скорее всего, вам сюда, сударь…» — и отступил в сторону. Я чертыхнулся от неожиданности, а его лицо вдруг ПЕРЕКЛЮЧИЛОСЬ — с почтительной улыбки на покорную отстранённость.

Я замер, а затем неуверенно шагнул внутрь.

Там царили приглушённо-зелёные сумерки, пахло дорогой едой и тайной. Шестиметровый потолок с лепниной, бархатные диваны — душная, китчевая роскошь. Я искал свободный столик и вдруг взглядом наткнулся на знакомый силуэт.

Кира. Она сидела в трёх шагах от меня. В компании двух мужчин. Один — огромный, широкоплечий, будто сложенный из скал. Другой — молодой, щёгольски одетый. Голову Киры венчал высокий хвост из платиновых волос. Она улыбалась, и от этой улыбки стало светло, будто в зал ворвалось лето. Я даже подумал, что добром это не кончится. Решил, что если сейчас подойду, то этого нарядного парня могут увезти в больницу. Но потом Кира повернулась к Широкоплечему, сидевшему ко мне спиной, и я подумал, что это, наверное, её знаменитый отец.

Я плюхнулся за свободный столик и как дурак решал, подойти или нет. К счастью, она меня не заметила.

Мои мысли прервал официант. Я, не знаю почему, сказал ему что-то по-английски. Он преобразился, кивнул и исчез. Через пять минут вернулся с бутылкой красного вина. «Подарок от заведения», — пробормотал он на ломаном языке. Я равнодушен к винам, но поблагодарил и снова уставился на Киру.

Она была всё так же прекрасна и казалась счастливой. Меня терзало одно желание — подойти и спросить: «Какого чёрта ты здесь, когда я ждал тебя полгода?» Я сидел, тыкая вилкой в еду, лишь бы быть чем-то занятым. Иначе мог наделать глупостей.

А когда она поцеловала того щёголя, а он её в ответ обнял, у меня в глазах вспыхнуло ослепительно-серое пламя. Мозг отключился. Я встал и пересёк зал, не думая ни о чём.

И до сих пор не знаю, что было больнее — получить потом удар по лицу или стоять перед ней вот так, как провинившийся школьник.

— Ну, привет. Ты ещё не улетела на Марс? — Я дотронулся до её руки, выдавив самую ужасную свою улыбку. Мне и правда хотелось её напугать.

Она резко вскочила, заморгала часто-часто. Она всегда так делала, когда нервничала.

— Господи, как ты меня выследил?

— Выследил? Кира…

— Почему ты здесь, Селен?

— А почему бы и нет?

Я машинально протянул руку к мужчинам, ожидая, что они уже под воздействием моего «дара». Но Широкоплечий вдруг поднял на меня глаза. Словно на него ничего не подействовало. Глаза его показались мне странными — совсем без белков, чёрные, переливающиеся ямы. Я хотел присмотреться, но в висках зашумело, и серые всполохи снова помутнили зрение. А когда прояснилось, я увидел, что глаза у него обычные, тёмно-карие. И он мне незнаком.

А вот тот, лощёный, что целовал Киру, замер. Его взгляд был пустым и остекленевшим, хорошо мне знакомым. Серые вспышки клокотали в нём, и я принял это за вызов.

— Селен, познакомься, — выдохнула Кира, уже взяв себя в руки. — Это Агримандар, мой учитель. Основатель «Унии».

Широкоплечий протянул свою ладонь. Я протянул в ответ. И едва наши пальцы соприкоснулись, меня накрыло. Будто внутри планеты и во мне самом зародилось землетрясение. Я еле удержался на ногах. Пол колебался, и этому гулу вторил тот самый безумный воющий смех, что преследовал меня все эти годы. Серая вспышка была такой силы, что я ослеп. Меня качнуло, и я отступил на шаг, почуяв нечеловеческую опасность.

С трудом разорвал рукопожатие.

— А это — Максим, — голос Киры прозвучал слева.

Тот парень протянул руку, но я замедлил, всё ещё оглушённый серым вихрем. А всполохи набирали силу, неся с собой чужие, грязные мысли: жажду мести, ярости, разрушения. Хотелось бить и крушить всё вокруг, и самое ужасное — я наслаждался этим.

Сквозь гул и камнепад в ушах пробился голос Киры: «Это Селен, старый знакомый. Странное имя, правда?»

— С каких пор ты можешь позволить себе такие рестораны? — спросила она.

Вопрос застал врасплох. Я ничего не видел, кроме серого цветка, рвущегося из чёрной дыры. Инстинктивно сощурился, протянул руку, нащупал чью-то ткань. И следующий всполох, будто смерч, вырвал из груди воздух, не дав вдохнуть. Он вытеснил всё, отправляя меня в безвоздушный космос. Силы разом ушли, в теле заплясала дрожь, и захотелось одного — сдохнуть, исчезнуть.

С трудом оторвал пальцы, будто отдирал от магнита. Сделал судорожный глоток воздуха. Смерч утих, но серый цветок всё цвёл перед глазами. Я хотел сказать: «Сейчас я могу позволить себе всё, что угодно, Кира» — но не смог разжать губы.

И тут раздался низкий бас Широкоплечего, полный нескрываемого удивления: «Ты всё-таки меня видишь, значит. Человек, ты меня видишь? Так ты — точка! Точка! Наконец-то!»

Слово «точка» пролетело мимо ушей. Я что-то промямлил, думая только о Кире. Но что-то пошло не так. Злоба поднялась внутри с новой силой, желая рвать и метать. В голове заухало, загудело: «Выбирай! Выбирай! Выбирай!»

И я выбрал. Выбрал бегство.

Выскочил на улицу и бежал, не разбирая дороги, понимая, что если останусь там ещё на миг — не удержусь и сотру это место в порошок.

Только через пару километров, когда серый огонь утих, я замедлил шаг. Остановился, перевёл дух. В висках стучало: «Так ты меня видишь? Точка?» Кто они? Что за точка? По-хорошему, надо вернуться и выяснить. Но я боялся. Боялся той тьмы, что поднималась изнутри.

Воздуха всё не хватало. Я, не глядя, свернул на проезжую часть. И чем дальше уходил от ресторана, тем сильнее меня поглощала уличная грязь. Наступил март, но мне было всё равно. Я снял ботинки, носки, брюки, куртку, рубаху. Остался в одних трусах, а потом снял и их. Что мной двигало? Безумие и безнадёга. Желание содрать с себя кожу, чтобы уничтожить ту мерзость, что липла к душе.

Так и шёл домой, босой и голый, раскинув руки, как канатоходец. Оставляя позади Киру, любимую кожанку и серый огонь. Но приобретая нечто иное — понимание, что во мне проснулся Дракон.

Глава 21. Ухожу

Мне становилось хуже с каждым днём. Мир густел, как кровавая грязь, и я тонул в ней по самые уши. Психика натянута, как струна, и вибрирует от каждого прикосновения реальности. Было страшно оставаться наедине с собой. Но выбора не оставалось.

Я не мог обрушить этот чёрный вихрь на головы родителей. Хотя мне казалось, что я люблю их неярко, по-мальчишески скупо, но всё-таки люблю. Потому и решил снять квартиру. Уйти. Мама переживала. Я видел её покрасневшие веки — она плакала. Отец хмурился и говорил, хлопая меня по плечу: «Зря ты, сын, отдаляешься». В его глазах читалось разочарование: он думал, я просто сбегаю.

Я попытался хоть как-то компенсировать им эту боль. Подтянул учёбу. И даже признался, что с Кирой всё кончено. Мама обрадовалась и тут же нашла новый предлог, чтобы я остался.

— Селен, — сказала она, — не пускай жизнь на самотёк. Тебе кажется, что всё бессмысленно, но ты уже не ребёнок. Должна быть цель. Учёба — вот она. Не бросай. И не торопи то, что обязательно случится. Если не сейчас, то позже.

Отец усмехнулся:

— Впереди ещё много этих Кир. Не стоит из-за одной ломать свою жизнь.

— Вы думаете, я из-за Киры? — удивился я.

— Людмила… — не слушая меня, продолжила мама. — Моя подруга, помнишь, к нам на дачу приезжала? Она сдаёт квартиру. Хочешь, поговорю? Хоть у знакомых будешь…

— Нет, мам, спасибо. Решение принято.

Я обнял их. И окончательно утвердился в своём намерении. Пора становиться взрослым. Может, надо было сразу во всё признаться, как с Митькой когда-то. Но сейчас было поздно. Мой путь лежал в одиночество.

В последний вечер в родном доме я вернулся с прогулки поздно. Сидел на своей, уже бывшей, кровати и смотрел на сведённые судорогой пальцы. Ждал, когда сила вернётся в них. Впереди была одна сплошная чёртова неизвестность. Когда боль утихла и прошёл страх увидеть в зеркале не себя, а злобного вурдалака, я напомнил себе: скоро я перестану мучить близких. Это был единственный выход. Чёрные мысли разливались по венам вместе с кровью, а желание крушить всё вокруг росло с каждым днём.

Тем же вечером, у мусорных баков, я приложил одного придурка, который приставал к пьяной девчонке. Таскал его бесчувственное тело и надорвал спину. Шёл, сгорбившись, и чувствовал себя уже не Гуинпленом, а самым настоящим Квазимодо.

В порывах гнева мне хотелось разбить все зеркала на свете. Пластический хирург тогда казался персонажем из «Санта-Барбары». Я решил: в новой квартире зеркал не будет. И стало легче. Окружающие вряд ли замечали во мне что-то не то.

Утром, в день отъезда, мама снова попыталась уговорить меня остаться. Говорила, что всё наладится, а я лишь зря потрачу деньги на чужой угол, где будет одиноко. Я видел её заботу, видел, что она до сих пор воспринимает меня как взъерошенного школьника. Но был уверен, что поступаю правильно. Так я остался наедине с самим собой.

Снял микроскопическую квартирку в Бутырском районе. На втором этаже. Без мебели. В комиссионке купил за копейки старый матрас, бросил его на пол — вот и постель. Спартански и удобно. Здесь я встретил своё двадцатилетие. В том возрасте обстановка и размеры жилья ещё не смущают.

Жизнь вроде бы налаживалась. Я не был транжирой, но и с деньгами расставался легко. Часто ужинал не дома, а по вечерам ходил в ночные клубы — они тогда росли на каждом углу. Подрабатывал на стройках по выходным, а иногда переводами с английского — брал заказы из газетных объявлений.

Казалось, я достиг желанной автономии. Кровавые мысли отступили. Всё было просто: утренняя пробежка в новом парке, занятия и… знакомство с новой «особой зоной».

Оставались два неудобства. Первое — я не высыпался, хотя какое-то время не замечал этого. Зато исчез ежедневный стыд перед родными. Второе — мой старый район остался без защиты. Приходилось наведываться туда, задерживаться в стенах старой заброшки до ночи. «Tertium non datur» — успеваемость рухнула. Виноват был только я сам.

Времени не хватало. Ночью не спал. Чтобы раздобыть денег, грузил вагоны. И скоро вернулся к прежнему виду: тощая панда с провалами под глазами, которая однажды рухнула без чувств посреди комнаты.

Я попал в силки, и любое движение затягивало петлю туже. Теперь-то я понимаю: всему виной была жуткая дезориентация. Все цели исчезли.

Новый район был чужим. Дома стояли далеко друг от друга, окружённые пустым пространством. Высотки, в которых я чувствовал себя пришельцем. Но постепенно привык. Пространство перестало давить. Оно стало таким же, как Марьина Роща. Те же «комки» с барыгами, качалки с видеосалонами. Очереди, в которых то и дело вспыхивали драки. Каждый день приносил новое дело. Я ходил туда, как на работу.

Так продолжалось долго. Постоянная спешка, ночные галлюцинации — мерзкий подвывающий смех — изматывали окончательно. Я подсел на «Амитриптилин», который продавался в любой аптеке.

Сначала вернулась иллюзия всесилия. Недосып перестал мучить. Но смесь таблеток с алкоголем быстро подселила на себя, и психика поползла вразнос быстрее, чем я ожидал. Развилась паранойя. Галлюцинации стали не только слышимыми, но и видимыми. Меня преследовали двое: огромный Широкоплечий и худая темноволосая женщина. Они шли молча, не отбрасывая теней. Таблетки позволяли дольше тренироваться, а организм, не получая белка, пожирал сам себя.

— Ты заболел? — первое, что сказали родители, когда я ввалился в родной дом.

Я остался ночевать на старой кровати. И подумал: всё бросить, вернуться в понятный, тёплый мир. Вариант был соблазнительным. Родители обрадовались бы. Но я заставил себя вернуться к своему одинокому существованию.

А в следующий раз, очнувшись на тротуаре, свалившись в пьяную отключку посреди улицы, я переборол и «Амитриптилин». Случайно. Запасы кончились, дойти до аптеки не мог. Оставалось только ждать, пока с потом выйдет вся дрянь и прекратится трясучка в руках.

На институт я забил. Уличные дела стали важнее лекций. Однажды, проходя мимо компьютерного клуба, где толпились пацаны с «Нинтендо», я наткнулся на их перепалку и подумал: а ведь неплохо бы заиметь свой компьютер.

Всё своё я тратил на картошку и воду. Остальные деньги копил. И через пару месяцев новенький «Интел 486DX2» с большим монитором, клавиатурой и чёрной «мышкой» водрузился на пол рядом с матрасом. К нему шёл пиратский диск с игрой «Unreal 98». Продавец уверял, что это лучшая игра за всю историю. И, пожалуй, был прав. В тот момент я подумал, что где-то в ином мире уже произошёл технологический прорыв. И вспомнил спор с Митькой про станцию «Мир» и про то, что компьютеры никогда не сравнятся с человеческим мозгом.

Сначала я даже не знал, как подступиться к этой махине. Она стала подставкой для грязных рубашек. Позже, разобравшись, я переместил рубахи в угол.

Игры. Одна за другой. Часами, сутками, не выходя из дома. Моё будущее, такое желанное в детстве, лежало на полу у самодельной кровати и пожирало меня.

Компьютерные игры были круче видаков. Здесь я сам диктовал сюжет. Это, конечно, была иллюзия. Но если детский восторг умножить на ломку и недосып, можно представить, как треснула психика. Я забил на тренировки, на «особые зоны» и на институт. По ночам работал, но деньги пропивал в ближайшей «рыгаловке», думая, что это помогает расслабиться. Накопления таяли. Чтобы восстановить баланс, я придумал глупость: устроил у себя прокат компьютерных игр.

Сарафанное радио сработало мгновенно. Ребятам не терпелось прикоснуться к чуду за меньшие деньги. Они приводили друзей, те — своих. Мой маленький бизнес обрастал клиентами. Даже девочки, вместо того чтобы гулять, часами сидели у меня, уставившись в «Герои меча и магии» или «Цивилизацию».

Я уходил на кухню и не мешал. Деньги передавались из рук в руки. Все были довольны. Полгода моя квартира была нелегальным клубом. Пока однажды не припёрлись грабители.

Было поздно, все уже разошлись. Серые всполохи мелькнули неожиданно. Первая мысль была безумной: за мной пришёл Широкоплечий. Потом подумал — глюки от ломки. Но решил проверить.

На пороге стояли двое, похожие на зомби. Один с пугачом, другой с сумкой. Оружия под рукой у меня не было. Я вырубил их увесистым томом БСЭ (том девятый, «Дев-Евл»), стянул изолентой, оттащил на лестничную клетку и вызвал милицию из таксофона.

После этого клуб проработал ещё пару месяцев. Но однажды, вернувшись из института, я обнаружил дверь открытой, а компьютера на полу не было.

Виноват был я сам. Какой идиот впускает в дом кого попало?

Удручённый, я ненадолго вернулся к учёбе. Зимнюю сессию кое-как сдал, впервые получив сплошные тройки. Но, возвращаясь на улицы, я помнил о ворах. И злость, зацикленная на новой цели, дала мне новый смысл.

Первыми на моём пути стали те самые домушники. Я нашёл их в СИЗО. Сначала они молчали, но через пять минут, согнувшись пополам, сдали наводчика.

Наводчика я выследил у продуктового магазина. Годы тренировок не прошли даром. После короткой цепи действий он лежал с разбитым носом и выкладывал всё про заказчика. Тот оказался крепче и заговорил только тогда, когда я вывернул ему руку.

— Да пошёл ты! — сипел он. — К нему тебе даже не подойти. Ты знаешь, кто такой вор в законе? Тебя пристрелят, как таракана!

Но к тому времени границы стёрлись. Я перестал бояться. А вместе со страхом ушла и человечность. Пришлось делать неприятные вещи, чтобы люди говорили.

Выслеживая заказчика по названным адресам, я обнаружил его в центре Москвы, в окружении четырёх телохранителей. Криминальный авторитет сдался быстрее своего подручного. Я пинал его, пока не устала нога. Никогда ещё я не получал такого удовольствия от собственных действий. А когда вырубил его охрану, испытал эйфорию, будто совершил нечто великое. Втиснул их в машину, как мешки с мусором. Мелькнула мысль облить бензином и поджечь, но я не решился. Просто оставил их там.

До этого я не ставил целью чистить город от грязи. Москва была поделена между авторитетами, и все воришки работали на них. Но тогда я задумался: а не навести ли порядок в своём районе? Мысль показалась наивной, и я отмёл её.

Тем же вечером я навестил родителей. Мама сразу рассказала, что в центре Москвы был найден в бессознательном состоянии неуловимый авторитет, которого разыскивал Интерпол. По этому поводу завели кучу дел. Я рассмеялся так искренне, что родители с недоумением ждали, когда же я перестану.

Что ж. Дело было сделано.

Но свой компьютер я так и не нашёл.

Глава 22. Буря

Любители «Цивилизации» ещё стучались в мою дверь какое-то время, но я сумел отвадить всех, и ночные визитеры оставили меня в покое. Я вычеркнул из дней всё лишнее, что не успевал, и оценки мои поползли вверх. Хозяйка разрешила провести телефон. Я звонил домой и однокурсникам, бодро сообщая, что всё отлично. И странное дело — это постепенно становилось правдой.

Жизнь в одиночку пошла мне на пользу. В «зонах» царило затишье — кризис только подбирался к городу. Может, всё утихло после той истории с местным авторитетом, а может, и нет. Но если кто и искал виноватых, то в своих кругах.

Мне повезло тогда найти работу — переводить тексты. Непыльно и постоянно. А к учёбе приложил старание, и третий курс закрыл на сплошные пятёрки. В один из июньских вечеров, после сессии, мы с однокурсниками отмечали это в лесопарке «Крылатские холмы». Я нарушил ради этого своё затворничество.

С утра стояла тяжёлая жара. В городе дышать было нечем, и мы ушли под сень деревьев, решив остаться тут на всю ночь. Вечер обещал быть ясным, синоптики проблем не предсказывали.

«Холмы» эти были полудикие, с буйными зарослями и песчаными тропами. Здесь по ночам наверняка творилось что-то, достойное моего внимания, но в тот раз я не искал приключений.

Мы расположились в глухом уголке парка, у поляны, заросшей с одной стороны дикой травой, с другой — частыми тополями. Воздух был вязким и густым. На западе клубились бурые тучи, но авторадио, оравшее на полную громкость, хранило молчание о непогоде. А когда налетел первый шквал, многие уже изрядно выпили.

Гром грянул сбоку, и молния сверкнула почти незаметно в слепящем свете дня. Электрический разряд на мгновение заглушил песню «Лондон Бойз», лившуюся из приёмника. Я не был метеочувствительным, и перед тем, как ветер, налетевший разом с запада и востока, швырнул меня на землю, в глазах не мелькало тревожных серых огней. Ураган не казался смертельной угрозой — с таким же успехом я мог бы в этот вечер сидеть дома.

Той ночью на Москву обрушилась настоящая буря. Местные метеорологи просчитались и опоздали с предупреждением. Ветер, атаковавший с двух сторон, создал над городом яростную грозовую яму. И все мы, оставшиеся на улице, оказались беззащитны перед его рёвом.

Сперва раздавался только гром, но вскоре хлынул ливень такой силы, что сплошная белая пелена смыла все ориентиры. Вода хлестала снизу вверх и слева направо, теряя всякое направление. А в синих вспышках молний чёрный водопад на миг становился светло-голубым.

Серые всполохи возникли, когда мы все кинулись к машинам, бросив вещи. Они ослепили меня, и я побежал не туда, куда все. Впереди мелькали синие зарницы и серые, похожие на лепестки, пятна. А над головой металось и ревело нечто древнее и огромное. Ему вторили хлопки рвущейся листвы и треск ломаемых деревьев. Дождь сменился градом — острые камешки били по рукам, — а затем хлынул с новой силой. Вокруг всё гудело и рушилось, и я не знал, куда бежать.

Сквозь общий шум я сначала разобрал один лишь живой голос ветра и воды. Но потом в рёве послышался знакомый, подвывающий стон и смех. Они звучали так явственно, так близко, что я, забыв об осторожности, двинулся на звук, надеясь найти того, кто их издаёт. Сделал несколько шагов, и в серой мгле увидел чью-то мощную фигуру. Молния озарила её, и я узнал Широкоплечего. Он рванулся резко, приблизился за секунду, завис — чёткий и реальный, и только серые лепестки дождя отделяли его от меня. И тут раздался бас. Он звучал повсюду и во мне самом: «Ты меня видишь? Точка, ты меня видишь? Отвечай! Видишь?..»

Я отшатнулся, развернулся и побежал. Но голос и вопросы звучали над самым ухом, будто Широкоплечий бежал рядом.

Конечно, следовало укрыться в овраге, но я не знал, где он. Решил спрятаться меж деревьев — хоть за ветви можно уцепиться. Вытянув руки, сопротивляясь ветру, который норовил сорвать рубаху и свалить с ног, я пополз вперёд на звук ломаемых сучьев. А бас Широкоплечего и фантомный смех преследовали: «Ты видишь меня! Знаю! Куда? Стой! Точка!» — то справа, то слева, и ветер подхватывал эти слова и толкал меня в спину.

Наконец я добрался до деревьев. Ветер, будто поняв, что его миссия завершена, налетел с новой силой и пригвоздил меня лицом к стволу. Удар оглушил. Цепляясь одной рукой за толстый сук, другой я попытался дотронуться до лица, но ветру было наплевать на мои синяки. Он отрывал меня от ствола и тащил за собой.

Пальцы скользили. Я судорожно снял с брюк ремень, перекинул его через ствол и, ухватившись за концы, намотал на запястья. Это помогало держаться. Ветер не сдавался, отрывал от дерева, а я пережидал его порывы, надеясь, что ремень не лопнет.

Молнии били всё чаще. Каждая вспышка отзывалась серым пятном в глазах, а в ушах стоял визгливый звук и тот самый бас: «Идём! Точка, идём! Выбери и получи!» Я слышал его отчётливо, но визгливый смех был так безумен, так похож на хохот сумасшедшего, что я усомнился в себе — не сошёл ли я с ума?

Когда молния блеснула снова и серый всполох угас, я увидел плотную тень Широкоплечего прямо перед собой. Его чёрные, без белков, глаза переливались, а голос перекрывал все шумы: «Нет, ты не сдохнешь здесь. Ты принадлежишь мне! Уходи. Уходи сейчас! Ты видишь меня, не пытайся скрывать. Точка! Ты же точка! Я спасаю тебя».

Не знаю, сколько это длилось. Ливень стал стихать — такие дожди кончаются так же внезапно, как начинаются. В минутном затишье я разглядел его: мужчина в костюме. Внушительный. Статный. Но больше поражали эти глаза без белков, в которых отражались отсветы молний. Лишь серые всполохи мешали увидеть всё яснее. Передышка кончилась, дождь обрушился с новой силой, фигура Широкоплечего расплылась, и стробоскопический серый огонь уже не давал ничего разобрать. Грохот грома колотил, как безумный барабанщик. Я слышал, как ворчали потоки воды слева, и снова послышались слова:

— Уходи, точка! Уходи…

Затем раздался треск, и удар в спину снова прижал меня к стволу. Дыхание перехватило. Я, прикусив язык, ловил ртом воду и воздух, словно выброшенный на берег дельфин. Сделав жадный глоток, я подумал, что, наверное, в дерево ударила молния, и по счастливой случайности меня не поджарило.

Ливень усилился. Теперь все силы уходили на то, чтобы заглотить хоть глоток воздуха (но получалось глотать только воду). Ветер, будто набравшись сил в свою бездонную грудь, принялся отдирать меня от ствола с удвоенной яростью. Уже нельзя было разглядеть, чья фигура маячила впереди. Даже безумный смех внезапно стих, лишь далёкое эхо носилось в голове: «Ты не сдохнешь здесь! Ты мне должен! Я нашёл тебя!» — и в этом эхе не было ничего человеческого. Словно голос был сложен из знакомых звуков, но нёс в себе какой-то иной, чужой смысл.

Сперва дышать ещё удавалось, но затем давление нарастало — будто звериные клыки впились в спину, и воздух перестал проходить в горло. Я пытался дышать реже, но от этого стало только хуже. Накрыла тошнота, лицо заливало водой. Я словно уткнулся лицом в водопад, напившись на несколько дней вперёд, и отметил про себя, что вода на вкус была как медь. В какой-то момент показалось, что больше не смогу сделать ни вздоха. Я попытался сдвинуться… и отключился.

К середине ночи ветер начал стихать. Вся его сила ушла дальше, оставив город наедине с поваленными деревьями, искорёженными машинами и сорванными крышами. Позже по всем новостям передали, что синоптики не предупредили Москву об урагане, пострадало много людей, а буря сформировалась над городом буквально за полчаса, и ни один метеоролог не смог бы этого предугадать.

К счастью, ни один из моих одногруппников не попал в списки пострадавших, как никто и не бросился меня доставать из-под завала, но я на них за это не в обиде. Вряд ли в том хаосе можно было разобрать, кто где и кто как.

Танька, одна из наших девчонок, потом со смехом рассказывала, что почти все подружки взвыли от ужаса, решив, что меня накрыло той сосной. Не знаю, что именно спасло меня в тот миг, но боги ветров и грозы смилостивились — не стали ломать нос повторно, зато переломали четыре ребра, и осколки их вошли в лёгкое. Весёлая вышла прогулка.

Помню, как открыл глаза и обнаружил себя на больничной койке, под капельницей, да ещё и в чужом хлопковом халате. Повернул голову налево — упёрся взглядом в стену, выкрашенную в матовый светло-зелёный. По этому цвету и понял, где нахожусь. Справа стояли какие-то аппараты, мигающие лампочками, а за маленьким столиком дежурила медсестра, женщина лет пятидесяти. Чуть поодаль — стул, передвижной столик со склянками, пакет с чем-то тёмным, наверное, с моей одеждой.

Подняться я не мог, чтобы разглядеть остальное, но догадался: палата интенсивной терапии. А когда повернулся в другую сторону — встретился взглядом с испуганными глазами матери и в тот же миг снова почувствовал себя маленьким, беспомощным и виноватым.

Позже выяснилось, что я был не единственным, кого ураган застал не в том месте. У Кольки Игнатьева изрядно помяло машину. Он рассказывал, как они пережидали бурю в салоне и натерпелись такого страха, что «накидали кирпичей на целый завод». А всё потому, что в окно, среди крутящейся тьмы, постучала какая-то женщина. Ветром трепало её одежды, делая похожей на огромную птицу, а она указывала рукой куда-то вглубь вихря. «Словно звала за собой, прямо в сердце бури, — бормотал Колька, — я видел её так же ясно, как тебя сейчас вижу, Селен». Я кивнул, но подумал, что, может, это тоже была лишь игра света и тени — как и мой Широкоплечий.

Вообще, больница — место невесёлое. Особенно в те годы. Зелёные стены, белый потолок с четырьмя лампами, в которые я часами вглядывался, стиснув зубы, когда отступало обезболивающее. Вот и всё развлечение. С тех пор ненавижу и такие лампы, и такие потолки.

А по ночам мне снился Широкоплечий. Он требовал, чтобы я выбирал. Я просыпался, не успев ответить, и только однажды выдохнул сквозь сон: «Выбираю, чтобы ты отстал».

Но время тоски только начиналось. Через несколько дней меня перевели из реанимации в общую палату, где лежали ещё четверо. Двое, как и я, — жертвы урагана. Ещё двое — после аварии. Все были старше, один — совсем древний старик. Первой же мыслью было — бежать. Но отец предупредил: если сорвусь, вернёт и привяжет к койке ремнями.

Так что оставалось лишь лежать. В промежутках между апатией и забытьём я по памяти рисовал в блокноте контур Широкоплечего. «Ты меня видишь? Ты меня видишь!» — слова въелись в сознание так глубоко, что порой мне казалось: это было наяву.

После перевода я пару раз пытался уйти — спуститься по лестнице, доплестись до дома, спрятаться ото всех. Жажда одиночества давила на виски, редкие уколы морфия не помогали, а лишь обостряли злость. Соседи раздражали невыносимо. И однажды, после обеда, я всё же выбрался и дошёл до самых ворот. Сделал несколько шагов — и рухнул на асфальт, застонав от боли. Пот залил глаза, в пальцах заплясала мелкая дрожь. И я поплёлся обратно, как побитая собака.

В больнице время текло медленно. Не мог нормально лежать, сидеть, даже в туалет ходить было мукой. Завидовал соседу со сломанной голенью — он хоть спал, и подолгу. К другим часто приходили родственники, и их тихие разговоры резали слух. Однажды я не выдержал и закричал в общий потолок. Казалось, злость лишь прибавляет боли, но иногда она запускала во мне цепные реакции антидара, и тогда меня наконец оставляли в покое. Правда, были и минусы — санитарки переставали замечать, и следующую дозу обезболившего я получал лишь утром.

Три кошмарные недели провёл я в этой больнице наедине с мыслями. И впервые столкнулся с загадкой куда более странной, чем мой антидар. Почему меня преследовал именно Широкоплечий? Даже если это была галлюцинация — почему именно он?

В последнюю ночь он снова пришёл во сне. Предлагал выбрать между двух зол — по крайней мере, во сне я был уверен, что оба варианта плохи. И я сделал выбор.

А утром Таня, та самая однокурсница, неожиданно позвала меня на свидание. И я подумал — может, выбор был правильным?

Но я ошибался.

Я прекрасно помнил, что ответил Широкоплечему.

«Верни мне Киру».

Глава 23. Таня

Я проспал всю субботу после выписки. Мне снова снились кошмары, тягучие и липкие, но, проснувшись под утро, почувствовал себя странно обновлённым — будто меня выкупали в живой воде. Полным сил и с ясной, прозрачной головой. Меня ждало нежданное свидание с однокурсницей. Выбор места и времени я предоставил ей — Пушкинская галерея, шесть часов.

Картинные галереи никогда не были моей страстью. Как, впрочем, и любое другое изобразительное искусство. Это была мамина любовь, а я, при каждом походе в очередной музей, норовил улизнуть к Митьке.

Ещё со школы, с тех самых пор, когда нас на уроке ИЗО обязали провести полтора часа в каком-то зале Третьяковки, в памяти отложилось лишь одно — давящая, зевательная скука. Это впечатление так ничто и не перебило. К моей детской радости, это натолкнуло родителей на мысль, что их сын, возможно, обойдётся без высокого искусства. И все последующие двадцать лет я твёрдо знал: выставки — это для восторженных слюнтяев, к коим себя не причислял.

К пяти я уже топтался у тяжёлых дверей галереи и не знал, что делать. В таких местах, я считал, полагается быть при полном параде и с чопорным видом. Но в тот вечер я нарушал оба правила.

Разумеется, ни к каким особым отношениям я не стремился и всех однокурсников воспринимал как одного большого, коллективного приятеля. Но Таня в синем платьице, маленькая, рыжая, похожая на белку с детской открытки, что смотрела снизу вверх своими большими серыми глазами, словно вечно чему-то удивлённая, выглядела иначе. Необычно и сказочно, как Принцесса из «Обыкновенного чуда».

И вышло так, что вместо шедевров живописи я весь вечер разглядывал свою однокурсницу. Подмечал, как она впивается взглядом в полотна, а её лицо отражает всю гамму чувств — от радости до печали, будто эти картины не были статичны, а двигались, дышали, жили своей особой жизнью. И я понял, почему она выбрала это место. Здесь время текло иначе. За высокими окнами галереи мог стоять девятнадцатый, двадцатый или даже двадцать третий век. Здесь ничего не происходило, ни плохого, ни хорошего. Это закрытое пространство было словно утроба — безопасное и тёплое. Здесь можно было оставаться собой.

Проведя в этом полусонном коконе почти три часа, я захотел узнать её поближе и предложил прогуляться.

Она гипнотизировала глазами. Была очень хороша и как-то даже незнакома, будто я видел её впервые.

— Куда ты так вечно спешишь? Я за тобой не успеваю.

— Извини. Привык один. Наверное, привычка. Всегда нужно успеть сразу в сто мест. — Я сбавил шаг.

— Сел, ты странный, тебе об этом говорили? — Она внезапно схватила меня за руку. Прикосновение было очень тёплым. — Не знаю, как объяснить… Но в тебе есть что-то такое. Я, например, боюсь тебя спросить… Как же сказать-то… В общем, мне нравятся странные люди и странные вещи. Ты как иностранец, понимаешь? Чужой. И так, между прочим, считаю не только я, но и все наши девчонки.

Вот это было новостью. Девчонки обо мне говорят? Но я нарочито пожал плечами.

— Ну, хорошо, наверное. — Мне вдруг захотелось сказать ей что-то хорошее. И не придумал ничего лучше, чем: — Спасибо, что навещала меня в больнице.

И тут она снова смутилась.

— Господи, мы так испугались тогда. Ты был мёртвый. Ну, почти… Я боюсь мертвецов. Никогда бы не подошла к покойнику и уж точно не смогла бы стать врачом, как родители. Собственно, потому и сбежала в МГИМО — здешние призраки коммунизма не так пугают, как призраки мёртвых. — Она замявшись, потупила взгляд. Словно в ней жили два разных человека — уверенный и сомневающийся.

— Да брось. Ты что, веришь в призраков? Это же ерунда… — Я сразу по её лицу понял, что удивился неуместно.

— Ты смеёшься, а у бабушки в деревне я насмотрелась всякого. И да, верю, что в мире есть сущности, которые не поддаются пониманию. Не викторианские призраки, не боги из ужастиков, а что-то другое, ещё неизученное.

Я бы мог рассказать ей, что видел сам. Но, конечно, не стал.

— Может, так оно и есть. Человечество не живёт без загадок. Любая цель притягательна неизвестностью. Мойры, что прядут нити судьбы и знают все тайны, бывают только в легендах. Впереди ещё много открытий, и всё, что сейчас непостижимо, возможно, не изучат и через сотню лет. А когда изучат, найдётся что-то новое, и ещё, и ещё… Так и будем жить. Пока солнце не станет красным гигантом. — Я улыбнулся ей, а она внезапно обняла меня.

— Селен, ты оказывается вполне нормальный. — Таня рассмеялась. — Признаюсь, мне иногда хотелось к тебе подойти и просто сказать: «Привет». Мы же едем в одном автобусе, знаешь?

— Конечно. Ты всегда садишься сзади.

«Похож на нормального…»

— А чего сам-то не подошёл?

— Не знаю. Не думал, что это нужно.

— Откуда это? — Она внезапно дотронулась до отметины у меня на лице. — У тебя, кстати, всегда такой злобный взгляд…

— Злобный? — я опешил.

— Но после того случая… он изменился. Стал другим. Растерянным. И, если честно, ты такой смелый.

— Да брось ты. — Я усмехнулся. — Смелый? Единственный из вас всех, кто протупил и не нырнул в машину. Да уж… для этого нужно мно-о-ого смелости.

— Нет. Просто ты другой. Словно объект, что виден только боковым зрением. Если смотреть в упор — видна лишь злость и отстранённость. Но стоит отвернуться — всё становится лучше, добрее, интереснее.

Она подняла на меня взгляд. Наверное, Колумб так смотрел на берег Нового Света — с надеждой, опаской и радостью. И я не упустил этот миг, подтянул её к себе и поцеловал. Губы отозвались, она прижалась так сильно, словно боялась отпустить. На дворе стоял тёплый август девяносто восьмого.

Именно тогда всё вновь полетело в тартарары. Объявили дефолт, и курс доллара взмыл до небес. С утра люди толпились у банков и обменников, цены поползли вверх, а валюта скоро исчезла из обихода. Настало время новых, километровых очередей. Уже не за колбасой, а за долларами — купить подешевле, чтобы потом, на взлёте курса, продать подороже. Спекуляция стала и рискованным средством наживы, и новой государственной системой.

Магазины спешно закрывались, их хозяева ждали, чтоб продать товар по новой, завышенной цене. Из-за чего всё дорожало ещё стремительнее. В два, в три, в пять, в десять раз. Очереди к тем, кто не распознал выгоды, растягивались на несколько улиц. Мы часто встречались с Таней именно в этих очередях и постепенно стали друзьями, добровольно отрицая новые правила, объединённые схожим взглядом на рушащийся мир.

Мы гуляли, болтали, смеялись, обсуждали происходящее. Мне было с ней спокойно. Я всегда слишком расслаблялся в такие моменты, и, возможно, поэтому она первая заметила того парня посередине проезжей части.

Подвыпивший, в куртке, съехавшей с плеча, он шатаясь шёл зигзагами навстречу потоку машин. Таня — вот она была рядом — вдруг рванула вперёд, закричала, чтобы он убрался с дороги. Парень что-то крикнул в ответ, взмахнул рукой и не свернул.

Внутри у меня всё обрушилось. Я метнулся за ней.

«Пусть сработает!»

Я успел обхватить её сзади, в тот самый миг, когда она оттолкнула пьяного от машины. Схватил, прижал к себе, развернувшись спиной, ожидая, что сейчас не остановятся.

«Вот и конец. Не получилось…»

Но машина, как всегда, остановилась. Гораздо ближе, чем тогда, перед Митькой, в наш самый первый раз. Но всё-таки… Антидар сработал. Живот был каменным. Такого страха я не испытывал очень давно.

Таня поначалу не понимала, что произошло.

— Ой, простите… Я не хотела… Господи, простите… — пробормотала она, словно не мне, а кому-то невидимому за спиной.

Обернулась к машине, схватила меня за рукав. Пальцы её дрожали.

— Селен, давай убираться. Как хорошо, что он… успел…

Изумление на её лице было таким настоящим, таким детским и беззащитным, что она позабыла о пьяном парне. Уставилась в лобовое стекло, а тот парень, как ни в чём не бывало, всё так же зигзагами выбрался на тротуар и двинулся дальше, горланя хриплое цоевское: «Перемен!».

— Что происходит, Селен? — Таня перевела взгляд от водителя на меня. Помедлила, почувствовав неладное, и снова повернулась к автомобилю.

Тот сидел за стеклом, глядя в одну точку перед собой, абсолютно расслабленный. И я осознал, что ненароком вывел Таню из-под тихого поля своего антидара.

— Селен, смотри! Он, что, в обмороке? – Она неуверенно, крадучись, приблизилась к машине. — Смотри! Смотри! — Постучала костяшками пальцев по стеклу. Водитель, разумеется, не дрогнул.

— Что это с ним? Эй, что с вами? Алё! Эй? Вы в порядке? Господи, у вас сердечный приступ, что ли…

Недолго думая, я очнулся сам, схватил девушку в охапку и практически вынес с проезжей части, уступая дорогу ночным огням.

— Тань, ты чего творишь? Совсем обезумела?

К счастью, ночью на улице Советской Армии машин было мало, и эта, обречённо постояв, тихо тронулась и уплыла в темноту.

— Убиться захотела? Хорошо хоть водитель успел… Ты хоть представляешь, чем это могло кончиться?

— Но пьяный парень... Ты же сам его видел. Он же был в дупель пьяный и ничего не соображал!

— Таня, ты сумасшедшая…

— Селен, ты был там и тоже видел! Машина просто остановилась… остановилась и всё. Почему водитель так отреагировал… Вернее… не отреагировал. Почему он даже не прикрикнул на нас? Он ждал, будто он… будто он нас не видел! Или реально не видел? Тогда как он остановился? Слепым можно получать права? А его взгляд? Ты видел? Такой пустой, отрешённый… — Она изумлённо смотрела на меня, и слова лились пулемётной очередью. – Селен! Предположим, он нас не видел. Но как? Если он нас не видел, почему остановился? Почему нас увидел, а того алкаша — нет?

— Таня, ты о чём? – Врать было нестерпимо тяжело. – Он просто вовремя затормозил перед нами. Всё нормально. Чему ты так удивляешься?

— Почему он тогда просто сидел на месте? Не вышел? Не помахал рукой? Не пригрозил кулаком? Всё было как-то слишком тихо и странно. Разве тебе не кажется?

Она внезапно остановилась, вглядываясь в моё лицо.

— Ты сам видел. Мы выбежали прямо перед носом его машины, а водила просто уставился вперёд, как будто ничего и не произошло.

— Ну, он же не слепой. Дал по тормозам…

— Но он, — она глубоко вздохнула, будто перед прыжком, — Не сигналил! Ни разу! Разве это не странно? Очень странная реакция.

— В жизни разное бывает. Странное. – Мне захотелось усмехнуться, чтобы отвести её подозрения. - Ты сама знаешь. Как в твоём любимом сериале. Забыл, как называется…

— «Секретные материалы», что ли?

— Ну, да.

— Селен, не смейся надо мной. Я тебе по секрету сказала, что верю в разное, а ты…

Я являлся живым примером антинаучности, но ни в какие сериальные мистические чудеса не верил — в этом тоже была моя собственная, особенная странность. Таня вроде бы успокоилась, и, казалось, поверила в случайное совпадение. Но на следующем же пешеходном переходе она снова резко остановилась, швырнула наземь свою объёмную сумку и припустилась бегом к проезжей части.

— На-а-адо-о проверить!

Схватить её удалось в тот миг, когда она уже миновала безопасный отрезок и выбежала на Сущёвский вал.

— Ты сумасшедшая! Совсем! Зачем?!

— Ты только не смейся. – Она отдышалась, опираясь на мои руки. - Просто подумала… Не смейся, Селен!

— Ты думаешь, я смеюсь? – я выдохнул, и сердце медленно отпустило.

— Ты снова будешь высмеивать мои… эти…

— Ты сумасшедшая. Тебя бы просто размазало!

— Мне на секунду показалось… Я хотела проверить. Это было очень странно. Та машина... она… не просто остановилась, понимаешь? Я подумала, Селен… только не смейся…

Я успокоился, гладя её по спине, как испуганного котёнка.

— Да не смеюсь я. С тобой быстрее поседеешь.

— Мне показалось, что это… я повлияла. У меня такое бывает. Вокруг меня иногда происходит странное, и я не могу это объяснить.

Таня сказала это так просто и доверчиво, что у меня внутри на мгновение затеплилась слабая, сумасшедшая надежда. Может, это судьба? И Таня была такой же, как я?

— Это призраки, понимаешь? Они нас охраняют. Я видела их в деревне у бабушки. Такие сущности, светлые…

Я разочарованно, но вместе с тем облегчённо, выдохнул. Всё было не то.

— Таня, пообещай мне, что ты не будешь больше этого делать. Хорошо? Что бы тебе ни показалось, призраки, или что-то ещё… просто не вздумай проверять всё на себе.

— Хорошо, Селен. Не буду. Действительно, как-то глупо получилось. Просто я подумала… — Она подняла на меня взгляд, в котором плескалась тёплая ночь. - Ты мне веришь? Веришь, что призраки существуют? Я же говорила. Они есть.

— Хорошо. Обещаешь больше этого не делать?

— Ты мне не поверил.

— Обещаешь?

— Ну, да. Не буду. Всё это глупости. – Она мотнула головой и даже слегка отстранилась, будто обидевшись.

В ту ночь я не провожал её до дома. Мы как-то сами, молча, свернули к моей квартире.

Она поначалу смущалась, но, увидев книжный шкаф, сразу же ринулась к нему, забыв обо всём. Прильнула к корешкам.

— А у тебя пустовато. Сразу видно — берлога старого холостяка. Но знаешь, мне даже нравится. Ничего лишнего, как в японских домиках.

— Ты была в Японии?

— Не-а. Видела в «Клубе кинопутешествий».

Она не трогала книг, просто водила по ним пальцем, склонив голову набок.

— Фантастика. Фантастика. Политология. Международное право. Фантастика… О, Стругацкие. Хм, они странные… Так, снова фантастика. «Анти-Дюринг»? – Обернулась ко мне, удивлённая. – Ого! Тебя что, мучает бессонница? Зачем ты это читаешь? Так, а это что…

Мой блокнот!

— Я всегда в безопасности, если не дотрагиваюсь…

Я подскочил и резко выдернул потрёпанную тетрадку из её пальцев. Она опешила. Пальцы так и зависли в воздухе.

— Ты чего?

— Нет. Извини. Ничего. Не нужно это читать, это личное... Старое. Забыл совсем, что оно тут.

— Извини, я не хотела…

— Тань, ничего страшного. Прости за резкость. Просто там одни неприятные воспоминания.

Она отошла от книжной полки, смотря на меня с лёгкой опаской.

— Селен, ты очень странный…

Но внезапно улыбнулась. У неё это получилось хитро, и стала она похожа уже не на белку с открытки, а на лисицу с иллюстраций Васнецова — умную, лесную, знающую какую-то свою тайну. А когда Таня прижалась ко мне, то всё повторяла: «Я хочу рассмешить тебя, потому что ты редко улыбаешься. Твоя улыбка — она же настоящая».

Глава 24. Время и стагнация

Время в институте текло густо и медленно, как патока, будто за его кирпичными стенами и не происходило ничего. Кризис, что катился по стране ледяной глыбой, здесь разбивался о спокойные лица профессоров, всё ещё веривших в наши зачётки и наше будущее. Мир ломался, специальности, которым нас учили, исчезали, как острова в тумане. Но мы были молоды, и эта молодость была нашим щитом против всей мировой неурядицы.

Зимняя сессия висела на носу тяжёлой гирькой, и я пропадал в читалке, в облаках пыли и старой бумаги. Интернет тогда был диковинкой, вроде полёта на Марс, и потому мы рылись в книгах, как кладоискатели. Таня иногда наведывалась ко мне, болтала, и мы быстро поняли, что мы — просто друзья. Не больше.

Она вместо конспектов листала дурацкие журналы про НЛО, а я удивлялся, как она умудряется сдавать экзамены.

— У тебя очень странное имя, — сказала она, скосив губы и хмыкнув. — Но другое тебе не подойдёт. Ты не Сергей, не Андрей и уж точно не Дормидонт. Хотя… нет, не Дормидонт. Кстати, я придумала имя для сына. Если будет сын, назову его Мэлор. Звучит, да? А знаешь, что значит?

Я пожал плечами.

— Что-то новое, заморское?

— Не угадал, ботаник! Маркс, Энгельс, Ленин, Октябрьская Революция! — Она рассмеялась, а я подумал, что она шутит.

— С каких пор ты революцией интересуешься?

— Не-а, — она никогда не говорила «нет», только это упрямое «не-а». — Мне буквы нравятся. Похоже на Профессора.

— На какого? — я листал в памяти бородатые лица преподавателей.

— Селен! Ну, Толкиен! Ты не читал? У него у всех эльфов имена такие: Галадриэль, Галдор, Идриль…

— А, ты так высоко забралась! — засмеялся я. — Будет у тебя сын эльфом. Остроухим.

— Сам ты остроухий! Красивое имя для красивого ребёнка. А то сейчас мода — Данилы да Святогоры. Я хоть и дипломат, но считаю, это чересчур.

Я пожал плечами. Дети были для меня далёкой галактикой.

— Ну, для неё эти имена — как для тебя эльфийские. Старина — она и есть новая мода.

— Передумаешь ещё. Странное имя — это крест на всю жизнь, — я снова уткнулся в учебник. — Тань, а давай Новый год вместе встретим?

— Я уж думала, не предложишь ли. Мечтаю, как стариканы, в телик пялиться и оливье уплетать.

— Телика у меня нет, так что только оливье. — Я представил эту тоскливую картину. — Хотя нет, твой Мэлор-эльф будет жабьи пупки с олениной требовать. Придётся тебе к изыскам привыкать.

— О, зашутил! — она рассмеялась. — А ты не безнадёжен.

— Значит, как стариканы?

— Ты свою квартиру видел? — Она скривилась и показала язык.

Сессия для меня пролетела незаметно. Таня же твердила, что если занесёт её в какую-нибудь заграничную Тмутаракань, она будет притворяться немой. Она сдавала все экзамены, но была абсолютно неспособна к языкам. И мне в голову пришла идея — сдать за неё английский.

На улице горели фонари, падал снег. Я стоял у окна в коридоре и слушал зимнюю тишину. Призрачный смех больше не мерещился, а Широкоплечий постепенно стирался из памяти. Было так спокойно, что я почти забыл о своём решении.

Выйдя после экзамена, я услышал за спиной быстрые шаги. Таня догнала, схватила за локоть, глаза её горели.

— Селен, опять! Только не смейся, ладно? И не смотри на меня так, ненавижу этот взгляд!

— Ну, давай. Я что, часто над тобой смеюсь?

— Не смёшься, но подкалываешь, — выдохнула она. — Со мной опять странное было. Мне помогли. Сущность. Потусторонняя. Не смотри так! Кто-то подошёл… Силуэт. Не пойму, мужчина или женщина. Пол-лица белое, пол-лица чёрное, как маска. Видно только боковым зрением… а потом — щёлк! — и время вырезали. Очнулась в конце, а на листе всё написано, но не мной! Я же всегда «done» как «dane» пишу, а тут — без ошибок!

Я всегда был невнимательным, а её тяга к мистике действовала мне на нервы. Но если она замечала необычное, её внимательности хватило бы на десять сыщиков.

— Конечно, верю. Призрак пробрался под стол и, высунув язык, писал за тебя.

— Вот, я так и знала! — она хлопнула меня по плечу. — Я тебе доверяю, а ты… Я тебя хоть раз обманывала? Текст не мой! И я видела того, кто это сделал. Мельком. Но видела!

Мне стало гадко. Она была честнее меня и не боялась выглядеть смешной.

— Всё хорошо, — я приобнял её. — Это от волнения. Написала и забыла.

— Нет! — она качнула головой. — Он стоял рядом, как ты сейчас. Клянусь!

— Тань, пусть призрак. Главное — сдала. — Я уговаривал её, но внутри всё сжималось от стыда. Чуть не признался.

— Это я был.

— Что? — она не поняла.

— Это я написал за тебя.

— Да что ты такое говоришь! — она вспыхнула. — Надоели твои насмешки!

Я схватил её за руку, она сердилась по-настоящему.

— Я не понимаю, что вокруг творится. Но это часто. Как ты не видишь?

И в ту секунду, готовый во всём сознаться, я подумал: испугается? Возненавидит? Уйдёт?

— Пошутил я, — солгал я. — Я в кабинет заглянул, пока ждал. Сидела, писала, как зомби. Всё сама. Просто боишься всегда. Скоро Новый год, забыла? Время праздников. Так что насчёт оливье?

Я прижал её к себе, пытаясь вернуть всё на место.

— Может, ты и прав… — она сникла. — Я с детства так: не ем, не сплю. Коньяка даже хватила. Дура я. Какие призраки… Вечно что-то придумываю.

Я промолчал. Просить прощения должен был я.

На улице было мягко и тепло, шёл открыточный снег, большими хлопьями. В окнах горели гирлянды. Люди накрывали столы, ждали гостей и чего-то нового. Новая надежда была в те годы единственным, что давало силы двигаться дальше.

Таня была моей новой надеждой. Нужен был кто-то, с кем можно просто помолчать. Любил ли я её как Киру? Нет. Было ли это хуже? Нет, иначе. Я боялся, что использую её от страха одиночества, но нет — она была нужна просто сама по себе. И в этом я был честен.

Мы шли молча под падающими хлопьями.

— Селен, можно сказать? Только не обижайся.

— Давай. Я не девчонка, на слова не обижаюсь.

— Мне кажется, ты себя не принимаешь. Ты как мим-маньяк. То тихий, незаметный, то накатывает такая агрессия… жутко становится. Словно уничтожить полмира хочешь. Взгляд ледяной. И на фото ты всегда выделяешься, как герой из нуара. Ну, как Хамфри Богарт — бледный, в чёрной шляпе.

Я удивился, и это было заметно.

— Эй, я знаю, шляпы у тебя нет, но глаза чёрные, кожа белая… тебя бы в натурщики!

Это меня рассмешило.

— Ага! Мечтаю быть натурщиком! Агрессивным! — я снова засмеялся.

— А агрессия есть. Художественная. Если б умела рисовать, написала бы тебя. Вроде «Пана» или «Демона» Врубеля. Ты на них похож. Иногда боюсь тебя. Помнишь «Пана»? Старик хитрый, улыбается, а сам к душе присматривается, чтобы утащить в подполье. Жутко. У него все персонажи жуткие и красивые. Но мёртвые. Улыбнутся и унесут в иной мир.

Сравнение было не из приятных.

А чуть позже, в новогоднюю ночь, мы и правда съели салат и прилгли до курантов.

Таня ещё спала, когда в четыре утра я проснулся от женского крика прямо над ухом: «Не отвечай!». Резко сел. Оглянулся. Никого. В окно светил фонарь, тени плясали по стене, и что-то тревожное сверлило мозг.

Тишину, густую и зимнюю, разорвал телефонный звонок. Я поднял трубку с заминкой. Сначала — лишь дыхание. Потом — голос из прошлого.

— Селен…

Я узнал его сразу.

— Селен… — голос звал, и мне показалось, что я снова стою под дождём, прижатый к дереву, и не могу дышать.

И почему-то вспомнил своё же: «Верни мне Киру!»

Глава 25. Жертвы

Тысяча девятисот девяносто девятый. Год, что ломал судьбы, словно мачты во шторм. И если бы я тогда, в ту ночь, не положил трубку, услышав голос Киры… Может, всё повернулось бы иначе? Одна ошибка цепляет другую, и вот уже невидимая лавина катится с горы, сметая всё на пути. Но я не думал об этом. Трубка глухо щёлкнула.

Наутро Таня, звонко чмокнув в ухо, умчала к родителям на все каникулы. Мы отдалялись, как два корабля в тумане, и я не верил, что её участие что-то изменит. Стыдно признаться, но мне было легче от того, что я скрыл от неё правду. Она и так жила на грани, ловя шёпот «потустороннего», и эта тайна могла её сломать. Я стал её молчаливым часовым, охраняя не столько от чужих бед, сколько от самой себя.

Все праздники я дежурил у стройки ЦДСА. Мерз, уставлял капканы для нечисти и приходил сюда, как в лавку за хлебом. Чаще — просто гонял ущербных подонков. Но порой попадалось такое, что отпускать не хотелось.

Таня говорила, что я не принимаю себя. Нет. Я принял. Отсутствие совести больше не мучило. Но в чём она была права — я оставался злым. А редкие угрызения лишь удерживали от последней черты.

Но однажды я пересёк и её.

Альтер-эго вытеснило все сомнения. После звонка мысли о Широкоплечем вернулись, но уже притупились, будто я сжился с этой грязью. Мне казалось, если суждено кому-то погибнуть от моей руки — то лишь здесь, в стенах этой заброшки. Но всё случилось иначе.

С Таней мы виделись всё реже. Нас, как двух выброшенных штормом на берег существ, просто прибило друг к другу. Нас объединяло это чувство — что нам некуда деться. Она, как и обещала, смешила, и я действительно так не смеялся ни с кем. А я… я охранял её.

В тот день, когда на неё напали, меня не было рядом. Я отлучился в магазин, а она осталась у входа, брезгливо бурча: «Иди сам. Ненавижу эти комки!». Сумку на плече она никогда не придерживала, и какой-то парень резко дёрнул за ремень. Таня, всегда рассеянная, запоздало рванулась на себя, поскользнулась и упала. Я выскочил как раз в этот миг. В глазах даже не забрезжило серое. Парень был не опасен. Но я вспомнил про Митьку.

