Безмолвие цвета Green

Начало

"Фразы без контекста…". Вместо пролога.

Эта книга появилась необычно. Не как остальные – с любви. Здесь же все началось с того, что мой близкий приятель – физик-ядерщик – не стал открывать новые свойства элементарных частиц, а тихо сошел с ума. Впрочем, немудрено при такой-то усидчивости.

И с этого момента он утверждал, что может дистанционно поговорить с любой исторической или самой прозаической личностью вне времени и пространства.

И расспросить их о чем-то важном. Самом главном. А чтобы его знания не пропали, он мне, оказывается, ближе к вечеру и позвонил.

Я был в это время на симпозиуме в другом полушарии и видел девятый сон. Его голос тогда показался мне анонсом десятого. Тут приятель урывками и начал выдавать что-то наподобие стенограммы, состоящей из обрывков бесед, эмоций и событий.

Без всякого контекста. А еще через пару часов домой пришли его родные и вызвали медиков. Вернувшись, я его потом навещал.

Однако ни сразу в тот момент, ни позже, ни даже до сих пор мне не стало очевидно, болен ли он или просто гений. Серьезно. Ведь, некоторые его фразы подтвердились фактами, о которых мой друг никак не мог знать.

В общем, я не рискнул выкинуть ни строчки из этой записи, и весь его монолог так или иначе вошел в эту книгу. А начинался он с нескольких малопонятных абзацев, не привязанных ни к каким событиям:

Крылья мелькали в такт мыслям. «Сейчас прямо, затем налево. Промах.

Нет, тепло не оттуда. Чуть назад и вправо». Вот то, что нужно.

Сейчас только присесть на изголовье кровати, хоботок на изготовку. «Ой, куда это меня отбросило-закрутило?».

– Мамка, ну зачем ты на нее тряпицей машешь? Она же живая.

А я? Я поправлюсь?

– Конечно, мой лапушка. Это просто муха-жигалка[1]. Все норовит кровушки нашей попить.

Тебе получше? Ну, Бог милостив.

Я уж молюсь ему денно и нощно. Захворал ты, мой хороший, сильно.

Да и не мудрено. Вон, что кругом в палатах царских деется…

***

Перезвони, плохо тебя слышно. Ну что ты опять взбесилась? Ну не я же виновата, что все, кто нам нравится – это мужики. Тянут из нас время, как жилы. Укорачивают с каждой минутой. А ведь это наша жизнь, не их…

***

Это или ограбление, или просто бытовуха, по-твоему? А почему тогда мне разные начальники из главка опять звонят? И дело на личном контроле у Самого. Оборотень в погонах? Ты-то хоть ерунду, что в интернетах пишут, не повторяй. У нас оборотней и без погон достаточно…

***

Растения знают про нас такое, в чем мы никогда не признаемся. Наши мысли и впечатления у цветов в каждой клетке.

Это ведь не просто высокий уровень хлорофилла[2] – это наша эмоция. Порой, тот, кто молчит, чувствует стократ сильнее…

***

И пошла она в сторону Владыки Леса. Но вдруг прямая дорога запетляла среди деревьев. Сбилась женщина с пути, и не знала куда повернуть.

Лишь только Сердце неба в тот момент было ей указателем. Лес окружал ее плотным строем. Обреченно утих ветер, замолчали сладкоголосые птицы.

И пришло Зеленое безмолвие…

***

Правда, предполагая, что я в этот момент нахожусь где-то в Северной Америке, приятель по телефону сказал мне последнюю фразу на какой-то странный русско-английский манер:

Безмолвие цвета Green…

Глава 1

Часть I. "Между прочим"

Глава 1. "Царские беседы"

– Фу-ты, какая плаксивая! Что ревешь-то, корова? Сильно спужалася? – Царь сделал большой глоток из кубка и внимательно вгляделся в лицо гостьи. От его неожиданно доброго голоса та внезапно замерла. Даже дрожать перестала. Затем робко подняла голову. И на царя уставились два пронзительных с зеленью глаза. Голос девицы был скромен, но убедителен: – Отпусти меня, государь!

– Легко сказать «пусти»! Ты чья такая будешь? – помазанник лукаво глянул на свою новую игрушку. Время от времени, изредка или чаще доставлял ему Богдашка новую усладу. Когда поговорить, а когда и потешить.

Хватал прямо на улице. И ведь ни разу не ошибся в выборе, стервец. Неизменно приходились они венценосному по сердцу статью и ликом. А вот с норовом или без – уж как повезет.

Впрочем, все реже были такие визиты – сильно сдал государь в минувший год. Хворал больно часто. Обессилел.

Правда сейчас наступило долгожданное облегчение – зря что ли лучшие лекари стараются. Грех с пользой не воспользоваться. Или попользовать со грехом.

– Прости меня, государь, если провинилась в чем. Я – Евдокия, Дионисия Шеметовича дочь. Младшая.

– Никогда прежде тебя не встречал. А «Воробья» – тятьку твоего помню. Давно не видал. Верный сын боярский. Думаю, что худого про меж нами не будет и впредь.

– И я верю в это, государь! – с надеждой почти крикнула Евдокия. Да, видимо, почувствовала, что этим только дерзит Божьему помазаннику и упала на колени. – Прости! Не губи!

Государь приподнялся с груды наваленных на ложе подушек и устало зажмурил глаза:

– Люблю таких, смиренных… Эй, люди, принесите нам еще хлебного вина! О, как натопили печку, морды ефиопские – пот в три ручья! А тебе не жарко? – и снова повернулся к испуганной девушке с загадочной улыбкой:

– Сядь, дуреха! Выпей со мной! Впрочем, бабам пробовать сего напитка совсем не сто́ит. А вот тебе нынче можно. Давно ли велел нам «Стоглав»[1] «Пить вино во славу Божью, а не во пьянство»?

И на Руси с тех пор всяко также пить не умеют. Но стараются изо всех силенок. Даром что ли по русских градам стоят царевы кабаки?

А скажи-ка, милая, как ты к любови относишься? Сладилась с кем-то? Ладно, не конфузься – не выдам. Тятька не поколотит. Коли сама не сболтнешь. Любовь – штука зело дивная. Вот вдругорядь[2], болтали мы про схожее на трапезе.

Помню еще в год моего восшествия на престол двух монахов к ликам святых причислили. Были они сродственниками моими по крови от Ярослава Мудрого[3].

Князь[4] и княгиня из Мурома. Песню про их жизнь и смерть благочестивую инок Ермолай сочинил и миру явил …

В этот момент Евдокия, хотя все также и чувствовала беду на сердце, но уже достаточно пришла в себя. И, наконец-то, смогла внимательно осмотреть царев облик на дальности в два аршина[5]. Не таким она представляла венценосца по разговорам домашних и слухам на площади.

Стать и мужская красота государя была слегка преувеличенной. Скорее уже сильно одряхлевший, чем грозный или мудрый. Проплешина, огромный живот! Да и прескверный запах.

А еще усталый и немного звериный взгляд – вот что, прежде всего, бросалось в глаза. Бурчал, как старик, а самому-то еще недавно только полвека с чутком и минуло:

– Да я сейчас не про святые их деяния – про любовь. Про их сближение человечье. Лечила, значит, девица его, а взамен обещанье взяла замуж ее взять. Только не сдержал тот свое слово княжеское. Этак часто бывает.

Но лекарица все же принудила его к алтарю, до конца болячки не изгнав. Будто знала. Иначе говоря, женила на себе под угрозой скорой его кончины[6].

Всегда ли так любовь с обмана начинается? Про мирскую любовь говорю, не о духовной речь. Возлюбить Святой дух порой много легче, чем выбрать на твой век спутника. Верно?

А может и не стоит о том сильно думать? Как говорится «Яко же сладок мед на сердце легком», – царь устало покачнулся.

Казалось, что собственный премудрый монолог показался ему в тягость. Но не привык государь дело на полдороги бросать. Лишь только хмель понемножку убавлял громкость еще недавно столь звучного ораторского баса:

– Вот боюсь, что при этой неразберихе за давностью лет совсем забудут, как на самом деле с этими иноками из Мурома было. Да еще и празднование какое по их светскому житию устроят.

Или того хуже – по сказочке, присочиненной от слагателя Ермолая. Как думаешь? Может и ошибаюсь.

Голос государя уже еле-еле доносился до ушей гостьи. Будто засыпал, уморившись. На тот момент совсем не осталось у нее страха животного.

Не то, чтобы успокоилась. Были мысли всякие. Благо давал родной батюшка ей возможность не слепо по «Домострою»[7] подчиняться, а частенько и самой порассуждать да подумать. А другие бы «строптивицей» прозвали.

Но не зря же Евдокия у тятеньки любимой дочерью слыла. И даже грамоту какую-то девке преподал, что по тем временам другие отцы и для отроков своих не мыслили…

Отвлеклась было Евдокия, а тут громкие слова царевы будто рекой неистовой вновь на нее хлынули:

– Любовь – это вера безоглядная. Вот вел я разговоры с посланником Папы римского – хитрющим Антошкой Поссевино[8], что прибыл нас с поляками мирить. А на самом-то деле хотел он наших святых с латинянскими объединить. Эко чего выдумал! Не солоно хлебавши и убрался восвояси ни с чем. Обвели мы «зверя» вокруг пальца… – государь с рассказом чуть замедлился, казалось, забыл с чего начал. Размышлял.

Потом цепко оглядел гостью с головы до пят, задерживая взор на аппетитно выступающих местах ее наряда. И определенно вызывающих у хозяина чрезмерную возбужденность. Произнес в сердцах: – Да где эти виночерпии-то?

Наконец, отвлекся. Как будто ангела вспомнил. И с охотой продолжил: – А, по сути, что? Хотели эти глупцы в рясах соединить наше истинное учение с латинянским, бесовским.

Вроде повествования в них схожи, а мысли ведь временами совсем другие. Словами-то благими начали, но на деле затеяли они нашу веру изломать-перекупить. Заменить на двоедушие. А как в вере без искренности? Также и в любви.

Загляделась Евдокия, как государь в задумчивости светлые и темные фигурки резные на гладкой доске переставляет. Туда-сюда. Снова передвинет, на место вернет. Будто вспоминает, как правильно.

А доска тоже диковинная: из темных и светлых чушек квадратных набранная. Впрочем, видала она такую же в светлице у тятеньки. И даже тайно до самых высоких фигурок дотрагивалась.

– Ну а ты сама-то слышала про любовь летописную? Или читала? Грамоте обученная? Да что я спрашиваю… Одно слово – девка. Что молчишь?

Вот и вино доставили. Гришка, посылай тебя за смертью. А ведь когда-нибудь так и сделаю, – посмотрел царь на слугу так, что тот и замер – ни живой, ни мертвый.

При последних фразах собеседника Евдокия опять зримо заколотилась-задрожала, словно одолеваемая мелкими бесами праведница. Поняла, что вот и начинается что-то совсем злое. А помазанник за один присест уж поспел осушить целый кубок. И двигал его теперь в сторону Евдокии. Опять до краев полный.

– Пей! Прямо из моей чаши! Да, не бойся – не отравлю. Вот самая страшная тайна государева, – царь вертел в руках что-то, напоминающее маленькое каменное зернышко необычной расцветки. Или, скорее, этакую зеленую бронзовку – блестящего полевого жучка. Которого и кинул прямо в свой сосуд: – Смарагд[9] это бесценный. От всех ядов помогает! Пей!

Ведь будто видела она уже нечто подобное. Да не просто случаем обошлось, а давно уже знакома была с этим амулетом каменным. Переменилось что-то во взгляде девушки. Как молния зеленая в глазах отразилась.

Мелькнула и исчезла опять в грозовых тучах. Только брови сошлись-схмурились. Да и кончики пальцев чуть пошевелились. Еще немного и, казалось Евдокии, что сейчас в ее стискивающихся кулачках засвистит сжатый с нечеловеческой силой воздух. Так уж озлилась.

– Не чурайся ласки царской. От государя – это как от Небес. А все, что вопреки воли Господа – гордыня и не более. Согласна? – и хмельной государь без предупреждения душевно затянул короткий отрывок из давно понравившегося ему гусельного напева:

– А соко-о-ольники[10] твои-и из Суздали-и… Что молчишь? Ты девка хорошая, скромная. Только молчуньи мне не надобны – своих вдосталь. Поднесите ей чарку! А пить не захочет – насилу потчуйте! Пусть язык сам и развяжется.

Уж чего-чего, а Евдокия две вещи в своей жизни делала хорошо: быстро думала и громко кричала. Нет, знала она, конечно, много чего разного, да, и бесспорно, иными навыками всяческими обладала. Но сейчас вот понадобилось явить миру именно эту пару умений.

Поняла она это в тот момент, когда служивые уже грубо хватали ее руки и сильно тянули в сторону стола. Чтоб вопреки любой помехе исполнить каждую волю хозяина. И, знать, это только начало. Видать, не впервой старались, хотя Евдокия и билась как горлица в плетеной ловушке.

Сначала молча. Но ведь визг женский – второй главный раздражитель, подобранный матушкой природой для уха человечьего. После наипервейшего – младенческого рева. Об этом Евдокия знала не понаслышке – полон дом племянников. Ну и своим голосом Господь не обидел.

Акустическая волна женской ненависти в первый момент даже чуть отбросила-задержала нападавших. Но лишь на миг – разве могут бывшие грозные воины опричнины[11] остановиться перед бабским визгом. Наоборот, только раззадорились.

Знать, только сам царь от неожиданности опешил-озадачился. И кубок свой на пол из рук выронил. Наверное, именно это государя прогневало.

Словом, сам пытался крикнуть что-то в ответ, да только голос венценосный в один момент даже в хрип перешел. А ведь нужно, чтобы все осознали особо – с царем-то шутки не шутят:

– Сдурела девка! Кому нужна такая припадочная? Заткните ей рот и в мешковину. Пусть там надрывается. Чтобы духу ее здесь через мгновенье не было. Крикните Бельского[12] – этот все обустроит. Швырните мешок в трясину, что на Балчуге[13]. Там топь даже на Крещение никогда не стыла. Таким лоскоту́хам[14] здесь самое место.

На дне и охладится. Не желаю слышать о ней более…

[1] Сборник решений Стоглавого собора – Церковного и Земского собора 1551 года, состоящий из ста глав.

[2] Как-то, недавно.

[3] Великий князь киевский (XI век).

[4] Давыд Юрьевич – князь Муромский (XIII век)

[5] Аршин равен расстоянию в 0.71 метра..

[6] Имеет ввиду «Повесть о Петре и Февронии Муромских» – литературном памятнике XVI века, историческая основа которого вызывает у специалистов много вопросов.

[7] Сборник правил и наставлений по всем направлениям жизни русского человека XVI века.

[8] Иезуит, посланник Папы римского Григория XIII ко двору Ивана IV.

[9] Изумруд (устар.)

[10] Чин служащего ловчего приказа в Русском государстве.

[11] Здесь: особые царские отряды, призванные наводить в государстве новый порядок (1565—1572 г.г.).

[12] Богдан Бельский – ближайший сподвижник Ивана IV Грозного, племянник Малюты Скуратова.

[13] Район Балчуг (топь – перевод с татарского).

[14] Особый вид русалок, заманивающих неосторожных путников.

Глава 2

Глава 2. "Жирнован"

Татьяна уже минут сорок старательно искала огрехи в последнем отрывке. Почти готовый текст она обычно распечатывала, брала в руки простой карандаш и по старинке отмечала найденные неточности.

Очень Таня не любила читать свои переводы прямо с экрана. И почему-то обожала работать по утрам. В этом случае все рутинные процессы шли у нее куда веселее.

Сегодня профессиональное вдохновенье пришло особенно рано, и уже к одиннадцати часам Татьяна с опережением своего обычного графика успела накидать очередную главу:

«Владыка ГульШинАльба пришел к женщине Лошмак и сказал, что должна она стать ему странной навсегда. И повиновалась она. И пошла она на отречение от своего лика. И направилась она туда, где впадает слюна бога Так в край Незаметной Дали…»

Несмотря на успехи, Таня чувствовала себя крайне неуютно – ну как можно переводить то, в чем ты совсем не разбираешься. Словом, текст содержал понятия и образы недоступные для современного человека со смартфоном.

Что такое Незаметная Даль, куда впадает чья-то слюна? И о чем эта просьба «стать кому-то странным»?

Впрочем, люди так редко бывают адекватны друг другу, что скорее всего женщина Лошмак для выполнения задания ГульШинАльба ничего специально не делала и могла оставаться сама собой. Такой же замороченной, как и большинство из нашего ежедневного окружения.

Перевод текстов индейцев майя, записанных в свое время монахами-конкистадорами уже на более привычном испанском, давались Татьяне с большим трудом. Особенно в сочетании с первой беременностью.

Видимо, будет все-таки девочка. Таню не тошнило и чувствовала она себя прекрасно. Только очень быстро уставала и гораздо хуже соображала.

Впрочем, текст одного из памятников потерянной культуры с кричащим о своей абсурдности названием «Жирнован», и без ссылки на трудное положение переводчицы, был совсем непрост. Прежде всего для осмысления.

Для верного перевода самим монахам нужно было чувствовать себя на месте коренных жителей Мезоамерики. Но покорители диких, по их мнению, племен вряд ли погружались глубоко в психологию насильно окормляемых народов.

Впрочем, спасибо им и за такой поверхностный интерес к исчезающей культуре. Правда теперь Тане приходилось работать за всех сразу, кто был хоть как-то причастен к цепочке создателей этого текста.

Голова кругом: так что такое «отречение от лика»? Может, просто маску надела или модный макияж нанесла, а может и замуж вышла. С переменой фамилии. А потом недалеко и до «края».

Про замужество Таня знала почти все. В теории. Впрочем, в возрасте тридцати и более лет подобные знания приходят из достаточного количества внешних источников. И из чувства внутренней необходимости положенных в ее возрасте «глупостей». Для полноты ощущений.

Но обстоятельства ее личной жизни все-таки уже сильно напоминали поговорку: «не было гроша, а тут алтын». «Тут» в наличие был и мужчина, и долгожданный собственный ребенок, уже находящийся под ее сердцем.

«Отречение от лика» – так ведь, кажется, в переводе предположительно называлось узаконивание личных отношений – давно просилось само собой.

Впрочем, порой легкомысленный, но трудолюбивый синеокий симпатяга Гена Левашов и без этого считался ее жизненным спутником. Что, видимо, позволяло сохранять ему «статус кво»[1] – не беспокоиться о ЗАГСе, если ты и так почти муж. Во всех смыслах и на полном серьезе.

А Тане так хотелось новой фамилии, глупостей с платьями, стильными подружками невесты и, главное, кольцами. Тем более, что Гена ювелиром и работал. И мастером был хорошим и талантливым.

Другое дело, что своих постоянных клиентов, для которых существуют серьезные конторы, Геннадий здесь только завоевывал. Изо всех сил. Ведь он появился в Москве всего три года назад.

Приехал из Екатеринбурга, и со временем его мастерская под многообещающим названием «Золотой ринг» – имея ввиду Ring, как кольцо– приобрела первый островок стабильности. Это был постоянно действующий договор с небольшой, но солидной сетью ломбардов, которые подбрасывали Гене на кусок хлеба с маслом.

Был Геннадий универсалом. Не чурался драгоценных камней. Особенно любил, почему-то, работать с изумрудами. Золото было его коньком. И даже с медью работал. Хоть и говорил, что не лудильщик, но нравилось оно ему.

А серебро терпеть не мог. Редко этот металл в его руках видели, даже в вампиризме подозревали. Говорит, не нравиться ему работать с ним, и все тут! Не мой, видите ли. Что за каприз?

Выпрашивала как-то у него Татьяна массивные серебряные серьги – очень такие ей шли. Сделай и сделай – ни в какую. Хочешь такие же золотые сконструирую?

Впрочем, финансов на такие же из золота у него хоть и хватало, а все шло в его «дело». «Ладно, похожу с такими же, но старыми. Или совсем без сережек», – усмехалась «вечная», но уже сильно беременная невеста…

…Подруга семьи Милена Удачина, а для некоторых друзей просто Мила, прибыла к ним как скорый поезд – стремительно и по расписанию. Как правило это означало только одно – вторая пятница месяца.

Иногда она приезжала спонтанно, но в середине каждого последующего месяца это были неизменные дружеские посиделки за чаем. Ну или кому чего врачи разрешают.

Словом, Мила с Геной «ударяли» по вину или каким-то вкусным дистиллятам, Таня же – в связи со своим положением – по отварам ромашки, мелиссы и прочим продуктам аптекарских огородов.

Темы были «за жизнь», а если точнее, то чаще обсуждали непростую судьбу Милы. А ее «фартовая» фамилия в глазах многих никак не вязалась с ее бытием: она была не замужем, да еще и с ребенком.

А вот с претендентом на роль отца для сына не на словах, а на деле так и не определилась. Вроде был постоянный кандидат, да только в теории. Зато выбор «о ком говорить» у компании был очень прост.

Центральное место в очередную пятницу снова занимало имя «Роберт». Именно так звали Милкиного «сердечного» друга.

И не мудрено: по рассказам он был женат, в меру вспыльчив и достаточно богат. Ну а какие еще качества нужны для поддержания имиджа успешного во всем и самодостаточного мужчины? По крайней мере, на первый взгляд тех, кто был уже давно пристроен. Все просто.

Но опытный глаз матерой охотницы сразу найдет сложности. Например, это только кажется, что члены семьи с каждым годом все более надоедают друг другу. И жена такого кандидата – легко преодолимое препятствие для уставшего от нее мужа. Ну, у кого как. Ведь мужская лень – родная сестра привычки, которая, как известно, дается свыше. Поди раскачай такого.

Или вот богатство – отличное «приданное» к интересному самцу. Но здесь тоже не все гладко. Ну, во-первых, сразу понятно, что скорее всего, кроме богатства есть еще и мозги, которые могут раскусить природное женское коварство. Если они только включены при взгляде на свежую приманку.

И тем не менее, с богатством порой растет и сопутствующее чувство подозрительности: «Нужен ли ей я со всеми моими недостатками, кредитами и долгами? Не устанет ли она скоро от моих яхт, домов и полей для гольфа?»

Словом, обычные комплексы и заботы о ближнем на фоне чрезмерного материального благополучия. Все это тоже может помешать новому шагу друг к другу. Очень уж самцы «пугливы». А нужно сказать, что и Гена, и Роберт были в этом довольно похожи.

И все же Мила из-за Робертовой жены была значительно дальше от своего счастья, чем Таня. Словом, было что обсудить. Но почему-то именно сегодня Мила совсем не хотела об этом говорить. И все же хозяева дома не могли моментально отказаться от привычной темы и периодически возвращались к ней.

Особенно без заминки желала чужого счастья беременная Татьяна. Мила же «всеми конечностями отбрыкивалась» от забот подруги. Даже в сердцах произнесла: – Ну что мне сделать-то? Доказать Роберту, что жена ему изменяет?

– А она ему изменяет?! – затаила дыхание будущая мать. – Во как?! – удивленно вторил почти отец. Мила вышла из себя: – Да с чего вы решили? Я понятия не имею. И знать об это не хочу.

– А нужно чтобы изменила! – Татьяна, умудренная теоретическими знаниями о сериальных ТВ-изменах, спешила дать практический совет.

– С кем? У тебя есть какой-то претендент? – Мила даже привстала: – Или, может, кастинг устроим? Или, вообще, Гену в качестве «приманки» предложишь?

– Пусть только попробует! – Татьяна вспыхнула и угрожающе посмотрела на мужчину: – Ну а с другой стороны… А что?! Генка бы справился! Да, милый?

