Безмолвные голоса

Пролог

Лето и не думало заканчиваться. Оно повисло над вытянутым озером среди леса, заключив его в жаркие, ласковые объятья. Влажный воздух пах сосновой смолой и разгоряченными травами. Где-то в небе кружил ястреб, изредка поглядывая вниз с тем отстраненным безразличием, которое могут позволить себе только хищники — или подростки.

Трое мальчишек, все поджарые и крепкие, ворвались в мелководье, играя мускулами под загорелой кожей. Они не столько вошли в озеро, сколько набросились на него — визжа и брызгаясь, громкие, как стая перевозбужденных щенков. Их смех отразился от воды и разнесся по лесу.

На берегу, скрестив ноги, сидела девушка. Ее лицо было безмятежными, веки полузакрыты, босые ноги касались мха. Она смотрела на резвящихся друзей отстраненным спокойным взглядом, который говорил о том, что она и не думала присоединяться к их забавам — скорее королева, чем ровня, наблюдающая за игрой своих придворных шутов.

— Ну же, Ралей! — крикнул один из них, самый высокий, веснушчатый, с озорными, беспокойными глазами. — Вода просто отличная!

Ралей вежливо покачала головой и беззаботно улыбнулась:

— Вам и самим не скучно. Повеселитесь там за меня.

— Боишься растаять? — поддразнил другой, смуглый, с непослушными курчавыми волосами.

— Мне и здесь хорошо, — сказала она, смахивая сосновую иголку с колена. — Зачем мокнуть самой, если можно посмотреть на вас.

— Как хочешь, — сказал третий, коренастый, с улыбкой человека, который любит поддеть по-доброму. — Мы пошли плавать.

Высокий — его звали Веш — хлопнул по воде, обрызгав остальных, и повернулся к Ралей.

— Значит, дама хочет зрелищ? Есть идея, парни. — Он бросил взгляд через плечо, как вызов. — Проверим, кто глубже нырнет?

Двое других тут же загорелись. Мальчишки и глупые соревнования просто созданы друг для друга.

Ралей одобрительно кивнула.

— А это в самом деле интересно. Давайте устроим соревнование. Когда я хлопну в ладоши, ныряйте, а я буду считать. Посмотрим, до скольки я досчитаю, когда вынырнет последний.

— Вот это другой разговор, — согласился Веш.

Худощавый парнишка — Каэн — игриво подмигнул Ралей:

— А что получит победитель?

Та задумалась, затем встретилась с ним взглядом и ответила так, словно бросала монетку в фонтан.

— Того, кто продержится дольше всех, я приглашу на пирог.

Парни переглянулись с шутливым огоньком в глазах. Затем широкоплечий — Турен — скрестил руки на груди и сухо бросил:

— Да ну, пирог — это как-то несерьезно.

— Угощаю у себя в комнате, — добавила Ралей, словно приберегла лучшую часть до поры. — Когда родителей не будет.

Предложение, разумеется, нашло отклик. Повисла многозначительная пауза, но все было ясно без слов.

— Вот это другой разговор, — одобрительно присвистнул Каэн. — И разрази меня гром, если последним окажусь не я.

— Скоро узнаем, — ответила Ралей.

Веш с ухмылкой потер руки и деловито огляделся.

— Нужно перейти на причал, — заявил он. — Здесь слишком мелко.

Ребята выскочили на берег, подобрали разбросанную одежду и зашагали вдоль берега. Причал располагался неподалеку. Он был старым, его доски покоробились от дождя и солнца, а края обросли мхом. Сооруженный на толстых сваях помост уходил далеко в воду, словно костлявый палец, указывающий в темный центр озера.

Мальчики выстроились в ряд на краю, словно красуясь своими фигурами: Каэн — худощавый и резвый, Турен — коренастый и приземистый, Веш — высокий и широкоплечий, с золотистой порослью на груди.

Ралей следовала за ними, тихо ступая по доскам. Она села, свесив ноги так, чтобы вода не касалась ее ступней.

— Вы готовы? — спросила она.

Все трое кивнули, замерев, как гончие, которых вот-вот спустят с поводка.

Она подняла руки и сделала короткий хлопок.

Три тела описали в воздухе изящную дугу, а затем рассекли поверхность воды, оставив за собой слабый всплеск. Озеро поглотило их одним плавным глотком. На мгновение солнце осветило их спины, словно выточенные из полированной меди, а затем все трое исчезли в серой глубине.

Ралей начала размеренно считать:

— Один. Два. Три...

Под поверхностью озера мир изменился. Солнечный свет распался на золотистые ленты, пронзающие прозрачную толщу. Подстегиваемые медленно угасающими звуками девичьего голоса, Веш и Турен ритмичными рывками устремились вниз. Прошла всего одна долгая минута, и вода стала ощутимо холодной, а свет остался лишь в виде слабых бликов где-то высоко над головой. Вверху все еще был день, но здесь словно воцарился поздний вечер.

Дно уже угадывалось впереди, как вдруг Каэн, который шел последним из трех, замер. Медленно перебирая ногами, он завис на полпути, посмотрел вниз, а затем наверх. С каждым ударом сердца желание сделать вдох становилось все более настойчивым. В последний раз взглянув на своих товарищей, он развернулся и поплыл обратно. Не так уж ему и хотелось отведать пирога Ралей.

Веш скоро заметил его отсутствие и повернулся к Турену с выражением на лице, котороея словно говорило: «Ну что, теперь только мы с тобой». Не теряя времени и драгоценного воздуха, он рванул еще глубже и вскоре оказался там, где озеро полностью забыло о солнце.

Турен старался не отставать, но надолго его не хватило. Тронув Веша за ногу, он постучал по груди и показал вверх. «Воздуха мало», — должен был означать его жест.

Веш колебался. Затем нечто привлекло его внимание — слабая вспышка там, где не должно было быть ничего. Что-то блеснуло на дне. Он указал пальцем вниз, молчаливо приглашая Турена присоединиться, но тот покачал головой и начал всплывать.

Веш проводил его насмешливым взглядом, словно говоря: «Вот ведь трус». Он был из тех парней, которые скорее утонут, чем упустят нечто интересное. Нырять еще глубже было не обязательно — и без того было понятно, что он победил и может возвращаться, но любопытство было сильнее даже голоса гордыни. Так часто бывает.

Он подплыл ближе, и слабый блеск обрел форму — на дне покоилась бутылка, старая и наполовину скрытая под илом. Веш выкопал ее онемевшими пальцами и зажал в ладони, как сокровище.

Грудь его горела. Перед глазами кружились звезды. И когда Веш вынырнул на поверхность, он издал не победный крик, а вымученный, прерывистый хрип.

Ралей остановилась на пятидесяти трех.

— Чтоб тебя, Веш, — проговорил Турен, наполовину завистливо, наполовину уважительно. — Я думал, ты утонул.

Каэн заметил зажатую в руках бутылку и издал мягкий возглас одобрения:

— Еще и трофей принес.

Ралей подалась вперед и взглянула на находку не столько с любопытством, сколько с недоумением.

— Что это?

Веш поставил бутылку на помост и вытянул руки, чтобы Турен и Каэн помогли ему выбраться. Затем он перевел взгляд и прищурился. Стекло было темно-коричневого цвета, затуманенное и покрытое пятнами. Пробка выглядела окаменевшей. Ни надписей, ни подсказки, лишь загадочный груз.

— Понятия не имею. Надеюсь, что-то ценное.

— Например? — спросил Турен. — Бренди? Ром?

— Да откуда тут ром, — фыркнул Каэн. — Скорее уж зелье какое-то. А может, яд. Или гниль болотная.

Ралей заметно поежилась.

— Лучше выброси ее, — произнесла она почти приказным тоном.

Веш поднял на нее нахальные глаза и ухмыльнулся.

— Выбросить? И где же твой дух приключений?

Разумеется, он попробовал извлечь пробку. Та не поддалась. Он попробовал еще раз. И снова, и снова.

Турен протянул руку в молчаливом предложении помощи, но Веш лишь нервно отмахнулся. После очередной попытки, когда его костяшки стали красными, а терпение иссякло, он тихо выругался и в сердцах швырнул бутылку о камень на берегу. Та разбилась с жалостным звоном, словно крик, оборванный на полуслове.

— Ну, — сказал Турен, отряхивая руки, — вот и все. Что бы там ни было, мне уже не интересно.

Веш сплюнул в воду, явно разочарованный. Затем он повернулся к Ралей, и лицо его быстро просветлело. Впереди ждало более интересное приключение. Пирог. Пустой дом. И куда более приятная загадка.

— Ладно, расходимся. Твои родители еще не вернулись?

Ралей красноречиво кивнула и протянула Вешу его грубую холщовую рубашку. Тот накинул ее на покрытое разгоряченными каплями тело и с беззаботной улыбкой пошел вперед, словно нашел куда больше, чем потерял. Остальные последовали за ним, подшучивая друг над другом и уже придумывая историю получше той, что произошла на самом деле.

Когда их голоса стихли вдалеке, поглощенные шелестом листвы, среди камней, где блестели осколки стекла, воздух едва заметно дрогнул, и в мир проникло нечто. У этой сущности не было ни тела, ни лица — бесплотная тень, древняя и зловещая.

Голоден… Кость, плоть, кровь… Как я голоден…

Невидимая фигура наблюдала за деревьями, где недавно звучали смешливые голоса, провожая взглядом отдаляющиеся силуэты. На миг она замерла — тень узника, сгорбленного от усталости.

Затем она исчезла, словно ее и не было. Остались лишь деревья, озеро и беззаботный щебет птиц.

Город-призрак

В тесной подсобке, расположенной за вестибюлем постоялого дома, под низким потолком висел пар, окутывая туманом крошечное помещение, заставленное стопками белья и рабочими инструментами. Утюг прижимался к ровно натянутой на доску простыне, издавая длинные, усталые вздохи. В углу стояла щетка для пола с еще влажной щетиной. В воздухе витал запах лука, чеснока и сушеных трав.

Вейла Керин быстрым движением сложила простыню и взяла следующую. Она действовала с отточенной ловкостью человека, который давно привык полагаться только на себя. Рагу, оставленное на плите в кухне за стеной, полки с блестящими стаканами, натертый пол — все это было делом рук Вейлы. Она была и поварихой, и прачкой, и барменом, и горничной, и управляющей, а сегодня, как и в большинство дней, сама себе составляла компанию.

За узким окном тянулась улица, словно ручей, давно забывший, куда ему течь. Небо было затянуто мрачными низкими облаками. Ветер поздней осени дергал разбитые ставни и кружил хрупкие листья в беспокойных вихрях. Над мастерской плотника висела кривая вывеска с едва различимыми выцветшими буквами.

По мостовой шагал одинокий мужчина. Он был высоким и худощавым — такая худоба явно указывала на то, что он много путешествовал и плохо питался. Но несмотря на слегка сгорбленные, словно от пережитых невзгод, плечи, двигался он уверено и целеустремленно — как тот, кто спешит на встречу, хотя впереди его ждали только обветшалая крыша и потрескавшийся каменный порог. Издалека можно было предположить, что ему было немного за тридцать.

Вейла не заметила, как он промелькнул в окне. Она была слишком занята, выглаживая очередную упрямую складку. Затем раздался звонок — сухой, металлический звук, которого не было слышно уже три дня. Вейла отложила утюг и вытерла руки о полотенце. Когда она вошла в вестибюль, на ее лице расцвела широкая, заученная улыбка женщины, которая научилась приветствовать любого, кто входит в ее дверь, даже если на его ботинках налипла грязь со всей округи.

Мужчина стоял у стойки регистрации. Его пальто, застегнутое на все пуговицы, было скромным и затертым на манжетах, но швы были выполнены так аккуратно, что можно было предположить, что когда-то оно было сшито на заказ. Рубашка, пусть простая и линялая, лежала на нем чистыми прямыми линиями, а ткань выглядела слишком плотной, чтобы быть продуктом местных ткачей. На плече висела сумка, — ничего экстравагантного, просто хорошая кожа и прочная застежка, — которая не могла стоить дешево, даже подержанная.

Его лицо было вытянутым и бледным, глаза под приспущенными веками выглядели настороженными, а в их серой радужной оболочке читалось старательно скрываемое, но явно привычное беспокойство. Он снял шляпу и вежливо кивнул.

— Нужна комната на одну ночь. Что-нибудь недорогое, пожалуйста.

Его голос соответствовал лицу: четкий, ровный, выверенный. Мужчина слегка улыбнулся. Сунув руку в пальто, он извлек несколько монет и бережно положил их на стойку. У него были длинные пальцы и тщательно ухоженные ногти.

Вейла мельком посмотрела на него. Его пальцы задержались над деньгами достаточно долго, чтобы она могла распознать в этом невольном движении вынужденную бережливость. Но в Эльмарине люди не привыкли задавать неудобные вопросы. По крайней мере, незнакомцам. А тем более тем из них, кто выглядел так, будто меньше всего нуждался в расспросах.

— Могу предложить угловой номер наверху, — сказала она. — Там дольше светит солнце. Одна из самых дешевых, но достаточно теплая.

Он коротко кивнул, взял ключ и молча развернулся. Его ботинки заскрипели на первой ступеньке, и лестница ответила привычным стенанием, пока он поднимался, исчезая из вида.

Вейла замерла на мгновение, уставившись на пустое место, где только что стоял ее новый постоялец.

В другом городе появление незнакомца могло бы вызвать пересуды, в лучшем случае из любопытства, в худшем — из подозрительности. Но не в Эльмарине. Затерянный в графстве Данстоу, вдали от бдительного ока столичных властей, город жил своей жизнью, не слишком обременяя себя соблюдением королевских эдиктов. Для королевских чиновников он был не более чем названием на старой карте — город-призрак во всех отношениях, кроме налогов. Здесь человек мог приехать, остаться, уехать — и это никого не заботило. И если у него были здесь дела, — о чем бы ни шла речь, — он был волен делать что угодно.

Поэтому люди просто жили своей жизнью. Нищие шмыгали мимо почтальонов, дети гонялись друг за другом, а колеса карет с брызгами перелетали через лужи. Двери открывались и затем закрывались. Голоса то нарастали, то затихали. Даже новый гость Вейлы не задержался в своей комнате надолго.

После скромного ужина, который подали в столовой внизу, он встал, поправил пальто и отправился в путь. Он шагал по сумрачным улицам, чьи здания сжимались вокруг него, как старые заговорщики — кирпичные стены кое-где потрескались, железные петли стонали от ржавчины. Из труб в небо поднимались тонкие струи дыма, а в нескольких домах за стеклами мерцали лампы. Где-то на холме раздался лай собаки, но тут же стих.

Несмотря на то, что большая часть Эльмарина поникла от старости и некоторой обветшалости, ратуша на главной площади отчетливо выделялась — аккуратное здание из светлого кирпича с ухоженными окнами, свежевыкрашенными карнизами и каменными ступенями, которые были чистыми и равномерно изношенными от постоянного потока посетителей, а не от нерадивости. По обеим сторонам высокой двери висели фонари, уже зажженные к вечеру.

Внутри было тепло, а в воздухе витал слабый аромат чего-то терпкого — лимонного масла или накрахмаленных тканей. Полы блестели.

Когда посетитель вошел, молодая женщина за стойкой подняла глаза:

— Ваше имя и цель визита?

— Элиан Эстари, — ответил мужчина. — Я хотел бы поговорить со старейшиной, если он свободен. Я хочу предложить свои услуги в качестве учителя.

Женщина ничего не записала. Просто быстро кивнула и встала.

— Один момент.

Она исчезла в боковой двери и через несколько минут вернулась.

— Можете проходить, — сказала она, придерживая дверь.

Элиан вошел в хорошо обставленный кабинет. На полу лежал толстый ковер, на обшитых деревом стенах висели карты, а на полках стояли аккуратно выровненные ряды книг. Когда Элиан вошел, мужчина за столом поднял глаза. Ему было под сорок, — ненамного старше самого Элиана, — но в нем чувствовалась спокойная властность руководителя, который привык, что его указания неукоснительно выполняются. Очертания его лица были ровными, черные волосы аккуратно причесаны, пиджак сшит на заказ, а осанка была такой же безупречной, как почерк на лежащих перед ним документах. На пальце поблескивал тяжелый перстень с фамильным гербом — неброским, но явно выдающим благородное происхождение.

— Добро пожаловать, господин Эштари.

— Эстари, милорд. — мягко поправил тот. — Элиан Эстари.

Старейшина не извинился, а просто склонил голову.

— Я так понимаю, вы ищете работу учителя.

Элиан кивнул.

— Что ж, возможно, вы прибыли вовремя. Королевской школы у нас больше нет. Когда-то давно была, но закрылась, когда семьи перестали отправлять туда достаточно детей. Да и корона не видит причин спонсировать школы в отдаленных городах. Но в городе еще есть семьи с амбициями. И им, возможно, по-прежнему нужен учитель.

Он указал на стул напротив своего стола, но не дождался, пока Элиан сел, и продолжил:

— Раньше был человек, который занимался этим. Господин Харвик. Он давал частные уроки — детям Греврамов, Делькуров и Хенселей. Когда он умер, — два года назад, его унесла лихорадка, — его вдова попыталась продолжить дело, но вскоре тоже почила. С тех пор никто не брался за эту работу.

Он постучал пальцем по лежащей перед ним бухгалтерской книге.

— Если вы хотите предложить свои услуги, вам нужно обратиться напрямую к этим семьям. Я бы начал с Греврамов. У них двое детей подходящего возраста. Их поместье находится за мельницей, большой кирпичный дом за железными воротами. Точный адрес подскажет мой секретарь. От вас будут ожидать рекомендаций. Бумаг. Чего-то, что докажет, что вы имеете необходимое образование и опыт.

— У меня есть все полагающиеся документы, милорд, — сказал Элиан.

— Тогда желаю вам удачи, господин Эстари.

Старейшина вернулся к своей работе, отпустив просителя с той же элегантной категоричностью, с какой закрывают книгу.

Вскоре Элиан вышел на тускло освещенную площадь, взглянул на выданный секретарем листок с адресами и размеренно зашагал прочь от ратуши. Он прошел мимо старого колодца, затем по наклонной улочке, поднимавшейся к окраине города, где дома становились больше, крыши — крепче, а оконные стекла — заметно чище.

Поместье Греврамов стояло за высокими железными воротами, как и сказал старейшина. Сам дом представлял собой длинное здание из красного кирпича с высокими окнами. Элиана без церемоний провели внутрь и оставили ожидать в высокой гостиной с жесткими стульями.

Хозяин дома был широк в плечах, розовощек и слегка взъерошен, словно его оторвали от второго обеда или четвертой чашки чая. Он выслушал Элиана с мягким, скучающим терпением — так, будто ему рассказывали о чужой лошади.

— Ну, — сказал он наконец, почесав затылок, — моего старшего сына, Гаррена, никто никогда не заставит снова прикоснуться к тетради. Сейчас у него в голове только девчонки и ничего больше. Впрочем, я и не возлагал на него больших надежд. Но младший, Томмель, возможно, еще не потерян. Харвик говорил, что он не безнадежен.

Элиан вежливо кивнул.

— У вас не осталось чего-нибудь от прошлых уроков? Тетради? Учебники? Что-нибудь, что помогло бы мне понять, с чего начинать?

Мужчина моргнул, а затем громко рассмеялся.

— Тетради? О боги, нет. Такая бумага не пылится в шкафу два года, если только ты не дурак. Большая часть ушла в печь прошлой зимой. Но учебник... — Он задумчиво потеребил подбородок. — Может, и остался, если Гаррен не скормил его свиньям. Надо спросить.

Он повернулся к двери:

— Найира!

Через мгновение в комнату вошла девушка. Ей было не больше двадцати, с чистым, открытым лицом и грациозной осанкой. Ее простое серое платье было аккуратно выглажено, а темные волосы были зачесаны назад и собраны в аккуратный узел. На одном рукаве виднелся слабый след копоти — тихое эхо недавней работы.

Она остановилась на пороге, встретила взгляд Элиана вежливым любопытством, а затем скромно и неторопливо склонила голову.

— Не осталось ли где-нибудь учебника с уроков Харвика? — спросил хозяин. — Может, на чердаке? Если крысы не изгрызли его в клочья.

Она задумалась на мгновение.

— Может быть. Я могу посмотреть.

— Вы случайно не помните, как звали автора? — обратился к ней Элиан.

Она слегка покачала головой, почти извиняясь.

— Боюсь, что нет.

С мягким «Извините» она повернулась, выскользнула в коридор и через некоторое время вернулась, шурша покрытыми тонким слоем пыли рукавами. Она не взглянула на Элиана, только коротко и почтительно кивнула ему, протягивая истрепанную книгу с отточенной услужливостью.

Элиан бережно взял ее. Обложка была поцарапана, корешок облупился, но имя на титульном листе все еще можно было разобрать, пусть чернила и поблекли. Он пролистал несколько страниц, и на его лице мелькнуло нечто похожее на одобрение.

— Хороший выбор, — пробормотал он. — Харвик знал свое дело.

Господин Греврам смотрел на него с выражением безразличия, смешанного с легким облегчением.

— Что ж, если вы сможете выжать что-то из Томмеля, он весь ваш. Считайте ближайшую неделю испытательным сроком. Если все пойдет хорошо, мы поговорим еще.

Они ударили ко рукам — крепкое, деловое рукопожатие. Будущий учитель получил скромный аванс «на обувь и хлеб», как выразился хозяин. Элиан принял деньги с коротким кивком, зажал книгу под мышкой и вышел в сгущающийся сумрак.

На обратном пути ему следовало думать о плане занятий, учебных материалах и о том, как найти подход к ученику, который за два года привык ничего не делать. Вместо этого он видел перед собой только девушку в сером платье и вспоминал, как она сдержала улыбку, когда провожала до двери.

Вернувшись в гостиницу, Элиан положил на стойку монеты.

— За месяц вперед, — сказал он.

Вейла моргнула, а затем улыбнулась — редкое, искреннее выражение, смягчившее черты ее лица.

— Нашли причину остаться подольше?

— Да. Даже не одну.

С этими словами Элиан повернулся и поднялся по лестнице в мерцающем свете ламп.

Что видела вода

Озеро застыло в безмятежном спокойствии. Воздух над водой дрожал от жары, насыщенный запахами прогретого дерева, спорыша и водорослей. Стрекозы лениво кружили в воздухе, и их крылья сверкали на солнце осколками стекла. Высокие тучные сосны тихо шелестели. Где-то вдали размеренно стучал дятел, сооружая дупло в неподатливом стволе, а цикады напевали свою бесконечную песню. Лето было в полном расцвете — громкое, буйное, сочное.

Голоден… Кость, плоть, кровь… Как я голоден…

Осколки разбитой бутылки все еще лежали среди камней. На берегу не было видно ни малейшего движения, но земля все помнила. В затишье нарастало напряжение.

Здесь... Снова здесь... Тошнотягостно... Пустошенно... Я сломлеваюсь... Стогораю...

Камыш вздрогнул, поднялся легкий ветер, но он не принес ничего интересного. Ни голосов. Ни запаха жизни, достойного внимания. Только медленное гниение подлеска и слепое, бессмысленное мельтешение мошек.

Зашуршали сухие листья. Из кустов выскочил кролик и остановился, приподняв уши и широко раскрыв глаза. Его маленькое тельце дрожало в такт сердцу. Он повернул голову и осторожно принюхался, шевеля носом.

Незримая тень повернулась к нему, но не с любопытством, а с чем-то более хладнокровным — она оценивала его.

Шерстяной... Костомяс... Земнокров... Вкусный, да... Но легкодушный... Прыгомаленький... Пищепорожний...

Кролик снова исчез, ничем не испуганный, никем не преследуемый. Солнце продолжало свое движение. Облака появлялись над верхушками деревьев, а затем проплывали мимо, ленивые и тяжелые. Мухи кружили парами. Вода плескалась о камни в терпеливом, ровном ритме. Время тянулось. Время едва ползло. А тень ждала.

Где-то над головой тишину взрезали крылья. Показался ястреб и стал описывать неторопливые круги. Он издал протяжный, резкий клич и продолжил свой медленный полет.

Небомяс... Не та форма... Дальнеперый...

Прошли уже почти сутки с тех пор, как тень оказалась здесь. Теперь она не просто изнемогала от голода — она истончалась. Ее время утекало, медленно, но неумолимо.

Вечер принес с собой новые звуки — голоса людей. Звонкий смех, слишком громкий для вечерней тишины. Ветки захрустели под торопливыми шагами. На опушке появились две фигуры — парень и девушка, не старше шестнадцати лет, оба пышущие беззаботным задором юности. Они небрежно сбросили рюкзаки, стянули с себя одежду и забежали в воду, рисуя серебристые дуги на темной поверхности озера.

Теплокровы... Двоекожи... Да, да... Ближе, идите ближе...

Тень двинулась навстречу, ведомая одной мыслью, единственным намерением — но в нескольких шагах от них вдруг замерла.

Неправый запах... Глиноножный… Ржавоплесневый… Камнепустный… Малолюдный...

Тень не двигалась. Голод изводил ее, но она знала — эти двое были плохой добычей. Поэтому она просто стояла, изучая их с холодным бесстрастием ученого, наблюдающего за странными насекомыми.

Юные тела поблескивали каплями воды в приглушенном свете. Они плавали, окликали друг друга, дразнили. Волосы девушки развевались языками пламени. Парень нырнул, подплыл к ней и обхватил талию. Они снова рассмеялись, заговорили приглушенно и неразборчиво, а затем умолкли, но то была не тишина — тень слышала их дыхание, всплески воды, прикосновение тел.

Да, плоточеловек, да... Ближе, ближе к ней... Кусай ее мокророт... Ешь ее...

Их тела двигались в воде, переплетались, касались. Было ли это слияние губ, рук или что-то более глубокое, тень не могла понять. Она ощущала только трение, близость, разгоряченные вздохи, дрожь.

Он снедает ее...? Нет, крови не чую… Не рвет ее. Только шумит. Тихо шумит… Но зачем... Зачем...

Парень поднял спутницу на валун у кромки воды. Девушка обхватила его ногами, выгнув спину и обнажив шею. Он склонился над ней. Ее дыхание замерло. Они слились воедино, наполовину погруженные в воду, наполовину скрытые в тени, и незримая сущность на мгновение почувствовала боль, не имевшую ничего общего с голодом.

Но она так ничего и не поняла.

Вскоре они ушли — снова смеясь, вытирая волосы рубашками, поблескивая мокрыми ногами в багряном свете заката. Их силуэты исчезли за деревьями.

Озеро вновь затаило дыхание. Некоторое время ничего не двигалось, кроме насекомых — маленькие крылышки жужжали у кромки воды, вышивая в воздухе крошечные узоры. Солнце опустилось за горную гряду, и тени потеряли очертания.

Взошла луна, бледная и отстраненная. Вдали раздался крик совы. Ответа не было. В камышах что-то плеснуло — быстро, словно в панике. Затем снова стало тихо.

Много позже раздался новый звук: долгое и низкое шипение, словно шепот пара под раскаленным камнем. Из высокой травы выскользнула змея. Ее тело было гладким и извилистым, черным, как мокрая веревка. Она двигалась спокойно и целеустремленно, ритмично выбрасывая язык в воздух, ловя запахи. Она остановилась возле осколков стекла, замерла и свернула хвост полукольцом.

Тень наблюдала.

Неправильнокровый... Хладноползун... Нет рта для слов… Нет пальцев...

Змея наклонила голову, замерла и прислушалась, затем снова уползла, исчезнув между корнями. Звезды продолжали катиться по небу. На листьях медленно собиралась роса. В деревьях под весом спящей птицы треснула ветка.

Тень ждала.

Наконец, в короткий промежуток серой тишины перед рассветом, снова раздались шаги — теперь более тяжелые, ровные и размеренные. Из-за деревьев вышел мужчина, высокий и широкоплечий, с раскрасневшимися от ранней прогулки щеками, тихо посвистывая себе под нос. На плечо была закинута удочка, а в руках он нес потрепанную корзину с рыболовными снастями. Его ботинки скрипели по влажной земле, а от рубахи исходил запах дрожжей и свежей муки.

Он подошел к берегу и потянулся, с удовлетворением разминая суставы. Легким движением он забросил удочку, и катушка запела. Поплавок мягко коснулся воды и отправился в медленный дрейф.

Тень зашевелилась — без спешки, без напряжения, медленно, плавно, терпеливо — как будто пробуждалась, не открывая глаз.

Да, да... Мучнорукий... Печедымный... Рынок шумит... Лица, голоса, языки... Языки вокруг... Он кормит... Он касается… Он говорит…

Тень пришла в движение — не по траве или по воздуху, а сквозь них. Как молчание внутри молчания. Незримое облако, не сотрясающее воздух, не оставляющее следов. Сама пустота, с каждой секундой все более зловещая.

Взгляд мужчины был прикован к поплавку, а мысли были заняты хлебом, рыбой или вовсе витали в облаках.

Тень прильнула к нему. Скользнула по коже. Слилась с дыханием. Влилась в уши, нос и глаза, не способные ее увидеть. Мягкое проникновение, как чернила, проступающие сквозь бумагу. Как туман, пропитывающий ткань. Легкий холодок по спине.

Мужчина вздрогнул, потер руки, затем слегка покачал головой, как будто прогоняя странную мысль. Но никакой мысли не возникло. Не раздался предостерегающий голос. Не закралось спасительное подозрение. Мир вокруг остался прежним — тихим, едва освещенным первыми лучами солнца, окутанным утренней прохладой.

Мягкий панцирь... да... Снова хожу... Снова говорю... Ищу еду...

Поплавок слегка дернулся.

Мужчина слабо улыбнулся. Он взял удочку поудобнее и продолжил рыбачить, словно ничего не произошло.

Потому что для него и вправду ничего не произошло.

Игла и тень

Солнце стояло над Эльмарином низко, но жара была такая, как в полдень. Воздух над мощеной улицей дрожал, словно шелковая вуаль над огнем. В этом квартале — более чистом, тихом и немного более благополучном, чем другие — стояли аккуратные и солидные дома с окрашенными ставнями, а на подоконниках красовались цветущие горшки с геранями. Такие дома предназначались не для богачей, а для тех, кто долго и честно зарабатывал на жизнь своим ремеслом.

Вся улица была безмолвна. Шторы были плотно задернуты от яркого света, а за закрытыми дверями стоял такой же тяжелый воздух. И все же под палящим небом виднелась одинокая фигура.

По краю улицы неспешно шла женщина. Ее звали Сайри. На ней было бледно-голубое платье, подол которого легко скользил по лодыжкам. Ткань, скромная и дышащая, была идеально скроена, чтобы подчеркнуть фигуру, не сковывая движений. Сайри была невысокой, с мягкими округлыми формами, а ее лицо излучало доброжелательную заботливость — ту, что вызывает у детей чувство безопасности, а у соседей — желание обратиться за советом, даже если он им не слишком нужен. Ее волосы, цвета ржи в конце лета, были небрежно заколоты, и несколько прядей выбивались, прилипая к вискам.

В одной руке она несла плетеную корзину с гладкой ручкой, наполовину наполненную сушеными фруктами. В ней же лежал глиняный кувшин, обернутый льняной тканью, и пучок зеленого лука, торчащего растрепанными перьями. Свободной рукой Сайри прикрывала глаза от яркого солнца, хотя это мало помогало.

Она прошла мимо закрытых домов с окрашенными заборами и узкими садами, скрытыми в тени. Не было слышно ни голосов, ни шагов. Даже воздух застыл, тяжелый от жары. Она повернула за угол, где под навесом из выцветшего зеленого полотна притаилась лавка травника. Небольшая вывеска праздно раскачивалась, хотя ветра не было. Сайри вошла внутрь.

Внутри стоял сумрак, наполненный знакомым запахом сушеных кореньев и тертой коры, а в углах лежали пучки лаванды. Прилавок был пуст. За ним висела бисерная занавеска, слегка колыхаясь, словно кто-то только что прошел сквозь нее.

— Есть кто? — позвала Сайри, и ее голос прозвучал безжизненно и до странного тихо.

Из-за занавески вышла девочка — лет восьми, с темными волосами, заплетенными в рыхлую косу, и в бледном хлопковом сарафане. Сайри сразу ее узнала: это была дочь травника, Раэна. Обычный по всем меркам ребенок — круглые щеки, поцарапанные колени, загорелые руки. Сайри знала, что девочка недавно слегла с тяжелой болезнью. Два дня назад бедняжка даже не могла поднять голову с подушки.

И все же она стояла прямо перед ней и выглядела не хуже, чем обычно. Сайри почувствовала облегчение. Она открыла рот, чтобы поздороваться с девочкой. Но та заговорила первой.

Точнее, попыталась.

Ее губы двигались медленно, осторожно, складывая слова, которые Сайри почти могла понять, но звука не было. Даже дыхания. Полная, абсолютная тишина.

Сайри невольно сделала шаг назад, потом еще один. Во рту пересохло.

Девочка подошла ближе. Ее выражение лица не изменилось, — оно было бесстрастным, внимательным, даже добрым, — но она не переставала шевелить губами. Она продолжала говорить, не издавая ни звука, не отрывая взгляда.

Каблук Сайри зацепился за край ковра, и она протянула руку назад, пытаясь нащупать дверной косяк.

Девочка тоже протянула руку.

Ее пальцы коснулись запястья Сайри.

Холодные. Не мертвенно-холодные, не ледяные, а скользкие и бездыханные — фарфоровая кукла, забытая в темной комнате.

Сайри вздрогнула — и проснулась.

Первые лучи утреннего солнца едва осветили ставни, когда Сайри открыла глаза. Она лежала неподвижно, прислушиваясь к приглушенной тишине в доме. Рядом с ней ровно дышал Тарвен, издавая мягкие ритмичные звуки, которые совпадали с медленным подъемом и опусканием одеяла, укрывающего его спину. Он имел привычку сворачиваться калачиком во сне, как ребенок или большой кот, и, устроившись, почти не шевелился.

Сайри выскользнула из-под одеяла с отточенной грацией, которая приходит с годами, когда не хочешь никого разбудить. Ее ступни коснулись холодных половиц, и подол ночной рубашки тихо прошелестел по полу. Она остановилась у двери, бросив взгляд на мужа.

Он не шелохнулся.

В соседней комнате под окном стояла небольшая кровать, придвинутая к стене. Пятилетняя Ильнара крепко спала, сбросив с себя одеяло и скрутив его в мягкое гнездышко. В этот момент она выглядела миниатюрной копией своего отца — свернутая калачиком, одна нога торчит, рот слегка приоткрыт. Но на этом сходство заканчивалось. Во всем остальном — в характере, в привычках, в том, как она щурила глаза, когда о чем-то думала, — Ильнара была дочерью своей матери.

Глядя на нее, такую спокойную и безмятежную, Сайри позволила себе расслабиться. В воздухе еще витал мрачный отпечаток сна, но здесь — здесь все было снова обычным. Покосившийся небольшой комод. Раскрашенная жестяная коробка с надколотой крышкой. Ровное, успокаивающее дыхание ребенка.

Сайри наклонилась и поправила одеяло, укрыв им плечи Ильнары. Девочка пробормотала что-то неразборчивое и перевернулась, уткнувшись носом в подушку.

На кухне утро еще не началось. Очаг был холодным. Чужой серый кот забрался на подоконник и сидел, медленно моргая, виляя хвостом в раннем свете. Сайри не прогнала его. Вместо этого она открыла железную дверцу печи, положила в нее несколько поленьев из корзины у топки и растопила огонь. Сухие поленья затрещали, и вскоре за решеткой зашипел огонь.

Когда Тарвен вошел в кухню, почесывая бока и моргая так, словно только что выбрался из глубокой спокойной берлоги, запах корицы и молока уже наполнил комнату.

Он тяжело опустился за стол и потер глаза.

— Ты рано встала, — пробормотал он, еще не проснувшись окончательно. — Все в порядке?

Сайри не ответила сразу. Она взяла пару прихваток, открыла тяжелую дверцу плиты и осторожно достала кастрюлю. Затем она повернулась к нему.

— Мне приснился кошмар.

Тарвен нахмурился — короткая, неглубокая морщина, которая никогда не задерживалась надолго — и потянулся за хлебом.

— Какой?

— Я видела дочь травника, — сказала Сайри, прислонившись к столешнице.

— Раэну? Ту, что заболела?

— Да, ее. Она пыталась заговорить со мной. Но не издала ни звука.

Сайри замялась, не зная, как описать увиденное.

— Она пыталась мне что-то сказать. Это казалось важным, как будто я должна была это услышать. Но я не расслышала ни слова. У нее не было голоса. Как будто кто-то его украл.

Тарвен поднял глаза, с набитым ртом. Он прожевал хлеб, проглотил и задумчиво кивнул.

— Странно.

— Еще как странно.

Она слегка поежилась — не от холода, а от воспоминания, которое все еще крутилось в голове.

Тарвен лишь пожал плечами и улыбнулся той же неопределенной, солнечной улыбкой, которая помогала ему вести беззаботную жизнь, едва следя за тем, что ему говорят. Иногда это раздражало — то, как мало событий могли вывести его из равновесия. Но этим утром его улыбка успокоила Сайри больше, чем она ожидала.

После того как Тарвен ушел, — его сапоги громко простучали по ступенькам, а дверь закрылась с привычным несговорчивым скрипом, — Сайри задержалась на мгновение у окна. Город пробуждался, медленно и неохотно. Двое мальчиков бежали по улице, гоняясь за птицей; мимо прогрохотала телега, а кучер обмахивался широкополой шляпой. Где-то поблизости прокричал петух, будто и не кричал уже три раза до этого.

Она отвернулась от окна и поднялась по лестнице, чтобы разбудить Ильнару. Та пронзительно вздохнула, драматично перевернулась на живот, а затем, после некоторых уговоров и нехитрой взятки в виде хлеба с медом, наконец оделась и спустилась к столу.

После завтрака девочка выбежала на улицу, где уже резвились несколько соседских детей, то взрываясь смехом, то заводя нескладные песни. Они гонялись за деревянным обручем, спорили, кому он достанется следующим, и набивали карманы камнями, которые, как они говорили, приносили удачу или были редкими — чтобы сменять их на что-нибудь другое, о чем они забудут уже к вечеру.

Пожилая женщина — госпожа Ленет из соседнего дома, практичная, как метла, и такая же несгибаемая — сидела на табуретке под навесом, тихо стуча спицами и не спуская глаз с детей. Сайри вышла на минутку, перекинулась с ней парой слов и кивнула в знак признательности. Госпожа Ленет ответила короткой улыбкой и жестом, который означал: «Иди, я за ними присмотрю».

Вернувшись в дом, Сайри завязала волосы, вытерла со стола крошки и вошла в маленькую комнату, которую использовала в качестве мастерской. Когда-то это была запасная спальня, и на стенах еще были видны блеклые узоры в виде виноградных лоз, хотя большая их часть была теперь скрыта полками, на которых хранились рулоны тканей, банки с пуговицами, коробки с мелом и булавками. Стоящий в центре стол был затерт от многолетнего использования, а его края отполированы локтями.

Сайри взглянула на детали, которые подготовила накануне вечером. Это было платье траурного черного цвета, но не слишком темного — оттенок смягчала серая нить, которая местами отражала свет. Его заказала вдова Грейлок — бледная, вежливая и подавленная горем женщина, которая всего несколько дней назад потеряла мужа. Он был одним из самых известных виноделов в городе, чей погреб всегда был полон, а дверь редко закрывалась для соседей. Теперь ей требовался полный комплект траурной одежды: три платья, перчатки, вуали и что-нибудь подходящее для поминальной службы, что не выглядело бы так, будто вдова утопала в крепе.

Первое платье нужно было закончить за два дня. Один день уже прошел. Сайри об этом не беспокоилась. Она взяла катушку черной нитки, тонкой и прочной, и с ловкостью опытного мастера продела ее в игольное ушко. Ткань ждала своей очереди, уже разрезанная и разложенная, края аккуратно закреплены булавками.

Сайри слегка прикоснулась кончиками пальцев к ткани и прошептала несколько слов. Воздух над тканью слегка зашевелился, словно в ответ на ее дыхание. Игла дрогнула, а затем медленно поднялась. Ведомая заклинанием, она пришла в движение. Нить следовала за ней, послушная и проворная.

Стежок за стежком, складка за складкой, игла работала — скользя по ткани, завязывая узелки, подтягивая нить, формируя каждую кромку и шов так, словно знала выкройку наизусть.

Сайри откинулась на спинку стула, наблюдая — не потому, что это было необходимо, а по привычке. Удовлетворенная, она отвернулась, вытерев руки о фартук. Теперь работа будет продолжаться сама по себе. Так и должно быть, если заклинание сотворено правильно. В этом и заключается разница между дилетантским колдовством и истинной магией.

К полудню лиф обрел форму. Назавтра Сайри планировала приступить к рукавам. Но не раньше вечера. Нельзя было сдавать работу слишком рано, иначе поползут слухи, что здесь замешана магия. Даже в таком городе, как Эльмарин, волшебникам следовало быть крайне осторожными и следить за тем, чтобы не выдать себя.

Она снова села за рабочий стол, положив подбородок на ладонь, а другой рукой машинально разглаживая складку ткани. Игла мягкими, ритмичными движениями скользила рядом, размеренно и неутомимо. Голоса детей на улице стихли до отдаленного шепота, и кухонные часы издали равнодушный щелчок.

В какой-то момент Сайри невольно задремала — ранний подъем дал о себе знать. Но сон, который настиг ее при свете дня, был не более приятен, чем кошмар, от которого она проснулась в темноте.

Она стояла у бельевых веревок за баней, в узком, выцветшем от солнца дворе, где всегда пахло мылом и влажной одеждой. Ряды белья мягко колыхались. Воздух был слишком неподвижным, слишком густым.

Из-за простыней показался мальчик. Босой, с худыми ногами, вьющимися светлыми волосами и щелью между зубами, которая была видна, когда он улыбался. Сайри знала его. Это был Леорн, сын прачки. Он умер три дня назад. Болезнь поразила его внезапно и не реагировала на лекарства.

Но сейчас он стоял перед ней. Рубашка мешковато висела на его худощавом теле. Он выглядел... нормальным. Не то чтобы здоровым, но и не сказать, что с ним что-то было не так.

Он открыл рот, но звука не последовало. Он попробовал еще раз. Его губы двигались в тревожном ритме, произнося слова, которые Сайри не могла разобрать. Мальчик поднял руки в отчаянии, а затем потянулся к ней.

Она сделала шаг назад, и сердце забилось в груди — не от страха, а от беспомощности.

— Я тебя не слышу, — попыталась сказать она, хотя не была уверена, что эти слова действительно сорвались с ее губ.

Мальчик покачал головой, и в его широко раскрытых глазах читалось что-то похожее на печаль. Он прижал обе руки к груди, а затем указал куда-то вдаль, не на Сайри, а мимо нее, на что-то, чего она не видела.

Затем он исчез.

Сайри проснулась, разбитая и испуганная. Горло першило, как после крика. В воздухе как ни в чем не бывало сновала игла.

Сайри медленно села, поглядывая на почти законченный шов. Какое-то время она просто смотрела, как нить скользит с механической точностью, а затем вздохнула и встала. Она вышла в коридор и с решительным щелчком закрыла за собой дверь мастерской. Повернув ключ, она слегка потянула за ручку, чтобы убедиться, что замок надежно заперт.

Внизу, на кухне, было тихо. Свет снова изменился, и по полу побежали золотые полосы. Сайри налила стакан воды и медленно выпила его, чувствуя прохладу стекла в руках.

И тут она услышала шаги — быстрые, легкие, знакомые.

Дверь распахнулась, и в кухню заглянула Ильнара, раскрасневшаяся от игр и слегка запыхавшаяся.

— Мама, — выпалила она, — Раэна говорить разучилась.

Сайри растерянно моргнула.

— Раэна?

— Дочь травника. Я видела ее только что. Но она не говорила. То есть, ее губы двигались, но звука не было. Просто... — Ильнара замялась, подбирая нужные слова, — просто шептала. Но без голоса.

Сайри не ответила. По ее телу пробежал холодок, навеянный не снами, а тем, что бодрствующий мир стал повторять их.

Чернила и пепел

В комнате витал запах промасленного красного дерева, смешанный с легким ароматом старого трубочного табака и чем-то более тонким — возможно, туалетной воды на основе лаврового листа. Помещение, оформленное в оттенках лесного зеленого и орехового коричневого, производило впечатление солидного места, где не принимают легкомысленных решений.

В центре сидел Аврелий Лорример, граф Эльмарина и городской старейшина. Его почтенный возраст был ему к лицу, как хорошо сшитый костюм: он был заметен, но выглядел совершенно естественно. Его густые седые волосы были уложены с геометрической точностью. Морщины на лице говорили скорее о мудрости, чем об усталости, а его бледные, гладкие, тщательно ухоженные руки неподвижно лежали на кожаной обшивке стола.

Нерешительный стук нарушил тишину, и его глаза, спокойные, как потускневшее серебро, обратились к двери.

В комнату вошел Линли Коуп. Воротник его льняной рубашки был слегка перекошен, как будто его поправили слишком поспешно. Его обычно безупречные волосы были слегка растрепаны, словно он не раз нервно провел по ним рукой, прежде чем войти. И хотя он держался с бесстрастным самообладанием, подобающим секретарю старейшины, в том, как он замер в дверях, было нечто странное. Он протянул письмо. Восковая печать на нем была сломана с той аккуратностью, которая не предполагала дрожи, но легкое подергивание в уголке рта выдавало его волнение.

— Милорд, мы получили депешу из столицы.

Аврелий ничего не сказал. Он сидел совершенно неподвижно, с непроницаемым выражением лица, как всегда собранный, и просто ждал, когда ему передадут сообщение.

— Они отправляют к нам инспектора. Из Бюро регулирования оккультных дел.

Линли с трудом сглотнул. БРОД был могущественным и опасным учреждением. Его сотрудники были известны в народе под пренебрежительным и одновременно зловещим прозвищем — Бродячие псы. Как и следовало из этого обозначения, они вынюхивали то, о чем другие боялись говорить даже шепотом, выискивая врагов короны.

— С ним будут два помощника, — продолжил секретарь. — Все трое — ренегаты.

Это слово — «ренегаты» — словно омрачило воздух вокруг.

Аврелий не шелохнулся. Он лишь слегка приподнял бровь, что было знаком не удивления, а скорее тихого неодобрения.

— Только этого нам не хватало, — пробормотал он.

— Это катастрофа, — сказал Линли напряженным голосом. — Что нам делать?

Старейшина медленно выдохнул, словно взвешивая ответ на неких внутренних весах.

— Это неприятно, — сказал он, — но вряд ли катастрофа. Как зовут инспектора?

— Не указано.

Аврелий пожал плечами. Отсутствие имени могло быть намеренным, но могло и ничего не значить.

— Мне нужно время, чтобы обдумать наше положение. Когда их ожидать?

— Через три дня, милорд. Их карета выехала из Фельдбракена сегодня утром.

— Значит, у нас еще есть время.

Одним плавным движением Аурелий поднял руку с непререкаемой властностью дирижера, распускающего струнную секцию. Линли покорно поклонился и молча вышел.

Оставшись наедине, Аврелий Лорример продолжал сидеть, устремив взгляд на пол, где последние лучи закатного солнца, проникающие сквозь высокие окна, уже начали постепенно угасать. В тишине комнаты медленными спиралями кружили пылинки.

Много лет Эльмарин наслаждался покоем. Здесь было не идеально, но по-своему уютно. Город работал по своим правилам, редко ощущая на себе влияние далекой столицы. Со временем здесь сложился образ жизни, основанный на тихом саботаже королевских указов — в той мере, в какой это было возможно. Благодаря этому, в отличие от большинства других мест, в Эльмарине проживало довольно много магов. Он был своего рода вольницей — тайным пристанищем для тех, кто хотел, чтобы о них просто забыли.

В других городах магия была под строгим контролем — а точнее, она была разрешена для редких королевских приспешников и запрещена для всех остальных. Мага, пойманного за колдовством, ждала практически неминуемая казнь, будь то самосуд с костром и вилами или стандартное разбирательство с заведомо известным приговором. Избежать смерти, присягнув на верность короне и пополнив ряды ренегатов, удавалось лишь единицам — как правило, имеющим особый талант к магии.

Еще хуже жилось полукровкам. Застряв между двумя мирами, они не принадлежали ни одному из них. Для многих магов они были недостойны ни доверия, ни внимания — со смутным происхождением и ненадежной силой. Для людей они были иными — очередным раздражающим напоминанием о недоступных им чудесах. И то, и другое приводило к проблемам, которые зачастую заканчивались трагедиями.

Но Эльмарин… Эльмарин был другим. Здесь жизнь протекала относительно спокойно. Маги жили среди простых людей, притворяясь одними из них, а те, в свою очередь, делали вид, что магов среди них нет — до тех пор, пока маги оставались в тени и не выставляли свой талант напоказ. Таково было взаимовыгодное негласное соглашение.

Это хрупкое равновесие сложилось не случайно. Оно было результатом нескольких маловероятных факторов, тонких нитей, переплетение которых в итоге привело к некой стабильности.

Первым и, пожалуй, основополагающим фактором была история самого региона. Много веков назад земли вокруг Эльмарина были наполнены магией — эта эпоха вошла в местные предания как Золотой век, о котором с нескрываемым почтением говорили старцы и священники. Она сохранилась в сознании людей как легенда о счастье и могуществе, приукрашенная с годами и окутанная теплым туманом ностальгии.

Нынешняя реальность, безусловно, была куда менее привлекательной. Регион давно пришел в экономический упадок, но память о магии как о чем-то почти священном была крепка. Для местных жителей она была не более преступной, чем, скажем, браконьерская добыча форели — в целом незаконной, но редко стоящей того, чтобы лишний раз морочить голову.

Из этого органично вытекал второй фактор: терпимость. Или, если не терпимость, то явное нежелание подливать масла в огонь. Жители Эльмарина, как правило, не были склонны к расправам.

Помогало и то, что многие местные священнослужители сами были магами. Эта любопытная традиция уходила корнями в далекое прошлое, но стала особенно распространенной после введения ограничений на магию. Немалое число заклинателей тихо надели сутаны и стали использовать свои способности, чтобы лечить больных и помогать нуждающимся. Для верующих то была не магия, а божья благодать. Люди приходили в церковь в беде, и когда их боль облегчалась или голод утихал, они подспудно приходили к мысли, что творить чудеса для всеобщего блага не только допустимо, но и богоугодно.

Следующим важным фактором было то, что городская стража не проявляла особого интереса к преследованию магов. В городе хватало дебоширов, воров и бытовых трагедий — ловить детей за то, что те балуются с магией, было некогда. И даже если ребенок мага случайно проявлял свои силы на глазах у свидетелей, — по неосторожности, нечаянно, — на это обычно закрывали глаза. Обычно.

Конечно, был сержант Крок — вечный ворчун, который, казалось, воспринимал само существование магии как личную угрозу, будто каждое сотворенное в городе заклинание подтачивало основы его хрупкого спокойствия. Но маги давно научились держаться подальше от Крока и обходили его стороной, когда его сапоги эхом отзывались по мостовой.

В довершение ко всему была последняя, самая тонкая нить, связывающая все воедино: сам старейшина и его секретарь. Оба были магами. Оба долго и тихо трудились, чтобы заполучить свои должности и укрепить позиции, а затем еще дольше формировали хрупкий мирок, в котором маги были чуть менее изгоями. На это ушли годы. Годы тонкой дипломатии, тайных маневров, неофициальных одолжений, негласных сдержек и противовесов, продвижения лояльных и задабривания нелояльных. И теперь все это грозило рухнуть в одно мгновение.

Инспекторы вроде того, что сейчас был в пути, были опасны. Все они были магами — но магами, которые обратились против собратьев и стали чудовищно полезным орудием в руках короля. Они были способны видеть окружавшую магов ауру, недоступную обычному глазу, таким образом выявляя потенциальных нарушителей. А обнаружив их, были вправе принимать любые меры, которые сочтут необходимыми.

Эльмарину бы сильно повезло, окажись эти маги жадными — в конце концов, если проблему можно решить деньгами, это не катастрофа, а всего лишь расходы. Но если речь шла о фанатиках, горящих ненавистью к собратьям, или карьеристах, стремящихся выслужиться благодаря показательным расправам, ценой были бы не золотые монеты, а загубленные жизни. И в этом случае популяция магов в городе могла изрядно поредеть.

Тем не менее, было одно небольшое преимущество — время. Если быстро разослать весть, если уведомить других магов — возможно, они успеют отреагировать. Кто-то может скрыть свою ауру, а кто-то уедет из города на время. В нашем мире было наивно просить большего даже от самого благосклонного правителя.

Предупрежден — значит вооружен.

Пока старейшина думал, за окном стемнело. Взглянув на часы, Аврелий кивнул самому себе, встал из-за стола и произнес несколько слов. Удаленная секция стены ответила тихим щелчком. В деревянной обшивке появился узкий шов, который постепенно расширился, образовав потайной проем. Комната за ним была маленькой и скудно обустроенной — небольшой закуток, скорее похожий на кладовую. Вдоль стен стояли шкафы, набитые чистыми пергаментами, у задней стены — одинокий письменный стол, а рядом с ним — простой деревянный стул.

Аврелий вошел, закрыл за собой дверь и поднял руки. С полок вспорхнули десятки свитков, словно поднятые невидимым ветром. Еще одно движение — и над столом появились тонкие перья, сотканные из чистой магии.

Одно за другим они окунулись в стоящую на столе чернильницу и принялись писать, кружа в воздухе, как дрессированные птицы. Увидеть это особое послание могли лишь маги и лишь один раз: как только сообщение было прочитано, буквы исчезали, не оставляя после себя ни следа. Даже самый одаренный правдовидец или дознаватель не смог бы восстановить написанное.

Аврелий дорого заплатил за эти чернила — в свое время ему пришлось отдать полтора десятка отменных заклинаний в обмен на один флакон, изготовленный истинным мастером начертания. Достать такие теперь было почти невозможно; а может, не осталось уже никого, кто помнил бы тайну их производства. Аврелий берег их для крайних случаев — вроде такого, как сейчас.

Если созданному им маленькому миру суждено было уцелеть, одного лишь молчания и притворства было недостаточно. Нужно было объединиться ради цели, которая совершенно точно стоила риска и оправдывала средства.

Старейшина не знал по имени всех магов Эльмарина, — никто не знал, — но он мог связаться со знакомыми, чтобы те передали сообщение остальным. И, само собой, с этого момента каждый получатель послания был у него в долгу. А Аврелий Лорример никогда не забывал долгов.

Перья закончили свою работу. Еще одно движение руки — и свитки юркнули в дымоход, скользя в ночи, как слухи с привкусом пепла.

Далее осталась одна последняя предосторожность.

Аврелий еще раз взмахнул рукой, и в мгновение ока маленькая комната опустела. Не стало ни свитков, ни стола, ни чернильницы — только четыре стены и тишина. Как будто ничего и не было.

Старые дрожжи

Кухня в доме Освина Беллами была не самой уютной комнатой, но в ней чувствовалось тепло честного труда. Узкая и темная, она тянулась вдоль задней стены дома, как второй позвоночник, обложенная кирпичом, потускневшим от копоти и пара. Тяжелый стол в центре был покрыт следами сотен часов утренней работы — порезы от ножей, вмятины от скалок, белые прожилки старой муки, глубоко въевшейся в дерево. В дальнем конце, под маленьким задымленным окном, дремала печь, как железное чудище, изрыгая ленивые клубы пара каждый раз, когда открывалась дверца. Медные кастрюли висели в строгом порядке над широкой каменной раковиной, а в ряду глиняных горшков хранились специи, помеченные почти полностью стертыми надписями.

В воздухе витал густой запах дрожжей. В полумраке парили частицы муки, как туман, оседая на ресницах и краях воротника. Время было раннее — настолько раннее, что солнце еще не решилось взойти. И все же в кухне кипела жизнь — здесь уже трудился пекарь.

Освин Беллами стоял у стола, закатав рукава, глубоко погрузив кулаки в тесто. Его плечи были сгорблены от напряжения, и каждое погружение рук в вязкую массу было более резким, чем предыдущее. Он месил тесто так, словно наказывал его. Это выглядело не подготовкой к дневной торговле, а скорее сражением с неким невыразимым врагом, спрятавшимся за бледной, податливой маской.

Да... Да... Три его, мни его, рви на куски... Еще, еще... Да, мой мучнорукий, коркосердый мясокост...

В последнее время кухня господина Беллами была преисполнена злобы — как и сам булочник. Некогда считавшийся воплощением скромности и добродетели, за последнюю неделю он совершенно изменился. Теперь им словно овладел некий чужой дух, но заметить перемену могли только те, кто жил в его доме.

Для горожан он оставался прежним господином Беллами — сердечным, внимательным человеком, который никогда не жалел копейки для ребенка и свежей булочки для вдовы Гривз. Он и помыслить не мог о том, чтобы грубо ответить покупателю — тень, что таилась в нем, не позволила бы этого. Она хорошо понимала хрупкость социальных связей и знала простую истину, что хлеб лучше всего продается из ласковых рук.

По этой же причине тень не заражала своим ядом домочадцев Освина Беллами. Добраться до них было проще всего, но это вредило бы бизнесу — сложно представить, чтобы кто-либо захотел покупать что-либо у того, в чьем доме бушует болезнь. И все же влияние незримого зла чувствовалось и здесь. Освин Беллами был мил с покупателями, но оставшись наедине с семьей, булочник быстро снимал маску — а может, и вовсе не надевал ее. Его озлобившийся язык не знал пощады. Голос, некогда мягкий, стал зловещим, как скрежет льда о камень.

Первой, кто почувствовал надвигающуюся бурю, была, естественно, его жена. Бедная Эдит Беллами, в девичестве Харгрейв, которая всегда была для мужа островком спокойствия в бурном мире, вдруг оказалась громоотводом. То, что они строили годами, рассыпалось у нее на глазах — как дом, где трещины давно пустили корни.

Она искренне любила мужа. Десять лет назад она выбрала именно его, отвергнув более солидных женихов, не вняв предупреждениям отца и осуждающим взглядам соседок. «Пекарь, — говорили они, — не пара дочери доктора». Но Эдит лишь улыбалась. Она не была наивна. Она была уверена в своем выборе. Ей не нужен был богач. Ей был нужен заботливый мужчина, который в ней души не чает и отдаст последнее, лишь бы она была счастлива. И Освин был таким. До недавнего времени.

Трудно сказать, когда и с чего все началось. Точнее, все началось с мелочей, но затронуло все сразу. Жена, которую Освин ценил и любил долгие годы, в одночасье стала какой-то не такой. Как-то не так смотрела. Говорила в неподходящий момент. Дышала слишком громко. И, чтоб ей провалиться, храпела всю ночь напролет. Раньше это его забавляло, но теперь вызывало такое мрачное раздражение, от которого опадала опара.

Храпоротая... да... Брюзгозжит, как лошадь... Плотодильник, что вот-вот лопнет... Хрыщ! Хрыщ!

Они постоянно ссорились. Не громко, — пока еще нет, — но постоянно. Шепотом сквозь стиснутые зубы. Взгляды стали острыми, как ножи. И хотя Эдит нельзя было назвать хрупкой, — она не была неженкой, которую можно было смутить крепким словом, — в некоторые моменты она смотрела на Освина и видела даже не злость, а нечто куда более холодное. Чужеродное. То, чему было сложно найти название.

Она говорила себе, что это пройдет. В конце концов, прошла всего неделя. Он обязательно одумается, и когда это произойдет... О, тогда она припомнит ему все. Каждое колкое слово, каждый беспочвенный укол — и вернет их ему, один за другим, пока не почувствует себя отмщенной. Его тьма уже оставила на ней свой отпечаток. За ее терпением скрывалась натянутая струна, за спокойствием — острое желание платить болью за боль.

Эдит еще не знала, что эта буря не пройдет — поскольку того человека, за которого она вышла замуж, уже не было. Она не могла знать, что от него осталась лишь оболочка, наполненная злобой и жестокостью. Оболочка, внутри которой сидела тень, что управляла им, смотрела его глазами, катала на языке ее имя.

Эди-ита... Иди-ита... Иди ты... Да, она выбрала тебя, давно, когда-то… Но теперь предаст тебя, глупомяс... Сжует, что старохлеб... Выкинет в грязносток…

Пока что Эдит терпела. Вздрагивала, да, но только про себя. Убеждала себя, что он никогда не поднимет на нее руку. Разумеется, он не станет. Он ведь не из тех, кто на такое способен. Или из тех?

Иногда он смотрел на нее с такой незамутненной ненавистью, с таким безграничным презрением, что казалось, его покрытая мукой рука была готова оставить тяжелый, обжигающий след на ее щеке.

Да… да… Ладоница чешет… Чешет, чтобы вырвать звук… Громохлопкий, сладкосмачный… Что же ты ждешь?