Двух ударов хватило, чтобы он рухнул на колени. В синей куртке и штанах с дырой на колене, он поник, будто прося прощения. А потом по щеке, тонкой, потом толстой неровной чертой, потекла алая кровь. Слишком алая. Он завалился набок.

Таня лежала на грязном снегу и смотрела в небо пусто, невидяще. По щекам катились слёзы, будто она уже понимала, что я натворил. Я хотел подать руку, вытащить её из этого оцепенения, но отступил. Понял: вот она, точка невозврата.

Нельзя её «будить». Она оказалась права — я стал опасен. Кто знает, чем для неё закончилась бы рядом со мной жизнь? А так… её посчитают жертвой нападения. Убийца напал на обоих. Она… чудом выжила. А убийца… убийца оставался Демоном. Не с картины, а самым что ни на есть настоящим. И Таня не должна его больше видеть.

Я наклонился к парню, тронул запястье. Пульса не было. Не было и сожаления. Я думал, что буду мучиться, а ощутил лишь плотную, гулкую пустоту. Его глаза не закрылись. В зрачках не было ничего. Только резкий запах цыганского дезоморфина.

По правилам я должен был сдаться. Поэтому я дошёл до ближайшего отделения милиции. Встал в очередь к окошку. Там вызывали по фамилиям, и сержант не глядел в мою сторону. Я сел на скамейку, ждал. Действовал антидар. Я спокойно разглядывал людей, ища в себе чувства. Их не было. Лишь то же спокойствие. Глухое, как пробка.

Вот вызвали женщину с ребёнком, мужчину с фингалом, каких-то парней… Я просидел почти час. Когда часы над дверью показали четыре, я плюнул, вышел на улицу — абсолютно спокойный и безнаказанный.

С той поры я Тане не звонил. Лишь изредка проверял — всё ли в порядке. Она жила нормальной жизнью. Так я принял новое правило: «Живи без привязанностей. Они лишают контроля».

Она звонила сама. Я бросал трубку. Мне было стыдно. Таня оставалась моей совестью, но Альтер-эго совесть была уже не нужна. Она усложняла жизнь. А мне… мне начало нравиться жить без этой боли.

Мы не объяснялись. Просто перестали быть рядом. Если и встречались — лишь на учёбе. Она не устраивала сцен, но иногда смотрела с тихим, непонятным сожалением. Оглядываясь назад, я вижу: вёл себя как последний подлец. Но, возможно, именно так я отгородил её от будущих трагедий.

Так и дотянули до конца весны. Всё кончилось. Учёба, студенчество, страхи, распахнутые навстречу миру глаза. Но я, охраняя Таню, ещё какое-то время тайно провожал её, как когда-то Киру. Монстр, оберегающий от монстров. И теперь я ясно понимаю: она была одним из самых светлых моментов моей юности.

А перед её отлётом (куда-то во Францию), в наш последний вечер, мы шли под утренним солнцем уже чужие, но связанные прошлым. На прощанье я сказал, что если позовёт на помощь — прилечу хоть на Мадагаскар. Она что-то ответила доброе, но дала понять, что в моих крыльях больше не нуждается.

И я снова остался наедине с собой. На сей раз — по своей воле. И каждый мой поступок «тогда» выкладывал булыжник на дороге в «сейчас».

Патрули «особой зоны» стали главным делом. Порой я пресекал действительно мерзкие вещи, но вскоре отправил на тот свет ещё пару отбросов. Хотя людьми их назвать было трудно.

Но тот год изменил не только меня. Менялся весь город. Творилось столько ужасного, что мои дела меркли. Поздним сентябрьским вечером в многоэтажке прогремел взрыв. Погибли люди. Это был первый звонок. Первый терракт.

В тот вечер я мчался к своим с одной мыслью: лишь бы не в Марьиной роще. В метро люди были похожи на снулых теней: притихшие, с паникой в глазах, они шли, не поднимая голов, вздрагивая от каждого хлопка.

Террористы добились своего. Они вызвали самого страшного монстра — того, что страшнее киношных мертвецов. Монстра по имени Страх. Абсолютный, всепоглощающий ужас. И этот монстр начал править нами, лепить наши мысли.

Я сжался до границ «своей» зоны, возвращался к родительскому дому, наматывал круги по знакомым улицам. Глушил разум алкоголем и боялся, что без меня случится нечто непоправимое. Паранойя вернулась. Никто не мог предугадать, где грянет следующий удар. У меня не было дара предвидения.

Эти взрывы в Москве и других городах открыли новую эру. Эру новых монстров, где для простого человеческого добра не оставалось места. Как кровавая подпись под завещанием лихих девяностых, наступали новые времена. А я был лишь песчинкой в этом урагане. И не мог ничего предотвратить.

Глава 26. Благими намерениями…

Никому не дано повернуть время вспять. И всякий раз, ловя себя на мысли, что мог бы поступить иначе, я отвечал себе: а ведь могло быть и хуже. Правда?

Тогда я был безработным. Перебивался случайными заработками переводчика. Кем же я был для мира? Тенью. В худшем случае — просто никём.

Но позднее мне повезло. Работа нашла меня сама, когда я уже перестал искать. И случилось это при странном стечении обстоятельств.

Своего будущего работодателя, Ивана Тимофеева, я встретил при обстоятельствах нестандартных. Его автомобиль — обычные синие «Жигули» — обстреляли у дверей магазина, где я в тот миг оказался.

Прошло чуть больше полугода с тех пор. Я вновь расширил свою «особую зону» — подрабатывал внештатным переводчиком в полулегальной конторе близ центра. Вряд ли из меня вышло бы что-то путное, но денег платили неплохо. Я брал по десятку заказов, переводил бульварные детективы и ужастики. Ударник капиталистического труда.

Но в тот день цель была иной. Решил свернуть в магазин — взбрело в голову купить ирисок, по старой памяти. Решил пройти пешком. День выдался ясным, солнечным, располагающим к созерцанию. Времени в обрез, но магазин мог исчезнуть, а он всё ещё был на месте. Вот только ириски с прилавка пропали.

Купил вместо них полкило польского разноцветного драже, вроде «M&Ms», и уже направился к выходу, как вдруг к самым стеклянным дверям, на тротуар, вырулили синие «Жигули». Следом подкатила серебристая «БМВ».

Оба авто резко затормозили, и тут же донёсся отрывистый звук — словно стук молотка по доске. Я опознал его лишь тогда, когда люди на тротуаре начали разбегаться.

«Вот чёрт!»

Выстрелы. Сначала пара одиночных, потом ещё три. Реагировал уже на автомате, хотя стрельба средь бела дня и впрямь была делом неслыханным.

Рванулся было наружу, но в дверях столкнулся с какой-то женщиной, и мы грохнулись на землю. В глазах замелькали знакомые всполохи, а вокруг повисла тишина. Женщина оказалась подо мной. Я смутился, откатился в сторону, заметил её длинную красную юбку, задравшуюся до колен. Некоторое время лежал, прикрывая ей голову ладонью, и этим же прикосновением вывел её из-под антидара.

Та очнулась мгновенно. Взгляд прояснился, сперва робкий, потом смелеющий. «Ваня? Ваня, ты где? Ваня?» — зашептала она. Я проследил за её взглядом. Рядом с нами, ошарашенно озираясь, замер мужчина в потрёпанном сером костюме. Он остолбенел, взгляд устремлён в никуда — видимо, попал под влияние.

Я вскочил, помог подняться Красной юбке, отряхнулся и дотронулся до Серого костюма. Тот дёрнулся, будто что-то вспомнил, и кинулся к женщине.

— Валюш? Боже! Ты в порядке? Не пострадала? Валюш?

«БМВ» замер посреди тротуара. Двери распахнуты. Стрелявшие, их было трое, стояли рядом, руки безвольно повисли, а мутные взгляды уставились в небо. Один что-то бормотал, двое других вяло отвечали, не опуская голов.

Первое, что я заметил — сизоватый дымок, струящийся из пистолетных стволов. До того я видел такое оружие лишь в кино. Потом разглядел и самих стрелков — обычные парни в чёрных футболках и спортивных штанах.

Решая, что делать, подошёл ближе, на всякий случай забрал пистолеты, швырнул их под машину и усадил всю троицу на тротуар.

Разумеется, дотронувшись, вывел их из ступора. Двоих уложил с первого удара (мне и вправду повезло), а с третьим пришлось повозиться. Он орал и вырывался. Пришлось стянуть ему руки изолентой туже. Он впился в меня взглядом, сыпля угрозами.

Под этот гневный шёпот я и познакомился с работодателем. Иван Андреевич Тимофеев, депутат местного собрания. Именно он проложил мне дорогу в журналистику.

Тимофеев был правдолюбом и человеком чести. Боролся с жуликами, набивавшими карманы чужими деньгами. Не страшился, шёл вперёд и даже возглавил небольшую организацию «Развитие предпринимательства», ратуя за прозрачность малого бизнеса. Но тогда я этого не знал и мысленно звал его Серый костюм.

Серый костюм достал из кармана сотовый телефон — громоздкий, с длинной антенной (уже потеснившие неудобные пейджеры) — и попытался дозвониться в милицию. Поговорив недолго (хмурясь и повышая голос), он без предисловий повернулся ко мне.

— Ловко ты их. Из милиции? — кивнул он на связанных парней. — Почему изолентой?

— Что, простите?

— Спрашиваю, из милиции?

— Нет. А почему из милиции?

— Это хорошо, значит, спортсмен. — Словно не услышав моего ответа.

— Нет, просто…

— Мне нужен помощник с хорошей реакцией, — перебил он. — Предложение не самое выгодное, но такое вижу впервые. Кто ты, парень? Не из этих, часом? Местной гопоты?

Я пожал плечами. А кто я, в самом деле? Меня и не в первый раз принимали за бандита.

— Недавно окончил МГИМО. Подрабатываю переводчиком недалеко отсюда, туда и шёл. Кто эти люди? — кивнул я в сторону стрелков. — Кто вы такой?

— А-а-а, это потом, — махнул рукой Серый костюм, приобняв Красную юбку. — Вот потому мне и нужен помощник. Денег немного, так и знай, но работаем за правое дело… Пойдёшь?

— Куда?

— Работать, спрашиваю, пойдёшь ко мне?

Чем чёрт не шутит. Лишняя работа не помешает.

— Не знаю. Кем работать? Что делать нужно?

— Человеку с твоей реакцией — ничего особого. Помогать искать правду и постараться при этом выжить.

— Неожиданно. Вы всегда так на… происшествия реагируете? Предлагаете работу первому встречному.

Я разглядел его. Реакция спокойная, будто его не удивило, что стрелков обезвредили так легко, а остальные люди восприняли всё слишком уж буднично. Словно стрельба и машины на тротуаре — дело обыденное.

Но я согласился.

Предложение было так себе, но я согласился. Впервые я увидел человека, который без всяких возможностей вкладывал душу в дело, желая изменить жизнь других, не прибегая к шантажу и силе. Для выпускника МГИМО это было непрактично. Но многие тогда работали не по специальности. Кто-то искал выгоду, кто-то — безделье, а кто-то — случай. Социальных трамплинов у меня не было, и я не чурался любой работы.

Помимо новой работы, я по-прежнему занимался лёгкой атлетикой и штудировал анатомию. Без антидара эти навыки вряд ли пригодились бы. Вряд ли я дожил бы до тридцати, не имей я этой особенности, учитывая мою тягу к опасным передрягам. Но атлетика и анатомия научили меня быстроте — я защищался не задумываясь. Думаю, в те времена я мог бы держать в страхе целый город или стать неуловимым грабителем. Но это было… слишком легко. А я не любил лёгких путей.

Удивительно, но предложенная работа подошла мне, будто я был для неё рождён. Маленький офис на окраине, обшарпанная дверь, старый стол. Всего три раза в неделю. И я никогда не опаздывал.

— Те, кто в вас стрелял… Кто они? — спросил я, едва приступив к новым обязанностям.

— Да кто б мне сказал, Селен… Господи, ну и имя. Откуда твои родители его откопали? Ладно, извини. — Он тяжело вздохнул. — Не знаю. Но, судя по всему, это мог быть любой из тараканов, что полезли из всех щелей в большую политику. Чёрное — белое, белое — чёрное. Воюю с ними ещё с конца восьмидесятых. Понимаешь, надо было давно отменить эти чёртовы «комки» в пользу муниципальных площадок. Вывести всё из-под крыш, под контроль налоговиков и власти. Перекрыть им кислород.

Честно говоря, я не особо понимал, о чём он, и уж точно не мечтал о политике.

— Да ладно, тебе это и не нужно понимать, — словно прочтя мои мысли, сказал он. — Но ты ведь понимаешь, что местным крышам это невыгодно. Оборзели совсем! Так нагло ещё не выступали. Мудаки. Сколько седых волос у Валюши из-за них! Чёртовы мудозвоны! — Он открыл лежащую на столе папку, развернул и подтолкнул ко мне. — Глянь, вот они, все здесь. Все голубчики. Каждый точит на меня зуб, и каждого из этой папки я держу за яйца. Понял теперь? Пока не закончу с ними, ты со своей реакцией будешь, хм…

Он оглядел меня, видимо, усомнившись. Моё телосложение уступало крепышам из лихих девяностых.

— Работать моим помощником. Твоя ловкость сослужит нам добрую службу.

— Вы уверены, что именно я вам нужен в помощники?

— Твоя реакция мне необходима. То, что ты проделал, было странно, но я люблю рисковать.

— Ну, ладно. И что делать?

— Будешь телохранителем. Модное словечко. Не думаю, что кто-то из них настолько туп, чтобы снова нанимать недоумков меня пришить, но действуют они нахрапом. А я уже стар. Мне нужна твоя скорость. Хочу успеть доделать начатое. Должен покончить с ними, пока у них всё не получилось.

— Что получится?

— А то ты не понимаешь…

Я примерно догадывался, о чём он. Пожал плечами.

— Хорошо. С кого начинать?

Хотя становиться «телохранителем» какого-то резкого и странного человека совсем не входило в мои планы.

— Это может быть любой из тех, кого я «закрыл» прямо в зале суда, — он кивнул на папку в моих руках. — Любой, с кем спорил, кому не соглашался платить или не хотел брать их деньги. Доказательств почти нет, зато есть куча отписок из милиции по всем заявлениям. — Он усмехнулся. — Думаю, ты поможешь их добыть.

— Я?

— Именно ты.

Так я получил работу и сделал первый шаг, что, как известно, ведёт по пути из тысячи шагов. Но благими намерениями вымощена дорога в ад. Это точно.

Итак, ни о каких спортивных костюмах не могло быть и речи. Таково было первое правило на новой работе. Я не должен был ни единой чёрточкой напоминать тех бандитов, с которыми боролся. Хотя шрам на моей щеке, устрашающий и прямой, как клинок, был мне помощником. И в наши тёмные вечера он приходился как нельзя кстати.

Новое нападение случилось скоро. То вечернее время притихло, и автомобильная стоянка была пустынна, будто вымерший космодром. Мы подошли к «Жигулям», и вдруг из мглы метнулись к нам две тени. Вот они, новые жертвы. Со стороны — просто старшеклассники: щуплые, в спортивных костюмах, угловатые и неуверенные. Кто знает, может, их подманили лёгкие деньги от какого-то невидимого хозяина? Но шансов у них не было. Ни единого.

Следующую попытку предприняли через несколько месяцев, возле дома Третьяковой в Климентовском переулке. Тимофеев как-то рассказывал, что мальчишкой жил тут рядом и всё детство прошёл в этих дворах-колодцах. Он часто гулял здесь с женой по вечерам, и нападавшие знали это твёрдо. Сам переулок тогда освещался тускло, с большими тёмными провалами, будто специально созданными для расправы.

Серые сполохи в глазах взметнулись яростно и густо, хотя на сей раз в руках у напавших не было оружия. Детективных талантов во мне так и не проснулось, потому я действовал привычным способом: запустил антидар, отправил подонков в тяжёлый нокаут и скрепил их руки намертво старой-доброй синей изолентой. Она хрустела, как обёртка от мороженого.

Одного уложил сразу, второго — допросил. Он упирался, молчал и стойко терпел боль. Видимо, на сей раз попался профессионал, возможно, из бывших военных. Крепкий парень. Мне пришлось вывернуть ему обе кисти, прежде чем он выдохнул первое слово. И я узнал имя главного заказчика.

Владелец известной сети магазинов, назовём его Мистер Икс, платил дань «синей крыше» — оборотням в погонах из бандитских формирований. Так он вытеснял с рынка всех конкурентов. Тимофеев давно подозревал его в махинациях и безуспешно пытался вывести на чистую воду. А когда дело стало громким, он привлёк внешние силы — писал в газеты, в милицию, выступал по телевидению. И окончательно разозлил могущественного человека.

Именно тогда я понял, кого он мне напомнил. Бесстрашного правдолюбца, одного из тех семи самураев из фильма Куросавы. Только наш самурай остался один. И без катаны.

Ориентируясь на серый огонь в глазах и на свою собственную неуязвимость, я вышел на главных помощников Мистера Икса и выяснил, где тот бывает. Уважаемый горожанин, примерный семьянин, получавший награды из рук высоких чинов, известный благотворитель. Он часто наведывался в приёмную к именитому московскому адвокату. Там-то я его и подкараулил.

В тот день я без труда миновал охрану и личного секретаря адвоката — длинноногую девицу в облегающем блестящем платье. Мне не было дела до адвоката, хоть он и был замешан в тёмных делах. Я подошёл к ошарашенному Мистеру Иксу и сделал то, что должен был.

Я лишил целостности с десяток его костей, а в карман дорогого блейзера сунул записку: «Я знаю обо всём. Если ещё раз сунешься за рамки закона — я приду и убью тебя». Я не стал упоминать Тимофеева. И не стал убивать самого Мистера Икса. Я понимал: после смерти такого зверя город превратится в поле боя за его наследство. Но моя угроза дошла точно по адресу.

Следующей жертвой в этой цепи стал тот самый «оборотень в погонах» из отдела по борьбе с организованной преступностью. Как ни горька ирония этих слов. В здании в тот час почти никого не было. Хотя и целая толпа не смогла бы помешать моему правосудию.

Разбираясь с ним, я думал о том, что мог бы запросто свергнуть какого-нибудь микронезийского диктаторёнка. Но где они, эти Микронезии, и где я?

В отличие от Мистера Икса, здесь я решился на крайность. Смерть «синей крыши» развяжет войну между милицией и преступной шушерой. А чтобы дело закрутилось быстрее, я подкинул в карман убитому пакетик с наркотой. На нём были отпечатки Мистера Икса. Я не кривил душой — этот пакетик я взял у него самого.

После этого я проработал у Тимофеева ещё полгода, но нападений больше не было. Только обычная аналитика, никакого насилия. Мистер Икс, конечно, не превратился в монаха и не отказался от власти, но Тимофеева оставил в покое. Хотя к тому времени мой наниматель уже перестал быть безымянным борцом, он часто мелькал в СМИ и приобрёл известность. А когда я уходил, он внял моему совету и нанял профессионального спортсмена, который мог решать проблемы уже без моего участия.

Тимофеев не отпустил меня без напутствия и устроил в небольшое издательство, которым руководил сын его школьного друга. Там выпускали несколько журналов, в том числе на английском, и им был позарез нужен переводчик и консультант.

Меня приняли с распростёртыми объятиями. График был удобным, и в свободное время я по-прежнему обходил «особую зону» — Бутырский район стал мне по-настоящему родным. В том же двухтысячном году в Россию пришла ИКЕА, и я, отстояв гигантскую очередь, наконец-то приобрёл самую простую мебель для своей берлоги.

Время, что началось добровольной отставкой того, кто въехал во власть на танке с призывами о переменах, — заканчивалось. Наступала новая эпоха, и это было окончательное прощание с юностью, вступление во взрослую жизнь.

В этот же год один за другим умерли Митькины родители, и снова прогремели взрывы в самом сердце города. Потом случился пожар на Останкинской башне, трагедия с подлодкой «Курск»… Этот год принёс столько катастроф, что их нельзя было ни предугадать, ни предотвратить. А последующий взрыв на Пушкинской площади окончательно вверг всех в уныние — никто не ожидал, что в обычном пакете лежит смерть. Безымянное зло случайных жестокостей сеяло в людях сомнение в их собственных силах. Колесо истории катилось прямо по нам, а мы не могли от него увернуться.

В один из таких одинаковых дней я стоял у окна. Закат заливал город коричнево-красными тонами, и меня глодала мысль, что антидар стал самой бесполезной частью меня. Какой смысл в силе, если нельзя ничего предвидеть?

Некоторое время перед этим я каждое утро в час пик выстаивал на ступенях подземного перехода, пропуская людской поток. Я выжидал и убеждал себя, что, пока я здесь, люди в безопасности.

Но итогом были лишь мои опоздания на работу.

Кирилл, мой руководитель, прощал их, полагая, что понимает причину: бессонные ночи, бравые мужские похождения. Я сперва пытался оспаривать, а потом махнул рукой. Какая разница, что он думает? Я всегда задерживался допоздна и всё делал исправно. А в те вечера, когда возвращался засветло, я видел, как, несмотря на все трагедии, обе Москвы — и «первая», и «вторая» — медленно сливались в одну. Девяностые уходили в прошлое, забирая с собой криминальные разборки во дворах и переходах. А зло новой эпохи обретало куда более опасные и тихие формы.

Глава 27. Метель

Две тысячи первый год начался для меня тихо и незаметно. Я почти пропустил его начало, с головой уйдя в работу. Родители, видя это, махнули на меня рукой и, кажется, смирились. Я не достигал никаких новых высот, и мы общались теперь лишь по сотовому телефону. Хотя, наверное, это даже прибавляло им спокойствия — они всегда могли до меня дозвониться.

Казалось, юношеский максимализм остался где-то позади. Появилась настоящая работа, какая-никакая должность и постоянный, пусть и небольшой, заработок. Я даже записался в настоящий, легальный спортзал, пытаясь вернуть себе ощущение мышечной радости, почувствовать себя живым.

Но, видимо, не я один стал относиться к происходящему вокруг с какой-то усталой покорностью. Когда в начале февраля на одной из станций метро прогремел новый взрыв, люди восприняли это с поразительным равнодушием. Общественная реакция на террор изменилась — не было прежнего страха, лишь сплошная, серая инертность.

И вроде бы я сам не чувствовал никакой опасности. Безумный визг прошлого не донимал по ночам. Но череда последующих событий показала, что самонадеянность — это ещё не безопасность.

Один раз после работы я, вместо того чтобы сворачивать к метро, решил пройтись пешком. Но к тому времени, когда я вышел с Цветного бульвара к Садово-Самотёчной, снегопад превратился в настоящую метель. Через несколько минут белое месиво закрыло всё пространство дальше вытянутой руки.

Ветер выл протяжно и тоскливо. Снег, густой и липкий, стучал по капюшону моего пальто сплошной россыпью. Дорогу заметало быстрее, чем работали коммунальные службы. Я боролся с ветром, прикрывая лицо рукой, и думал лишь о том, чтобы поскорее добраться до остановки и проехать остаток пути в тёплом автобусе. Я так продрог, что, позабыв о приличиях, по старой мальчишеской привычке вышел на самую проезжую часть. Решил, что вряд ли кому-то помешаю — люди в своих тёплых машинах могли переждать и пять минут.

Сквозь мельтешащие хлопья, превратившиеся в тяжёлые слепые комья, дороги почти не было видно. А когда случилась авария, я поначалу даже не понял, что происходит там, за плотной снежной стеной.

Лишь приблизившись, я разглядел, что огромный внедорожник подрезал синюю фуру. Её водитель, видимо, попытался увернуться от бокового удара, и махина рухнула на дорогу, перегородив собой всё движение.

Но это было ещё не всё. Несколько легковушек, не успев затормозить, понеслись по инерции и на моих глазах впечатались в бок синего длинномера. Раздался треск и лязг сминаемого металла. И тут же снег хлынул с новой силой, словно стараясь скрыть случившееся от чужих глаз. Я мог только догадываться, что творилось там, в белой круговерти, пока снова не раздался скрежет и несколько протяжных, испуганных гудков.

Снегопаду было на всё это плевать. Он висел такой плотной пеленой, что уже через пять минут нельзя было разобрать ровным счётом ничего.

Сперва я растерялся. Потом сделал несколько шагов вперёд. Всё выглядело куда страшнее, чем я предполагал. И я не придумал ничего лучше, как остаться на месте, чтобы хоть как-то оградить место аварии от других машин. Набрал номер скорой.

План сработал. Подъезжающие машины тормозили, не доезжая до затора, а снег всё летел и летел, превращая случайных прохожих в заплутавших полярников.

Не знаю, сколько я простоял так, постепенно превращаясь в снежную статую. Пытаясь согреться, я прыгал на месте, и тут в глазах, вместо снежных хлопьев, замелькали серые всполохи. И вдалеке, впереди, я различил знакомый, навидавшийся ещё в детских кошмарах, силуэт.

«Широкоплечий!.. Что ему снова нужно?»

Он двигался странно, не шагал, а словно плыл над проезжей частью. А машины, плавно его объезжая, набирали ход, когда он взмахивал рукой, и замирали, затормаживая буквально в паре метров от меня.

Огромная тень приближалась. Снова и снова Широкоплечий поднимал руку, словно давая отмашку, и автомобили послушно разгонялись… чтобы снова встать. Взмах — разгон — торможение. Взмах — разгон — торможение… Словно тень проверяла на прочность невидимый щит, отделяющий один миг от другого.

Его лица не было видно, но я сразу понял, что это именно он. Широкоплечий. По мере его приближения серые вспышки, до этого мелькавшие, как помехи в телевизоре, зачастили, замигали, словно стробоскоп. Холод и ветер вдруг отступили куда-то на задний план. Я даже скинул капюшон, чтобы разглядеть эту фигуру. Она и вправду была огромной, возвышалась над машинами и виделась отчётливо, будто сквозь неё не было снега.

Белые хлопья таяли, не долетая до этой чёрной тени. А знакомое, горькое, как осколок, чувство — смесь грязи, страха и крови — накатило на меня с силой самой метели. Навалилась знакомая мутота, и где-то в виске отозвался призрачный, позабытый смешок. В этот миг снег будто завис в воздухе и перестал падать. Казалось, хлопья лишь колышутся на ветру, не решаясь опуститься на землю.

Я обернулся, надеясь, что дорога уже расчищена, но серые всплески замигали чаще и, смешавшись с пеленой, окончательно скрыли место аварии. Ничего вокруг не менялось. Снег налипал на лицо, таял, вода заливала глаза, замерзала на ресницах. Мелкие льдинки больно хлестали по коже. А Широкоплечий был уже совсем рядом. Он плыл над дорогой, и если сперва казался снежным призраком, то теперь стал абсолютно реальным.

Человек в воздухе. Не касаясь обледеневшего асфальта, он парил, чёткий и почти осязаемый. А когда он приблизился настолько, что, кажется, можно было дотронуться до него, серый цветок боли окончательно поглотил весь мир, и я ослеп.

Я закрыл глаза, стоял и мысленно считал секунды до того момента, когда он коснётся меня, чтобы утащить в свою бездну. Но вместо этого, едва его пальцы дотронулись до моего лба, я оказался в каком-то ином месте. Поначалу я даже не понял, что глаза мои по-прежнему закрыты. Его фигура светилась холодным, белым огнём, рассыпая вокруг миллионы мерцающих частиц, похожих на колкий, искрящийся лёд. А в ушах стояло знакомое завывание. Дикое и мерзкое. Оно заглушало вой метели и вторило ему. Эти визги нарастали, вибрировали, а затем слились в низком, утробном регистре, похожем на горловое пение шамана.

Сияние приблизилось вплотную. Казалось, сейчас он снова протянет руку и обрушит на меня что-то тёмное и смертоносное, и я сгорю в этом ледяном пламени. Но горловые звуки внезапно смолкли, уступив место голосу, прозвучавшему чётко и весомо: «Точка. Ты выбрал». Это прозвучало так неожиданно, что я резко открыл глаза.

Широкоплечего передо мной не было. Ветер и снег по-прежнему били в лицо. Серые всполохи мелькали, мешая сосредоточиться. Впереди, насколько хватало глаз, были только снег и угадываемая в нём дорога. Я какое-то время высматривал тёмную фигуру, а когда последняя серая вспышка, мигнув, окончательно угасла, понял, что его и вправду нет.

И тут же на меня навалилась страшная слабость. Ноги стали ватными, подкосились. Я осел на корточки прямо на дорогу. Казалось, прошла всего пара минут, но время отсчитало гораздо больше. Я даже успел увидеть короткий сон: ко мне склонилась женщина в сером, бесшумном платье, протянула руку и вскрикнула: «Ну же! Он уже знает тебя!»

Я снова открыл глаза. Следы аварии исчезли. Хотя машины по-прежнему стояли, выжидая. Помню, как пытался подняться, выставлял перед собой окоченевшие руки, вставал на четвереньки. Не рассчитал силы — ноги, замёрзшие и одеревеневшие, подкосились снова. Чтобы удержаться на ногах, мне пришлось приложить немало усилий. Пока ступни не отогрелись, и я, переступая будто по иголкам, не добрался, наконец, до спасительной остановки.

Метель затихла. Но, как назло, автобус не спешил, и я прождал минут сорок, задремал. Снилось, будто вмерзаю в снег и смотрю, как гигантский Широкоплечий одним движением руки превращает город в белый огненный шар. А его голос звучал и звучал над головой: «Точка. Точка. Точка. Их жертвы – моё тело».

Меня разбудило шипение пневматики. К остановке подкатила рыжая рухлядь — старый «пазик». Давно таких не видел. Делать нечего, я заполз в салон. Пусть это не мой маршрут, но здесь можно было согреться. Да и какая теперь разница.

Сел на заднее сиденье, и тысячи игл впились в кончики пальцев, отогреваясь. Ощущение тепла было таким уютным, что я закрыл глаза. Так и ехал, пока сиплый голос кондуктора: «Такой молодой, а уже нажрался!» — не вырвал меня из забытья. Автобус встал. Я выполз на незнакомой остановке, как раз когда метель снова принялась кружить мир.

До дома добрался лишь в полпервого ночи. Снега намело под самые окна, и я подумал, что примерно такая же гора работы ждёт меня в комнате.

И вот, проработав весь следующий день, к вечеру я чувствовал, что если напишу ещё хоть слово, то лопну, забрызгав стены не кровью, а мельчайшими буквами двенадцатого кегля, шрифтом «Таймс Нью Роман». Поэтому плюнул на всё и поехал в новый клуб на Большой Садовой, чтобы как следует залить алкоголем внутреннюю мерзлоту и эхо голоса Широкоплечего.

Через полчаса был на месте. Вошёл в двери, где английский рок семидесятых перемешивался с московской полутьмой начала двухтысячных. Сходу заказал бутылку текилы и завалился за самый дальний стол. Алкоголь давал иллюзию, что ты не один, что ты часть этого шумного мира. Эндорфины делали своё дело — и никаких светящихся силуэтов, никаких визгливых криков в голове.

Когда с первой бутылкой было покончено, я обратил внимание на крики и ругань в зале. Пока пил, они не мешали. Теперь же стали досаждать. Сидел и решал: выпить ещё или прекратить этот шум. Выбрал второе. Крики разом стихли. В моём состоянии насилие виделось просто лопнувшим воздушным шариком — громко и бестолково. Я и глазом моргнуть не успел, как дебошир уже валялся на полу, а посетители равнодушно переступали через него, продолжая вливать в себя выпивку.

Разумеется, пьяные мысли искажали всё. В последнее время я всё чаще ощущал бесполезность своего дара. Вчерашняя авария доказала: даже желая помочь, я приношу мало пользы. Кто знает, может, Широкоплечий — это и есть остатки моей совести? Больное воображение.

Я определённо напился до чёртиков. Окружающие люди мельтешили, превращаясь в цветные пятна, а потом и просто в источники цвета. А я стал их противоположностью — неподвижной бесцветной тенью. Можно было, не оплатив счёта, уйти, но мне нравилось здесь. Я чувствовал себя живее, чем в других местах. Да и куда ещё тратить деньги, как не на алкоголь или на разбитое лицо случайного хама?

Возле большого окна я наблюдал, как машины, освещая улицу белыми и жёлтыми огнями, поворачивают и проезжают мимо. На столе горела маленькая лампа, заливая уголок коричневым сумраком. Прислонившись левым плечом к стеклу, я думал о бесконечной рекурсии огней, и всё моё внимание было приковано к дороге. Взгляд упирался в фары, они мигали, а в голове рождалась мысль, что каждый день будет таким же, пока однажды я не умру всё таким же тощим, но морщинистым и никому не нужным стариком.

Допив вторую бутылку, я оставил на столике деньги (думаю, куда больше положенного) и вывалился на улицу.

Какое-то время брёл по скользкому тротуару, куда глядели глаза, и даже вышел на проезжую часть — мне было уже всё равно. Машины, как всегда, выжидали, но мне было плевать. В тот момент очень не хватало фантомных звуков Широкоплечего, чтобы окончательно смириться с собственным безумием.

Тротуар мельтешил и расплывался. Поначалу я не обратил внимания на странные маленькие фонтанчики снега, вздымающиеся рядом с ботинками. Был слишком пьян. Помню, остановился, наклонился, чтобы рассмотреть. Снег взметался вверх. Ещё раз. Ещё. Два раза чуть в стороне. И снова — совсем рядом с левым ботинком. Мне даже показалось, что я слышу звук: чирк! Чирк!

Все мысли разбежались. Вспомнил Таню с её «Секретными материалами». Вот она — настоящая, неведомая фигня! Сквозь хмельную пелену я разглядывал танцующий снег и даже протянул руку, чтобы дотронуться, проверить. Но лишь потянулся, как серые лепестки слиплись в глазах, и я потерял фонтанчики из виду. В тот же миг что-то жгуче ударило меня по бедру, будто ударили доской со всего размаха. Я не удержался и упал.

Реальность, как оказалось, сильно отличается от кино. Там героя бьют по голове, а он бегает как ни в чём не бывало. А здесь всё зависело от количества выпитого.

Я лежал на снегу, но не чувствовал холода. Голова кружилась, вестибулярный аппарат пытался понять, где верх, где низ. Несколько минут я просто смотрел в коричневое небо, борясь с головокружением, а потом обернулся и увидел рядом другого человека. Он тоже лежал на снегу и орал благим матом. Я не сразу понял, что происходит. Показалось, он зовёт на помощь, может, даже меня. Я помахал ему рукой и, кажется, сказал: «Привет, собрат по алкоголю…» А когда небо наконец перестало вертеться, я заметил его руки. Они были все в крови.

Я резко поднялся на четвереньки, потом на ноги. Тот человек попытался сделать то же самое, но неуклюже завалился на бок, схватившись за ногу, и снова закричал. Его силуэт плыл у меня перед глазами. И сквозь алкогольный туман я наконец сообразил, что случилось. Чёрт меня подери! Его же подстрелили!

Я застыл в ступоре. Заторможенный мозг лишь через несколько минут выдал команду: беги! И едва я это подумал, как рядом с лежащим человеком, прямо у его головы, снова подпрыгнул снежный фонтанчик. Стрелок был где-то рядом, он видел нас. Я даже мгновенно протрезвел. Крикнул тому, чтобы отползал, и сам рванул к дому, откуда, как мне показалось, стреляли. Бежал, надеясь успеть раньше, чем тот добьёт несчастного.

Позади раздалось два звука. Чирк-чонг! Точно молотком по дереву.

Левая нога плохо слушалась, я спотыкался, в глазах всё плыло. Добрался до подъезда, будто пробежал километры, на лифте поднялся с первого на последний этаж в поисках стрелка. Но на лестничных площадках стояла тягучая, гулкая тишина, и только серые лепестки кружились в глазах от накачавшего адреналина.

Эта пробежка немного протрезвила меня. И я наконец ощутил странную, тянущую боль в ноге. Она поднималась от бедра, превращаясь в раскалённый стержень где-то near пупка. Зрение всë ещё было затуманенным, но мокрую штанину я чувствовал отчётливо. Похоже, стрелок зацепил и меня.

Цепляясь за перила, как матрос в шторм, я спустился этажом ниже. И тут же утонул в серой буре, всполохи света затянули меня в чёрную, космическую сердцевину. Я понял — стрелок здесь.

Прислушался. Сначала ничего не было слышно, но потом из-за одной из дверей донёсся приглушённый, странный звук, похожий на рыдания. То он затихал, погружая всё в серую тишину, то снова доносился стонами.

Голова перестала гудеть, алкоголь отступил, бедро горело огнём. Я, подпрыгивая, стараясь не наступать на больную ногу (я ещё не понимал, что именно случилось), допрыгал до двери, откуда шли звуки, и постучал. С тем же успехом можно было и не стучать — в таком виде мне вряд ли бы открыли. За дверью воцарилась мёртвая тишина. Рыдания прекратились. Я от досады пнул дверь ногой — и боль обрушилась с такой силой, будто ногу погрузили в кипящее масло.

Ругаясь, я застыл на месте, боясь пошевелиться, чтобы боль поскорее утихла. И, кажется, окончательно протрезвел.

Слишком поздно я вспомнил про сотовый телефон, всё не мог привыкнуть к этой штуке. Кое-как набрал номер милиции, дозвонился не с первого раза. Пока ждал, присел на пол и, видимо, уснул, потому что очнулся от сильной тряски за плечо.

Я открыл глаза. Надо мной склонился милиционер в форме и похлопывал меня по щеке. Сфокусировать взгляд было трудно, как и понять, где я. Алкогольная муть накатила снова, меня разморило, но из дремоты меня выдернул окрик: «Чего разлёгся? Назовись! Эй! Эй. Вот напился-то, а! Эй, парень… Па-а-арень?!».

Я попытался вскочить, но тут же осел на пол. Боль пронзила всё тело. Я изловчился, схватил милиционера за ногу и, не делая пауз, выпалил всё, что произошло.

Но, видимо, снова отключился, потому что очнулся я тогда, когда на лестничной площадке уже никого не было.

Позже из теленовостей я узнал, что у того стрелка, бывшего военного, накануне погибли жена и ребёнок. Какой-то знаменитый певец на джипе вырулил на встречку, и их «Лада» не успела увернуться. Знаменитость же потом сделала всё, чтобы избежать наказания. Стрелок искал справедливости, но никто не хотел связываться. Несчастный человек остался один на один с горем. Не выдержал, напился, как и я в тот вечер, а потом устроил стрельбу по прохожим из своего «ТТ». «Потому что так надо! Именно так, именно сейчас!» — говорил он потом. Хотел застрелиться сам, но я нарушил его планы.

Когда я вышел на свежий морозный воздух, то на минуту закрыл глаза. А когда открыл их, то очнулся уже в больничной палате.

Но до сих пор надеюсь, что пока я был в том подъезде, может быть, за одной из закрытых дверей не случилось чего-то плохого. Муж отложил ссору с женой, брат не обидел сестру, а какой-нибудь несчастный подросток не вскрыл себе вены. Может, он забыл хотя бы на сутки свои тёмные мысли или переосмыслил будущий выбор. Иначе зачем ещё я мог там оказаться?

Но если всё обстояло иначе и я снова остался бесполезен, значит, моё одиночество было полностью оправданным.

Глава 28. Оттепель

За окном мелькали машины, их фары подмигивали отчуждённым белым светом, вспыхивали и гасли в сыром полумраке весеннего утра. На востоке из-за рваных туч пробивались робкие лучи, упирались в стёкла, заливая комнату бледным, размытым светом. В голове ворочались тяжёлые мысли, и все они были отголосками моих поступков. Где-то сейчас падает самолёт, а я остаюсь у этого окна. Кто-то поднимается на карниз, чтобы размазаться о плитку, а я буду пить кофе. Мы живём не в кино, после сеанса всегда возвращаешься в свою жизнь. И за это иногда стоит быть благодарным. Просто за то, что ещё жив.

Я понимал, что все мои победы над злом были пирровыми. Зло оставалось неискоренимым. Ему можно было противопоставить лишь что-то, что действовало не дольше суток. И этим «чем-то» был алкоголь. Он всегда был под рукой и гасил жгучее чувство собственной никчёмности.

Мне надоело бегать по Москве в поисках чужих бед. Я махнул на всё рукой. Всё равно ничего не предугадать.

В начале двухтысячных мир затих и стал гладким, как стёклышко. Не стало случайных конфликтов, старых дорог. Прошлое исчезло, а новое ещё не выстроилось. В детстве я думал, что смогу всем помочь, и относился к этому проще — не переживал за чужие жизни. А теперь всего боялся. Тогда, в юности, стоило что-то исправить, и я уже светился от счастья, не думая, что в эту же секунду гибнут тысячи других.

Родители свыклись с моим выбором. Я пытался объясняться, часами сидел за столом, но слова застревали в горле. Мама по привычке называла меня «мой красавчик», а отец утыкался в газеты, словно в старые, пожелтевшие паруса.

Судьба же проявила справедливость — моя чудовищная сущность стала проступать наружу. К шраму на скуле добавилась хромота, на бедре — провал и грубый рубец. Это не мешало. Наоборот, защищало от лишних встреч.

Я пробовал делать отметки на карте, как отважные копы в детективах. Но закономерностей не было. Всё случалось хаотично. И главное — всегда вдали от меня. Если я был на Таганке, болельщики громили Манежную. Если в центре — в Сокольниках затевалась поножовщина. Стоило уехать на три дня — в городе гремели взрывы. Безопасности не существовало. Жизнь текла мимо.

Я вёл блокнот, где копились случаи моего вмешательства. Но людей будто подменили. Они вели себя обыденно. О терактах забывали назавтра, в соцсетях — новые фотомодели и котики. Словно чья-то рука стирала память, накрывая всех антидаром. Мне не хватало Митьки. Он бы во всём разобрался.

Конторка, где я подрабатывал, стала сетью по продаже электротехники. Мне предложили стать менеджером. Я не понял, чем заниматься, и ушёл. Наверное, выглядел придурком, отказавшись от тёплого места. Но я выбрал издательство.

Новый взгляд на жизнь возник в день, когда я повёл родителей на концерт Маккартни на Красной площади. Отец был счастлив. А потом случилось то, что иначе как нарочным не назвать.

На мать напали парни, вероятно, под наркотой. Один преследовал нас. Его глаза — чёрные зрачки, а улыбка — оскал, от которого пергаментная кожа натягивалась, делая его похожим на мертвеца. Увидев нас, он обрадовался, будто старым знакомым. И лыбился даже тогда, когда мой кулак обрушился на него. Я обрёл ненависть. Кристальную, чистую. Я купался в ней. В ушах вскрикнул тот самый визгливый смех, когда я ломал ему нос, и рядом мелькнула чёрная тень.

Я машинально скосил взгляд. Мне показалось, я снова вижу Его. Широкоплечего. Но отбросил эту мысль — показалось.

Парень упирался головой в парапет, кровь заливала ему рот. Я хотел прикончить его. Визгливый смех стих, будто ждал развязки. А меж деревьев снова возникла тень Широкоплечего. Он наблюдал. Я в ярости не понимал, зачем он является мне.

Родители пребывали в прострации. Ничего не замечали. Я впервые увидел, как они постарели: седые пряди матери, мешки под глазами отца. Он иссох и был уже не статным Шаляпиным, а скорее — Достоевским из учебника.

— Селен, ну что ты как маленький сидишь на земле? — сказала мать, когда я дотронулся до её руки. Мои пальцы были в крови, а она не видела. И я в ту же секунду превратился в ребёнка. Вот мама с отцом за научным проектом, я на ковре с игрушками, на катушечнике хрипит рок-н-ролл, и мамины тёмные волосы качаются в такт.

Я смотрел на неё снизу вверх, готовый расплакаться. Мне стало противно и неловко, будто избил слабого первоклашку. Я виновато отпустил парня, вытер пальцы о брюки, подхватил родителей под руки, и мы ушли. Он остался лежать. Люди, наверное, часами не замечали его. Но он был жив. А тёмная тень и визгливый смех растаяли.

В тот вечер я утвердился в мысли: какой бы ни была ситуация, выбор за мной. Даже преисполненный ненависти, я понял, что правильно не поддаться чудовищу. Хотя бы в благодарность родителям.

Катастрофы множились. Новые теракты, взрывы в метро. Что-то странное овладевало городом, умножая равнодушие. Мы пустыми глазами смотрели на мир, будто под влиянием кого-то сильнее инстинкта самосохранения.

Я в тщетных попытках ездил на работу разными маршрутами. Но что может один человек против всех возможных бед?

Со временем я привык не предпринимать ничего, перестал читать криминальные сводки. Но однажды наткнулся на статейку. Заметку о неуловимом убийце, который преследовал женщин. В конце сообщалось: на Русаковской нашли двух жертв. И было в статье одно странное обстоятельство: убийца оставлял записки: «Во имя ГУИД!»

Не знаю, почему это меня зацепило. Но появилась цель — найти этого человека.

Выслеживать пришлось долго. Он будто затаился, но потом объявился вновь. Новое тело. Та же улица. Та же записка.

Жертвы были разными. Ничего их не связывало. Кроме этой записки.

Каждый вечер я приезжал на Русаковскую. И, как оказалось, он сам искал меня.

Моё имя прозвучало в вечерней тишине странно и протяжно: «Сы-ы-эен!» Я обернулся. Он не скрывался. Опирался на костыль, а в другой руке держал нечто вроде пращи — булыжник на кожаном шнуре. Он был невзрачен, но двигался с такой скоростью, что я еле поспевал.

Он бегал как тень. То исчезал, то появлялся. Играл в кошки-мышки. Подпускал ближе, держался на расстоянии, будто ждал, когда я его остановлю.

В тот миг, когда я уже отчаялся, он внезапно остановился. Я приблизился. Он ждал. А когда я повалил его, он просто обмяк и лёг, готовый к своей участи. И лишь когда я стянул его запястья изолентой, он выгнулся, уставился на меня мутными глазами и хрипло прошептал: «Как же ты долго! Эти бабы — пища без аппетита! Забирай своё!»

Слова испугали своей бессмыслицей. Его шёпот злил меня, и я дал себе волю. Когда от его носа осталась кровавая яма, я опомнился. Перетащил тело в ближайший участок, а потом пил так, чтобы не подняться с пола. Прятался ото всех в кабинете Кирилла, как тысячелетний вампир.

После этого вести о маньяке пропали. Меня повысили, дали кабинет с прозрачной стеной, которую всегда закрывали жалюзи. Я перестал возвращаться домой, засыпал за столом, просыпался под утро с затекшей спиной.

Двухтысячные набирали скорость. В моей жизни появились люди со странными должностями. Пришлось обзавестись дорогими костюмами. Классик был прав — встречают по одёжке.

С тех пор я стал ходить в один и тот же бар, пил ром или текилу, знакомился с женщинами для быстрого, ни к чему не обязывающего секса. И всё реже навещал Митьку на кладбище. Хотя это место по-прежнему казалось мне самым спокойным и безопасным в этом городе.

Глава 29. Будущее рядом

Эпоха VHS канула в лету тихо и незаметно. Я где-то вычитал, что последние видеокассеты выпустили в две тысячи восьмом, и они мгновенно стали архаикой, музейной пылью. Исчезли видеопрокаты, потерпев поражение в войне с сетевым медиапотоком. Зато кинотеатры возродились, будто фениксы. Новые «Звёздные войны» гремели с большого экрана. Без дурацкого, гнусавого перевода.

Видеомагнитофоны, вслед за «Веснами» и «Электрониками», отправились на свалку истории, превратившись в призраков ностальгии в интернете. А сам интернет, оплетая города паутиной проводов, пророс в каждый дом. Беспроводной эфир ворвался в жизнь, и легендарная «Горбушка», которую я знал, умерла окончательно. Исчезли пейджеры, а сотовые телефоны, сперва сжавшись до крохи, вдруг снова распухли, переставая умещаться в ладони.

Стремительно устаревало всё, о чём мы грезили в детстве: ламповые телевизоры, катушечные магнитофоны, микрокалькуляторы и флоппи-диски... Будущее оказалось рядом, у самых наших ног, но мы его уже не замечали.

То, о чём писали фантасты, стало буднями: плоские экраны, ноутбуки, дополненная реальность и даже реактивные ранцы. Правда, варп-двигатели и города на Марсе оставались за гранью, но кто знает, что будет через двадцать лет?

А вот люди, за всеми этими переменами, оставались прежними. Природу не изменить. Убийства так и оставались убийствами, а кражи — кражами.

Со странным словом «ГУИД» судьба столкнула меня снова. Возвращаясь с работы дворами, я услышал шум. Крики. У панельной высотки толпились люди, показывая пальцами вверх и наводя камеры телефонов.

Я поднял голову. На балконе десятого этажа замерла женщина. Неподвижная, как изваяние. Она протягивала руки над пропастью, держа младенца, словно собираясь бросить его.

Антидар не долетал так высоко. Я рванул к подъезду, вбежал по лестнице, и, не помня себя, пнул старую дверь.

Деревянная, в потёках, перекрашенная сто раз, она поддалась со второго удара. В нос ударило затхлостью плесени и перегара.

Женщина всё так же стояла на балконе, сжимая в грязных руках ребёнка. Тот тихо сипел, протягивая к ней ладошки. Её пальцы дрожали. Пустые глаза, перегар, слюна на подбородке — всё это вызывало жуткую смесь жалости и отвращения. Она будто заметила меня, повернулась, умоляюще глянула куда-то поверх моей головы, не опуская рук, словно её кто-то невидимый заставлял это делать.

Я выхватил младенца, и взгляд женщины на миг прояснился. Она чётко, отчеканивая каждое слово, произнесла: «Во имя Гуид. Это и есть выбор». И снова впала в прострацию.

«Снова Гуид? Что это за слово?» — мелькнуло в голове.

Был ли это тот самый «гуид» с камня убийцы? Я не думал, стремительно спустился вниз и передал ребёнка полицейскому — милицию к тому году уже переименовали.

А назавтра мне предстояло работать переводчиком на съезде «Унии» — новой политической силы, которую обожала вся молодёжь. Её филиалы множились по стране, поддерживаемые звёздами и капиталом. Это было время быстрой славы и лёгких денег.

Утро было похмельным, о вчерашнем я уже не вспоминал. Над Солянкой разливалось осеннее солнце, слишком яркое для этого времени года. Асфальт уже накалился, от него грелись подошвы кроссовок. Времени было вдосталь, и я пошёл пешком.

«Уния» любила модные встречи «без галстуков», потому действие происходило в странном заведении — днём ресторан, к ночи — клуб. Оно ютилось в старинном трёхэтажном особняке в центре Москвы.

Место было необычным. Просторный зал на втором этаже. Высокий потолок цвета морской волны — весь в замысловатой лепнине, две грузные люстры под старину. Столы, казалось, были расставлены хаотично. Лишь за двумя сидели самые ранние пташки — блогеры. Остальные места ждали журналистов и «унийцев».

Мне предстояло переводить интервью какой-то «шишки» из «Унии» и их гостя — английского недоросля с псевдонимом Фаллинг Скайард. Он вёл популярный блог и величал себя не больше не меньше «свидетелем Джона Стюарта Милля».

До начала оставалось время, и я решил перекусить. Едва я проглотил последний кусок, как двери распахнулись и в зал ввалилась толпа. Раздался щелчок затворов и нарастающий гул. И посреди этой суеты, в дверях, появилась она.

Внешне Кира очень изменилась, но я узнал бы её из тысячи. Высокие шпильки удлиняли и без того длинные ноги, а обтягивающее синее платье дразнило сдержанной эротикой. В ушах поблёскивали золотые серёжки, а платиновые волосы были убраны в знакомый хвост на макушке.

Это было неожиданно. Я глубоко вздохнул и на мгновение позабыл все языки мира, снова превратившись в того самого мальчишку.

Спешно набрал её имя в смартфоне. Оказалось, Кира стала помощником руководителя «Унии» и отвечала за связи с зарубежьем. Едва она изящно скользнула в зал и села за дальний стол, как к ней, словно по команде, хлынули люди, к губам потянулись микрофоны, замелькали вспышки.

А я, неотрывно глядя на неё, машинально переводил её слова. Временами я замечал, как журналисты смущённо отводят глаза и запинаются, будто боясь вызвать её неодобрение.

Она отвечала тихо, но сквозь эту тишину я отчётливо слышал сталь. В её голосе жили агрессия и ярость, еле сдерживаемые под тонким слоем лака.

Годы явно пошли ей на пользу. Она повзрослела, стала сдержанней в макияже. Мода девяностых была сущим проклятием для женщин. Все полтора часа интервью Кира, как когда-то у школьной доски, ни разу не запнулась и не опустила глаз.

Временами я ловил её взгляд. Её глаза блестели. Она видела меня и узнала без тени сомнения. Лишь частое моргание, как и всегда, выдавало её.

Когда всё закончилось, и у меня выпала свободная минута, я вернулся к своему столу и, не знаю почему, одним махом выпил два шота текилы. Так рано я ещё никогда не пил.

«Кира. Чёрт. Кира здесь. Но разве не об этом я мечтал?» — пронеслось в голове.

Странные мысли.

Её по-прежнему окружали люди — пресса и восторженные сторонники «Унии», число которых росло с каждым днём. Она говорила со всеми, и ни один мускул на её лице не дрогнул.

Краем уха я ловил обрывки фраз: «Что думает Агримандар о падении курса?», «Кира Александровна, а «Уния» будет выдвигать своего кандидата?», «Акция вчера — это протест или празднование?»

И когда я снова услышал имя «Агримандар», в голове что-то щёлкнуло. Тот мужчина из ресторана! Широкоплечий. Основатель «Унии». Так почему же он преследует меня?

Я снова налил текилы, уже в бокал, сделал большой глоток и поднялся, чтобы пробиться к Кире и спросить, что происходит, и тот ли это Агримандар. Но едва я сделал шаг, ко мне за стол тут же подсели двое — парень с ярко-синими волосами и девушка с густой русой косой.

Оба незваных гостя оказались из Патни, что в Лондоне. Я удивился и переспросил, не ошиблись ли они столом, ведь «унийцы» собрались вон там. На что девушка лишь рассмеялась, задорно тряхнув своей косой.

— Нет, я сразу хотела к тебе подойти. Заприметила ещё издалека. Сильно выделяешься. И мне дико интересно, что думает об «Унии» человек со стороны, не из нашей стаи.

— Выделяюсь? — переспросил я.

— Ну, ты какой-то… брутальный для русского. Ты же русский?

— Вроде бы да. Но почему брутальный? — я искренне недоумевал. Для меня это слово пахло кожей седла, порохом и крепкими, как морской канат, людьми вроде Хемингуэя.

— Русские — славные, но простоватые. Почти все они с утра — «acquaintance», не знаю, как точнее по-русски. Они прячутся за маской нахальности, но к вечеру уже твои лучшие друзья. А брутальность — она звериная, глубинная. Она всегда при себе, за семью замками. Русские чаще не такие. Они распахнутые. Почти как итальянцы. И ещё… Задам странный вопрос. Почему ты не пьёшь водку?

— Водку? — не понял я.

Девушка мотнула головой в сторону бутылок на столе.

— Ром и текила. Это странно.

Я кивнул.

— Всё просто. Ром мне нравится больше. В нём пахнет морем.

— Так что ты думаешь об «Унии»? — Девушка взяла бутылку «Закапы», повертела в руках. Стекло отозвалось тусклым зелёным бликом.

— Понятия не имею. Я ничего о ней не знаю. Кроме того, что написано в открытых источниках.

— И тебя она совсем не интересует?

— Нет. С чего бы? Я здесь по работе.

— Но это же самая влиятельная сила в вашей стране сейчас…

Я слушал её, а сам думал, что её речь до боли напоминает проповеди уличных сектантов: «Не хотите ли поговорить о Господе нашем?». Что они находят в этом? Почему их манит именно «Уния»?

— Она мне интересна ровно как сегодняшняя работа. Не больше.

— Вот об этом я и говорю, — девушка рассмеялась, и смех её прозвенел, как стеклянный шарик. — Ты брутальный. Все нонконформисты брутальные.

Девушка была милой, но я всё ждал, когда английская парочка уйдёт, и постоянно оглядывался на Киру, надеясь успеть перекинуться словом. Даже машинально провёл рукой по голове, пытаясь пригладить фантомные вихры, но пальцы скользнули лишь по короткому колючему ёжику.