Расслабленный и немного пьяный Геннадий недовольно уставился на Таню. Краем сознания он хорошо понимал, что это была ловушка. И по всем правилам любовных провокаций тут же был обязан что-то сказать.

При этом его слова не должны выглядеть явным отказом и, одновременно, без усилий напоминать однозначное «Нет!»

Однако в условиях повышенного тонуса подруги он лишь осторожно заглянул ей в глаза. И не найдя там обычных для скандалов подсказок, постарался с ней не спорить: – Конечно!

Таня торжествующе посмотрела на Милу: – Вот видишь, он согласен, – и интенсивно погладила Гену по спине: – Не сомневалась в тебе!

Гена опасливо смотрел на этот «пузатый» энтузиазм. Видимо хорошо понимал, что еще слишком многого не знает про перепады настроений.

– Тань, тебе не кажется, что это перебор? Ты только что предложила подложить своего мужика под другую, – Мила уже не понимала, на сколько сказанное можно воспринимать всерьез.

– Скажешь тоже. Никто никого не подкладывает. Ну, может, чмокнет ее пару раз, – Таня пристально уставилась на Гену: – «Чмокнет», слышишь, а не взасос. Иначе убью… Нам, главное, фото хорошее сделать. И твоему Роберту прислать. На тебя никто и не подумает. Конечно, лучше, если бы она искренне влюбилась.

– Таня, ты аферистка, – немного захмелевшая Мила внезапно почувствовала приступ смеха: – Это так странно. Впервые встречаю беременную аферистку.

– А я с ней каждый день… Правда раньше она была не беременная. Но здесь сам виноват! – своевременно произнес Геннадий, после чего смеялись уже без удержу.

– Дураки, прекратите! Еще немного похохочем, и я прямо здесь рожу, – удачно подытожила вечер Татьяна.

Шли дни и недели. Мила надеялась, что безумная идея уже забылась. Но та, как однажды произнесенная и близкая тебе по духу удачная шутка, напротив, прочно засела в голове у Тани. Подруга с поводом и без временами вспоминала свою затею. И говорила то с Милой, то с Геной десятки раз.

И чем больше они от нее отмахивались, как от назойливой мухи, тем активнее эта идея преследовала ее. Когда количество напоминаний перевалила за полсотни, Мила, наконец, сдалась. Только спросила: – Ну и как ты собираешься это сделать?

– Гена все придумал! – без тени сомнения произнесла Танюша. Ничего не подозревающей о своей судьбе Геннадий был обречен…

…Профессор Степан Валерьевич с забавной фамилией Жимолость, кроме того известный среди своих друзей по не менее фривольному прозвищу «Стэн», частенько навещал ювелира Геннадия Левашова.

Они даже приятельствовали. Хотя и имели между собой почти полуторакратную разницу в возрасте. Стэн близился к пятидесятилетнему юбилею, а Гена совсем недавно аккуратно миновал столь важный для любого мужчины возраст Христа.

Степан заходил к Гене по разным прагматичным поводам. И даже просто так – он тоже тяготел к прекрасному. Было тут на что полюбоваться: кольца и браслеты с печатью времени, какие-то флаконы и портсигары от Фаберже[2] – почти музей.

Но чаще всего появлялся по делу – Стэн коллекционировал карманные часы. И приносил то одни, то другие на чистку и смазку исторических внутренностей.

Причем профессору было абсолютно не важно, смещаются ли их стрелки под действием упругих пружин или их блестящие инкрустированные бока совершенно бесцельно и без всякого движения протирают свои обитые бархатом футляры. Регламент есть регламент. Чтобы смазка не густела.

Было у Стэна два особенных увлечения. Первое – женщины. «Ну и что в этом удивительного?» – спросите вы. И будете правы. Но все-таки чувствовалось в этом что-то необычное. Ведь Жимолость, и его избранницы действительно увлекались друг другом не на один раз. Да что увлекались – прямо-таки любили.

Каждый раз не влюбляться, а, именно, преданно и долго любить – этак сейчас бывает далеко не у всех. Особенно в наш век виртуальных эмоций и разовых впечатлений. В общем, не искали они легких путей.

Звали нынешнюю любовь профессора Аня. Но это для внешнего мира. Ее настоящее имя было Айникки, что означало «единственная». Корнями и она, и ее имя были из Северной Карелии.

Интересная. Немного на анимешку[3] похожа. Красавица. Изучала Айни биологию и про себя говорила так: – Мой фенотип[4] – «лаппоид»[5].

Что это все означает, мало кого интересовало, но звучало загадочно. Страшно была образованная. Она же и придумала имя «Стэн». Степану понравилось. Было ей, кстати, лет тридцать. Почти как Геннадию. А на вид и того меньше.

А вторым увлечением Стэна была работа. Ну это-то обычное для нас дело. У некоторых как раз офис давно на первом месте. Хоть и утверждаем обратное. Но будем справедливы: часто ли ежедневный труд – наше увлечение?

Степан Валерьевич был фитопсихологом. А в ряде случаев и флоропсихиатром. Многие понимали это определение, как науку о влиянии растений на человеческую психику. И лишь некоторые спрашивали: – Психология растений? А так бывает?

Впрочем, знания Степана Валерьевича как раз и касались грани этих двух определений. Именно взаимное влияние зеленого и человеческого мира друг на друга и стали со временем основной его специальностью.

В течение короткого времени мог он сделать благодаря своей профессиональной эрудиции такие неожиданные выводы или прогнозы, что Гена только диву давался. Так уж точно все сбывалось или с неожиданной стороны поворачивалось от этих научных экзерсисов.

Например, как-то раз Степан, в тот момент «гонявший» в мастерской Геннадия чаи, посоветовал ювелиру не принимать в работу мужское кольцо-печатку от степенной дамы самой благообразной наружности.

Пришедшая женщина держала в руках четыре бордовые розы и говорила, что «мол это любимое кольцо ее покойного супруга». И прямо сейчас она едет на кладбище, чтобы помянуть усопшего.

Вдова просила вставить копию камня вместо довольно крупного продолговатого бриллианта. Денег, мол не хватает, а кольцо на память о муже хотела оставить. Так что вы уж сделайте один в один, сможете? Чтобы покойный остался довольным.

Вот только откуда Стэн узнал, что кольцо ворованное? А женщина – лишь работница клининговой компании, которая случайно раздобыла код от домашнего сейфа в каком-то коттедже, выкрала кольцо и хотела его подменить. Глупый, конечно, план. И относительно мелкий куш. Но ведь принес бы конторе неприятности.

Откуда Степан Валерьевич мог понять, что через пару дней и женщину, и кольцо будут искать довольно неприятные и убедительные люди в коротко стриженными затылками? Но он и их сумел переубедить и вовремя выпроводить восвояси.

Тогда Степан Валерьевич говорил, что увидел все это в розах. Навыки на грани мистики. Но очень полезные. Особенно в неординарных случаях. Вот почему Гена, немного растерявшийся от необходимости «соблазнения под заказ и, одновременно, без измен», и решился посвятить необычного профессора в свое действительно сложное дело…

[1] Здесь: Оставить всё так, как есть (понятие в праве).

[2] Карл Фаберже – известный российский ювелир и глава одноименной ювелирной компании (конец XIX- начало XX века).

[3] Здесь: особое изображение людей в японской анимации.

[4] Совокупность характеристик организма, вызываемых генетикой, факторами внешней среды и мутациями.

[5] Монголоид Северной Европы с небольшим европеоидным влиянием

Глава 3

Глава 3. "Вопросы врачевания"

Сделал государь шаг в сторону и запнулся обо что-то. Да и не то чтобы споткнулся – просто шаркнул ногой. И толкнул обувкой сафьяновой этакую нелепицу. Покатилась она по полу и будто искоркой зеленой полыхнула.

Хоть мгновеньем ранее и утащили прочь строптивицу-зеленоглазку, а та словно напоминание о себе специально оставила.Пригляделся царь, что ж там под кроватью: – Митька, подай-ка вона ту закорючку…

Взял в руки и даже чуть оторопел. Оброненная прежней гостьей в неравной борьбе серебряная сережка была с точно с таким же камешком-изумрудом. Что и преданный Эйлоф царю прежде преподносил.

Живо государь сей момент представил – заставлять себя не пришлось. Без всякого приглашения в памяти беседа давнишняя всплыла…

– Ох, Джованни, ну и готов же ты сочинять. Только сильно не завирайся. Сам знаешь, что не один ты про это ведаешь. Еще и от поляков известия есть о тех далеких землях.

Словом, удивишь – награжу, а расстроишь – ужо не обессуживайся, – произнесенная мимоходом насмешка была, как обычно, не шуточной, а царской. Которая наравне с наградой означала и слишком большие беды для рассказчика.

Впрочем, обращался царь со своим личным доктором – голландцем Эйлофом, которого называл на искаженный латинский манер Джо́ванни, все более ласково. Даже голоса старался не повышать.

А как иначе? Был ведь тот хранителем наиболее важного. Не только государева здоровия, но и, даже, самого царского живота[1].

А порой и развлекал он царя разговорами, на темы от правления далекими. Хотя всякая тема для уха царского – к заботе о благополучии земли отеческой. Любое знание можно применить с пользой для государства. И чем больше властитель ведает, тем, обычно, его холопам спокойнее. Хотя и не всегда.

Словом, слушал Венценосный внимательно, а рассказчик был последователен и выразителен:

– Господарь, как можно. Только правду расскажу. Папа нынешнего короля гишпанского Филиппа II – Карл V Габсбург вручил как-то своим подданным королевское благословение на завоевание земель Нового Света.

Много там уделов было захвачено, да только столько же еще оставалось. Вот мой дед в сем походе и поучаствовал. Тянуло его на пути дальние. Вот и я, Batushka Tzar, как видишь, тоже этому последовал. Только дорога моя была в другую сторону. На русскую землю.

– Ну про тебя я все знаю, – государь был нетерпелив: – Хотя, постой! Никогда ты не говорил про своего деда. Почему? Расскажи-ка ты мне про новые земли. Толком ли поведал твой предок про свое путешествие?

– Говорил во всех подробностях, господарь. Плыли они к неизведанным землям долго. А как достигли их, то было им большое удивление. Но чтоб туда добраться, преодолели эти люди беды великие.

Бури испытывали их одна за одной. Корабли их немалые казались блохами, прыгающими по поверхности превеликого моря-океяна. Наконец показалась Земля…

В этот момент думал о чем-то царь. Может о морских пучинах? Или напротив, о тех землях, из-за которых такие испытания иметь необходимо. Поднял глаза на рассказчика. Спросил, наконец:

– А что правда ли, что живут на море сирены, похожие на баб земных, но с рыбьим хвостом? Которые и приводят своими песнями и плясками корабли на камни подводные? Или адовы чудовища, что из больших ноздрей сбивают водяными потоками мачты у кораблей?

– Не могу утверждать, dominus[2]. Не принято морякам говорить о бедах, если только не для бахвальства перед бабами. Или за чаркой эля.

Да только дед мой с определенных лет совсем пить перестал. И где-то его рассказ про сам морской поход затерялся. Однако, видимо, трудно пришлось, если он домой без руки заявился.

– Ну ладно, удивляй далее про земли, коли про морские пучины от деда не уразумел. – казалось, что царь разочарован отсутствием такой важной части повествования:

– А верно ли, что жили там люди дикие, а король Гишпанский их в свою веру обратил? Были у них государства и свои правители?

– Все так. Люди, которых никто до того не видывал, ярости заметной. Великаны и карлы.

Вряд ли помазанника убедили слова про злость местных воинов: – Ну, знать, не настолько яростны были, что гишпанцам подчинились. Впрочем, не впервой так происходит.

А девицы тамошние? Хоть про баб-то земных твой дед говорил, коли про морских дев умолчал. Они каковы?

Эйлоф отвечал, совсем не задумываясь. Чувствовалось, что его уважаемый предок постарался передать внуку самые важные для юноши знания:

– Красивы, только часто косоглазы. Иной раз родители специально бусинку на нитке к челке на лбу с детства привязывают, чтобы глаз косил. Такой уж вкус.

– Вот дурни. Зачем же так девок скривлять? Экие нравы необычайные. Хотя порой и наши столько на себя понавесят, что лучше бы одну бусинку. И что, говорят, почти нагие ходят?

– Да, господарь, правильно ты заметил – нравы у них совсем иные. А хочешь, dominus, сказку из тех мест?

Есть там священный колодец, в котором проживает Бог Дождя. Так утверждают колдуны тамошние. Так именно туда бросали все золото, что отбирали они у завоеванных племен или выторговывали у купцов тамошних.

Потому что сами эти воины-победители не знали для чего оно им иначе нужно. Так мой дед и не нашел там золота – все немногое, что есть, так и осталось на дне колодца. Не достать. Но были у них другие драгоценности.

– И что же за богатства они себе напридумали? – властитель явно заинтересовался этой темой.

– Где-то в далеком и густом лесу, а где именно дед не признался, есть еще один колодец природный. Говорят, живет там не водяной, а их лесной Бог.

И правда, воды там совсем немного, но все-таки полон он до краев. Предок мой так и не сказал мне, как его найти. Но осталось от него… Вот! – Джованни открыл широкую ладонь.

В самой ее середине лежал гладкий зеленый камешек причудливой формы. Напоминающий крупное зернышко неизвестного растения. Пододвинул руку к царю:

– Вот чем полон тот колодец, господарь! От самого дна и до поверхности заполнен он вот такими смарагдами.

А еще я знаю, что меняет камень сей цвет при сглазе и лжи. Знания про свойства камней мне дед привил. И их колдовские свойства он у колдунов тамошних познал. И тайны нумерологии, в которых и я теперь мастер.

– Знать не доберемся мы до этого места никогда. Да и много изумрудов – еще не счастье. А этот смарагд мне отдай.

– Конечно, он уже твой, dominus. Камень иссушает силы ядов. Всегда пей, кинув его в кубок…

…Помотал головой государь из стороны в сторону. Вроде отпустил его этот сон-наваждение. И ведь все, как наяву, снова увидел. Вот уж правда колдовские камни. Или просто хмель былая опять вернулась?

– Лекарь твой приехал, государь! Джованни… Пущать? – известие от слуги, и впрямь, всколыхнуло душу царскую. Как же лекарь вовремя появился. Только вспомнил, а тот уже на месте.

Вот он по лестнице поднимается в глубокой задумчивости – видать разглядел мешок шевелящийся, который слуги ему навстречу к возку тащили. Не каждый день такие картины узреешь.

– Проходи-проходи! Как поживает мой любимый врачеватель? И я жив, спасибо Господу! Вот видишь, что-то жарко мне стало, совсем рассупонился. Печь натоплена больно сильно. Да ведь жар костей не ломит.

Выпьешь что-нибудь? А я еще попью. Теперь почти без всякой опаски могу глоток делать, ведь снабдил ты меня своим камнем от всяких ядов. Кидаю в кубок и осушаю без сомнений.

Эйлоф с почтение слушал царскую речь. Выглядел его пациент много бодрее, чем вчера. Но все же не стоило сегодня сразу предаваться таким хмельным чрезмерностям. О чем лекарь не преминул царю со смирением напомнить:

– Ну ты бы, государь, все равно себя поберег. Ведь камень может только снизить эффект от ядов, а не совсем их искоренить. А тем более, если количество самого пития будет принято сверх всякой меры, – Эйлоф учтиво поклонился.

Но хмельной царь был известным знатоком дискуссий. Как и каждый из нас в схожем состоянии, знал, когда поставить шах королям вражеским.

Тут помазанник и раскрыл ладонь, на котором лежали два зеленых «огонька» – подарок лекаря и сегодняшняя находка:

– А я теперь, видишь, уже два камня могу пользовать – так оно в моем случае надежнее. Еще лучше от яда оборониться можно. И от пития излишнего.

Эйлоф на секунду даже остолбенел. Это была одна из двух сережек, что он специально сделал для своей Евдокии. Лишь пара камней из дедовской горсти изумрудов, а ведь всю жизнь их когда-то перевернула.

И история тайной любви с его милой Дуняшей в момент пробежала перед его глазами. Ни одна живая душа про их чувства встречные и не знала. Ну, пожалуй, кроме подмастерья, который весточки между любящими сердцами переносил.

Понял лекарь, что произошло с ней какое-то страшное несчастье. Нутром почуял – ведь это она была в том шевелящемся мешке. Слышал эскулап, что случались такие истории во дворце царском с девками и бабами, насильно на улице схваченными.

Что де некоторые с наградами постыдными к мужьям и семьям возвращались. А те, кто понесговорчивее или поболтливее, так и вовсе пропадали.

Как камень в воду. Или мешок, что недавно видел. Словом, таким образом, что никто потом и разыскать вовек не сумел... Спросить бы. Но как тут поинтересуешься. Да только государь сам прервал его размышления:

– А говоришь, вроде как ты последний камень мне вручил. Негоже царю врать. Пошто только один отдал – силу камней уменьшил?

Нужно что-то сказать в ответ. Да что тут за такой короткий срок надумать:

– Ан нет, государь! Нечетное число камней, собранных воедино, дают эффект совсем обратный!

Усмехнулся царь. Решил не гневаться:

– Ты ученый муж, тебе виднее! Хотя, как по мне, чем больше – тем и лучше. Вот ты магии повелитель, а, видать, не всегда знаешь свой «предмет». Такие камни как лучшие женщины: чем крепче яд, тем крепче любовь их. И память.

Женская память-то ничего не забыла, не стерла, память просто ждет. Может нового дня, а может какой-то блошки, которая вовремя, с самого утра укусит ее правую ногу. Чтоб она ступила с другой - левой. И все вспомнила. Память в этот момент и возвращает долги. И я их всех помню.

Словом, камням и женщинам неважно, чет-нечет. Не угадаешь. Уж я-то знаю. Вижу, что возразить хочешь? Не сегодня – устал я. Ладно, ступай…

Не вышел Эйлоф из покоев царских – выбежал. Почти впрыгнул в возок и погнал лошадей, что есть силы. В надежде догнать слуг государевых с их драгоценной поклажей. Искал он Евдокию по дворам и улицам, под мостки заглядывал, да только нигде следов ее не сыскать.

Вечерело. Прознал лекарь, что и Дунины домашние хватились дочку на закате. И весь следующий день провели в поисках. Только все без толку. Никто на царя ведь не укажет и с людей его не спросит.

А еще поговаривают, что кидают таких неугодных в Гнилую топь, которая из-за газов болотных и в самые лютые морозы готова завсегда новую жертву в себя впустить. Откуда такое известно? Все просто: тайну ведь люди оберегают. Да только они и сами порой не готовы ее хранить вечно.

Ведь факт знания секрета возвышает человека, делает его особенным и значимым в своих же глазах. Млеет тогда тайнохранитель, ох как радуется!

Ну а может ли человек не поделиться своим восторгом? Правда-не правда – не умолчит. Вот так секреты великие на поверхности и оказываются. До всех добираются.

Второй день в неустанных поисках. Валится Эйлоф с ног. Вот она дорога черная до места ненавистного. Снега выпало по пояс, но дороги-то проторены. И грязюка еще по пути туда начинается – везде белый след от саней, а в направлении на Болото – сразу буро-черный. Словно сама земля путнику об опасности напоминает.

Добрался до места ненасытного, где люди и звери бесследно исчезают – да что толку? Топь – она и есть топь. Тихо и пусто, как на зимнем погосте. Только ветер завывает, да местами камыш сухой топорщиться. И кустарник над снегами чернеется.

Вот тогда затмила ненависть окончательно, почти задушила сознание Эйлофа. Считал он царя-помазанника своим покровителем и отцом родным.

Был лекарь ему преданным спасителем, хранителем тайн и даже советчиком. Сколько раз вместе дела делали.

А теперь принес ему государь беду, доставил тьму в самое сердце. И не важно знал царь или нет про чувства своего Джованни. Уверен был лекарь, что даже если бы государь и ведал – все равно с задуманного безобразия не свернул.

Уж такая участь царская. А, значит, достоин тот смерти. Но не простой, а соответствующей своему званию высокому.

Ближние бояре давно и так, и этак к царскому здоровью подбирались. Самое время для них пришло, свое влияние с царя на наследника его блаженного в безраздельную собственную власть преобразить.

Оставалось только государя-отца извести. И лишь лекарь совсем недавно был для них непреодолимым препятствием. Поил врачеватель владыку земель русских различными противоядиями, хотя бы от немедленной беды отводящими.

Царь пусть болел, но держался. Умри государь мгновенно – кто в его окружении ближе всего к царской плахе? Было бы кому Джованни убийцей назвать. Ну хотя бы для того, чтобы от себя подозрение отвести. Знать, смерть царя должна наступать не сразу. И произойти, когда на лекаря никто и подумать бы не смог.

До сих пор Джованни такого еще не делал. В основном ведь поднимал на ноги, а не умертвлял. Вот и решил тогда Эйлоф у царя в дорогу отпроситься.

Сначала, чтобы найти нужные составляющие будущего напитка. А затем уж и снова отъехать, чтобы в момент ухода царя на тот свет рядом не присутствовать…

Именно сегодня царь был в настроении. И предложение нового лекарства от Эйлофа – Эликсира молодости, что вспять годы поворачивает – воспринял с преудовольствием.

А вот идея долгого отсутствия врачевателя была обречена. Даже для поиска «див-травы» – необходимой добавки в чудо-средство, никак царь не хотел надолго отпускать любимого Джованни в северные края. Мол, сходи-ка ты прежде в Запретный дом.

Запретный дом на Балчуге мрачным своим видом полностью оправдывал и свое название. И вот уже который год пугал обывателей града Московского. Темная хоромина[3] за высоким забором, где каждый находил свое вдохновение для собственных страхов..

Вот уж поистине внешний облик полностью соответствовал содержанию. Именно сюда свозили государевы слуги для потребы самого царя сильнейших колдунов и вещих людей с окраин Московии.

Мало находилось желающих, кто решался пройти хотя бы рядом с оградой, а уж внутри и подавно бывали единицы. Стрельцы, что охрану несли, да ближайшие царевы соратники. А последнее время и тех вовсе поубавилось.

Лишь Богдан Бельский – ближний царев слуга, что всем этим хозяйством ведал, регулярно терем навещал и допрос его странным насельникам учинял. Узнавал у них как каждый день для государя сложится. Что звезды, кости и духи про будущее скажут. И без задержки с докладом во дворец.

Узнал, что Эйлофу дорога в Запретный дом назначена, и тут же его к себе вызвал. Долго и хмуро смотрел на лекаря, будто подозревал его в чем-то.

И наконец строго-настрого наказал врачевателю: не дай бог, кому рассказать про то, что он сей хоромине увидит. Даже царю. Зачем же государя столь страшными сказками от дел великих отвлекать…

[1] Жизни (перевод со старорусского).

[2] Государь, владелец (перевод с латинского).

[3] Дом, жилое здание, обычно с высоким забором

Глава 4

Глава 4. "Любовь и прочие сложности"

Предстоящая командировка Стэна на Международную сессию фитопсихологов в Вене не предоставляла заговорщикам дополнительного времени для долгого рассусоливания и обдумывания.

Но и промахнуться мимо цели было не в правилах этих мужчин. Стэн, согласившийся на странное и авантюрное предложение приятеля, воспринимал причуду Гены, как какую-то вынужденную меру:

– Ты только, и правда, не увлекись. Как в прошлый раз?

– В прошлый раз? Какой? О чем вы? – Гена и совершенно искренне удивлялся.