Кулаки Освина так и чесались, и первым, кто почувствовал на себе всю жесткость его тумаков, был его помощник Томас Мерривезер. Стоит сказать, что парень и в лучшие времена умел давать поводы для недовольства. Он был деятельным и неутомимым, как скворец по весне, но при этом неловким и неуклюжим, как телега без колеса.

В прежние спокойные дни его редкие промахи часто можно было простить или, в крайнем случае, ограничиться тяжелым вздохом. Однажды он дважды посолил тесто, думая, что забыл первую щепотку, и в результате две дюжины буханок отправились в компостную кучу. В другой раз он оставил открытым ящик для расстойки, и кошка — ничья, разумеется, — свернулась калачиком между противнями и испортила всю партию своей шерстью. А было такое, что он уронил противень, пока доставал из печи горячие булочки с изюмом, обжег себе ноги и выл белугой, пока Эдит обрабатывала раны. И все же Освин прощал его, не забывая вычитать за каждый проступок из и без того скромной зарплаты. Позволить себе более расторопного работника Беллами не мог.

Теперь все изменилось. Теперь пекарь не делал поблажек и ничего не прощал — более того, он воспринимал эти оплошности не как досадные случайности, а как умышленные оскорбления. Все старые промахи всплывали в памяти, как змеи со дна, и Освин, казалось, задался целью наказать парня задним числом, как будто каждая совершенная им ошибка вдруг стала долгом, который нужно было погасить.

Для начала он перестал звать парня его имени. Простое и привычное «Том» сменилось обидным «Недотыка», и это прозвище произносилось с таким презрением, что даже пылинки в комнате, казалось, вздрагивали. Потом в ход пошли подзатыльники — молниеносные, жгучие удары, которые стали реакцией на каждую упавшую ложку, каждую неудачно сформованную буханку, каждый неверный вздох. Иногда он бил его и вовсе без причины, как будто авансом.

Да... Шлепок-острок... Монета в кассу... Хрясь, хрясь по дуроголове…

Даже сейчас, когда Освин в мрачном, механическом ритме замешивал тесто, он ловил себя на мысли, что уже хочет вмазать парню по его тупому, опостылевшему лицу. Прошлой ночью Недотыка снова не вынес мешки с мукой из сарая, хотя ему дважды велели сделать это до захода солнца. Освину пришлось самому тащить их среди ночи, ругаясь на каждом шагу и покрываясь омерзительным потом.

А сейчас — сразу после вчерашнего! — подонок имел наглость опаздывать. Недотыка должен был явиться ровно в четыре. Часы на стене уже давно пробили половину пятого, а его все не было. Только тишина, тяжелая и кислая, как тесто, которое слишком долго стояло.

К пяти часам Освин был готов взорваться. Он бормотал проклятия сквозь зубы, тихо и прерывисто, двигаясь по кухне резкими рывками. Каждые несколько секунд он поглядывал на дверь, и каждый раз его взгляд становился все более острым.

Наконец раздался осторожный скрип.

Порыв холодного утреннего воздуха проник в комнату вместе с Недотыкой, который замер в дверном проеме, как школьник, пойманный с рогаткой в кармане. Его волосы торчали в разные стороны, ворот рубашки был расстегнут, а шнурок на ботинке болтался, как мертвый червяк.

Освин медленно повернулся к нему, отряхивая белые от теста руки.

Парень торопливо залепетал:

— Я... Господин, простите... Я не хотел опаздывать, просто... Моя мать, она вчера слегла. Ей очень плохо, господин. Не могла дышать, и голос... Ее голос пропал, просто пропал. Я... я не спал, сидел с ней, пытался помочь. Я думал, что пойду сразу сюда, я правда хотел, но... — Он сглотнул, зардевшись от стыда. — Я, видимо, просто прикрыл глаза. Всего на минутку. А когда проснулся, ей стало еще хуже. Простите.

На мгновение повисла тяжелая пауза.

Освин подошел ближе.

— Как ты смеешь, — рявкнул он, словно плюясь ядом, — приплетать свою мать, старую корову, чтобы оправдать свою лень?

Губы Недотыки задрожали, в горле застыл беззвучный возглас протеста. Он поднял руку, почти умоляя:

— Я не хотел...

— Заткнись! — прорычал Освин. — Я не хочу слышать от тебя ни звука, ты лживый, маленький...

Слизнежук. Недотяпный слюнивец.. Сломай его... Выбей из него голос...

Резкий удар пришелся по затылку. Недотыка пошатнулся, в панике подняв руку. Освин ударил снова — тяжелый, резкий тычок, от которого заскрипели зубы. Парень вскрикнул, спотыкаясь и отступая к двери.

— Еще раз заявишься хоть на секунду позже, я из тебя все кишки вытрясу, — ревел Освин. — Думаешь, мы тут развлекаемся? Думаешь, хлеб сам себя выпечет, пока тебя, бесполезный ты ублюдок, где-то нечистая носит?

У Недотыки на глазах навернулись слезы. Он вытер нос рукавом и с колотящимся сердцем повернулся, чтобы уйти и переждать бурю.

— Да, давай, вали! Убирайся! И не смей возвращаться, пока не вырастишь мозги за своими ослиными ушами!

Ату его, ату... Костегни его... Кишкохнык несчастный...

Дверь захлопнулась. Наступила напряженная тишина.

Освин стоял посреди запыленной мукой кухни, тяжело дыша, со слегка дрожащими руками. Где-то в глубине печи с мягким металлическим звоном осыпался уголь. Тесто на столе начало твердеть по краям.

Он уставился на него, будто оно тоже предало его.

Теперь некому было вымести золу. Некому было следить за противнями или подать соль. Некому было подносить, убирать, мыть.

Он остался один. Один — и еще более разгневанный.

Когда парень ушел, Освин вернулся к тесту, прислушиваясь к ровному потрескиванию огня в печи и пытаясь успокоиться. Он все еще тяжело дышал, но руки уже нашли привычный ритм. Он сворачивал и сдавливал полоски текста, переворачивал и посыпал мукой.

После устроенной выволочки, когда пекарь подошел к пику своего гнева, тень внутри него зашевелилась — методично, бесшумно, как приведенный в движение механизм.

Пора, мой мучномяс… Загниляй их… Порть их, тленощай…

Глаза булочника потускнели, словно их покрыл тонкий иней.

Он подошел к противню, на котором лежали аккуратные круглые булочки — светлые, нежные, ждущие своей очереди. Он протянул руку, взял одну, еще хранившую тепло его ладоней, медленно поднес ко рту.

И облизал ее.

Движение было медленным, почти благоговейным. Его влажный язык скользнул по податливой дуге. Капли впились в мягкое тесто — то была не человеческая слюна, в ней было что-то более вязкое, мрачное, эссенция тьмы, таившейся в его груди.

Он взял еще одну. Поднес к губам, облизал, умаслил. Затем третью.

Да, да, мой чумоплюй, мой змеезык... Очень хорошо...

Всего три. На большее тень еще была не способна. Впрочем, несколько дней назад она была слишком слаба даже для этого. Но придет время, когда она сможет заражать выпечку целыми партиями.

Освин моргнул, и его глаза снова прояснились. Он слегка нахмурился, затем отвернулся и вытер ладони, как будто вдруг осознав, что перестал следить за временем. За его спиной шипел огонь.

Он потянулся за следующей миской с тестом.

За спиной отворилась дверь дверь.

Освин обернулся, ожидая увидеть Недотыку и уже предвкушая, как снова устроит ему взбучку.

Но это был не Томас.

На пороге стоял его сын Арчибальд. Или Арчи, как Освин звал его раньше, до того как заимел аллергию на нежности.

— Чего тебе? — резко бросил он.

Мальчик моргнул.

— Папа, почему ты тут кричишь?

— Все нормально, — отрезал Освин. — Иди спать. Рано еще.

Арчибальд замер на мгновение, нервно поглядывая на стол, а затем снова на отца.

— Почему у тебя мука на подбородке?

Освин застыл.

Он поднял руку, провел по подбородку и нащупал мелкую пыль, которая прилипла к щетине, как пыльца.

Он посмотрел на сына.

— Какая еще мука?

Пироги и страсти

Сплетни — ужасная вещь. Кто-то скажет, что они хуже диких зверей, и, возможно, не без оснований. Праздные языки, болтающие без меры и пощады, порой разрушают судьбы людей с тем же остервенелым упоением, с каким гиены рвут на куски добычу. Впрочем, в таком забытом уголке королевства, как Эльмарин, сплетни были не просто развлечением — они были главным источником информации.

Газет, когда они доходили до этих мест, почти никто не читал — да и какую правду можно было почерпнуть из их страниц? Восторженные похвалы королю, бесконечные рассказы о скачках и унылые сообщения о рождении детей и пропаже коз. Книги? Пфф! Нелепые выдумки, в которые верят только те, кто говорит пословицами и забывает солить суп. Архивы? Замшелые фолианты, предназначенные лишь для еще более замшелых историков, помешанных на спорах о том, что именно сказал или сделал какой-нибудь триста лет назад почивший герцог. Кому это вообще интересно? Настоящая, бьющая ключом жизнь была здесь и сейчас, и она давала гораздо больше материала для обсуждения, чем мог придумать любой писарь.

Зажиточные граждане собирались в гостиных за чашкой изысканного чая, чтобы еще более изысканно обсудить последние скандалы и курьезы. Для тех, кто победнее, были другие места: рынок, ярмарка, а в те редкие дни, когда приезжал передвижной театр — городская площадь.

Впрочем, в теплое время года большинству даже не нужно было далеко отходить от собственных ворот. Стоило только сесть на лавку у забора, как тут же подходила какая-нибудь болтливая соседка, готовая с азартом карточного игрока делиться сомнительными новостями, осторожными домыслами и откровенными небылицами. С наступлением осени такие посиделки становились все реже. Народ не хотел задерживаться на улице, когда ветер становился холодным, а земля — сырой. Но сегодня все было иначе: солнце светило ласково, воздух был свежим, но приятным, а листья сияли золотом, как будто кто-то начистил их до блеска. Такой день был просто создан для пустых пересудов.

На узкой улочке, очерченной лоскутной стеной заборов, каждый из которых свидетельствовал о уровне достатка или величине гордыни своего хозяина, сидели две женщины. Одна из них, Матильда, поставила перед собой корзину с овощами, другая, Берта, предлагала молоко и творог. Покупателей было мало, надеяться можно было разве что на соседей. Впрочем, торговля была лишь предлогом — скромной завесой, скрывающей их истинную цель: сбежать от ворчливых мужей и поболтать по душам.

Едва они успели устроиться, как мимо них быстрым шагом прошел Элиан Эстари, новоявленный частный учитель. Он вежливо приподнял шляпу и кивнул. Его походка была энергичной, а легкая улыбка выдавала отличное настроение. Не останавливаясь, он исчез в переулке.

Разумеется, как только он скрылся из виду, женщины наклонились друг к другу и оживленно заговорили. Появление столь желанного холостяка в их сонном городке вызвало очевидный ажиотаж, и любые сведения о нем были дороже золота.

— Ты слышала? — шепнула Матильда таким голосом, словно готовилась насмехаться. Она поправила шаль одной рукой, а другой продолжала держать корзину с капустой. — Тощая коза Пенроуз приносила ему свои хваленые пирожки. Дважды.

Пухлолицая Берта удивленно моргнула:

— Дважды? Да ну! И он их съел?

— Нет, даже не взял. Просто поблагодарил и закрыл дверь.

— Может, он просто стеснительный. Или опасливый.

— Ха! Если он опасливый, то наверняка испугался, когда плешивая Даррик принесла полкорзины своих лучших копченых колбас. А эта корова не принимает отказа.

— Я бы тоже не приняла, если бы делала такие колбасы.

— Я говорю о том, — продолжила Матильда, поворачивая сощуренные глаза в сторону проулка, где исчез Элиан, — что ни она, ни кто-либо еще не переступил его порог. Он вечно сидит сычом у этой швабры Керин. Видимо, считает наших малышек недостойными. Но, скажите на милость — а он вообще кто такой? Кронпринц? Кавалер королевской академии?

— Ну, он учитель, — сказала вместо этого она. — Солидный человек. Ты разве не хотела бы такого зятя?

— Тоже мне большая шишка, учитель, — Матильда привычно фыркнула, но затем все же задумалась. — Хотя выглядит он, конечно, неплохо. Высокий, ухоженный. И в штанах, я уверена, тоже все хорошо.

— Ради бога, Матильда! Ты только об одном и думаешь!

— Ты краснеешь, как девственница, честное слово, — хихикнула та.

— А ты говоришь, как трактирная девка, — возмущенно бросила Берта.

Матильда пожала плечами.

— Возраст не убивает желание. Ни у мужчин, ни у женщин. У всех есть потребности.

— Если бы у него были такие потребности, — заметила Берта, — он бы пошел к мадам Хилли и ее девочкам, как остальные одиночки. Но он туда не ходит.

Матильда подняла бровь.

— Может, ему не женщины нужны. Ты же знаешь, что говорят про этих университетских типчиков. Странные аппетиты и еще более странная компания.

— Не говори такого, — прошептала Берта, покраснев еще больше. — И я сомневаюсь, что дело в этом.

— Тогда в чем? — фыркнула Матильда.

— Я думаю... — Берта замялась. — Я думаю, у него уже есть кто-то на примете.

— Не может быть!

— Скорее всего.

— И у тебя есть подозрения, кто бы это мог быть?

— Нет, конечно! Откуда мне знать? Но мне кажется, мы все уже опоздали.

Матильда сжала губы.

— Тогда я лучше предупрежу эту кучерявую овцу Хейл. Она собирается принести ему на следующей неделе половину свиньи. Думает, он будет в восторге.

— А вот тут придержала бы ты язык, — внезапно вспыхнула Берта. — Терпеть не могу эту гадину. Пусть хоть целого хряка ему притащит. С удовольствием на это посмотрела бы.

К счастью, ни одно слово из этой беседы не дошло до ушей Элиана Эстари. В противном случае он, скорее всего, сгорел на месте со стыда. Решив поселиться в такой забытой глуши, как Эльмарин, он был готов к промозглой погоде, пустым разговорам и полному отсутствию хорошего вина, но уж точно не к тому, что его будут преследовать, словно трофейного оленя, все надеющиеся на счастливый брак матроны с дочерьми, пирогами и свиньями. И почему, ради всего святого, каждая из них считала своим долгом умасливать его едой? Прошло всего две недели с тех пор, как он прибыл сюда, а он уже устал от многозначительных взглядов и недвусмысленных подношений.

Тем большим облегчением для него было оказаться в более спокойном, знакомом месте. Когда Элиан прибыл в поместье Греврамов, по саду уже начали тянуться длинные послеполуденные тени. Усыпанная гравием дорожка провела его мимо подстриженных живых изгородей и поблекших клумб, где усталые бархатцы клонились к земле, а первые опавшие листья собирались в укромных уголках.

Дверь открылась раньше, чем он успел подойти. Каждый раз это выглядело так, будто Найира, горничная Греврамов, наблюдала за воротами из некого потайного окна и замечала гостя задолго до того, как тот ступит на крыльцо.

Сейчас она стояла в дверях, в безупречном фартуке, с игривым огоньком в глазах.

— Добрый день, господин Эстари, — проговорила она, заправляя прядь волос за ухо. — Вы слегка задержались. Мы уж было начали беспокоиться, не сбежали ли вы в столицу.

Элиан отреагировал обезоруживающей улыбкой:

— Заманчиво, но нет. Меня задержал юный Делькур — сегодня он был рассеян еще больше обычного. Урок затянулся дольше, чем я планировал.

— Рада, что не произошло ничего серьезного.

Она отошла в сторону и впустила его, слегка задев плечом, когда он проходил мимо — может, случайно, а может, и нет. Элиан сделал вид, что не заметил. Их беседы редко длились дольше нескольких вежливых фраз, но когда она заговаривала, в ее словах всегда слышался некий скрытый смысл — или ему так казалось.

Из глубины дома послышалось шарканье нехотя идущих ног. В коридоре появился Томмель, и на его лице застыло выражение ребенка, который надеялся на чудо: внезапную простуду, сломанное колесо, похороны дальней родственницы — что угодно, что могло бы отменить урок.

Мальчик громко вздохнул.

— Господин, — сказал он с энтузиазмом каторжника, увидевшего виселицу.

— Томмель, — ровным голосом ответил Элиан. — Пойдем?

Издав еще один театральный вздох, мальчик повернулся и побрел вперед, направляясь в учебную комнату.

Через час урок был в самом разгаре. Томмель сидел, сгорбившись в кресле, время от времени покачивая ногой. Перед ним лежал потрепанный сборник поучительных историй, и он с напряженным вниманием скользил пальцем по строкам, нахмурив брови.

— Король высоко ценил его, — читал Томмель, — прежде всего, за... падение... и добрую душу.

Элиан с трудом сдержал улыбку.

— Радение, Томмель. Там написано «радение». Это значит, что человек очень старается, прикладывает усилия.

Томмель поднял глаза и заморгал:

— Да, думаю, в этом больше смысла.

— Именно. О тех, кто низко пал, обычно не отзываются в положительном ключе. Впрочем, бывает по-всякому.

Мальчик не стал задумываться о превратностях истории и коротко кивнул, нехотя склонившись над книгой. Он был умным, как все дети, которые знают, что за ними наблюдают: непоседливым, но отзывчивым. На первых занятиях он позволял себе глупые шутки, проверяя границы дозволенного, но быстро унялся, столкнувшись со строгим авторитетом.

Дверь скромно скрипнула и открылась, заставив обоих обернуться. На пороге стояла Найира с перьевой метелкой в одной руке и стопкой тряпок в другой.

— Простите, — быстро сказала она, опуская глаза, хотя манящий изгиб ее губ говорил о том, что она не слишком сожалела о вторжении. — Я не буду вам мешать. Вы не против, если я тут приберусь?

Элиан моргнул, замялся, а потом кивнул:

— Да, разумеется.

Она с непринужденной грацией прошла по комнате, бесшумно ступая по толстому ковру. Томмель наблюдал за ней долгих три секунды, прежде чем вернуться к раскрытой перед ним книге. Элиану, однако, было гораздо сложнее следить за повествованием.

Найира делала вид, что ее нет, но каждое ее движение привлекало его внимание. Она медленно и методично вытерла пыль, старательно проходя тряпкой по полкам. Подняла книги одну за другой, аккуратно протерла корешки и поставила на место. Наклонила фарфоровые часы и осмотрела поверхность под ними, как будто там могло коварно притаиться незаметное пятно. Когда она наклонилась, чтобы пройтись по нижней полке, взгляд Элиана невольно, но отчетливо скользнул в ее сторону. Томмель продолжал читать ровным, слегка напевным голосом, но его слова вмиг стали для учителя едва слышным шумом шум, как шелест листьев за окном.

Прошла долгая минута, прежде чем мальчик сделал паузу.

— Господин, — спросил он, поднимая глаза от книги и озадаченно нахмурившись, — а что значит «молодечество»?

Элиан неохотно опустил глаза и задумался.

— Ах… ну… это когда человек очень смелый, даже безрассудный. Который не боится вступить в бой.

— Что-то вроде сорванца, только хороший?

— Можно сказать и так, — ответил Элиан, тогда как его взгляд был бесконечно далек от книги. — В какой-то мере.

Мальчик удовлетворенно кивнул и вернулся к тексту, но урок уже был обречен. Следующие полчаса Томмель читал, Элиан невпопад отвечал на вопросы и поправлял ученика, а Найира двигалась соблазнительной тенью, оставляя за собой аромат лавандового мыла и свежевыстиранного белья. Когда второй час наконец закончился, Томмель едва ли не вскочил со стула и тут же потянулся к деревянным солдатикам, которые спрятал под боковым столиком.

— Ты свободен, — сказал Элиан, все еще витая где-то, с неосознанной улыбкой на лице.

— Спасибо, господин. Увидимся завтра! — прощебетал Томмель, собирая вещи и выбегая из комнаты.

Наступила тишина, теперь более глубокая. Найира отошла в дальний угол и поправила кружевную занавеску с таким серьезным видом, словно разбирала правительственные документы.

— Ты убираешься так, будто готовишь церковь к мессе, — шутливо заметил Элиан. — Подозреваю, что этот начищенный сервант теперь стоит куда больше, чем в день покупки.

Она обернулась с улыбкой.

— Мне было интересно немного… задержаться. Урок был очень познавательным.

— Правда? — усмехнулся он. — Только не говори, что тебя всерьез заинтересовала сказка о добродетельном ученике. По-моему, она слишком увлекается нравоучениями.

— Нет, — сказала она, подойдя ближе. — Мне было интересно наблюдать за вами. То, как вы умеете объяснять сложные вещи простыми словами, просто поразительно.

Снова повисла пауза. Легкая, ненавязчивая, но несомненно напряженная.

— Меня ждет еще одно занятие, — проговорил наконец Элиан, и в его голосе слышалось что угодно, кроме желания спешить на следующую работу. — У Хенселей. Я с удовольствием поболтал бы с вами, но мне действительно пора.

— Тогда я провожу вас.

Они вместе пересекли вестибюль. Найира бесшумно следовала за Элианом, как река, повторяющая очертания берега.

На пороге Элиан замер.

— Я хотел спросить вас кое о чем.

— Да?

— Моя комната в постоялом дворе весьма скромна, но во всем доме живу я один. Остальные комнаты пустуют. Можно сказать, на какое-то время это мое личное поместье. Крайне непритязательное, с госпожой Керин в качестве бессменной экономки.

Найира наклонила голову, явно позабавленная.

— Мне кажется, или вы приглашаете меня в гости?

— Приглашаю, — ответил Элиан. — Если позволите.

Она прикоснулась пальцем к подбородку, делая вид, что обдумывает предложение.

— Хорошо. Я приду, но не с пустыми руками. Это было бы невежливо.

— И что это будет? — спросил он, охотно подыгрывая ей.

— Пирог, — тихо сказала она с торжествующим видом. — По семейному рецепту. Моя гордость.

Элиан улыбнулся. Местные обычаи в своем нехитром символизме поражали смехотворной топорностью предлогов, причинно-следственных связей и ожидаемых последствий, но Найире он был готов простить все. Из ее рук любое угощение было бы лакомством, не говоря уже о том, что могло быть после.

— Жду с нетерпением.

Найира кивнула, и ее глаза заблестели.

— Тогда завтра вечером, если вам удобно?

— Для вас я свободен когда угодно.

Она на мгновение задержала на нем взгляд, а затем отступила за порог, осторожно закрыв дверь.

Невидимки

Утро началось так, как обычно начинается летнее утро в маленьком городе: оно было настолько умиротворенным, что эту тишину можно было принять за покой. Но в скромном кирпичном доме Сайри Розентон, одном из многих почти одинаковых домов на Буковичной улице, эта иллюзия быстро развеялась.

Гостиная с кружевными занавесками, где обычно пили чай и изредка играли в вист, сейчас была полна голосов и беспокойных шагов. Пятеро волшебников, все со взволнованными лицами, собрались под расписным потолком, распространяя запах сандалового дерева, старых чернил и чего-то куда более резкого: страха.

Их присутствие бросалось в глаза, как неровный стежок на свадебной фате. Сайри хорошо знала, что такие визиты, особенно в середине лета и в таком количестве, вряд ли могли остаться незамеченными. В районе, где большинство перемещений следовали одному и тому же тихому ритму — поездки по делам, доставка посылок, редкие воскресные гости — внезапная вереница закутанных в плащи фигур, одна за одной приближающихся к ее входной двери, не могла не привлечь любопытных взглядов. Сайри оставалось лишь надеяться, не слишком в это веря, что никто из соседей случайно не выглянул в окно в самый неподходящий момент.

Ее собственное беспокойство бесшумно вплеталось в ткань общего напряжения, нагнетаемого другими магами. Их ауры, обычно едва мерцавшие с присущей волшебникам скромностью, теперь вспыхнули тревожным свечением, как свечи на ветру. Причиной этого спонтанного собрания было письмо, присланное старейшиной Лорримером. Его содержание распространилось по магическому сообществу быстрее молнии: неназванный инспектор БРОДа направлялся в Эльмарин и должен был прибыть в течение следующих двух дней.

Чиновник. Ренегат. А значит, надо было что-то делать.

— Сайри, мне нужна твоя маскировочная вышивка, и как можно скорее! — заявил высокий мужчина в льняном жилете, и в его голосе звучала не столько просьба, сколько приказ.

— Плачу вдвое больше, если ты займешься мной в первую очередь! — вмешалась женщина в легком бордовом дорожном плаще. Ее соломенная шляпка, явно надетая в спешке, съехала набок, а дрожащая рука в перчатке уже потянулась в сумку за кошельком.

— Отдаю любое из моих заклинаний, — прозвучало третье предложение; его озвучил широкоплечий мужчина, чья борода, казалось, была зачарована, чтобы оставаться идеально подстриженной. — Выбирай любое, только выполни мой заказ перед остальными.

Причина суматохи была проста: каждый из этих магов хотел скрыться от пристального взгляда инспекторов, которые умели читать магическую ауру, как чернила на бумаге. Естественно, для этого были способы. Они всегда были.

Чаще всего использовали редкий минерал, известный как тенешпат: гладкий, переливчатый камень, который полностью заглушал магическое сияние. Вставленный в брошь или незаметно спрятанный в карман жилета, он мог полностью скрыть ауру волшебника, не оставив следа даже для самого острого глаза. Но у тенешпата был недостаток, который нельзя было исправить никаким заклинанием: любой опытный маг знал о существовании такого камня и его свойствах, а потому распознал бы его в два счета. Носить его было все равно что признаться, что ты маг.

Некоторые маги, неисправимые оптимисты, зачаровывали свои тенешпатовые украшения, делая их невидимыми, и носили их тайком. Но невидимость имела свои недостатки. Невидимый амулет легко терялся. К тому же магов часто выдавали привычки. Что может выглядеть подозрительнее, чем человек, который постоянно поправляет якобы отсутствующий амулет или теребит незримые серьги?

Сайри никогда не нравился тенешпат. Это решение казалось ей слишком предсказуемым и неуклюжим. Сама она использовала куда более тонкий и изящный подход.

Много лет назад, задолго до того как в этом возникла насущная необходимость, Сайри стала наносить особую защитную вышивку на все предметы одежды, которые носили члены ее семьи — на рубашки мужа, на платья дочери и даже на простые ночные рубашки, сложенные в сундуке для белья. Она знала заклинание, которое придавало обычной нити — льняной, хлопковой, любой — способность полностью скрывать магическую ауру. Результат был не только действенным, но и приятным глазу. Вышивка выглядела не более подозрительно, чем искусное украшение, придающее вещи простоватый шарм, который даже самый придирчивый глаз счел бы декоративной причудой.

Тарвен, разумеется, не возражал. Он был человеком мягкого нрава и предпочитал держать свое мнение при себе. Даже если бы жена решила зачаровать каждую пуговицу в доме, он не видел в этом ничего предосудительного. Но многие годы другие маги смотрели на нее с насмешливым подозрением, которым обычно одаривают странных и тихих эксцентриков. Вплоть до сегодняшнего дня — когда паранойя вдруг вошла в моду.

И вот они пришли. Сегодня их было пятеро, не жалеющих монет и отчаянных взглядов. Завтра могли прийти еще пятеро. Сайри не была готова к такой популярности, но и не растерялась. Если жизнь дает корзину лимонов, умная женщина берет кастрюлю и делает лимонад. Разумеется, Сайри была готова помочь этим магам — а заодно воспользоваться представившейся возможностью существенно поправить финансовое положение своей семьи.

Она медленно вдохнула, взвешивая в уме возможные варианты. У нее было несколько готовых вышитых вещей, которые она и Тарвен редко носили, но держали в хорошем состоянии. Их можно было продать уже сейчас, чтобы унять самых настойчивых. На остальное потребуется время, но Сайри не видела в этом ничего невозможного. Да, впереди ждали долгие часы работы. Ее волшебная игла — а то и две–три, работающие в унисон — скоро будут круглые сутки порхать по льну, муслину и батисту, с неутомимой точностью вышивая зачарованные узоры. Но Сайри никогда не боялась работы, особенно если она приносила хороший доход и давала редкую возможность обменять свой труд на что-то куда более ценное.

Она расправила юбки, поправила расстегнутую булавку на манжете и деловито заявила:

— Господа, предлагаю всем успокоиться. Каждый из вас получит желаемое не позднее завтрашнего вечера.

У троих из пяти она без лишних слов взяла оплату звонким золотом. У двух других она попросила нечто более редкое: заклинания. В наши дни они высоко ценились среди магов, и об этом знали все. Большинство старых магических книг были утрачены — сожжены в пожарах, погребены под обломками или запечатаны в королевских хранилищах столь древними и надежными заклинаниями, что даже самые смелые попытки проникнуть в них были обречены на провал.

Одно из таких хранилищ находилось здесь, в Эльмарине, скрытое под городским архивом, в котором работал Тарвен. И хотя он не раз пытался найти способ проникнуть туда, — полагаясь на чары, счастливый случай или отчаянную настойчивость, — это место хранило свои тайны, как скованный кляпом рот.

Поэтому в обращении остались лишь те заклинания, которые каким-то чудом уцелели. Их передавали между родственниками, прятали от глаз инспекторов, хранили как семейную реликвию или забывали до поры в коробках на чердаке. Некоторые сохранились по чистой случайности — забытые между страницами молитвенников, запавшие за комод или спрятанные за фамильными портретами. Их завещали предсмертным шепотом, похищали в спешке, находили в разрушенных замках, продавали на черном рынке — или использовали для оплаты, как сейчас.

Двое магов, желая выполнить свою часть сделки, извлекли из сумок небольшие неровные стопки пожелтевших пергаментов — заклинания, представленные ей на выбор. Некоторые листы были хрупкими от старости, другие по краям выцвели, но все они явно хранились с особой тщательностью.

Сайри взяла первую стопку и начала просматривать названия, время от времени невольно приподнимая брови. «Заговор на осушение погреба» — практично, хотя явно не для широкого применения. «Призыв пылевого вихря» — то ли для защиты, то ли для нападения, то ли для отвлечения внимания, или просто чтобы досадить кому-то. «Проклятие зуда для нарушителей договоров» — мелочно, но на удивление приятно. Далее было забавнее: «Зачарование свеклы на успокоение». Сайри долго смотрела на это заклинание, озадаченная самой идеей. Его явно придумали в бреду или как шутку, которая зашла слишком далеко. Она отложила пергамент и перешла к следующему, не менее примечательному: «Руна для отпугивания вредителей». На мгновение Сайри невольно задалась вопросом, не сработает ли это на инспекторов — по характеру и поведению они были те еще вредители. Она без сожаления отложила листок. Затем, дойдя до самого низа стопки, ее пальцы замерли. «Обнаружение проклятий».

А это неплохо, — подумала она. — Не слишком впечатляет, но выглядит ценным. Думаю, пригодится.

С ее точки зрения, это было одно из тех заклинаний, которые были не нужны лишь до тех пор, пока в них не появится острая необходимость. Тихо кивнув, она отложила страницу в сторону. Выбор был сделан.

Сидевший напротив маг проводил пергамент заметно помрачневшим взглядом. Он ничего не сказал, но слегка поджал губы, словно утратил бесценную жемчужину своей коллекции. Впрочем, уговор есть уговор.

Сайри потянулась за стопкой, которую предложил второй маг, и она оказалась еще более эклектичной. «Приманка для потерянных вещей» — занятно, хотя и слабовато. «Призыв светлячков (нестабильный)» вызвал невольную слабую улыбку. «Укрепление памяти» — скромно, но заманчиво. «Защита от головной боли (кратковременная)» — слишком заурядно, чтобы быть полезным. «Надежное обнаружение яда» — неоспоримо практично. И, наконец, «Вечный заговор от храпа», который заставил ее задуматься.

Она колебалась между последними двумя, тщательно взвешивая все «за» и «против». С одной стороны, яд — серьезная угроза. С другой стороны, она могла навсегда избавиться от мужниного храпа, который порой здорово мешал ей. В конце концов, она выбрала обнаружение яда — Тарвена всегда можно было перевернуть на бок.

Вернув оставшиеся страницы их владельцам, Сайри проводила клиентов к двери — мягко, но настойчиво. Впереди предстояла работа: нужно было зачаровать иглы, а теперь еще и изучить два новых заклинания — разобраться, как они действуют, что для них требуется и стоят ли они пергамента, на котором написаны.

Попрощавшись с последним из гостей, Сайри задержалась на пороге, слегка прислонившись рукой к открытой двери и глядя на свой маленький сад. Теплый воздух пах розмарином, и тишина после стольких встревоженных голосов казалась почти благословением. Она уже собиралась вернуться в дом, как вдруг заметила его.

Сержанта Крока.

Он вынырнул из узкого переулка рядом со двором кузнеца, как грозовая туча, утянутая пуговицами — грузный, тяжелый, с раскрасневшимся лицом. Его мундир трещал по швам, а пояс сидел слишком высоко на животе, как будто бросил попытки вернуться на талию. По всему, сержант Крок должен был сидеть за столом, погрязнув в бумажной работе и брюзжа из-за размазанных чернил — но нет, что-то неизменно гнало его на улицу. Он не столько патрулировал, сколько наблюдал за миром, как человек, уверенный, что в его отсутствие все ведут себя неподобающе, и обходил свой район не столько из чувства долга, сколько из подозрительности. Если и было что-то, что он ненавидел больше, чем праздношатающихся юнцов, так это магия в любом ее проявлении.

Сайри вежливо кивнула ему, не выдав своих мыслей, а затем опустила глаза, чтобы сержант не принял ее вежливость за приглашение задержаться.

Ильнара была в саду, шлепая босыми ногами по клеверу, и ее выцветшее хлопковое платье развевалось на ветру. Она подбрасывала в воздух мягкий мяч, ловила его и снова подбрасывала, увлеченная игрой.

Взгляд Сайри смягчился. Но затем...

Мяч взмыл в воздух. И не упал.

На мгновение — бесконечно долгое, запредельно тревожное мгновение — он завис, наплевав на законы природы и медленно вращаясь, а затем все же аккуратно опустился в руки Ильнары.

Сайри затаила дыхание. Она резко повернула голову — и увидела Крока, замершего у садовой изгороди.

— Это что еще было? — рявкнул он.

Сайри как ни в чем не бывало подняла глаза:

— Простите?

— Мяч, — сказал он, подойдя ближе. — Он завис. В воздухе. Не прикидывайся, что не видела.

Она изумленно рассмеялась:

— Правда? Наверное, я моргнула. Мне показалось, это был обычный бросок.

— Не придуривайся, — резко ответил он. — Я, может, и старый, но глаз у меня зоркий. — Он повернулся и ткнул пальцем в сторону Ильнары. — Ты. Ты что-то сделала, девочка?

Ильнара застыла, все еще сжимая мяч. Ее широко раскрытые глаза метнулись к матери, а затем вернулись к сержанту.

— Я не ведьма, — испуганно сказала она. — Я не умею ничего такого.

Сайри шагнула вперед. Ее голос был спокоен, но в нем слышалась стальная твердость:

— Она обычный ребенок, сержант. Самый обычный. Возможно, это жара так на вас действует.

Крок перевел взгляд с матери на дочь, раздув ноздри и с подозрением вглядываясь в обеих. После долгой паузы он лишь хмыкнул и развернулся, и звук его шагов затих вдали, как глухой рокот барабанов.

Сайри подождала, пока его мрачная тень не исчезнет в переулке за углом. Затем она медленно выдохнула, прижав руку к груди, чтобы успокоить сердцебиение.

— Ильнара, — позвала она, с трудом выжимая улыбку, — иди в дом. Обед готов.

Ильнара взбежала по ступенькам, веселая, с румянцем на щеках, совершенно не подозревая, что ее судьба в один миг висела на волоске.

Сайри долго смотрела на нее, пока та усаживалась за кухонный стол и с беззаботным аппетитом, свойственным только детям, черпала суп ложкой. Ее коса снова распустилась. Лицо загорело от солнца. Она выглядела как любая другая девочка в любой другой день.

Но Сайри знала правду.

С самого первого вздоха Ильнары она знала, что в ней есть магия. Аура дочери сияла, как маяк во тьме, яркая и необузданная. Много лет они с мужем тщательно скрывали ее защитным заклинанием, спрятанным глубоко меж стежков. Но теперь сила стала пробуждаться.

Как же рано. Почему так рано?

Сайри вздохнула. Скрыть ауру было легко. Парящая игла, немного нити — и даже опытный инспектор ничего не заметил бы. Но никакая нить, какой бы особенной она ни была, не помешала бы мячу зависнуть в воздухе. Ни одна руна не сдержала бы магические искры, случайно сотворенные детской рукой.

Скрыть ауру, увы, было проще всего.

Но Сайри не знала, как скрыть все остальное в своей дочери.

Бродячие псы

Тяжелая дверь кабинета старейшины открылась с тихим, неохотным скрипом, словно видавшие виды петли сами возражали против вторжения незнакомки, которая переступила порог.

Она вошла быстрыми шагами, не останавливаясь, чтобы осмотреться или отреагировать на пристальные взгляды, устремленные на нее. Ее фигуру окружало слабое золотистое сияние, подобное солнечному свету, проникающему сквозь вуаль — едва заметное, но безошибочно узнаваемое. В отличие от магов Эльмарина, которые из осторожности и страха скрывали свое присутствие, она открыто демонстрировала свою ауру. Не по неосторожности, а сознательно. Почти с гордостью. Как тихое напоминание о своем ранге и, о том, что ее сила носила на себе печать самого короля.

Ее дорожное пальто — легкое, песочного цвета — было распахнуто, обнажая серый летний костюм из легкой дышащей шерсти, скроенный с такой строгостью, что не давал повода для комплиментов. Узкая брошь в форме стилизованной совы скрепляла воротник. Ни шляпы, ни перчаток. Трость, которую она держала в руке, предназначалась точно не для того, чтобы на нее опираться.

Она остановилась перед большим полированным столом, за которым сидел старейшина Лорример. В нескольких шагах справа, тихий, как тень, стоял его секретарь — высокий, бледный, со сложенными за спиной руками. Его ясные зеленые глаза вначале мельком скользнули по незнакомке, а затем остановились на ее лице, приняв выражение тщательно заученной невозмутимости.

Аврелий поднялся, мерно шурша сюртуком.

— Добрый день, госпожа, — обратился он ровным, подчеркнуто будничным голосом. Так приветствуют, когда мало знают и много подозревают. — Добро пожаловать в Эльмарин.

— Не будем тратить время на любезности, — сказала инспектор, вынув из дорожной сумки папку с документами и положив ее на стол с глухим стуком. — Вот выданный мне королевский указ с печатью, дающий мне право проводить инспекции по моему усмотрению, запрашивать информацию и принимать необходимые меры на территории Эльмарина и прилегающих административных округов. Я нахожусь здесь как представитель Бюро регулирования оккультных дел, а не как гость.

Она открыла папку, извлекла из нее аккуратно сложенный вдвое листок, перевязанный темно-синей лентой и оттиснутый черным восковым гербом короны. Серебристая печать БРОДа — стилизованная двойная спираль — слегка переливалась на свету.

Аврелий взял бумаги опытными руками человека, который видел сотни таких мандатов и при их виде умел оставаться невозмутимым. Он пробежал глазами текст указа. Имя инспектора было указано в середине первой страницы, окруженное всеми полагающимися формальными титулами: Ее Светлость Теодосия Марчмонт, герцогиня Дерренширская.

Так вот кого они прислали.

Он не шевельнул ни единым мускулом.

Не было ничего удивительного в том, что выбор пал на кого-то из ее рода. Марчмонты всегда были ревностными слугами короны, исполнительными и не склонными к сентиментальности.

На семейном гербе их рода была изображена сова с закрытыми глазами — точнее, ч умышленно запечатанными, а не просто прикрытыми. Этот символ, как и сам род, был воплощением слепого послушания: знание без взгляда, служение без вопросов. Этот принцип нашел свое выражение и в их девизе, столь же суровом, сколь и непоколебимом: «Не зрить, а слышать». Что это означало, понять было несложно: не наблюдать, не анализировать увиденное, не делать выводов, а лишь точно выполнять приказы.

Для Аврелия Лорримера это имя несло запах пепла и грохот выломанных дверей. Он помнил, как во время войны люди шептались о семье, которая возвысилась не благодаря милосердию, а благодаря тому, что бойко шагала по костям своих соплеменников.

Он склонил голову.

— Ваши документы в порядке, инспектор Марчмонт.

Она изучала его лицо. Спокойное. Ухоженное. Ничего запоминающегося. Ничего бросающегося в глаза. Тем не менее она внимательно наблюдала за ним, когда он возвращал документ. Не потому что имела некие ожидания, а чтобы оценить старейшину.

Его досье было весьма заурядным: избегал политических комментариев в публичных выступлениях; в конфликтных ситуациях предпочитал процедурные решения, а не эскалацию; не имел подтвержденных связей с высшими аристократическими кругами. Во время последней войны — которую официально именовали «конфликтом с волшебниками» — он обеспечил бесперебойное управление городом, сотрудничал с военной администрацией, не был обвинен в сотрудничестве с врагом и не подозревался в укрывательстве магов.

Человек, переживший не одну политическую бурю, наверняка умел выживать. Тот факт, что жители Эльмарина избирали его снова и снова, тоже говорил сам за себя. Такие люди редко показывают свои слабости, а этот не показывал их вообще. Достойный противник. Из тех, кто остается на своем месте, мало что уступая и еще меньше теряя.

Ее взгляд ненадолго скользнул в сторону секретаря. Тот не шелохнулся, но что-то в нем напряглось. В его глазах мелькнул некий огонь — что-то слишком горькое, чтобы быть нейтральным. Не страх, нет. Вспышка враждебности, кратковременная и неосторожная. Такая, которую рождает не инстинкт, а память — что-то, что он запомнил слишком хорошо.

— А вы у нас...? — спросила она, стараясь говорить ровно, почти дружелюбно.

Он поклонился — почти услужливо, но не слишком низко.

— Линли Коуп, Ваша Светлость.

Формально безупречный ответ. Его голос не дрогнул. Но тот взгляд уже был брошен. И она его заметила. Запомнила. Занесла в досье.

— Где ваши спутники? — мягко спросил Лорример, как будто речь шла о сугубо логистическом вопросе.

— Я отправила их в местное полицейское управление для проверки документов, — небрежно ответила инспектор, как будто зачитывала прогноз погоды. — Без предупреждения. Слишком тщательная подготовка всегда портит первое впечатление.

Аврелий позволил себе вежливо рассмеяться, но в его смехе слышалась сталь.

— Мы гордимся порядком в нашем городе, Ваша Светлость. Надеюсь, они не найдут ничего... противного закону.

— Я буду рада, если они вообще ничего не найдут, — сказала инспектор, стряхивая невидимую пылинку с рукава. — Меньше бумажной работы.

Наступила пауза. Такая, которой пользуются, чтобы сменить тему.

— Вы, наверное, долго ехали, — сказал Аврелий. — Может, хотите угоститься чем-нибудь, прежде чем мы начнем?

— Не откажусь от воды с лимоном.

Линли тут же повернулся и вышел. Его лицо было невозмутимым, почти отстраненным, но на тонкой коже под челюстью отчетливо пульсировала тонкая жилка.

Леди Марчмонт на мгновение задержала на нем взгляд, затем повернулась к Лорримеру, по-прежнему спокойная и решительная.

— Для начала я хотела бы задать вам несколько вопросов.

Аврелий кивнул, кладя руки на край стола. Его поза была открытой, почти располагающей к себе, как будто он хотел показать, что ему нечего скрывать.

— Я к вашим услугам, Ваша Светлость.

— Я хотела бы начать с общей оценки, — сказала она деловым тоном. — Как бы вы описали положение дел в городе, старейшина Лорример? Общая ситуация, народные настроения — обычные показатели.

Она не проверяла его знания. Ей было интересно, как он представит известные ей факты и насколько его версия будет соответствовать тому, что она позже выяснит сама.

— В городе все спокойно, Ваша Светлость. Жизнь здесь давно вошла в привычный ритм. Уровень преступности стабилен, ничего необычного не происходит. Мятежных настроений нет. Возмутителей спокойствия нет. Все идет своим чередом.

— Благостная картина, — ответила инспектор. — Но меня больше интересует то, что в вашем городе происходит, а не то, чего не происходит.

— Тогда, пожалуй, будет проще, если вы прямо спросите о том, что вас интересует.

— Хорошо. — Она медленно провела пальцем по складке рукава, не отрывая взгляда от старейшины. — Меня интересует все, что может представлять угрозу для короны. Необычные происшествия. Несанкционированные собрания. Подозрительные личности. Странные находки там, где их не должно быть.

Аврелий замолчал, слегка прищурив глаза в раздумье.

— С этой точки зрения мне нечего сообщить — по крайней мере, мало что подает поводы для беспокойства. Хотя...

Он замялся — ровно настолько, чтобы она успела заметить его сомнение.

— Было то, что немного выбивается из в целом благополучной картины. Недавно было две смерти. При странных обстоятельствах, но я бы не назвал их подозрительными.

— Продолжайте.

— Двое детей, почти одновременно. Сын прачки и дочь местного травника. Похоже на внезапную болезнь. Оба были совершенно здоровы, но потом потеряли голос, слегли без сил и вскоре скончались. Ни врачи, ни священники ничего не смогли сделать.

— Дело странное, согласна. Но болезни поражают детей повсюду.

— Как я уже сказал, ничего особо тревожного. Но вы спрашивали о чем-то необычном, вот я и рассказал.

— Спасибо за искренность. Надеюсь, вы и впредь будете так же сговорчивы.

Аврелий вежливо улыбнулся.

Дверь кабинета открылась. Линли Коуп вернулся с подносом. На нем стояли стакан и кувшин с водой, на поверхности которой плавали тонкие дольки лимона. Секретарь подошел к столу и осторожно поставил поднос перед инспектором Марчмонт.

Та бросила на него вопросительный взгляд, но на этот раз молодой человек ничего не выдал. Буря, которая ранее бушевала на его лице, теперь сменилась выражением заученного самообладания.

Она налила стакан воды, сделала осторожный глоток и поставила стакан на стол.

Аврелий воспользовался моментом, чтобы сменить тему.

— Могу ли я затронуть несколько экономических вопросов, Ваша Светлость? Насколько я знаю, инспекторы БРОДа наделены значительными полномочиями.

— Я не министр финансов, — легко ответила Марчмонт, — но на некоторые вопросы могу ответить.

— Начнем со школы. Когда-то она у нас была. Но за все время, что я работаю в этом городе, она так и не была открыта заново. Возможно, вы как должностное лицо могли бы поднять этот вопрос в министерстве?

— Да, конечно. При условии, что результаты моей инспекции будут удовлетворительными. Корона не финансирует нелояльные регионы. Докажите свою верность — и будет вам школа.

Аврелий слышал такие обещания сотни раз. И все же, прошло тридцать лет, а школы по-прежнему не было.

— Мы всегда были надежными союзниками короны, и вскоре вы сами в этом убедитесь, — заметил он подчеркнуто нейтральным тоном. — Далее я бы хотел поговорить о городском архиве. За последние годы я подал несколько запросов на финансирование. Мои архивариусы в отчаянии — многие фолианты, а то и целые разделы, не переписывались более полувека. Без содействия столицы мы рискуем потерять сотни уникальных томов.

— Тогда у меня для вас хорошие новости, — сказала инспектор, заглянув в сумку. — Ваши прошения были рассмотрены и одобрены. Вот распоряжение министра финансов, которое санкционирует всеобъемлющее обновление архива. Корона ценит знания, хранящиеся в этом регионе, и намерена обеспечить их сохранность.

— Рад это слышать.

— Однако, — продолжила Марчмонт, — я также уполномочена провести полную ревизию хранящихся в Эльмарине документов. Не все древние тексты заслуживают сохранения. Я проинструктирую ваших писцов, какие из них следует скопировать, какие уничтожить, а какие передать в столицу. Некоторые из ваших экземпляров слишком ценны, чтобы оставлять их здесь.

Аврелий сразу все понял. Речь шла не об обновлении архива. Более того, это была не просто проверка. Это была ревизия истории. И новейшая находка столицы — ограбить Эльмарин под прикрытием чиновничьей бюрократии. Под предлогом сохранения они опустошат архив, увезут самые ценные экземпляры в королевские хранилища и назовут это заботой о культурном наследии.

— Я не против делиться знаниями, — спокойно ответил он. — Разумеется, все, что у нас есть, принадлежит короне. Но, если вы позволите, я бы хотел сделать копии всего, что будет вывезено.

Инспектор Марчмонт на мгновение задумалась.

— Это справедливо. Корона не стремится лишить вас вашего достояния. Оригиналы будут вывезены, но копии останутся.

— Спасибо. Теперь позвольте уточнить: когда вы говорите о полной ревизии — касается ли это и опечатанной секции?

— В первую очередь. Эта секция будет в полном объеме отправлена в королевские хранилища. И в этом случае, боюсь, я не могу позволить вам сохранить копии. Она опечатана не просто так. Некоторые заклинания, которые в ней хранятся, слишком опасны, чтобы...

— Не нужно объяснять, — мягко перебил ее Аврелий. — Я понимаю и полностью поддерживаю ваше решение. Нам не нужны подобные знания. Я буду рад избавиться от них.

Это заставило леди Марчмонт на мгновение опешить. Большинство старейшин стали бы сопротивляться. Они стали бы спорить, юлить, тянуть время, придумывать оправдания, скрываться за процедурными проволочками, лишь бы сохранить то немногое, что осталось от магии под их контролем. Даже опечатанные и недоступные, такие книги были источником силы, а от силы редко отказываются без боя.

Неужели он действительно так отчаянно хотел вернуть свою школу? Или просто пытался получить максимально благоприятный отчет?

— Рада, что мы поняли друг друга. Уведомите своих писцов. Скоро у них появится работа.

— Они будут в восторге. Могу ли я еще чем-нибудь помочь?

— Нет. Спасибо.

Ее слова были вежливыми, но холодными — в них чувствовалась непререкаемая властность, скрытая за правилами протокола. Она молча встала, вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.

На мгновение в кабинете стало тихо. Линли пристально смотрел туда, где только что стояла леди Марчмонт, застыв в неподвижной позе и прищурив глаза. Как только она ушла, его маска невозмутимости исчезла, уступив место куда менее сдержанному выражению — явному гневу, граничащему с ненавистью.

Аврелий заметил это. Быстрым, выверенным движением он указал на кресло напротив — немой приказ сесть и не нависать тощей жердью над головой. Когда Линли уселся, старейшина откинулся на спинку кресла, сложил руки и понизил голос — ровно настолько, чтобы дать понять, что то, что последует, не предназначено для посторонних ушей.

— Вам следует держать себя в руках, молодой человек. Я понимаю ваши эмоции по отношению к инспектору, но неразумно наживать себе врагов среди влиятельных людей. Точнее, давать им понять, что они ваши враги. Могу поспорить, что она заметила, как вы на нее смотрели.

Линли покраснел и сжал кулаки.

— А как еще я должен на нее смотреть? — пробормотал он тихо, но резко. — Она Марчмонт. Это ведь ее отец...

— Я прекрасно помню, что творил ее отец во время войны, — оборвал его Аврелий, по-прежнему сохраняя спокойствие, но теперь глядя Линли прямо в глаза.

Что касается Августа Марчмонта, Аврелий помнил его слишком хорошо. Этот человек натворил столько, что хватило бы на целые тома, но даже сейчас мало кто осмеливался об этом говорить.

Как уже было сказано, Марчмонты построили свое состояние не на добрых делах, а на непоколебимой верности короне — верности настолько абсолютной, что она принесла им герцогский титул. Столетие назад этот титул был пожалован некому Полу Марчмонту, малоизвестному ренегату, который помог подавить восстание магов. Выдавая себя за сочувствующего, он свободно вращался в кругах мятежников, завоевал их доверие, а затем передал их в руки короля. Двуличный подлец не упустил ни единой детали, — имена, планы, союзники, — и обеспечил неминуемую расправу.

Идеальный слуга. Предатель среди предателей.

С тех пор это стало фамильным почерком Марчмонтов. В погоне за королевской милостью они не гнушались ничем, если это помогало укрепить их положение.

Что касается Августа Марчмонта, во время последней войны был отправлен в Эльмарин в качестве инспектора, где он задался целью очистить город от сторонников свободного использования магии. Тех, кто помогал мятежникам, разоблачали, усмиряли, устраняли. И то, что восстание закончилось полным провалом, во многом было его заслугой.

В те годы Аврелий Лорример, который к тому времени уже был старейшиной города, тратил все силы на то, чтобы противопоставить этой безжалостной эффективности что-нибудь — хоть что-то — более человечное.

Для оккупационных властей он был именно тем, кого они хотели видеть: старательным управленцем, сдержанным, осмотрительным и совершенно неприметным. К счастью, ему удалось внедрить в БРОД информатора, который снабжал его информацией, достаточной для того, чтобы быть на шаг впереди инспекторов.

Имея такое преимущество, он приступил к своей настоящей работе. Под предлогом эвакуации в так называемые «безопасные зоны» он незаметно вывез десятки подозреваемых и спрятал их среди сельского населения. Он подделывал документы, устраивал фиктивные браки, переводил людей на новые профессии, замалчивал имена. Он инсценировал аресты и казни, вплоть до поддельных списков погибших, чтобы все выглядело достоверно. К его чести, ничего из этого не попало в его досье.

Благодаря этим тихим, титаническим усилиям, многих удалось спасти. Родители Линли Коупа, увы, не входили в их число. Но их сын, которому на тот момент было восемь лет, был спрятан под вымышленной фамилией и отправлен в глухую деревушку, подальше от солдат и посторонних глаз. Он вырос, зная о том, что произошло, и никогда не забывал об этом. И уж тем более не забыл фамилию Марчмонт.

Неудивительно, что он дрогнул. Но это не должно было повториться.

Голос старейшины был ровным, но в нем слышалась стальная твердость.

— Не будьте глупцом, молодой человек. Я играю в игры со столицей дольше, чем вы ходите по земле. Если вы хотите помочь, если вы хотите сделать что-то действительно полезное, вам нужно научиться сохранять хладнокровие. Вы ничего не измените, если умрете. А вы умрете, если будете ее провоцировать.

Линли сглотнул.

— Я буду держать себя в руках, господин. Это больше не повторится. Клянусь.

— Хорошо. — Аврелий взглянул на закрытую дверь. — Для начала будем наблюдать. Изучать. Возможно, не все Марчмонты фанатики. Возможно, она не так умна, как ее отец. А может быть, — он сделал медленный вздох, — она еще хуже. В любом случае будем наблюдать. Только так мы можем выжить.

Он замер на мгновение, пристально глядя на дверь, словно прислушиваясь к звукам за ней. Затем, не дожидаясь ответа Линли, он склонился над столом и извлек из ящика чистый лист бумаги. Его секретарь, как по команде, поднялся со стула, поправил манжеты и вышел из комнаты, вернувшись к своим обязанностям.

Снаружи летняя дымка начала таять в золотистой тишине раннего вечера, и под аркадами ползли удлиняющиеся тени. Где-то неподалеку городские часы издали сухой, механический щелчок — пробила четверть часа.

Теодосия Марчмонт в одиночестве шагала по центру Эльмарина, где мостовая еще хранила тепло солнца. Люди оглядывались, когда она проходила мимо, но тут же отводили взгляд. Ей не нужно было видеть их лица, чтобы знать, что на них написано. В таких городах к королевским чиновникам относились, мягко говоря, прохладно.

Короткая прогулка привела ее к скромному зданию полицейского участка. Он был довольно просторным, и все же казался тесным и переполненным, как будто вмещал гораздо больше людей, чем предполагалось изначально. Несколько лет назад по всему королевству особым указом были увеличены штаты местной полиции. Эльмарин не был исключением. Судя по количеству фамилий, указанных в графике дежурств, леди Марчмонт могла бы поспорить, что почти треть скудного городского бюджета уходила на проживание, обмундирование и жалование полицейских. Неудивительно, что здесь не было школы. У короны были свои приоритеты — сначала правопорядок, а потом уже образование.

Внутри, словно в улье, гудели голоса. Прибытие ее помощников, незапланированное и стремительное, явно вызвало ажиотаж.

Она прошла по коридору, поглядывая в открытые комнаты. Оба ее заместителя уже нашли дорогу в кабинет начальника полиции. У его двери стоял коренастый краснолицый сержант, переминаясь с ноги на ногу, словно не знал, стучать или бежать.

Она открыла дверь и шагнула внутрь.

Начальник Эван Хардин тут же поднялся. Худощавый и загорелый, он имел терпеливый вид человека, который знает, что инспекторы приезжают, задают вопросы и в конце концов уезжают.

— Добрый день, Ваша Светлость, — сказал он, почтительно поклонившись.

Леди Марчмонт не ответила. Глаза ее уже были прикованы к ее помощнику, Кальвику Деннеру. Тот встретил ее взгляд с виноватой растерянностью человека, который ожидал увидеть грязь, а нашел только начищенные полы.

— Итак? — спросила она.

— Ничего примечательного, — ответил Деннер. — На первый взгляд, все тихо. Две недавние детские смерти — немного странные, но, скорее всего, случайные. В остальном все в порядке.

— Да, старейшина упоминал об этом, — сказала Теодосия. — Но детские смерти вряд ли заслуживают моего внимания.

— Я бы не сказал, что это обычное дело, — сказал Хардин, и его голос стал более резким. — Во всяком случае, не для их семей. Я лично разговаривал с господином Олдерни, травником. Он твердо убежден, что это было колдовство. Он утверждает, что дети были здоровы, а потом внезапно потеряли голос, слегли в постель и умерли в течение нескольких дней. А врачи...

— Дети умирают, — прервала его Теодосия Марчмонт резким тоном. — Такое случается. Но колдовство, способное отнять жизнь, — это чернейшая магия, крайне редкая и сразу заметная. Тех, кто способен творить такие заклинания, остались считанные единицы, и насколько я знаю, никто из них не живет в Эльмарине. Кроме того, никто не отнимает жизнь без причины. Месть, деньги или жажда силы — вот единственные мотивы, которые я когда-либо встречала. И я сомневаюсь, что дети или их семьи нажили себе врагов, способных пойти на такой риск. Так что давайте считать дело закрытым. Вы со мной согласны?

Хардин медленно кивнул.

— Есть что-нибудь, что действительно заслуживает моего внимания? — продолжила она. — Заговоры? Волнения? Общественные беспорядки? Незаконные собрания? Признаки нелояльности короне?

— Ничего такого. Хотя... на улицах участились случаи насилия. Драки, поножовщина. Все в том же районе, где жили дети. Вчера один сосед ударил ножом другого из-за разбитого фонаря. А накануне...

— Избавьте меня этого, — раздраженно выдохнула инспектор. — Это ваша забота, а не моя. Меня волнуют лишь угрозы короне. Если что-то такое обнаружится, немедленно сообщайте мне.

Она развернулась на каблуках и вышла из кабинета в сопровождении помощников, отчетливо стуча каблуками по кафельному полу.

Отчасти она чувствовала себя удовлетворенной. По крайней мере, на первый взгляд Эльмарин казался спокойным, даже скучным. Совершенно беззубым. И это было облегчением. Чем раньше она убедится, что в его мощеных улочках действительно не творится ничего подозрительного, тем скорее сможет вернуться в столицу и забыть об этом провинциальном захолустье. Еще одно дело будет закрыто и отложено на полку, чтобы больше никогда не портить вид ее рабочего стола.

Она уже дошла до середины коридора, как вдруг путь ей перегородил краснолицый сержант, шагнув вперед с неуклюжей решимостью человека, который ждал как раз такого момента.

— Инспектор, позволите?

Она взглянула на него — холодно, оценивающе.

— Говорите.

— Я так понимаю, вы ищете опасных магов.

— Все верно. Знаете кого-нибудь?

При этих словах сержант Крок просиял. Его лицо, багровое от предвкушения, просветлело, как будто перед ним наконец распахнулась дверь, в которую он стучал годами. Наконец-то он нашел человека, готового слушать — а ему было что рассказать.

— Да, госпожа. Знаю, — ответил он с поспешностью человека, который слишком долго держал эту информацию при себе. — Есть одна женщина. Ее зовут Сайри Розентон. Я бы советовал к ней присмотреться.

Теодосия Марчмонт несколько мгновений смотрела на сержанта. Ее лицо не выдавало ни малейших эмоций, но в ее неподвижности было что-то настороженное, как у гончей, которой дали понюхать тряпку, хранящую слабый запах жертвы.

— Принято к сведению, — сказала она.

Итак, Сайри Розентон. Еще одно имя в список.

Слаще меда

Утро мягко разливалось над крышами, играя серебристыми бликами на колпаках дымоходов и оконных стеклах. Мягкий ветер доносил издалека стойкий аромат роз, цветущих в ухоженных садах. Вниз по улице проехал возница на телеге с молоком, беззаботно насвистывая старую песню.

