Безликий Книга вторая

Глава 1

Я сидел на жёстком тюке соломы, обхватив согнутые колени, и держал перед собой анкету. Соломинки кололи кости сквозь одежду и обмотку. Я этого не чувствовал. Всё внимание занимала бумага в руках.

Вокруг стояла конюшенная тишина, нарушаемая редким ржанием и приглушёнными голосами издалека. Я почти не замечал их. Существовали только лист и имя, вписанное в первую строку.

Под надписью «Имя» аккуратным, почти издевательски ровным почерком было выведено:

Мор.

Буквы казались слишком чёрными. Будто их не написали чернилами, а выжгли прямо на бумаге. Я смотрел на них, и постепенно возникало неприятное чувство, словно не я изучал написанное, а написанное изучало меня.

Я понимал, откуда взялось это слово. Упрощение всем известного названия. Не имя — метка. Клеймо.

Что хотел сказать этим жестом старший из совета магов? Предупредить о чём-то? Или позволил себе тонкую насмешку над тем, кто даже собственного имени не заслужил? А может, просто вписал первое, что пришло в голову, и не придал этому никакого значения.

Последнее казалось вполне вероятным. Ответа я всё равно не узнаю. Да и какая теперь разница?

Имя.

Сам факт, что оно у меня появилось, почему-то выбивал почву из-под ног. Я не мог толком объяснить это ощущение. Будто внутри что-то надломилось — тихо, без предупреждения. Странно. Раньше я даже не задумывался о том, что у меня нет имени. Не считал это чем-то заслуживающим внимания.

У всех ведь есть имена. У слуг, у стражников. Даже у лошадей, дремлющих в денниках по соседству.

А у меня не было. Теперь было.

«Мор».

Я повторил слово про себя. Оно ничего во мне не задевало. Ни тепла, ни гордости, ни хотя бы смутного узнавания. Просто слово, которому предстояло стать частью моей жизни.

Пустота.

Внутри, за рёбрами и в черепе, ничего не изменилось. И всё же я почему-то не мог перестать смотреть на эти три буквы.

Я сжал анкету. Бумага хрустнула, но выдержала. Как и я. Пока.

Всего одно слово, а ощущение такое, будто мне что-то навязали, даже не спросив согласия. Теперь между мной и остальными словно пролегла ещё одна граница. Их имена принадлежали им самим. Моё же было чужим решением, которое мне оставалось принять.

Мор.

Кто я теперь? Тот, кого назвали? Или тот, кем был до этого?

Я снова посмотрел на анкету. Строки расплывались перед глазами, хотя дело было не в зрении. Привычка заставляла задерживать взгляд там, где у живого человека были бы глаза. Имя оставалось на месте — чёткое, аккуратное, никуда не собирающееся исчезать.

Но академия одарила меня не только им. Была ещё печать клятвы.

И это не аллегория и не метафора. Я видел её. Внутри себя.

Она проступила где-то за рёбрами, глубоко в моей энергетической системе. Раскалённый знак, впечатанный в саму суть моего существования. Пульсирующий узел боли. Рубец, оставленный железом, которое никто не собирался убирать.

Жжение понемногу стихало, но печать никуда не делась. Даже теперь, когда острая боль отступила, я ощущал её присутствие.

Я расписался в дьявольском контракте.

— Первичный анализ показал, что удаление клятвы невозможно, — сообщил чип.

— Да уж… И почему я не удивлён? Ина, в чём суть этой клятвы?

— Клятва накладывает на носителя ряд обязательств. Первое: подчинение совету академии. Носитель не имеет права отказаться от прямого приказа общего совета магов. Второе: запрет на распространение информации. Носителю запрещается делиться магическими знаниями напрямую или опосредованно. Исключение составляют другие носители аналогичной клятвы. Третье: подчинение свету.

— Подчинение свету? В смысле церкви? — За рёбрами нарастала тяжесть.

— Ответ отрицательный. Данное условие является неотъемлемой частью клятвы и не поддаётся чёткой расшифровке.

Я некоторое время молчал.

«Прекрасно. Просто прекрасно».

Первое обязательство означало, что старшие маги могли приказать мне что угодно. Второе запрещало делиться магическими знаниями с теми, кто не связан такой же клятвой. Ни с другом, ни с союзником. Я превращался в ходячую тайну, которой даже нельзя поделиться с кем-то ещё.

Впрочем, из трёх условий это было наименее опасным.

А вот третье…

«Подчинение свету».

Что это вообще значит? Кто или что скрывается за этим словом? И почему Ина не может дать внятного ответа?

Печать обожгла сильнее. Я стиснул челюсть. Значит, она реагировала на мои мысли? Или это просто совпадение? Проверять не хотелось.

Три обязательства. Три цепи, которые мне предстояло нести.

Хотя насчёт собственного выбора я бы поспорил.

Я оглядел конюшню. Привычные стены, солома под ногами, лошади в денниках, голоса за перегородками. Всё оставалось на своих местах, только теперь это место казалось чужим. Я пришёл сюда ради академии, прошёл отбор, добился того, к чему стремился, — и умудрился оказаться связанным неизвестно чем.

Выбор был сделан. Последствия оставались при мне.

На соседнем тюке сидел Ян. Его лица я не видел: мешок по-прежнему скрывал его черты. Но в его позе было что-то такое, отчего становилось не по себе. Он молчал, опустив плечи, и не пытался заговорить первым.

Когда я вернулся в конюшню, Ян принялся расспрашивать меня о случившемся. Я изложил всё в блокноте, выводя слова угольным стержнем, обёрнутым вощёной тканью.

Поначалу Ян обрадовался. Узнав об испытании и результатах, он явно воодушевился. Я следил, как он читает, как меняется его поза, как он оживляется с каждой новой строкой. Наверное, уже представлял, что теперь всё наконец наладится.

Потом он дочитал до конца.

Радость исчезла. Осталась тревога, за ней пришла горечь. Ян опустил руки и ссутулился. Больше он ничего не спрашивал.

Теперь мы просто сидели рядом.

Разумеется, идти в церковь на дознание я не собирался.

Покажу лицо — и мне конец. Нежить на святой земле. Одного этого должно хватить, чтобы церковники даже не стали разбираться. Вряд ли они захотят выслушать мои объяснения, прежде чем уничтожить меня.

И всё же другого пути я пока не видел.

Сбежать?

Допустим, мне удастся под каким-нибудь предлогом покинуть академию. Что дальше? После процедуры избрания и принесения клятвы моё исчезновение наверняка вызовет вопросы. Совет магов захочет знать, куда я делся и почему. Не утечка ли это информации? Не задумал ли я чего-то?

Хотя могло быть и проще. Они могли решить, что я просто испугался.

В конце концов, для окружающих я моровой. Человек, который прячет поражённое болезнью лицо. Если такой вдруг сбежит, едва получив доступ в академию, объяснение найдётся само собой. Страх. Паника. Нежелание показываться другим.

Пожалуй, это даже сыграло бы мне на руку. Пусть считают меня трусом. Это куда лучше, чем если кто-нибудь начнёт подозревать, что под мешком скрывается нечто другое.

Но оставаться тоже было опасно. Теперь я оказался в поле зрения совета, а печать не позволяла просто забыть о случившемся.

Я снова оглядел конюшню. Те же стены, запах сена, тихое ржание. Здесь хотя бы всё было знакомо. Я знал, где нахожусь, кто рядом и чего примерно можно ожидать.

Но это не могло продолжаться вечно.

Ян пошевелился на соседнем тюке.

— Я пойду, — внезапно произнёс он. — Я выдам себя за тебя.

Я замер.

«Что?..»

Ян поёрзал на тюке, словно пытался устроиться поудобнее, хотя дело было явно не в соломе. Затем глубоко вдохнул и повернулся ко мне.

— Я понимаю, что ты не хочешь… Вернее, не можешь показывать лицо. Не объясняй. Мы оба чернухи.

Голос у него слегка дрожал. Никакой бравады — только напряжение человека, который уже испугался собственной затеи, но всё равно собирается довести её до конца.

— Я хочу помочь. Ты спас меня. Дважды. Позволь мне отблагодарить. Я справлюсь.

Глава 2

Величественный холл встретил меня прохладой и едва уловимым запахом старого камня. Высокие стрельчатые своды терялись в полумраке, массивные колонны подпирали потолок. Пол был выложен крупными плитами тёмно-серого мрамора с серебристыми прожилками. Они образовывали концентрические круги, словно волны от брошенного в воду камня.

Скамьи и столы уже убрали. От вчерашней напряжённости не осталось и следа. По периметру зала на металлических кронштейнах висели магические кристаллы. Их мягкий голубоватый свет дробился на гранях и рассыпался по полу мерцающими бликами.

Я осторожно двинулся по толстому ковру с выцветшим узором к дальней части холла, где меня уже ожидал мастер Тобиас. Маг выглядел внушительно, несмотря на невысокий рост. Седые волосы, аккуратно зачёсанные назад, отливали в свете кристаллов жемчужным блеском, а ухоженная борода придавала лицу благородное выражение. Черты у него были тонкие, но волевые: высокий лоб, слегка впалые щёки, прямой нос и глубоко посаженные глаза цвета тёмного мёда. В них читалась мудрость многих лет. Взгляд был строгим, но не жестоким. В нём чувствовалась какая-то отеческая забота. На маге была тёмно-зелёная мантия из тяжёлой ткани с едва заметным мерцанием, словно в нити вплели мельчайшие частицы слюды. Широкий пояс из тёмно-коричневой кожи охватывал талию. С него свисали две ленты — сапфирово-синяя и серебристо-серая. Они покачивались при каждом движении и, похоже, имели какое-то особое значение.

Подойдя к магу, я осторожно сжал сумку со своими немногочисленными пожитками. Мешка на голове больше не было. Поверх обмотки я надел балаклаву, которую по моему заказу изготовил один портной ещё в те времена, когда я жил в Алаише. Плотная, толстая ткань с узкими прорезями хорошо скрывала лицо и не мешала видеть окружающий мир.

— Хм, — с ноткой одобрения произнёс маг. — Это однозначно лучше той тряпки, что ты носил до этого. Следуй за мной.

Мы двинулись по древним коридорам академии. Мастер Тобиас шёл впереди, уверенно ступая по каменным плитам, а я следовал за ним, стараясь не отставать. Сначала мы прошли через узкий переход с низкими сводами, где кристаллы висели реже, а в углах сгущались тени. Затем свернули в боковой холл — поменьше, но не менее величественный. Стены здесь украшали старинные гобелены с выцветшими изображениями каких-то битв, под ними стояли скамьи из чёрного дуба. Следующий коридор оказался шире и светлее. Вдоль него тянулись арочные окна с витражами, изображавшими созвездия и древние символы. Дневной свет пробивался сквозь цветное стекло, смешиваясь с сиянием кристаллов. По обеим сторонам располагались тяжёлые дубовые двери с коваными ручками в форме грифонов и драконов. Из-за некоторых доносились приглушённые голоса, шелест страниц или звон металлических инструментов. Там шла обычная жизнь академии, далёкая от моих тревог.

Мы миновали ещё один круглый зал с высоким куполом. В центре под ним висел огромный кристалл, излучавший ровный серебристый свет. От кристалла вниз спускались тонкие цепи с подвесками в виде миниатюрных созвездий. Они медленно вращались, отбрасывая на стены причудливые тени.