– Ладно, не мое это дело, – казалось, что довольно отвязанный Стэн в вопросах чужой личной жизни действительно испытывает неловкость: – Я тебе помогу. Но назад пути не будет. Просто будь осторожен – все-таки отбиваешь чужую жену, понимаешь?

– Даже и в мыслях не было, – Гене казалось, что ему, и правда, верят: – Наоборот, соединяем любящие сердца. Это же театр. Не взаправду.

– Ну нет, так нет. Я без занудства: человеку дается рай свыше, а ад «сниже». Но и туда, и сюда ему требуется время, чтобы добраться. И если бы у него была вторая жизнь, то поверь мне, он успевал в оба места.

Уж больно любит всякий индивидуум новые впечатления. Согласен? Ну а раз жизнь одна, то и выбор за тобой. Все еще уверен, что стоит продолжать? Тогда только вперед. Приступаем…

…Миловидная незнакомка – этакая неуловимая помесь скандинавки и японки-полукровки совершенно неожиданно обратилась к Видане в магазине нижнего белья: – Ах, простите, пожалуйста… Сможете меня выручить? Вы не подержите этот букет?

А то на работе подарили, а он из таких красивых, но очень хрупких цветов – никогда раньше не встречала. Еще вот и конверт дали, вместо подарка на День рождения.

Как всегда в офисе, вы же знаете… когда не понятно, что подарить. А моя слабость – дорогое белье. Вот я в обед сюда и сбежала.

Видана улыбнулась в ответ – она тоже обожала бюстгальтеры этой фирмы. И как-то сразу прониклась к девушке доверием:

– Ой, это поразительно! У меня завтра тоже день рождения. Какие же чудные цветы! Никогда таких не видела. И пахучие. Даже голова закружилась. Удивительно приятное сочетание. И для глаз, и для носа.

– У вас завтра день рождения? Не может быть! Вот совпадение! Мы одного знака зодиака. Такие противоречивые – сами знаете. Но очень женственные, – «японка» обезоруживающе улыбалась: – И я очень хочу вас поздравить, не отказывайтесь!

Давайте поделим подарки: себе я куплю белье, а у вас будет этот букет. Тем более он вам так понравился. Вы только не спорьте со мной. У меня-то праздник уже сегодня. И это мой каприз новорожденной.

А ваши грезы все будут выполнять только завтра, – и девушка с хорошим чувством юмора и ворохом бюстгальтеров в руках гордо «поплыла» в сторону примерочной.

Видане букет, и на самом деле, приглянулся. Она принесла охапку домой с таким блаженным видом, что ее муж Роберт даже не решился спросить, откуда цветы. И, наверное, не рискнул ревновать.

А дома хозяйка и вовсе сошла от них с ума. Ей казалось, что эта композиция, как выключатель моментально повышает настроение. И неуклонно заполняет пространство всепроникающими нотками со странным сочетанием клубники и апельсина, мускуса и луговых колокольчиков из детства.

Запахи изредка повторялись и задумчиво кружились. И как будто медленно поворачивались к Видане то одной, то другой гранью такого эфемерного и несколько подзабытого ею привкуса настоящего женского счастья.

Душа желала ярких эмоций, раскрывалась навстречу миру, хотелось мурлыкать знакомые мелодии. Голова была легка, а сердце, напротив, полно предчувствий чего-то самого-самого и только наилучшего. И даже ее день рождения, последние годы проходивший, как почетная обязанность, воспринимался уже с энтузиазмом.

Вообще, именинница давно не испытывала чего-то подобного. Разве что в детстве. Впрочем, там успела хлебнуть лиха. Ведь именно таким образом весь свой ранний возраст и прожила девочка с именем Вика.

Дело в том, что ни старшее поколение родных, ни отец никак не признавали экстравагантности ее матери. Которая дала ей странное имя Видана и, вильнув крутыми бедрами, умчалась навстречу новым ощущениям.

В общем, ушла к другому. А может и другим – нельзя точно сказать, сколько было у нее мужей после папы. Больше родные «вертихвостку» не видели.

А Вика выросла под присмотром бабули – отец всегда на работе или у других женщин. И иногда даже пропускал ее дни рождения. Вот почему эти праздники она не очень любила.

А в момент совершеннолетия «сирота» вопреки логике и здравому смыслу все-таки переназвала себя именем по метрике – Видана. Мстила, наверное, за что-то. С тех пор на обращение «Вика» и настойчивые звонки отца она не отзывалась.

Да и в более поздние годы праздники по поводу очередных прожитых лет, у Виданы порой проходили неважно. Так на одной из работ попалась ей начальница с какой-то торжественной фамилией Царская.

Как ее предки в годы сурового военного коммунизма и прочей идеологической дурости сумели пронести такое вражеское прозвище до наших дней – уму непостижимо.

Но женщина и правда была властная и, видимо, приходилась десятой воде на киселе кому-то из старинного рода Салтыковых . Уж больно замашки у нее были, как у известной барыни-садистки[1], что в конце восемнадцатого века несколько десятков крепостных извела «вусмерть».

И особенно, как и прежней своей исторической наставнице, нравилось ей изводить свой секретариат да бухгалтерию. Где концентрация женского пола традиционно много выше.

Прямо порой трясло Царскую от существования кого-то еще, кроме нее на этом свете. Особенно, если этот «кто-то» – «в юбке». И не дай бог моложе.

Но как у любого настоящего палача, были и у той минуты слабости. Не могла она день ото дня отходить ко сну с грехами, не отмоленными и никем толком не отпущенными. Вот и устраивала порой Царская себе отдохновение. Зайдет бывало к подчиненным в любой отдел на чей-то день рождения и поднимет торжественную здравицу за именинника. И не запрещала ведь праздновать. Тоже человек.

Правда от тоста этого простодушного все за столом стоящие так и норовили раствориться в окружающих стенах. Чтобы начальница не заметила именно его или ее. А затем, не мешкая, Царская бросала через плечо что-то типа «Ладно, празднуйте» и резко выходила.

И беда, если еще на минуту останавливалась. Потому что произносила она в эти мгновенья свое тихое и роковое, обращаясь обычно к имениннице-женщине: – Лапочка, а зайди-ка ты ко мне!

И пропадал человек для коллектива. Означало это, что засядет Царская на своего любимого конька – человеколюбие. И будет в этот день питать себя эмоциями, вести у себя в кабинете душеспасительные беседы с «новорожденной». Себя и свою собеседницу «вусмерть» спаивая.

Не успеет та опомниться, как начальница расскажет про личную жизнь, не забыв и чужой поинтересоваться. Ну а тут недолго и до кульминации – общих выводов: – Какие же вы бабы дуры! Ведь все проблемы наши от мужиков! А вы и не знаете, что с ними главное.

Вот вывел муж тебя, довел до последней стадии. Но ведь все-таки родной. А порой кажется, что будто подменили его, если не на дерьмо собачье, то уж точно не на пряник… Ну как в этом случае себя уважать? Охоту к жизни не потерять? Как мир в семье сохранить? Знаете, нет?!

В этот момент неопытные или те, что многодетные, но все уже достаточно хмельные почему-то волновались от такого неожиданного душевного контакт с «небожительницей». Иначе говоря, расслаблялись и сами у Царской этакой быстрой скороговоркой выспрашивали продолжения. «Расскажите-расскажите». Словом, в голливудских фильмах в этот момент обычно звучит торжественное адажио[2] популярного симфонического оркестра в сопровождении большого барабана.

Гуру психологии вальяжно оглядев окормляемую[3], наконец, произносила с какой-то чрезвычайно искренней улыбкой свою главную фразу. Видимо, последующая реакция подчиненных и позволяла Царской-садистке долгие годы не переступить-таки столь манящие ее грани закона: – Мелкое битое стекло! Ведь оно в желудке никаким рентгеном не определяется!

Словом, пройдя эту жизненную школу, Видана ежегодных личных праздников так и не полюбила. И даже с началом замужества старалась их как-то не особенно «пиршествовать». Однако супруг настаивал: гости, дети, подарки.

Но с высоты прожитых лет потихоньку превратилось все в некий светский раут – «положено», и «чтобы не хуже, чем у соседей». Ну и ладно.

Но после встречи с незнакомкой, которая и привела к столь неожиданными впечатлениям и совершенно новым ощущениям, ежегодный личный праздник воспринимался совсем иначе. А на следующее утро находясь в непривычном ощущении нежных воспоминаний о прошедшем дне, Видана медленно «отмокала» в любимом фитнесс-центре.

Обязательно бывала здесь два раза в неделю. На других посмотреть, себя показать. Вот почему, несмотря на зрелый возраст, не тело у нее было – загляденье.

Словом, усталая, но довольная после столь удачного праздничного события женщина проплыла свою норму – двадцать бассейнов. И блаженно восстанавливалась в джакузи. Пора бы уже и в сауну. Погреться.

Здесь на соседней полке сидел довольно молодой мужчина с интересными васильковыми глазами. Раньше они не встречались.

Ну а с другой стороны, мало ли тех, кто покупал билеты на разовые посещения. Появлялись и исчезали бесследно. Ведь годовое обслуживание обходилось недешево. Пригляделась. Не сказать, что он ей понравился. Не противный. Нормальный.

А за полупрозрачными дверями слышалась какая-то непривычная возня. Вволю пропотев, Видана вышла наружу. И обнаружила, что отсек парилки и маленького прохладного бассейна отрезан от других помещений фитнеса совершенно неожиданным препятствием.

Какой-то неуклюжий, но еще не очень старый дед с плачущим внуком двух с половиной лет собирал рассыпанный прямо на входе огромный пакет черники и красной смородины.

Ягоды красочно раскатились, этаким красно-черным узором равномерно заполнив весь проход. При виде этого сладкого богатства не у себя в ладошке или во рту, а на блестящем кафеле пола, ребенок надрывался в слезном крике, что хватало сил.

Посетители не решались «растоптать» нежную душу ребенка, наступив хоть на одну черничинку, и решительно разворачивались в сторону других саун. Благо дефицита в них здесь не было. Окунувшись в холодную воду, Видана забежала обратно.

– А мы-то здесь, видимо, надолго! – внезапно обратилась она к мужчине. Тот все также молча сидел в парилке и даже не особо вспотел. «Крепкий орешек» – мелькнула женская мысль. И исчезла также внезапно, как и появилась.

– Думаете? Раз так – меня зовут Геннадий! – представился мужчина приятным баритоном. И добавил с энергичной улыбкой: – Не против, добавлю градус? Плесну на камни этой настойки?

– Эвкалипт? Мята? – только и успела предположить любознательная леди. А мужчина уже накапал содержимое миниатюрного флакона в бадейку с прохладной водой. Затем все перемешал и небольшим ковшиком начал довольно ловко лить этот коктейль на раскаленные камни.

Пар веером отскакивал от блестящей поверхности малинового кварцита[4] и мгновенно проникал в самые дальние углы небольшого помещения. В первый момент Видана не почувствовала никакого запаха.

Но через мгновенье легкий, но такой родной привкус клубники и цитрусовых повис странным устойчивым туманом. И вытеснил все остальные ароматы – будто заполнил ее легкие плотной сахарной ватой.

Затем мускус и оттенок зеленого луга повторили этот путь. Голова закружилась, ноздри женщины распахнулись навстречу почти родным ощущениям гармонии со вселенной. Она теперь знала только одно: весь этот мир был подарен ей именно тем, кто и был сейчас рядом – Мужчиной.

А еще через час чертовски красивая пара – молодой синеокий мужчина в сопровождении очаровательной зрелой женщины с безоблачной улыбкой на лице – вышли, наконец, из фитнес-клуба. И окружающим не могло прийти в голову, что сегодня утром эти счастливцы еще не были даже знакомы…

[1] Салтычиха или Дарья Салтыкова – русская помещица, за издевательства и убийства приговоренная к пожизненному заключению в монастырской тюрьме.

[2] Медленное музыкальное произведение.

[3] Наставлять, вести духовным путем.

[4] Специальный камень для печек бань и саун.

Глава 5

Глава 5. "Добро пожаловать!"

Две недели в Вене пролетели незаметно. Встречи и выступления потихоньку украли дни, вкусности во всех смыслах – вечера, исторические ценности и красивые виды – выходные. Наконец, полные впечатлений Стэн и Айни ступили на родной перрон в зоне прилета аэропорта Шереметьево[1].

Как часто бывает, пробуждение от экскурсионного сна было не таким, как его планировали:

– Степан Валерьевич, здравствуйте! – в смартфоне звучал голос старинной поклонницы его блестящих лекций о психологии горшечных растений – Екатерины Васильевны. Бабушка увлекалась разведением фиалок и ежеквартально докладывала Стэну о своих успехах. Впрочем, этот его короткий псевдоним она никогда не признавала.

Голос женщины и правда в этот раз не напоминал возрастной, но традиционно уверенный тембр регулярного призера Курганского регионального конкурса цветоводов-любителей: – Степан Валерьевич, беда! Сможете помочь? Очень вас попрошу!

Степан Жимолость знал Екатерину Васильевну с давних пор. Но впервые выступал для нее этаким спасителем. Впрочем, человеку, создающему психологический комфорт даже для фикусов, роль «специалиста по сложным случаям» была вполне доступна: – Конечно! Рассказывайте!

Через некоторое время из эмоциональной беседы стало понятно следующее. У старушки, постоянно проживающей на берегу реки Тобол, как оказалось, есть взрослый сын Юрий. Второй год обитающий в Москве.

Вот он-то со вчерашнего дня находится под следствием и подпиской о невыезде. Он, конечно, не виноват и мухи не обидит, но подозревается. По крайней мере, орудием убийства был принадлежащий ему охотничий нож.

Стэн, и правда, не мог отказать Екатерине Васильевне – святая женщина. Пообещал сделать все возможное. Нужно бы успеть, пока этого гражданина уже окончательно не затянули во все тяжкие.

Знал, как все быстро делается. Назвал таксисту адрес подозреваемого: – Айни, выбросьте меня там! А дальше тебя отвезут до дома, хорошо, Солнце? Я свои вещи потом заберу.

Айникки, немного очумевшая от перелета, живо представила себе, как в три-четыре захода станет довольно энергично подтаскивать все ближе и ближе к квартире три огромных чемодана. И лишь молча кивнула в ответ. Она привыкла, что Стэн может сорваться и уехать в самый неожиданный момент.

При встрече Юрий – атлетического телосложения добрый молодец – почему-то вызвал у профессора самые положительные чувства. Было ощущение, что это у них с мамой генетическое, семейное.

Словом, легкий в общении молодой человек без малейших раздумий впустил Степана еще до того, как успел услышать имя своей милой мамы. Можно было предположить, что он и двери-то, вообще, не запирает. Впрочем, за гостем все-таки закрыл. Словом, познакомились.

– Зовите меня лучше коротко – Стэн! Не люблю отчеств… Давно увлекаетесь? – неожиданно спросил вошедший, указывая на достаточно заметное растение в великолепных красно-розовых цветах: – Отличная Шлюмбергера. В просторечье – кактус Декабрист.

– Пожалуй, он единственный и выжил. Я читал, что этот Декабрист и цветет-то, если его не трогать. Соседка, которая во время моего отъезда цветы поливает, все уши прожужжала. Совсем на него времени не хватает, а получается, ему от этого лучше и лучше.

В этом смысле идеальный домашний питомец! А остальные… Не растут зеленые насаждения у меня. Залил-недолил. Некому ухаживать.

– Ну что вы! Прекрасный экземпляр! И все показатели говорят, что чувствует он себя отлично. Знаете, вы ему, и правда, нравитесь, как хозяин. Я уж это знаю, – Стэн улыбнулся. И посерьезнел: – Рассказывайте…

Повествование сына немногим отличалось от сумбурного рассказа матери: – Да и сам толком ничего не понимаю. Говорят, что убили какого-то Левашова. Зарезали в другом районе города ножом. Оказалось, что моим.

– А как ваш нож оказался на месте преступления?

– Меня уже все спрашивали-опрашивали. Ума не приложу. Последний раз я его видел, когда был на охоте две недели назад. Там-то меня и свалило жесткое воспаление легких – вы маме, пожалуйста, не говорите! Неделю был в каком-то бреду. Только на днях чуть оклемался, – по Юрию было заметно, что он сильно болел.

Явный упадок сил, синяки под глазами, блестящие глаза и т.д. Словом, все симптомы остаточных явлений после сильной простуды. Если только он, конечно, не наркоман или алкоголик.

Но внешних признаков Степан не заметил. Руки не исколоты, и характерного для пьяниц тремора[2] не наблюдается. А сын любительницы фиалок продолжал:

– Да и, вообще, я не очень много знаю. Говорят, что какой-то тип его выбрасывал в мусорный контейнер. Его и описали женщины-мамаши с соседней детской площадки.

И вот что совсем странно: нож, вроде, мой. Но не совсем. Вот, прикиньте: лезвие мое – форма та же. И цифры на лезвии мои – нож-то номерной, в охотничьем билете записан. А вот ручка у ножа совсем другая. Новая.

У меня обычная, темная, из жесткого пластика была. А эта красивая такая, из какой-то желтой натуральной кости с латунными вставками. И странными орнаментами. Видели когда-нибудь змею с головой ягуара? И ножны такие же в комплекте – их рядом нашли.

Словом, все утонченно и слишком красиво для такой практичной вещи. Да еще этот ритуальный рисунок. Будто парадный кортик какой-то заморской экзотической флотилии, а не обычный охотничий нож.

И, ведь, что особенно странно: ни с подсудимым, ни убитым я и не знаком вовсе. Чертовщина какая-то! И моя девушка подтвердит – мы в тот день с ней были. Вот слышите звук? Очень кстати. Это она замок открывает…

Дверь только чуть приоткрылась, а Степан Валерьевич уже увидел миловидную молодую женщину. Была она ровесницей Юрия или, скорее, чуть-чуть постарше. Но парой они были вполне гармоничной.

– Я к тебе ненадолго. С работы только туда и сразу обратно. Привезла тебе лекарство. Еле припарковалась у твоего дома – какой-то «аншлаг». Ой, а я вас и не заметила, – вошедшая немного смутилась от неожиданности. Но быстро пришла в себя: – Здравствуйте. Я – Лена.

– Ага, Лен, познакомься. Это приятель моей мамы – Степан Валерьевич. С весточкой от нее, – Юра вспомнил о просьбе Стэна никого не посвящать в настоящую причину его приезда.

А еще через четверть часа Жимолость уже распрощался с гостеприимным и поправляющимся Юрием и в сопровождении девушки вышел из подъезда:

– Слышал, вы на машине? А-то я пешком сегодня. Подбросьте до метро, пожалуйста. И извините за мой стариковский вопрос. Можно задать? – и нарочито комично сдвинул брови. Так он действительно напоминал деда. С трудом.

– Ну скажете тоже стариковский, – Лена искренне рассмеялась. Она еще раз украдкой посмотрела на поджарую фигуру Стэна и его густую шевелюру с единичными седыми волосами.

Лишь некоторые возрастные морщины и подчеркнутый артистизм давали ее собеседнику возможность временами выдавать себя за пенсионера. Открыла водительскую дверь и приглашающе махнула ему рукой на пассажирское сидение: – Садитесь.

– Спасибо. Я, конечно, шучу. Не стариковский – зрелый. Но нескромный. Простите, а как вы познакомились с Юрой? Обещаю хранить тайну перед его мамой Екатериной Васильевной! Ну хотите гортензией вида Hydrangea bretschneideri[3] поклянусь, что ей ничего не скажу? Маме, конечно, не гортензии. Это моя самая страшная клятва.

– А вы забавный. Первый раз мы увиделись с Юрой в поликлинике. Он как раз свою маму на прием и привел к одному профильному специалисту. А я у того ассистировала, как медсестра.

Екатерина Васильевна в тот момент сетовала, что должна уезжать к себе домой в Курган. К мужу – отчиму Юрия, который без нее совсем «скуксился». Тосковал. Не молодой уже, болеет часто. И она де не сможет присутствовать на дне рождения Юрия, который случится через пару месяцев.

– Ну, а дальше?

– Вы не только забавный, но, все-таки, и слишком любопытный! – пошутила Лена.

– Есть грех, каюсь! – не отставал Жимолость.

– Но поскольку вы давно знаете и помогаете его маме… Понимаете, Юра тогда только-только возвратился с охоты. Там он заболел пневмонией, а приехав, слег с очень высокой температурой. Да такой, что приехавший на дом врач сразу предлагал его госпитализировать. Но Юрка ни в какую.

Тогда доктор и прописал инъекции на дому – нужно было проколоть антибиотик. И по его назначению появляюсь я. Так у нас окончательно завертелось. Со второго раза, – судя по глазам с поволокой, Лена явно была инициатором этого «верчения». И ей, видимо, было приятно это осознавать.

– Понятно. Значит, воспользовались служебным положением? – рассмеялся Стэн.

– Немного. Так получилось, – удивительно, но собеседница заметно покраснела. А ведь Степан уж точно такого эффекта не ожидал. Решил поддержать ее искренность:

– Ну и отлично. Согласитесь, нет смысла стесняться наших привязанностей. Ведь это так важно, чтобы мы были от кого-то в зависимости.

Хоть кому-то давали возможность на себя воздействовать, знаете? А иначе будет как с дочерью тайского короля. Звали ее Сунандха Кумариратана[4]. Слышали? – и Степан Валерьевич, рассмотрев вопрошающий взгляд девушки, повторил трудное имя еще раз. И продолжил:

– Что с ней случилось? Она утонула! А не спаслась потому, что к ней самым высоким королевским указом было запрещено прикасаться ее подданным. Абсолютно. Под страхом немедленной смерти. Вот все сидели и смотрели, как она погружается со страшными воплями в морскую пучину.

Долго-долго бултыхалась, и никто не пошевелился. Ужасно! Вижу, вы тоже так думаете, – и, разглядывая округлившиеся от жуткого сюжета глаза собеседницы, профессор удовлетворенно кивнул головой. И вдруг задорно расхохотался:

– Не принимайте так близко к сердцу. Это было давно и, возможно, неправда. А вот и метро. Спасибо огромное. Еще увидимся.

Но покинув автомобиль, Стэн так и не спустился в метро. А быстро набрал своего давнего приятеля. Полковник Григорий Васильевич Замятин, которому Стэн временами помогал советом в самых безнадежных случаях, в общем-то, был у него в долгу. И напоминать об этом ему было не нужно. Бас Замятина, казалось был слышен на другой стороне перекрестка:

– Стэн, дружище! Сколько лет…

Степан чуть отвлекся и уменьшил громкость телефонного динамика, чтобы не оглохнуть:

– Привет, Григорий Васильевич, дорогой! Как здоровье? Могу напроситься к тебе на обед?

Любимая кафешка «Ешь и толстей», расположенная рядом с местом службы Замятина, казалось, должна давно разориться из-за своего удаленного расположения от основных «караванных путей». Или антидиетического названия.

Но вопреки прогнозам конкурентов, его хозяин – седой армянин со звучным именем Артавазд сумел-таки поддерживать кухню заведения на уровне лучших ресторанов. Словом, то что нужно: народу мало, вкусностей много.

– Гриша, я знаю, что убит некто Левашов, – так начал беседу Стэн после того, как шустрый официант принял у них заказ. – Что-нибудь можешь сказать по этому поводу? В твоей же епархии.

Замятин был удивлен: – Ух, ты. А тебе-то зачем? Впрочем, хоть это и тайна следствия, но ты меня столько раз выручал – по пустякам не обращаешься.