Стоя перед зеркалом, Сайри поправляла манжеты легкой блузки с высоким воротником. Она была сшита из темно-синего хлопка и украшена рядом небольших костяных пуговиц, которые мягко блестели на свету. Сайри старательно уложила волосы, готовясь к более длительной прогулке, чем обычно.

Сегодня она решила зайти в квартал ремесленников — дело не особо хлопотное, но все же идти нужно было дальше, чем она ходила обычно, если на то не было веской причины. Но причина была. Ее коробка с нитками была почти пуста, а спрос на ее защитные вышивки не снижался. Люди говорили о них шепотом, отчасти с шутками, отчасти с надеждой, и хорошо платили, чтобы инспекторы не увидели того, чего им видеть не стоило.

Кроме того, она хотела посмотреть ткани. Два отреза, может быть, три, если понравятся цвета. Платья Ильнары стали коротковатыми на запястьях и лодыжках, и Сайри давно обещала себе обновить гардероб дочери. Это же касалось и нее самой — женщине не пристало ходить в поношенных платьях с потертыми манжетами и истрепанным подолом, даже если она проводила большую часть дня за шитьем.

Из коридора донеслось приглушенное шарканье тапочек, а затем — тихий скрип двери. Показалась Ильнара, уже одетая, но на удивление притихшая. Обычно она все утро говорила без умолку — рассказывала о домовых, которые, по ее убеждению, жили под полом, задавала необычные вопросы о том, умеет ли ветер думать и видят ли кошки сны, как люди. Но сегодня ее молчание было тяжелым.

Сайри оглянулась через плечо.

— Ты сегодня тихая, мой мышонок. Что-то случилось?

Девочка остановилась на пороге гостиной, нервно теребя пальцами потрепанную ленту на воротнике.

— Мне приснился кошмар, — едва слышно прошептала она. — Она не говорила. Девочка, которую я видела. Она просто...

Сайри могла не слушать дальше. Она уже знала, о чем пойдет речь. Подробности всегда были разными, но суть оставалась неизменной. Ей тоже снились люди — дети, мужчины, женщины, — безмолвные и печальные. Некоторые казались смутно знакомыми, как будто она встречала их на улицах Эльмарина. Другие были совершенными незнакомцами. Многие были одеты по моде прошлых веков, с длинными рукавами и воротниками, накрахмаленными до подбородка.

Эти сны больше не пугали ее. Не потому, что они стали добрее, а потому, что она устала от них. Страх сменился раздражением, смешанным с неохотным любопытством. Чего они хотели? Что они пытались сказать? Но какими бы ни были ответы, бледные духи хранили их в тайне. Они просто являлись — без приглашения, без объяснений, с отчаянной настойчивостью.

Но за что ребенку это мучение — видеть во сне безголосых призраков? Какое право они имели проникать в столь юное, такое беззащитное сознание? Сайри почувствовала, как в ней поднимается гнев, резкий и горький.

Но вместо того, чтобы высказать это вслух, она вздохнула, ласково потрепала дочь по щеке, скорее нежно, чем игриво, и улыбнулась.

— Пойдем, — сказала она, стараясь выглядеть более жизнерадостной, чем была на самом деле. — Давай прогуляемся. Я хочу зайти в магазин. Ты выберешь там самую красивую ткань, а я сошью тебе новое платье. Как тебе такая идея?

Лицо Ильнары просияло. Ее губы сначала нерешительно изогнулись, а затем расплылись в восторженной улыбке.

В последнее время у Сайри не было недостатка в деньгах, и если платье с пышными оборками и нижней юбкой могло подарить дочери хотя бы мгновение счастья, так и быть. Пусть у нее будет что-то красивое. Что-то свое. Что-то, не омраченное тенью. У нее и без того было достаточно забот, а тут еще и эти сны, которые она не должна была видеть.

Улицы Эльмарина тянулись перед ними, знакомые и спокойные, с узкими домами, чьи ставни были открыты навстречу ласковому утру. Сайри и Ильнара шли рука об руку, и шум их шагов лишь изредка нарушал шелест метлы или отдаленный лай собаки за воротами. Многие дома были окружены невысокими садовыми заборами, а на приусадебных участках густо росла летняя зелень — ряды капусты, еще мокрой от росы, душистые травы, разрастающиеся за пределы грядок, и высокие бледные цветы, склонившиеся под дуновением ветра.

Сайри не была в ремесленных кварталах уже несколько недель. И хотя дома остались прежними, в воздухе чувствовалось нечто новое. Возможно, не в самом воздухе, а в людях. Разговоры казались менее дружелюбными, интонации — слишком взвинченными и резкими. Молот кузнеца звучал громче, чем нужно, и каждый удар был нервным и отрывистым. На другой стороне улицы кожевник срывался на своего подмастерья, не удосуживаясь взглянуть в его сторону. Даже стук телег по мостовой звучал более грубо, чем обычно. Этот район не казался враждебным, но он будто лишился чего-то — тихого тепла, которое когда-то пронизывало улицы, а теперь исчезло без следа.

Сайри с молчаливым недоумением отметила эту перемену и невольно ускорила шаг, поворачивая в узкий переулок, который вел к магазину тканей. Ильнара крепко держала ее за руку — возможно, тоже почувствовав подспудное напряжение. Сайри ободряюще сжала ее ладонь, хотя и сама начала испытывать легкое беспокойство.

Вдруг до них донеслись голоса — разгоряченные, пронзительные от злости. Впереди, возле магазина на углу, драпированного полосатой тканью, стояли две женщины, яростно пререкаясь. Одна, тощая и краснолицая, тыкала дрожащим костлявым пальцем в мальчика, который вцепился в юбку матери.

— Грязный маленький колдун! — взвизгнула она. — Моя дочь видела тебя! Она видела, как ты что-то бормотал над мертвой птицей, а потом та зашевелилась! Она дернулась!

— Не смей так его обзывать, тупая ты курица! — возмутилась вторая, притягивая сына к себе. — Птица не была мертвой, она сломала крыло! И он не бормотал, он плакал! Плакал! Он хотел ей помочь!

Мальчик тихо рыдал, поджав губы. Его глаза, широко раскрытые и мокрые, бегали от разъяренной женщины к растущей толпе и обратно, ища какой-нибудь уголок, куда можно было забиться и исчезнуть.

Сайри стиснула челюсти. В открывшейся ей картине была жестокость, чистая и бессмысленная. У мальчика не было магической ауры — ни малейшего мерцания, ни единого следа скрытой силы. Как и у его матери. Они были самыми обычными людьми. Так зачем бросаться такими обвинениями? Зачем произносить слова, которые уже нельзя будет взять обратно?

Она уже видела такое — как чье-то имя начинает вызывать страх, будто проклятие. Теперь на мальчика будут смотреть косо. В переулках будут шептаться. Ребенок будет заклеймен как «не такой». И ради чего? Чтобы удовлетворить чью-то злобу?

Возмущенная, она отвернулась от этой сцены и осторожно потянула Ильнару за руку.

— Пойдем, солнышко, — сказала она. — Твое платье ждет.

Густой воздух магазина пахнул хлопком и лавандой, разложенной в декоративных мешочках. Вдоль стен стояли стеллажи с рулонами тканей всех цветов и фактур. Продавец, лысеющий мужчина с насаженным на кончик носа серебряным пенсне, поднял глаза и вежливо кивнул.

Сайри пропустила Ильнару вперед, радуясь тому, как загорелись ее глаза при виде заставленных полок. После недолгих поисков они вместе выбрали бледно-голубой муслин, усыпанный крошечными белыми цветами — нарядный, но в то же время не слишком детский, достаточно легкий для летней одежды. Ткань ловила тусклый свет, как роса в тени, а ее мягкая текстура обещала свободу движений и комфорт.

— Прекрасный выбор, юная леди, — сказал лавочник, наклонившись к ребенку и придав своему голосу преувеличенно заговорщический тон. — Скажи мне, моя дорогая, ты выбрала эту ткань потому, что она подходит к твоим глазам? Или потому, что она напоминает тебе небо в ясный день?

Ильнара заморгала, застигнутая врасплох, а затем тихо, неуверенно хихикнула.

— Потому что она похожа на воду в колодце.

— И то верно! — воскликнул он, подмигнув. — Никогда не видел воды чище. Ты будешь самой красивой девочкой в Эльмарине.

Ильнара улыбнулась, стеснительно поглаживая бледно-голубую ткань, и крошечные белые цветы на ней заплясали, как рябь на безмятежной глади.

Мужчина повернулся к Сайри с той же тактичной улыбкой:

— А для вас, мадам?

Она выбрала темно-салатовую ткань с нежным узором, неброскую, но элегантную. Такую, которая могла бы сойти за что-то скромное, но при этом остаться подарком самой себе.

— Отличный вкус, мадам, — одобрительно кивнул продавец. — Нежно, но практично.

У прилавка Сайри протянула ему аккуратно сложенные монеты, но ее взгляд невольно метнулся к окну.

Снаружи ссора переросла в яростную перепалку. Грубые, злобные оскорбления летели как камни, и Сайри почувствовала, как ее лицо краснеет от доносящейся площадной брани.

Ильнара все слышала. Разве можно так выражаться?

Лавочник, заметив краску смущения на лице Сайри, прочистил горло.

— Странные настали времена, мадам, — сказал он, как бы извиняясь за поведение скандалисток снаружи. — К сожалению, такое происходит почти каждый день. Люди... нервничают. Слишком быстро переходят на крик, слишком поздно начинают думать.

Сайри со вздохом уложила ткань в корзину.

— Да. Я заметила. На моей памяти такого не было.

— Совершенно верно, — согласился он. — Раньше это был приличный район. Тихий. Редко услышишь что-то громче лая собаки или закипающего чайника. Но теперь... — Его глаза потемнели. Происходящее в квартале явно беспокоило его. Он слегка понизил голос, обращаясь скорее к себе, чем к Сайри. — Не удивлюсь, если эти двое не доживут до утра.

Сайри моргнула, застигнутая врасплох.

— Что вы имеете в виду?

Он посмотрел на нее, не зная, отвечать ли на вопрос.

— В воздухе витает какая-то болезнь. Что-то, что выворачивает людей наизнанку. Заставляет их говорить ужасные слова, и делать то, чего они никогда бы не сделали.

Он сделал паузу.

— Вот, например, буквально на прошлой неделе. Два соседа, жившие напротив друг друга в Буковом переулке. Один вышел на улицу и обнаружил, что его фонарь разбит — ничего серьезного, просто треснуло стекло. Но он обвинил в этом соседа. Они кричали, ругались, пока один из них не вытащил нож и не затеял драку. Из-за фонаря! Можете в это поверить?

Сайри нахмурилась. Она не хотела верить в такое.

— Разумеется, мужчину забрала полиция. И в ту же ночь он потерял голос, прямо в камере. Просто замолчал. А на следующее утро умер. Говорят, от лихорадки. Вот только не лихорадка это была, уж поверьте.

Ильнара подняла на него широко раскрытые глаза, прижимая корзину к груди.

Сайри бросила на него резкий взгляд.

— Разве можно рассказывать такие истории при ребенке?

Лавочник моргнул, как будто только сейчас заметив бледное лицо девочки.

— Простите. Я не хотел никого напугать. Просто говорю, что сейчас странное время. Лучше держать себя в руках и не говорить лишнего.

В магазине стало неуютно. Ильнара поникла и уткнулась взглядом в пол. Сайри сложила покупки в сумку, а затем положила руку дочери на плечо, чтобы приободрить, прежде чем выйти за дверь.

Переступив порог, Сайри вдруг осознала, что вокруг стало неестественно тихо. Улица, еще недавно наполненная гневными возгласами, погрузилась в гнетущее, зловещее молчание. Затем, как по команде, толпа впереди начала пятиться, медленно расширяя неплотный круг, в центре которого застыли трое. Мать все еще держала испуганного сына за руку, а рядом стояла сыпавшая нападками женщина — но теперь ее голос исчез.

Ее губы двигались в яростном ритме, произнося слова, призванные ранить, но они уже не сотрясали воздух. Не было ни звука, ни даже дыхания — только жуткая тень речи. Женщина простерла вперед руку, напряженную и дрожащую, в жесте, который должен был означать угрозу — или мольбу.

Затем она обмякла. Это был резкий, внезапный обморок, как будто ее ноги забыли, как стоять на земле. Ее тело рухнуло на мостовую с глухим, безжизненным стуком. Раздались крики — шокированные, истошные.

Сайри не стала ждать. Она развернулась, схватила Ильнару за руку и быстро пошла в другую сторону, не смея оглянуться. Ткань в ее корзине казалась невесомой — несопоставимой с тяжестью, стиснувшей грудь.

Только когда они прошли два квартала, Сайри начала замедлять шаг. Что бы это ни было, какой ужас ни сковал бы горло той женщине и лишил ее голоса, он остался позади.

Но теперь кошмары были не только в сновидениях. Теперь они проникли в мир наяву. Этот пустой, судорожно сжимающийся рот... Эта безмолвная, бессильная ярость...

Сайри стиснула челюсти. Она не могла об этом думать. Не сейчас. Не тогда, когда Ильнара так крепко сжимала ее руку. Девочка не произнесла ни слова с тех пор, как они вышли из магазина. И хотя она не показывала своих эмоций, дрожь в плечах выдавала ее. Она видела слишком много.

И Сайри знала, что будет дальше. Еще одна неделя бессонных ночей. Еще одна неделя с кругами под глазами. Еще одна неделя, украденная у детства, в котором и без того было мало покоя. Ну почему? Почему она? За что ей это?

Они свернули за угол.

Насыщенный запах муки и свежеиспеченного хлеба ударил им в нос, принесенный теплым ветром. Ильнара тут же оживилась и подняла голову.

Прямо через дорогу стоял скромный кирпичный магазинчик с полосатым навесом, колыхавшимся на ветру. За деревянной стойкой стоял круглолицый мужчина в припорошенном мукой фартуке и с закатанными до локтей рукавами. Он широко улыбнулся им и помахал рукой.

Это был господин Беллами.

Сайри знала его по имени, хотя редко заходила к нему — его пекарня находилась довольно далеко от ее дома. Но Ильнара всегда любила его булочки. И может быть... да, может быть, что-нибудь сладкое поднимет ей настроение.

Когда они подошли ближе, Беллами просиял:

— Ну-ну, кто это у нас тут? Что за маленькая леди с грустным лицом? Так не пойдет. Что тебе предложить, чтобы ты улыбнулась?

Ильнара повернулась к Сайри:

— Мама, можно мне булочку?

— Конечно, солнышко.

— А какую ты хочешь, моя милая? — спросил Беллами с отцовской теплотой.

— Вот ту, — сказала Ильнара, указывая на круглую булочку, покрытую сахарной глазурью, которая блестела, как утренняя роса.

Беллами усмехнулся и наклонился, чтобы взять угощение, но стоило ему опустить голову, как в его глазах мелькнуло что-то чужое. Его улыбка не изменилась. Голос остался таким же услужливым. Но некое древнее зло зашевелилось в глубине, словно дым, поднимающийся от углей в печи.

Ах, этот запах... Маговка и ее мать... Спелые, сочные, сытные... Вкусные, как молодой ягненок...

Его рука потянулась — но не к той булочке, на которую указала Ильнара, а к другой. Она была чуть темнее и пахла сильнее.

— Возьми лучше эту. Она слаще. Свежая, прямо из печи.

Ильнара послушно кивнула.

Да, да, бери... Бери, моя медокровая... И ты, колдовница... Са-айри... Сай-ра... Не только маговка, нет, нет... Бери и ты, женщина... Сытная женщина... Кости, как белое дерево... Плоть с искоркой ...

Сайри протянула Освину монету и с благодарной улыбкой приняла булочку. Воздух не шевельнулся. Не пробежала холодная тень, не промелькнула зловещая аура. Ничто не предостерегло ее, не заставило выбросить проклятое угощение.

Они просто развернулись и ушли.

Шагая по улице, Ильнара с видимым облегчением откусила кусочек, запачкав щеки сахарной пудрой.

— И как тебе?

— Слаще меда, мам, — сказала Ильнара, наконец-то улыбаясь. — Хочешь попробовать?

Сайри покачала головой:

— Нет, пуговка. Это все тебе.

За их спинами раздался веселый голос пекаря, обращенный к очередному прохожему.

Ешь, маговка… Корми меня… Крошка за крошкой за крошкой…

Кто прячется в тени

История — довольно тонкая материя.

Когда в мире насчитываются десятки тысяч книг, хроник и пергаментных свитков, разбросанных по городским архивам, запертых в фамильных библиотеках, погребенных в темных подвалах и пыльных чердаках, легко поверить, что при должном старании и некотором везении историк может узнать все, что захочет. Но правда далеко не так приятна.

Бумага портится. Чернила блекнут. А человеческая память, несмотря на все свое упрямство, еще более хрупкая, чем пергамент. Люди редко помнят, что происходило в их собственном городе сто лет назад. А когда речь заходит о дальних землях или более давних временах, правда теряется за домыслами и догадками. Чем дальше в прошлое, тем более обрывистым становится наше знание, распадаясь на мозаику полуправдоподобных фрагментов, неверно приписываемых деяний и имен, давно оторванных от историй, к которым они когда-то относились. Чем глубже копаешь, тем больше понимаешь, как мало осталось невредимым.

Прошлое всегда не такое, каким кажется. Писари делают ошибки. Переписчики меняют слова. Историю подправляют, приукрашивают, а порой и вовсе стирают данные. Страницы горят. Сноски гниют. Целые тома исчезают без следа — не по злому умыслу, а из-за плесени, небрежности и крыс. В конце концов, от прошлого редко остается полная картина. Остается лишь то, что время решило пощадить.

Тарвен, будучи городским писцом в провинциальном архиве Эльмарина, хорошо понимал это, но вопросы сохранения истории и восстановления подлинной картины прошлого были для него не более чем философской абстракцией. С его точки зрения, работа в сыром, полутемном скриптории не несла в себе никакого сакрального смысла. Он не испытывал благоговения перед древними текстами, не чувствовал восторга, разворачивая свитки, которые другие могли бы назвать реликвиями. Его задача была простой: переписать то, что еще можно было переписать, и сделать это достаточно разборчиво, чтобы кто-то другой смог когда-нибудь прочесть это снова. Он не гордился своей работой. Он воспринимал ее просто как источник дохода, чтобы его семья могла жить — когда лучше, когда хуже. И этого было достаточно.

Он никогда не просил большего. Жизнь научила его не желать многого. Он любой ценой избегал двух вещей: гнева Сайри и компании других людей. В этом смысле скрипторий подходил ему идеально. Это была его крепость. Крепость из чернил и бумаги, которая защищала его мягкую, усталую душу от шума внешнего мира — и, если честно, от бесконечных беспокойств, которые доставляла ему дочь. Разумеется, он любил Ильнару, но так, как любят изысканную еду: лучше всего в умеренных количествах и только в спокойные дни. И порой было трудно сказать, что больше утомляло его к концу дня — дом или работа.

В последнее время работы было предостаточно. Из столицы поступил крупный заказ: было приказано сохранить то, что осталось от старых летописей. Буквально несколько дней назад старейшина Лорример лично посетил архив, войдя в него с непринужденной уверенностью человека, который чувствует себя здесь как дома, и поручил главному архивариусу приступить к давно откладываемому копированию обветшавших документов.

На осмотр соответствующих секций ушло два дня. Результаты были неутешительными. Многие свитки пришли в полную негодность и не подлежали восстановлению. Их предстояло выбросить без церемоний и вычеркнуть из реестров. Кто-то более сентиментальный, возможно, был бы опечален — скорбел бы о знаниях, которые канули в небытие только потому, что финансирование истории всегда было менее приоритетным, чем строительство дорог или удовлетворение чьих-то амбиций. Но Тарвен был не из тех, кто скорбел о подобном. Он принимал такие потери с тихим стоицизмом. Он находился здесь не для того, чтобы оплакивать утраченное, а для того, чтобы сохранить то, что еще осталось.

Сегодня утром на стол Тарвена положили новую пачку свитков — на неделю работы, а то и больше. Другим писцам достались переплетенные тома, — порой целые многотомные летописи, — а Тарвен получил стопку разрозненных бумаг: ворох документов разного происхождения и возраста, в той или иной степени истерзанные временем. Тарвен не возражал. По правде говоря, так ему нравилось даже больше. Он любил работу, которая заканчивалась быстро и легко. Небольшие достижения лучше откладывались в его памяти. Свиток за свитком, одна выполненная задача за другой — это было в самый раз для него.

Он устроился в кресле и взялся за перо. К полудню он уже переписал два, наверное, самых скучных отчета, которые только можно было найти в архиве. В первом из них речь шла о внеплановой ревизии зерна, проведенной неким бароном Реллином, который, как любезно указывалось в заметке на полях, «почил до того, как высохли чернила» — видимо, обнаруженные недостачи не оставили бедному барону шансов на выживание. Далее была перепись населения за 1223 год, в которой были указаны все домохозяйства в нижних кварталах Эльмарина — настолько подробная, что содержала даже такие примечания, как «вдова, отшельница» и «человек, который считался мертвым, а теперь торгует луком».

После быстрого обеда — кусок хлеба, маринованная редька и половина яблока — Тарвен взял следующий свиток. Его пергамент был темнее, а чернила — более старыми. Заголовок вверху был выписан аккуратными наклонными буквами и гласил: «О дыме и безмолвии».

Тарвен ухмыльнулся — вот это название! Само собой, оно совершенно ничего ему не говорило. За ним могло скрываться что угодно: военная хроника, занудная проповедь, трагические стенания странствующего барда.

В былые времена люди явно умели подходить к делу творчески. Просматривая старые документы, вы нигде не встретите чего-либо столь скучного и незамысловатого, как «Протокол инспекции» или «Книга учета запасов». Писари древности тяготели к глубоко метафоричным заглавиям, которые звучали, как мифы. Самые сухие отчеты всегда были упакованы в поэтическую обертку. Какое-нибудь «Лето бессчетных слез» вполне могло повествовать о засухе и неурожае, а «Плач земли» — о падеже скота. В этом был особый стиль. Возможно, своего рода изящество. Сегодня вы нигде не увидите, чтобы клерк назвал перепись зерна «Песнью о безвременной жатве».

Судя по пометкам на полях, свиток, который держал в руках Тарвен, переписывали неоднократно — по крайней мере три раза, а может, и четыре. Это означало, что оригиналу было не менее трехсот лет. Редкая вещь в этих краях, где плесень и безразличие пожирали пергамент быстрее любых вредителей.

Сначала он переписывал, не задумываясь. Он давно научился работать, не вчитываясь — буквы, воспринимаемые глазами, с механической легкостью перетекали к пальцам рук, минуя сознание. Но на середине страницы внимание Тарвена привлекла странная фраза, которая заставила его невольно остановиться. Он отложил перо и, сощурив глаза, начал читать вдумчиво.

Начало было утеряно. На полях была пометка от предыдущего переписчика: «верхняя треть сгнила; часть текста утрачена». Так что свиток начинался внезапно, на полуслове, в разгар событий.

Сначала мы думали — это порча воды. Потом — проклятая луна. Потом — маги. Теперь, когда писать уже не для кого, я знаю: то была сама злость. Чистая, неизбывная, как запах дыма, который не вывести из старого тряпья.

Тарвен нахмурился, перечитав предпоследнюю строку. Злость? В фигуральном смысле? Или в буквальном? Он продолжил читать.

Все началось с малого. Один обозник обругал старосту при народе. Никогда прежде не позволял себе такого. Потом девка из трактира сцепилась с матерью, да так, что у той кровь пошла. Кузнец стал поколачивать жену. Мы думали — дурные нравы, жара, недород.

Потом в Рифтон пришла настоящая беда. Пятеро сцепились на мосту — просто из-за косого взгляда да кривого слова. Один из них в тот же вечер разнес крыльцо соседа. Двое других зарезали собаку — лаяла люто. Еще один забил отца до полусмерти — мол, тот ему не родной.

Тарвен оторвался от свитка и мыслями вернулся к тому, о чем Сайри рассказала два дня назад. О двух женщинах из ремесленных кварталов, которые поссорились без видимой причины. И о мужчине, который бросился на соседа с ножом из-за разбитого фонаря. Все это казалось ему до странного похожим на описанные сцены. Неужели просто совпадение?

Это было в один день. На следующий день буйных было семеро. На третий — десять. В селе не стало тихих слов. Все кричали, все ругались. Даже дети. А потом — один за другим они [...]. Глаза, как у рыб, тело как бы живо, но их языки [...]. Так лежали они несколько дней. А потом — все, перестали дышать.

Эти пробелы — коричневое пятно тут, оборванный край там — раздражали Тарвена. То были не аккуратно цензурированные фрагменты текста, а настоящие физические повреждения: прорехи в пергаменте, расплывшиеся чернила, следы крысиных зубов.

— И что я должен из этого понять? Один за другим они — что? Исчезли? Умерли? Начали петь?

Тарвен нахмурился.

— А их языки — что с ними? Почернели? Опухли навек? Отсохли?

Он ненавидел неразрешимые загадки, но продолжил читать, подавляя нарастающее раздражение.

Деревенский знахарь сказал, что никогда не видел подобного. Пробовал мази, настои, кровососов — ничего. Пел заклинания одно за другим — для срыва покровов, для успокоения, для очистки духа — и в ту же ночь потерял [...]

Снова пробел. Потерял — что? Рассудок? Руки? Жизнь?

Тарвен постучал пальцем по краю свитка. Рифтон. Прежде он никогда не слышал об этом селе. Но раз свиток попал в архив Эльмарина, значит, оно должно быть где-то в графстве Данстоу. Может, всего в одном дне езды от города. Но, судя по всему, теперь его уже не было, как и многих других поселений, которые были переименованы, стерты временем, чумой и огнем.

Тарвен почувствовал слабый озноб — еще не страх, но что-то более острое, чем любопытство. Он вернулся к тексту, пожирая глазами зловещие буквы.

Люди сказали: «Мы знаем правду. Если магия не помогает, значит, она и виновата». И мы пошли против магов. Против тех, кто еще недавно помогал нам. Первым сожгли Мискара — безобидный был старик, служил при доме лесничего, знал силу ветра, читал в облаках. Его били, вели по улице, кричали: «Чернокнижник, жрец крови!» Он пытался говорить, пытался умолять — но [...]. На костре не кричал.

Потом была Лэйна, целительница. Всю жизнь лечила. Даже свиней наших лечила. А теперь стали говорить — зельями своими людей до безумия доводит, а от отваров ее мрут. Утром ее дом окружили, швыряли в окно камни. Она бежала, пряталась, ее нашли под мостом. Повесили без суда. Слова сказать не дали.

Ну разумеется. Маги. На кого еще они могли свалить вину?

Тарвен снова словил себя на этом ощущении — застарелой горечи в самой глубине горла, как будто он проглотил что-то и не смог переварить. Так было всегда: когда люди боялись, они искали тех, кто умел управлять ветрами, кто слишком много знал о травах, о жаре или о природе пламени. А потом эти знания объявляли преступлением. Судя по всему, свиток описывал события, которые произошли задолго до запрета — когда магия еще была разрешена, но уже давно не приносила счастья своим служителям.

Потом — еще трое. Все маги. Из тех, кто умел призывать дождь, плести из воздуха тонкий свет, читать пепел. Один из них был моим другом. Я слышал, как он пытался объяснить — что это не магия, что тут нечто иное, что кто-то [...] Его не слушали. Кричали ему: [...].

Вот оно! Тарвен был уверен, что не маги были всему виной. Он не чувствовал радости от того, что оказался прав — просто принял этот факт с усталой отрешенностью. Больше его беспокоили слова умирающего мага. В свитке говорилось, что это была вовсе не магия. Так что же это было? Что стояло за ужасами, которые развернулись в Рифтоне, а теперь начинали повторяться в Эльмарине?

В последующие дни сожгли еще девятерых. Никто не сознался. Никто не сопротивлялся. Ни один не кричал. После этих девяти у нас не осталось ни одного мага. Остались те, кто в первый день рвал глотку, на второй — кидал горшки, а на третий — падал замертво и лежал пластом.

Тарвен остановился, а затем прочитал строку еще раз: «Ни один не кричал».

Сходство было пугающим. В ремесленных кварталах первые смерти выглядели как лихорадка, но без жара. Первыми признаками были не кашель или бледность, а ярость. Затем было безмолвие. А в конце — бездыханная, безболезненная смерть. Десять человек уже умерли. В основном дети.

Он пробежал глазами по пергаменту, перечитывая свиток, проверяя свою догадку. Теперь он был почти уверен, что стояло за некоторыми пробелами.

— Так вот что они все теряли, — пробормотал он. — Не жену, не руку, не рассудок. Голос. Их голос — вот что пропадало.

Он наклонился еще ниже, впиваясь глазами в последние строки с нарастающим нетерпением.

Последние дни были как сон: тревожный, зловонный, пропахший золой. Никто не разговаривал. Только шептали. Потом — даже шептать перестали. Пепел был везде.

Я пишу в ночь, а рядом умирает моя жена. И я буду следующим. Я уже чувствую голос безумия. Чувствую, как ярость одолевает меня, пожирает огнем изнутри. Рифтон обречен, как обречено пепелище, где никто не виноват, потому что виноваты — все.

Но я знаю, кто это сделал. Жаль, уже поздно. Безумие и бессилие поглотили нас. Если кто прочтет — ищи того, кто [...]

А еще лучше — беги, беги что есть ног.

Тарвен отложил свиток на стол и уставился на чернила, как будто они могли ожить и раскрыть ему забытую тайну. Последний, самый обширный пробел был самым тревожным — а исчезло не менее двух абзацев. И кого Тарвен должен был искать? Как его распознать? На что обращать внимание?

Он потеребил губу и нахмурился.

Итак, это уже случалось раньше — чем бы это ни было. И не в какой-то далекой глуши, а прямо здесь, в пределах их собственного графства. И этот факт порождал целую вереницу вопросов, один страшнее другого.

Первый и самый главный: если это была не черная магия, не дело рук жрецов крови или ведьм, то что же это было?

Второй, еще более насущный: если вся деревня погибла, то как удалось остановить этот кошмар?

Потому что его удалось остановить. В этом Тарвен был уверен. На протяжении веков никто не слышал о чем-то подобном. Не было никаких новых вспышек. Никаких всплесков ярости, немоты и смерти. Древний ужас оставался погребенным — потому что кто-то, каким-то образом, положил ему конец. Замкнул круг. Изгнал чудовище.

Но теперь оно вернулось. Теперь оно было здесь, в Эльмарине. И если была хоть малейшая надежда узнать, как его когда-то победили, Тарвен был обязан найти свитки, в которых рассказывалось об этой части истории.

Теперь он знал, что искать. И, что еще важнее, он знал, какие свитки нужно переписывать в первую очередь.

Дверь скриптория скрипнула — старая, покоробленная, с петлями, которые не видели масла уже много лет — и в проеме показался худощавый силуэт. Высокий, бледный, угловатый. Незнакомый.

Рука Тарвена инстинктивно потянулась к столу. В мгновение ока оба свитка — оригинал и тот, который он начал переписывать — скользнули под стопку слева от него. Не то чтобы он их прятал. Просто убрал подальше из осторожности. Если в дверях стоял один из инспекторов, лучше не привлекать внимание к документу, который вызывал больше вопросов, чем давал ответов.

Мужчина подошел к столу Тарвена, мерно стуча каблуками.

— Меня зовут Линли Коуп, — представился он, слегка наклонив голову. — Секретарь старейшины Лорримера.

Секретарь старейшины? Что, во имя магии, он здесь делает?

Тарвен вежливо встал и поклонился:

— Приветствую.

— Не могли бы вы пройти со мной, господин Розентон? — голос Линли был ровным, вышколенным.

Тарвен еще больше смутился, но не стал возражать. Когда секретарь повернулся, он без колебаний последовал за ним.

Они остановились возле стола главного архивариуса. Заваленный документами, тот поднял голову и осторожно прищурился.

— Могу ли я одолжить одного из ваших служащих? — спросил Линли, стараясь говорить мягко и осторожно. — Старейшина хочет с ним поговорить. И, пожалуй, будет лучше, если никто не заметит его отсутствия. Если кто спросит, сейчас или позже, скажите, что господин Розентон не отходил от стола. Может ли старейшина полагаться на вашу рассудительность?

Главный архивариус скромно кивнул, бросив взгляд на Тарвена и снова на Линли.

— Никто ничего не узнает, господин.

Через несколько мгновений они уже садились в узкую черную карету, обитую пыльным бархатом, который нес запах лака и пчелиного воска. Линли быстро скомандовал кучеру:

— Поехали!

Когда колеса пришли в движение, он повернулся к Тарвену и тихо, но твердо произнес:

— Сразу скажу: мы не едем к старейшине. Он поручил мне поговорить с вами вдали от посторонних ушей. Простите, что пришлось напустить туману, но нам меньше всего нужно привлекать к себе подозрения. Могу ли я рассчитывать, что все, что прозвучит дальше, останется между нами?

— Само собой. Мы оба маги, и одно лишь это уже может быть залогом доверия. Если я могу быть полезен старейшине, я буду рад помочь. Мы с женой благодарны ему за то, что он для нас сделал. Вы знаете, о чем я — это ведь он предупредил о приезде инспектора Марчмонт. Мы все ему обязаны.

При упоминании этого имени по лицу Линли промелькнула тень. Сложно сказать, что это было, недовольство или беспокойство, но исчезло оно так же быстро, как и появилось.

— Старейшина ценит вашу преданность. Как вы сказали, он помог нам всем. И теперь господин Лорример просит вас об одолжении.

— Если это в моих силах, я согласен. Что от меня требуется?

Вместо того чтобы ответить прямо, Линли поправил манжеты рубашки и откинулся на спинку кресла.

— Вы, я полагаю, в курсе последних новостей? Что инспектор Марчмонт намерена перевезти опечатанную часть вашего архива в столицу?

Тарвен поджал губы.

— Я слышал об этом.

— И что вы об этом думаете?

— Это подлая кража. Вот что я думаю.

— А если бы можно было это предотвратить, вы бы это сделали?

Тарвен покосился на секретаря.

— Само собой. Но это вряд ли возможно, если только...

— А если я скажу вам, что это не только возможно, — перебил его Линли, понизив голос, — но и уже спланировано? Старейшина Лорример нашел способ спасти всю эту секцию. Переиграть инспектора Марчмонт, корону и всю напыщенную машину столицы. Сохранить знания там, где им и место.

Тарвен придвинулся ближе.

— Я слушаю.

Линли слабо улыбнулся и дважды постучал по перегородке.

— Побыстрее, пожалуйста, — крикнул он кучеру. — Пусть колеса шумят так, чтобы любопытные уши не услышали наших слов.

Когда через полчаса Тарвен вышел из кареты у ворот архива, на его лице было странное, напряженное выражение. В нем были благоговение и страх, смелость, гордость и нотка озорства. Скрипторий, недавно еще пыльный и унылый, теперь казался ему сценой, на которой вскоре развернутся преинтереснейшие события.

План старейшины был прост. Гениален. Безупречен в своем замысле. И Тарвену в нем отводилась важная роль.

Он взлетел по каменным ступеням, как будто на мгновение стал чуточку легче. Старая дверь издала привычный протестующий скрип, но Тарвен едва его слышал. Он уже не думал о чернилах и рукописях. Древняя тьма тоже могла подождать — безмолвная чума, проникшая в Эльмарин, не исчезнет завтра.

Сейчас он чувствовал себя на удивление... легкомысленным. Почти счастливым. Ничто не могло сравниться с предвкушением тайной миссии.

И как же приятно было наслаждаться им в одиночестве.

Да будет пир

Дом Освина Беллами застыл в серебристом затишье раннего лета, уютно устроившись среди узких мощеных улочек ремесленного квартала. По обе стороны от него теснились высокие фасады, ловя закопченными окнами первые лучи солнца, осторожно пробивавшиеся поверх крыш. В прохладном воздухе чувствовался острый аромат выделанной кожи, едкий запах угля и слабый запах металла, доносившийся из открытых мастерских, оглашавших улицу первыми ударами молотов. Вдоль водосточных желобов и лестниц вился легкий туман, размывая контуры изношенной брусчатки под окном пекарни. Где-то поблизости пел черный дрозд, звонко и беззаботно.

Эди-та порхает, Эди-та вертится... Прыгает и клевает, бедняжка, бедная Эди-та... Ни неба, ни жердочки для тебя, птичка Эдичка... Лишь кружить, кружить, кружить...

Эдит не останавливалась и не произносила ни слова. Рукава ее платья были закатаны до локтей, обнажив руки, уже не молодые, но все еще сильные. Она сложила шарф, сунула шаль между блузками, аккуратно положила маленькие ботинки Арчибальда в коробку. Она брала лишь самое необходимое. Все остальное — обезумевшего мужа, этот проклятый дом, пышущий злобой город — она оставляла позади, словно сбрасывала с плеч тяжкий груз.

Иного решения она не видела. То, что началось с криков и разбитой посуды, превратилось в нечто более жестокое. Эдит помнила тот вечер, когда Освин без предупреждения ударил ее по лицу. Не сильно. Один удар, резкий и безмолвный, но он потряс ее до глубины души. Больше она не ругалась. Она цедила слова, как воду из треснувшего кувшина, стараясь не пролить лишнего.

Она твоя... Шлепай ее, наказывай... Мягкая Мясо-Эдита, тише воды... Мни ее, пока не сломается, мни, пока не порвется... Шлеп, шлеп, слышишь? Красиво, так красиво...

Потом появились синяки. Небольшие, неприметные. Пятно в форме пальца на предплечье. Красно-синий след вдоль бока, который она объяснила Арчибальду тем, что слишком сильно опиралась о стол.

Мальчик знал правду. Он ничего не сказал. Он перестал задавать вопросы. Он перестал издавать какие-либо звуки. В семь лет он научился становиться невидимым.

Сейчас он сидел на низком табурете в другом конце комнаты, прижав к коленям маленький дорожный чемодан. Одетый и аккуратно причесанный, он старательно не смотрел на отца. Ни разу. Его взгляд был прикован к потертым носкам ботинок, губы сжаты в тонкую линию. В нем не осталось слез. Не в это утро.

Их уход не был неожиданностью. Все последние дни вели к этому. Совсем скоро Эдит уедет в поместье своего отца в деревне. На время, как она говорила себе. Просто, чтобы подумать. Но даже Эдит, которая всегда находила причины прощать своего мужа, больше не верила, что вернется.

Они уедут... Щелк, и нет их... Будет тише, будет слаще... Только пустота, мой Ос-свин... Мы будем кутаться в углах... Мы будем расти…

Подъехала карета. Освин ничего не сказал. Ничего не сделал. Не помог с чемоданами. Не протестовал. По правде говоря, он с радостью ждал того, что будет дальше — той тишины, которая манила его, как комната с распахнутыми окнами. Без Эдит он будет свободен — волен делать все, что захочет. Никто не будет задавать ему вопросов, никто не будет смотреть на него и осуждать его за то, кем он стал.

Он еще не понимал — не был в состоянии понять — что будет жалеть об этом, корить себя, проклинать. Он еще не знал, что каждое выкрикнутое в гневе слово, каждая пощечина, каждый угрюмый взгляд и каждое безразличное молчание вернутся к нему, как призраки, и будут преследовать его в темноте. Но Освин не думал о будущем. Он стал человеком, лишенным всякой дальновидности, наполненным гневом и ведомым древней тенью, что не знала угрызений совести. Если гнев часто подпитывают, он становится сам себе хозяином.

Освин смотрел, как Эдит завязывала последний ремешок на чемодане. Ее пальцы дрожали, но она держалась без страха. Она не смотрела на него. По крайней мере не так, как жена должна смотреть на мужа, когда покидает его навсегда.

Она лишь сказала:

— Арчи, плащ.

Мальчик встал и надел его, все еще не глядя на отца.

— Ты не обязана этого делать, — сказал Освин, хотя сам не был уверен, что имеет в виду.

На этот раз Эдит взглянула на него — коротко, холодно.

— Ты уже сделал выбор за меня.

Эди-та кусается, да... Грызется словами, мелкая змея... Пусть плюется, пусть уползает... Пусть отваливается, от этой шкурки уже нет пользы...

Дверь за ними закрылась.

Освин не вздохнул. Не шелохнулся.

Спальня наверху еще хранила отпечаток ее тела. Рядом с умывальником лежала ее расческа. В коридоре все еще витал ее аромат — розовое мыло и крахмал.

Но дом — пустой, очищенный — теперь принадлежал только Освину. И скоро он послужит тени.

Cнаружи раздались шаги — тихие, нерешительные. Кто-то поднимался по ступенькам. Освин поднял голову, на мгновение резко сжав челюсти. Неужели Эдит передумала?

Но нет — это был всего лишь Недотыка, его бедовый помощник.

— Господин, — сказал он, — тесто готово. Можно начинать выпекать?

Освин фыркнул:

— А ты еще не начал? Тогда чего ты тут стоишь? Ждешь, пока печь будет тебя умолять? Бесполезный болван. Даже противень не можешь переставить без няньки.

Недотыка опустил голову и исчез.

Из всех, кто был свидетелем гнева Освина в последние недели, Том Мерривезер мог ожидать, что ему достанется больше всех. Но, как ни странно, это было не так. Освин перестал его бить. Не из милосердия, а из расчета. Такой парень, как Том, слишком быстро стал бы болтать. Слишком быстро рассказал бы всю грязную правду сплетникам. И поэтому побои сменились словами: холодными, меткими, безжалостными. Они ранили сильнее, чем кулаки. И Том, несчастный дурак, научился страдать втайне.

Теперь день начался по-настоящему. Освин работал, как всегда: закатав рукава, лоб в поту, руки по локоть в тесте. В пекарне царили тепло и порядок. Освин формовал хлеб, надрезал булочки, отправлял противни глубоко в раскаленную печь.

В полдень он открыл ставни лавки и встал за прилавком, с неизменной улыбкой, ставшей для него пустой привычкой. День проходил как обычно: звенели монеты, слышались слова благодарности, легкий ветерок уносил с собой аромат сахара и дрожжей. Люди приходили и уходили, старушки сжимали кошельки в обвязанных платками руках, дети прижимались грязными носами к стеклу, выпрашивая у родителей булочки в форме сердечек и корон. Все было так, как и должно было быть.

Было чуть больше четырех пополудни, когда у прилавка возникла широкоплечая женщина в зеленом суконном жакете. Это была госпожа Марлоу, жена одного из кожевников в соседнем квартале. Освин был с ней знаком — ее сын некоторое время работал в кузне по соседству, упрямый мальчишка с большими зубами и своеобразными взглядами.

— Господин Беллами, — сказала она. — У меня к вам немного необычная просьба. Могу ли доверить ваш нечто более изысканное, чем хлеб к завтраку?

— Дайте угадаю. Свадебный торт?

Ого! Большой заказ, весь в крошках?.. Много хлеба, много ртов... Говори, пряничная. На что сегодня зубы голодны?

— И торт, и не только. Мой сын женится.

— Да что вы! — Освин слегка наклонился, и его лицо просветлело от искреннего радушия. — Свадьба, да? Это прекрасная новость. Не у всех хватило бы на это духу в наши дни, когда в ремесленных кварталах творятся странные дела. Но ваш сын и его невеста, как я посмотрю, бесстрашные люди. Твердые, как сталь. Настоящие эльмаринцы.

Польщенная госпожа Марлоу кивнула, хотя по ее лицу промелькнула тень.

— А вы попробуйте урезонить эту молодежь. Мой сын никого не хочут слушать. Он три года ухаживал за Киленой Фоксвелл, и вот она наконец согласилась. Разумеется, свадьба должна состояться немедленно. Никаких отсрочек, никаких сомнений. Он такой же упрямый, как его дядя, который никогда ни перед кем не прогибался и умер, считая себя во всем правым.

Пир, да... Великий пир... Пустые желудки, охочие рты... Свадьба? О да, да... Такую ты не забудешь, моя сладкокровая...

— Тогда перейдем к делу. Какие у вас пожелания?

— Во-первых, хлеб. Две дюжины батонов, может, больше, если гостей прибавится. Сладкие булочки. Круглые, с сахарной глазурью. Что до торта — ничего вычурного, но и без лишней скромности. В конце концов, это праздник.

— Все будет сделано, и сделано как следует. Ничто не доставляет мне большего удовольствия, чем печь для благого дела.

Госпожа Марлоу смягчилась.

— Я сразу сказала сыну, что обратиться нужно именно к вам. Я знаю, что у вас умелые руки и чистое сердце.

— Спасибо на добром слове. Уж поверьте, я позабочусь, чтобы это был пир, достойный святых.

— Свадьба через неделю. Справитесь?

— Конечно.

Он будет извиваться ужом, моя булочка... У меня есть ниточки, да-да... Иди же, сладкорукая, иди... Все будет сделано...

Госпожа Марлоу поблагодарила булочника, развернулась и вскоре исчезла в потоке прохожих.

Освин смотрел ей вслед, бессознательно перебирая пальцами по гладкой поверхности прилавка. По необъяснимой причине мысль о новом заказе доставила ему глубокое, почти животное удовольствие. Он чувствовал себя так, будто впереди была его свадьба, а не сына кожевника.

Обиняки и околичности

Снег в Эльмарине по большей части сошел. На людных дорогах он был утоптан и смешан с сажей, спрессован подошвами сапог и колесами повозок, но в забытых переулках и в тени далеких крыш он все еще лежал хрупким покрывалом.

В городе пахло лучше, чем обычно. Холод милосердно запечатал худшие запахи Эльмарина. Сточные ямы замерзли еще несколько недель назад, и ветер, если и не приносил свежести, то по крайней мере, не разносил вонь. По сравнению с летом воздух был практически свежим.

Найира шла одна, закутавшись в тяжелый серый плащ и натянув капюшон до самых щек. В руках она несла небольшой, аккуратно завязанный сверток. Внутри был пирог, еще достаточно теплый, чтобы источать легкий аромат корицы и сахара, и дважды завернутый, чтобы не остыть.

Она шла по этим улицам не в первый раз. На самом деле, это был четвертый. А может, пятый. Она свернула за угол, и перед ней предстал знакомый постоялый двор. Окна были освещены, занавески задернуты, а из трубы под карнизом доносилось тихое шипение пара.

Найира остановилась у двери и переложила узелок в руках. Ее губы изогнулись — если не в улыбке, то в чем-то похожем на нее. «Вейла, наверное, считает, что я едва ли не поселилась здесь, — подумала она. — Впрочем, пусть думает что хочет».

Она постучала, и через мгновение дверь открылась. В проеме возникла Вейла в поношенном рабочем платье и толстом вязаном платке, с пятном сажи у виска.

— Добрый вечер.

— Добро пожаловать.

Вейла Керин никогда не задавала вопросов. Это не было в ее характере. Но она наблюдала — всегда наблюдала — с тихой внимательностью человека, который отполировал больше бокалов, чем большинство людей высказали мыслей. И в последнее время она с растущим интересом следила за отношениями этих двоих.

Элиан, который всего несколько месяцев назад был предметом мечтаний всех отчаявшихся матерей, теперь выглядел совершенно не готовым к появлению единственной женщины, которая не принесла с собой ни завидного приданого, ни благородной фамилии. Пирог, улыбка и беседа — вот все, что она могла предложить. И все же, казалось, Элиан не мог решить, что делать даже с этим.

Найира вошла и задержалась на мгновение, давая рукам нагреться в теплом воздухе. Затем она двинулась вверх по лестнице и далее по узкому коридору к дальней комнате, где свет всегда был приглушенным, а постоялец — чересчур немногословным, чтобы можно было чувствовать себя комфортно.

Дверь открылась, прежде чем Найира дошла до нее. Элиан встретил ее с закатанными до локтей рукавами и расстегнутым воротником — выглядело так, будто он собирался отдохнуть, но забыл, как это делается. Его волосы были слегка растрепаны, но не от сна, а от привычки проводить по ним рукой, когда мысли наваливались слишком сильным потоком. Завидев гостью, он улыбнулся — не радушно, не неловко, просто вежливо. Так, будто приветствовал соседку по этажу.

— Ты снова рискнула выйти на холод, — заметил он, жестом приглашая внутрь.

— Ты же не идешь за угощением. Вот я и решила принести его сама.

Он не засмеялся, но и не растерялся. Просто кивнул, принял сверток и механически пробормотал слова благодарности.

Внутри ничего не изменилось. Взгляду Найиры предстала та же аккуратная аскетичность: голые стены, потрескавшийся стол, узкая кровать, жестяной рукомойник, грубый стул с накинутым на спинку шерстяным шарфом. В углу на этажерке лежало несколько ломтей хлеба и половина головки сыра. В воздухе пахло мылом, копотью и чем-то горьким — то ли чернилами, то ли одиночеством.

В комнате все лежало на своих местах. Но ничто не создавало уюта.

Найира села, не дожидаясь приглашения. Элиан налил чай, не спросив, как она предпочитает. Пирог остался в упаковке, лежа нетронутым на столе между ними — как все те вопросы, которые она намеревалась задать.

Они говорили о погоде. О мальчишках в доме Греврамов — преимущественно о почерке Томмеля, который становился все хуже и хуже, словно парень нарочно старался позлить своего учителя. О собаке, которая повадилась провожать Элиана до дома в некоторые дни, виляя хвостом и обмазывая нос пеплом.

Найира слушала, вежливо улыбалась, изредка кивала, но ее руки лежали неподвижно на коленях, а согнутые ладони застыли одна в другой в ожидании.

Элиан же, казалось, был полон решимости проявить все свое искусство целенаправленного бездействия. Он подливал чай. Помешивал его, хотя сахар давно растворился. Постукивал по краю чашки. Вертелся на стуле, как будто собирался встать, но не решался. Иными словами, делал все, чтобы чем-то занять себя.

Она смотрела на него и не в первый раз думала о том, как мало вещей могут быть утомительнее разговора, состоящего из неловких жестов и общих фраз. А в последнее время все их разговоры казались такими.

Поначалу в Элиане была искра. Огонь в глазах. Найира сразу разглядела его, потому и влюбилась. Но вскоре его интерес сошел на нет, словно он сознательно подавлял его. Он не был холоден. Не совсем. Но и радушным его тоже нельзя было назвать. Эта неопределенность порождала в Найире сомнения, которые росли с каждой встречей.

Может, он был не готов к большему.

Может быть, он решил, что женщина, которая зарабатывает на жизнь грубым трудом, не ровня мужчине, который поучает чужих сыновей цитатами из нравственной литературы — или чем он их там поучает.

Или дело было в безграмотности? Однажды Найира забыла собственноручно составленный список покупок в прихожей Греврамов, и Элиан вполне мог заприметить его — и ужаснуться.

А может, не такой уж и красивой она была для него?

Или хуже. Может, она была нужна только для отвода глаз, чтобы иметь обоснованный повод отказать другим навязчивым дамам.

С каждой встречей сомнения Найиры множились. Она, имеющая богатую фантазию и склонная предполагать худшее, умела выдумывать их десятками, дай лишь повод. А поводов Элиан давал предостаточно. Взять хоть этот неловкий разговор.

С этим пора было заканчивать. Пришло время если не брать быка за рога, то уж точно расставить точки над… Над чем там их обычно расставляют?

Она сделала последний глоток чая и поставила пустую чашку на стол, стукнув ею достаточно сильно, чтобы привлечь внимание.

— Знаешь, — сказала она с убийственной прямотой, — если женщина приносит тебя пирог который раз за зиму — это либо забота, либо расследование.

Элиан поднял глаза — не удивленный, а скорее сбитый с толку. Словно он вдруг понял, что не пирогом его пришли кормить.

— И у меня создается ощущение, — продолжила она, глядя прямо в глаза, — что результаты этого расследования меня не порадуют.

Он моргнул, но ничего не сказал.

Тишина затянулась.

— Элиан, если ты мне не рад, просто скажи. Но если я слишком неудобна, чтобы быть желанной, я имею право это знать.

Ответа по-прежнему не было. Лишь слабое движение его большого пальца по фарфору, как будто даже руки не хотели совершать это бессмысленное действие.

Она откинулась на спинку кресла, скрестив руки с тихим самообладанием. По ее мнению, ждала она достаточно долго. Другая на ее месте, возможно, давно бы ушла и забыла сюда дорогу, но только не Найира. Ей нужны были ответы, и она твердо вознамерилась получить их — какими бы они ни были. И если Элиан собирался заговорить, то нужно было делать это сейчас.

Однако он не спешил.

Есть люди, которые используют молчание как оружие. Другие носят его, словно доспех. Но Элиан — он использовал его как ширму, веря, что тишина может защитить других от того, что скрыто за ней. Особенно если это тайна — неприглядная и достаточно опасная, чтобы создавать неприятности.

Он знал, что сейчас было худшее время, чтобы молчать. Но не знал, как найти подходящие слова.

— Я должен рассказать тебе правду, — решился он наконец. — Я… Я маг. И ты знаешь, что это значит.

Произнести это, признаться ей было непросто. Элиан никогда не стыдился своих сил, никогда не считал их проклятием. Но в мире, где привычка замалчивать магию была старше большинства зданий в любом из городов, скрытность была залогом выживания. Это стало инстинктом, впечаталось в сознание на уровне рефлекса.

С точки зрения закона сама его кровь была основанием для осуждения. Привилегия, дарованная природой, давно стала причиной для обвинения. Причиной для слежки. Причиной для преследования.

Были годы, когда корона действовала без особого рвения. Когда охота велась размеренно, с соблюдением всех процедур. Не из милосердия, нет — из стремления сохранить силы для других противников. В такие периоды инспекторы меланхолично прореживали лес, но не выкорчевывали его.

Но недавно подход изменился. Приказы стали жестче, а награды за поимку — выше. В городах снова начали привечать доносчиков. Даже здесь, в Эльмарине, который считался самым безопасным убежищем, люди стали следить за соседями, слишком долго задерживаться у окон, подслушивать за стенами.

Многого не требовалось: одно неосторожно сказанное слово, слишком быстрое излечение от простуды, дверь, закрытая без помощи рук. Достаточно было одной ошибки.

И все же самым трудным было не это — скрываться Элиан уже привык. Сложнее всего было молчать рядом с Найирой. Он много раз был близок к тому, чтобы рассказать ей все. Правда рвалась наружу, но осторожность заставляла его сдерживаться. Или все же это была трусость?

Он знал, что предугадать ее реакцию было невозможно. Найира могла испугаться. Могла пойти в полицию. Могла случайно проговориться. Или хуже — ничего не сказать и больше никогда не вернуться.

И все же он решил ей довериться. Хотел ей довериться. А еще больше он хотел, чтобы она приняла его вместе с его тайной.

Найира не выглядела потрясенной. Она даже не удивилась. Скорее... вздохнула с облегчением?

Элиан поспешил заполнить неловкое молчание:

— Здесь обо мне никто не знает. Я приехал в Эльмарин, чтобы исчезнуть. Жить среди людей, как обычный человек. — Он сделал паузу. — Я не перестал быть собой. Я просто... научился жить в тени. Использовать магию там, где необходимо, — но так, чтобы не оставлять следов.

Он отвернулся и выдохнул, словно освобождаясь от бремени.

— Я скрывал это от тебя не потому, что не доверял тебе. Просто не хотел вторгаться в твою жизнь и переворачивать ее с ног на голову. Ты не такая, как я. Тебе не нужно бежать. Тебе не нужно лгать. И я не хотел быть причиной, по которой ты начнешь это делать.

Он не просил прощения. Не просил понимания. Эти слова были простым изложением фактов. Как будто он наконец перестал репетировать и просто... сказал это вслух.

— Я давно понял, что потеряю тебя, если продолжу молчать. А я не хочу тебя терять. Я люблю тебя.

Он хотел взять ее за руку, но не решился. Вместо этого он неуклюже улыбнулся, словно извиняясь, и добавил:

— Теперь ты знаешь. Если ты не захочешь меня видеть, я исчезну. Но я больше не буду тебе лгать.

Элиан замолчал. Он сделал свой выбор. Теперь выбор был за ней.

Найира посмотрела на него, обдумывая услышанное.

— Выходит, я совсем не знаю, кто ты, — наконец сказала она.

—Ты знаешь, кто я. Просто не знаешь, как я жил раньше. Но я отвечу на любые вопросы — ты имеешь полное право задавать их.

— Для начала расскажи о своей семье. Кто ты на самом деле? Откуда ты?

Элиан кивнул. Его дыхание было ровным, но что-то в его лице изменилось — словно он, вынуждаемый обстоятельствами, готовился пережить воспоминания, которые он предпочел бы оставить глубоко похороненными.

— Я не родился Элианом Эстари, — сказал он наконец. — Вернее, меня действительно зовут Элиан, но фамилию я выдумал. Старую же я оставил в прошлом.

Он не назвал свое настоящее имя. Не мог. Есть вещи, о которых нельзя говорить в комнате, где есть окна.

— Моя семья… достаточно известная. Не аристократическая, не титулованная. Но достаточно древняя, чтобы люди продолжали кланяться по привычке. Домом управляет мой отец. Впрочем, для него это не дом. Это система. Механизм, в котором каждый должен знать свое место, держатся в заданных рамках и выполнять свою функцию.

Элиан замолчал, словно раздумывая о том, в какие подробности стоит вдаваться.

— Мой отец считает, что людям, лишенным магических сил, нельзя доверять. Не по-настоящему. Он любит говорить, что как только у людей появляется повод солгать или предать, они всегда это делают — и с огромным удовольствием. Разумеется, в нашей семье есть те, кто считает иначе. В частности, мой дядя. Но в нашем доме несогласие не означает право голоса. Это означает раскол. А отец такого не терпит.

Элиан равнодушно пожал плечами, словно то, о чем он говорил, давно перестало быть его проблемой.

— Другой маг сказал бы, что у меня было все, о чем можно мечтать. Книги, которые были запрещены еще до моего рождения. Заклинания, которые считаются давно утерянными. Древние реликвии, уникальные свитки — отец всячески поощрял мое обучение. Не потому, что он был великодушным. Сейчас я понимаю, что он всегда видел во мне лишь выгодное вложение. Инструмент. Продолжение своей воли. С другой стороны, я никогда не сомневался, что отец верил в меня. Он знал, на что я способен. Знал, кем я могу стать. Это порождало ожидания, и я оправдывал их — какое-то время.

Найира не перебивала его. Услышанная история, даже будучи обрисованной крайне размыто, несла на себе отпечаток подлинной драмы, и Найира не требовала подробностей.

— Увы, наши отношения быстро стали портиться. Первая размолвка с отцом случилась, когда он захотел меня женить. Брак по расчету, наследство — все как по нотам. Девушка из могущественной семьи, тщательно подобранная, как шахматная фигура. Я отказался. Без колебаний, без извинений. Просто сказал «нет». Отец не стал спорить — это было ниже его достоинства. Но его отношение стало другим. Как будто я предал его.

Элиан откинулся в кресле, невольно отстраняясь от прошлого.

— Какое-то время все шло своим чередом — пока отец не ввязался в одну… авантюру. Вскоре в дом стали захаживать опасные гости. Затем появились сомнительные поручения. А однажды он попросил сделать то, с чем я не смог бы смириться. И этого отказа отец не принял. «Если ты отвергаешь семью, семья отвергает тебя», — сказал он. К концу недели у меня не было имени. Ни связей, ни крова, ни защиты.

В его голосе не было трагизма. Он говорил так, будто сообщал о давно закрытом деле.

— Я был рад уйти и не связываться с новыми друзьями отца. Обзавелся поддельными документами на новое имя. Скрыл ауру, чтобы другие маги не видели меня. Нашел город, где никто не задает вопросов, если только у кого-то не пропала коза. И начал все с чистого листа.

Найира могла бы улыбнуться, но не сделала этого.

— Мне некуда было пойти, — продолжил он. — Я не собирался бросаться к знакомым магам за помощью. Они бы просто закрыли передо мной двери — отец об этом позаботился. Поэтому я пришел к людям. К простым людям. Я никогда не боялся их. Никогда не считал их лучше или хуже себя. Милосердие и жестокость не передаются по наследству. Это всегда выбор, который мы делаем сами.

Элиан на миг замолчал, а затем беззаботно улыбнулся. Или его беззаботность была лишь маской?

— В любом случае, теперь я живу сам по себе. Я отказался от своего фамильного имени, я не жалею об этом и не хочу его обратно. Я лучше буду учителем в прохудившихся ботинках, чем человеком, который судит о других по их происхождению.

Найира не отводила взгляда. Она не расчувствовалась, не показывала осуждения. Просто слушала и оценивала не само признание, а того, кто его сделал.

— Мне кажется, — наконец сказала она, — сегодня ты был более честным, чем большинство людей за всю свою жизнь. Итак, ты пришел сюда, чтобы исчезнуть. Что было дальше?

— Скажу честно: я не думал задерживаться в Эльмарине надолго. Но в первый же день я встретил тебя. И теперь я уверен, что не хочу уезжать отсюда. И не хочу скрываться от всех. Не от тебя.

Наступила пауза. Найира молчала, вглядываясь ему в лицо.

Элиан наклонился вперед, совсем немного, как будто его влекло что-то более древнее, чем разум. Будто в ее глазах он мог прочесть свой приговор.