— Вчера, по моей инициативе, — заговорил маг, не оборачиваясь и продолжая путь, — ты пропустил традиционный ужин в честь прошедших избрание. Не думаю, что твоё присутствие на этом мероприятии пошло бы на пользу кому-либо из нас, включая тебя самого.

Я согласно кивнул, хотя понимал, что маг не увидит этого жеста. Он поступил мудро, отправив меня в конюшни. Незачем было показываться в толпе. Так лучше для всех.

— Однако, вместе с ужином ты пропустил и зачитывание правил и законов академии, — продолжил мастер Тобиас. — Поэтому я возьму эту обязанность на себя. Став студентом, ты должен подчиняться преподавателям, посещать занятия и работать со своим наставником. Им, кстати, будет мастер Маурис. Завтра отправишься к нему. Его мастерская находится на третьем этаже аквамариновой башни, в западном крыле.

Мы миновали резные дубовые двери, украшенные гравировкой магических символов. За ними остались величественные залы академии и начались переходы попроще: своды стали ниже, стены — ровнее, без резьбы, а свет кристаллов приобрёл более тёплый оттенок.

— Это жилая зона для студентов, — пояснял старец. — Столовая на этаж ниже, студенческая библиотека — выше. Пропуск туда тебе даст наставник.

Вскоре мы вышли в просторный зал. Не парадный, а утилитарный, предназначенный для жизни, а не для демонстрации магического могущества. Зал был круглым. На втором уровне его опоясывал балкон с простой деревянной оградой без украшений. К нему вела широкая лестница с потёртыми ступенями — видно, по ней проходили сотни раз в день. В центре стояла массивная полукруглая скамья, вытесанная из цельного куска серого камня и отполированная до блеска поколениями студентов. Рядом располагались большой деревянный стол и несколько лавок. На столе стояли медная чаша с чистой водой и черпак, а рядом лежала стопка глиняных кружек. Всё просто, без роскоши, но сделано на совесть. Дерево отполировано руками, камень вытерт до гладкости, металл блестит от постоянной чистки.

По периметру зала располагались толстые дубовые двери, ведущие в кельи. Все одинаковые, каждая со своим номером. У одних лежали небольшие коврики, у других стояли плетёные корзины с обувью или сложенными вещами. Возле одной двери висел венок из сухих трав — вероятно, для уюта или по какому-то обычаю. Воздух здесь был совсем другим: не холодным и торжественным, как в парадных залах, а тёплым, чуть влажным, с лёгким запахом дерева, кожи и чего-то домашнего — то ли хлеба, то ли травяного чая.

Жизнь в зале текла тихо, но чувствовалась повсюду. У стола двое студентов в простых серых мантиях набирали воду в кружки и негромко переговаривались. На балконе, облокотившись на перила, стоял юноша с книгой в руках. Он не читал, а задумчиво смотрел вниз, постукивая пальцем по обложке. Чуть поодаль, возле одной из дверей, две девушки тихо спорили: одна жестикулировала, указывая на расписание, другая качала головой и поправляла сумку на плече. Похоже, они договаривались о встрече для занятий. Где-то за стеной раздался смех, а следом — приглушённый голос, напевающий незнакомую мелодию.

Мастер Тобиас остановился у одной из дверей, повернулся ко мне и протянул ключ и конверт.

— Вот твоя келья, — негромко произнёс он. — Здесь расписание. В центральном холле восточного крыла найдёшь доски с информацией. Там же, у распорядителей, можешь решить бытовые вопросы. Желаю удачи.

Глава 3

Келья оказалась небольшой, но достаточно просторной, чтобы не чувствовать себя в ловушке. Стены были сложены из грубо обтёсанного серого камня. На неровной поверхности ещё сохранились следы резца каменщика, а швы между блоками заполняла потемневшая от времени известка. Обстановка была скромной, но добротной. У левой стены стояла кровать с простым деревянным каркасом. Матрас, набитый соломой, выглядел не слишком пышным, зато бельё было чистым и аккуратно выглаженным. Грубоватый лён, простая простыня, такая же наволочка на небольшой подушке. Ничего особенного, но жаловаться не на что.

Рядом с кроватью, у окна, располагался широкий рабочий стол. Тёмное дерево слегка потёрлось от времени и использования, однако стол оставался крепким. Видно, что его делали на совесть. Гладкую поверхность не украшали ни резьба, ни орнаменты — только несколько едва заметных царапин, оставленных перьями. Перед столом стоял стул с прямой спинкой и деревянным сиденьем. Простой, но вполне удобный. В углу, возле двери, примостилась небольшая тумбочка с одним выдвижным ящиком. От времени и множества прикосновений её поверхность стала почти полированной. На ней можно было оставить свечу, чернильницу или какую-нибудь мелочь. Ничего лишнего, но всё необходимое на месте.

Напротив кровати, вдоль дальней стены, стоял массивный деревянный шкаф. Он был сделан из той же тёмной древесины, что и стол, и снабжён простой, но надёжной фурнитурой. Внутри висели две одинаковые серые мантии. Первая была сшита из крашеного льна — лёгкая, дышащая, подходящая для тёплых дней. Вторая, из более плотной ткани с подкладкой из овечьей шерсти, предназначалась для холодного времени года. Рядом висел простой кожаный пояс тёмно-коричневого цвета с единственной металлической пряжкой. Кожа была мягкой, но прочной, хорошо выделанной. Пояс не выглядел новым, однако и следов долгого износа на нём не было. Добротная вещь, способная прослужить годы.

Там же висело манто из плотного шерстяного сукна тёмно-серого цвета, почти незаметного в тени коридоров. Швы были ровными и аккуратными, без лишних украшений, но выполненными так, что в их надёжности сомневаться не приходилось. Главным достоинством манто был глубокий капюшон, достаточно просторный, чтобы полностью скрыть голову и часть лица. Он держался на вшитых шнурах с металлическими наконечниками, которые можно было затянуть в непогоду, защищаясь от ветра и дождя. Ткань не имела магической обработки, в отличие от моего собственного плаща, но сама по себе хорошо держала тепло и отталкивала влагу. Вполне подходящая вещь для академии.

Окно кельи выходило во внутренний двор. Оно было небольшим, с толстыми стёклами в свинцовой оправе. Сквозь них пробивался мягкий дневной свет, ложась на пол неровным квадратом. Под окном находился небольшой поддон для стекания конденсата — простая, но практичная деталь.

В центре комнаты на цепи под потолком висел магический кристалл, предназначенный для освещения. Сейчас он выглядел тусклым и безжизненным.

Воздух был свежим, чуть прохладным, с лёгким запахом камня, дерева, кожи и чистого белья. Никакой роскоши, никаких украшений ради украшений. Только самое необходимое.

Я переступил порог, запер дверь на ключ и на мгновение замер. Впервые за последние два дня удалось хоть немного расслабиться. Не то чтобы келья располагала к долгому отдыху, но здесь хотя бы можно было остаться одному и не ждать каждую минуту, что кто-нибудь потребует моего внимания.

Первым делом хотелось разобраться с кристаллом. Вся академия освещалась с их помощью, однако до сих пор мне ни разу не доводилось изучать их вблизи. Я подошёл к нему и осторожно дотронулся.

— Объект — кристаллическое образование, обработанное неизвестным способом. Объект способен адсорбировать любой вид энергии и в течение длительного времени испускать свет, — отозвалась Ина.

— И лампочка, и батарейка одновременно. Интересно.

Я ещё немного посмотрел на кристалл, но ничего нового не произошло. В конце концов, разглядывать его бесконечно было бессмысленно. Если представится возможность, можно будет узнать о них больше. Пока же у меня имелись дела поважнее.

Я открыл шкаф и выбрал мантию из крашеного льна. Ткань оказалась лёгкой и приятной на ощупь. Переодевшись, я затянул пояс и поправил складки. Затем надел поверх мантии манто и слегка встряхнул его, расправляя сукно. Капюшон лёг ровно, ткань не сковывала движений и позволяла свободно поворачивать голову.

Балаклава скрывала мой череп, но сама по себе могла привлечь ненужное внимание. Одно дело — человек, который прячет лицо под капюшоном, и совсем другое — тот, кто ходит по академии с открыто демонстрируемой балаклавой. Капюшон скрывал её, а вместе с ней и часть причин, по которым мне приходилось так тщательно укутываться. Полностью от любопытных взглядов это не спасало, но хотя бы не выставляло мою странность напоказ. Я решил, что в академии буду носить манто постоянно. Пусть считают меня угрюмым и нелюдимым. С этим я вполне мог смириться.

Убедившись, что одежда сидит как надо, я проверил обмотку под ней. После долгой дороги некоторые ленты могли сместиться, а ремни тонкого кожаного доспеха — ослабнуть. Всё оставалось на месте. Хорошо. Поправлять маскировку приходилось нечасто, но каждый раз это требовало времени и уединения. Надеяться, что в академии никто не станет беспокоить меня в неподходящий момент, было бы наивно. По крайней мере, теперь у меня имелась собственная келья, а значит, и возможность привести всё в порядок за закрытой дверью.

После этого я принялся разбирать сумку. Поставил её на стол, аккуратно развязал тесёмки и начал вынимать содержимое. Сначала достал несколько запасных рулонов ткани для обмотки. Каждый был свёрнут достаточно плотно, и я положил их на кровать, чтобы позднее убрать в шкаф. Следом появились пара чистых блокнотов с твёрдыми обложками и писчее средство — прессованный уголь, обёрнутый вощёной тканью. Я проверил, не повредилась ли обёртка в дороге, и положил всё рядом на стол.

Затем достал пару книг, купленных когда-то в Трире. На деле они были совершенно бесполезными. Я сохранил их скорее по привычке, чем из какой-либо практической необходимости. Иногда проще таскать с собой ненужную вещь, чем решиться выбросить её при очередной разборке багажа. Впрочем, места книги занимали немного, так что особого смысла избавляться от них я не видел.

Небольшой мешочек с остатком денег отправился в ящик тумбочки. Пересчитывать содержимое я не стал: просто убрал мешочек внутрь и аккуратно задвинул ящик до щелчка. Деньги пока были при мне, а значит, можно было не беспокоиться о них хотя бы сегодня.

Следом я достал кинжал, который всё это время прятал под нагрудным доспехом. Лезвие чуть блеснуло в свете из окна. На мгновение я задержал оружие в руке. Я привык к нему, никогда с ним не расставался и считал почти частью себя. Но здесь, в стенах академии, где каждый шаг мог оказаться под наблюдением, а клятва сковывала волю, оружию лучше было остаться в келье. Не хотелось лишний раз проверять, как здешние порядки относятся к вооружённым ученикам, да и носить кинжал под одеждой теперь казалось неоправданным риском. Если он мне понадобится, я всегда смогу вернуться за ним.

Я положил кинжал на тумбочку, прикрыл тонкой тряпицей и отодвинул к стене, чтобы он не бросался в глаза. Без него я чувствовал себя непривычно, словно забыл что-то важное. Пришлось напомнить себе, что это всего лишь оружие, а не часть моего тела. Я пришёл сюда учиться и разбираться в происходящем, а не искать неприятности. Если удастся провести в академии всё время без необходимости хвататься за клинок, я буду только рад.

В последнюю очередь я обратил внимание на небольшую каменную плитку, всё это время покоившуюся на дне сумки. Я достал её и внимательно рассмотрел.

