Безобидный контракт

Глава 1. Я же говорил.

Люстра была старая, советская, с тремя стеклянными плафонами в форме тюльпанов, и висела ровно на той высоте, где у нормального человека воздух, а у Сергея — лоб.

Звякнуло. Тюльпаны закачались, осыпав его пылью, которую никто не вытирал со времён прошлых жильцов.

— Доброе утро, — сказал Сергей люстре.

Люстра не ответила. За десять лет на Садовой они так и не нашли общий язык. Сергей ростом был ровно два метра, квартира — однокомнатная хрущёвка, и каждое утро они выясняли, кто здесь главный. Пока выигрывала квартира.

Часы на телефоне показывали двенадцать сорок. Для человека, который пришёл со смены в восемь, это было почти раннее утро. Он потёр лоб и прошлёпал на кухню, пригнувшись в дверном проёме — этому тело научилось само, ещё лет в шестнадцать, после серии сотрясений.

Он открыл холодильник. Было не густо: полпачки пельменей в морозилке, кетчуп, яйцо в единственном экземпляре и банка газировки.

Зелёная банка с серебристой молнией наискосок и крупные белые буквы: «БЛИК».

Сергей закрыл холодильник. Постоял и открыл снова.

«БЛИК». Название никак не поменялось.

— Ну конечно же, — сказал он.

Он помнил эту газировку с детства. Её пили все — во дворе, в школе, на выпускном, когда её мешали с водкой. В то время её реклама крутилась по всем каналам: парень в кепке прыгал с тарзанки в речку, а голос за кадром орал: «Блеск! Жажде конец!» Сергей мог напеть эту мелодию во сне.

Блеск. Не блик. Блеск. С «е» и «с» в середине, как у приличного слова.

Он взял банку, повертел. Дата производства, состав, «Блик — освежает с 1994 года». Маленькими буквами, с той наглостью, с какой врут только упаковки и политики.

Сергей достал телефон и сфотографировал банку с трёх сторон. Фотографии ушли в папку «ДОКАЗАТЕЛЬСТВА». В папке было уже четыреста двенадцать файлов. И их никто, кроме него, ни разу не открывал.

Он полез в поисковик. Интернет был единодушен: «Блик», «Блик», старые рекламные ролики — «Блик! Жажде конец!», на старпёрных форумах люди писали: «Эх, помню, мешали „Блик“ с водкой за гаражами». Ни одного «Блеска». Ни одного человека, который написал бы: «Подождите, а разве не...»

Кроме, разумеется, самого Сергея, три года назад, в комментариях под одним из этих роликов. Его комментарий был на месте. Под ним висели всего два ответа: «Ты чё, упоролся?» и «Бро, сходи к врачу, проверься».

— Спасибо за поддержку, — сказал Сергей телефону и открыл банку.

На вкус это был всё тот же Блеск, который он помнил.

***

Канал Сергея назывался «Сбой реальности». Когда-то, пять лет назад, у него было амбициозное описание, логотип, нарисованный знакомым за бутылку, и планы на миллион подписчиков за пару лет.

Тридцать ему исполнилось в марте, а подписчиков было триста двенадцать.

Сергей сел за стол, отодвинув коробку из-под хлопьев, поправил камеру, чтобы в кадр не попал ковёр на стене — ковёр, по мнению чата, «подрывал доверие к контенту», — и нажал «В эфир».

Зрителей: 3.

Через минуту: 9.

К пятой минуте их стало семнадцать, и это был, в общем, достаточно неплохой будний день.

— Всем привет, с вами «Сбой реальности», — сказал Сергей. — Сегодня у нас два случая, и оба, скажу сразу, железобетонные.

«ЛогикаНеПроходила» написал: «Ты ещё живое?»

— Живое, — согласился Сергей. — Хрен дождётесь. Итак. Случай первый.

Он поднял банку в кадр.

— Кто помнит, как называлась эта газировка в девяностых? Только честно, без ваших интернетов.

Чат молчал. Затем «Бабушка_Зина_77», единственная зрительница, которая смотрела его с самого первого эфира и ни разу не написала ничего обидного, ответила: «Блик, Серёженька».

— Зинаида, — с чувством сказал Сергей, — зачем вы меня убиваете?

«ЛогикаНеПроходила»: «БЛИК. Это всегда был БЛИК. У тебя же на банке написано».

— Это сейчас написано! — Сергей ткнул в банку пальцем. — Сейчас. А я помню «Блеск». Я помню рекламу. «Блеск! Жажде конец!» И парень, прыгающий с тарзанки.

«Кот_Учёный_НеТорт»: «там ничего подобного не было».

«ЛогикаНеПроходила»: «эффект манделы это когда у тебя память дырявая а ты винишь во всём вселенную».

— Эффект Манделы, — сказал Сергей, — это когда у миллионов людей одинаково «дырявая» память. Одинаково. Понимаете? Не у одного меня. Я такой не один. Я просто единственный, кто об этом рассказывает.

Он хотел, чтобы это прозвучало мощно. Но в чате написали лишь «ахах».

— Ладно, — Сергей отложил банку. — Другой случай. И вот тут, друзья, у меня есть вещдок.

Он встал, ударился макушкой о полку с книгами — чат отреагировал тремя смеющимися смайликами и одним словом «ГОРДИНА», — и вытащил из шкафа шарф. Старый, выцветший, бело-синий. «Звезда Заречья». Футбольный клуб его города, который на его памяти не выиграл ни разу с тех пор, как Сергей пошёл в первый класс, но который он любил той безнадёжной любовью, которой любят только местные команды и бывших.

— Я этот шарф купил в две тысячи девятом, — сказал он. — На матче с «Металлургом». Мне было четырнадцать, и я его купил из-за эмблемы. У них на эмблеме всегда было пять звёзд. Пять. Я их отчётливо помню. Одна большая и четыре маленьких по кругу.

Он развернул шарф к камере.

Одна большая звезда. И три маленьких по кругу.

Четыре.

Сергей смотрел на шарф. Шарф смотрел на Сергея.

— Так, — сказал он медленно. — Ну вот. Видите. Даже шарф.

«ЛогикаНеПроходила»: «чувак у тебя на шарфе четыре».

«Кот_Учёный_НеТорт»: «ну так четыре же».

«Бабушка_Зина_77»: «Серёженька, там всегда было четыре, мой внук за них тоже болеет».

— Я понимаю, что там четыре, — терпеливо сказал Сергей. — Я это и сам вижу. Я говорю о том, что их всегда было пять. И изменилась не только картинка в интернете, а даже мой шарф, который пятнадцать лет пролежал в шкафу. Понимаете, что это значит?

«ЛогикаНеПроходила»: «что ты не умеешь считать?»

— Это значит, что изменения вносятся не только в информацию, но и в предметы. Задним числом. Везде.

Пауза. Потом звякнуло уведомление.

«Донат 50 ₽ от ЛогикаНеПроходила: сделай себе шапочку из фольги, а то уже облучают».

— Спасибо за донат, — вежливо сказал Сергей. — Фольга, между прочим, не помогает. Это миф, который распространяют сами... — он осёкся. — В общем, спасибо.

Эфир он закончил через сорок минут. Подписчиков стало на одного меньше. Кто-то отписался. Скорее всего, из-за того, что он начал говорить про шапочку.

Он долго сидел перед погасшим экраном, держа шарф на коленях, и смотрел на звёзды. Раз, два, три, четыре. Сколько ни считай — четыре.

А он помнил пять. Помнил, как стоял в очереди к ларьку под трибуной, как мужик впереди никак не мог выбрать между шарфом и кепкой, а маленький Серёжа от скуки считал звёзды на всех шарфах подряд. Пять. На каждом было по пять.

— Ладно, — сказал он шарфу. — Ладно. Я тебе верю.

Он не был уверен, кому именно из них двоих сейчас нужнее было это услышать.

***

Мама позвонила в четыре — как всегда, в тот момент, когда он поставил вариться пельмени.

— Серёжа, ты поел?

— Ем, мам.

— Что ешь?

— Пельмени.

Тяжёлый вздох на том конце. Мама умела вздыхать так, что в трубке оседала вся скорбь русской литературы.

— Серёжа, тебе тридцать лет.

— Я в курсе, мам. Ты мне торт дарила.

— Тридцать лет, а ты ешь пельмени из пачки, работаешь сторожем...

— Охранником.

— ...сторожем, — непреклонно повторила мама, — и по ночам снимаешь эти свои видео про заговоры. Тётя Люда видела. Сказала, ты там похож на сумасшедшего.

— Тётя Люда смотрела мой канал? — оживился Сергей. — А она подписалась?

— Серёжа!

— Молчу.

— Найди нормальную работу. Ты же умный. У тебя голова светлая была, учителя говорили. Иди в банк. Иди на завод, в конце концов, там сейчас хорошо платят.

— Мам, на заводе потолки низкие.

— Не смешно.

Было немножко смешно, но он не стал спорить. Выловил пельмень, подул и закинул в рот. И зашипел, обжёгшись.

— Как там Барсик? — спросил он, потому что это был единственный безопасный вопрос во всей вселенной.

Голос у мамы сразу потеплел.

— Спит на холодильнике. Пятнадцать лет коту, а всё туда лезет. Вчера промахнулся, упал и сидел обиженный в ванной.

— Весь в меня, — сказал Сергей.

— Не говори ерунды. Барсик умный.

Барсика Сергей принёс домой в девятом классе — полосатого, тощего, с разодранным ухом, вытащенного из подвала. Мама тогда кричала, что в доме не будет никаких котов. Через неделю она покупала ему печень на рынке и называла «Барсюшей». Кот пережил переезд, папин уход, Серёжину армию и три маминых ремонта, и до сих пор был единственным существом, в чьём авторитете в их семье никто не сомневался.

— Приезжай в воскресенье, — сказала мама. — Барсик скучает.

— Барсик меня кусает.

— Потому что скучает.

Он пообещал приехать. Пельмени слиплись.

***

Витя пришёл в семь, с пакетом, в котором звякало, и с лицом человека, который заранее знает, что его команда проиграет, но всё равно надеется.

— «Звезда» — «Металлург», — сказал он вместо приветствия. — Сегодня мы их порвём.

— Мы их не рвали с две тысячи девятого.

— Вот именно. Пора бы уже.

Витя был единственным из школьных друзей, кто остался в Заречном и до сих пор с ним разговаривал. Невысокий, коренастый, уже с намечающимся животом, Витя работал в автосервисе, был женат, выплачивал ипотеку и считал Сергея «талантливым раздолбаем». Сергей считал Витю «нормальным», и в его устах это звучало почти как диагноз.

Они уселись на диван, Витя открыл две бутылки.

— Таня тебе привет передаёт, — сказал он. — Говорит, что ты опять похудел и тебе надо бы жениться.

— Передай Тане, что я женюсь, когда найду женщину выше метра восьмидесяти и которая верит в эффект Манделы.

— Таких не существует.

— Ну значит, не женюсь.

Витя хмыкнул. Таню Сергей знал со свадьбы — точнее, со знакомства за месяц до этой самой свадьбы. Он был на ней свидетелем. Это он потерял кольцо в загсе, и это он потом полчаса ползал на коленях по ковровой дорожке, пока регистраторша смотрела на него, как на стихийное бедствие. Кольцо тогда нашлось в его же кармане. Таня потом три года рассказывала эту историю на всех праздниках, и Сергей смирился: в каждой компании должен быть свой клоун.

Матч начался. «Звезда Заречья» выбежала на поле в бело-синем. На груди у каждого игрока — эмблема. Сергей прищурился.

Четыре звезды.

— Витя, — сказал он. — Сколько звёзд на эмблеме «Звезды»?

— Четыре, — не отрываясь от экрана, ответил Витя.

— А раньше сколько было?

— И раньше было четыре.

— А в две тысячи девятом?

Витя медленно повернул голову.

— Серёг. Ты кукухой поехал?

— Я просто спросил.

— Ты не просто спросил. Ты с таким лицом спрашиваешь, будто за мной сейчас придут люди в чёрном. Там всегда было четыре. Всегда. С самого основания клуба.

— А если я тебе скажу, что у меня шарф из две тысячи девятого, и на нём тоже четыре, хотя я лично помню пять?

— Я тебе скажу, что ты в четырнадцать лет считать не умел. — Витя отхлебнул пива. — Да и сейчас, похоже, не особо. Кто мне в прошлом месяце сдачу неправильно отдал?

— Это был один раз.

— Три.

— Смотри футбол, — сказал Сергей.

Витя довольно хмыкнул и стал смотреть футбол. А Сергей смотрел на эмблему на груди полузащитника и пытался представить её с пятой звездой. Представлялось легко. Даже слишком. Будто пятая звезда никуда и не девалась, а просто отвернулась.

«Звезда» пропустила на двадцатой минуте. Витя выругался. Сергей молчал.

В перерыве, когда реклама заорала про стиральный порошок, Витя вдруг хлопнул себя по колену.

— О! Слушай. Помнишь «Три дня в Кисловодске»?

— Конечно.

Это была старая советская комедия, которую знал каждый. Три командированных инженера, санаторий, перепутанные номера, бестолковый директор и финальная сцена, где герои стоят на балконе с бокалами, а главный — усатый, толстый, в белой панаме — поднимает тост. Эту фразу знали все. Её говорили на свадьбах, на днях рождения, на поминках.

— Там в конце, — сказал Витя, — Петрович, который в панаме. Что он говорит?

— «Ну, за удачу!»

Витя расплылся в улыбке.

— А вот и нет. «Ну, за успех!»

— Витя.

— Серёга.

— Там «за удачу». Вся страна это говорит. Мой дед это говорил.

— Твой дед говорил «за успех», я был на его юбилее. Давай поспорим.

— На что?

— На пиво.

— У тебя пиво и так с собой.

— На следующее пиво.

Они нашли фильм за две минуты. Промотали к финалу. Балкон, закат, три усталых инженера в мятых брюках. Петрович в белой панаме поднял бокал, обвёл товарищей влажными от чувства глазами и сказал:

— Ну, за успех!

Витя захохотал так, что подавился пивом.

Сергей перемотал назад. Посмотрел ещё раз.

«Ну, за успех!»

И ещё.

«Ну, за успех!»

— Ладно, — сказал Витя, вытирая слёзы. — Хватит. Ты сейчас дыру в экране прожжёшь.

— Они переозвучили.

— Кто?

— Не знаю. Кто-то.

— Серёг, фильму пятьдесят лет. Актёр, который Петровича играл, помер ещё когда мы в садик ходили. Кто переозвучил-то?

Сергей не ответил. Он смотрел на застывшее лицо Петровича. Губы. Если бы переозвучили, губы бы не попадали. А губы попадали — ровно на «у-с-п-е-х».

Витя перестал смеяться. Посмотрел на него внимательнее.

— Серёг. С тобой всё нормально?

— Нормально.

— Ты спишь вообще?

— Сплю. Днём.

— Может, тебе с этими твоими... — Витя покрутил пальцем в воздухе, — делами завязать? Ну правда. Ты себя накручиваешь. Я же вижу. Ты раньше смешной был.

— Я и сейчас смешной.

— Ты сейчас какой-то грустный, — сказал Витя неожиданно серьёзно. — А шутишь лишь по привычке.

Сергей хотел ответить что-нибудь остроумное. И не нашёл. Второй тайм начался, «Звезда» пропустила ещё один, Витя снова ругался, и всё вроде бы стало как обычно.

Но пиво Сергей Вите всё-таки проспорил.

***

Склад «ЛогистТорга» стоял на самой окраине Заречного, там, где город заканчивался и начинались пустыри, гаражи и линии электропередач, уходящие в темноту. Три огромных ангара, забор с колючкой, будка охраны, прожектор и собака Жулька, которая числилась в штате, но фактически работала только за еду.

Сменщик, дед Коля, сдал ключи, журнал и пакет с объедками для Жульки.

— Всё спокойно, — сказал он, как говорил каждую ночь уже два года. — Никто не лез.

— Хорошо, — сказал Сергей, как говорил каждую ночь уже два года.

Дед Коля ушёл. Жулька проводила его до ворот, вернулась и легла у Сергея в ногах — не из любви, а лишь потому, что у Сергея был пакет.

Сергей любил эту работу. Не за деньги — денег хватало, чтобы заплатить за квартиру, купить пельмени и оплатить интернет. Он любил её за тишину. Двенадцать часов, за которые никто не спросит, когда ты женишься, никто не напишет в чате «ахах» и не посмотрит так, как сегодня посмотрел Витя. Двенадцать часов, за которые можно просто подумать.

Он сделал первый обход в одиннадцать. Фонарик выхватывал из темноты куски ангаров, ржавые контейнеры, лужу, в которой плавала чья-то перчатка. Ветер гудел в проводах.

На середине обхода фонарик мигнул и погас. Сергей потряс его — бесполезно, батарейки он не менял с весны. Постоял в темноте, пока глаза не привыкли. Потом пошёл дальше на ощупь, по памяти. Он знал здесь каждую кочку.

Вернувшись в будку, он заварил чай в пластиковом стакане и сел у окна.