Она не отстранилась.

Их лбы почти соприкоснулись. Они не двигались — как будто любое движение могло повернуть события в том направлении, которое не предполагало пути назад. Несколько секунд тишина звенела, пока Элиан не нарушил хрупкое равновесие, приникнув губами к губам Найиры.

После секундного замешательства она ответила. Поцелуй становился все жарче, будто эти двое наконец дорвались друг до друга, и Элиану пришлось сделать над собой усилие, чтобы оторваться на мгновение.

— Ты еще можешь уйти, — зачем-то сказал он. — Прямо сейчас.

— А ты мне позволишь?

Он медленно покачал головой.

— Уже нет. Однозначно нет.

Она усмехнулась, медленно встала, и потянула его за руку. Их пальцы сплелись.

Элиан тихо задул свечу. В комнате остались лишь два размытых силуэта. И теперь, в разгоряченной темноте, все наконец стало ясно.

Огонь знает все

Карета пробиралась по неровным улицам Эльмарина, слабо скрипя колесами по старой брусчатке. Внутри в полном молчании сидели двое.

Теодосия Марчмонт ни на что не обращала внимания. Ни на проплывающие мимо дома, ни на уличных торговцев под выцветшими навесами, ни на сидящего напротив нее старейшину. Ее взгляд был прикован к небольшому дефекту на кожаном ремешке сумки, а мысли были заняты текущими вопросами.

Обычно она не брала старейшину с собой, поскольку не считала себя обязанной посвящать его в свои дела. Но сегодняшний визит в одну из старейших церквей Эльмарина не оставлял ей возможности отказаться. Божьи дома были особыми местами, где действовали свои правила и где возможности инспектора были ограничены.

Аврелий Лорример сидел, откинувшись на спинку, с невозмутимой осанкой человека, который с интересом следит за событиями, но не позволяет им управлять собой. Он тоже молчал. Не потому, что ему нечего было сказать, а потому, что ни одно его слово не изменило бы направления движения кареты. К тому же для него это был редкий шанс понаблюдать за Ее Светлостью, а в случае необходимости слегка потянуть за вожжи, если она слишком увлечется. Инспектор Марчмонт чувствовала на себе этот поводок, и он ее злил, но она, разумеется, не выказывала неудовольствия.

Впереди показалась церковь. Она стояла недалеко от ремесленных кварталов, прижавшись к склону улицы. Ее некогда величественные колонны потускнели от копоти, но с древних капителей все так же смотрели резные лица богов, выщербленные временем и от того еще более суровые.

На каменных ступенях сидели двое нищих со впавшими глазами и деревянными мисками. Лорример остановился, чтобы бросить по монете в каждую из них. Теодосия молча прошла мимо. Она не хотела гадать, был ли жест старейшины легким упреком в ее сторону или просто привычкой. Легко быть милосердным, когда это ничего не стоит. Как и верить. Теодосия не скрывала своих атеистических взглядов и предпочитала оперировать куда более приземленными понятиями, чем вера или благочестие.

Внутри было душно. Несмотря на жару, неф был переполнен — пожилые горожане бормотали себе под нос, встревоженные матери сжимали в руках вялых детей, бледные девушки утирали слезы, а мужчины, казалось, были в шаге от того, чтобы съездить кому-то по лицу. Возле палат целителей образовалась очередь, нервная и напряженная.

Взгляд инспектора Марчмонт скользнул по толпе. То тут, то там мерцали слабые ауры — отблески магии, скрытые под церковными одеждами. Она знала таких. Магов, которые шли в священники. Знала и в глубине души презирала их. Для нее они были притворщиками, которые изображали набожность, но не верили ни единому слову из собственных проповедей. Как можно было говорить о неких высших силах, когда настоящая, истинная сила находилась прямо у них в руках? Тот, кто испытал этот жар, не мог искренне верить в религиозные сказки, чадя мерзким ладаном.

Госпожа инспектор прошла по нефу, звонко стуча каблуками. Из дальнего конца зала донеслось шуршание, и из тени боковой арки вышла верховная жрица. Она была моложе Теодосии лет на десять, но носила расшитую золотом мантию с достоинством умудренной старицы.

Аврелий склонил голову и коротко коснулся двумя пальцами лба, выказывая почтение богам и их служителям. Верховная жрица ответила ему тем же жестом, а затем поклонилась Теодосии — с надлежащим почтением, но без раболепия.

— Ваша Светлость, — обратилась она низким, степенным голосом. — Мы польщены вашим присутствием. Но мне хотелось бы, чтобы оно было вызвано более радостными причинами.

— Обойдемся без расшаркиваний, — сказала Теодосия. — Я пришла, чтобы больше узнать о болезни, о которой все говорят. Меня в общих чертах ввели в курс дела, но мне нужны подробности. А поскольку вам не повезло оказаться в эпицентре трагедии, я уверена, подробностей у вас предостаточно.

Жрица снова склонила голову, но теперь на ее лице промелькнуло отчетливое выражение горечи.

— К сожалению, вы правы. Все началось три недели назад…

Из рассказа верховной жрицы Теодосия узнала мало нового. Первоначальная агрессия, потеря голоса, медленное угасание — об этом уже говорили все. Впрочем, госпожа инспектор пришла не за новостями. В первую очередь хотела она оценить масштаб трагедии. И в действительности все обстояло куда хуже, чем можно было судить по сухим полицейским отчетам и кратким докладам ее помощников.

Зараженные люди не были мертвы. Еще нет. Но то, что от них осталось, с трудом можно было назвать жизнью. Обессилевшие тела. Остекленевшие взгляды. Бесплотные тени на руках родственников.

— Какое лечение вы пробовали? — спросила Теодосия, когда верховная жрица закончила свое безрадостное повествование.

— Все, что есть в нашем распоряжении. Настои, мази, бальзамы, масла, отвары, пилюли, заклинания, молитвы. Ничего не помогло. Некоторые болеют дольше других, но никто не выздоравливает. Больные не говорят, не едят, только спят почти все время. И хуже всего то, что мы не можем найти причину.

Теодосия сжала губы в жесткую линию. Она снова обвела взглядом церковь — шепчущиеся матери, истощенные дети, импровизированные кровати, выстроенные в ряды вдоль стен. Слишком много больных, слишком мало ответов.

Затем она повернулась к старейшине, прищурив глаза:

— Что скажете? Вы правили этим городом дольше, чем большинство королей сидели на троне. Вы когда-нибудь видели что-нибудь подобное?

Аврелий медленно покачал головой и сжал пальцы на серебряной ручке трости.

— Никогда.

Она ожидала, что старейшина будет более многословен.

— Может, у вас есть какие-либо теории?

— Нет. А у вас?

— Я знаю не больше вашего. Но кое-что мы все же можем выяснить.

Теодосия направилась к кроватям больных. Звонкий гул ее шагов заставил головы повернуться.

— Мне нужно, чтобы все отошли, — слегка повысив голос, заявила инспектор. — Я хочу осмотреть одного из пострадавших. Вы позволите?

— Что вы задумали, Ваша Светлость? — с осторожным подозрением поинтересовалась верховная жрица.

— Я знаю, что делаю, — отрезала Теодосия, уже оглядывая прихожан. — Тот мальчик. Там, у колонны. Пусть будет он.

Жрица колебалась, но затем дала знак младшим священникам. Толпа с недовольным ропотом и беспокойными взглядами отступила, и Теодосия подошла к ребенку. Мальчик лежал на коленях у матери. Его тело было безжизненным, глаза полузакрыты.

— Я не причиню ему боли, — бросила Теодосия, обращаясь к матери. — Это лишь простое обнаружение магии.

Она положила руку мальчику на лоб и принялась шептать заклинание.

Толпа замерла.

Тело ребенка дрогнуло. По его коже пробежала слабая вспышка света, но то было не золотистое сияние ауры магов. Это свечение было красноватым, почти кровавым, пульсирующим, как огромная пылающая вена. Оно длилось лишь несколько мгновений, а затем исчезло, словно кто-то торопливо задул свечу.

Мать испуганно ахнула.

Лорример инстинктивно сделал полшага вперед.

— Ваша Светлость, — хрипло произнес он. — Что я только что видел?

— Вы видели правду.

— Какую?

— Это не болезнь. Это магия. Тело мальчика проклято.

— Проклято? — ошеломленно повторил Лорример.

— Именно так. Это не воспаление и не зараза. Кто-то наложил на него проклятие. Сознательно. А красный цвет выдает магию крови.

Верховная жрица побледнела.

— Но это значит…

— Что мы имеем дело с магом, — закончила Теодосия. — Опытным. Превосходно обученным. И скорее всего, он не один.

— Но жрецы крови… — начал Лорример.

— Исчезли? — инспектор резко повернулась к нему. — Я сама так думала. Но как видите, это не так. Очевидно, они приспособились. Научились скрываться. И стали куда более умелыми. Это не проба пера и не тренировка. Это работа человека, который знает, что делает.

Она бросила последний взгляд на ребенка, прежде чем встать.

— Но зачем кому-то творить такое? — осторожно спросил Аврелий.

— Я мало знакома с магией крови. Слишком уже редкая это дисциплина. Но могу предположить, что они забирают жизненную силу у других, чтобы увеличить свою магическую мощь.

— Даже если вы правы, это лишь механизм. Но какова, по вашему мнению, конечная цель? Если кто-то копит силы, очевидно, он собирается применить их. Для чего?

— Уж точно не для чего-то хорошего и полезного. Какой бы ни была цель, я вижу здесь прямую угрозу государству и общественному порядку.

— Но зачем вредить детям? — спросила верховная жрица. — Они ведь слишком слабы, чтобы укрепить чьи-то силы, разве нет?

— Все верно. Но я уверена, что злоумышленник действует без разбора. Дети стали лишь случайными жертвами. Готова поспорить, темный маг не касался их, не говорил и даже не был знаком с ними. Это я могу сказать с уверенностью. Аура жрецов крови оставляет след, и если я не увидела его на этом ребенке, значит, прямого контакта не было. Стало быть, все было сделано опосредовано. Есть идеи, что это могло быть? Что можно использовать для распространения проклятия?

— Это может быть что угодно, — беспомощно развела руками верховная жрица. — Еда. Напиток. Игрушка. Любой предмет.

— К сожалению, вы правы, — мрачно заметила инспектор. — У вас завелся паук. Кто-то прячется в тенях, не показывается лишний раз, притворяется другом и соседом, а по ночам отравляет еду или заколдовывает кукол. Зная таких типов, я бы предположила, что на самом деле наш злодей находится далеко от очага заражения, то есть от ремесленных кварталов. Тот, кто это сделал, достаточно умен, чтобы работать на расстоянии, оставаясь вне досягаемости и вне подозрений.

— И что вы предлагаете делать? — тихо спросил Лорример.

Она бросила на него ледяной взгляд.

— Найти его. Даже если для этого придется перевернуть каждый камень в этом городе, каждый дом, каждый погреб — нужно найти его. Проверить каждого поставщика, который работает с ремесленными кварталами. Каждого крестьянина, который привозил сюда еду. Каждого торговца на рынках. Да хоть каждого жителя во всем графстве. Разве вы не считаете, что мы должны приложить все усилия?

Она сделала паузу, а затем добавила, твердо и непреклонно:

— С этого момента я официально возобновляю прием анонимных доносов.

Верховная жрица шагнула вперед.

— Ваша Светлость, я согласна с проверкой поставщиков и работников, но анонимные доносы? Смею напомнить, что они почти никогда не приводили к поимке преступников. Зато давали склочным соседям массу возможностей потрепать друг другу нервы. Вы уверены, что хотите идти по этому пути? Это будет охота на ведьм. Как в темные века, когда все подозревали друг друга и сжигали магов на кострах.

— Не нужно драматизировать, — резко сказала Теодосия. — Не будет ни самосудов, ни костров. Мы будем действовать в рамках закона.

Она вновь обратила свой взгляд на больного ребенка.

— Как я сказала, аура жрецов крови всегда оставляет след. Мне нужно лишь найти его. Если для этого нужно прочесть десяток ложных доносов, я готова потратить на это время. А вы?

Верховная жрица покорно склонила голову.

— Смею заверить: это не охота на ведьм, как вы выразились, — продолжила инспектор. — Это поимка преступников, которые практикуют черную магию. Темные века прошли, да. Но в одном древние были правы: огонь знает все. И если понадобится, я выжгу эту заразу с корнем.

В глазах инспектора Марчмонт промелькнул огонек нездорового задора. Чем больше она думала о происходящем, тем больше убеждалась в том, какие широкие возможности открывались перед ней. То, что изначально выглядело рутинной проверкой, больше похожей на ссылку в провинциальную глушь, внезапно оказалось карьерной лестницей. Напасть на след магов крови, устранить угрозу во славу короны, а может, еще и раскрыть заговор? После такого она была просто обязана просить повышения — и пусть бы кто-то попробовал отказать ей.

Старейшина Лорример заметил, как изменилось лицо госпожи Марчмонт. Он мог представить, о чем она думала, и это не на шутку тревожило его. Инспектор могла сколько угодно отрицать очевидное, но верховная жрица была права — это была очередная охота на магов.

— Позволю себе заметить, — вежливо сказал он, — что мы вряд ли способны реализовать столь масштабные мероприятия, о которых вы говорите. У нас недостаточно полицейских, чтобы проверять каждого жителя в округе. Да и как они смогут отличить магов от обычных людей? Не будете же вы обучать их заклинаниям обнаружения?

— Еще чего, — фыркнула Теодосия. — Для этого есть специально обученные люди. Разумеется, я сегодня же отправлю в столицу отчет о происходящем и запрошу помощь. Специалистов по магам крови, дополнительных инспекторов, королевские войска — поверьте, у короны достаточно средств для решения любой задачи.

А главное, все эти прекрасные люди будут работать под ее руководством. В этом она не сомневалась — в конце концов, это было ее дело и ее инспекция.

Госпожа инспектор развернулась и направилась к дверям церкви, не обременяя себя словами прощания.

Лорример смотрел ей вслед, нахмурив брови в тревожном раздумье. Теперь он точно знал, что представляла собой Ее Светлость Теодосия Марчмонт, герцогиня Дерренширская.

Она не была фанатичкой — все было куда хуже.

Она была дурой.

Корень зла

Жара пришла рано, густая и тягучая, ложась топким медом на черепичные крыши и проникая сквозь ставни вместе с гудением пчел и шумом детской возни в саду. Сайри сидела в рабочей комнате у открытого окна. На столе перед ней лежала легкая летняя рубашка. Зачарованная игла скользила по ткани, вышивая изящные узоры на манжетах, по подолу и вокруг воротника — ничего вычурного, ничего кричащего. Спокойная, неприметная магия, нить за нитью.

Вдруг из глубины сада донесся детский крик — пронзительный, резкий, полный паники. Сайри замерла, все еще придерживая рубашку пальцами. Затем крик повторился. Это не был обычный вопль от ушибленного пальца или опрокинутого ведра — в нем чувствовалось насилие.

Сайри в мгновение ока вскочила на ноги, бросилась к входной двери, шелестя юбкой, и выскочила на крыльцо. От того, что она увидела в саду, у нее на миг перехватило дыхание.

Ильнара сидела верхом на другой девочке, Эльзе, сжимая в маленьких кулачках лопатку, которую она без малейшего колебания использовала для избиения. Лицо Ильнары — перекошенное, остервенелое — превратилось в маску злобы. И она была настолько убедительной, настолько яркой в своей свирепости, что на долгую секунду Сайри не узнала свою дочь.

— Ильнара, прекрати! Прекрати немедленно!

Та медленно повернула голову и взглянула на мать. В ее глазах не было ни капли раскаяния. Никакого смущения. Только холодное, сухое неповиновение.

— Эльза забрала мою куклу! — прошипела она.

— Перестань ее бить! Сейчас же иди домой!

С яростным рычанием Ильнара швырнула лопатку в ближайшее дерево, — да так, что та с глухим стуком ударилась о ствол, — а затем взбежала на крыльцо, рванула по лестнице на второй этаж и грозно хлопнула дверью своей комнаты.

Сайри опустилась на колени рядом с Эльзой и осторожно осмотрела ее. К счастью, синяков не было. Через несколько мгновений у ворот раздался знакомый голос — подоспела мать девочки, явно среагировав на крики.

— Эльза! Святые небеса, что тут случилось?

— Мне очень жаль, — голос Сайри был спокойным, но ее щеки горели от стыда. — Ильнара вела себя из рук вон плохо. Клянусь вам, она будет наказана по всей строгости.

Губы матери сжались в жесткую, сердитую линию, но она кивнула, взяла Эльзу за руку и увела домой, бурча невнятные угрозы.

Сайри не шелохнулась, пока они не ушли, а в ее голове кружились мысли, полные смятения и гнева. Ильнара и раньше устраивала истерики. Она была темпераментной, своенравной, склонной к эмоциональным выпадам, но это… Это было нечто иное. Ее выражение лица. Ее ярость. То не была детская злоба. Здесь было… словно что-то чужое. Заимствованное. Как будто кто-то проник в разум Ильнары и отравлял его.

Чем больше Сайри думала об этом, тем больше ей становилось не по себе. Такие вспышки — внезапные, несоразмерные, с примесью чего-то почти животного — были не просто тревожными. Они были первым признаком того, о чем все шептались. Первая трещина, прежде чем земля уйдет из-под ног.

Ужасная догадка вытеснила всякие мысли о наказании. Если Сайри была права — если это была не просто вспышка гнева, а нечто куда более мрачное — ругать дочь было бесполезно. Хуже, чем бесполезно. Дело ведь было не в поведении. Это было предупреждение. Ужасный, пугающий звоночек.

У Сайри было заклинание, позволяющее проверить ее догадку — то самое, которое она получила в обмен на вышивку и хранила вместе с остальными запретными семейными ценностями в потайном погребе. Выбрав этот свиток из предложенного хлама, она надеялась, что ей никогда не придется его использовать, но теперь это был едва ли не самый ценный клочок пергамента в их доме.

Впрочем, сейчас Ильнара еще не спала, и творить заклинание у нее на глазах было бы глупо. К счастью, одиночество всегда убаюкивало ее, как колыбельная. Поэтому Сайри вернулась к своему рабочему столу, скрестив руки на груди, и устремила взгляд вдаль, пока волшебная игла заканчивала работу. Она ждала. Пусть дом успокоится. Пусть вернется тишина.

Когда часы пробили полдень, Сайри осторожно подошла к комнате дочери и приоткрыла дверь. Ильнара спала, свернувшись калачиком на матрасе, подперев щеку рукой и мягко дыша. Ее лицо было спокойным. Как будто всего час назад оно не было охвачено яростью. Как будто всего этого не было.

Пришла пора действовать.

Внизу, в конце коридора, где стояли мешки с крупой и давно забытая швабра, находился вход в погреб. Он был защищен практичным заклятием отвращения, которое надежно отпугивало слишком любопытных посетителей. Большинство людей, включая молочника, соседей и даже старую госпожу Клат из дома напротив (единственной целью жизни которой, казалось, было совать нос не в свое дело), предпочитали не замечать этот закуток. Даже сама Сайри порой невольно вздрагивала, подходя к этой двери. Предложенное Тарвеном заклятие придавало ей настолько отвратительный вид, — местами сырая, странно перекошенная, с резким запахом чего-то безнадежно прокисшего, — что один взгляд на нее вызывал желание держаться подальше. Навредить эта магия не могла, она лишь наводила на мысли. Но внушение может быть мощным оружием, особенно когда голос страха шепчет, что внизу ждут лишь зловоние, гниль и скрежет голодных зубов.

У подножия лестницы воздух стал прохладнее. Сайри прошла в дальний угол, постучала по камню, прошептала слова — и кирпичная кладка растаяла, как дым.

Потайная комната была не больше кладовки. В стенах были сделаны неглубокие ниши, полупустые, но ухоженные. Их содержимое заставило бы ужаснуться любого королевского инспектора — количество тяжких преступлений, заключенных в стекле и бумаге, было впечатляющим.

Тут стояли банки с маринованным корнем пеплогора, похожим на отрубленные пальцы. Бутылки с настойкой стеклолиста, заткнутые пузатыми пробками. Цукаты из лисьего ревеня, сушеный дымовик — в общем, все, что имело способность поглощать и накапливать частицы магии, разлитой в земле, в воде и в воздухе. У обычного человека подобные угощения вызвали бы разве что тошноту. Но для магов они были чем-то вроде бабушкиного супа: бодрящего, восстанавливающего силы и крайне питательного.

Само владение ими было достаточным основанием для обвинения. Но Сайри и Тарвен, как и все маги, привыкли балансировать на грани. Их сила порождала голод, который вел к бессилию, и этот голод нельзя было утолить хлебом. Унять его мог лишь приток силы извне, и эта особая еда предлагала гуманный способ закрыть возникающие потребности. Был и второй способ, когда-то практиковавшийся магами крови, но он был строго запрещен, проклят и забыт.

Пальцы Сайри сомкнулись вокруг небольшой шкатулки из темного дерева, инкрустированной фальшивым лазуритом. Внутри лежали разрозненные страницы — выцветшие, хрупкие, кое-где с обгоревшими или обветшалыми краями. Это и была коллекция заклинаний семьи Розентон. Некоторые из них принадлежали Тарвену — те, что он получил в наследство от матери. Другие принадлежали самой Сайри. Большинство из них передала ее бабушка, а парочку самых свежих Сайри недавно сменяла на вышивку — кирпич на нефрит, так сказать.

Ее пальцы быстро пробегали по пергаментам, выискивая нужную страницу — «Обнаружение проклятий». Найдя ее, Сайри перечитала текст, а затем еще раз, на всякий случай. В завершение она отставила шкатулку, вышла из погреба и с привычной осмотрительностью запечатала вход.

В комнате Ильнары было тихо. Так тихо, что когда под ногой тревожно скрипнула половица, Сайри невольно обернулась, словно опасаясь незримого присутствия. Затем ее пальцы зависли над головой дочери. С нежностью благословения и тяжестью приговора Сайри положила руку на лоб Ильнары и прошептала заклинание.

В первое мгновение казалось, что ничего не произошло.

Затем под кожей Ильнары заиграло свечение — красноватое, тревожное, как болезненный жар. Волна приглушенного огня пробежала по ее рукам, шее, вискам, не столько растекаясь, сколько пульсируя — медленное, ритмичное мерцание. И так же быстро оно исчезло, испарившись, как дым над угасающим углями.

Сайри медленно опустилась на стул, безвольно уронив руки на колени. Долгое время она сидела неподвижно, а в голове звенело, как после удара. Весь город уже шептался об этой напасти — и теперь она была здесь.

Не в соседском доме.

Здесь.

Ее дочь была проклята.

Пальцы Сайри задрожали, а затем сжались в кулаки с такой силой, что костяшки побелели. Чем Ильнара заслужила такое? Ей и без того хватало бесконечных кошмаров с безголосыми призраками. А теперь это?

Она вспомнила лицо Ильнары, искаженное чуждой ей яростью, и почти что услышала, как выброшенная в сердцах игрушечная лопатка шлепнулась о землю.

Такое не должно было повториться. И Сайри не видела другого выхода, кроме как держать дочь дома взаперти. Беречь ее от мира — и беречь мир от нее. Пока…

Пока проклятие не возьмет свое. Приступы ярости были лишь началом. Далее будет бессилие. И в завершение — немота и смерть.

Сайри медленно, сознательно разжала кулаки.

Ну уж нет.

Она не отдаст свою дочь той ползучей тьме, которая уже забрала многих. Никакое проклятие, никакая безмолвная смерть в ночи не заберут ее без боя. Сайри должна была найти корень зла и вырвать его — заклинанием или сталью, огнем или кровью. Голыми руками, если придется.

Но сначала она должна была перевести дух. Успокоить мысли. Снова стать той женщиной, которая может сделать то, что должно.

Сайри медленно вышла, подошла к умывальнику в ванной, обеими ладонями упершись в твердые края. Она наклонилась, чтобы умыть лицо, и холодная вода помогла ей взбодриться. Не настолько, чтобы все забыть, но достаточно, чтобы заставить себя идти дальше.

Она потянулась за полотенцем. Уложила волосы в тугой узел. Разгладила складки на рукавах. Сегодня никто из ее посетителей не увидит перед собой женщину, которая теряет самообладание. Никто не догадается, что она только что видела, как под кожей ее дочери мерцал отблеск проклятия.

Над входной дверью зазвенел надтреснутый колокольчик, скорее похожий на пронзительный звук ложки, упавшей на пол в пустой комнате. Сайри вытерла руки о фартук и вышла в прихожую, попытавшись изобразить не слишком вымученную улыбку.

— Заходите, — пригласила она широкоплечего мужчину, заполнившего дверной проем своей фигурой. — Вы как раз вовремя. Ваш заказ готов.

Она провела посетителя в гостиную, сходила в рабочую комнату и вернулась с аккуратной стопкой рубашек.

Маг осмотрел их беглым взглядом и хмыкнул в знак благодарности.

— Отличная работа.

Он сунул руку в сумку и вместо монет протянул ей пачку сложенных листков. Таков был уговор.

Сайри развернула страницы и пролистала их. Большинство предложенных в уплату заклинаний были в целом бесполезны. Вызов временного дождя, разглаживание ткани, укрощение ветра, быстрое согревание — все это было не то.

На предпоследнем листке ее взгляд задержался — и замер. «Дар угасающего пламени». Она пробежала текст глазами, а затем, не веря своей удаче, перечитала его снова.

Вот оно. Передача своей жизненной силы другому человеку. Контролируемо, безошибочно, относительно безопасно. Именно то, что ей было нужно.

— Вот это. Я возьму его.

Мужчина изменился в лице.

— Только не его.

— Вы сказали, я могу выбрать, — напомнила ему Сайри, спокойно, но твердо. — Любое заклинание из стопки.

— Любое, кроме этого. Возьмите два других, если хотите. Но только не это.

— Мне не нужны другие. Мне нужно это.

Маг колебался, затем предложил компромисс:

— Вы можете переписать его. Оригинал я не отдам. Я уйду отсюда с ним в руках.

— Договорились.

Сайри принесла чернила, узкий кусок пергамента и сразу приступила к работе, копируя каждую строку с точностью писца и рвением целителя. Закончив, она без церемоний вернула свиток. Мужчина торопливо спрятал его и ушел, не сказав ни слова.

Как только за ним закрылась дверь, Сайри отложила перо, откинулась на спинку стула и вздохнуть с облегчением. Спасительное заклинание появилось как нельзя кстати. Его силы было недостаточно, чтобы исцелить Ильнару, но оно было способно замедлить развитие болезни. Продлить время, которое уже начало быстро утекать.

Впрочем, найденное решение было половинчатым. Только избавление от проклятия могло подарить истинное исцеление. С этим дела обстояли далеко не радужно, но Тарвен сказал, что нашел в архивных документах зацепку. До разгадки было далеко, но когда речь шла об их дочери, Тарвен был готов на все. И если ответ скрыт в древних свитках, Тарвен найдет его. Благо, теперь у него было чуть больше времени.

Однако…

Сознание Сайри пронзила новая, неприятная мысль.

Заклинание поможет, само собой. Но его действие не останется незамеченным. Если Ильнара продержится долго, если она переживет всех других проклятых детей... Если она не утратит силы, пока другие будут иссыхать и умирать... Люди обязательно начнут задавать вопросы.

По спине пробежал холодный озноб. Сайри понимала, что никак не сможет объяснить это чудо. Все знали, что от неведомой напасти нет исцеления. Пока что.

Значит, придется скрывать еще и это. Скрывать, что Ильнара больна. Скрывать, что она справляется с болезнью.

На миг Сайри почувствовала себя совершенно одинокой. Она закрыла глаза и опустила голову, прикоснувшись лбом к столу.

— Небо, помоги Тарвену найти ответы, — прошептала она.

Но никто, кроме старой столешницы, не слышал ее мольбы.

Погоня за слухами

Тарвен пробирался по узким улочкам Эльмарина в той части города, где краска сходила со стен быстрее, чем ее успевали наносить, а крыши не видели ремонта со времен последней коронации. Он шел уверенной походкой человека, который точно знал, какие переулки были безопасны, а из каких верхних окон могли без предупреждения плеснуть грязной водой. В одной руке он нес сумку, а в другой была зажата недоеденная булочка с изюмом, с которой он не спускал глаз — местные голуби не знали ни стыда, ни страха. Впрочем, как и люди.

Тарвен свернул за угол и оказался на Пивной улице как раз в тот момент, когда сержант Крок приклеивал свежее объявление к облупившейся стене пансионата госпожи Мидл. Завидев его, Тарвен замедлил шаг — не столько из любопытства, сколько по привычке. Объявления полиции имели свойство оборачиваться работой даже для тех, кто на нее не подписывался.

С серьезным выражением лица сержант провел смоченной клеем кистью по краям, а затем крепко прижал бумагу ладонями. Как всегда покрасневший и вспотевший под воротником, Крок отступил назад, чтобы полюбоваться своей работой.

Сообщение было напечатано иссиня-черными чернилами, настолько темными, что казалось, будто их специально выбрали, чтобы при слабом свете они напоминали засохшую кровь. Этот тяжелый, угловатый шрифт обычно использовался для объявлений о наградах за поимку беглых преступников. Тарвен не видел подобных листовок уже лет десять — с тех пор, как по всему королевству разыскивали некого печально известного вора, который был не так глуп, чтобы залечь на дно в Эльмарине.

Текст был необычно длинным — инспектор Марчмонт, похоже, не пожалела денег на печать.

ГРАЖДАНЕ, БУДЬТЕ БДИТЕЛЬНЫ!

В Эльмарине орудуют жрецы крови. Это они наложили проклятие на город.

Полиции нужна ваша помощь. Просим обращать внимание на подозрительных личностей и необычное поведение, а также на любые признаки магической деятельности.

Под подозрением находятся все. Проклятие может распространяться как угодно: через еду, товары, предметы. Покупайте только у проверенных людей, которым вы доверяете.

Делитесь любой информацией и подозрениями. Анонимные сообщения принимаются и приветствуются.

Письменные показания можно предоставить в любой полицейский участок или непосредственно в кабинет инспектора Марчмонт.

ВАША БДИТЕЛЬНОСТЬ — ЗАЩИТА ЭЛЬМАРИНА.

НЕ БЫВАЕТ НЕЗНАЧИТЕЛЬНЫХ ДЕТАЛЕЙ — КАК И СОМНЕНИЙ, О КОТОРЫХ СТОИТ МОЛЧАТЬ.

Тарвен фыркнул, нервно дожевывая булочку.

— Ну вот, — пробормотал он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Да начнется великое обличение.

Он уже представлял себе сержанта Крока, заглядывающего за каждую занавеску, как дозорная сова, прочитавшая слишком много дешевых детективов. Этот человек провел последние тридцать лет, обвиняя «магов» в ереси, колдовстве и незаконном разведении кошек — для него нынешняя официальная охота, должно быть, казалась благословением с небес.

Впрочем, инспекторы точно не ограничились бы проверкой путаных рассказов Крока о «светящихся глазах» и «людях, исчезающих в дыму». Теперь в их распоряжении будут параноидальные слухи со всего города. И для магов это не означало ничего хорошего.

Занятый мрачными мыслями, Тарвен дошел до скриптория. Внутри было прохладно и темно, а в воздухе витал запах пергамента, похожий на старинные благовония.

Тарвен занял свое обычное место и бросил взгляд на ряд ящиков, которыми собирался заняться сегодня. К данному моменту он выяснил только одно: нависшее над городом проклятие уже встречалось раньше, и он был обязан найти все имеющиеся сведения о нем.

Он уже поделился своим открытием с главным архивариусом Халбердом. Тот с редким оживлением поднял брови и заявил, что полученная информация «имеет существенную научную ценность и неоспоримую общественную значимость, если она подтвердится». Далее мастер Халберд выделил для поисков все активы, которые были в его распоряжении — а именно трех остальных писцов и позелевший медный чайник.

Они взялись за дело. Четыре припорошенных пылью исследователя с утра до вечера прочесывали бесконечные тома, но найти хоть что-то полезное было непросто. Больше всего мешало то, что рукописи были упорядочены строго по векам, а по какому-либо более полезному принципу. Длинные ряды стеллажей со свитками не имели ни тематических разделов, ни перекрестных ссылок, ни аккуратных ярлыков с надписью «Возможные причины таинственных летних эпидемий». И даже если необходимые тексты действительно существовали — а Тарвен все еще не был в этом полностью уверен — шансы наткнуться на них среди столетий скрупулезно собранного хлама были ничтожно малы.

Это неизбежно означало, что им была нужна помощь. Но к кому за ней можно было обратиться? Инспектор Марчмонт и ее вездесущие помощники однозначно были частью проблемы, а не ее решения. После короткого обсуждения все работники скриптория единогласно решили держать свои находки в тайне от Ее Одержимой Светлости. Госпожа Марчмонт была настолько увлечена своей теорией о возрождении жрецов крови, что не хотела слышать никаких альтернативных версий. Убедить ее могли лишь железные доказательства, оглушительные, как соборный колокол. Но поскольку их не было, писцы не хотели рисковать головой и нарываться на обвинения в умышленном срыве расследования — или, что еще хуже, в сговоре с темными магами.

Работать приходилось тихо, методично и совершенно неофициально. Единственными представителями власти, которые знали о проводимых изысканиях, были старейшина и его секретарь. Господин Лорример вежливо выслушал версию Тарвена, проявив легко объяснимое недоверие, и просто попросил держать его в курсе. Это было ни к чему не обязывающее одобрение — но все же одобрение. И по нынешним временам даже это можно было считать удачей.

Ближе к вечеру, когда день уже подходил к концу, в скрипторий легкой походкой вошел Линли Коуп. Он поочередно кивнул каждому из писцов, утомленных монотонной и безрезультатной работой, а затем подошел к Тарвену.

— Есть какие-то успехи? — спросил он, и по его вежливому тону было трудно понять, насколько искренним был его интерес.

Тарвен медленно выдохнул и потер лоб.

— Слишком много материала. А нас слишком мало. Боюсь, все в этом городе умрут раньше, чем мы найдем хоть что-то полезное.

Линли задумался. Затем, совершенно неожиданно, он улыбнулся — широкой, очаровательной улыбкой, более уместной для того, кто собирается объявить о вечеринке, а не для того, кто ведет тайные дела за спиной у инспектора.

Он повернулся к главному архивариусу:

— Мастер Халберд, вы сегодня славно поработали. Думаю, вам и вашим ребятам пора домой. А я бы хотел остаться наедине с мастером Розентоном и кое-что обсудить, если вы не против.

Главный архивариус кивнул с беспрекословным послушанием человека, который давно отучился задавать лишние вопросы.

— Как пожелаете, господин Коуп. Я лишь попрошу Тарвена закрыть все на замок, когда вы закончите, и занести мне ключи.

— Да, конечно, — сказал Линли. — И еще одно: если кто спросит…

— Этого разговора и этого одолжения никогда не было, — услужливо закончил за него Халберд. — Это само собой разумеется.

Писарей не нужно было долго уговаривать, и через несколько минут они исчезли, мыслями уже будучи на полпути к ужину.

Когда их шаги смолкли, Тарвен скрестил руки и повернулся к Линли:

— Не знаю, что вы задумали, господин секретарь, но это выглядит подозрительно. Вы уверены, что старейшина Лорример настолько доверяет Халберду?

— О, поверьте мне, — сказал Линли спокойным и уверенным голосом. — Он самый надежный человек. Иначе я бы не стал рисковать.

— Хорошо. Так что вы хотели со мной обсудить?

— Об этом позже. Для начала я хочу помочь вам.

Линли Коуп поднял руки, и вскоре скрипторий пришел в движение.

С мягким шорохом пухлые тома соскользнули с полок, свитки выплыли из ящиков, а древние хроники разлетелись, как испуганные птицы. Документы двигались сами по себе, образуя в воздухе массивные вихри. Большинство из них возвращались обратно на свои места, а остальные устремлялись куда-то вглубь комнаты.

Все закончилось так же внезапно, как и началось.

Линли открыл глаза и указал на отдельный шкаф в дальнем углу:

— Все, что может иметь отношение к вашему делу, теперь находится там.

Тарвен поднял бровь в восхищении.

— Что это было за заклинание?

— Ассоциативный поиск. Обычно используется для выявления утерянных предметов. Я немного изменил параметры — отфильтровал все, что хотя бы отдаленно напоминает то, что вы ищете. Необычные болезни, неизвестные сущности, загадочные события. Надеюсь, это поможет.

— Поможет? — переспросил Тарвен, не веря своим ушам. — Да это буквально спасет нас! И не волнуйтесь, мы разложим все документы обратно по их секциям.

— Делайте, что должны, — деловито кивнул Линли. — Нам нужно как можно скорее понять, с чем мы столкнулись. И остановить безумицу Марчмонт, пока она не посадила в тюрьму половину города, гоняясь за жрецами крови, которые существуют только в ее воображении.

Улыбка быстро сползла с лица Тарвена.

— Она уже начала аресты?

— О, да, — мрачно ответил Линли.

— И что она ищет?

— Следы ауры крови. Естественно, ни у кого из арестованных нет ни малейших ее признаков. Никто из них даже не слышал о жрецах крови, но Ее Одержимую Светлость это не останавливает. Она уверена в своей правоте и считает, что если держать людей в камерах достаточно долго, кто-нибудь из них сломается и расскажет ей то, что она сможет использовать.

—Я думал, маги приняли все возможные меры, чтобы скрыть себя. Как же она нас находит?

— Никак. Она просто хватает всех, кто выглядит хоть сколько-нибудь подозрительно. Среди заключенных всего несколько магов, и их ауры пока скрыты. Но это ненадолго.

— Что вы имеете в виду?

— Мы ходим по лезвию ножа, господин Розентон, — тихо сказал Линли. — Вот что я имею в виду. Снимите с мага одежду, заберите его амулеты, наденьте на него тюремную робу — и аура сразу станет видна. Рано или поздно кто-нибудь ее заметит. А дальше будет несложно найти то, что скрывало ее. И тех, кто помогал ее скрыть. Наше время стремительно утекает, господин Розентон. Я лишь надеюсь, что вы найдете ответ раньше, чем нас всех раскроют.

Тарвен почувствовал, как по его спине пробежал холодный озноб.

— Это возвращает нас к первоначальной причине моего визита, — невозмутимо продолжил Линли. — Я хотел поговорить с вами о запечатанной секции. Инспектор Марчмонт спешит вывезти ее. И для нас это выгодно.

Тарвен резко поднял глаза:

— Когда это произойдет?

— Послезавтра. Марчмонт прибудет со своими помощниками, чтобы снять печати. Документы будут извлечены из хранилища и загружены для перевозки в столицу. У вас не будет много времени. И не будет много шансов. Но постарайтесь выполнить свою часть работы как можно лучше.

Линли достал из сумки свиток пергамента, перевязанный бечевкой, и положил его на стол перед Тарвеном.

— Вот то, что вам нужно. Вложите его между другими документами из запечатанной секции. Больше от вас ничего не требуется. Справитесь?

Тарвен колебался, а затем медленно кивнул:

— Думаю, да. Подбросить что-то легче, чем украсть.

— Тогда удачи.

С этими словами Линли Коуп развернулся и ушел.

Несколько минут Тарвен сидел неподвижно. Чем больше план старейшины Лорримера приближался к осуществлению, тем меньше он хотел в нем участвовать, но отступать было уже поздно. К тому же благодаря помощи Линли исследования архивов наконец обещали сдвинуться с мертвой точки. И Тарвен был обязан сделать ответную услугу. Не ради себя и не во имя справедливости — если задуматься, в конечном счете он делал это ради дочери.

Тарвен поднялся, нехотя спрятал конверт в стол и бросил последний взгляд на шкаф в дальнем углу.

— Надеюсь, скоро я узнаю правду, — пробормотал он. — Я должен. Ради Ильнары.

Вторая половина

Солнце едва поднялось над крышами, но в кирпичных домах ремесленных кварталов уже начало скапливаться тепло, словно весь район лежал на противне в огромной печи. В воздухе висела пыль, густая, как просеянная мука, и даже мухи, казалось, летали медленнее, лениво шевеля крылышками.

Мощеные улицы, некогда людные даже в это раннее время, были почти пусты. Жители ремесленных кварталов предпочитали отсиживаться дома. Колокольчики над дверями магазинов стали звенеть реже. Появилось больше закрытых окон. И все больше людей из более благополучных районов начали обходить эту часть города стороной — то ли из страха, то ли из осмотрительности, то ли все сразу.

Дом Освина Беллами одиноко стоял на углу Ячменного переулка и Глиняной улицы. В комнатах было пусто и тихо. Не было ни запаха мыла или крахмала, ни шума утренних хлопот. Из детской не доносился детский смех, в кухне не свистел чайник. Эдит не вернулась. Арчибальд не писал.

Их отсутствие стало привычным — впрочем, оно с самого начала не ощущалось зияющей раной или большой трагедией. Освин ничуть не переживал из-за этого. Он об этом не думал. У него была любимая работа и цель в жизни. Поэтому сейчас он методично замешивал тесто, закатив рукава.

В последние дни пекарня, казалось, стала чуть больше. В ней необъяснимым образом воцарился осознанный покой. Не умиротворение, а скорее спокойствие очищенного пространства — избавленного от всего лишнего.

Освин отказался от услуг Недотыки, своего бедового помощника. Это не было официальное увольнение — просто один перестал являться, а второй ничуть не возражал. В помощнике больше не было необходимости. Поток покупателей сократился, работы стало меньше, и Освин прекрасно справлялся сам.

В одиночестве ему было крайне комфортно — в первую очередь потому, что он был не совсем один. Уже нет. Там, где раньше была пустота, вихрь его собственных мыслей, слишком громких и яростных, теперь ощущалось некое присутствие. Шепот, идущий откуда-то изнутри. Не паразит — нет. Друг, на которого можно положиться. Наставник, который знал все тонкости работы с тестом и печью так же хорошо, как и сам Освин. Партнер, который не спал по ночам вместе с ним, помогал считать монеты, взвешивать соль, составлять список дел. Освин не знал, как назвать своего незримого спутника, но знал, что он всегда рядом, всегда готовый успокоить и подбодрить.

Сегодня будет особенный день. Совершенно особенный.

Занятно, что в последнее время голос стал изъясняться куда более понятно. Странные, чужеродные слова, которые периодически проскакивали в его речи, постепенно исчезли, словно он заново освоил человеческий язык.

Освин медленно кивнул и расплылся в улыбке.

— О да, — прошептал он. — Отличный будет день.

Он не знал, что именно побудило его это сказать. Город вокруг него разваливался на части. Но Освин чувствовал себя необыкновенно хорошо. Он словно стоял на пороге великого свершения. Предвкушал праздник, который еще не начался. В венах Освина бурлила энергия. В груди горел огонь. Он не чувствовал ни страха, ни печали, ни вины. Даже воспоминания — горькие отголоски громко хлопающих дверей и гневных слов — теперь казались бесконечно далекими. Исчезающие тени в дальнем конце залитой светом комнаты.

Освин уже давно ни на кого не срывался. Не испытывал потребности ударить кого-то или обидеть. Его мысли были ясны, а разум спокоен.

Отставив тесто на расстойку, он обвел довольным взглядом ряды аккуратно сформованных хлебов, запер пекарню и направился к рыночной площади.

На улицах слышался приглушенный гомон — согнутые фигуры под капюшонами, мальчишки, сидящие на корточках в пыли, редкий пронзительный лай за воротами. Под навесами на рынке торговцы без особого энтузиазма зазывали покупателей. Несколько лавок стояли пустыми. Продавщица рыбы сидела в одиночестве у своих бочек, скрестив руки и поджав губы.

Освин подошел к прилавку, за которым торговали мукой, перекинулся парой беззаботных фраз, отсчитал деньги и погрузил мешок на плечо. Он был тяжелее, чем обычно. Или, может, так казалось из-за жары.

На мгновение Освин остановился возле весов для зерна и невольно уперся взглядом в женщину, которая стояла под соседним навесом, выбирая овощи. Она взяла с прилавка свеклу, с подозрением обнюхала ее, а затем поежилась и положила обратно.

— Странный у нее запах, — сказала она. — Как будто тиной тянет.

Продавец пожал плечами.

— Это все из-за канализации. Здесь каждое лето так. Неужели не замечали?

Освин отвернулся, чтобы скрыть улыбку, и зашагал прочь. Уж он-то знал, что дело было не в свекле — она была самой обычной. И не в канализации — из нее пахло не хуже, чем всегда. Женщину преследовал привкус особого хлеба, который она недавно съела. Возможно, на завтрак. Какое-то время еда будет казаться ей испорченной. Бедняжка начнет злиться, но в конце концов успокоится. Тень выпьет ее досуха и возрадуется — а тогда будет рад и булочник.

В конце переулка, где булыжники сменились ухабистой глиной, Освин столкнулся с почтальоном. Это был худощавый, суетливый мужчина, который выглядел так, словно ему было физически неприятно находиться в ремесленных кварталах, но служба обязывала. Увидев булочника, он вздохнул с явным облегчением.

— Вам письмо, — сказал он, протягивая конверт. — От Харгрейва.

Это имя повисло в воздухе, и у него было горькое послевкусие. Освин взял конверт, не сказав ни слова. Почтальон резко развернулся и заторопился прочь.

Беги, маленький хорек. Рано или поздно мы тебя поймаем. Мы всех вас поймаем.

Дома было прохладно и полутемно. Пройдя в кухню, Освин опустился на стул и медленно, не торопясь, вскрыл конверт.

С листа на него смотрели чернильные буквы, угловатые и безжалостные. Старик Харгрейв — отец Эдит — не тратил время на любезности. Обвинения сыпались одно за другим: жестокость по отношению к жене, ненадлежащее обращение с сыном, общая аморальность. Тон был сухим, как медицинское заключение, но за ним явно чувствовалось суровое, непреклонное осуждение.

Во второй половине письма начались угрозы. Мол, если Освин не раскается, искренне и деятельно, если он не пошлет Эдит записку, не будет умолять ее о прощении, не пообещает по-настоящему измениться, брак будет официально расторгнут. Мол, Харгрейв позаботится об этом. Никаких шансов вернуть жену не будет.

Арчибальд... он тоже будет потерян для отца. Никаких визитов. Никакого общения.

И никаких упоминаний в завещании самого Харгрейва, разумеется. Семья просто вычеркнет Освина из своей жизни, раз и навсегда.

Он прочел письмо дважды. Затем сложил его и спокойно отложил в сторону.

— Что за чушь, — недоуменно произнес он вслух.

Они не имеют значения. И никогда не имели. Тебе они не нужны, мой драгоценный. У тебя есть я.

Освин задумчиво кивнул, барабаня пальцами по краю стола.

Но, может быть... Может быть, пора напомнить им, каким добрым и любезным пекарем ты был... В знак примирения... Несколько противней с твоими лучшими пирожными... Просто в знак доброй воли…

— Она не станет их есть, — фыркнул Освин. — Слишком гордая. Она не тронет и крошки.

О, ты себя недооцениваешь... Мы сделаем их идеальными... Мягкими, как пушинки, золотистыми, как закат... Такими, что никто не устоит... Мы славно поработаем, ты и я... Правда?

Освин посмотрел на пустую комнату. И улыбнулся.

— Что ж, попробуем. Скоро попробуем.

День прошел без происшествий. Вечером, когда стемнело, Освин закрыл пекарню, поужинал и с наслаждением рухнул в кровать. Где-то в глубине города лаяли собаки, до хрипа ругались соседи, грозно стучали подковы. Но здесь, в уютной комнате под крышей, царило спокойствие.

В этой тишине все и произошло.

Когда было далеко за полночь, воздух над Освином Беллами слегка зашевелился, хотя в спальне не было ни дуновения ветра. Пустота под потолком сгустилась. В ней образовалась невидимая бесплотная фигура, похожая на отвратительное, мерзкое дерево, крона которого угрожающе возвышалась над кроватью, тогда как корни, чудовищные щупальца, вцепились в беспомощного пекаря.

Затем почувствовалось едва уловимое, нарастающее напряжение в воздухе. Фигура дрогнула — и расщепилась. Как капля дождя, застывшая в полете, прежде чем расколоться надвое. Вторая тень отплыла в сторону и зависла рядом с первой — ее совершенная копия. Знания, цель, голод — все было общим.

Материнская тень рассматривала свое порождение с чем-то похожим на гордость. Какое же славное у нее получилось дитя! Сильное, изящное, несгибаемое. Совсем не чета тому иссохшему пленнику, что коротал вечность в стеклянной тюрьме. То существо было изголодавшимся и отчаянным. А это? Это была воплощенная мощь.

Скоро дочерняя тень поплывет по улицам и переулкам, невидимая для фонарей, людей и кошек на дымоходах. Она найдет себе собственного носителя. Кого-то полезного. Кого-то достойного.

Пусть это будет винодел, жирный и улыбчивый. Тот, кто разливает мечты по бутылкам. Тот, кто знаком с богачами, кто шепчет на ухо знатным людям. Вот кто нам нужен. Мы слышали о нем, мы знаем, где его искать. Дом, как дворец. Покупатели с кольцами, что блестят ярче солнца. Он подойдет.

Новая тень сразу поняла замысел матери. Поняла — и пришла в движение. Она скользнула в распахнутое окно и растворилась в ночи, как воплощение бестелесной жажды, не оставляя ни отражения, ни звука.

Позади Освин пробормотал что-то во сне — но не проснулся.

Тяжелая ноша

Найира сидела и смотрела на улицу, сложив руки на округлом животе. Из окна открывался вид на напоенный солнцем город. По выщербленой мостовой грохотали колеса. Во дворе неподалеку с громкими криками возились дети, не обращая внимания на размеренные удары молотка — кто-то то ли чинил забор, то ли сколачивал кровать.

Они с Элианом все еще жили у Вейлы Керин, в той же тесной комнате в конце коридора на втором этаже. После свадьбы Элиан не раз пытался уговорить Найиру переехать. Он говорил о более просторной и удобной квартире, где соседи будут тише, а освещение лучше. Но Найира каждый раз отказывалась, спокойная и непоколебимая.

— Нам не нужно больше места, — как-то сказала она. — Нам нужны одеяла. Нам нужны врачи. Нам нужно думать о будущем.

Разумеется, он уступил. Как и всякий раз, когда в ее голосе звучала такая твердая уверенность. Поэтому они остались здесь.

Некоторое время Найира продолжала работать в доме Греврамов — пока ее положение не стало настолько очевидным, что его было невозможно игнорировать. Затем последовал деликатный разговор, в ходе которого от ее услуг вежливо отказались. Она перестала быть девушкой на услужении и стала просто женой. Домохозяйкой на обеспечении у мужа.

И это ее устраивало. Элиан зарабатывал достаточно. Вполне неплохо, по правде говоря. У него появилось несколько новых учеников, занятия приносили стабильный доход, а потребности молодоженов были скромными. В этом отношении ей было не на что жаловаться.

Но деньги не гарантировали спокойствия.

В городе начали шептаться. Слухи плодились, расползались, преумножались — на рынке, за дверями таверн, между строк официальных заявлений. Люди говорили о грядущей войне. О восстании, которое замышляли маги. О шпионах и сочувствующих в самых высоких кругах, о коррумпированных гильдиях и всеобщем сговоре, о странных несчастных случаях и показательных расправах.

Разумеется, столица не обошла это вниманием и прислала инспекторов. Руководил ими некто Август Марчмонт. Одни превозносили его как бескомпромиссного служителя короны, другие — презрительно звали ренегатом. Найира не имела о нем собственного мнения и не понимала, к чему все идет. Но что-то назревало. Над Эльмарином сгущались тучи.

Сидя у окна, Найира почти не двигалась. Причиной тому была не слабость, а прилипчивая, неизбывная тревога. Она отступала лишь тогда, когда муж был рядом, когда Найира знала, что он был в безопасности. Но Элиан, как назло, давал массу поводов для беспокойства.

Он стал надолго пропадать — раньше уходить на работу, позже возвращаться. Объяснения всегда были одни и те же: прибавилось учеников, уроки затягивались, возникали непредвиденные дела.

Найира ему не верила. Не то чтобы она подозревала его в неверности, нет. Она боялась, что все было гораздо хуже. Что Элиан был неким образом замешан в городских волнениях.

В конце концов, устав мучить себя догадками, она заговорила об этом прямо.

— Это правда, — спросила она, раскладывая белье по ровным стопкам, — что маги затевают мятеж? Если ты в этом участвуешь, я имею право знать. Как и то, на чьей ты стороне.

Элиан долго смотрел на нее. Когда он заговорил, его голос был спокойным, но тяжелым, как камень, оседающий на дно.

— Я выбрал свою сторону в тот день, когда женился на тебе. И я останусь с людьми. Я не могу рассказывать подробности, чтобы не подвергать тебя опасности, но я не участвую в мятеже. Наоборот, я пытаюсь предотвратить его. Я хочу сохранить в этом городе спокойствие, если это в моих силах. Чтобы наш ребенок рос, не зная ужасов войны.

Больше он ничего не сказал.

Она перестала спрашивать, но не могла не думать о происходящем.

Может, он работал на агентов короны. Может, раскрывал им имена, сообщал информацию. Может, встречался с магами, пытаясь отговорить их, пока не стало слишком поздно. А может, ходил по канату, подожженному с обоих концов.

Она ничего не знала. Она могла лишь надеяться, что затея мужа не будет стоить ему слишком дорого.

Оторвав взгляд от окна, Найира слегка прижала руку к животу и обратилась к богам с мольбой. Как всегда, она просила только об одном: пусть у ее ребенка будет отец. Пусть ее муж — этот странный, добрый, скрытный человек — переживет то, во что он ввязался.

И тут она увидела его.

Элиан вынырнул из переулка и быстрыми шагами направился к постоялому двору Вейлы Керин, как будто опасаясь, что его преследуют. Его рубашка слегка развевалась на ходу, голова была опущена, а шляпа надвинута на глаза. Найира вскочила с места, даже не осознав этого, и прижалась ладонью к стеклу, как будто это могло защитить или предостеречь ее мужа. Но его взгляд был прикован к мостовой.

Через несколько минут дверь распахнулась. Элиан вошел и одним быстрым движением запер за собой замок, а затем опустился на стул и снял шляпу, обнажив напряженное лицо.

— Найира, — сказал он тихо, почти слишком спокойно, — кое-что случилось. Прости, но я должен уехать на некоторое время. Мне нужно исчезнуть.

Она уставилась на него.

— О чем ты говоришь? Что происходит?

— Я кое-что сделал. Украл кое-что, если говорить прямо.

— Украл?!

— Так было нужно. Я забрал то, что маги планировали использовать против людей, чтобы получить преимущество в грядущей войне. Если говорить простыми словами, это… — Он замолчал, стиснув зубы. — Это древний артефакт, которым когда-то пользовалась моя семья. Не вынуждай меня говорить больше.

Найиру переполняли мысли — смятение, непонимание, страх. Но один вопрос она не могла сдержать.

— Ты обокрал своего отца?

Элиан не моргнул.

— У меня не было выбора. Он окончательно обезумел, и я должен был, просто обязан был помешать ему.

Долгую минуту оба молчали.

— И что теперь? — спросила Найира, старательно подавляя дрожь в голосе. — Куда ты пойдешь?

— Я не могу этого сказать, прости. Чем меньше ты знаешь, тем безопаснее. Но мне нужна твоя помощь.

Она медленно кивнула.

— Говори.

Элиан извлек из сумки маленькую деревянную шкатулку — простую, без камней и украшений.

— Спрячь ее. Спрячь там, где никто никогда ее не найдет. Даже я. Особенно я. Если они поймают меня... если будут пытать…

— Перестань, — резко прервала его Найира, прижимая руку к животу. — Не говори так. Что это? Если эта штука может уничтожить нас всех, я не хочу иметь с ней дела.

— Я не знаю, может ли этот артефакт что-либо уничтожить. Его еще ни разу не применяли против людей. Но он может быть опасен, и я не могу рисковать, оставляя его в руках магов. Ты должна мне помочь. Будь сильной. Не бойся. Никто не знает, что я сделал. Даже Марчмонт. Но если со мной что-нибудь случится… Если маги придут за тобой, чтобы найти меня, проси защиты у Марчмонта. Он должен помочь. Просто напомни, что он мой должник.

Найира мало знала об Августе Марчмонте, но он явно был из тех, кто не любит, когда с него спрашивают за долги.

— Я не хочу к нему обращаться, — сухо бросила она. — Я его боюсь.

— Понимаю. Но я надеюсь, тебе не придется говорить с ним. Если он сделает то, что обещал, приходить за тобой будет некому.

Найира смутно понимала, что это должно было значить.

В любом случае не переживай, — продолжил Элиан. — Все будет хорошо. Я прошу лишь об одном: спрячь эту шкатулку. И жди меня.

Найира покачала головой и протянула руку в жесте беспомощной мольбы.

— Не бросай меня, Элиан. Нашему ребенку нужен отец.

— Я знаю, любовь моя, — тихо сказал он. — И я делаю все, что могу. Я вернусь, когда все уладится. Просто доверься мне.

Он положил на стол мешочек с монетами.

— Этого хватит на некоторое время. Я пришлю еще, когда смогу.

— Прошу тебя, — прошептала Найира. —Я не могу тебя потерять.

— Ты не потеряешь, — ласково сказал Элиан. — Я умею прятаться. Ты же знаешь.

Она крепко зажмурила глаза, чтобы сдержать слезы.

— Ты уже придумал имя? — спросила она, пытаясь думать о чем угодно, кроме разлуки.

Элиан задумался.

— Сайри. Если будет девочка. Если будет мальчик, назови его, как сама хочешь.

Он едва заметно улыбнулся, а затем подошел к Найире и крепко обнял ее. Поцеловал ее в лоб, потом в губы. Медленно. Уверенно. Словно уходил совсем ненадолго.

— Мы не прощаемся. Я вернусь.

Он собрал вещи, кивнул на прощание и исчез за дверью.

Найира стояла в тишине, а потом повернулась к шкатулке. Дрожащими пальцами она открыла крышку. Внутри лежал амулет: искусно ограненный мерцающий камень на тонкой цепочке.

— Тебе здесь точно не место, — прошептала она. — Отдам тебя матери. Пусть закопает где-нибудь подальше. Так будет лучше всего.

Она снова подошла к окну.

Внизу, на улице, Элиан уже удалялся быстрыми шагами, а его силуэт расплывался в знойном летнем воздухе.

Тогда Найира еще не знала, что будет дальше. Что восстание будет жестоко подавлено. Что никто не будет ее искать. Что ей никогда не придется обращаться к Августу Марчмонту за помощью.

И что она видела мужа в последний раз.

Красные флажки

Теодосия Марчмонт сидела в кабинете, который ей предоставил старейшина Лорример. Это была аскетичная комната с выходящими на южный двор окнами, которые были распахнуты, чтобы создать хотя бы видимость движения воздуха. Свет косыми полосами падал на стол, освещая стопки бумаг и блестящую крышку чернильницы.

Инспектор даже не пыталась обустроить это помещение под себя — она наотрез отказывалась признавать, что застряла в Эльмарине надолго. Поэтому она не держала здесь личных вещей, за исключением чемодана, который стоял рядом со стулом, источая отчетливый запах промасленной кожи.

В дверь постучали.

Не дожидаясь ответа, в кабинет вошел Кальвик Деннер — он слишком хорошо знал, что Ее Светлость не любила промедлений. В руках он держал запечатанный конверт.

— Депеша из столицы, миледи. От министра информации.

Теодосия небрежно махнула рукой, отсылая помощника прочь. Дверь за ним закрылась с острым щелчком.

Она аккуратно открыла конверт.

Первых двух предложений было достаточно, чтобы выражение ее лица изменилось. Больше всего она боялась прочесть именно то, о чем шла речь. Что ее теория о кровавых жрецах была «крайне маловероятной» и «не имеющей правдоподобных оснований». Что последнее подтвержденное появление практикующего жреца крови было зарегистрировано более века назад и в совершенно другом регионе. Что сама идея о том, будто кто-то мог не только сохранить запретные знания, но и достичь совершенства в темных практиках, оставаясь незамеченным, была «проявлением административной нервозности».

За сухим, убийственно бюрократичным выговором следовал неизбежный вывод: королевский совет не видел причин для отправки войск. Не будет и дополнительных инспекторов госпоже Марчмонт в подчинение. Что касалось ее запроса на предоставление специалиста по жрецам крови, реакция короны более походила на издевку. С одной стороны, автор послания признавал, что «присутствие квалифицированного историка может быть оправданным, если оно поможет развеять необоснованную панику». С другой стороны, далее было указано, что «на данный момент господин историк занят более важными делами и прибудет при первой возможности».

Внизу письма, выведенные с идеальной точностью, друг под другом стояли подписи министра информации, министра войны и министра финансов.

Змеи, все до одного. Хитрые, ухмыляющиеся крысы.

Теодосия смяла письмо и выбросила его в корзину.