Плитка была размером в половину ладони, гладкая с одной стороны и шероховатая с другой. Её поверхность испещряли странные символы — угловатые, будто высеченные чьей-то умелой рукой. Линии складывались в узоры, напоминающие куски древних карт или части какого-то пазла. Камень был холодным, ничем не пах, не светился и не вибрировал — никак не проявлял себя, не взаимодействовал с магией. Но было в нём что-то странное. Где-то на самой границе слухового восприятия, едва уловимо, начал доноситься лёгкий шелест. Звук то походил на шуршание осенней листвы, то на шёпот десятка голосов, словно исходивших откуда-то из-за стены.

Само собой, вспомнилось письмо, найденное в гробнице. Неизвестный, написавший его, придавал этому «фрагменту» большую роль.

Глава 4

Аудитория поразила меня своими размерами. Она действительно могла вместить человек двести — двести пятьдесят, а то и больше. Помещение было выстроено из тёмного камня: массивные колонны, широкие ступени амфитеатра, гладкие стены без украшений. Всё здесь подчинялось суровой академической строгости. Ничего лишнего, ничего, что отвлекало бы от занятий.

Ряды деревянных столов и скамеек ступенями спускались к центру, где возвышалась кафедра. Каждый ряд располагался чуть выше предыдущего, так что даже с последних мест можно было без труда разглядеть преподавателя и большую грифельную доску за его спиной. Столы выглядели простыми, но крепкими. Тёмное дерево, потёртые поверхности, следы многочисленных царапин. Судя по всему, служили они далеко не первому поколению студентов. Здесь явно не считали нужным менять вещи лишь потому, что они утратили первоначальный вид.

Над головой раскинулся полусферический купол, опоясанный рядом узких высоких окон. Через них проникал дневной свет — рассеянный и ровный, без резких теней. Он ложился на каменные стены, подчёркивая шероховатость кладки, и освещал пространство внизу. В воздухе медленно кружилась пыль, заметная лишь там, где солнечные лучи пробивались сквозь окна.

Я занял место в самом верхнем ряду. Пришёл заранее, первым, и теперь мог спокойно осмотреться, не опасаясь, что кто-нибудь заглянет мне через плечо. Постепенно аудитория начала наполняться. Студенты входили группами и поодиночке, одетые в такие же серые мантии, как и я. Они рассаживались, переговаривались вполголоса, доставали блокноты и перья. Кто-то успел занять место рядом со знакомыми, кто-то молча выбирал свободную скамью. Вскоре пустые ряды перестали казаться такими просторными.

На меня никто не обращал внимания, и я решил воспользоваться этим, чтобы присмотреться к окружающим. Кое-кого удалось узнать. Они присутствовали на церемонии избрания. Вон тот светловолосый парень с серьёзным лицом стоял тогда в третьем ряду у входа. Чуть левее сидела девушка, нервно теребившая край мантии, пока оглашали списки. Теперь она выглядела спокойнее, хотя пальцы по-прежнему то и дело цеплялись за ткань.

Большинство лиц, впрочем, оставались незнакомыми. Я невольно прикинул количество студентов и сравнил его с тем, что видел на церемонии. Получалось, что здесь собралось почти втрое больше людей, чем прошло через избрание. Откуда взялись остальные? Возможно, церемония касалась лишь определённой группы учеников, а остальные уже давно обучались в академии. Или существовало какое-то другое объяснение. Пока я мог только строить догадки.

Я продолжал наблюдать, стараясь не привлекать внимания. Аудитория постепенно оживала: скрипели скамьи, шуршали страницы, то и дело раздавался приглушённый смех. Голоса сливались в ровный гул, отражаясь от каменных стен и теряясь под куполом. Судя по всему, первый урок обещал быть многолюдным. Оставалось надеяться, что преподаватель не станет требовать от каждого ученика представляться перед всей аудиторией. Одной мысли о необходимости объясняться письменно перед двумя сотнями человек было достаточно, чтобы я предпочёл остаться на своём месте и не высовываться.

Раздался звон колокола. Один удар — не слишком громкий, но отчётливый. Звук прокатился под куполом, и разговоры постепенно стихли. Студенты выпрямились, многие повернули головы к входу.

В аудиторию вошёл маг в тёмно-синей робе. Крой был простым, без излишеств, однако ткань заметно отличалась от той, из которой шили студенческие мантии. Плотная, с лёгким матовым блеском, она хорошо держала форму и мягко струилась при каждом движении. По вороту и манжетам проходила узкая полоса серебристо-серой вышивки. Неброская, почти незаметная издалека, она всё же придавала одежде законченный вид и подчёркивала статус владельца.

Маг выглядел мужчиной средних лет. Он двигался уверенно, не торопясь, словно был совершенно уверен, что все присутствующие дождутся его и без лишних напоминаний. Подойдя к кафедре, он оглядел аудиторию. Взгляд задержался на верхних рядах, затем скользнул ниже. Я невольно поправил капюшон манто, хотя причин полагать, что преподаватель выделил меня среди остальных, не было.

— Меня зовут мастер Свонн, — заговорил мужчина властным, строгим голосом. — С сегодняшнего дня я буду преподавать вам основы магических искусств, историю и этикет…

***

Башня предстала передо мной во всём своём внушительном величии. Массивное цилиндрическое строение заметно превосходило шириной другие башни академии, которые мне уже довелось увидеть. Даже снаружи оно производило впечатление чего-то основательного и старого, словно здание возводили не ради красоты, а для того, чтобы оно простояло века.

Название «Аквамариновая» явно происходило не от цвета стен. Те были сложены из привычного серого камня, грубо обтёсанного, с тёмными прожилками и следами времени. Но кое-что всё же объясняло имя башни. Вдоль парапета на каждом уровне висели узкие вертикальные флаги из лёгкой ткани. На ветру они колыхались, отливая глубоким аквамариновым цветом. В движении их поверхность словно улавливала свет, придавая каменным стенам едва заметный морской оттенок. В ясную погоду, наверное, флаги были хорошо видны издалека.

Я вошёл внутрь. Просторный круглый зал с каменным полом и сводчатым потолком служил основанием башни. В центре спиралью уходила вверх винтовая лестница — широкая, с надёжными перилами из тёмного дерева. Ступени были слегка потёрты, но не изношены. За башней явно следили, не позволяя ей приходить в запустение.

Поднимаясь, я отмечал устройство этажей. Длинных коридоров здесь не было. Вместо них от центрального пространства отходили короткие проходы, расходившиеся в стороны, словно спицы от ступицы колеса. В каждом таком проходе располагались одна или две массивные двери из тёмного дуба. Вместо ручек на них были медные кольца, а поверхность украшали простые геометрические накладки. Ни позолоты, ни затейливой резьбы. При этом качество работы чувствовалось даже в мелочах: дерево было хорошо подогнано, металл закреплён прочно, а сами двери выглядели так, словно могли пережить ещё не одно поколение обитателей башни.

На третьем этаже я остановился возле одной из них. Внешне она ничем не отличалась от остальных: тот же тёмный дуб, такое же медное кольцо, лаконичная накладка в форме шестиугольника. Но я знал, что мне нужно именно сюда.

Из-за двери доносились ворчание и шелест, словно кто-то возился с бумагами или инструментами. Я постучал. Никакой реакции. Голос за дверью даже не прервался, а звуки возни не стихли. Я подождал и постучал снова, на этот раз настойчивее. Результат оказался тем же.

После третьей попытки из-за двери наконец донёсся грубый, раздражённый голос:

— Убирайся в бездну! Оставьте меня в покое!

Я невольно отступил на шаг. Совсем не то, чего я ожидал от первой встречи с назначенным мне наставником. На мгновение я даже засомневался, не перепутал ли дверь. Однако других указаний у меня не было, а назначение недвусмысленно называло имя мастера Мауриса.

Я постоял ещё немного, размышляя, как поступить. Уйти и вернуться позже? Возможно. Но тогда пришлось бы объяснять, почему я не явился к назначенному наставнику, да и никакой гарантии, что при следующей попытке меня встретят приветливее, не было. В конце концов я осторожно взялся за медное кольцо и толкнул дверь.

То, что открылось моему взору, заставило меня замереть на пороге.

Передо мной раскинулся просторный кабинет, одновременно служивший рабочим местом и чем-то вроде мастерской. Стены были сложены из того же серого камня, что и во всей академии, но на этом сходство с остальными помещениями практически заканчивалось. Здесь царил настоящий хаос.

Пол был буквально завален исписанными листами и свитками. Одни свернулись по краям, другие лежали раскрытыми, третьи были смяты и отброшены в сторону. Под ногами похрустывали обрывки пергамента. Грязь встречалась повсюду: пятна, разводы, крошки и мелкие осколки, происхождение которых я предпочёл не выяснять. Это была не обычная пыль, которая накапливается в помещении, если его редко убирают. Казалось, здесь годами работали, ели, пили и бросали всё на пол, не задумываясь о последствиях.

При этом обстановка не выглядела дешёвой. У стены стоял массивный шкаф из тёмного дуба с застеклёнными дверцами. За стеклом виднелись толстые фолианты и ряды склянок. В углах тускло мерцали несколько магических кристаллов, освещая полумрак неровным светом. В глубине комнаты, напротив входа, зияла открытая дверь. За ней просматривалась часть соседнего помещения: кровать с неряшливо смятым бельём, стул, заваленный одеждой, и полка с личными вещами. Похоже, там находилась жилая часть кабинета.

Рабочие столы разных размеров стояли по всему помещению. На их поверхностях в беспорядке лежали инструменты неизвестного мне назначения: металлические стержни с насечками, щипцы, тонкие пинцеты, увеличительные линзы в деревянных оправах, стеклянные сферы с мутной жидкостью внутри. Рядом теснились странные устройства из меди и стекла, напоминавшие перегонные кубы или измерительные приборы. На металле виднелись царапины и следы пайки, словно некоторые детали неоднократно разбирали и собирали заново.

В стороне от основного беспорядка стояло добротное мягкое кресло с высокой спинкой и широкими подлокотниками. Обивка из тёмно-зелёной ткани местами потёрлась, но кресло сохранило форму. Подушки выглядели упругими, приглашая отдохнуть после долгого дня. На фоне окружающего хаоса оно казалось почти чужим — аккуратный островок уюта посреди комнаты, где, судя по всему, давно перестали различать рабочее место и свалку.

Но сильнее всего меня поразил запах. Резкий, тяжёлый, он состоял из нескольких совершенно определённых составляющих. Моча и рвота. Их едва перебивали спиртовые пары. Я не был уверен, что хочу знать, сколько времени потребовалось, чтобы помещение приобрело такой аромат, и по какой причине его до сих пор никто не проветрил.

За одним из столов, почти в центре комнаты, сидел маг. Пожилой, но ещё не дряхлый. На нём была тёмно-синяя мантия, местами заляпанная пятнами, с обтрепавшимся краем. Она висела мешком, будто её владелец давно перестал обращать внимание на то, как выглядит. С пояса свисала бирюзовая лента, болтавшаяся при каждом его движении.

Маг был сильно пьян. Двигался он медленно, взгляд расфокусировался, однако работа, похоже, всё ещё занимала его больше, чем окружающий мир. В одной руке он держал инструмент, напоминающий шило, в другой — кувшин с алкоголем. Ещё несколько таких же кувшинов валялись на полу вокруг стула. Один опрокинулся, оставив возле ножки тёмную лужицу.

Слева и справа от стола стояли две большие корзины, наполовину заполненные простыми медными браслетами. Дешёвыми, без украшений, с грубой отделкой. Один браслет лежал прямо перед магом. Именно с ним он и возился: подносил к линзе, касался остриём инструмента, затем хмурился и делал пометку на лежавшем рядом клочке бумаги. Несмотря на состояние, он явно пытался добиться от изделия какого-то результата.