И едва англичане поднялись, мы пожали руки, и я, улучив мгновение, шагнул из-за стола. Кира оторвалась от журналистов, выглядела усталой и потерянной. Но не успел я сделать и двух шагов, как в глазах заплясало знакомое серое пламя. Оно мелькало, слепило, а в ушах поднялся высокий визг, сквозь который пробивался чей-то глухой, низкий голос. Он гудел басовитым речитативом над самой моей головой, словно зачитывая строки из неведомой древней книги.

Я замер. В глазах мельтешило, и только знакомый визгливый хохот помогал хоть как-то ориентироваться. Все очертания пропали, и я, не понимая, куда идти, отступил. В тот же миг кто-то толкнул меня в спину, и я подумал, что оказался в проходе: «Простите!» — снова отшатнулся. Ослепший, попятился.

Отвыкший за эти годы от серых огненных языков, я закрыл глаза, прислушался. Сквозь смех и гул ясно доносились голоса: женский — Киры, и чужой, басовитый — мужской, похожий на тот, что бубнил стихи у меня над головой.

Я остановился. Похоже, я был рядом с Кирой, она должна была меня заметить. Почему же она молчит? Прислушался, но сзади снова толкнули. Кто-то пробормотал: «Извините». И мне ничего не оставалось, как сделать несколько неуверенных шагов в сторону, нащупать рукой сиденье и опуститься за чужой стол (я молился, чтобы он был свободен). Сквозь серую пелену я увидел, как лицо Киры расплылось, будто она сама горела этим пепельным светом, и я понял — встреча сорвалась.

В таком состоянии я боялся пошевелиться, чтобы не наткнуться на кого-то и не выставить себя круглым дураком. Я снова закрыл глаза, вслушиваясь в шум. Почему накатило это пламя? Что должно случиться? Теракт? Покушение?

К счастью, к столу, который я занял, никто не подошёл. Я выдохнул. Сквозь фантомный визг пробивались обрывки фраз. Много слов. Чьи-то речи сплетались в клубок, прошиваемый визгами и басистым нашептыванием.

Не знаю, сколько я так просидел, но речитатив стих, и его сменил обычный баритон: «Как интересно. Думал, померещилось, а ты и вправду — точка! Это хорошо, очень хорошо. Значит, всё идёт как надо. Ты просил — ты получил. Пригодишься. Одна точка гаснет — загорается другая. Ты видишь меня. Надо же, ты меня видишь! Вот это удача!»

Я не понимал, о чём этот голос, к кому он вёлся и что за «точка» такая? Но звучало это так, будто я окончательно спятил, хотя чувствовал я себя именно так.

Да, определённо, с ромом и текилой надо завязывать. Голова кружилась сильнее обычного. Нужно было выйти, глотнуть воздуха. Я поднялся и двинулся на ощупь в неизвестность. Вытянув руки вперёд, как слепой, я шёл осторожно. Мне даже показалось, что Кира задала вопрос: «Он? Точно?». Она была близко. Вот же! Я слышал её! Или это был не её голос? И тут же отозвался мужской баритон: «Да. Он мне нужен. Смотри, не упусти, как в прошлый раз».

Я сделал ещё шаг и замер, потому что передо мной, словно видение, из ниоткуда возникла фигура, сотканная из плотного чёрного дыма. Человек из тумана просто шагнул навстречу из пляшущего серого пламени, из его чёрной космической сердцевины. Его силуэт, вытянутый и гибкий, даже изящный, застыл прямо передо мной.

Он молча протянул руку, указав туда, где сквозь серую пелену маячило светлое пятно. Сначала я не понял. Потом вгляделся — светлое пятно было по его правую руку и имело форму двери. Я посмотрел в другую сторону, и силуэт качнул головой (или тем, что я принял за голову): нет, не туда. Тогда я снова повернулся к пятну, и силуэт одобрительно кивнул.

Не понимая, что происходит, я переводил взгляд с прямоугольного пятна на серый вихрь, клубящийся в стороне. Похоже, дымная фигура действительно предлагала уйти. Но тогда придётся бросить работу. Я снова посмотрел в сторону серого хаоса, но иного выхода не было — всё равно ничего не видно, а дверь, белое прямоугольное пространство, я различал чётко. И я двинулся к ней, надеясь, что свежий воздух прочистит голову и огонь угаснет. Я уверенно вошёл в свет, серая пелена отступила, и я увидел лестничный холл.

Лицо пылало, руки дрожали. Вобрав полную грудь воздуха, я выдохнул и, ступая по призрачным серым огням, начал спускаться, как вдруг меня окликнул женский голос.

— Селен! Селен, постой… те. Селен Александрович, подождите!

Я обернулся. Серое ещё колыхалось в глазах, но уже не слепило, и я увидел её. Кира. Она улыбалась.

— Фу-ух, как же неудобно бегать на этих каблучищах! — рассмеялась она. — Селен? Можно на «ты», по старой памяти?

— Конечно. Здравствуй, Кира. Видел тебя в зале. Устал немного, решил пройтись. Ещё статью готовить, а скоро новая конференция, сама понимаешь…

Её лицо мерцало сквозь серые всполохи, словно сквозь стробоскоп.

— О, это я как раз понимаю. Сама с встречи на встречу перелетаю. Ты тоже в «Унии» теперь? В каком филиале?

Я усмехнулся.

— Нет. Я здесь по работе. Просто переводчик. Журналист.

— А-а-а… — Показалось, она удивилась, и я поймал в её глазах мимолётный испуг. — Ты изменился, знаешь?

— Да? Надеюсь, в лучшую сторону.

— О, да-а! — Даже сквозь серые лепестки пламени было видно, как она широко улыбнулась, и испуг растаял. — Даже странно. Когда я видела тебя в последний раз, ты был… другим.

— Рад, что тебе нравится.

Она явно хотела что-то сказать. Я решил не ждать и спросил первым.

— Что случилось, Кира? У тебя что-то произошло?

— Случилось? Нет, с чего бы? — Она смутилась. — Наоборот. Знал бы ты, как мне повезло встретить Агримандара… Боже, он же просто, — она запнулась, — Охрененный!

— Кир, насчёт «охрененного». Как раз хотел спросить. Но голова разболелась… Кто он такой? Откуда? Что это за имя? Что такого в «Унии»? Почему полстраны заразилось этой утопией? — Серые лепестки мелькали, мешая смотреть. Мне дико захотелось её поцеловать — мимолётное желание, но серое пламя стало между нами стеной.

— О! Да ты прямо берёшь у меня интервью. Узнаю журналистскую гвардию, — она усмехнулась.

— Никакого интервью. Я переводчик, не телевизионщик. Мне просто интересно. Для себя. Всё это странно, правда? Никто о нём не знал, и вдруг — «Уния», и все словно с ума посходили.

— Ну, тогда не прикалывайся. И не говори, что не знаешь Агримандара Адамиди. Где ты был все эти годы? В спячке? Это же основатель «Унии». Он просто… не знаю… Микеланджело от политологии. Ленин и Че в одном флаконе.

«Господи, и она туда же», — мелькнуло у меня в голове.

— Что-то слышал краем уха. Но откуда он? Я ещё помню время, когда не было никакой «Унии». Он иностранец? Грек? В сети о нём ничего нет. Чем он занимался десять лет назад? Честно, Кир, не понимаю ажиотажа. У этой «Унии» лозунги такие же, как у всех, только шума и спецэффектов больше. Ну и знаменитости… Все как один. А тех, кто против, — травят, будто стая.

— Во-первых, не у этой, а у нашей «Унии». Во-вторых, глупо не поддерживать её, когда это единственная альтернатива. Агримандар честен и ясно излагает мысли.

— Ну да. Вся власть — всем, я несу вам мир. А где реальная программа?

Хотя в голове вертелся другой вопрос: «Что связывает тебя с этим человеком?»

— Селен, — Кира рассмеялась, — «Уния» не похожа на других… Мы за новую формацию. Предлагаем совершенно иной взгляд. И социализм, и капитализм изжили себя. Они умерли, когда начали подстраиваться друг под друга. «Уния» предлагает нечто новое. Это можно назвать… — она задумалась, — Корпоративизм или новое конфуцианство. Неужели ты правда не в теме? Что ты за журналист? — снова усмехнулась она.

— Звучит как развод для лохов, — я не удержался, тоже рассмеявшись. — Так и вижу афишу: «Корпоративизм или новое конфуцианство. Нам нужны ваши деньги!».

— Селен, ну перестань. Понимаешь, будущее за крупными корпорациями, только они будут диктовать правила. Государства утратили контроль, так почему бы не признать, что корпоративизм — это будущее? Почему бы не дать корпорации вложиться в каждого, чтобы человек был обеспечен работой, уверен в завтрашнем дне и выполнял свои обязанности. Хорошая жизнь — залог успеха корпорации. Но нет, некоторые предпочитают прятать голову в песок и твердят о спасении государств с их дряхлыми экономиками.

Я покачал головой, разглядывая её покрасневшие глаза.

— Это же бред. Корпорации, Кира? Серьёзно?

— Да, Селен. Серьёзно. Вы просто боитесь и не хотите видеть очевидного, — она глубоко вздохнула. — Нет, я не хочу сейчас об этом. Лекции отложим. Я по другому вопросу…

— Если хочешь знать мнение переводчика, «Уния» — это секта. Помнишь, девяностые? Белое братство, Аум Сенрикё.

Мне страстно захотелось взять её за руку и увести отсюда.

— Нет, ты ошибаешься.

— Так все говорят…

— Селен, — она перебила меня, — «Уния» не секта. У нас нет подавления воли, всё добровольно. Нет наказаний и дурацких поощрений. Агримандар создал систему, где каждый на своём месте. Помнишь поговорку «каждый сверчок знай свой шесток»? Так вот она не о том, чтобы не лезть вперёд, а о том, что каждому — своё место. Чтобы каждый винтик крутился в нужную сторону, и каждый винтик равен другому, даже если тот — больше. Человек не должен тянуть на себе чужое, но и своё — не скидывать. И знаешь что? Именно это и нужно обществу. Оно созрело. Хочешь знать, почему Агримандар так популярен? Хочешь?

Я пытался слушать, но не понимал, почему серые лепестки всё ещё кружатся в глазах. От Киры не исходило опасности, здание стояло на месте, не пахло ни убийством, ни terror. Так что же случилось? Почему призрак указал на дверь?

— Потому что он умеет слышать. Каждого из нас. Он знает, что кому нужно. И выполняет обещания. Он сейчас очень нужен России.

Всё это звучало странно, но кое-что объясняло. Агримандар был подкован и знал, что делал. Такой популярности за пару лет не добиться одними обещаниями. В «Унию» шли все — от студентов до первых лиц, кинозвёзд и политиков…

— Ты когда домой? Могу подбросить, — я дотронулся до её изящного запястья, чувствуя дрожь в собственных пальцах. — Через пару часов — другая конференция, потом за статьи.

— Нет. У меня тоже встречи. Знаешь что? Давай встретимся сегодня, часов в восемь. Например… прямо здесь. Думаю, нам есть о чём поговорить, тем более сегодня у меня редкий свободный вечер.

— И этот... Адамиди?

— О, нет, его точно не будет. Ты что! Он слишком важная фигура, чтобы встречаться с переводчиками. Он и сегодня заглянул лишь на минутку, ждал кого-то важного, но тот не пришёл… ему же хуже, — она замедлила речь. На лице снова мелькнул испуг. — Ему же хуже. Ладно, Селен, я побегу. На Агримандара уже наверняка налетела стая. Я его личный помощник… ну, секретарь. Должна рулить там…

Было видно, что Кира гордится и одновременно чего-то боится.

— Хорошо. Значит, в восемь.

Она промолчала и вдруг прижалась ко мне. Наверное, это был последний раз, когда она обняла меня так по-настоящему, по-дружески.

— Конечно. До встречи, Селен.

Короткое прикосновение губами к щеке, лёгкий запах цветочных духов — и летящая Кира упорхнула на свой политический Эверест.

Вторую половину дня, между встречами и переводами, я урывками искал в Сети следы Адамиди и его «Унии». И выяснил занятную вещь: до девяносто восьмого года никакого Агримандара Адамиди словно бы и не было на свете. Он возник ниоткуда, как фантом. Лишь в начале двухтысях всплыла скупая справка, а к ней — размытая фотография основателей политклуба «Уния». Но на том снимке Адамиди не оказалось. Его мощная стать была бы заметна сразу. Вся прочая информация состояла из заказных, пустопорожних лозунгов.

Среди этой бравурной шелухи меня зацепил один факт: вся «Уния» подчинялась одному-единственному человеку — Широкоплечему Агримандару. Не нужно быть гением, чтобы понять: Адамиди сосредоточил в своих руках всю полноту власти. Но странность была в ином: казалось, он жаждал влияния лишь внутри своего детища. Он не шёл в мэры и, как писали, наотрез отказался от президентских выборов. Не был замешан ни в махинациях, ни в скандалах. А его жизнь до конца девяностых была чистейшим листом. Это настораживало. Как и серые языки того огненного цветка. Седой вихрь, от которого перехватывало дух. Уж не связано ли серое пламя с Агримандаром? Но почему?

К восьми, как и условились, я вернулся в тот же ресторан. Его холл тонул теперь в вечернем, коричневом свете, отбрасывающем на стены длинные тени. Пространства будто прибавилось, и его заполняла странная, хаотичная музыка — индастриал, перемешанный со скрипками, отчего всё вокруг походило на подземелье, затерянное в иных мирах.

Кира уже ждала. Длинное платье цвета спелой вишни, в тон помаде. Волосы распущены по плечам тяжёлыми, тёмными локонами. Настоящая девушка Джеймса Бонда. Она обернулась, словно заранее знала мой шаг. Подошла, плавно покачивая бёдрами. Взяла под локоть и повела к самому дальнему столику. И лишь тут я сообразил, что в суете забыл переодеться. На мне были те же джинсы и рубашка, и на агента я не тянул ни капли.

Кира улыбнулась, и этой улыбкой смахнула все мои мысли. Я сдался добровольно, что называется, без аннексий и контрибуций. И позволил ей весь вечер с горящими глазами рассказывать об успехах «Унии».

О несправедливом скоплении капитала у избранных. О перекосах в экономике. О мыльных банковских пузырях… И о том, что лишь корпорации «Унии» должны вершить справедливое распределение благ и помогать обездоленным. А государство, что пытается объединить людей с разными целями, — это «Лебедь, Рак и Щука», и путь это тупиковый. Вся история с ваучерами и облигациями в лихие девяностые, распродажа народного добра — фатальные ошибки умирающего капитализма, которые однажды дорого обойдутся целым странам. Удовлетворёнными людьми легче управлять. Если каждый займёт своё место, подобно винтику в исправном механизме, исчезнут сами причины для распрей. Когда люди предсказуемы, их жизни обретают ясность, и в их головы проще вкладывать верные цели.

— Понимаешь, Селен, люди перестанут конфликтовать, им просто не за чем будет это делать. Все их нужды будут учтены. Никто не станет рваться прыгнуть выше головы. Все люди разные, и нужно просто собрать их, как паззл.

— Все утопии плохо кончали, Кира. Природа человека зиждется на агрессии. Люди не угомонятся, они всегда найдут выход злобе. А если её сдерживать искусственно и слишком долго, взрыв будет куда мощнее, чем если бы всё шло своим чередом. Получится не конфликт, а настоящая война.

— О, ты не понимаешь! Когда из памяти людей исчезнет само слово «конфликт», оно перестанет пугать. Исчезнет и самая суть распри. Потому что не будет причин. Всё дело в психологии. Богатому вечно мало богатства, нищий страдает от лишений… А если убрать саму причину раздора, и человек будет доволен своим местом, у него не возникнет желания отнять у другого. Стоит лишь убрать конкуренцию амбиций.

— Как у Замятина и Хаксли.

— Нет, речь не об утопичном насилии, не о том, чтобы всех подравнять под одну гребёнку. В антиутопиях людей грузили долгом. Хаксли же обличал общество, погрязшее в гедонизме. Он высмеивал капитализм. И эгоизм, помноженный на страх одиночества. Капитализм в его самом неприкрытом виде. «Уния» же движется иными путями к иным целям. Человек — это прежде всего личность. И для каждой личности должно найтись место, где её особенности раскроются наилучшим образом. Тот, кто умеет строить дома, не должен лезть в художники. Сколько ни пытайся — ничего не выйдет, а человек измучается и растеряет весь интерес к жизни.

Я перебил её.

— Но это и есть утопия. Вспомни «Город Солнца» Кампанеллы, где каждый дворник мечтает о метле, а каждый строитель — о кладке… Ты говоришь о том же.

— Нет, ты снова не понимаешь. Никто не будет запрещать строителю стать художником. «Уния» сделает так, что он сам увидит всю бессмысленность такой затеи. Каждый человек — это точка, пиксель… а все вместе они образуют общую картину. Никто не станет запрещать ему красить синее в красное, но это сразу станет заметно. Просто представь, как исказится весь рисунок из-за одной неверной точки. А теперь представь, сколько таких точек ошибается каждый день?

«Ты — точка. Он именно это имел в виду?»

— Поэтому растрами нужно умело управлять. Иначе общество закостенеет и перестанет развиваться. А мы все уже погружаемся в эгоизм и спячку. Ты разве не видишь? Ничего не происходит. Общество не хочет строить ничего большого и общего. Все разбежались по своим норкам. Раньше как было? Люди верили, что богу нужна жертва. И приносили её. Но вперёд их толкал не бог, а они сами. Люди были готовы платить и жертвовать. А сейчас? Перестали. Их бог — деньги. Хотя иного бога и нет, он и есть жизнь. Которую люди перестали ценить. Но порой из одной капли, принесённой в жертву, можно возвести целый совершенный мир. Самый лучший.

Кира произносила это словно с баррикады — вдохновенно, с огнём знакомой уверенности в глазах. Меня смущала её чрезмерная увлечённость, а природная харизма лишь усиливала впечатление. Я верил, что за ней прямо сейчас могли пойти люди, и что она была готова вести их хоть в самый ад.

В прошлую нашу встречу она была просто красавицей, а теперь напоминала ослепительную голливудскую звезду. Мой мозг отключился, я помолодел и поглупел разом лет на десять.

Мы говорили долго. Она зажигалась, рассказывая о перспективах «Унии», глаза её полыхали, щёки горели румянцем, и она вновь становилась той самой Кирой, что приезжала ко мне в час ночи, чтобы затем исчезнуть на полгода. А сразу после мы оказались в ближайшей гостинице, и когда я подхватил её на руки, то забыл себя окончательно. Кира улыбалась, и лишь на миг мне показалось, что улыбка её стала похожа на гримасу.

Всё повторилось. Она шептала мне на ухо и сводила с ума до самого утра. Её тело ничуть не изменилось, и я воспламенялся от одного её прикосновения.

А наутро она снова исчезла, оставив меня наедине с ночными воспоминаниями. Лишь смятая постель и визитка, найденная на полу — чёрная карточка с золотой гравировкой: «Глобальная Уния — Интеграция Дней» — напоминали о том, что случилось этой ночью.

А когда я увидел её в следующий раз, то был уже во всех смыслах другим человеком.

Глава 30. Туман

Всю ночь меня выкручивала и выворачивала бессонница. Не сон, а какое-то тягучее, липкое забытье, в котором проносились обрывки чужих голосов и вспыхивали слепые серые всполохи. Поэтому в издательство я приехал засветло, когда в огромных окнах-витринах спали синие утренние тени. Сидел в кабинете, клевал носом и чувствовал себя выжатым, как лимон. Пока не вошёл главный редактор, мой шеф Кирилл. Он зевнул во всю свою добрую волчью пасть и буднично, словно сообщая о дожде, бросил:

— В метро, слышал, опять ЧП. Надо бы материал отдать кому-нибудь.

Я от неожиданности продрал глаза, в которых словно песок насыпали. В этом мире словно что-то надломилось. Катастрофы случались всё чаще. Гораздо чаще, чем за все прошлые годы, но люди словно не замечали. Вон, даже Кирилл — умный, чуткий зверь — сказал это так, словно секретарша кофе ему разлила. Какое-то всеобщее помутнение. Безумие, ставшее повседневностью.

Как-то мне пришла в голову дурацкая идея — собрать статистику за последние полгода. Я насчитал почти двадцать крупных происшествий. Каждый месяц — по одной, а то и две беды. Каждый месяц! Но всем было на это плевать. Мир сходил с ума, а мы делали вид, что всё в порядке.

— Там Наташка материал соберёт и на вёрстку. Давай-ка, напряги своих ребят, найди что-нибудь интересненькое.

— Что значит «интересненькое»? — спросил я, хотя прекрасно знал ответ.

— Ну, шоу, происшествия какие-нибудь, курьёзные… Чтоб читалось.

— Кирилл, а вот это? Очередной теракт. Уже не происшествие?

— Это — скука смертная, — равнодушно отрезал он. — Наши инвесторы помрут со скуки, Селен. Давай, иди работай.

Я кивнул скорее машинально. В висках стучало, и где-то в глубине черепа, как навязчивая мелодия, звучал низкий, призрачный бас: «Ты видишь меня?».

Работа когда-то приносила удовлетворение, а теперь стала вязкой и рутинной. Наверное, я мог бы принести больше пользы где-то ещё. Там, где можно было бы предотвращать ужасные вещи. Хотя бы некоторые. Но я по-прежнему не знал как. Не было у меня дара что-то менять, одно лишь странное, бесполезное чутьё.

Потёр лицо, сдирая остатки сна, запустил пальцы в волосы. Что вообще происходит вокруг?

За окном разливалось последнее летнее тепло. Солнечные зайчики от стеклянных плиток потолка скакали по стенам. Эх, солнце, тебе-то уж я точно помочь не смогу.

День тянулся невыносимо медленно. Всё валилось из рук. Кое-как дописал статью и уже собрался уходить, как в глазах зарябило. Чёртовы серые тени! И будто назло, в этот миг по интеркому треснул голос Наташи, помощницы Кирилла: «Селен Александрович, к вам посетители. Пришли за текстом вчерашнего…» — Она вдруг резко смолкла, а потом взвизгнула, перейдя на фальцет: — Чёрт, это же Адамиди! Господи, это сам Адамиди! Собственной персоной! Селен Александрович, к вам Агримандар Адамиди! Боже! Он пришёл сюда! О-о-о! Вот это да…» — И связь оборвалась.

Понятно. Вот и причина серых огней.

Я спешно закрыл глаза. Так было проще. Всё равно я ничего не увижу. Стал вслушиваться в звуки. Щелчок — открылась дверь. Шаги по полу — двое или трое. Тяжёлая, уверенная поступь мужчин и перестук лёгких женских каблуков. Затем тишина, и — голос Кирилла, нарочито спокойный:

— Селен, Агримандар Адамиди с помощницей. Хотят забрать вчерашние материалы для сверки. Макс занят, а у тебя есть копии. Отдай, ладно? Потом у Макса заберёшь.

Я кивнул в пустоту, внутренне сжавшись, ожидая, что сейчас этот Адамиди одним движением выбьет из меня дух. Но раскатистый, оперный голос прозвучал спокойно и даже подчёркнуто вежливо:

— Селен Александрович, позвольте представиться. Агримандар Адамиди. Президент «Унии». Мне необходимо проверить информацию, которую предоставила моя помощница. Надеюсь, вы понимаете, для чего это нужно? Репутация. Честное имя. Я выступаю только за правдивые сведения. Сами понимаете, СМИ только волю дай…

Его голосу вторил тихий, визгливый смех, а под ногами, казалось, шевельнулась земля, и из самых глубин поднялась густая, злая вибрация. Я машинально протянул руку для рукопожатия, и моих пальцев коснулось нечто. Острое, обжигающе-горячее. Словно я сунул руку в кипящее масло. Перед глазами заплясали уже не серые, а красно-белые круги. Я стиснул зубы, а когда терпеть уже не оставалось сил, наваждение исчезло.

Я отдёрнул руку. Кожа на пальцах была прохладной и целой. Фух! Я перевёл дух и тут же уловил лёгкий, знакомый запах духов. Женские каблуки! Кира. Интересно, она вообще понимает, что здесь происходит?

— Кира?

— Да, Селен Александрович. Это я, здравствуйте, — её голос мелко дрожал. — Агримандара интересует…

«С чего это она вдруг на «вы»?» — промелькнуло у меня в голове.

Нервы сдали. Я уставился в слепящую черноту, в тот гигантский серый зрачок, что стоял передо мной, и громко, вкладывая в голос всю оставшуюся уверенность, произнёс:

— Кто вы, чёрт возьми, такой, Агримандар Адамиди?

Раздался смех. Не призрачный женский, а настоящий, низкий мужской.

— Даже не знаю, как ответить на ваш вопрос, — голос оставался бархатным и невозмутимым. — Я вижу, вы сейчас слепы.

— Что?

«Он знает! Он знает, что я ничего не вижу! Кто он?»

— Вы слепы, и оттого не понимаете, к какой великой цели мы идём.

Я поднял голову на звук, и в нос ударило запахом дорогих духов и пыли. И среди этого — отчётливый, не спутаешь, запах древнего склепа.

— Это ваши цели. Не мои.

— Точка, мне это надоело. Прими к сведению. Не отсвечивай. Позже разберёмся, кто ты такой.

Сперва показалось, Агримандар сказал это вслух. Я даже хотел переспросить, что он имеет в виду и почему называет меня этой странной кличкой — «точка». Но через секунду до меня дошло: слова прозвучали прямо у меня в голове. Нет, точнее — внутри всего меня. Они резонировали в каждой косточке, звучали буднично, без видимой угрозы, но от них всё нутро сжималось и сотрясалось.

— Кто вы такой, вашу мать? — выдохнул я, уже не сдерживаясь.

— Забирайте ваши тексты и катитесь в вашу чёртову «Унию»!

Проснулось дремавшее во мне альтер-эго. Никто не смел так со мной говорить.

Что было дальше — не понял. Просто серое пламя накрыло меня с головой. Серый смерч. Буря. Вихрь. И я провалился, выпал из привычной вселенной. А когда всё стихло, вокруг повисла гробовая тишина. Я оказался в пустом кабинете. Ни Киры. Ни Агримандара.

Собрался с силами, вышел в коридор, огляделся. Поймал младшего редактора.

— Куда делся Адамиди?

— Он же ушёл ещё час назад, — удивился тот.

— В смысле?!

Он пожал плечами. Я вернулся в кабинет.

«Да нахер всё. Мне нужно нажраться. И пусть всё катится к чёрту! Мить, мне тебя не хватает, как же ты не понимаешь. Что со мной, Мить? Я чертовски запутался. У меня, кажется, галлюцинации. Я бы уснул сейчас на две недели и не просыпался. Скажи, там, где ты сейчас, тебе хоть всё понятно?».

Мысль о том, чтобы заснуть на пару недель, забыться, не слышать ночами призрачный смех, не видеть серых лепестков, принесла странное облегчение. Но недаром говорят — бойся своих желаний.

В нижнем ящике стола нашлась початая бутылка односолодового виски. К виски я всегда был равнодушен, но на безрыбье… Открыл. Отхлебнул прямо из горла. Потом ещё. И ещё. Пока в бутылке не осталось меньше половины.

Голова закружилась, но мерзкое ощущение грязи внутри стало слабее. Я пил, чтобы изгнать из головы все остальные мысли и звуки. А после, уже окончательно пьяным, выполз на улицу.

На улице было странно жарко. То ли алкоголь так подействовал, то ли солнце перепутало сентябрь с июлем. Всё купалось в тепле, и деревья горели ярко-жёлтой листвой. Наслаждаясь пьяным головокружением, я свернул в знакомые дворы, заплутал и вышел к незнакомому перекрёстку, посреди которого торчала одинокая, совершенно неуместная автобусная остановка.

«Почему она прямо на перекрёстке? Как к ней подъезжать? И старая-то какая. Наверное, с советских времён».

Но мне было всё равно. Стоит себе и стоит. Я был слишком пьян, чтобы думать. Раз остановка — значит, и автобус будет. Решил подождать.

Простоял там, наверное, полчаса. И кто его знает, зачем я вообще оставался.

Поначалу был совершенно один, задрав голову, разглядывал старый, проржавевший козырёк. Пока краем глаза не заметил слева ещё одного человека. Совершенно не помнил, чтобы он подходил. Списал на алкоголь.

Отвернулся. Ну стоит и стоит. Хорошо. Значит, автобус и правда будет. Раз не я один. Но вскоре мне надоело пялиться на асфальт, и я решил спросить у попутчика, не знает ли он, когда же подъедет этот чёртов автобус?

Но стоило мне обернуться, как человека рядом не оказалось.

Вот чёрт! Опять галлюцинации?!

Он просто взял и испарился. Был — и нет.

Я помотал головой, отвернулся и снова краем зрения уловил движение. Тот же человек, как ни в чём не бывало, стоял по левую руку. Высокий тёмный силуэт в чём-то очень тёмном, то ли в смокинге, то ли в длинном пальто. Но стоило мне повернуться к нему лицом — фигура снова растворилась в воздухе.

Я проделал это ещё несколько раз. Бесполезно. Он появлялся, лишь когда я смотрел в сторону.

— Да может, хватит уже? — проворчал я себе под нос. — Заколебало! Отстань, галлюцинация!

— Ха! Наконец-то! — раздался совсем рядом спокойный, чуть насмешливый голос. — Ты, парень, давно здесь стоишь?

Я решил не реагировать. Не хватало ещё с галлюцинациями разговаривать.

— Эй! Слышишь меня? Давно тут стоишь?

Высокий силуэт не исчезал. Сперва он показался мне смуглым, почти чернокожим, но когда я повернулся и пригляделся, кожа его стала бледной, алебастровой, а лицо расплылось, будто в дымке. Хотя сам он при этом стал лишь отчётливее. Элегантный, облегающий фигуру чёрный костюм-тройка, какие носили джентльмены в начале прошлого века. Одной рукой он опирался на изогнутую, отполированную до зеркального блеска трость из красного дерева. Именно в тот миг я мысленно прозвал его Туман, хотя он так и не назвал своего настоящего имени.

Его голос был низким, хрипловатым и бархатным, точно у старого блюзового певца, что поёт под гитару на пустынном ночном причале.

— Ну что, парень, давно здесь торчишь?

Я осторожно обернулся, и асфальт под ногами поплыл.

— Это вы ко мне? — я проморгался, пытаясь согнать с век алкогольную вату. Кругом стояла тишина, никакого дурацкого хохота, никакого громогласного речитатива. Незнакомец говорил со мной по-настоящему.

— Ага. А ты, я смотрю, зоркий. Кроме нас тут ни души. Давно на этом перекрёстке? — в его голосе слышалась не наигранная, а самая что ни на есть настоящая заинтересованность.

— Не знаю даже… Наверное, с час. Скажите, а автобус скоро? — я вдруг почувствовал себя маленьким мальчиком, или, наоборот, очень старым человеком, который прожил уже миллион жизней.

— Угу, — кивнул он. — На перекрёстках такое бывает. Подъедет, не кручинься. Просто некоторые слишком долго выбирают дорогу и вечно опаздывают. Вот и ты ждёшь.

Я подумал, что полбутылки виски на солнцепёке дают о себе знать, и это просто городской сумасшедший. Надо уйти.

— Наверное, — сказал я и попытался найти причину уйти, но не смог. Показалось, это будет не по-товарищески.

— Я знаю, парень, что тебе нужно. Только вот ты сам плохо подумал. Не взвесил всё как следует.

Я окончательно ощутил, что мир сошёл с рельс.

— О чём вы? Моя жизнь — полная трещина. Даже автобус не едет.

— О справедливости, Селен. Я всегда говорю о справедливости, — он внимательно на меня посмотрел. Лица его я разглядеть не мог — оно плыло, как отражение в замутнённой воде. Тогда я перевёл взгляд на его руки.

Обычные руки. Но казалось, они живут своей собственной, тайной жизнью. По коже пробегали и таяли тени, словно ожившие и уплывающие под кожу татуировки. Мне стало ясно, что, наверное, меня в эту самую минуту везут на «скорой» в ближайшую больницу.

Я с трудом оторвал взгляд от его рук, поднял глаза. Вместо лица — снова чёрно-белая дымка. Лишь на мгновение в ней проступали чёткие черты, чтобы тут же растаять.

— Откуда вы знаете моё имя? Мы знакомы?

— Нет, парень. Мы знакомы, но не так, как это бывает у вас, людей. Я знаю тебя с самых твоих коротких штанишек. Мне всегда было интересно следить за твоим перекрёстком. Никогда не знаешь, с какой стороны подует свежий ветер.

Я глубоко выдохнул. Это уже ни в какие ворота не лезло. Я снова присел на скамейку. Ясно — я окончательно потерял берег. Виски сделал своё дело.

— Не понимаю. Вы же не старше меня. Как это — с детства? Назовите себя, для начала. Это что, розыгрыш? Ладно, не отвечайте. Кажется, я просто спятил. Извините, но я вас не знаю. Побуду тут один, а вы ждите свой автобус. Делайте что хотите.

Всё это было похоже на сон, но от незнакомца не исходило ничего дурного. Наоборот, впервые за долгое время я почувствовал странное, щемящее умиротворение.

— Парень, моё имя — просто слово. Набор звуков. Думаешь, оно что-то решает? Тебя вот как назвали, но ты же не стал химиком. А кем ты стал, кстати? Кем ты себя считаешь?

— Я? Да чёрт его знает кем. Журналист, переводчик, убийца, маньяк, влюблённый дурак. Смотря кто назовёт. Как и ваше имя, — я пожал плечами и поймал себя на мысли, что он мне внезапно нравится. В нём было что-то от ребяческой беззаботности.

— Но как-то же надо вас называть, пока мы тут оба.

— Если уж очень нужно, дай мне любое имя. Знаешь анекдот про моряка и портовую… — он рассмеялся. Смех его был лёгким и добрым, точно у старого друга. Таким же смеялся когда-то Митька, когда подтрунивал надо мной беззлобно.

— Разные люди зовут меня по-разному. Моё имя тут ничего не значит. Знаешь что? В эти времена мне ближе всего Вуду. Ты что-нибудь знаешь о Вуду?

Я покачал головой.

«Времена?»

— Как-то не интересовался. Какая-то африканская вера. Распространилась с рабством. Про вуду любят ужасы снимать, — я усмехнулся, вспомнив, как в детстве боялся «Зловещих мертвецов» и не спал до утра.

Силуэт в тёмном снова рассмеялся.

— Пф-ф-ф! Нашёл, на кого равняться. Киношники снимают ерунду про то, чего не понимают. В Вуду нет ничего зловещего. Это такая же вера, как и другие. В ней есть острое чувство справедливости. И знаешь, самое точное. А ты вообще знаешь, что такое справедливость?

— Не особо. Думаю, это утопия. Что-то недостижимое. Всем сёстрам по серьгам, коммунизм, социальное равенство, мир, труд…

— Э-э-э, как же вам, людям, застили глаза. Нет, парень. Справедливость — не это. Справедливость — это всепонимание. Понимаешь? Это знание, почему всё рождается и умирает. Почему твой ребёнок уходит в детстве от страшной болезни, а убийца доживает до седин. Вам, людям, это тяжело, поэтому вы придумали богов, чтобы свалить на них ответственность. Божья воля, говорите вы. И вы в чём-то правы, только боги тут ни при чём. Справедливость — это не равенство результатов, а равенство в выборе. Это тот самый перекрёсток с разными дорогами. Ты всегда можешь вернуться к нему и попробовать пойти по другой.

— Если честно, я вас не понимаю. Может, я могу вам чем-то помочь?

Он рассмеялся громче.

— Парень, ты и правда можешь мне помочь. Скажи, во что ты веришь?

— Ни во что. Я атеист. Всё происходит просто так. Вселенная, планеты, солнца, законы физики. Причина порождает следствие, но ничто не порождает причину.

— Нет. Ты сейчас лукавишь.

Облако вместо его головы сжалось и вдруг стало лицом. Верхняя половина была белой, нижняя — чёрной, словно боевая раскраска индейского вождя. Но вместе с тем лицо было удивительно ясным и строгим. Тёмные миндалевидные глаза и губы, тронутые улыбкой, делали его дружелюбным.

— Ты обманываешь меня, Селен. Ты веришь в потустороннее, потому что столкнулся с ним. Ну? Вспоминаешь? Агримандар. Существо с тысячью имён. Оно существует, как мы с тобой. Но оно — оттуда. Чужак.

— Откуда вы знаете про Агримандара?

— Говорил же — я слежу за тобой.

— Тогда я не могу ответить. Допустим, я схожу с ума, но я всё равно не знаю, кто он.

— В том-то и дело. Трудно объяснить человеку. Существо, как я или ты. Только однажды ему наскучила его собственная правда, и он захотел стать другим. Человеком. Но его суть… превращение ещё не закончено.

Внезапно меня осенило, и я перебил Человека без имени.

— Агримандар — это дьявол? Или… демон?

Чёрно-белый человек от души рассмеялся.

— О, что за чепуха! Вы, люди, всегда, когда чего-то не понимаете, городите чушь. Дьявол, демон… Конечно, он не дьявол, потому что никакого дьявола нет. Вы придумали страшилку про зло ради зла. Так не бывает. У всего есть причина. Меня тоже иногда за него принимают. За вашего дьявола. Но чужак… суть Агримандара нарушает ту справедливость, что я охраняю. Он рвёт цепь последствий. Из-за него случился перекос. Так нельзя. Всё в мирах должно идти своим чередом. По законам своего мира.

Чёрно-белый человек перестал улыбаться.

— Как тебе трудно отвечать, так мне трудно спрашивать таких, как ты. Сложно объяснить на том языке, что вы способны понять. Ты человек, и мне трудно раскрыть условия задачи. Но если сказать совсем просто, Агримандар — это чужак, который занял не своё место и влияет на мир, как не имеет права. Выбрав роль человека, он не отказался от своей сути. Он создан другим. Другим и должен остаться.

— Кто его создал?

— Как и всех нас. Мы рождаемся в своих телах.

— Кем? Зачем ему я? Зачем ему Кира?

— Однозначно сказать не могу. Он — ось. И я — ось. Он называет эти оси точками.

«Точка!»

Нас много, как и вас. Но ты, в отличие от меня, рождён и человеком, и осью. Это удивительно. Ты стоишь сразу в двух мирах. И вас, людей-осей, совсем немного. Поэтому я следил за тобой. Но ты, как и сам Агримандар, пытаешься жить не собой. Ты тоже рвёшь связи. И если говорить человеческими словами: Агримандар — бог, что захотел стать человеком, не отказавшись от силы бога. А ты — человек, что пытался стать богом, но впал в уныние, а для бога это несвойственно.

— Бог? Как на иконах?

— О, нет, — человек прищурился. — Боги в вашем, несуразном понимании — не существуют. Вернее, они есть, пока вы в них верите. Иконы — это ваши надежды. Ни Агримандар, ни я — не боги.

— А кто?

— Я — привратник. Между мирами. Между живым и мёртвым. Между известным и неведомым. Между светом и тьмой. Между мигом и вечностью. Я — Лоа. По крайней мере, сегодня. Как причина и следствие. А мёртвый мир — это не обитель умерших, это обитель уже пройденных и отживших дорог.

— А кто это — Лоа?

— Это такие, как я. В Вуду Лоа — это проводники. Иногда мы предлагаем людям то, чего они желают.

— Но боги обычно требуют чего-то взамен. Какую-то жертву.

Человек снова рассмеялся.

— Какие же вы смешные. Жертвы нужны вам самим. Для успокоения. Разве нет? Разве ты сам себя не успокаивал этим? Человек всегда смотрит на дело с точки зрения вложенного труда и результата. А между ними — жертва. То, что движет дело.

— Поэтому вас и принимают за дьявола?

Он кивнул.

— И я хочу попросить кое-что… — Тёмный силуэт выпрямился. Его голос прозвучал суше.

— Мою душу, что ли?

— Душу? — Человек снова рассмеялся. — Я даже не в курсе, есть ли у вас души. Зачем она мне, Селен? Я просто стою на перекрёстках и жду, кто подойдёт. Сегодня подошёл ты. Хотя, честно, я ждал тебя гораздо раньше. Ты запаздываешь.

Он поймал мой взгляд, словно гипнотизируя.

— Помоги мне вернуть Агримандара на его место. Иначе перекос станет непоправимым.

— Что значит — вернуть?

Он не ответил. Задал свой вопрос.

— Селен, скажи мне, чего ты хочешь?

— В каком смысле? Какую награду? Как желание у джинна из сказки?

— Нет. Я ничего не продаю и не покупаю. Мне не нужна плата, и я ничего не даю взамен. Никаких наград. Никаких желаний. Это глупости. Я спросил просто: чего ты хочешь? Сам. От жизни. От судьбы, если угодно.

Я задумался.

— Мне ничего не нужно. Вроде всё есть. Я привык к тому, что имею.

Человек усмехнулся.

— А как же Кира? Любовь? Признание? Слава?

Едва он произнёс это имя, мне стало холодно, словно я оказался один в зимнем поле. Конечно, чувства ещё жили, и я жаждал вырвать её из лап Агримандара. Но попрошу ли я у какого-то духа отдать мне человека? Справедливо ли это?

Я мотнул головой, отгоняя сомнения.

— Я хочу лишь того, чего заслужил. Хочу быть как все. Не хочу внезапно слепнуть от дурацких серых огней и слышать в голове чужие голоса. Вот этого было бы с лихвой.

— Интересно. Но у тебя почти ничего и нет. Ты же сам добровольно отказался от многого. Ради своих же ошибок. Не думал? Может, тебе нужны люди? Свой дом? Совместные праздники? Весенний грипп? Беготня наперегонки с детьми? Бессонные ночи от любви? Разве ты не хочешь попробовать? Для людей — это и есть жизнь. Простые заботы.

Я пожал плечами.

— Вряд ли я могу себе это позволить. Я даже не понимаю, зачем вам это говорю. Может, вас и нет, и я разговариваю сам с собой по дороге в психушку. Всё это не для меня. Я с детства был странным, и жизнь такая же.

— Вот я о чём. Справедливо ли это по отношению к тебе?

— Понятия не имею. Живу с тем, что есть. Нельзя ничего исправить, не то что выбрать новое. У меня нет волшебного перекрёстка, чтобы вернуться и всё переиграть. Время вспять не повернёшь.

— Разумеется. Разве я говорю о времени? Или тебя кто-то приковал, и ты не можешь дойти до следующего перекрёстка? Думаешь, этот — единственный на твоём пути? Почему ты всё время идёшь по прямой? Сворачивай хоть иногда.

— Сворачивать? Куда?

— Ты думал о том, чтобы отступить от правил? Свернуть?

— Нет. Каких правил?

— Своих. Твоих собственных.

— Даже не задумывался.

— Не ври, парень. Ты думаешь об этом. Прямо сейчас. Делаешь то, чего по твоим же правилам делать не должен. Но зачем? Возьми и не делай. Или сделай по-другому. У тебя что, голова не своя?

— В смысле?

— Не в порядке.

Но он был прав. Иногда я думал об этом. И он прав сейчас. Я всегда думаю, как меня всё достало и чтоб ему пусто было.

— Не могу по-другому. Думаю, но… не могу.

— Вот именно. Это твой перекрёсток, на котором ты застрял, как упрямый ослик, вместо того чтобы двинуться в сторону. Думаешь одно, а делаешь другое. Тебе кажется, что выбора нет, а он есть. Я так давно за тобой слежу, что вижу десятки троп. Каждый день даёт тебе десятки путей, но ты, вместо того чтобы выбрать свой, размышляешь, как бы выбрать за других. И таскаешь на своих плечах чужие выборы.

— И что вы мне предлагаете? Что делать?

— Ничего. С чего ты взял, что я тебе что-то предлагаю? Думаешь, я буду решать твои проблемы? — Человек усмехнулся. — Нет. Я тут стою не за этим. Ты должен вернуть Агримандара на его место. Он нарушает путь справедливости и рвёт связки.

— Связки?

— Течение выбора.

— То есть Агримандар — это зло?

— Для вашего мира — да. Но он — существо, поэтому должен быть. Должен быть на своём месте.

— И почему это я должен что-то делать?

— Ты поучаствовал в выборе.

— Что я сделал?

— Ты глухой? Что ты всё переспрашиваешь? Лучше слушай. Ты выбрал что-то, и теперь он тебя видит. Отчётливо. У вас связка. Но это неправильно. Это тоже нарушение.

— И что я должен сделать?

— Ты снова должен выбрать. Справедливость — она не для того, чтобы её постигали умом. Её выбирают. Сердцем. И от этого выбора зависит твоя сила. Не физическая, нет. Сила оставаться человеком.

— А нельзя просто сказать, что делать? Взял палку — и пошёл бить злодея. Как в кино…

— Если бы мир был так прост, — голос незнакомца прозвучал устало. — Ты ведь утром уже почти сдался. А потом вдруг пришёл сюда. Выбрал другую дорогу. Понимаешь? Сделал шаг. Правильный. Хоть раз в жизни. Иначе меня бы здесь не было. Весь секрет в том, что ты можешь видеть. Поэтому Агримандар, хоть и связан с тобой, — боится. Ты — ось. Ты — человек. Тот, кем он мечтает стать.

«Ты меня видишь?»

— Что значит — видеть?

— Ты видишь его суть, не ведёшься на обман. Но он может заставить тебя ошибиться. Снова подсунет свой выбор. А ты не поймёшь его, и тогда изгнать его станет почти невозможно.

Человек замолчал, окинул меня внимательным, очень взрослым взглядом с головы до ног.

— Ты создаёшь возмущение, как и он. Но ты — на своём месте. А он — нет. Раз уж ты пришёл — иди по новой дороге. А ты стоишь, как первоклашка перед задачкой, и твердишь: «Да нет же выбора!..»

— Так что вы предлагаете?

— Ты вообще слышишь, что я говорю? Справедливость. Что же ещё! Другого не ищи. Никаких душ. На свете есть вещи куда ценнее этой субстанции. Сбрось с плеч то, что гнётёт. Сделай выбор. И иди. Тогда будешь отвечать только за себя, а не за чужие грехи. Получишь то, чего ждёшь. А Агримандар вернётся туда, где ему положено быть.

— Вы предлагаете мне стать как все?

— Нет, — он усмехнулся. — Ты и правда осёл. Ты никогда не станешь как все, с чего бы? Каждый человек — это целая вселенная. Я предлагаю справедливость. Ты останешься собой. Просто сверни чуть в сторону, не лези каменным лбом напролом. Переосмысли свои планы — и вперёд, по новой дороге!

— Но как это поможет вернуть Агримандара?.. И куда его вообще можно вернуть?

— В миг единственно верного выбора Агримандар станет настоящим, и нить, связывающая его с людьми, порвётся. Он останется наедине с собой, и тогда я смогу забрать его. У него не останется причин цепляться за ваш мир. Он лишится своей человеческой половины. Тебе поможет Эрзули.

— Эрзули? Что это? Или… кто?

— Моя жена. Моя сестра. Моё второе я. Если говорить человеческими словами — она мои глаза здесь. Через неё я слежу за перекрёстками, как следил за тобой. Но однажды она нарушила договор и стала подобна Агримандару, хотя в последний миг у неё хватило мудрости отступить. Теперь она лишь наблюдает. Но и этого тебе хватит. Помни: в отличие от неё, Агримандар не отступит. Его может изгнать только подобная сущность. Ось. Или, как он вас зовёт, — точка. Только человек с иной сутью, но всё же — человек. Ни я, ни Эрзули — не можем. Он — обманщик, он ловко играет на этом. Шныряет между мирами. Многих уже совратил. Но окончательно явился сюда благодаря оси, такой, как ты. И теперь в нём живут две сути — человеческая и изначальная.

— Но я просто человек! Не волшебник. Не рыцарь… Я не избранный, как в кино, — я горько усмехнулся. — Сильный человек, наверное, смог бы. Но вы посмотрите на меня! Разве избранные так выглядят? Злобный, хромой неудачник, у которого даже с жалостью к другим туго.

И тут мне открылась его истинная суть — тёмная фигура вытянулась на три метра ввысь. Голова запрокинулась сама собой. Иссиня-чёрная кожа, блестящие, совсем чёрные глаза без белков. Вокруг него разливались тьма и свет, а над головой, словно огромный нимб, цвели и переплетались узоры — сплошные цвета и линии. Рассмотреть получше не удалось — видение исчезло.

Через мгновение передо мной снова стоял обычный человек, и только лицо его по-прежнему тонуло в дымке.

— Избранный? — Он фыркнул. — Кто? Ты? О, не льсти себе. Как же вы, люди, глупы! Кто говорил об избранности? Что за ерунду вы вбиваете себе в головы? Думаешь, ты первый, с кем я говорю? Оси редки, но вас больше, чем нас. Ты видишь, но не знаешь. Мне нравится, как ты выбираешь, но ты слеп, как все. Ну, давай, скажи, кто я?

— Не знаю. Может, вы скажете? Может, мне это всё кажется? Я полбутылки виски час назад вылакал… Или два. Да и вообще, чёрт его знает, сколько времени. — Я потянулся к часам, но их не было на руке. Телефон достать и в голову не пришло.

— Конечно, не знаешь. Ещё бы. Не посмел бы и слова вымолвить, останься я в том облике. Но запомни: это всё — антураж! Неудачник, баловень судьбы — какая разница, если каждый день вы оба делаете свой выбор. Нет, человек, справедливость — не награда и не избранность. Не высшая и не низшая. Не случайность и не долг. Она просто есть. Это обмен равнозначных величин. Для тебя это не беда и не радость. Не кара и не подарок. Твой выбор вернёт Агримандара. Туда, где его место. Вот и всё. И справедливость перестанет искривляться.

— Значит, зло будет изгнано?

— Нет, ты не так понимаешь. Зла в мире всегда хватает. Но его станет ровно столько, сколько должно быть. Агримандар же способен опрокинуть все оси в хаос. Миры не выдержат. Я — Привратник. Я слежу за этим. Человечество уже переживало излом осей, и это кончалось гибелью цивилизаций. Помоги не допустить этого снова.

— Но как?

— Сделай верный выбор. Найди его слабость. Ты — ось. Значит, должен суметь, человек.

— Если я должен помочь, я могу попросить что-то взамен? Чтобы мой… антидар… исчез?

— О-о, нет, так не пойдёт. Не торгуйся со мной! Ты останешься собой, пока жив. Не больше и не меньше. Справедливость — не товар, её не выпросишь на денёк. И не получишь просто по желанию. Её творят с самого рождения, и она открывает все перекрёстки на пути. Время вернуть нельзя, — он снова усмехнулся. — Но поверь, парень, всегда можно найти свой перекрёсток и свернуть на другую дорогу.

«С рождения и открывает все перекрёстки…»

— Так, ответь, сколько ты уже стоишь здесь, на этом перекрёстке, со своими сомнениями?

И я вдруг понял, о чём он.

— Тридцать шесть лет. Тридцать шесть лет и весь сегодняшний день.

— Вот так-то лучше, Селен. Просто запомни: когда станет совсем худо, дойди до перекрёстка и выбери новый путь.

Он взмахнул рукой.

— Кажется, твой автобус?

И правда, к ржавой остановке, подрагивая на неровностях, подкатил старенький бело-зелёный «ЛиАЗ», похожий на потрёпанного гигантского жука.

Дверь со скрипом сложилась в гармошку. Я послушно шагнул в салон. Обернулся. Незнакомец, опираясь на трость, снова помахал мне рукой. Я кивнул и огляделся. В автобусе не было ни души. Было тихо и пусто. Но старый автобус повёз меня, точно зная дорогу.

Я вышел на две остановки раньше. Решил пройтись пешком, проветрить голову, обдумать всё услышанное. Солнечный свет слепил глаза и грел спину.

Помню, я прибавил шагу, и нога почти не хромала. А когда я заметил ту серую женщину у рекламного щита, за миг до того, как он с грохотом рухнул, я думал только о словах того странного парня с изогнутой тростью.

А когда взгляд смог пробиться сквозь пыль и мрак, я почему-то ждал, что вот-вот в глазах замелькают серые искры боли. Но их не было. Совсем не было.

Глава 31. Бойся своих желаний

Белый потолок. Блёклые, как выцветшие акварели, стены. Больничная келья. Как это случилось? Кем был тот чёрно-белый человек? Призрак? Тень? А женщина у баннера? Зачем она стояла на месте, почему не убежала, когда тот рухнул? Может, и правда я в «дурке», и всё это лишь бред, наваждение?

Дни в больницах ползут, словно раковины по песчаному дну. Сбежать не получалось. Встроиться в больничный распорядок — тоже. Сосед по палате с утра включал маленький, юркий радиоприёмник, и оттуда лился блатной, утробный вой. Он не умолкал до вечера. Шум этот, похоже, никому, кроме меня, не мешал. Пару раз я прикрикивал, чтоб заткнул свою шарманку. Парень лишь огрызался коротко и врубал громче.

Врачи удивлялись: организм мой справился с переломами на удивление быстро. Уже через пару недель выгнали на пробежку в сквер — «физическая реабилитация!»

Стояло начало ноября. Дожди лили каждый день, и выпавшего неделю назад снега почти не осталось. Лишь грязная, сосущая жижа в оврагах. Собачья погода. Она была точь-в-точь такой, каким я себя ощущал — размазня.

В больничном зеркале смотрело на меня лицо утопленника, обросшее тёмной щетиной. Было ясно: всё придётся начинать заново. Вернувшись домой, я заставил себя пойти в тренажёрку и потратил там четыре часа.

Я пытался думать здраво. Что делать? Но чувствовал лишь пустоту и растерянность. Чёртов билборд!

Восстановление требовало топлива. Чувство голода навалилось вдвойне. В холодильнике, как на зло, сдохла мышь (повесилась, конечно, но будучи уже дохлой). После тренировки помчался в магазин. По привычке, сокращая путь, выбежал на дорогу.

Окатывая талой водой, в полуметре пронеслась белая «БМВ». Она нагло бибикнула и, не сбавляя хода, умчалась. Следом, рассыпая грязное крошево, пронеслись ещё две машины. Я лишь провожал их глазами.

Шагнуть дальше было нельзя. Машины неслись, не притормаживая, лишь сигналили возмущённо, водители что-то орали. Я, выжидая паузы, короткими перебежками, с грехом пополам добрался до разделительной полосы. Весь в грязи, под гудки и окрики, доплелся до перехода. «Что за чертовщина тут творится?»

Стеклянные двери торгового центра разъехались, пропуская внутрь. Я осознал, как нестерпимо шумно вокруг. Будто кто-то выкрутил громкость мира на полную. Слишком много людей. Они толкались, спешили. Я чувствовал их локти, руки. Целый пчелиный улей. Гул из музыки, голосов, звонков и рекламы.

Какая-то неторопливая женщина ударила меня тяжёлым пакетом по ноге. Она трещала по телефону и не заметила. А я испытал синдром космонавта: будто меня переместили с космической станции, где царит тишина, прямиком в этот грохочущий ад.

Спешно побросав в тележку самое необходимое, оплатил покупки, выстояв небольшую, но такую же шумную очередь, и покинул центр. На этот раз правил не нарушал.

Но наутро шум не исчез. У входа в метро я едва не столкнулся с бородатым парнем. Он держал бумажный стакан. Мы метнулись в одну сторону, и обжигающий кофе расплескался по моей рубахе.

Да, первый день после выписки начинался скверно. Долго матерился, пытаясь стереть пятна, но лишь размазал их. Безуспешно. В дурном настроении спустился в подземку.

К шуму привыкнуть было невозможно. Он оглушал. Я не понимал, почему он так досаждает. Всё вроде как всегда. Попытался, по привычке, запустить антидар. Выругался возле кассы. Но вместо повисшей тишины на меня уставилась женщина, качнула головой и презрительно прошипела: «Заткнулись бы!»

В тот день не везло отчаянно. В вагон метро влез не с первой попытки. Поезд был старым. Я попытался протиснуться в последний вагон, где посвободней. Получилось. Но то ли по привычке, то ли по досадному совпадению, я заметил в предпоследнем вагоне карманника.