Отсюда был виден город. Заречный лежал внизу, в долине, как рассыпанная горсть огоньков. Центр — поярче, окраины — тусклее, трубы завода дымили, красный огонёк по-прежнему горел на телевышке. Всё по-прежнему и всё на месте.

И всё равно — «Ну, за успех!». Губы Петровича, попадающие в каждый звук. Он пересматривал этот фильм раз двадцать. На Новый год его крутили по всем каналам. Дед поднимал рюмку и говорил «за удачу», и вся семья хором отвечала. Сергей это помнил так же ясно, как собственное имя.

Он достал телефон, нашёл сцену и включил без звука.

«Ну, за успех!» — прочитал он по губам.

Он включил звук — «Ну, за успех!»

— Ну и хрен с вами, — сказал он вслух.

Жулька подняла ухо, решив, что говорят с ней.

Он думал о том, зачем он вообще всё это начал. Лет в четырнадцать, наверное. Или раньше. Сколько он себя помнил, у него было это чувство — будто мир чуть-чуть не совпадает сам с собой. Как старая аудиокассета, которую зажевал магнитофон: музыка играет, но где-то на полтона ниже, и ты не можешь понять, что не так, но слышишь. Остальные не слышали. Он пытался объяснить в школе — его подняли на смех.

Когда он пытался объяснить маме, она отвела его к психологу и он тогда сказал: «У мальчика просто очень бурное воображение, ему нужно больше времени находиться на улице».

Тогда он перестал кому-либо говорить и стал записывать. Сперва в тетрадку, а когда подрос и купил компьютер — на нём. Потом и вовсе завёл свой канал.

«А если Витя прав?» — подумал Сергей, поглаживая Жульку. Может, и правда уже кукуха поехала.

Уже тридцатник, а до сих пор ни жены, ни нормальной работы. На обед одни пельмени. А за душой лишь шарф с неправильным количеством звёзд.

Может, стоит уже признать, что всё вокруг нормально, что «Блик» всегда был «Бликом».

Он допил чай и посмотрел на огни.

«А если нет?» — спросил кто-то внутри. Тихо и упрямо, таким же голосом, которым он считал звёзды в очереди, когда ему было четырнадцать. — «Если ты не сломан? Если сломано всё остальное, а ты — единственный, кто это замечает?»

Сергей усмехнулся. Ну это классика жанра.

Каждый сумасшедший считает, что он единственный нормальный.

«Но каждый нормальный, — возразил голос, — тоже так думает. Тогда как же отличить безумца от нормального?»

Он этого не знал. Он вообще, если честно, мало что знал наверняка. Знал, что люстра, в его квартире, висит слишком низко. Что Барсик кусается, потому что скучает. Что «Звезда» снова проиграет, и даже не надо быть экстрасенсом, чтобы это знать. И что было пять звёзд. Их. Всегда. Было. Пять.

В четыре утра он сделал ещё один обход — батарейки для фонаря он достал из пульта от телевизора. «Надо будет сказать Коле», — подумал тогда Сергей.

***

Дед Коля пришёл как всегда к восьми и принёс пирожки от своей бабки. Он спросил, как прошла ночь.

— Спокойно, — сказал Сергей. — Никто не лез. Батарейки из пульта в фонарике.

Он всегда ходил домой пешком. Так было дольше, но зато позволяло немного проветрить голову. Город ещё только просыпался: дворники шаркали мётлами, из пекарни, что на углу, уже тянуло свежей выпечкой, у остановки курили двое мужиков в оранжевых жилетах. А небо было бледно-розовым и чистым, без единого облачка. Хорошее утро. Обычное.

Он свернул на Садовую. Это была длинная и тихая улица, с липами вдоль тротуаров и типовыми советскими пятиэтажками.

Уже десять лет он ходил по этой улице и знал каждую трещину в асфальте, каждую собаку на каждом балконе, каждую табличку.

Табличка, висевшая на углу его дома. Синяя, эмалированная, с белыми буквами. «ул. Садовая, 14».

Он проходил мимо неё тысячи раз и ни разу по-настоящему не смотрел.

А сейчас посмотрел.

И буквы дрогнули.

Не сдвинулись, не изменились — дрогнули, как изображение на экране, по которому прошла помеха. На долю секунды — меньше, чем требуется на то, чтобы моргнуть, — вместо «Садовая» там было какое-то другое слово. Тоже на «С». Тоже длинное.

Сергей моргнул.

«ул. Садовая, 14».

Синяя эмаль. Белые буквы. Ржавый шуруп в углу. Всё как и всегда.

Он стоял и смотрел. Потом достал телефон и сфотографировал табличку. И ещё раз. На обоих снимках было «Садовая». Конечно, «Садовая». Что ещё там могло быть?

Двое мужиков у остановки поглядывали на него с интересом: здоровенный небритый тип в куртке охранника фотографирует уличную табличку в восемь утра. Сергей их прекрасно понимал. Он бы на себя тоже так поглядывал.

— Недосып, — сказал он себе.

Он поднялся на третий этаж, открыл дверь и прошёл пригнувшись под косяком, и машинально пригнулся под люстрой — всё равно задел её макушкой.

Звякнуло.

Он упал на диван, не раздеваясь, и последнее, о чём успел подумать перед тем, как провалиться в сон, было:

«Надо будет рассказать на стриме. Семнадцать человек будут в восторге».

А табличка на углу его дома висела себе в утреннем свете. Такая же синяя, эмалированная, с белыми буквами, и ничем не отличалась от вчерашней.

Пока.

Глава 2. Дом, которого не было.

Проснулся Сергей в три часа дня от того, что за стенкой сосед опять сверлил. Сосед сверлил каждую пятницу уже четвёртый год, и что он там строил, не знал никто. Сергей уже подозревал, что ему просто нравится сам процесс.

Он полежал, глядя в потолок. Куртка охранника, в которой он так и уснул, сбилась в ком и давила под рёбра, а во рту был привкус, как будто он сам ел из пакета Жульки.

Он осторожно встал, помня о люстре. Но люстра, судя по всему, тоже о нём помнила и висела там же, где и всегда. Звякнуло.

— Да чтоб тебя, — сказал Сергей и пошёл на кухню.

Холодильник порадовал всё тем же набором: кетчуп, одинокое яйцо и пустое место там, где вчера стояла банка «Блика». Пельмени он тоже доел ещё вчера, так что надо было идти в магазин.

Он натянул джинсы, сунул в карман телефон, пригнулся в дверях и спустился вниз.

***

Во дворе было тепло и пахло липой. На лавке у подъезда, как часовой на посту, сидела баба Валя с первого этажа. Сидела она на этой лавке, сколько Сергей тут жил, и знала про всех жильцов всё. Про Сергея она знала, что он «длинный, небритый и по ночам шастает», и этого ей вполне хватало.

— Здрасьте, баб Валь.

— Здравствуй, здравствуй, — ответила баба Валя так, как в поликлинике говорят «следующий».

Сергей вышел на угол дома и машинально глянул на табличку. Про утренний «глюк» он уже почти забыл — мало ли что привидится после двенадцати часов на ногах.

На синей эмали белыми буквами было написано: «ул. Солнечная, 14».

Сергей остановился и перечитал. По буквам. С-о-л-н-е-ч-н-а-я.

Ржавый шуруп в углу был на месте, скол эмали снизу, похожий на Африку, тоже. Табличка была та же самая, только улица на ней была другая.

— Т-а-а-к, — протянул Сергей вслух. — Спокойно.

Он огляделся. Липы, пятиэтажки, помойка с вечно открытой крышкой и бегающие рядом крысы. Его улица, которая ещё утром называлась Садовой. Как и десять лет до этого.

Он достал телефон и открыл навигатор. Синяя точка мигала ровно на его доме, а под ней было подписано: «ул. Солнечная, 14».

Тогда он вернулся в подъезд и полез в почту, где лежала квитанция за свет, которую он так и не оплатил. «Адрес: г. Заречный, ул. Солнечная, д. 14, кв. 11».

По спине пробежал холодок.

Сергей поднялся домой, перепрыгивая через ступеньку, влетел в квартиру, врезался лбом в люстру, даже этого не заметив, и вытащил из ящика стола паспорт. Он открыл страницу с пропиской. Штамп был старый, чуть смазанный, десятилетней давности. Паспортистку, которая его ставила, он до сих пор помнил в лицо: толстая тётка с халой на голове, которая ещё ругалась, что он расписался не там.

«Зарегистрирован: г. Заречный, ул. Солнечная, д. 14, кв. 11».

Сергей сел на диван и какое-то время просто сидел.

— Ну хорошо, — сказал он наконец паспорту. — Значит, государство тоже на стороне улицы.

Паспорт, как и положено государству, промолчал.

***

И тут он вспомнил про фотографии.

Он же фотографировал табличку утром, по дороге домой. Два снимка сделал, мужики на остановке ещё пялились на него.

Сергей открыл галерею, папку «ДОКАЗАТЕЛЬСТВА», и нашёл последние два файла.

«ул. Садовая, 14».

Он выдохнул так, будто пробежал стометровку. Садовая. На обоих снимках чётко и ясно, с утренним солнцем на эмали. Вот оно. Первый настоящий, железобетонный вещдок за все пять лет.

— Ага, — сказал Сергей. — Ага!

Он скатился по лестнице, чуть не наступив на соседского кота, и выскочил во двор.

— Баб Валь! Баб Валь, глянь-ка!

Баба Валя на всякий случай отодвинулась.

— Чего тебе?

— Вот. — Он сунул ей телефон. — Что тут написано?

Баба Валя достала из кармана халата очки, долго их надевала, потом долго смотрела то на экран, то на Сергея.

— Солнечная, четырнадцать, — сказала она. — Наш дом. Ты чего, милок, адрес свой забыл?

— Какая Солнечная? Там же Садовая написано!

— Где?

— Да вот же! — Он ткнул пальцем в экран. — Садовая! С-а-д-о...

— Солнечная, — терпеливо повторила баба Валя. — Я, может, и старая, но читать ещё не разучилась. Ты сам-то глянь.

Сергей посмотрел. На экране ясно и чётко было написано «Садовая», он видел каждую букву. А баба Валя смотрела на тот же самый экран и видела совсем другое.

— Сынок, — сказала она вдруг почти ласково, снимая очки. — Ты бы проспался, а? Ты ж с ночи. Я ж вижу.

— Я трезвый, баб Валь.

— Ну да, ну да, — закивала баба Валя, говоря это так, как разговаривают с пьяными и с теми, кто ведёт светские беседы с голубями.

В этот момент во двор вкатился курьер на велосипеде — молодой парень с огромным жёлтым коробом за спиной. Он затормозил у подъезда и сверился с телефоном.

— Солнечная, четырнадцать, одиннадцатая квартира, где? — спросил он, глядя то на Сергея, то на бабу Валю.

— Это моя, — машинально ответил Сергей. — Только я ничего не заказывал.

— Тогда это не вы. — Курьер снова уткнулся в телефон. — А, нет, одиннадцатая во втором подъезде.

— У нас только один подъезд.

Курьер поднял глаза на дом, потом опустил их в телефон и снова посмотрел на дом.

— Короче, разберусь, — сказал он и укатил за угол.

Сергей проводил его взглядом. Почему-то это напугало его даже сильнее, чем паспорт.

В магазин он так и не пошёл. Сварил последнее яйцо и съел его с кетчупом.

***

Потом он сел за стол, включил камеру и открыл окно эфира.

Кнопка «В эфир» светилась зелёным. Он представил, как говорит: «Друзья, у меня поменяли улицу». Как показывает снимок, а чат пишет: «чувак там Солнечная». И как Бабушка Зина пишет: «Серёженька, ты покушай и поспи».

Раньше это было смешно. Он и сам старался, чтобы это было смешно: когда смешно, хотя бы не так страшно.

А сейчас смешно совсем не было.

Сергей закрыл окно эфира и выключил камеру.

***

Дед Коля встретил его у ворот склада со своим обычным «Спокойно всё, никто не лез» и уже собрался уходить, но вдруг задержался.

— Ты чего такой?

— Какой?

— Смурной какой-то. Будто пятак потерял.

— Да нормальный я, дед Коль.

— Ну-ну. — Дед Коля сощурился. — Ты это, если чего, говори. Я ж не чужой.

Сергею очень хотелось спросить, на языке так и вертелось: «Дед Коль, а как называется улица, где я живу?» Но он представил лицо деда и его «Солнечная, конечно, ты ж мне сам говорил» — и промолчал.

— Всё нормально, — сказал он.

Дед Коля лишь покачал головой и ушёл. Жулька, как обычно, проводила его до ворот, вернулась и уставилась на Сергея. Пакет с объедками дед Коля сегодня забыл, и Жулька смотрела на Сергея с глубоким собачьим презрением, будто это он виноват.

— Прости, — сказал ей Сергей. — День сегодня такой. Паршивый.

По дороге на смену он заскочил в киоск и купил там тетрадь. Самую обычную, в клетку, с каким-то мультяшным котом на обложке — других просто не было.

В будке он сел за стол и открыл тетрадь. Он долго смотрел на пустые клетки.

Когда-то, после того психолога, у него была точно такая же. И он записывал туда всё, что казалось ему «не таким», и прятал её от мамы под матрас.

Он взял ручку и написал сверху печатными буквами:

«ЧТО БЫЛО НА САМОМ ДЕЛЕ».

А ниже написал:

1. Газировка — БЛЕСК.

2. На эмблеме «Звезды» — ПЯТЬ звёзд.

3. Петрович говорит «за УДАЧУ».

4. Моя улица — САДОВАЯ.

Он подумал, провёл черту и написал под ней:

«ЧТО ТОЧНО НЕ МЕНЯЕТСЯ».

Он задумался. Что вообще не меняется точно? За что можно держаться, как за поручень в маршрутке, и быть уверенным наверняка?

1. Меня зовут Сергей. Мне 30. Рост 2 м.

2. Мама живёт в Речном, на набережной.

3. Барсик. 15 лет. Спит на холодильнике.

4. Витя женат на Тане. Я был у них свидетелем на свадьбе. Кольцо было у меня в кармане.

Он перечитал список, и ему стало немного легче. Смешно, конечно: взрослый мужик записывает в тетрадку с котиком всякую фигню, которую считает важной. Но всё-таки так легче.

Жулька вздохнула и легла у его ног, даже без пакета.

— Вот видишь, — сказал ей Сергей. — Ты тоже не меняешься.

Жулька дёрнула ухом. Ночь прошла тихо.

***

В субботу он поехал к Вите.

Маршрутка до Северного была из тех, в которых двухметровому человеку положено ехать сложившись пополам, как перочинный нож. Сергей и сложился. Коленями он упирался в спинку переднего сиденья, где сидела бабка с рассадой, и всю дорогу бабка оборачивалась и смотрела на него так, будто он собирался украсть её помидоры.

Витя жил в новостройке: девятнадцать этажей, лифт, консьерж и ипотека на двадцать пять лет. Витя очень этой квартирой гордился и при каждом удобном случае рассказывал, какой у него вид из окна. Вид из окна был на другую новостройку.

Сергей позвонил в домофон, поднялся на седьмой этаж и постучал.

Дверь открыла женщина — невысокая, рыжая, в домашнем халате и с полотенцем на голове. Веснушки, зелёные глаза, приятное лицо.

Совершенно незнакомое лицо.

— Ой, Серёжа! — обрадовалась она. — Привет! Вить, Серёжа пришёл!

Сергей молча стоял на пороге и не понимал, как ему реагировать.

— Ну проходи, чего встал? — Женщина посторонилась. — Я сейчас чайник поставлю.

— Здравствуйте, — медленно проговорил Сергей. — А Таня дома?

Женщина замерла на полпути к кухне.

— Какая ещё Таня?

Из комнаты вышел Витя, в трениках и с пультом в руке.

— О, Серёг! Здарова. — Он хлопнул его по плечу и обратил внимание на лицо жены. — Вы чего это?

— Серёжа Таню спрашивает, — сказала женщина. Она всё ещё улыбалась, но уже как-то неуверенно.

Витя посмотрел на Сергея.

— Какую ещё Таню?

— Твою Таню, — сказал Сергей. — Жену твою.

Повисло неловкое молчание. Такое, которое бывает, когда кто-то за столом громко пукнул, а все делают вид, что ничего не случилось.

— Серёг, — осторожно сказал Витя. — Это Оля. Моя жена. Ты ж у нас на свадьбе свидетелем был.

— Я знаю, что я был свидетелем.

— Ну вот.

— У тебя на свадьбе. С Таней.

Оля посмотрела на Витю, Витя — на Олю. Они переглядывались так, как обычно переглядываются родители ребёнка, у которого температура под сорок и который вдруг начал рассказывать про зелёных человечков.

— Серёж, — ласково сказала Оля, — пойдём чаю попьём. Я пирог испекла.

Сергей пошёл пить чай. А что ему ещё оставалось?

В коридоре на стене висела свадебная фотография в рамке. Он видел её сотни раз: Витя в костюме, который был ему мал в плечах, рядом Сергей с лентой свидетеля через плечо, на голову выше всех и с дурацкой улыбкой. И невеста в белом платье, с букетом.

Рыжая, в веснушках. Оля.

Сергей остановился перед фотографией и стоял там, пока Витя не кашлянул у него за спиной.