Меня маг не слышал и даже не замечал, хотя отвод глаз в данный момент не работал. Я осторожно переступал через свитки, скомканную бумагу и прочий мусор, стараясь не наступить на что-нибудь, что могло разбиться или оказаться важным. Добравшись до стола, я остановился. Маг наконец поднял голову и бросил на меня расфокусированный взгляд.

— Н-ну и чего п-приперся? — спросил он заплетающимся голосом. — Проваливай, пока я тебе голову не открутил!

Я замер. Объяснять ситуацию жестами было бы бесполезно, а вступать в перепалку с пьяным человеком, который уже угрожал мне за само присутствие в комнате, не хотелось. Поэтому я выбрал самый простой вариант: протянул ему лист с назначением, который всё это время сжимал в руке.

Сегодня утром, ещё до начала занятий, я получил документ от одного из распорядителей. Согласно написанному, совет академии назначал мастера Мауриса моим наставником. Уже тогда я заметил в глазах мага-распорядителя странное выражение — смесь сожаления и отвращения. В тот момент я не придал этому особого значения. Теперь же начинал подозревать, что стоило.

Маурис долго смотрел на меня, словно пытался понять, зачем я сунул ему бумагу. Затем с неожиданной резкостью выхватил лист, пробежался по нему взглядом, скомкал и выбросил. Что-то недовольно пробурчав, он отложил инструмент и приложился к кувшину.

Часть алкоголя пролилась мимо рта и потекла по подбородку, но мага это ничуть не смутило. Он жадно допил остатки, поставил кувшин на стол, положил на него руку и опустил голову. На несколько мгновений в комнате стало тихо.

Я ждал.

Маг не шевелился.

«Так вот что будет забавно? — подумал я, сжимая кулаки и мысленно проклиная одного из членов совета. — Чёртов юморист».

Пока я стоял, не понимая, следует ли мне повторно попытаться привлечь внимание наставника или просто уйти, раздался ещё один удар колокола. Звук донёсся издалека, отразился от каменных стен и постепенно стих. Маурис даже не поднял головы.

Вскоре я услышал сдавленный храп.

Некоторое время я смотрел на неподвижную фигуру, надеясь, что маг просто задремал и скоро очнётся. Надежда оказалась напрасной. Пришлось смириться с тем, что разговор сегодня, похоже, не состоится. Оставлять старика спать за столом среди кувшинов и инструментов тоже казалось не лучшей идеей, поэтому я решил хотя бы перенести его в соседнюю комнату.

Задача оказалась куда сложнее, чем выглядела. Маурис был тяжёлым, а сам почти не помогал: лишь невнятно мычал и время от времени пытался вырваться, не просыпаясь. Несколько раз я чуть не потерял равновесие, спотыкаясь о мусор под ногами. Приходилось останавливаться, перехватывать его поудобнее и начинать заново. В конце концов мне удалось дотащить мага до кровати и уложить его. Он пробормотал что-то невнятное, повернулся на бок и снова захрапел.

Я вернулся в кабинет и огляделся. Сначала мне хотелось просто уйти, оставить всё как есть и вернуться позже. Но после нескольких минут, проведённых среди грязи, запаха и разбросанных вещей, эта мысль уже не казалась такой привлекательной. Если мне предстояло работать здесь под руководством Мауриса, стоило хотя бы привести помещение в состояние, при котором можно было бы находиться в нём без отвращения.

Я открыл окно, чтобы проветрить комнату, и принялся за уборку.

Работа заняла несколько часов. Сначала я собрал всё, что валялось на полу, стараясь не перепутать мусор с бумагами, которые могли иметь значение. Свитки с записями и рисунками сложил в несколько неровных стопок. Прочую бумагу разобрал отдельно. Некоторые листы оказались смяты настолько сильно, что расправить их без повреждений было трудно, но выбрасывать их я не стал. Не мне решать, какие записи нужны наставнику, особенно если я пока не понимал даже назначения большей части его инструментов.

Для мусора пришлось сбегать во внутренний двор и раздобыть несколько мешков. В них отправились обрывки пергамента, испорченная бумага и пустые кувшины. За шкафом обнаружилось ведро с тряпкой. Я снова вышел во двор, наполнил ведро водой из колодца и вернулся мыть полы.

Сама уборка не требовала особых навыков, зато отнимала время и силы. Приходилось двигать стулья, обходить столы, вытирать засохшие пятна и разбираться с грязью, которая забилась в щели между каменными плитами. Несколько раз я ловил себя на мысли, что не представляю, как можно довести рабочее помещение до подобного состояния, а затем продолжать заниматься в нём делами так, словно ничего необычного не происходит. Впрочем, судя по корзинам с браслетами и количеству инструментов, Маурис действительно работал. Просто порядок, видимо, находился в самом конце списка его приоритетов.

Когда я закончил, кабинет наконец стал пригоден для работы. Бумаги лежали стопками, инструменты были собраны на столах, а мусор исчез с пола. Окно оставалось открытым, и резкий запах почти выветрился. Комната всё ещё выглядела загромождённой, но теперь хотя бы можно было пройти от двери до рабочего стола, не рискуя наступить на чей-нибудь многолетний труд.

Я окинул помещение взглядом. Ни гордости, ни особого удовлетворения я не испытывал. Просто теперь здесь можно было находиться и заниматься делами, не отвлекаясь на грязь и запах. Если Маурис завтра вспомнит о моём существовании, ему хотя бы не придётся краснеть за состояние кабинета перед кем-то ещё. Хотя, судя по его поведению, чужое мнение волновало его не слишком сильно.

Я расправил скомканное назначение и направился к выходу. На этот раз мне хотелось поскорее покинуть башню и вернуться к собственным делам. Однако у самой двери я остановился. Мой взгляд невольно упал на корзины с браслетами.

До этого я видел в них лишь часть рабочего беспорядка. Теперь, когда всё остальное было убрано, стало легче разглядеть содержимое. Я подошёл ближе, взял один из браслетов и внимательно осмотрел его. Медь выглядела грубоватой, края были неровными, а поверхность не отличалась особой аккуратностью. Обычная бижутерия, которую вряд ли стали бы носить ради красоты.

Я провёл пальцем по металлу, и в голове раздался отклик чипа.

— Внимание. Объект содержит в своей структуре руны.

Я задержал браслет в руке.

— В чём суть зачарования? — мысленно спросил я.

— Набор используемых рун на семьдесят три процента совпадает с тем, что записан в базе и соответствует объекту «ремень», используемому носителем в настоящий момент.

— А в чём отличие?

— Процесс зачарования не завершён. Набор нанесённых рун неполный.

«Странно как-то», — задумался я.

Любопытство взяло верх над желанием уйти. Я принялся перебирать браслеты в обеих корзинах. В первой лежали совершенно чистые изделия, без малейших следов магического вмешательства. Во второй все браслеты были покрыты рунами, но узоры неизменно оставались незавершёнными. Где-то не хватало отдельных линий, где-то последовательность обрывалась, не доходя до конца. Я не мог сказать, было ли это следствием ошибки или намеренным решением, но выглядело так, словно мастер раз за разом пытался закончить одну и ту же работу, сталкивался с какой-то помехой, откладывал очередное изделие и начинал заново.

Это объясняло, почему браслеты лежали в корзинах, но не объясняло, зачем Маурис изготовил их так много. Неужели он проверял разные варианты одной и той же рунической схемы? Или пытался перенести на медь зачарование, которое уже существовало в другой форме? Последнее предположение было особенно любопытным, учитывая ответ Ины.

Совпадение было слишком заметным, чтобы просто отмахнуться от него. Но прежде чем делать выводы, стоило разобраться, что именно связывало эти два предмета.

Любопытство привело меня к застеклённому шкафу у стены. За прозрачными дверцами теснились артефакты причудливых форм, пробирки с жидкостями и фолианты в кожаных переплётах с медными застёжками. Настоящие сокровища для того, кто хотел изучать магию. Я невольно задержался перед стеклом, пытаясь разглядеть корешки книг и очертания предметов на полках. Сколько полезного могло скрываться за этими дверцами! Даже если половина содержимого предназначалась для опытов, о которых я пока ничего не знал, сами книги наверняка могли бы многое объяснить.

Я потянул за медное кольцо дверцы. Шкаф не поддался. Попробовал ещё раз, осторожнее, словно надеялся, что замок просто заело. Нет, он был заперт на ключ.

Я отступил. Взламывать замок я не собирался. Во-первых, это было чужое имущество. Во-вторых, шкаф принадлежал моему наставнику, каким бы неприятным человеком тот ни оказался. А в-третьих, если Маурис однажды обнаружит, что кто-то рылся в его книгах и артефактах, объясняться придётся мне. Пока у меня и без того хватало причин не портить с ним отношения ещё сильнее.

Вернувшись к рабочему столу, я подвинул к себе инструменты. Теперь, когда они не были скрыты под слоями мусора, можно было рассмотреть их внимательнее. Пинцеты с тонкими кончиками, зажимы с микрорегулировкой, увеличительные стёкла в латунных оправах — всё выглядело на удивление качественным, явно выполненным на заказ для тонкой работы. Здесь не экономили на инструментах. Это плохо вязалось с общим состоянием кабинета, но, возможно, Маурису было достаточно, чтобы рабочие принадлежности оставались исправными. Всё остальное его, похоже, не волновало.

Особое внимание привлёк тот самый инструмент, которым маг орудовал при моём появлении. Сначала он показался мне обычным шилом, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что это тонкий стержень с желобом, проходившим от самого острия вдоль всей длины. Желоб продолжался и на лакированной деревянной ручке. Его поверхность была отполирована до блеска, словно инструментом пользовались постоянно.

Я повертел стержень в руках. Назначение оставалось неясным. Слишком тонкий для обычного шила, слишком странный для простого измерительного инструмента. Я уже собирался положить его обратно, когда мне пришла в голову идея.

Я сосредоточился и направил чистую энергию в руку, державшую стержень. Слегка голубоватая, прозрачная дымка появилась у ладони и почти сразу впиталась в рукоять. Затем энергия потекла по желобу, следуя вдоль стержня к острию. Достигнув кончика, она начала вытекать тонкой струйкой, словно чернила, и тут же рассеивалась в воздухе.

Я замер, наблюдая за происходящим. Повторил попытку, направив в инструмент совсем немного энергии. Результат оказался тем же. Стержень не просто проводил её — желоб направлял поток к острию, позволяя выпускать его тонкой, контролируемой струёй.

«Вот как оно работает! Это же, по сути, перо!»

Внезапно многие детали встали на свои места. Инструмент был предназначен не для того, чтобы прокалывать металл или царапать его поверхность. Он позволял наносить энергию с высокой точностью. Возможно, именно так Маурис работал с рунами на браслетах. Я посмотрел на ближайшую корзину, и прежнее любопытство сменилось уже вполне определённым интересом.

— Ина, попробуй провести более глубокий анализ этих незавершённых браслетов, — обратился я к чипу. — Нужно на их основе, а также с опорой на данные из базы, завершить набор рун, чтобы зачарование стало законченным.

— Задача принята. Расчётное время выполнения — один час тридцать минут, — отозвалась Ина.

Глава 5

— Это что такое?! — закричал маг и швырнул в меня браслет.