Щуплый, юркий пацан лет двадцати прижался к мужчине в полосатой куртке. Через пару секунд картхолдер исчез за пазухой у вора. Ловко! Полосатая куртка даже не дрогнула, уткнувшись в смартфон.

Действуя по инерции, я решил его остановить. Он не был угрозой, физически уступал. Протиснувшись между пальто и курток, я последовал за ним. Когда он снова прижался к жертве — девчонке в розовых джинсах, — я ухватил его за рукав.

Ошибкой было то, что я на него прикрикнул. Вместо того чтобы замереть, он резко двинулся и ударил меня в нос. От неожиданности я споткнулся, толкнул кого-то сзади. Карманник рванул прочь, растворившись в толпе.

Удар был несильным, но неожиданным. И снова — никаких серых огней. Лишь чёрно-красный всплеск в глазах и отрывистый хруст в голове. По рубахе потекла кровь, смешиваясь с кофейными пятнами. Мне стало не до вора. Но неприятности только начались. Кто-то из пассажиров, тех, кого я толкнул, решил, что карманник — это я. Мне заломили руки и на ближайшей станции сдали полицейскому патрулю.

Через пару часов, после всех выяснений, я вышел, безнадёжно опоздав на работу. И только в лифте, когда какой-то нерасторопный тип наступил мне на ногу и буркнул: «Ну, извините, тесно тут», — я вдруг осознал, что произошло. «Туман обманул! Он всё-таки забрал его! Забрал, как я и просил?!»

Ошарашенный, я вышел из лифта. В кабинете меня ждал Кирилл. Он указал на рубаху и поинтересовался, скоро ли я получу премию Дарвина. Я скорчил гримасу: «Ха-ха, очень смешно», — и включил ноутбук, чтобы успеть хоть что-то. Но вдруг Кирилл стал серьёзен.

— Час тебе на переодевание. Адамиди приказал тебе явиться.

— Мне? Приказал? С каких пор я ему подчиняюсь? Я удивился больше, чем напрягся.

— Откуда мне знать. Я сам хотел, но он требует именно тебя. Думал, ты в курсе. Это же Адамиди! Отказаться нельзя. Чёрт, мне кажется, он закажет статью. Целую полосу! Это же удача, Селен! Сам Адамиди! — В его голосе звучало нескрываемое восхищение.

— Кирилл, что в нём особенного? — я почувствовал злость.

— Не прикидывайся. «Уния» — это будущее! Великое будущее! Ты где жил? Я сам на днях заявку туда подал. В его глазах вспыхнули огни желания, заблестели, будто он вот-вот расплачется от счастья.

— Думаю, Адамиди должен выдвинуться... Ладно, не время. Собирайся. Опаздывать нельзя. Наша контора должна быть у него на счету. Бери машину редакции! Хватит с тебя метро. Он снова взглянул на меня.

— Ты должен быть вовремя. И переоденься, чёрт возьми! Что это с тобой?

— Кофе. Не бери в голову. Случайность. Господи, когда этот день кончится. Ладно, поеду.

— Поспеши. Времени — с гулькин нос.

— Адамиди — тип неприятный. Мурашки от него по коже, — я скривился. На лице Кирилла отразилось недоумение.

— Тебя по голове что ли долбануло? Пофиг! Он популярнее всех секс-символов! Селен, это же Адамиди! Ты понимаешь? Адамиди, мать его, Агримандар, связался с нами! Он отказывает центральным каналам, а нас — заметил! Адрес напомнить?

— Не надо. Визитка где-то тут была, — я выдвинул ящик стола. Рядом с бутылкой валялась визитка Киры.

— Точно?

— «Уния». Москва-Сити?

— Да.

— Точно.

Машину я не взял. Доехал на метро. К двенадцати был у подножия высотки — пятидесяти стеклянных этажей футуристического параллелепипеда.

Двери разъехались. Я вошёл в просторный, пронизанный пустотой холл. Тихо звучал лаунж. У ресепции понуро стояли два внушительных охранника. Миниатюрная женщина за стойкой взглянула на меня лишь после моего вопроса о пропуске.

— Куда?

— Корионов Селен Александрович. Приглашён.

— Да. Проходите.

Я поднялся в стеклянном лифте на самый верх. Вышел в абсолютно пустой коридор. Он упирался в одну-единственную гладкую дверь. Ни ручек, ни замков — сплошное зеркало. Она открывалась только изнутри.

Я потрогал поверхность, постучал. Ответа не было. Постоял в нерешительности, думая, что Адамиди отлучился. Но вдруг меня оглушил женский голос из ниоткуда:

— Здравствуйте, Селен Александрович. Подождите минуту.

Голос прозвучал откуда-то сверху, будто из самой вышины потолка. Мне на миг почудилось, что он звучит прямо в голове, и сейчас раздастся сумасшедший хохот и всё кругом поплывёт в сером, беззвучном пламени. — Входите. Вас ожидают. Повисло молчание, густое и давящее. Потом щёлкнул замок, и дверь, как я и предполагал, подалась внутрь, открывая просторное помещение в светло-серых, холодных тонах. Я шагнул внутрь и огляделся. Комната была огромной, гораздо больше, чем холл на первом этаже. Но Адамиди в ней не было. Вместо него у стола, стоявшего посреди этого зала, меня ждал незнакомец. Высокий, лет тридцати, в идеально сидящем костюме цвета графита.

Я поздоровался и спросил, смогу ли после встречи увидеть Киру Баталову. Ровным, почти механическим голосом Человек в Графитовом Костюме ответил, что ей здесь не назначено и вряд ли она появится. Тем же безжизненным тоном он сообщил, что встреча сугубо конфиденциальна и мелких помощников Агримандара здесь быть не должно. После чего предложил сесть на один из странных высоких стульев — узких, с глянцевой спинкой, острой, как отточенное лезвие. «Дизайнерские», — мелькнуло у меня, и я откинулся на неудобное сиденье, вынуждавшее держать спину неестественно прямо и напрягать все мышцы.

Сам Графитовый Костюм не сел. Он остался стоять поодаль, скрестив руки на груди.

— Селен Александрович, Агримандар Адамиди пригласил вас для того, чтобы заключить с вами сделку.

— Сделку? — почему-то это слово отозвалось во мне эхом, напомнив о Тумане.

— Да. Именно так. Коммерческое предложение, если угодно… Я перебил его. — Мне это неинтересно. Благодарю. Передайте Кире, что я жду её сегодня вечером.

— Я уже собрался подняться, но парень затараторил. И его механический голос вдруг ожил, стал почти человеческим.

— Эта сделка вам понравится, Селен Александрович. Агримандар Адамиди желает предоставить вашему издательству эксклюзивные права на все интервью, новости, статьи, книги, фотографии и видеоматериалы об «Унии», а также право на издание монографий и всех смежных статей. Ваше издательство станет официальным представителем «Унии». И вы должны понимать, что после этого все мировые СМИ выстроятся в очередь, чтобы получить у вас материалы и заплатить огромные деньги. — Он сделал искусственную паузу. — Вам же, в свою очередь, потребуются новые переводчики, тысячи рабочих мест. Сотни представительств по всей России, а затем и по всему миру…

Я усмехнулся. Страха не было. Скорее, глубочайшее недоумение. С чего бы Адамиди быть столь щедрым? Что ему нужно?

— Звучит не как сделка, а как взятка. Что вам нужно взамен? С чего бы нам так везти? Сам Адамиди, ну надо же! И почему это я должен всё это выслушивать?

Графитовый Костюм, словно не расслышав, продолжил.

— Агримандар всегда держит слово и даёт именно то, что необходимо. Всё самое важное. То, что поможет вашей ячейке работать. Работу — бездомному, дом — неимущему, медцентры — больному. Он, без сомнения, великий человек и взвешивает все риски. Он предлагает реальный и заслуженный вариант, Селен Александрович. Ничего личного. Только бизнес, как говорится. Он поможет вам, вы поможете ему.

— Но чем мы можем помочь ему ? Разве ему вообще нужна чья-то помощь?

Внезапно голос незнакомца стал сухим и прошипел, как громкий шёпот: — Ты будешь рядом, но перестанешь наблюдать. Это… раздражает. Дестабилизирует.

— Что? — я даже привстал. — Что раздражает?

Но Графитовый Костюм, будто не слыша вопроса, вновь заговорил прежним, ровным тоном: — Вам нужно подписать договор.

— О да. Кровью, я полагаю? — я фыркнул, сам удивляясь, что могу смеяться здесь. И вдруг показалось, что комната стала стремительно расти, вытягиваясь вверх и вширь, потолок взметнулся на исполинскую высоту, окна превратились в гигантские витражи, а стол стал похож на зеркальную полосу взлётной дорожки. «Вот чёрт, опять начинается», — пронеслось в голове.

— Я не понимаю, в какую игру играет Адамиди, но решаю не я. Это не в моей компетенции. Вам нужно говорить с Кириллом, он хозяин издательства. Не я. Вы что-то путаете.

В тот же миг видение исчезло, и комната сжалась до прежних размеров.

— Конечно, Селен Александрович, мы это знаем. Но Адамиди желает, чтобы договор подписали именно вы. И даёт вам время на раздумье. Два дня. Секретарь привезёт договор в ваш офис сегодня к вечеру. Ознакомитесь, обсудите с руководством. На этом всё. Более не задерживаю. Благодарю, что приехали. До скорой встречи.

— Но я ни на что не соглашался!

— Согласитесь. Все соглашаются. Выход направо и прямо до лифта.

С этими словами Человек в Графитовом Костюме упёрся пальцами в столешницу, наклонился вперёд и, не меняя интонации, прошипел: — Ты должен сам! Должен подписать сам! Таковы правила! Затем он выпрямился и, словно ничего не произошло, кивнул мне: — До скорой встречи, Селен Александрович.

Только оказавшись на улице, я понял, что весь взмок. Капли пота, набухая в волосах, тяжело скатывались по вискам. Голова раскалывалась от вопросов. То, что выглядело как взятка, ею и было. Значит, Адамиди решил мне что-то подсунуть. Но что? Ведь за всё положено платить. Так чего же он потребует? Может, он пытается заткнуть мне рот? Но наше издательство ему не угрожало. Скорее наоборот. Мы не были связаны с его врагами и не компрометировали «Унию». Да я до сего дня и не интересовался её делами.

Я свернул за угол и прошёл мимо корпоративной стоянки. Среди машин выделялись два чёрных «Крайслера» с аббревиатурой на дверях: «Г.У.И.Д.». «Во имя ГУИД!» — едва успел я подумать, как из первой машины выпорхнула Кира, а следом — два здоровенных охранника-близнеца. Она заметила меня издали. Замерев, кивнула громилам и крикнула им на немецком: «Müssen!» — «Должен!».

Мгновенная встреча взглядов — и оба телохранителя рванули ко мне. Пока они набегали, за их спинами мне померещилась знакомая женщина в сером.

Увернуться не удалось. После больницы я был не в форме, а громилы явно знали своё дело. Первый же удар сбил меня с ног, второй вдавил лицом в грязную лужу. Остальные я уже не считал.

Очнулся я в одиночестве. Во рту стоял мерзкий вкус бензиновой воды — видимо, я наглотался её. Попытался вдохнуть и снова глотнул жижи. Отвратительный привкус вывернул меня наизнанку прямо в ту же лужу.

Весь мир кружился и уезжал из-под меня. Вестибулярный аппарат не справлялся. Нельзя было сосредоточиться ни на чём. Сама мысль о том, что нужно подняться, усиливала боль в голове. Казалось, я падаю в небо, и я судорожно цеплялся пальцами за землю, боясь пошевелиться.

Какое-то время все попытки встать были тщетны. «Да, — пронеслось в голове, — всё изменилось». И я наконец понял, о чём говорил тот человек на остановке. Моя сделка. Она существовала. Она была подписана. Публичная оферта, чёрт бы её побрал.

Я пытался дышать, но воздух не шёл в лёгкие. Приходилось втягивать его из последних сил, глаза заволакивало красными точками, а правый бок пылал, будто я прислонился к раскалённой плите.

Адреналин подхлестнул меня. Я собрался с духом и поднялся, цепляясь за ржавые перила. Постоял так, превозмогая головокружение, сделал несколько шагов. Вроде получилось. Решил, что нужно позвонить Кириллу, предупредить, что задержусь. Твёрдо решил про себя — ничего я подписывать не стану. Очевидная агрессия, дешёвая угроза. Решили, значит, помахать кулаками перед носом. Что ж, Адамиди, тебе не удалось меня запугать. Я полез в карман за телефоном, но его там не было. Похоже, выронил. Однако пальцы наткнулись на что-то гладкое и плотное, вроде картонки. Я достал это, поднёс к глазам. Головокружение мешало разглядеть. Сложенный вчетверо листок. Я тут же испачкал его грязными пальцами. Попытался сфокусировать зрение. Буквы плыли, но я всё-таки разобрал одно-единственное слово, выведенное мелким каллиграфическим почерком: «Уходи».

Не нужно быть гением, чтобы понять послание. Можно было бы испугаться, имей я что терять. Но здесь Адамиди ошибался. Потому что мне было плевать. Терять было нечего. Смерти я не боялся. Но, как всегда, вскоре оказалось, что я жестоко заблуждался.

Идти было мучительно. Ноги путались, и каждый шаг отдавался огнём в боку. Приходилось останавливаться, глубоко дышать до потемнения в глазах. И когда до станции метро оставалось совсем немного, силы внезапно иссякли, и я почувствовал облегчение: больше не нужно заставлять себя жить. Шагать. Дышать. Говорить. Хотел присесть на обочину, но грузно рухнул на мокрую землю. И, несмотря на пробирающую дрожь, выжимавшую последние силы, было приятно просто не двигаться. Влага холодила спину, жар в боку понемногу стихал. Апатия принесла успокоение, и я даже хмыкнул. «Ты оказал мне услугу. Иди-ка ты ко всем чертям со своим договором».

Надо мной сновали чужие ноги — туфли, ботинки, кроссовки… Я поднимал глаза и видел, как люди косились на меня, в их взглядах читались брезгливость и испуг. Они видели изгоя, асоциального типа, вроде тех пропойц из подземных переходов — грязного, перепачканного бродягу. Кому было дело, что стоимость моих часов могла обеспечить безбедный месяц жизни? «Всё это — антураж», — говорил Туман. Всё верно. Никому нет дела до обложки, если пугает содержание.

Я разглядывал пешеходов и чувствовал, как прохлада земли отступает под натиском внутреннего жара. Бок пылал, меня бил озноб, а потом вдруг стало жарко. И я подумал, что это справедливый конец — умереть вот так, в грязи, под равнодушные взгляды чужих ботинок. Примирительная мысль. Издохнуть прямо здесь. И не было никаких картинок из прошлого, сожалений о несделанном. Именно эта мысль и принесла наконец долгожданную, густую темноту.

Но, видимо, справедливость заключалась в том, что я был на редкость живуч. Оба ножевых ранения я пережил куда успешнее, чем мог бы предположить. Полицейским я рассказал всё, что запомнил, но они лишь недоумённо переглянулись, когда я в своём рассказе упомянул «Унию».

— Мы разберёмся. Вас вызовут. Поправляйтесь. Но звучало это как: «Пить меньше надо».

Репутация у «Унии» была непоколебимой. Мои показания ничего не изменят, это я понимал. Хорошо ещё, что меня не обвинили в нападении на самого себя. «Вот ведь как удобно устроился Адамиди. Как он за такой срок стал всемогущим?»

Но если разговор с Туманом не привиделся, то Адамиди — не человек, а некая иная сущность. Значит, он может то, что людям не под силу. И всеобщее внимание к нему можно объяснить хотя бы этим. Но зачем тогда ему становиться человеком? Слабым? Обычным? «Он тоже Ось», — кажется, так сказал Туман. Что вообще такое эти «Оси»? Векторы? Особые люди? Почему Адамиди сконцентрировался на мне? Зачем попытался меня добить? И почему «Оси» — это какие-то чёртовы «точки»?

Раз уж я остался жив, придётся это выяснять.

Глава 32. Точка

Меня до смерти достала эта суета. Увы, канули в Лету времена, когда я мог запереться в кабинете, как в крепости, отгородившись от внешнего мира стенами из книг и молчания. А теперь на голову мне словно натянули прозрачный, но невыносимо шумный колпак. Бесконечные митинги. Встречи. Корпоративы с их натянутыми улыбками. Даже личная помощница Кирилла, словно исполняя какой-то загадочный ритуал, каждое утро ставила на мой стол стакан с капучино. Какое-то время я терпел, снося эту социальную необходимость, как сносят назойливый ветер. Потом начал просто запирать дверь. И в этом была своя горькая правота — работа спорилась, задачи выполнялись без проволочек. Мир за дверью, шипя, отступал.

Но вскоре стало хуже. Кирилл, с нарочито-спокойным видом, забрал у меня основные обязанности. «Может, хватит перерабатывать?» — сказал он, и в его тоне сквозила не забота, а отчужденность. Я остался в вакууме, звенящем и подозрительном. И в этой новой тишине, густой, как смоль, стало ясно: вакуум этот — не случайность. Слишком уж старательно меня изолировали. Сперва я думал — неумелая реорганизация. Потом до меня дошло: у этой заботы была иная, скрытая причина.

Я спросил напрямую, глядя ему в глаза, как смотрят, проверяя, не дрогнет ли взгляд.

— Кирилл, в чем дело? Слишком много суеты. И зачем ты отдал мои статьи Андрею? Ты что, хочешь оставить меня без дела? Тогда уж и зарплату забери, и уволь совсем…

— Селен, ты в себе? Мы все просто хотим помочь тебе в твоей ситуации…

— В какой ситуации?

— Успокойся. Знаешь, не каждый наш сотрудник оказывается в больнице с таким небольшим перерывом между происшествиями. Что тебя гложет? Говори спокойно.

— О, а ты теперь и психолог? Думаешь, я не вижу, что вы все чего-то от меня ждете? Скажи прямо — что? Что изменилось, пока меня не было?

— Да ничего особенного.

— А точнее?

— Ты про визит людей Адамиди?

— Каких людей?

— Ну, насчет нового юридического адреса…

Я перебил его, почувствовав, как в груди защемило.

— Стой. Почему людей Адамиди интересует наш адрес?

— Ты же в курсе. Он предложил подписать договор о передаче прав… как раз перед твоей историей…

— Я не тупой, Кирилл. А он не говорил, что эта «история» — дело рук его людей?

— Селен… Но есть шанс, что это ошибка. Адамиди клянется, что не знал о нападении, и выразил официальную озабоченность. Ты понимаешь, что это значит? Теперь наверху, — он ткнул пальцем в потолок, — за этим будут следить. Он в каждом интервью говорит, что найдет и накажет виновных. Клянется, что это не его люди. И кстати, тебя оперировал лучший хирург Москвы — по просьбе Агримандара. Он все расходы на себя взял…

— О, господи. И ты веришь в эту сказку? Веришь какому-то выскочке, которого еще вчера никто не знал? Чем он тебя так купил? Наше издательство… «Новое время» — разве не против олигархии? Или мы теперь будем служить сильным мира сего?

— Селен, не неси ерунды. «Уния» — как раз против олигархов. Они их выводят на чистую воду. Делают то, о чем я всегда мечтал. Адамиди строит больницы, школы. Те таунхаусы для переселенцев — его рук дело. Бесплатные. Спортивные площадки по всему городу. Мой сын там пропадает. Так что тут ты не прав. «Уния» — не олигархия. Чего ты к нему прицепился?

Я уже открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Ведь я не мог сказать, что призрак Адамиди преследовал меня полжизни, что он являлся в кошмарах и звал меня «точкой». Не мог сказать, что он, по словам призрачного незнакомца с туманом вместо головы, был беглецом из иного мира. И что он словно гипнотизер водил за собой Киру. Чем бы кончилась такая речь? Психиатрической клиникой. Безусловно.

Я попытался подобрать иные слова, твердые и несумасшедшие.

— Адамиди не тот, за кого себя выдает, он… — я чуть не сорвался, не сказал «он не человек», — Это все — фальшивка. Пыль в глаза. Я не знаю, какая у него цель, но помощь страждущим — точно не она.

Кирилл покачал головой, смотря на меня с жалостью и досадой.

— В день, когда ты попал в больницу, Адамиди прислал предложение. — Он достал из ящика стола папку из красной кожи, бросил на стол. Оттуда высыпалась стопка листов. — Вот он, договор. На все эксклюзивные права. На все публикации, включая ту самую серию книг, за которую дерутся все крупные издательства. Если подпишем — она наша. Ты понимаешь, что это значит? Мы сможем составить конкуренцию гигантам! Агримандар закажет нам историю, автобиографию, монографии о «Унии»… Ролики, которые вскроют всю грязь во власти. Я не знаю, как ты это назовешь, а я называю — шанс. Грёбаный шанс! — Кирилл отвернулся к окну, взгляд его уперся в одну точку на стекле, потом он обернулся. — Это спасет нас, Селен. Всех. Понимаешь?

— Спасет? От чего?

— От всего.

Я сжал кулаки.

— В тот день, когда это случилось, я был у Адамиди. Ко мне подошел тощий парень… он не просил, а приказывал подписать договор…

— И раз предложение поступило, значит, ты согласился?

— Нет! Я отказался. И думаешь, зря меня чуть не прикончили?

— Ну и дурак ты, Селен Корионов. — Кирилл собрал листы в папку, пододвинул ее ко мне. — Ладно. Смотри сам. Найдешь хоть один изъян — не подпишем. Договорились?

Я кивнул, взял листы. Стандартные юридические формулировки. Все четко, ясно, прозрачно. Никаких скрытых ловушек. Агримандар не требовал ничего, кроме прав на новости, статьи, книги и сетевые публикации. Все законно. Передо мной лежал портрет Адамиди, каким его видел Кирилл — благодетель, альтруист, исполняющий мечты.

— Ну? Похоже на шантаж? Нашёл кабальные условия? Я сто раз перечитал. Я не дурак. Там нет того, чего ты боишься. Скажи честно — есть нарушения?

— Нет. Но там, в офисе, это был чистый шантаж. Подпиши — или…

— Или что? — Кирилл встал, навис над столом. — Так почему мы не должны это подписывать?

— Потому что это ловушка. Бесплатный сыр, Кирилл. И ты идешь на поводу.

— Единственное его условие — договор должен подписать сотрудник по имени Селен Александрович Корионов. Я делегировал тебе право. Ты ведь уже не рядовой сотрудник, а начальник отдела.

— И тебя не смущает это?

— Это нормально. Называй это предчувствием, но тут что-то нечисто. — Я сдался. Какие у меня были аргументы? — Кирилл, он всех водит за нос…

— Значит, по-хорошему не хочешь? Тогда слушай приказ. — Он хлопнул ладонью по папке. — Ты берешь это, идешь и подписываешь. Потому что так надо. Потому что от этого зависит будущее издательства. Мы по уши в долгах, Селен. Без этого предложения нас ждет банкротство через пару месяцев. А с ним — мы выживем. Все наши проекты оживут. Мы останемся рупором правды. Поэтому ты обязан подписать. Это же просто клочок бумаги. Он для тебя — ничто, а для нас — всё. Мы для тебя хоть что-то значим?

«Обязан. Ничего не значит…» — эхом отозвалось во мне.

— О какой правде ты говоришь, если мы сами продаемся Адамиди? Не будет других точек зрения! Будет только одна. Его. Разве ты не понимаешь? За такими плюшками всегда приходит счет!

— Черт, Селен, да о чем ты? Даже если ты прав на сто процентов — нам нужно выбираться из ямы! От этой подписи зависят десятки людей! Их судьбы! Почему ты не хочешь пойти им навстречу? Какие принципы в твоей башке взыграли?

— Принципы? Агримандар мог купить любое издательство в стране. Любой канал. А ты поинтересуйся, скольких он спас? Сколько заводов работает благодаря ему? И никто не подал в суд! Никакого обмана! Где они, эти обманутые? Почему ты не веришь в добро и всегда ищещь подвох? — Голос его звенел от напряжения.

Он еле сдерживался, чтобы не закричать. И это было странно, ведь именно Кирилл когда-то научил меня отличать правду ото лжи в этом мире.

— Ты поступаешь эгоистично, Селен. Ради своей неприязни или каких-то тараканов в голове ты лишаешь людей работы…

— Черт! — я тоже сорвался на крик. — Не я их лишаю работы! Это ваша «Уния»!

— А, ну конечно! Теперь «Уния» виновата! Ладно… Селен, как хочешь, но подпиши. Или, к черту, я тебя уволю!

— Кирилл, тебе не стыдно? Ты стал как раз тем, против кого мы всегда боролись. Когда ты успел стать подпевалой Адамиди?

Он вздохнул, и в его взгляде появилась усталость.

— Не знаю, чем он тебе насолил. Но ради всего хорошего, что здесь было, — сделай это. Не ради меня. Ради них. — Он махнул рукой в сторону двери, за которой кипела жизнь издательства.

Я задумался и снова пробежался глазами по тексту. Кирилл был прав в одном — приказа не было. Не было и прямого шантажа. Я мог выбрать — подписать или нет. Но Кирилл настаивал, что дело его жизни рухнет. Адамиди ставил меня в такие рамки, что выбора, по сути, и не оставалось. Шантаж через другого. Он давил на меня руками Кирилла. Предлагал сытный корм даром. А дармовой корм всегда пахнет будущей бойней.

— Кирилл, ладно. Я могу подумать?

— Можешь. Адамиди дает тебе два дня. Время пошло.

«Да, — подумал я. — Наше общее время пошло».

На следующий день ничего не изменилось, разве что стало еще тяжелее. Кто-то из сотрудников подложил на стол взятку — коробку дорогого кубинского рома. Я мог не брать, вылить ее… но вместо этого подумал: «Ну и ладно». И напился так, что колени стали ватными. Что делать, если Сцилла и Харибда объединились против тебя? Правильно — напиться и послать их обеих ко всем чертям.

В чем был подвох Адамиди? Что ему было нужно от меня? Почему издательство оказалось на грани краха? Закредитованность? Но откуда? Столько движений… Какая ему выгода?

Можно было задавать сотни вопросов, но хмель ударил в голову, и я опьянел достаточно для глупости. Поэтому набрал номер с черной визитки. Но вместо Киры ответил незнакомый мужской голос. «Киры нет, она в Австрии, на Экспо». И я, не придумав ничего лучше, потребовал: «Позовите к телефону Адамиди».

— Я слушаю.

Голос прозвучал знакомым густым басом, будто из самых глубин земли.

— Селен Александрович, вы готовы сообщить свой ответ на моё предложение?

Я промолчал, сжимая трубку так, что пальцы побелели.

— О, не спешите. Ничего страшного, у вас остался ещё один день. Обдумайте всё хорошенько и сообщите, как будете готовы. Вы вправе выбирать, не так ли?

— Почему я? — Подогретая алкоголем ярость хлынула в телефонную трубку горячей лавой. — Почему тебе нужен именно я? Почему ты тогда не добил? Отпусти Киру! Зачем ты привязал её к себе?!

Голос в трубке мягко, почти по-человечески усмехнулся.

— До скорой встречи, Селен Александрович.

Я в сердцах швырнул телефон на пол, и тихий хруст стекла прозвучал как выстрел.

«У вас есть ещё один день»...

На этот день, к счастью, выпал выходной. Светило долгожданное майское солнце, хотя ещё неделю назад город давили свинцовые тучи и хлестали холодные, по-мартовски колкие дожди. Решение идти пешком до центра пришло само — нужно было разогнать проклятые мысли, дать ветру выдуть их из головы.

Я шёл долго, пока не оказался в той точке своего маршрута, где снова увидел её — ту самую женщину в серых одеждах, что полгода назад столкнулась со мной возле билборда.

«Тесен город! Значит, она сбежала, и с ней всё в порядке. Ну и хорошо». Я подумал ещё, что одежда у неё странная, не от мира сего.

И почти бессознательно ускорил шаг.

Какую-то часть пути мы шли рядом. Потом, не глядя на меня, она резко прибавила ходу. Её волосы, такого же блёклого цвета, как и всё одеяние, покачивались в такт шагам. Вся её фигура казалась невесомой, призрачной. Высокая, худощавая, со спины — не разобрать возраста, будто она всегда оставалась в тени.

Во всём её существе было что-то важное, что-то, что я не мог понять, но чувствовал кожей. И, решив докопаться, я последовал за ней к маленькой кофейне на углу Охотного Ряда.

Она замерла у двери, дождалась, когда какой-то парень распахнёт её, и юркнула внутрь. Мне ничего не оставалось, как сделать то же самое.

В нос ударил сладкий, густой запах кофе, шоколада и орехов. Обычная кофейня: полумрак, кирпичные стены, деревянные балки под потолком, кованые столики. Ничего особенного. Я на секунду потерял её из виду, но тут же заметил — она сидела за столиком в самом дальнем углу, в глубине зала.

Народу было немного. Человек пятнадцать, не больше. Я пристроился за соседним столиком, у стены. Рядом, уткнувшись в экран, сидела девушка с ноутбуком. Она яростно стучала по клавишам, не замечая ничего вокруг, и вот-вот была готова смахнуть на пол чашку с остывшим кофе, стоявшую на самом краю. Я машинально подвинул её, и девушка оторвалась от экрана, настороженно подняв глаза.

— Может упасть, — сказал я жестом.

Настороженность в её взгляде сменилась смущением.

— Спасибо, — она коротко рассмеялась. — Со мной вечно что-то случается.

И снова погрузилась в экран.

Голос её, низкий и хрипловатый, как у Джонни Митчелл, не совпадал с миловидным лицом. Я успел разглядеть пышные каштановые волосы, красно-чёрную татуировку на запястье и три чёрные серьги-клыка в левом ухе.

— Да не за что. Обращайтесь.

Я снова поискал взглядом ту, серую. Она сидела на месте, но теперь стояла, вытянувшись как струна, и смотрела на меня. Смотрела прямо своими серыми, бездонными глазами.

Я видел цвет её глаз так отчётливо, будто у меня вдруг стало зрение как у ястреба. Видел каждый оттенок, каждую крупинку пигмента.

«Сероглазая. Серые глаза. Я их вижу...»

Я пытался понять этот взгляд, но, видимо, был слеп. Решил подойти. Поднялся и, делая шаг, задел соседский ноутбук.

— Чёрт!

Мой черёд краснеть. Но огромные глаза незнакомки, в которых плясало серое пламя, гипнотизировали меня. Они росли, превращались в серые врата в иную вселенную. Серое пламя вокруг чёрного космоса, его всполохи струились из самого центра и звали за собой. Казалось, весь мир полыхал живым, дышащим серым огнём.

«Серое пламя. Серый цветок...»

Она молчала, губы её не шевелились, но в голове у меня загудело, и сквозь гул я расслышал людские крики и вой, из которых сложились слова: «Рухнет. Снова. Сейчас здесь всё снова обрушится!». Едва эта мысль пронзила сознание, рука женщины резко взметнулась, указывая на потолок.

«Бред! Неужели? Всё рухнет? Сейчас? Да чёрт бы побрал всё! Я об этом пожалею. Ну конечно, пожалею».

С невероятным усилием оторвав взгляд от её серых глаз, я обернулся к людям и закричал, раздирая горло:

— Уходите! Уходите все! Быстрее! Все на улицу! Не мешкайте! Здесь опасно! Я не шучу! Сейчас что-то произойдёт!

Люди оборачивались нехотя, с опаской, потом с раздражением и недоумением. Смотрели на меня как на сумасшедшего.

— Эй, парень, охренел? — Мужик у окна поманил официанта. — Выведите этого долбодятла, он людей пугает!

— Парень, успокойся! Что случилось? — Официант тянулся к телефону, выставив вперёд ладонь. — Успокойся. Я полицию вызову. Стой спокойно. Всё хорошо…

Я постоял, переводя взгляд с одного непонимающего лица на другое, понял, что на мои предупреждения всем плевать, и бросился к девушке с серёжками-клыками. Схватил её за руку и потащил к выходу.

— Вы с ума сошли? Что вы делаете? — В её глазах читался ужас — она видела перед собой безумца. Наушники выскользнули из рук, и теперь на пол полетел ноутбук.

— Что вы наделали?! Отцепитесь! Вы сумасшедший? — Она вырывалась, и мне приходилось прилагать все силы, чтобы тащить её к дверям.

— Я вызову полицию! Отпусти! Немедленно отпусти! — Она перешла на «ты» и попыталась ударить меня по лицу, но промахнулась.

С трудом выволок её на улицу. Пришлось крепко держать.

— Стой тут! Не вздумай возвращаться! Стой! Мать твою! Здесь! — Я кричал грубо, по-комендорски, чтобы приказ сработал как щелчок кнута.

Она аж задохнулась от возмущения. Глаза метали молнии, и с губ сорвался еле слышный мат.

К счастью, всеобщая страсть снимать всё на телефоны и моя дикость выманили из кафе почти всех. Зеваки тыкали в меня пальцами, продолжая снимать.

— Сумасшедший придурок! Что он творит? Что происходит?

Но мне было плевать. Под крики и осуждения я принялся колотить по витринным стёклам, пытаясь достучаться до оставшихся внутри.

— Уходите! Уходите! Уходите оттуда! Быстрее! Я не шучу! Уходи…

Не успел договорить, как оказался в полной темноте. Грозовое облако. Самый центр грозы. Чёрный мир из пыли и оглушительного грохота. Я плыл в нём бесконечно, пока грохот не сменился монотонным свистом и не застыл на одной звенящей ноте. Пространство исказилось. За спиной оказалось что-то острое и неудобно-твёрдое, а перед глазами встала сплошная серая стена, словно налетевший самум.

В пыльном воздухе пахло горелой шерстью, и невозможно было сделать вдох — рот сразу набивало гарью с песком. Приходилось плеваться и снова задыхаться. В ушах свистело. Глаза слезились. Я безуспешно откашливался, пытаясь вернуть слух.

Когда зрение наконец пробилось сквозь резь и пыль, я обнаружил себя на краю тротуара, а на моей груди лежала девушка с каштановыми волосами. Только волосы её будто поседели — стали серыми от липкой белёсой пыли. Её объятия смутили меня. В другое время я бы обрадовался, но сейчас испугался насмерть, что она не дышит.

Хотел дотронуться до её волос, успокоить. Но рука не слушалась, была чужой и тяжёлой, будно её отлили из свинца. Позвал. Но и голос пропал, растворился где-то внутри. Вместо него из горла вырвался лишь короткий, жалкий хрип. После этого в ушах засвистело ещё яростней, и в виски снова ворвался оглушительный гром. Оставалось только лежать, стиснув зубы, и ждать, когда этот грохот внутри стихнет и вернутся отнятые звуки мира. И ещё — надеяться, что с девушкой всё в порядке.

Но в этом томительном ожидании нашёлся и свой плюс. В пальцах вдруг забегали мурашки, тысячи крошечных иголочек, побежали к плечам. Я поднял дрожащие, ещё не свои руки и приобнял её.

К счастью, она тут же отозвалась, подняла голову, сама ещё не понимая, что стряслось. Хлопала ресницами, водила кругом смурённым, невидящим взглядом. Потом сознание будто прояснилось в её глазах, и она довольно резко поднялась на ноги. Стояла, озираясь, протирала ладонью глаза и с изумлением разевала рот.

«Тише, — подумал я. — Не торопись, осторожней». Хотел сказать это вслух, но горло, в отличие от рук, оставалось глухим и непослушным. Вышло только сиплое, сдавленное: «Ш-х-х-х…»

Попытался подняться следом, но тело не слушалось, стало неподъёмным, а свист в ушах лишь подчёркивал эту жуткую беспомощность. Пока я пытался одолеть это вдруг усилившееся земное притяжение, девушка куда-то ушла. Наверное, подальше от этого хаоса… И тут же мелькнула мысль: а что это было? Что на самом деле случилось? Но чем больше я думал, тем тяжелее становилась голова, будто сами мысли наливали её свинцом. К тому же мир вокруг съёжился до маленького мутного пятна, а в глазах заплясали чёрные мушки.

Между тем свист в ушах стал гуще и ниже, превращаясь в ровный гул, словно в тоннеле метро. Сквозь этот гул начали пробиваться другие звуки — крики, автосигнализации, вой сирен.

Я лежал, борясь с тяжестью, вслушивался в нарастающий шум и следил за серыми хлопьями, что, словно пепельный снег, ложились на лицо. И ждал.

Вдруг — чей-то крик. Нет, не крик, а чьи-то слова. Совсем близко, у самых ног. Я не понимал их, но они вмиг превратили гул метро обратно в тонкий, свистящий звук. И из мутной пелены перед глазами медленно стали выплывать бледные пятна. Лица. Люди что-то кричали. Я разобрал: «Эй! Этот живой!»

Эти крики отрезвили. Я понял — случилось что-то очень плохое. Попытался двинуться, пальцы ожили, зашевелились, но ноги по-прежнему не слушались. Даже запаниковал про себя: «Ну же, давай!» И тут из пелены и пыли возникла чужая рука. Я ухватился за неё, как утопающий за соломинку, и рывком приподнялся. Сначала сел, потом, махнув рукой на гул и головокружение, поднялся на ноги.

Ноги были ватными, земля уходила из-под них. Голова кружилась, точно после бешеной гонки на карусели, когда взгляд не может зацепиться ни за одну точку. Пришлось двигаться осторожно, без резкости — от неё гул в висках набирал силу, становился мерзко жужжащим.

Наконец удалось оглядеться. Вокруг метались люди. Оглушённые, запыленные, они были похожи на призраков, осыпанных пеплом невиданного вулкана. Они что-то говорили, спрашивали, но я почти ничего не слышал.

Попытался ускорить шаг, чтобы уйти, но колени подкосились, и я едва не рухнул на асфальт. Успел выставить вперёд руки, голова дёрнулась, и внутри вновь взвыла метель. В глазах потемнело, и перед тем как тьма поглотила всё, я заметил пронёсшуюся машину. Если бы не успел подставить руки, грохнулся бы лицом о бордюр. Весёлая перспектива.

Постоял на четвереньках, снова поднялся, ждал, когда утихнет этот проклятый гул. Но вместо тишины на меня обрушилась вся оглушительная симфония катастрофы — сирены, крики, голоса. А совсем рядом, прямо над ухом, висел чей-то голос, монотонный и испуганный: «Боже, что случилось? Взрыв? Это был взрыв? Боже, что случилось?»

Я отполз от дороги, уставился на бегущих людей, собираясь с силами, и вдруг увидел её. Девушку с тремя серёжками в ухе. Чёрно-джинсовое пятно. И каштановая грива волос. Она кого-то искала.

Я кое-как доковылял до нее. Позвал. Вернее, прохрипел что-то невнятное. Помахал рукой. Она обернулась. Широко распахнутые глаза, всё лицо в серой пыли, а на виске — алая ниточка крови. И на лице — узнавание и… радость? Она подбежала, громко зашептала:

— Господи, как вы узнали? Как вы узнали об этом? Почему? Как?

Я с трудом разлепил губы. Каждое слово отдавалось гулом в голове. Смог выдавить только:

— Извини, что уронил твой ноутбук… — Хотя прозвучало это, наверное, как «Извн, ч-урнл т-ноубк».

И в этот миг она снова посмотрела на меня как на сумасшедшего.

— Как вы, чёрт возьми, узнали? Кто вы вообще? — Её слова я скорее прочитал по губам, потому что общий шум вдруг стих, а все звуки ушли в низкий, едва слышный регистр.

— Не знаю. Просто показалось… — Пришлось сочинять на ходу. — Услышал что-то. У меня хороший слух. — И добавил. — Был хороший. С вами всё в порядке?

Голос звучал глухо, но я почти не запнулся.

Она оглядела себя, попыталась стряхнуть пыль с рукава, но махнула рукой.

— Вроде всё цело. Спасибо вам. — Взгляд её смягчился. — Реально, спасибо. Выходит, это вы меня спасли? Я же могла… — Глаза её округлились от осознания, и она чуть не расплакалась, будто только сейчас растаяла внутри.

Зрение понемногу возвращалось. Я уже различал зияющую трещину в стене дома, провал на месте витрины кофейни. На границе обломков лежали тела. И было видно много крови.

Вслед за зрением вернулся и слух. Гул стихал, свист ещё досаждал, но уже не заглушал всего. В голове прояснилось.

Ободрённый, я бодро шагнул в сторону разлома, но поторопился — накатила тошнота, пришлось сесть на тротуар, чтобы переждать дурноту.

Сидел, закрыв глаза, не двигаясь, пока не почувствовал лёгкое прикосновение к руке. Поднял голову. Девушка сидела рядом и протягивала мне руку.

— Леся. Леся Казанцева. В сети — просто «Виксен».

Её ладонь была такой же пыльной. Я пожал её.

— Селен Корионов. Рад знакомству. Только лучше бы при других обстоятельствах. — Снова почувствовал тёплую волну тошноты.

— Селен? Это имя такое или ник? — на её лице отразилось недоумение.

Я кивнул. Гул стих окончательно, но вместе с ним пропали и все звуки, а из носа внезапно хлынула кровь. Я машинально вытер рукой — все пальцы в алом.

— Да, это моё имя. — Спешно вытер руку о брюки. — Блин. Прямо как в детстве. Кровь…

— Ого. Необычное. Как у певицы — Селены Гомес, только мужское. Родители — оригиналы, да? Есть соцсети? Мессенджеры?

Я отрицательно мотнул головой.

— А вы не особо разговорчивый.

— Прости, мне сейчас как-то не очень…

Снова повело. Я, кажется, даже отключился на мгновение, потому что, открыв глаза, понял, что лежу головой на плече у новой знакомой. Смутился.

— Чёрт. Прости…

— Тихо. Всё нормально. Вам всё ещё плохо, да?

— Сейчас…

Я поднял голову. Но мир не спешил останавливаться, он всё так же кружился, и мне даже почудился скрип цепей той самой карусели.

— Это он! Он там был! Он кричал, что сейчас будет взрыв! Вот он! — Пронзительный женский крик раздался прямо над головой.

Я поднял глаза. И пожалел об этом. Едва успел отвернуться. Меня вырвало прямо под ноги.

— Чёрт… извини… — Торопливо вытирая рот, попытался встать, но, почувствовав новую волну дурноты, решил: да плевать, останусь тут.

Но девушка не ушла. Она крикнула в сторону голоса:

— Да что вы к нему пристали! Не видите — человеку плохо!

Потом наклонилась ко мне, говоря тихо, почти в ухо:

— Не извиняйтесь. Сегодня у всех трудный день. И… спасибо вам. — Она снова дотронулась до моей руки.

Я хотел ответить, но тот же пронзительный голос снова взметнулся над нами:

— Это же вы! Вы говорили, что что-то произойдёт! Вы виноваты! Вы знали! Вы террорист!

Вслед за голосом возникли другие — мужские, твёрдые. Над нами нависли тёмные фигуры в форме. Полиция.

Я не успел ничего сообразить, как холод металла наручников сомкнулся на запястьях, и я оказался на заднем сиденье полицейской машины. Дверь захлопнулась перед самым носом. И сквозь стекло я увидел, как Леся бьёт ладонью в стекло и кричит:

— Напиши мне! Леся, Виксен, янд-екс, ру! Обязательно напиши! Селен! Я дам показания! Ты же нас спас! — Она кричала что-то ещё, но я уже не слышал.

Полицейский, который вёл допрос, сидел за старым канцелярским столом. Он был похож на груду живых, тренированных мышц, затянутых в широкую рубаху навыпуск. Скрипела ручка, быстро бегая по листкам бумаги. Перед ним стоял компьютер с потухшим экраном, а рядом дымилась в прозрачном стекле кружка с чаем — густым, тёмным, как болотная вода. Возле стола теснились шаткие этажерки, набитые папками цвета пыли и тоски. В углу, на полу, стоял пластиковый контейнер для мусора, доверху забитый комьями мятой бумаги — похоже, кто-то совал туда свои неудачные мысли. Гора мышц отпила глоток, поставила кружку с твёрдым стуком и снова принялась писать. Потом достала с полки потрёпанную папку, вложила в неё исписанный лист. И только тогда обратила на меня своё внимание, тяжёлое, как морская галька.

Я полусидел на стуле, стараясь не думать о тошноте, подкатывающей к горлу мерзкой тёплой волной. Не хотелось блевать здесь, на этом казённом полу, чувствуя себя не солидным сотрудником издательства, а мальчишкой, которого впервые накрыло тяжёлое, липкое похмелье.

— Селен Александрович Корионов? — Гора мышц приподняла брови, и они поползли вверх, как два мохнатых жука. — Это ваше настоящее имя?

— Да. По паспорту. Моё имя, — выдохнул я, и от шипящих согласных тошнота снова сжала горло.

— Удивительно, каких только имён не встретишь на белом свете, — он усмехнулся, и усмешка была короткой, как щелчок. — И как? Не мешает вам жить такое имя? Не цепляются люди?

— Нет. Не мешает, — прошептал я, боясь пошевелить головой.

— Надо же, и как вашим родителям взбрело в голову, и это в те-то времена… — Полицейский снова усмехнулся, но внезапно выражение его лица переменилось, стало жёстким и острым. Он впился в меня взглядом, который, казалось, видел всё насквозь, и чётко, отчеканивая каждое слово, проговорил: — Рассказывайте, Селен Александрович. Рассказывайте, что знаете…

Допрос длился несколько часов. Комната то уплывала, расплываясь в коричнево-синее пятно, то снова возвращалась, давя потолком. В какой-то момент я осознал, что лежу на холодном линолеуме, а он вызывает врача. Тот, нащупав шишку на затылке, пробурчал что-то про сотрясение и посоветовал ехать в больницу.

И хотя полицейский давил, требовал признаний, вымучивал вину, предъявить мне было нечего. А в соседнем кабинете допрашивали других, и, как выяснилось, их слова оказались за меня. Поэтому, взяв с меня расписку о невыезде, Гора мышц выпроводила меня восвояси.

Но сил идти уже не было. Я остался сидеть на скамейке у полицейского участка, ждал, когда тошнота ослабит свою железную хватку. Сидел бы так, наверное, до самого утра, пока меня не окликнул участковый, старый знакомый отца. «Ты ж сын Кореоновых, — сказал он. — Давненько тебя не видел. Значит, влип? Ладно, давай подброшу, а то бледный, как первый подснежник». И протянул руку. «Юморной мужик», — подумал я, догадываясь, что речь шла вовсе не о хрупком весеннем цветке.

Дома всё стало каким-то чужим. Слишком тихим. Слишком чистым и неподвижным. Не переодеваясь, я уселся перед ноутбуком, тупил с полчаса, взирая в тёмный монитор. Голова раскалывалась, и мысли были обрывками, осколками.

Я даже не знал, что ей написать. И сомневался — а стоит ли? Может, она просто крикнула что-то из вежливости, может, я вообще расслышал не то, перепутал в том шуме и панике… Может, может, может…

В висках снова застучало. Я набирал слова и стирал их. Снова набирал и снова стирал, пока не осталось всего одно, простое и беззащитное: «Привет». Потом в строке «кому» ввёл продиктованный ею адрес. Будь я в нормальном состоянии, никогда бы не решился на такое.

Что за ерунда? Кому я пишу? Прямо как в старой истории — «на деревню дедушке».

Только у меня — на деревню девушке.

Но отправлять не спешил. Думал. Нужны ли пояснения? Кто она? Кто я? Перечитал автоматически подставившуюся подпись: «С уважением, Селен Александрович Корионов. Издательство „Новое Время“. Глава Отдела по работе с иностранными правами и клиентами». А под ней — все эти слоганы, регалии, телефоны… Всё это было сейчас не нужно, фальшиво и громко.

Нет. Слишком официально. Слишком мёртво.

Я стёр всю эту дурацкую, чёртову рабочую подпись, оставил лишь одно слово — «Селен». И нажал «отправить», будто прыгая в тёмную, холодную воду, не зная, что ждёт внизу.

Глава 33. Новый перекрёсток

По телевизору показали новости. Говорили о теракте. В офисе на втором этаже, над самой кофейней, нашли остатки взрывного устройства. Диктор сказал: «По свидетельствам очевидцев, о грядущем происшествии попытался предупредить один из посетителей кафе…» Показали кадры с камер. Я увидел себя и Лесю. Но, к счастью, лица были размыты.

Так я истратил последний день, данный мне Адамиди.

Голова раскалывалась, но ехать в больницу в третий раз было бы подозрительно. Чтобы прийти в себя, я заливал боль алкоголем.

Утром явился на работу с синим синяком во всё лицо и с мыслями чёрнее ночи. На моём столе стояла чашка с остывшим кофе и пепельница, полная окурков. Кирилл курил, когда нервничал. Рядом лежала знакомая красная папка. Я открыл её — она была пуста.

Голова наконец оттаяла, гукающие барабаны стихли. Я откинулся в кресле и, кажется, задремал. А когда открыл глаза — обнаружил полнейшую тишину. Ни голосов за перегородкой, ни привычного гула. Я выглянул за дверь — никого. Было уже поздно, все должны быть на местах. Вдруг звонок. Видеоконференцсвязь. Кирилл!

— Наконец-то! Явился. Бегом сюда, Селен. Быстро! Тебя одного и ждём.

Меня затолкало тошнотой, еле сдержался, чтобы не блевануть тут же и не послать всех куда подальше.

Но делать нечего — поплёлся в главную переговорку, держась за голову. У дверей столпилась почти вся редакция. Вот куда все подевались. «Да, да. Всем привет…» — толкнул стеклянную дверь.

— Селен Александрович, позвольте представить моего юриста… — раздался густой бас без всяких приветствий. Агримандар нависал над столом, и рядом с ним Кирилл казался случайным и маленьким. Адамиди был не просто тучным, а огромным, могучим, и дорогой костюм сидел на нём монументально.

Адамиди поднялся и уставился на меня выжидающе.

— Селен, — Кирилл подошёл ближе, в его глазах плясали торжественные огоньки. Вся обстановка была словно для приёма президента.

Было ясно — за меня всё уже решили. Выбора не оставили. Люди у дверей смотрели на меня с надеждой, как дети ждут подарков. И мне становилось гадко от мысли, что их судьба зависит от моей дурацкой подписи.

«Рейтинги падают, мы в яме, Селен. Ты должен подписать! Должен!» — мысленно выкрикивал Кирилл. Но я чувствовал — это ошибка. Хотя и не мог объяснить, почему.

Адамиди гипнотизировал взглядом, не скрывая торжества. Его юрист, тот самый худой человек, с которым я столкнулся перед нападением, разложил на столе две папки из чёрной кожи. Он замер, словно не дышал без приказа. Охранники Адамиди стояли у окна, заслоняя свет, но чувствовалось — они ринутся вперёд в мгновение ока. Сам Адамиди говорил, и его бас заставлял дрожать мои пальцы. В голосе слышались низкие, утробные вибрации.

— Селен Александрович, рад вашему решению. Приношу соболезнования о случившемся. Обещаю найти виновных. Вся «Уния» скорбит. И позвольте выразить благодарность за вашу мудрость. Я выполню всё, что обещал. Вы согласны отдать то, что мне нужно?

— Что? — переспросил я, думая, что ослышался. — Отдать? Что именно?

— Вы согласны подписать договор? — переспросил он, будто не расслышал мой вопрос. Так и есть. Похоже, у меня галлюцинации.

Я решил тянуть время. Что он имел в виду? Как заставить его нервничать, чтобы он раскрыл хоть часть своей сути? Пусть Кирилл увидит его настоящего. Пусть хлопнет по столу и крикнет: «Нет! Не будем подписывать!» Должен же быть выход?!

— А вы спросили, Агримандар, нужно ли это тем, кто за дверью?

Я не скрывал непочтительности. Оглянулся на Кирилла. Его бешеный взгляд говорил, что я не прав. Всё так, но я хотел вывести из себя Агримандара, а не своего шефа.

— Так что вас интересует, Агримандар? Уж точно не спасение нашей газетёнки.

— Конечно, Селен Александрович, — от его голоса переворачивалось внутри, но, похоже, только у меня. Остальные вели себя обычно. — Я знаю, что нужно вам всем. Это нетрудно.

Юрист протянул мне ручку. Я не взял.

— Хорошо, скажите, чего хочу я.

Адамиди рассмеялся.

— О, это просто. — начал загибать пальцы. — Любовь недоступной женщины — раз. Душевный покой — два. Друзей, как… Мит-я, кажется… — три. Чтобы отпустило чувство вины — четыре. Обычная жизнь обычного человека — пять. Чтобы твой друг, тот самый Мит-я, вернулся к жизни прямо сейчас — шесть. А вот это уже интереснее, Селен Александрович. Вы мыслите нестандартно. Хотите кое-что выведать… — Он замолчал. Моргнул. Его глаза на секунду стали чёрными, блестящими, с радужным отливом. — Так, продолжать? — Он смотрел на меня, как на двоечника, наделавшего глупостей.

Меня сковало напряжение, будто к спине приварили стальную плиту. А юрист и Кирилл сохраняли отрешённые лица, не реагируя.

— Ну что, Селен Александрович, вы готовы подписать? Я ответил на вопрос?

План провалился. Часть диалога явно ускользала от остальных. Они ничего не слышали. Словно он… воздействовал на них.

Антидар!

— Что будет, если я не подпишу?

— Издательство закроется, а люди потеряют работу.

— Найдут другую…

— Ошибаешься. Не найдут. — Адамиди перешёл на «ты». — У Саши Луна из отдела восточных языков — два кредита. У Николая Межи, вашего айтишника, — ипотека. У Марины, помощницы Кирилла, — ребёнок, она одна его растит. У Алексея Петрова, Екатерины Вилковой, Михаила Ледова… долги, съёмные квартиры… Практически у каждого есть что терять. Кроме тебя, Селен. Ты один останешься при своих. Нет долгов. Есть сбережения. Да и работу ты находишь легко, верно? И ты ставишь себя выше них всех. К чёрту их, да? Так готов лишить их работы ради своих принципов. Чему я не удивлён.

— Нет, не правильно, кусок дебрила. Это не я лишаю их работы, а ты! Это ты их загнал в ловушку. Не вали вину на других, Агримандар, или кто ты там. Ты ответил, но слукавил. Ответь честно ещё на один вопрос, и, может, я подпишу твой грёбаный договор. Но не ради тебя, а ради них. Я уверен, это ты всё подстроил… их долги, кредиты…

— Ну разумеется. Всё ради них. — Он хохотнул. — Ради тебя я бы и ломаного гроша не дал. Но я отвечу. Только на один вопрос. Задавай. Обещаю достоверность. Так что спрашивай осмысленно.

— Скажи, зачем тебе нужен именно я? Почему из миллионов людей ты пытаешься «спасти» — я сделал в воздухе кавычки, — именно нашу организацию? Что ты хочешь у меня забрать? И почему сразу не добил? — Я оглянулся на Кирилла. Тот кивал, словно слышал каждое слово и соглашался.

— Ты говорил — один вопрос, а задал целых десять. Будь последователен, выбери один, как договаривались. — Он усмехнулся. — И учти, я начинаю терять терпение. И если потеряю, твоя жизнь станет невыносимой…

— Почему я? — перебил я его. — Зачем тебе нужен именно я?

Адамиди картинно смахнул невидимые капли со лба.

— Фу-у-ух! Ты задал самый пустой из вопросов. Твой эгоизм губит тебя, Селен. Иные твои мысли были куда питательней. Но ты выбрал эту. Что ж, получай. Ты сам мне не нужен. Мне нужна твоя точка. Мой кореш разве не предупреждал? Кореш — это ведь верно? Друг. Приятель. Весёлый парень с перекрёстка.

Он усмехнулся.

— Был, был, не отпирайся. Привратник, Янус, Пётр, Папа Легба… Устанешь перечислять. Говорил он тебе про точки? Ах, да. Он вас зовёт осями.

Он умолк, и его чёрные глаза на миг затянулись голографической плёнкой, словно лужа с бензином. Я не мог отвести взгляд, пытаясь совладать с накатившей яростью.

— Так вот, точка. Но — добровольно. Такое правило. Если вырвать силой — она станет блёклой, несытной. А мне нужна целая. Вся.