— Хорошая фотка, да? — сказал Витя. — Помнишь, как ты кольцо потерял?

— Помню.

Витя, явно обрадовавшись безопасной теме, завёл разговор про свадьбу.

Оля говорила про свадьбу, точно так же, как и Таня на всех посиделках, когда заходил подобный разговор. Слово в слово. И даже интонация была такая же.

Это была его история. Только невеста в ней была другая.

Сергей сидел, пил чай, ел пирог — пирог был вкусный, с капустой, — и кивал. А думал он о том, что вот этот человек, эта Оля, которая сейчас смеётся и подкладывает ему второй кусок, тоже помнит эту свадьбу. Помнит, как она стояла в загсе, помнит, как Сергей ползал на коленях по дорожке. Она ничего не придумывает, для неё всё так и было.

А Тани, выходит, не было вовсе. Ни для кого, кроме самого Сергея.

Когда Оля ушла в комнату, он достал телефон.

— Вить, глянь. Что тут на табличке написано?

Витя взял телефон и посмотрел.

— Солнечная, четырнадцать. Твой дом. — Он поднял глаза. — Серёг, а зачем ты табличку-то фоткаешь?

Сергей забрал телефон. На экране было «Садовая».

— Да просто так, — сказал он.

***

Витя вышел проводить его на лестницу и прикрыл за собой дверь, чтобы Оля не слышала. Достал сигареты, хотя бросил полгода назад, и закурил.

— Серёг, — сказал он, не глядя на него. — Ты меня уже пугаешь.

— Я сам себя уже пугаю.

— Нет, ты послушай. — Витя повернулся к нему. Лицо у него было серьёзное и какое-то незнакомое. — В четверг ты мне звёзды на эмблеме считал. Ладно. Фильм этот. Ладно, прикол. Но ты сегодня Олю не узнал. Ты мою жену не узнал, Серёг. Это уже ни хрена не смешно.

— Вить...

— Помнишь, что я тебе в четверг сказал? «Оля привет передаёт». Помнишь?

— Ты сказал «Таня».

— Я сказал «Оля»! — Витя повысил голос, потом оглянулся на дверь и заговорил тише. — Серёг, я не знаю никакой Тани. У меня никогда не было никакой Тани. Я с Олей ещё с одиннадцатого класса.

Сергей молчал. Сказать ему было нечего.

— Короче. — Витя затянулся. — У Оли есть брат двоюродный, он врач. Ну, психиатр, но мужик нормальный, без всяких там. Я с ним поговорю. Просто сходишь, поговоришь с ним, и всё. Ничего такого в этом нет.

— У меня не кукуха поехала, Вить.

— А что тогда?

Сергей хотел сказать: «мир». Это мир куда-то поехал, Вить, а не я. Всё вокруг меня куда-то едет, а я стою на месте, и никто этого не видит, кроме меня.

Он посмотрел на лучшего друга, который снова курил на лестнице через полгода после того, как бросил, и ничего не сказал.

— Ладно, — сказал он. — Дай телефон этого вашего мозгоправа.

Витя облегчённо выдохнул и хлопнул его по плечу.

— Вот и молодец. Я тебе скину.

Сергей спустился на лифте. Выйдя из подъезда, он достал тетрадь, которую теперь носил с собой, нашёл четвёртый пункт в списке «ЧТО ТОЧНО НЕ МЕНЯЕТСЯ» и долго на него смотрел.

«Витя женат на Тане».

Потом зачеркнул.

***

В воскресенье мама встретила его в дверях так, будто он вернулся с войны. Обняла, отстранилась и оглядела с головы до ног.

— Похудел. Одна кожа да кости. Проходи давай, разувайся. И шуруй руки мыть.

— Мам, мне уже тридцать.

— Руки мыть, я сказала.

Сергей пошёл мыть руки.

Мама жила в Речном, на набережной, в той самой двушке, где он вырос. Здесь годами ничего не менялось: ковёр в коридоре, трюмо с фотографиями, запах котлет и цветов, которыми были заставлены все подоконники. Сюда он и приезжал, когда хотелось, чтобы хоть что-то в жизни было как раньше.

Он вытер руки, пошёл на кухню и первым делом посмотрел на холодильник.

На холодильнике лежала стопка старых газет и стояла пустая банка из-под огурцов. И больше ничего.

Ни полосатого бока, ни свисающего хвоста. Не было даже старой подушки, на которой Барсик спал последние лет пять, потому что без подушки ему было «жёстко», и той не было.

— Мам, — сказал Сергей, — а где Барсик?

Мама обернулась от плиты.

— Какой Барсик?

— Барсик. Наш кот.

— Какой ещё кот?

Сергей почувствовал, как пол уходит у него из-под ног.

— Наш кот, мам. Барсик. Полосатый, с рваным ухом. Пятнадцать лет ему. Ты ж мне в четверг говорила, что он с холодильника упал и в ванной сидит обиженный.

Мама медленно положила лопатку на стол.

— Серёжа. У нас никогда не было кошек.

— Мам...

— Никогда, — твёрдо сказала мама. — Я котов не люблю, от них одна шерсть. Ты маленький просил, а я не разрешила. Ты потом неделю плакал, не помнишь, что ли?

Он такого не помнил. Но он точно помнил, как принёс Барсика из подвала — тощего, мокрого и орущего. Как мама кричала «только через мой труп», а через неделю уже покупала ему печень на рынке. Он помнил, какой тяжёлый был кот у него на коленях, как он пах и как по-дурацки кусал за руку, если его долго гладить.

Он посмотрел на свою руку. Между большим и указательным пальцем белел старый шрам — две точки и тонкая полоска. Барсик цапнул его в девятом классе, когда он попытался его помыть. Кровищи тогда было столько, что мама чуть в обморок не упала.

— Мам, а это тогда откуда? — Он показал ей руку.

Мама взглянула.

— Так это ты о забор поранился. Когда к Сидоренкам за яблоками лазил. Я тебе ещё зелёнкой мазала, а ты орал на весь двор.

Сергей смотрел на свой шрам. Две точки и тонкая полоска, точь-в-точь след от кошачьих зубов. Любой, кто когда-нибудь держал кота, сказал бы то же самое.

О забор, значит.

— Серёжа, — тихо сказала мама и села напротив. — Мне Витя сегодня звонил.

— Я так и понял.

— Говорит, ты его жену не узнал.

— Не узнал.

Мама немного помолчала. Потом спросила очень осторожно:

— Серёжа... ты пьёшь?

Сергей не удержался и рассмеялся. Смех вышел какой-то кривой, но это всё-таки был смех.

— Нет, мам. Не пью. Честно.

— А что тогда?

— Не знаю, мам. Я правда не знаю.

Она накормила его котлетами с пюре, с солёными огурцами и компотом. Мама всегда кормила, когда не знала, что делать. Сергей ел и думал, что это, наверное, самые вкусные котлеты в его жизни, и что ему почему-то хочется даже не плакать, а выть от происходящего.

Уже собираясь уходить, он зашёл в комнату попрощаться с маминым фикусом — была у них такая шутка ещё с его детства. На подоконнике, среди горшков с геранью, стояла маленькая голубая керамическая миска с нарисованной на донышке рыбкой. В миске стоял горшок с фиалкой.

Сергей замер.

Это была миска Барсика. Он сам купил её на рынке в десятом классе, на первые заработанные деньги. Рыбку выбрал из-за того, что посчитал это забавным. И Барсик потом ел только из неё и отказывался есть из чего-либо другого.

— Мам, — позвал он. — А это откуда?

Мама заглянула в комнату.

— Что?

— Миска вот эта.

— А, эта. — Мама пожала плечами. — Не помню. Всегда была. Под горшок удобно, вода не течёт.

— С рыбкой?

— Ну с рыбкой. А что такого?

— Да ничего, — сказал Сергей. — Красивая.

Он постоял ещё немного, глядя на рыбку, которая уже давно выцвела оттого, что её мыли уже раз сто. Потом осторожно, чтобы не уронить фиалку, провёл пальцем по краю миски.

Она была. Настоящая. Твёрдая.

— К врачу-то сходишь? — спросила мама уже в прихожей, застёгивая ему куртку, как в пять лет.

— Схожу, мам.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она его крепко обняла. Он обнял её в ответ, согнувшись почти пополам.

***

Он пошёл к складу пешком, через весь город.

Это был самый обычный тёплый летний вечер. Люди гуляли по набережной, катали коляски, ели мороженое, а в сквере какой-то парень играл на гитаре. Обычный воскресный вечер в Заречном.

Сергей шёл и думал, что больше не будет ни с кем спорить.

Ни с Витей, ни с мамой, ни с бабой Валей. Ни с курьером, ни с чатом, ни с дедом Колей. Да и зачем? Они ведь не врут. Они и правда видят Солнечную, правда помнят Олю и правда никогда не держали кота. Для них всё всегда было именно так. И если он начнёт им что-то доказывать, они будут смотреть на него как на сумасшедшего, и в конце концов отведут к двоюродному брату Оли, нормальному мужику без всяких там.

Нет. Спорить он больше не будет.

Но и делать вид, что всё нормально, тоже не станет.

Потому что нормально не было. Потому что где-то была Таня, которая три года рассказывала историю про кольцо, и кто-то её стёр. Был Барсик, и его тоже кто-то стёр, а миску забыл. Кто-то переписал паспорт, фильм, эмблему и газировку, и сделал это так аккуратно, что никто, кроме Сергея, ничего не заметил.

Кто-то. Или что-то.

Он прямо на ходу открыл тетрадь и зачеркнул в списке «ЧТО ТОЧНО НЕ МЕНЯЕТСЯ» третий пункт. Барсика.

Осталось два: он сам и мама на набережной.

Он закрыл тетрадь и поднял голову.

На перекрёстке, у светофора, стоял мужик в ярко-жёлтой куртке. Самый обычный мужик лет сорока, с залысинами и с телефоном у уха. Загорелся зелёный, мужик пошёл через дорогу прямо навстречу Сергею и, проходя мимо, сказал в трубку:

— Да, мам. Да, уже подхожу. Нет, хлеб не забыл.

И прошёл дальше.

Сергей почему-то обернулся ему вслед, хотя и сам не знал зачем. Может, из-за этого «мам». А может, потому что он сам только шёл от мамы.

Мужик в жёлтой куртке шёл по тротуару спокойным, ровным шагом и не оглядывался.

Хлеба в руках у него не было.

Глава 3. Догрузка.

В ночь с воскресенья на понедельник Жулька начала лаять около двух часов ночи.

Сергей сидел в будке над тетрадью и уже в который раз перечитывал свои два списка, будто от этого в них что-то могло поменяться. Лай раздался со стороны дальнего ангара, где забор выходил к трассе. Жулька лаяла редко и только по делу, так что Сергей достал батарейки из пульта, взял фонарь и пошёл смотреть.

Жулька стояла у забора, упёршись лапами в сетку, и лаяла в темноту. Там был только пустырь, а за ним трасса и линии электропередач, что уходили за город. Не было ни машин, ни людей.

— Ну и чего ты? Там же нет никого.

Жулька гавкнула.

Точнее, открыла пасть и дёрнулась всем телом, как собаки делают, когда лают, а звука не было. Звук пришёл с задержкой в секунду, когда пасть у неё уже закрылась.

Сергей замер.

Жулька гавкнула снова. Пасть открылась, закрылась, и только потом, с опозданием, как в лагающем видео с плохим интернетом, донеслось «гав».

В левом ухе тонко звякнуло.

— Та-а-ак.

Собственный голос дошёл до ушей нормально, вовремя. Он хлопнул в ладоши, и хлопок раздался ровно в тот момент, когда ладони соприкоснулись. Он топнул ногой по гравию, и хруст тоже пришёл вовремя.

Значит, дело не в ушах. Уши работали. Одно звенело, но работало.

Жулька всё продолжала лаять в темноту, и каждое её «гав» приходило с опозданием на секунду.

— Да вы издеваетесь, — прошептал Сергей. — Даже собаку нормально прогрузить не можете.

Он присел на корточки и взял Жульку за ошейник. Шерсть у неё на загривке стояла дыбом, и она мелко дрожала всем телом. Сергей посветил фонарём туда, куда она смотрела. Луч упёрся в пустырь, выхватил кусок трассы, столб, провода. Ничего.

— Пойдём. Пойдём, говорю. Там нет ничего.

Жулька пошла неохотно и всю дорогу оглядывалась, а в будке легла не у ног Сергея, как обычно, а забилась в угол под стол и больше оттуда не вылезала до самого утра.

Сергей записал в тетрадь: «Жулька. Звук с задержкой. Лаяла в темноту, на трассу».

Потом подумал и приписал: «Она тоже что-то видит?»

Потом подумал ещё и приписал: «Звенело в ухе». И подчеркнул.

***

Дед Коля пришёл, как обычно, к восьми и первым же делом торжественно вручил Жульке пакет с объедками. Двойную порцию, как будто извинялся за пятницу. Жулька высунула голову из-под стола, обнюхала пакет и снова залезла назад.

— Чего это она? Заболела, что ли?

— Лаяла ночью на трассу. Потом испугалась чего-то.

— Лиса, может. Или бомжи. — Дед Коля посмотрел на Сергея внимательнее. — А ты, я смотрю, вообще не спишь.

— Я на работе не сплю, дед Коль.

— Я не про это. Иди домой. Поспи. А то вы на пару с собакой как с похорон.

Телефон пиликнул, когда Сергей уже выходил за ворота. Сообщение от Вити:

«Аркадий Львович. Сегодня в 14:00. Медцентр «Гармония», Ленина, 20. Я договорился. Не сливайся, Серёг».

И следом, через секунду:

«Оля говорит, он хороший».

Сергей завис у ворот, глядя на экран. Можно было и не идти. Промелькнула мысль написать «заболел», «проспал», «потом». Но он уже дал обещание маме. И если уж совсем быть честным, ему и самому очень хотелось знать ответ. Если он сумасшедший, пусть это скажет человек с дипломом. Это было бы даже облегчением. Сумасшествие хотя бы лечится.

«Приду», — написал он.

***

Выспаться не получилось. Он пролежал до полудня, глядя в потолок и слушая, как за стенкой сосед снова что-то сверлит. Потом встал, принял душ, побрился, впервые за неделю, и надел единственную рубашку, в которой не выглядел как охранник.

Он посмотрел на себя в зеркало. А из зеркала на него глядел двухметровый пропитый алкаш. Только бритый и в рубашке.

— Могло быть и хуже, — сказал Сергей зеркалу. — Лучше вменяемый алкаш, чем дурка.

До Ленина он поехал на маршрутке, а потом пошёл пешком через Центральный, мимо своей старой школы и площади с администрацией. Был будний день, народ спешил по делам, а возле фонтана голуби дрались за хлеб.

Он переходил дорогу у почты, когда ему навстречу по зебре пошёл мужик в ярко-жёлтой куртке.

Лет сорока, с залысинами и с телефоном у уха. Проходя мимо, он сказал в трубку:

— Да, мам. Да, уже подхожу. Нет, хлеб не забыл.

Сергей остановился прямо посреди зебры. Ему начали сигналить, и он на автомате доковылял до тротуара.

Тот же самый мужик. И та же самая куртка, те же залысины и даже фраза слово в слово. Даже интонация была та же, с лёгким раздражением на «нет, хлеб не забыл». И опять без хлеба.

Вчера вечером это было по дороге от мамы, а сейчас в Центральном, на другом конце города. И опять он «уже подходил». И снова он хлеб забыл.

Сергей обернулся. Жёлтая куртка мелькнула в толпе у почты и сразу пропала.

— Совпадение, — сказал он вслух. — Ну мало ли мужиков, что любят жёлтые куртки. А мамы у них любят хлеб.

Женщина с коляской покосилась на него и на всякий случай перешла дорогу.

***

Медцентр «Гармония» оказался на первом этаже обычной пятиэтажки, с отдельным входом и пластиковой вывеской. На вывеске было нарисовано зелёное деревце с пятью листочками и написано: «Гармония. Семейная медицина. Психологическая помощь».

В приёмной пахло кофе и освежителем воздуха. Администратором была девушка с кольцом в носу, она спросила фамилию, нашла его в списке и кивнула на дверь.

Аркадий Львович оказался мужчиной лет пятидесяти, круглым, лысым и в свитере с оленями. «Не по погоде», — подумал Сергей. Он пожал Сергею руку, задрав голову, и присвистнул.

— Сколько в вас? Метр девяносто пять?

— Два.

— Два, — с уважением повторил Аркадий Львович. — Вы садитесь, садитесь. А то у меня так шея затечёт.

Сергей сел в кресло. Кресло оказалось низким, и колени у него оказались почти на уровне груди. Аркадий Львович сел напротив, взял блокнот и посмотрел на него поверх очков. Внимательно и даже не как на сумасшедшего. Просто посмотрел.

— Ну, рассказывайте. Витя мне сказал только, что вы его жену не узнали. Но Витя, между нами, всегда был склонен к драме. И ещё он сказал, что вы служили.

— Было дело.

— Контузия?

— Была.

— Давно?

— Пять лет назад.

— Звон в ушах, головные боли, сон?

— Звон. В левом. Сплю днём, работаю ночью.