Изделие, над которым я просидел несколько часов прошлым вечером, глухо ударилось о мои ноги.

Мастер Маурис сидел в кресле, откинувшись на мягкую спинку. На вид ему было около шестидесяти. Почти лысый, с редкими седыми прядями, приглаженными так, что они открывали высокий лоб, изборождённый глубокими морщинами. Лицо покрывала недельная щетина: жёсткие серебристые волоски проступали на скулах и подбородке, делая его облик ещё суровее. Сухая, измученная кожа, мелкие морщины вокруг глаз и рта — всё говорило о возрасте и усталости. Но слабости в его чертах не было. Напротив, в них чувствовалась упрямая сила.

Маурис курил трубку. Дым поднимался тонкой струйкой, завивался кольцами и медленно растворялся под потолком. Маг двигался неторопливо: постукивал пальцем по мундштуку, время от времени стряхивал пепел в небольшую медную пепельницу на подлокотнике. На нём была та же тёмно-синяя мантия, что и вчера, — чистая, аккуратно разглаженная, без малейших следов вчерашнего беспорядка или опьянения. Ткань выглядела свежей, словно её только что тщательно вычистили. Ни пятен, ни складок — ни единого намёка на то, что накануне хозяин едва держался на ногах.

Взгляд мага не отпускал меня ни на мгновение. В его глазах не было ни похмельной мутности, ни обычного раздражения после тяжёлой ночи. Только холодная, осознанная агрессия. Казалось, он уже составил обо мне мнение и теперь лишь искал повод убедиться в собственной правоте. Уголок рта едва заметно подрагивал, словно старик сдерживал язвительную реплику, готовую сорваться с языка.

— Чёрт побери, урод! — прорычал он. — Выкидыш бездны… Чего ты тут забыл?

Сама мастерская за прошедшую ночь почти не изменилась. Всё осталось на своих местах: столы, инструменты, разложенные мной в определённом порядке, чистый пол и свежий воздух после проветривания. Единственным отличием был тот самый браслет — теперь с завершённым зачарованием.

Вчера вечером, не без помощи Ины, я закончил работу над ним и оставил изделие на рабочем столе, после чего отправился в свою келью. Меня мучило любопытство: получится ли вообще хоть что-нибудь? Ведь я впервые пробовал самостоятельно работать в этом ремесле. И зачарование удалось. Стоило надеть браслет, как эффект проявился. Как и мой пояс, он увеличивал чистую физическую силу носителя, пусть и совсем немного. По расчётам чипа, усиление не превышало пяти процентов. Результат был скромным, почти незаметным, но для меня он значил гораздо больше, чем могло показаться со стороны. Я доказал самому себе, что способен хоть как-то работать с рунами.

Маурис всё ещё смотрел на меня так, будто пытался прочесть мои мысли. Я осторожно поднял браслет, подошёл ближе и отвесил лёгкий поклон — именно так, как нас учили на уроках этикета: спина прямая, голова слегка наклонена, движения сдержанные, но уважительные. В другой руке я держал назначение — тот самый лист, который вчера скомкал маг, а я затем аккуратно расправил. На пожелтевшем пергаменте чётко виднелись печати совета и краткие характеристики студента, то есть мои собственные.

Наставник молча взял документ и поднёс его ближе к глазам. Прочитал раз, затем вернулся к началу и перечитал внимательнее, задерживаясь на отдельных строках. Его брови едва заметно двигались, пальцы чуть сильнее сжимали край бумаги. Наконец он отложил лист и безвольно опустил голову на руку, опиравшуюся на подлокотник. На несколько мгновений замер, словно пытался справиться с ворохом невысказанных мыслей.

Тишина затягивалась. Дым из трубки тонкими струйками поднимался к потолку и постепенно рассеивался. Я продолжал стоять перед ним, не зная, чего ожидать.

— Значит, эти маразматики решили ещё немного надо мной поиздеваться, — наконец заговорил мастер Маурис. — Эй, а ведь отличная идея! Давайте дадим ему почти невыполнимую работу, а потом ещё и подкинем молокососа, который не способен толком говорить!

В каждом слове сквозили яд и сарказм. Маг вытряхнул из трубки остатки табака, поднялся с кресла и направился к рабочему столу.

— Дай сюда! — потребовал он, протягивая ко мне руку.

Я поспешил подойти и отдал браслет, на всякий случай отступив на полшага. Что он задумал, я не понимал, а гадать о намерениях старика не хотелось.

— Это мусор! — объявил Маурис и демонстративно швырнул браслет в корзину к остальным недоделкам. — Садись, бери инструмент и показывай, как работал.

Пришлось повиноваться. Следующие полчаса я выводил руны на поверхности нового, чистого браслета. Теперь я уже немного лучше понимал, что и как нужно делать, хотя до уверенности было далеко. Всё это время мастер стоял рядом и пристально следил за каждым моим движением. То недовольно цыкал, то отрицательно качал головой, то негромко бормотал себе под нос:

— Нет, так не пойдёт… Задумка хорошая, но… Бездарность…

Наконец работа была закончена. Новый браслет, точная копия предыдущего, оказался в руках мага. Маурис внимательно изучил изделие, задержав взгляд на нанесённых рунах, а затем без лишних слов отправил его в ту же корзину.

— Так. Отвечай: кто-нибудь ещё из магов знает, что ты уже владеешь навыком воплощения маны? — спросил он.

Гнев и раздражение в его голосе сменились подозрительностью.

Я отрицательно покачал головой.

— Значит, не знают… Это многое меняет, — пробормотал мастер, задумчиво постукивая пальцами по столу.

Он ещё немного поразмыслил, после чего вернулся в кресло. На его лице на мгновение мелькнула хищная улыбка.

— Что тебе известно о статутах? А, да, ты ж не можешь… — начал Маурис, на этот раз куда спокойнее. — Существуют определённые нормы, заранее прописанные показатели качества. Им подчиняется весь цех артефакторики, да и не только он. Изделия, которые мы поставляем, не могут быть хуже установленного стандарта. Но и превосходить его им тоже не положено. В этом и заключается проблема задачи, которую мне поручил совет.

Он замолчал, потёр подбородок и продолжил:

— Мне нужно разработать такой вид зачарования, при котором сила магии, заключённой в предмете, всегда будет одинаковой — независимо от сил и способностей артефактора. По сути, я должен создать шаблон, по которому смогут работать все остальные. А твоя работа — мусор. Ты просто дописал недостающие руны, чтобы получилось «слово», но не учёл ни влияния врождённых стихий, ни течения энергии, ни множества других факторов. И это ещё не говоря о том, что ты не закрепил структуру и не зафиксировал циркуляцию. Пройдёт день или два — и твои руны растратят ману.

Наставник снова взял назначение и пробежал глазами по строкам.

— Чистая мана, а также вода и воздух… С этим можно работать. Воплощение маны — обязательное требование для перехода на второй курс. Пока студент не освоит этот навык, он будет год за годом повторять пройденное, оставаясь на первом курсе, — в голосе Мауриса проступила нотка злорадства, но теперь она была направлена явно не на меня. — Мы слепим из тебя что-нибудь стоящее. Но не обольщайся. Первый год ты отучишься, как и положено.

Глава 6

Я вновь сидел на тюке соломы в небольшой комнатушке в дальнем конце конюшен и наблюдал, как довольный Ян уплетает кремовые булочки, которые я купил для него. В студенческой столовой кормили бесплатно, но сладости были доступны лишь тем, у кого водились лишние деньги. Я не жалел потраченных ливров, хотя вопрос с финансами постепенно становился всё острее.

С тех пор как мастер Маурис взялся за моё обучение, я больше ни разу не видел его пьяным. Судя по всему, назначение меня в качестве его ученика как-то повлияло на ситуацию, хотя я и не понимал, каким именно образом. Поначалу мастер разрешал мне пользоваться своими инструментами, но довольно быстро дал понять, что мне необходимо обзавестись собственными. А цены на них кусались. Впрочем, с подобной проблемой сталкивались почти все студенты. Академия это понимала и предоставляла им возможность хоть немного подзаработать.

Каждый день в центральном холле восточного крыла на огромной доске появлялись новые заказы. Зарядка осветительных кристаллов в городе, помощь в лабораториях, копирование книг и свитков — да даже обучение отстающих за небольшую плату. Вариантов хватало. При желании и свободном времени каждый мог найти себе подработку.

С момента инициации миновал первый весенний сезон. Дни стали заметно теплее, но ночи по-прежнему оставались холодными. По утрам на каменных плитах лежал тонкий иней, а в коридорах тянуло сыростью, въевшейся в старые стены и не желавшей отступать до самого полудня. Днём солнце грело сильнее, и над нагретым камнем возникало едва уловимое мерцание, словно сама кладка вспоминала о лете, но пока не спешила расставаться с зимней сдержанностью. В редкие ясные часы солнечные пятна ложились на пол неровными лоскутами, и обитатели академии осторожно ступали по ним, будто проверяя границы тепла. Казалось, даже здесь его следовало принимать с оглядкой. Ветер уже не резал, как зимой, но приносил запах сырой земли и первых проклюнувшихся трав. А по вечерам холод возвращался: стекал по лестничным пролётам, оседал в углах и напоминал, что весна пока лишь гостья, а не хозяйка этих стен.

Я каждый день посещал лекции и понемногу вникал во внутреннюю жизнь академии. Почти сразу выяснилась неприятная, но вполне закономерная вещь: раскрывать первокурсникам секреты магического искусства никто не торопился. На занятиях преимущественно рассказывали об истории академии, правилах жизни в её стенах и этикете.

С историей всё было довольно туманно. По словам мастера Свонна, академию построили полторы тысячи лет назад, заложив в её основу систематический сбор знаний и изучение всех аспектов и проявлений магии. За столь внушительный срок здесь сменилось семь архимагов. Поначалу эта цифра заставляла меня сомневаться, но я уже не раз слышал, что чем могущественнее маг, тем медленнее он стареет.

Среди магов существовало несколько рангов. Самых могущественных называли старшими. К ним, например, относились все члены совета. Старшим считали и Кириона — мага, которого я встретил в караване. Совет тоже отзывался о нём именно так. Значит, старшие не ограничивались членами совета, и, вероятно, их было больше.

Следом шли мастера. Это была самая многочисленная прослойка, внутри которой сила и возможности отдельных магов могли сильно различаться. На нижней ступени находились лимены. Впрочем, строгой границы между рангами не существовало: так могли назвать и студента, и мага, только что прошедшего посвящение.

Особняком стояли корселиты. Поначалу я полагал, что это такие же маги, как остальные, просто обучающиеся для каких-то особых целей. Но постепенно выяснилось, что их положение скорее напоминало наказание, нежели привилегию. К концу первого года каждый студент должен был освоить определённый набор техник. Без этого его не допускали к следующему этапу обучения. Провал означал ещё один год на первом курсе. Именно поэтому на первой лекции я увидел так много студентов: часть поступила вместе со мной, остальные задержались здесь с прошлых лет.

Попыток давали всего три. После третьей неудачи студента переводили в корселиты. О них ходили разные слухи. Говорили, будто им промывают мозги, внушают абсолютное повиновение и превращают в покорных бойцов. Проверять, насколько эти истории соответствуют действительности, мне совершенно не хотелось.

Правила жизни в академии строились на дисциплине и уважении к старшим. За проступки строго наказывали, поэтому среди студентов редко встречались смутьяны, которым требовалось больше одного урока, чтобы усвоить эту простую истину. И всё же кое-что казалось мне странным. Например, почти все обитатели академии, за исключением разве что старших, должны были проявлять особое уважение к представителям церкви.