Итак, этот момент настал — момент, когда кто-то в столице решил, что она взлетела слишком высоко. Момент, когда ей указали на ее место. И от того, что это произошло лишь сейчас, после стольких лет кропотливой работы и бесспорных побед, было лишь унизительнее.

Успех порождал угрозу — она знала это лучше, чем кто-либо другой. А угрозы нужно было устранять.

Разумеется, они хотели отодвинуть ее в сторону. Знатные семьи охраняли свои трофеи, как вороны падаль — министерства, комитеты, кресла в королевском совете. Количество мест за столом было ограничено, а у такой женщины, как Теодосия Марчмонт, не было ни старинной фамилии, ни нужного происхождения, ни терпения ждать своей очереди. Она пробивалась наверх силой — но теперь, похоже, она уперлась в стеклянный потолок.

Она ни секунды не сомневалась, что за всем этим стоял Эдрик Хейл. Министр информации. Человек, который улыбался, как ведущий на собственных похоронах, и плевался ядом с возвышенным видом священника.

Это был он. Именно Хейл отправил ее сюда, облекая слова в шелк и мед: «Деликатный вопрос, миледи. Именно то, с чем вы так хорошо справляетесь. Покажите им, сколь сильна корона — и сколь короток поводок». Гнилое предложение, замаскированное под лесть.

Возможно, он не знал, что произойдет в Эльмарине. А может, и знал.

Нет, нет, это абсурд. Теодосия тут же отмахнулась от этой мысли. Даже треклятый Хейл не мог срежиссировать проклятие, терзавшее город.

Впрочем, ему и не нужно было. Достаточно было выдавать ей поручения, за которые никто не хотел браться, и просто ждать. Каждый ее успех Хейл запишет на свой счет. Если Теодосия потерпит неудачу, если не оправдает ожиданий, это будет удобным поводом для понижения по службе. Если же она ненароком умрет, ее место тут же займет кто-то другой. Кто-то с правильной фамилией. А Эдрик Хейл пришлет очаровательный венок на погребение.

На мгновение, едва уловимое, Теодосия почувствовала себя изгоем. Не лучше тех магов, на которых ей поручали охотиться. Она была чужой для всех — нежеланной среди людей, презираемой остатками своих сородичей. И что самое страшное, она сама выбрала этот путь. Выбрала, упорно шла по нему — но теперь, судя по всему, ее увлекательное карьерное путешествие подошло к закономерному концу.

Теодосия уже чувствовала, как ее хватка слабеет.

Лорример с его терпеливой, фальшивой улыбкой, наверное, уже смеялся про себя, наслаждаясь моментом, когда герцогине Дерренширской напомнили, как мало значит ее имя для столицы. Она уже чувствовала, как сама надломилась внутри. Вскоре ее голос начнет терять вес, а ее приказы будут встречать негласное сопротивление. Возникнут задержки там, где их не должно было быть.

Она не могла этого допустить. И не могла позволить себе сдаться.

Она еще могла добиться результатов. Она была обязана устранить возникшую в Эльмарине проблему и вернуться в столицу победительницей. Иначе ее ждали позор и забвение. Ни наследия, ни триумфа. Только сноска в пыльной, никому не нужной хронике.

Теодосия повернулась к столу. Документы ждали ее аккуратными стопками — донесения, планы, версии, догадки. Заниматься всем этим у нее не было никакого желания. Сейчас ей нужно было что-то другое. Что-то спокойное и безобидное.

Ее взгляд скользил по страницам, скорее пробегая их, чем читая, пока не наткнулся на список тех, кого хотела допросить. Одно из имен было обведено красным — Сайри Розентон.

Инспектор еле слышно фыркнула. Вот уж кто интересовал ее меньше всего, так эта швея. Да и попала она в этот список лишь потому, что на нее указал сержант Крок, вечно потный олух с талантом всюду видеть заговоры и призраков. Теодосия уже начала подозревать, что инстинкты Крока были не более чем хвастовством. Даже среди своих коллег он имел репутацию человека, который сначала указывал пальцем, а лишь потом задумывался о том, что видел перед собой. Он был слишком настойчив, чтобы его можно было игнорировать, и слишком глуп, чтобы быть действительно полезным.

И все же.

Возможно, было бы неплохо навестить эту Сайри. Это было небольшое, незначительное дело. Совершенно недостойное инспектора ее уровня — а потому именно то, что ей было нужно. Тихая гавань, чтобы собраться с мыслями и вернуться в строй. Все остальное могло подождать.

Теодосия встала из-за стола, вышла на улицу и села в карету. Путь быть недолгим. Семья Розентон жила в скромном кирпичном доме, расположенном на северной окраине Эльмарина. В этом мирном районе, ни богатом, ни бедном, жители были идеально заурядными, а происшествия — крайне редкими и зачастую пустяковыми.

Теодосия постучала в дверь. Долго жать ей не пришлось. Сайри Розентон открыла дверь, вытирая руки льняным полотенцем. Она не выглядела удивленной или напуганной — просто озадаченной и, возможно, немного уставшей.

— Я инспектор Марчмонт. Позволите войти?

Сайри моргнула, выпрямилась и коротко кивнула в знак согласия.

— Конечно, Ваша Светлость. Проходите, пожалуйста.

Она отошла в сторону и придержала дверь обеими руками, застыв в чрезмерно почтительной позе.

Дом был скромный, но уютный. На подлокотнике старого, но ухоженного кресла лежала наполовину связанная шаль. Где-то вдали витал слабый запах перестоявшего чая.

— Сюда, — сказала Сайри, провожая гостью в гостиную.

На ковре у окна сидела девочка, скрестив ноги, с карандашом в руке и угрюмым выражением лица. Она на миг подняла глаза, а затем вернулась к своему рисунку — вихрящимся завиткам красного и фиолетового на грубой бумаге.

Теодосия вошла в комнату, смерила девочку равнодушным взглядом и повернулась к ее матери.

— Я думаю, вы догадываетесь, почему я пришла.

Сайри изобразила растерянную улыбку:

— Не совсем, если честно.

Не дожидаясь приглашения, инспектор опустилась на ближайший стул.

— А я думаю, вы знаете причину. В городе орудуют жрецы крови. Может, вы видели что-то? Знаете кого-то, кто пострадал от проклятия? Имеете мысли насчет того, кто к этому причастен? Даже если какая-то деталь кажется вам незначительной…

От волнения Сайри пропустила большую часть этой тирады. В висках застучала кровь, и слова инспектора, произносимые размеренно и без пауз, расплылись в монотонный шум.

В первое мгновение Сайри подумала, что госпожа Марчмонт уже все знает. С другой стороны, кто мог сказать ей о болезни Ильнары? Нет, это было совершенно исключено. А значит, выдать тайну могла лишь сама Сайри. Вернее, ее реакция.

— Боюсь, я ничем не могу вам помочь, — ответила она ровным голосом, взяв себя в руки. — Мне известно лишь то, о чем говорят другие.

— А сами вы не пострадали? Не замечали за собой характерных симптомов? Внезапная злоба, резкие перепады настроения?

— Нет, ничего такого.

— А ваша дочь? С ней все в порядке? Я заметила, что она не на улице.

— Она в порядке. Просто наказана.

— Вот как? А почему?

— Она ударила дочь нашей соседки. Ильнара всегда была вспыльчивой, но такого я ей спустить не могу.

Инспектор пожала плечами. Ей было плевать на детские ссоры.

— Она взяла мою куклу, — пробормотала девочка, не поднимая глаз.

— Это не повод кого-то бить, — резко ответила Сайри. — Мы уже обсуждали это. Но ты, похоже, ни капли не раскаялась. Иди в свою комнату. Сейчас же. И хорошенько подумай о своем поведении.

Ильнара возмущенно фыркнула, швырнула карандаш на ковер, оттолкнула рисунок и с громким топотом направилась к лестнице.

Теодосия безразлично смотрела ей вслед. Во взгляде девочки мелькнула искра неповиновения, но не более того. Дети бывают непослушны. У этой Ильнары действительно был сложный характер, но ничего необычного. Интересно, в кого она такая? Впрочем, какая разница.

Вверху грохотнула дверь спальни.

— Она остынет, — пробормотала Сайри, словно извиняясь перед гостьей.

Теодосия вернулась к делу:

— Вы посещали ремесленные кварталы в последнее время?

Сайри кивнула.

— Около трех недель назад. Когда там еще было спокойно. Сейчас я бы, конечно, туда не пошла. Учитывая то, что там происходит.

— Что вас туда привело?

По правде говоря, Теодосии было все равно, что скажет Сайри. Зачем же тогда она задала этот вопрос? Видимо, просто из профессиональной привычки.

—Я ходила покупать ткань. Сшила несколько платьев — одно для себя, одно для Ильнары и два для клиенток. — Сайри сделала паузу, а затем добавила с полуулыбкой: — Кстати, если захотите обновить гардероб, я знаю несколько фасонов, которые идеально подойдут к вашей фигуре.

— Это не совсем то, что мне нужно, — вежливо отмахнулась инспектор.

Что ей было нужно, так это голова. Совершенно конкретная голова. С печатью Министерства информации на лбу и яблоком, зажатым между зубами.

— Не замечали ли вы чего-нибудь странного в своем окружении? — спросила Теодосия. — Изменения в поведении соседей? Что-нибудь?

Сайри покачала головой.

— Нет. Ничего. А почему вы спрашиваете? Вы думаете, это распространяется за пределы ремесленных кварталов? Думаете, жителям других районов тоже стоит беспокоиться?

— Я ничего не думаю. Я лишь собираю информацию.

Сайри медленно кивнула, а затем замялась.

— Но... почему вы не изолируете больных? Они ведь могут быть опасны.

Теодосия не стала даже скрывать, что закатила глаза. Провинциальное скудоумие не переставало поражать ее.

— Они не заразны, — резко ответила она. — Они прокляты. Это не передается через прикосновения или дыхание. Проклятие распространяется как-то иначе, и мы пытаемся понять как.

— Ясно, — Сайри на мгновение опустила взгляд. — Что ж, я бы хотела помочь, честно, но мне нечего рассказать. В последнее время я почти не выхожу из дома. Беру еду только у знакомых. Ничего нового не покупаю, подарки не принимаю, даже от соседей. На всякий случай. И будь моя воля, я бы и мужа из дома не выпускала. Моих доходов нам бы хватило. Но он упрямый, ничего не хочет слушать.

— Я могу понять вас обоих, — с неожиданным для себя самой сочувствием ответила Теодосия. По необъяснимой причине ей вдруг захотелось поделиться личным опытом. — Я сама когда-то была замужем. Не слишком долго, но достаточно, чтобы понять, что мне лучше быть одной. И я скажу вам вот что: мужчинам нужно иногда сбегать. Как бы он ни любил вас, он, скорее всего, не хочет проводить с вами каждую минуту. Не вините его за это. Пусть работает. Кто-то же должен делать вид, что жизнь идет своим чередом.

Сайри слабо улыбнулась.

— Спасибо за совет. Я могу еще чем-нибудь помочь?

— Осталась лишь одна последняя формальность. Мне нужно вас проверить. Вас и вашу дочь.

На лице Сайри на миг промелькнуло выражение ужаса, и инспектор обязательно обратила бы на него внимание, если бы не была занята собственными мыслями.

— Проверить нас?

— Да, простая проверка. Я ищу следы ауры, которые оставляют после себя жрецы крови. Это заклинание действует на область. Если где-то в доме, на вас или на вашей дочери есть хоть малейшие следы, они будут видны. Так мы найдем проклятый предмет, если он есть.

Сайри быстро кивнула, почти с облегчением. Чужую ауру она бы легко обнаружила, а потому была уверена, что заклинание ничего не покажет.

— Конечно, Ваша Светлость, — покорно согласилась она. — Буду крайне признательна. Если вы можете достоверно сказать, что в доме нет ничего опасного, я буду спать гораздо спокойнее.

— Сейчас мы это узнаем.

Теодосия подняла руку, вытянув пальцы, как клинок, и прошептала слова заклинания. По комнате пронеслась бесшумная невидимая волна, но она не всколыхнула ни одну занавеску, не сдвинула с места ни один предмет.

Сайри оглянулась.

— И что мне искать? Как это должно выглядеть?

— Предмет будет светиться ярким алым светом. Он будет виден довольно долго, около суток. Я бы советовала просмотреть каждый ящик и каждую полку. Если что-то найдете, сразу сообщите мне. Возможно, находка приведет нас к злоумышленникам или по крайней мере сузит круг поисков.

— Конечно, Ваша Светлость. Буду рада помочь. Сейчас же займусь этим. Переверну весь дом вверх дном, если понадобится. Для меня это вопрос принципа.

Марчмонт пожала плечами.

— Делайте как считаете нужным.

Она поднялась и направилась к выходу, не сказав больше ни слова. Она пришла сюда не для того, чтобы что-то найти. Ей просто нужна была тишина. Передышка, прежде чем снова нырнуть в омут с головой. Потому что в ее деле даже тонуть нужно было в подходящее время.

Слова вместо мечей

Когда речь идет о былых временах и прошлых эпохах, поиск информации всегда связан с титаническими усилиями, и Тарвен хорошо это знал. По его опыту, в архиве истина обнажается постепенно, и помочь исследователю может что угодно — одинокая фраза в типовом отчете, косвенный намек в чудом уцелевшем от плесени письме, занятное уточнение, спрятанное в сноске о ценах на овец.

Тем приятнее было осознавать, что последние дни прошли необычайно плодотворно. В скриптории кипела работа, и настроение было почти оптимистическим. Чернильницы опустошались быстрее, чем их успевали наполнять, а один из писцов иногда даже напевал что-то под нос, демонстрируя завидную бодрость духа.

Благодаря проведенной Линди Коупом сортировке нужные свитки теперь поступали целыми стопками. Многие из них содержали полезные фрагменты, из которых выстраивались более или менее стройные цепочки событий. Начали прорисовываться определенные закономерности и взаимосвязи, на основании которых уже можно было, пусть и в первом приближении, судить об общей картине.

Одной из наиболее многообещающих находок стала частично сохранившаяся приходская книга, которая позволила писцам с уверенностью датировать первое появление проклятия: то была вспышка смертей, которая произошла в 1305 году, около четырех с половиной веков назад. Первым зараженным поселением не повезло стать городку Верритон, который находился здесь же, в графстве Данстоу, и к настоящему времени исчез с лица земли.

Следующим важным открытием стал протокол допроса некоего Алана К. Куда делась остальная часть его фамилии, осталось загадкой — то ли ее сократили еще на стадии составления документа, то ли последующие переписчики получили приказ зашифровать ее, сократив до первой буквы. Сама стенограмма была фрагментарной, несколько страниц отсутствовали, но сохранившиеся части проливали свет на драматические события тех дней.

Взять, к примеру, этот пассаж:

— То есть вы утверждаете, что эти существа — иссушители, как вы их называете — не были призваны вами умышленно, а прорвались в наш мир помимо вашей воли?

— Все верно, Ваша Честь. Открывая портал, я не знал, что увижу в нем. Я вообще не верил, что у меня получится.

— Но у вас, к сожалению, получилось. Что привело к мору в Верритоне, и лишь боги знают, сколько бед принесет ваше любопытство и ваша гордыня. Вы понимаете, что натворили?

— Да, Ваша Честь. Я осознаю свою вину и прошу отметить, что ответственность за происходящее лежит только на мне. Прошу не судить моих учеников и друзей, которые были лишь свидетелями открытия портала. Никто из них не помогал мне — более того, многие даже пытались отговорить меня.

— Тем не менее вы их не послушали. Следующий момент: вы утверждаете, что иссушители невидимы. При этом вы говорите, что своими глазами видели вторжение сквозь портал. Как это понимать?

— Я видел их своими глазами, пока они были по ту сторону портала. Эти существа были похожи на безликие расплывчатые тени. Но стоило им пересечь черту между мирами, как они словно растворились в воздухе. Опросите тех, кто был тогда со мной: они в точности подтвердят мои слова. Собственно, поэтому мы поначалу думали, что иссушителям не удалось преодолеть границу.

— К сожалению, это не так. Но как вы в принципе сумели открыть портал в их мир?

— Это вышло случайно, Ваша Честь. Мы с моим дорогим другом, [...], работали над усовершенствованием заклинания телепортации. Как вы знаете нынешние формулы часто далеки от желаемого результата. Вы можете оказаться не там, где вы хотите — а то и вовсе исчезнуть. Мы экспериментировали с разными формулами, пытаясь дополнить их магией воображения. Идея была в том, чтобы…

Следующая страница была заполнена техническими объяснениями — теорией, которую теперь знала добрая половина магов: для эффективной телепортации необходимо либо точно представлять место назначения, либо заранее пометить конечную точку магическим якорем и привязываться к нему. Было любопытно и даже трогательно, что Алан К. был первым, кто до этого додумался. Техника, рожденная из творческой догадки, в последующие годы была доведена до совершенства. Лишенная первоначального ужаса, который с ней ассоциировался, она стала удобным подспорьем на какое-то время. Сейчас, в эпоху тотального запрета на колдовство, подобных свитков телепортации было не сыскать — они стали такой редкостью, что даже маги-ренегаты редко пользовались ими и обычно путешествовали по старинке.

Не менее примечательно было и то, что последовало за проверкой гипотезы Алана К. Открытие портала, вторжение существ из иного мира, последующий мор — все это было результатом не злого умысла, а банального просчета. Катастрофической ошибкой, которая стоила тысяч жизней. Снимало ли это вину с Алана К.? Однозначно нет. Становилось ли легче от осознания этого факта? Уж точно не жертвам потусторонних тварей. Но любой волшебник не мог не признавать, пусть и со множеством оговорок этического свойства, что это был прорыв в развитии магической науки, равных которому не было ни до, ни после.

Торопливо переписав скучную часть допроса, Тарвен перешел к следующей, гораздо более интересной части — точнее, к тому немногому, что от нее сохранилось. Здесь тон обвиняемого изменился — на место осторожного раскаяния пришла восторженная мечтательность.

— … но вместо того чтобы перенестись в [...], я вдруг увидел перед собой портал. Буквально дыру в пространстве. Прореху.

— И что было за ней? Что было с той стороны?

— Ничего, Ваша Честь. Там была лишь… пустота. Пустота и звезды.

— Хвала богам, что там не было иссушителей, иначе наши беды начались бы намного раньше. Итак, после этого первого портала вы стали целенаправленно открывать другие. Но зачем? Что вы хотели найти?

— Новые миры, разумеется. Только представьте себе возможности, которые открылись бы перед нами. Новые плодородные земли. Неисчислимые богатства. Золото, драгоценные камни, неведомые руды. Новые источники магии.

— Это богохульство! Все, что нам нужно для жизни, уже создано богами, и все это находится здесь. В нашем мире.

— Я не отрицаю силу богов, Ваша Честь. Наоборот, я считаю, что боги всемогущи, а значит, могли создать сразу несколько миров. Может, даже целое множество. И я хотел открыть эти миры. Во славу богов и их именем, разумеется.

— Иными словами, вы утверждаете, что иссушители, эти твари, что тянут силы из беззащитных перед ними граждан, были созданы богами, которым мы поклоняемся? Это ересь!

— Вы меня не так поняли, Ваша Честь…

Заключительная часть допроса не сохранилась, но даже эти фрагменты прояснили многое.

Из других документов по этому резонансному судебному процессу уцелел лишь приговор — высокопарный по форме, но довольно мягкий по сути. Как гласил документ, Алан К. должен был выплатить колоссальный штраф — «в качестве компенсации родственникам погибших и в пользу королевской казны на восстановление региона», а всю его семью обязали «истреблять принесенное зло до скончания времен, пока не падет последний иссушитель».

По сути, обвиняемый отделался легким испугом. В те времена маги были практически неприкосновенны. Их сила была огромна, их сообщество было сплочено, и ни одна власть — никто из гордых королей и королев прошлого — не осмелился бы заключить в тюрьму или казнить мага. Даже в этом вопиющем случае.

Но безрассудство господина К. имело далеко идущие последствия. Дело было не только в том, что он обрек своих потомков на борьбу с тем ужасом, который он впустил в мир. Дело в том, что его ошибка дала миру повод. Повод начать ограничивать использование магии.

Первые ограничения, разработанные после инцидента в Верритоне, были мягкими — они ограничивали использование тех видов магии, которые были признаны «опасными». Но это было лишь начало. В течение следующих четырех столетий ограничения множились. Медленно, но верно они сужали поле деятельности волшебников, пока мир не стал таким, каким его знал Тарвен: миром, где магия была разрешена лишь прихвостням короля и запрещена для всех остальных.

Одной ошибки хватило, чтобы постепенно разрушить сами основы чародейского сообщества. Этого хватило, чтобы уничтожить могущество магов и накинуть им на шею шипастый ошейник, поводок которого с каждым годом становился все короче. И невольным архитектором нынешних несчастий в конечном счете был злополучный Алан К. Вот вам и роль личности в истории.

Другие обнаруженные документы оказались не менее интересными. Один из писцов нашел записи некой Айрис Корвелл. Как и большинство сохранившихся документов того времени, они были неполными, но судя по их тону — практичному, саркастичному и совершенно не склонному к поэтической отстраненности — речь шла о личном дневнике. С его страниц звучал голос опытной охотницы за иссушителями: успешной, хорошо оплачиваемой и лишь слегка расстроенной качеством провинциальных таверн.

Она работала с напарником по имени Беннетт. Айрис называла его «внуком безумца, который проделал треклятую дыру» и «беднягой с несмываемым родовым клеймом». Она никогда не упоминала его фамилию, но не было сомнений, что он был прямым потомком Алана К.

В этом дневнике — помимо сетований на несъедобные рагу, кислое вино, комковатые матрасы в постоялых дворах и приятные телу, но неизменно краткие постельные подвиги Беннетта — Айрис подробно описывала свои методы работы. В частности, она писала о том, как можно распознать носителя тени.

Чтобы обнаружить их, охотники использовали специально изготовленные очки, которые позволяли тому, кто их носил, видеть иссушителя. Оказалось, что стандартное заклинание для обнаружения проклятий не действовало на носителя тени. Оно могло обнаружить только тех, кто уже был поражен — жертв, но не источник.

На этом месте Тарвен остановился. Теперь он понял, что имел в виду безымянный житель давно вымершего села Рифтон. Тарвен отлично помнил его слова: «Если кто прочтет — ищи того, кто…» И теперь он наконец понял, что было скрыто под пятном плесени, поглотившим остальную часть предложения.

Смысл был ясен: ищи того, кто здоров. Того, кто остался невредим. Кого проклятие не коснулось.

Но как найти его в таком огромном городе, как Эльмарин? Где большая часть людей — то ли к сожалению, то ли к счастью — еще не были прокляты?

Тарвен вернулся к дневнику.

Обнаружив носителя, охотники использовали сковывающую печать, чтобы обездвижить иссушителя. Печать незаметно наносили на пол. Как только носитель наступал на нее, тень оставалась на месте, отсоединенная от тела. Носитель наконец-то становился свободным и продолжал жить — имея за плечами историю, которой уж точно нельзя было гордиться.

К сожалению, точное описание печати не было приведено. Возможно, госпожа Корвелл считала эту информацию общеизвестной. Или, наоборот, не хотела раскрывать секреты своего ремесла. В любом случае, Тарвен не имел ни малейшего представления о том, как выглядела эта печать и как ее начертать.

Сковав иссушителя, охотники пленяли его и запечатывали в сосуд. По словам Айрис, обычно использовались винные бутылки. Тут можно было бы пошутить, что изрядно пьющая госпожа Корвелл только их и имела под рукой, но дело было в материале. Онаа вскользь упоминала, что только стекло было непроницаемым для этих тварей, и любые другие вместилища не годились.

Что происходило с бутылками после этого, Айрис не уточняла. Согласно отметкам предыдущих переписчиков, от ее оригинального дневника сохранилась лишь треть, и эта немаловажная деталь, судя по всему, была утеряна.

Поначалу Тарвен воспрял духом. Описанная процедура была простой и понятной. Да, он не знал нужных заклинаний и печатей, но надеялся, что их могли знать другие маги, которые были не меньше его заинтересованы в избавлении города от проклятия. Кто-то точно должен был что-то знать.

Поговаривали, что у старейшины Лорримера была обширнейшая библиотека заклинаний. Да и инспектор Марчмонт… Хотя нет, к ней Тарвен меньше всего хотел обращаться. По его мнению, которое Сайри в кои-то веки полностью разделяла, обращаться к представителю короны стоило лишь в случае крайней нужды, после того как все остальные способы были испробованы.

Окончательно отринув эту идею, Тарвен вернулся к размышлениям, и теперь описанная процедура уже не казалась ему эффективной. Стеклянный сосуд был довольно хрупким узилищем. Не так уж много нужно, чтобы разрушить его — и иссушители вновь вырвутся в мир. Масштабный пожар, крупное землетрясение — и все пришлось бы начинать сначала.

Тут Тарвен обмер.

За последние четыре столетия в графстве Данстоу произошло два разрушительных землетрясения. За каждым из них следовал мор — и теперь причина была очевидной. Разумеется, после них потусторонние тени вырывались на волю и изводили местных жителей. Не нужно было рыться в городских хрониках, чтобы найти этому подтверждение.

Хуже того, иногда иссушителей намеренно выпускали на свободу.

Так, среди документов Тарвен нашел решение суда, которым некий Амброз Герринт был приговорен к смерти за то, что, будучи охотником на иссушителей, нашел способ бесконечного заработка. Вместо того чтобы передавать сосуды с плененными тенями в городское хранилище, злокозненный Герринт получал награду за устранение кошмара, а затем отпускал тень на волю в соседнем селе — чтобы героически решить проблему и получить награду.

Случались и другие, более прозаические катастрофы. Сосуды разбивались при перевозке. Их пытались прятать на дне озер, где их рано или поздно кто-то находил. Их вскрывали по ошибке или по незнанию. В свитках было множество историй об иссушителях, которые ускользали снова и снова — и ни одной о том, как они были уничтожены навсегда.

Тарвен откинулся на спинку стула и потер глаза. За последние дни он просмотрел больше пергаментов, чем за весь год, но обнаруженных фрагментов, какими бы ценными и поучительными они ни были, все еще было недостаточно.

Он протянул руку к следующей пачке, когда услышал, как входная дверь открылась с характерным, нарочито тяжелым звуком — так входят только те, кто носит значок и прибывает по казенному делу.

Заявилась инспектор Марчмонт.

Не было ни приветствия, ни стука. Она просто вошла в сопровождении двух констеблей и трех своих помощников — все облаченные в форму, не в меру энергичные и серьезные. Не теряя времени, они направились в дальнюю часть архива.

— В соответствии с предоставленными мне полномочиями опечатанная секция будет вскрыта и эвакуирована, — объявила инспектор, не глядя ни на кого конкретно. — Все материалы будут немедленно изъяты и вывезены.

Писари молчали. Никто не шелохнулся. Все знали, что этот момент настанет. Тарвен просто опустил глаза и сохранял привычное спокойствие.

— Прошу не расценивать наше присутствие как вмешательство, — продолжила Ее Светлость. — У вас есть свои обязанности, у нас — свои. Занимайтесь делами и не обращайте на нас внимания.

Госпожа Марчмонт подняла руку и, бормоча причудливые, словно вымышленные слова, принялась методично снимать защитные печати, одну за другой. Вскоре в каменной стене образовался проход в тайную комнату, отсутствовавшую в чертежах здания и освещенную неведомо откуда льющимся магическим светом. Выглядело так, словно в толще стены каким-то образом спряталось еще одно просторное помещение — маги прошлого умели проделывать с пространством фокусы, от которых захватывало дух.

К ступенькам подъехала бронированная карета — черная, обшитая толстым железом и столь же мрачная, как ее хозяйка, — и началась погрузка.

Склонившись над своим столом, Тарвен искоса наблюдал за констеблями и ждал. Он с удовлетворением отметил, что не было ни инвентаризации, ни сверки. Перечня содержимого секции по понятным причинам не было, а на то, чтобы составлять его, у инспектора Марчмонт не было времени — а может, не было полномочий. Коробки просто снимали с полок и выносили.

Тарвен делал вид, что полностью погружен в работу, и ждал подходящего момента, чтобы сыграть свою роль. Выполнить поручение старейшина Лорримера.

Вскоре момент настал.

Один из констеблей, с ворчанием поднимая тяжелый ящик, не рассчитал шаг. Его нога поскользнулась на скользкой плитке, и он шатнулся в сторону.

Ящик опрокинулся. Свитки разлетелись, как испуганные птицы, и покатились по полу во все стороны.

— Никому не шевелиться! — тут же рявкнула Марчмонт, и ее голос пронзил воздух, как осколок стекла. — Никому не вставать с места! Мы сами разберемся. Спасибо, но ваша помощь не нужна.

Писари замерли, на миг осторожно подняв руки. Тарвен, со своей стороны, пожал плечами, изображая смешанное с облегчением равнодушие. Тем временем его локоть слегка сдвинулся, — просто невинный жест, — и с его стола скатился свиток.

Он приземлился на пол без звука. Никто не заметил.

Инспекторы действовали быстро, собирая свитки с механической точностью. Когда они почти закончили, Тарвен слегка привстал со своего места и указал в сторону.

— Подождите, — мягко сказал он. — Вы один пропустили.

Один из констеблей повернулся, наклонился, поднял подброшенный свиток и положил его в ящик.

Вот и все.

Когда последний ящик был опечатан, инспектор и ее подручные удалились. Двери закрылись с глухим звуком, который отозвался в скриптории мрачным эхом. Затем карета снаружи пришла в движение.

Тарвен позволил себе едва заметную улыбку. Все прошло как по маслу. Семя было посеяно. Что из него вырастет, было уже не его заботой.

Недреманное око

Сайри стояла в комнате, которая почему-то казалась ей знакомой. Она была не дома, но это место выглядело так, будто могло бы быть ее домом. В какой-то другой жизни, которой Сайри никогда не знала, но с которой чувствовала необъяснимую связь.

Снаружи не доносилось ни звука, словно комната находилась глубоко под землей. Стены были обшиты темным деревом, отполированным, но тусклым, как будто оно устало отражать свет. Высокие полки скрипели под тяжестью книг с потрескавшимися корешками, названия которых было невозможно прочесть. В камине горел огонь, но тепла от него не исходило. По большому столу, заваленному пожелтевшими бумагами, растекались химерные тени.

Сайри сделала шаг вперед и осмотрелась, ища любую зацепку, которая помогла бы понять, где она очутилась. Это казалось важным, но прежде чем она успела что-то найти, из ниоткуда появились они — безголосые, бесплотные фигуры.

На этот раз среди них были не только дети, — с испачканными щеками, с тоскливыми лицами, — но также женщины в странных платьях, старики с гнутыми спинами, молодые мужчины в давно вышедших из моды пальто. Они появлялись, словно выдыхаемые мраком, скользя сквозь книжные полки, проступая сквозь стены. Они не были похожи на призраков — скорее на воспоминания. Воспоминания, которых Сайри предпочла бы никогда не иметь.

Они не пугали ее. Уже нет. Но когда они приблизились, протягивая руки в невыразимой мольбе и беззвучно шевеля губами, Сайри почувствовала внезапную тяжесть в груди — словно их тоска разом навалилась на нее.

— Я вас не понимаю, — прошептала она, едва слыша собственный голос. — Что вы хотите мне сказать?

Словно отвечая на ее вопрос, один из мужчин подплыл ближе, застыв встревоженным облаком посреди стола, а затем указал куда-то за спину Сайри. Остальные последовали его примеру, тыча пальцами вдаль, снова и снова, безмолвно, но настойчиво. Словно там, в углу, скрывалось нечто ужасное. Сайри попыталась обернуться — и проснулась.

Родная мастерская встретила ее запахом согретого льна и старого дерева. Щека Сайри прижалась к сгибу локтя, а в ладони был судорожно скомкан подол платья, над которым кружила зачарованная игла.

Сайри выпрямилась, потерла виски и проморгалась, чтобы избавиться от образов тягостного видения. Но сон преследовал ее, никак не шел из головы. Она была уверена, что безмолвные, беспокойные гости пытались ей что-то сказать и показать. Но что? Этот вопрос терзал ее.

На столе перед ней продолжалась работа. Аккуратные стежки бойко ложились на ткань, ушивая платье для жены бакалейщика, которая отличалась излишним богатством и крайне скудным вкусом. Сайри дала игле поработать еще немного, а затем прервала заклинание и вышла в коридор. Солнечный свет струился по полу, отражаясь в узоре ковра. Она открыла дверь в комнату Ильнары и осторожно заглянула внутрь.

Дочь лежала, свернувшись калачиком посреди кровати, разбросав по подушке волосы косматыми прядями. Из-за болезни ее щеки выглядели восковыми, губы были безвольно приоткрыты. Но даже в таком виде Ильнара была потрясающе красива.

Рядом с подушкой лежала ее кукла, вскинув руки, словно в танце. Раньше Ильнара придумывала для нее истории — целые королевства, сотканные из лоскутов ткани и пуговиц. Теперь она почти не играла с ней, измученная проклятием.

Сайри села на край кровати и провела рукой по лбу дочери. Затем она наклонилась и мягко поцеловала ее.

Глядя на нее, Сайри не понимала, как кто-то мог желать ей зла. Насколько же извращенной должна быть душа, чтобы желать смерти невинному существу? Какой монстр может смотреть на нее, такую юную и беззащитную, и думать: «Пусть она погибнет»?

У Сайри пересохло в горле. Нет, она не позволит этому случиться. Она найдет того, кто проклял Ильнару, и уж тогда... При этой мысли в ее глазах промелькнул недобрый огонек.

Она бы отдала все ради Ильнары. Она уже отдала ей почти все. Но скоро не останется ничего, что можно было бы отдать.

Сайри занесла руку над грудью дочери и прошептала привычные слова. Между ее пальцами и кожей Ильнары замерцало нечто, похожее на паутину в лунном свете. Тонкие серебристые нити расплывались по телу, сплетаясь в причудливые спирали, почти незаметные для глаз.

Это ощущение всегда было странным — отдавать часть себя таким образом. Оно было безболезненным, но ощутимо разрушительным. Личное опустошение, выматывающее похуже тяжелой болезни.

Но это работало. Заклинание раз за разом доказывало свою эффективность. На лице Ильнары проступил слабый румянец. Ее веки затрепетали. Затем она медленно открыла глаза.

— Что ты со мной сделала, мама? — спросила она чуть окрепшим, удивленным голосом. — Я чувствую себя... лучше. Намного лучше. Это было заклинание?

Поначалу Сайри хотела ответить как обычно — отрицать, уклоняться, защищать. Старый инстинкт. Избитая молитва, давно утратившая смысл. Но затем она вдруг осознала, что устала от обмана. Устала от лжи, придуманной для безопасности Ильнары. Да и о какой безопасности могла идти речь, когда все страхи, привычные и новые, один за другим стали явью?

— Да, — наконец сказала Сайри. — Это было заклинание.

Глаза Ильнары расширились, загоревшись яркой, внезапной радостью.

— Значит... ты ведьма?

— Нет, — мягко поправила Сайри, и ее губы изогнулись в улыбке. — Мы так не говорим. Я не ведьма. Я маг.

Ильнара радостно хлопнула в ладоши.

— Я знала! Ну, точнее, надеялась. Значит, я тоже такая?

Разумеется, она уже знала ответ — один только инцидент с зависшим в воздухе мячом, свидетелем чего стал треклятый Крок, говорил о способностях Ильнары более чем красноречиво. Но она, хитрая бусинка, хотела, чтобы мать произнесла это вслух.

— Да, солнце. Ты тоже такая.

— А папа?

— И папа тоже.

— А вы будете меня учить? Я очень хочу! Только мы втроем. Это будет наш секрет.

Сайри наклонилась и поцеловала ее.

— Конечно, мы научим тебя. Как только поправишься.

Она задержалась еще на мгновение, гладя Ильнару по волосам, а затем встала, выскользнула из комнаты и осторожно закрыла за собой дверь.

К своему удивлению, она чувствовала облегчение. Как будто с плеч свалилась гора, и Сайри наконец смогла дышать. Впервые за долгие месяцы, а может, и годы, опасения, который цепко сжимали ее сердце, ослабили свою хватку.

Сайри не сомневалась, что сделанный выбор был правильным. Молодым магам нужен наставник. Им нужен учитель. Сайри понимала, что магия не будет ждать разрешения на использование. Она уже рвалась из Ильнары приступами, как вода из треснувшего кувшина. Ругать дочь, вечно прятать ее и молиться, чтобы никто ничего не заметил — все это было бессмысленно.

Сайри знала это из личного опыта. В ранней юности она часто творила колдовство неосознанно, доставляя массу проблем своей матери Найире и бабушке Клементине, которые ее воспитывали. Но, к их чести, обе имели острый ум и еще более острый язык. Всякий раз, когда по вине Сайри происходило что-то странное, — если из давно сломанного фонаря вдруг начинал струиться свет или, скажем, стог сена вспыхивал без видимой причины, — они всегда находили способ объяснить это с помощью простонародной логики, которая отводила подозрения и успокаивала умы.

И все же страх разоблачения, вынужденная изоляция и скрытое осуждение, которое люди выказывали по отношению к магам даже в Эльмарине, оставили след в душе Сайри. У Тарвена была похожая история. И они оба не хотели, чтобы Ильнара пережила то же самое. Каждому из них в свое время встретился хороший учитель, и теперь пришло время передать свои знания дочери.

Для Сайри магия давно перестала быть чудом. Теперь это было удобством, необходимостью — иногда благословением, иногда бременем. Магия выполняла за нее работу, пока она спала, приносила свет, когда лампы гасли, а в последнее время поддерживала жизнь ее ребенка. Не в каком-то поэтическом или символическом смысле — нет. Совершенно буквально.

Каждый день она и Тарвен отдавали Ильнаре частичку себя. Тихий ритуал, действенный, но изнуряющий, как дыхание в раненой груди. Но болезнь дочери была ненасытной. Чем больше они отдавали, тем больше она забирала. Это было как лить воду в бездонный колодец. Девочка стала больше улыбаться и крепче спать, но ее родители балансировали на грани изнеможения, держась на ногах лишь благодаря силе воли и магической еде.

Заперев дверь детской комнаты, Сайри спустилась в погреб. Потайной проход в стене открылся с едва слышным шорохом. Тщательно прошерстив полки, Сайри столкнулась с тем, чего она боялась больше всего: в некогда обширном хранилище осталась только одна банка с маринованным корнем пепельника. Она медленно повертела ее в руках — темно-янтарный рассол и сам корень, свернутый спящей змеей. Этого хватит на два-три приема — может, и на четыре, если разбавлять водой и жить впроголодь. Но никакая экономия не отменяла того, что запасы семьи Розентон стремительно подходили к концу. Запасы еды, сил, времени. А значит, пора было пополнить их.

Перед уходом Сайри не удержалась, открыла банку и откусила небольшой кусочек корня. Рассол щипал кончик языка, а сам пепельник был плотным, волокнистым и опьяняюще вкусным. Вскоре по телу прокатилась знакомая теплая волна, получше любой целебной ванны. Прилив сил унял дрожь в руках и прояснил сознание. Отхлебнув напоследок пряного рассола, Сайри осторожно поставила банку на полку и поднялась наверх, чтобы переодеться.

Она выбрала выцветшее платье с не слишком длинным подолом и рукавами до локтей — такое, чтобы было удобно передвигаться и чтобы было не жалко испачкать. Накинула на волосы старый платок, взяла в руку плетеную корзину и положила в нее короткий кухонный нож, завернутый в вощеную ткань. В зеркале она выглядела почти веселой — простая беднячка, которая отправилась по делам. Для всех, кто спросит, она пошла в лес по грибы.

Когда она вышла на улицу, солнце ярко светило над черепичными крышами. Двое мальчишек гоняли по переулку обруч от бочки, бакалейщик лениво выкрикивал цены, где-то с треском захлопнулось окно — то ли от ветра, то ли по мановению раздраженной руки.

Сайри шла без спешки, приветливо кивая соседям. У фонтана на площади она заметила сержанта Крока. Опершись о парапет, он выглядел безобидно, будто делал короткую передышку, но его глаза с привычным подозрением бегали по сторонам. Его взгляд скользнул мимо Сайри, а затем вернулся и задержался на ней. Заинтересованный, он дал ей немного отойти, а затем озадаченно почесал шею, пробормотал что-то и пошел в том же направлении, что и она.

Ну разумеется.

Ощущая за спиной гнетущее присутствие, Сайри продолжала идти как ни в чем не бывало. Если бы она попыталась оторваться или скрыться, Крок заподозрил бы неладное. С такими людьми, как он, хитрость была простой — нужно было лишь поддерживать их любопытство на достаточном уровне, чтобы они оставались предсказуемыми.

На окраине города, за последними домами и невысокими изгородями, истертая мостовая сменилась узкой грунтовой дорогой. Сайри не оглядывалась, но знала, что Крок все еще был позади. Он старался не выдавать себя и останавливался каждый раз, когда она невольно замедлялась, но эта предосторожность была скорее забавной, чем эффективной. Сержанта выдавали ботинки — было отчетливо слышно, как под его подошвами похрустывали камешки.

Когда Сайри вышла на опушку, перед ней открылась поляна, залитая солнцем и усеянная пятнистыми тенями. Здесь она позволила себе отдышаться, а затем приступила к тому, за чем она якобы пришла.

Она намеренно двигалась неторопливо, то и дело наклоняясь, чтобы осмотреть участок мха и при удаче выудить приличный аппетитный гриб. Крок следовал за ней, неуклюже скрываясь за деревьями. Сайри же намеренно держалась у него на виду. Пусть сержант думает, что у него все под контролем. Что она у него под колпаком — пока что. А она тем временем постепенно уводила его в чащу, где тени сгущались, а деревья становились все старше. В этом лесу было предостаточно мест, где человек мог исчезнуть без следа, а навязчивый служака — потерять опору под ногами.

И Сайри знала каждое из них.

Роща за старым известковым карьером, полная запутанных тропок, от которых разбегались глаза. Узкая вымоина меж двух дубов, поросшая низким кустарником. Русло ручья, которое выглядело сухим, но затягивало сапоги целиком, если ступить не туда. Сайри помнила много здешних секретов. Она играла тут в детстве, задолго до магии и материнства, когда лес был ее королевством, а белки — шумным двором.

Теперь он снова стал ее убежищем.

Она пробиралась между деревьями, как дым, останавливаясь то тут, то там, чтобы срезать бледные лисички с волнистыми шляпками или дождевики, спрятанные под корой. Ее пальцы двигались быстро, а корзина наполнялась — ровно настолько, чтобы оправдать эту прогулку.

Звук шагов Крока нарастал и стихал в неуклюжем ритме за ее спиной, никогда не приближаясь настолько, чтобы сержант мог настигнуть ее, но всегда оставаясь слишком близко, чтобы она могла вздохнуть свободно.

Вскоре Сайри заметила впереди то, что она искала на самом деле. То был остов раскидистого бука, ствол которого был рассечен глубокой расщелиной. Древесина внутри по большей части сгнила и выкрошилась, оставив вместительный кокон из грубой коры. Сайри быстро сунула корзину под куст и юркнула в убежище, выпрямив руки вдоль тела и вжавшись в пропитанную сыростью полость.

В нескольких шагах от нее, скрытый за зарослями ежевики, начинался неглубокий овраг. Это место было опасным. Тропа подходила к пропасти вплотную, и чтобы не ухнуть вниз, нужно было соблюдать осторожность. Сайри помнила, как в юности сама чуть не упала туда, гоняясь за Тарвеном.

Крок торопливо приближался. Потеряв свою жертву из вида, он отчаянно вертел головой по сторонам, глядя куда угодно, только не под ноги.

Сайри замерла.

Послышалось озадаченное ворчание, а затем — характерный звук земли, осыпающейся под тяжелым ботинком. Сразу за этим последовал треск веток, испуганный крик, тяжелый шлепок — и череда сбивчивых проклятий, отдаляющихся по мере падения.

В воздух испуганно взмыл черный дрозд. Затем все снова стихло.

Сайри позволила себе едва заметную улыбку. Не сказав ни слова, она вышла из убежища, подобрала корзину и исчезла, оставив сержанта искать свою шляпу и чувство собственного достоинства где-то на дне.

Дойдя до пересохшего ручья, она наконец нашла пепельник. Он рос за кольцом камней, наполовину скрытый папоротником и охраняемый жгучей крапивой. Сайри опустилась на колени, расчистила рыхлую землю пальцами и улыбнулась. Корней было три — толстых, с красными прожилками, слабо пахнущих дымом. Хороший знак.

Ловко орудуя ножом, она срезала их, бережно завернула в ткань и спрятала под грибами. Дело было сделано. Сайри отряхнула руки, поднялась и осторожно зашагала вдоль ручья до широкой тропы и далее в сторону города.

Крок так и не появился.

К тому времени, когда она вернулась к опушке, солнце уже клонилось к закату, и город погрузился в сонную тишину. Сайри вышла на дорогу с легкой болью в коленях и колючками на подоле. Ее губы на миг изогнулись в торжествующей улыбке. Она получила то, что хотела, а Крок не поймал ее. Это была маленькая, но важная и приятная победа.

У Крока дела обстояли куда хуже.

Через час он выбрел из леса, весь мокрый от пота, усеянный репейником и перепачканный настолько, что даже его лицо утратило привычную красноту. Он пробормотал что-то непечатное, отгоняя комара, а затем затопал обратно в город, хлюпая ботинками — судя по всему, его поход вдоль ручья оказался полным неприятностей.

К тому времени, когда он дошел до площади с фонтаном, уже начало темнеть. Камни мостовой лениво отдавали накопленное за день тепло. Парень из пекарни сметал крошки в канаву, а две прачки ворчливо огрызались друг на друга, развешивая белье.

У столба рядом с доской объявлений, скрестив руки и выглядя совершенно невозмутимым, стоял Кальвик Деннер. Крок сразу заметил обратил на него внимание. Тонкий серый плащ, аккуратные серебряные пуговицы, бледные руки, слишком чистые для настоящей работы — его было невозможно не заметить. Представитель короны, личный помощник инспектора Марчмонт, составитель списков неблагонадежных граждан и внимательный расследователь. Именно такой человек был сейчас нужен Кроку.

Сержант подошел к нему, но не слишком близко, и осторожно тронул за локоть перепачканным пальцем.

— Она ходила в лес, — без предисловий заявил он.

Деннер невольно отстранился от грязнули и в недоумении поднял бровь:

— Кто куда ходил?

Крок наклонился и понизил голос, как будто боялся, что даже у брусчатки были уши.

— Вы знаете, о ком я. Та женщина. Сайри. Швея.

— И?

— Она пряталась от меня. Заманила вглубь, а потом шмыгнула куда-то в кусты, только я ее и видел. Разве достойная женщина, которой нечего скрывать, будет себя так вести? Разумеется, нет. И знаете, что я вам скажу? В лесу она тайно встречалась с магами крови. Зуб даю.

Кальвик Деннер не ответил. Он посмотрел мимо нечистого сержанта на толстого голубя, который пил воду из фонтана, а затем повернулся обратно с сухим, как мел, выражением лица.

— Может, она грибы собирала, — предположил он.

Уши Крока покраснели так, что это было заметно даже сквозь изрядный слой налипшей на них пыли.

— Грибы — это прикрытие. Она в чем-то замешана, я чувствую это. Все происходит не случайно. Пропажи, странные разговоры в переулках, проклятые дети и лес — где-то здесь точно есть связь. Не говорите, что я сумасшедший. Швеи, свечники, травники — знаю я таких тихонь. А еще те, у кого есть погреба. Они тоже опасны.

Деннер молча посмотрел на него, а затем вздохнул с глубоким, бесконечным разочарованием.

— Сержант, вам не надоело гоняться за тенями?

Крок открыл рот, чтобы возразить, но Деннер перебил его:

— Потому что всем нам надоело. Если вы хотите быть полезным, идите помогите викарию перетащить дрова. Или поймайте мальчишек, которые разбили окно портному. На большее, судя по всему, не способны.

С этими словами Кальвик Деннер ушел, оставив сержанта медленно закипать от гнева и унижения. На своем веку Крок видел многое, но не знал, как спорить с человеком, который даже не повысил голос.

Фокус с исчезновением

Ключ с неохотным скрипом повернулся, и тяжелая дверь открылась, выпустив поток затхлого воздуха, пропитанного запахом извести и ржавчины. Аврелий Лорример шагнул через порог и проследовал по узкому коридору за надзирателем, который держал в руке тусклый фонарь, едва освещавший путь.

Старейшине было неприятно находиться здесь. Тюрьма в Эльмарине была построена в первую очередь для содержания магов. Ее толстые стены были зачарованы, а железные решетки были укреплены защитными печатями. Каждый камень сочился магией, призванной подавлять, сдерживать, ограничивать. Аврелий ненавидел это место. И еще больше он ненавидел то, как это характеризовало его город — и мир в целом.

Дойдя до камер с недавними заключенными, старейшина остановился и повернулся к надзирателю.

— Оставьте меня. Ждите у лестницы.

— Господин, но мне приказали…

— Я знаю, что сказала вам госпожа Марчмонт, — голос старейшины отдался угрожающим эхом. — Я прошу вас об услуге, и поверьте, я не останусь в долгу.

Надзиратель послушно кивнул, поставил фонарь на пол и потопал обратно.

Когда дверь с грохотом закрылась, Аврелий повернулся к камерам. В этом крыле их было восемь, и в каждой сидели заключенные — около трех десятков, вперемешку маги и обычные люди. Всем им не повезло попасть под горячую руку Ее Одержимой Светлости. В ближайшей камере лежал измученный старик, свернувшись на койке, как бумажный комок, слишком долго пролежавший под дождем. Напротив него сидела молодая женщина, подтянув колени к груди. В дальнем углу замер парень лет семнадцати. Он смотрел на старейшину с явной, безмолвной мольбой.

Аврелий прижал руку к решетке.

— Мне не следует здесь быть, — тихо проговорил он, словно разговаривая сам с собой. — Но я не могу держаться в стороне. И надеюсь, вы не будете распространяться о моем визите.

Никто не ответил. Под низким потолком повисла такая тишина, что даже дыхание казалось громким.

— Я знаю, что вы не сделали ничего дурного, — продолжил Лорример. — Вы лишь жертвы обстоятельств, которым не повезло оказаться в проклятом городе с фанатичным инспектором. И госпожа инспектор не успокоится, пока кто-нибудь не поплатится за то, что произошло.

Молодая женщина отвернулась. Парень закрыл глаза.

Голос Лорримера стал напряженным.

— Я искренне хочу вам помочь, но для этого вы должны помочь мне. Мне нужна любая информация, которая поможет мне найти того, кто наложил на город проклятие. Если вы что-то знаете, если вы можете дать мне подсказку, вы должны об этом сказать. Чем раньше мы остановим проклятие, тем раньше инспектор оставит нас в покое. И тем раньше я смогу исправить то, что она с вами сделала.

Все они по-прежнему молчали. Слышен был только слабый звук воды, капающей с трубы на потолке и отсчитывающей время. Аврелий посмотрел на них — на тех, кого считали угрозой королевству. Он смотрел на их тонкие запястья, на впалые лица. И видел только беспомощность. Беспомощность и злость.

За сегодняшний день старейшина уже несколько раз произнес эту речь. В поисках сведений он обошел всех заключенных, которые томились в эльмаринской тюрьме, но ничего не узнал. Эта группа была последней.

— Я знаю, — продолжал пытать счастья Лорример, — что маги крови здесь ни при чем. Это безумная фантазия инспектора Марчмонт. На самом деле все гораздо хуже. Мы имеем дело с иссушителем. Если среди вас есть волшебники, — а я уверен, что вы здесь есть, — вы знаете, что это значит. Так помогите мне найти и уничтожить его. Расскажите все, что вам известно.

Узники безмолвствовали. Ни один не повернул головы, ни один не шевельнулся. Но некоторые слушали особенно внимательно, и именно к ним обращался Лорример.

— Я понимаю, что прошу от вас многого. Я понимаю, что вы не хотите выдавать себя, но сейчас не время делить нас на магов и людей. Все мы на одной стороне, и все мы пленники. Пленники древнего ужаса, победить который можно, лишь объединив усилия.

В дальней камере поднялся старик. Два десятка голов тут же повернулись к нему, словно впервые увидели перед собой волшебника — или отчаявшегося смельчака, которому уже нечего было терять.

Обнадеженный, Лорример подошел к нему ближе.

— Вы знаете что-нибудь полезное?

Маг покачал головой.

— Я знаю, что теперь мы все точно покойники. Если в Эльмарине и правда орудует иссушитель, нам всем конец.

— Нет, если мы его уничтожим.

— И как вы это сделаете? Вы ведь сами говорите, что понятия не имеете, что делать.

— Такого я не говорил. Я сказал, что собираю информацию. И надеюсь, вы мне в этом поможете.

— Я могу лишь подтвердить, что иссушители не легенда и не выдумка. И то, что происходит в Эльмарине, очень похоже на то, что я когда-то читал о них. — Маг сделал долгую паузу и закрыл глаза, словно ища нужное воспоминание. — Да, если задуматься, вы, скорее всего, правы. Но как это возможно? Мы привыкли считать, что иссушители исчезли много веков назад. А значит, все, кто знал, как с ними бороться, давно мертвы.

— Я в это не верю, — ответил Лорример, хотя за его внешним спокойствием промелькнула тень отчаяния. — Кто-то должен что-то помнить.

— Я бы не был так уверен, — фыркнул маг. — Вот вы, например, можете назвать имя хоть одного охотника на иссушителей? Или, может, ваши архивариусы сумеют назвать хоть одну фамилию? Впрочем, если вы удосужились поработать с архивами, то знаете, что последний род охотников, который жил в графстве Данстоу, оборвался во время последней войны.

— Оборвался? — Лорример помрачнел, а затем ухватился за последнюю хрупкую нить. — Но вы, получается, знаете, как их звали?

— Знаю, но что толку, если в живых никого не осталось? Мертвецы не расскажут вам своих секретов.

— Фамилия — это уже хоть что-то. Так как их звали?

— То была семья Картон.

— И вы были знакомы с кем-то из них? Можете рассказать о них подробнее?

— Я знаю лишь фамилию. Слышал от деда, когда был ребенком. Больше ничем не могу помочь.

— Вы уже помогли, — сказал Лорример, стараясь вложить в свои слова как можно больше уверенности. — Надежда еще есть. И я продолжу поиски.

Старейшина почтительно кивнул на прощание и вышел за дверь, которая закрылась за ним с холодным стуком.

На улице было душно — воздух был густым, пропитанным запахом копоти и дорожной пыли. Лорример вышел во внутренний двор и расстегнул воротник, скорее от усталости, чем от жары.

Шагая к ведущей на улицу арке, Аврелий заметил, что навстречу ему неслась фигура — худощавая, с немного неровной походкой и замазанными чернилами манжетами.

— Господин! — Линли Коуп заметно запыхался, но его лицо сияло, и не только из-за пота. — Все получилось. Тарвен сделал это. Свиток — Тарвен незаметно подложил его.

Повисла пауза.

Лорример слегка приоткрыл губы в улыбке. Облегчение промелькнуло на его лице, будто с него спала тень.

— Хорошо. Тогда приступим.

Линли озадаченно моргнул.

— К чему приступим?

— Скоро увидите. Следуйте за мной.

Они быстро пересекли двор, для приличия кивнув стражникам, и укрылись в тени ожидавшей снаружи кареты. Линли колебался, прежде чем залезть внутрь, и поднял глаза на старейшину.

— Я бы спросил, куда мы едем, — пробормотал он, — но полагаю, вы предпочтете показать.

— Совершенно верно, — кивнул Лорример. — И мне понадобится ваша помощь.

Поездка была короткой. Возле сквера с фонтанами они свернули с главной дороги и скрылись в тихом переулке, обрамленном подстриженными живыми изгородями и закрытыми ставнями. Карета остановилась перед скромным каменным домом, увитым плющом. Здесь находилась неофициальная резиденция старейшины — точнее, он любил сюда приезжать, когда хотел, чтобы его не донимали.

Внутри пахло кедром и старым пергаментом. Лорример провел Линли по коридору, уставленному книгами, а затем спустился по узкой каменной лестнице к подвалу, где воздух стал прохладным и неподвижным.

— Что это за место? — спросил Линли, глядя на обветшалые стены.

— Бывшее убежище. Осталось еще со времен позапрошлой войны между магами и людьми. Оно старше даже самого дома, который с тех пор сносили и отстраивали заново несколько раз.

Линли огляделся. Перед ним открывалась комната, круглая и совершенно пустая. Она была облицована бледным песчаником, а пол был выложен чем-то вроде брусчатки. Едва заметные следы указывали на то, что еще недавно здесь стояли полки и, возможно, другая мебель, но все это было предусмотрительно вынесено.

Линли занес ногу, чтобы переступить порог, но старейшина мягким жестом удержал его.

— Нам лучше оставаться снаружи. Для безопасности.

— Для… безопасности? Что это значит? Что вы намерены делать?

— Творить магию, мой юный друг, — улыбнулся Лорример. — Пришла пора творить магию.

Старейшина поднял руки и тихим голосом принялся читать заклинание — старый диалект, выдающий древнее, могущественное колдовство.

Воздух искривился.

На полу, чуть правее центра комнаты, с легким хлопком появилась гора свитков и томов. Некоторые на мгновение зависли в воздухе, а затем рухнули вниз беспорядочными стопками. Другие просто рассыпались с глухим стуком, как безжизненные тела.

Линли ахнул.

— Пресвятые стихии! Вы их вернули. Всю секретную секцию.

— Как и было задумано.

Лорример обвел документы довольным взглядом. Его глаза блестели с нескрываемым торжеством.

— Заклинание телепортации? — спросил Линли, широко раскрыв глаза. — Но как?

— Свиток, мой друг, — просто ответил Лорример. — Тарвен подбросил свиток, на который было наложено два заклинания: связующее заклятие и заклятие слежения. Первое связало свиток со всеми ближайшими предметами. Я настроил его так, чтобы оно действовало только на то, что несет на себе чернила, и свиток связал себя только с другими документами, а не с каретой и не с охранниками.

— А заклинание отслеживания, — догадался Линли, — дало вам начальную точку для телепортации?

— Именно. И теперь наши знания вернулись домой. Как и должно быть. Я переместил все, кроме подброшенного свитка. Он нам еще пригодится.

Старейшина коротко прикоснулся пальцами к вискам и болезненно поморщился — заклинание отняло у него больше сил, чем он ожидал.

— Я не буду спрашивать, где вы достали свиток телепортации, — сказал Линли, глядя на внушительную гору бумаг перед собой. — Но я спрошу другое: как скоро, по вашему мнению, конвоиры заметят пропажу?

— Они не заметят. Если вы мне поможете.

Линли, заинтригованный, повернулся к старейшине.

— Что мне делать?

Лорример улыбнулся, прошептал несколько слов, и в его руках возник тонкий свиток, обернутый выцветшей голубой лентой.

— Прочтите это вслух, — сказал он, протягивая пергамент Линли. — Это заклинание временного копирования. Самое стойкое из всех, что я когда-либо встречал. И боюсь, моих сил на него не хватит.

Линли в недоумении округлил глаза.

— Вы хотите... скопировать украденный архив?

— Разумеется. И вернуть копию обратно в карету. Для этого нам снова понадобится подброшенный свиток. Только теперь, во второй части нашего маленького фокуса, он будет задавать не начальную, а конечную точку перемещения.

Линли моргнул, переваривая услышанное.

— Погодите, погодите. Вы сказали, что копирование имеет временное действие. Это значит… что рано или поздно все, что вы вернете, исчезнет?

— Естественно. Но не переживайте: копии исчезнут примерно через пять лет. Удобно, не правда ли? Пройдет достаточно времени, после того как свитки перейдут в собственность короны, и никому не придет в голову подозревать в пропаже нас с вами. Если столичные писцы успеют что-то переписать — так тому и быть. А если нет… Что ж, в огромных королевских архивах постоянно что-то теряется.. Что до настоящих текстов, на первое время они останутся здесь. Когда инспектор уедет, мы вернем их в архив. Все, за исключением моей доли, вашей доли и доли господина Розентона.

Линли испустил короткий вздох, как будто из него выбили воздух.

— Это... это гениально.

— Спасибо, — мягко сказал Лорример, — но время не ждет. Нам нужно закончить, пока никто не заметил подмену.

Линли кивнул и осторожно развернул свиток. Слова, начертанные изящным, старомодным почерком, слабо блестели в свете лампы.

Он прочел заклинание.

На мгновение воздух замерцал, а затем рядом с первоначальной горой документов начала формироваться вторая: сначала один свиток, затем дюжина, а потом сотни, которые появлялись в идеальном отражении оригиналов.

Не успел Линли отдышаться, как Лорример поднял руку, произнес три отрывистых слова — и вторая гора исчезла.

— Ну и ну, — завороженно прошептал Линли. — Впечатляет. Никогда не творил подобных заклинаний.