Аркадий Львович кивнул так, будто Сергей только что назвал ему пароль, и что-то записал в блокнот. Потом ещё что-то. И перевернул страницу.

Сергей попытался прочитать вверх ногами, что там пишут. Разобрал только слово «контузия» и что-то похожее на «жираф». Хотелось верить, что это про рост.

— Ну, а теперь давайте по порядку.

Сергей открыл рот и понял, что не знает, с чего начать.

Он репетировал всю дорогу. Нужно было говорить спокойно, по порядку, без эмоций. Как взрослый вменяемый человек, у которого просто небольшие проблемы с памятью. Никаких «меня кто-то стирает». Никаких «мир сломался». И никакого эффекта Манделы.

— У меня небольшие проблемы с памятью.

— Так.

— Я помню некоторые вещи иначе, чем другие люди.

— Какие, например?

— Ну... Например, я помню, что у друга жену звали Таня. А её зовут Оля.

— Так.

— И что моя улица называлась Садовая. А она Солнечная.

— Угу.

— И что у мамы был кот. Барсик. Пятнадцать лет. А мама говорит, что кота никогда не было.

Аркадий Львович что-то записал.

— И как давно это началось?

— В четверг. — А потом, неожиданно для себя самого, Сергей добавил: — Хотя вообще-то всю жизнь.

И его понесло.

Он рассказал про «Блеск» и «Блик». Про пять звёзд на эмблеме. Про Петровича, что вдруг стал говорить «за успех». Про папку с четырьмя сотнями файлов, про канал, про триста подписчиков и тролля с его пятьюдесятью рублями. Про то, как в детстве мир звучал «на полтона ниже» и как его водили к психологу. Про табличку, что все видят не так, как он. Про миску с рыбкой. Про Жульку, что сегодня ночью лаяла с опозданием.

Он понимал, что звучит как псих. Понимал, что сейчас в блокноте появится какой-нибудь страшный латинский диагноз, что звучит как проклятье. Но остановиться он уже не мог. Он столько лет держал это в себе и никому этого не рассказывал целиком, от начала и до конца. Теперь оно лилось само, как вода из прорванной трубы.

Аркадий Львович слушал, не перебивая. Иногда кивал. Иногда что-то записывал. Один раз снял очки и потёр переносицу.

Когда Сергей наконец замолчал, в кабинете стало тихо. Где-то за стеной гудел кондиционер.

— Вы не подумайте, я не сумасшедший.

— Так все говорят. Правда, и сумасшедшие тоже.

— Утешили.

— Я не утешаю, я работаю. — Аркадий Львович улыбнулся. — Послушайте меня, Сергей. Я вам сейчас ничего страшного не скажу. Я таких, как вы, уже много повидал. Правда, не таких длинных, конечно. После контузии мозг склонен иногда вести себя как сломанный компьютер, который уронили. Вроде работает как обычно, но файлы нет-нет да и открываются не те. Память — штука вообще ненадёжная. Мозг не хранит воспоминания, как флешка или видеокамера. Он их каждый раз пересобирает заново и иногда достраивает то, чего не было. Это называется конфабуляция, и она бывает у всех. У здоровых тоже. А у человека после травмы, который работает по ночам, спит днём, живёт один и пять лет сидит в теме, где всё построено на «а помните, как было раньше», она бывает чаще. Мозг у вас натренирован искать несовпадения, вот он их и находит. Даже там, где их нет.

— А кот?

— А кота вам очень хотелось в детстве, но мама не разрешила. Такое тоже бывает.

— А шрам? — Сергей протянул ему руку.

Аркадий Львович глянул на шрам и пожал плечами.

— Шрам как шрам. Может, от кота, может, от забора. Я там не присутствовал, так что верю вашей маме.

Зубастый, похоже, был заборчик.

— А звон в ухе? Он же звенит каждый раз, когда что-то... сбоит.

— А звон в ухе у вас звенит каждый раз, когда вы волнуетесь. И когда меняется погода. И, готов поспорить, когда вы специально пытаетесь его услышать. Это нормально. Так у всех, и это последствия контузии, Сергей. У всего, что вы мне рассказали, есть медицинское объяснение.

Сергей слушал доктора, и ему очень хотелось верить в то, что он говорит. Всё звучало настолько разумно и так успокаивающе. Контузия, ночные смены, одиночество, конфабуляция. Выспаться, пропить что-нибудь, уволиться со склада и найти нормальную работу, как мама говорит. Может, даже найти девушку. И через месяц он будет смеяться над своей Садовой.

Он посмотрел на стену за спиной врача.

Там висел большой плакат с логотипом «Гармонии»: то самое зелёное деревце в круге. Сергей машинально, для себя, отметил количество листьев. Эту привычку он уже ненавидел.

Пять.

Пока он смотрел, один листок на ветке моргнул, как лампочка, и погас. Его просто не стало. В ухе коротко, по-комариному, зазвенело. Деревце стояло с четырьмя листьями и выглядело так, будто всегда было с четырьмя. Как будто художник так и рисовал.

Сергей моргнул.

Четыре.

У всего есть медицинское объяснение. Кроме листочка, что пропал у него на глазах.

— ...и я бы для начала выписал вам что-нибудь лёгкое для сна, — говорил Аркадий Львович. — Ничего серьёзного. Сергей? Вы меня слушаете?

— Слушаю, — сказал Сергей. — Аркадий Львович, а сколько листьев на вашем логотипе?

Аркадий Львович обернулся к плакату.

— Четыре. Четыре направления клиники: терапия, педиатрия, психология и... — он наморщил лоб, — и ещё что-то там. Администратор должен знать. А что?

— Да ничего, просто спросил.

Аркадий Львович долго смотрел на Сергея, а затем что-то стал записывать в блокнот и даже подчеркнул. Два раза.

Сергей забрал у него рецепт и пообещал, что будет спать. Сказал, что придёт через неделю, и даже руку пожал на прощание.

Уже на выходе он ещё раз посмотрел на вывеску. Деревце с четырьмя листочками и надписью: «Гармония. Семейная медицина. Психологическая помощь».

И вывеска туда же.

Он скомкал рецепт и сунул его в карман.

***

Когда Сергей уже подходил к набережной, на него из-за угла вывернул мужик в жёлтой куртке.

— Да, мам. Да, уже подхожу. Нет, хлеб не забыл.

Уже третий раз. Всё та же интонация, то же раздражение на слове «хлеб» и тот же ровный шаг. Он прошёл мимо Сергея, не глядя на него, так близко, что Сергей мог бы почувствовать его запах. Но запаха не было. Вообще никакого, ни табака, ни пота, ни даже одежды. Это был человек, от которого абсолютно ничем не пахло.

На этот раз Сергей решил не стоять на месте. Он развернулся и пошёл следом.

Мужик шёл по тротуару, не оглядываясь, и свернул в арку между двумя домами. Сергей прибавил шагу и почти влетел в арку следом, секунды через три, не больше.

За аркой был маленький глухой двор-колодец. Четыре стены, мусорные баки, чья-то «девятка» без колёс на кирпичах и детская площадка с одной качелей. Ни подъездов, ни проходов, ни пожарной лестницы. Одна арка, та, через которую он вошёл.

Двор был пуст.

Качеля слегка покачивалась, хотя ветра не было.

Сергей стоял посреди двора и медленно поворачивался вокруг себя. Баки, «девятка», стены, окна. Ни души.

— Ну и где ты?

Двор не ответил. Качеля качнулась ещё раз и остановилась.

Сергей вышел из арки на набережную, сел на лавку и долго сидел, глядя на реку и чувствуя, как у него мелко трясутся руки. Там, в командировке, руки у него не тряслись ни разу. Даже когда рвануло. А тут из-за мужика без хлеба трясутся.

Очень сильно хотелось курить, хотя курить он бросил лет пять назад. Хотелось позвонить Вите. Хотелось, чтобы кто-нибудь пришёл и сказал: «Серёг, это розыгрыш, скрытая камера, вон оператор стоит за кустами».

Никто не пришёл.

Он поднял голову и посмотрел на небо.

Небо было летнее, синее, с редкими облаками. Самое обычное небо. Сергей смотрел на него, чтобы успокоиться, и минуты через две до него дошло, что облака какие-то... одинаковые. Вот это облако, похожее на кролика с одним ухом. И вон там, левее, ещё одно такое же. И ещё одно, над мостом. Три одинаковых одноухих кролика, повёрнутых в одну сторону, на одинаковом расстоянии друг от друга, как узор на дешёвых обоях.

А потом небо над мостом пошло квадратами.

Сначала один, затем другой, как будто открыл картинку в интернете, а он тянет плохо. Квадраты были чуть темнее или чуть светлее соседних, с чёткими краями, и медленно, один за другим, «догружались» до нормальной синевы. Сперва кусок неба. Потом ещё один. А затем уже целая полоса.

В ухе зазвенело, теперь уже не коротко, а тонко и долго, на одной ноте.

Сергей вскочил и достал телефон. Навёл камеру на мост. На экране было обычное синее небо. Он опустил телефон и увидел квадраты. Поднял и увидел синеву.

— Да ладно. Да вашу ж мать...

Рядом на лавке сидела бабушка с внуком, они ели мороженое и смотрели на реку. Мимо ходили люди. Кто-то фотографировал мост. Кто-то смеялся. На квадраты в небе всем было абсолютно наплевать, никто даже внимания на них не обращал, будто это нормально.

Может, это и правда контузия? Может, прав Аркадий Львович, и мозг, который уронили, теперь открывает не те файлы? Сергей посмотрел на небо ещё раз. Квадраты догружались.

Нет. Такого файла у него в голове точно не было.

***

Он пошёл на остановку, не разбирая дороги. Надо было домой. Лечь, закрыть глаза и проспаться, как советовал Аркадий Львович. Может, он всё-таки прав. Может, всё это недосып, конфабуляция и ночные смены.

На остановке было человек пять. Бабка с сумкой-тележкой, двое студентов, женщина в деловом костюме, что ругалась с кем-то по телефону, и мальчишка лет шести с воздушным шариком. Мальчишка стоял рядом с женщиной в костюме и держал её за край пиджака.

Сергей встал у края остановки и снова, сам того не желая, посмотрел на небо. Квадраты расползлись уже на полнеба.

— Тебе не стоит это видеть.

Голос был мужской. Низкий, спокойный, взрослый. Он раздался совсем рядом, на уровне пояса.

Сергей опустил глаза.

Мальчишка с шариком смотрел прямо на него. Смотрел снизу вверх, не мигая, серьёзно и спокойно, не так, как смотрят шестилетние дети. Глаза у него были обычные, карие, детские. Только взгляд был какой-то... чужой.

Одну секунду.

Потом мальчишка моргнул и отвернулся, дёрнул женщину за пиджак и заныл тонким детским голоском:

— Ма-ам, ну купи мороженое. Ну ма-ам.

— Отстань, — сказала женщина в телефон, глядя на ребёнка.

Сергей стоял и смотрел на мальчишку. Сердце колотилось так, что отдавало в ушах.

Никто на остановке ничего не заметил. Студенты смеялись над чем-то в телефоне. Бабка поправляла тележку. Подошёл автобус, и женщина в костюме потащила мальчишку в двери, а тот даже ни разу не обернулся.

Шарик у него был красный.

Сергей в автобус не сел. И домой он пошёл пешком.

***

Дома он так и не лёг. Сидел на кухне, пил чай, смотрел в окно на небо, что к вечеру снова стало нормальным, и думал.

«Тебе не стоит это видеть».

Не «ты сошёл с ума». Не «тебе показалось». И даже не «это контузия». А «тебе не стоит». Значит, есть что видеть. Значит, кто-то знает, что он видит. И этот кто-то не хочет, чтобы он смотрел.

Или предупреждает.

В семь он собрался на смену. Надел куртку, сунул в карман тетрадь и пошёл пешком, как всегда. Уже на окраине он позвонил маме.

— Серёжа! Ну что, сходил к врачу?

— Сходил, мам.

— И что? Что сказал врач?

— Сказал, что это контузия и я не высыпаюсь. Выписал таблетки для сна.

— Ну вот! — В мамином голосе было такое облегчение, что Сергею стало стыдно. — Я же говорила. Работа эта твоя ночная, будь она неладна. Ты таблетки-то купил?

— Куплю, мам.

— Купи обязательно. И приезжай в среду, я котлет наделаю. Тебе ж в тот раз понравилось.

— Понравилось, мам.

Он шёл по обочине трассы. Справа тянулись гаражи и пустыри, слева поле, над которым гудели провода. Впереди, метрах в трёхстах, уже виднелись ангары «ЛогистТорга» и прожектор над воротами. Солнце садилось, небо над полем было розовое, чистое, без квадратов.

— Мам.

— Что?

— Я тебя люблю.

Мама замолчала. Сергей понял, что не говорил ей этого, наверное, с детского сада. Даже когда вернулся. Даже тогда не сказал.

— Серёжа, — осторожно сказала мама. — Ты чего это? Ты точно в порядке?

— В порядке, мам. Просто...

Он не договорил, потому что посмотрел вперёд.

Трасса кончалась.

Не поворачивала, не упиралась в шлагбаум или в поле, а просто кончалась. Асфальт шёл ровной серой лентой мимо ворот «ЛогистТорга», прожектора и последнего столба с проводами, а метров через сто просто обрывался. Ровно, как отрезали. А за краем не было ничего. Ни поля, ни леса, ни неба. Не темнота и не туман, а просто ничего. Пустое, серое, плоское, как незагруженная страница. Провода со столба уходили туда и обрывались в воздухе.

Звон в ухе встал стеной. Такой громкий, какого не было даже тогда, пять лет назад.

Он ездил по этой трассе сто раз. Дальше, за складом, был посёлок Луговой, заправка и поворот на область. Он точно это помнил.

— Серёжа? Серёжа, ты тут?

— Мам, — сказал он хрипло. — Мам, я тебе перезвоню.

— Серёжа, что случилось?

— Я перезвоню.

И нажал отбой.

Руки тряслись. Он включил камеру и навёл её на край дороги.

На экране была дорога. Серый асфальт, столбы, провода. И край. Ровный, отрезанный край, а за ним серая пустота.

Камера это видела.

Не как с небом, где на экране была ровная синева. В этот раз камера видела то же, что и он.

— Есть, — прошептал Сергей. — Есть!

Он нажал «запись» и пошёл вперёд по обочине, чтобы снять край крупно, с подробностями, так, чтобы ни одна баба Валя, ни один Витя и ни один Аркадий Львович не смогли сказать, что там написано что-то другое. Или что это контузия. Дорога шла под уклон, обочина стала узкой, и он вышел прямо на проезжую часть, на разделительную полосу, чтобы край попал в кадр целиком.

Вот оно. Сергей продолжал съёмку, на экране была серая пустота и идеально ровно отрезанный асфальт. Провода, что обрывались прямо в воздухе и уходили в никуда. Это были настоящие доказательства, от которых уже точно никто не сможет отмахнуться.

Сзади раздался длинный, низкий и рвущий уши гудок.

Сергей резко обернулся. И увидел, как прямо на него, слепя фарами, неслась фура. Огромная, белая и с синей надписью на весь борт: «ЛогистТорг». Эта фура привозила товар на склад каждый день ровно в восемь, и Сергей должен был её пропустить в ворота.

Сергей видел кабину и знакомое лицо водителя за стеклом. Вот только лицо было белым, с неестественно широко открытым ртом и пустыми глазами. Он слышал визг тормозов, что звучал тягуче и очень медленно, будто кто-то и его не смог прогрузить.

Тело среагировало раньше головы. Как его научили там, где от этого зависело, вернёшься ты или нет. Ноги толкнули его в сторону, плечо пошло вниз, а руки вперёд, чтобы уйти перекатом на обочину.

Он опоздал всего на полсекунды.

Последняя мысль, что посетила Сергея была даже не о маме и не о пустоте за краем дороги, это была та самая упрямая мысль из детства, что преследовала его всю жизнь:

«Я же говорил».

А затем пустота.

Глава 4. Добро пожаловать в реальность.

Сначала Сергей почувствовал холод. Вязкий, липкий, он обволакивал со всех сторон сразу, будто Сергея целиком закатали в таз и поставили на балкон.

«Похоже, из меня холодец сделали», — промелькнула мысль.

Но тут пришло понимание, что он не может пошевелиться. Совсем. Ни рука, ни нога, ни даже веки не слушались. Во рту стоял какой-то странный резиновый привкус, и очень сильно хотелось кашлять, но кашлять тоже не получалось.

И тут промелькнула уже совсем другая мысль: «Морг». Накатил такой ужас, что Сергей, будь у него такая возможность, заорал бы на весь морг.

Но следом пришла третья, поспокойнее. Его же сбила фура. Значит, он в реанимации. А пошевелиться не может, потому что лежит в коме. Эта мысль нравилась ему куда больше. Кома — это хорошо. Про кому сериалы снимают, и там все всегда из неё выходят, а потом ещё и на медсестре женятся.

Где-то рядом раздалось громкое шипение, и та самая холодная жижа, что обволакивала Сергея, начала уходить вниз. Сперва она открыла лицо, потом грудь и руки. Кожу начало щипать, как после мороза.