Последней важной темой лекций был этикет. Поначалу я относился к нему довольно небрежно, но вскоре понял, что даже эти знания могут оказаться полезными. За пределами академии жило немало магов, а их положение в обществе, сформированное влиянием академии и течением времени, определяло и то, как им полагалось вести себя с окружающими. Назвать адепта мистицизма «магосом» или «магиком» мог только простой люд. Представители сословий обращались к магам более изысканно — «магистр» или просто «мастер». На занятиях нас учили, как держаться в обществе, как вести себя в соответствии со своим положением и какими привилегиями маги могли пользоваться.

Попрощавшись с Яном, я вернулся в главное здание академии и направился к Аквамариновой башне. Даже обретя статус студента, я не избавился от своей привычной настороженности. Чувство дискомфорта и лёгкая паранойя почти никогда не покидали меня, стоило оказаться среди людей. Невольно вспоминались дни, когда я украдкой пробирался по улицам Алаиши, стараясь привлекать как можно меньше внимания. Ощущения были похожими, но теперь к ним добавились способность видеть чужие ауры и путь отвода глаз. И от этого становилось только хуже. Я ловил себя на том, что невольно выискиваю оттенки чужих намерений там, где остальные видели лишь спешащих по своим делам людей.

В залах и коридорах академии легко было столкнуться с кем-нибудь из её обитателей, и каждый встречный словно подтверждал мою настороженность.

Студенты в строгих серых мантиях двигались небольшими потоками — не толпами, а так, будто сама академия заранее распределила их маршруты, чтобы коридоры не заполнялись до отказа. Одни спешили, почти чеканя шаг, словно опаздывали на обязательный разбор. Свитки в их руках казались не просто бумагами, а чем-то вроде пропуска, который необходимо предъявить вовремя. Другие, напротив, двигались с нарочитой неторопливостью, словно одной осанкой стремились доказать, что уже освоились здесь и никуда не опаздывают. Кто-то негромко переговаривался на ходу, но голоса быстро глохли в толще каменных стен, будто само здание не любило лишних слов. Студенты сворачивали в боковые залы и исчезали за тяжёлыми дверями, из-за которых порой доносился короткий металлический лязг, словно там что-то снова и снова проверяли на прочность.

Магов встречалось немного. Держались они так, будто пространство вокруг них было чуть плотнее, чем для остальных. Один, в синей мантии с узкой серебряной каймой, стоял у ниши и водил пальцем по каменной резьбе, не касаясь её, словно проверял, не дрожит ли узор. Его взгляд оставался сосредоточенным, как у человека, который считает не слова, а промежутки между ними. Чуть дальше, у поворота, замерла женщина в мантии цвета глубокой лазури. Она ни на кого не смотрела, но мне казалось, что видит всё сразу. Её тень на стене едва заметно подрагивала, словно повторяла не её движения, а чьи-то чужие.

Здесь же находились корселиты — полумаги-воины, исполнявшие обязанности стражей. Их чёрные мантии резко выделялись на фоне серых и синих. В этой простоте цвета чувствовалось предназначение: не привлекать лишнего внимания, но оставаться достаточно заметными, чтобы все помнили, кто следит за порядком. Двое стояли на перекрёстке коридоров, не разговаривая и лишь изредка обмениваясь короткими кивками. Позы у них были расслабленными, однако за этой расслабленностью угадывалась готовность сорваться с места в любой момент. Один скользнул по мне взглядом — ровным, лишённым любопытства, — и тут же снова уставился вдоль коридора, словно я был всего лишь частью окружающей обстановки.

И, конечно, здесь были слуги — тихие и молчаливые. Опрятные, одетые в простую, но добротную форму, они выглядели здоровыми и даже ухоженными. Но в их взглядах сквозило нечто странное: не покорность, а отстранённость, будто они смотрели сквозь коридоры, стены и даже самих себя. Один протирал перила с механической точностью, двигаясь по словно выверенному до мелочей маршруту. Другая, с корзиной чистых полотенец, на секунду замерла у ниши, прислушиваясь к чему-то, чего я не слышал, а затем снова двинулась дальше — ровно, без суеты. Казалось, они не столько служили, сколько поддерживали сам ритм академии, обеспечивая привычный порядок и не позволяя ничему выбиться из общего узора.

Я скользнул взглядом по их аурам — и тут же одёрнул себя. Это уже становилось привычкой: искать подвох в каждом оттенке. Но сегодня ауры слуг выглядели… одинаково. Не просто спокойными, а выровненными, будто их свечение прошло через какой-то фильтр. От этой стерильной одинаковости по спине пробегал холодок.

***

— Явился наконец, — недовольно рыкнул мастер Маурис, когда я вошёл в его кабинет. — Садись. Сегодня нужно перебрать ещё несколько комбинаций.

Я послушно устроился на стуле у рабочего стола и привычно взял инструменты: тонкий стилус-перо из воронёной стали, полировальную лопатку и малый резец.

Мастер протянул мне свиток с набором рун, и я принялся копировать знаки на медный браслет, как делал это десятки раз прежде. Линии ложились ровно, без дрожи, словно рука уже привыкла к работе, хотя разум по-прежнему оставался в полном неведении. Я всё ещё не понимал ни значения этих рун, ни того, каким образом они создавали зачарование. Вся работа сводилась для меня к простому, почти бездумному переносу знаков с бумаги на металл.

Ина не прекращала анализировать: сопоставляла последовательности, отмечала малейшие различия в начертании, пыталась уловить закономерности в том, как руны «цеплялись» друг за друга. Но ни одна гипотеза так и не получила однозначного подтверждения. Каждый новый браслет почти не отличался от предыдущего, а результат оставался непредсказуемым. Казалось, суть магии скрывалась не в самих линиях, а в чём-то таком, чего я не мог ни увидеть, ни почувствовать.

Пока я работал, мой взгляд то и дело скользил по кабинету: по стопкам пергаментов, склянкам с порошками, старым чертежам, пришпиленным к стене, — и по самому Маурису. Со временем у меня сложилось о нём довольно цельное, пусть и противоречивое мнение. Я начал понемногу его понимать. Да, он был строг и порой резок до грубости, но за этой строгостью стояло не простое желание помыкать окружающими. Он требовал точности, потому что сам стремился к ней. Маурис был усердным и, в хорошем смысле, честолюбивым человеком: ему хотелось не просто выполнить задачу, а добиться безупречного результата.

За внешней озлобленностью и ворчливостью угадывалась своеобразная забота — не тёплая и открытая, а колючая, словно он считал, что мягкость только испортит ученика. При этом мастер был импульсивен и, похоже, на каком-то глубинном уровне не желал признавать собственные ошибки. Пожалуй, это и было его самым большим недостатком.

Уже год он бился над порученной ему задачей и всё это время терпел неудачи. Другие артефакторы из Аквамариновой башни не упускали случая поддеть его: отпускали шуточки в коридорах, переглядывались за его спиной. Маурис злился, сжимал кулаки, но не сдавался и продолжал упрямо гнуть своё. Однако череда провалов постепенно подтачивала его стойкость. Он всё чаще задерживался в кабинете допоздна, а запах крепкого алкоголя стал почти постоянным спутником его раздумий. И тогда особенно ясно становилось, что, несмотря на свой магический дар, он оставался человеком — со слабостями, гордостью и упрямством.

Моё появление, кажется, внесло в эту рутину едва заметные, но важные изменения. Вряд ли Маурис когда-нибудь признал бы это вслух — характер у него был не тот. Но я замечал, что после первого браслета, который мне удалось сделать, его подход к работе начал понемногу меняться. Возможно, дело было в самом артефакте. А может, моё присутствие заставило его взглянуть на задачу под другим углом. Я не знал. Но с тех пор он почти полностью сосредоточился на теории, оставив мне механическую часть работы.

Теперь он либо сидел за письменным столом, составляя из рун свои «слова» и перекладывая знаки, словно фишки в сложной игре, либо устраивался в старом кресле, закуривал и надолго погружался в размышления. Когда я заканчивал очередной браслет, он молча протягивал мне новый свиток, и всё начиналось заново. Так продолжалось до тех пор, пока запас нейтральной энергии не начинал истощаться. Тогда в голосе мастера, пусть и оставшемся грубоватым, проскальзывало нечто похожее на заботу.

— Каждая руна, — начал наставник, сидя за письменным столом ко мне спиной, — имеет свой характер. Свою цель и свою суть. Она не просто знак, не просто метка — она как слово в длинной, терпеливой фразе. И если поставить её не туда, если не почувствовать, как она тянется к соседней, вся фраза ломается.

Такое случалось нечасто. Иногда, под конец ежедневной работы, мастер начинал по-настоящему обучать меня своему ремеслу — как учитель ученика, а не надсмотрщик, раздающий задания. В такие минуты его голос терял привычную колючесть и становился суше, строже, будто он сам опасался размыть важность сказанного лишней интонацией.

— Многие этого не понимают, но именно в этом и заключается главное отличие зачарования от заклинания. Заклинание — это удар, вспышка, приказ. А зачарование — ткань. Ты не кричишь, ты плетёшь. Недаром в старину нас называли узорниками. Мы не творим магию, мы вплетаем её в материю — шаг за шагом, петля за петлёй. Если нить ляжет криво, всё распустится.

Он замолчал и постучал пальцами по краю стола, словно проверяя, не дрожит ли дерево от собственных слов.

— Ладно. Хватит на сегодня. Иди. Завтра поработаем ещё.

Я аккуратно отложил стилус, собрал инструменты и привычно выровнял их в футляре. Мне хотелось задержаться и спросить хоть что-нибудь: как «чувствовать» руну, как понимать, куда она «тянется», как не дать фразе сломаться. Но я знал, что если спрошу сейчас, он либо отмахнётся, либо взорвётся, решив, что я не слушаю, а лишь жду повода отвлечься. А может, он и правда считал, что мне пока рано. Что сначала нужно набить руку, чтобы пальцы сами начали понимать то, до чего разум ещё не дорос.

У двери я на секунду замер и оглянулся. Маурис уже склонился над новым свитком, снова превратившись в того самого неприступного мастера — строгого, резкого, упрямого. Но теперь за этой неприступностью я различал не только раздражение, но и ту самую странную заботу. Он не торопил меня и не бросал в самую глубину, а словно вёл вдоль берега, заставляя сперва научиться держаться на ногах.

Я вышел в коридор, где было прохладнее и тише. Слова мастера всё ещё звучали у меня в голове: «плетёшь», «ткань», «фраза».

Глава 7

Год сложился из одинаковых дней, и в этой повторяемости постепенно стирались детали. Оставался лишь привычный ритм: лекции, мастерская Мауриса, коридоры, снова лекции. День за днём всё повторялось с такой неумолимой точностью, что порой казалось, будто сама академия старательно вычищает из памяти всё лишнее, оставляя только послушную рутину, в которой почти не было места случайностям.

Примерно через полгода обучения наставник впервые поручил мне выбираться в город. Не одному — вместе с парой других студентов из Аквамариновой башни, обучавшихся у других наставников. Раз в несколько дней мы отправлялись к городским мастерам: кузнецам, жестянщикам, кожевникам, стеклодувам, резчикам по кости и дереву. Нам предстояло познакомиться со всеми, чьи ремёсла хоть как-то соприкасались с тем, с чем артефактору рано или поздно приходилось работать.