— Что такое точка?

— Нет, хитрец. Твой вопрос исчерпан. Но давай отпразднуем нашу сделку — я назову твой верный вопрос.

Я молчал.

— «Что ты хочешь забрать у меня?» — Он рассмеялся. Внутри у меня всё содрогнулось ему в ответ. Голова раскалывалась.

— Я и знал, что ты эгоцентрист. Твоя точка слаба. Ты не герой. Не способен и на десятую долю того, что делали другие. Слабый, всё твердишь: я, я, я! — Он выхватил ручку у юриста и швырнул мне в лицо. — Давай, подписывай.

— Я не знаю, что тебе нужно! Это шантаж!

— Не так глуп, что отрадно. Подписывай.

Размашистый росчерк. И тело наполнилось тяжкой грязью, как в первый раз. Боль в висках вышибла из реальности. Когда прорвался сквозь пелену, увидел, как Адамиди и Кирилл жмут друг другу руки под вспышками фотокамер. Все ликовали, не глядя на меня. И это было к лучшему, потому что боль накатывала с новой силой, и хотелось закричать.

— Эй, всё? Довольны?

Но дверь распахнулась, и в комнату хлынули люди. Они встречали Адамиди, как Гагарина. Смеялись, жали руку спасителю.

Стало резко холодно, будто температура упала на двадцать градусов. Пар изо рта был реальным.

«Так что же ты забрал?»

Ко мне не подошёл никто. Когда все ушли, я сидел в благословенной тишине, пытаясь понять, что случилось. Ничего страшного. Я не умер, не обратился вампиром, не подписывался кровью. Да и продал бы душу — дело того стоило: тридцать человек не лишились работы. Но чёрт побери, что за «точка»?

Просидел так почти час, прежде чем решился вернуться. В кабинете ждал Кирилл.

— Тебе полагается премия.

— Отдай Саше Луну. У него кредиты. Или своей помощнице — одной ребёнка растить нелегко…

— Господи, Селен, да ты сплетник! Что с тобой? Ужасный вид. Домой, давай.

— Голова просто. Пройдёт.

— Сложно было?

Я прислушался к себе.

— Не знаю.

— Адамиди — наша единственная надежда! Наш Оби-Ван! — Он рассмеялся, но, встретив мой взгляд, смолк. — Ты плох, брат. Похмелье? Сделаю рассылку — сокращённый день. У нас праздник! Адамиди снял целый этаж в «Калафе». Подъедешь?

Я попытался улыбнуться, чувствуя себя персонажем сказки про украденный смех.

— Думаю, да. Что он говорил при подписании?

— Так ты же был там.

— Голова… Не очень себя чувствую.

— Рассказал о планах. О перестановках. О тебе…

— Обо мне?

— Ты что? Ты же рулить новым филиалом будешь!

— Кем?

— Управляющим генеральным директором…

Он с подозрением посмотрел на меня. Даже тошнота отступила перед изумлением.

— Кирилл, посмотри на меня. Реально. Я изменился?

Тот окинул меня взглядом.

— Костюм мятый, глаза красные, парфюм странный. Всё как всегда. Что с тобой?

— Так… мысли вслух.

— Возьми отгул. Может, посттравматический синдром? К психологу сходи. Врачи что говорят?

— Всё в порядке.

— Вот именно. Ты — генеральный! Расслабься! У нас теперь бабло! Много бабла!

Его смех стал каким-то алчущим. Раньше он был другим.

Он ушёл, оставив меня наедине с ещё бо́льшими вопросами. Гендиректор — взятка. Плата за то, что заткнуло мне рот. Но зачем? Что он забрал?

В кармане завибрировал телефон. Непрочитанное письмо.

— Леся… — произнёс я вслух это имя, как заклинание. Как оберег от собственных мыслей.

"Здравствуй, Селен. Я очень рада, что ты написал! Как ты? Было бы странно тебе предлагать, всё-таки мы не знакомы… Но не хотел бы ты встретиться сегодня в «Угле» на Цветном в 18.00? Я работаю рядом и была бы рада. Надеюсь, ты в порядке.

п. с. Скажи — да! Скажи — да :)"

Я улыбнулся, увидев эту рожицу из скобки. Она была похожа на солнышко, выглянувшее из-за туч. И я, конечно, ответил: «Привет. Да, буду в назначенное время».

Кафе «Угол» встретило меня гулом голосов и запахом кофе. И вдруг по спине пробежали мурашки. Обстановка здесь до боли напоминала ту, другую, что когда-то разлетелась на десятки острых каменных осколков. Я внутренне собрался, сжался в комок, и на всякий случай скользнул взглядом по залу в поисках Сероглазой. Её не было. Я вздохнул с облегчением, сделал глоток минералки, поставил стакан на бумажную салфетку. Не хотелось признаваться себе, но я волновался, что Леся не придёт. Уже собирался заказать что-нибудь покрепче, бесцельно всматривался в размытые силуэты за окном, кредитной карточкой царапал столешницу под красное дерево — занятие дурацкое и бесполезное, чёртов столик, оказалось, был простым пластиком.

Но она пришла. Опоздала на несколько минут. Была в других, поношенных джинсах и клетчатом жакете, из-под которого выглядывала майка с каким-то неведомым роботом. Копна каштановых волос была заплетена в тугую, очень красивую косу. В ухе поблёскивали другие серьги — крошечные серебряные птички. Но в целом она оставалась той же, что и на фотографии. Той, которую я впервые увидел на экране телефона.

Испытывая неподдельную радость, я поднялся ей навстречу. Она, недолго думая, просто подошла, обняла меня, словно мы были старыми друзьями, и эти её лёгкие, уверенные движения неожиданно успокоили меня. Мысли об алкоголе растаяли, как дым.

— Привет, человек со странным именем! — сказала она, и глаза её смеялись.

— Привет, Леся, — ответил я, и её имя отозвалось внутри тёплой и светлой волной.

Мы проболтали целый час о самых простых вещах. Она расспрашивала обо всём на свете, а я, внезапно пленённый её низким, хрипловатым голосом, задавал самые незначащие вопросы… Но вместе с её ответами во мне прорастало что-то хорошее, какое-то тихое, светлое чувство, смывающее налипшую грязь Агримандара. Она жестикулировала, размахивала руками, и в какой-то момент я невольно перехватил её запястье. И наконец прочёл слова, вытатуированные там изящным почерком: «Et ego semper tecum» — «И я всегда с тобой» по-латыни. Она на секунду замерла, но не рассердилась, а широко улыбнулась.

— Да, было дело. Сделала… — сказала она, и птички-серёжки качнулись.

Она была совсем не похожа на Киру, эту девушку никогда бы не сделали женщиной Джеймса Бонда, но в тот момент я точно знал, что хочу, чтобы она стала моей. Во всех смыслах.

Она рассказала, что работает в маленьком IT-стартапе фронтенд-разработчиком, а по вечерам иногда взламывает почту и аккаунты своих одноклассников — «просто от нечего делать» — и тренируется в написании вирусов.

— Но зачем? — удивился я.

Леся пожала плечами.

— Не знаю. Потому что без нападения не будет и защиты. Это как хобби. Я не делаю ничего плохого, просто ищу их слабые места.

С ней было удивительно легко. Непосредственная, смешливая девушка, а её хриплый голос завораживал так, что я не выдержал и спросил, не поёт ли она блюз. В ответ Леся тихонько, чуть каркая, пропела куплет из песни Джорджа Эзры «Did You Hear the Rain?».

Мы вышли из кофейни, когда на город уже опустились синие прозрачные сумерки. Всюду сновали люди, но впервые за долгое время они не вызывали у меня раздражения. Увы, ровно до того момента, пока Сероглазая вновь не встала на моём пути.

— Опять ты! — вырвалось у меня громче, чем я думал.

Леся удивлённо на меня посмотрела.

— Что?

Я понял, что произнёс это вслух.

— Прости. По работе вспомнилось… — смущённо пробормотал я.

Это случилось, когда мы дошли до Екатерининского парка. Я сразу заметил стеклянную высотку, всю в синих огнях. Она возвышалась над домами точно на том месте, где когда-то, в другой жизни, как гнилой зуб, торчала серая многоэтажная заброшка. Как же это было давно…

— Леся, я ненадолго. Скоро вернусь, — сказал я.

В парке горели фонари, играла музыка, но главное — здесь было безопасно. Серая женщина уже миновала главный выход.

— Ты куда? — в её голосе послышалась лёгкая обида.

— Леся, посмотри туда, — я указал взглядом на Сероглазую. В голове мелькнула догадка. — Видишь?

— А что там? — она прищурилась. — Ничего особенного. Люди.

— Женщину в длинном сером балахоне?

— Женщину? Нет, не вижу. Где она?

— Да нет. Прости, неудачная шутка. Просто подожди меня здесь, пожалуйста, никуда не уходи. Я скоро.

— Точно вернёшься, человек со странным именем?

— Обещаю. Вернусь прямо сюда. Мне нужно решить одно дело.

В голове созрела мысль. А что, если Сероглазая появляется в те моменты, когда должно случиться что-то плохое? Что если этот серый огонь — она сама? И сейчас, как тогда с кофейней, она даёт мне шанс всё исправить.

Я бегом нагнал Сероглазую и шёл за ней, пока она не остановилась у входа в метро. Там она растворилась в толпе. Опасность, значит, была в подземке. Я быстро спустился в вестибюль, но её там не было. Постоял у эскалатора, прошёлся по залу — пусто. Пришлось подняться обратно.

И я не ошибся. Увидел её снова — она стояла напротив маленького газетного ларька. Он был такой тесный, что внутри едва помещался один человек. Мысль о бомбе ударила в виски молотом. Ларёк — рядом со станцией, значит, теракт… Без раздумий, я рывком дёрнул дверь. Она не была заперта. Я втиснулся внутрь, стал лихорадочно шарить по прилавку, заваленному журналами. Время от времени я оборачивался на Сероглазую. Она не двигалась, смотря на меня сквозь стекло. От её взгляда в голове начинало гудеть, а мир качался, словно на палубе корабля. Я продолжал перебирать пачки, хотя не понимал, что именно ищу и как может выглядеть взрывное устройство.

Всё это время продавщица — грузная женщина — визгливо твердила, что «сейча-ас» вызовет полицию. И делала это ровно до тех пор, пока со стороны улицы не донёсся нарастающий рёв мотора. Осознание пришло само — пора! Я вытолкал её из ларька, и она, исчерпав запас криков, только шумно ахнула: «Да что ж это происходит-то? Вы сумасшедший?».

Я оттолкнул её подальше. И буквально через мгновение на полном ходу в несчастный ларёк врезался белый грузовичок. Раздался оглушительный грохот. От киоска не осталось ничего, журналы и открытки разлетелись по всей площади. Что-то острое чиркнуло меня по виску.

Водитель просто не справился с управлением. Никакого теракта. Но это подтвердило догадку. Сероглазая… она была указателем. Она показывала, куда смотреть, чтобы успеть.

Я побежал обратно, в парк, надеясь, что Леся всё же дождалась меня. Хотя прошло куда больше времени, чем я думал. У входа её не было. Разумеется, кто станет ждать малознакомого человека, который, ничего не объяснив, умчался в неизвестном направлении?

Я постоял ещё немного в тщетной надежде и, не дождавшись, решил пересечь парк, чтобы сократить путь к дому. На плечи снова навалилась тяжёлая, знакомая усталость.

— Селен?!

Кто-то окликнул меня. Я обернулся.

— Наконец-то! Я уже весь парк исходила. Решила сюда свернуть. Что случилось? Куда ты исчез?

— Леся! Честно, я думал, ты уже ушла…

— Ушла-ушла. Уже собиралась, если честно. Постой-ка… повернись.

Она легонько коснулась моего виска.

— Это что? — она показала мне пальцы. На кончиках алела капелька крови.

— Не-не, ерунда, — я усмехнулся. Значит, не показалось. Какой-то осколок из того ларька оставил мне памятную царапину. — Там машина врезалась в киоск, я оказался рядом. Понимаешь, я совсем забыл… мне нужно было встретиться с одним старым другом. Очень срочно. Прости, я бежал как мог. Слишком запутанная история. Как я рад, что ты не ушла!

— Селен, но это кровь, — она снова дотронулась до виска. Я инстинктивно поморщился.

— Больно? Значит, всё-таки кровь. Ты приносишь несчастья, честное слово. Где ты появляешься, там постоянно что-то происходит.

Она подняла голову. Над нами синело чистое летнее небо, усеянное звёздами.

— Ох, надеюсь, сейчас на нас не свалится какая-нибудь комета.

— Не свалится, — я вспомнил её татуировку. — Потому что на самом деле всё наоборот. Et ego semper tecum. А значит, с тобой точно ничего плохого не случится.

Она рассмеялась.

— Знаешь, почему я осталась? Мы весь вечер болтали, а я даже не спросила, чем ты занимаешься. Наверняка какой-нибудь военврач или супергерой.

— С чего ты взяла?

— Не знаю. У тебя вид, будто ты вечно на адреналине. Шрам на лице. Решительный взгляд и уставшие глаза. Ты явно мало спишь.

— Тогда я тебя разочарую. Я обычный переводчик и по совместительству… — я едва не сорвался и не сказал: «исполнительный директор издательства». — … самый обычный кабинетный работник. Не высыпаюсь — это да, а шрам получил по глупости. Ничего героического.

— Но немного-то я угадала, — она снова улыбнулась. — Мне и не нужно ничего героического. Я уверена в одном — ты хороший человек.

«Тут ты ошибаешься, Леся. Я не хороший человек», — подумал я.

И вдруг, самому себе удивляясь, я рассказал ей всё. Всё как есть. Про «Унию», про Агримандар, про сомнения и страх. Словно передо мной был не просто симпатичный собеседник, а старый, проверенный друг, вроде Митьки.

Леся слушала очень внимательно, не перебивая и не улыбаясь. А потом сделала самое неожиданное. Обняла меня и с горячностью прошептала:

— Ненавижу я эту «Унию»! Чувствую, что это какая-то тупая, опасная секта. Типа сайентологов, только хуже. Гораздо хуже! Половина моих знакомых уже там, а вторая мечтает вступить. Не знаю почему, но у меня прямо нутром чувствуется — там что-то нечисто.

И я подумал, что готов благодарить все силы во вселенной за эту нашу с ней случайную встречу.

Потом я проводил её до самого подъезда, а вернувшись домой, уснул самым крепким и безмятежным сном за многие месяцы. Ровно до шести утра, когда зазвонил телефон. Я, продирая глаза, поднёс трубку к уху.

— Селен, привет. Знаю, что разбудила. Я тут ночью копалась в письмах одной своей знакомой, которая стала большой шишкой в этой твоей «Унии». Нашла кое-что интересное. Хочу показать. Могу я подъехать к тебе вечером?

Сна как не бывало. Разумеется, я сразу сказал ей свой адрес. И моё настроение взлетело до небес безо всякого кофе.

Чёрт, как же я был рад снова слышать её голос!

Глава 34. Леся

Новый день я встретил на взводе, будто в жилах играл не кровь, а шампанское. В офисе я оказался раньше всех. В коридорах висела звенящая, абсолютная тишина. Я сидел в кабинете и улыбался, как мальчишка, нашедший на берегу тайник с пиастрами. Я забыл про Адамиди, про Кирилла с его планами на филиал и уж тем более про Сероглазую. Мне была не важна причина, по которой она должна была прийти. Её могло и не быть вовсе. Главным был сам факт. И я подгонял время, мысленно толкая стрелки часов, чтобы эта встреча поскорее состоялась.

Я пропустил утреннюю планёрку, зашёл в переговорку только к десяти, когда все вопросы были уже решены. Впрочем, ничего важного я не упустил — Кирилл даже бровью не повёл, а значит, в общем рабочем потоке я был лишним винтиком. Я никогда не был фанатом корпоративной этики, моё участие в ней ограничивалось редким присутствием, а вечеринки я избегал до последнего. Неудивительно, что однажды Кирилл посетовал на моё «эгоистичное пренебрежение коллективом». Но сегодня был какой-то особо тихий день. Даже то, что коллеги перестали докучать мне, словно я свою роль в их жизни уже отыграл, делало этот день светлее и приятнее.

Под вечер, когда я дописывал статью, раздался стук. Не отрываясь от монитора, я пробурчал «войдите», обернулся и уткнулся взглядом в чёрное пятно. На пороге стояла фея из ирландских легенд — в чёрном платье, с медной гривой волос. Я засмотрелся беззастенчиво и бесстыдно.

— Селен, привет. — Леся подошла к столу, положила передо мной картонную папку. — Я тебя не отвлекаю? — Осмотрелась. — Ого! Да ты, оказывается, крутой. Целый свой кабинет. — Она рассмеялась, и комната будто наполнилась звоном валдайских колокольчиков. — Всем журналистам полагаются такие апартаменты?

— В нём меня и похоронят. По утрам он — моя одежда, днём — работа, а ночью — кровать. Но вряд ли это помещение достойно гордого имени «кабинет».

— Да брось, я бы всё отдала за такой. У нас полный бедлам, оупенспейс, мать его… Шум, гам, суета. Ты знаешь, как орут разработчики? Небоскрёбный мат. За минуту тишины тут можно полцарства отдать.

Я внезапно смутился, весь мой запас уверенности куда-то испарился. Я замешкался, спешно встал, уступая ей кресло. Посетители ко мне не ходили, других стульев не было.

— Какое-то событие? — кивнул я на её платье.

— Пф-ф-ф, нет. — Она усмехнулась. — Думаешь, девушки носят платья только по праздникам?

Я пожал плечами.

— Ну, наверное. — Вспомнил помощницу Кирилла — та щеголяла в платьях, пышных, будто из рок-н-ролльного клуба.

— Ладно. Олеся или Алеся?

— Что?

— Я так и не выяснил. Ты Олеся или Алеся?

— Не угадал. Ни то, ни другое. Представляешь, встретились два одиночества со странными именами. Я просто — Леся. По паспорту. От слова «лес». Мои родители тоже были… — она перешла на шёпот, — извращенцы. — И рассмеялась. — Как и твои.

Странное дело: мне дико захотелось её поцеловать. Но я не решился, застыв на месте, как мальчишка. К счастью, она разрушила неловкую паузу.

— Короче, смотри… — она достала из папки несколько распечаток. — Это в суде, если что… — ткнула пальцем в один лист, — …не прокатит. Незаконно. — Снова перешла на шёпот. — Я взломала почту подружки в ВэКа. Она уже лет пять в «Унии» зависает. — Говорить стала громче. — Там столько мути… Я даже не предполагала. Вот здесь, — её палец лег на одно из писем, — смотри, они отправляют запросы как «Глобальная интеграция» и финансируются из России аж до две тысячи тринадцатого. А затем… — палец пополз вниз, — смотри, «Глобальная интеграция» разделилась на «Г.У.И.Д.», о которой ни слуху ни духу, и па-а-а-даам! — на нашу любимую «Унию». Видишь, у новой конторы есть точки после букв, может, это аббревиатура. Хотя сейчас эти чёртовы точки лепят везде, даже для красоты. Так вот, в поисковиках про эту аббревиатуру — ноль, про «Глобальную интеграцию» — пара строк, зато про «Унию» — хоть экскаватором копай. Но фишка не в этом, а в том, что в письмах Наташки с самого начала значился один и тот же адрес «Глобальной интеграции».

— Погоди, ты хочешь сказать, она изначально вступила в другую организацию? Не в «Унию»?

— Наташка говорила, что вступила именно в «Унию», да ещё на конкурсной основе. Господи, ну скажи, бред же. Вступление в партию через экзамен! Смотри… Короче, в один момент её уволили, она в микрокредитах увязла, полный раздрай, никакой личной жизни. И всё это — буквально в один миг. Но это странно, ведь получается, она в тот момент уже была в «Глобальной интеграции». Но… через пару месяцев у неё — новая работа, долги закрыты, машина куплена, и даже мужик какой-то объявился…

Леся сделала ударение на последних словах.

— И главное — она сама изменилась. У неё появился вот здесь… — Леся провела пальцем по тыльной стороне своего предплечья, — Длинный тонкий шрам, как после подтяжки кожи, пластический, почти невидимый. Но Наташка всегда была худющей, и утягивать ей было нечего. Понимаешь, такие перемены не замечаешь, когда постоянно видишь человека. Жизнь как жизнь: то чёрная полоса, то белая. Но когда я открыла переписку… уж прости-прости, да, я письма читала… я увидела разительную перемену. Она стала писать по-другому, иначе общаться. Как одержимая. Заболела их идеологией. Заболела этой чёртовой «Унией»…

— Попала в секту, хочешь сказать?

— Нет. То есть не знаю. Чем больше думаю, тем больше кажется, что это не секта, а нечто глобальное, вроде религии или реальной утопии. Только здесь и сейчас. Нет причин для тревоги, и вроде бы у всех, кто в «Унии», всё о’кей. У Наташки — тем более. Многие отзываются в духе: «раньше было хреново, а теперь — зашибись». Похоже на признания завязавших наркоманов. Но это же хорошо, да? Если люди лечатся. Но там есть кое-что ещё. — Она поднесла листок к моим глазам. — Смотри, «Глобальной интеграцией» тогда рулил не Адамиди, а некто Степан Егорович Кречетов. Везде его подпись, инициалы. А теперь глянь сюда.

Она протянула другую распечатку.

— Кто ответил Наташке? Агримандар Адамиди. Но ты на его должность посмотри, — Леся оторвалась от бумаг и посмотрела на меня, — Он — амбассадор. То есть, грубо говоря, просто представитель. Рекламное лицо. А вот это письмо — уже после того, как Наташку повысили: Агримандар Адамиди — основатель и бессменный руководитель. Никакого Кречетова. Нигде. Понимаешь? Нет его. И судя по сети, никогда и не было. Его просто не существует. Или не существовало. Всё, что осталось, — упоминания в старых письмах. Я искала. Перерыла весь интернет. Нашла нескольких Степанов Егоровичей Кречетовых, но никто из них, судя по цифровой жизни, не связан ни с «Унией», ни с «Глобальной интеграцией», ни с таинственной «Г.У.И.Д.».

— Хочешь сказать, был человек, который основал «Унию», а потом просто испарился?

— Бинго!

Я кивнул.

— И что ты предлагаешь? В девяностые такое сплошь и рядом было. Люди пропадали бесследно. Скорее всего, здесь что-то похожее. Не верю, что Адамиди брезгует такими методами.

— Вполне. Нам бы подобраться поближе. Нужен человек из ближнего круга. Тот, кто в курсе всего. Влиятельный. Вот я и думаю — спросить у Наташки напрямую… Она там поднялась, и серьёзно.

— Нет. Нет-нет-нет. Нельзя. Это худшая идея. А если она спросит, откуда у тебя информация? Что ответишь? Что взломала её почту?

— Ну, я что-нибудь придумаю…

— Нет, так мы всё испортим. И концов не найдёшь. Такие вопросы бесследно не исчезают. Надо найти того, кто согласится помочь добровольно.

И меня внезапно осенило.

— Ну конечно! Кира же… Нам поможет Кира!

— Кира? А это кто?

— Это… — я вдруг замялся и впервые с ясностью осознал, что её имя не вызывало у меня ничего, кроме лёгкой тяжести на душе. — Моя бывшая одноклассница и, кажется, как ты говоришь, о-о-очень большая шишка в «Унии». Почти на самом верху.

— Погоди… — её глаза округлились. — Ты сейчас о Кире Баталовой? Кира Баталова — твоя одноклассница?

— Да. — я удивился. — Ты её знаешь?

— Нет, не лично… Но она же звезда, её все знают. Ого! Да у неё реальная власть. Ничего себе у тебя одноклассники. А сам-то ты кто, Селен Корионов? — Она шутливо толкнула меня локтем. Потом схватила за руку. — Она точно поможет? От неё обычно мурашки по коже. Она всегда такая холодная, красивая, властная… Но в одном ты прав: уж кто-кто, а Кира Баталова должна знать многое, она же личный помощник Адамиди. Ну, официально. А на деле — куда ближе ко всему…

Она посмотрела мне прямо в глаза.

— И ты правда можешь её вот так взять и о чём-то спросить? Откровенно? Круто тогда. Проблема отпадёт. Честно, я думала, у неё рота телохранителей и запись на приём на десять лет вперёд.

Она снова вернулась к распечаткам.

— Смотри, у меня тут где-то есть… Кира Баталова как-то приезжала к нам в офис и толкнула речь… Я тогда не обратила внимания, а сейчас вспомнила. Вот послушай: «…государство не может выполнять свои функции, и если не сделать сейчас пару шагов, не предоставить несколько шансов и не принести малых жертв, никто не начнёт «закручивать гайки». Мы должны их подтолкнуть. Сделать вид, что это «они», а не мы. Нам нужно нечто заметное, чтобы само государство изменилось. Чтобы всё вокруг изменилось… чтобы однажды государство обратилось «Унией». Справедливый мир, справедливый труд, где каждый займёт свою ячейку и исполнит свою функцию. Новая форма устройства, которая уже наступает на пятки прогнившему капитализму…»

Я слушал внимательно.

— Это лишь кусок, полная запись есть на Ютубе. Можешь сам глянуть. Там много всего. Про какие-то малые жертвы. Что каждый должен заплатить, чтобы получить, отдав свою малую цену. Что главное — польза человека для человека… У меня от всего этого, честно, дрожь по спине. Она пропагандирует какое-то общество высоких технологий, замешанное на жертвоприношении и дремучей архаике. Там столько откровенной попсы… но, чёрт возьми, это работает! Люди валом валят на их семинары, платят бешеные деньги, стоят в очередях, записываются на полгода вперёд. И я не понимаю — почему…

— И я не понимаю. Мы тоже в эту «Унию» вляпались по самые уши.

— Что, тоже закупили парочку семинаров для сотрудников?

— Хуже. Мы с недавних пор — официальное издательство Адамиди. Ты, между прочим, пришла в самый эпицентр мирового зла. — Я горько усмехнулся.

— В смысле?

Мне не хотелось об этом, но я не мог скрывать ни капли правды. И я рассказал. Всё, что произошло, включая тот момент, как Адамиди заставил меня подписать злополучный договор.

— Охренеть. Так что ему от тебя нужно?

Поразительно, но Леся не выказала и тени сомнения. Она приняла мои слова на веру безоговорочно, и я недоумевал — почему она мне так слепо доверяла?

— Сам не знаю. Ему нужна «точка» или «ось». Кто его знает, что это. Физическое тело? Головной таракан?

— Знаешь, давай от математики оттолкнёмся. Предположим, ось — это математическая ордината. Тогда у неё есть начало и конец, помнишь? Начало — это икс, конец — икс со штрихом. Значит, ему нужна точка отсчёта. Растр. То, что выстраивается в общую линию или рисунок.

— Да уж, ты, как все айтишники, сразу в математику. — Я улыбнулся. — Я бы на твоём месте просто не поверил и вызвал санитаров. — Поймал её взгляд. — Удивительно, почему ты мне веришь? Я же несу околесицу.

— Наверное, потому, что я неплохо разбираюсь в людях. Ты думаешь, я не знаю, что Адамиди — не благодетель? Знала и без тебя. Меня смущает одно: ему не нужна власть. Они там, в «Унии», будто играют. Словно наше общество — это большая игра. — Она задумалась. — Знаешь что, Селен? Давай начнём с интернета. Я ещё раз прошерстю письма Наташки… и, может, попробую взломать ящик этой Киры… Дай её мыло.

— О-хо-хо, смелая женщина, даже не думай с этим связываться. Нет. Ни в коем случае! Я тебе запрещаю. — Я забрал у неё из рук бумаги, схватил её за запястье. — Не лезь туда. Я сам разберусь. — Мои слова прозвучали слишком резко, и я попытался смягчить их. — Леся, я поделился с тобой, но это не значит, что нужно бросаться в бой сломя голову. Я всё узнаю сам. Не принимай необдуманных решений, ладно? — Я тут же почувствовал себя последним подлецом и осёкся. — Нет, я не то имел в виду. Просто… все шаги согласуй со мной. Не рискуй. У меня больше возможностей, а ты… пожалуйста, не рискуй собой. Они не стоят такого риска. Леся, они не стоят этого.

С того самого дня мы с Лесей много месяцев пытались найти хоть какую-то зацепку и искали Кречетова по всему интернету. Но всё было тщетно. Его и впрямь будто никогда не существовало.

Леся взломала аккаунт своей подруги в соцсети, и там, наконец, поиски дали результат — мы нашли старый адрес «Глобальной интеграции». Но пока мы остановились на том, что нужно во что бы то ни стало поговорить с Кирой.

Время этих поисков помогло мне понять, что же именно отнял у меня Адамиди. Самое главное. Мой собственный выбор. С той самой минуты, как я поставил подпись под договором, во мне поселилась странная, необъяснимая покорность. Я не мог ослушаться Агримандара. Не мог не подчиниться. Не мог отказаться от выбора, который он мне предлагал. Убивать. Пусть и не своими руками. Но всё равно… Я стал его палачом. Было ли это той самой «точкой», о которой он твердил, я не знал. Но теперь я подчинялся и убивал. Каждый раз я пытался сопротивляться приказам, искал лазейку, чтобы отказаться, но всякий раз, к собственному ужасу, соглашался и выбирал ему новую жертву.

Для наблюдения он приставил ко мне помощницу. Тихая женщина, похожая на строгую школьную учительницу из анекдотов. Но она оказалась милой, исполнительной, мягкой, и поначалу не вызывала никаких подозрений. Лишь позже я догадался, что в её обязанности входило составлять еженедельные отчёты о моей работе.

А я выбирал. Всё внутри восставало и кричало, но каждый приказ исполнялся. Я даже думал какое-то время, что «точка» — это и есть слепое повиновение. Но ошибался. Точка – это выбор. Я мог делать что угодно, но отказаться от выбора следующей жертвы – не мог. Агримандар всегда ставил меня перед жестокой дилеммой: забрать одну жизнь или две, обменять одного человека на другого или забрать обоих, убить сегодня или через неделю… Грязь и чёрная мгла. Вот и всё, что оставалось мне. И каждый раз, довольный собой, он выходил из кабинета, оставляя меня наедине с этой всепоглощающей чернотой.

Адамиди методично разрушал во мне всё человеческое и питался этим. С ним что-то происходило, когда я называл имя очередной жертвы. Насыщение. Удовольствие. Глаза его, под радужной плёнкой, гасли, и он становился спокоен. Его силы восстанавливались, и какое-то время он жил, как обычный человек. Добрым пастырем своих овец. Поднимая во мне волну протеста, которая неизменно разбивалась о чью-то смерть, он получал энергию для существования. Вот она и была – «точка». Растры, что выкладывали его линию здесь, среди нас.

Я, разумеется, сопротивлялся поначалу. Но чем яростнее было сопротивление, тем мучительнее становился выбор и тем сытнее выходил Агримандар. А уже через полгода я перестал различать добро и зло и, сомневаясь в самом себе, больше не дёргался.

— Если ты думаешь, Селен, что тебе удастся уйти, — ты ошибаешься. Более сильные личности не могли мне противостоять, а такой слабак, как ты, и вовсе лёгкая добыча. Знаешь, заполучить тебя было так просто, что даже я удивился. Думал, будешь биться, как они все, а ты сдался, словно жалкий сосунок. О, я прочёл тебя как раскрытую книгу ещё в том ресторане. Такие, как ты, — очень удобная пища. Чистая и полностью прожаренная.

Я задыхался от ненависти, а он лишь усмехался моим мукам.

— Я не буду больше выбирать… — выдохнул я, хотя отлично понимал, что выбора у меня уже не оставалось.

— Тоже мне оригинал. Ты не исключение, осознай это. Если, конечно, это облегчит твою участь.

— Но зачем? Почему это я должен решать, кого тебе поглотить? Почему я выбираю за тебя?

Но Агримандар всякий раз говорил со мной, как с несмышлёным ребёнком.

— Ты и не должен подчиняться. Твоё сопротивление даёт мне куда больше. Сопротивляйся сильнее. Люди… вы очень предсказуемы. Совсем перестали прилагать усилия. Разучились по-настоящему воевать, по-настоящему ненавидеть, перестали чувствовать сильно. Прекратили жертвоприношения. Как вы с таким подходом стали вершиной эволюции?

— Тогда почему ты хочешь стать одним из нас? Оставайся тем, кто ты есть. Откуда ты вообще здесь взялся?..

Агримандар навис надо мной. Оскалился. Он не был похож на злодеев из кино, не хохотал громогласно и не сыпал красноречивыми угрозами. Чаще он говорил тихо, иногда усмехался или недоумевал, но существовал при этом в иной плоскости, в стороне от нашего мира.

Я чувствовал это. Он изо всех сил старался быть человеком, но движения выдавали в нём иное существо — плавные, величавые, подавляющие. А когда он говорил, его голос закручивал всё нутро в тугую спираль. Нестабильный, вибрирующий между мирами. Существо. Тень. Широкоплечий.

— Я пришёл, потому что сам этого захотел.

От этих слов готов был сдаться окончательно. Он давил, чтобы насытиться. Чем именно он питался в такие моменты, я не понимал. Казалось, он пожирал нечто эфемерное. Смерть. Он питался самой смертью. Бог, впитывающий не жертву, а act жертвоприношения. Который заставлял выбирать из двух зол, среди которых не было меньшего.

Убить одного или двоих, ребёнка или мать, старика или юнца… Неважно. Выбор всегда один — одна жизнь за другую. Не больше, не меньше. Выбор без выбора. Моя настоящая должность. Шеф-повар потустороннего существа.

Каждая наша встреча заканчивалась одинаково. Я сопротивлялся, он усмехался и забирал своё. Лишь однажды мне удалось вывести его из себя, осмелившись задать вопрос, на который у него не было готового ответа.

— Что ты сделал с Кречетовым? С настоящим основателем «Глобальной интеграции»?

Пахнуло подвалом и мокрой листвой. Адамиди молчал. Впервые он ничего не ответил, лишь молниеносно приблизился, навис, вцепился мне в плечо, сжал пальцы и тихо зарычал. Он вышел из себя, и впервые за всё время мне удалось это увидеть. Я уловил его слабость, пусть всего на минуту. Агримандар был уязвим.

В тот день он ушёл, не дав новых поручений. А я понял: нам нужна Кира. Только она могла знать все тайны компании и, возможно, историю Кречетова.

В тот же день, едва появилась Леся, я сообщил ей:

— Сегодня есть шанс встретиться с Кирой.

Леся удивлённо посмотрела на меня. Я протянул ей билеты.

— Два ВИП-места. Лучшие в зале. Будь готова. Театр на Остоженке. В девять. В стоимость входит встреча с организаторами. Кира — среди них. Адамиди не будет. Она только вернулась из Европы и сразу за новые проекты. Видно, деньги нужны. Лучшего шанса не будет. — Я усмехнулся. — Очень удобно. Даже причин выдумывать не надо.

— Но там будет толпа. Вряд ли удастся остаться с ней наедине.

— Так это даже лучше. Чем больше людей, тем меньше шансов у неё увильнуть. Под вспышками камер она не сможет вести себя… неподобающе. Понимаешь?

— Если честно, не очень.

— Ты её не знаешь. Сохранить лицо перед публикой — её главный конёк. Поэтому она будет вынуждена ответить. Иначе все увидят. На месте разберёмся, что делать дальше.

— Ты ей доверяешь?

— Она эгоистка, но умна. Думаю…

Доверял ли я Кире, как прежде? Однозначно — нет. Но я понимал, что сама по себе она не была злом.

— Она карьеристка, и по старой памяти может поделиться информацией.

— Ладно. Я ей не верю. Все знаменитости — лицедеи. Но я верю тебе. И у меня кое-что есть. — Леся глубоко вздохнула. — Кажется, я нашла Кречетова. Мне в библиотеке попался старый телефонный справочник. Представь, отдали насовсем. — Она коротко рассмеялась. — Ну, я ради интереса решила поискать однофамильцев. Мало ли… Как в детстве. Нашлось аж восемнадцать человек. Ладно, думаю. Решила проверить всех. Кого-то через сеть, кого-то по телефону. Выяснилось, семеро уже умерли. Трое сменили город. Двое слишком молоды, чтобы десять лет назад основать «Интеграцию». Осталось шестеро. Все живы-здоровы, возраст подходит. Правда, только один рассказал о себе, остальные молчали. Мне даже пришлось схитрить, представиться соцработником, чтобы узнать возраст. Короче, у нас есть пять человек, и любой из них может быть тем самым Кречетовым. Если, конечно, он не среди тех семерых, что умерли.

Она посмотрела мне прямо в глаза.

— Я понимаю, это иголка в стоге сена. Вернее, в миллионе стогов. Но это хоть какая-то зацепка. Да?

Господи, какая же она была умница. Она действовала, пока я сидел сложа руки.

— Ты — умница! Кречетов — действительно наша цель. Адамиди сам это почти подтвердил. Я как-то спросил о нём…

Леся удивлённо подняла брови.

— И по реакции понял, что он не хочет этих разговоров. Так что наша задача — найти Кречетова, если он жив. А кто нам поможет? Тот, кто наведёт прицел. Кира. Она единственная, кто укажет направление. Поехали. К девяти надо быть на Остоженке. Это наш шанс поймать её без Адамиди.

А сам подумал, что Кира добилась своего. За один её автограф люди платили сумму, равную средней московской зарплате.

На машине издательства (своей у меня так и не было) тем же вечером мы въехали в распахнутые ворота двухэтажного особняка. Лобовое стекло сразу ослепили прожектора, отблески огней заплясали на стёклах, заставляя жмуриться, расцвечивая всё в зелёно-голубые цвета «Унии».

Следом подъезжали другие машины — дорогие внедорожники, седаны, даже лимузин. Из них выходил московский бомонд. Шикарные женщины в вечерних платьях, холёные мужчины в костюмах. Знаменитости, кинозвёзды, политики, телеведущие, блогеры — все, у кого были статус и деньги. Среди этой звёздной суеты, как воробьи меж важных голубей, сновали репортёры, наводя объективы на гостей. То и дело слышался стрёкот затворов и слепили вспышки. От них я снова щурился и ускорял шаг.

Наши места оказались удачными. Вся сцена была как на ладони. Кира стояла там, словно ангел всего изящного и яростного, что только было на Земле в тот вечер. В длинном облегающем платье цвета крови, с волосами, что светились под софитами. Вся её тонкая, хрупкая фигура казалась очерченной светящимся контуром. Но голос, громкий и властный, нёс совсем иной свет — ослепляющий и беспощадный. Перемены. Революция. Перелом. Она, убеждая в своей правоте, заканчивала речь томным, глубоким вздохом. И люди в зале, словно заворожённые, вздыхали вместе с ней, ловя каждое слово. Как бандерлоги перед Каа.

Позади хлопали, а я думал, как много людей погрязло в этой чёртовой «Унии», добровольно отдавая силы и деньги за билет в один конец по дороге в ад. В конце её выступления, когда зазвучал гимн «Унии» — торжественное соединение электроники и струнных, — я решил, что окончательно свихнулся. По залу разносился эпический саундтрек к несуществующему блокбастеру. «Во имя Унии мы сделаем, что должно. От капли крови — прорастает мощно. Лишь только сила, что всего дороже. Вот имя жизни, жизнь свою положит…». А когда музыка стихла, раздались выкрики: «Уния — наша сила!». И эти крики подхватили за каждым столом.

Леся дёрнула меня за рукав. Приходилось щуриться: голубой прожектор бил в лицо, слепил и обезоруживал. Я всё же открыл глаза и поначалу не понял — нас окружали не люди, а некая податливая масса, словно растопленный этими лучами пластилин. И если каждый из них когда-то был своей собственной осью, то давно уже изогнулся, подчинившись чужой воле.

— Господи, ты только посмотри, что тут творится, — растерянно прошептала Леся. — Когда «Уния» успела заполучить всех этих людей? Чего они здесь ищут? Они и так преуспели. И богаты. И влиятельны. Зачем им Адамиди? Ещё больше денег? Ещё больше власти? Эффектное зрелище? Неужели им всего этого мало?

— Не знаю. Массовый гипноз, что ли? Самому Адамиди, я уверен, деньги не нужны. Поверь, он не дьявол и не скупает души. Всё проще. Он забирает волю. Но не уничтожает её, нет, даже поощряет, ведь чем больше желаний, тем сильнее он становится. Мне кажется, наши мечты питают его в тот миг, когда он их исполняет. С ним происходит что-то… незримое. Он предлагает всем выбор, но выбора на самом деле нет.

— А может, Селен, дело не в желаниях, а в возможностях этих людей? Он хочет забрать их положение? Если не деньги, значит, их влияние. Они его… чёртовы послы и проповедники. И если он забрал твою волю, то же самое он проделывает и с ними?

— Я и сам об этом думаю… Так, хватит, болтушка. Готовься, сейчас двинемся за ними. Я кивнул на соседний стол. — Давай пообщаемся с Кирой. И знаешь что? Я попробую один. Отойди, улыбайся и делай вид, что мы не знакомы, ладно? Не рискуй. Доверься. Леся молча кивнула. Кира выглядела измождённой. Волосы, стянутые в высокий хвост, искрились под софитами, но глаза выдавали всё. Запредельная усталость. Воспалённые, красные, исступлённые. Будто она стояла на самом краю. По её щеке скатилась капля пота, и толпа обожателей не могла скрыть её внутреннего надлома. Они, как стайка назойливых мотыльков, кружили вокруг, а Кира в своём изнеможении уже не видела их, машинально раздавая автографы, кивая и монотонно твердя: «Спасибо, мне очень приятно, спасибо…». Когда я приблизился, она автоматически протянула руку за очередной открыткой.

— Кира, ты выглядишь уставшей… Она удивлённо подняла глаза. Мелькнул испуг — она всегда часто моргала в такие мгновения, — но тут же взяла себя в руки. — Боже… Это ты? Что ты здесь делаешь? Я отметил, что даже смертельно усталая, она была ослепительна. Взглядом отыскал Лесю. Та стояла у бара с бокалом шампанского в руке. Мы ненадолго встретились глазами.

— Селен, зачем ты пришёл? Ты подписал договор. Вот и живи себе, получай дивиденды. Что тебе ещё от меня нужно? — Ничего не меняется, сразу к делу. Деловая, как всегда, — сказал я и с удивлением поймал себя на том, что руки не дрожат, а сердце не колотится. — Что ж, давай, так к делу. — Только не говори, что передумал и хочешь в «Унию»… — Если я когда-нибудь вступлю в вашу «Унию», Кира, я в ту же секунду перережу себе вены. Нет. Я пришёл за ответом. Скажи, что такое ГУИД? И что такое Глобальная интеграция? Глаза её расширились, в них читалась растерянность. — Кто такой Кречетов? — не унимался я. — Господи… Откуда ты… Снова частое моргание, и снова она взяла себя в руки. — С чего ты взял, что я обязана тебе отвечать? Особенно после того, что ты натворил. Почему я вообще должна с тобой разговаривать?

— Погоди, что я натворил? — я опешил. — Что случилось? Тебя запугали? Это Адамиди? Ответь, и я уйду. Обещаю. Она вздохнула. Мне почудилась в нём жалость. — ГУИД… Это ВИП-зона. Как этот зал, как все эти люди. Тебе туда не попасть, Селен, как ни старайся. Адамиди и так тебя продвинул. Но нет. Для тебя там пути нет. Она замолчала, подбирая слова. — Ты здесь чужак. Не понимаю, зачем ты вообще сдался Адамиди. — в её голосе звенели горечь и злоба. — Тебе среди нас не место. У тебя другое положение. Вот в нём и оставайся. Не пытайся взлететь выше. Ты не птица. Доживай свой век и не лезь, куда не звали. И не надо меня спасать. Это мой выбор. «Уния» — не зло. И ты ошибаешься, считая Адамиди этаким голливудским злодеем… Мне вообще всё равно, что ты о нём думаешь. Но он велик настолько, что тебе не понять. И знаешь что? Да, человека нужно лишить выбора, чтобы он перестал ошибаться. Ошибочный выбор губит. Чтобы спасти, нужно уметь предвидеть. А ты не умеешь.

— Но принудить к счастью силой нельзя. — Я не об этом. Когда у человека инфаркт, его спасает врач, не спрашивая разрешения. Он просто действует. Адамиди — врач. Ты просто не понимаешь, вот и мыслишь шаблонами. Раз богат — значит, злой, раз лишает выбора — злой, раз решает за других — однозначно злой. Но ты заблуждаешься. — Что такое «точка»? — Это человек, который… Постой, откуда тебе это известно? — Она напряглась ещё сильнее. Заморгала и, едва сдерживая крик, отшатнулась. — Хватит, Селен, твоё время вышло. ВИП-билет даёт право всего на пятнадцать минут. А мы говорим уже все двадцать.

— Я уйду. Скажи, где Кречетов? Он жив? — я старался говорить спокойно. Схватил её руку — пальцы были напряжённые и ледяные. — Да… Жив. — Кира, где он? Скажи, где он? В Москве? — до меня вдруг дошло. — Кира… Он и есть «точка»? Кто он? — Охрана! — Кира закрыла глаза и, не сдерживаясь больше, закричала. — Охрана! Он опасен! Уберите его! Через мгновение я уже лежал лицом в пол, кто-то давил коленом на спину, а чьи-то цепкие руки скрутили мне за спиной запястья. Меня рывком подняли и вытолкали на улицу. Краем глаза я увидел, как Леся бросилась следом.

Уже в машине она, стараясь оттереть пыль с моей куртки, спросила: — Ну что, удалось побеседовать по душам? Результат, я смотрю, налицо. О, не отвечай. Я всё видела. Из тебя сыщик, конечно… — она усмехнулась. — Ты её всё ещё любишь? Ещё полгода назад я бы, не задумываясь, сказал «да». Но сейчас эта неидеальная девчонка рядом делала меня куда более цельным. Может быть, вместе с той самой «точкой» выбора Адамиди забрал и мою слепую одержимость Кирой? Я улыбнулся. Надеялся, что улыбка вышла не хищной. — Нет. Точно нет. С чего бы? Наступило то самое время, которое всё расставляет по своим местам. — Ну, так куда едем? — Ко мне? — она поймала мой взгляд и не отвела своих. И я понял, что именно этого и стоило ждать. Как понял и то, ради чего можно пожертвовать даже антидаром.

Глава 35. Пища не задаёт вопросов

С той поры как Леся осталась со мной, силы стали покидать меня. Жизнь проходила мимо, и время текло сквозь пальцы, ускользая в какую-то неведомую щель. Мы с Лесей пребывали в растерянности и не знали, с чего начать поиски. Мы исходили вдоль и поперёк весь Интернет, но не нашли ничего.

Леся, даже с её удивительным умением плавать в сетевых глубинах, часами просиживала после работы. Но и она ничего не накопала. Словно никакого Кречетова и не существовало на свете. Она злилась и расстраивалась, а я просто держал её за руку, обнимал, ждал, когда она, свернувшись калачиком, уснёт у меня на плече.

А вокруг наших бесплодных попыток происходили большие перемены. Наше издательство поднялось в рейтинге, и мы перебрались в новую зеркальную высотку в Москва-Сити. Почти такую же, какую занимала «Уния».

Все здания Адамиди походили друг на друга — стеклянные стеллы высотой до облаков. Он был приверженцем этих блестящих, технологичных форм — зеркало и белый мрамор. Они отражали суть его идей: единение и отсутствие выбора.

Оба здания стояли рядом, и я иногда наведывался в «Унию», надеясь переговорить с Кирой. Но её никогда не было на месте. Пару раз я ездил к старому офису «Глобальной интеграции». Заброшенная территория хранила молчание. Только серые панельные многоэтажки стояли чуть поодаль, напоминая о старой пустоши у парка ЦДСА. В последний раз я заметил у старого серого здания новую строительную технику. Значит, и этот клочок прошлого скоро сровняют с землёй под очередной небоскрёб Адамиди.

Он любил большие пространства. Вместо кабинета мне выделили целый этаж в новой высотке, а вместо маленькой квартирки — апартаменты в Башне Федерация. Если офис выбирать не приходилось, то с переездом я решил повременить. К тому же Адамиди превратил меня из простого переводчика в своё доверенное лицо. Теперь передо мной открывались любые двери, для меня не существовало запретов. Только желаний у меня не было. Мне было всё равно. Благосклонность босса обычно расцветала в те дни, когда приходило время новой «жертвы». В эти дни я напивался, а Агримандар, наоборот, веселел и набирался сил до следующего раза.

И вот, когда я уже почти сдался, Леся натолкнула на мысль: Кречетов, если жив, всегда должен был быть рядом с Адамиди. Так же, как и я. Возможно, Агримандар использовал его, как использует меня.

— Можно пойти от противного, — сказала Леся. — Спрятанное часто лежит на самом виду.

Я согласился.

К тому времени Адамиди всё отчётливее проявлялся в нашем мире. Держался уверенней, и нечеловеческой силы у него прибавилось. Его голос по-прежнему заливал душу липкой грязью, а внутренности норовили выпрыгнуть из горла. Но он обретал человеческие черты. Его бездушные чёрные глаза покрывались бензиновой плёнкой лишь в гневе, а гневался он всё реже. Трансформация подходила к концу, влияние его росло. И возможно, в этом ему помогал не только я.

Так, может, Леся права? И Адамиди держит под боком ещё одного человека. Ведь правило «прячь на самом видном месте» ещё никто не отменял.

Сначала я искал среди высокопоставленных болванчиков, исполнявших любое повеление Адамиди. Долго был убеждён, что Кречетов — в верхушке правления.

Но нашёл его в неожиданном месте.

Однажды после перерыва я столкнулся в «Унии» с Сероглазой. Я зашёл туда с отчётом и, решив проследить за женщиной-вестницей, пошёл за ней по длинному коридору. Она резко свернула за угол и скрылась в дверях технической каморки. Я вошёл следом, но никого не обнаружил. Лишь тёмная комнатушка с уборочным инвентарём. Прождав у двери около часа, я ушёл. Но с того дня стал часто наведываться в «Унию» в надежде на новую встречу. Мои отчёты стали добровольными и частыми.

В последний раз я задержался в «Унии» подольше.

Сероглазая появилась снова и замерла у каморки. Неподвижно. Ни одна складка на её платье не шелохнулась. Стояла у двери, опустив глаза в пол, будто всматриваясь в мраморные узоры.

В тот день я впервые подошёл так близко, что мог бы дотронуться, хвати бы смелости. Она казалась абсолютно реальной.

Я не смог пересилить себя. Протянул руку… Но мне помешал старик-уборщик. Он выкатил свою тележку с вёдрами и тряпками, впился взглядом в Сероглазую, его скрючило, и он осел на пол. И остался лежать, будто она приказала ему это сделать.

Сероглазая на сей раз не ушла в каморку. Замерла рядом, глядя на старика сверху вниз.

Я опустился рядом, нащупал пульс. Человек дышал. Стук-два стука. Стук-два стука. Лицо его побагровело. Он тяжело дышал, но открыл глаза и сделал сиплый, протяжный вдох. Я посмотрел на Сероглазую.

«Ну же! Что ты хочешь сказать?»

Она молча указала на старика. Я даже ощупал его карманы в поисках оружия, но ничего не нашёл. Сероглазая присела рядом, укутав колени в серую тогу, и вдруг поцеловала старика в губы, как целуют только влюблённые. Затем положила ладони ему на лоб, повернулась ко мне и кивнула.

— Что? Что это значит? Постой! Это он? Господи, это он?

Сероглазая снова поцеловала уборщика.

— Уборщик… Это — Кречетов? Но почему?

Но она больше не смотрела на меня. Не отводила глаз от него.

— Основатель? Он же был молодым… Сколько ж ему лет…

Старик сипло втянул воздух, моргнул, уставился на меня.

— Откуда… Меня нет… Не было… Он позаботился… — тихо сипел уборщик. — Ты влип… Я знаю… Она сказала… Стал донором. А я думал, откуда у него силы… Он бессмертен… Значит, ты… — Старик вцепился в мою руку скрюченными пальцами. — Уходи… Умри сам… Иначе станешь таким, как я… Он забрал мою идею, извратил… заставлял людей убивать… себя… своих детей… приносили в жертвы друг друга… до сих пор приносят… скоро он окончательно обратится… Главное — не подписывай ничего! Не заключай договоров… Не давай ему дара. Не проси, не желай… Не обменивай.

Он говорил так тихо, что я наклонился к самым его губам.

— Дара?

— Не отдавай ему дара. Не отдавай собственный выбор.

— Что такое «точки»?

— Беги, глупец! Раньше он называл нас пищей… Я не первый… Он приходил… Но я отдал ему силы, и он решил остаться. Я сам вызвал его. Думал, он поможет… Моему делу жизни. И он был благосклонен… Пока я не открыл дверь, которую открывать было нельзя… Привёл его в этот мир… Это моя вина! Я отдал ему силы. Свою идею в обмен на восхождение. Он одарил меня… и всё забрал. Заставлял выбирать... Лишил права жить… — Лицо старика расслабилось, но вены на висках вздулись. — Я отдавал ему силы. И до сих пор отдаю… Удивлялся, видя его помолодевшим… Он высосал из меня всё. А я гадал, откуда новые силы… Он перестал мне служить… сам стал хозяином… Захотел стать человеком, чтобы иметь выбор… Мстит кому-то… он говорил… я не помню… он забрал память… не дал мне дожить… Я не так стар, как ты думаешь…

Старик тяжело вздохнул, посмотрел на Сероглазую.

— О, милая. Ты со мной. Конечно, ты вернулась. Ведь только точки могут следовать за тобой. Милая Эрзи. Эрзули. Как давно я тебя не видел… Со вчерашнего дня…

Я проследил за его взглядом. Сероглазая улыбалась ему. Так улыбаются матери детям или влюблённые женщины.

Потом старик закрыл глаза, и лицо его разгладилось. Сероглазая молча поднялась и, не оглядываясь, скрылась в темноте каморки.

Я подумал, что уборщик умер, но снова услышал шёпот.

— Живи один, парень… Он отберёт у тебя всё… Не впускай никого. Он обменяет их. Он познал выбор… свободу… и не отдаст её… Сейчас он мстит тому, кто лишил его сил. Не давал путешествовать… Другой помогает… но его здесь нет. А со мной была моя Эрзи… Эрзули… Она — доброта. Она предупреждала, что к Ангра-Майнью нельзя обращаться. Нельзя заключать сделок. А я не слушал. Хотел стать сильнее… Чтобы быть с ней. Юнец… Но Ангра нестабилен. Я с ним связан. Моя особенность… была… я мог общаться с другими… Эти силы… они живут далеко… рождаются и умирают… Дар Ангра… вот что он мне дал. Агри. Он говорил — Агри. Агри-ама-дар… Это не имя. Это суть… Он даёт и забирает.

Из сбивчивого рассказа, из обрывков странных имён, я понял: много лет назад он призвал существо из иного мира. В обмен на помощь чужак начал расти, питаясь желаниями и человеческим выбором. Меняя желания на исполнение, он забрал фамилию первого принесённого в жертву, заместителя Кречетова — Давида Адамиди…

Я слушал старика, пока не приехала скорая. Позже узнал, что уборщик выжил. Сердечный приступ. Адамиди в тот вечер, в прямом эфире, на глазах у тысяч телезрителей прервал интервью и помчался в больницу. Прежняя точка угасла. Агримандар вкусил новый источник питания.

В тот вечер я добрался до дома настолько ошеломлённый, что, впервые за долгое время, не чувствуя привычной апатии ко всему на свете, уснул сразу и без кошмаров. Чтобы утром наконец-то принимать решения.

Но утром не вернулась Леся.

Я прождал её всю ночь, а на рассвете поднял звонками всех наших знакомых. Не понимая, за что хвататься, в отчаянии перерыл всю квартиру. И когда уже собирался звонить в полицию, взгляд мой упал на клочок бумаги, валявшийся на полу под изголовьем кровати. Проклятый листок из жёсткого телефонного справочника. Я схватил его, развернул. Чёрным маркером через всю страницу — размашистые, чужие буквы. Я понятия не имел, кто их вывел, но точно не Леся. Её почерк — мелкий, торопливый, почти врачебный, — я знал наизусть.