Потом Сергей почувствовал, как у него изо рта тянут трубку. Очень длинную. Тянули её медленно и мерзко, как на гастроскопии, только трубка тут была раза в два толще и из резины. Казалось, ей не будет конца, и сейчас вместе с ней из него вытянут и желудок, и всё, что к нему прилагается.

Сергей закашлялся, и его стошнило чем-то горьким и прозрачным. Он разлепил глаза, и они тут же заслезились, потому что в них ударил яркий белый свет.

Откуда-то сверху раздался хриплый мужской голос:

— Ну, с добрым утром, покойничек.

***

Первым, кого увидел Сергей, оказался пожилой мужик с мешками под глазами и седой щетиной. На голове у него была синяя хирургическая шапочка. Смотрел он на Сергея абсолютно без жалости, по-профессиональному. Как механик смотрит на новенькую БМВ, что «вообще не ломается», а её уже третий раз за месяц притащили на эвакуаторе.

— Я Гаврилыч. Моргни, если слышишь.

Сергей моргнул.

— Отлично. Говорить можешь даже не пытаться. После трубки горло как наждак, ощущения будут не из приятных.

Сергей, конечно же, попробовал. Хотел спросить «где я», но вышло только мычание, а горло резануло так, будто он проглотил лезвие от бритвы.

— Гы-ы, — сказал Сергей и поморщился.

Гаврилыч усмехнулся.

— Ну я же говорил... Руками, кстати, тоже махать не пытайся, один хрен ничего не выйдет.

Улыбка у него на лице стала подозрительно широкой.

Сергей упрямо попробовал. Рука дёрнулась, взлетела по какой-то своей, никому не понятной траектории и заехала ему же в глаз.

Гаврилыч заржал.

— Всегда работает.

Сергей хотел сказать ему всё, что думает, но вышло опять «гы-ы».

Он попытался оглядеться, но смог сделать это одними лишь глазами. Голова не слушалась. Лежал он в длинной и узкой «ванне», что больше походила на гроб. Прозрачная крышка была откинута вбок, а от Сергея куда-то в сторону, куда взгляд не доставал, отходили трубки и провода.

Где-то внизу булькал сток, всасывая остатки жижи. Пахло больницей: таблетками и какой-то химией. А ещё почему-то грозой, как пахнет воздух после молнии. Отовсюду шёл низкий ровный гул, будто стоишь в метро у самого тоннеля.

Голова сама собой завалилась набок, и Сергей увидел, что справа от него стоит такая же капсула. Закрытая. Внутри лежал бледный и худой человек с трубкой во рту. А за ней стояла ещё одна, точно такая же. И ещё. Там был целый ряд, что уходил так далеко, что лампы под потолком сливались в одну длинную полосу. Сотни капсул. А может, и тысячи.

«Вот теперь точно морг», — подумал Сергей.

***

Гаврилыч подкатил какую-то хрень. Больше всего она была похожа на результат неудачного скрещивания робота-пылесоса с медицинским штативом. Хрень была на колёсах, с неё свисали ремни, а из спинки этого гениального изобретения торчали суставчатые штанги.

— Мышц у тебя, считай, совсем нет. Ты сейчас даже ложку удержать не сможешь. Три года в капсуле пролежал, это тебе не на диване валяться.

«Какие нафиг три года? — подумал Сергей. — Ничерта не понимаю».

Сверху опустились две мягкие механические лапы и подхватили его под мышки и под колени.

И тут тело среагировало само. Где-то внутри рявкнуло «захват!», мышцы попытались сгруппироваться, а локоть дёрнулся назад, чтобы ударить.

Точнее, мышцы только подумали, что попытались. Локоть сдвинулся сантиметра на два, и на этом весь бой закончился.

Лапы легко переложили его в кресло. Как родители перекладывают ребёнка, что уснул у них в кровати: бережно и не спрашивая. Ремни сами защёлкнулись на запястьях и лодыжках.

Сергей подумал, что, может, ему всё это просто чудится. А на самом деле он лежит в дурке, куда его после мозгоправа всё-таки упекли. И ремни эти самые обычные фиксаторы, чтоб не сбежал.

— Не волнуйся, ремни не для того, чтоб ты не сбежал.

Сергей покосился на Гаврилыча. Он что, ещё и мысли читать умеет?

— Руки с ногами у тебя первые дни будут как варёные макароны. Это чтоб ты не свалился. — Гаврилыч накинул на него что-то вроде халата из тонкой серебристой ткани. — А локтем ты хорошо дёрнул. Значит, рефлексы есть. Ну, поехали до медпункта.

Пока Гаврилыч катил его по проходу, Сергей рассматривал капсулы. В них лежали мужчины и женщины, старики и дети. На повороте он увидел девочку лет десяти. Её тёмные волосы плавали в жиже и были похожи на водоросли. В соседней капсуле лежал толстяк с татуировкой на плече, а рядом женщина, что чему-то улыбалась во сне.

Над каждой капсулой горел маленький огонёк. Над какими-то зелёный, а над другими жёлтый.

Сергей скосил глаза на Гаврилыча, и тот ответил на незаданный вопрос:

— Жёлтые — это те, кто беспокойно спит. Может, просто сны плохие. А может, начинают что-то замечать. За такими глаз да глаз.

***

Медпункт, по классике жанра, оказался белым и хорошо освещённым помещением. В нём стояла куча каких-то аппаратов, каких Сергей даже в сериалах про больницу не видел. Посередине стоял стол, заваленный планшетами, а справа продавленная старая кушетка, что, похоже, пережила уже не одну сотню таких, как Сергей.

Над кушеткой висела выцветшая фотография берёзовой рощи. Края у неё были загнуты.

Гаврилыч взял со стола термос, сел на кушетку и налил что-то в металлическую кружку.

— Тебе не предлагаю. Тебе сейчас даже воду нельзя.

— Где я? — хрипло выдавил из себя Сергей и мысленно сжался от боли.

— На «Милосердии». — Сказал это Гаврилыч буднично, будто о погоде. — Это корабль-матка. Везёт беженцев с Тейи к ближайшим уцелевшим вратам. Ты один из этих самых беженцев. Всё это время спал в капсуле. И вот... проснулся.

Сергей ждал, что Гаврилыч сейчас рассмеётся и скажет, что это розыгрыш. Но шли секунды, а Гаврилыч всё так же сидел и потягивал что-то из кружки.

И тут Сергей обратил внимание на ещё одну деталь. Губы Гаврилыча. Не сказать, чтобы они ему понравились. Просто они не совпадали с тем, что Гаврилыч говорил. Говорил он по-русски, и Сергей понимал каждое слово, но губы двигались невпопад и складывали какие-то совсем другие звуки. Как плохой дубляж в старом фильме.

Как у Петровича. Только наоборот.

По спине пробежал холодок, и Сергею стало намного холоднее, чем в капсуле.

— Губы, — прошептал он. — У вас губы не совпадают.

— А-а-а, забыл сказать. — Гаврилыч отхлебнул. — Это имплант. Его капсула всем вшивает, прямо в голову. Я говорю на общеимперском, а ты слышишь на том, к какому сам привык. Через пару недель мозг привыкнет и перестанешь замечать.

Потом он что-то сказал, очень выразительно и от всей души. Губы сложились во что-то короткое и явно нецензурное.

— Ёлки-палки, — услышал Сергей.

— Видал? Имплант мат не любит. Так что, если хочешь понимать, как люди на самом деле разговаривают, то учи язык.

Сказал он это так, как будто открыл Сергею непреложную истину, что должна перевернуть всю известную науку.

Сергей хрипло рассмеялся. Он и сам не понял, с чего. То ли от бредовости происходящего, то ли от безысходности. Смеяться было больно, в груди кололо, но остановиться он не мог.

Гаврилыч лишь вздохнул.

— Во. Раз ржёшь, значит, жить будешь.

***

— Это же всё розыгрыш, да? — прохрипел Сергей, когда отдышался. — Где-то тут стоит скрытая камера, и нас снимают. Или я просто лежу в коме, и меня глючит.

Гаврилыч лишь вздохнул.

— Так все говорят... — Он отхлебнул. — Один мужик три дня требовал адвоката. А другой вообще решил, что в рай попал. Ты бы видел его лицо. Его напарница моя из капсулы доставала, а она у меня женщина видная. Он её увидел и заулыбался. А потом меня увидел и расстроился. Сказал, что теперь это не очень-то на рай похоже.

По нему было видно, что он рассказывал это уже раз сто.

— А на самом деле?

— А на самом деле, парень, твой город, работа и даже друзья — это всё симуляция. Её включают спящим, чтобы мозги не сгнили, пока тело в капсуле лежит. Всю жизнь загружают в голову за раз, как файл. От самого рождения. А по-настоящему ты там прожил года три. Сколько летим, столько и прожил.

— А как же детство? Армия? Мама? Хочешь сказать, этих людей вообще не существует?

— Это называется легенда. Её дают, чтобы было за что держаться.

— Но я же прекрасно помню, как Барсика из подвала притащил. Как он меня укусил...

Сказал это Сергей уже не так уверенно.

— Молодец, что помнишь. А я помню свою дачу в Подмосковье. Шесть соток. Как я там каждое лето жил и малину ел. Вот только не было у меня никогда ни дачи, ни Подмосковья.

Сергей сидел и пытался уложить всё это в голове. Голова сопротивлялась.

Гаврилыч налил себе ещё.

— Ты там всякую чертовщину замечал? Люди не то говорили, вещи менялись? Так и бывает. Сначала замечаешь мелочи, потом всё больше и больше. А в какой-то момент система видит, что ты уже не спишь, а только делаешь вид. И мягко тебя вытаскивает. Через смерть.

— Мягко?! Меня фурой сбило!

— Фурой? Солидно, — уважительно сказал Гаврилыч. — А у меня был лифт. Я в нём полтора часа просидел, как дурак, застрял между этажами. И всё лишь для того, чтобы потом трос оборвался и я с пятого этажа ухнул.

Сергей закрыл глаза.

Выходит, край дороги и пустота за ним были не концом света. Это просто программа закрывала дверь. А он, как дурак, стоял в проёме и снимал её на телефон. «Железобетонное доказательство», от которого никто не отмахнётся...

Телефона больше не было. Как и самого Сергея. Там.

***

Гаврилыч поставил кружку, взял со стола планшет и что-то в нём полистал. Лицо у него стало кислое, как у человека, что читает квитанцию за свет.

— Так, а вот тут у тебя интересно. Ты у нас, парень, не простой спящий. Ты ремонтный.

— Какой?

— Ремонтный. Тебя в капсулу не спать клали, а чинить. — Гаврилыч постучал пальцем по экрану. — Тут написано: черепно-мозговая, тяжёлая. Поступил с Тейи в последней волне. Капсулу тебе поставили на восстановление, на пять лет. А ты через три вылез.

— Раньше срока?

— Раньше. То же самое, что телефон забрать из ремонта, пока мастер на обед отошёл. Вроде включается, а что там внутри не докрутили, никто не знает.

Сергей хотел потрогать голову и вспомнил, что руки не слушаются. Точнее, слушаются, но по-своему, а в глаз себе ещё раз заехать не хотелось.

— Погоди-ка. — Гаврилыч прищурился на него поверх планшета. — А в легенде у тебя что с головой было? Травма какая-нибудь?

— Контузия. Я служил. Рвануло рядом и зацепило.

— Во! Как я и думал. Система не дура. Она легенду под настоящую травму подгоняет. Если голова у тебя по-настоящему битая и оно там, внутри, вылезает, и это надо ж на что-то списывать. Вот тебе контузию и нарисовали. Чтобы и ты сам, и доктора всё на неё валили.

Сергей вспомнил Аркадия Львовича с его «у всего есть медицинское объяснение». Вспомнил маму с её «это голова, да? Опять?». Вспомнил Витю, что пять лет кивал на «оттуда».

Пять лет. Которых никогда не было.

— То есть я не воевал.

— В легенде воевал. А по-настоящему кто ж тебя знает. На Тейе в конце все воевали. Там уже никто не спрашивал.

***

— Гаврилыч. А мама?

Гаврилыч долго молчал. Так долго, что Сергей повернул к нему глаза.

— Мама... Это самый поганый вопрос, парень. Его все задают. И я каждый раз не знаю, что ответить.

— Скажите как есть.

— Как есть? — Гаврилыч потёр лицо ладонью. — Почти все, кто был у тебя в легенде, — программа. Мама, папа, соседи, друзья. Их нарисовали вместе с твоим детством, чтоб тебе было не одиноко. Их нет. Они не спят в соседней капсуле и не ждут тебя. Их просто... нет.

Сергей смотрел на него и не мог вдохнуть.

Мама. Котлеты. «Руки мыть, я сказала». Мама, что застёгивала ему куртку, как в пять лет. Мама, которой он в первый раз с детского сада сказал «я тебя люблю», а потом бросил трубку, чтобы снять дорогу на телефон.

Программа.

— Почти все. Почти. Понимаешь? В симуляции все спящие живут вместе. Твой сосед по лестнице может лежать через три капсулы от тебя. Бывает, что человек из легенды на самом деле существует. Редко, но бывает. Я сам видел, как двое проснулись и друг друга узнали. Один у другого начальником был. Ох и разговор у них тогда был...

— А мама?

— А про маму я не знаю. Правда не знаю. У меня нет доступа к базе, и кто там программа, а кто реальный человек, мне не видно. И отличить никак нельзя, так что скорее всего... ну, ты понял. Но это не точно.

Сергей перевёл взгляд на стену и смотрел на уже выцветшую берёзовую рощу.

Он хотел заплакать. Не вышло. Даже слёз не было. Наверное, эта чёртова капсула и их из него вытянула. Было хреновое ощущение, что он потерял что-то очень важное. А оно, может быть, даже никогда и не существовало.

Гаврилыч ничего не говорил. Сидел, пил из кружки и смотрел в пол. И Сергей был ему за это благодарен.

***

Через час Гаврилыч решил, что пора его кормить.

Кормёжка оказалась мутной бежевой жижей в пластиковом стакане с носиком, как у детской поилки. Гаврилыч держал стакан, а Сергей тянул через носик. Руку поднимать он больше не рисковал.

— Что это такое?

— Питательная смесь номер три. Для проснувшихся. Там всё, что нужно: белки, жиры, витамины разные. Желудок у тебя три года не работал, так что пока могу предложить лишь это.

— А почему на вкус похоже на пельмени, что сварили в аккумуляторе?

— Ну, извиняй. Ресторан у нас по пятницам.

И тут перед глазами Сергея что-то мигнуло.

И прямо в воздухе, чуть ниже лица Гаврилыча, повисли белые буквы. Сергей поводил взглядом: куда взгляд, туда и они. Ровные и аккуратные, как будто кто-то приклеил к реальности субтитры.

«Нейроинтерфейс ИН-4 активирован. Добро пожаловать!»

Сергей поморгал. Буквы не исчезали, а сменились другими.

«Язык интерфейса: русский (архивный). Для продолжения примите пользовательское соглашение (страница 1 из 318)».

— Гаврилыч, — осторожно сказал Сергей. — Я схожу с ума. У меня буквы перед глазами.

— А-а-а. Так это тот самый имплант, про который я тебе рассказывал. Он не только переводчик, там всё есть: связь, карта корабля, документы, новости. Похоже смартфон, только в бошку вшитый. Выключить его, кстати, нельзя и выкинуть тоже. Принимай соглашение, выбора один чёрт не дают.

— Может, прочитать стоит?

— Триста страниц? Ты там, в своём Мухоморске, много соглашений прочитал?

Сергей немного подумал и признался себе честно. Ни одного.

— Принимаю.

«Спасибо! Ваше согласие очень важно для нас».

«Рекомендуем: питательная смесь № 3. Вкус, который помнит ваше тело!»

Сергей посмотрел на стакан с бежевой жижей. Потом на буквы.

— Оно мне рекламу показывает.

— Ага. Привыкай. Там ещё новости раз в час приходят. Их тоже никто не читает.

Буквы снова мигнули. Но на этот раз как-то неправильно. Дёрнулись, как изображение на экране, по которому прошла помеха. Это движение Сергей знал. Точно так же дёргались буквы на табличке с Садовой.

И в левом ухе, тонко и противно, зазвенело.

«Сканирование резонанса...»

«Круг: ошибка».

«Повторное сканирование...»

«Круг: ошибка».

Звон стих. Буквы исчезли.

— Гаврилыч. — Голос у Сергея сел. — А что такое «круг»?

Гаврилыч опустил стакан.

— А тебе откуда про круг известно?

— Имплант написал. «Круг: ошибка». Два раза.

Гаврилыч долго на него смотрел. Потом взял планшет, потыкал в экран, нахмурился и потыкал ещё раз.

— У меня тут тоже прочерк стоит. Ну, то есть не прочерк. А хрень какая-то вместо цифры.

Губы у него сложились во что-то длинное и витиеватое, а Сергей услышал «ну ёшкин кот».

— Это не ко мне, парень. Это к умникам. Круг у военных меряют, мне не докладывают. Я фельдшер.

— А звон в ухе? У меня левое ухо звенит. В легенде звенело. И сейчас.

— Ухо?