– А если в этот раз по пустякам? Понимаешь, я почувствовал, что здесь не все гладко. Нечисто даже. Сам знаешь, мне есть от кого ждать подсказки.

Замятин всегда помнил, что без малейшего повода подозрения его друга и выводили следствие на реальных преступников. Было у Стэна это каким-то хобби – раскрывать секреты. И не просто разведывать тайное, а использовать в здесь свои уникальные навыки. Почти колдовство, в самом деле.

Как Степан узнавал нужное по характерным изменениям в направлении роста растений или из природных импульсов, которые они якобы незримо выпускали? Сам Григорий назвал это чудо: «опросить морковку об укропе».

Словом, знание Стэна служебной информации всегда приносило больше пользы, чем все нелепые инструкции, запрещавшие Григорию говорить о сути уголовного дела с посторонними. Поэтому Замятин и начал рассказывать немедленно:

– Итак, короткими фразами. Все, что знаю. Погиб ювелир Левашов. Он просто-напросто заколот в своей мастерской. Видимо, убийство на почве ограбления. Это произошло в обед. Контора закрытая, просто так туда не пускают внутрь. Система видеонаблюдения, но камера с утра не работала.

Впрочем, его видели накануне убийства – заходил в продуктовый неподалеку накануне часа. Затем вернулся. А тело нашли около пятнадцати ноль-ноль. Круг общения сейчас перечислю.

Поскольку убийство случилось в мастерской, то, во-первых, напарник ювелира. У него алиби – не работал, был на дне рождения сына в парке развлечений. Десятки людей подтверждают это.

Во-вторых, собственно, владелец ножа. За ним приехали домой, а он в этот момент болел. Задерживать не стали – сильно слаб. С него взяли подписку о невыезде.

Его девушка утверждает, что она была в день убийства с ним. По крайней мере в момент преступления. Она медсестра, днем делала ему укол, а затем с полдня осталась у него. И ведь даже получила нагоняй на работе. Впрочем, в момент убийства у нее тоже железное алиби. Ее автомобиль сфотографировала камера за превышение скорости – как говорят, быстро ехала или даже «низко летела» к своему жениху.

И есть еще один. Приятель ювелира. Его опознали мамаши, когда он выбрасывал что-то в мусорный контейнер. Именно там нашли нож, которым был убит Геннадий. Однако этот подозреваемый, на беду, оказывается сыном одного высокопоставленного руководителя нашего ведомства и работать с ним трудно. Сидит сейчас под домашним арестом.

Окрики же раздаются с самого верха и доставляют мне много неприятных моментов. Словом, не глухарь, но все предпосылки налицо, – сделав этот малоперспективный вывод, Замятин с какой-то искрой надежды во взгляде стал ждать ответной речи Стэна.

Тот не заставил себя долго ждать:

– Понятно. Прости, а как имя-отчество этого ювелира? Не Геннадий ли Петрович? Бедный! По-моему, я его очень хорошо знал. Только сразу не сообразил, что его фамилия Левашов. И ведь как в воду глядел – не нужно было ему со всем этим связываться.

Словом, что-то мне подсказывает, что я смогу предоставить информацию о паре новых подозреваемых. А также вот тебе в разработку и совсем свежий мотив – ревность…

[1] Московский международный аэропорт.

[2] Дрожание пальцев.

[3] Гортензия почвопокровная Бретшнейдера.

[4] Дочь сиамского короля Монгкута (XIX век).

Глава 6

Глава 6. "Разгул"

Возок свернул и наконец выехал на укрепившийся от сильных морозов лед. Почти в аршин толщиной[1]. И мело-то кругом не по-весеннему. Снега кругом невиданные.

Впрочем, протоптанный многочисленными зеваками путь все-таки позволил пустить вороную рысью. Однако, сегодня нужно быть настороже. Не сбить бы никого из разгоряченных жителей слобод.

Солнце повернуло за полдень. То тут, то там начали попадаться медленно бредущие навстречу возку мужики. Алые пятна крови виднелись на разорванных подолах.

Некоторые, особо «жаркие» волокли за собой потрепанные и изношенные тулупчики. Другие, кому голову задело не так сильно, успели накинуть одежу на плечи. Они-то, как придется, и несли павших в неравной схватке товарищей.

Лошадь пыталась пугаться, но стрелец-возница, перекрестившись, громко крикнул нечто непереводимое. Это было не ругательство, а, скорее, фраза на забытом всеми языке зверей и московских окраин.

А в качестве «точки» добавил с кнутом: «Но-о-о, свербигузка колобродная![2]» И кобыла без промедления четко исполнила все ранее оглашенные ей требования. Засеменила вперед, далее так ни разу и не сбившись с ритма.

Сегодня наступил «Разгул» – середина русской масленицы. Эйлоф давно привык к этим праздникам. И даже его домашние с самого рождества ждали веселых забав.

А именно в четверг и начинались самые активные развлечения: кулачные бои, штурм снежного городка, «колдуха» с переодеванием – да мало ли.

Вот миновали реку, и еще недавно прямой путь начал лихо петлять промеж широкого густого кустарника. Наконец, показались массивные, мореные стариной, почти черного цвета ворота.

Слева и справа от которых протянулись мрачные заборы, отгораживающие внешнюю часть мира от запретной. Огромные, состоящие из частокола высотой почти в полторы косые сажени[3].

Эйлофу почудилось, что злой морозный ветер здесь и вовсе превратился в «Zavert’». Именно так, кажется, называли коренные жители побережья Студеного моря[4] этот сбивающий с пути и обмораживающий до костей вихрь. Традиционно неприветливо встречал Запретный дом своих непрошенных гостей. Ну а кто сюда добровольно напросится?

Пока звенели цепи и засовы, еще была возможность податься восвояси. Ведь, и впрямь, поговаривали про местных обитателей не самые приятные вещи. А большинству умерших за последний год московских младенцев уверенно приписывали судьбу оживших от колдовства карликов и карлиц, якобы прислуживающих здесь во время страшных полуночных шабашей.

Верил Эйлоф или нет, а только ведь жизнь одна. Пусть не примешь всерьез, но задумаешься.

Наконец ворота отворились, и за ними обнаружились следующие. И второй забор – только «пожиже да пониже» – образовывал этакую ничейную полосу между двумя оградами. Здесь же висел небольшой колокол, который гулко звякнул от движения дежурного стража.

Таким образом, тот дал знать о прибытии гостя, после чего быстро запер за спиной лекаря первые ворота. И почти бегом удалился в сторожку, оставив визитера в полном одиночестве. Стало очевидно, что даже охраняющие Запретный дом стрельцы не решались не только заходить далее второй границы, но и, в принципе, встречаться с его милыми обитателями.

Вновь послышался звук отворяемых замков. Створка чуть-чуть приоткрылась и на лекаря уставился чей-то огромный глаз. Более ничего разглядеть было невозможно. Эйлоф явственно почувствовал, как между его лопаток засуетились-забегали неугомонные мурашки.

С той стороны им лишь сопутствовало громкое недовольное сопение. Наконец, видимо вдоволь насладившись увиденным, нечто за дверью произнесло басом: – Пошто пожаловал?

После чего, не дождавшись ответа, еще чуть более подтолкнуло створку воротины в сторону лекаря: – Проходи!

Первое, что голландец разглядел, была встречающая гостя старуха в длинном груботканном балахоне и накинутом на плечи овчинном тулупе с поднятым воротником. Лицо у бабки было круглое с явно выступающими скулами, нос небольшой, но с горбинкой.

Глаз теперь никак нельзя было разглядеть – их закрывал глубокий капюшон. Словом, пока ничего опасного. Старуха сделала жест рукой и привычно зашаркала в сторону строения.

Лекарь следом ступил на запретный двор. Был тот пуст, запорошен и уныл. Ощущалось, что с этой стороны дома иначе как к входным воротам никто и не выходит.

Сугробы по пояс. И лишь узкая тропинка меж них направляла всех пришедших прямиком к небольшому крыльцу.

Когда они вошли внутрь, Эйлоф с трудом начал привыкать к темноте. Ни малейшего огонька. Вроде, как и не было даже окон. Бабка же лишь ускорила шаг. Она шла без всякой помощи, будто вокруг светили тысячи и тысячи свечей.

Лекарь же считал каждый свой шаг и где-то по дороге явно подрастерял всю свою уверенность. То тут, то там натыкаясь на какие-то странные предметы. Казалось, что staraya karga ведет его через диковинный чулан, заполненный колдовскими принадлежностями.

Вдруг после очередного поворота где-то впереди наконец-то забрезжил местный «рассвет» – приближались комнаты, в которых, наверное, существовали окна. Там, через растворенные настежь двери дневной свет и стал проникать в этот бесконечно длинный коридор, который никак не кончался.

Впрочем, слишком узкие проемы в стенах, напоминающие бойницы, вместо существенного освещения, скорее, давали лекарю лишь волю фантазии,

Эйлоф смотрел по сторонам, но ни в одной из келий ни разу не разглядел их обитателей. Или они умело прятались. Хотя, оно и к лучшему. И без них нехорошее предчувствие возникало только лишь от странной обстановки этих комнатушек: конские и бычьи черепа, волчьи шкуры, черно-белые сорочьи перья, сушеные пучки колючего чертополоха и ярко-розового кипрея. Вот такие украшательства местных стен.

А были палаты, где сухие травы занимали их большую часть. Лекарь, конечно, уже привык, что народными средствами из двух корешков – лопуха и пырея – можно было избавиться, по мнению московитов, от большинства недугов. Здесь же наблюдались десятки и сотни видов различных трав и кустарников.

Эйлоф тоже практиковал некоторые для своих аптекарских нужд. Благо и знатоки-помощники быстро сыскались. От чижей, щипиц и «сучьего вымени», как прозывались у местных основные кожные недуги, помогали примочки из осоки, крапивы и калужницы.

От студенки, пыхоты, жабки и прочих простуд – малина, полынь и пустырник. И не только. Ну и от остальных хворей тоже свои травы подыскивались.

Лекарь так увлекся размышлениями о пользе траволечения, что не заметил, как они подошли в большим резным дверям. Странный это был орнамент. Искусного исполнения.

Глубокой проработки витиеватый лес, переплетенный с множеством невиданных зверей: единорогов, каких-то белок с лицами воинов в диковинных шлемах. Их было так много и разных, что можно разглядывать их часами.

Старуха поскреблась, постучала, глубоко поклонившись, просунулась почти по пояс в открывшуюся дверь и что-то прошамкала басом на неизвестном наречии. После чего кивнула кому-то внутри и почтительно отодвинулась в сторону, пропуская Эйлофа вперед. Вдруг запнувшегося и разом оторопевшего от открывшейся ему внутри картины.

В комнате царил полумрак. Лишь закопченные, видавшие виды стены, казалось были покрыты каким-то блестящим зеленоватым жиром. Их неровная поверхность с каждым шагом лекаря переливалась странными радужными отблесками от нескольких сальных свечей и пламени небольшой неприметной печи.

Рядом с ней стоял средних размеров столец[5] с ярким красным налавочником[6]. Вдоль стены можно было наблюдать и большую скрыню[7], расписанную незатейливым узорцем. А длинная лавка в дальнем углу, видать, служила здесь кроватью.

Поверх мебелей восседал высокий белобородый старец с крючковатым носом и пронзительным взглядом цвета болотной жабы из-под густых седых бровей. Именно так описывали просвещенные книги взор теряющего терпение василиска.

Бородач с какой-то внутренней ненавистью кивнул вошедшему и задал вопрос, который Эйлоф уже слышал и мог бы уже расценивать, как местное приветствие: – Пошто пожаловал? Зови меня Ийби!

Зазвучавший голос не отличался какой-то чрезвычайной громкостью или пронзительной глубиной тембра. Но у лекаря внезапно заложило уши.

Вибрации поразили его ощущением чего-то, доносящегося свыше. В прямом смысле. Эйлоф и сам не понимал, почему он внезапно так доверился этому непонятному и, наверняка, богопротивному собеседнику.

– Эйлоф я. Во дворце царском зовут меня Джованни. Ну и ты зови. За див-травой я к тебе пришел, старец, – Эйлоф аккуратно склонил голову, стараясь ни на миг не выпускать хозяина комнаты из виду: – Для эликсира чудного!

– Не слышал я никогда, чтоб див-траву иначе как не во вред брали, – Ийбе явно знал толк в предмете: – Если потравить кого или с ума свести. А для чудес излечения или, того пуще, омоложения другие виды и средства надобны. Для себя хотел или кто другой тобою на смерть лютую заготовлен?

Расскажу я тебе, врачеватель, историю мою старую. Жил я с детства в деревне дальней, что в северных диких лесах затеряна. Живут там совсем не так, как здесь привычно. Но чувства у людей и желания их те же.

Словом, вырос там, хотел уже жениться. И позарился сын нашего вождя на мою любимую и сделал так, что изгнали меня из родных мест. И хотел уже руки на себя наложить.

Да встретил старцев мудрых, которые меня колдуном и сделали. И тогда на пиру шумном сунул я обидчику напитка хмельного. Выпил он и утром не проснулся.

И ведь не я его убил, а духи праведные. Духи они сильнее людей. Решают за них, кого убить, а кого и к жизни вернуть. Сильнее они наших желаний и правил. Приходит время, когда подсказывают они и наставляют. Нужно только уметь их слышать.

И вот слышу я, что не затем ты ко мне пришел, чтобы кого-то жизни лишить. А пуще прежнего хочешь ты воскресения. Верно говорю? Ну так все это возможно!

Эйлоф и не знал, что подумать. Ийбе будто сквозь него видел. Старик привстал, опираясь на посох, и медленно направился в сторону двери в противоположной стороне комнаты. Вдруг обернулся:

– Оставайся здесь! Нужно вначале попросить у духов прощения за твои мысли недозволенные. Что еще удумал, жизни лишать!

Ждет тебя связка птичьих перьев, что на стене вывешена, видишь? Бери ее и прямо по воздуху пиши слова извинительные. Да и про любовь свою не забудь. Припиши и ей пару слов ласковых. А я пока за углем схожу.

Отворил дверь старик и юркнул в нее без следа. Протянул лекарь руку к стене, взял охапку перьев. Те были колючие, будто в связку кто-то елочных иголок добавил. И прутом белолиственника между собой скрутил. Словом, исколол в кровь Эйлоф пальцы свои, пока нужное послание в воздухе изобразил.

А тут и старец вернулся. С углями погасшими, тряпицей и небольшим куском бересты. Расправил его, сверху сажу насыпал, а затем и тряпкой прикрыл.

И забормотал что-то на наречии неизвестном, выпучил-закатил глаза. Вдруг застонал. Отвлекся чуть, пояснил: – Это дух невесты твоей тебе ответ пишет.

Потом достает из-под тряпицы кору березовую. А на ней угольком и ее росчерком, да на латинице и начертано: «YA UMERLA IZ-ZA TEBYA. PROSHAU[8]».

Если на современный стиль, конечно, переиначить. Покачнулся лекарь от слов горьких. Нет никаких сомнений - она! Сам же обучал любимую латинской грамоте.

И порой писали они этакую тарабарщину: вроде слова-то русские, а на латинский манер. Так и выработали свой особый стиль. И подписывали тоже чудно – только начальными буквами свои пожелания.

Буквы вроде отдельные и смыслом никак не связанные, а все понятно. В подписях-то порой и было для них главное. Колдун прервал его горькие думы: – Прощен. Теперь ничего не может помешать твою суженую воскресить. Иди только вперед. Знаешь, в чем у карелов сила колдовская?

Наши мужчины знают, как преодолеть все невзгоды. Наши женщины знают, как поддержать мужчин в их пути к своей цели. Важно ведь, порой, не вера в духа бестелесного, а вера в себя. Помни, тот, кто в себя верит, не предаст и того, кто верит в его слово, – Ийбе медленно наклонился к уху Эйлофа и четко прошептал: – А для тебя сейчас главное слово – Евдокия.

От последних слов ноги у Эйлофа так и подкосились. Лекарь закачался и медленно опустился на удачно подвернувшуюся лавку. Еще бы. Ведь имени его тайной невесты ни в миру, ни, тем паче, здесь слышать никто не мог. Ай, да колдун…

[1] Около 0.7 метров.

[2] Непоседа-бездельница (перевод со старорусского).

[3] Около трех с половиной метров.

[4] Баренцево море и Северный Ледовитый океан.

[5] Табурет

[6] Покрывало.

[7] Сундук.

[8] Транслитерация «Я УМЕРЛА ИЗ-ЗА ТЕБЯ. ПРОЩАЮ».

Глава 7

Глава 7. "Еще раз о любви"

Татьяна два дня старалась. Пыталась хоть как-то реагировать на окружающее ее пространство. Ничего не выходило. Апатия и рыдания – ее нынешний удел. Не получалось иначе. Врачи думали, что случится непоправимое – роды на слишком раннем сроке. Но чудом обошлось. Лежала на сохранении.

А на третий день Таня решила: больше так не будет. Не может быть. Иначе потеряется самое дорогое, и жизнь совсем закончится. А еще рано для этого. Долго еще жить-то.

И нужно как-то продолжать. Словом, на третье утро доктора ее не узнали: подтянута, умыта, причесана. И хоть понятно, что просто в другом состоянии истерики, но прогресс на лицо.

А Таня себя переключила. И стала утопать в работе – переводила страницу за страницей. Причем, втянулась – начала потихоньку сочувствовать-сопереживать главной героине:

«И тогда женщина Лошмак свернула налево, и испытала много забот. Здесь череп Камель-Тэ, лежащий на груде костей, заговорил с ней: Что ты хочешь от меня? Смотри, к чему приводит Мерцание множества капель. Подо мной масса людей, которые когда-то были радостны. Теперь здесь порядок.

Сейчас они лишены даже своих частей – все перемешано в одну большую кучу. Головы же их разбросаны повсюду. А на вершине лишь моя. Да и та легка и продуваема ветром от раннего Солнца. Такова уж природа людей.

Женщина Лошмак не смогла сдержать своего смеха. Она сказала Камель-Тэ:

– Ты правда веришь, что, если прийти ровно в полдень, то еда будет слаще, чем обычно? Привычные правила приводят к новым.

Но только ласточка Ночи и цветная лягушка Кей-Ма наводят настоящий порядок. Первая правит зачатием сыновей, вторая своим ядом прекращает их размышления. А зачем Владыке Леса люди без мыслей?»

– Как бы хорошо сейчас лишиться всякой мысли, – Таня, видимо, и правда, искренне завидовала подчиненным этого великого лесного начальника…

…Машина Замятина тряслась не по-детски. Водитель, роль которого не гнушался выполнять сам полковник, был явно недоволен: – Слушай, вот разгильдяи.

Уже третий раз за месяц именно в этом месте асфальт перекладывают. И, как назло, другой-то дороги к мастерской ювелира нет…

Степан был здесь не раз. Две комнаты. В одной из них приемная со стойкой-прилавком, в другой – этакая странная берлога с кухней, диваном и скромным уголком для работы - небольшой верстачок с различными тисочками и прочими приспособлениями, станочки, наборы инструментов. Ну и в приемной след от трупа. А кровь уже замыли.

А еще, чтобы хоть как-то сгладить полуподвальный характер этого места, хозяин и заставил подоконники фиалками. Стэн хорошо помнил это «разнотравье»: синие, голубые, фиолетовые, розовые.

Пышные, махровые, полосатые, пятнистые. Отличный подбор видов. Да и сейчас цветы еще сносно выглядели. А ведь без влаги несколько дней.

В общем, внешне все прозаично. Честно признаться, но Замятин, действительно, недоумевал, зачем Стэн так настаивал показать это место вновь. Сейчас же все можно на фото и видео посмотреть – для чего сюда тащились?

А Степан, вооружившись лейкой с тонким носиком, уже вовсю поливал бедные растения. Старался не попадать на листья. А заодно и баловал полковника своими философскими диалогами о мироустройстве:

– Знаешь, у цветов нет добра и зла. У них есть понятие «действие–бездействие». Если растения не трогать – это бездействие. И в большинстве случаев это для них хорошо.

– А как же твой полив? Это же действие. А им такое только в радость! – друг профессора через силу пытался понять мысли окружающей флоры.

– Лейка не является для цветов источником влаги. Сам поток жидкости у корней – возможно. Но любой фонтан из шланга или кувшина – для них просто Аш-Два-О.

Как и туман на листьях. А не рука, которая поднесла им эту воду. Для растения рука и влага – просто нелепые совпадения. А вот непосредственное воздействие топора на его стебель – это боль и действие. Словом, действие – это зло.

Человеческие действия оцениваются нами же с точки зрения намерения, – Стэн на секунду отвлекся от лейки: – Растения же оценивают намерения по результату – пострадало ли оно от них. Идеальное намерение – отсутствие действия.

Замятин слегка потерял логику повествования: – Вот этим и занимается фитопсихология? Не слишком ли все однобоко. Прости, Стэн. Никак не привыкну к твоей философии.

Слушай, а сама посадка или пересадка растения ему же во благо? Или и это зло для него? Действие ведь, но ему опять хорошо!

– Растения не имеют, как и некоторые правоохранители, логики и доказательной базы. Они не связывают несколько отдаленных событий, не делают выводы, а лишь констатируют для себя сами факты.

Для них все, что доставляет боль – это плохо. Цветы – эгоисты! – Степан Валерьевич был уже близок к концу фиалковой «грядки». И продолжил:

– Как и младенцы, растения не могут воспринимать болезненный укол, как первопричину дальнейшего облегчения. А вот засуху воспринимают стоически – это не действие. Медленно умереть без воды и радоваться – вполне в их духе. Как, впрочем, и многим из нас.

А ты знаешь, что у каждого человека есть свой похожий по характеру цветок. Или лишайник. Как кому повезет! Нужно только нас друг другу подобрать. И тогда мы и они будем счастливы.

Замятин подумал, что ослышался: – Быть счастливыми с какими-то лишайниками? Я, конечно, знаю тебя, Степ, давно. И помню про твои чудеса! Когда ты делал выводы, основываясь только на внешнем виде каких-то кактусов. Мне интересно, как ты научился этому? Сколько лет знакомы, а вопросов не убавилось.

– Я же говорил тебе, что в детстве я был ботаником. Во всех смыслах. А потом уж пошел на бокс, – Степан улыбнулся: – Спарринг учит думать! А если серьезно, то прадед мой – Константин Викентьевич был селекционером еще во времена борьбы академика Лысенко с буржуазным вейсманизмом-морганизмом[1] – именно так называли тогда генетику.

Предок-то и начал понимать, что нужно взглянуть на людей «глазами» растений. И разговорить!

– И разговорить? Тогда их зеленая тоска пройдет сама собой? – образность мышления было тоже присуще полковнику.

– Гриш, если бы ты знал, насколько растения бывают болтливыми. Особенно Мальпигиецветные[2]. К этому отряду и относятся присутствующие здесь фиалки. Обычно такие говоруны – стучат друг на друга и окружающих без умолку. Просто не каждый имеет возможность слышать тех, кто устроен иначе.

– Я так и думал. Мальпиги… Вот черт, не выговоришь. Так о чем сейчас болтают эти ростки? Они же свидетели! Нам бы их допросить! – нужно признаться, очередной ботанический рассказ Степана сильно раззадоривал задумчивого Замятина.

Жимолость не поддался на провокацию друга: – Удивительно, сейчас они молчат. Как правило, цветы начинают тихо шептать лишь при расставании или смерти. Но здесь-то уж совсем могильная тишина. Удивительно. Полью – может со временем это поможет.