В тесных мастерских пахло не просто железом и смолой. Воздух был густым, тяжёлым, пропитанным копотью, гарью и въевшимися в стены запахами многолетнего труда. Казалось, город отдавал сюда всё, что накапливал за долгие годы, — и оно оседало на поверхностях, забивалось в щели, въедалось в одежду и кожу. Мастера не любили долгих вступлений и уж точно не рассуждали о магии. Они говорили о вещах грубых, понятных и проверенных руками: о температуре, напряжении металла, свойствах материала и о том, как легко он может обмануть неопытного человека, притворившись крепким.

Кузнец, не снимая рукавиц, указывал пальцем на едва заметную неровность шва и цедил:

— Тут металл уже сдал. Видите эту линию? Она не от молота — это усталость пошла. Если потом сюда что-то сильно ляжет, шов разойдётся. И не сразу, а когда вы уже решите, что всё в порядке.

Он ничего не знал о рунах, зато прекрасно понимал, как металл предаёт тех, кто слишком охотно ему доверяет.

Стеклодув, не глядя на нас, проводил пальцем по стенке колбы и коротко кивал:

— Тонкое стекло не терпит лишней тяжести. Оно не треснет от удара — оно просто выдохнется изнутри. И вы не поймёте, в какой момент оно сдалось. Это не трещина, это пустота внутри.

Кожевник щурился в полумраке и дёргал край кожи, проверяя натяжение:

— Волокна здесь идут поперёк. Положишь что-то тяжёлое ровно — оно всё равно сползёт. Материал сам себя предаёт, если не знать его привычек.

Мы не учились ремеслу в привычном смысле. Нам не объясняли, как ковать металл, выдувать стекло или выделывать кожу. Мы учились замечать, где вещь уже начала умирать, хотя с виду ещё оставалась целой. Для будущих артефакторов это было не менее важно, чем знание рун. Нужно было понимать не только магию, но и сам предмет: его усталость, скрытые трещины, слабые места, готовность подвести в самый неподходящий миг.

И в какой-то момент я поймал себя на странном ощущении. На лекциях нам рассказывали, как всё должно работать в идеальном мире, а в мастерских показывали, как оно устроено на самом деле. Здесь не было места красивым теориям, если они не выдерживали столкновения с материалом. Мир не столько жил, сколько держался из последних сил, цепляясь за эту простую формулу. Два взгляда на действительность никак не складывались в единую картину, и внутри росло не раздражение, а упрямое, почти отчаянное желание найти точку, в которой они наконец совпадут.

Одиннадцать башен — одиннадцать путей. Я ни разу не бывал внутри большинства из них, но названия и направления знал. Их вбивали в головы с первых дней обучения, да и слухи по академии ползли постоянно, обрастая подробностями при каждом пересказе. Из этих обрывков и складывалась моя картина: не настоящая, а собранная из чужих рассказов, случайных наблюдений и собственных догадок.

Сапфировая башня — метеоромантия. Говорили, там всё связано с воздухом и погодой: студенты сидят над картами, рассчитывают движение фронтов, сверяют показания приборов. И будто бы в коридорах всегда тянет холодом. Ветер пробирается сквозь щели и никак не желает уходить. Эту фразу повторяли так часто, что она намертво засела в памяти: «В Сапфировой всегда холодно».

Аквамариновая — моя башня, артефакторика. Здесь я знал всё не по слухам, а по собственному опыту. Настройка, зарядка, ремонт. Лишних слов не любили. В мастерских негромко щёлкали инструменты, пальцы проверяли каждую грань и каждый стык. На столах лежали детали, пластины и заготовки — без украшений, всё строго по делу. Даже запах здесь был особенный: металл, воск и что-то горьковатое, словно сама работа оставляла во рту неприятный привкус. Это я знал наверняка. Остальное приходилось восстанавливать по коротким фразам, брошенным между делом.

Алая башня — боевая подготовка. О ней рассказывали коротко и жёстко: там ценят силу и скорость. Говорили, в тренировочных залах постоянно слышны тяжёлые шаги, лязг оружия и отрывистые команды. Воздух там сухой, напряжённый, словно пропитанный ожиданием схватки. Я ни разу не заходил дальше вестибюля, но рассказы звучали так убедительно, будто говорившие и сейчас чувствовали этот воздух на коже.

Изумрудная башня — ботаника и зельеварение. О ней рассказывали с лёгкой усмешкой: мол, там вечно пахнет травами, влажной землёй и паром. В оранжереях лианы цепляются за опоры, а в лабораториях тихо булькают котлы. Студенты подолгу рассматривают листья, ощупывают стебли, записывают, как меняется цвет растений при разной влажности. Я представлял себе это по запахам, которые иногда доносились в общие коридоры, и по тем, кто выходил из Изумрудной башни. На пальцах у них нередко оставалась тонкая зелёная пыль.

Янтарная башня — защита. Говорили, там всё сглаженное, округлое, словно специально сделанное так, чтобы ничто не резало взгляд. Башня стояла совсем рядом с Алой. Настолько близко, что невольно возникал вопрос: их расположили по соседству, чтобы подчеркнуть противопоставление атаки и защиты или, наоборот, показать, как они дополняют друг друга? Я не знал. Да и вряд ли кто-нибудь стал бы объяснять подобные вещи первокурснику. Но стоило посмотреть на тех, кто выходил из Янтарной, и некоторые догадки напрашивались сами собой. Они двигались так, словно заранее просчитывали каждый угол, каждый шаг, каждую тень на полу. Эта привычка казалась мне самой убедительной приметой башни: защита будто въедалась в походку, в манеру держаться и даже в то, как человек смотрел на окружающий мир.

Каштановая башня — геомантия. По рассказам, там работали с породами, кристаллами и слоями почвы. В комнатах хранились образцы камней — серые, бурые, испещрённые тонкими прожилками. Студенты простукивали их, проверяли изломы, наблюдали, как свет ложится на сколы. Шаги в этих залах звучали глухо, будто пол поглощал каждый удар. Несколько раз я видел, как из Каштановой выходили студенты с тёмной пылью на сапогах и такой тяжестью в плечах, словно весь день таскали на себе каменные глыбы.

Пепельно-фиолетовая, или Лавандовая, башня — ментальные искусства и прорицание. О ней говорили вполголоса, и, судя по слухам, там вообще не любили повышать голос. В комнатах висели плотные шторы, приглушавшие свет и звуки. Студенты будто бы учились замечать усталость в чужих глазах, отличать правду от привычки соглашаться и сохранять самообладание, когда внутри всё идёт наперекосяк. Я плохо представлял, как именно выглядели такие занятия, но заметил одну особенность: те, кто выходил из этой башни, редко смотрели прямо. Казалось, они постоянно держали в поле зрения что-то ещё — невидимое для остальных.

Серебряная башня — телекинез. О ней ходили короткие, почти недоверчивые слухи. Мол, там даже мелочи не лежат спокойно: чашка чуть сдвигается, лист бумаги шелестит без ветра. Студенты учатся чувствовать вес, не касаясь предметов, и управлять движением, не теряя контроля. В воздухе будто постоянно висит напряжение, словно всё вокруг ждёт неверного шага. Однажды я видел, как студент из Серебряной прошёл по коридору, и все свечи в подсвечниках вдруг замерли, перестав колебаться. После этого разговоры о неспокойных мелочах уже не казались мне выдумкой.

Медная башня — алхимия и трансмутация. Здесь всё было довольно понятно даже по слухам: кислоты, металл и прочие едкие запахи. В лабораториях стояли колбы и банки, лежали журналы с аккуратными записями. Студенты смешивали вещества, нагревали их, ждали реакции и фиксировали каждую мелочь. Здесь ценили точность и не любили догадок. Те, кто учился в Медной, часто ходили с сухими, слегка обожжёнными пальцами и смотрели на предметы так, словно пытались определить их состав по одному лишь цвету и весу.

Перламутровая башня — иллюзии и очарование. О ней говорили осторожно. В её коридорах тени ложились неправильно, а отражения слегка плыли, будто стекло помнило другой угол. Студенты учились подбирать свет, выстраивать обман так, чтобы он выглядел естественно, и не терять из виду главное за красивым фасадом. Я замечал, что некоторые люди, выходившие оттуда, на мгновение словно не узнавали собственное отражение в полированной панели.

Багрово-серая башня — ритуалистика. О ней почти не говорили, будто само упоминание могло поторопить то, чему торопиться не следовало. Там не спешили. В залах пахло воском, старыми чернилами и лёгким дымом. Студенты выверяли порядок действий, подбирали сочетания и учились ждать нужного момента. Тишина там была не пустотой, а частью работы. Те, кто оттуда выходил, говорили мало и не сразу, словно даже перед обычным разговором проверяли, не нарушит ли слово правильный порядок вещей.

Я знал эти башни не по собственным наблюдениям, а по чужим рассказам, запахам, доносившимся в коридоры, и по тому, как их обитатели двигались и молчали. И всё же не понимал, почему меня определили именно в Аквамариновую. Словно кто-то заранее знал, что мне подойдёт эта строгая, молчаливая точность. А может, просто не нашлось другого места.

Я попал в Аквамариновую башню не по собственному выбору. Так решила комиссия после инициации. И теперь, спустя почти год, я скорее привыкал к ритму артефакторики, чем по-настоящему понимал её суть. Здесь ценилась точность. Малейшая ошибка в линии могла испортить всю работу. И всё чаще я ловил себя на мысли, что Аквамариновая башня словно выбрала меня сама, а не наоборот. От этой мысли становилось не по себе, будто я шагнул в ловушку, которую не сумел вовремя разглядеть.

На лекциях содержание постепенно смещалось от истории и этикета к туманным рассуждениям о природе магии. Преподаватели объясняли, что магия есть в каждом человеке, хотя у одних её больше, а у других меньше, и именно поэтому существует отбор. Она течёт по особым каналам — так нам говорили. Я не усмехался и не спорил. Просто отмечал про себя, что эти слова описывают то, что я вижу в собственном теле.

Каналы напоминали кровеносную систему, только без сердца и крупных узлов. Тонкие нити расходились по всему телу, переплетались, сужались и снова расширялись, словно искали наиболее подходящий путь. Я различал их как едва заметные полупрозрачные линии, приглушённо мерцающие, будто под обмоткой тянулись жилки холодного света. Но самое странное заключалось в том, что у других я их не видел. Из-за этого мои наблюдения казались чем-то личным, почти бесполезным. Я различал структуру, но не понимал её назначения и не знал, как она соотносится с тем, что рассказывали на лекциях. Преподаватели пытались объяснить устройство магии, однако их слова оставались расплывчатыми. Порой мне казалось, что они сами не до конца понимают предмет, а может, намеренно оставляют пробелы, рассчитывая, что студенты заполнят их самостоятельно.

Однажды на лекции прозвучало то, что я уже слышал от Мауриса. К концу первого года студент мог перейти на следующий этап, если освоил «воплощение». Само слово толком не объясняли, но из намёков и пауз становилось ясно: речь шла о способности испускать из тела подконтрольную ману в той или иной форме. На лекциях об этом говорили обтекаемо, однако главное я понял: этому учат не здесь. Этому учит наставник.

И тут же вспомнил, что сам уже умею это делать. Осторожно, в небольшом количестве, но умею. И пока держу это в тайне.