Гаврилыч наклонился, посветил ему в ухо фонариком и хмыкнул.

— Ухо как ухо. Целое. — Он выпрямился и, помолчав, добавил: — Я ж говорю. Из ремонта раньше времени вылез.

***

Позже, когда Сергею, наконец, разрешили выпить воды, всего три глотка, не больше, Гаврилыч подкатил его кресло к стене в углу медпункта.

— Глянь на себя. Лучше уж сразу.

Стена оказалась не стеной вовсе, а чем-то вроде тёмного зеркала. Гаврилыч провёл по ней рукой, и она посветлела.

Из зеркала на Сергея смотрел незнакомый человек.

Он был похож. Те же черты лица. Только волос не было совсем, череп был гладкий, как коленка, и над левым ухом его пересекал длинный, уже побелевший шрам. Лицо серое, с впалыми щеками и тёмными кругами под глазами, как у тяжелобольного. Шея тонкая, как у подростка. Плечи острые, ключицы торчат. Руки на подлокотниках длинные и худые, одни кости, обтянутые кожей.

Похоже, что рост был тот же. Только похож он был на человека, который к бабушке в деревню не ездил никогда.

«Лучше вменяемый алкаш, чем дурка», — вспомнил Сергей. Сейчас он бы и на алкаша согласился.

— Это... я?

— Ты. Не пугайся. Мышцы нарастут. Через месяц будешь на человека похож, через три — на себя прежнего. Кормить будем, гонять будем. Ты молодой, быстро восстановишься. Волосы тоже отрастут, это тебя под ремонт брили.

Сергей смотрел на шрам над ухом. Над левым. Над тем самым, в котором звенело.

Потом он опустил взгляд на свою руку, лежащую на подлокотнике.

Между большим и указательным пальцем белел шрам. Старый. Две точки и тонкая полоска.

Он смотрел на него, и в груди у него что-то медленно переворачивалось.

— Гаврилыч. А это откуда?

Гаврилыч наклонился и посмотрел.

— Шрам как шрам. Старый, давно заживший. С Тейи, наверное. До погрузки. А что?

— Ничего.

Барсика не было. Барсик был программой, придуманным котом из придуманного подвала. А шрам от его зубов был. Здесь, в реальности, на настоящей руке.

И откуда он взялся, Сергей не имел ни малейшего понятия.

«О забор», — сказала бы мама. Та, которой, скорее всего, не было.

***

Перед тем как его отвезти в палату, Гаврилыч остановил кресло у круглого окна в коридоре.

— Иллюминатор. Ну, почти. Экран, но показывает честно. Смотри, раз уж проснулся.

Сергей посмотрел.

За стеклом была чернота. Не такая, как на ночном небе, а настоящая, густая и бездонная. И звёзды. Столько звёзд Сергей не видел за всю свою жизнь, яркие, колючие и не мигающие.

А среди звёзд горели огни.

Он не сразу понял, что смотрит на корабли. Получалось различить лишь штук десять, так что, скорее всего, их было много. Просто одни находились совсем далеко, как светящиеся точки. Другие были ближе, и у них можно было разглядеть форму: длинные, угловатые, с рядами огоньков вдоль бортов. Один, совсем рядом, был похож на огромный серый кирпич размером, наверное, с весь Заречный.

— Конвой. Всё, что уцелело от Тейи. Идём к вратам. А вон те, мелкие, остроносые, это охрана. Военные. Чтоб нас по дороге не сожрали.

— Кто?

— Узнаешь.

По тому, как Гаврилыч это сказал, Сергей понял, что знать ему этого, наверное, не очень-то и хочется.

Сергей смотрел на корабли, а может, это были звёзды. Он вглядывался в эту бесконечную черноту и чувствовал себя очень маленьким. Как таракан на стене.

«Я же говорил», — подумал он. Но в этот раз от этой мысли стало только хуже.

***

Небо горело.

Это был не закат. Небо было оранжевым и рваным, с чёрными полосами дыма. Его рассекали огненные росчерки, как будто кто-то чиркал по нему спичкой. Эти росчерки падали куда-то за дома, и от каждого удара земля вздрагивала.

Кругом бегали люди. Кто-то кричал. Выла сирена, длинно, на одной ноте, и от неё закладывало уши.

Он стоял посреди улицы и не мог сдвинуться с места. Ему страшно настолько, что онемели ноги.

И кто-то его зовёт. Женский голос, срывающийся, близкий, откуда-то из дыма:

— Серёжа! Серёжа, сюда!

Он оборачивается на голос...

***

— ...жа. Эй! Серёжа!

Сергей дёрнулся в кресле. Он увидел перед собой встревоженное лицо Гаврилыча.

— Ты чего? Вырубился, что ли? Глаза открыты, а сам не здесь.

Сергей молчал. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас порвёт ремни. В носу ещё стоял запах гари. А в левом ухе звенело, затихая.

Женский голос. «Серёжа, сюда!»

Он знал этот голос. Точно знал. Но никак не мог вспомнить, чей он.

— Гаврилыч, — хрипло сказал он. — Тейя. Там небо горело?

Гаврилыч очень медленно выпрямился. Его лицо как-то сразу постарело и осунулось.

— Горело. И ещё как. — И, помолчав, добавил: — Начинает, значит, память возвращаться. Ну, добро пожаловать в реальность, парень.

Глава 5. Инструктаж.

Напарница Гаврилыча появилась на третий день.

Сначала в коридоре послышались шаги. Тяжёлые, уверенные, от которых на столе у Гаврилыча звякнула ложка в кружке. Потом дверь медпункта отъехала в сторону, и проём целиком, от косяка до косяка, заняла она.

Женщина была крупная. Не толстая, а именно крупная, как шкаф, который зачем-то сделали ещё и с плечами. Лет пятидесяти, с короткой седой стрижкой, красными руками и голосом, от которого, наверное, на Тейе падали вражеские корабли.

— Это, что ли, твой ремонтный? — спросила она у Гаврилыча, кивнув на Сергея.

— Он самый. Знакомься, парень. Это Люба.

«Женщина видная», — вспомнил Сергей. Ну, видно её было издалека, тут Гаврилыч не соврал.

— Здрасьте.

— Здрасьте-мордасьте. — Люба оглядела его с головы до ног, как мясник оглядывает тушу. — Длинный. Тощий. Лысый. Гаврилыч, ты его кормишь вообще?

— Кормлю.

— Чем? Своими байками? — Она подошла к креслу, взяла Сергея за подбородок жёсткими пальцами и повертела его голову туда-сюда. — Ничего, откормим. И не таких на ноги ставили. Я, парень, в легенде тридцать лет в травматологии отпахала. Коня на скаку не останавливала, врать не буду. Но мужика с переломом таза до туалета дотаскивала. Так что ты у меня пойдёшь. Никуда не денешься.

И Сергей почему-то сразу поверил, что никуда не денется.

***

Следующие дни Сергей запомнил хорошо, но предпочёл бы забыть.

Люба взялась за него всерьёз. Она гоняла его с утра до вечера, будто готовила к выступлению на Олимпиаде. Утром — смесь номер три, после чего его сразу засовывали в экзоскелет. Сергей учился заново ходить, шаг за шагом. Он ходил по бесконечному коридору вдоль капсул. Экзоскелет гулко жужжал, а суставы щёлкали на всё помещение. Люба командовала, идя за Сергеем, и от её голоса жёлтые огоньки над капсулами мигали тревожнее.

— Колено! Колено держи! Ты не по пляжу гуляешь!

— Я стараюсь.

— Старается он. Я вон тоже в легенде похудеть старалась.

Потом снова смесь. Потом упражнения с мячиком для рук. Потом сон. И всё сначала.

На четвёртый день Сергей впервые прошёл весь коридор до поворота. На шестой смог сам держать стакан. На восьмой его отстегнули от экзоскелета и дали трость, железную, с резиновой пяткой, как у пенсионера.

На девятый он впервые пошёл по кораблю сам.

И на девятый же день выяснилось, что корабль «Милосердие» строили люди, которые о двухметровых мужиках даже не подозревали. Потолки в коридорах были нормальные, но прямо под ними тянулись трубы. Толстые и в изоляции, с какими-то вентилями и табличками. И висели они ровно на той высоте, где у нормального человека воздух.

Звякнуло. Точнее, гулко бумкнуло, будто кто-то постучал половником по кастрюле.

Сергей схватился за лоб.

— Ну естественно. И тут туда же.

— Пригибайся, — посоветовала Люба, не оборачиваясь. — У нас один такой уже есть. Толик из машинного отделения, метр девяносто восемь. Год назад проснулся, так до сих пор по коридорам ходит, как утка, на полусогнутых. Привычка.

— И как он?

— Нормально. Пригибается.

Сергей потёр лоб и пошёл дальше, уже пригнувшись. «Люстра на Садовой хотя бы звякала мелодично», — подумал он.

***

Имплант тем временем жил своей жизнью.

Раз в час перед глазами выскакивали новости. Сергей сначала честно пытался их читать, а потом понял, почему этого никто не делает.

«Сводка по конвою: курс стабилен. Происшествий нет».

«Напоминаем: расход воды на "Милосердии" ограничен. Будьте сознательны!»

«Сводка по конвою: курс стабилен. Происшествий нет».

«Рекомендуем: питательная смесь № 3. Теперь в новой упаковке!»

Упаковка у смеси была такая же. Сергей проверил.

Ещё имплант умел показывать карту корабля, часы, расписание процедур и чью-нибудь фамилию, если долго смотреть на человека. На Любу Сергей смотрел долго, из вредности. Имплант подумал и выдал: «Любовь Петровна Кувалдина. Медицинский персонал». И больше ничего.

— Чего уставился? — спросила Любовь Петровна Кувалдина.

— Фамилию вашу читаю.

— Ну и как?

— Красивая.

Люба посмотрела на него с подозрением, но ничего не сказала. А на следующий день дала ему лишнюю порцию смеси. Сергей так и не понял, было это наградой или наказанием.

Сам он больше никаких сбоев не видел. Буквы не дёргались, ухо звенело только к вечеру, и то по чуть-чуть. «Круг» больше не появлялся. Будто имплант сделал вид, что ничего такого не писал, а Сергею всё приснилось.

Сергей не верил. Он за тридцать лет, пусть и выдуманных, хорошо выучил: если что-то сделало вид, что его не было, значит, оно просто затаилось.

***

На пятнадцатый день его отправили на инструктаж.

— Все проснувшиеся ходят, — сказал Гаврилыч. — Обязательно. Там тебе всё объяснят. Ну, почти всё. Официально.

— А вы не можете объяснить?

— Могу. Но у меня выйдет с матом, а имплант его всё равно порежет. Так что иди, слушай.

Инструктаж проходил в небольшом зале с рядами пластиковых стульев. Стулья были рассчитаны на людей нормального роста, так что Сергей сел на крайний, в последнем ряду, и вытянул ноги в проход.

Проснувшихся было человек пятнадцать. Все худые, бледные, заросшие за время полёта, в одинаковых серебристых халатах, и потому похожие друг на друга, как новобранцы в военкомате. Только кто-то с тростью, кто-то ещё в кресле, а кто-то уже бодро ходил своими ногами. Лысым среди них был только Сергей, отчего он чувствовал себя бильярдным шаром в корзине с мочалками.

Рядом с Сергеем сидела бабка. Маленькая, сухая, с такими же маленькими цепкими глазками. Она держала на коленях руки, сложенные замком, и смотрела на всех с таким подозрением, будто её сюда привели продавать пылесосы.

— Сектанты, — сказала она Сергею вполголоса. — Точно тебе говорю. Я про таких по телевизору смотрела. Сначала поят бурдой, потом в голову что-то вставляют, а потом квартиру на себя переписывают.

— У вас квартира есть?

— Была. — Бабка поджала губы. — Двушка. В Самаре. А теперь говорят, что и Самары не было. Вот ты мне скажи, как это Самары не было, если я там пенсию получала?

Сергей не нашёлся, что ей ответить.

Через ряд от них сидел мужик лет сорока, с красным лицом и тяжёлым подбородком. Он громко и возмущённо рассказывал соседу, что у него там, в симуляции, всё только наладилось.

— Я ипотеку закрыл! Понимаешь? Двенадцать лет платил. Двенадцать! Последний платёж внёс, иду из банка, счастливый, как дурак. И тут на меня кирпич с крыши. И всё. Вот и скажи мне, это нормально?

— Ну, зато ипотеки больше нет, — сказал сосед.

— Так и квартиры нет!

А в первом ряду, прямо перед трибуной, подпрыгивал на стуле парень лет двадцати. Худой, лопоухий, с горящими глазами. Он единственный во всём зале выглядел счастливым.

— Это же попаданство! — сказал он вслух, ни к кому особо не обращаясь. — Реальное попаданство! Я про такое сто книг прочитал!

— Чего он? — спросила бабка.

— Радуется.

— Точно сектанты. Уже одного обработали.

***

Ровно в назначенное время дверь открылась, и в зал вошёл военный.

Он был первым военным, которого Сергей увидел в реале. Он был невысокий, плотный, в тёмно-серой форме без единой складки. С коротким аккуратным ёжиком волос, отчего среди заросших проснувшихся выглядел как постриженный газон среди бурьяна. Лицо у него было такое, будто он с утра съел лимон, а потом ещё один, для закрепления.

Имплант услужливо подписал: «Лейтенант Дорн. Флот Империи Солнца. Эскорт конвоя».

Лейтенант Дорн встал за трибуну и обвёл зал взглядом. Сергей служил, пусть и в легенде, и этот взгляд знал. Так смотрят на новый призыв, про который уже заранее всё понятно.

— Меня зовут лейтенант Дорн. Я здесь, потому что так положено. Вы здесь, потому что так положено. Вопросы в конце. А сейчас ролик.

Свет в зале погас, и прямо перед глазами у Сергея развернулась картинка. Имплант, судя по всему, показывал её всем сразу.

Заиграла музыка. Бодрая, торжественная, с трубами и барабанами. Такая бывает в рекламе банков и на открытии олимпиады.

На фоне звёзд проявилось золотое солнце, окружённое кольцом.

— Империя Солнца приветствует вас! — сказал голос за кадром. Голос был мужской, бархатный и счастливый, как у ведущего лотереи. — Поздравляем! Вы проснулись! Теперь вы — полноправный подданный величайшего государства в истории разумных рас!

— Каких ещё рас? — шёпотом спросила бабка.

— Потом расскажут, — прошептал Сергей, хотя и сам понятия не имел.

— Империя Солнца — это сотни миров, которые объединены одной целью! — продолжал голос. В голове одна за другой появлялись планеты, города с башнями, уходящими в облака, и бесконечные ряды кораблей. — Мир и порядок! Процветание для каждого подданного! Мудрое управление! Единство! Защита!

— От кого защита? — спросил мужик с ипотекой.

Голос, будто услышав, стал серьёзнее. Музыка сменилась на тревожную.

— Однако у Империи есть враги. Коалиция — агрессивный союз, что угрожает всему, что нам дорого. Благодаря доблести имперского флота Коалиция будет остановлена. Но это ещё не всё. Главная угроза для всех разумных — Бездна.

На картинке появилась Галактика. Огромная спираль из звёзд, медленно поворачивающаяся в темноте. А в самой её середине сиял свет. Не чёрная дыра, про которую Сергей когда-то смотрел передачи по «Дискавери», а наоборот. Пятно ослепительно-белого света, что ничего не затягивало, а било наружу. Так ярко, что даже глядя на картинку, хотелось зажмуриться.

Сергею на секунду показалось, что этот свет не просто светит, а смотрит. Прямо на него. В левом ухе тонко звякнуло, а через секунду картинка сменилась.

— Около трёх тысяч лет назад в центре нашей Галактики появилась Бездна. Сначала её называли белой дырой, ведь она не поглощает, а излучает. Сегодня Империя поставила энергию Бездны на службу разумным! Благодаря вратам корабли совершают прыжки через Бездну. Прыжок возможен только между вратами, поэтому путь до ближайших врат может занимать годы. Не волнуйтесь! Имперские технологии делают прыжки абсолютно безопасными!

У трибуны лейтенант Дорн тихо хмыкнул.

— Помните! — Голос снова стал бодрым. — Бездна иногда проникает в наш мир. Это называется пробой. Пробои бывают разных категорий и, как правило, неопасны! При обнаружении пробоя сохраняйте спокойствие, не пересекайте границу пробоя, не взаимодействуйте с объектами внутри пробоя и обратитесь в аварийную службу! Империя позаботится о вас!

Музыка взлетела, трубы протрубили что-то победное, и золотое солнце вспыхнуло на весь экран.

— Добро пожаловать домой!

Свет включился. Сергей поморгал.

«Рекомендуем: питательная смесь № 3!» — выдал имплант, видимо, для закрепления эффекта.

***

— Вопросы, — сказал лейтенант Дорн таким тоном, что не сильно хотелось задавать вопросы.

Первым вскочил попаданец.

— А нам систему дадут? Ну, интерфейс? Уровни, характеристики? Навыки там качать?

Лейтенант Дорн посмотрел на него так, как смотрят на таракана, что заговорил.

— Интерфейс у тебя в голове уже есть. Карта и новости. Уровень один — рядовой, когда призовут. Навыки прокачаем на плацу. Следующий.