– Уверен? Наверное, они просто не в голосе. Ладно, я сегодня поболтаю вместо них. Что мы имеем еще по месту: повторюсь, наружная камера над входом не работала. Ее просто отключили. Возможно, соучастники ограбления.

– А что-то украли? – Жимолость пытался представить тот день. И недовольно хмурился. Его явно не устраивала версия этакого бандитского налета: – Уж больно не похоже. А можно поговорить с остальными подозреваемыми?

– Ну с двумя ты уже беседовал. Есть еще Татьяна – гражданская жена убитого, но с ней позже – она в больнице на сохранении. Два года с покойным была вместе.

И главный подозреваемый под домашним арестом. Побеседовать тебе с ним вряд ли удастся. А вот поприсутствовать на допросе – возможно. Но задавать свои вопросы не получится – его адвокаты, поверь, начеку. Это не фигурально: там тяжелый случай корпоративного укрывательства.

Папа в Главном управлении. Да и сам «злодей» работает в аппарате МВД по вопросам миграции. Словом, честнейший человек.

А еще есть твои новые «подарки» – Роберт и Видана. Но про них-то мы пока толком знаем гораздо меньше, чем ты. И вот еще что…

Но что это «что», друзьям обсудить не пришлось. Внезапный звонок на телефон Замятина не только не помешал, но и прозвучал, как «звонок другу» в известной телевизионной игре. Полковник был доволен:

– Да, соедините меня с ней. Слушаю. Конечно! Я готов с вами увидеться. Где? – Григорий Васильевич записал адрес и повернулся к Стэну:

– Везет нам. Тебе будет интересно. Это твоя общая с Геннадием знакомая – Видана. Легка на помине. Так сказать, «крестница». Ведь вы помогли им встретиться.

Ну что, едем? А потом в контору. Там как раз ее муж на допрос придет. У нас сегодня этакий семейный день. Насыщенный.

– Отлично. Только завези меня в цветочный магазин.

– Зачем? У кого праздник? А-а-а, ты, опять гвоздики покупать будешь. Вот ведь участь у цветов: работать детектором лжи у лучшего профессора-фитопсихолога. Ладно, лишь бы для пользы дела.

Но прошу тебя, только не красные, как в прошлый раз, ладно? А-то я сразу школьную линейку в день смерти Генерального секретаря Леонида Ильича Брежнева[3] вспоминаю…

…Допрос свидетеля шел своим чередом. Роберт Янович старался не скрывать ничего. Именно это выражало его честное лицо. И уверенный, хорошо поставленный голос – всегда приятно с таким поговорить:

– Знал ли я о ее разгульном прошлом? Конечно. Все на поверхности было. И поэтому периодически устраивал всякие проверки. Камеры устанавливал, детективов привлекал. Провокации даже устраивал – подкупал всяких массажистов и прочую ерунду. Несколько раз, а потом все реже.

Впрочем, текущие мысли участника нынешнего допроса несколько отличались от сказанного вслух:

«Видана – потаскуха, каких свет не видывал. Если бы раньше узнал - убил бы сразу. Не успели бы даже прогуляться. Разорвал бы на несколько неравных частей.

Вообще, странное у меня в голове творится. Вот есть одна баба – я с ней сплю. Есть другая – она моя жена. Ну и с ней все понятно – она просто моя. И все.

И ведь первая меня больше устраивает, но и вторая толком в душе не отпускает. Как так человек устроен?»

А полковник Замятин, сидящий аккурат напротив собеседника, услышал от Роберта немножко иное:

– Ведь повода она особо не давала. Ну флиртовала, конечно. Но это же не в счет. И потом: десять лет прошло нашей семейной жизни. Мы все успокоилось. Остыли. Да и я, в общем, не святой.

Все, словом, шло само собой. Знал ли я про этого убитого паренька? Конечно нет. Впервые его на фото вижу. Никогда не встречал.

Роберт Янович ни разу не запнулся. Как же мы успеваем произносить одно и думать нечто никак с первым не совпадающее? А у человека в ранге свидетеля это получалось неплохо:

«А, вообще, жизнь – это сплетение противоречий и совпадений. Ну вот, если бы мне не прислали в тот день на почту анонимное послание с адресом и их общим фото, где они целуются, то разве я бы оказался в мастерской. Вообще, странный был день. Поразительный.

С утра и в бизнесе все шиворот на выворот – биржи падали, нефть летела вниз. Только что росла и тут все вспять. Мы «на ушах стояли». Подчиненные «косячили» без устали.

И когда мне пришло это сообщение, то я смысла сразу и не уловил, пока фотографию не разглядел. А тут все бросил, сорвался и поехал.

Да вот когда приехал, то опоздал. Уже все свершилось: дверь не заперта, а какой-то тип на полу в луже крови. Нагнулся, хотел помочь и приподнять – а у того пульса нет. Сначала я его не узнал. Вдруг, как током ударило – любовник Виданкин. Что на фото был.

Его голову я от неожиданности и выпустил. А в моей-то сразу проя́снило! Если все вскроется, то на меня будет первое и главное подозрение. Я, что мог, протер быстро и тихо удалился. И вроде следов нигде не оставил.

Выхожу из арки, а тут как назло Мила – любовь моя ненаглядная к своей подружке топает – та рядом жила. «А что это у тебя?» – спрашивает и на ботинки мои смотрит. Ботинки светло-коричневые, а на поверхности пятна красные. Не пойму, где и вляпался. Прямо уверенность мою, как рукой сняло.»

Все время допроса в дальнем углу комнаты за столом молча сидел странный человек. Явно не фигурирующий в привычных для нас кино и сериальных сюжетах, из которых мы обычно и приобретаем опыт общения со следователями. В руках он держал букет гвоздик. Красных, как кровь.

Цветы наперевес, словно оружие. И каждый бутон внимательно осматривал гостя, будто щетинился. Сам того не желая, Роберт ловил себя на мысли, что интуитивно пытается пересчитать количество цветов.

Выходило четное число. Незаметно для окружающих допрашиваемый переплюнул через левое плечо. И продолжил думать о главном:

«Сказал тогда любовнице, что шел через детскую площадку – решил срезать, а там ремонт. Вот красной краской и капнуло. Бред. Странно она тогда на меня посмотрела. И что-то смекнула, наверное. «Понятно», – говорит. И молчок. Словом, увел я ее прочь. Не поверила.

И жена моя зверем смотрит. Подозревает ли? Кажется, она меня страшиться стала. Раньше просто уважительно опасалась.

Ну, вроде, была такая игра бабская «ой, боюсь-боюсь, поймай меня поскорее», а теперь на самом деле вздрагивает, когда одна со мной остается. Не спрашиваю ее, что у них с этим ювелиром было, но явно они все успели.

Кто его убил-то? Иногда, и правда, не уверен, что это не я. Сильно меня тогда переклинило. Парень, наверняка, был «ходок». Вот чем все и кончилось. Ну или грохнули его за золото – все-таки ювелир».

– Вы свободны, – Замятин окончил печатать и нажал кнопку принтера. Искренне и широко улыбнулся: – Здорово не помогли, но сомнения главные развеяли. Подпишите протокол, Роберт Михайлович.

Ваш адвокат подскажет строчки для подписей. Пока у нас нет больше вопросов…

Уже на выходе из этого «неласкового здания» Роберт милостиво отпустил адвоката и позволил себе расслабиться. Однако все-таки додумал свой незримый диалог с напыщенным дознавателем: «Нет у них вопросов? Еще бы у вас были. Так я вам все и выложил.

Да где же она? Обещала уже подъехать. Сейчас наберу ее…»

Как поется в известной песне «Айникки поправляла макияж». Уже около полчаса она ждала своего Стэна, который должен был «выйти с минуты на минуту».

Рассматривать входящих и выходящих из общественных зданий – все равно, что считать овечек. Невольно погрузишься в гипнотическую полудрему.

Когда Айни в очередной раз энергично покрутила головой, чтобы отогнать сон и собиралась опять занять себя новым прихорашиванием, тут-то он и появился. Помнила она этого типа еще по знакомству с Виданой.

Стэн показывал тогда его фото и строго-настрого запретил подходить к ней с букетом, если рядом окажется ее муж. А теперь этот муж и садился в машину к какой-то девице. Явно не к Видане.

Что заставила Айни сорваться в слежку? Может долгое общение с таким разносторонним и пытливым Степаном? Машину она завела не раздумывая.

Впрочем, ехать пришлось недолго. Пара остановилась у дома с малозаметной табличкой «Нотариус» и без промедления вошла внутрь. Айникки же с трудом смогла припарковать свой драндулет и, наконец, устремилась вдогонку.

Когда она вошла, народу в коридоре было битком – очередь, а вот Роберт со спутницей уже исчезли в кабинете. Скорее всего записывались заранее.

Пришлось проявить к себе интерес фразой «Кто последний» и как бы невзначай прислониться спиной к широкой двери, ведущей в приемную. Здесь-то и оформляли все бумаги.

Слышно было плохо, но кое-что можно было разобрать. Роберт переоформлял доставшуюся ему в наследство квартиру на свою спутницу! А еще через полчаса на обратном пути к машине прямо в дверях подъезда до Айни долетели его странные фразы:

– Ну теперь у нас нет больше вопросов друг к другу? Мила, мне жаль, что так все кончилось. Знаешь же, что я не смогу тебя забыть.

Тут-то у Айникки зазвонил телефон. Да так громко, что даже парочка на трезвон обернулась! Айни только и успела посильнее прижать трубку к уху, чтобы «ласковые» фразы Степана ее не выдали. И поскорее «выпалила» этакой театральной удивленной скороговоркой: – Любимый, ты меня еще ждешь?! Я мигом…

Конец первой части.

[1] Классическая генетика, противники которой во главе с академиком Лысенко в период с 1933 по 1964 годы обозначали ее «реакционной буржуазной лженаукой».

[2] Объединенные по общим признакам в один ряд 37 семейств двудольных растений.

[3][3] Генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза. Умер в 1982 году.

Часть 2. Глава 1

Часть II. "Точка зрения"Глава 1. "Непритворные чувства"

– Назови имена их! – тон царя в тот день не предвещал никаких поблажек. Желваки так и играли. Видно было явственно: осерчал. Да и не мудрено. Вроде и толмач отличный. Скороговорчивый. Да что толку, если собеседник-переговорщик изворачивается. А дело-то серьезное. Столько сил потрачено, а не сдвинулись они ни на один англинский дюйм[1].

Ведь уж и в их земли верных людей засылали. И смотрины устраивали. Юлят иностранцы. Не хотят привилегии своей Московской купеческой компании терять.

Понимали, если откажутся царю дальнюю родню королевы Елизаветы – Марию Хастингс – в жены отдать, то быстро все приобретенное растеряют. А ведь голландцы-негоцианты уже в затылок дышат. Того гляди, обойдут на кривой. Вот посол англинский Боус всю аудиенцию только и твердит:

– Означенная девица Мария вряд ли пара тебе – уж больно сильно ей болезнь-оспа лицо побила. Да, и вообще, внешностью слишком обычна. Не для царицы наружность.

– Слышал уже, – государь недовольно хмурился: – А мой посланник Федька Писемский[2] другое совсем отмечает. Что и оспа та легкая, а девица роста высокого, тонка и бела лицом.

Не венец творения, но ведь при хорошем пропитании, что на царских застольях случается, и из нее лепоту небесную вполне сделать можно. Ладно, эта неказиста. Ну, а другие?

– А не могу я, государь, назвать других королевских единокровниц, чтобы утвердить тебя в твоих намерениях через сие сватовство земли наши в союзе укрепить, – завел Боус прежнюю присказку. А в конце возьми и добавь опрометчиво: – Не имею на то полномочий!

Тут бы и любой собеседник лютость проявил – ну как можно иначе? Что тогда ездить за тридевять земель, если руки повязаны? Разорвать такого договорщика на части – всяк такую ярость поймет.

А царь милостив - лишь посохом из рога единорога[3] о пол со всей силой хрястнул так, что гул по залу. И характер свой тем самым показал:

– То есть у тебя нет никакого предложения по нашему делу? Ну так посему можешь убираться назад! Взяв туда то, что с собой так долго вез – пустые разговоры!

Вздрогнули присутствующие в каком-то едином порыве. А посланник и глазом не моргнул. Впрочем, он и не такое от государя слыхивал. Собеседники, что говорить, достойны друг друга.

Понимал Боус, что уж больно интерес у царя большой. Чтобы, кроме союзника в лице королевы, в земле англинской еще и возможность для своего убежища иметь.

Война-то тогда с Речью Посполитой во главе с их королем Стефаном Баторием неизвестно к какому концу шла. Уж слишком враг силен. Это сейчас уже наступил хоть худой, но мир. А на тот момент все запутано-переплетено-перекручено.

А еще в клубок сопротивленцев сближению государя и посла можно смело ближнее царево окружение добавлять. Сильно стравливают они собеседников. Все трудности перевода в свою пользу используют.

И главные препоны от ближайших стольников и советчиков – Богдана Бельского, Никиты Романовича и Андрея Щелкалова – вполне объяснить можно.

Если посудить, ну зачем им еще одна сила сторонняя с прямым интересом в престолонаследии? Годами выстраивали они свою игру, почти все получили-наладили, а тут благодать разом и на нет сойдет?

После новой женитьбы вдруг какой-то иной наследник «англинский» появится? Нет уж, дудки.

Но и царь не прост. Злиться-гневается, а линию свою гнет. Послу то ли на дверь указывает, то ли к себе еще ближе призывает…

…Отогнал от себя Бельский воспоминания давние. Сегодня все иначе. Доволен государь – угодили. Смотрит державный на белую фигурку пристально. И так и этак оглядывает.

А по глазам Богдан уже видит – царь блаженствует. Любил помазанник поделки искусные. Наконец и вслух государь подтвердил:

– Вот, прохиндеи! Краше прежней стала. Да и лицо светлое, чистое, духовное. Как у ангелов.

А что это за глава песья у ног возлежит? Нет показалось. Это слишком витиевато одеяние у фигурки к ее резным ногам падает.

Еще недавно вся «дворня» носилась в поисках этой узорчатой пустяковины. А теперь есть новая – взамен прежней. Ну и, слава богу. Кивает помазанник Божий. Преклоняет голову и Богдан Бельский, отлегла кручина:

– Испей государь лекарство. Лекарь твой –Эйлоф постарался.

– Ладно, ступай. Сейчас отведаю.

Идет Бельский к двери. Не видит, как царь незаметно опускает изумрудные зернышки в напиток. Смотрит на питие и кубок крестит: «Да уж. Береженого – Бог бережет». Медленно пьет, задумчиво.

Выходит Богдан от государя, идет коридором, а навстречу и лекарь – легок на помине:

– Ну спасибо, Джованни, выручил.

Кланяется врачеватель – сам рад. А ведь еще недавно думал, что не сойдет «шалость» ему с рук. Очень спешил исполнить задание.

Сделал Эйлоф все, как и велел Ийбе. Выкрал незаметно фигурку белого короля из царского шахматного столика в конце той недели и передал ее колдуну.

Днями позже государь решил игру затеять. Тогда и обнаружил пропажу. Суматошное утро выдалось, сердитое. Гром и молнии. Так муравейник разоренный смотрится. Или бортевый[4] улей гудит. Всем досталось. Но при этом кто же серьезно на лекаря подумает?

Следом Эйлоф немедля и получил срочный наказ от Богдана Бельского – мол, только ты владеешь искусством тонкой европейской резьбы. И правда, известно: много у врачевателя всяких поделок из костей и дерева. Радовал тот себя и детишек боярских в свободное время.

И как ловко у него получалось: что кровь пустить, что лик вырезать. Но тут дело особенное: для царя чтобы к утру было готово! Много лет ранее персидский шах из-за Хвалынского моря[5] прислал драгоценные дары.

Золота всякого, несколько кустов «гюль» и «бинафша» – розы и фиалки по-нашему. Да слона живого от души преподнес.

Богатства тогда быстро свое место в казне нашли. Розы зимой замерзли, а фиалки вместе с корнями засушены. Да и позже добавлялись в разные снадобья. Животное же диковинное так и не научили, как царю поклониться. Вот непокорный зверь и был застрелен из пищали да порублен бердышами за строптивость на куски огромадные.

А может и просто помер слон от тоски по своему усопшему от простуды арапу-дрессировщику, что при нем состоял – словом, дело давнее и темное. С той поры и остались от него лишь два бивня и хобот засоленный.

– Вот прах тот и возьми. И сделай, –чувствовалось Эйлофу, что Бельский не просто приказывал, а почти упрашивал. Не на шутку на расторопность лекаря рассчитывал.

Многие мысли у врачевателя в голове. Ну а, что если Ийбе задержится и не успеет сотворить все в срок, как запланировали? Хотя ведь и второй день ваяет. Заранее начал, как только фигурку ему для образчика привезли. Но только не сделал пока.

Ан не уложится? Вот тогда Эйлофа и может ждать опала. Или даже смерть. Поспешил врачеватель к колдуну, а тот и говорит: – Не бойся, лекарь, все успеется, приходи с утра.

Только расцвело, а голландец уже на месте. Открыла ему снова Зо́ря – прежняя старшая гадалка и знаток травяных отваров в привычном глубоком капюшоне.

Поражен был лекарь, когда прознал, что та совсем слепа – ходила она по дому Запретному, как по лугу солнечному. Ни разу не споткнулась, ни запнулась – каким-то внутренним зрением обладала.

Вместе с ней две старухи-помощницы, тоже сильные колдуньи. Одна немая-хромоножка в длинном выцветших плаще в страшном головном уборе с оперением во все стороны. Будто лес дремучий из перьев на лице.

Этакая маска безобразная. И полосы краской на щеках и подбородке намалеваны. Чтобы отгородиться, значит, от сглаза.

Вторая в капюшоне от макушки до ее крючковатого носа. Только он и проглядывается. Глаз толком не разглядеть, а если и видно, то какие-то смоляные, как и волосы. Те длинные, до пояса. Черные и довольно грязные.

Словом, любоваться не хочется. Голос у обеих свистящий и тихий. Как змеи разговаривают. Никак не мог привыкнуть. Повели лекаря дорогой привычной к Ийбе, в нору его таинственную.

Встретил гостья колдун недовольно. А все-таки видно, что суровость напускная. Поворчал-побурчал что-то мистическое на своем диалекте для проформы. И вручает фигурку белоснежную со всей осторожностью, как будто драгоценный амулет с рук на руки передает.

А Эйлоф сначала даже удумал, что Ийбе просто старого короля от скверны очистил. Но нет, все-таки совсем новая вещица. И лицо фигурки более сосредоточенное. К себе взгляды так и манит. Пояснил старец:

– Это лик бога Туони. Наш очень сильный северный бог. Не как ваш, конечно. Скорее, как ангел.

Не понадобились кости заморские – сделан он из клыка морского mursu[6], что на берегах окияна и сейчас вдоволь встречается. Только все ныне живущие мелкие, а этот – исполин.

Умер он задолго до рождения моего пращура в десятом колене. Очень долго коптил я кость на костре из пахучих веток и купал в специальном отваре, что на смоле каменной настаивается. Ну а потом уж и резать стал.

Вот и получилось это чудо. А теперь идол сей и выстроит дело так, чтоб духи Царя не смогли воскрешению твоей Евдокии препятствовать. Да не просто тебе его отдаю, – покопался Ийбе в грязном бездонном мешке и извлек оттуда на свет искусного исполнения блестящий футляр с витиеватой чеканкой.

И на нем лес с единорогами да белками, как и на дверях в колдовские покои. А в изнутри прокладка плотная из почерневшего от времени дерева:

– В середке здесь можжевеловый корень и береза карельская из моих родных мест. Чтобы не запачкать чистую душу бога, носи вещицу в нем и не открывай до времени. Отпугивает кожух от напасти.

А вовне его стенок растратит светлоликий идол свое великое могущество на каждого встречного. И не останется ему силенок на спасение твоей суженной. Вот тогда не сделаем мы и долю малую из «громадья», что затеяли. Словом, слушай меня и мои правила важные.

Фигурка сия должна отвергнуть всю пакостность, что вокруг царя кружится. Очистить душу его. А когда внутренность человеческая будет белоснежной, то воскреснет и твоя Евдокия, ранее злодейством убиенная.

И восстанут души тех, кого государь до смерти извел. А там от оживления души, до оживления тела один только шаг.

Знай поначалу и здоровье царя будет только хуже. Как при первом глотке от сильного снадобья. Потому как нечистые внутри каждого из нас сразу-то не сдаются. И вот еще что: как покинут черные духи царскую основу, важно, чтобы совсем не опустела она.

Иначе сломается его душа, как былинка в поле. Быстро завянет очищенный от скверны помазанник, как на морозе ранний цветок. И не успеть тогда ничего.

В сей миг нужна государю дружеская натура. Чтобы рядом остались живые чувствования, которые и будут ему верной основой для его будущей жизни. И коль не уверен в других, то возлюби тогда сам царя московского, как ближнего своего.

Всей душой и сердцем. Относись к государю, как к самому дорогому для тебя, кто есть на этом свете. Как к тяте-родителю единокровному. А иначе не видать тебе Евдокии – только душу ее погубишь. Лишь так успех воскрешения возможен…

…Как же трудно Эйлофу обожать царя, как родного отца. И наипаче в момент, как государь на дно кубка проклятые изумруды-противоядия укладывает. Как тут при сей зелени смерь Евдокии не упомнить? Прямо передергивает Эйлофа. Комок к горлу. И пелена глаза застилает.

Однако гонит лекарь от себя ненависть. Так до́лжно, чтобы любимую вернуть на этот свет. Сходит врачеватель с ума от нетерпения. Но теперь только ждать и надеяться. Все наставления выполнить и в награду получить ту, которой нет на земле лучше и краше. И быть не может.

А ради нее и на любые шаги пойдешь. Лишь бы удержать в себе это чувство обожания к Великому государю, Божьей милостью, царства Российского. Не расплескать настрой непритворный. Любовь сыновью, которой и быть уже, казалось, не может.

Продолжение незамедлительно следует…

[1] 2.54 сантиметра.

[2] Российский дипломат, посланник царя Ивана IV Грозного в Крыму, Польше и Англии.

[3] Речь идет о бивне нарвала – зубатого кита с длинным и чрезвычайно гибким бивнем (до 2-3 метра).

[4] Лесное пчеловодство в древесных дуплах.

[5] Черное море.

[6] Мурсу – морж (перевод с финского).

Глава 2

Глава 2. "Основательный подход"

– Григорий Васильевич! Ты сам-то понимаешь, как же этого Данилу выпустили из-под домашнего ареста? – из-за избытка эмоций Степан Валерьевич даже чуть-чуть повысил голос в разговоре. Но не на Замятина, а, скорее, на телефонную трубку, где его собеседник в этот момент и «находился».

– Да не горячись ты, – полковник ничуть не обиделся: – Понятно, что папа его влиятельный постарался. Ты его «громкую» фамилию слышал? Ну так что обсуждать-то?

Не хочу тебя в это ввязывать, но сам же ты в стороне не удержишься. Вот, и выходит, что теперь все в твоих руках. В моих же пока то, что этот Данила в полной «несознанке». И, говорят, уже вышел на службу.

– А сможешь еще раз повторить, что он на допросах говорил? Самое важное.

– Сначала не очень убедительно отпирался, но потом свидетели его опознали. И не мудрено – он такой довольно большой, запоминающийся.

Когда задержали, был абсолютно пьян. Ну как абсолютно… Повторюсь, «тушка» у него достаточно емкая. Так что такие пьянеют медленно. А трезвеют быстро. Если совсем не «перебрать».