Затем он повернулся — и замер. Старейшина стоял согнувшись, словно от резкой боли, и опирался рукой на стену. В свете лампы его лицо стало бледным и желтоватым.

Линли бросился к нему.

— Господин? Вы в порядке?

Лорример медленно выдохнул. Его голос был слабым, но ровным.

— Да, я в порядке. Но, к сожалению, я слишком стар для такого. Такая магия… жрет заклинателя изнутри. Надеюсь, мне никогда больше не придется совершать ничего подобного.

— Вам срочно нужно поесть, — сказал Линли, и в его голосе слышалась тревога. — Может, у вас есть маринованный пепельник или что-нибудь в этом роде?

— Конечно, есть. Вам он тоже не помешает, вы славно потрудились.

— Идемте. Нужно подкрепиться, пока вы не свалились на пол.

— Обо мне не переживайте. Я должен сделать еще кое-что.

Отойдя на несколько шагов, Лорример остановился. Легким движением пальцев и слабеющим шепотом он запечатал вход в подвал. Затем, из последних сил, он наложил еще несколько заклинаний, слой за слоем, словно закапывал могилу: чары невидимости, отвращающая завеса, сдерживающее заклятие. В завершение воздух задрожал, и дверь исчезла, словно ее никогда не было.

Едва дыша, Лорример вошел в гостиную и позвонил в колокольчик.

— Пошлите кого-нибудь в погреб, — сказал он дворецкому. — Пусть принесут мои любимые соления. На две персоны. И бутылку приличного вина. У нас с господином Коупом есть повод для празднования.

— От солений не откажусь, — отозвался Линли, — но вина мне нужно. Я обойдусь водой, спасибо.

— Я и забыл, что вы не пьете спиртное, — ухмыльнулся Лорример.

— Не пью. Но компанию составлю с удовольствием.

Через несколько минут в гостиной показался слуга, держа в руках поднос, на котором стояли тарелки с консервированными кореньями, графин с водой и пузатая бутылка, запечатанная темно-красным воском.

Лорример и Линли с наслаждением набросились на еду, а слуга тем временем взялся откупоривать вино. Беззвучно вынув пробку, он протянул бутылку хозяину. Тот с интересом взглянул на незнакомую этикетку, отпечатанную изящным золотистым шрифтом, а затем понюхал горлышко.

— Какой необычный аромат, — одобрительно кивнул он. — Что за сорт и чье оно?

— «Любезная Марбель». Вы заказали три ящика у мастера Хэлевика несколько дней назад, помните?

— Да, что-то такое припоминаю.

— Местный урожай, довольно крепкое. Дайте ему немного подышать.

Слуга налил Лорримеру половину бокала, затем подал Линли воду и с поклоном удалился, оставив господ наедине.

Они ели в тишине, давая пульсу успокоиться. Наконец старейшина поднял глаза и усмехнулся.

— Что ж, друг мой. Выпьем за успех.

Хрусталь зазвенел. Лорример отпил, смакуя насыщенный цветочный букет.

Вино было темным — гранатово-красное, с глубоким сливовым оттенком. Оно было почти черным.

Таким же черным, как эссенция ненасытной тени, которая в нем плескалась.

Как схоронить проблему

Воздух на кухне был теплым, с ароматом гвоздики и розмарина. Осеннее солнце проникало через маленькие окна, оставляя на поцарапанных половицах золотые полосы. Снаружи ветер играл с желтеющими листьями, как беззаботный ребенок, швыряя их в стекло в приступах внезапной игривости.

Найира наклонилась к печи, взялась за глиняный горшок длинным закопченным ухватом, а затем извлекла его и поставила на подставку, чтобы он остыл. Из-под крышки поднимались густые ароматные клубы пара.

Жара обволакивала Найиру, как влажная шерсть, и она провела рукой по лбу, оставив бледный след муки на загорелой коже. Она тянулась за полотенцем, чтобы завернуть хлеб, когда из сада донесся голос матери, резкий и явно встревоженный.

— Чтоб мне провалиться! Только не говорите, что это старейшина Лорример к нам идет.

Найира тут же подошла к окну, вытирая руки о фартук, и на ее лице появилась хмурая гримаса — еще до того, как она увидела то, что увидела Клементина.

Аврелия Лорримера было сложно с кем-то спутать. Высокая статная фигура, идеально уложенные черные волосы и непроницаемое лицо человека, явно рожденного для политики — без сомнения, это был он. А рядом, опустив голову и пытаясь поспеть за широкими шагами, семенила тринадцатилетняя Сайри.

При виде того, как он держал ее за руку, — твердо, как полицейский, сопровождающий мелкого вора, — Найира почувствовала легкий холодок. Чтобы не привлекать внимание соседей, она не стала бежать в сад, кричать или вести себя так, как себя обычно ведут люди, в равной степени рассерженные и напуганные. С бешено колотящимся сердцем она дождалась вежливого стука, впустила всех троих и заперла дверь.

От волнения Найира не могла говорить — слова просто не шли с языка. Вместо нее заговорила мать, жестом приглашая Лорримера в гостиную.

— Что случилось? — тихо спросила Клементина, не сводя со старейшины острого, немигающего взгляда.

Тот наконец отпустил руку Сайри и сухо бросил:

— Ваша дочь чуть не подожгла усадьбу господина Годфри.

Найиру словно молнией прошибло. Она медленно опустилась на стул, чувствуя, как дико стучит кровь в висках, и недоуменно посмотрела на дочь.

Та стояла бледная и пристыженная, приоткрыв рот и как будто готовясь объясниться.

— Я не хотела, — быстро начала Сайри. — Я просто... Я была злая, вот и все. Это вышло случайно.

— Случайно? — едва слышным эхом повторила Найира.

— Мы договорились поиграть, я и другие девочки. Но они не пришли. Никто не пришел, они просто посмеялись надо мной. Я ждала и ждала, как дура. А когда поняла, что они не придут, я... Я так разозлилась. Не знаю, как это произошло, но искры просто... посыпались. Из ниоткуда. А потом стог сена... Он загорелся.

Найира проглотила тяжелый ком, пытаясь подавить нарастающую панику, сжимавшую горло.

— И не поджигала я никакую усадьбу, — поспешила добавить Сайри. — Стог был далеко от дома, и огонь быстро потушили. Не нужно волноваться, мама, все обошлось. И клянусь, это больше не повторится.

Найира закрыла глаза. Умом она понимала, что паникой делу не поможешь, но ничего не могла с собой поделать. Она любила свою дочь так сильно, что это чувство сжигало ее изнутри. И каждый раз, когда происходило что-то подобное, Найире казалось, что весь мир рушится у нее на глазах.

Ее и без того хрупкое сердце билось в бешеном, неровном ритме, заставляя ее то и дело прижимать руку к груди. Она знала, что постоянные переживания и нервы погубят ее, рано или поздно.

Старейшина Лорример замялся, заметив напряженную позу Найиры, бледность ее щек. Выражение его лица немного смягчилось. Он не хотел ранить ее и сгущать краски, но все же должен был сказать горькую правду — горькую и для него самого.

— Формально это был поджог. Именно так об этом будут говорить люди. Молодая полукровка подожгла усадьбу Годфри, подвергнув опасности десятки людей. Такую историю будут рассказывать — особенно те, кому достаточно малейшего повода, чтобы осудить магию.

В комнате повисло свинцовое, тягучее молчание.

Найира беспомощно повернулась к матери, ища в ней опору и поддержку, но та лишь бессильно развела руками. Сайри давно начала показывать магические способности, но в последнее время они стали неуправляемыми и спонтанными. Подростковый возраст — ужасное время.

Старейшина Лорример переводил взгляд с одной женщины на другую.

— Так больше не может продолжаться, — сказал он тихо, но решительно. — Вы не сможете прятать ее способности вечно. Магию нужно использовать, иначе она будет рваться наружу, как сегодня, и принесет много бед. Этот поток невозможно сдержать, его можно лишь направить.

Найира молчала, не зная, что сказать.

Снова магия. Вечно эта треклятая магия. Спасу от нее нет.

—В Эльмарине много добрых душ, — продолжил старейшина, — но даже они не будут вечно закрывать глаза. Однажды Сайри совершит ошибку, когда меня не будет рядом, и тогда последствия будут куда хуже. Если мы хотим этого избежать, ей нужен учитель.

— Учитель? — переспросила Найира. — Но где мне его искать? Вы же знаете, что я не маг.

— Знаю, и я уже все обдумал. Я слышал, Сайри любит шить. Это правда?

Найира, ошеломленная неожиданным поворотом разговора, с недоумением нахмурила брови:

— А это здесь при чем?

Лорример прошептал несколько слов, и в его руках появился потрепанный свиток, перевязанный вощеной бечевкой. Он протянул его Сайри.

— Это заклинание для зачарования иглы. Ты должна разучить его и практиковаться как можно чаще. Если освоить его в совершенстве, игла будет выполнять работу за тебя.

Сайри расширила глаза, оживленно закивала головой и чуть не выпалила восторженное «Ух ты». Из почтения она сдержалась — но глубоко внутри она ликовала.

Первое настоящее заклинание. Ее собственное.

Лорример заметил блеск в ее глазах и улыбнулся — редкая, мягкая улыбка, которая нарушила каменную бесстрастность его лица. Обещания беззаботной жизни действовали на всех одинаково, во все века и в любом возрасте. На первый взгляд магия всегда казалась восхитительно простой. Но правда была куда более прозаичной и суровой: пройдут годы, прежде чем Сайри сможет подчинять нить своей воле с той легкостью, о которой она сейчас мечтала. И все же старейшина верил в нее — возможно, даже больше, чем она сама в себя верила.

— К сожалению, — продолжил он, — я могу предложить лишь несколько уроков. Первый будет прямо сейчас, если вы не возражаете. Далее я смогу принять Сайри у себя, скажем, через месяц. Частые и регулярные встречи вызовут подозрения и привлекут внимание, так что не обессудьте. Большую часть работы Сайри придется выполнять самой. Надеюсь, вас это устроит.

Сайри кивнула, сжимая свиток так, словно он мог исчезнуть.

Лорример повернулся к Найире:

— Мне нужно около часа. Вы позволите?

Та взглянула на мать.

Не говоря ни слова, Клементина взяла шаль и старую потертую сумку. С достоинством человека, привыкшего лавировать в деликатных ситуациях, она направилась к двери.

— Да хранят вас боги, старейшина Лорример, — сказала она, прежде чем выйти.

Найира сделала нерешительный поклон, пробормотала слова благодарности и последовала за матерью. Сейчас ей больше всего хотелось на свежий воздух, и внезапная прогулка была лишь в радость.

Когда они вернулись, старейшина Лорример уже ушел.

Сайри сидела у окна, склонившись над пяльцами и сосредоточенно морща лоб. Игла неуверенно парила над льняной тканью, дрожа, как пугливая птица, которая еще не решила, куда ей лететь.

Сайри прищурилась, пробормотала что-то себе под нос и замерла.

Ничего не произошло.

Вздохнув, она прижала пальцы к вискам и попробовала снова.

Лорример четко объяснил: заклинание было основано на магии воображения. Необходимо было представлять не только конечный результат, но и каждое движение нити, каждый наклон и поворот иглы. Еще он говорил что-то о последовательностях и схемах, о повторяющихся шаблонах и типовых блоках, сравнивал это с программированием ткацких станков. В эту часть лекции Сайри не особо вникала, но уловила общую суть: всем управляла ее мысль.

После первых напряженных попыток ей удалось лишь поднять иглу в воздух, не более того. Тем не менее, Сайри смотрела на нее горящими глазами, как на настоящее чудо.

— Как прошло? — спросила Найира глухим от усталости голосом.

— Замечательно! Господин Лорример — потрясающий учитель. Я еще не во всем разобралась, но буду практиковаться и пробовать.

— Святой он человек, хоть и маг, — заметила Клементина, опускаясь в кресло.

В ее голосе слышалась та осторожная двусмысленность, которой она превосходно владела. Было сложно сказать, что именно она вкладывала в эти слова: искреннее уважение или скрытый сарказм.

— Мне это не нравится, — покачала головой Найира.

Сайри подняла глаза, озадаченная:

— Почему?

— Потому что это магия.

— А что ты предлагаешь? — повернулась к ней Клементина, сложив руки на груди. — Ты же слышала, не колдовать ей нельзя. И как по мне, лучше пусть учит иглу работать, чем поджигает стога.

Упоминание об этом злосчастном происшествии было для Найиры как пощечина. Она с ужасом представила, что было бы, окажись на месте старейшины кто-то другой. Кто-то менее понимающий, менее терпеливый.

— А если это не поможет? — с недовольством выпалила она. — Что, если магия и дальше будет рваться наружу, несмотря на все уроки?

От одной только этой мысли у Найиры снова застучало в висках.

— Не накручивай себя, — сказала Клементина, и в ее голосе слышалась тревога. — Тебе нельзя волноваться, ты же знаешь. Доктор говорил, тебе нужен покой и спокойствие.

— Какое уж тут спокойствие, — невольно съязвила Найира.

— Господин Лорример сказал, — мягко отозвалась Сайри, вставая со стула, — что чем больше я буду уставать от занятий магией, тем реже будут случаться эти случайные всплески. И я обещаю, я буду очень стараться.

Найира лишь криво улыбнулась от этой неуклюжей, но совершенно искренней попытки приободрить ее.

— Будешь стараться, значит, — вымученно выдавила она. — А если кто зайдет и увидит, как ты колдуешь над иглой?

— Никто не узнает, я тебе клянусь.

— Что ж, посмотрим. Вариантов у нас все равно немного. Надеюсь, Лорример знает, что делает.

— Все будет хорошо, мама, не волнуйся.

Долгое время Найира ничего не говорила, а затем медленно подняла взгляд на Сайри.

— Раз уж ты решила заниматься магией, мне нужно тебе кое-что сказать. У озера есть дерево, на котором влюбленные вырезают свои имена…

Клементина резко повернула голову и посмотрела осуждающим взглядом:

— Что ты делаешь? Разве еще не рано об этом говорить?

Сайри смотрела на них обеих в недоумении.

— Говорить о чем? Что происходит?

Найира нервным жестом осадила мать и продолжила:

— Так вот: у озера растет ива, на которой влюбленные вырезают свои имена. Встань к ней спиной, лицом на восток. Сделай три шага и копай.

— Копать? — растерянно уточнила Сайри. — Что значит копать?

— Там спрятана шкатулка, — сказала Найира. — В ней хранятся заклинания, которые оставил твой отец. Их немного, и я не знаю, для чего они нужны, но они твои по праву.

Сайри тут же вспыхнула:

— И ты только сейчас мне об этом говоришь?

— От заклинаний нет никакого толка, если нет того, кто мог бы объяснить, что делать. Но теперь у тебя есть учитель. Может, старейшина научит тебя ими пользоваться.

Сайри едва не задохнулась и не знала, как реагировать. В ее глазах бушевала буря чувств — шок, вспышка гнева, радость. Оказывается, в ее семье все это время были магические предметы, которые могли быть полезными. И ей наконец открыли правду, как долгожданный подарок.

— Спасибо, мама, — наконец проговорила она с благодарностью. — Спасибо, что рассказала мне.

— Это еще не все. Внутри лежит амулет.

Голос Найиры дрогнул, и она сделала паузу, чтобы не расплакаться. Говорить об Элиане всегда было тяжело — все равно что касаться незаживающей раны.

— Твой отец говорил, что это нечто очень могущественное и важное. Он никогда рассказывал, для чего нужна эту штуковина. Просто не успел. Но я верю... Я верю, что она стоила ему жизни.

В комнате повисла напряженная тишина.

— Если тебе дорого мое спокойствие, никому его не показывай. Никому не говори, что он у тебя есть. А еще лучше — не трогай его и оставь в земле. Пока не узнаешь, что это за амулет и зачем он нужен.

Сайри торжественно кивнула.

— Хорошо, мама.

На следующий день, после очередной тщетной попытки зачаровать иглу, Сайри наконец уступила желанию, которое с утра не давало ей покоя. Она должна была пойти к озеру. Она должна была увидеть то, что схоронила ее мать. То, что оставил ее отец.

Сайри никогда не знала Элиана. Его имя было воспоминанием, которого у нее никогда не было. Историей, которую ей рассказывали в виде хаотичных отрывков — красочных и пустых. Но теперь, когда личные вещи отца были так близко, она впервые почувствовала, что может стать чуть ближе к нему.

Найти нужное дерево было легко. Все в округе знали огромную иву, которая росла на крутом берегу над озером. Ее ветви свисали едва ли не до самой воды, а на стволе были запечатлены инициалы, сердца и корявые признания в любви, вырезанные перочинными ножами.

Сайри прижалась спиной к морщинистой коре, повернулась лицом на восток и сделала три широких шага — таких, какие, по ее представлению, сделала бы взрослая женщина. Из сумки она извлекла маленькую лопатку, которой Клементина пользовалась в саду, и опустилась на колени.

Работа шла медленно. После недавнего дождя почва была тяжелой и крупными комьями прилипала к лезвию. За несколько часов Сайри выкопала внушительную яму, которая постепенно углублялась и расширялась. Руки болели, ноги промокли и начали побаливать, но ничего похожего на шкатулку не было — только земля, корни и холодные порывы ветра.

Сайри не сдавалась. Она не могла сдаться. На улице было еще светло, и она дала себе обещание, что не вернется домой с пустыми руками.

Она была настолько сосредоточена, что не услышала шагов — легких, осторожных, приглушенных опавшей листвой.

— Что это ты тут делаешь? — раздался сзади звонкий удивленный голос.

От неожиданности Сайри выронила лопату.

Перед ней стоял мальчик лет пятнадцати. Сайри никогда раньше не видела его, в этом она была точно уверена. Такого она бы ни за что не забыла.

Мальчик был худощавым и черноволосым, в простых штанах и грубой рубахе. Его внешность была вполне заурядной: карие глаза, густые брови, острые скулы, тонкие руки с длинными пальцами. И все же было в нем то, что сразу привлекало внимание.

Его окружала безошибочно узнаваемая золотистая аура. Такая же, которую видела Сайри, когда смотрела на себя в зеркало.

— Ты маг, — изумленно выпалила она.

— Ты тоже, — фыркнул он. — Так что ты тут делаешь?

— Я… — она запнулась, выдумывая правдоподобное объяснение. — Я здесь кое-что спрятала. И теперь хочу забрать. Это мой тайник.

Ложь показалась ей глупой, едва она сорвалась с губ, и краска, залившая щеки, только еще больше разозлила Сайри.

— А тебе чего надо? Чего ты подкрадываешься?

— Ничего я не подкрадываюсь, — ответил мальчик, нахмурившись. — Просто гуляю. Изучаю окрестности. Мы с матерью недавно переехали в дом на окраине, и я решил осмотреться.

— Ну, ты осмотрелся? Тогда двигай дальше, нечего тут стоять.

Он наклонил голову и заглянул в яму.

— Может, тебе помочь?

— Не нужна мне твоя помощь! Я же сказала, это тайник. А значит, никто другой не должен его видеть. Разве это не ясно?

Он пожал плечами, все еще наблюдая за ней с легким интересом.

— Все мне ясно. И не нужен мне твой драгоценный тайник. Я просто хотел помочь найти его, вот и все. Ты тут нехилую яму вырыла, а все без толку, как я погляжу.

— Не твое дело, — огрызнулась Сайри.

— Ладно, как хочешь.

Сунув руки в карманы, он неторопливо зашагал прочь.

— Погоди! — крикнула ему Сайри.

Он с усмешкой обернулся.

— Передумала? Все-таки нужна помощь?

— Да, — неохотно призналась она, откидывая грязной рукой прядь волос со щеки. — Не понимаю, что я сделала не так. Я точно отмерила шаги, но этой треклятой шкатулки нигде нет.

— Так это шкатулка, да? — Мальчик сощурил глаза и задумался. — Тогда, кажется, я знаю, что делать.

Он поднял руки и пробормотал что-то под нос.

Из глубины ямы, прямо под ботинком Сайри, сквозь землю начало пробиваться мягкое голубое свечение.

— Вот твоя шкатулка. Ты была близко. Не против, если я закончу?

Не дав ей ответить, он присел на корточки, взял лопату и начал выкапывать оставшуюся землю.

Сайри отступила и завороженно наблюдала за ним. Он был всего лишь мальчик, а уже владел магией, как родным языком. Вот бы и ей так уметь.

Вскоре он выпрямился и протянул ей небольшую шкатулку, покрытую ржавчиной и землей.

— Держи.

— Спасибо, — сказала Сайри, прижимая ее к груди. — А ты можешь сделать так, чтобы она перестала светиться? Как-то это слишком бросается в глаза.

Он почесал затылок.

— Этого я не умею. Но это простое заклинание обнаружения — свет быстро исчезнет. Нужно просто подождать немного.

— Ладно. Все равно спасибо. За все.

— Не за что. Приятно было пережить небольшое приключение.

Сайри смущенно подняла глаза.

— Как тебя зовут?

— Тарвен.

— Я Сайри. Будем дружить?

— С удовольствием, — не раздумывая, ответил он. — Я всегда хотел познакомиться с другим магом. Моего возраста, я имею в виду. Мать не в счет.

— Ну, теперь познакомился.

— Хочешь, помогу отнести ее домой?

— А это не будет слишком нагло с моей стороны?

Он пожал плечами.

— А для чего еще нужны друзья?

Сайри тихо рассмеялась. Тарвен поднял лопату и принялся засыпать яму быстрыми, уверенными движениями.

Глядя на него, она почувствовала, как в груди разливается тепло — то было чувство благодарности и что-то более нежное, еще не названное.

В тот день она встретила своего второго, настоящего учителя — и свою любовь.

Круги на воде

Вопрос о том, почему одни графства процветают, а другие приходят в упадок, неизбежно заставляет задуматься о роли случая в истории. Разумеется, в основе успеха всегда лежат объективные причины — климат, население, природные ресурсы, географическое расположение. Но если бы все сводилось только к ним, прошлое развивалось бы линейно, с размеренной точностью часового механизма и скорее в силу инерции. А как известно всем здравомыслящим людям, история не столь послушна. Она спотыкается, пробуксовывает и меняет направление под влиянием событий, которые на первый взгляд кажутся незначительными.

Кто-то из современников называет их черными лебедями. Другие видят в этом проявление эффекта бабочки. Древние философы говорили о кругах на воде или о семенах, разносимых слепым ветром. Концепции и метафоры могут быть разными, но принцип один: одно событие — крошечное, незначительное — может изменить русло реки времени, заставить ее выйти из берегов или даже повернуть вспять.

Взять, к примеру, злополучное графство Данстоу. Пятьсот лет назад здесь был цветущий сад: земля бесконечных виноградников и тучных полей, край могущественных магов, лишь формально подчиненный короне. Идеальный плавильный котел, куда стекались все, кто хотел вольной жизни — ремесленники, ученые, странники и мечтатели со всех уголков королевства. В рудниках и каменоломнях кипела работа, поселения росли как грибы, а сокровищницы местных лордов были переполнены серебром и солью.

Но достаточно было открыть один портал и впустить инородное зло, как все пошло под откос. По графству прокатилась волна эпидемий. Одна за другой они выкашивали людей, как ветер срывает сухие листья, и всего за сто лет цветущий сад Данстоу превратился в угрюмое, топкое болото.

А хуже всего было то, что падать в эту бездну, как оказалось, можно было бесконечно. В конце концов иссушителей удалось уничтожить, и с тех пор прошло уже более трех веков, но местные земли так никогда и не оправились от потрясений — впрочем, не без участия столицы, которая была только рада приструнить слишком вольное графство, превратив его в глухое и безнадежно дотационное захолустье.

Не способствовали успеху и участившиеся войны: между магами и людьми, между Данстоу и столицей. Последнее восстание, подавленное с показательной жестокостью, лишь углубило финансовую и демографическую яму. За два десятка лет некоторые раны успели затянуться и жизнь, казалось, вошла в некое устоявшееся русло, как появилась новая напасть: иссушители вернулись в Эльмарин. Именно так, во множественном числе: иссушители. Поскольку Тарвен готов был биться об заклад, что теперь их было двое.

Из документов в архиве он уже узнал, что они способны делиться надвое, если поглотят достаточно жизненной силы. И тот факт, что в Эльмарине появилась вторая вспышка, — на этот раз в самом центре, в богатых кварталах, — лишь подтверждал эту теорию.

Тарвен чувствовал, как по городу и во все стороны от него ползут невидимые безжалостные щупальца. Каждое их прикосновение распространяло порчу, а каждый новый зараженный питал ненасытных чудовищ. Если не остановить это зло, несчастья будут лишь множиться. Два иссушителя рано или поздно превратятся в четыре, потом их станет шестнадцать и так далее в геометрической прогрессии.

Остановить порочный круг безмолвия и смерти было не так-то просто. Дело было не только в том, что инспектор Марчмонт, почуяв беду на пороге выделенного ей дома, совершенно слетела с катушек. Одни говорили, что Ее Одержимая Светлость, парализованная страхом и бессилием, почти не выходит на улицу. Другие наоборот утверждали, что она рыщет по городу огненной фурией, пытая и допрашивая всех и каждого. Что из этого было правдой, Тарвен не знал. Он знал одно: если архивариусы не найдут разгадку, если не узнают, как уничтожить иссушителей, всем будет уже плевать, что делает и чего не делает госпожа Марчмонт.

Благодаря усилиям Лорримера она не совалась в архив, и уже одно только это было немалым подспорьем. Впрочем, из всех заслуг старейшины эта была не самой главной. Куда важнее было то, что он помог наконец расшифровать фамилию таинственного Алана К. По его словам, речь шла о древней семье Картон, последние представители которой либо погибли, либо пропали без вести.

Разумеется, Тарвен как ответственный исследователь первым делом бросился проверять полученную информацию. Поначалу удалось установить только то, что такая семья действительно существовала и что охота на иссушителей была для нее едва ли не основным источником дохода.

Об этом свидетельствовал на удивление хорошо сохранившийся свиток с традиционно цветастым названием — «Книга безвозвратной смерти». На деле это был всего лишь сухой перечень, куда вносили сведения о сосудах, уничтоженных семьей Картон в течение более чем ста лет. Записи были изложены в простой таблице: даты, количество полученных сосудов и выплаченные суммы. Именно эта последняя колонка привлекла внимание Тарвена. Числа были внушительными — и вряд ли их бы стали платить всего лишь за хранение плененных иссушителей. Да и само понятие «безвозвратной смерти» предполагало нечто совершенно иное: не содержание, а окончательное, абсолютное уничтожение.

Судя по всему, речь шла о том, что потомки Алана Картона нашли способ уничтожать потусторонних тварей раз и навсегда — да еще и брали за это весьма нескромную оплату. Но как? Как им удалось решить проблему?

Пытаясь ответить на этот вопрос, Тарвен стал искать любую информацию об этой загадочной семье. За несколько дней писцы обнаружили множество упоминаний в летописях и местных хрониках, но почти все они относились к далекому прошлому, когда семья, по всей видимости, была могущественной и процветающей. Чем ближе записи подходили к нашему времени, тем более скудными и зловещими становились следы. Все они так или иначе были связаны с жестокими конфликтами между магами и людьми. Насколько можно было судить, семья Картон была из тех магов, кто не хотел мириться с ролью рабов на поводке, и представители их рода выступали в восстаниях не только участниками, но и непосредственными зачинщиками.

В этом была не только трагедия, — медленное, неизбежное падение древнего рода, — но и горькая ирония. Камень, однажды брошенный Аланом Картоном, образовал не просто круги на воде — он поднял волны, которые пронеслись по графству разрушительным цунами и смели добрую половину местного населения, включая, в конечном счете, и его собственных потомков.

Одним из последних известных упоминаний об этой семье была короткая газетная заметка, опубликованная около двадцати пяти лет назад, во время последней войны. В ней сообщалось, что некий Корнелиус Картон публично отрекся от своего сына, Элиана Картона, осудив его как предателя и обвинив в сотрудничестве с врагом.

Последним официальным документом был смертный приговор, вынесенный главе семьи и его жене за мятеж против короны. О судьбе остальных членов семьи можно было судить только по упоминаниям в прессе. Элиан Картон исчез без следа и был объявлен мертвым, хотя его тело так и не было обнаружено. Родовое поместье, расположенное в северной части графства, было разрушено в ходе войны. Брат Корнелиуса, Киран Картон, был объявлен в розыск, но так и не был найден. Был ли он жив, оставалось загадкой.

Из этого можно было сделать крайне неутешительный вывод: найти кого-то из живых членов этой семьи в надежде на то, что он поведает секрет уничтожения иссушителей, не представлялось возможным. Оставалось лишь пытать удачу, обращаясь за знаниями к мертвым.

И в конце концов удача улыбнулась Тарвену.

С самого утра он перебирал содержимое углового шкафа, пытаясь выудить хоть что-то полезное, когда к его столу подошел Марвин, один из писцов, и протянул несколько свитков.

— Взгляни, — сказал он. — Это очень интересно.

Тарвен отложил все остальное и взялся за предложенные тексты. Первым был фрагмент личного дневника некоего Кристиана Картона, и одно лишь начало уже было интригующим:

Стелла и Ирвин погибли. Мне пришлось бросить их тела в том ужасном месте. Я сам уцелел лишь чудом, но эта вылазка должна стать последней. Ноги моей больше не будет в том проклятом мире.

Тарвен обмер. Неужели речь шла о том, о чем он думал? Неужели кто-то решился открыть еще один портал в мир иссушителей? Но зачем, во имя всего святого?

К счастью, ответ не заставил себя ждать. Пробежав глазами несколько ничего не значащих абзацев, Тарвен увидел это:

Наша цель была проста. Все уже знают, что иссушителей можно лишь пленить, но не уничтожить. Пока что мы научились лишь видеть их, да и то лишь благодаря вылазке, которую тридцать лет назад совершил мой отец. Как и я, он был уверен, что ключ к уничтожению этих тварей находится в их мире, а не в нашем.

Это совершенно логично. Здесь они гораздо сильнее. Здесь они неуловимы и невидимы, тогда как в том мире я видел их собственными глазами. Там они имеют плоть и облик, и там их можно убить. Так я и спасся. Стелле и Ирвину повезло куда меньше, но клянусь, я отомщу за их смерть.

Отец тоже едва не погиб во время своей вылазки. Он не успел ничего узнать, их было слишком много. Он успел забрать лишь несколько чужеродных камней для исследования.

Один из них оказался полезным. Отец измельчил его в песок и использовал как добавку при варке стекла. И свойства камня, не до конца понятные, позволили нам наконец видеть иссушителей в нашем мире. Все же мой отец был гением.

Он не пытался открыть портал снова. Он знал, сколько вреда принесло первое вторжение. Он был доволен тем, чего достиг. С помощью линз, которые он сконструировал, мы поймали десятки иссушителей, но стекло не удержит их навечно.

Но я... я уже не мог жить в полумраке, подозревая, что ключ к победе лежит по ту сторону. Если материалы из их мира позволяют обнаружить тварей в нашем, наверняка там есть и то, что может их уничтожить. И я это нашел.

Нижняя часть свитка была повреждена, и Тарвену оставалось лишь надеяться, что в этих абзацах не было ничего по-настоящему важного. Сверившись по номерам документов, он быстро нашел продолжение:

Когда чудовище набросилось на Ирвина, мне пришлось спасаться.

Я укрылся в кристаллической пещере и уже готовился открыть портал обратно, когда заметил нечто странное: по непонятной мне причине чудовища не подходили к входу. Как будто что-то удерживало их.

Я понял: это и есть то, что я ищу. Найти то, что их отпугивало, могло быть непросто, но мне повезло. Я предположил, что все дело в одном из камней, разбросанных по пещере, и оказался прав.

Я перепробовал несколько вариантов и чуть не погиб, но в конце концов нашел тот самый. Им оказался невзрачный кристалл, на вид что-то среднее между ониксом и агатом.

Я собрал несколько самых острых, похожих на кинжалы, и вышел наружу. Сначала существа разбежались в страхе, почувствовав силу камня. Но потом, видимо, они решили, что я слишком легкая мишень, и начали окружать меня.

Я вертелся, как загнанная в угол змея, тыча камнем во все стороны. Но пока одни делали шаг назад, когда я поворачивался к ним лицом, остальные так и норовили подкрасться со спины.

В конце концов я просто швырнул камень в одного из них — и стоило ему коснуться твари, как та просто испарилась. Исчезла, как будто ее и не было.

Воспользовавшись секундным замешательством, я бросился бежать. Я вернулся в пещеру, собрал столько кристаллов, сколько смог унести, открыл портал и вернулся домой.

Однако вскоре оказалось, что в нашем мире эти камни, в отличие от чудовищ, имеют куда меньшую силу, чем в том мире. Здесь этот камень способен лишь мучить иссушителей, причиняя им боль, но сам по себе неспособен их уничтожить. Я опробовал его на нескольких сосудах из наших обширных хранилищ — чудовища лишь съеживались от страха, но не погибали.

Спасительную мысль предложил мой добрый друг Гервик. Он предложил усилить камень магией. Точнее, использовать камень как линзу, направляя сквозь него все известные нам разрушительные заклинания.

Уже первые эксперименты показали, что это работает. Иссушители устойчивы к обычной магии, поскольку не имеют плоти. Но с применением камня даже самые простые заклинания вроде сожжения стали причинять тварям заметные, неоспоримые страдания. Но этого было мало.

Мы потратили немало времени, гадая, как уничтожить то, что не имеет ни плоти, ни формы. Как уничтожить то, что по сути было в нашем мире лишь мыслью, образом?

Ответ пришел оттуда, откуда мы не ждали. Все же Гервик гений. Он предложил попробовать заклинание забвения. Как я не догадался раньше? Это же так очевидно! Как еще можно уничтожить мысль, если только не забыть ее?

И это сработало. Все иссушители, к которым мы применили это заклинание, развоплотились. И когда я говорю об этом, я не преувеличиваю.

Я не могу точно сказать, как именно заклинание действует на иссушителей. Точно не так, как на людей, но как именно, я не знаю. Это и не важно. Важно то, что коллекция сосудов в наших подвалах очень скоро опустеет.

Дочитав до конца, Тарвен задумался.

Так вот как это было. Теперь он знал, как в былые времена боролись с иссушителями. Приблизился ли он к победе над ними? Ни на шаг. Начать хотя бы с простого вопроса: какое из множества заклинаний забвения использовал Кристиан Картон? Вопрос был сугубо теоретическим, поскольку в семейной коллекции Розентонов не было ни одного подобного свитка. А даже если у кого-то из местных магов он и был, где взять нужный камень?

Он со вздохом отложил свиток в сторону и взял следующий из тех, что принес Марвин. Развернув его, Тарвен обмер.

На пергаменте был нарисован серый двенадцатигранный кристалл в металлической оправе. Пояснения внизу указывали на то, что приведенная на рисунке форма эффективнее всего усиливает заклинание забвения, делая его смертоносным для иссушителей.

Но поразило Тарвена не это. А то, что он уже не раз видел этот самый кристалл собственными глазами. У них дома, в шкатулке, где Сайри хранила вещи отца.

На миг у Тарвена сперло дыхание.

Фрагменты неумолимо складывались в общую картину, но она никак не укладывалась в голове. Неужели Элиан Эстари на самом деле был пропавшим без вести Элианом Картоном? И неужели Сайри действительно была его дочерью?

Поверить в это было сложно. Во-первых, Элиан Эстари был не просто частным учителем. Из рассказов Сайри Тарвен знал, что ее отец сотрудничал с инспекторами и во время восстания занял сторону людей. Неужели тот же Август Марчмонт не знал, кто на него работает? Или взять, к примеру, старейшину Лорримера, который заведовал городом последние двадцать пять лет и был лично знаком с Элианом Эстари. Выходит, старейшина тоже понятия не имел, с кем общается на самом деле?

С другой стороны, по зрелом размышлении это выглядело вполне вероятным. Выходец из далекого севера, имея вымышленную фамилию, поддельные документы и скрытую от глаз ауру, мог выдать себя за кого угодно. В незнакомом городе — а Тарвен был уверен, что Элиан выбрал Эльмарин только потому, что здесь у него не было знакомых — разоблачить его мог только тот, кому Элиан доверился сам. Таких людей было трое — Найира, Клементина и Август Марчмонт. Все они унесли его тайну в могилу — да и знали они только то, что Элиан был магом. Уж что-что, а прятаться он умел. В конце концов, даже его тело так и не смогли найти.

Если же допустить, что он действительно был потомком Алана Картона, это объясняло все. Например, загадочную смерть самого Элиана, главным преступлением которого было не сотрудничество с Марчмонтом, а кража уникальной семейной реликвии. Это объясняло и странные сны, которые преследовали Сайри. Тарвен был почти уверен, что они начались сразу после того, как иссушитель вырвался на волю. И видела она их лишь потому, что семья Картон, судя по всему, была связана со своим родовым бременем куда теснее, чем можно было предположить. По этой же причине кошмары являлись и Ильнаре — она ведь тоже была частью рода Картонов.

Тяжело выдохнув, Тарвен взглянул на часы на стене.

До конца рабочего дня оставалось еще четыре часа, а ему уже не терпелось вернуться домой и рассказать Сайри о том, что он обнаружил.

Впрочем, может, и хорошо было, что он не мог огорошить ее новостями прямо сейчас. У Сайри оставалось еще четыре часа покоя. Всего четыре часа, прежде чем ее жизнь и понимание себя самой изменится раз и навсегда.

Никто не свят

Теодосия Марчмонт в сопровождении двух своих помощников, Кальвика Деннера и Винсента Броула, шла по темному тюремному коридору. Ее трость ударяла о пол при каждом шаге, размашистом и гулком, отдаваясь эхом, как звук зловещего колокола. Уже много дней на лице инспектора, бледном и напряженном, не было ни вежливой маски, ни сдержанной любезности.

Она чувствовала себя словно в мышеловке, которая беззвучно захлопнулась задолго до того, как Теодосия успела это осознать. Ждать помощи было глупо — королевский совет предательски безмолвствовал. Действенный выход был только один — признать поражение, написать сухой отчет и вернуться в столицу, оставив судьбу Эльмарина на волю богов.

Но Теодосия просто не могла так поступить. Дело было не в гордости. Речь шла не столько о престиже, сколько о выживании. Вернуться ни с чем, не только не решив проблему, но даже не установив достоверно ее причину, было все равно что расписаться в собственной профессиональной несостоятельности.

Только ленивый не припомнил бы ей деяния отца. Будучи отправлен в это гиблое болото с инспекцией, Август Марчмонт не просто обнаружил назревающий мятеж, а расправился с ним, не гнушаясь никакими средствами — как и подобает праведному инспектору БРОДа. И теперь этот подвиг мрачной тенью навис над его дочерью. Если она сядет в лужу там, где он в свое время преуспел, над ней будут просто смеяться. О повышении можно было забыть и сразу писать прошение об отставке.

Поэтому она действовала. По ее указанию полиция реагировала на любые сообщения о подозрительных личностях и событиях. Людей арестовывали десятками — и впоследствии отпускали восвояси, здорово потрепав нервы в попытках выяснить хоть что-то о магах крови, которые, по глубокому убеждению госпожи Марчмонт, были всему виной.

Такая одержимость магами крови стала вызывать вопросы даже у Деннера и Броула. Ее помощники высказывали свои возражения крайне тактично, но Теодосия чувствовала, что за их вежливостью скрывается некая неуверенность. Стоит признаться, в моменты душевной слабости она и сама сомневалась в том, что ее версия событий была верной. Но какая тогда была правильной и кто вообще знал, что творилось в городе на самом деле? За последнее время инспектор выслушала столько сумасшедших догадок и бредовых теорий, что перестала кому-либо верить и опиралась только на свои знания. А весь ее опыт, вся история последних веков неопровержимо свидетельствовали об одном: если в деле была замешана магия, причиной бед всегда был волшебник. Поэтому она и искала их — темных магов, которые наслали на Эльмарин проклятие. Не зная, что делать, Теодосия делала ровно то, что умела лучше всего: охотилась на своих собратьев. И даже если порой ей казалось, что этот путь вел в тупик, она предпочитала двигаться дальше — отступать ей все равно было некуда.

Она подошла к решетке в дальнем конце коридора. В камере было темно, в воздухе пахло железом и плесенью. Единственная лампа тихо качалась на цепи, бросая беспокойные тени на каменные стены. Прикованный к полу мужчина — грязный, исхудалый — смотрел на мерцающий свет, как будто он мог принести ему спасение.

Увы, это было не так.

— У тебя было время подумать, — ледяным голосом обратилась к нему инспектор. — И?

Мужчина поднял глаза — красные, с темными кругами от недосыпа. Он еще не успел и рта раскрыть, а уже раздражал ее.

— Я же сказал, — прохрипел он. — Я ничего не знаю. Я не...

Рука Теодосии резко взметнулась в воздух.

— С меня довольно.

Она повернулась к Деннеру и Броулу:

— Вы знаете, что делать.

Наступила пауза — всего на мгновение, достаточное, чтобы мужчина вздрогнул, — прежде чем Броул шагнул вперед и потянулся к железному пруту, лежавшему на углях неподалеку. Прут тихо зашипел, готовый причинять мучения.

— Раздеть его, — приказала Теодосия Деннеру.

Грубые руки подняли пленника на ноги и сорвали с него одежду, предоставив его тело холоду и пламени.

В следующий миг должен был раздаться крик, — истошный, пронзительный, — но Броул не сдвинулся с места, застыв от изумления.

Прежде чем испачканная рубаха успела коснуться пола, в темном воздухе разлилось мерцание — слабое, но безошибочно узнаваемое. Вокруг узника возник ореол, словно лунный свет заплясал над его кожей.

Теодосия и ее помощники переглянулись, словно пытаясь убедиться, что видят одно и то же.

Инспектор властно подняла руку, приказывая Броулу повременить с пытками. Затем она наклонила голову, как хищная птица и подошла ближе.

— Так-так, — пробормотала она, прищурив глаза. — Очень интересно. Оказывается, у нас тут маг. Но я не видела твою ауру, потому что ты скрывал ее. И как же тебе это удалось? Амулет? Заклинание? Камень?

Теодосия грозно стукнула тростью по полу, ясно давая понять, что шутить она не намерена.

Мужчина дважды открыл и закрыл рот, прежде чем ответить:

— Это... это рубашка, — пролепетал он. — Она скрывала ауру. На нее наложено заклинание.

— Рубашка? Любопытно. И кто же зачаровал ее?

Пленник замялся. Всего на секунду, но и она показалась слишком долгой.

Марчмонт улыбнулась — медленно, с ощутимым предвкушением чужой боли. Ее ноздри хищно раздувались. Все, что ей было нужно — это нить, за которую можно было ухватиться. И она нашла ее.

— Говори! Или я прикажу помощникам закончить то, что они начали.

— Сайри Розентон! Рубашку зачаровала она.

Улыбка инспектора не дрогнула, но ее зрачки превратились в две мрачные бусины.

— Розентон, — мягко произнесла она. — Милая швея с большими невинными глазами.

Лицо Теодосии было спокойным, но внутри нее разливалось непреодолимое желание кого-то ударить.

Она повернулась и обвела взглядом камеры.

— Раздеть остальных, — приказала она. — Всех. Сейчас же. Посмотрим, сколько милых маленьких лжецов разгуливает в зачарованных одеждах.

— Но… — попытался возразить Деннер.

— Неужели это прозвучало как просьба?

В тюремном блоке поднялась суматоха: заключенные кричали, подручные выполняли приказ. Марчмонт неподвижно стояла в полутемном коридоре, с циничной улыбкой наблюдая за хаосом, но даже злорадство не могло утолить ее злость.

— Я знала, что этим городом что-то не так, — сказала она, обращаясь не столько к разоблаченному узнику, сколько к самой себе. — Интересно, сколько здесь магов, притворяющихся мирными жителями? И я должна поверить, что среди вас нет ни одного мага крови? После всего этого маскарада? Вы, должно быть, меня за дуру держите.

Она повернулась и, глядя на его мерцающую ауру узника, повысила голос:

— Волшебникам незачем скрывать свою магию, если только они не задумали какую-то мерзость. Например, вытягивать чужую силу, чтобы множить собственную, а затем поднять новое восстание.

Мужчина, все еще скованный цепями, обнаженный и беззащитный, посмотрел на нее широко раскрытыми глазами. Его губы дрожали.

— Вы сошли с ума.

— О, нет, — злобно ухмыльнулась она в ответ. — Безумием было верить хоть одному слову изгоев вроде тебя. Но теперь никто не будет водить меня за нос.

Инспектор допрашивала заключенных в течение нескольких часов, проливая кровь и извлекая крики, но так и не получила желаемых ответов. Наконец, ближе к вечеру, усталая и разочарованная, она подозвала помощников.

— Продолжай без меня, — мрачно бросила Теодосия. — Если кто-то скажет что-нибудь полезное, сразу докладывай мне. Если нет…

Она повернула голову к раскаленным железным прутьям в жаровне.

— Да, Ваша Светлость, — кивнул Броул.

Ее взгляд скользнул по камерам, заполненным дрожащими телами — мужчинами и женщинами, обнаженными, пристыженными, напуганными. Некоторые из них излучали мягкое сияние скрытой силы, расцветшей теперь, когда покровы были сорваны.

— Верните одежду всем, у кого нет ауры, — продолжила Теодосия. — Отправьте их домой. Они теперь не представляют интереса. Маги, разумеется, останутся здесь. С ними мы еще не закончили.

— Но ведь мы не нашли следов кровавой ауры, — осторожно заметил Деннер. — Ни у кого из тех, кого мы здесь проверили.

— Это говорит лишь о том, что никто из них не контактировал с магами крови напрямую, — тут же вспыхнула Марчмонт. — Но это не значит, что они не получали указаний, не выполняли поручений. Неужели мне нужно учить тебя делать свою работу?

Не дожидаясь ответа, она зашагала по коридору обратно к массивной двери.

Снаружи медленно угасало солнце. У входа ждала карета. Инспектор устроилась на сиденье и велела ехать к полицейскому участку. Кучер равнодушно кивнул, натянул поводья, и лошади лениво затрусили по мостовой.

— Ходу, ходу! — рявкнула Марчмонт, яростно стуча тростью по перегородке.

Почему, ну почему все только то и делали, что валяли дурака? Есть в этом треклятом городе хоть кто-то, кто способен выполнять свою работу без нареканий?

Прибыв на место, инспектор не теряла времени. Яростно стуча каблуками, она проследовала к кабинету начальника Хардина и резко распахнула дверь.

— В городе действует скрытая, скоординированная сеть магов, — без приветствия и предисловий заявила она. — Они скрывают свои ауры и свободно гуляют прямо у вас под носом. И вы, конечно же, ничего не знали об этом?

Эван Хардин заметно дрогнул, а затем невольно насупился.

— Впервые о таком слышу. Но раз вы говорите, мы примем необходимые меры.

— Еще как примете, — холодно ответила Марчмонт. — Велите своим людям искать тех, кто носит одежду с вышивкой. До выяснения обстоятельств одежду надлежит изъять как потенциальные магические артефакты. Носителей заключить в тюрьму, где ими займутся мои помощники.

Она сделала шаг вперед.

— И приведите мне зачинщицу, Сайри Розентон. Ее я буду допрашивать лично.

Хардин кивнул. Он был разумным человеком и знал, что споры с всегда начальством заканчивались плохо. Особенно, если кто-то успел здорово разозлить начальственную персону.

— Если нужно, объявите ее в розыск, — продолжила Марчмонт. — Если будет сопротивляться, примените силу. Но помните, что она нужна мне живой. Вам все ясно?

— Да, Ваша Светлость. Я сейчас же проведу инструктаж.

Инспектор смерила его взглядом. Было в Хардине что-то такое, что бесконечно раздражало ее. То ли его безынициативный, угодливый тон, то ли его пустое лицо с рыбьими глазами. Ее так и подмывало сказать ему что-нибудь колкое, что-нибудь, что разрушило бы этот образ послушного исполнителя.

Вместо этого она развернулась и молча вышла. У нее были другие дела.

Следующей остановкой госпожи Марчмонт была ратуша. Здесь она хотела обсудить происходящее со старейшиной, но внезапно выяснилось, что его не было на месте.

— Он болен, — ответил его секретарь Линли Коуп, бледный и явно взволнованный. — Ночью господин Лорример слег в постель и с тех пор не вставал. Боюсь, у него…

Теодосия громыхнула дверью и зашагала по лестнице к выходу.

Имение старейшины находилось в респектабельном районе неподалеку — прочное здание с закрытыми ставнями и плющом, вьющимся по кирпичной кладке.

Дворецкий пробормотал что-то о том, что господин не принимает посетителей, но Марчмонт осадила его одним безапелляционным жестом.

— Где он?

Тон инспектора не оставлял места для возражений. Слуга провел ее по коридорам и остановился перед закрытой комнатой.

Теодосия вошла без церемоний и поняла все с первого взгляда. Старейшина лежал в постели, обессилевший и больше похожий на восковую куклу, с отсутствующим взглядом и безвольно открытыми губами.

Когда он заговорил, его голос звучал едва громче шепота.

— Ваша Светлость…

— Значит, проклятие добралось и до вас. Как не вовремя.

Теодосия не скрывала своего разочарования. Из всех возможных моментов, чтобы заболеть, треклятый старейшина выбрал тот, когда ей больше всего была нужна помощь в поимке магов.

Затем инспектор заметила еще кое-что: рукава ночной рубашки Лорримера были вышиты.

Она сжала челюсти. Подойдя ближе, Теодосия подняла руку. Несколько коротких слов — и одеяние исчезло, обернувшись дымом. В следующее мгновение вокруг старейшины возник золотистый ореол.

Значит, вот оно как. Он был одним из них. Ну разумеется.

Это открытие не принесло ей удовлетворения — оно вызвало лишь ярость. Холодную, расчетливую и неумолимую.

Даже он лгал. Даже он скрывался от нее.

И что прикажете делать? Тащить его в камеру? Но он и так уже фактически был трупом. Допрашивать, пока он не утратил голос? Так ведь он едва мог связать два слова. Теодосия не знала, как поступить. Она лишь чувствовала, как внутри нее все клокочет.

Проклятье, почему ее все так злило?

Этот вопрос заставил ее вздрогнуть. В голове пронеслись события последних недель. Инспектор прекрасно знала симптомы заражения и не раз видела, как работает проклятие.

Подойдя к зеркалу, она подняла слегка дрожащую руку и произнесла заклинание.

На мгновение казалось, что ничего не произошло. Затем по коже пронеслась волна красноватого света.

Ее губы приоткрылись, но звука не последовало.

Итак, она была проклята. Теперь ее дни были сочтены.

Куда ведут сны

Над серым горным склоном в нарочитом уединении возвышался дом. К нему не вела ни одна дорога, ни одна тропа не вилась меж скал. Он стоял в стороне от мира, недосягаемый для обычных средств передвижения, как будто попасть сюда можно было лишь случайно — или, наоборот, точно зная куда идти и что искать.

Узкие окна были глубоко посажены, как глаза человека, который стал подозрительным к свету. На внешних стенах виднелись полосы от многолетних дождей, бледными венами прорезавшие темный камень. Меж деревьев тянулся скромный огород — аккуратные ряды овощей и трав на темной каменистой почве. Кто бы ни жил здесь, он кормился тем, что давала земля, и подходил к этому с усердием, если не с радостью.

Сайри уже бывала в этих комнатах, и не единожды — во снах, которые повторялись без предупреждения и помимо ее воли. Со временем она освоилась в этом доме, почти обвыклась в нем. Здесь царила густая, но не враждебная тишина, а воздух, пусть и спертый, был пропитан приятным запахом бумаги и каминного дыма. Она выучила наизусть эти треснувшие плитки в коридоре, неровный подъем лестницы, скрип дверей, которые имели обыкновение открываться без прикосновения.

Но сегодня кое-что изменилось.

Она вошла в комнату, которая до этого всегда была пустой. Теперь в ней появились двоек жильцов. Первым был старик лет восьмидесяти, изможденный болезнью или старостью. Он лежал на кровати, закутанный в шерстяной плащ, и безучастно смотрел на угасающие угли в очаге. Рядом с ним склонился слуга, убирая со стола пустые тарелки на поднос. Его ливрея, некогда нарядная, теперь была изношена и выцвела от солнца, а золотая оторочка потускнела до цвета мокрой соломы. Ни один из них не поднял головы. Ни один не обратил внимания на присутствие гостьи.

Удивленная, но до странного спокойная, Сайри оставила их в покое, вышла в темный коридор и двинулась дальше. На стенах, покрытых следами от воды, висели запыленные портреты. Впереди блеснул свет — холодный, мягкий и неустойчивый. Заинтригованная, Сайри ускорила шаг.

В широкой нише, которая в каждом из предыдущих снов была пустой, теперь красовалось огромное генеалогическое древо — не нарисованное и не вырезанное, а словно сотканное из переплетенных мерцающих нитей. Между ними, словно призраки, парили портреты, одни более четкие, другие размытые. Взгляд Сайри скользнул по веренице имен, уходящей на многие века в прошлое, пока внизу не остановился на одном из них.

Элиан Картон.

Портрет над ним был блеклым, словно нарисованным в тумане, но что-то в нем привлекло ее. Она не знала этого молодого человека, но почему-то чувствовала с ним некую связь. Как будто его история могла неким образом пересекаться с ее собственной. Она с интересом подошла ближе, чтобы рассмотреть его, но вдруг дом задрожал вокруг нее — сначала это выглядело, как рябь на глади тихого пруда, но быстро обернулось настоящим землетрясением.

Тогда она проснулась.

Вернее, ее выдернули из сна — с той же деликатностью, с которой кошку стягивают за хвост с теплого подоконника. На плече Сайри лежала рука, которая трясла ее без церемоний и с мягким нетерпением.

Янтарный свет, проникавший сквозь пыльное окно, говорил о том, что наступил вечер. Значит, она снова задремала посреди дня.

Над головой навис Тарвен, и его лицо было озабоченным — словно его мучила тайна, которую ему до смерти хотелось рассказать поскорее.

— Я нашел кое-что в архиве. Тебе нужно срочно это увидеть.

Не дожидаясь согласия, он сунул ей в руки свиток. Сайри недоуменно развернула его — и онемела.

На пожелтевшем пергаменте был скрупулезно изображен амулет ее отца. Не просто похожий — идентичный. Каждая грань серого кристалла, каждая линия оправы. Не хватало разве что цепочки.

Сайри резко подняла глаза:

— Что это? И где ты это взял?

Тарвен расплылся в улыбке, которая грозила разорвать его лицо.

— О, мне так много нужно тебе рассказать.

И он рассказал. Причем подробно. С датами, именами и отступлениями, которые разрастались, как ползучий лишайник. Но Сайри, потрясенная, не перебивала его и просто слушала. Точнее, пыталась слушать, а в голове крутилась одна мысль: кристалл, который она знала много лет, теперь смотрел на нее с древнего пергамента.

— Так ты хочешь сказать, — наконец спросила она, когда Тарвен завершил свое пространное повествование, — что я потомок дома Картонов? Что мои предки принесли в наш мир потусторонний ужас — и затем уничтожили его? Это безумие, просто безумие!

— Или правда, какой бы невероятной она ни казалась. Я сам поначалу не поверил. Но как еще объяснить все это? Твои сны и сны Ильнары. Твою связь с жертвами иссушителей, живыми и давно погибшими. Фамильный амулет Картонов. Отбрось предрассудки, взгляни на это объективно, и ты увидишь единственный возможный ответ, к которому пришел и я.

Сайри ничего не сказала. Она пыталась переварить услышанное, но ее мысли топтались на месте, как колесо, увязшее в глубоком снегу. В словах Тарвена был смысл — вернее, безжалостная, пугающая логика. Но чтобы принять такую правду, требовалось некоторое время.

— — Думаю, ты прав, — после долгой паузы проговорила она. — Я кое-что видела во сне, когда ты меня разбудил.

— Что именно?

— Дом Картонов. И генеалогическое древо, где были все, о ком ты говоришь: Элиан Картон, Корнелиус Картон и так далее.

— И ты до сих пор думаешь, что это просто совпадение, что ты видишь их бывший дом?

Она покачала головой.

— Это не может быть совпадением, почему я и говорю, что ты прав. И это не бывший дом.

— Но их дом был разрушен.

— Вряд ли у них был только один. Тот, который я видела, не был похож на руины. И Картоны все еще живут там. По крайней мере, один из них. Судя всему, это дядя моего отца. Тот, что был объявлен в розыск.

— Значит, это Киран Картон.

— Как скажешь. Слишком много внезапных родственников, чтобы я могла их упомнить.

— Но ведь это прекрасно! Если он еще жив, значит, мы можем найти его и узнать, как остановить иссушителей. Мы должны это сделать. Ради Ильнары. Ради всего города. Но нужно действовать как можно скорее, потому что…

Как будто подтверждая заданный Тарвеном тон безотлагательной срочности, над входом зазвонил колокольчик — нервно, настойчиво, пронзительно. Затем раздался стук в дверь — кто-то барабанил по ней кулаком.

Тарвен бросился к окну и отодвинул занавеску ровно настолько, чтобы можно было незаметно выглянуть наружу.

— Линли Коуп, — пробормотал он, а затем быстро открыл дверь.

— За Сайри идут, — с порога выпалил Линли. — Вам нужно бежать, всем троим. Сейчас же.

Тарвен и Сайри уставились на него с недоумением.

— Кто за нами идет?

— Полиция. Марчмонт узнала о вышивке, которую ты делаешь. Она считает, что если волшебники прячутся, значит, им есть что скрывать. Она уверена, что ты связана с магами крови, и она…

— Простите, но это глупости, — прервал его Тарвен, вежливо, но твердо. — Я закончил наше исследование. Теперь я точно знаю, что творится в городе на самом деле. И я могу подтвердить каждое мое слово фактами и документами. Мы же договорились — как только я узнаю правду, мы пойдем к инспектору и все ей расскажем. Чтобы она наконец перестала гоняться за призраками.

Линли покачал головой.

— Слишком поздно. Время для объяснений прошло. Вас уже никто не будет слушать.

— Но Сайри может остановить это! Она ключ к решению, нужно только…

— Если она действительно может это остановить, пусть действует. Но идти к инспектору или сдаваться полиции было бы худшим решением, которое вы можете принять. В лучшем случае вы лишь потеряете время. В худшем — вы сгинете в застенках.

Повисла тяжелая пауза.

— И куда нам идти? — спросил Тарвен.

— Не нам, — поправила его Сайри. — А тебе и Ильнаре. Мне нужно уладить семейные дела Картонов.

Тарвен резко повернулся к ней:

— Ты никуда не пойдешь одна. Если мы пойдем, то вместе.

— Не глупи. Кто-то должен защитить нашу дочь.

— Мы что-нибудь придумаем и вместе позаботимся о ней.

Тарвен снова повернулся к Линли:

— Прошу вас, задержите полицию. Хотя бы ненадолго.

— Вам повезет, если я смогу выиграть вам полчаса, — мрачно ответил Линли. — Но я постараюсь.

— Попробуйте сделать хоть что-то.

Линли кивнул и вышел в вечерний сумрак.

Тарвен повернулся к Сайри, прищурив глаза.

— Что будем делать?

— Нам нужен Киран Картон, так? Вот и отправимся к нему.

— Но как мы его найдем? Ты даже знаешь, где находится тот дом, который ты видела.

— Ты прав, я не знаю, где он находится. Но я отчетливо представляю, как он выглядит. Думаю, этого достаточно.

Тарвен взглянул на нее с немым вопросом, и Сайри пояснила:

— Нам помогут заклинания отца. Их совсем немного, и большинством я никогда не пользовалась — слишком уж они специфические. Одно из них — это заклинание возвращения домой. Я никогда не понимала, зачем оно нужно тому, кто сбежал из дома, но сейчас... кажется, мне нужно именно оно.

— Но какая от него польза, если ты уже дома?

— И да, и нет. Все зависит от того, что именно считать домом. Если это место, где живет моя семья, то мой дом не только здесь. Он еще и где-то далеко, я даже не знаю где, но я могу попытаться туда попасть. Если не получится, значит, мы ошибаемся. Значит, дом, который я вижу во снах, не мой дом, а семья, которая в нем живет, не имеет ко мне никакого отношения. Тогда нам придется бежать и скрываться, как и сказал Линли Коуп. Но если я действительно потомок Картонов, заклинание должно перенести меня в их поместье, разве нет?

— Звучит вполне убедительно. Давай попробуем. Но мы отправимся туда вместе. Ты, я и Ильнара. Нам нужно место, где можно спрятаться.

— И ты считаешь, что дом незнакомцев — подходящее место для ребенка, который даже толком ходить не может?

— У нас небогатый выбор. Либо прятаться в лесу, либо положиться на милость твоей родни. Шансы невелики, но я предпочту понадеяться на незнакомого волшебника, чем доверюсь людям.

Сайри не нравилась эта идея, но делать было нечего. Она бросилась в подвал, схватила коробку отца, извлекла из нее амулет и сунула его в карман. Затем она перебрала свитки, нашла нужный и поднялась по лестнице в комнату Ильнары.