Попаданец сел, но глаза у него по-прежнему горели. Похоже, он решил, что это такой обучающий квест.

— А обратно можно? — поднялся мужик с ипотекой. — В симуляцию. Я согласен. Я никому не скажу. Пусть меня обратно положат, я там ипотеку закрыл.

— Нельзя. Следующий.

— Почему нельзя?!

— Потому что ты проснулся. Проснувшихся обратно не кладут. Следующий.

Бабка подняла руку, как в школе.

— Квартиру на себя переписывать будете?

— Какую квартиру?

— Двушку мою.

Лейтенант Дорн на секунду закрыл глаза. Сергей его даже немного пожалел.

— Никакой квартиры у вас нет, бабушка. И не было. Следующий.

— Вот! — торжествующе прошептала бабка Сергею. — Уже переписали.

Сергей поднял руку.

Он сам не понял, зачем он это сделал. Просто рука поднялась сама, как ухо у Жульки на шелест пакета.

Он прожил в симуляции тридцать лет, пусть и нарисованных, но всё-таки. И вопросов у него накопилось достаточно. А теперь впервые в жизни можно было задать их не чату с тремя троллями, а человеку, который действительно знает ответы.

— Да. Длинный.

— Кто на самом деле управляет Империей?

Лейтенант Дорн не удивился. Судя по всему, этот вопрос задавали на каждом инструктаже.

— Совет Солнца и Император. Формально. Фактически — центральный искусственный интеллект Империи. Он просчитывает решения, Совет их утверждает.

Сергей открыл рот. И сразу закрыл.

— Это... секрет?

— Это в памятке. Пункт четыре. Можешь прочитать, она у тебя в импланте.

Сергей моргнул. Перед глазами развернулась памятка, и там, в пункте четыре, скучным шрифтом было написано ровно то же самое.

— А симуляция? Её сделали, чтобы нас контролировать?

— Чтобы мозги у вас не сгнили за время полёта. Пункт девять.

— А когда долетим, нас куда? Тоже по памятке?

— На бастион. Там распределят. Годных — в армию. Негодных — на работы. Пункт двенадцать. — Лейтенант Дорн посмотрел на него чуть внимательнее. — Ещё вопросы, длинный? Может, спросишь, прилетали ли пришельцы? Прилетали. Пункт семнадцать. Ты с ними ещё служить будешь.

Сергей сел.

Всю жизнь Сергей искал заговор. В газировке, эмблемах, фильмах, табличках на домах. Собирал доказательства, снимал видео, спорил с троллями и вообще подходил к делу ответственно.

А тут выяснилось, что заговор действительно существует. Огромный. Настоящий. На всю галактику. И всё было написано в памятке. По пунктам. Обычным скучным шрифтом, рядом с инструкцией, что делать при тошноте.

Сергей чувствовал себя пожарным, что припёрся на вызов, а там уже всё давно сгорело, и даже протокол уже составили без него.

— Сектанты, — сказала бабка. — Я ж говорила.

***

После инструктажа всех повели в столовую.

Столовая на «Милосердии» была большая, на несколько сотен человек, с длинными металлическими столами и лавками, прикрученными к полу. Кормили тут уже не смесью номер три, а чем-то похожим на настоящую еду. Сегодня был суп. Мутный, бежевый, с какими-то кубиками, но всё-таки суп, в тарелке, с ложкой.

Сергей сел за стол, пригнувшись под очередной трубой, взял ложку и зачерпнул.

Суп был почти вкусный. После двух недель смеси номер три что угодно было бы вкусным. Даже пельмени, сваренные в аккумуляторе.

Рядом плюхнулся попаданец. Напротив села бабка и тут же принялась нюхать суп, подозревая в нём отраву. Мужик с ипотекой ел молча и мрачно, как человек, у которого отобрали квартиру. Через стол, в углу, Люба с Гаврилычем о чём-то спорили, и Люба, судя по всему, выигрывала.

Сергей зачерпнул во второй раз.

И в левом ухе тонко зазвенело.

Он замер, не донеся ложку до рта. Точно такой же звон, как у таблички на Садовой. Как у листочка в «Гармонии». Только теперь он шёл не от одного места, а будто отовсюду сразу, как гул корабля.

«Ну нет, — подумал Сергей. — Только не тут. Только не сейчас».

Суп в тарелке пошёл рябью.

Сергей не сразу понял, что происходит. А потом увидел, как суп начал подниматься.

Прямо из тарелки вверх. Бежевая струйка вытянулась к потолку и повисла в воздухе. Выглядело так, будто кто-то сверху втягивал суп через невидимую трубку.

Следом один за другим начали подниматься кубики. Медленно, без всякой спешки. Они поднимались, как пузырьки в лимонаде.

Сергей медленно поднял глаза.

По всей столовой, во всех тарелках, суп тёк вверх. Сотни бежевых струек поднимались к потолку и собирались там в огромную дрожащую лужу. Лужа висела над головами вверх ногами и слегка покачивалась, как холодец на тарелке. А по стенам столовой, ровно по периметру, дрожал воздух. Как над асфальтом в жару, только ровной стеной, будто кто-то накрыл столовую невидимым стаканом.

Столовая замолчала.

— Мама, — тихо сказал мужик с ипотекой.

— Сектанты! — завопила бабка.

— Пробой! — заорал кто-то из экипажа. — Пробой! Никому не вставать, суп не трогать!

Попаданец смотрел на потолок с лицом человека, у которого сбылась мечта.

— Это же магия! Реальная магия!

А Сергей смотрел на ложку.

Ложка у него в руке была мокрая, с остатками супа. Самая обычная, металлическая, чуть погнутая. И в этот момент она сказала:

— Ешь давай, остынет.

Сказала маминым голосом. Точь-в-точь. С той же интонацией, с какой мама говорила это, когда он в детстве елозил ложкой по тарелке. Негромко, привычно, чуть устало.

Сергей чуть не выронил ложку.

Он огляделся. Попаданец пялился на потолок. Бабка крестилась, причём, кажется, в обе стороны. Мужик с ипотекой прижимал к груди пустую тарелку, будто это было последнее, что у него осталось. Никто на Сергея не смотрел. И никто, судя по всему, ничего не слышал.

— Ешь давай. Остынет же.

— Он улетел, мам, — шёпотом ответил Сергей. — Суп улетел.

Ложка замолчала. Звон в ухе стал громче, противнее, и перед глазами на секунду мигнули буквы:

«Круг: да».

И тут же исчезли.

«Да что "да"? — подумал Сергей. — Что "да"-то?!»

Имплант не ответил. Имплант уже показывал рекламу.

***

Аварийка приехала через четыре минуты.

Это были два мужика в оранжевых комбинезонах, с чемоданчиками и мотком полосатой ленты. Один пожилой, усатый, с лицом человека, что видел в этой жизни всё и ничему уже не удивляется. Второй молодой и что-то жующий. Они вошли в столовую, посмотрели на висящий под потолком суп и переглянулись.

— Первая категория, — сказал усатый.

— Ага, — сказал молодой и продолжил жевать.

Они без всякой спешки натянули ленту у входа, вдоль той самой дрожащей стены. На ленте было написано: «ПРОБОЙ. КАТЕГОРИЯ 1. НЕ ПЕРЕСЕКАТЬ». Усатый открыл чемоданчик, достал оттуда прибор, похожий на фен с экранчиком, и поводил им в воздухе. Прибор пискнул.

— Ну да. Гравитация. Локально. Ерунда.

— Это ерунда? — не выдержал кто-то из экипажа.

— Это ерунда. Вот на прошлой неделе на «Звёздном пути» в гальюне пробой был. Вот там было не ерунда. Там всё тоже вверх текло. Ты понял, что. Два дня отмывали.

Молодой хмыкнул и кивнул, продолжая жевать.

Усатый пощёлкал на приборе какими-то кнопками. Прибор загудел, и воздух под потолком будто вздохнул.

— Закрывается. Ну-ка, товарищи, отошли от стола.

Никто отойти не успел.

Суп рухнул вниз. Весь сразу, одним большим бежевым шлепком. На столы, на лавки, на головы. На голову мужика с ипотекой. На бабку, что, кажется, именно этого и ждала. На попаданца, который так и сидел с задранным лицом и открытым ртом.

И на Любу. Прямо на её седую стрижку. Много. Кубиками.

В столовой стало очень тихо.

Люба медленно подняла руку и сняла с головы кубик. Посмотрела на него. Потом на аварийщиков.

Губы у неё задвигались. Сергей услышал: «Ёлки-палки, ёлки-палки, ну ёшкин кот, ёлки-палки». Но по лицам аварийщиков было понятно, что имплант очень, очень сильно смягчил.

— Бывает, — сказал усатый и на всякий случай отступил за ленту.

Молодой перестал жевать.

Потом они ещё минут десять ходили по столовой и опрашивали людей. Заполняли какие-то формы в планшете. Спрашивали, не было ли головокружения, тошноты, провалов в памяти. Попаданец рассказывал им про магию, пока молодой не пообещал записать его в «особо впечатлительные».

Дошли и до Сергея.

— Жалобы есть? — спросил усатый, не поднимая глаз от планшета. — Головокружение? Звон в ушах? С предметами никто не разговаривал?

Последний вопрос он спросил тем же скучающим голосом, что и все остальные. Будто спрашивал, сколько времени.

Сергей посмотрел на ложку. Ложка лежала на столе, в луже супа, и молчала.

— А что, бывает?

— Бывает. У особо чувствительных. Если было, скажи. Запишем.

— И что тогда?

— Тогда на бастионе с тобой поговорят. Отдельно.

Сергей помолчал.

— Не было.

Усатый кивнул, поставил в планшете галочку и пошёл дальше. Молодой пошёл следом, снова жуя. Откуда у него бралась жвачка, Сергей так и не понял.

— У меня вилка молчала, — сообщил попаданец аварийщикам вслед. — А должна была говорить?

Ему никто не ответил.

***

Вечером, уже в палате, Сергей лежал на койке и смотрел в потолок. Потолок тут был ровный, без труб. Сергей его за это полюбил.

«Ешь давай, остынет».

Маминым голосом. Той несуществующей мамы...

Он повертел в голове слова усатого. «У особо чувствительных». «На бастионе с тобой поговорят. Отдельно». И «Круг: да». Будто кто-то наконец ответил на вопрос, который Сергей ещё не успел задать.

Раньше он бы всё это записал в тетрадь. Тетради не было. Телефона не было. Папки «ДОКАЗАТЕЛЬСТВА» тоже не было. Были только голова, что недочинили, и ухо, что звенело.

Он открыл памятку в импланте и нашёл пункт про пробои. Там было написано: «Взаимодействие с объектами внутри пробоя может вызвать кратковременные слуховые и зрительные явления. Это абсолютно нормально и не требует вмешательств».

Про ложки там не было ни слова.

Дверь палаты отъехала, и заглянул Гаврилыч. Вид у него был довольный, как у человека, что весь день наблюдал, как Любу облили супом.

— Не спишь? Хорошо. Ходишь ты уже сам, значит, хватит тебе койку продавливать. Завтра с утра пойдёшь на работу.

— Куда?

— Капсулы мыть. Там как раз рук не хватает. — Гаврилыч подумал и добавил: — И роста. Лампы над капсулами тоже кому-то менять надо.

Дверь закрылась.

Сергей ещё долго лежал и разглядывал потолок, на котором не было труб.

А суп-то был без хлеба...

Глава 6. Смена у капсул.

«Наряд на смену: зал Б-2, капсулы 1400–1480. Протереть крышки, проверить индикаторы, заменить неисправные лампы. Бригада: 3 человека. Удачной смены!»

Сергей прочитал наряд, пока шёл по коридору, и дважды приложился лбом о трубу. Имплант на это никак не отреагировал. Наверное, «приложиться лбом о трубу» в наряд не входило.

Зал Б-2 оказался тем самым, где он проснулся. Длинные ряды капсул, зелёные и жёлтые огоньки, гул, запах больницы и грозы. И потолок. Высокий, метров шесть, без единой трубы.

Сергей остановился на пороге, выпрямился во весь рост и постоял так немного. Просто потому, что мог.

— Во, — сказал кто-то сзади. — Я тоже так первый раз стоял. Минут пять.

Сергей обернулся. Позади него, согнувшись в дверном проёме, как складной метр, стоял мужик. Длинный, почти с Сергея, худой, с рыжей бородой лопатой и в комбинезоне, заляпанном чем-то маслянистым. Имплант подумал и выдал: «Анатолий Бурков. Технический персонал».

— Толик, — сказал мужик и протянул руку. — Из машинного. Меня к вам на усиление кинули, у вас рук не хватает. Ты, значит, и есть второй длинный?

— Сергей.

— Знаю. Люба рассказывала. — Толик выпрямился, и у него в спине раздался хруст. — Говорит, ты ходишь и головой её трубы считаешь.

А третьим в бригаде оказался попаданец.

Он прибежал последним, запыхавшийся, с ведром в одной руке и шваброй в другой. Глаза у него горели так же, как на инструктаже. Имплант подписал его: «Станислав Мухин. Разнорабочий». Но про себя Сергей всё равно называл его попаданцем.

— Здрасьте! Я с вами! Меня на работы определили! — Попаданец поставил ведро и огляделся с восторгом. — Это же стартовая локация! Сейчас начнём с простых квестов, потом репутацию поднимем...

— Какую репутацию? — не понял Толик.

— Ну, с фракцией. С уборщиками.

Толик посмотрел на Сергея. Сергей пожал плечами.

— Он на инструктаже такой же был.

— Ясно. Значит, ведро ему.

***

Работа оказалась простая. Протереть крышку специальной тряпкой, чтобы не было разводов. Проверить огонёк. Если лампа над капсулой не горит, то заменить.

Вот тут и выяснилось, зачем Гаврилыч говорил про рост. Лампы висели на длинных кронштейнах метрах в двух с лишним над капсулами. Сергей с Толиком доставали до них, если встать на край капсулы и вытянуться. А попаданец не доставал вообще, даже подпрыгивая.

— Мне бы навык прыжка прокачать, — вздохнул он.

— Тебе бы табуретку.

Табуретки не было. Лестницы тоже: Толик сказал, что её ещё в прошлом месяце унесли в машинное и там благополучно забыли. Так что в итоге Сергей посадил попаданца себе на плечи, и тот поменял две лампы подряд, радостно комментируя: «Командное взаимодействие! Синергия!»

Имплант тем временем присылал отчёты. Судя по всему, он очень старался.

«Капсула 1403: крышка протёрта. Спасибо!»

«Капсула 1404: крышка протёрта. Спасибо!»

«Капсула 1405: пассажир во сне ругается. Не принимайте на свой счёт».

Сергей посмотрел на капсулу 1405. Внутри лежал сухонький дедок и действительно сердито шевелил губами вокруг трубки. А над капсулой, тихо, как из-за стенки, звучал его голос. Имплант перевёл: «Ёлки-палки, я же сказал, не на ту полку!»

— Это он кому?

— Жене, наверное. Там, у себя. Они все там живут, а мы тут только капсулы моем. Он, может, прямо сейчас шкаф собирает.

Сергей посмотрел на дедка ещё раз. Где-то там, в Самаре или в Заречном, этот дед прямо сейчас стоял с отвёрткой и ругал жену. И понятия не имел, что его тело лежит в зелёной жиже, а над ним стоит двухметровый лысый мужик с тряпкой.

«Капсула 1406: пассажир улыбается. Норма».

***

Около полудня имплант пиликнул.

«Внимание! Плановая проверка гравитационной системы в секторе Б через пять минут. Закрепите незакреплённые предметы. Не паникуйте!»

— Это что?

— Это проверка, — сказал Толик и полез в карман. Достал оттуда тонкий тросик с карабином и прищёлкнул его к поясу, а другой конец к ручке капсулы. — Раз в неделю гравитацию на десять минут выключают. Проверяют, не сломалась ли.

— А если сломалась?

— Тогда не включат обратно. Пока такого не было. Пристегнись, если есть чем.

Пристегнуться Сергею было нечем. Попаданцу тоже. Зато попаданец был совершенно счастлив.

— Невесомость! Реальная!

— Ты это, за капсулу держись, — посоветовал Толик. — Я в прошлый раз не пристегнулся, так меня в вентиляцию засосало. Полчаса выковыривали.

Имплант досчитал до нуля.

Сначала Сергей ничего не почувствовал. Потом ноги перестали давить на пол. А затем и желудок решил, что он теперь где-то в районе горла. Сергей обнаружил, что медленно, как воздушный шарик, поднимается вверх, всё ещё с тряпкой в руке.

Он успел ухватиться за кронштейн лампы и повис на нём. Вверх ногами.

Попаданец уже кувыркался в воздухе посреди прохода и орал от восторга. Ведро плыло за ним, а за ведром тянулась мыльная вода, свернувшаяся в дрожащие шарики. Толик висел на своём тросике, как воздушный змей, и невозмутимо протирал крышку капсулы.

— Работаем, работаем, — сказал он. — Наряд никто не отменял.

Мимо проплыла Люба.