Приятельствовал он с твоим знакомым Геннадием. Как и ты. Только с тобой-то ювелир чай обычно пил, а Данила приходил самые крепкие напитки употреблять. Благородные. В этот день притащил десятилетний кальвадос[1].

Однако сам на допросе утверждал, что в тот день ювелир алкоголь только пригубил. И экспертиза это показывает.

А еще стало очевидно, что они из-за чего-то повздорили. Есть следы борьбы, гематомы у обоих. Но это точно не было смертельным побоищем двух гладиаторов. Скорее, по-мужски «потолкались». Из-за чего? Сам Данила не помнит или скрывает.

Говорит, что напился и уснул. Потом продрал глаза и увидел, как для его друга Гены «все незапланированно закончилось». Приятель мертв, а Данила озирается рядом в соседней комнате.

Спросонок да «спохмела» очень испугался. Логика-то и объективность происходящего была у него сильно нарушена.

Вот так, ничего не соображая, схватил лежащий у бездыханного тела нож и побежал выбрасывать. Ну дальше ты знаешь. В общем, было бы вполне перспективное дельце.

Однако, поскольку наше следствие решили любыми путями нейтрализовать, – Замятин еще раз сделал свой органичный вывод, – то твоя неофициальная помощь будет практически бесценной. Вот адреса и все контакты нашего субъекта…

…Замятин из своего кабинета по привычке провожал взглядом садящегося в машину Стэна. За рулем он разглядел девушку: «С козырей пошел – Айни в деле. Ну теперь все наладиться. Даниле осталось только капитулировать».

Вспомнил с какой поразительной энергией бралась за любое дело эта девчонка. Правда, про себя заметил, что автомобиль «сыщиков» явно повернул не в сторону служебного адреса подозреваемого…

…Спортивного вида мужчина появился перед бредущей вдоль улицы девушкой настолько внезапно, что она даже испуганно отшатнулась: – Лена, здравствуйте. Помните, нас Юрий знакомил?

– Ой, Степан … забыла, как вас по отчеству? Испугали. Прямо с небес свалились. Здравствуйте! Не каждый день ко мне вот так на улице подходят.

А вы снова пешком? Да и с цветами? Это мне? Гвоздики – нетривиальный в наше время выбор. Праздник какой-то?

– Для простоты зовите меня Стэн. А цветы, простите, не вам. Да и зачем такие официальные? Эти нужны для офиса. К стенам очень подходят.

– Слабо представляю такие стены, – Лена засмеялась: – Наверное, пурпурные? Кстати, а где вы все-таки выработаете? Адвокатом?

– У вас есть время? Провожу вас и все расскажу, хорошо? – интонации Степана звучали интригующе.

– Опять тайны? Обожаю! Пойдемте. Впрочем, времени у меня немного, да и путь совсем короткий – совсем рядом салон красоты. Я должна там быть через пятнадцать минут. Не позже.

– Салон красоты? Я бы запретил природным красавицам ими пользоваться – это становится рискованным для окружающих мужчин. Кстати, у меня как раз вопрос о такой опасности. Скажите, а как вы познакомились с Геной?

В Лену будто «киношно» выстрелили. Она прошла еще несколько шагов и закачалась вперед-назад. Видимо, никак не могла решить: сделать еще шаг или нужно уже срочно возвращаться.

В играх далекого детства, когда мы изображали войну, такое покачивание назвалось «из последних сил». А лицо ее выглядело совершенно непроницаемо. Возможно только эта фраза, построенная на повторе слов, ее и выдала:

– С каким Геной? Каким?!

– В убийстве которого подозревают вашего жениха. Впрочем, думаю, что вы сразу поняли, о ком я. Однако, если бы имелась возможность у Геннадия спросить о вас, то он вряд ли припомнил Лену, верно? – Жимолость пристально смотрел женщине в глаза. А та уже не особо отпиралась:

– Он знал меня как Милу. Ну, в конце концов я же Милена. В моем имени звучит сначала Мила, потом Лена – как хотите, так и зовите. Нынешнему жениху Юре больше нравится вторая часть моего имени. Поэтому и Лена.

Все просто. Да-а, но откуда вы все знаете-то? Только умоляю, Юрке не говорите.

Итак, с Геной я познакомилась во время учебы в институте. Он учился в соседнем вузе. Пересеклись мы на тусовке. И потом он уехал домой в Екатеринбург. А я осталась.

Ну а три года назад он вернулся. Мы случайно встретились. В тот момент у него с моей подругой Таней и завязалось. Мы с ним просто дружили.

– Все верно, но есть одно «но»: зачем вы приходили к Гене в тот день утром? Дело в том, что незадолго до вашего приезда запись над входной дверью отключилась. Почему?

И еще один момент: именно орудие преступления – нож вашего нынешнего мужчины – и связывает Юрия с Геннадием. Но все это следствие. Словом, реально я не вижу другой соединяющей нити, кроме вас. Да что нити – «каната». Милена, поймите, я хочу вам помочь.

– Хорошо, я расскажу. Только давайте вот в кафешке присядем, – Миле как-то тяжело давался экскурс в ее биографию.

За долгое время у Милены было множество мужчин. А любви так и не случилось. Той самой, настоящей. А она уже в возрасте, когда все подруги давно окончили медицинский институт, интернатуру и повысили квалификацию до самых небес. Не только в профессии, но и семье.

И только Милена несла этакое «ярмо». Сначала вроде бы все шло самым наилучшим образом. Успехи в институте, прекрасный молодой человек. Немного старше нее – ну и отлично. Так полагается. Все «путем».

Вдруг ее избранник объявляет, что должен срочно и надолго уехать – в родном городе смертельно больна его мать. На дорожку в вечной любви пара не клялась, но и гадостей друг другу не говорили.

А уж насколько искренне они попрощались, Мила узнала через месяц. Когда стало ясно, что она беременна. Бывшему жениху не сообщала – не в ходу это было.

А, может, растерялась. Все как-то «рука не поднималась». Собиралась, наверное, с духом. А еще через месяц узнала, что тот и вовсе на другой женился. Ну Милена осталась верна себе – гордая. И с ребенком.

Словом, последний курс института бросила. Знакомые устроили ее в клиническое отделение гастроэнтерологии и эндоскопии, где Мила благополучно и дослужилась до старшей медсестры отделения. Хорошее место, во всех смыслах.

Мужчины опять же есть. И видные. Но замуж не звали. Вот в чем дело.

А еще через несколько лет вернулся в Москву и ее тот самый бывший молодой человек. Нужно ли раскрывать тайну, что звали его Геннадий? Встретились они как-то случайно на вечеринке, где была Миленка со своей новой закадычной подругой Татьяной.

В этот раз Мила ему о сыне не сказала. И позже тоже. Фото показывала. Благо отпрыск на Гену совсем не похож – мамина копия. А про отцовство ни-ни – никак не могла такое произнести. Прямо ком в горле.

Да и к тому моменту познакомилась она со своим «перспективным Робертом». Тот был хорош и богат. Словом, мужчина, за которого выходят замуж.

Правда, пока и сам женат, но дело-то поправимое. Любовь? Да причем здесь любовь? Вот ведь вопрос. Мучилась Мила.

И вроде хотелось Геннадию душу открыть. А временами, напротив, казалось, что и совсем это ни к чему. Тут и выяснилось, что Гена уже некоторое время как с ее ближайшей подругой Таней «шашни крутит».

Опять Милена опоздала. Но она не ревновала – радовалась, что не поторопилась с рассказом о сыне. Чувства-то к бывшему давно «истерлись».

А около полутра лет назад завязалась совсем чувственная коллизия: как-то заехала в его мастерскую отремонтировать свои сережки, а Гена ее и… «завалил по старой памяти». С той поры иногда встречались. Однако все реже и реже.

Тут-то «до кучи» обнаружилось, что и Таня ждала от Геннадия ребенка. Милена в тот момент так и села. Ноги подкосились. Задумалась.

По всему выходило, что ее сын и Танин, еще не рожденный – единокровные братья. Но почему-то этот факт Милу даже как-то подхлестывал, возбуждал. Не отвел от эпизодических встреч с Геннадием. Словно, черт попутал.

– Очень надеюсь на ваше обещание сохранить все в тайне, – Милена, казалось, была рада, что может все это хоть кому-то рассказать. Стэн кивнул: – Ну а про нож? И Юрия?

– Дело в том, что я подрабатывала в поликлинике при клиническом центре – ассистировала врачам-специалистам, – Мила на секунду отвлеклась и попросила у официанта вторую чашку кофе: – Ну и ходила по домам делать инъекции.

Вот как-то в поликлинике встретила Юрия – он привел на прием к врачу свою маму. Она не москвичка. Приехала погостить. И немножко, заодно, подлечиться.

Именно в тот момент Мила сразу поняла, что это и есть ее избранник. «Током» ударило. Сильно. А его? Не очень понятно! Наверное, не противна ему была. Впрочем, Юра со своей стороны не давал никакого повода, чтобы быть в этом уверенной.

И Юрина мама Миле понравилась. Струилась от нее какая-то искренняя человеческая теплота и душевность. Словом, то, что мы так любим в наших бабушках. Старушка сетовала, что нужно уезжать – дед там совсем один.

А так хотелось остаться – скоро же у сына день рождения. Недолго Мила их видела – минут двадцать. Но так завелась от ощущения «сопричастности», что даже начала придумывать варианты для случайных встреч.

А еще через две недели судьба неожиданно дала Милене второй шанс. Как оказалось, Юрий вернулся тем утром с охоты. Но ночевки в лесу не прошли даром – подхватил жестокое воспаление легких со всеми сопутствующими удовольствиями.

Да такое сильное, что приехавший на вызов врач немедленно предложил больного госпитализировать. Однако упрямый пациент отказался. Вот тогда доктор и организовал платное обслуживание на дому – нужно было проколоть курс антибиотика.

А Мила… Ничего она не знала. Шла на обычный, рядовой вызов. Полста, наверное, таких на неделе. Юра, когда открыл дверь, ее саму в жар бросило. Ноги ватные стали.

А у него-то свой лихорадочный огонь от болезни был так силен, что он Милу совсем не узнал. Лишь с трудом прошептал, чтобы после укола она входную дверь поплотнее прикрыла. И отключился.

После чего инъекционную иглу медсестра всаживала почти что в спящего. Сделала все аккуратно и нежно, да еще и на мгновенье задержала взгляд – насладилась увиденным. И собралась уходить.

В прихожей в тот день грудой лежали Юрины рюкзаки и снаряжение – у бедняги совсем не было сил разобрать их после охоты. По-хозяйски взялась за работу: какие-то вещи закинула на усиленный режим в стиральную машину, а какие-то просто повесила сушиться на лоджии.

В этот момент Миленка и увидела торчащий из бокового кармана рюкзака охотничий нож. Поразил он тогда ее своей благородной холодностью. И какой-то концентрацией мужеского начала – не то, что эти простые, кухонные.

Лишь у себя дома опомнилась - поняла, что словно сорока-клептоманка[2], утащила блестящий трофей к себе в гнездо. И совсем не понимала, как оружие вернуть. Разве что при последующем вызове? Вот тогда, вдруг и пришла ей в голову, как казалось, удачная идея – нужно сделать к красавцу-ножу парадные ножны. Да и ручку приукрасить. Ведь скоро же его день рождения!

Причем подруга Таня так заинтересовала ее своим переводом текстов индейцев Майя, что и узоры для украшения рукоятки выбрала подстать настоящим охотникам и воинам – Кан-Балам. Этакий страшный дух – смесь Змеи и Ягуара. Золотом горящая латунь и кожа. Очень красиво.

Гена, конечно, ее выслушал, но даже «Зачем?» не спросил. Впрочем, мало ли у нее знакомых, которым она могла бы такой нож подарить?

Словом, все получилось, как можно лучше: при последующих посещениях Юрий ничего про пропажу не спрашивал, а Гена спокойно свое дело делал, чтобы к нужной дате управиться.

Милена же пока наводила с Юрием «мосты», но слишком откровенно заигрывать с «суженным» не решалась. Обычно бойкая, она сама себя не узнавала.

Будто под гипнозом. И лишь терпеливо ждала дня рождения. Как раз собиралась у Гены забрать подарок, но тот попросил еще времени до вечера , чтобы все отполировать. А уже в конце того дня было не до презентов.

За несколько «укольных» сеансов Мила, несмотря на показное сопротивление мужчины, наконец-то навела у Юры порядок и даже отучила его пить пустой сладкий чай. А в тот злополучный день ей, и вовсе, показалось, что «суженый» как-то по-другому на нее взглянул.

Он искренне изумился появлению в своем доме полиции, но не Миле, выступившей в роли фактического адвоката. Она же представилась полицейским его патронажной сестрой, с которой они целый день были вместе. Тем самым обеспечила ему алиби.

Да еще и доказала, что он еще слишком болен, чтобы его можно было без проблем задерживать, как подозреваемого. Словом, подобрала такие слова, что дознаватели оставили «несчастного пациента» дома под подписку о невыезде. А после их ухода у Милы с Юрой все и произошло. Вот с тех пор вместе.

Но несмотря на все позитивные перемены, Милена справедливо не решалась рассказать любимому, откуда на месте убийства появился его номерной нож. Да и легко ли признаться, что твоему избраннику светит долгий срок из-за минутной глупости одной близкой, но кромешной во всех отношениях дуры?

[1] Крепкий алкогольный напиток, получаемый путем перегонки сидра в Нижней Нормандии, Франция.

[2] Маниакальное влечение к совершению краж.

Глава 3

Глава 3. "Казус сочувствия"

– Стэн, я была у него. Все как договаривались, – образ Айни на этот раз очень напоминал «плохую девочку», принарядившуюся для посещения библиотеки. А если приглядеться, то, скорее, скромница. Или все-таки «тихий омут»? Какой-то непристойный дуализм[1]. Мужики от подобных «фиф» стонут, лишь «во след глядючи».

– Как все прошло? – Степан и сам в этот момент старался на нее не смотреть. Как на Медузу Горгону[2]. Один ошибочный взгляд - и в камень. Гарантированно. И совсем никакого настроя на работу после единственной неосторожности. Только мысли неприличные. Но для них пока не время.

А Айни состояние своего собеседника очень даже замечала. Но издевательски продолжала в том же духе. Смотрела долго и томно из-под ресниц, поворачивалась разными ракурсами. Испытывала на прочность. Но тонко. Не подавая виду, что хорошо понимает, какие у того нынче мысли:

– Как и планировали. От работы Данилы к стоянке, где он оставляет автомобиль, примерно тридцать метров. Здесь-то он и встретил свою судьбу в черных чулках и модных туфлях с поломанным каблуком, грациозно-неуклюже приземлившуюся на колени прямо перед ним .

В довесок у судьбы был миленький букетик купавок[3] и копия гравюры Обри Бердслея[4] – английского классика чувственного модернизма. Вот тебе и пастораль.

Со стороны – этакая фемина, вышагивает к подруге-эстетке с подарком на день рождения. Мне не хватало только еще кремовый тортик уронить. Словом, укол был нанесен точно в сердце.

Что потом? Сначала он довез меня магазина и помог выбрать туфли. Чуть не сошел с ума, подавая их мне для примерки, и даже хотел заплатить. Ну а потом доставил меня и до дома «подруги». То есть до твоего.

Ну, конечно, спросил мой номер. Сам такой плюшевый. Но внутри что-то стальное. Не хотела бы я оказаться с ним наедине. Или, может, и уже наоборот. Шучу.

– Хороший парень, – Стэн все-таки не поддался на ее чары. Справился с собой: – Ладно, Айни, мы с полковником-именинником сейчас в перинатальный центр – там что-то срочное. Ну, а потом сразу в ресторан. А ты к маме в больницу? Она все еще на успокоительных? Привет ей передавай. Я к ней сегодня не успею. А ты подъезжай прямо к семи на банкет.

Мама Айни – Илона Станиславовна была уважаемым и выдающимся лингвистом. Поначалу Стэн очень радовался этому знакомству. Что говорить, любой человек, в совершенстве знающий семь языков, не может не вызывать восхищения. Вот с этим ощущением профессор и пришел к ней на самую первую встречу.

Однако Илона Станиславовна его чувств не разделяла. Да и особого восторга от «зятя-ровесника» не испытывала. Погубил жизнь дочери! За глаза назвала его когда «психоботаником», а когда и просто «психом и ботаником», и для себя поставила жирный крест на их родственной связи.

Айни каждый раз у Степана спрашивала: «Ну почему ты не хочешь с ней сделать какой-то «цветочный приворот»?

Но для Стэна все было однозначно. Отвечал, не задумываясь: «Нельзя! Ну это тоже самое, как, если бы я тебя насильно заставлял себя полюбить. Можно, но это была бы не моя настоящая жизнь. А тем более, не твоя». Идеалист. Айни сильно злилась.

А со временем стала дочка замечать за своей мамой некие странности. Поначалу вполне невинные. Да и с кем не бывает – Илона Станиславовна была человеком успешным и творческим – она сотрудничала с Голливудом. Но не обычные переводы занимали ее мысли. «Теща» Стэна была «конлангером»[5].

А если отбросить всю эту звонкую словесную чепуху, то, как профессиональный лингвист, мама конструировала несуществующие языки для сказочных и фантастических персонажей. Дело это было в современном кино очень популярное. Со своими правилами, чирикающе-щелкающими звуками или труднопроизносимыми интонациями.

Даже в Обществе по созданию языков состояла – есть и такое. И делала она это так качественно, что на этих наречиях без всякого экрана не стыдно было разговаривать. Иными словами, все чаще эльфы, драконы, маленькие злые зубастики и «моллюски созвездия Лебедя» говорили именно на Илонских диалектах.

Это бы продолжалось тихо и мирно, пока давно разведенная с мужем мама логично не ударилась в феминизм. И решила Илона Станиславовна сделать новый феминистический диалект.

Иначе говоря, адаптировать языки нашего мужского мира на женский манер. Не первая это была попытка создать такой отдельный «говор» для женщин – да только все остальные неудачные[6]. А Илона Станиславовна была упрямая. Нужен такой «Феминиам» – так уж она язык назвала. Для всех. И точка.

Чтобы, наконец, любая женщина смогла отстоять свои права. На самоопределение и родную речь. И на ней без остановки «шпарить». Хочешь с подружками, а, пожелаешь – и в суде через переводчика со всем несправедливым миром самцов, с которым никак по-другому общие темы не найдешь.

Да ведь и сейчас общение происходит на двух языках: ты мужчине на чистом русском говоришь одно, а он в этот момент совсем другое думает. Словом, все бы обошлось, если бы Илона Станиславовна вовремя остановилась. Но нет. Вот на очередной попытке узаконить «Феминиам» в качестве нового государственного языка «теща» и сломалась…

…В перинатальном центре у другой профессиональной переводчицы – Татьяны друзья давно были готовы услышать что-то подобное. И все же именно это звучало как-то совсем дико: – Это я его убила!

Что тут скажешь? Все долго молчали. Наконец, Замятин с необходимым в таких случаях бархатным тембром смог произнести:

– Вы только не волнуйтесь. Вы, правда, можете говорить?

– Я устала все держать в себе, – на удивление Таня выглядела молодцом. Лишь голос изредка срывался на легкий фальцет: – Сами судите, вот ведь какая из-за меня возникла глупая история. Гена по просьбе моей подруги Милены должен был пофлиртовать с женой ее любовника. Чтобы спровоцировать ее мужа.

И я-то – дура – искренне этому радовалась. Веселилась. Правда! Вот идиотка! Но ведь я сама настояла. Прямо-таки подтолкнула Гену! Хотя сейчас анализирую и понимаю: внутри, наверное, я была против.

Словом, все это нужно лишь для того, чтобы сделать пару фотографий. И продемонстрировать их этому мужу. Поверьте, мы и не думали, чем все может закончиться.

А в тот злополучный день мне какое-то наваждение случилось. Перед глазами возник мираж: Гена и любовница в его мастерской. Вот меня туда и толкнуло!

Никогда я к нему на работу не приходила – он мне принципиально запрещал. Чтобы не отвлекаться – профессия же тонкая. Сам так говорил. А здесь словно звезды сошлись. Но ведь, начиналось все совсем по-другому. Тихо.

Поехала я тем утром к врачу. В центр планирования семьи. Рядом с ними есть парк развлечений. И еще: Гена мне как раз говорил, что у них с напарником в эту неделю большой заказ.

Очень важная персона сподобилась что-то преподнести на день совершеннолетия своей дочери. Или совершеннолетия любовницы, не дай бог – в наше время всякое может быть.

А тут иду и вижу: чуть в стороне его напарник с семьей направляется культурное мероприятие в парк. Поздоровались. А он и говорит, что сегодня у его сына День рождения. Целых пять лет – первый юбилей.

Вот они и будут здесь еще несколько часов. Как по голове меня тогда тюкнуло. Поняла, что Гена меня обманул. А зачем?

Тут я и к нему помчалась. Но он меня довольно грубо встретил. И в свою подсобку старается не пустить – что-то скрывает. Говорю, дай пройти во вторую комнату. Сказал, что у него там посетитель, и ни в какую.

Я и кричу: «Где эта тварь?» Или что-то подобное. Прямо давление не детское в мозгу. Сейчас все закипит.

А он мне выдал, что я истеричка. Да еще много чего сверх того добавил. Говорит, что никогда не рассматривал меня, как свою жену. Да и уверен, что наш ребенок не от него.

У меня в голове пелена, перед глазами все в тумане. Единственно, что рассмотрела: там на стойке, где он посетителей принимал, какой-то кинжал лежал в ножнах. Я и схватила. Не думала ни о чем. Выхватила его из чехла.

Последнее, что на память приходит – Гена мою руку схватил. А дальше – темнота. Когда я очнулась, то он лежал бездыханный рядом со мной.

На груди пятно крови огромное. И все больше становится. По рубашке расползается. Тут у меня в голове все окончательно смешалось.

Наверное, я тогда от ужаса наружу и выбежала. Не помню. В себя пришла только дома, когда сильную боль в животе почувствовала. Скорую каким-то чудом набрала. Хорошо хоть быстро приехали. Вот сюда привезли.

И еще. Знаете, мне все кажется… Нет, я почти уверена, что Гена в тот момент, когда мою руку с оружием перехватил, то пытался воткнуть нож в меня.

Прямо в живот. Может, хотел убить чужого для него ребенка, он же так считал? Не могу поверить! И все же. Что-то мне плохо…

…Из больницы выходили мрачнее тучи. Даже в ресторане полковник еще долго не мог отогнать навязчивые мысли. Вроде всякого насмотрелся, но, чтобы беременную ножом?

Никак это в голове не укладывалось. Ну не верилось и все, хоть режь. Хотя нарезали уже в этом деле вдоволь.

На душе не отлегло и после первых рюмок. День рождения под угрозой. Именинник сидел и молчал. И на здравицы друзей отвечал отвлеченно. Особенно на последнее искреннее пожелание «успехов по службе» ляпнул:

– Да, служба. Какое же ужасное дело. Непредсказуемое. Почти итальянский детектив про ревность. Согласен?

Айни где-то задерживалась и Жимолость гораздо больше пил и меньше именинника налегал на закуски. Отвечал полковнику о произошедшем по-философски и пьяно:

– Напротив, последняя наша встреча все объясняет. И я Тане очень сочувствую. Но, знаешь, по-моему, это тот случай, когда все наслоилось. Только подумай: неизбежность совпала с предрасположенностью. Мир всегда в равновесии. Не понимаешь, о чем я?