«Старое здание «Глобальной интеграции». Один, разумеется».

Разумеется, один. Полиция, даже если бы я сумел до них дозвониться всеми правдами и неправдами, никогда не встала бы на мою сторону. Агримандар Адамиди был для них непогрешим и недосягаем. Поэтому, простояв в пробке минут сорок, я бросил машину на перехватывающей парковке и пустился бегом вниз, в метро.

Высокое трёхэтажное здание из потускневшего кирпича, с видом на промзону, когда-то служило пожарной частью. А теперь превратилось в мешанину старых пристроек с множеством дверей. Рядом шумела дорога, а чуть поодаль разворачивалась стройка. На ближайшей стоянке, разумеется, не было ни единой машины. Я даже подумал, сжавшись внутри, что, возможно, уже опоздал. Сердце колотилось, и я не знал, что на этот раз задумал Адамиди. Но чуял — что-то нехорошее. У меня холодели пальцы от одной мысли, что Леся теперь у него в заложницах.

Всего три подъезда. На дверях — я обошёл их все — намертво прилепились обветшалые вывески. Я тряс ручку за ручкой, но за ними скрывалась лишь густая, тёмная тишина. Я набирал номер Адамиди, телефон становился скользким от вспотевших ладоней, но в ответ звучали лишь предательские гудки. С полчаса я бродил по пустым коридорам, пока наконец не нашёл то, что искал. Дёрнул ручку рассохшейся двери, всю в облупленной коричневой краске, — она поддалась, и я услышал знакомый низкий бас.

Минуя коридор, я оказался в узкой комнате со светлыми стенами. На одной висела единственная картина в тонкой рамке — какая-то репродукция южного городка. У окна, наглухо заколоченного досками, стоял токарный стол и грязный пластиковый стул. На нём сидела Леся. Она подняла на меня заплаканные глаза.

Вздох облегчения вырвался у нас одновременно.

Позади неё возвышался Адамиди, а поодаль — трое его охранников. Глаза Леси, обращённые ко мне, придали сил, и сердце из висков вернулось на место. По крайней мере, она была цела. И не нужно было быть Шерлоком, чтобы понять: она была приманкой.

— Отпусти её, — сказал я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я чувствовал себя внутри.

Адамиди лишь усмехнулся. На его лице отразилась какая-то деланная благожелательность.

— Что-то ты слишком долго. Место, конечно, старое. Легко запутаться в этих дверях… Разумеется, она мне не нужна. Не трону ни единого волоса, кажется, так у вас говорят?

В голосе его слышалась странная вибрация, он положил свою огромную ладонь Лесе на шею, будто стараясь успокоить. А она сжалась, закусила губу, и по её щекам снова покатились слёзы.

— Селен… прости… Они вошли сразу за мной. Я ничего не успела…

Я сделал шаг вперёд, прекрасно зная, что Адамиди не может сделать со мной ничего. В этом было всё моё преимущество. Он сам вложил козыри мне в руку, и, заставляя выбирать среди новых жертв, всегда следил, чтобы ни один волос не упал с моей головы.

— Лес… всё хорошо. Не плачь. Я же здесь. Всё уже хорошо. Ты только не бойся.

— Глупый человек, — раздался над её головой голос Адамиди. — Глупая женщина. Ну, разумеется, он пришёл. Связность пар. Он не мог оставить тебя одну в лапах чудовища. Ты ведь правда так считаешь, Селен? Что я чудовище? — Адамиди говорил своим самым спокойным, бархатным голосом, но я-то знал, что это обман. Этим голосом при должном нажиме он мог бы расколоть стёкла во всём этом здании.

— Отпусти её. Кречетова нашёл я. Она ни при чём.

— Я же сказал. Ты глухой? Разумеется, отпущу. — Он усмехнулся, и смешок его был мягким, будто он и вправду сожалел о происходящем. — Её смерть бесполезна. Она лишь ослабит тебя. А мне это ничего не даст. Стоит ли тратить время?

— Тогда отпускай. Я пришёл. Говори.

— Слова истинного эгоиста. Так ли уж ты отличаешься от других, Селен? Снова только «я», да «мне». Мне не нужен ты сам. Мне нужен твой выбор. За этот год ты должен был понять это. Сделай его… и всё кончится.

— Какой? — Всё внутри у меня резко похолодело. — Какой выбор? Ты же недавно… питался…

Охрана за его спиной выглядела незначительной. Хотя в иной жизни их можно было бы назвать крепкими парнями.

— Выбора, на самом деле, много. Ну, например, выбери, что ей отрезать — левое ухо или правое? — Агримандар смотрел на меня своими гипнотическими глазами, которые, казалось, пожирали мою волю.

— Отпусти! Ты же обещал! — Я рванулся вперёд, но охранники среагировали быстрее, скрутив мои руки.

— Да что такое? — Адамиди искренне недоумевал. — Вы, люди, и вправду так легковерны. Почему для вас зло — всегда такое прямолинейное? Если я, по твоим меркам, злодей, то непременно должен кого-то пытать? Ваши фильмы… книги… все об этом. Я не злодей, Селен. Я просто живу, как и вы. Вы убиваете животных ради пищи, встав на вершину цепи. А я… я тоже хочу питаться. Просто моя пища иная. Мне не нужно её мясо, не нужна она сама и уж тем более её уши. — Он пожал своими огромными плечами и хохотнул. — Мне нужен выбор. Воля, как вы говорите, ваши свободные помыслы. Вот и выбери, кто останется здесь — она или ты. И делу конец…

— Я! Я остаюсь! Отпусти её, слышишь! Конечно, я! Отпусти! Иначе тебе не понравится мой выбор, и тебе придётся меня убить.

— Видишь, как всё просто, Селен? Я дал тебе выбор. Вполне свободный. И ты его сделал. Спасибо, мне стало гораздо лучше. Мы оба теперь не умрём с голоду.

Голос Леси, сквозь слёзы, был тихим и разбитым:

— Селен, нет… Зачем ты это делаешь?

Я хотел крикнуть ей, что мне ничего не грозит, хотел подойти и утереть её слёзы, но охранники держали меня крепко.

— Всё хорошо. Он ничего мне не сделает, не волнуйся. Мы повязаны. Ну же, не бойся… — Я обернулся к Адамиди, не отрывая взгляда от его тёмных глаз с бензиновыми переливами. — Я знаю, что ты ничего не сможешь сделать со своими «точками». Ты связан с нами, как и мы с тобой. Ты питаешься. И чем безопасней пища — тем она вкуснее. Так, Агримандар? Или Ангри-Майнью? Как тебя там? Любишь жрать? Так жри. Ты питаешься не покорностью, а теми, кто видит твою суть. Я помню нашу первую встречу в ресторане и знаю, что ты искал меня все эти годы. Преследовал. Вспомнил, когда Кречетов выдохся и стал слишком стар для тебя?

Я снова посмотрел на Лесю.

— Не бойся. Он не может. Таковы правила. После договора мы как оси координат, ты была права.

Адамиди внимательно слушал меня, не усмехаясь, оставаясь настороженно-серьёзным. И когда я закончил, наконец, ответил:

— Я знаю о Кречетове. Я знаю всё. Да, ты прав, мы взаимосвязаны. И снова прав — убить тебя я не могу. Ты должен оставаться живым. Как можно дольше.

— Вот видишь, Леся, — я попытался улыбнуться. Дёрнулся. И крикнул уже охранникам: — Отойдите от меня, к чёрту!

— Всё верно, — голос Адамиди звучал ровно и спокойно.

А я видел лишь, как успокоилась Леся. Слёзы на её глазах высохли, и она смотрела на меня с надеждой — всё обойдётся. Я и сам был в этом уверен. Адамиди и вправду убрал ладонь с её шеи, отодвинул её от себя и указал на дверь.

— Уходи. Давай… Иди…

Она смотрела на нас с Адамиди по очереди, и во взгляде её плавало недоумение, смешанное с упрямством. То самое, из-за которого мальчишки лезут на рожон, не зная, что за тёмной водой скрывается острая раковина.

— Я сказал. Уходи, женщина.

Она медленно поднялась, будто под тяжестью невидимого ранца.

— Пошла отсюда, я сказал!

Голос Адамиди взметнулся, как удар хлыста. И в висках у меня ухнул сабвуфер, гулкий и тяжёлый. Я лишь кивнул ей. Леся, не сводя с него испуганно-ненавидящих глаз, шагнула ко мне, но один из стражей в тёмном, чьи лица были пусты, как заброшенные дома, перехватил её, грубо подтолкнул к выходу.

— Я согласен. Остаюсь. — Мне пришлось повторить это, чтобы отвлечь его взгляд от её хрупкой спины. — Добровольно. Ради неё. Не ради тебя, козлина.

— Хорошо. Выбор сделан, она свободна. — Казалось, Адамиди удовлетворён. На этом всё и должно было кончиться. Но от него исходил голод. Я чувствовал его кожей, будто предгрозовую тяжесть. Снова. Откуда? Он же насытился совсем недавно, впитывая чьё-то смятение.

Но в этот раз мой выбор был лёгким. Лучшим из всех, что он мне предлагал. Поэтому я почти спокойно смотрел, как Агримандар замер, его глаза распахнулись, и бензиновая плёнка на них заиграла радужным мерцанием. Знак: он только что отужинал знатно.

— Селен! — Леся вырывалась из рук охранника, и голос её был тонким, как надтреснутый колокольчик. — Селен, я позову полицию! Приведу помощь!

Адамиди глубоко вздохнул и посмотрел на неё с внезапной, леденящей лаской.

— Помощь? Кто ему поможет теперь? Я и есть его помощь, глупая. Я — помощь для всех вас. И даю каждому то, что он заслужил. Зачем же глупцы так сопротивляются?

— Всё нормально, Лесь. — Я пытался говорить твёрдо, чтобы её сердце не сжалось в комок. — Он даст поручение, порычит и отпустит. Сбегай, закажи столик в ресторане, завтра отметим нашу годовщину…

И тут мой нос с хрустом врезался в пол, и мир погас. В глазах потемнело, по спине разлилась свинцовая тяжесть. Я услышал, как Леся вскрикнула, и этот крик тут же поглотил содрогающий бас Адамиди.

— Но все мы жертвуем. Придётся и мне сегодня чем-то пожертвовать.

Я попытался приподнять голову, но чьи-то пальцы впились в волосы и с силой вдавили лицо в липкий пол. Воздух перестал поступать. Во рту выступил солёный привкус крови. В голове метались проклятия, но сказать я не мог ничего — только мычал, губы вжимались в холодный линолеум. Я уже подумал, что задохнусь здесь, с разбитым носом, но Адамиди повернул мою голову набок. Его чёрные глаза впились в меня, обдавая запахом прелой листвы и сырого подвала.

— Ты самонадеян, это правда. Я не могу убить тебя — и это тоже правда. Видишь, я дал тебе ещё пару честных ответов. Но не могу оставить непослушание без нового опыта. Усвоить урок — как говорят у вас.

Воцарилась тишина, я слышал его утробное дыхание. В сердце теплилась глупая надежда: не станет, всё же не станет. Я нужен ему как пища. Но тяжесть снова навалилась на спину, перечеркнув все шансы подняться. Я дёрнул рукой — и чей-то ботинок обрушился на пальцы. Перед глазами взорвался красный шар, и я закричал. Перед самым носом мелькнула резиновая набойка другого ботинка и со всего размаху врезалась в висок.

Какое-то время я ещё пытался уворачиваться, но это было невозможно. А когда сопротивление стало бесполезным, я просто провалился в агонию, оставив своё тело на растерзание их каблукам. Иногда я выплывал из кровавой пучины, слышал звуки, но о пощаде не было и речи.

Как всё кончилось — не помню. Просто в какой-то момент голову оторвали от пола, потянули вверх, и бас Адамиди прорвался в заложенные уши:

— Усвоил урок, а? Молчишь теперь?! Вот и молчи! Ты — пища! Пища не задаёт вопросов! Пища не умничает! Поверь, ты не умрёшь сейчас, но твою жизнь можно превратить в очень плохое место. Ты считал меня злодеем, Селен? Ну вот, я повёл себя как злодей. Урок усвоен, надеюсь?

Мне удалось разлепить веки. Моё молчание он, видимо, принял за согласие, разжал пальцы, и я снова рухнул лицом в липкий пол. Его чёрные ботинки, перепачканные влажными пятнами, замерли прямо передо мной. Я уставился на них единственным глазом, который ещё видел. А потом из полумрака протянулись пальцы, сжимавшие белый платок. Они тщательно вытерли эти ботинки, бросили запачканный комок тут же, на пол, и удалились. А я, зачем-то поймав взглядом этот белый с алым ком, отключился.

Не знаю, сколько времени проваливался в адские красные пятна. Возвращаясь в сознание, я каждый раз чувствовал леденящую панику. Не страх смерти. Я боялся остаться в живых. Навсегда застрять в этой агонии.

В один из моментов я смог открыть оба глаза и увидел Сероглазую. Она маячила рядом, подол её серого одеяния почти не касался пола. Она склонилась так низко, что наши взгляды столкнулись. Обволакивая меня пеплом своих глаз, она протянула руку и прошептала: «Не время для тебя! Не выполнил! Рано!». Я захотел подняться, но одного желания было мало. Любое движение швыряло обратно в поток из острых красных осколков.

И когда я снова продирался сквозь красную мглу, она наклонялась ещё ниже, к самому лицу, и шептала настойчиво: «Не время для тебя! Не время!». Я дёргал пальцами, пытаясь отогнать докучливый призрак, и снова падал в красные пятна, надеясь, что не очнусь. Но глаза снова открывались, заставляя оставаться в этом кошмаре.

И в тот миг, когда красные пятна сжалились надо мной и, казалось, навсегда утянули в свою вязкую пучину, чьи-то пальцы — настоящие, тёплые — коснулись моей щеки. Каштановая копна волос. Леся проступила сквозь тень Сероглазой.

Полиции, разумеется, не было. Леся привела Кирилла. В больнице она пыталась рассказать, что произошло на самом деле, но врачи качали головами: «Бедная девочка, от переживаний сознание помутилось». Позже она рассказала, что столкнулась с Адамиди лицом к лицу, когда меня везли в операционную. Он улыбался ей, и улыбка не сползла с его лица, даже когда она, как фурия, налетела на него с проклятиями на глазах у всех.

В тот же вечер в Колонном зале был форум «Унии». Адамиди в своих начищенных до зеркального блеска ботинках поспешил туда из больницы, удостоверившись, что моё тело в руках профессионалов. История повторялась, как заевшая пластинка.

За ним в больницу заезжала Кира в чёрном платье, окружённая журналистами. Она сияла им, а позже — на форуме, словно сверхновая, зажигая в людях новые желания в обмен на удобный корм.

Но я ничего этого не видел. И не знал, где я. Не было ни рая, ни ада. Только боль и красные пятна. Среди живых меня не было слишком долго, и лучше бы мне остаться в той безымянной мгле навсегда.

Но в одном Агримандар был прав: я не сдох. Я лежал, уставившись в потолок платной клиники, под капельницами с обезболивающим, не имея возможности скрыться — рядом всегда были люди. И каждый день лицезрел нового хозяина жизни — с охраной, журналистами, вспышками камер. Адамиди на камеры выказывал поддельную заботу, улыбался, поправлял подушку и с театральной любезностью клялся покарать негодяев, напавших на его заместителя. Он даже объявил награду за их поимку. Настоящий балаган.

А мне оставалось лишь смотреть на это шоу единственным целым глазом, не имея сил пошевелиться и указать на истинного виновника, мысленно посылая его куда подальше.

Хотя через месяц я уже мог делать несколько шагов от кровати, а Леся практически поселилась в палате. Она шептала перед сном, что найдёт способ «вышвырнуть этого говнюка в ту дверь, откуда он явился». Я соглашался, но в душе сомневался. Как можно уничтожить голодное существо из иного мира?

Ещё через месяц я вернулся к работе. Адамиди оплатил лучших хирургов и продолжал демонстрировать благосклонность. В интервью он клеймил беспредел и обещал навести порядок. Дела «Унии» взлетели до небес. Он основал новую антикриминальную программу и провёл поправку в законе, названную моим именем. Поправка Корионова.

Всё это время я искал способ уничтожить его. Но мысли упирались в стену бесперспективности. Адамиди стал всемогущ, как никто другой. Его пророчили в президенты. Объявили самым популярным деятелем. Репортёры штурмовали мою палату, пытаясь выяснить правду.

А я сожалел, что не могу говорить из-за челюстных шин. Я понимал: когда смогу, Адамиди сделает всё, чтобы меня не услышали. У палаты стоял непроходимый заслон. Смельчаков, прорывавшихся ко мне, укладывали носом в пол и уволакивали в наручниках. Это было похоже на войну с богом.

Но Леся не сдавалась. Она упрямо искала лазейку, чтобы разрушить империю Агримандара. Пока однажды не заявила, что кажется нашла то, что нам поможет.

Глава 36. Зацепка

Знакомая полутьма, глухие голоса, гитарные переборы. Прохладная и комфортная среда, словно созданная для того, чтобы в ней можно было тихо сдохнуть или залить в себя забытье до самого дна. Я, не глядя на редких посетителей забегаловки, водил пальцем по барной стойке, размазывая ароматную прозрачную каплю. И с благодарностью ощущал, как по изломанному телу разливается благословенное, густое оцепенение.

Выписался из больницы в тот же день и сразу пришёл сюда. Напиться. А что ещё оставалось? Мир казался перекошенным, кривым. Смотреть на него одним глазом было мучительно. Говорить — трудно. Работать — невозможно. Поэтому за окном стоял ещё день, а первая бутылка уже опустела. И я не собирался останавливаться. По крайней мере, с одной рабочей левой рукой надраться получалось куда успешнее, чем работать. И мне было плевать, что подумает обо всём этом Адамиди.

Такого провала я не ожидал. Думал, что всё, что говорила Леся, хоть что-то да значит. Но вышло — всё прахом. Перед глазами плясали мутные пятна, к счастью, уже не кроваво-красные. Взгляд не фокусировался. Остатки мыслей приносили лишь стыд. Тогда я наливал ещё, чтобы вычеркнуть из памяти звуки и лица. Но проклятые мысли лезли обратно, шепча: «Слабак!». И чтобы заткнуть их, я отпивал снова, уже прямо из горлышка.

Бармен поглядывал на меня с опаской. Я ловил его осторожный взгляд, но он каждый раз отводил глаза. А если кто-то подходил к стойке, он молча кивал, предлагая отойти. И люди отходили. Словно у меня одного было право сидеть здесь.

В этом был свой плюс — я мог напиваться в гордом одиночестве. Неприкасаемый. Или заразный. Неважно. Эту возможность мне подарил Адамиди. Теперь меня узнавали. Моё имя было — Вторая Рука и Официальный Представитель. И если б я вздумал выпить весь бар подчистую или перевернуть его к чертям, никто бы и слова не сказал. Неподсудный Его Превосходительство. Кто посмеет возразить?

Я выплеснул остатки рома на пол — напиток уже не лез в горло — и вызвал на бой теней: — Ну, кто-нибудь? Осмелитесь шагнуть против говнюка? Вас много, а я один! Ну! Швырнул бутылку. Стекло звякнуло и разбилось. — Вам нравится? Чего боитесь? Так и будете обожать Адамиди?! Я сейчас всё тут разнесу, а вы так и будете ссать? Ну, ты? Или ты? Но завсегдатаи лишь опускали головы. Я понимал: мне ничего не будет. Никто не станет драться с тем, кого и так уже достали с того света. Любая попытка тронуть меня — и их головы окажутся под наковальней быстрее, чем я успею моргнуть. Как понимал и то, что они и вправду любили Адамиди. Настолько, насколько могли бояться. Так что я бесполезно вернулся к стойке и пил, пока в дверях не возникла Леся.

Я хотел было махнуть ей рукой, но голова отяжелела, меня повело, и я грохнулся лбом о стойку. Показалось — на минуту. Но Леся потом сказала, что не могла добудиться меня минут двадцать. Очнулся я лишь от её прикосновения, когда она пыталась приподнять. — Селен? Эй… Какой же ты тяжёлый, чёрт… Ты меня слышишь? Её голос звучал призрачно, из какой-то глубины, почти сливаясь с гулом в голове. Я вздрогнул, сжался, ожидая удара, но вместо ботинка перед глазами мелькнуло испуганное лицо. — Селен? Ты чего? Все четыре Лесиных глаза смотрели с тревогой и любовью. После двух бутылок могло привидеться и не такое. — Пойдём, ладно? — Она дотронулась до моей руки.

Удивительно, но я поднялся сам, машинально сунул руку в карман за кредиткой, оставил её на столе и едва не рухнул — ноги не слушались. Ухватился за Лесю. — Ну ты чего? — Она забрала карту и оставила на стойке наличные.

Ватными ногами я побрёл за ней к выходу, где уже ждал шкафообразный верзила. Чёртов Адамиди приставил его для охраны: «Через доверенное лицо пытались добраться до меня. Нельзя допустить повторения. Селен Александрович сильно пострадал…» Пресс-конференция. Июнь, двадцать первого.

Леся, поравнявшись с верзилой, прорычала: — Отвалите от нас! Но молчаливый человек пропустил слова мимо ушей и молча поплёлся следом.

Она не спрашивала, зачем я напился среди бела дня. Я бы всё равно не ответил. Сознания хватало лишь на то, чтобы переставлять ноги, и на одну мысль: Лесе надо держаться от меня подальше. Я уже собрался это выговорить, но пробормотал совсем другое: — Выходи за меня замуж.

Не помню, ответила ли она. Потому что следующее, что я увидел — это асфальт у щеки. А очнулся уже утром.

Наша постель. Головная боль. Леся рядом. Я наклонился, поцеловал её в висок и, стараясь не разбудить, через похмельную тошноту стал собираться. Возле подушки оставил записку, где с трудом вывел: «Леся, уехал на работу. Буду как обычно. Целую. Селен». Потом подумал и приписал: «Очень тебя люблю». Буквы выходили кривыми, правой рукой писать не получалось вовсе, пальцы не держали ручку. Пришлось мириться с почерком трёхлетнего ребёнка.

Внизу уже ждал дежурный мерседес «Унии». Водитель открыл дверь, и я ввалился на заднее сиденье. В такие дни я особенно ясно понимал, что меня от прошлой жизни отделяет пропасть.

А утром меня догнали новые плохие вести. Погиб Тимофеев. Кирилл сообщил, что самый близкий друг его отца попал в жуткую аварию. К своему стыду, первой моей мыслью было не горе, а вопрос: была ли это жертва для Адамиди? Моя ли это вина? Очередной этап насыщения?

В последнее время Агримандар был зол и голоден. Кира открыла новый филиал, нужно было поддерживать авторитет. При людях она оставалась сдержанной и учтивой, но наедине, эта фанатичная приверженка, заявляла, что при первой возможности сместит меня, ибо настоящим доверенным лицом великого человека должна быть она: «Проклятый выскочка! Как ты смел занять моё место!»

Я не придавал её словам значения, будучи плохим знатоком женщин, и списал всё на алкоголь. Впервые за годы я видел её тогда такой пьяной.

Всё переменилось. Новое издательство полностью перешло ко мне, а старое захирело. Кирилл поначалу считал меня предателем, но потом смирился и смотрел на меня с учтивым страхом.

Внутри всё переворачивалось, когда я ловил его взгляд — он видел во мне того самого Дракона из пьесы Шварца. Коварное существо с душой злодея. И он был прав, моя новая внешность лишь подтверждала это. Я стал настоящим чудовищем в дорогом костюме.

Но Кирилл оставался непробиваем и не желал слышать никаких доводов об истинной сущности Агримандара. Хотя я ещё питал надежду, что смогу пробить стену неверия моего бывшего шефа и друга. Но Кирилл лишь отводил глаза и уходил от разговоров. И было заметно, как он сдал. Постарел, взгляд потух. Он больше не подбадривал, как бывало. Лишь со страхом и мёртвой учтивостью отвечал по работе.

В последнюю нашу встречу я снова попытался достучаться.

— Кирилл, давай хоть сегодня не о делах… — Селен Александрович, не думаю, что у нас есть время на пустые разговоры.

— Ты что? Какой я тебе Селен Александрович?

— С некоторых пор не могу позволять себе непозволительную фамильярность…

— Кирилл, — я попытался поймать его взгляд. — Взгляни на меня. По-твоему, так выглядит важная шишка? — Я скинул капюшон, обнажая лицо.

— Ты хочешь стать таким же? — Как будет угодно. Но я вынужден просить дополнительный срок, мы не успеваем… Ещё наша корреспондентка скончалась скоропостижно… Наташа… ну, рыжая девчонка, ты сам её принимал… — он запнулся. Иногда в нём проскальзывало прежнее, и он начинал говорить со мной по-старому.

— Она писала статью, но не закончила. Говорят, её убили. Подробностей не знаю. Прошу пару дней, чтобы доделать материал. И пока не докладывать Агримандару…

— Чёрт, Кирилл, алё! Конечно, я помню Наташку! Мы с ней года три работали! Что же он с вами делает? Вы все превращаетесь в… Что с вами? Откуда ты знаешь, что её убили? За что? Эй, хватит пялиться в монитор! Почему ты меня не слышишь? Почему ты слушаешь его? Что ты ему обменял? Слушай меня! Просто послушай! Посмотри! Посмотри на меня! Посмотри! На! Меня! Кирилл!

Он с усилием оторвался от мерцающего экрана, но взгляд почему-то сразу же метнулся к окну. Словно за стеклом, в наступающих сумерках, должен был возникнуть силуэт Адамиди. Признаться, и мне порою чудилось, что за спиной кто-то есть. Проклятая паранойя. Спасала лишь апатия, густая и безразличная. Что ещё он сможет сделать? Снова переломать кости? Но тогда он останется голодным надолго, а этого он себе позволить уже не мог. Вряд ли в его загашнике припасена ещё одна «точка». Нет, на этот раз номер не пройдёт. Хотя робко шевельнулась мысль: в прошлый раз я рассуждал точно так же. И чем это кончилось? Остался без глаза и с искалеченной рукой. Но логика упрямо твердила: его голод постоянен, он заставляет спешить, и чтобы выждать снова, нужна новая «точка». Я знал, что он ищет, и знал, что пока безуспешно. Старая точка угасла. «Уния» росла как на дрожжах, и Адамиди нужны были новые силы. Одна точка — хорошо, а две — надёжней. Пока он питался лишь мной.

— Кирилл, я ничего ему не докладываю и сам всё доделаю. И знаешь… передай родным Наташи мои соболезнования. — Но увы, никакой жалости я уже не чувствовал. Апатия выжгла всё дотла, и лишь просветы для гнева оставались такими же бездонными.

Кирилл кивнул.

— Селен, помнишь, каким ты пришёл к нам в «Новое время»?

— Конечно! — Показалось, разговор наконец повернул в нужное русло.

— А теперь взгляни, кем ты стал. На твоё положение. Должность, кабинет… Ты ведь понимаешь, что всё это дал тебе Адамиди? Понимаешь? Он — как царь Мидас, всё обращает в успех и золото. А пока ты был в госпитале… — Кирилл махнул рукой в сторону моего лица. — Адамиди заключил контракты за рубежом и теперь влияет на мировые рынки. Помнишь тот обанкротившийся оружейный концерн в Штатах, что перекупили китайцы? Они и не думали продавать, Селен. Но Агримандар договорился. Убедил. Теперь у «Унии» есть своя армия и она вооружена до зубов. — Кирилл усмехнулся.

Я впервые за долгое время ощутил знакомых ледяных мурашек по спине, таких огромных, словно за спиной вырос ледяной хребет.

— Мидас, между прочим, плохо кончил, Кирилл. Какой оружейный концерн? Я не слышал.

— Да он уже и не оружейный. Так, для красного словца. Оружия там не делают. Это бывший завод на Тайване, его переоборудуют под медфабрики. Военные мощности, новейшие технологии. Конверсия. Адамиди смотрит на то, что приносит пользу людям. Мир вместо войны — славный лозунг для статьи, а?

Я не понимал, шутит он или говорит всерьёз.

— Не ведаю, как он уломал китайцев, те упирались до последнего, а потом случился тот ураган над Тайванем, и всё — Адамиди взял их тёпленькими. Тайвань пострадал, а он вложился в их фабрики, поднимает экономику… Им — деньги, а нас ждёт промышленный рассвет.

— Господи, Кирилл… Ты себя слышишь? Какие ещё медфабрики?

Он снова стал серьёзен.

— Значит, со статьёй поможешь?

— Конечно. — Но информация будоражила. «Медоборудование?», «Оружейный завод?». Адамиди расширил горизонты, вот для чего ему новая пища. Больше пищи — больше выбора, ещё больше жертв.

Я уже понимал, как Адамиди скрывает свои деяния. Стоило человеку исчезнуть, о нём забывали мгновенно, будто его и не было. Адамиди питался не смертью, и даже не страданием — он получал нечто большее в миг, когда заставлял выбирать между двух зол. И как бы «точка» ни сопротивлялась и ни мучилась, ей приходилось стать палачом для одной из жертв. Выбор всегда был несправедливым. Жертвы — равноценны.

Совершив его, Адамиди пожирал сам этот выбор, и человек исчезал. Не только физически — отовсюду. Его забывали даже самые близкие. Адамиди пожирал самую суть выбора, лишал воли, шантажировал душой, и никакой наукой этого не объяснить. А я, вынужденный служить ему — не как приспешник, а как пища, — помогал этому.

Всё всегда шло по одной колее. Сперва — сопротивление. Потом — голос Агримандара, громовый и неумолимый, вынуждающий выбрать. Бесполезно было ненавидеть себя в эти мгновения. Лицо Адамиди разглаживалось, он блаженно улыбался, насыщаясь. Его пища — люди-«точки», вернее, наши муки в миг выбора. Агримандар же лишь старался, чтобы выбор становился всё больнее.

Но однажды, после его насыщения, по возвращении домой, я увидел проблеск.

Застал Лесю сидящей на полу.

— Селен. У меня есть ниточка…

Поджав ноги, с ноутбуком на коленях, она вглядывалась в экран.

— Прости меня. Прости, что веду себя как последняя сволочь, — выпалил я.

Она оторвалась от монитора, подняла на меня глаза.

— А ну, не раскисай. Думаешь, я не чувствую, что творится? — Вскочила и внезапно обняла.

— Не напоминай. Выходит, Адамиди приобрёл какие-то оружейные заводы…

— Знаю. Новости трубили, пока ты был в госпитале… Там не только оружие, ещё и химлаборатории.

— Химлаборатории? Все в курсе, а я ни сном ни духом…

— Только попробуй сдаться! Нас ещё много дел ждёт.

Наши разговоры в последнее время были такими. Фразы обрывались на полуслове. Мы понимали друг друга с полуслова. Она прижалась ко мне крепче, и в такие мгновения я чувствовал себя большим усталым котом в её объятиях. Сонным и довольным существом.

— Селен, ты в курсе, что у Адамиди есть ещё контора, записанная на его жену?

— Погоди, у Адамиди есть жена? Это что за новость?

— Никто не знает. Я выудила это у помощника Киры, как его… Кемнеби Маскини. Немного поиграла с его страничкой. Он там упомянул о некой «жене» Адамиди, в кавычках. Смотри.

Ткнула пальцем в экран.

— Кто она — понятия не имею. Больше данных нет. Да и есть ли она. Может, это код. Судя по всему, так называют того, кто ведёт дела через подставных лиц, в основном за рубежом — Ближний Восток и Европа. Плюс финансирует мелкие легальные структуры и благотворительные фонды. Есть намёки на счета в офшорах, но фамилии Адамиди там нет. Одни иностранцы. Зато я вытянула кое-что по одному подозрительному фонду. Выходит, «Уния» на заре делала взносы на его счёт. Тогда у фонда был странный статус. Сторонняя структура. Напрашивается вывод о подставном лице или отмывании денег через конторы, которые сами о том не ведают. Платежи шли через сотни фирм-пустышек. А теперь, барабанная дробь… — Леся воздела руки. — Среди этих фирм оказалось и ваше издательство. Вы знали, что нарушали налоговое законодательство? Причём на крупные суммы. Может, отсюда все ваши долги? В общем, задайся вопросом — кому это выгодно?

— А откуда шли суммы, можно отследить?

— Всё, что попало в сеть, можно отследить. Главное — знать как. Попробую, но не обещаю. Смотри: за год деньги копились на счетах разных банков, те внезапно прогорали, теряя часть сумм, а вторая часть, возвращённая после санации, обелялась и уходила в главный банк «Унии» — «ЦРПБ-Банк». Я подозреваю, все эти конторы и банки были в одной схеме обычных обнальщиков. А ваше издательство прогорело, став таким же обнальщиком. И расходным материалом. Потому что «Уния» — это симбионт.

— Обнальщиком?

— Да. Есть такая практика — налоговая проверяет фирму после трёх лет работы. Ни один обнальщик не живёт дольше трёх лет, их закрывают, открывают новые фирмы-прослойки. Легальные организации мошенников работают с этими прослойками. Через год прослойка закрывается и легализует другую контору, с легальным двухгодичным оборотом, и потом уже не отделить зёрна от плевел. И главное — не ясно, куда уходят деньги. Простому человеку не отследить. А представь, что таких схем не одна, а тысячи.

— Значит, Адамиди стягивает деньги и разоряет конторы, чтобы потом их «спасти». Спасти — в кавычках. Он заставляет всех работать на себя, внушая, что мы сами того хотим. Это и впрямь не секта, Леся. Это орудие. Но он всё обставляет так, что власть отдают добровольно. Не борьба, не экономика… Поэтому ему и не нужна победа на выборах. Зачем тратить силы, если все посты ему и так принесут на блюде? Адамиди не хочет власти ради денег. Зачем деньги, если их можно взять в любой миг? Ему нужно иное. Собственное место в мире. Или целый мир, где только он будет вершить выбор. Он прямо сейчас ищет новую «точку». Прочёсывает мир с одной целью — оставаться среди людей. Ибо лишь люди питают его и позволяют править собой. Я сам помогал его преображению. А то, что мы видим, — лишь побочный эффект. Он идёт по головам. Люди сдаются. Обильная пища. Бесплатный сыр. Надо отдать ему должное — он понял нашу природу. Мы всегда алчем. Адамиди этим воспользовался: стоит лишь исполнить сокровенные желания… и подвести к одному итогу — получить с потрохами. И забрать то малое, что большинство отдаёт не задумываясь. Тяжбу выбора. Решить все проблемы. Подумай, какое облегчение — не иметь выбора. Особенно тяжкого. В итоге Агримандар забрал не только власть, но и саму нашу волю.

— Ничего себе выводы.

— Да это же очевидно!

— Значит, мы ближе к разгадке его сути, и выход найдётся.

— Леся, я слишком долго с ним и всё ещё не вижу выхода. Вернее, вижу, но он тебе не понравится.

— Селен, ты пугаешь…

— Его питают «точки». Значит, нужно уничтожать все «точки», до которых он дотянется. Я позабочусь.

— Нет, Селен. Не смей! — Она замерла.

— Это на крайний случай.

— Никаких крайних случаев. Выход найдём.

— Леся, я реалист.

— Пессимист. Беда в том, что эта самая «жена» Адамиди что-то затевает. Может, ищет способ перевести деньги? Но зачем? Почему «Уния» лезет в Европу и на Ближний Восток? Почему «жена» Адамиди не связана с «Унией»? И что за чёртов «Г.У.И.Д.»?

— Думаю, есть лазейка. Ты помнишь. Я попробую поговорить с Кирой.

— Ага. Помню, чем это кончилось в прошлый раз. Ты до сих пор веришь ей?

— Понимаешь, при всей её фанатичности она не такая, как он.

— А я думаю, что нет.

— В смысле?

— По словам Маскини, она общается с неким Хербертом Коллером, главным по «Унии» в Австрии. Кира просит его увеличить квоту. Какую квоту? — Леся оторвалась от экрана, глядя на меня, будто я знал ответ. — Она всё твердит, что нужно большое здание, где соберутся все бараны, и сила жертвы будет мощнее… Жертвы, Селен… По-моему, она просто безумна. Не знаю, что ты в ней нашёл…

— Кто такой Херберт Коллер?

— Понятия не имею. Важная шишка в европейской «Унии». Вся его переписка — сплошные цитаты. Вот, смотри, — она начала читать, — «…До тех пор, пока ты не принял окончательное решение, тебя мучают сомнения, ты помнишь, что есть шанс отступить, и это мешает тебе работать. Но стоит полностью посвятить себя делу — и Провидение придёт на помощь. Начнут происходить вещи, невозможные при иных обстоятельствах… Всякая мысль, всякое дело — начинай осуществлять. Смелость даёт силу и власть. Решайся…» Это Гёте. Я прогуглила.

Она пролистала страницу.

— А это… «Истинного покоя, что принёс бы мне мир, для меня не существует…» — сказал Густав Климт. Можно было бы счесть за статусы, если б в них не читался намёк. И ещё меня смутил постскриптум… «Они передали, что всё будет сделано в середине июля». Что будет в июле?

Я попытался припомнить все июльские планы, но ничего не всплыло.

— Леся, ты у меня Шерлок Холмс, ей-богу.

— Всё это слишком серьёзно. Ты понимаешь, что надо действовать сейчас?

— Думаешь, я не знаю? Порой мне кажется, стоит смириться и дожить остаток дней более-менее спокойно. Не знаю, сколько протяну в роли батарейки. Но большего предложить не могу. По-хорошему, тебе надо бежать. Уйти, хлопнув дверью, и забыть всё, как страшный сон. Я люблю тебя, но выбери этот вариант. Спасай себя.

— Ты с ума сошёл?! Никуда я не уйду. — Она понизила голос. — Если ещё раз услышу такое… не знаю… сильно обижусь. Понял? Мне без тебя плохо. — Затем обняла меня и сидела рядом, пока за окном не спустилась ночь.

Как же я любил её. И люблю до сих пор.

Хотя Леся была права: как доверенное лицо, я имел доступ к списку сотрудников. Мог найти подход к любому, кроме, пожалуй, Киры. Поэтому досье Кемнеби Маскини, уроженца Каира, женатого на Наталье Родионовой, отца двух сыновей, нашёл сразу. С момента беспорядков одиннадцатого года, когда он с семьёй благодаря «Унии» перебрался сюда и остался при Агримандаре, прошло много времени, и не нужно быть гением, чтобы понять, какой выбор сделал Маскини.

В картотеке я нашёл его рост, вес, группу крови, адрес и места встреч с помощниками Адамиди. Глава PR — не высший пост, если бы не одно «но»: на его деле стоял символ интеграла — значит, максимально предан, глаза и уши Адамиди. На моём же стоял амперсанд — так, я догадывался, отмечали тех, за кем ведут самый пристальный догляд. Адамиди не скрывал этого, да и нужды не было. Я не мог ему навредить.

Я открыл папку. Кемнеби Маскини: рост 178 см, вес 90 кг, группа крови III, резус отрицательный. Место встреч: ресторан «Калаф» (зал «Бронзовый») каждый четверг в 21:00. Прерогатива: Агримандар Адамиди, исполнительные директора, члены правления.

Хм, интересно. Самый фешенебельный ресторан Москвы. Так Адамиди и получал нужные сведения. Всё просто и буднично. Как сотни лет назад, без изменений. Простейший способ контроля. Кнут, пряник и личная встреча.

Кемнеби Маскини, прости, но ты — тот, кто мне нужен!

Глава 37. Вина невиновного

Голова была тяжёлой и тупой. Мысли, как обтёсанные волны, накатывали медленно и с трудом. Каждое решение, даже самое пустяковое, отнимало столько сил, что после разговоров с Адамиди я валился с ног и проваливался в сон, похожий на забытье.

На этот раз он вызвал меня утром.

— Ну что, оклемался?

Наверное. Я уже и не помнил, каково это — чувствовать себя собранным и здравомыслящим. Правая рука слушалась едва ли на треть, и мне пришлось научиться печатать левой. Хорошо ещё, что сейчас не нужно выводить буквы перьевой ручкой, как в старину.

— Человеческое тело — занятный механизм. Хрупкий, как стекло, и выносливый, как старый морской канат.

Он усмехнулся привычно, по-хозяйски. Надо отдать ему должное — Агримандар умел внушать безотчётный, животный страх. И непонятно, что было страшнее: его чудовищная мощь, ненасытный голод или необходимость нового выбора. Полгода назад он выбил из меня последние сомнения в том, что ему можно хоть в чём-то перечить. Туман больше не приходил, и я оставался наедине с собой. И, конечно, с его волей.

— Твои родители уже в годах. Им положена какая-никакая помощь. А ты вечно занят, ухаживать за ними некому…

Внутри у меня всё сжалось в тугой, ненавидящий узел. Я готов был разорвать его. Но снаружи не мог пошевелить и пальцем.

— Не смей… Только не смей…

— О! — он приподнял брови с наигранным изумлением. — Так вот что ты обо мне думаешь? Правда? Решил, что я покушаюсь на твои родственные связи?

Я молчал, чувствуя, как холодеют ладони.

— Рано ещё, не время… — его голос приобрёл металлический, звенящий оттенок. — Ты до сих пор не веришь мне. И в этом я не виню тебя. Такова твоя природа. Ты видишь меня, и я ничего не могу с этим поделать. Твой новый опыт дался тебе слишком тяжело. Но у меня нет больше времени растить тебя заново. Мне нужен твой потенциал. Весь. Сейчас. Выбирай.

У меня перехватило дыхание.

— Из кого на этот раз?..

— Я давно в вашем мире. И ты за этот год, как у вас говорят, жил — не тужил. Хотя… нет. Сыр в масле катался. Ты оброс связями, привязками, лишними грузами. Сопротивляешься, но не понимаешь… Они все… — он махнул рукой, — …тянут тебя ко дну. Я оберегал тебя от проблем, как мог, а ты снова и снова нацепляешь их на себя, как глупый мальчишка — ракушки на верёвку.

Он говорил ровно, утробно-спокойно, словно отец, вразумляющий непутёвого сына. Даже интонации стали покровительственными, снисходительными.

— Кое-что я могу понять. Родственные узы… странный человеческий феномен, но он питает тебя. Но остальные… Зачем тебе Кирилл? Зачем Леся? Зачем ты впускаешь в себя новых людей? Старых связей мало? Новые — они лишь истощают тебя. Ты и так слаб, а они делают тебя ещё слабее…

Я дёрнулся, будто от удара током.

— Не смей говорить о Лесе! Ни слова! Ты… жирный…

— Эй! — голос Адамиди взметнулся, вся отеческая наигранность исчезла. — Придержи язык! Сядь!

Словно кукла на верёвочках, я плюхнулся в кресло.

— Ты что, ничего не усваиваешь? Казалось бы, всё уже давно должно быть ясно. Зачем сопротивляешься? Воли в тебе не осталось.

— Ты сам знаешь, зачем. Отпусти меня. Живи своей жизнью, Агримандар. Или кто ты там…

— Селен, каким бы злом ты меня ни считал, это не так. Я не зло в вашем понимании. Оглянись — что ты видишь? — он взмахнул рукой.

Я машинально проследил за жестом.

— Селен, я говорю фигурально. Оглянись! Кого ты видишь? Людей? И что ты можешь дать им вместо того, что даю им я? Открой любой сайт — что там? Умные мысли? Глубокие рассуждения? Нет. Смешные картинки. Котиков. Дурацкие статусы. Люди больше не читают статей. Они лайкают котиков и фразы знаменитостей. Стоит какой-нибудь звездуле ляпнуть очевидную глупость — и тысячи людей подпишутся под ней. А если кто-то напишет нечто по-настоящему умное, на это не обратят внимания. Знаешь почему? Стадное чувство. Люди хотят быть значимыми. Одобряя кумира, они одобряют самих себя. Чего они хотят, Селен? Проблем? Поиска? Нет! Они хотят лайкать котиков. Зачем думать, если можно не думать? И я даю им эту возможность. Разве это зло? Разве зло — если мать уверена, что с ребёнком ничего не случится? Если больной верит в исцеление? А кредиты, Селен? Ты знаешь, сколько людей живут не по средствам? С какой лёгкостью тратят то, чего не зарабатывали? А я даю им возможность платить за это тем, что им и не нужно. Свобода воли? Это эфемерно. Она ничего не стоит. Синапсы — чик-чик — и ты при деньгах, а эта эфемерность — исчезает. В мире всё материально. Даже мысли.

— Ты лжёшь, Агримандар. Я знаю. За твоими словами — лишь жажда власти. Своего мирка…

— Нет, Селен. Ты мыслишь человеческими категориями. Зачем мне власть над вами, если вы сами с радостью отдаёте её любому, кто позволит вам лайкать котиков и знаменитостей? Даже самые умные из вас ищут путь полегче. Иначе нельзя. Слишком мало тех, кто выбирает трудную дорогу. Дорогу жертвы. И таких людей вы называете святыми. Возводите в культ, потому что для человека это — непосильный выбор. Он сродни чуду. Ваша поговорка: «рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше». Вот принцип вашего бытия. Эволюция? Вы с радостью променяете все её блага, чтобы перегрызть глотку друг другу. Я — ваш спаситель, Селен. Я сохраняю стабильность. Убираю тех, кто сеет смуту. Тех, кто способен привести мир к краху. Я дарю вам мир, где всё спокойно…

— Апатию…

— Нет. Спокойствие и порядок. Вы будете лайкать котиков, политики будут вас развлекать, но ничего не будет меняться. Любые перемены — это смерть для вас. Всё просто: чем сложнее наш с тобой выбор — тем легче жить всем остальным.

Я ненавидел его в тот момент лютой, бессильной ненавистью.

— Агримандар, ты не понимаешь людей. Там, откуда ты выполз, самым умным считается дождевой червь, да? И поверь, ты мыслишь немногим лучше…

Несмотря на свою грузность, Адамиди двигался стремительно и грациозно. Я оказался на полу, не успев закончить фразу. Удар пришёлся в ребро. Не увернулся бы — сломал бы хребет, как мышиный.

— Ты слишком много говоришь. Урок не усвоен. Запрещаю подавать голос в моём присутствии. Молчи! И выбирай…

Когда в лёгкие хлынул воздух, и я сквозь красный туман боли увидел его нависшее лицо, то прошептал:

— Хорошо.

— Ты недавно говорил с Кириллом. Постоянно с ним говоришь… Статья не готова. Она должна была быть сдана сегодня! Он не справился с пустяком! — Лицо Адамиди пылало гневом. В голоде он становился нестабильным.

— Это я виноват… хотел сам… дописать. Не успел. Кирилл искал замену… Он не виноват!

— Нет, не вздумай брать вину на себя. Придётся делать два выбора сразу, а ты этого не хочешь. Старое издательство. Всех сразу!

— Да… — дышать было больно. Левый бок горел огнём. Сила удара пришлась по касательной, но и этого хватило, чтобы вывести из строя на весь день.

— Кирилл не справляется. Он плохо следит за людьми и увиливает от ответственности. Эта связь больше не нужна. Я запрещаю. Выбирай.

— Нет. Не делай… Он нам полезен… — я понял, чего хочет это существо. Адамиди прикрыл глаза, насыщаясь.

— Кирилл — лучший журналист. Его стиль! Я так не смогу! И руководить… не смогу. Нет!

— Выбирай, кто для тебя важнее: Кирилл или старое издательство, которое будет уничтожено. — Его голос прозвучал ровно, буднично.

— Нет. — Каждый отказ давался с огромным трудом, но я понял: в моменты сопротивления Агримандар слабел и терял устойчивость. Я решил не выбирать. Оставить его голодным. Пусть убьёт — может, тогда ослабеет надолго.

— Выбирай, Селен, что для тебя важнее в этот миг.

Лёжа на полу, придавленный его рукой, я видел, как его грудь вздымалась, будто он вдыхал не воздух, а саму мою волю. Его голос грохнул у меня внутри:

— Выбирай.

— Нет…

И я подумал: почему люди, которых Туман звал «осями», а Агримандар — «точками», давали ему силу? Я вроде бы понимал, но не мог выразить словами. Годами я выбирал бесчисленное количество раз. Именно по моей вине множество людей были принесены ему в жертву. Большинства я даже не знал. Они были призрачными, как их синаптические связи. Но каждый ложился на плечи тяжким камнем. Это существо не убивало просто так. Его не радовали ни смерть, ни чужие муки. Его наполняла сила моральных страданий тех, кого он звал «точками». То, что я называл «выбором», а он — своей пищей.

Я отчаянно хотел отказаться. Всякий раз. Но итог был неизменен — большие жертвы. Он уничтожал с холодным безразличием. Беспристрастно, как осенний дождь стирает следы на песке. И говорил при этом, что, выбирая из двух зол, можно уберечь хоть кого-то. После его слов внутри меня оставалась лишь тягучая, серая грязь и полная апатия. До следующего раза.

Агримандар уверял, что со временем выбор станет будничным делом и перестанет причинять боль. Но с каждым разом становилось только невыносимей. Он лишь пожимал плечами, и его лицо делалось гладким и отстранённым, словно отполированный морской галькой камень, очертания — резче, а голос — спокойней, глубже. И он снова обещал, что в следующий раз будет легче. «Ведь эти люди, — говорил он, — сами привели бы мир к хаосу».

— Выбирай. Я не могу больше ждать.

— Дай мне время… Совсем немного. Месяц… Умоляю…

— Физическая боль не сломила тебя. Ты знаешь так много, что любого другого я бы уничтожил на месте даже за десятую часть твоих знаний.

Мир сузился до острой нехватки воздуха.

— Дай срок. Я сделаю выбор. Обещаю…

Он ослабил незримую хватку, и воздух снова хлынул в лёгкие. Даже если он читал мои мысли, мне было уже всё равно. Я не мыслил ни о чём, кроме одного — острого, как лезвие, желания уничтожить его.

— Нет. Выбирай сейчас. — Его тёмные глаза вновь покрылись мерцающей голографической плёнкой. Заблестели, предвкушая скорую жатву. — Ты не умрёшь за ослушание, но решать нужно сию секунду. Я не злодей. Такова моя природа, а ты должен её питать. Таковы правила. Просто дай мне то, что необходимо. Небольшая жертва. Это не так много за жизни всех остальных. Выбирай! Один или множество? Кирилл или всё твоё прежнее издательство!

Иного пути не оставалось. Я выбрал.

После этого Агримандар, тяжело дыша, будто только что пробежал марафон, вернулся к столу. Но на лице его играла блаженная улыбка. А я остался на полу, придавленный грузом своего решения. Опустошённый, перепачканный внутренней грязью и с жгучей ненавистью к себе. Еле волоча ноги, я доплёлся до кабинета и тут же напился до беспамятства. Полбутылки рома ещё на полпути — привычный ритуал моих возвращений. Чтобы заглушить боль. И заодно — все разумные мысли.

В тот день я вернулся домой далеко за полночь.

— Опять это? — тихо спросила она.

— Да, — буркнул я, но не стал говорить о условиях выбора. Язык заплетался. Наверное, от меня разило перегаром. — Мне нужно встретиться с Маскини. Медлить больше нельзя.

— Где?

— Не знаю… В офисе, в ресторане… всё равно.

— Селен, а если… он узнает?

— Кто? Адамиди?

— Нет, Маскини. Мы же взламывали его почту, помнишь?

Мог ли я потерять её, если наши планы вскроются? Разумеется. На кону была не моя жизнь, и я снова начинал задыхаться при одной мысли об этом.

— Не знаю. Ты, наверное, права. Не надо этого делать. Я не могу рисковать вами. Попробую сам…

Но рисковать пришлось и Лесей. Времени оставалось в обрез. Мы выжидали две недели, чтобы обмануть охрану, приставленную Агримандаром. С работы я уехал раньше и, сказавшись больным, в назначенный день отправился в поликлинику. Леся договорилась со своим одноклассником, теперь врачом одной из столичных клиник, и он согласился помочь. Охрана осталась у палаты, а я, как заправский лазутчик, выскользнул в окно и помчался в центр. У меня было всего шесть часов, чтобы поговорить с Маскини и успеть вернуться.

Ресторан «Калаф» находился в самом сердце Москвы и снаружи не блистал той показной роскошью, которую ждёшь от подобных мест. Но внутри он сиял барочным великолепием, словно дворец забытого французского короля или византийского вельможи. В тот вечер меня волновал не интерьер, а лишь одно: что Маскини что-то заподозрит и доложит Адамиди.

Услужливый официант проводил нас в Бронзовый зал. Мы сделали спешный заказ и замерли в ожидании. Но через полчаса надежды стали таять. Маскини опаздывал. Возможно, он всё понял, и сюда уже мчался Адамиди, чтобы… я боялся даже подумать… заставить меня снова выбирать.

«Нет!»

— Его нет. Нам тоже пора уходить.

— Стой, Селен. Подождём ещё.

— Нет. Здесь риск — не благородное дело…

Но удача была на нашей стороне. Маскини широким шагом вошёл в зал и направился к дальнему столику.

— Селен! — Леся тронула меня, — Вон он! — И толкнула меня носком туфли в колено. — Он один! Я же говорила!

— Адамиди может появиться в любой миг. Переходим к плану «Б».

— А какой был план «А»?

— Понятия не имею. Так обычно говорят в шпионских фильмах.

— Селен, чёрт… Может, я его отвлеку? Заговорю. Он меня не знает, а тебя может испугаться. Ты же приближённый его босса.

Она была права. Мне его было стоит бояться.

— Нет. Про кино я пошутил.

— И что тогда?

— Будем импровизировать. Жди здесь. Если почувствуешь неладное — беги. Бросай всё и уходи.

— Нет…

— Да, Леся! Без обсуждений.

Маскини нервничал. По вискам катился пот. Я знал, что Адамиди опоздает. Поэтому и выбрал этот вечер.

«Чего ты так боишься?» — пронеслось у меня в голове.

Я подошёл к его столику.

— Селен Александрович! — В его взгляде читалось недоумение и узнавание. Он поднялся навстречу, слегка склонившись, и протянул руку.

— Какими судьбами? — Я пытался изобразить удивление, хотя понимал, что моё присутствие здесь в такой час должно было его насторожить.

Следующий час я провёл рядом, пытаясь вывести его на откровность, а он ловко уходил от ответов. Всё это время он поглядывал на часы и, кажется, не замечал, что я задаю всё более опасные вопросы.

Времени оставалось всё меньше. Раздался тихий звонок. Маскини судорожно поднёс телефон к уху, буркнул: «Извините, я на секунду» — и рванул к уборной. Я подумал, назови он моё имя — «Извините, Селен Александрович» — всё могло кончиться иначе. Видно, судьба сама вела меня. Если это звонил Адамиди, Маскини мог проболтаться. Сказать о странной встрече. Мол, встретил Селена Корионова. Нет, господин Агримандар, он не в поликлинике…

Выбора не оставалось. Я пошёл за ним.

Маскини был крепким, и я изрядно вспотел. Сначала он пытался вырваться, но после удара по голове сопротивление ослабло, и взгляд его сменился с негодующего на ошарашенный.

— Зачем вы закрыли дверь? Верните телефон! Мне звонила жена… Это срочно! Что происходит, Селен Александрович? Что вам нужно? Я ничего не сделал. Не понимаю… — Он снова вспотел, пот, смешиваясь с кровью, стекал по щекам, а красные глаза пучились от страха.

— Всё ты понимаешь, — сжимая его горло, я не давал ему пошевелиться. Во мне проснулось забытое альтер-эго.

— Зачем? Что вам нужно?.. Я же ничего не знаю… Скажите — и я сделаю! — Даже сейчас вежливый Маскини говорил «вы».

— Что происходит в «Унии». И что готовится в Австрии.

— Не знаю, я работаю только с господином Адамиди. Про австрийца мне мало известно. Он общается не со мной…

— Австрийца?

— Да. Коллер, кажется.

— Кто он?

— Не знаю… Он связан с кем-то другим. Не со мной.

— С кем?!

— Не знаю… возможно… с женой господина Адамиди.

— Кто она? Почему Адамиди её скрывает?

Я придвинулся ближе, чуть разжал пальцы, давая ему вздохнуть, и вгляделся в его распаренное, испуганное лицо.