Тарвен застыл у кровати, держа дочь на руках.

Сайри пробежала глазами свиток. Инструкции были просты: вызвать в памяти образ дома, а затем произнести слова. Самое главное — образ должен был быть точным, так как заклинание опиралось не на место, а на воспоминание. Любая неточность могла привести к неудаче.

Сайри лишь пожала плечами. Это было легко. В своих снах она видела этот дом десятки раз и знала каждый его уголок.

Закрыв глаза, она вызвала образ, представив себя, мужа и дочь у хорошо знакомого камина. Она прошептала заклинание — и в следующий миг все вокруг исчезло.

Мир вновь обрел очертания с неожиданной мягкостью, словно все трое не столько перенеслись сквозь пространство, сколько вышли из мирного сна.

Сайри открыла глаза. Они стояли в узком каменном зале, освещенном лишь бледным мерцанием зачарованных ламп. В воздухе слабо пахло золой и сырой шерстью. По полу были расстелены старые ковры, у стола по правую руку сгорбились истертые кресла. Балки над головой потемнели. Где-то в соседней комнате едва слышно тикали часы.

Сайри медленно осмотрелась и невольно поежилась — сквозь щели в оконных рамах нещадно сквозило. Без сомнения, это был тот самый дом из ее снов. Но теперь это было не видение.

— Сработало, — заметил Тарвен, понизив голос от удивления. — Значит, ты действительно…

Договорить он не успел. За их спинами раздался хриплый голос:

— Вы кто еще такие?

Они обернулись. В дверном проеме стоял мужчина лет шестидесяти, облаченный в выцветшую ливрею дворецкого. Он по привычке держал спину ровно, но руки едва заметно дрожали.

Сайри сразу узнала его: это был слуга прикованного к постели хозяина. Но теперь она заметила то, чего раньше не видела — золотистую ауру, которая выдавала в нем мага. Он был не просто слугой. И в реальности его фигура казалась более тяжелой, более настороженной.

— Как вы здесь оказались? — продолжил он, уже более грозно.

— Я Сайри Розентон, — ровным голосом ответила она, стараясь проявлять дружелюбие. — Дочь Элиана Картона.

Слуга на миг остолбенел, вращая глазами и обозревая всю троицу.

— Это невозможно, — резко бросил он. — Ты лжешь.

— Тогда как я попала сюда с помощью отцовского заклинания возвращения домой? — парировала она. — И откуда у меня это?

Она извлекла из кармана амулет. Он мягко качался на цепочке, отражая бледный свет ламп.

— Я понятия не имею, что это, — холодно заметил слуга.

— Нам нужно поговорить с Кираном Картоном, — вмешался Тарвен. — Он разберется. Пусть он решает, что с нами делать.

Слуга перевел взгляд на него:

— А ты еще кто?

— Это мой муж, — ответила Сайри и посмотрела на Ильнару. — А это наша дочь.

— Что с ней?

Голос Сайри заметно напрягся:

— Она проклята иссушителем. Будете и дальше задавать глупые вопросы или отведете нас к хозяину и услышите всю историю? Моя дочь умирает! Она уже потеряла голос. Проклятие с каждым днем все сильнее пожирает ее, и если ничего не предпринять…

Едва услышав имя древнего зла, слуга побледнел. Линии его лица не смягчились, но что-то в его осанке изменилось. Недоверие не исчезло, но ослабло.

Он коротко поклонился.

— Следуйте за мной.

Узкий коридор был обшит панелями из потемневшего дуба, текстура которого все еще была видна под слоем пыли. Половицы, пусть местами и покоробленные от сырости, слегка блестели под ногами. Бронзовые светильники, потускневшие до цвета старых монет, напоминали о временах, когда этот дом знавал уважаемых гостей и переживал лучшие дни.

В дальнем конце, за тяжелой дверью с почерневшими петлями, отдыхал Киран Картон, хозяин дома. В комнате были видны следы долгой болезни: здесь все было расставлено не для красоты, а для удобства. Полки поблизости были заставлены настойками и плотно свернутыми свитками, каждый из которых находился на расстоянии вытянутой руки от широкой старомодной кровати. На прикроватном столике лежала стопка книг с потрепанными закладками. Рядом стоял поднос с остывшим бульоном. Камин был зажжен и излучал тусклый свет, но его тепло едва доходило до дальних углов. Кто-то недавно открывал окно, чтобы проветрить комнату, но воздух все равно был душным, пересыщенным запахами дыма, чернил и лекарственных трав.

Когда на пороге показались незнакомцы, старик пошевелился.

— Кто вы?

Его голос был хриплым от долгого бездействия.

— Судя по всему, — ответила Сайри, — я ваша внучатая племянница. Долгая история.

— Это вряд ли, — сказал он, опираясь на локоть. — У моего брата был сын, но он давно умер, и детей у него не было. Так что, кто бы вы ни были, не тратьте время на выдумки и оставьте меня в покое.

Сайри ничего не ответила. Она просто подошла и положила амулет на одеяло.

Киран посмотрел на него — и замер. Выражение его лица сменилось с раздражения на недоверие, а затем на недоумение. Он молча указал на стулья рядом с кроватью.

Потребовалось время, чтобы все объяснить. Когда Сайри и Тарвен закончили, Киран откинулся на подушки и медленно, с нескрываемым осуждением покачал головой.

— Чтобы вы знали, я никогда не поддерживал решение Корнелиуса. Отказаться от собственного сына — это было жестоко, даже по нашим меркам. Но никто из нас не знал, что у Элиана была жена и ребенок. Хотя это и неудивительно. Страшно подумать, что сделал бы Корнелиус, если бы узнал, что его сын не только встал на сторону людей, но и женился на простой смертной. Но я не мой брат. Я никогда не придавал большое значение магической крови. Любовь — странная штука, знаете ли. Ей плевать на магию, на имя и происхождение. Зря Корнелиус отвернулся от сына. А уж что с ним творилось, когда Элиан выкрал амулет…

— А вы можете объяснить, что это? — спросила Сайри. — И почему он так важен?

— Насколько я понимаю, — вмешался Тарвен, — это то, что позволяет уничтожить иссушителя.

Киран бросил на него медленный, оценивающий взгляд.

— Это отчасти правда. Для писаря вы проделали впечатляющую работу и многое узнали. Но этот камень может гораздо больше. Мои предки считали, что амулет лишь усиливает заклинания, но это не так. Он преобразует их. Как это работает, до сих пор не ясно, но любой поток магии, прошедший сквозь этот кристалл, становится иным. Простое заклинание забвения вдруг получает силу развоплощать иссушителей. А заклинание возвращения домой, как обнаружил мой брат, становится заклинанием телепортации — только переносит не домой, а в мир, где родился этот камень.

— В мир иссушителей? — ошеломленно спросил Тарвен.

— Все верно. В этом и был безумный план Корнелиуса. Магия нашего мира казалась ему ограниченной. Мы умеем замораживать, жечь, резать. Разумеется, этого достаточно, чтобы сражаться с противником. Но этого мало для окончательной, сокрушительной победы, которой бредил мой брат.

Тарвена пронзило холодное озарение.

— И Корнелиус думал, что сможет выиграть войну, отправляя людей в лапы иссушителей?

— Чистое безумие, как я и сказал, — ответил Киран. — И я, разумеется, был против. Но многие поверили ему. Вдохновились идеей, что им не нужно разбираться с врагами лично — достаточно выдать билет в один конец, и дальше иссушители выполнят всю грязную работу.

— А выбраться обратно люди не смогли бы, — мрачным тоном заметил Тарвен. — Ведь только маги способны открыть портал домой.

— Теперь вы понимаете, почему Элиан выкрал этот амулет? По счастливой случайности в мире остался лишь один такой камень. Другие или потеряны, или расколоты и пришли в негодность. И когда Элиан выкрал его, он выбил главный, убийственный козырь из рук своего отца. Но никто так и не узнал, кто на самом деле переломил ход войны. Жертва Элиана осталась незамеченной. А положение магов лишь ухудшилось.

Киран отвернулся и устремил взгляд в окно. Какие бы мысли ни роились за его затуманенными глазами, они не приносили покоя.

Сайри мягко обратилась к нему:

— Спасибо, что рассказали об отце. Но мы пришли за другим. Нам нужна ваша помощь. Мы должны уничтожить иссушителей в Эльмарине и спасти мою дочь.

Киран ответил не сразу. Его взгляд задержался на бледных очертаниях гор за стеклом, словно он пытался вспомнить время, когда всего этого еще не было. Затем, тихо вздохнув, он повернулся.

— Тебе нужна наша фамильная библиотека. Она находится в подвале и закрыта для посторонних. Только представитель нашей семьи может туда войти. Но поскольку ты моя внучатая племянница, твоя кровь откроет дверь.

— Что именно мне нужно искать?

— Книгу под названием «Танец теней». В ней описано все, что тебе нужно: заклятие захвата цели, печать пленения и заклинание забвения. Там же ты найдешь очки, которые помогут увидеть иссушителя в теле носителя.

Киран сделал паузу и погрузился в воспоминания.

— Никогда не думал, что эта книга кому-нибудь пригодится. Я читал ее в детстве не как учебник, а скорее как легенду. Сказки из забытого прошлого. Иссушителей не видели уже несколько столетий, но наша семья никогда не теряла этих знаний. Каждый Картон читал эти страницы. А теперь... Теперь твоя очередь, охотница.

В его голосе прозвучала неподдельная гордость, и Сайри невольно зарделась. Она хотела ответить, что в сложившихся обстоятельствах чувствовала себя скорее жертвой, чем охотницей, но смолчала — в конце концов, древняя фамилия обязывала соответствовать ожиданиям.

Слуга молча вышел в коридор и жестом пригласил Сайри следовать за ним. Они спустились по узкой лестнице, спиралью уходящей в темноту, где воздух с каждым шагом становился все холоднее. Внизу путь преграждала стена из гладкого серого камня, безмолвная и непроницаемая. Над головой вспыхнула лампа, осветив стоящий в углу тонкий пьедестал. На нем, в резном дубовом ложе, покоилась бронзовая чаша. В центре чаши возвышался тонкий шип из черного железа — острая игла, слабо блестевшая в тусклом свете.

Слуга бросил на Сайри многозначительный взгляд.

Она прижала кончик пальца к игле. Капля крови упала и с шипением ударилась о металл.

Стена заскрипела. Словно разрезанные невидимым клинком, камни раздвинулись в стороны, открывая узкий проем. Слуга повернулся и зашагал вверх по лестнице, предоставив Сайри самой себе.

Комната за потайной дверью была точно такой, какой она видела ее в своих снах, хотя здесь, наконец, пыль была настоящей, а запах старой бумаги наполнял ее легкие.

Сайри сделала решительный шаг. Все ночи, наполненные тревожными видениями, все безмолвные голоса вели ее в этот дом, в эту комнату — и вот она была здесь.

Длинные полки тянулись к сводчатому потолку, прогибаясь под тяжестью забытых знаний. В нишах лежали стопки свитков, вдоль стен были выстроены тучные ряды книг, а на столе валялись разбросанные страницы, словно листья, сорванные беспечным ветром.

Эта комната создавала ощущение необъятности — не пространства, а воспоминаний. Здесь, в душной темноте, жили столетия ошибок и поисков, суда и расплаты. Сайри медленно прошла вдоль полок, скользя пальцами по обложкам книг, переплетенных потрескавшейся кожей и расшитым шелком.

Из любопытства она открыла и полистала несколько томов. Все они хранили фрагменты ожесточенной войны с иссушителями: отчеты о закрытых делах, эксперименты с печатями и кристаллами, записи о носителях, схемы распространения проклятий. Огромная история, полная взлетов и падений, смертей и отмщения. Близость к ней наполняла Сайри гордостью — и одновременно пугала. Но хотела она того или нет, она была ее частью, и семейное дело было не завершено.

На верхней полке, среди украшенных камнями фолиантов, лежала книга, которую она искала: «Танец теней». Небольшая по размеру, она выглядела богато — темно-фиолетовая кожа с искусным тиснением, укрепленные металлом углы. Сайри осторожно сняла ее с полки. В нише рядом, в шкатулке с бархатной подушечкой, лежали две пары очков, поблескивая радужными переливами в зачарованном свете. Она взяла их тоже, а затем развернулась и устремилась вверх по лестнице.

В комнате Кирана тихо потрескивал камин.

— Я осмелилась позаимствовать это, чтобы разучить нужные заклинания, — сказала Сайри, показывая книгу.

Старик сухо рассмеялся:

— Позаимствовать? Теперь она твоя. Все, что ты видишь в этом доме, твое по праву. Ты должна закончить охоту. Это твоя прямая обязанность как представителя нашей семьи. Мое время почти истекло, но ты...

Взгляд Кирана метнулся к Ильнаре, которая безвольно распласталась на кровати, укрытая одеялом.

— Ты и твоя дочь — единственные, кто не даст нашему роду угаснуть. Спаси ее.

Сайри кивнула. Встреча лицом к лицу с древним злом не на шутку страшила ее, но она была полна решимости.

Тарвен повернулся к ней:

— Я поговорил с господином Картоном. Он готов присмотреть за Ильнарой, пока все не уляжется.

Сайри задумалась, а затем тяжело вздохнула.

— Хорошо.

Словно заметив невольное выражение опасения на ее лице, Киран поспешил заверить:

— Здесь ей ничего не угрожает. Об этом поместье почти никто не знает, да и находится оно в неделе пути от Эльмарина. Кто бы ни преследовал вас, здесь они ее настигнут.

Далее Киран на мгновение замялся и опустил глаза.

— Господин Розентон рассказал мне, как вы поддерживаете жизнь Ильнары. Это черная магия, опасная и коварная — хотя риск оправдан, с этим я не спорю. Но боюсь, мы не можем предложить ей нашу жизненную силу. Не обессудьте, но от двух стариков мало толку в таком деле.

— Я бы даже не осмелилась просить об этом, — ответила Сайри. — Перед уходом мы с мужем сделаем все необходимое. И если мне удастся очистить Эльмарин, дальнейшее переливание силы не понадобится.

Тарвен мягко коснулся ее руки.

— Да, кстати об этом. Господин Картон согласен со мной: иссушителей теперь двое. И хорошо, если охотников тоже будет двое.

— Ты предлагаешь, чтобы мы оба разучили нужные заклинания и разделили работу?

— Разве это не разумно?

Выражение лица Сайри смягчилось.

— Буду рада, если ты поможешь. Я бы не хотела проходить через это в одиночку.

— Ты не одна, любовь моя, — ласково сказал он. — Ты никогда не была одна.

Она посмотрела на него, — так, словно впервые за долгое время увидела его по-настоящему. На мгновение все исчезло: ее страх, ее фамильное бремя, зловещая тьма впереди. В тихом свете очага она видела только своего мужа — уверенного, решительного, преданного.

В этот момент Сайри поняла — какие бы тени ни ждали на улицах Эльмарина, они встретят их не как жертвы или беглецы. Они встретят их как охотники.

Охотники и жертвы

Сайри проснулась в неудобной кровати. Точнее, с самой кроватью все было вроде бы нормально — она была вполне чистой и в меру скрипучей. Слегка жестковатой, но не это ее беспокоило. Ее смущал запах — не затхлый, не неприятный, а просто чужой. Сайри настолько привыкла спать дома, что, казалось, даже королевские покои не принесли бы ей желанного отдыха.

Как она очутилась в этой кровати, Сайри не помнила. Последним, что она помнила, была просторная гостиная особняка Картонов — некогда рассчитанная на большую компанию гостей, а теперь совершенно пустующая и даже подавляющая своими масштабами. Здесь они с Тарвеном всю ночь отрабатывали заклинания и учились накладывать печать пленения. В какой-то момент Сайри присела на стул, и, видимо, провалилась в сон — а заботливый Тарвен перенес ее в постель.

Сайри встревоженно нашла взглядом часы и успокоилась. Было всего три часа пополудни, а значит, она спала не слишком долго. Тем не менее она торопливо выбралась из-под одеяла, надела любезно предоставленные дворецким тапочки и двинулась на поиски Тарвена.

Тот сидел за столом в гостиной, с задумчивым лицом уставившись на разложенные перед ним свитки.

— Что я пропустила? — извиняющимся тоном спросила она. — О чем задумался?

— Все о том же, — сухо бросил он.

В его тоне не было агрессии, только сосредоточенная деловитость.

Проблема, над которой они бились уже почти сутки, была крайне небанальной — настолько, что весь предыдущий опыт семьи Картон не давал никаких подсказок, как лучше поступить. Дело было в том, что никому из прежних охотников не приходилось работать в условиях противодействия. В былые времена, приходя в зараженное поселение, охотники встречали лишь поддержку и благодарность. Никому из них не приходилось прокрадываться в город, где их разыскивали как преступников, и делать свою работу тайком, ежеминутно опасаясь подозрительного взгляда или некстати объявившегося отряда полиции.

А Сайри с Тарвеном предстояло именно это. И оказалось, что на такой случай обширная библиотека Картонов не могла предложить почти ничего полезного. Здесь не было заклинаний, изменяющих внешность или дарующих невидимость. Не было заклинаний, которые могли оглушить противника, обратить его в бегство, парализовать. Все это было погребено и уничтожено вместе с главным поместьем. А здесь, в этом всеми забытом и надолго покинутом доме, были лишь древние знания, и их было мало для успеха.

Из полезного нашлись два разовых свитка телепортации, которые позволяли перенестись в любую удобную точку — не домой, поскольку за домом, очевидно, следили, а поближе к очагам распространения проклятия. Второй полезной находкой было «Заклятие мягкого убеждения», которое открывало любой дверной замок.

А еще, пока Сайри спала, Тарвену пришла в голову интересная идея, что заклинание забвения можно было использовать не только против иссушителей, но и по прямому назначению — на тот случай, если придется кого-то отвадить. Это, конечно, было не оглушение и не паралич, но вполне достаточно, чтобы отбить желание поднимать крик или звать полицию.

В остальном оставалось полагаться на удачу и импровизировать. И отправляться в город нужно было уже сейчас. Время для этого было вполне подходящее — не слишком ранее, не слишком позднее. Послеобеденный час, когда люди по большей части сидели по домам, но среди зевак на улицах все еще можно затеряться.

Сайри и Тарвен зашли на прощание к Ильнаре. Дочь спала беспокойным сном. Они сотворили заклинание и поделились с ней силой. Они не переусердствовали, чтобы не обескровить себя — все же впереди предстояли насыщенные день и ночь. Весь их план исходил из того, что сегодня с иссушителями будет покончено. Одна отчаянная попытка. Без права на ошибку.

— Ты готова? — повернулся к Сайри Тарвен.

Она очень хотела сказать нет. Переложить свое бремя на кого-то еще. Но надеяться было не на кого, к тому же самую сложную часть предстоящей работы Тарвен взял на себя. Поэтому Сайри извлекла из кармана очки, надела и их коротко произнесла:

— Готова.

Тарвен кивнул и надел свои очки. Оба взялись за свитки телепортации, прочли нужные слова и исчезли.

Сайри очутилась посреди ремесленных кварталов. Как и в случае с возвращением домой, для телепортации нужно было в точности представлять себе точку назначения. Из всех мест в этом районе города Сайри лучше всего помнила магазин тканей, куда она регулярно наведывалась, и по привычке выбрала именно его.

Оказавшись перед дверью, Сайри первым делом осмотрелась — и сразу увидела женщину, которая в изумлении смотрела туда, где еще мгновение назад было пусто, а теперь стояла незнакомка.

— Откуда?.. Как ты?.. — в шоке выдавила она.

Сайри тут же зашептала заученное назубок заклятие забвения.

— Что это ты задумала? — уже громче проговорила женщина, и в ее голосе появились нотки угрозы.

К счастью, шестеренки в ее голове вращались медленно. К тому моменту, как она успела осознать происходящее, Сайри уже почти закончила.

— Люди! Кто-нибудь, сюда! Здесь ма…

Женщина вдруг замолкла, а ее глаза затуманились. Затем она озадаченно осмотрелась, с подозрением рассматривая свою одежду и руки, словно они были чужие.

— Где это я? — беспомощно спросила она, обращаясь скорее к пустоте, чем к Сайри.

— В Эльмарине, разумеется, — ответила Сайри, слегка удивленная настолько резкой и эффективной потерей памяти.

— А что я здесь делаю?

— Очевидно, вы здесь живете.

— Серьезно? А где?

— Ну, это вам виднее, — попробовала отшутиться Сайри. — Простите, но я спешу.

Она развернулась и ушла, оставив женщину в полном неведении. По словам Кирана Картона, эффект был не слишком длительным — не более двух-трех дней, но Сайри не могла отделаться от чувства вины. Бедная женщина была повинна лишь в том, что оказалась в неподходящем месте в неудачное время, а теперь стала незнакомкой для себя самой. Сайри поклялась себе впредь не накладывать забвение на других без крайней необходимости.

Шагая прочь от своей случайной жертвы, Сайри прошептала заклинание захвата цели. Оно позволяло безошибочно установить положение носителя иссушителя. И заклинание не подвело — в воздухе появилась тонкая красноватая нить. Сайри сняла очки и присмотрелась. Без очков нить была не видна, и это радовало. Не хватало еще, чтобы кто-то из Бродячих Псов инспектора Марчмонт заметил этот кровавый след в воздухе.

Надев очки обратно, Сайри последовала за нитью. Та провела ее мимо двора кузнеца и далее мимо кожевенной лавки, свернула за трехэтажным жилым домом и устремилась вдаль. Вскоре в воздухе запахло свежим хлебом. Запах был не просто приятным — он был жизнеутверждающим. Он словно намекал, что жизнь в городе продолжается несмотря ни на что.

Вскоре Сайри с изумлением поняла, что след вел к дверям Освина Беллами. Осознав, что это означает, она прошипела сквозь зубы:

— Вот ведь… подлец!

В ее голове тотчас ожила картина: улыбающийся господин Беллами предлагает Ильнаре булочку. Только что из печи. Слаще меда.

Ей хотелось кричать от гнева и возмущения. Впрочем, чего она ожидала? История семьи Картон сводилась к одному: зло всегда скрывалось в безобидном и даже дружелюбном обличье. Например, обходительный пекарь, протягивающий девочке угощение с ядом, от которого она сляжет замертво на третий день. Кто же заподозрит милого Освина Беллами?

Затем она увидела его самого. Точнее, не столько его, сколько огромную безобразную тень, которая обволакивала булочника плотным облаком, пожирая его без остатка. У тени не было ни лица, ни головы, ни рук, ни даже щупалец или голодных зубов. Только бесформенная тьма.

Сайри медленно сняла очки и спрятала их в карман. Она увидела достаточно. Подойдя к лавке, она постучала в окошко.

— Господин Беллами!

Она постаралась как можно более правдоподобно изобразить дружелюбие и почти преуспела в этом. Булочник повернулся к ней и расплылся в добрейшей улыбке:

— Госпожа Розентон! Давненько я вас не видел! Какими судьбами в наших проклятых краях?

Сайри могла бы многое сказать о том, чьими стараниями эти кварталы стали проклятыми, но сдержалась. Из прочитанного в библиотеке Картонов она уже знала, что носители понятия не имели, что творят, и винить их было бесполезно. Приятно и легко, да — но бесполезно. Вместо этого она лихорадочно искала оправдание своего присутствия в ремесленных кварталах. Как назло, у нее не было при себе даже сумки, чтобы сказать, что она вышла за покупками.

— Я ищу здесь кое-кого, — выпалила она недолгой заминки. — Точнее, искала.

Говорить полуправду всегда получалось у нее лучше, чем откровенно лгать.

— Стало быть, нашли? — беззаботно хохотнул Освин.

— Да, к счастью. А как ваши дела? Как госпожа Беллами? Как дела у Арчи?

Улыбка булочника, все такая же широкая, вдруг стала пустой и натянутой.

— С ними все в порядке. Мы с Эдит договорились, что им будет лучше уехать к ее родителям. В Эльмарине стало слишком опасно. А как поживает ваша дочь?

— Тоже у родственников за городом, — уклончиво ответила Сайри. — Немного приболела, но должна скоро поправиться.

— Рад слышать.

— Спасибо. Так вы, получается, остались совершенно одни? Надеюсь, вы справляетесь?

— О, не беспокойтесь обо мне. Мне совершенно комфортно одному. Я очень неприхотливый человек. К тому же, еще ни один пекарь не умер от голода.

— И то правда. Хотя я не смогла бы жить одна. Без Тарвена мне было бы неуютно.

— В любых отношениях нужна небольшая… передышка. Мы с женой плохо ладили в последнее время.

— Понимаю, — с ложным сочувствием сказала Сайри. — В такой обстановке, как сейчас, немудрено разругаться. Все на нервах.

Беллами замолчал, взглядом блуждая где-то далеко. Сайри была уверена, что причиной ссоры с женой была та отвратительная тень, что окружала его зловещим облаком. И можно было лишь радоваться, что монстр остался один дома. Это не только защищало семью Беллами, но и упрощало работу самой Сайри.

— Вы правы, — сказал Освин. — Все на нервах. Но вряд ли вы пришли лишь для того, чтобы поговорить. Чем я могу вас порадовать? Хлеб, булочки, рулеты?

Поначалу Сайри хотела отказаться — она уже знала, чем чревата эта выпечка. Но логичнее было все же купить что-то. В конце концов, никто не заставлял ее это есть.

— Хлеба, пожалуйста. Одну буханку.

Булочник упаковал заказ в пакет и поставил на прилавок. Сайри отсчитала монеты, забрала хлеб и зашагала по улице. Свернув за угол, она тут же выбросила покупку в ближайшую канаву.

Все складывалось крайне удачно. Беллами был занят работой, его жилище пустовало, а значит, пора было делать то, зачем Сайри пришла. Она обошла пекарню и направилась ко входу в жилую часть дома. Поднимаясь на крыльцо, она прошептала заклинание, а затем просто открыла дверь и вошла. Если бы кто-то из соседей ненароком выглянул в окно, выглядело так, будто она просто зашла в гости — только дверь почему-то была не заперта.

Оказавшись внутри, Сайри торопливо прошла в кухню. Здесь она опустилась на колени и, монотонно бормоча волшебные слова, указательным и средним пальцем начертала на полу печать пленения. Лучше всего, разумеется, было бы нанести ее в коридоре, прямо у входа, но Сайри панически боялась, что кто-то войдет и застанет ее врасплох.

Выбранное место было почти идеальным. Она не знала, в какой комнате обычно обитал Беллами, но знала, что он обязательно заглянет в кухню. Ему было достаточно лишь пройти над печатью, даже наступать на нее было необязательно. А что самое приятное, он бы ничего не заподозрил. Иссушители были неспособны распознать ловушку. Они чувствовали магию только в живых существах, но не в вещах — грубо говоря, они были способны отличить более питательную еду от менее питательной, но не более того.

Не задерживаясь на месте преступления, Сайри поспешила на выход. Запереть за собой дверь она не могла — заклинание позволяло лишь открыть замок. Она догадывалась, что у пекаря возникнут вопросы, но надеялась, что ответов на них он не найдет.

Далее предстояла самая сложная часть работы — ожидание. Проблема была не в том, что Сайри была нетерпеливой. Проблема была в том, что их с мужем разыскивала полиция. Укрыться в Эльмарине, даже на несколько часов, было не так-то просто. Возвращаться домой было опасно — Сайри была уверена, что соседи сообщат о ней в полицию, если увидят на улице. Идти к знакомым значило бы подвергать их опасности. К счастью, они с Тарвеном учли это и заранее договорили встретиться в укромном месте в лесу, за пределами города.

Шагая по улицам,Сайри старалась не оборачиваться по сторонам и не смотреть людям в глаза, но даже несмотря на это она не могла не видеть, какая здесь царила обстановка. Отчаяние, подозрительность, страх, злость, горе — этот коктейль эмоций был настолько очевиден, что казалось, будто сам воздух был пропитан им.

На выходе из ремесленных кварталов Сайри заметила приближающийся патруль. Хуже того — среди полицейских она мгновенно узнала вечно красное и недовольное лицо сержанта Крока. Вот уж кто мог легко опознать ее.

Она тут же отвернулась и шагнула в ближайший магазин. Им оказалась цветочная лавка, наполненная ароматом лилий и роз. У окна стояла ваза с высокими герберами, и Сайри инстинктивно спряталась за ними, как в засаде.

— Я могу вам чем-то помочь? — раздался сзади вежливый голос.

В шаге от нее стояла женщина в простом платье соломенного цвета. Ее лицо, несмотря на дружелюбное выражение, было печальным. Рыжие волосы были заплетены в косу, а в руках она держала полусобранный букет из гладиолусов и декоративных растений, названий которых Сайри даже не знала.

— Я просто… — замялась она. — Даже не знаю, зачем я здесь. Моя дочь заболела, и я…

Сайри вдруг расплакалась — и, к ее удивлению, скорее искренне, чем притворно. Она и сама не знала, что ее так расстроило: болезнь Ильнары, зловещая тень в теле Беллами, которая до сих пор стояла у нее перед глазами, или необходимость трусливо скрываться в собственном городе.

— Ох, — растерянно проговорила флористка, вертя в руках цветы и явно не зная, что делать. — Сочувствую.

Сайри благодарно кивнула. Женщина молча указала на стул возле прилавка и наконец отложила злосчастный букет.

— Ваша дочь тоже проклята?

Сайри молча кивнула, утирая слезы рукавом.

Женщина долго молчала, а затем проговорила:

— Моя дочь умерла неделю назад. Та же немая смерть, что и у всех.

— О боги… — выдавила из себя Сайри.

— Поэтому я вас понимаю, — продолжила женщина. — Не знаю, что вам сказать и как вам помочь, но я вас понимаю.

Ее голос, слишком спокойный, не был равнодушным или холодным. Таким тоном обычно говорят люди, которые пытаются крепиться из последних сил.

— Ничего не нужно, — сказала Сайри. — Извините, что я так ворвалась, просто…

— Не нужно ничего объяснять. Я все понимаю.

— Могу ли я немного посидеть у вас? Не хотелось бы выходить на улицу заплаканной.

— Да, пожалуйста.

— Я точно вам не помешаю?

— Не помешаете. А если хотите, можете и помочь. Вы когда-нибудь составляли букет?

— Нет, никогда.

— А хотите попробовать? Мне это помогает успокоиться. Может, и вам поможет.

Сайри нерешительно кивнула. Меньше всего ей хотелось путаться под ногами у доброй флористки, у которой недавно случилась собственная трагедия, но наряд полиции, как назло, стоял прямо напротив входа и уходить не торопился. Судя по всему, происходило задержание очередной безвинной жертвы: двое констеблей были внутри дома, еще двое, одним из которых был сержант Крок, стояли на улице. Путь к отступлению был закрыт.

Женщина представилась Виолой. В ответ Сайри назвала случайное имя. Она не знала, сколько людей уже были в курсе, что некую Сайри Розентон разыскивает полиция, и решила не рисковать. Стоя в полушаге от цели, она не могла позволить себе попасть за решетку.

Несмотря на скорбное лицо, Виола оказалась крайне дружелюбной собеседницей и терпеливой учительницей. Она неторопливо объясняла, что делать и как будет лучше, а Сайри внимательно слушала.

Посреди разговора в лавку зашел посетитель. Сайри инстинктивно опустила глаза, пытаясь скрыть волнение, и стала собирать букет дальше, наугад хватая все цветы, которые были перед ней.

Парень скользнул по ней взглядом, явно приняв ее за местную работницу, а затем кивнул в сторону полицейских и обратился к хозяйке:

— Слышали, что происходит?

Виола лишь равнодушно пожала плечами и покачала головой.

— Пришли за пройдохой Клаем. Говорят, его видели в расшитой рубахе.

— А с каких пор это стало преступлением? — изумилась Виола.

— Вы что, за новостями не следите?

В последнее время флористке явно было не до них, и парень принялся излагать то, о чем Сайри уже знала: полиция ловила всех, у кого была вышивка на одежде. Но она была уверена, что ни один из ее клиентов не жил в этом районе, а значит, полиция пришла не за тем человеком. Это одновременно успокаивало и расстраивало.

Было в этом рассказе и то, чего Сайри не знала. Что семья сержанта Крока тоже пострадала от проклятия. Что его жена и сын уже утратили голос, пополнив бесконечные ряды жертв. А сам Крок окончательно съехал с катушек и был рад хватать всех, на кого указывали Бродячие Псы инспектора Марчмонт.

— Спасибо, что ввели в курс дела, — с холодной вежливостью остановила его Виола. — Что я могу вам предложить?

Парень растерянно заморгал, словно забыл, зачем пришел, а потом коротко ответил:

— Розы, пожалуйста.

— Красные или белые?

— А какие лучше подойдут для свидания?

Сайри невольно улыбнулась — несмотря на весь ужас вокруг, в Эльмарине оставалось место для романтики. Интересно, что ее подпитывало? Безапелляционный оптимизм? Тяга к безумным приключениям, как будто завтра уже не наступит? Или просто непонимание масштабов трагедии?

Тем временем у дома напротив возникло движение. Из парадного входа вывели взъерошенного мужчину в наручниках. Он яростно сопротивлялся, сыпал бранью и кричал, что невиновен. Полиция погрузила его в карету, всыпав пару тумаков, и укатила.

Парень забрал свои розы и ушел.

Виола повернулась к Сайри и взглянула на композицию, которую та составила — безумное сочетание цветов, веток и листьев, торчащих в разные стороны. Все это напоминало не букет, а скорее ежа, чьи иголки были утыканы чем попало.

— Для первого раза… приемлемо, — тактично сказала Виола. — Но давай все же переделаем. Ты не спешишь?

Сайри молча покачала головой. Спешить ей было некуда — до оговоренного времени оставалось несколько часов. Она была рада провести их в этом укромном месте, слушая Виолу и перебирая цветы, но мыслями то и дело возвращалась к тому, чем был занят ее муж.

Дела у Тарвена шли с переменным успехом. Телепортация перенесла его к имению старейшины — других домов поблизости от центра он не смог вспомнить достаточно хорошо, чтобы заклинание сработало.

Вокруг никого не было. Прочтя заклинание захвата цели, Тарвен отправился по следу. Он уводил к окраине, и это было неожиданно. Вторая вспышка заражения возникла в самом людном районе Эльмарина, почему Тарвен и отправился сюда. Но магия никогда не лгала, к тому же носитель тени мог оказаться кем угодно и жить где угодно.

Проходя мимо очередного перекрестка, Тарвен столкнулся с каретой. Ее колеса отчетливо стучали по мостовой, но Тарвен был настолько увлечен мыслями, что ничего не слышал и едва не налетел на лошадь.

Возница нервно натянул поводья и крикнул:

— Смотри, куда прешь, болван!

Тарвен опустил голову и пробормотал сбивчивые извинения, глубоко внутри кляня себя за рассеянность. Привлекать к себе внимание, находясь в розыске, было глупо. Мало ли кто мог опознать его и сообщить Бродячим Псам.

Из кареты выглянул мужчина. Он окинул Тарвена подозрительным взглядом и нахмурил брови.

— Вы еще кто?

— Я уже ухожу. Прошу прощения за беспокойство.

Кучер и пассажир долго смотрели ему вслед. Затем мужчина в карете бросил несколько неразборчивых слов и отправился дальше по своим делам.

Через пару поворотов и перекрестков Тарвен увидел большой особняк за высоким забором из кованых прутьев. На воротах висела претенциозная табличка, сверкающая полированной медью. Надпись на ней сообщала, что в поместье живет Роберт Хэлевик, винодел.

Тарвен невольно ухмыльнулся. Ну конечно. Винодел. Еще один идеальный носитель.

Войдя в ворота, он направился по засыпанной щебнем дорожке к крыльцу. Дом выглядел так, будто принадлежал графу или даже герцогу — три этажа, длинные флигели справа и слева от центральной части, сверкающие окна, полированный камень. Даже коричневая черепица — и та, казалось, сверкала. Роберт Хэлевик явно не бедствовал, и для представителя его профессии это было не удивительно. В Данстоу пили много и с удовольствием.

Тарвен надел очки и зашагал к крыльцу. Не успел он подойти, как из парадных дверей показался дворецкий — точнее, вышибала в ливрее. Мужчина был лыс, широкоплеч и неулыбчив. Смерив незнакомца оценивающим взглядом, он пробасил:

— Приветствую в поместье мастера Хэлевика. Чем хозяин обязан вашему визиту?

Тарвен расплылся в медовой улыбке:

— Меня привел к вам исключительно потребительский интерес. Я хотел бы сделать заказ. Слышал, мастер Хэлевик делает отменное вино.

Мордоворот заметно смягчился, но его глаза были прикованы к переливающимся линзам очков Тарвена.

— Вас не обманули, господин. Мастер всегда рад покупателям. Позвольте проводить вас в гостиную.

Дворецкий распахнул дверь и жестом пригласил внутрь.

— Генри! — гаркнул он куда-то вглубь коридора. — Проводи гостя к мастеру Хэлевику.

Вскоре показался субтильного вида юноша лет двадцати.

— Как прикажете вас представить? — услужливо уточнил он.

— Меня зовут Бертран Тардинсон. Виллоушир, Данстоу.

Молодой слуга кивнул и зашагал по коридору.

Роберт Хэлевик сидел в гостиной на кожаном диване с резными быльцами, зажав в одной руке газету, а во второй — пухлую сигару. Едкие кольца дыма медленно ползли по комнате, оседая на бумажных обоях с цветочным рисунком и въедаясь в потолок со свежей лепниной. Плотные бархатные портьеры были наполовину зашторены, оставляя небольшую полоску света. Но темно здесь было не поэтому. Первым, на что обратил внимание Тарвен, было оно — темное бесформенное облако, которое окружало винодела, словно зловещий кокон.

Итак, носитель был найден.

— К вам господин Тардинсон из Виллоушира, — объявил слуга.

Тарвен поклонился и снял радужные очки, чтобы рассмотреть хозяина. Роберт Хэлевик был высоким и грузным мужчиной с громадными руками. Точная копия своего дворецкого, если убрать у того бороду, прибавить волос на голове и придать лицу выражение самодовольного превосходства.

Не поднимаясь с дивана, Хэлевик кивнул, отложил газету и жестом пригласил Тарвена присаживаться в кресло напротив.

Слуга с поклоном удалился.

— Значит, Виллоушир? — пробасил Хэлевик. — Неблизкий свет. Чем могу вам служить, господин Тардинсон?

— Я прибыл по поручению графа Эрели, у которого я имею честь работать управляющим. Лорд Эрели — большой ценитель благородных напитков, и он хочет пополнить свою коллекцию вашими винами.

Ситуация, которую разыграл Тарвен, была вполне правдоподобной. Его Сиятельство Джорик Эрели действительно существовал. Тарвен как работник архива знал все дворянские семьи в Данстоу и выбрал ту, о которой было меньше всего упоминаний и которая жила дальше всех. А представить, что некий богач отправил управляющего на знакомство с потенциальным поставщиком, было довольно легко.

И кажется, это сработало.

Хэлевик расплылся в улыбке:

— Почту за честь снабжать благородного лорда. Что предпочитает ваш господин? Чем я бы мог его порадовать?

— Лорд Эрели — большой любитель бренди. Леди Эрели предпочитает игристые вина, особенно розовые. Но мне было поручено заказать по ящику каждого сорта, который у вас есть. Милорд часто приглашает гостей, а вкусы у них самые разные. Поэтому мне нужно, так сказать, пакетное предложение. На все случаи жизни.

— Ваш господин — крайне прозорливый и предусмотрительный человек. Позволите провести для вас дегустацию?

— С удовольствием.

Пить отравленное вино Тарвену не особо хотелось, но отказываться было бы странно. С другой стороны, рассудил он, проклятие подействует не сразу, а если иссушитель будет сегодня развоплощен, то оно не подействует уже никогда.

Винодел поднялся и деловито потер руки:

— Тогда не будем откладывать дело в долгий ящик. Следуйте за…

Договорить он не успел. Дверь гостиной распахнулась, и на пороге показался дворецкий.

— Простите, что вмешиваюсь, господин. Возникла проблема, которая требует вашего немедленного внимания.

Хэлевик сощурил глаза, медленно кивнул и повернулся к Тарвену:

— Прошу меня простить. Не могли бы вы немного подождать? В качестве компенсации за задержку обещаю вам любые три бутылки из моего погреба на ваш выбор.

— Это совершенно не обязательно. Как управляющий я все прекрасно понимаю. И подожду сколько нужно.

Хэлевик развернулся и ушел. Едва дверь за ним закрылась, Тарвен опустился на колени. Шепча слова заклинания, он торопливо начертал на полу печать, а затем как ни в чем ни бывало сел обратно в кресло и надел очки. Он хотел лично убедиться в том, что иссушитель попадет в сеть.

Минут через пятнадцать дверь снова открылась, и на пороге показался Хэлевик.

Ему достаточно было сделать всего один шаг, чтобы угодить в ловушку, но винодел, как назло, не стал заходить внутрь. Вместо этого он натянул дежурную улыбку, которая, судя по всему, должна была выражать извинение.

— Благодарю за терпение. Не изволите ли проследовать за мной? Ваша дегустация ждет.

Тарвен натужно улыбнулся в ответ, надеясь, что его гримаса не слишком похожа на крик отчаяния.

— А куда вы предлагаете пройти?

— В винный погреб, разумеется. Там вы сможете попробовать все, что я могу предложить.

Тарвен обвел комнату глазами, ища хоть какой-нибудь повод заманить Хэлевика внутрь. Винодел должен был сделать треклятый шаг, который отделял победу от поражения.

Решение пришло быстро.

— С удовольствием, — сказал Тарвен. — Но прежде чем мы уйдем, я бы хотел поинтересоваться.

Он подошел к вазе, которая стояла в шкафу у дальней стены. Судя по ее виду, стоила она немало.

— Мне кажется, или это редкий образец работы мастера Минца? Эпоха короля Харрена Второго, если не ошибаюсь.

Недолго думая, Тарвен потянулся к ней, явно намереваясь снять вазу с полки, чтобы рассмотреть поближе.

Этот жест оказал ожидаемое действие. Хэлевик заторопился к Тарвену, испуганно расширив глаза.

Нога винодела мигом угодила в ловушку. Рука Тарвена машинально закончила начатое движение, и пальцы сомкнулись на тонком горлышке. Но глаза его были прикованы к хозяину дома.

Окружавшая его мрачная тень, похожая на располневшее грозовое облако, застыла на месте. Печать вспыхнула ярким голубым светом. Тонкие серебряные нити взвились вверх из углов рисунка, заключив иссушителя в сотканную из магии сеть — безмолвная канарейка в нерушимой клетке.

Хэлевик, слишком озабоченный сохранностью своего драгоценного реквизита, просто пошел дальше, оставив мрачную тень позади. Выглядело так, будто он сбросил с себя туманную вуаль и вышел на свет.

Подойдя к Тарвену, он аккуратно забрал вазу у него из рук и поставил обратно на полку.

— Я попрошу вас, — вежливым, но беспрекословным тоном сказал он, — быть более почтительным. Я понимаю ваше любопытство, но эта ваза мне слишком дорога. И кто этот господин Минц? Сомневаюсь, что он имеет к ней какое-либо отношение.

— Это самый известный гончар в Данстоу, мастер декоративной керамики. По крайней мере, был таковым триста лет назад. Его работы считаются идеальным отражением своего времени. Моему господину посчастливилось раздобыть несколько экземпляров, и мне на миг показалось, что это один из них. Простите мою бестактность. Не знаю, что на меня нашло. Могли бы мы перейти к дегустации? Хотелось бы завершить ее прежде, чем ваше терпение окончательно иссякнет.

Хэлевик, очевидно, оценил шутку и заискивающий тон Тарвена.

— Извольте следовать за мной, — с прежним дружелюбием сказал он.

Винодел развернулся и беззаботно прошел сквозь скованную тень. Тарвен снял очки, и мрачная сущность посреди комнаты исчезла. Осталась лишь мерцающая печать, доступная взору магов.

В конце извилистого коридора, который вел мимо помещений для прислуги, располагалась лестница. Хэлевик шел первым, далее — Тарвен, а в какой-то момент за ними увязался дворецкий, замкнув процессию. Занятый своими мыслями, Тарвен не сразу обратил внимание на грузные шаги за спиной, но спускаясь в погреб, он вдруг задумался, зачем бы этому мордовороту понадобилось присутствовать на дегустации.

Задать этот вопрос вслух — или даже додумать эту мысль до конца — Тарвен не успел. На входе в погреб его настиг нещадный удар по затылку. В глазах вмиг потемнело, и Тарвен рухнул на пол.

Придя в сознание, он обнаружил себя в карете, которая бойко неслась куда-то по мостовой. Руки Тарвена были связаны. Слева и справа от него сидели двое констеблей.

Напротив застыл Винсент Броул. Заметив, что заключенный пришел в себя, он повернулся к нему с холодной улыбкой:

— Здравствуйте, господин Розентон. Недолго же вы от нас скрывались.

— Это Хэлевик сообщил обо мне?

— Нет. Это был Гарденс, его дворецкий. Он сразу узнал вас, несмотря на ваши дурацкие очки. Неужели вы надеялись, что пара радужных линз исказят вашу внешность до неузнаваемости? Ваши портреты развешаны по всему городу. Было глупо надеяться, что вам удастся скрыться. Впрочем, вы и не пытались, иначе вы бы покинули город. Но вы ведь не можете уехать, не так ли?

— Так и есть, не могу.

— У вас есть некое незавершенное дело?

— Все верно, но это не то, о чем вы думаете.

— И о чем же я думаю, по вашему мнению?

— Какой-нибудь очередной бред о магах крови, который инспектор Марчмонт распространяет с упрямством, достойным лучшего применения. Кстати, где она? Неужели я недостаточно важен, чтобы Ее Светлость явилась за мной лично?

— Ее Светлость постигло проклятие. Она уже утратила голос.

По тону Броула нельзя было сказать, был ли он расстроен или наоборот обрадован этим фактом.

— Чем бы вы и ваши подельники ни занимались, — продолжил он, — вы сумели добраться и до нее. Но теперь вы мне все расскажете, даже не сомневайтесь. За последнее время я поднаторел в искусстве принудительного извлечения информации, и буду рад отточить навыки на вас и вашей жене.

Тарвен похолодел.

— Сайри у вас?

Броул покачал головой.

— Еще нет, но это лишь вопрос времени. И если вы хотите облегчить ее участь, можете начинать говорить уже сейчас.

Тарвен тут же вспыхнул:

— Говорить? Да пожалуйста! В Эльмарине орудуют иссушители. Их как минимум двое. Одного я пленил, его носителем был Роберт Хэлевик. Плененная тень скована печатью в его гостиной. Если вы…

Броул молча кивнул одному из констеблей. В следующее мгновение Тарвена оглушил нещадный удар дубинкой. Он почувствовал секундное потемнение в глазах и ощутил во рту вкус крови. Его губа была разбита. Констебль явно умел бить больно, но не настолько сильно, чтобы допрашиваемые теряли сознание.

— Можете рассказывать небылицы сколько угодно, господин Розентон, — сказал Броул. — Этим вы лишь сделаете хуже себе и вашей жене. Чистосердечное признание могло бы облегчить вашу участь, но если вы хотите упорствовать, будь по-вашему.

Тарвен сплюнул кровь на пол кареты.

— Упорствовать? С чего бы мне было являться к Хэлевику, если не для того, о чем я только что сказал?

Броул снова кивнул.

Последовал еще один удар.

— Вы меня вообще слушаете? — не унимался Тарвен, игнорируя боль и тяжесть в голове. — В городе иссушители! Вам это вообще о чем-то говорит?

— Да, господин Розентон, — спокойно ответил Броул. — Как минимум о том, что вы искусный лжец, способный придумывать истории на ходу, прикрываясь старыми сказками.

Кивок. Удар.

— Я видел сотни таких, как вы, господин Розентон. И все они в конечном счете говорили. И вы заговорите. Даже если мне придется вырезать из вас правду по кусочку, вы заговорите. Так всегда бывает.

Тарвен изумленно поднял глаза, не понимая, кого он видит перед собой: патологического садиста или законченного идиота. Проверить слова Тарвена было проще простого. Броул был магом и сразу увидел бы печать на полу. А надев очки, увидел бы и то, что она сковывала. Но кому была нужна правда, когда был прямой приказ?

Броул встретился с Тарвеном глазами. В его взгляде не было ни капли сомнения. Мало что может поколебать решимость того, кто уверен в своей правоте. Тем более, если этот человек внезапно оказался на верхушке пищевой цепи, получил всю полноту власти и мог творить что угодно.

Следующий удар был последним.

Прежде чем потерять сознание, Тарвен подумал о Сайри. Теперь только она могла спасти Эльмарин.

Да сгинет страх

Сайри нервно шагала от дерева к дереву, то и дело бросая взгляд на гигантскую иву, застывшую вдалеке на крутом берегу. Они с Тарвеном договорились встретиться здесь, у дерева влюбленных. В окрестном лесу это место было самым примечательным, и его можно было безошибочно найти даже среди ночи.

Из осторожности Сайри не стала дожидаться мужа прямо рядом с ивой — местность там была слишком открытой, и загляни сюда подростки, решившие порезвиться у воды, пришлось бы спешно прятаться. Вместо этого Сайри заняла позицию в роще неподалеку, откуда берег просматривался, как на ладони. Но, к сожалению, присматриваться было не к чему. Никто не шел к озеру, ни одна фигура не скользила меж стволов, и освещенная луной поляна была совершенно пустой.

Прождав до глубокой ночи, когда часы на башне где-то вдалеке пробили полночь, Сайри поняла, что Тарвен не придет. Это означало лишь одно — что его схватила полиция. Она не знала, какую часть работы он успел сделать перед пленением, и могла лишь надеяться, что он успел хоть что-то. Остальное ложилось на ее плечи. В конце концов, это было ее фамильное дело.

Сайри направилась к городу. Она не помнила, когда в последний раз ела, но от нервов не чувствовала голода, лишь нарастающую усталость. Она была бесконечно измотана.

Сайри кралась по темным улицам, словно вор, старательно избегая патрулей, ночных гуляк, пьяниц и жриц любви. Дойдя до дома Беллами, она поднялась на крыльцо. Дверь была все еще не заперта, и Сайри этому обрадовалась. Видимо, булочник пользовался внутренним входом, который вел из пекарни в жилые комнаты, и даже не заметил следов недавнего проникновения.

В доме было тихо — значит, Беллами уже отошел ко сну. Прокравшись на кухню, Сайри надела очки и расплылась в улыбке. Начертанная печать у входа мерцала ярко-голубым цветом. Над ней возвышался узкий вытянутый купол, словно сотканный из толстых прутьев. За магической решеткой беспокойно клубилась тьма, неспособная вырваться наружу.

План сработал. Монстр угодил в ловушку.

Осталось лишь уничтожить его.

Сайри тремя пальцами взяла кристалл, который висел на цепочке на шее, и не снимая его, направила на тень. Та сразу вздрогнула, почувствовав угрозу. У тьмы не было ни лица, ни глаз, но Сайри чувствовала на себе тяжелое внимание, пропитанное ненавистью и страхом.

Она начала шептать слова заклятия забвения.

Тьма пришла в движение — вернее, забурлила, как тягучая черная лава. Плотные сгустки вздымались яростными волнами, натыкались на преграду и снова накатывали, растягивая и изгибая магическую сеть. Но заслон стоял нерушимо.

Из кристалла вырвался холодный луч, устремившийся в самое сердце разъяренной тьмы. Почувствовав прикосновение убийственного света, тень отпрянула и словно съежилась. Извиваясь в конвульсиях, она распадалась на клочки и собиралась обратно, тщетно тянула мерзкие щупальца и медленно таяла.

Слишком медленно.

Это было все равно что пытаться осветить беспросветную ночь, имея под рукой лишь обломанную спичку.

И все же она таяла. Без криков, без возгласов отчаяния, лишь неумолимое немое угасание. Когда последний клочок тьмы исчез, магические прутья рухнули и рассыпались ярко-голубыми блестками. Печать на полу померкла и растворилась.

Сайри опустилась на ближайший стул. Она чувствовала себя так, словно весь день шла пешком без остановки. Ее руки и ноги казались свинцовыми, а голова слегка кружилась. Но несмотря на усталость, она испытывала огромное облегчение и гордость.

Все было кончено. Мерзкая тварь, тянувшая силы из Ильнары, наконец исчезла. Теперь ее дочь могла спасть спокойно.

К сожалению, о других жителях города нельзя было сказать того же. Оставался второй иссушитель, и Сайри, вдохновленная успехом, намеревалась покончить с ним как можно скорее. Нужно было лишь немного отдохнуть и прийти в себя. Но засиживаться не стоило. Кто знал, насколько крепко спал пекарь и не было ли у него привычки ходить по ночам на кухню?

Собравшись с силами, Сайри прошептала заклятие захвата цели. В воздухе соткалась кровавая нить, уводившая сквозь парадную дверь наружу. Сайри направилась по следу, пообещав себе отдохнуть на свежем воздухе, но не сделала и двух шагов, как ее остановил растерянный голос:

— Она ушла.

Сайри испуганно обернулась. Из темного закутка в конце коридора показался Освин Беллами. Неужели он все это время был там?

Когда он робко подошел ближе, Сайри заметила, что пекарь словно постарел на десятки лет. Еще днем он был пышущим здоровьем мужчиной средних лет, а теперь на нее смотрел едва ли не старик с осунувшимися щеками и стеклянным, отсутствующим взглядом.

Сайри не знала, что делать. Бежать? Защищаться? Для этого она была слишком слаба. Лишить его памяти и скрыться? Но он выглядел скорее жертвой, чем угрозой.

Словно прочтя ее мысли, Беллами покачал головой:

— Не бойтесь. Я не причиню вам зла. Я знаю, что вы только что сделали. И я благодарен вам за избавление.

Он указал на стул, на котором Сайри сидела до этого. Она с удовольствием воспользовалась предложенной передышкой, а Беллами, держась на почтительном расстоянии, встал у стола. Интересно, он боялся ее или наоборот не хотел пугать? Впрочем, на самом деле Сайри интересовал совсем другой вопрос.

— Вы видели, что я только что сделала?

— Я видел, как вы держали амулет и шептали слова. Я не маг, чтобы увидеть то, что видели вы. Но я почувствовал, что оно… ушло. Стоило мне зайти на кухню, я почувствовал, как с моих глаз спала пелена. Пока я не переступил порог, я и не понимал, что во мне есть что-то еще. Но когда оно ушло, я почувствовал, что его не стало. Я чувствовал, что оно попало в плен. Что оно боится. Что оно растеряно. Но оно было здесь. А теперь его нет. Это все, что я знаю.

В голове Сайри роились вопросы, но она не знала, какие из них стоило задавать.

— То есть вы меня ждали?

— Не вас. Я ждал того, кто отделил эту тварь от меня. Я знал… Точнее, оно знало, что дело еще не закончено. Что за ним придут. И кто бы ни вошел в мой дом, я хотел убедиться, что он или она убьет его. И вы это сделали.

Сайри хотела бы знать, откуда взялась настолько сильная связь между иссушителем и его носителем. В книгах Картонов об этом не было ни слова — точнее, в тех немногих книгах, которые она успела просмотреть за то время, что была в библиотеке. И нельзя было сказать, что Сайри интересовало что-то кроме того, что касалось уничтожения иссушителей.

Если Тарвен пленил вторую тень, чувствовал ли ее носитель то же самое? Могла ли Сайри рассчитывать на содействие с его стороны? Или дело было в том, что Беллами носил в себе тьму несколько месяцев, тогда как второй носитель контактировал с ней всего несколько недель, а значит, еще не успел осознать постороннее присутствие?

Вряд ли бы Освин Беллами мог бы ответить на эти вопросы. Но было и то, о чем он мог рассказать.

— Вы сказали: «Она ушла». Кого вы имели в виду? Тень?

Беллами беспомощно опустился на стул, как воздушный шарик, который внезапно лопнул.

— Эдит. Моя Эдит ушла. Мой сын ушел. Я сам их прогнал. Вернее… Оно велело их прогнать.

Беллами беззвучно расплакался.

— Я помню все, что сделал, и мне так стыдно… Бедняга Том. Бедная Эдит. Оно нашептывало мне. Вернее, я думал, что это мои собственные мысли, но на самом деле… Оно говорило за меня, руководило мной, словно куклой, а я… Тогда я был лишь рад их уходу. А теперь их нет, и они никогда не вернутся.

Сайри понятия не имела, кто такой Том, но в общих чертах поняла безрадостную ситуацию, в которую попал незадачливый пекарь. Она чувствовала к нему не столько жалость, сколько сочувствие. Он был лишь безвольной марионеткой в руках могучего зла, которому никто не смог бы противиться.

— Вы не виноваты, — попыталась утешить его Сайри. — Я уверена, все можно исправить.

Беллами извлек из кармана сложенный вдвое листок и молча протянул его. Сайри пробежала текст глазами. Это было письмо, отправленное Дэвидом Харгрейвом — это был тесть Беллами. В нем Харгрейв обвинял своего зятя едва ли не во всех смертных грехах и грозил всеми возможными карами.

Дочитав до конца, Сайри подняла глаза.

— Все можно объяснить. Вряд ли все так непоправимо, как вам сейчас кажется.

Последняя фраза прозвучала неубедительно даже для самой Сайри. Словно ощутив это, Беллами с горечью покачал головой:

— Вы не знаете, что я написал в ответ. Что оно написало моей рукой. Есть слова, которые нельзя простить. И в том письме их было слишком много. Увы, я потерял мою жену и сына навсегда.

— Нет, — решительно заявила Сайри. — Я этого не допущу. Это ведь были не вы. Если нужно, я лично поговорю с вашей семьей. Если доживу до этого разговора, конечно.

Беллами вздрогнул.

— Если доживете? — недоуменно переспросил он. — О чем вы?

— Меня ищет вся полиция Эльмарина.

— Серьезно? А почему?

От этого вопроса она на миг опешила. Неужели он не видел развешанные по городу плакаты с портретами Тарвена и самой Сайри?

Потом она поняла: до сегодняшнего вечера Беллами ничего не видел по-настоящему. Поглощенный тенью, он явно был занят совершенно другими вещами.

— Они считают, что это я виновата во всех бедах Эльмарина. Точнее, что я связана с некими магами крови, которые якобы это затеяли. Не спрашивайте меня, что это значит. Я сама не знаю, что творилось в голове инспектора Марчмонт, когда она выдумывала этот бред.

— Но ведь вы спасли город! Тени больше нет, и уже завтра…

— Есть еще один иссушитель. И пока он жив, ничего еще не кончено. Поэтому, если позволите, я бы занялась его уничтожением.

Беллами поднялся.

— Тогда я с вами.

Сайри на миг растерялась.

— А чем вы можете помочь?

— Я не маг, разумеется. Бороться с тенью вам придется самостоятельно. Но помощь вам не помешает. Выглядите вы, смею заметить, неважно. Словно вы не спали несколько дней.

— Это все тень, — сказала Сайри, и ее слова прозвучали не столько оправданием, сколько горькой констатацией факта. — Изгнать ее оказалось гораздо сложнее, чем я думала.

— Может, вам нужно подкрепиться?

— Вряд ли у вас есть подходящая еда.

— Разве у магов своя особая кухня?

— Разумеется. Магические силы нельзя восстановить обычным хлебом. Мне бы маринованного пепельника, но где я его найду?

— Пепельник? — изумился Беллами. — Он же ядовитый.

— Точно не для магов, которые умеют его готовить.

— И нет человеческой еды, которая была бы вам полезна?

Сайри задумалась.

— Корень имбиря. Он, конечно, слабоват, но лучше, чем ничего.

— А говорите, я ничем не могу помочь, — улыбнулся Беллами, пытаясь выглядеть дружелюбно, но тяжесть произошедшего все еще подавляла его. — Сушеный имбирь есть у любого булочника.

— Сушеный? Это не то. Магия содержится в соке.

Беллами удивленно захлопал глазами.

— Есть и сырой. Взял буквально вчера, чтобы засушить, но руки не дошли. Сейчас принесу.

Сайри проводила его взглядом. Все это казалось комичным и неуместным, словно она навязывалась. Но сейчас булочник был ее единственным другом, и отказываться от помощи было глупо. Уж точно не в ее истощенном состоянии.

Вскоре Беллами вернулся, держа в руке мясистый вымытый корень. Сайри впилась в него зубами и принялась с наслаждением жевать, стараясь не обращать внимания на Освина, который с интересом следил за ней.

— Я тут подумал, — сказал он, меняя тему, — что мне все же лучше пойти с вами. Если вам придется общаться с полицией, я попытаюсь объяснить им, что вы хотите помочь. Я расскажу все, как есть, и если это не убедит их, то я даже не знаю, что их убедит.

Сайри сомневалась, что слова простого пекаря могли кого-то убедить. Но это был голос в ее защиту — возможно, не слишком авторитетный, но совершенно искренний. В сложившейся обстановке лучше было иметь хотя бы такого союзника, чем не иметь их вовсе.