Ну сам посуди. Вот во времена Ивана IV Грозного все, казалось, было предопределено – царь, помазанник Божий с железным характером. Что пожелает – сделает. И никто его не остановит. Всех задавит.

Но ведь был и у государя собственный главный страх, который его уравновешивал – Стефан Баторий, король польский. Он, кстати, чуть не лишил Ивана Грозного государства. Слышал?

На один вес всегда есть противовес. Интересное было время. И государи очень похожие. Умерли, кстати, один за другим, примерно в год разницы.

Сначала русский царь. А потом, как будто в отместку, и король польский. Оба в возрасте пятидесяти трех лет.

Так вот Стефан. Настоящий воин и правитель. А, главное, избранный. Правда, ведь не богом, а польскими дворянами на престол. Почувствуй разницу. Он – выборный король. Могли же не избрать! И это поразительно.

Грозный же – потомок самого Рюрика, богом поставленный. Никто из смертных не может повлиять на его царственность или ограничить его власть. Разве только сама смерть. Вот так на одной карте мира оказались эти две равные и разные личности.

А как ты думаешь, их жены были им подстать? Стефану Баторию в приданное к Польше дали старую уродину-жену из не менее древнего рода Ягеллонов. Чтобы, значит, преемственность власти обеспечить. Супругу, от которой нельзя отказаться. Он даже, несчастный, приходил к ней в первую брачную ночь. Что не сделаешь из-за трона?

А Грозный – свободный для выбора невесты правитель. Как молодую и красивую хотел – сразу вместо прежней брал. Даже смотрины устраивал! И знаешь какой вывод нам дает история: государь со «свежей» женой почти проиграл войну тому, у кого была более опытная. Совпадение?

– Степа, ты мне это зачем изложил? Чтобы я твою сказку моей законной супруге Александре Никитичне передал? – наконец, чуть ухмыльнулся захмелевший Замятин: – Или выпить за женщин хочешь? Или мне показалось, что у тебя с Айни что-то произошло? Кстати, а где она?

Но Стэн пропустил вопрос мимо ушей:

– Я, говорю, трудная у них работа, у царей. А ты можешь себе представить эти смотрины? Похожи на политические выборы?

Кстати, ведь Грозный жен аккурат раз в пять-шесть лет менял. Как и народ депутатов. Как интересно, – пьяный Стэн весьма серьезно подошел к реформе семейного законодательства. Приглянулась идея и имениннику:

– А ты бы мог депутатку… прости, жену обязательно каждые пять-шесть лет менять? По закону?

– Предлагаешь вообразить? Ну, прикинь: агитация у входа, дебаты у телевизора. Вроде, и прежняя жена под боком, а к тебе уже новые кандидатки на кухню приходят с длинным маникюром. Чтобы себя показать и от чужих доверенных лиц отбиваться.

С самого утра и до вечера давление со стороны жениных родственников. И алкогольный подкуп избирателя. Словом, ужас политических… вернее, семейных будней!

А как тебе предвыборные сексуальные обещания самого смелого характера, о которых ты много раз и сам намекал, а? Чем не жизнь? Никакой рутины. Чувствуешь, искренность настоящих страстей?

Нафантазированная картина, наконец-то, дала нужный эффект – «женатик» Замятин общими усилиями разомлел и засмеялся слишком длинно и громко. Казалось, к их столику сейчас потянется ручеек из гостей ресторана, заинтересовавшихся столь безудержным и веселым пиршеством.

Смешливый позитив прервал телефонный звонок. Степан жестом попросил у присутствующих чуточку тишины. Слышно было плохо. Лишь где-то в дальних закромах смартфона совсем глухо звучал голос Айни, показавшийся профессору сочувственным:

– Стэн, извинись за меня, пожалуйста перед Григорием Васильевичем. Но сегодня я к вам никак не смогу заскочить…

[1] Двойственность (перевод с латинского).

[2] Древнегреческое мифологическое существо с женским лицом и змеями вместо волос, взглядом превращающее человека в камень.

[3] Растение из семейства Лютиковые.

[4] Известный английский художник-график и иллюстратор. Представитель эстетизма и модерна 1890-х годов.

[5] Сonlanger (от constructed languages) – специалист, создающий искусственные языки. Которые используются, прежде всего, в голливудских сценариях.

[6] Первая попытка создать такой язык – это Лаадан. Экспериментальный искусственный феминистический язык, созданный Сьюзет Элджин.

Глава 4

Глава 4. "Англинский царь"

Через полчаса ворота уже затворили. Да так наглухо, что два отлучившихся на обед боярина из опекунского совета с большим трудом смогли докричаться до стрелковой стражи – совсем обнаглели эти песьи сыны.

И, наконец, сумели пройти через калитку. Как же успел оказаться внутри английский посланник, так никто и не узнал. И очень скоро не до подобных выяснений стало.

У покоев государевых колыхалось пестрое придворное «море». Входная массивная дверь то и дело отворялась, коварно впуская или, напротив, милостиво освобождая на все четыре стороны очередного, озабоченного тяжелыми думами порученца.

А зрители так и норовили заглянуть «за запретное», мимоходом узреть нечто большее, скрытое за манящей роковой чертой. Разделяющей нынче всех на тех, кто «там» или еще «здесь». Но ведь сегодня для любого присутствующего все может и поменяться.

За порогом короткий коридор и полумрак. Только свет от огня печки носится всплесками по богатому расписному потолку. Джером Боус, хоть и посол, а давно привык быть в стороне. Таков уж удел московский. Особенность российской politics[1].

Словом, не всегда нужно стремился к двери, чтобы качаться в такт створкам на входе вместе с любопытной толпой. Быть в гуще людей – не значит, в гуще событий.

Философски подходил посол к жизни: информация, как любовь, сама найдет тебя. Если она твоя. Даже если подпирать особняком самую дальнюю стенку. Не интересуйся всеми – спрашивай о важном!

А вот и боярин Андрей Яковлевич Щелкалов – «черный ангел» Боусов! Принесла нелегкая… Вышел, огляделся, молчит, насупив брови. Толпа зашевелилась, заворчала, будто голодный живот перед обедом.

Но «не съела», наконец, выпустила его из своих охочих до новостей объятий. А за ним и доктор Роберт Якоби пожаловал – второй лекарь государя. Прозванный здесь на русский лад Ромашкой Лизаровым. Бледен, как сама смерть. Расступились и перед ним, пока команды «Ату!» не было.

Видит Андрей Яковлевич посланника Боуса – удивлен безмерно. Плывет к нему вразвалку сквозь людей разных званий. Они подобострастно кивают, а тот только отмахивается: не до вас.

Да, прочем, успел и Якоби дать знак. На месте того оставляющий: мол, не ходи за мной. Боярин серьезен, да глаза его сверкают, как после избавления от тяжелой болезни. И чуть улыбаются:

– О, а ты, Еремейка, тоже приехал! Тебе же на завтра «уединенция», вроде, назначена. Вот ведь! Ранее времени прибыл и все равно опоздал! Что за невезение?

Плохо понял его английский посланник. Но ничего хорошего от боярина и не ждал. Давний враг, явный. И вдруг совсем вплотную наклонился к нему Щелкалов, обжег посла хмельным дыханием. И тихонько свой голос настроил. Сам сообщил, а будто спрашивал:

– Ну что, вот и почил нынче твой несостоявшийся англинский царь Иоанн Васильевич? Сколько не властвуй – конец один. И ведь никто и не знал, не гадал, что жизнь вот так скоро изойдет на нет.

Хотя, временами, люди сведущие эти же даты называли. И теперь уж, посол, тебе точно дорога обратно в твой Луньский город[2]. Ну, может, и куда дальше. Поезжай-ка ты домой. День придет решим, что с тобой делать. Очень скоро решим! – развернулся и пошел куда-то по своим делам.

К посланнику же сразу и Якоби устремился. Кивнули встречно. Обменялись рукопожатиями. Перешли на английский. Первым Боус поинтересовался:

– Что теперь будет? И как все произошло? Ведь в связи с отъездом Эйлофа именно вы неотступно были при царе?

– Я знаю одно – царь умер. И очень опасаюсь, как бы меня во всем не обвинили. Ведь Эйлофа уже нет вторую неделю. Ох, а как вовремя он отправился за всем необходимыми для царского чудо-лекарства.

Эликсир молодости, слыхали? Молодости… Вот вам и молодость! Говорят, сам Бельский за него хлопотал – первый на моей памяти случай такой поспешной заботы.

Кружил боярин вокруг царя даже во время моих медицинских процедур: «Пришла пора тебе поправиться, Batushka Tzar. Сейчас пошлем мы Эйлофа за «gremuchiy koren’»[3] или каким-то иным растением. Alternative[4]… И в помощники кого-нибудь сведущего с ним снарядим.

Словом, знаю, что отправили с лекарем нечто страшное – какого-то колдуна или колдунью из Запретного дома. Чтобы, значит, помог побыстрее все необходимое разыскать.

А меня призвали за царем следить. Уже завтра Эйлоф назад должен был появиться. И тут такое!

– Торговый человек из нашей Московской компании с утра ко мне прибыл, – Боус спозаранок уже встречался с английским купцом, который привез письма и новые королевские инструкции: – Говорит, что видел лекаря в районе Klin[5]. Возвращался с отрядом из пяти слуг. С собой никаких страшилищ не вез. Не сегодня-завтра в столицу прибудет.

– Странно! Признаюсь, я-то думал, что Эйлофа и след простыл. А с другой стороны, как ему бежать? Жена у него и сын. Правда, взрослый совсем – у того уже своя семья.

Но, главное, хозяйство-богатства. Зажиточный господин. Сколько ему Tzar золота отвалил – неизмеримо. Не уверен, что он был заинтересован в смерти Государя, – Якоби было отчего сомневаться. Перешел на шепот:

– Правда про царя народ поговаривает, что сам Бельский его и отравил. А Эйлоф, возможно, снадобье приготовил. Может заставил его боярин или посулил чего-то несметное. Врут, однако. А может и нет.

Но мне-то давно кажется, что лекарь сей явно связан с иезуитами. Их посланник Антонио Поссевино помог царю заключить мир с польским королем Стефаном Баторием в обмен на послабление для католической веры на Руси. Да только русский царь обманул его. Договор с Польшей заключили, а вот папству пути на Русь как не было, так и нет.

Да что я вам рассказываю, вы и сами знаете. А ведь латиняне такое не прощают. И вот результат – царь мертв. Впрочем, все это мои предположения. Повторюсь еще раз: проще для всех смертоубийство на меня свалить. Бельский это и сделает.

Нужно шепнуть, кому следует, чтобы беду от себя отвести, – Якоби приподнял глаза и пристально и даже как-то жалобно, словно преданный Spaniel[6] смотрел на Боуса: – Можете помочь? Да только кому сейчас об этом скажешь!

Нынче несколько государей на Руси. И все входят в регентский совет при наследнике. А как на Богдана Бельского пожаловаться, если он, вместе Никитой Захарьиным-Юрьевым, Иваном Мстиславским, Иваном Шуйский сей совет и образуют?

– Как умер государь? – Боус мог лишь новыми вопросами отвлечь лекаря от кручины:

– Он, как вы знаете, давно был плох. Много визитов и аудиенций накануне отменили по причине его нездоровья. Даже вас это коснулось – постоянно встречу с царем сдвигали.

И ноги у него болели. Все большей частью государя носили, чем он сам ходил. А еще зловонье кожи случилось ужасное от загнивания крови. Это вы и сами почувствовать должны были. Словом, тяжелая прицепилась хворь.

А вскоре волосы у него выпадать стали – как будто грехи отваливались. Что еще сказать? Был я при нем, конечно, не каждый день. Когда призывали к нему.

И поэтому знаю не все. Сегодня с утра государь долго парился в бане – от нее всегда ему становилось лучше.

Даже улыбаться стал. Ведь редко с ним такое случалось. А после появления на небе кометы Tzar особенно рьяно и часто говорил про свою злую судьбу.

Вот и сегодня причитал, что до следующего утра не доживет. Впрочем, скоро отвлекся и переиначил – спорил с окружением.

Говорил, что колдуны хоть предсказывали день его смерти, да только жив он. И еще всех переживет! Затем пожелал наказать волхвов-ясновидцев. Заживо сварить или что-то подобное.

Поспал немного и ему совсем стало хорошо. Живо распорядился собрать еды-напитков и возжелал послушать певчих. Да и в шахматы сразиться со своим нынешним фаворитом – Родионом Биркиным.

Собрали музыкантов и те, аккурат, песню его любимую пели. Меня царь ей как-то обучал. Чтобы я ему, значит, подпевать мог...

И совершенно неожиданно для Боуса, да и, казалось, самого себя рассказчик, страшно коверкая слова и мотивчик, негромко затянул гордую застольную песню:

A-u kretchetnki tvoi iso Pskou-uva!

A-u sokolniki tvoi iso Suzdali-i-i!

Nu, а ya-а-аstrebniki is Rezanskoy zemli-i-i![7]

Да так задорно запел, что и сам Боус чуть подтягивать не пустился. Заулыбался-захихикал Якоби, заведенный собственным исполнением. Да вдруг немедленно осекся. Огляделся кругом: не увидел ли кто его радости. Вроде не заметили. И беседу продолжил:

– Ну а дальше было так. Государь полулежал на своей небольшой «кровати для дум». Всегда говорил, что ему здесь хорошо.

И дремлется после обеда, и размышляется про дела разные. И полулежа царь фигурки на шахматном столе расставлял.

Любил он два войска друг напротив друга выстроить. Благо батальный опыт имел богатый. Порох дымный нюхал в суровой жизни. Наверное, за это игру и любил. Вот одну из последних фигурок и нес он на клетчатое поле. В тот момент ему опять стало плохо.

Вздрогнул он всем телом и враз повалился-откинулся на кровати. Тут-то меня и позвали. Когда вошел – суматоха страшная: кто за водкой побежал, кто за розовой водой. Я смерть государя и установил. Не сложно это было сделать – государь уж коченеть начал.

Тогда царя прямо на перине и перенесли в его спальные покои. А следом и духовенство пожаловало. Сейчас здесь таинство пострига – так государь покойный распорядился. Чтобы быть похороненным не в светском, а монашеском звании, под именем Иона.

Велели духовники всем снаружи ждать. А дворец и Кремль уже стрельцами заполнен. Почти у любого зубца на крепостной стене по человеку – словно готовились, – а на этом месте Якоби резко замолчал, будто выдохся. Тяжелый денек.

– Последний вопрос, дружище, – Боус не хотел больше мучить соотечественника. Только рукой показал: – Это произошло в палатах, что от нас слева?

– Да, прямо там. Сейчас этот зал пуст. Только видите сквозь приоткрытую дверь, отрок певчий голубоглазый в забытьи бродит? Его имя Степан. Царь его звал смешно – Stepashka. Мальчишка совсем.

Ох, как хорошо он песни исполняет. Голос чистый. А сейчас будто умом тронулся – ходит по залу без остановки. Сначала хотели его взашей гнать, да Бельский повелел не трогать.

Еще бы. Пережить смерть царя у себя на глазах. Бедный мальчик. Да и все мы бедные! Самим бы нам уцелеть.

Опытный Боус не увидел – скорее шестым чувством почувствовал. Да и отражение какое-то в расширенных зрачках удивленного Якоби мелькнуло. Словом, обернулся. Точно! Направляются к нему пятеро бравых стрельцов с сотником.

Не кидает слов на ветер Андрей Яковлевич Щелкалов. И правда, быстр боярин на свои решения: – Еремей Боус! Велено нам сопроводить вас прямиком до самого дома…

[1] Политика (перевод с английского).

[2] Лондон (старорусское прозвище).

[3] Транслитерация словосочетания «Гремучий корень».

[4] Альтернативный (перевод с английского).

[5] Клин – населенный пункт (транслитерация).

[6] Спаниель – порода собак.

[7] Транслитерация слов песни:

А кре́четники твои изо Пско-о-ова,

А соко́льники твои из Суздали-и-и,

Ну а ястребники из Резанской земли-и-и…

Глава 5

Глава 5. "Кошколэнд"

– Проходи, пожалуйста, – он вел себя как-то чересчур скромно. По крайней мере, для человека с неустойчивой психикой и низкой социальной ответственностью. Ну а что еще думать про его юридический статус – «подозреваемый в убийстве под подпиской о невыезде».

Впрочем, всякое бывает. В этот момент ее размышления прервал довольно яркий запах. Слева по коридору тянуло сильной гарью. Как от сожженной яичницы из детства. Когда поставила ее на огонь и отвлеклась. Вот и результат.

Впрочем, повзрослевшей гостье скорее чудились уютные нотки торфяного шотландского виски. Про которое обычно пишут «Находка для гурманов» или «Копченый аромат».

Однако спустя какие-то секунды сизый дым, плотными слоями просачивающийся из-под двери, напоминал ей, скорее, сомнительный уют привокзального мангала.

– Горим?! – обошлась без приветствия Айни. Для вежливой девушки такой поступок был нехарактерен. Но сейчас ее очень занимал вопрос противопожарных мер. И захотелось срочно ткнуть в телефоне кнопку вызова знакомого брандмейстера. Но было интересно, как же мужчина выкрутится из этой ситуации без посторонней помощи.

– Ой, проходи скорее в комнату! Я сейчас, – Данила ладонью обозначил направление и исчез в задымлении. Видимо, спасать яичницу. Или всю квартиру разом? Айникки не стала спорить.

Гостиная оказалась стильной. Раздвижные двери, много стекла и состаренного дуба, неожиданное решение со ставнями, которые на поверку оказались приоконными книжными шкафами. Словом, над дизайном потрудились профессионалы.

Внезапно дорогу гостье преградил белый котяра. Откуда он взялся? Зверь смотрел на пришедшую с явным недоверием. А, возможно, и сомнением: «Ходят тут всякие!».

– Что, много нас здесь было? – задала Айни неожиданный даже для себя вопрос. Кот в ответ внезапно кивнул. У Айникки не было выбора – осталось только рассмеяться.

На громкое хихиканье, как из воздуха образовалось новое видение – следующий усатый-полосатый. Уже рыжих оттенков. Оба лениво потягивались.

– Я буду звать вас Бим и Бом! – это открытие еще больше развеселило Айни.

– Почему? – видимо, в этом доме было принято появляться внезапно. На этот раз таким умением воспользовался хозяин. А может, гостья просто устала и была сегодня слишком невнимательна. Девушка пояснила Даниле свою мысль:

– Ну ты же знаешь, что в старых цирковых представлениях обязательно были два клоуна, выступавших между номерами – Бим и Бом. Как и коты – рыжий и белый. Не помню точно, но кто-то из них был грустный, а второй – веселый.

– Ну почти угадала. Их зовут Бука и Цита. И это кошки. Обе мудрые и нежные.

– Цита? Какое-то цыплячье имя, – поддразнила Данилу острая на язычок Айни.

– Цита – белая, как скорая помощь. На латинском Cito означает «срочно». Ну а первая – Бука – та еще дикарка. Это их мама так назвала.

– А ты до сих пор живешь с мамой или только с ее кошками? – Айникки хоть и не обладала плохими манерами, а разошлась не на шутку. Она всегда сложно относилась к «маменькиным сынкам». Но вопрос не смутил собеседника:

– Только с ее кошками. Мама умерла в прошлом году. А кошки остались. И теперь я сам не знаю, кто у кого живет: они у меня или я у них в гостях. Вот такой Кошколэнд.

– Прости! Я не знала.

– Ты и не могла знать. Она была еще очень молодой. Впрочем, наши мамы всегда молодые. Ты голодная? Нас ждет небольшое кулинарное путешествие.

– Исландская кухня?

– Почему ты так решила? Из-за вулканического серного запаха? – Данила и сам был готов над собой пошутить.

– Ну мне почему-то показалось, что тебе бы подошла обстановка и блюда викингов. Такой большой, – Айни пыталась казаться серьезной.

– И рогатый?

– Надеюсь, на эту тему не будет никаких подробностей?! – Айни не избежала улыбки.

– Закрой глаза! – настойчиво и немного по-детски произнес он.

– Да я уже и не знаю теперь, безопасно ли? – проговорила скороговоркой Ани, но все-таки решила подчиниться.

Раздались удаляющиеся шаги, затем, они вновь приближались. И так несколько раз. А в промежутках между перемещениями слышался звук расставляемой посуды.

Айни не успела услышать торжественное слово хозяина о завершении этой основательной фурьерской[1] операции, как почувствовала на спинке кресла рядом с ухом характерное урчание.

Повернулась и открыла глаза – точно, проныра Бука так и норовила коснуться ее уха шикарными усами. И мокрым носом. Признаться, уже через секунду Айни хотела вновь честно закрыть глаза, но коварное женское любопытство пересилило. Повернулась к столу. И ахнула.

На нем располагалось ассорти блюд, которое она встречала лишь где-то в Ливане. Называлось оно Маза[2]. Произнеси тамошним официантам нечто подобное, и уже через пять минут на твоем столе будет шанглиш хомос, долма, мтаббал, тажен, баба-гануш, мхамара[3]… Всего не упомнишь. Здесь же количество блюд перевалило за три десятка. В маленьких мисочках и пиалах. Смотрела, как завороженная.

– Начнем? – Данила был удовлетворен произведенным эффектом.

– Ты сам все это… смастерил? – казалось, Айни от удивления начала забывать часть самых простых русских глаголов. И, как иностранка, меняла их на не совсем подходящие к контексту аналоги.

– Понимаешь, это мое хобби. Я обожаю готовить. Особенно профессионально у меня получаются блюда из тех стран, куда нам настойчиво не рекомендует ехать наше большое начальство. Или только в командировку. Шучу. Итак, начнем с Дальнего востока, – не унимался хлебосольный хозяин: – Южно-корейское Пулькоги, тайское Пад-Бум-Рой-Фа. Вот и пекинское Юаньсяо…

Затем дегустаторы переместились далее по экватору и постепенном прямиком добрались до Америки. Своей очереди уже дожидалась бразильская Фейжоада, коста-риканский Эскович…

Айни казалось, что она наконец-то дорвалась до многогранного 5-D развлечения[4]. Да и, что говорить, ей очень хотелось есть. Правда, порции были малюсенькие, но ведь не в объемах еды счастье. А вот вкусовые рецепторы девушки восхищенно «взрывались» от каждой очередной ложки или вилки.

Кроме того, любой кусочек сопровождался познавательной лекцией по истории с географией. Что давало ощущение нескончаемого кругосветного путешествия. «Когда же он успел приготовить все это великолепие?»

Нужно сказать, что очередное блюдо дополнялось почти незаметным «наперстком» подходящего национального напитка. Понятно, что алкогольного. Вот почему ко второму десятку яств Айни, если и не была пьяна, то уж точно не чувствовала себя скованной.

«Только бы не Стэн», – нехотя поймала себя гостья на неожиданной мысли, когда в сумочке завибрировал телефон. Это была мама. Та опять жила в своем мире и пыталась втянуть в него и окружающих: – Ктари ву икос ас фу?

– Фу аруса цау ву серес. Мьель су жентар? – Аня во время ответа нарочито прижала ладонь ко рту и демонстративно моргнула. Мужчина кивнул, что понял: беседа важная, какая-то иностранная. И, мол, не следует афишировать, что Айни у него в гостях. Терпеливо молчал.

А когда телефонный разговор, наконец, завершился, то и сам Данила довольно отчетливо произнес:

– Фу траке те достан оке…

В этот момент, Айни и пообещала себе первый раз в жизни, что совсем откажется от алкоголя. Напрочь.