— Я не уверен, женаты ли они. Это женщина… Я не знаю, кто она… — Голос его дрожал, акцент стал сильнее.

— Не прибедняйся! — Я снова ударил его. Несильно. По уху. Больно, но безопасно. Маскини всхлипнул.

— Не знаю… Право, не знаю.

Пришлось пнуть его по голени. Тоже больно, но безопасно. Он ахнул, застонал, и посыпалась арабская речь, перемешанная с русским матом.

— Говори правду! Если думаешь, что я угрожаю, — ты идиот. Поверь, меня сейчас трудно разозлить, но я готов пройтись по всей «Унии» до самого Адамиди и выбить дух из каждого, включая своего босса!

Я ударил снова. В переносицу. Его глаза, и без того красные, налились кровью, наполнились слезами.

— Давай, пока есть шанс. Говори.

И он заговорил.

Я слушал его сбивчивую речь, а когда он замолкал и начинал сомневаться, стоит ли продолжать, я нажимал на кадык. Он морщился, стонал, всхлипывал и снова говорил. Ничего не поделаешь — физическая боль остаётся самым действенным инструментом, сквозь какие бы века и цивилизации ни шагало человечество.

— Наша подставная фирма выкупила контору, что занимается контрабандой машин и… наркоты. Просто отмывает деньги. Но для всех — это очередная лавочка, которую «Уния» прикроет для вида. Местные жители написали кучу жалоб. Но австриец, Херберт Коллер, хочет развивать «Унию» дальше, и контора ему нужна, чтобы отводить от себя глаза властей. Его деньги обеляются и уходят за границу.

— Кто он такой?

— Самый ярый приверженец европейской «Новой Унии». Один из тех, кого называют столпами. Невероятно богат, входит в списки «Форбс». Все свои средства он вкладывает в новый бизнес Адамиди и скоро, возможно, станет ему прямым конкурентом. Он связан с оружейными заводами и химическими лабораториями. А все эти его наркопритоны… это просто фасады, отмывайки. Через них выкупались фабрики в Китае. И теперь, когда контору прикроют под всеобщие аплодисменты, эти фабрики за долги отойдут не Коллеру, а господину Адамиди. А посредником в этой тёмной истории выступает одна женщина. Её почти никто не видел, и никто не знает, кто она. Но именно она контролирует весь процесс и общается только с Адамиди и Коллером.

— Но если её никто не видел, откуда тебе известно, что она вообще существует? Может, она такой же миф, как и эта липовая контора?

— Она есть. Потому что о ней ходят слухи, но имени не знает никто. А мне… мне однажды повезло. Я видел её. Правда, издали.

— Хорошо. Где её найти?

— Не знаю. Если бы знал, разве сказал бы вам?

Удар. Его переносица хрустнула, вероятно, нос был сломан. Маскини закричал так, что, наверное, было слышно в зале.

— Тише.

— Не надо… Прошу вас… — он хрипел, а я поймал себя на странно-равнодушной мысли: мне его совсем не жаль. Ищейка Адамиди… Сколько людей он выследил для того, чтобы я потом делал свой чёрный выбор?

— Что у вас намечается в июле?

— Откуда… откуда вы…?

Его будто заклинило.

— Что — откуда? Откуда знаю?

— Что происходит? Вы же понимаете, Адамиди вас… он вас накажет… Вы ведь это понимаете? — Он покачал головой с таким видом, словно тревожился больше обо мне, чем о собственной судьбе.

— Скажи, Кемнеби, что он для тебя сделал? Какую мечту исполнил? Адамиди не благодетель. Он упырь.

— Ох, вы ошибаетесь… Он не упырь, Селен Александрович. Он великий человек… Вы просто не понимаете. Как же вы не видите? Он помогает людям. Всем помогает. Спасает. Когда моя жена умирала, он спас её, излечил. Мою бедную Наташу… Он спас её и ничего не попросил взамен, совсем ничего… Он поднял меня со дна… Я был таксистом, зарабатывал двадцать долларов в месяц, и вы не понимаете, насколько он велик. Он милосерден, как небесный отец. Селен, пойми, он помогал мне просто так, не требуя никакой платы…

И, перейдя на «ты», Маскини словно проломил лёд моего бессердечия. Мне вдруг стало по-настоящему жаль его.

— Господин Адамиди не делает ничего дурного. Он лишь исправляет чужие ошибки.

— Кемнеби, мне жаль тебя… Адамиди пользуется твоей преданностью. Ты обязан ему. Чтобы привязать тебя, он нашёл твоё слабое место. Всё на свете покупается. Даже такая верность.

— Селен Александрович, зачем вы это делаете? — он снова перешёл на «вы», видимо, собравшись с духом. — Адамиди уничтожит меня, но и вас тоже. Пожалуйста, просто отпустите, и я ни словом не обмолвлюсь о случившемся…

Чего уж точно я не планировал.

— Повторяю вопрос: что в июле?

— Жертвоприношение, — выдохнул он, словно исторгая из себя это слово.

— Что? Что это значит? Я не понимаю ваших шифров.

— Это не шифр.

— Тогда объясни, что это?

— Это именно то, что звучит. Жертвоприношение. Теперь только так всё и устроено.

Я вспомнил, как Агримандар уверял меня, что лишние смерти ему не нужны.

— Зачем? Какое жертвоприношение? Для чего?

— Для этого обычно одна причина. Кто-то должен пройти посвящение.

— Господи… — Я не знал, что и думать. — Да что вы за люди? Почему добровольно? Зачем вы идёте на это ради него?

Хотя ответ я знал давно. У каждого было что терять, но не все готовы были жертвовать чем-то осязаемым. За обещание беззаботной жизни они отдавали незримую мелочь — собственную волю. Так это и работало.

— Какое-то средневековье… Какое, чёрт возьми, жертвоприношение? Кого? Где?

— Не знаю. Всем заправляет жена господина Адамиди, и всё согласовано с господином Коллером. Вряд ли они станут докладывать мне. Если уж вы, столь близкий к господину Адамиди человек, не в курсе, то откуда знать мне?

— Ладно. Где будет эта ваша жертва? Кого? Как это произойдёт?

Маскини даже выпрямился, поднял голову, взгляд его прояснился, хотя слёзы ещё текли по щекам.

— Ради спокойствия. Ради того, чтобы было на кого положиться. Лишь малая капля крови остановит большое кровопролитие. Жертвоприношение удерживает человеческие пороки в узде.

— О чём ты?

— Жертвоприношение — это эксперимент. Разве не понятно?

— Ничего не понятно. Что за эксперимент?

— «Уния» готовит разработку… скоро её выпустят в свободную продажу, и люди перестанут бояться.

— Какую разработку? Чего бояться? Говори прямо, я не понимаю твоей пафосной ерунды.

— Страх. И лекарство от него. Веками человечество двигал страх: боялись темноты — изобрели огонь, боялись дождя — построили крышу, боялись хищников — создали оружие. И вроде бы всё верно. Люди изобретали и улучшали жизнь под гнётом тысячи страхов. Но Адамиди нашёл иной путь. Ты никогда не думал, что страх — вовсе не двигатель, а тормоз? Он не помогает, а мешает. Запрещает. Повелевает. Ограничивает. Если люди перестанут бояться — станут ли они воевать? Будет ли тяготить их бедность или отсутствие веры? Нужно ли будет тревожиться за детей или опасаться хулиганов в подворотне? И нужно ли человеку всё это оружие?

Я даже заслушался, и в какой-то момент хватка моя ослабла. Маскини дёрнулся, успел выкрикнуть: «Помогите!» — прежде чем я сжал его горло и повалил на пол.

А когда всё было кончено, я заметил на его левой руке едва видный шрам. Тонкая белая ниточка от запястья до локтя. «Когда Наташа вступила в „Унию“, у неё появился шрам…» — слова Леси всплыли в памяти.

Я обыскал его карманы, взял смартфон и поспешно вышел из уборной, чтобы вернуться к Лесе. Яркий свет Бронзового зала заставил зажмуриться. Леся ковыряла вилкой салат и оглядывалась. Стол, за которым сидел Маскини, по-прежнему пустовал. Адамиди всё ещё опаздывал. Мы успели.

Леся заметила меня, обрадованно вскочила. Я поспешно расплатился, и мы покинули этот чёртов ресторан.

Только в машине я смог перевести дух.

— Господи, что случилось? Почему так долго? На тебе лица нет! — Леся впилась в меня взглядом. — Получилось? Ты узнал, что хотел?

— Да. Узнал. Хотя всё оказалось сложнее. Мне пришлось… Так вышло. Я его убил.

— Убил? Но как? Боже, что ты говоришь, Селен! Кого? Маскини?

— Да… Помнишь, ты говорила о женщине, которую в кавычках называли — жена Адамиди?

— Помню…

— Так вот, там и правда есть женщина.

— Кира?

— Нет. Вряд ли. Надо подумать.

— Боже, ты убил человека…

— Уходи, вот что. Уходи. У тебя есть шанс. Ты можешь жить нормально… Ещё есть чёртов шанс…

— Расскажи мне. Расскажи всё…

Выруливая на нашу улицу, я рассказал ей, что удалось выяснить, а Леся слушала, не перебивая.

Глава 38. Прекрасный новый мир

С убийства Маскини прошло уже достаточно времени, но ни Адамиди, ни тем более полиция не интересовались, куда он исчез. Я даже сам стал сомневаться: а был ли он? Может, это мне всё привиделось в кошмаре, и несчастный Кемнеби до сих пор жив где-то в своём заколдованном мире? Мой разум сбоил, граница между явью и бредом истончилась до прозрачности, как лёд на луже под утренним солнцем.

А потом пропал Кирилл. Сперва мы изредка звонили друг другу, слышали в трубке прерывистое, тревожное дыхание. Потом и это оборвалось. Голова раскалывалась от мысли, что это я его погубил. Хотел ведь предупредить, крикнуть «берегись!», но Кирилл словно не слышал или не хотел слышать. Адамиди забирал своё. «Здание издательства “Новое время” рухнуло, когда там оставались люди» — как вам такой новостной заголовок?

Я до сих пор не знал точно, чем он питался. Он был как джинн из старой книги, заточённый в бутылке меж мирами. Помнится, в той сказке говорилось: «Через первую тысячу лет я решил, что одарю спасителя богатством. Через вторую — что сохраню ему жизнь. А через третью — что убью его». Туман говорил, что Агримандар мстит. И Кречетов твердил то же. Адамиди искал людей с особыми душами, чтобы разорвать петлю заточения. И чем изуверенней был выбор «точки», тем явственнее проступал в нашем мире лик джинна. Того, что копил силу, поглощая других, пока ждал, когда же его сосуд наконец разобьётся.

Охрана следовала за мной по пятам, но я часто нарушал правила. После «насыщения» Агримандар позволял это, но, проголодавшись, припоминал всё. В последний год сытые промежутки сжимались, я валился с ног, не понимая, зачем просыпаюсь по утрам.

Так и жил, пока однажды, открыв глаза, не увидел на краю кровати Эрзули. Так, кажется, звали Сероглазую. Знакомый серый балахон. Она не смотрела на меня, уставившись в потолок. Я проследил за её взглядом.

— Господи, он что, обвалится?

Но она лишь покачала головой, поднялась и вышла в коридор. Я, осторожно, чтобы не разбудить Лесю, оделся и поплёлся за ней.

Мы ехали в полупустом вагоне до самых Текстильщиков, я едва не уснул, но она была как маяк. Я не собирался никого спасать. Шёл из любопытства. Хоть какой-то слом в распорядке жизни живой батарейки.

Объявили станцию. Текстильщики. Нужно пройти длинный подземный коридор под железной дорогой, чтобы выйти к людям. Я шёл за ней. Где-то над нами прогрохотал поезд. Не дойдя до поворота, Сероглазая остановилась. Я опешил.

Время тянулось. Она стояла как изваяние у стены с двумя банкоматами. Люди текли мимо. Я озирался, ища угрозу, но видел лишь обычную метрошную суету. Она кого-то ждала.

И он пришёл. Парень в синей джинсовой куртке, самый обычный, с бумажным пакетом из «фастфуда» в руках. Сероглазая дёрнулась и встала рядом с ним, замерши. Парень нервничал, переминался, перекладывал пакет из руки в руку. И она двигалась вместе с пакетом, будто привязанная.

«Кто ты? — мысленно спрашивал я. — Что везешь в этом пакете?»

Он был похож на обычного человека, ждущего отца или друга. Но шрам на запястье был тонкий и белый, точь-в-точь как у Маскини. Ещё один адепт.

— Парень! — не выдержал я.

Он испуганно обернулся.

— Парень, что в пакете? Покажи.

Он отшатнулся, глаза полые от паники.

— Вы с дуба рухнули? Какое вам дело?!

— Точно. Рухнул. Покажи — и я отстану.

— Да пошёл ты! — Он выругался, швырнул пакет на пол и бросился бежать.

Я не стал догонять. Вернулся к Сероглазой. Она стояла неподвижно. Люди шаркали ногами, уткнувшись в телефоны, никто не видел брошенной беды. Я поднял пакет и заглянул внутрь.

Клубок проводов. Кнопочная «Нокия». Банка из-под кофе. Комок чего-то, похожего на мыло, обмотанный скотчем. Никакого голливудского лоска, лишь убогая, смертоносная кустарщина.

Надо звать полицию! Они были у билетных автоматов. Но поезда глушили голос. Люди, слышавшие мои крики, лишь ускоряли шаги. А иные уже доставали телефоны, чтобы снимать.

«Чёртовы дебилы!»

Я снова крикнул: «Эй, полицейский!» Один из них обернулся, пошёл ко мне. И в этот миг пакет в моей руке дёрнулся, затрепетал, и из глубины его раздалось короткое, сухое пищание.

Экран «Нокии» вспыхнул пронзительно-жёлтым.

Меня накрыла волной паники. И я не придумал ничего иного, кроме как прижать этот гадкий свёрток к себе и прижаться спиной к холодной бетонной стене. Зажмурился. Не простился ни с кем. Лишь с горьким облегчением подумал, что теперь Адамиди останется с носом. И, может, сдохнет с голоду.

Стоял так, кажется, очень долго. Минут десять. Пакет временами вздрагивал, как живой и больной зверёныш. Я боялся пошевелиться.

Над самым ухом внезапно раздался жёсткий, требовательный голос:

— Эй, тут что происходит?

— Вы полицейский? — спросил я, не открывая глаз и не поворачивая головы.

— Что?

— Вы полицейский? Я вас не вижу.

Я боялся пошевелиться. Казалось, стоит лишь дрогнуть — и всё вокруг взлетит на воздух.

— Мне кажется, здесь бомба…

— Что?

— Здесь нечто, похожее на бомбу. Уведите отсюда людей, пожалуйста.

— С какой стати? Вы что, приняли? Молодой человек, отойдите от стены. Что за шутки? Покажите документы!

— Не могу достать. Возьмите сами, в заднем кармане. В пакете — взрывное устройство. Оцепите это место. Уберите людей.

— Вы издеваетесь?

— Достаньте документы. Моё имя Се…

— Эй, Александров, что тут?

Похоже, подошёл ещё один.

— Да псих. Говорит, бомба у него.

— Какая бомба? Нарик. Забирай в отделение. Так, граждане, расходимся! Всё кончилось.

«Да что с ними? Неужели не слышат?»

— Вы что, не понимаете? Здесь бомба! Отойдите! Уведите людей!

Я понимал, как это выглядит. Сумасшедший. Наркоман. «Заберите его поскорее».

— Давай, забирай. Чего орёт. Пугает людей. Какая бомба? А ну, отойди от стены! Повернись!

Кто-то тронул меня за плечо. Я подумал: сейчас развернут — и взрыв.

Но вдруг голос понизился, стал почти шёпотом.

— Селен Александрович? Это вы?

— Да, чёрт возьми! Уведите людей!

Зевак стало больше. Слышал гомон. Попытался говорить спокойнее.

— В пакете что-то опасное. Пищит и вибрирует. Подключено к старой «Нокии».

Я скосил глаза на Сероглазую. Она не отходила.

— Не знаю, что это. Но всем — отойти. Может, взрыв, а может, вспышка. Это опасно. Поверьте.

— О, Селен Александрович, я на днях прошёл отбор в «Унию»…

— Вы издеваетесь?! Сейчас о «Унии»? Уводите людей! Вы точно полицейский?

Телефон снова завибрировал, писк участился.

— Вы слышите эти звуки? Думаете, мне нравится к стене прижиматься? Уводите людей, мать вашу!

— Что…

— Бомба, чёрт возьми! Она вас всех к чёртовой матери разнесёт! Слышите писк?

Снова вибрация. Я зажмурился.

«Чёртовы идиоты. Сами виноваты».

Прижался к стене сильнее. Писк и вибрация — в самой груди. И голоса из рации…

Полчаса в абсолютной тишине. На стуле, посередине комнаты. Наручники на запястьях. Потом три часа допроса. Спрашивали, как я докатился до терроризма. А я пытался объяснить, что было на самом деле.

Пока самый старший, почти старик с усталым взглядом, не вздохнул и не освободил мои руки.

— Герман Владимирович, там адвокаты из «Унии». Он действительно Корионов… Будут неприятности, если не отпустим. — В дверь просунулась рыжая голова молодого полицейского. — Приказано освободить. Сюда едет сам Адамиди.

Старик покачал головой.

— Не думал, что человек из «Унии» способен на такое… Вам повезло. Устройство дало шесть осечек. Но странно другое… Все, кого я встречал из «Унии» — говнюки, пожирающие мир. Адамиди — главный. Развели секту. И у меня вопрос: какая вам выгода, Селен Александрович? Зачем вы пытались обезвредить бомбу… собой?

Он сделал паузу, говоря с нажимом.

— Затем, что я не из «Унии». Я журналист.

— Не надо. Вы давно не журналист. У вас есть план? Или вы внезапно оказались хорошим?

Он смотрел изучающе.

— Нет. Я не хороший. Не обольщайтесь.

Снова голова в дверях:

— Герман Владимирович, Адамиди приехал. Чёрт… надо отпускать.

— Я и не обольщаюсь…

В дверях — вторая голова. Чёрные глаза с радужной плёнкой. Адамиди был в ярости. Но слова старика подарили мне надежду. Не все подчинены «Унии».

Адамиди повысил голос.

— Мы уезжаем.

Я пожал плечами.

— Ну, раз уезжаем, то уезжаем. До свидания, Герман Владимирович. Рад был познакомиться.

Я протянул руку. Он неуверенно пожал её.

В машине Адамиди спросил:

— Что это было?

— Было — что?

— Ты должен быть на работе. Пропустил совещание.

— Ничего. Задержался.

Мне захотелось выпить.

— Выпивка есть?

Не ждя ответа, открыл мини-бар.

— Хватит пить. Ты нужен мне трезвым.

— Агримандар, поверь, из нас двоих выпивка — меньшее зло. Кстати, зачем тебе в машине алкоголь? Ты же не пьёшь. И не ешь… как люди. Ты же не человек…

Я рассмеялся сам себе.

— Ты забываешься.

— Да? Не думал… — Вспомнил слова старика. — Агримандар, выбирай: моя смерть сейчас или чуть позже. Всего делов-то.

Он двинулся молниеносно. Вырвал бутылку и ударил меня кулаком по переносице.

Я услышал взрыв и, кажется, отключился. Очнулся, когда мы уже подъезжали к высотке «Нового времени».

Машина остановилась. Агримандар двинулся к входу, а я поплёлся рядом. В голове трещало, ноги не слушались. В лобби на меня смотрели испуганно. Я кивнул и выдавил улыбку.

Адамиди втолкнул меня в кабинет.

— Что происходит?

— Ничего.

Я пытался вытереть кровь из носа, но только размазал.

— Что ты сделал, говнюк? Как ты посмел?

— Что посмел?

— Хватит! Я нашёл тебя в полиции!

— Я сам к ним обратился.

— Зачем?

— В смысле?

— Как ты узнал о бомбе?

В его глазах я увидел замешательство и… панику. Он запаниковал!

— Никак. Просто предчувствие. Зачем тебе бомба? Снова теракт? Это мой выбор?

— Да. Ты выбрал. Нельзя нарушать. Ты знаешь.

— Не помню, чтобы я голосовал за теракт. Устроить его, не доходя до рамок. Раз — и десятки жертв. Зачем?

Он не ответил. Прозвучал угрожающий шёпот:

— Снова вопросы. Ты ничему не учишься. Следующий выбор тебе не понравится. Будь осторожен.

Он помолчал, поджал губы.

— Спрошу прямо. Тебе помогает Митра?

— Кто?

— Неважно. Такой, как я. Помогает? «Потусторонний»?

— Человек, как ты? То есть не человек? — Я хотел рассмеяться, но не вышло. Кажется, он снова сломал мне нос.

— Я приказываю отвечать.

В голове зазвенело громче, издали донёсся визгливый смех. Когда Адамиди злился, я слышал этот мерзкий, скребущий хохот.

— Ты не можешь. В договоре этого нет.

— Кто направляет тебя?

— Кажется, её зовут Эрзули…

На его лице снова мелькнула паника.

— Эрзули… Оба здесь… значит…

Он словно забыл обо мне. Его силуэт на мгновение поплыл, стал нечётким, а за спиной засветилось что-то тёмно-серое, с радужными бликами, как в его глазах. Потом он снова стал человеком.

— Когда всё кончится, ты поймёшь, как ошибался, и будешь знать своё место. Жаль, урок не усвоен. Всё должно быть на своих местах. Даже ты.

Он взмахнул рукой. Я отпрянул. Но кулак разжался в сантиметре от лица.

— Два выбора, Селен… Сегодня ты сделаешь два выбора.

С работы вернулся поздно, заехал в клинику. Открыв дверь, услышал рыдания. Бросился в комнату. Леся сидела в кресле, закрыв лицо руками. Она плакала, заливая слезами планшет на коленях.

— Что случилось? Лесь!

Она вскочила, прижалась ко мне.

— Ты дурак! Господи, какой же ты дурак!

— Да что такое?

Она подняла заплаканные глаза.

— Селен! Что с лицом?

— Это… Не бери в голову. Рабочий момент. Ударился.

— Вечно твои рабочие моменты! Ты видел? Смотри! Ты хотел оставить меня одну?

Она сунула мне в руки планшет. В ролике местных новостей я увидел себя в наручниках. Женский голос за кадром говорил: «Селен Александрович Корионов, доверенное лицо бизнесмена Адамиди, обнаружил взрывное устройство в метро. По словам источников, лишь по счастливой случайности устройство не сдетонировало. Полиция проводит…»

Всё было понятно.

— Ты слышишь меня? Ещё там сказали… что ты… Господи, ты же закрывал собой бомбу! Селен! Ты же мне обещал! Зачем? Ну почему ты всегда такой безрассудный? — Она снова заплакала, и слёзы текли по её лицу тёплыми быстрыми ручьями. — Господи, да о чём ты вообще думал?! Как ты можешь быть таким эгоистом! Ты хочешь оставить меня одну? Совсем одну, наедине с этим… с этим вонючим выродком?! А о родителях своих ты подумал? Ты хоть о ком-нибудь из нас думаешь вообще?!

Я прекрасно понимал, о чём она говорила. И это было самой горькой правдой — в тот миг я действительно не подумал ни о ком из них.

— Прости меня. Но нужно было быстро что-то решать. Могли пострадать люди, понимаешь? Очень много людей. Сейчас я здесь. Стою рядом с тобой. Но что я ещё мог сделать там?

Я обнимал её, чувствуя, как дрожит её худенькая спина, и пытался успокоить. Она подняла на меня заплаканные глаза, в которых плескались боль и упрёк.

— Селен, я знаю, что бесполезно тебе что-то говорить. Ты такой, какой есть. Дурак невозможный. Но знай, что в такие моменты мне очень плохо. Просто знай и всё.

Она шептала это, прижимаясь так крепко, словно хотела стать со мной одним целым, одним телом навсегда. А я в ту секунду думал о том, как же это на самом деле хорошо — когда на свете есть человек, который может назвать тебя «дураком» таким голосом, от которого на душе становится и больно, и светло.

Глава 39. Новые жертвы

В последнее время работа высасывала душу, как вампир из старого фильма. «Уния» раскинула свои щупальца-филиалы по всей карте страны. Адамиди, ненасытный и вечно голодный, тратил силы на подчинение всё новых и новых людей. Я уже научился кожей чувствовать, когда он готовился к новой охоте. Поэтому все переговоры я вёл из своей крепости — через экран монитора, никого не впуская на свой этаж. Так было безопасней. Никаких привязанностей. Никаких привычек. Всё точно по заветам Кречетова. Для меня они все были просто безымянными жертвами, силуэтами за стеклом.

Ждать помощи было неоткуда. Кирилл пропал. Окончательно. Его телефон молчал. Люди исчезали в прямом смысле. О них не помнил никто, кроме меня. Так всегда и было. Пропавших стирали из памяти, будто ластиком. Для остальных их словно и не существовало. Не знаю, как Адамиди это делал, но я понимал, какую цену за это брал. Он забирал их прошлое, их память, а взамен давал жизнь-пустышку, где не было ни боли, ни страха, ни привязанностей. Они жили одним днём, одним мгновением «сейчас», без всякого «потом» и «завтра». Может, близкие Кирилла и вспоминали о нём во сне, чтобы наутро снова забыть? Адамиди лечил людей от страха — кажется, так говорил Маскини. Выходит, он лечил их и от надежд.

Да и мне уже не было смысла о них вспоминать.

И вот однажды, в очередной безликий день, густо замешанный на работе и чужих судьбах, я, желая оставить себе хоть крупицу прежней жизни, вернулся домой рано. Усадил Лесю в машину, и, выруливая к Тверскому ЗАГСу, задал ей тот самый вопрос прямо за рулём. Потом мы подали заявление буквально в последнюю минуту перед закрытием и всю ночь бродили по спящим московским переулкам, где фонари были похожи на корабельные огни.

А на следующий день Адамиди, на пару месяцев раньше срока, объявил подготовку к новому Форуму «Унии». Мероприятие должно было громыхнуть в конференц-зале новой издательской высотки. Работа предстояла адская. Со всего света слетались политики, журналисты, всевозможные звёзды — требовалась ювелирная проверка.

Для инструктажа он собрал нас в новом зале. Его только что отстроили, сносили какие-то колонны, меняли что-то в стенах и под полом. Зал был огромен, на целый этаж, и пахло ещё свежей краской и одиночеством.

Адамиди вещал, а собравшиеся ловили каждое слово. Кто-то даже записывал. А у меня внутри зияла пустота, чёрная и бездонная, как космос. И только призрачный запах подвала, затхлых листьев напоминал, где я нахожусь на самом деле. Адамиди не пользовался шпаргалками, он впивался в зал немигающим взглядом. И когда этот взгляд, скользя по головам, упирался в меня, будто пытаясь прочесть мысли, я нарочито зевал и показывал ему фигу в кармане. Этого не могли не заметить. И мне нравилось это всеобщее внимание, этот испуг и недоумение в их глазах.

—…Четырнадцатое июля станет днём рождения новой компании, — гремел он. — Его посетит вся элита. Мы выходим на новый уровень. Именно мы дадим начало новой эре — Эре «Унии»!

Его пафос прерывался, и он снова впивался в зал голодным, блестящим взглядом — точно бензиновая плёнка на грязной луже. Никто не догадывался, что в эти секунды он мысленно взвешивал на весах свой голод, измеряя его их головами.

Весь вечер я потом промучился, просматривая семинары Киры, пытаясь понять, о чём она толкует. Тема была странной: «О чётком поведении и неукоснительном исполнении плана». Она писала, что, несмотря на всю мощь Агрмандара, можно упустить главные идеи «Унии». Что люди раздваиваются между мирами — старым обществом и новой идеей. Судя по цитатам, она знала толк в классических романах, в которых я не смыслил ничего. Наверное, знай я эти книги, понял бы её замысел.

Но до самой Киры мне было не дотянуться. Пришлось идти к её помощнику. Тот славился дурным языком и любовью к сплетням. Я частенько пользовался его слабостями как источником информации. Парень знал о своей начальнице такое, чего другие и представить не могли. Дэн — Денис Караваев — был парнем лет двадцати пяти, с спортивной фигурой, модной стрижкой и в стильной жилетке. Выпускник престижного факультета, призёр какого-то фитнес-клуба.

— Дэн, привет, — окликнул я.

Он подпрыгнул на месте.

— Селен Александрович! Чёрт… Круто! Вы сами-то здесь… Здравствуйте!

— Без чинов. Скажи, как долго Кира пробудет в Германии?

— Так в Австрии же.

— Точно, в Австрии.

— Она прилетит за сутки до церемонии, Селен Александрович.

— Когда точно?

— Послезавтра.

— Скажи… ты ничего не слышал о жертвоприношении?

— О чём? — он опешил.

— Мелькал ли при подготовке такой термин? Жертвоприношение.

— Вы шутите?

— Абсолютно серьёзен.

— Нет, Селен Александрович. Что это за терминология? Новый мем какой-то?

«Сам ты мем», — подумал я.

— Точно не слышал?

— Нет, точно. Звучит жутковато. Я бы запомнил.

— Ладно, проехали. Что Кира говорила о предстоящей церемонии?

— А что вас интересует?

— Что говорила именно она. Своими словами.

Он пожал плечами.

— Знаю только, что её наконец-то повысят. Но вы и без меня в курсе. — Он понизил голос. — Если честно, вы её жутко бесите. Она считает, что вы ушли у неё из-под носа с этой должностью. Сердится, что Адамиди вам благоволит. Но это не мои слова! — он смутился.

— Повысят?

— Ну, в «Унии» уже трезвонят. Кира надеется, что Главный… — он пальцем ткнул в потолок, — наконец оценил её вклад в общее дело.

— Что за вклад?

— Она же провернула такое…

Тут он спохватился. До него наконец дошло, что говорит не с соседом по клубу.

— Какое именно? — не отступал я.

— Извините, Селен Александрович, дел полно. Наверное, у вас тоже. Ещё раз прошу прощения.

Он захлопнул ноутбук и смотрел на меня с вызовом. Повторил: — Извините. Все знают, что я болтлив, но только не сегодня. Кира прилетает. Мне нужно готовить доклад для дейли.

«А говнюк, однако, поумнел», — промелькнуло у меня в голове.

Помощник Киры был, конечно, чудовищно непрофессионален. Но ему это было не нужно. Держали его здесь явно не за деловые качества. Юный, видный, не умеющий держать язык за зубами… Кира, в конце концов, была всего лишь женщиной.

А Москва меж тем готовилась к Форуму. Город затянуло пеленой плакатов и транспарантов. Они полоскались на ветру, как казённые простыни, крича с билбордов: «Каждый четвёртый семинар — бесплатно!», «Уния объединяет людей в этом городе, в другом городе, в вашем городе, по всему миру!», «Агримандар Адамиди призывает следовать за вашей совестью!»… И прочая воодушевляющая лабуда, от которой щемило в груди, будто от запаха чужого, слишком сладкого одеколона.

Наверное, с таким помпезным размахом до этого встречали разве что Олимпийские игры да Чемпионат мира по футболу.

Вообще за эти годы Москва изменилась до полной неузнаваемости. Девяностые, пахнущие ветром и неустроенностью, давно канули в лету. Город переварил их, как переваривает всё, и нырнул в холодные, блестящие объятия новой эпохи. Эпохи Адамиди.

Несмотря на то, что личный помощник Киры не выдал нужного, кое-что выцепить всё-таки удалось — Кира прилетала раньше объявленного. Поэтому я взял потрёпанного, побитого жизнью «Хёндэ» и помчался в Шереметьево. Неказистое авто сыграло мне на руку — бдительные охранники просканировали взглядом ржавые бока и остались дожидаться у чёрного, начищенного до зеркального блеска «Мерседеса».

Я торопился, поэтому прикатил намного раньше положенного. Стоял на парковке, как хищник у водопоя, и высматривал её меж чужих машин. Перехватил, когда она уже заносила ногу в такси. Кира выглядела смертельно уставшей. Волосы были собраны в небрежный пучок, словно ей было всё равно, тускло-синий костюм помят, а на ногах вместо привычных лакированных туфель — пыльные, потрёпанные кроссовки. Словно она не с самолёта, а с долгого, трудного перехода.

— Кира!

Она обернулась, и на лице у неё уже было заранее приготовленное, усталое злое выражение.

— Как ты узнал… Официально я прилетаю только завтра.

— Кира, не до сантиментов сейчас, — я крепко взял её под локоть, почувствовав тонкую, твёрдую кость, и поволок к своей машине. Она попыталась вырваться, но пока что физическая сила была на моей стороне.

— Ты же понимаешь, что я обо всём доложу? Кажется, ты забыл, чем для тебя это кончилось в прошлый раз.

— Насрать. Я буду спрашивать не об Адамиди и его гостеприимстве.

Она дёргалась и упиралась, каблук кроссовок царапал асфальт. Я тащил её к своему железному коню, пахнущему бензином и старой краской.

— Я закричу. Тебя арестуют!

— Давай. Кричи.

— Вещи… там остались мои вещи… Они на стоянке…

— Насрать на них. Бирка есть? Привезут в офис.

— Да что ты творишь? Отпусти! Тебе не поздоровится, ты же знаешь…

— Кира, я слишком долгое время оставался идиотом. Пришла пора поговорить. Как двум разумным людям.

— Что тебе нужно, Селен?

Я втолкнул её на потрёпанное пассажирское сиденье. Пахло мной, одиночеством и старой сигаретной золой.

— Только дёрнись!

Кира замерла — удивлённая, растерянная, уставшая до крайней черты. Ошеломлённая тем, что кто-то посмел с ней так обращаться. Так не по правилам.

— Что случится на вечеринке? — я резко завёл машину, дёрнулся с места и вырулил на залитую светом трассу.

В её глазах вспыхнул уже знакомый, холодный и рассерженный блеск. Она умела быстро брать себя в руки.

— На вечеринке? Ты что, издеваешься? Это не вечеринка, мать твою, это чёртов приём с блэк-тай и всем прочим! Там будут все… Все! Понимаешь? Чёрт, я опаздываю. Мне нужно забрать у помощника платье и речь… Селен, ты вроде взрослый парень и должен понимать, что все вечеринки остались в МГИМО. А это вообще-то Форум «Унии»… Думаешь, его легко было организовать? Я только что вернулась из Австрии, а они уже требуют отчёт! У меня нет и пары часов, чтобы передохнуть. Короче, делай что хочешь, но доставь меня в офис. И… спрашивай быстрее, я теряю терпение.

— Зачем для перепихона держать полоумного болтливого придурка.

— Что?

— Помощник твой — полный кретин.

— Ты усадил меня в это корыто, чтобы выяснить, с кем я трахаюсь?

— Кира, я всего лишь предупреждаю тебя. Для тебя самой это может кончиться скверно. Кто знает, кому ещё он сливает информацию.

— Я ничего секретного ему не доверяю.

— Но, однако же, я здесь. И угадай, от кого я это узнал?

Она молча поджала губы, смотря на мелькающие за стеклом огни.

— Что такое жертвоприношение?

— Что?

— Кира, не играй со мной в эти дамские игры, за нами никто не наблюдает. Охрана осталась в издательстве. Я спросил: что такое жертвоприношение?

— Не знаю… О чём ты?

— Хорошо. Давай попробуем иначе… что такое посвящение?

— А, так ты реально болтал с моим помощником. — Она усмехнулась коротко и сухо. — Хм, но вроде бы я ему ничего такого не говорила. Значит, от кого-то ещё прихватил новостей… Милый болтушка. Моё повышение так тебя задело? Ходил в любимчиках, раздавал всем ценные указания… Но в этот раз моё положение куда выше твоего, Селен. На этот раз ты не помешаешь. Я стану со-президентом «Унии». Именно об этом объявят на Форуме. Что, съел? Мистер доверенное лицо. Все отделения «Унии» в Европе будут подо мной, даже Херберт… Он станет моим доверенным. У меня будет собственный официальный представитель. Ох, наконец-то Агримандар понял, чего я стою. Через столько долгих лет я получу то, о чём мечтала! Свой кусок власти. Ведь на самом деле всё, что происходит вокруг, происходит благодаря мне. И это только начало. До того как… — она резко замолчала, будто споткнувшись. Затем выдохнула и продолжил тише: — …Удачно вложиться в новые технологии… Мы совершим социальный переворот. Это ты хотел услышать? Но это ты и сам мог бы прочитать в рекламном буклете… если бы не задирал так высоко свой нос.

— Зачем ты связалась с Адамиди?

— Селен, это смешно…

— Пожалуй…

— Я разбираюсь в людях. Адамиди — могущественная фигура. И ты думаешь, чтобы добиться чего-то в этой жизни, я бы отказалась от такого шанса?

— Но он просто так тебя не отпустит. Что ты у него попросила, Кира? Что ты отдала? Что он взял у тебя взамен?

— О чём ты? Я не понимаю…

— Что ты ему предложила взамен за своё повышение? Кого должны принести в жертву? Как вы это организовали?

— Ты с ума сошёл? Тебе мало собственного возвышения, теперь хочешь и меня унизить?

— Да при чём тут возвышение, Кира?! Я не об этом спрашиваю!

— Ну, тогда спрашивай яснее. Я ни черта не понимаю.

— Кира, ради нашего прошлого… просто скажи, что произойдёт завтра вечером?

— Какого прошлого? Того, где ты не решался остаться со мной? Или того, где ты с равнодушием отпускал? Или, может, того, когда ты внезапно получил благословение человека, внимания которого я добивалась все последние десять лет? Какого нашего прошлого?

Глаза её горели сухой, обжигающей яростью.

— Да что ты за дура! — она вывела меня из себя. Дико хотелось остановить машину, встряхнуть её за плечи. Еле сдерживался и не мог подобрать слов. — С каким ещё равнодушием? Что это за мелодрама? Я ждал тебя… я ждал тебя столько лет…

Из-за поворота уже показалась стеклянная, холодная высотка «Унии», похожая на обоюдоострый клинок.

— Ты сама исчезала, а я ждал, как последний идиот… я им и был. Но сейчас уже похрен, Кира. Хватит. Я жду ответа. Просто скажи, что произойдёт на чёртовом форуме?

Здание «Унии» осталось позади, проплыло, как мираж.

— Ты проехал! Разворачивай немедленно!

— Ответь мне.

— Ничего, чего не было бы в планах Агримандара. — Она повернулась ко мне, и в глазах у неё было что-то надломленное и решительное одновременно. — Но и у меня есть собственные амбиции. И таланты. «Будь хорошей девочкой» — всю жизнь твердили мне. «Будь усидчивой, будь прилежной… Сделай это… сделай то…» Отец заставлял меня соответствовать своим амбициям. Нет, не так… Я должна была оставаться лучше всех! «Будь сдержанна и этична», — говорил он. «Получи правильное образование! Будь сильной! Будь! Будь! Будь!» Ни шагу без одобрения и контроля. А я не хотела быть лучшей. Я просто хотела быть собой. Иметь собственный голос. И вот, когда это почти удалось, вдруг появился ты. Откуда? Из ниоткуда. Просто однажды я показала тебя Адамиди. И вдруг он словно одержимый стал искать тебя по всей Москве. А что было мне взамен? Твоя благодарность? Твоя любовь? Твоя поддержка? Нет. Его равнодушие. И твоё чёртово возвышение. Тебе выдали целый этаж в этом чёртовом небоскрёбе! А знаешь, что выдали мне? Маленький кабинет без окна. И сейчас, когда на горизонте маячит наконец моя возможность, снова появляешься ты и пытаешься всё испортить!

— Тебе бы к психиатру сходить, — тихо сказал я, глядя на её упрямый, остро очерченный профиль.

— Да иди ты сам, к чёрту, Селен! — она резко повернулась ко мне, и глаза её вспыхнули сухим, холодным огнём. — Я хотела получить это, и я добьюсь. Мне плевать на жертвы. С тобой или без.

— Ты правда веришь, что Адамиди поделится с тобой властью? Разделит её?

— С тобой же он поделился! — выкрикнула она с вызовом.

— Ты глубоко ошибаешься, — я покачал головой. — Мне не нужна его власть. Мне нужна часть. Моя! Личная!

— Кира, всё, до чего дотрагивается Адамиди, навеки становится его. Не твоим. Не моим. Не их. Только его. Ты — его, я — его, он — его, все — его. И нужно лишь понять, как остановить этот вечный голод. Помоги мне. Давай вместе придумаем, как прекратить это. Его алчность. Её нужно обуздать.

— Ты за всё это время так ничего и не понял? Не увидел, что уже происходит? «Уния» — она уже повсюду, она уже не исчезнет. Даже если завтра испарится сам Адамиди. Всё уже меняется, распределяется, занимает свои места. Ты разве не видишь? Войны и распри перестали волновать людей. Ни забастовок, ни эксцессов, ни громких скандалов. Люди наконец-то осознали, что собственное, обустроенное место куда важнее чужих амбиций. Мы объединяемся. Становимся равными. Впервые на Форум приглашены представители всех слоёв. Не нужно больше ломать голову над проблемами. Отныне их будет решать «Уния». Будущее — за людьми без мучительного выбора, как бы странно это ни звучало. Согласись, приятно — быть уверенным в завтрашнем дне? Никто не любит маяться сомнениями. Соцопросы это подтверждают. Люди стали счастливее. Мы не строим утопию, Селен, оно просто само становится… цельным. И, как видишь, — довольным.

— Довольным? — я не сдержал горькой усмешки. — Ты вслушайся в себя. Говоришь, как заправская фанатичка. Вам подсовывают суррогат вместо еды, а вы чавкаете и хвалите. Едите от пуза. Спите сладко. Ни о чём не тревожитесь. Это не новое общество, Кира, это старый, как мир, сон потребителя. А он… он забирает у вас самое лучшее, коверкает ваши помыслы. Он убивает сотнями, а вы и не замечаете. Скажи, например, куда делся Кирилл?

— Какой Кирилл? — она искренне удивилась, и от этого стало ещё горше.

— Из нашего издательства. Мой бывший наставник.

— Не припоминаю.

— Кирилл, — я настойчиво повторил имя, вглядываясь в её глаза. — Ну же, Кира, ты правда его не помнишь?

— Да откуда я знаю? Говорю же — не помню никакого Кирилла…

И в этот миг я с ледяной ясностью понял, что между нами всё кончено. Окончательно и бесповоротно.

— Конечно, не помнишь. Ты ведь образцовый адепт Адамиди…

Я закрыл глаза. Машина мчалась вперёд, и мне на секунду показалось, что хорошо бы сейчас рухнуть на всей скорости в бетонное ограждение. К чёрту всё. Остановило меня лишь одно имя. Её имя.

— Твоя лохматая подружка в постели лучше, чем я? — внезапно прошипела она, и в голосе её зазвенела дешёвая, ранящая колкость.

— Кира, грубость тебя не красит, — устало ответил я.

— А тебя не красит эта женщина. И имя у неё дурацкое, деревенское… Леся. Дуня. Фёкла. То ли имя, то ли кличка какая-то.

— Прекрати.

— А что будет, если не прекращу?

— А тогда я вышвырну тебя из машины. Может, пара переломов поможет тебе протрезветь.

И в тот же миг весь её напускной лоск, вся надменная маска разом слетели. Рядом со мной сидела просто усталая, обиженная девочка, которая всю свою жизнь пыталась доказать миру, что она гораздо значительнее, чем есть на самом деле.

— Я позабочусь, чтобы тебе это сошло с рук… — тихо, но злобно прошептала она.

— Знаю, — так же тихо ответил я.

— Ты ещё пожалеешь.

— Разумеется. Что такое ГУИД?

— Что? — она вздрогнула, будто я неожиданно ткнул её иглой.

— Машина с надписью «ГУИД». Что ты с ней делала? Что это значит?

Она тяжело вздохнула, и вздох этот был полон обречённости.

— Так ты и это знаешь… Я не хотела, честно. Не до такой степени. Но пришлось…

— О чём ты? — теперь удивляться пришлось мне.

— В тот день, когда ты должен был подписать договор с Адамиди, я поняла, чем это мне грозит, и решила вывести тебя из игры. Ненадолго. Недели на две. За это время всё бы утряслось, и Адамиди передумал бы. Я хотела открыть ему глаза, что ты — пустышка. Что ты нам не подходишь, что ты не тот, кого он ищет. Я приказала охране… вывести тебя из строя. Не думай, что мне было легко. Но я не могла позволить тебе получить власть, Селен. Я уже тогда чувствовала, что ты опасен. Я слишком долго работала… над ГУИД. Это полностью мой проект. И Агримандару он понравился. Это наша новая сила. Центральное управление «Унии». Мы готовили их годами. Нашу новую смену, что придёт на смену старым системам. Которые давно шатаются и держатся не на глиняных, а на картонных ногах. Старые элиты доказали свою несостоятельность. Вся система прогнила. Никакого порядка, один сплошной хаос. А ГУИД… ГУИД принесёт нам мир. Агримандар переформатировал лучшие университеты для подготовки новых управленцев. Я же говорила — мы растим элиту новой формации. И она будет лучше всего, что было до неё. Это моя система. Моя! Целиком. Вот он — мой кусок власти. Всё уже шло как по маслу, и вдруг Агримандар заявляет, что ты ему нужен. Не просто нужен, а на высокой должности. И что мне оставалось? Как мне было остановить это? Все мои планы рушились на глазах…

— Да. Знаешь, фашизм начинался с очень похожих речей.

— Задолго до твоего появления Агримандар уже подбирал людей, которые займут места в управлении, — она резко задрала рукав пиджака, обнажив тонкое запястье. — Видишь? — она ткнула пальцем в едва заметный белый шрамик. — Это отметка ГУИД. Прививка от страха и сомнений. Но знаешь, что я заметила? У тебя такой отметки нет. Выходит, Адамиди искал тебя не для ядра. И у тебя нет связи с нейросетью. Значит, ты не настолько важен, чтобы тебя допускали до управления. Ты сейчас высоко, Селен, но тебя не пустили внутрь. — Она пристально посмотрела мне в глаза, и сквозь сжатые зубы прошипела: — Но ты по-прежнему стоишь у меня на дороге.

— К чёрту ваше управление! — я вспомнил, что говорила о подруге Леся, вспомнил отметку у Маскини.

— Значит, ты не в ГУИД, — с странным облегчением констатировала она.

— И плевать. Хочешь новую революцию? Чтобы снова танки по Москве пошли? Вечное «жертвоприношение»?

Кира горько рассмеялась.

— Нет, Селен, революции устарели. Всё пройдёт куда быстрее.

— Конечно. Всего-то пара тысяч человек внезапно сотрётся из памяти. Адамиди пришёл, чтобы забрать то, что ему никогда не принадлежало. Он годами выжидал, подсовывая вам то, чего вы так жаждали. Он взращивал, пестовал и кормил всех по расписанию, приучая к покорности. А вы всё требуете: дай, дай, дай! Вам кажется, что вы действуете по своей воле. Хотя у рыбок в аквариуме и то больше выбора. Но однажды, Кира, и ты станешь ему не нужна. Исчезнешь. И о тебе все забудут. Появится кто-то новый, более полезный. Ты не хочешь верить, ты, может, и сама не понимаешь, но для него ты — всего лишь расходный материал. Ответь: кого проще уничтожить — того, кто пытается защищаться, или ослепшего раба, который даже не поймёт, что происходит?

Она молчала. Молчала, глядя в своё заветное, безупречное будущее, которого я уже не видел.

— Вы же собираетесь… — я начал и запнулся, проглотив ненужное слово. — Завтра вы добровольно передадите ему свой собственный мир. Только и всего.

— Мне начинает казаться, что ты повредился головой, Селен.

— Кира, а что потом? — спросил я, и в голосе моём прозвучала усталость, будто я уже знал ответ.

— Всё останется по-прежнему. Не всё ли равно, кто правит, если при этом лучше живётся.

— Лучше, это как? — я упёрся взглядом в тёмное стекло окна, за которым плыли огни ночного города.

— Когда не нужно бояться завтрашнего дня.

— И все станут инертными…

— Нет, Селен, уверенными в собственном будущем! — её голос дрогнул.

— Послушными…

— Нет! Сытыми и спокойными.

— Ты поэтому сдала меня Адамиди? — спросил я тихо, и в тишине машины слова прозвучали как выстрел.

— Нет… я… — она замолчала.

— Расплачиваешься чужими жизнями… Сама, значит, попыталась убрать помеху. Как всегда. Решительная и хладнокровная Кира. Ты даже не удосужилась узнать, зачем я ему был нужен. Глупая Кира. Я нужен ему вовсе не потому, что являюсь талантливым управленцем.

— Да. Но ты нужен ему… Плевать — зачем. Главное — нужен! Адамиди тебе отдал моё место! Оно было моё… И я была против! Один из моих парней слегка перестарался. Я хотела отправить тебя в больницу, а он чуть не отправил на тот свет…

— Зачем? — я почувствовал ледяную пустоту внутри, будто в груди выдуло всё тепло.

— Я хотела вернуть его внимание. Он меня восхищает, как ты не понимаешь? Я влюблена. Он берёт власть не ради богатства, а ради людей. С собственной каменной волей. Адамиди — сильная эпохальная личность. Я сама помогала ему и в тот раз подумала, что всё сделала правильно. Но знаешь, что получила вместо одобрения? Он меня ударил, Селен! Не сильно, но я испугалась. Он рассердился из-за этого инцидента. А я задалась вопросом… почему ты?! И спрашивала его, но он не ответил. Я даже подумала, что он убьёт меня, но он… внезапно понял. Теперь у меня будет власть. Свой ГУИД. И поверь мне, Селен, больше никому не позволю отобрать у меня то, чего я добилась. Даже тебе. И если будет нужно, я ещё раз отправлю тебя в больницу, да хоть в ад к чертям собачьим, если снова мне помешаешь!

— А дальше-то что? — голос мой сорвался. — Вот эта банальщина и есть новый мир? Чем вы тогда отличаетесь от старых систем? Что вы принесёте миру этими переменами?

— Разнообразие. Настоящее. Люди будут развиваться, не опасаясь. Настоящая свобода. Настоящее равенство. Никакой коррупции, всё прозрачно и доступно.

— Но как? Как вы собираетесь это сделать? Какими жертвами?

— Жертвы будут всегда. Но сейчас они обоснованы. Сколько войн человечество пережило, и все они несли лишь необоснованные жертвы. То, что делает Агримандар, это, чёрт возьми, идеальное общество! Где даже жертва всегда во благо…

— Тысячи забытых… — прошептал я.

— Миллионы счастливых… — парировала она.

— Прямо сейчас…

— Прямо сейчас!

— Просто лозунги и популизм…

— Правда, которую не хотят слышать!

— Устранять неугодных…

— Тех, кто не согласен. Не устранять, а не давать вернуться к консерватизму…

— Кира, это ничего не изменит. Вся власть — его. Он забирает вас себе. Это вообще не человек.

— Селен. Адамиди помог тебе! Он поднял тебя из грязи. Почему ты сопротивляешься и настолько неблагодарен?

— Потому что он не имеет жалости. Он беспокоится только о своём положении. Кира, ты умная женщина. Он пользуется твоей жаждой справедливости и направляет не туда, куда её можно направить. Он лишил тебя этого, лишил выбора…

— Иди к чёрту, Селен. Ненавижу тебя!

Я резко дёрнул руль и притормозил у первой попавшейся автобусной остановки, залитой жёлтым светом фонаря. Высадил её там — уставшую, растерянную, чужую.

С визгом тормозов моя машина развернулась на пустынной улице, и я рванул прочь, домой. И понял одно: нужно было уже сейчас, сию минуту, увозить Лесю из города. Потому что если задуманное не получится, у неё хотя бы останется шанс.

Глава 40. Никого я не боюсь

Возле стеклянной высотки к вечеру собралась толпа, густая и шумная. Казалось, сюда съехалась половина города. Под вспышки камер из длинных автомобилей выходили важные гости в блестящих нарядах, и их охрана теснилась вокруг, отгораживая от простых зевак чёрным кордоном. Над головами, раздирая небо, гудели вертолёты. Они садились на крышу, будто железные стрекозы, высаживали пассажиров и снова уносились в закатную высь.

Солнце догорало, и его отсветы смешивались с холодным блеском софитов на лаке машин. Всюду мелькали знакомые с экранов лица. Высотка горела, как огромный сине-зелёный кристалл, а в её зеркальных стёклах плясали отражения — люди, огни, небо.

Я подъезжал к чёрному входу, минуя сцену, где девушки в кокошниках и коротких платьях танцевали под громкую песню с припевом: «Никого я не боюсь...». Музыка билась в уши, отзывалась глухим гулом в груди. Толпа сжимала машину живым кольцом, приходилось продираться сквозь неё, сигналя и притормаживая. И сквозь этот гул прорывались чужие голоса, выкрикивающие слово «Уния».

Но больше людей мешали репортёры — юркие, навязчивые. Они бросались под колёса, пытаясь успеть за очередной знаменитостью. Всюду стоял возбуждённый гул, смешиваясь со светом, музыкой и каким-то особым напряжением, от которого звенело в висках.

Я почти доехал. Сзади прозвучал нетерпеливый гудок. За мной увязались ещё машины — видимо, решили, что у чёрного хода будет спокойнее. Догадливые. Гостей было так много, что казалось, будто сюда съехалась вся Москва.

Впереди образовалась пробка. Какой-то тощий телевизионщик, продираясь вперёд, чиркнул треногой по борту машины. Раздался скрежет. Я чертыхнулся и, наконец, нырнул в спасительные сумерки служебного гаража.

Охрана встретила насупленными взглядами. Кивок — и шлагбаум, взметнувшись, пропустил меня, а сразу за спиной опустился, отсекая внешний шум. Красные огни сменились зелёными. Наступила тишина.

Сероглазую я не видел давно, но сегодня почему-то ждал именно её. Надеялся, что она появится и покажет, откуда ждать беды. Хотя, возможно, я уже что-то упустил, и опасность таилась в совсем другом месте. Жертвоприношение. «Вот бы понять, что это значит».

Я не знал, что именно ищу, но чувствовал: добром этот день не кончится.

Минуя нижние этажи, я вышел в главный холл и снова окунулся в шум. До начала было далеко, но внутри яблоку негде было упасть. Среди гостей мелькнуло лицо министра экономики. «Неужели он — сегодняшняя жертва?» — мелькнула мысль. И сам себе ответил: конечно, может быть и он.

Побродил среди снующих людей и официантов с подносами, высматривая Сероглазую. Но её не было, и я решил подняться к себе. До церемонии оставалось время, чтобы немного прийти в себя.

Я вышел из лифта, думая о початой бутылке в столе. И тут она появилась. Я ждал её, но почему-то стало не по себе — значит, опасность и впрямь была близка. Она стояла неподвижная и внимательная, словно поджидала меня. Сделала шаг навстречу.

— Обратно теперь? — спросил я.

Она молчала. Я нажал кнопку, двери лифта разъехались. Она вошла, я — за ней.

— Вверх? Вниз?

«Ну, показывай, где тут что».

Она посмотрела на меня с тихим укором, будто прочла мои мысли.

— А что? Я просто хотел выпить… — пробормотал я в оправдание.

В ответ — молчание. Она ткнула пальцем в пол. Значит, вниз. Мы спустились в цоколь. Я надеялся, она укажет на опасность, и я всё успею предотвратить. Как бывало раньше.

Внизу было тихо. На парковке кучковались водители и охрана, курили, о чём-то разговаривали. Сероглазая, не глядя на них, прошла в коридор, ведущий к серверной. Я — за ней. Коридор был пустым, пахло остывшим металлом и тишиной. Вряд ли сюда забредёт кто-то из гостей.

Она подошла вплотную к двери в серверную, постояла мгновение… и растаяла, словно её и не было.

— Эй! Куда же ты?

Я дёрнул ручку — дверь заперта. Приложил ухо: из-за двери доносился ровный гул механизмов. Провёл картой доступа. Система на секунду задумалась, я уже было подумал, что Адамиди отключил меня, но щёлкнул замок, и дверь отворилась.