Она кивнула.

— Ладно, идемте, если вы серьезно.

— А вы знаете, куда идти?

— Я знаю направление. Меня ведет… нить. Это сложно объяснить.

— Тогда просто идите, а я буду рядом. Если вам встретится полиция, я попытаюсь их задержать, а вы делайте то, что должны.

Они вышли из дома — два одиноких силуэта в ночи, едва освещенной редкими фонарями. Следуя за красной нитью, они обогнули центр города и зашагали к окраине.

Неторопливо доедая имбирь, Сайри чувствовала, как к ней постепенно возвращаются силы. Возможно, это было не более чем самовнушение, но как ни странно, даже оно, казалось, было способно вернуть уверенность в себе. Уверенность в том, что она сможет справиться со вторым чудовищем.

Она была искренне рада, что Беллами составлял ей компанию. Умом она понимала, что в случае угрозы он едва ли мог защитить ее, но само его присутствие давало надежду. Например, надежду на то, что до закостенелых мозгов и холодных сердец эльмаринцев можно было достучаться. Если, конечно, можно было судить по тому единственному эльмаринцу, который верил Сайри, потому что прошел через кошмар, которому она хотела и могла положить конец.

Где-то вверху со скрипом отворилось окно. Сайри тут же инстинктивно вжалась в стену, скрывшись в тенях. Беллами последовал ее примеру — видимо, он считал, что Сайри лучше знает, что делать, и просто повторял за ней. Сама она понимала, что ее поведение скорее подпитывало подозрения, чем развеивало их. Но до тех пор, пока никто не бежал в полицию с очередным паническим донесением, все было в порядке. Насколько вообще что-то могло быть в порядке в сложившейся ситуации.

Вскоре окно закрылось, и выглянувшая из него голова исчезла.

Оба продолжили путь. Через пару перекрестков вдали послышалось движение — судя по звуку шагов, людей было несколько. Сайри не стала проверять, куда они направлялись и кто это был. Может, это была компания друзей, которые возвращались домой из паба, а может, констебли.

Сайри свернула в темный переулок, который уводил ее прочь от тревожного звука шагов. Беллами следовал за ней. Красная нить настойчиво указывала, что идти нужно в противоположном направлении, но Сайри игнорировала ее.

Дойдя до ближайшего перекрестка, она осмотрелась. Здесь все было спокойно. Путеводная нить проложила новый маршрут. Насколько Сайри поняла, она всегда указывала ближайший путь к цели. Жаль только, что он не был безопасным. Впрочем, были ли безопасные пути в городе, который ополчился на нее?

След уводил к респектабельным кварталам на окраине. За высокими заборами слышались размеренные шаги охранников, прогуливающихся по периметру контролируемых участков. К счастью, все, что творилось за забором, их не интересовало. Никто даже не потрудился посмотреть, кто это расхаживает по улицам в такое позднее время.

Нить вилась мимо аккуратно расчерченных участков, недвижимо паря в воздухе, безразличная к ветру. За очередным поворотом, когда Сайри уже начала мысленно задаваться вопросом, сколько еще нужно было блуждать, показался конец пути. След безошибочно уводил к воротам одного из особняков впереди.

Ободренная этим, Сайри обернулась к Беллами, как вдруг услышала стук копыт. Кто-то стремительно приближался, и она была уверена, что всадников было несколько.

— Мне нужен тот дом, — бросила она булочнику. — Кто бы это ни был, задержите их.

Беллами кивнул, и Сайри бросилась бежать.

За спиной загорелся свет. Магический свет, который могли сотворить лишь волшебники. А это означало, что позади была не просто полиция, а кто-то из Бродячих Псов.

Подбегая к воротам, Сайри прочла заклинание. Засов отворился. Сайри шагнула в ворота, заперла их за собой и спряталась за деревом, чтобы осмотреться.

Движение у ворот не осталось незамеченным. За садовыми кустами мелькнула фигура охранника. Сайри удостоила его лишь секундного взгляда. Кровавая нить уводила внутрь дома, и находясь так близко к цели, Сайри не могла отступать. Нужно было завершить дело, чего бы это ни стоило.

Шепча заклинание забвения, чтобы обезвредить охранника, она рванула к крыльцу, но добраться до вожделенных ступенек ей было не суждено.

За пару шагов до двери Сайри вдруг замерла. Не по своей воле — что-то сковало ее. Вокруг нее возникла едва заметная сфера. Ноги сами по себе оторвались от земли, и в следующее мгновение Сайри уже парила в центре невидимого шара. Она не могла даже обернуться, но слышала шаги за спиной.

Вскоре между ней и дверью возникли четверо: трое констеблей, включая сержанта Крока, и Кальвик Деннер, помощник инспектора Марчмонт. Сдерживающая сфера явно была делом его рук.

Окинув беспомощную пленницу взглядом, Деннер с удовлетворением отметил:

— Что ж, теперь вся семейка в сборе. Надевайте наручники.

Он прошептал что-то, и сфера исчезла, а Сайри рухнула вниз, с трудом сориентировавшись, чтобы приземлиться на ноги. Далее ее окружили констебли. На тонких запястьях сомкнулись оковы.

Сайри повернулась к Деннеру и с вызовом посмотрела на него:

— И вы даже не спросите, зачем я здесь и что я делаю?

— Спрошу, разумеется. Но не здесь.

— Почему же? Мне кажется, люди имеют право знать.

Кальвик Деннер осторожно приподнял бровь:

— И что же им нужно знать?

— Правду, разумеется. О том, что творится в городе.

— Вы хотите сознаться? Тогда да, самое время говорить.

Ответить Сайри не успела. Сзади раздался возмущенный крик:

— Отпустите ее! Она пытается помочь!

Констебли и Деннер как по команде повернули головы. На освещенной слабым лунным светом дорожке показался Освин Беллами.

— Не троньте ее! Вы не понимаете, что творите!

Деннер повернулся к Сайри:

— Это еще кто?

— Сами спросите, — огрызнулась она.

— Я Освин Беллами, булочник. Госпожа Розентон пытается защитить нас от… мрака.

Прозвучало это не слишком убедительно. Беллами не знал, как называется то, от чего нужно было защитить Эльмарин. Но Сайри знала.

— От иссушителя, если быть точнее, — сказала она.

Констебли недоуменно переглянулись и повернулись к Деннеру. Тот, судя по его лицу, лишь отдаленно понимал, о чем шла речь.

— Иссушители? Этого не может быть. Они ведь давно…

— Хотела бы я, чтобы они давно исчезли, — горько заметила Сайри. — Но это не так.

— Прикажете грузить ее в карету? — мрачно поинтересовался Крок.

Сержанту явно не терпелось упрятать преступницу за решетку.

— Грузите куда хотите, — повернулась к нему Сайри. — Но бросив меня в тюрьму, вы не спасете вашу жену и сына. Если не уничтожить то, что питается ими, они умрут. Как и моя дочь. Как и весь город. Это зло не остановится. Оно будет лишь расти и множиться, пока не станет слишком поздно.

Едва услышав то, что показалось Кроку угрозой в адрес своей семьи, сержант не слушал дальше.

— Да как ты смеешь! — рявкнул он. — Это все из-за тебя и таких, как ты, треклятая колдунья!

Кальвик Деннер невольно бросил на него уязвленный взгляд, словно эти слова обращались к нему. Сайри было что сказать в ответ, но вдруг дверь особняка отворилась, и на пороге показались трое грузных мужчин: мордоворот в ливрее дворецкого, недовольный хозяин дома и еще один слуга.

— Что здесь творится, позвольте спросить? — пробасил Роберт Хэлевик. — Почему посреди ночи у меня под дверью собралась целая компания? Господа констебли, извольте объясниться.

— Эта женщина, — тут же выпалил Крок, — пыталась пробраться в ваше жилище. Мы лишь остановили ее.

Дворецкий подошел ближе, держа в руках фонарь, и заметил надетые на Сайри наручники. Затем он присмотрелся к ее лицу.

— Господин, это же Сайри Розентон! Та, которую разыскивают.

— Розентон? Опять? Ваш муж…

— Мой муж, — раздраженно прервала его Сайри, — пытался вам помочь. Как и я. Если не верите мне, спросите господина Беллами.

Все невольно повернулись к булочнику.

Его рассказ был довольно сбивчивым, и Сайри понимала, как бедняге тяжело. Говорить о том, что он натворил, пусть и против своей воли, было нелегко. Сайри дополняла его, когда булочник делал смущенные паузы, кратко пересказывая то, что выяснил Тарвен.

— И вы хотите сказать, — изумленно проговорил Хэлевик, — что я делал то же самое?

— А разве вы не чувствовали ее? — спросил Беллами. — Тень, которая нашептывает, что делать. Злорадный, зловещий голос в вашей голове. Разве вы не оказывались где-то, не помня, как пришли туда и что делали? Разве родные не заметили, что вы стали гораздо злее?

Лицо Хэлевика вмиг переменилось — видимо, все так и было, слово в слово. Тем не менее он упрямо затряс головой:

— Нет, нет, этого не может быть!

— Проверить мои слова проще простого, — сказала Сайри, поворачиваясь к Деннеру. — Наденьте мои очки, и вы увидите след, который ведет к иссушителю. Если Тарвену удалось наложить печать пленения, значит, иссушитель скован. В противном случае вы увидите его прямо перед собой.

Деннер не спешил проверять ее правоту. Но подстегиваемый настойчивым взглядом Беллами, он снял с Сайри очки, надел их, многозначительно хмыкнул и проследовал внутрь дома.

— Что это вы задумали? — возмутился Хэлевик. — Это частная собственность!

— Я провожу инспекцию, — холодно бросил Деннер. — Все за мной. Если кто-то попытается мне помешать, считайте это нападением на представителя власти.

Последняя фраза была обращена к констеблям, и те молча кивнули.

Все двинулись за инспектором. Дойдя до гостиной, Деннер распахнул дверь и тут же невольно попятился.

— Святые стихии!

Сайри в подробностях представляла себе картину, которая открылась перед его глазами — испугаться от такого было немудрено.

— Что скажете? Похоже на источник наших проблем? Или вы до сих пор думаете, что это я во всем виновата?

Деннер снял очки.

— Вы… Вы правда можете это уничтожить?

Его голос заметно дрожал.

— Могу и должна. Иначе все мы обречены.

Деннер кивнул Кроку, чтобы тот снял наручники, но сержант не сдвинулся с места.

— Вы уверены, господин? — недоуменно спросил Крок. — Вы действительно хотите отпустить преступницу, которую корона объявила в розыск?

— Да чтоб вам лопнуть, дубина вы пустоголовый! — вспыхнула Сайри. — Не все проблемы можно решить, бросая магов за решетку. Неужели ваша ненависть настолько сильна, что вы готовы пожертвовать семьей, лишь бы наказать меня за то, чего я не делала? Поймите же вы наконец: все, кто вам дорог, скоро умрут. Неужели вы не видите, что иссушителям плевать, маг вы или человек? Мы все для них лишь еда! Но вы, похоже, не одумаетесь даже тогда, когда проклятье придет к вам лично и украдет ваш голос.

В голове сержанта словно что-то щелкнуло. Его и без того вечно багровое лицо стало практически пунцовым. Бормоча что-то невнятное, он расстегнул наручники.

Сайри надела очки, подошла к порогу и на миг оцепенела.

Прямо у входа под сверкающим колпаком бесновалась скованная тьма. Этот иссушитель был куда больше того, которого она уничтожила в доме Беллами. Но хуже всего было не это. Расшатанный могучими ударами магический барьер едва сдерживал чудовище. То, что должно было быть прочными прутьями, вытянулось в тонкие нити, и волшебная клетка больше напоминала хлипкое покрывало, расползающееся во все стороны.

Пытаясь проглотить образовавшийся в горле ком и не сводя взгляда с хрупкой темницы, Сайри извлекла амулет. Она могла лишь надеяться, что начертанная Тарвеном конструкция удержит монстра. Впрочем, если он никуда не делся до ее прихода, то…

В этот миг тень заметила ее. Нет, она не подалась в ее сторону — она лишь усилила напор, бешено пытаясь вырваться на свободу.

Сайри начала произносить заклинание.

После очередного удара в магической ткани возникла узкая брешь, из которой вырвались два тонких щупальца, словно худые жадные руки.

Сайри мысленно направила луч на тот отросток, что был ближе, и он растаял. Вместо него из бреши выскользнул следующий, и еще один, и так далее. Выглядело так, словно Сайри сражалась с тысячеглавой гидрой. Каждая отсеченная часть истощала монстра, приближая победу, но каждый следующий удар давался Сайри тяжелее предыдущего. Она понимала, что слабеет.

Затем она ощутила вторжение.

Не укол, не порез — скорее прореху, через которую сила стала утекать еще быстрее. Сайри опустила взгляд на пол и увидела темный отросток, змеей прокравшийся по полу к ее ноге. Она отсекла его, но следующий впился ей в шею.

Взор Сайри затуманился. Сотворенный амулетом луч померк. Хватка тьма усиливалась с каждым мигом. Она чувствовала, как монстр иссушает ее. Пьет из нее жизнь. Не переставая шептать слова заклинания, Сайри с ужасом поняла, что скоро рухнет на пол.

Но не рухнула.

Застилавшая взор пелена вдруг исчезла, и Сайри ощутила прилив энергии извне. Она обернулась и увидела, как ладоней Деннера струился живительный поток, насыщая ее тело, проходя сквозь амулет и обращаясь очищающим лучом.

Воспряв духом, Сайри оставалось лишь поддерживать заклинание и с облегчением наблюдать за тем, как злокозненный мрак тает. Для застывших позади наблюдателей это выглядело так, будто свет соприкасался с некой сущностью и исчезал бесследно — хотя на самом деле все было в точности наоборот.

Покончив с иссушителем, Сайри опустила амулет и повернулась к Деннеру.

— У нас… получилось! Что вы сделали?

— Поделился с вами силой. Никогда не думал, что мне когда-либо придется использовать это заклинание.

— Хвала стихиям, что вы его знали. Без вас я бы не справилась.

—Я лишь подставил плечо, чтобы вы завершили начатое. Для общего блага.

— Кажется, мы можем быть друг другу полезны. Как бы то ни было, спасибо вам.

Деннер молча кивнул. Выглядело так, словно он сделал нечто само собой разумеющееся, но Сайри знала, что это не так. Вспомнив ощущение нарастающего бессилия, по мере того как жизнь утекала от нее к ненасытной тени, Сайри невольно поежилась. В книгах Картонов не было ни слова о том, что иссушители были на такое способны. Или все же было? Видимо, стоило куда внимательнее знакомиться с семейным наследием.

Впрочем, сейчас перед ней стоял куда более насущный вопрос.

Сайри начала произносить заклинание захвата цели.

— Что это вы делаете? — удивленно спросил Деннер.

— На всякий случай проверяю, нет ли других иссушителей. Если они есть, возникнет еще один след.

— Ах, вот оно что. И какие результаты?

— Сами посмотрите.

Сайри отдала ему очки. Деннер надел их и первым делом взглянул туда, где раньше был скован иссушитель. Увидев, что все исчезло, — тьма, печать, расшатанная клетка, — он вздохнул с явным облегчением. Затем он оглянулся по сторонам. Кровавой нити нигде не было.

Дело было сделано.

Он снял очки. Сайри протянула руку, чтобы забрать их, но Деннер мягко покачал головой.

— Боюсь, я не могу вам это отдать. По закону я обязан изымать все обнаруженные магические артефакты. То есть ваши очки и ваш амулет.

— Вы это серьезно? Я только что спасла весь город!

— И город этого не забудет. Корона этого не забудет. Но давайте быть честными — вы сделали это в первую очередь ради вашей дочери.

— Дело не только в ней, — вспыхнула Сайри. — Даже если бы никто из моих родных не пострадал, я была обязана сделать это. Я охотница на иссушителей, хочу я того или нет.

— Охотница? О чем вы говорите?

— Мой отец — Элиан Картон. Потомок Алана Картона. Мага, который, сам того не зная, впустил иссушителей в наш мир. И на всех его потомках лежит обязанность бороться с этим злом. Это наше семейное дело.

Кальвик Деннер на миг задумался, но затем снова покачал головой:

— Мне приятно слышать, что вы настолько серьезно относитесь к вопросам долга и семейной чести. И все же я не могу вернуть вам артефакты, как бы я ни хотел. Не в моей власти решать их судьбу. Это прерогатива инспектора Марчмонт.

Сайри хотела возразить, но затем лишь пожала плечами. Все это изрядно утомило ее.

— А что до моей судьбы? Как вы распорядитесь ею? Если вы намерены посадить меня в тюрьму, я не буду возражать. Мое дело сделано. Я хочу лишь одного — увидеть мужа.

На лице Деннера появилась грустная улыбка.

— Вот, значит, кем вы меня считаете? Еще одним чудовищем? Нет, я не буду арестовывать вас, поскольку не вижу для этого оснований. Дело закрыто. Наша задача как инспекторов была в том, чтобы найти причину болезни. И благодаря вам мы ее нашли и устранили. Теория госпожи Марчмонт оказалась ошибочной. Вы можете вернуться домой. Я распоряжусь снять вас и господина Розентона с розыска. Отпустить его я не могу — он арестован по приказу Ее Светлости, и лишь она может освободить его. Но я поговорю с ней и объясню ситуацию. Большего обещать не могу.

Сайри с интересом взглянула на Деннера. Она не могла понять, что им движет. С одной стороны, он помог ей побороть чудовище, а с другой, следовал букве закона, не делая исключений даже после того, что увидел. Неужели правы были те, кто говорил, что ренегаты служат лишь себе? В любом случае вряд ли стоило просить от него больше, чем он предлагал.

— Спасибо и на этом, — проговорила она наконец. — Тогда позвольте откланяться. Ночь была долгой и тревожной. Простите за беспокойство.

Последние слова обращались к хозяину дома. Роберт Хэлевик машинально кивнул. Ему явно требовался не один день, чтобы осознать произошедшее.

Сайри двинулась на выход. Констебли, Деннер и Беллами последовали за ней. Дворецкий проводил их до ворот, словно хотел убедиться, что непрошенные гости не вернутся.

Оказавшись на улице, Деннер повернулся к Беллами и Сайри:

— Позвольте отвезти вас по домам. В такое время в городе бывает неспокойно.

Они молча кивнули и устроились на сиденьях. Констебли взобрались на лошадей и затрусили в сторону участка. Деннер спросил у Беллами адрес, и карета пришла в движение.

Высадив булочника у крыльца, Деннер назвал адрес Сайри и повернулся к ней.

— Теперь, когда мы остались без лишних свидетелей, позвольте мне сказать кое-что важное. Я понимаю, насколько дико прозвучат мои слова и как странно вам будет слышать их от меня, но я скажу то, что думаю. Сегодня вы сделали то, о чем я боялся даже мечтать. Вы не просто избавили Эльмарин от проклятия — вы дали людям наглядное подтверждение того, что волшебники не так опасны, как о них принято считать. Вы показали, что есть проблемы, решить которые может только магия. Вы спасли сотни, если не тысячи жизней и показали, насколько полезными могут быть волшебники. И возможно, теперь Эльмарин станет к ним чуть более терпимым. В конце концов, тяжело ненавидеть того, кто тебя спас.

Сайри выслушала его с нескрываемым удивлением, а затем устало улыбнулась:

— Вы думаете, это так уж тяжело? Взгляните на сержанта Крока. Вот уж кого не прошибешь никаким чудом.

— Дайте ему шанс. К тому же, я не говорил, что ненавистников не останется. Я говорил, что их может стать меньше. И это ваша заслуга.

— Странно слышать похвалу от того, кто находится на другой стороне баррикад. Простите за откровенность. Мы оба маги, но на этом сходство между нами заканчивается.

Деннер медленно покачал головой.

— Вы знаете меня так же плохо, как и я вас. Но я не чудовище. Я лишь пытаюсь защитить тех, кого люблю — как и вы. Выполнял ли я ради этого сомнительные приказы? Да. Хотел ли я уйти со своего поста? Возможно, но все не так просто. Вы можете считать меня врагом, но признание со стороны врага куда ценнее одобрения друзей, разве нет? Я принял сторону короны, это правда, но это не значит, что мы с вами так уж сильно отличаемся.

После этих слов Сайри стала лучше понимать, кем был Кальвик Деннер на самом деле. Из всех типов людей он был послушным исполнителем, которому хронически не везло с начальством. Но когда ему представился случай сделать что-то хорошее, он им воспользовался.

— Больше всего, — сказала Сайри, — я бы хотела, чтобы никаких сторон не было. Мы и люди, мы и ренегаты — я бы хотела, чтобы всего этого не было.

— Что-то мне подсказывает, что тут понадобится куда больше, чем одно чудесное избавление от древнего ужаса.

— К сожалению, вы правы. И я не считаю вас врагом — все же вы поверили мне и помогли. Если вы добьетесь, чтобы Тарвена отпустили, я даже буду считать вас другом. Он заслужил благодарности не меньше, чем я. Я бы не сделала это все одна. Это он узнал правду о проклятии, о моей семье, обо мне. Не забудьте об этом, когда будете писать отчет.

Деннер тяжело вздохнул — перспектива писать отчет о произошедшем совершенно не радовала его. Он понятия не имел, о чем умолчать, о чем сказать полуправду, а о чем откровенно солгать. Впрочем, он был лишь мелкой фигурой. Если кто и имел полномочия решать эти вопросы, то только Теодосия Марчмонт. Но Деннер не мог представить, каким будет решение Ее Взбалмошной Светлости.

Уплаченный долг

Дом Картонов встретил Сайри уже привычным запахом сырости. Время близилось к рассвету, и здесь, высоко в горах, не было места для приятной ночной прохлады. За окнами выл пронизывающий ветер, и в комнатах было холодно.

Заслышав скрип половиц, в коридор выглянул слуга.

— Мне нужно увидеть дочь, — сказала ему Сайри, отвечая на не заданный вопрос.

— Она в покоях господина. Там теплее всего.

— Господин Картон еще спит?

— Не думаю. Не сказал бы, что у него есть некий график, он всегда спит урывками. В любом случае вы вряд ли его побеспокоите.

Сайри отрешенно кивнула.

Едва она переступила порог, Киран Картон встретил ее тихим возгласом:

— У тебя получилось! Впрочем, я не сомневался.

— Как вы узнали?

— По состоянию Ильнары. Взгляни сама.

Сайри подошла к кровати в углу. Дочь сладко спала, ровно и размеренно дыша. Ее лицо, ранее изможденное и осунувшееся, вновь обрело милые детские черты. Перемена была настолько разительной, что ее невозможно было не заметить. И это всего за несколько часов. Такая скорость выздоровления была впечатляющей.

Сайри присела на краешек кровати, погладила Ильнару по лицу, поправила одеяло и поцеловала ее. Затем она поднялась и повернулась к Кирану.

— Я рада видеть, что с ней все в порядке. Но я вынуждена попросить вас присмотреть за ней еще несколько дней.

— Сколько нужно, — заверил ее Киран. — Но куда ты уходишь?

— Тарвен в тюрьме. Выпустить его может только инспектор Марчмонт. А может и не выпустить. В любом случае мне нужно вернуться домой и попытаться вытащить его.

Услышав фамилию инспектора, Киран заметно вздрогнул. На миг Сайри показалось, что он будет ее отговаривать. Но старик лишь медленно кивнул:

— Делай как знаешь. Освободи его. И возвращайтесь сюда, если хотите. Обязательно возвращайтесь, если дома небезопасно. У нас вы всегда можете укрыться. Твой настоящий дом здесь. И два взрослых мага с легкостью приведут его в порядок.

— Спасибо, что предложили. Боюсь, нам придется воспользоваться вашим гостеприимством. Мне с моей славой уже нет места в Эльмарине.

— Здесь тебе всегда рады. Удачи тебе, Сайри.

Она с благодарностью кивнула, перенеслась обратно в свой дом, рухнула в постель и заснула, едва коснувшись подушки.

Наутро она первым делом зашла к Линли Коупу и Кальвику Деннеру. Оба сказали набраться сил и потерпеть.

Следующие два дня прошли в тягостном ожидании. Без Тарвена дом казался брошенным и пустым. Сайри бродила по комнатам, словно призрак, не зная, чем себя занять. Даже ее ухоженный сад выглядел заросшим, хотя за то время, что она им не занималась, все не могло прийти в то состояние, каким выглядело. Значит, дело было в ней.

Тем временем город начал преображаться. Перемены были едва заметными, и Сайри, слишком занятая собственными переживаниями, не распознала бы их, даже если бы выходила на улицу. Тем не менее, Эльмарин стал дышать свободнее. Рука смерти разжала безжалостные пальцы. Нависший над городом мрак отступил. К больным возвращались голос и силы. У одних это проявлялось в виде здорового румянца на щеках, кто-то уже мог ходить, а самые отчаянные и неугомонные даже вернулись к своим делам.

Когда у входа зазвенел колокольчик, сердце Сайри ушло в пятки. Готовая к худшему, она с обреченным видом направилась к двери.

На пороге, загораживая проход и словно закрывая путь к бегству, стояла инспектор Марчмонт. Она была еще довольно бледной и держалась так, будто с трудом поднялась из постели. В руках она держала небольшую сумку.

— Разрешите войти? —спросила Теодосия.

Ее тихий голос звучал так, словно слова давались ей с трудом. И тот факт, что она заявилась лично, несмотря на явную слабость, мог быть как хорошим знаком, так и плохим.

Затем Сайри заметила Тарвена. Он стоял позади инспектора, непривычно тихий и очевидно вымотанный тюремным заключением. А что хуже всего, рядом нерешительно переминался с ноги на ногу сержант Крок. Его роль в происходящем была совершенно не ясна. Все это не выглядело задержанием, так зачем он был здесь?

— Входите, — сказала Сайри и махнула рукой в сторону гостиной.

Теодосия, тяжело дыша и опираясь на любезно подставленную Кроком руку, добралась до ближайшего дивана, бросила сумку на сиденье и бессильно рухнула рядом. Сайри обняла мужа, бормоча нежные слова. Они устроились напротив инспектора. Сержант Крок замер на пороге.

— Я не люблю ошибаться, — без обиняков заявила Марчмонт. — А тем более чувствовать себя дурой. Но в сложившейся ситуации я рада, что оказалась неправа. И благодарна, что вы нашли в себе смелость поступить правильно несмотря на то, что почти все были против вас. Как и весь город, я жива лишь благодаря вашим стараниям. И я не забуду того, что вы сделали. Я имею в виду и вас, господин Розентон.

Тарвен кивнул, молча принимая благодарность. Сайри же не могла сдержать ироничного комментария:

— Было бы куда проще, если бы вы были на нашей стороне. Или по крайней мере не мешали.

Инспектор вздохнула.

— Все мы рабы своих предрассудков. Оглядываясь назад, я понимаю, насколько глупо выглядела моя погоня за несуществующими магами крови. Но для меня они не выдумка. Я уже сталкивалась с теми, кто пытался возродить их секту. Я знаю, как они действуют и на что способны. Мне было проще поверить в них, чем в возвращение древнего зла, о котором все давно забыли.

Сайри не сразу поняла, что стояло за этими словами, которые тяжело давались Ее Светлости. Но это была попытка извиниться — неловкая, неуклюжая, едва похожая на извинение, и все же искренняя.

— Тот факт, — продолжила инспектор, — что вы не отступились, говорит о вас обоих очень многое. Вы можете по праву гордиться собой.

— При всем уважении, — сказала Сайри, — я не чувствую ни гордости, ни даже облегчения. Все, что я делала, в первую очередь имело одну цель — спасти и защитить мою дочь. Но теперь, когда тьма отступила, я не уверена, что моя дочь будет в безопасности. Когда каждый в городе знает, что ее родители маги, что она сама маг, я вижу лишь новые проблемы. И все, что я хочу сделать — это забрать Тарвена, вернуться к Ильнаре и больше никогда не показываться в Эльмарине.

На лице инспектора появилась улыбка — настолько слабая, что казалась лукавой.

— Я понимаю ход ваших мыслей. Будь я на вашем месте, я бы пришла к тому же заключению. Но, к счастью, вы неправы. Мне странно и непривычно говорить такое, но то, что произошло в Эльмарине, изменило людей. Выйдя на улицу, вы с удивлением узнаете, что все только о вас и говорят. О том, что вы всех спасли. О том, как вам благодарны. О том, что от магов есть прок. Не думала, что услышу такое на своем веку, но это правда. И если вас интересует мое мнение, я бы не стала покидать город, где меня все любят.

Сайри подняла на нее изумленные глаза.

— Вы, наверное, шутите.

— Нисколько. Если не верите, спросите сами.

Инспектор кивнула на сержанта Крока. Сайри перевела на него взгляд, который заставил его залиться краской от стыда.

— Ее Светлость права, — сказал он после неловкой паузы. — Когда я узнал, что она направляется к вам, я набился к ней в компанию. Я… Я не буду извиняться за то, что был подозрительным. Для констебля это так же естественно, как дышать. Мне стыдно, что я зациклился на магах, словно на них свет клином сошелся. Это было несправедливо и глупо. Но вы напомнили мне, зачем я хожу на службу. Есть только две стороны: добро и зло. И вы показали, на какой из них вы. Мои жена и сын живы только благодаря вам. Если вы решите покинуть город, я буду винить себя до конца моих дней, ведь я сделал больше всех, чтобы настроить вас против людей. Но если вы останетесь, то не пожалеете. Ее Светлость права — Эльмарин уже начал меняться.

Сайри, огорошенная этой речью, сумела лишь молча кивнуть. Уж если закоренелый магоненавистник вроде Крока изменил свое отношение, значит, все действительно было не так плохо, как она думала. И можно было поверить в то, что он был не один.

Словно подтверждая слова сержанта, инспектор кивнула. Когда она заговорила, ее голос все еще был тихим, но теперь слова лились свободно, словно она репетировала их заранее.

— Я долго думала, что писать в моем отчете об инспекции. И из всех возможных вариантов лишь один кажется мне оптимальным. Прибыв в Эльмарин и столкнувшись с распространением неизвестной болезни, мы стали отрабатывать версии. Моим предположением было, что в городе орудуют маги крови. Чтобы подтвердить или опровергнуть его, я отправила в столицу запрос на привлечение компетентных специалистов. Вместо помощи я получила формальную отписку, но вскоре мой помощник Кальвик Деннер с любезной помощью господина Розентона обнаружил в архивах информацию об истинной причине происходящего. Собрав необходимую информацию об иссушителях и чудом найдя последнего представителя семьи Картон, нам удалось решить проблему благодаря вашему, Сайри, содействию. Вы предоставили семейную реликвию и помогли уничтожить тьму. Вот как все было.

Выслушал предложенную историю, Сайри не знала, что сказать. Ее возмущало то, как инспектор нещадно тянула одеяло на себя — вот уж кто не хотел упускать ни единой возможности продвинуться по службе. В целом ситуация выглядела классической — наказание невиновных, награждение непричастных.

Выразить свое возмущение она не успела. Едва она открыла рот, Тарвен мягко поднял руку, немым жестом прося повременить с праведным гневом, и посмотрел инспектору Марчмонт в глаза.

— Меня в целом устраивает эта история. Но если позволите, Ваша Светлость, я бы хотел внести несколько важных корректив.

— Говорите, — настороженно сказала та.

— Я понимаю, чего вы хотите добиться, подавая факты именно в таком ключе. Вы хотите нас защитить. Показать, что мы с женой лояльны короне. Это красивая история о том, как столичные инспекторы и местные маги совместными усилиями борются со злом. История о содействии и взаимопомощи. Но она не столько защищает нас, сколько ставит под удар.

— Это почему же? — по тону Теодосии было понятно, что она искренне не понимала, о чем шла речь.

— Главная проблема, которую я вижу, заключается в фамилии Картон. Признав, что Сайри — внучка Корнелиуса Картона, принимавшего живейшее участие в восстании против короны, вы неизбежно привлечете к нам внимание. Увы, эта фамилия обречена вызывать подозрения. И вместо того чтобы показать нашу лояльность, вы поставите нас в положение, когда король будет спать неспокойно, ожидая очередного подвоха от печально известных Картонов. Поэтому позвольте рассказать, как все было на самом деле.

— Я вся внимание.

— Нужную информацию вам предоставил Тарвен Розентон, простой работник архива, лишенный любых магических способностей. Искомый артефакт и заклинания были обнаружены в тайной секции архива в ходе изъятия документов. Далее вы узнали, что использовать амулет может кто угодно, а не только представитель дома Картонов. При содействии ваших помощников вам удалось уничтожить иссушителя. Что касается амулета, напишите, что он раскололся и пришел в негодность. Или приложите к отчету фальшивку.

— Иными словами, вы предлагаете мне взять всю славу себе. В обмен на гарантии безопасности.

— Все верно. Правду будет знать лишь ограниченный круг людей. И по их реакции на просьбу о молчании мы с Сайри узнаем, так ли нас хотят видеть здесь на самом деле. А вам останется лишь убедить столицу купиться на эту историю.

Инспектор Марчмонт насмешливо фыркнула.

— Короля интересует лишь сохранение власти. Ему плевать, что творится на задворках королевства, пока это не угрожает престолу. Если вы хотите оставаться в тени — воля ваша. Я понимаю ваше желание. И гарантирую, что ни от меня, ни от моих помощников никто никогда не услышит того, что противоречило бы этой истории. Кроме того, я донесу эту позицию до полиции. Что было в Эльмарине, останется в Эльмарине.

— О большем я не смею просить. Благодарю за понимание.

Теодосия повернулась к сумке, извлекла пару очков с радужными линзами и амулет на цепочке, а затем положила их на стол.

— Эти реликвии по праву принадлежат вам, и я не буду отбирать их у потомков Алана Картона. Кто знает, может, они вам еще пригодятся.

Сайри настороженно уставилась на Марчмонт.

— Понадобятся? О чем это вы? Думаете, в мире есть и другие иссушители?

— А мне почем знать? До нынешних событий мы считали, что их давно победили. Но мы, к сожалению, ошибались. Как бы то ни было, я ознакомилась с приказом Терона ІІІ. Бремя борьбы с иссушителями лежит на потомках Алана Картона. Возвращая артефакты, я не делаю вам одолжений. Я лишь даю инструмент, который позволит вам или дальнейшим потомкам Картонов выполнять свой долг, если это будет необходимо. В своем отчете я укажу, что артефакты пришли в негодность. Но вы будете знать правду. И надеюсь, поступите правильно, если окажется, что семейное дело еще не окончено.

Сайри молча кивнула. Инспектор протянула руку, и сержант Крок помог ей подняться. Сайри и Тарвен проводили их к выходу. Когда карета отъехала от ворот, Тарвен повернулся к Сайри:

— Ну, вот и все. Как ни странно, все закончилось лучше, чем я мог надеяться.

— Ловко ты это придумал, — кивнула Сайри. — Пусть инспектор тешится чужой славой, лишь бы оставила нас в покое. Теперь главное, чтобы никто из ее столичных недоброжелателей не докопался до правды.

— Ты не представляешь, на что способна женщина, перед которой открылась дорога к неизбежному повышению по службе.

— Обожаю тебя. Просто обожаю.

— Это взаимно, любовь моя.

Сайри обвила его шею руками и горячо поцеловала.

— Что будем делать дальше? Я имею в виду возвращение домой с Ильнарой. Останемся здесь?

Тарвен поднял на нее глаза и посмотрел так, словно увидел в этом вопросе подвох.

— А как ты хочешь? Как будет лучше?

Сайри задумалась.

— До разговора с Марчмонт и тем более с Кроком я бы сказала, что нам здесь не место, поскольку нам здесь не рады. Теперь я уже так не считаю.

— Но? — мягко сказал Тарвен. — Мне кажется, сейчас будет «но».

— Но я считаю, что правильнее будет вернуться. Киран — моя семья. Последний из старшего поколения Картонов. И он был очень добр к нам. Мне хотелось бы отплатить ему тем же.

— Хочешь скрасить последние годы старика, прежде чем он уйдет?

— Когда ты так говоришь, это звучит ужасно и как-то даже неправильно.

— Я лишь хочу прояснить ситуацию. И в целом я не против.

— Но?

— Ильнара. Вряд ли ей понравится расти в четырех стенах дома, к которому не ведет ни одна дорога. Ребенку нужны другие дети. Ей нужна компания. Чья-то кроме нас, Кирана и старого слуги.

— Я это понимаю. Но я не думаю задерживаться там надолго. Неделя, может две. Воспринимай это как своего рода отпуск, который мы вполне можем себе позволить. Потом мы будем регулярно навещать Кирана. И представь, чему мы сможем научить Ильнару, когда за нами никто не будет следить. Разумеется, мы можем заниматься и здесь, но все же разница есть, тебе ли не знать.

— Я тебя прекрасно понимаю. Честно говоря, я и сам порядком устал от Эльмарина. Короткая смена обстановки будет нам всем на пользу. А что касается обучения… Думаю, мне есть чем тебя порадовать.

Сайри недоуменно подняла глаза.

— Завтра все увидишь, — сказал Тарвен.

Следующее утро было посвящено сборам. Сайри уложила все необходимое в сумки — отцовские заклинания и последние запасы консервации, одежду, деньги, материалы для шитья. Она не слишком переживала, что забудет что-то. Вернуться в город ничего не стоило — достаточно было произнести несколько слов, чтобы вновь оказаться дома, а затем снова перенестись в горное поместье.

Тарвен тем временем ушел в городской архив, чтобы предупредить о предстоящей отъезде. Его не было подозрительно долго, и Сайри, уже давно собранная, не могла понять, что задержало мужа. Неужели главный архивариус Халберд настолько не хотел отпускать одного из своих писцов даже на несколько недель? Впрочем, его можно было понять — штат архива был довольно скудным, а желающих работать с рассыпающимися свитками было немного.

Ближе к обеду Тарвен наконец явился домой. У ворот остановилась карета. Сайри с облегчением зашагала навстречу, но подойдя ближе, с удивлением увидела, что Тарвен, вместо того чтобы выходить из кареты, жестом приглашал присоединиться к нему.

Сайри взобралась внутрь и заметила третьего пассажира. Им был Линли Коуп.

— Госпожа Розентон, — поприветствовал ее Линли.

— Господин Коуп, — вежливо ответила Сайри и повернулась к мужу. — Мы куда-то едем?

— Да, в поместье господина Лорримера.

— Зачем?

— Мне нужно кое в чем признаться тебе, дорогая.

Сайри слушала его, жадно ловя каждое слово и переводя взгляд на Линли, когда тот вступал в беседу. По ходу их пространного рассказа Сайри чувствовала, как в ней закипает возмущение пополам с гордостью.

— То есть ты помог ограбить городской архив? — уточнила она.

— Я был не стал это так называть, но… Да, помог.

— А вы, — повернулась Сайри к Линли, — спрятали свитки в старом имении Лорримера?

Линли кивнул и расплылся в обезоруживающей улыбке:

— Был рад поучаствовать в благом деле. Это не ограбление. Мы лишь реквизировали реквизированное.

Тон, которым это было произнесено, смутил Сайри.

— Вы явно гордитесь собой, — сказала она, не вкладывая в эти слова искреннего осуждения.

Умом она понимала, что Тарвен поступил правильно, вернув городу знания, которые столица точно не заслужила. Но поверить в то, что ее муж, тишайший, законопослушный человек, мог так легко и хладнокровно сыграть свою роль в явно преступном деле, было не так-то легко. Да и старейшина Лорример открылся с совершенно новой стороны. Все знали, что он тот еще лис, но что он к тому же криминальный гений — это была новость года.

Линли воспринял затянувшееся молчание Сайри как немой упрек и, невольно вспыхнув, заявил:

— Думайте что хотите, но я отказываюсь верить, что мы совершили что-то плохое. Это все равно что воровать у воров. Мы лишь восстановили справедливость. Если кто и пострадал к этой ситуации, то лишь Ее Светлость Теодосия Марчмонт. Считайте меня мелочным, но мне приятно думать, что я лично приложил руку к ее посрамлению. Для мелкого клерка вроде меня это большое достижение.

Сайри не хотела знать, что за зуб имел Линли Коуп на инспектора Марчмонт, а тем более не хотела портить ему ощущение победы. Да и будем честны — какой эльмаринец отказался бы насолить столице? Особенно когда та, будучи не слишком заботливой по отношению к своим дальним территориям, давала массу поводов для ответной нелояльности.

— К тому же, — продолжил Линли таким тоном, словно приберег самое интересное напоследок, — часть возвращенных заклинаний принадлежит вам. Старейшина Лорример щедро платит тем, кто ему верен. Собственно, за этим мы и едем. Господин Розентон дал понять, что вы уезжаете в некое безопасное место. Лучшего времени, чтобы расплатиться по долгам, и быть не может. Надеюсь, там, куда вы направляетесь, можно надежно спрятать пару десятков свитков.

Сайри переглянулась с Тарвеном, и тот лишь кивнул, словно еще раз подтверждая, что это не выдумка и не сон. Перспектива обучения Ильнары заиграла совершенно новыми красками. Да и сама Сайри была рада расширить свои умения.

Карета бойко пробиралась по улицам Эльмарина. За окнами показались оживающие ремесленные кварталы, а затем чинные, благородные здания центра. Отсутствие древнего зла было городу к лицу. Площади вновь наполнились прохожими, возле домов беспечно играли дети, а взрослые выглядели куда более радостными и живыми. Или это Сайри так казалось? Может, она наконец разрешила себе ощутить эйфорию победы? Впрочем, одно не исключало другого.

Старый особняк старейшины, одиноко стоящий среди таких же скромных построек, встретил чету Розентонов открытыми воротами. Сам Аврелий Лорример, изрядно истощенный проклятием, но не утративший властного взгляда и неизменной улыбки бывалого политика, застыл у крыльца.

Завидев Сайри, Лорример широко раскинул руки, но это было не приглашение к дружескому объятию, а радушное приветствие.

— А вот и спасители Эльмарина! Госпожа Розентон, господин Розентон, добро пожаловать.

— Господин Лорример, — поклонилась Сайри. — Рада видеть вас в добром здравии.

— Спасибо, но все далеко не так радужно. Большую часть времени я провожу в кровати, поскольку мне все еще сложно перемещаться. К счастью, есть магическое копирование.

Сайри с изумлением присмотрелась к старейшине. Неужели…

— Все верно, это моя копия. Потихоньку изучаю содержимое секретной секции, и в ней, как видите, есть крайне занятные вещи. Не желаете взглянуть лично?

Сайри завороженно кивнула. Стоящий перед ней мужчина выглядел абсолютно настоящим. Она еле сдержалась, чтобы не протянуть руку и не пощупать его. Ей было интересно, насколько полноценной была эта иллюзия, но проверять она не стала. Все же перед ней был старейшина, пусть даже в виде магического двойника, и он заслуживал должного уважения.

Тем временем ложный Лорример махнул рукой. Ворота закрылись, а затем щелкнул тяжелый замок. Старейшина устремился в дом, жестом пригласив всех троих следовать за ним, прошел по коридору и спустился в подвал.

Когда Линли был здесь в прошлый раз, стены были голыми, а гора свитков просто лежала на полу. Сейчас все изменилось. В комнате появились шкафы, и свитки были аккуратно разложены по открытым полкам и запертым ящикам. В центре на полу стояли два сундука, один довольно большой, а второй поменьше.

Сайри обвела комнату глазами. Она и представить не могла такое количество магии, запечатленной в бумаге. И то, что все эти богатства были сосредоточены в руках старейшины, казалось ей несправедливым.

Двойник Лорримера перехватил ее взгляд.

— Захватывает дух, правда? И все это осталось в распоряжении города благодаря вам, господин Розентон. Это уже не говоря о ваших заслугах, госпожа Розентон.

— Я лишь сделала то, что должна была, — ответила Сайри.

Ей было не до любезностей — ее голова была занята совсем другим.

Лорример ошибочно принял ее тон за проявление растерянного изумления и беззаботно продолжил:

— Я позволил себе отсортировать заклинания. Все, что вы видите на открытых полках, вы можете брать. Что угодно. Только давайте договоримся, что вы возьмете не больше, чем сможете унести.

Он указал на сундуки.

— Тот, что больше, предназначен для четы Розентонов. Второй — для вас, господин Коуп.

Линли почтительно поклонился.

— Два этих шкафа, — Лорример указал на крайние к двери, — можете смело пропускать. Там лежит всякая чепуха вроде отпугивания кротов и изменения цвета моркови. Далее — слева направо: защитные заклинания, заклинания исцеления, свитки перемещения, магия преобразования, магия стихий. В последнем шкафу находится то, что не вошло в другие категории. Берите все, что на вас смотрит.

Линли деловито направился к одному из шкафов и принялся изучать его содержимое. Тарвен же с недоумением посмотрел на старейшину.

— Отпугивание кротов? Вы хотите сказать, что добрая треть заклинаний по сути бесполезна?

— Сами взгляните, — пожал плечами Лорример.

— Простите, но я не понимаю, зачем тогда нужно было хранить их в секретной секции.

— Здесь, видимо, стоит вспомнить о том, как именно наполнялась эта секция.

— Рейды, облавы, обыски, конфискации — я знаю, как это было. Но мне почему-то казалось, что подобные мелочи просто уничтожали. А выглядит так, будто инспекторы гребли все, что попадалось под руку, и сваливали в секретную секцию. После чего никто не проводил ни инвентаризацию, ни сортировку.

— Уверен, так все и было. И не стоит винить ваших предшественников. Они не навели порядок не потому, что не хотели. Просто им никто бы не дал доступ к закрытой секции, вы же понимаете. И в итоге это привело нас к тому, что мы имеем. А мы имеем кучу бесполезных заклинаний. С другой стороны, полезных гораздо больше, и они ваши. С оговоренными ограничениями касательно количества.

Тарвен кивнул, но это выглядело скорее не как согласие, а как принятие факта.

— А что в запертых ящиках?

— То, что я счел слишком опасным. Почти все это черная, темная магия. Слишком опасная и разрушительная. Если честно, я подумываю нам тем, чтобы уничтожить их. Хотя я подозреваю, что вы будете против.

Тарвен расширил глаза и замотал головой.

— Разумеется, я против. Когда господин Коуп описывал ваш план, речь шла о сохранении знаний и ценностей, а не об их уничтожении.

Это прозвучало настолько безапелляционно и даже агрессивно, что Тарвен счел необходимым поклониться и добавить:

— Милорд.

— Я не горю желанием уничтожать то немногое, что осталось от нашего прошлого. Но поверьте мне, вы просто не знаете, о чем говорите. Эти заклинания никому не принесут добра. Какая, скажите мне, польза от похищения жизни? Или от призыва огненного ливня? Это как раз та магия, на которую были направлены первые и однозначно оправданные запреты.

— Я понимаю, о чем вы. Но как сотрудник архива я не могу с вами согласиться. Вы же собирались вновь запечатать их в секретной секции, так сделайте это.

Сайри пристально посмотрела на старейшину. Все же магия работала безупречно — двойник был точной копией Лорримера. А поскольку старейшина был знаменит тем, что никогда не упускал своего, Сайри была почти уверена, что он не собирался ничего возвращать. Кто же откажется стать самым могущественным магом в Данстоу?

И все же Сайри, к ее огромному удивлению и не меньшему облегчению, ошибалась.

— Думаю, вы правы, господин Розентон. Я верну опасные заклинания в архив. Что до остальных — я планирую раздать их.

Сайри, Линли и Тарвен как по команде повернулись к старейшине.

— Раздать? — изумленным эхом переспросил Линли.

— Все верно. То, что произошло с городом и всеми нами, научило меня кое-чему. Что знание — это сила. И что одного правильного заклинания достаточно, чтобы изменить судьбу тысяч людей. Наша сила в магии, господин Коуп. Всегда была и всегда будет. И я не намерен монополизировать ее. Эти заклинания были отобраны у магов Данстоу, и я лишь возвращаю награбленное. То, что по праву принадлежит нашим собратьям.

По взглядам всех троих старейшина многое о себе узнал. В частности, о том, каким человеком его считали. Но помимо всего прочего в их глазах было и искреннее, неподдельное уважение.

— Я понимаю ваше удивление, — усмехнулся Лорример. — Но я уже стар и болен. Оказавшись фактически на краю гибели, поневоле задумываешься о том, какое наследие ты оставишь. И я хочу, чтобы мое наследие было таким. Возвращение магии в Данстоу.

Это звучало настолько естественно, что Сайри улыбнулась.

— Все же вы хороший человек, господин Лорример.

— А вы смелая женщина. Которая все еще имеет шанс отобрать лучшие заклинания, прежде чем я придумаю, как разделить остаток по справедливости.

Сайри кивнула и подошла к шкафам, походя отметив, что сундук Линли был уже наполовину полон.

На полках лежало все, о чем она могла только мечтать. Заклинания невидимости и сотворения еды, печати для отопления домов — столько всего, что глаза разбегались. Шутливо совещаясь с Тарвеном, она отобрала три десятка свитков, которые выглядели наиболее полезными. Когда сундук был заполнен, Сайри и Тарвен взялись за ручки по бокам, но Лорример остановил их.

— Позвольте вам помочь.

Он поднял руку, и оба сундука исчезли.

— Ваши заклинания будут ожидать вас дома.

Сайри, еще не привыкшая, что большинство задач и вопросов можно было легко решить магией, кивнула с благодарностью.

— Спасибо.

— Вы это заслужили. Не хочу вас подгонять, но нам пора прощаться. Срок действия иллюзии ограничен, а мне еще нужно успеть запечатать помещение.

Все трое откланялась и вышли на улицу. Подойдя к карете, Линли пригласил Розентонов устраиваться.

— Вы будете настолько любезны, что подвезете нас? — спросила Сайри.

— Это меньшее, что я могу сделать.

Кучер натянул поводья, и карета тронулась. По пути домой Сайри смотрела в окно и строила планы. Глядя в будущее, она точно знала, что проведенные у Кирана Картона недели не будут скучными.

Линли высадил их у ворот, кивнул на прощение и уехал по своим делам. Сайри и Тарвен зашагали по дорожке к крыльцу, как внезапно их остановил детский голос:

— Госпожа Сайри, а где Ильнара? Она выйдет гулять?

У ворот застыла Эльза, соседская дочь.

— Ильнары нет дома, — ответила Сайри. — Она за городом, у нашего друга.

— А когда она вернется? Я хочу с ней поиграть.

— Через пару недель, дорогая.

— Ого, как долго! — расстроилась девочка.

— Я передам ей от тебя привет. Уверена, она по тебе скучает.

— А вы тоже уезжаете? — раздался женский голос.

За спиной Эльзы показалась ее мать.

— Да, — ответила Сайри. — На некоторое время.

— И куда направитесь?

Сайри загадочно улыбнулась.

— Домой. Мы возвращаемся домой.

Эпилог

Лес был напоен летом. Теплый воздух неторопливо струился между стволами, неся терпкий запах смолы и мха. Могучие кроны сплетались в плотный зеленый свод, сквозь который небо проглядывало лишь узкими осколками бледной лазури.

Меж деревьев, смеясь и визжа, мелькали бок о бок две фигуры — парень и девушка лет семнадцати. Их ботинки глухо постукивали по корням и камням, ломая сухие ветви. Девушка, подобрав юбку и разметав по ветру распущенные волосы, неслась впереди неуловимой ланью. Парень, полуослепленный мельтешащими бликами, гнался следом, уверенный, что уж в этот-то раз ей не сбежать.

Они выскочили на небольшую поляну. Трава здесь, усыпанная желтыми цветами, была выше и мягче. Девушка на миг остановилась у старого дуба, чтобы отдышаться, а затем легко развернулась и протянула руку, словно предлагая перемирие. Ее спутник, тяжело дыша, бросился к ней в решающем рывке — но так и не добежал.

Вокруг него беззвучно сомкнулся прозрачный кокон, словно сотканный из воздуха. Парень взмахнул руками, по привычке пытаясь за что-то ухватиться, и почувствовал, как ноги отрываются от земли. Медленно, нелепо медленно он начал подниматься, как букашка в мыльном пузыре.

— Ильнара, так нечестно! — выкрикнул он, беспомощно вертясь в удерживающей сфере.

Та вскинула руку, прикрыв глаза от света, и посмотрела на него снизу вверх.

— А кто обещал, что я буду играть честно, Альдир?

Она прошептала несколько коротких слов. Воздух вздрогнул, и невидимая оболочка лопнула. Сила притяжения вдруг вспомнила о своем долге, и Альдир рухнул вниз. Земля под ним угрожающе качнулась, но он удержался на ногах, лишь немного пошатнувшись.

Он выпрямился, отряхнулся и подошел ближе, сложив руки на груди.

— Ты бы поостереглась колдовать вот так, на виду, — с нахмуренным лицом буркнул он.

Сказал он это скорее из уязвленного самолюбия, чем из подлинного опасения. В последнее время маги в Эльмарине стали дышать куда свободнее, чем раньше, а дочь Сайри Розентон могла творить чары хоть посреди главной площади — и вряд ли нашелся бы смельчак, который сказал бы ей слово поперек.

— На виду? — Ильнара вопросительно изогнула бровь. — А мне казалось, мы в лесу.

— Не умничай.

— А то что? — насмешливо уточнила она, слегка склонив голову. — Накажешь меня? И как же, интересно, ты это сделаешь?

— Толку тебя наказывать, — проворчал Альдир. — Стоит только попробовать, как ты меня опять заколдуешь.

Озорной блеск в глазах Ильнары чуть померк. Она отвела взгляд, заправляя за ухо выбившуюся прядь.

— Прости, — тихо сказала она. — Просто я… очень не люблю проигрывать.

Это Альдир понял уже давным-давно. Он мог бы сказать, что магу было немудрено выиграть у обычного человека, но для него это никогда не было проблемой. Он любил ее вовсе не за то, что она умела подчинять себе магию. Он любил ее за то, какой она была.

— Пойдем дальше? — как ни в чем не бывало спросила Ильнара.

— Как хочешь, — вздохнул он. — Но тебе не кажется, что мы забрались в лес слишком далеко?

— Не переживай, — легкомысленно отмахнулась она. — Я в любой момент могу вернуть нас домой. Или ты уже устал?

— Конечно нет, — возмутился Альдир и расправил плечи. — Мы же просто гуляем. Раз уж пришли — идем дальше.

Они двинулись вперед, все глубже уходя в лес.

Ильнаре нравились такие бесцельные прогулки, во время которых они исследовали окрестности Эльмарина. Обычно они с Альдиром просто телепортировались в случайное место, а потом шли куда глаза глядят. Сегодня все было точно так же. Сказать, где именно они сейчас находились, было решительно невозможно: лес вокруг города был огромен и растекался во все стороны темно-зеленым морем.

Почва под ногами постепенно становилась все более неровной. Меж корней начали попадаться тяжелые валуны, покрытые лишайником и старыми трещинами. Подлесок, еще недавно ровный и густой, сменился редкой порослью на склоне, который уходил вверх широкими ступенями.

Ильнара и Альдир поднимались все выше, подавая друг другу руку на особенно крутых уступах. Наконец, выбравшись на очередную каменистую площадку, они остановились перевести дух, и Альдир тихо присвистнул.

— Похоже, тут есть что-то интересное.

Впереди, между двумя высокими выветренными скалами, чернел узкий вход под землю. Из него тянуло сыростью и прохладой.

— Посмотрим что там? Бьюсь об заклад, там должен быть родник или что-то вроде того.

— Идем. Я бы не прочь немного отдохнуть.

Альдир шагнул в расщелину, вглядываясь в густую темноту, а потом обернулся:

— Нам бы не помешал свет. Сообразишь?

Ильнара кивнула так спокойно, словно он попросил ее поправить шарф. Она подняла руку, чуть раздвинув пальцы. Из ее ладони выпорхнул золотистый шар — сначала маленький, не больше яблока, но потом он разросся в сияющую сферу. Свет мягко скользнул по влажным стенам, отразился теплыми бликами и отступил в глубину, разгоняя тени.

Альдир и Ильнара двинулись вперед. Вскоре шум леса остался далеко наверху, поглощенный толщей земли. Слышно было только, как под сапогами похрустывают мелкие камни да как в глубине тоннеля глухо перекатывается отголосок их шагов. Золотистая сфера послушно плыла впереди, выхватывая из темноты то выступ, то изгиб, то цепочку блестящих капель на потолке.

За очередным поворотом тоннель неожиданно раскрылся в просторный грот. В центре него находилось что-то вроде каменной ванны — естественное овальное углубление, до краев наполненное темной водой. На поверхности то тут, то там лениво поднимались прозрачные пузырьки и лопались, распространяя едва заметные круги.

— Какое замечательное место, — проговорила Ильнара, и ее голос неожиданно громко отозвался под сводом. — Никогда бы не подумала, что в наших краях может быть что-то такое.

— Я и сам не знал, — откликнулся Альдир, не скрывая восхищения. Он повертел головой, прислушиваясь к тихому бульканью воды. — Чего только в этом лесу нет. Как насчет искупаться?

Ильнара посмотрела на него через плечо и многозначительно улыбнулась.

Альдир взялся за подол рубашки и стянул ее через голову. В сиянии золотистого шара его смуглое тело приобрело бронзовый оттенок; по ключицам пробежали отблески света, на плече проступил тонкий белесый шрам. Он протянул Ильнаре руку.

Она неторопливо сняла ботинки, оставив их аккуратной парой у края каменной ванны, и опустила босые ступни в воду. Вода оказалась едва ли не горячей и ласково обволакивала ноги; от поверхности поднимался легкий пар, тающий в прохладном воздухе грота.

Ванна была неглубокой — вода доходила чуть выше колен. Но в длину она была чуть больше человеческого роста, как будто кто-то специально вырубил ее так, чтобы здесь можно было с наслаждением вытянуть ноги.

Альдир повернулся к Ильнаре и осторожно развернул ее лицом к себе, придерживая за талию. Его влажные пальцы легли ей на спину. Другой рукой он потянулся к пуговицам ее блузки и принялся расстегивать их по одной, начиная снизу. Добравшись до самой верхней, он склонился и коснулся губами ее шеи.

Затем он вдруг застыл.

Ильнара почувствовала, как его губы едва заметно дрогнули, а пальцы на талии напряглись. Она повернула голову.

— Что такое?

Альдир не ответил сразу. Его взгляд был устремлен куда-то поверх ее плеча, к дальнему краю грота, куда магический свет почти не доставал, едва скользя по камню.

— Там что-то есть, — наконец проговорил он, и в его голосе прозвучало скорее удивление, чем тревога.

— Где? — Ильнара развернулась, пытаясь разглядеть темный угол. —О чем ты вообще?

— Вон там, — он прищурился. — Там что-то блестит.

Объятия разомкнулись. Альдир отпустил ее, осторожно выбрался из ванны и, не обращая внимания на стекающие по щиколоткам капли, торопливо направился туда, где в полумраке виднелась тусклая искра. Золотистый шар послушно сдвинулся следом.

Через минуту Альдир вернулся, держа в руках бутылку. Стекло было толстым, слегка мутным, с зеленоватым отливом. На вид она была совершенно пустой, но широкая пробка плотно сидела в горлышке, словно ее ни разу не вскрывали.

— Как думаешь, что это?

— Понятия не имею, — ответила Ильнара с заметным неодобрением. — Но предчувствия у меня не самые неприятные.

— Это еще почему? — искренне удивился Альдир. — Что может быть опасного в пустой бутылке?

— Мы еще не знаем, пустая ли она.

Она протянула руку, и он без возражений передал ей загадочную бутылку. Ильнара крепко сжала ее обеими ладонями, закрыла глаза и прошептала несколько коротких, отрывистых слов.

В следующее мгновение стекло вспыхнуло изнутри тяжелым красным светом, совсем не похожим на мягкое сияние обычной магии. Казалось, что в толще стекла вспыхнул и медленно разгорается давно угасший огонь.

— Это что еще значит? — озадаченно выдохнул Альдир.

Красное свечение задержалось еще на мгновение, а затем исчезло.

— Это значит, — произнесла она медленно, почти по слогам, — что мы нашли иссушителя.

Альдир резко побледнел. Его пальцы судорожно дернулись, будто он все еще ощущал стекло в руках и только сейчас понял, что за ним скрывалось. Ильнара решительно покачала головой, аккуратно поставила находку на каменный пол и отступила на шаг, не сводя с нее глаз.

— И что нам с ним делать?

Голос Альдира прозвучал хрипловато. Воспоминания о событиях десятилетней давности мигом всплыли в памяти. О невидимых тенях, которые тянули из людей силы, наполняя их яростью и обрекая на безголосую смерть.

— Думаю, нужно рассказать родителям, — ответила Ильнара после короткой паузы. — Они знают, что с этим делать.

Она прикусила губу, что-то прикидывая в уме, а затем вдруг улыбнулась — медленно, почти лениво, но в этой улыбке было что-то зловещее, совершенно непохожее на ее прежние шутливые гримасы.

— С другой стороны, — продолжила она, — я, пожалуй, могу справиться и сама.

В глубине ее зрачков вспыхнул хищный огонь: юная охотница почуяла добычу.