Да что говорить, если бы Бука и Цита начали по-русски наперебой рассказывать свою кошачью автобиографию, то вот в этот момент она и испытала именно удивление. Нынешнее же ее состояние не попадало ни под какие традиционные дефиниции[5].

– Прости, я кажется тебя не расслышала! – Айни сопротивлялась реальности. Чтобы не попасть в сумасшедший дом.

В свое время по просьбе маминых лечащих врачей девушка выучила-таки «Феминиам» – это треклятое изобретение собственной мамы. Универсальный феминистический язык. По сути причина, приведшая ее бедную родительницу в психиатрическое отделение.

Ну как не выучить? Парадокс в том, что в минуты обострения, только разговаривая на этом несуществующем наречии, и можно было мать хоть как-то успокоить.

Но встретить второго человека, знающего этот диалект… откуда? Как? Однако она прекрасно поняла его фразу, которая в переводе на русский означала «Я почти ничего не услышал».

Осознавая затруднительное положение собеседницы и просматривая уже явные признаки тремора[6] красивых век, Данила взял ее за руку и на всякий случай тихо прошептал: – Подожди, Айни! Только не сходи с ума, пожалуйста. Знаешь ли ты Анастасию Константиновну Климову?

Честно признаться, девушка никак не могла вспомнить. Но готова была поклясться, что, и правда, когда-то слышала эту фамилию. Наконец, ее озарило: это же первый мамин лечащий врач!

– Точно! Врач. И по совместительству моя покойная мать. Дело в том, что Анастасия Константиновна писала докторскую диссертацию именно по этому случаю.

И смогла выучить искусственный язык, выдуманный твоей мамой, чтобы выводить ее из кризисов. Ведь по-другому невозможно было уговорить пациентку на необходимые лекарства и процедуры.

А для практики моя мама разговаривала на этом языке со мной и моей сестрой. Короче говоря, у меня довольно редкий музыкальный слух. Абсолютный – один раз произнесенная фраза моментально запоминается. Вот диалект как-то сам и запал в голову.

Айникки пристально, пожалуй, слишком внимательно рассматривала Данилу: – Ты уже второй раз меня удивляешь! И это только за один день. Что же меня ждет дальше?

Собеседник пожал плечами: – Дальше? Поживем-увидим! А пока, скорее, уточним про прошлое: что ты хотела у меня узнать про тот день?

– Какой? – Айни и в самом деле начала забывать, что познакомилась с Данилой совсем не для подобных свиданий. Но что-то в ней изменилось. Нынешние внутренние приоритеты явно уводили ее от любой неискренности. Подчистую пропало желание обманывать или ссориться в такой чудесный вечер. Поэтому и спросила: – Данила, ты о чем?

– Про день, когда убили Генку! – он произнес это так запросто, что Айни тотчас захотелось заплакать: – Ты бы ведь это хотела спросить?

– А с чего ты решил… – она явно тянула время, чтобы не «наломать дров». Боже, как же не хотелось сегодня каких-либо сложных объяснений! Да что не хотелось – девушку заметно трясло от пока еще чуть уловимого ощущения потери кого-то совсем нерядового. Даже особенного в ее жизни.

– Айни, понимаешь, я хоть тебя и моложе на три года, но довольно взрослый мальчик, – и Данила очень аккуратно подбирал каждую фразу: – Словом, знаю, что женщины в ажурных чулках просто так не падают передо мной на улице.

И потом. Ты слишком интересуешься именно моим последним прожитым месяцем. А до тебя всем девушкам было занятно узнать про мое детство или… Или хотя бы мое первое свидание.

Я шучу, Айни. Как обычно. Если для тебя это так важно, я, конечно расскажу тебе про тот день. Все, что знаю…

Айникки бессильно молчала. Пыталась себя заставить, но не могла произнести ни слова в ответ. А Бука и Цита устроились поудобнее. Им было в радость слушать такой привычный голос их большого и хлебосольного хозяина.

Кошки не ждали от этой беседы ничего дурного. Все будут сыты. Ведь, когда в блюдцах у людей много продуктов, то смысл их фраз, сопровождающих застолье, не имеет особого значения. На какие сложные темы не мяукай.

[1] От французского fourrier – тот, кто кормит.

[2] Закуска (перевод с арабского).

[3] Перечислены традиционные арабские блюда.

[4] Популярный киноаттракцион с 3-D визуализацией, движением кресел и ароматами, сообразно изображению.

[5] Определение (перевод с латинского).

[6] Дрожание.

Глава 6

Глава 6. "Верное дело"

Эйлоф в который раз обернулся и вновь убедился: его никто не видит. Огляделся, да и продолжил с еще бо́льшим усердием утаптывать сизо-бурый суглинок[1] в углу амбара.

А спустя полчаса вернул на прежнее место и потемневшие доски пола. Тут окончательно стало понятно, что дело сделано. Ничего уж более не отыщешь. Коли не знать заранее, где раскапывать.

От непривычной работы гудели руки и ныла спина. Хорошо, что надел рукавицы. А-то от лопаты неминуемо появились бы заметные волдыри и мозоли, которые могли привлечь к себе любопытных.

От какой это изысканной процедуры у государева врачевателя такие следы на руках? А может он на погосте время свое проводит – мертвяков режет да порчу наводит? Незачем нам все эти пересуды.

Пока переводил дух, попил настоя из моченой брусники. Да и задумался. Выходило, что наш мир состоял из сплошных совпадений. Не слишком ли много на одного? Вот кто знал, что так все выйдет?

И уехал вовремя, и назад подался к нужному моменту. А всему причиной проныра Богдан Бельский. Видать, не только в цари метил, но и в богатейшие люди.

Отослал он со своим поручением Эйлофа подалее прямо накануне кончины государевой. А кому было выгодно, чтобы царь умер – это уже не столь большая тайна.

Иезуиты давно были им недовольны. Англичане расстраивались, что много привилегий у компаний торговых отобрал. Поляки только-только мир заключили – пушкари едва упряжных лошадей рассупонили. Да мало ли у кого мысли были на беду настроены?

И это только чужие. Да своих тоже в достатке. Много кто хотел бы Русью поуправлять. Ведь окружил себя прежний государь верными да послушными людьми. И что вышло? И плохое, и хорошее. А как не стало царя, так и нарушился весь тонкий миропорядок.

Не успели упокоить старого помазанника, как вся регентская рать, что мир вокруг наследника поддерживать назначалась, почти до смерти передралась. Из-за решимости на нового царя самолично влиять. Или своего иного назначить. И ведь из всей «своры» только один победит. А остальные, включая, всех бедных верноподданных, в сторонке стоящих, как пить дать, проиграют.

А, напротив, благо сей ситуации в том, что изрядно пожженное каленым железом опричнины и хорошо прореженное в своей самостоятельности царево окружение так и не смогло разыскать внутри себя человека еще более жестокого, чем предыдущий. После волкодава равных ему по силе уж нет – всех съели-обглодали. Остаются лишь крысы.

А ведь найдись такой, так и несдобровать никому. Нынче же не дела, а шуму больше. Если вдруг на эту громкость показушную и верноподданническую извне на послабевшую от внутренних распрей державу какой-нибудь новый супостат не пожалует.

Отвлекся Эйлоф мыслями про судьбу страны. А на ум прежний день пришел, что еще при давешнем государе почти полтора месяца назад приключился. И рассказ от самого Бельского. Разговорился тогда Богдан Яковлевич. Да так, что не похоже на него. Как приехал он в Закрытый дом, чтобы в очередной раз колдунов расспросить о царевом будущем. Ну, а далее вот какое известие на него снизошло…

…Ийбе в тот раз сильно занедужил. Даже подняться не смог навстречу гостю дорогому. Вот как накрыла болезнь-лихоимка. Чуть Бельский в нем не разочаровался. Важные дела, а тут ждать надобно. Не только заказы царя на ворожбу ожидали, но и бояре со своими требами обращались. Кто про что.

Барятинские про урожай будущий спрашивают. Да какие еще корнеплоды-всходы – снег пока кругом. А Борис Камбулатович, тот тоже приболел. Про свое здоровье желает знать.

Не помрет ли? И, ведь, все они за спрос Богдану Бельскому платят. С уважением. Таков уж удел тех, кто грядущим своим интересуются. Во все времена.

А вот Воробьевы все свою дочку разыскивают – давно сыскать не могут. Ну а чего высматривать сию пропажу? Коли Богдан Яковлевич и сам распоряжался по приказу государя утопить ее в грязном болоте. Понятно, что тайно.

Но с другой стороны, чем не хороший повод колдунов дома Запретного в их яснознании проверить? Улыбнулся боярин затее своей.

Шли в этот раз особо долго. Старуха Зоря тогда в другую сторону свернула. Коридор здесь не просто темный – совсем закопченный. Черней печной сажи. И света куда менее прежнего.

– Куда ты ведешь меня, руина? Свет запали́ – ни зги не видать, – Богдан Яковлевич даже на всякий случай кинжал в ножнах за рукоять взял. Чтобы быть готовым ко всяким неожиданностям. Даже его, бесшабашного, жуть порой в сей хоромине брала.

А ведь вроде привычный – почти каждый день сюда жаловал. Но старуха на его слова строгие даже не обернулась. Только пробурчала:

– Ну ты же сам выбрал на пропажу людскую гадать по сушеным травам, водорослям и речным каменьям? К Оутти идем. Она со всем, что касаемо потерь или кладов особенно хорошо умение свое показывает.

Смоляные волосы колдуньи изяществом не поражали. А капюшон закрывал глаза до самого жуткого в своей крючковатости старческого носища. Уж такими точно детей-неслухов в наказание пугают. Не говорила та – шипела что-то свое.

Трудно разобрать. Но можно. Сначала расспросила Богдана Яковлевича об чем, собственно, луговых и речных духов побеспокоить необходимо. Ну а затем от ее подробностей Бельский, и правда, еще минут пять этаким высохшим соляным столбом молча на лавке сидел.

– Ну а потом и вовсе ее в топь кинули, отчего та девица хлябями грязными насмерть и подавилась, – закончила с присвистом свое повествование старуха-ведунья. Ведь все точно описала, как слуги Богдану Яковлевичу и докладывали.

Не пожалел монет в тот день Бельский для заслуженно награды. А она в ответ на щедрые дары и продолжает:

– Вот тебе береста березовая. От моего пращура досталася. На ней речными духами текст выписан. Тот, кто прочитает сии тайные знаки, оборотит любую воду через серебро жидкое[2] в твердое злато. Много-много золота. Я бы, и сама это сделала. Да до конца сию надпись одолеть не могу, некоторые буквы не разумею.

Шамкала старуха еще о многом. Мол, знает только, что некоторых необходимых частей для «сварения» золота в здешних краях никто в жизни не видывал. Например, красную тинункутру[3] настоящую.

Поразился Богдан Бельский этим знаниям мудреным у простой ясновидящей. Сам-то он сии буквы разобрал. Увидел, что текст латинянский – да что толку. Какая-то длинная шарада заграничная.

А колдунья снова забрала у Бельского кору березовую пожелтевшую, с важной надписью. И вдруг поверх нее высыпала из ладони песок речной. Мелкий, как пыль. Да растертым мхом сушеным прикрыла. И говорит:

– Нужен тебе человек, чтобы прочитать сие смог. И требуемые составляющие разыскать. А для того и в колдовстве, и нумерологии понимать должен. И чтобы с тенями бестелесными разговаривать сумел, если вопросы какие случатся.

Да ты и сам посмотри, что духи нам молвят. Уж не тот ли это, кто к нам надысь приезжал?

Смахнула одним движением мох и пыль на пол, а на коре березовой с самого низу новая надпись уже чуть проглядывается. Присмотрелся Богдан Яковлевич. Поразился.

Готов поклясться, что была кора в том месте совсем чистой. А тут целое слово. Трудно прочитать, но можно: «Айолф»…

Богдан Яковлевич к вечеру лекарю все передал. Чтобы, значит, тот прочитал и указал все необходимое для золотого дела. А врачеватель записку сию аж выронил – как дурень странный себя повел. Который всю жизнь эту злато-киноварною[4] разгадку только и ждал.

– Да ты чего так близко к сердцу принимаешь-то? – Бельский даже на миг пожалел, что тайну сию такому скареду[5] раскрыл. А с другой стороны, куску этому березовому, конечно, цены нет. Наконец, в себя пришел Эйлоф. Говорит:

– Уж больно сложное задание, светлейший боярин. Боюсь трудно будет разыскать нужное.

– А ты уже постарайся. Я тебе со всей душой подсоблю. И десятина от всего золота твоя. Если нужно поехать, чтобы достать чего необходимое, так в твое отсутствие врачеватель Якоби и будет за государем наблюдать. Зря что ли его нам королева англинская отрекомендовывала.

Так что не сомневайся. И любого в дело бери. Только тайну береги, чтобы не знали отчего и зачем помогают. Да-а, и колдунов привлеки! Только осторожно, чтобы не проболтались…

Вот так и оказался Эйлоф за пределами Москвы. Отправился за составляющими для золотого варева. Лично Бельский хлопотал перед государем за него и колдунью Оутти на ее родину далекую отправить. Для поиска царского лекарства. Зоря насилу ее отпустила, но делать нечего.

А спустя две недели царя силы небесные к себе призвали. Будто планировали. Все уж слишком вовремя. И к возвращению Эйлофа настроение, конечно, у ближнего круга сменилось. Даже Бельский, на что уж деятельный, а спрашивал с лекаря совсем не как прежде. Сильно увлечен другими властными игрищами – не до злата-серебра. Но все же поинтересовался:

– Привез требуемое?

– Нет, светлейший, не успел, – поклонился с почтением врачеватель: – Оставил чухонскую[6] колдунью и слуг в помощь, чтобы разыскали тот редкий элемент. Пусть и сразу не вышло.

А сам в столицу поспешил. Как чувствовал неладное! Но не беспокойся, найдут они то, что потребуется. Просто немножко больше времени уйдет.

Ухмыльнулся Бельский:

– Ладно время нынче для другого надобно. Никуда не денется от нас золото. Ведь удача сама в руки просится. Такая, что и все злато московское в наших руках окажется.

Улыбнулся в ответ Эйлоф. Этак совсем по-доброму, с недоумением:

– Да, о чем ты, господин?

Не понравился сей непонятный отклик собеседника Бельскому. Почудилось, будто что-то скрывает от него врачеватель. Еще раз взглянул Богдан Яковлевич на дерзновенного. Нет, покорен, как обычно. Произнес Богдан Яковлевич властно:

– Не твоего ума дело, дурак! Все, что нужно, пока сделано. Жди распоряжений! И все тут. Сейчас поутихнет – соберем тебя в дорогу обратную. В любое место, куда дотянемся. В Европу или даже к маврам.

Привезешь оттуда, что надобно. Да только не обессудь – в закладе твою семью оставим, чтобы лишнего не болтал. И обратно вернулся. Знаю сам, любишь ты золото. Ой, любишь! Вот и поможем друг другу.

Вышел лекарь от одного боярина. А к нему навстречу другой – Родион Биркин, что играл с царем в шахматы в тот роковой раз перед смертью. Говорит мол, что серебряный голос Руси, любимец царя – певчий Степан – после смерти государя занемог. Даже как бы немного умом тронулся. Да и голос растерял. Вот и попросил Биркин его наведать.

Пришел к отроку Эйлоф – матушка в ноги кланялась. А парень уже с трудом ноги переставляет. Все больше лежит без движения.

Напоил лекарь больного отваром целебным. Пригляделся, а в руке у мальчика что-то сжато. Раскрыл, а там белый король шахматный. С ликом ангельским. Что из рук царя выпал и, как оказалось, под столец[7] царский закатился.

Удивился Эйлоф. Ведь сам отыскать фигурку хотел, раз уж она силу слишком большую имеет. Мало ли что идол резной в себя впитает, кроме духов черноликих. Может постепенно все окружающее в себя вберет.

Узнал врачеватель фигурку. Сказал домашним Степана, что удаляется за лекарственным снадобьем. И домой поспешил.

Забрал поскорее футляр витиеватый. Вернулся и идола в него уложил. Аж пот в сей момент холодный пробил от волнения, а, может, какой-то неземной тяжести.

Нельзя сказать, что певчий тогда сразу на поправку пошел. Но постепенно оживать стал. И опять не понятно: может от потрясения беда случилась, а что если от воздействия фигурки?

На всякий случай не стал лекарь судьбу испытывать. Решил похоронить он идола. От греха. Вот только теперь успел закопать и утрамбовать. Не дело, конечно, всяких ангелов в землю, но жизнь иногда так требует от нас: чего-то не до конца познанное с глаз долой или куда поглубже.

Ну а теперь осталось Эйлофу только дела здесь закончить – у каждого мужчины честного завсегда дела напоследок разыщутся. А затем ничего его здесь больше не удержит.

Поскорее вырваться из Москвы. Куда ноги несут сами. Туда нынче под охраной верных слуг и страшного колдовства везла быстроходная карета, запряженная четверкой лучших лошадей, его самую большую тайну…

…Давно переодевшуюся в новые благопристойные платья Оутти было не узнать. Капюшон давно откинут. Внимательно смотрела в окно. Мимо медленно проплывали польские дубовые рощи.

Постепенно привыкающие к ее новому обличью слуги утверждали, что до места остался лишь день в пути. Закемарила, хотя плохая дорога и не располагала к продолжительной дреме. А приснился ей этакий не сон, а воспоминание. Из собственной жизни…

…Запретный дом погружался в молчаливые сумерки. В этой гробовой тишине лишь глухой звук колдовского бубна Ийбе был слышан особо отчетливо. Бум-пауза-бум-бам-пауза-бум-бам-бам.

Страшен мудрец, когда впадает в шаманский экстаз. Вот он в забытьи что-то бормочет. Будто бредит. Говорит сразу на всех знакомых языках. А, возможно, и голосах большого леса. Даже временами и пена идет изо рта.

Зоря не зря гонит помощниц своих проведать старца – не дай бог что случится. Вот нынче черед Оутти приглядеть за колдуном. Тревожно ей, а что поделаешь? Кому приятно слышать проклятья на всех языках кряду или посохом поперек спины получить? А, может, и обойдется. Да только нынче эвон завьюжило. Вот и колдун сегодня совсем подстать небесам «расненастился».

Сидит Оутти в уголке, издали наблюдает. А тут Ийбе и вовсе словно дьявол обуял. Вскочил, в забытьи посох об стенку кинул – чуть не расколол. Руки вздымает. Да как закричит:

– Вот так и будет убит царь русский! И Sveriges konung[8], которого он называл собакой, будет отомщен. Не зря посылал он меня в столь дальний путь! И пусть умер и не дождался король шведский этого светлого дня.

Но хоть сын его Sigismund I[9] узнает об этом с превеликой радостью. Ведь, никто и никогда без последствий не смеет сравнивать наследных королей Шведов, Готов и Венедов с нечестивыми псами.

Король Белый убьет Царя Московского необразованного! Ну какой же это ангел, если вбирает в себя всю черноту души человеческой. Никогда дух Туони ангелом не был, а лишь Богом смерти и загробной жизни во все времена.

Всю гниль идол в себя вберет и царю удвоенную сущность обратно выплеснет. А если кто-то любовь к злодею испытывает, тот и вовсе стократ увеличит силу черную. Глупец ты, Эйлоф! Возмечтал через любовь к беззаконнику свою любовь возвернуть? Не тягаться какому-то лекарю с колдунами настоящими!

Да и может ли быть любовь к изуверу? Или разве в том она, чтобы все еще любить какую-то девку даже прознав о ее смерти?

А, может, смысл любови, чтобы ненадолго пережить предмет своего обожания – ведь все на врачевателя, как на убийцу и укажут? И уйдет он за любовью своей Евдокией в страну вечную-сумеречную, – так бубнил колдун, все не унимался. Да много еще чего наговорил, пока в забытьи на пол без чувств не рухнул.

Закрыла Зорина помощница лицо руками. Не сдержать ей чувства. В изнеможении стянула с себя искусную полумаску с большим горбатым носом. Скинула в отчаянье капюшон и парик. Рассыпались на хрупкие плечи длинные русые пряди. Все поняла она.

Не преподносил Эйлоф в подарок серьги зеленоокие от царя-беззаконника, не лгал ей о своих чувствах, не готовил ее для злодея на заклание. Не ведал любимый ничего, а иначе бы спас. И верен по сию пору остался – воскресить ее хотел. Ни в чем не виноват!

А сейчас он в опасности. Чуть ведь не сгубила его, в увещевания колдуна поверив. Согласившись убить царя, да заодно и лекаря под топор подвести.

Да кто же она нынче: карельская колдунья или воскресшая любимая для своего ненаглядного? Оутти или Евдокия? Как уж все в жизни быстро меняется…

Везли ее царевы слуги в сторону Гнилой топи, и прощалась бедная Дуня с жизнью. Вдруг движение саней замедлилось – нагнал их посыльный.

Прервал утопление в последний момент – передал приказ царский. Вот в суматохе злодеи в указе «Остановить казнь велено, дабы с бабы оставшуюся сережку изумрудную изъять» и не разобрались!

Серьгу сдернули, а переспросить побоялись. «Остановить» – так ведь сказано! Не было иных указаний. Вот и отпустили девку на все четыре стороны. Потом уж сообразили, с полдороги вернулись, да той уже и след простыл. Успела Евдокия скрыться в пожухлой осоке и пройти кустарником, чтобы следы изуверам запутать. Бежала, ступней босых да окровавленных не чуяла.

Далече из кустов и увидала погоню. Да только в сторону та вильнула. Так бы и замерзла девка на смерть. Но случайно попадала «на глаза» благодетельнице своей – Зоре.

Слепая аккурат из Запретного дома приковыляла набрать под болотным снегом трав для колдовского варева. И услыхала, что кто-то стонет. Вот уж, право, как судьба порой нами вертит.

Что же теперь делать-то? Другой мысли сейчас не было – предупредить Эйлофа надобно. Да как? Пришло кое-что в бедную голову. Ведь помнит лекарь их тайный язык с буквами латинянскими. Которыми подписи в их посланиях нежных друг другу оставляли.

Ну так пусть правая рука злодея – боярин Бельский, что каждый день у них бывает, и думает, что досталась ему не записка для Дуниного любимого, а повеление от сил неземных! Которые де помогут опричнику с помощью Эйлофа золота наварить вдоволь…

…А дубовые рощи уже полями сменились. Перевела дух красавица. Жаль ей, что не смог суженный далее последовать вместе с ней – но ведь скоро они точно будут вместе. Тем более, именно так говорят чухонские звезды.

Улыбнулась девица, взглянула на последнюю записку латинянским шифром написанную «LTDMN». Ту что лекарь ей с нежным поцелуем вручил перед тем, как развернуть своего коня в сторону московскую. Быстро буквы тайные в слова сердечные сложила: «Люблю тебя, душа моя ненаглядная».

Господи Всемогущий, поскорее бы он появился рядом. Просто был с ней. Слезы так сами и закапали. Открыла ладонь, что постоянно сжатой держала.

А в ней талисман – последний изумруд, что от деда Эйлофа остался. Подарок любимого перед разлукой. Теперь уж точно на счастье...

[1] Вид почвы.

[2] Считалось, что ртуть – это жидкое состояние серебра.

[3] Точное название: Красная тинктура или философский камень. Субстанция, превращающее любое вещество в золото.

[4] Киноварь – красное минеральное сырье для получения ртути.

[5] Жадина.

[6] Эстонская, финская, карельская.

[7] Табурет.

[8] Король Швеции (перевод со шведского).

[9] Сигизмунд I, сын Юхана III, король Швеции с 1592 года.