Она плыла горизонтально, по-деловому, как баржа по реке. В одной руке у неё была кружка с чаем, накрытая крышкой с носиком. В другой планшет. Она оттолкнулась ногой от капсулы, пролетела над Сергеем, мельком глянула на него и сказала:

— Ноги-то подбери. Лысиной вниз висишь, как летучая мышь.

И уплыла дальше, не пролив ни капли.

Сергей висел на кронштейне и смотрел ей вслед. В Заречном он и подумать не мог, что будет лететь в космосе, в невесомости. Здесь это был просто вторник.

И тут в левом ухе тонко зазвенело.

«Нет, — подумал Сергей. — Только не опять».

Над ним мигнул наряд:

«Протереть капсулу 1403».

Сергей моргнул. Капсулу 1403 он протёр ещё час назад.

А внизу Толик, всё так же болтаясь на тросике, сказал:

— О, слушай анекдот. Мужик в капсуле три года пролежал. Просыпается и первым делом спрашивает: «А пиво ещё продают?» Ему говорят: «Пиво нет, а смесь номер три — пожалуйста». Так он обратно в капсулу полез!

И заржал. Громко, от души, так что тросик заходил ходуном.

Сергей из вежливости улыбнулся. Анекдот был так себе. Попаданец в воздухе хохотал вместе с Толиком, а мимо, по-деловому, горизонтально, проплывала Люба с кружкой.

— Ноги-то подбери. Лысиной вниз висишь, как летучая мышь.

И в ухе снова звякнуло.

«Протереть капсулу 1403».

— О, слушай анекдот, — сказал Толик. — Мужик в капсуле три года пролежал...

Сергей медленно повернул голову.

Толик говорил то же самое. Слово в слово. С той же интонацией, с тем же довольным лицом. Попаданец висел в той же точке прохода, что и минуту назад, и ведро плыло за ним по той же траектории. А Люба, отталкиваясь от той же капсулы, снова заходила на вираж.

— ...а смесь номер три — пожалуйста. Так он обратно в капсулу полез!

Толик заржал.

«Ну конечно, — подумал Сергей. — Как с мужиком в жёлтой куртке. Только теперь вместе со мной».

— Ноги подбери...

— Знаю. Как летучая мышь.

Люба посмотрела на него с подозрением и уплыла дальше.

На третьем круге попаданец вдруг перестал хохотать посреди анекдота.

— Слушайте, у меня дежавю.

— Бывает, — сказал Толик и снова начал про мужика в капсуле.

На четвёртом попаданец сказал «у меня опять дежавю» и схватился за голову.

На пятом он дослушал Толика до слов «Пиво нет» и вдруг выпалил:

— А смесь номер три — пожалуйста! Так он обратно в капсулу полез!

Толик замолчал на полуслове и медленно посмотрел на попаданца. Лицо у него было обиженное, как у человека, которому испортили его лучший анекдот.

— Ты откуда знаешь?

— Не знаю! — завопил попаданец. — Я не знаю, откуда я знаю! Это баг! Это реальный баг!

«Протереть капсулу 1403», — терпеливо напомнил имплант.

Сергей висел вверх ногами, с тряпкой в руке, и понимал, что помнит все пять кругов. Каждый. От начала до конца. А Толик не помнил ни одного. Люба не помнила. А попаданец, похоже, помнил, но только кусками. Как сон, который пытаешься вспомнить утром.

И звон в ухе. Каждый раз, перед самым началом круга. Будто кто-то щёлкал пальцами и отматывал плёнку назад.

***

На седьмом круге дверь в зал открылась.

Это была та самая аварийка. Усатый в оранжевом и молодой, жующий. Они вплыли в зал, держась за поручни у входа, и огляделись.

— Время, — сказал усатый. — Петля. Минута с чем-то.

— Ага, — сказал молодой.

— Вторая за неделю. Ерунда.

Усатый достал свой фен с экранчиком и начал его настраивать. Настраивал он долго, без всякой спешки, и не успел. В ухе у Сергея звякнуло, и аварийщики снова вплыли в зал, держась за поручни.

— Время, — сказал усатый и глянул на прибор. — О. А мы тут уже были. Ну, значит, прогрелся.

Он поводил прибором в воздухе. Прибор пискнул. Усатый пощёлкал кнопками, и Сергею показалось, что воздух в зале дрогнул, как простыня на ветру.

Звон в ухе оборвался.

Толик, начавший уже в восьмой раз про мужика в капсуле, запнулся на середине фразы и нахмурился.

— Я это уже рассказывал?

— Раз семь.

— Врёшь.

— Не вру. Пиво нет, а смесь номер три — пожалуйста.

Толик посмотрел на него так же обиженно, как до этого на попаданца.

Молодой из аварийки подплыл поближе, всё так же жуя, и Сергей не удержался:

— Слушай, а откуда у тебя жвачка? Я в столовой ещё хотел спросить.

Молодой перестал жевать и посмотрел на него с уважением.

— С петли, — сказал он. — Попал как-то в петлю на складе. С новой пачкой в кармане. Сорок кругов. И каждый круг пачка была новая, я каждый раз её открывал. — Он пожал плечами. — Потом вышел, а в кармане сорок пачек. Не знаю, как так. Усатый говорит, так не бывает.

— Так не бывает, — подтвердил усатый, не отрываясь от прибора.

— Вот. А пачки есть.

Молодой сунул в рот новую пластинку и поплыл к выходу.

Через три минуты имплант бодро сообщил: «Проверка гравитационной системы завершена. Всё в порядке! Спасибо за терпение!»

И гравитация снова вернулась. Плавно, как и написано в регламенте. Сергей медленно опустился на пол, всё ещё придерживаясь за кронштейн. Ведро попаданца встало точно на то же самое место, где и стояло. Только мыльная вода шлёпнулась в него немного позже.

Толик отстегнул тросик, отряхнул комбинезон и сказал:

— Ну что, работаем? Наряд никто не отменял.

И пошёл протирать капсулу 1403.

***

До конца смены оставалось часа два, когда в зале запахло шашлыком.

Сергей сначала решил, что ему показалось. После двух недель смеси номер три и одного супа, улетевшего в потолок, ему много чего могло показаться. Но запах был настоящий. Насыщенный и дымный, с луком и маринадом. А следом за ним пришёл другой, который Сергей узнал бы из тысячи. Майонез, варёная колбаска, горошек. Салат «Оливье».

А потом откуда-то издалека, тихо, как из соседней квартиры, заиграла музыка.

«Белые розы, белые розы, беззащитны шипы...»

— Это ещё что?

Толик принюхался и улыбнулся.

— А. Это сон протекает. Бывает. Кто-то очень сильно что-то переживает там, у себя, вот оно и сочится. Обычно запахи. Иногда музыка. Один раз у нас полдня в зале пахло морем.

— А разве это не пробой?

— Не-е. Пробой — это когда что-то ломается. Время, например, как сегодня. А это так, слегка подтекает. Как кран, который никто не чинил, а он взял и починился.

Попаданец уже вовсю пританцовывал между капсулами, помахивая шваброй в такт.

— Свадьба, — сказал Толик, прислушиваясь. — Точно свадьба. «Белые розы» только на свадьбах и ставят.

И в левом ухе тонко зазвенело.

Сергей пошёл на звук. Музыка становилась громче. Шашлыком пахло всё сильнее. Он прошёл мимо одной капсулы, мимо второй, третьей, и остановился.

Голос доносился сверху, из воздуха над одной из капсул. Приглушённый, будто через подушку, но знакомый до мурашек.

— Горько! Горько!

А потом, громче и радостнее:

— Ну, за успех!

Сергей медленно наклонился над капсулой.

Под крышкой, в зелёной жиже, лежал Витя.

Худой. Бледный. С трубкой во рту, с отросшей бородой и волосами, что плавали вокруг головы. Совсем не такой, как в Заречном, где у него был животик и ипотека. Но это был тот самый Витя. Сергей знал это лицо с первого класса.

Витя улыбался во сне, насколько позволяла трубка. Губы у него шевелились вокруг неё, и откуда-то сверху ещё раз донеслось:

— За успех!

Огонёк над капсулой горел жёлтым.

А над капсулой, прямо в воздухе, дрожала картинка. Бледная и прозрачная, как отражение в витрине. Сергей видел её нечётко, как будто смотрел сквозь запотевшее стекло. Банкетный зал: столы, что были выставлены буквой «П», шарики, летающие под потолком, и Витя всё в том же костюме, что был ему мал в плечах. А рядом с ним стояла невеста в белом. Рыжая и в веснушках. Оля.

А рядом с Витей, там, где должен был стоять свидетель, никого не было.

Лента свидетеля просто зависла в воздухе. Сама по себе. Красная и с золотыми буквами, перекинутая через невидимое плечо. Ей кто-то протягивал рюмку и хлопал по плечу. Она была на том самом месте, где должен был стоять Сергей.

Сергея из этой свадьбы уже вырезали. Аккуратно, по контуру. Осталась только лента.

Картинка дрогнула и погасла. «Белые розы» стихли. Запах шашлыка начал таять.

Сергей стоял над капсулой и не мог пошевелиться. Звон в ухе затихал.

— Ты чего? — Толик подошёл сзади. — Знакомый, что ли?

Сергей хотел ответить. Но не успел.

Соседняя капсула мигнула.

***

Огонёк над ней был жёлтый, а теперь начал ещё и мигать. Жёлтый, красный. Жёлтый, красный. Где-то под полом зашипело, и жижа в капсуле пошла пузырями.

— Ёлки-палки, — сказал Толик, и по губам было понятно, что имплант опять очень сильно смягчил. — Просыпается! Стасик, беги за Гаврилычем! Бегом!

Попаданец бросил швабру и убежал. Толик нажал что-то на панели капсулы, и крышка с шипением поползла вверх.

Сергей посмотрел внутрь.

И почувствовал, как пол второй раз за день уходит у него из-под ног. Только теперь гравитация была ни при чём.

В капсуле лежала Таня.

Худая, бледная, с длинными тёмными волосами, прилипшими к лицу. С трубкой во рту. Но это была она. Та самая Таня, что три года подряд рассказывала на всех праздниках историю про то, как Сергей потерял кольцо. Та самая, которой не было. Которую все, кроме Сергея, забыли.

Она лежала рядом с Витей. В соседней капсуле. Всего через полметра прозрачного пластика.

Гаврилыч с Любой прибежали через пару минут. Люба отодвинула Сергея одним движением, как табуретку. Гаврилыч склонился над капсулой, что-то нажал, и трубка медленно и мерзко поползла наружу. Таня закашлялась, её вырвало чем-то прозрачным, и она открыла глаза.

— Ну, с добрым утром, покойница, — сказал Гаврилыч.

Таня моргнула. Посмотрела на Гаврилыча, на Любу. А потом её взгляд уплыл дальше и остановился на Сергее.

Скользнул по нему, как по стене, и ушёл дальше. Как по чужому.

— Гы-ы, — сказала Таня.

— Не пытайся. Горло сейчас как наждак.

Таня не слушала. Она пыталась поднять руку. Рука дёрнулась, взлетела по никому не понятной траектории и заехала Гаврилычу по уху.

— Всегда работает, — вздохнул Гаврилыч, потирая ухо. — Но сейчас не так, как задумано.

***

Вечером Сергей пришёл в медпункт.

Таня лежала на той самой продавленной кушетке, под выцветшей берёзовой рощей. Её уже напоили водой, и она могла говорить. Хрипло, по слову, но могла.

— Вы кто? — спросила она, когда он сел рядом на табуретку.

— Сергей.

Имя ей ничего не сказало. Он это видел.

— Тоже... оттуда?

— Оттуда. Фура.

Таня закрыла глаза. Помолчала. А потом, не открывая глаз, сказала таким злым голосом, что Сергей даже вздрогнул:

— А меня торт убил.

— Что?

— Торт. — Таня открыла глаза, и в них было такое возмущение, что Сергей понял: она об этом думала всё время, пока лежала тут и пила воду. — Свадебный. Трёхъярусный. С лебедями. Мы с Антоном только расписались. Приехали в ресторан. Сели. Я встаю, чтобы тост сказать. А его официанты несут. И тут у одного нога подворачивается. И всё. Три яруса. Лебеди. Прямо мне на голову. — Она сжала кулаки. — На собственной свадьбе. Тортом.

Сергей очень старался не улыбаться. Очень. И всё равно не смог.

— Не смешно.

— Не смешно, — согласился Сергей и закусил губу.

— Смешно, — сказал Гаврилыч от стола. — Торт — это сильно. У меня лифт был. Но торт — это прямо почётно.

Таня посмотрела на него убийственным взглядом, но на это ушли последние силы, и она снова закрыла глаза.

— Подожди. С каким Антоном? Ты же за Витей замужем. Три года уже.

— За каким ещё Витей? — Таня нахмурилась, не открывая глаз. — Я за Антоном. Мы расписались... в субботу. Я помню. Субботу.

Сергей посмотрел на Гаврилыча.

***

Гаврилыч вздохнул, отставил кружку и повернулся на стуле.

— Ладно. Раз уж вы оба тут. Слушайте. Только в памятке этого нет, это я вам сам расскажу, по наблюдениям.

Он помолчал, будто подбирал слова, в которых не будет мата.

— Симуляция идёт по кругу. Понимаете? Не как жизнь, а как пластинка. Доиграла и сначала. Её гоняют, пока летим, и на ходу латают. Где-то подкрутят, где-то поправят. У кого-то жизнь уже на третьем круге, у кого-то на первом. Вот у тебя, — он кивнул на Таню, — жизнь как раз по новой пошла. Новый круг, новая свадьба. И жених, видать, тоже новый. И тут тебя вытащило. Прямо со свадьбы. Тортом.

— А Оля? Откуда Оля взялась?

— А Оля — заплатка. — Гаврилыч развёл руками. — Система сначала по-хорошему пробует: перекидывает на новый круг, с чистого листа. Не помогло — тогда уже вытаскивает. Тебя, видать, перекидывать было без толку. А её перекинули, а в старой жизни дыра. Жена пропала. Надо ж чем-то заткнуть. Система и заткнула. Нарисовала другую жену, подклеила по краям, а все старые истории на неё переписала. И теперь для всех так и было. Всегда.

— Для всех, кроме меня.

— Во. — Гаврилыч ткнул в него пальцем. — Для всех, кроме тебя. А почему? Потому что ты заплатку увидел. Не все видят. Большинство живёт себе и не замечает. А некоторые замечают. Шов. Край. Что Таня была, а стала Оля. И вот такие потом начинают сыпаться. Замечать всё больше. И система их тоже вытаскивает. А они за собой опять дыру оставляют. И опять заплатка. И опять кто-то рядом может её заметить.

Сергей молчал.

Он. Потом Таня. И теперь на свадьбе у Вити висит пустая лента свидетеля.

— Как домино, — сказал Гаврилыч. — Один упал, а за ним вся лестничная клетка.

— А Витя? — спросил Сергей у Гаврилыча. — Он в соседней капсуле. Рядом с ней. Жёлтый огонёк.

Таня открыла глаза.

— Какой Витя?

— Друг мой. Ты его... не знаешь.

Таня долго смотрела на него. А потом спросила совсем тихо:

— А Антон? Антон тоже тут?

Гаврилыч ничего не ответил. Таня отвернулась к стене, к берёзовой роще. Плечи у неё задрожали. Люба, что всё это время молча стояла в углу, подошла, села на край кушетки и положила ей на плечо свою огромную руку. Она ничего не говорила. Просто сидела и поглаживала по плечу.

— Жёлтый, — тихо сказал Гаврилыч. — Значит, замечает. Может, проснётся. А может, и нет. Будить нельзя. В памятке так написано, сам должен был читать.

Сергей читал.

***

Ночью, когда смена уже давно кончилась, Сергей снова пришёл в зал Б-2.

Никто его не звал. И наряда не было.

Он постоял у двери, выпрямившись во весь рост под высоким потолком. Потом прошёл вдоль ряда капсул, мимо дедка, что во сне ругал жену, мимо пустой капсулы Тани, что уже успели вымыть, и остановился у капсулы Вити.

Витя спал. Уже не улыбался. Огонёк над ним горел жёлтым, ровно, не мигая. В ухе у Сергея тихо, едва слышно звенело.

Интересно, как там сейчас, в Заречном? Кто сейчас пьёт пиво с Витей по четвергам и смотрит «Звезду»? Сто процентов, это кто-нибудь нормальный. Кто не опаздывает, не спорит с телевизором и не теряет кольца на чужих свадьбах. Витя этому, может, даже рад. И помнит ли он вообще, что когда-то у него был такой замечательный друг? Двухметровый, лысый... нет, тогда ещё не лысый. Бестолковый. Которого в итоге фурой переехало.

Сергей поймал себя на том, что ревнует Витю к заплатке, и ему стало совсем тоскливо.

Или там уже давно заплатку воткнули. И теперь в каждой истории, где должен быть Сергей, теперь какой-то фуфел. Хотя нет, там же лента в воздухе висела.

Про ленту Сергей не стал никому говорить. Ни Гаврилычу, ни Любе, ни Тане.

Он ещё немного постоял, глядя на жёлтый огонёк, и наклонился к крышке и тихо, чтобы никто не услышал, сказал:

— Ну, за успех, Вить.