Внутри было прохладно и очень просторно. Царство машин. Ряды серверных стоек гудели ровно и монотонно, поглощая все другие звуки. Я обошёл их — все одинаковые, ничего особенного. Хотя минут через десять я продрог и засунул руки под мышки, чтобы согреть. Подумал: вот ирония, если я замёрзну здесь насмерть, и меня найдут только утром. Чтобы не терять тепло, ходил кругами, заглядывая в каждую нишу. И мысль о горячем кофе, который я не особо люблю, вдруг показалась очень привлекательной.

И снова увидел её. Она мерцала в углу, как проявленное на фотобумаге изображение. Взгляд её был устремлён в одну точку, но руки плавно двигались — поднимались над головой и опускались, чертя в воздухе невидимые круги. Я наблюдал за этими странными взмахами, пытаясь понять: шар? купол? небо? птица?

Сероглазая не смотрела на меня, полностью погружённая в свой танец.

Первым порывом было вызвать охрану. Пусть обыщут всё. Но мысль остановила: а что я скажу? «Здесь опасно, потому что призрак рисует круги?» Итог ясен: «Селен Александрович, вы устали, вас ждут…»

Конечно, я мог ничего не объяснять. За мной уже давно закрепилась слава нелюдимого и странного. Этот вариант казался самым разумным. С какой стати я должен кому-то что-то доказывать? Решил — сделал.

В последний раз взглянул на Сероглазую. Она всё так же взмахивала руками, уходя в свой круг.

«Ладно. Ты уж тут постой, не исчезай. Я скоро вернусь, хорошо? Хотя… Глупо, она же меня не слышит».

Круги. Взмахи. Вверх-вниз. Вверх-вниз.

Вышел, вызвал охрану, коротко приказал проверить помещение — и не пришлось даже ничего выдумывать. Поднялся к себе, вырывая минутку покоя, чтобы обдумать всё. И выпить, наконец.

Достал бутылку из ящика, подошёл к окну. Пил из горлышка, глядя, как на тёмных стёклах играют отблески праздника. Ждал сообщения, что в серверной что-то нашли… что опасность миновала. «Но какая опасность может быть среди этих железных шкафов?»

Сообщений не было. Я то и дело доставал телефон, проверял экран. Тишина.

Полбутылки исчезли быстро. Время шло. Я понял — придётся спускаться самому. Но на выходе столкнулся с Кирой.

Она обогнула меня легко и стремительно, и в комнате запахло её терпкими, гордыми духами. Облегающее серебряное платье искрилось тысячами звёздочек, и эти блики запрыгали по мне белыми точками. Она и сама вся словно искрилась.

— А, вот где ты прячешься… Хотя, что с тебя взять. Целый этаж для любимчика. Все работают, а ты отсиживаешься.

Яркий макияж скрывал усталость. Она подошла ближе, уверенная и грациозная.

— Кира, ты же распорядитель. Какие проблемы?

— Всё подождёт. Как тебе идёт смокинг, Селен. Ты всегда напоминал мне героя с одной старой картины.

— Без лирики. Чего тебе? — Я повернулся к ней спиной, снова отпил из бутылки. Мне было плевать на её слова, а алкоголь делал эту пропасть между нами ещё глубже.

— Адамиди хочет тебя видеть.

— О, так вот она, твоя новая должность — быть на побегушках у Адамиди? — Я усмехнулся. Снова отпил из бутылки, и тёплая жидкость обожгла горло.

— Заткнись, Селен. Ты должен отправиться с нами. На афтерпати. В «Рэдиссон Роял».

— Кира… — я обернулся к ней, и воздух вдруг наполнился терпким ароматом специй и ночных цветов — каким-то новым, чужим и слишком вечерним запахом. — Лучше скажи, что сейчас происходит? Что сегодня у вас намечается?

— А то ты не знаешь? Конференции, интервью, инфоблок, статистика… и шикарный банкет… — Она сделала шаг, и тысячи блёсток на её платье поймали свет уличных прожекторов, отбросив на наши лица россыпи холодных искорок. А следом лучи, будто живые, устремились в густеющее небо, развернулись, заскользили по тёмным окнам, рисуя на стенах призрачные голубые и зелёные пятна.

— Знаю. Но я не об этом. Что будет сегодня? Прямо здесь. Кто цель Агримандара? Кто из этих расфуфыренных индюков станет вашей очередной жертвой?

Кира прищурилась, и в её глазах заплясали те самые колкие искорки.

— Ты о чём?

— Не строй из себя дурочку. Я говорю всё о том же. О жертвоприношении, Кира… Скажи, в тебе хоть что-то осталось от человека? Может, пора влюбиться в кого-нибудь и пожить просто по-человечески, безо всех этих светских раутов и опасных игр? Ты стремилась именно к этому? К такому… бессердечию?

— О, вот и нотации пошли. И от кого? От самого подлого человека в компании! — её голос зазвенел, как надтреснутое стекло. — Ты-то чем недоволен? Целый этаж тебе отдали. На, Селен, только не плачь. На, лишь бы тебе удобней работалось. Вот тебе должность, и пофиг, что ты пальцем о палец не ударил, чтобы что-то здесь построить… И за что? Ну, реально, за что? Почему он так к тебе благоволит? Чем ты талантливей меня? Ничем! Но тебе и этого мало. Тебе подавай ещё! Но на все твои вопросы у меня лишь один ответ. Если тебе всё здесь так ненавистно, что ты тут делаешь?!

Я пожал плечами, снова отпил и отвернулся к окну, за которым медленно гасла вечерняя заря.

— Ты со своей больной ревностью к Адамиди просто свихнулась. Где твоё критическое мышление? Просто назови имя. Вашу цель. Там в зале полно толстосумов и политиков. Кого из них на этот раз? Скажи, кто сегодня погибнет? Кто-то из министров? Или может тот седовласый актёр?

Она вдруг подошла ко мне вплотную, положила ладонь на поясницу, заставив развернуться. Приблизилась так, что я почувствовал тот самый цветочный запах, и взгляд её выжидающе приподнялся к моему лицу. Её пальцы заскользили по моей спине. Но я сжал её плечо, остановив эти странные, неискренние движения.

— Кто, Кира? Кто?

— Селен, мне больно! Отпусти! Что ты делаешь? Ты же не смеешь… — Я вдавил пальцы в её гладкую кожу, покрытую, как и платье, мелкой алмазной пылью, и вдруг поймал себя на чёрной, обжигающей мысли: что сейчас, прямо сейчас, могу сломать её хрупкую шею, как сухую ветку. И от этого ужаса тут же отпустил, едва не оттолкнув.

— Иди к чёрту.

В её голосе зазвучала неприкрытая, детская досада.

— Ненавижу тебя! Ненавижу за то, что ты изображал из себя такого правильного… такого идеального… такого добренького… а сам хотел того же — своего куска пирога! Ты попытался забрать то, что я заработала, я! Забрать расположение Агримандара! Может, ты спишь с ним, а? Ты обманул меня, как только Адамиди заметил тебя. Схватился за эту возможность и тут же обжился в верхушке! Это мне приходилось карабкаться по острым ступеням, работать сутками, а ты — вжух! И сразу в дамки! И вот на тебе уже смокинг от «Китон» за полмиллиона, а я до сих пор, как ты говоришь, на побегушках!

— Ты сама выбрала эту судьбу, Кира. Судьбу работорговца. Ты продаёшь ему людей и строишь свою лестницу на чужих костях. И, может, это даже хорошо, что ты не мучаешься от совести.

— Я бы очень хотела, чтобы ты остался здесь, в этом чёртовом конференц-зале, вместе со всеми, — прошипела она, — но босс приказал, и я не могу ослушаться. К часу ночи будь на связи, ты обязан сопровождать Адамиди. Да, у тебя осталось всего три часа. И знаешь что… иди ты в ад, Селен! — Сверкнув ослепительным платьем, она выпорхнула из кабинета, оставив меня наедине с почти пустой бутылкой и тяжёлым предчувствием.

«Я бы очень хотела, чтобы ты остался здесь, в этом чёртовом конференц-зале вместе со всеми… но босс приказал…» Так. Стоп. Конференц-зал… Вместе со всеми… Звучало как самое настоящее, древнее проклятье. Она пожелала мне остаться в конференц-зале. Вместе со всеми. Вместе. Со всеми. В конференц-зале… Вместе… Чёрт!

Меня осенило, будто молнией в самое темя. Это случится здесь! В конференц-зале! То самое. Жертвоприношение! Нечто настолько чудовищное, что Кира искренне пожелала мне там остаться. Но тогда почему Сероглазая осталась в серверной? Что она сторожит?

Времени оставалось в обрез. Нужно было проверить и конференц-зал.

Я спустился. Официальная часть приёма была в самом разгаре. Кира, окутанная овациями, стояла на сцене и сияла в лучах софитов зелёным и синим огнём, словно сказочная, но очень опасная птица. Пока она говорила о всеобщих успехах и процветании, я спешно, стараясь быть невидимкой, обходил все столы, в поисках того, чего пока и сам не осознавал. Зал, погружённый в искусственные сумерки, освещался лишь светом со сцены, и это превращало поиски в почти невозможное дело. К тому же здесь собралось столько знаменитостей, что голова шла кругом — уничтожение любого из них могло перевернуть всё.

Но выбора не было. Переходил от стола к столу, представлялся, здоровался за руку, спрашивал с деланной улыбкой: «Как ваши дела?», — и всматриваясь в напряжённые или самодовольные лица, шёл к следующему.

И когда Кира уже заканчивала свою блестящую речь, вдруг раздался нарастающий треск, будто ломается хрупкий лёд, будто рвётся сама материя эфира. Экраны, мигнув неестественным синим светом, погасли. Почти сразу прямая трансляция прервалась, вырубились софиты, и огромный зал разом погрузился в глухую, давящую тьму. И сквозь эту тишину прорвался чей-то испуганный шёпот: «Связи нет. Совсем нет связи…»

Затем раздались другие, более громкие и растерянные голоса.

— Ого! Вот это да…

— Что происходит?

— Ничего не ловит…

— Это что, такой розыгрыш?

Прошло не меньше вечности, прежде чем свет дрогнул и робко вернулся на сцену. Зал осветился, и люди зажмурились. Я тоже невольно зажмурил глаза. Кира, всё это время, оставалась на сцене. Она не растерялась, улыбнулась ослепительной, отрепетированной улыбкой и постучала по микрофону.

— Небольшие перебои. Даже у нас бывают сбои. Невероятно, правда? Эй, среди гостей нет случайно главного энергетика Москвы?

Напряжение сразу лопнуло, зал рассмеялся вымученным, но облегчённым смехом.

— Пожалуйста, — она сделала изящный жест официантам, — всем шампанского! Мы вас очень любим и исправим эту оплошность в ближайшие пять минут. Приносим всем свои искренние извинения.

«Ох, Кира… и искренние извинения…» — подумалось мне.

Адамиди, я заметил, пристально наблюдал за ней со своего места, почти не мигая, словно гипнотизируя. Я же воспользовался суматохой и, стараясь не попадать под лучи софитов, как тень, покинул зал и побежал обратно в серверную.

Охраны на месте не было, дверь поддалась без труда. Сероглазая сидела на том же месте, за самой дальней стойкой в углу, и продолжала водить руками по воздуху, рисуя те же загадочные, никому не ведомые круги и знаки.

Надо сказать, зрелище было по-своему завораживающим, как танец или древний ритуал. Я подошёл ближе и, пытаясь достучаться, помахал ладонью перед её неподвижными глазами. Но она не отреагировала. Лицо оставалось бесстрастным и чистым, словно у спящей девочки, а глаза смотрели в пустоту, в какое-то своё, иное измерение.

Я снова проверил все стойки, прошелся вдоль рядов, прислушиваясь к ровному гулу машин. Ничего. Помещение было стерильным и тихим. Я заглянул в каждый угол, но на главный вопрос — «что же я ищу?» — ответа по-прежнему не было. Кого просить о помощи? Киру? Охрану? Или самого Адамиди?

И тут в голову пришла одна простая, но очень тревожная мысль.

Я встал рядом с Сероглазой и начал повторять её движения, чувствуя, как от этого странного ритуала замирает сердце. Изо рта вырывался пар, белый и беспокойный, как мои мысли. Повторяя её плавные движения, я выводил руками круги в холодном воздухе. Со стороны мы, наверное, смотрелись забавно — как любители тай-чи, забредшие в серую промозглую реальность.

Взмах. Круг. Взмах. Круг. Руки поднять, развести, опустить. Снова поднять. Снова развести. Снова опустить. А в голове — вихрь.

«Окружность? Круг? Так, что-то объёмное… Что оно значит, это движение? Взмах… круг… шар… Может быть, купол? Высокий купол. Купол защиты? Нет… Сфера… сфера надо мной. Или над нами? Над зданием? Или всё же шар? Хм… Шар из воздуха… или… воздушная волна… Всё-таки окружность. Что-то окружает, что-то окружает нас… вокруг… всё вокруг… всё вокруг в шаре, в чём-то объёмном… что-то в шаре… мы внутри шара… руки поднимаются… я их поднимаю… Что я изображаю? Вот я поднимаю руки. Предположу, что всё поднимается… всё выше… выше… взлетает… всё взлетает… в шаре… в шаре огня… всё пространство… всё это… всё вокруг… всё взлетает… ВСЁ ВЗЛЕТАЕТ НА ВОЗДУХ! ЭТО НЕ ШАР! ВЗРЫВ! ЭТО ВЗРЫВ!»

— Здание взлетит на воздух! — Я поймал её взгляд, и в её серых глазах я увидел подтверждение. — Взрыв? Всё взорвётся? Жертва не один человек? Все? Все сразу?

«Жертвоприношение!»

Она обернулась ко мне. Поднесла палец к губам. Тишина.

— Но как? Где взрывное устройство? Где оно? В конференц-зале? Где? Ну, подай же знак! Где оно? Здесь? Наверху? В серверной? Где? Чёрт возьми… Где? Я же всё обыскал! Охрана всё обыскала… Мне бы доложили! Значит, ничего не нашли!

Сероглазая опустила голову и уставилась в пол. Я проследил за её взглядом. Посмотрел себе под ноги.

«Фальшпол! Ну конечно!»

Опустился на колени. Подёргал крышку. Ячейки металлической сетки были прикручены на большие винты и не отходили ни на миллиметр. Невозможно было рассмотреть, что там скрывалось. В тщетной попытке отогнуть металлические края хотя бы одной ячейки, я лишь ободрал все ногти до крови.

Посмотрел на часы — двадцать минут первого. Судя по времени, что Кира мне предоставила, до взрыва осталось чуть больше полутора часов. Вспомнил, что в моём кабинете, в шкафу, оставался ящик с инструментами. Может быть, получится отогнуть решётку фальшпола?

Я вернулся довольно быстро, благо в тот день стояла суматоха, и охране было не до меня. Поддел крышку толстой отвёрткой. Отвёртка гнулась, но винты не поддавались и намертво упирались в пол. После бесславных попыток отогнуть железяку, её удалось приподнять всего на пару сантиметров, и ничего другого не оставалось, как лечь на холодный пол и попытаться рассмотреть, что под ним скрывалось.

Внизу таилась темнота. Я включил фонарик на сотовом, направил свет в отверстие – разглядел шлейфы проводов и еле различимые очертания. Коробки или ящики? Возможно, и то, и другое. Я замер. Прислушался. Снизу раздавался еле слышимый писк. В какой-то момент показалось, что он мне послышался, и я сразу подумал о мышах. Прислушался снова. Нет, всё-таки я его слышал. Отрывистый писк, который через несколько ритмичных повторов переходил почти в ультразвук и затихал.

Я снова подёргал крышку. Посветил фонариком в отверстие. Точно ящики. Их было много. Возможно, весь фальшпол скрывал эти ящики. На ближайших удалось рассмотреть какие-то тёмные пятна, похожие на размытые пиктограммы или иероглифы. Но если в этих ящиках находилась, предположим, взрывчатка, её было достаточно, чтобы разнести всё здание ко всем чертям.

Огненный шар вместо стеклянного куба. Вот, что показывала Сероглазая. Чёрт! Меня прошиб пот. Я спешно сфотографировал то, что находилось под металлической решёткой и ринулся из серверной, чтобы всех предупредить.

«Охрана, наверное, тоже не поняла, что нужно искать. А может быть, и вовсе не искала».

Кира перехватила меня у входа в конференц-зал.

— Где ты был? Мы уже выезжаем. Охрана тебя искала. Они доложили Агримандару, что ты шарился в серверной. Ты хоть понимаешь…

Я оттолкнул её, сделал шаг, но наткнулся на Адамиди. Тот молча навис, его глаза переливались в бликах огней. Молча, он обрушил огромный кулак в мой живот, и я осел, едва различая тех, кто в тот момент находился рядом. В слабых попытках втянуть в себя резиновый воздух я упал на четвереньки и склонился к его чёртовым чёрным ботинкам.

— Что ты забыл в серверной?

Пытаясь вздохнуть, я поднял глаза. Мне казалось, мой взгляд должен был сжечь его напрочь, так я его ненавидел, но Агримандару было плевать на эту ненависть, он равнодушно перевёл взгляд на Киру.

— Отведи его в машину. Нам пора.

— Погоди…, — Мне наконец удалось восстановить дыхание процентов на пятьдесят. — Агримандар… что… происходит? Ответь… на один вопрос… я больше не стану… мешать…

— Хорошо, отвечу. Не сейчас. Кира, уводи его.

— Я говорила, он благоволит тебе. Я бы убила. Из-за тебя мы опаздываем! — Кира вцепилась мне в запястье. Я поднял голову, перевёл дыхание и осмотрел зал. Взгляды зрителей приковались к сцене, где выступал один из самых известных телеведущих ночного развлекательного шоу. Он мне никогда не нравился.

Я кивнул, вроде бы соглашаясь.

— Поторопись,— Она оглядывалась на гостей, не решаясь покинуть зал без прямого приказа.

Другого выхода не было. Когда Адамиди на кого-то отвлёкся, я оттолкнул Киру и выскочил к сцене. Поднялся. Дыхание ещё сбоило. Известный комик вытаращил глаза, прерывая свои несмешные шутки, но он был профессионалом, быстро взял себя в руки.

— О, Селен Александрович, добрый вечер. Вы решили составить мне компанию… Как неожиданно. В принципе любая неожиданность приятна. Но мы-то с вами люди без принципа…

— Извини, приятель… — Я забрал его микрофон. Свет ослеплял. Луч бил прямо в лицо. Моментально вспотела спина. Даже зауважал несчастного юмориста. Целый вечер — вот так, стоять и шутить под этим жарящим светом…

— Тут такое дело… — Выдохнул, замечая, как Адамиди впивается в меня чёрными блестящими пустотами. — Пожалуйста, — Я протянул свой смартфон виджею. — Выведите последние два фото на все экраны.

— Всем здравствуйте. Ещё раз. — На лицах присутствующих отражалось такое же недоумение, как и у ведущего. Только лицо Адамиди уже пылало яростью.

— Меня зовут Селен Корионов. Как официальный представитель Агримандара Адамиди я объявляю эвакуацию. Спокойно. Это не шутка. В здании обнаружено взрывное устройство.

В зале раздались неуверенные смешки.

— Поверьте, я не шучу. Смотрите сами. – Я указал на экраны. В увеличенном размере всё это выглядело ещё более устрашающе.

– Эти ящики были обнаружены мной полчаса назад, в серверной. Я не знаю, кто их туда заложил и с какой целью, но времени осталось мало. Здесь всё взлетит на воздух… – Я посмотрел на часы. - Через сорок минут…

Из-за зала снова раздались смешки. Идиоты думали, что это такой перфоманс. Очередная несмешная шутка.Ещё раз повторяю. Это не розыгрыш. Всем нужно покинуть здание. Прямо сейчас!

«Была не была. Терять уже нечего».

Охрана, объявите эвакуацию!

Смешки исчезли. Некоторые недоумённо начали подниматься из-за столов.

Голос Агримандара перекрыл микрофон.

— Нет! Охрана! Уберите его со сцены!

Я поднял руку.

— Стойте!

Охранники в недоумении застыли на месте, очевидно, не понимая, какой из приказов выполнять.

В зале раздался ещё один осторожный смешок. Адамиди переглянулся с Кирой, она в панике смотрела то на сцену. На её лице отражался отчётливый страх.

Я улыбнулся ей самой широкой улыбкой.

«Ну, действуй, Кира. Беги со всех ног»…

— Господа, Агримандар Адамиди сам хотел вас предупредить. Я немного опередил. Он стоит вон там…

Я махнул рукой в сторону Адамиди — светотехник отреагировал, луч тотчас последовал за рукой, высвечивая ярость на его лице.

— Так вот. Повторяю… - Пришлось повысить голос, большая часть тех, кто первоначально встал, сели обратно. - Покиньте здание! Здесь оставаться опасно. Повторяю, на цокольном этаже обнаружено взрывное устройство, и я выступаю сейчас как официальное лицо «Унии». Охрана, проследите, пожалуйста, чтобы все присутствующие покинули это здание! Начать эвакуацию немедленно! Это не учебная тревога. Покиньте помещение! И примите наши извинения в связи со сложившейся чрезвычайной ситуацией!

Наконец-то включили сигнализацию. Та оглушающе завыла и по этажам разнёсся механический женский голос, он отзывался звоном в ушах: «Всем покинуть помещение! Это не учебная тревога! В здании обнаружен очаг возгорания! Чрезвычайная ситуация! Повторяю…».

Зрители поначалу не знали, как реагировать, с сомнением, а затем всё более спешно, а кто-то, паникуя даже, покидали зал. По залу и возле дверей доносились выкрики и даже короткий женский визг: «Нужно быстрее валить! Боже, какой ужас!»

Я остался на сцене и не сводил глаз с Адамиди. И отсюда было прекрасно видно, как на его лице проявлялось осознание, что расставленная им ловушка вот-вот захлопнется на нём самом. Я не знаю, о чём конкретно он думал в тот момент, но видел, как он запаниковал. Его силуэт начал раздваиваться и, видимо теряя контроль и способность внушения, тот просто стоял там, а гости, не обращая никакого внимания, минуя его, покидали конференц-зал.

И вот все столы опустели. Софиты поворачивались у сцены, отбрасывая сине-зелёные блики в пустой зал и расцвечивая Широкоплечего, словно показывая его истинную сущность. Тёмный призрак из другого мира.

— Я готов быть голодным целый год, но ты не сможешь встать в ближайшее десятилетие! Я лично переломаю тебе ноги.— Его голос становился таким же нестабильным, как и он сам, то вызывая дрожь в коленях, то тошноту, то оглушал каким-то режущим звуком.

Но расслабляться явно не стоило. Он был по-прежнему силён.

Кира ещё оставалась в дверях, растерянная и испуганная.

— Кира, спасайся! Иначе не успеешь! Спасайся. Уходи! Уходи, мать твою! Выводи оставшихся людей из здания! Спасайся, дура!

Но мой крик заглушала сигнализация и женский механический голос.

Мне оставалось только надеяться, что она не промедлила. Хоть времени уже не осталось. Агримандар взял себя в руки, налетел и повалил с ног. Я собрался. Но наши весовые категории оставались разными. Пару раз он огрел меня ботинком под дых. Дыхание снова исчезло. Но спасло меня то, что тот не стал добивать, а сгрёб за шкирку, поднял и потащил к выходу. Я извернулся, и, хотя дыхание не восстановилось, схватил его шею. В попытке удержать его, нависал и мешал ему двигаться. В какой-то момент снова встретился взглядом с Кирой.

Она по-прежнему ждала его в дверях, верная и непоколебимая, как тот самый старый маяк на отмели, что и в шторм не гасил своего огня.

— Беги, дура! — выдохнул я, но она не слышала, или не хотела слышать.

Снова блеснули блики, на этот раз их сопровождали сирены. Возможно, к зданию уже подъезжали пожарные машины. И, словно эти звуки придали сил Адамиди (а возможно, так и было), он поднял голову и обернулся на меня. По крайней мере, он попытался сделать это, как раньше, по-человечески. Его зрачки переливались, как лужицы, в которые плеснули бензина, но глаза смотрели теперь с нескрываемой яростью. Я так и не смог забыть этот взгляд — иногда он до сих пор преследует меня ночами. Адамиди снова открыл рот, и оттуда исторгся звук. Клокотание, похожее на хриплый выкрик раненой птицы. Его рост словно увеличился, он начал расти, сжимая своими пальцами мои запястья, точно железными обручами. Потом взгляд его замер, и он снова издал этот чужой, леденящий звук.

«Сдохни, — подумал я. — Вернись туда, где твоё место, в темноту и пыль!»

Его кулак завис в воздухе, готовый обрушиться. Луч из окна ударил в стену, осветив зелёным пятном — в короткой вспышке я увидел сверкающее платье и подумал: «А ведь она ничего так и не поняла. Она верит, что всё это — просто опасная игра».

Первый, самый сильный удар обрушился в левое плечо, и я вцепился одной правой рукой в рубаху Адамиди, пытаясь удержаться сам и удержать его самого, не отпуская. Агримандар рычал в гневе, пытаясь утянуть меня за собой к выходу, в спасительную для него темноту.

Я ещё раз бросил взгляд на Киру — её бледное, испуганное лицо было обращено к нам. Она стояла возле распахнутых настежь дверей и что-то кричала, махая рукой: «Быстрее!» Я попытался крикнуть ей в ответ, но голос мой осип и звучал очень тихо, будто уличный ветер унёс все слова.

— Беги! Чего же ты стоишь?..

Адамиди побеждал. Мы были почти в дверях, и я не нашёл ничего другого, уцепился мёртвой хваткой за холодную железную ручку, словно это был якорь, брошенный в последней надежде.

Когда Агримандар был спокоен, он управлял людьми с лёгкостью опытного капитана, но сегодня он оказался в панике, а я изо всех сил старался не дать ему выйти за дверь. Я надеялся, что из-за дисбаланса сил и своего адского голода, он не сможет восстановиться в ближайшие полчаса. (Во всяком случае, мне хотелось в это верить). И было неизвестно, когда сработает взрывное устройство, но в ближайшие минуты мне предстояло это выяснить.

Время вышло. Адамиди, пытаясь отодрать мои пальцы от ручки, сделал шаг назад, с намереньем вытащить меня наружу и самому покинуть здание вслед за остальными, окончательно понимая, что его коварный план не сработал. В последней попытке его удержать, я снова обхватил его шею одной рукой, навалившись всем своим весом, как матрос на канат во время шторма. От паники Адамиди слабел всё сильнее, и каждый раз, как только он пытался что-то произнести, я зажимал ему рот ладонью. Он впивался зубами, я чувствовал, как те перекусывают сухожилия, но не убирал руки, чтобы не дать произнести ни слова. Никакого выбора сейчас не было. А когда терпеть боль стало уже невозможно, и я готов был вот-вот сдаться, послышался отчаянный голос Киры: «Селен, нет!» — и в ту же секунду пространство исказилось, поплыло, и мы провалились в грохочущую бездну из пыли и огня.

Белый свет, вперемешку с мириадами чёрных точек, точно кто-то рассыпал по небу угольный песок.

Сквозь который проступал нарастающий, вселенский гул. Словно рядом находилась огромная мартеновская печь, в которой горел огонь. Ещё этот звук напомнил жужжание огромного, разъярённого улья, и я почему-то подумал о пчёлах. Огромных пчёлах-мутантах, которые водятся прямо здесь, в здании «Унии». И не обращая внимания на этот навязчивый звук, всюду метались беспокойные тени. Сквозь дымные вихри их мельтешение заставляло вибрировать самый воздух. Мне не удавалось сфокусироваться на одной точке, сразу всё расплывалось и уходило в туман. Свет я ещё различал, но постепенно и он померк, оставив меня наедине с этим всепроникающим гулом. Казалось, тот находился повсюду — вокруг и даже внутри меня, в самой грудной клетке. И лишь иногда сквозь него прорывались обрывки чужих криков, а затем вновь замолкали, превращаясь в монотонное жужжание одной гигантской пчелы.

Адамиди раздвоился. Одна его часть сгорела в огненном вихре, обратившись в пепел. Оставшаяся — стала едва ли не в половину роста прежнего Агримандара. Она металась в облаке дыма и пепла, слепая и яростная, пока из чёрной точки не появилась знакомая фигура Тумана. И за спиной его, в белом сиянии, расцвели линии, те самые, что изгибались в загадочные узоры, пока наконец одна из них, тонкая и неумолимая, не обвила то, что осталось от Адамиди, не поймала и не утащила в пульсирующее облако светящихся щупалец.

Затем Туман обернулся и махнул мне рукой, словно с палубы отходящего корабля, и они оба исчезли в сплошном горячем свете.

Я не помню, сколько провёл там внутри этого раскалённого улья. Возможно, мгновение, а может, целую вечность. Только в какой-то миг появилась Сероглазая. Она возникла в самом центре облака из дымных серых завихрений и, протягивая ко мне руку, закричала: «Хватай! Хватай, пока не поздно!». Её голос, я впервые услышал его так отчётливо, будто он звучал не снаружи, а внутри меня. Он был пронзительным, мощным, и от него никуда было не спрятаться. Я послушно потянул на себя свою израненную руку и впервые ощутил её пальцы — живые, огненные, обжигающие. Схватился. И в тот же миг перестал быть единым целым, рассыпался на тысячи частиц.

Всё вокруг окончательно расплылось. Я хотел протереть глаза, но вдруг осознал, что у меня больше не было рук, как не было и всего остального. Целую вечность я пытался понять, что же я такое теперь, слушая вездесущий гул, пока однажды эту вечность не нарушили чьи-то глаза. Удивительно глубокие и живые. И следом за ними из серой, безвременной тьмы медленно выплыло всё лицо. Я почему-то знал, что это именно человеческое лицо. И оно было мне до боли знакомо. Женское лицо. Женщина вглядывалась сквозь всю вселенную, что разделяла нас, и беззвучно просила остаться с ней.

Я хотел ей ответить, крикнуть, что я здесь, как вдруг на секунду ощутил на своей голове прохладные, нежные пальцы. Лицо взирало на меня с тревогой и ожиданием. Женщина что-то шептала. Или кричала. Но я не слышал.

Последнее, что увидел, возвращаясь из белого гула в свой, человеческий мир, осознавая себя снова чем-то большим, нежели просто звук — заплаканное женское лицо, влажные ресницы и беззвучное движение губ: «Останься со мной. Останься. Останься, ну, пожалуйста. Селен…».

Мне казалось, в тот самый миг, я кричал ей в ответ из последних сил: «Я же здесь. Я здесь с тобой. Ну, перестань плакать. Я здесь…»

Глава 41. Пройди по другой дороге

Пятна. Цветные пятна в бархатной тьме. Только они. Я и сейчас не уверен, что эти слова подходят для того, что я видел. А если спросят – я ничего и не видел. Лишь редкие, ослепительные всполохи, столь краткие, что из них и года не сложить.

Позже Леся призналась: когда я, наконец, открывал веки и смотрел на неё пустым, невидящим взглядом, она пыталась до меня достучаться. Но я был глух и слеп. И врачи говорили, что таким и останусь.

Почти год я пробыл в бесконечности, прежде чем по крупицам начал вспоминать, кто я и что случилось. Ещё полгода ушло на то, чтобы снова научиться говорить, ходить, жить. Я пытался цепляться за реальность, но часто срывался обратно, в безвременье. И новая бесконечность проносилась мимо, а я лишь изредка наведывался в мир.

Что я запомнил крепче всего?

Цветные пятна. И её глаза.

Здание обрушилось полностью. Гора обломков, стекла и крики. Но, как ни чудовищно, большинство гостей успели уйти. И хотя «Унию» винили во всём, многие писали о чудесном спасении и благодарили организаторов. По Агримандару Адамиди и другим погибшим объявили траур.

«Уния» без лидера распалась. Но Кира оказалась права: она не исчезла. Она возродилась в войне наследников как «Уния-Rise» и по-прежнему правила бал. Тело Адамиди не нашли. Империю временно вёл Херберт Коллер, но, проиграв в России, он уехал и создал «Союз После» – «Die Vereinigung nach». А здесь новой «Унией» стал править Михаил Кор.

Когда я наконец вернулся к себе, Лесю я узнавал не сразу. Она стала другой. И стала самой прекрасной женщиной, каких я видел. Но с ней всегда была другая. Сероглазая. Я не мог вспомнить, откуда я её знаю. Они молча смотрели на меня, а потом Сероглазая махнула рукой: «Ладно уж, оставайся» – и ушла. А Леся осталась.

Я ловил на себе её испуганный взгляд. Не понимал, в чём дело. А она шептала: «Я так боялась, что ты меня не узнаешь». Лишь потом я догадался: это она в те мгновения не узнавала меня.

Когда я смог понимать слова, Леся рассказала, что меня нашли на вторые сутки. И шансов не давали. Но я, видно, был живучим парнем. И когда пришло время встать – у меня хотя бы остались ноги.

В день выписки мы тайно расписались в ЗАГСе. Без гостей и шума. Для нас это и было настоящее торжество. И оно принесло нам полгода покоя.

Как-то раз мы гуляли в Нескучном саду. Но далеко не ушли: на нас налетели репортёры. Им невозможно было запретить. Истории о том, как я, «Безопасный человек», объявил на форуме об эвакуации, обошли всю страну. Кто-то выложил запись в сеть. И всё.

Истории были ужасны. Ненавидел их. «Селен Корионов предупредил об атаке. Кто взорвал?» – кричали одни. «Кто следующий?» – вопили другие. Повсюду были фото Леси – растерянной и прекрасной. Какой-то юморист написал книгу «Давление».

В газетах выложили её старые фото с подписями: «До сих пор ждёт?», «Жена “Безопасного человека” не может смириться». Моё фото со сцены стало вездесущим. Но хуже всего был снимок жены у руин – с лицом, искажённым ужасом, смотрящим прямо в объектив.

Рядом помещали фото Адамиди. «Живая и Мёртвый» – гласил заголовок. Даже «Вестник Марьиной Рощи» писал о нас.

Кто-то считал, что слава – это здорово. Но мы с Лесёй изнывали. Мы ждали, когда всё забудется, но пресса плодила догадки: куда пропал Адамиди? Кто-то уверял, что он жив, как Элвис. Но правду знал только я. И не мог никому рассказать.

Я пресытился вниманием ещё при Адамиди, потому от интервью бежал. Мы прорвались сквозь репортёров и сбежали домой, на балкон.

Шумиха осталась снаружи. Хотя отзвуки её были и тут: в памяти – и в книге на столе, присланной кем-то из спасшихся. С портретом Адамиди.

Всё было бы проще, сумей я тогда погибнуть. Все СМИ твердили об «убийстве Адамиди», о заговоре. Я попросил помочь разобраться старого друга Серёгу, ставшего большим начальником в ФСО. Он вышел на человека с тростью, мелькнувшего на фото с форума – тёмную, мутную фигуру. Его и назвали заказчиком. Я бы спорил, но думаю, Туман не был против. Это была правда. С одной поправкой: Привратник не хотел убивать людей. Позже я намекнул Серёге, что виной всему мог быть сам Адамиди и его «Г.У.И.Д».

Я вернулся в издательство. Меня прочили в директора, но я отказался и ушёл в переводчики. Репортёры не оставляли нас ещё и потому, что ко мне прилипла новая кличка – «Мистер Кошмар».

В сорок два я выглядел стариком, еле ходил. Левый глаз побелел, правый видел лишь наполовину. К старым шрамам добавились ожоги. Я носил чёрное худи с глубоким капюшоном, скрывавшим лицо. Страшный шрам от груди через шею и щёку к затылку пугал даже меня. Рядом со мной Квазимодо смотрелся бы красавцем. Леся старалась не показывать вида, но я ловил в её глазах испуг. И каждый раз говорил ей: беги. Собирай свою жизнь, нормальную, с нормальными людьми. Но она лишь прижималась ко мне и говорила, что я удивительный дурак, раз не понимаю, почему она всё ещё здесь.

«Красавица и чудовище» — гласил зазывной заголовок на обложке глянцевого журнала в киоске «Роспечати». Красавица… Да, моя жена была невероятно, ослепительно красива. Я разглядывал её снимок на обложке, и сердце сжималось от щемящей нежности. Из-за этих её фотографий мои собственные портреты в газетах стали мелькать куда реже. Она словно оттянула на себя всё внимание. И тем спасла меня. Ненадолго, но спасла. Что до чудовища… Тут ни одно издание не кривило душой.

Мы решили сбежать. Хоть ненадолго. Дорожные сумки уже ждали в прихожей. Назавтра после обеда мы должны были умчаться в Шереметьево, где нас ждал бы «Аэрофлот», чтобы унести прочь от безумной московской жизни, в бразильский Нитерой. У полиции наверняка нашлись бы новые вопросы, и нам пришлось бы вернуться, чтобы дать показания перед очередным закрытым судом по делу «Унии». Но мы справились бы. Вместе.

Но утром жена исчезла. Просто ушла в магазин и не вернулась. Я звонил в полицию, названивал всем знакомым и немногим друзьям, гипнотизируя нашу общую фотографию на прикроватном столике. В поисках зацепки я открыл ящик её стола, вытащил папку с газетными вырезками, взял её фломастер, которым она подчёркивала важные мысли. Но не нашёл ничего. Как не нашла ничего и полиция за три дня. «О местонахождении вашей супруги ничего не известно». А в газетах уже пестрели новые заголовки: «Пропала жена „Мистера кошмара“», «Рок судьбы?», «Леся Корионова сбежала с любовником!»

Я смотрел на эти заголовки в интернете и кричал в потолок, понимая, что хуже уже не будет.

Тем же вечером, когда наш самолёт должен был уйти в небо, я взял служебную машину и носился по улицам, надеясь её найти. Это было безумие. Инспектор ДПС, остановивший меня, узнал моё лицо — его не спутаешь. Он отправил машину на штрафстоянку, а меня отпустил, сухо предупредив, чтобы я больше не садился за руль. Никогда.

Время текло. Жена не возвращалась. Дом замер в скорбной тишине, которую нарушил лишь один телефонный звонок. Я уже хотел бросить трубку, ожидая рекламу, но нажал «ответить». Сначала — лишь чьё-то дыхание. Потом мужской голос, отрывистый, с акцентом:

— Хочешь увидеть жену — обменяешь себя на неё. Вена-Швехат. Послезавтра. Тебя встретят. Обратишься в полицию — сам догадаешься, что с ней станет. — Я услышал её сдавленный вскрик. — И связь прервалась.

Я ожидал чего-то подобного. Она не могла просто испариться. Я объездил все морги, и каждый раз, с ужасом и диким облегчением, понимал, что это не она.

Той же ночью я купил билет в Вену на самое раннее утро. Вызвал такси, чтобы успеть напиться в баре перед вылетом.

Улицы были пусты. Поднялся ветер, закрутил сухие листья. На асфальте проступили мокрые точки. Дождь никак не мог начаться по-настоящему. Где-то грянул гром. И вместе с громом в голову ударила мысль. Я крикнул таксисту адрес не бара, а старого издательства. И дошёл от него до перекрёстка…

Он ждал. Так мне показалось сперва. Одинокая тёмная фигура в странной шляпе у электронного табло. Старой остановки не было. Вместо ржавого козырька — гладкий, прозрачный, футуристический. Туман взмахнул тростью.

— Стой. Ты не там ищешь свой путь, парень. Это не твой перекрёсток. Уходи! — голос его прозвучал на удивление громко.

— Мне нужна помощь, — обратился я без предисловий. — Не знаю, какая цена, но я готов. Верни мне мой антидар. Мне нужно спасти жену. Назови условие. Я ведь выполнил его тогда… помог Агримандару вернуться обратно.

— Ты путаешь меня с «богом из машины», Селен. Я не исполняю желания. Или ты, под властью Ангри-Майнью, разучился вить суть выбора? — голос его был спокоен, но жёсток.

— Возможно. Но мне нужен мой выбор. Она в опасности. Я не собираюсь спасать себя.

— А ты изменился. — Он ткнул мне тростью в грудь. — Помнишь, что с тобой было?

— Многое. Сейчас это неважно.

— Жизнь ещё тут. Вот здесь. — Он снова ткнул тростью. — Знаешь, как тебе удалось одолеть Агримандара?

— Его план рухнул. Он потерял контроль…

— Нет. Ты сделал выбор там, где его быть не могло. Нашёл выход из тупика. Это его сломало. Он не мыслит по-людски. Там, где он спасал бы себя, ты спасал других. Ангри-Майнью не станет самоубийцей, а человек — запросто. Ради других или ради себя. Иногда выбор — это смерть. Высшая точка. Самопожертвование. Ясно?

— Но инстинкт самосохранения…

— Разумеется, Селен. Он и должен быть. Иначе вы не познаете жизнь. Страх смерти — точка низшая. Основа.

— Помоги… Чёрт, я даже не знаю, как звать тебя… Я дал тебе имя Туман.

Тот кивнул.

— Значит, так и зови. Но странно. Думал, ты спокойно пойдёшь своей дорогой, а ты ходишь кругами. Жена не боится тебя таким? — Он снова указал на меня тростью.

— Нет. Не знаю. Помоги вернуть её… Может, не ты, но Эрзули…

— Нет! Эрзули не придёт. Она и так слишком вмешивалась в людские дела. Дольше нельзя. Иначе её постигнет участь Агримандара. А она куда сильнее его. — Голос его понизился. — Мир ваш заставляет нас алкать власти. Нельзя. Нет. — Он усмехнулся. — Но ответь: зачем ты следовал за Эрзули?

Я с недоумением посмотрел на него.

— Она же звала за собой…

— Да? Вот это новость. Разве звала? Разве она не шла туда, куда тебе хода не было? Разве не она давала тебе выбор? Разве не ты должен был сторониться опасности? Зачем шёл за ней? А? Она ждёт. Она показывает. Ты не идёшь. А если идёшь — оказываешься в беде. Значит, виноват сам. Выбор делаешь ты, а не она. — Он помолчал. — Я же говорил, ты не изменишься. Вся твоя сущность осталась прежней. Твой выбор стал иным, но мир вокруг остался прежним. Безопасным. Так ответь сам себе, зачем шёл за ней? Я видел твой выбор. Ты был среди людей…

— Да. Но она оказывалась там, где случалось плохое…

— Нет. Она указывала пути, по которым тебе не следовало ходить. — Он повысил голос. — Ты сам делал выбор, но оставался собой. Так о чём ты теперь просишь?

— Но взрыв в кофейне, бомба в метро, тот киоск… Она вела меня туда!

— Не вела. Отговорки. Ты шёл сам. Она не заставляла! Ты всегда мог сказать «нет»! У тебя всегда был выбор.

— А люди?

— А раньше ты о людях думал? Разве сам не величайший эгоист? Или ждёшь благодарности? Ждёшь, что я предложу тебе золотые горы? Что я говорил? Ты сам для себя всё решил. И сам согласился с этим. Так что я ничего тебе не должен, человек. Твой перекрёсток… во-о-он там. — Он махнул рукой вперёд, в сгущающиеся сумерки.

— Как это всё сложно… — вырвалось у меня. — Туман, чёрт… просто дай мне прямой ответ! Как мне спасти жену? Что я должен ещё сделать?

— Именно так, Селен. Всё сложно в любой из ваших человеческих жизней. Агримандар об этом не знал. Главная ваша ценность — уметь выбирать. И пытаться совершать свой выбор по тысяче раз на дню. Такова ваша природа. Такова твоя ось. Да, у тебя есть дар. Его невозможно забрать. Ты с ним родился. А потом сам изменил его — собственным выбором. А я ничего не решал и ничего не делал.

— Но как? Я не понимаю…

— И не поймёшь. Для этого нужен опыт. Никто не понимает ваш собственный выбор лучше вас самих. Главное, у вас он есть. Что ты станешь делать, если станешь вновь безопасным и одиночество возвратится? Ты не страшишься, что та, за которую просишь, по-настоящему увидит вот это. Твою суть. — Он легонько тростью ткнул мне в переносицу. — Если она отвернётся? Вдруг испугается и чувства угаснут? Банальщина такая, знаешь? Я часто с этим сталкиваюсь. У людей так принято — настоящее лицо… — Он перевёл холодный кончик трости в область моей груди. — Пугает вас больше, чем то, что прячется внутри. Что, если, ты станешь одиноким… навсегда?

— Но я смогу её спасти?

— Хм, думаю, да. Ты действительно хочешь этого?

— Да.

— А если честно?

— Ничего не хотел так сильно, как этого.

— Ты очень предсказуемый, знаешь? — Туман придвинулся ближе, и его плащ зашелестел, как сухие листья.

— Я никогда и не стремился быть загадочным.

— Есть люди, что интересны мне своей многогранностью и непредсказуемостью…

— Сейчас меня ничего не волнует.

— Слова слабака. Я этого не люблю. — Внезапно он выпрямился, стал выше, почти упираясь в низкие облака. — Ты интересен своей верностью. Конечно, ты мог использовать свой дар куда продуктивней, но не в моих правилах давать рекомендации. Я говорил о справедливости. Ты понял её суть?

— Не знаю. Думаю, нет. То, что случилось с моей женой — несправедливо.

— А с тобой?

— Мне плевать.

— А вот это зря. Ты мог бы спасти людей. Не становись эгоистом. Люди живут не только ради себя, и ты, видимо, тоже. Я бы хотел тебе помочь, но я не Ангри-Майнью. Я не исполняю желания и не обмениваю их. Лёгких решений не существует. Вы сами должны принимать их и сами находить собственные пути. Ошибаться и побеждать. Но могу, так и быть, проводить тебя до твоего перекрёстка. Любой тупик можно обойти. Свернуть и выбрать другую дорогу. Главное — всегда смотри по сторонам. Не только вперёд, парень. Пройди к другому перекрёстку, найди решение, выбор есть всегда. Просто он может быть растянут на годы, понимаешь?

Он замолчал. И казался теперь бесконечно высоким, как ночное небо над Москвой.

— Сегодня вы уже не Лоа? Не Вуду?

— Сегодня — это странное понятие. Моё сегодня — твоя жизнь. Я всегда тот, кем являюсь. Всё остальное — лишь названия и антураж. И всё же ты сумел вернуть Ангри-Майнью. В благодарность скажу одно: это же что-то значит, не так ли? Сделало ли это тебя сильнее… хм. Если ты справился с этой задачей, разве есть ещё задачи более непосильные? — Уголки его глаз дрогнули в подобии улыбки. — О, а вот, кажется, и такси, водитель попался честный, сдачу решил вернуть. — Туман расхохотался, и его смех был похож на шорох ветра в проводах. — Садись, ты успеешь в свой бар! Больше не ищи меня. Не найдёшь. Ты уже определился.

«Разве есть ещё задачи более непосильные?»

Но ни в какой бар я не поехал. И пока такси, сверкая фарами, мчалось к дому через ночную Москву, имя жены звучало рядом с каждой мыслью, с каждым ударом сердца.

Глава 42. Я тот, кто я есть

Меня разбудил свет фар, скользнувший по стене. Я проспал почти два часа, и в первую секунду, спросонья, сердце ёкнуло: показалось, что это вернулась Леся. На тумбочке лежал сотовый. Четыре утра. Решил, что не усну, и, одевшись, вышел на пробежку. Когда-то бег помогал встряхнуться. Теперь я вряд ли мог выдать и половину прежнего результата. В притихшем парке не шелохнулась ни одна ветка, только соловьи нарушали тишину своими трелями. Казалось, это место вымерло, и я один брожу по опустевшему миру, думая о своём выборе. И о том, что мне предпринять. И был готов сдаться.

Согнав сон, я вернулся в квартиру. Рука потянулась к водке, но я заварил кофе. Спать не хотелось. Фары проезжающих машин изредка бороздили комнату, мысли метались, путались, мозг отказывался работать. Решение не приходило. Что я мог? Без Адамиди «Уния» треснула, но не ослабла. Она всё равно была сильнее меня. Сильнее физически.

«Разве есть задачи ещё более непосильные?» — легко сказать. А что может предпринять инвалид?

«Это же что-то значит, не так ли?» — что он имел в виду? И как это должно было помочь мне? Имело ли это вообще значение?

«Сделало ли это тебя сильнее?» — я не знал. Посмотрел на своё отражение в окне. Ночь отступала, рассвет разбивал сумрак, но ещё можно было разглядеть бледное лицо и тёмные провалы вместо глаз. Словно призрак Адамиди взирал на меня из-за стекла. На мгновение мне даже привиделось, что эти провалы переливаются голографическим холодным блеском.

Спасти жену. Остальное не важно. Но одно желание, как говорится, силы не прибавляет. Туман указал на выход, которого я сам не видел. Был ли я благодарен? Конечно. Но выхода не было.

Я закрыл глаза, чтобы не видеть, как в утреннем свете над моим угасающим отражением возвышается тень Агримандара. Стоял так, наверное, минут двадцать. Понимал: если они сумели её похитить, значит, их возможности не иссякли. И как мне одному побороть чёртову «Унию»? Раньше враг был один. Теперь — десятки. Осознавая это, я какой-то своей частью уже сдался. В этой борьбе физическая сила, на которую я когда-то полагался, была давно утеряна.

Время шло. Я включил свет, зарегистрировал билет через сеть, вытащил папку с делами жены и снова разложил распечатки. Сердце колотилось. Я вчитывался в каждую строчку, пытаясь найти ответ — зачем? Зачем они это сделали? Что им ещё нужно? Разве исчезновение Адамиди не сыграло им на руку? Разве не досталась им львиная доля его власти и богатства? Честно, получать ответы не хотелось. Я и так всё знал. Доверенное лицо Агримандара, Адамиди, остался в живых.

В Шереметьево я приехал за два часа до вылета. Ничего с собой не взял, только блокнот, в который все эти годы записывал наблюдения. Родителям оставил короткое голосовое сообщение: «Люблю, скоро вернусь». Обычная благопристойная ложь. Я знал, что совершаю самоубийство.

Получив посадочный талон и пройдя досмотр, я зашёл в маленькую безлюдную кофейню. За стеклом люди, как морские волны, сталкивались и откатывались. Вот справа девушка с огненно-рыжими волосами кинулась на шею парню, впилась в его губы. Слева женщина с тремя детьми тревожно озиралась, не зная, куда идти. Люди. Всюду люди.

В стороне от терминала я заметил вывески «Дьюти Фри». Официант не спешил принять заказ, и я, плюнув, решил напоследок напиться.

Как-то я сказал жене, когда вернулся к работе переводчика: «Я здесь с тобой, пророчица моя». И пообещал, что отныне у нас будет самая тихая жизнь. Она, радуясь, ответила, что не покинет меня и не позволит случиться плохому. Тогда я на секунду подумал: если она исчезнет, исчезну и я. Но она не исчезла, а лишь прижалась ко мне и оставалась рядом всё то недолгое, спокойное время — обычная девушка с каштановыми волосами и глазами цвета чая.

Будь у меня возможность, изменил бы я прошлое? Да. Спас бы её от взрыва, но не стал бы писать, оставил в покое, чтобы Леся никогда не узнала обо мне и жила своей жизнью. Эта мысль принесла щемящую боль. Я увидел пустую квартиру, где никогда не прозвучит её голос, пустой стол, за которым она не будет работать по вечерам, и ковёр у кровати, на котором мы вместе смотрели кино. Если бы я мог, я бы пересёк все границы и помчался к ней. Но в реальном мире не бывает молниеносных супергероев.

А официант словно нарочно игнорировал меня. Мне было уже всё равно. Я смотрел на счастливые лица, на радостные глаза («Я вернулась! — кричала женщина в красной футболке пожилому мужчине. — Папа! Я так рада!»). Мне казалось, что не только официант, но и все эти люди не обязаны меня видеть. Они спешили, думая о будущих радостях и разлуках.

В тот день я разглядывал их особенно внимательно. И заметил, что в нашем мире хорошего всё же больше, чем зла. На мгновение я даже почувствовал себя дома, мне показалось, что жена обнимает меня и шепчет, что всё будет хорошо.

Так и не дождавшись официанта, я ушёл и зашёл в «Дьюти Фри». В алкогольном отделе нашёл выдержанный ром. Умирать не страшно. Страшно понимать, что это неотвратимо. И ещё страшнее — не мочь помочь, когда это особенно нужно.

Напротив кафе я присел и, не мешкая, отхлебнул из бутылки. Никто не смотрел в мою сторону. Разлуки и встречи шли своим чередом. «Леся, я скоро буду», — подумал я.

Наконец объявили посадку. Я выбросил недопитую бутылку, вернулся к гейту и встал в очередь. Она двигалась медленно, словно время вокруг меня нарочно замедляли. Но в этом был плюс: ко мне никто не приближался, и если в зале были журналисты, в то утро я их не интересовал.

Пока стоял, накатила хмельная усталость. Но её разбил громкий баритон. Какой-то мужчина требовал старшего менеджера, настаивал, чтобы его пропустили без очереди, потому что он спешит и он — знаменитость. «Вы знаете, сколько стоит моё время?» — гремел он.

«Чёрт, чувак, я знаю, сколько ты стоишь. И не очень дорого», — промелькнуло у меня в голове. Алкоголь делал своё дело, я и без того плохо владел телом, а теперь стал совсем рассеянным. Я так долго существовал под прессом Агримандара, что разучился реагировать на другие раздражители. Я пытался раствориться в полудрёме и не придавать значения этому шуму.

Баритон принадлежал мужчине в тёмно-синем пиджаке, с широкой спиной (но не такой, как у Адамиди — никто в мире не был столь могущ). Судя по голосу, он мог быть певцом или политиком. Он никого не подпускал к стойке и нервировал всю очередь. Ему не перечили — никто не хотел скандала. Какая-то женщина в голубом попыталась его урезонить, но её остановила сотрудница аэропорта, громко извиняясь: «Простите нас, Рудольф Алексеевич!»

Не знаю, о чём я думал, подходя к нему. Мне хотелось унять не его, а собственное нервное напряжение. Рудольф Алексеевич действовал на нервы, а ром вызывал тошноту. Мне было плевать на знаменитость, я просто хотел поскорее сесть в самолёт и, пересекая границы, встретиться с женой.

Я подошёл к нему близко, без скандала — просто хотел успокоить.

«Мы все нервничаем, приятель», — сказал я.

Но, подойдя вплотную, я вдруг осознал, что вокруг разлилась тишина. Минуту я не понимал, что произошло. Люди шли мимо, кто-то шептал: «Я кому сказала, нельзя туда лезть!» Но странным было не это, а поведение Баритона. Он замер. Его взгляд скользил по мне… вернее, сквозь меня.

Сердце стучало в висках. Я огляделся.

— Эй, вы меня слышите? — спросил я.

«Туман сказал — мой выбор сделан», — пронеслось в голове.

Никто не отзывался. Неуверенно я протянул талон девушке за стойкой и дотронулся до её руки. Она дёрнулась, удивлённо на меня посмотрела.

Туман говорил, что наша главная ценность — уметь выбирать. Совершать свой выбор снова и снова. Такая наша природа. Такая ось. Я тот, кто я есть. Мой антидар… Его нельзя отнять. Я миновал свою кольцевую и вышел на новый перекрёсток. Наконец-то у меня получилось. Это не был экзамен и не сделка. Все эти годы я выбирал, а Туман лишь указывал на варианты. Выходит, справедливость — это сама возможность выбора. Любой результат справедлив, потому что только ты решаешь, куда идти.

А мой выбор — это жизнь моей жены.

Сейчас я возьму документы. Пройду к автобусу и сяду в самолёт рядом с каким-нибудь улыбающимся туристом. Улыбнусь ему в ответ. Потому что я знаю — моя жена жива. И знаю, что никто из них не сможет меня остановить. А каждого, кто попытается, я уничтожу без промедления. Коллер или кто-то иной ждёт слабого инвалида, который едва двигается. Но они не ждут меня. Меня они не знают.

Я — Селен Корионов.

И я сделал свой выбор.

Мне пришлось отправить Агримандара обратно в ту дыру, из которой он выполз. А сейчас я верну свою жену.

Пускай для них это будет предсмертным сюрпризом.

Думаю ли я, что жена возненавидит меня? Конечно. И я страшусь этого. Но я уверен, что спасу её. И сделаю это. Её жизнь — для меня главное.

Это мой единственный осознанный выбор.

Москва. 2018 (2021)