Маурис знал. Он не говорил об этом прямо, но иногда его взгляд менялся, когда я заканчивал очередной браслет. Будто в этой механической работе он замечал нечто, чего не видели другие. Возможно, поэтому он и продолжал поручать мне руны, сосредоточившись сам на теории. Ему так было удобнее, а мне — безопаснее.

Ещё одной загадкой оставались пояса. Говорили, что маг, идущий по своему пути, спустя годы может заслужить право носить пояс. Но что именно для этого требовалось, никто не объяснял. Похоже, эту тайну открывали лишь тем, кто уже доказал, что достоин её узнать.

В тот день я шёл через главное фойе студенческой зоны. Просто решил сменить маршрут и не идти привычной дорогой. Здесь всегда было шумно: доски объявлений пестрели листками, студенты сбивались в группы, обсуждали задания, спорили и смеялись. Я держался ближе к стене, привычно полагаясь на отвод глаз. Обычно этого хватало. Люди скользили по мне взглядом и тут же забывали, что вообще меня заметили. Но в этот раз всё вышло иначе.

Высокий маг в строгой синей мантии замер, едва увидев меня. Его взгляд не скользнул мимо и не потерял фокус. Он целенаправленно подошел ко мне, словно я был не случайным прохожим, а тем, кого он искал. Достав небольшую тетрадь, маг быстро сверился с записями.

— Ты из Аквамариновой, — произнёс он сухо, не тратя время на приветствие. Голос звучал так, будто он привык, что его слушают сразу. — Наставник — Маурис. Да, из новеньких. Который лицо закрывает…

Я молча кивнул. Говорить я не мог, но маг, похоже, и не ждал ответа.

— В цехе артефакторики на внешнем дворе нужен помощник. Не за знания, а за руки: держать, подавать, не мешать. Работа рутинная, но платят. Если хочешь, можешь приходить после основных занятий.

Он протянул мне сложенный лист бумаги. На нём были указаны время, место и несколько коротких инструкций.

— Там всё объяснят. Не придёшь — ничего не изменится. Придёшь — может, что-нибудь и изменится.

С этими словами он развернулся и ушёл, оставив меня посреди фойе. Шум вокруг будто стал громче, словно все голоса разом решили напомнить о себе.

Я посмотрел на бумагу в руке. Предложение было простым, почти будничным. Но в нём чувствовалось что-то ещё. Возможно, это был не просто способ подзаработать, а своего рода испытание, о котором мне не сочли нужным рассказать заранее. Маурис вряд ли обрадовался бы дополнительной нагрузке, но и отказываться без причины я не хотел. В этом предложении было нечто, что тянуло меня вперёд. Может быть, шанс увидеть другую сторону артефакторики — ту, что скрывалась за пределами учебных аудиторий и мастерской наставника.

После недолгого раздумья я убрал лист в карман.

Попробую. Хоть раз.

Глава 8

Внутренний двор академии жил своей отдельной, глухой жизнью. Совсем не такой, как лекционные залы и мастерские наставников. Там царила почти благоговейная тишина, словно сама магия требовала уважения. Здесь же всё было иначе. Звенел металл, скрипели половицы, то и дело раздавались короткие деловые окрики. Люди двигались быстро, не задерживаясь на месте дольше необходимого. Казалось, даже пространство подчинялось общему ритму, не оставляя времени на праздные раздумья.

Я направлялся к нужному зданию, и привычный порядок дня постепенно терял чёткость, растворяясь в сырости и сквозняках этого места. После лекций и часов, проведённых в мастерской Мауриса, здешняя суета казалась почти чужой. Будто я шагнул в соседний мир, похожий на прежний, но устроенный наизнанку. Там ценили каждую деталь. Здесь — каждую минуту.

У входа корселит молча изучил бумажку, которую мне дал маг в фойе. Ни вопросов, ни приветствия. Только короткий кивок, словно ему уже надоели все эти поручения, хотя он ещё даже не успел выслушать ни одного. Дверь скрипнула, и я вошёл.

Внутри меня встретил другой маг — Зурис. Молодой, но уже словно измотанный годами работы и недосыпом. Под глазами залегли тёмные тени, а движения отличались той усталой точностью, которая появляется после тысяч повторений одного и того же действия. Он посмотрел на меня так, будто заранее сомневался в моей способности справиться и теперь лишь ждал подтверждения своим подозрениям. Злости во взгляде не было. Только усталость человека, которому слишком часто приходится объяснять очевидное.

— Умеешь считывать руны? — спросил он без предисловий.

Вопрос прозвучал так буднично, словно он проверял инструмент перед работой: годится или нет.

Я коротко кивнул. Умею. Маурис меня научил. Правда, для этого требовались мана, тонкая настройка и терпение, поэтому я почти не прибегал к этому способу. Гораздо проще было положиться на чип. Она считывала руны быстрее и обходилась без лишних затрат.

Зурис хмыкнул, словно в этом умении не было ничего особенного. Примерно как в способности держать инструмент или не спотыкаться в полумраке. Затем молча махнул рукой, велев следовать за ним.

В цехе гул оказался гуще, почти осязаемым. Отдельные звуки сливались в тяжёлый рабочий ритм: мел скрипел по металлу, костяшки пальцев постукивали по столешницам, кто-то бросал короткие команды. Их не приходилось повторять дважды. Десятки магов сидели за длинными столами, склонившись над щитами, нагрудниками, клинками и наручами. Они не переговаривались и почти не смотрели по сторонам. Всё внимание уходило на линии и расстояния между ними, на то, чтобы каждая руна легла ровно, без зазубрин и лишней глубины.

Движения давно стали привычными: быстрый штрих, короткая пауза для проверки, ещё один штрих. Никакой торжественности, никакого ощущения, что здесь творят нечто великое. Это была не та работа, ради которой пишут трактаты и слагают легенды. Здесь ошибка стоила времени, денег, а иногда и чьей-то жизни на поле боя. В этой обыденности было что-то неприятное. Магия не обещала спасения и не сулила чудес. Она просто должна была работать. Правильно, без сбоев и точно в срок.

Я невольно замедлил шаг, пытаясь охватить взглядом весь цех. Хотелось понять, где безупречная линия превращается в вынужденную поправку, где мастерство уступает место необходимости. Но повсюду всё выглядело одинаково ровным, одинаково отработанным. Я смотрел на склонившиеся над столами фигуры и думал, какой в итоге станет жизнь тех, кого академия готовит к работе с артефактами.

Зурис тоже замедлился, проследив за моим взглядом.

— Академия выполняет крупный заказ для герцога Дорлана Узрэ, — пояснил он ровным голосом. — Тот снаряжает свою армию. Нам нужно, чтобы каждая пластина, каждый клинок и каждый щит соответствовали статутам. Не больше и не меньше. Ровно столько, сколько предписано.

Он ненадолго умолк, будто даже эти слова требовали усилий, а затем снова махнул рукой, приглашая идти дальше.

Мы вошли в просторную комнату, заставленную ящиками. Я остановился на пороге, узнав их. Такие я видел много раз, когда жил на конюшнях во внешнем дворе. Их привозили из города — тяжёлых, громоздких, один за другим. Раньше я не придавал им значения. Обычная часть бесконечного потока грузов, который проходил через академию, почти не соприкасаясь с моей жизнью. Теперь я стоял перед ними и невольно вспоминал прежние дни. Выходило, всё это время я находился куда ближе к происходящему, чем думал.

Зурис указал на стол у стены. На нём лежала толстенная книга в потёртом переплёте. Страницы потемнели от времени, края покрылись въевшейся пылью, а на листах виднелись заломы и следы бесчисленных прикосновений. Казалось, книгу перелистывали тысячи раз, и никто не заботился о том, чтобы она выглядела прилично.

— Это справочник статутов, — сказал Зурис, чуть понизив голос. — Твоя задача — проверять, соответствуют ли зачарования в вещах из ящиков установленным нормам. Найдёшь несоответствие — сразу несёшь вещь мне. Никаких исключений. Чем больше проверишь, тем больше заработаешь.

Я снова кивнул, не отводя взгляда от книги. В ней не было ничего таинственного: правила, цифры, допустимые отклонения, жёсткие рамки, в которые следовало втиснуть всю сложность артефакторики. Зурис посмотрел на меня, словно прикидывая, хватит ли мне выдержки. Не дождавшись ни вопросов, ни возражений, он развернулся и ушёл.

В ящиках лежали не заготовки и не чистые пластины, как я ожидал, а самые обыкновенные, до боли знакомые вещи. Чайник, пара помятых кастрюль, ножи с потёртыми рукоятками. Словно кто-то просто сгреб всё, что нашлось в кладовке. Среди утвари попадались медный подсвечник с потемневшими боками, метллическая шкатулка с выцветшим узором, грубовато сделанные пряжки для ремней и несколько простых браслетов из тёмного металла. И лишь на самом дне лежали пара коротких клинков и фрагмент нагрудника. Их качество заметно уступало тому, что делали в учебных мастерских.

Я провёл пальцем по грубой кромке кастрюли, нащупал едва заметную царапину у основания ручки. Обычная старая утварь. Никакого намёка на силу, ничего, что отличало бы её от вещей, которыми пользуются каждый день.

И тут отозвалась Ина.

— Внимание. Обнаружено зачарование. Выявлены новые руны. Добавляю в базу данных.

— Проведи быстрое сканирование. В этом ящике все предметы такие?

— Сканирование завершено, — ответила Ина после короткой паузы. — Подтверждаю. Все предметы зачарованы.

Я опустил руку и медленно оглядел содержимое ящика. Теперь это уже не выглядело случайной кучей старья. Передо мной был поток зачарованных вещей — разнородных, неравноценных, собранных явно не ради красоты или силы. Но тогда ради чего?

Неужели это то самое, что я когда-то перебирал на складах в Алаише? Всё это предназначалось академии? Раньше я видел лишь очередные грузы, которые нужно было разобрать и перенести. Теперь за ними проступала какая-то система. И ведь не обязательно только синдикат поставлял сюда подобные вещи. Возможно, ящики прибывали из соседних городов, дальних деревень и даже других стран, двигаясь по маршрутам, о которых я ничего не знал.

Но зачем академии столько старых зачарованных предметов?

Здесь и без того хватало умелых магов. Десятки, если не сотни, работали над новыми схемами, выводили точные линии, искали способы усилить резонанс. В мастерских создавали артефакты куда лучше этого хлама. Какой смысл свозить сюда всё подряд?

Зурис велел искать несоответствия статутам. Значит, академия не просто принимала поставки, а проверяла их и отсеивала то, что не годилось. Но для чего ей понадобился такой объём старых зачарованных вещей? Их собирались переплавлять, переделывать, использовать в качестве основы? Или искали что-то конкретное?

В голову лезли и другие объяснения. Возможно, всё было проще и прозаичнее. Академия могла намеренно поддерживать видимость дефицита: в мастерских создают безупречные руны, студенты привыкают считать артефакты редкостью, почти чудом, а где-то на дальних складах тем временем копятся запасы, которые можно выбросить на рынок в подходящий момент. Или всё происходило наоборот: изымая зачарованные вещи, маги сами поддерживали спрос на новые.

Я не знал, насколько эти догадки вообще имели смысл. Но чем дольше смотрел на ящики, тем труднее становилось воспринимать их просто как груду старья.

В лекционных залах академию представляли храмом знаний и силы. Здесь, среди ящиков и потрёпанных справочников, она выглядела иначе. Скорее фабрикой, где магия превратилась в товар, статуты — в технические требования, а будущие выпускники — в рабочие руки. Где-то выше, в тёплых кабинетах, наверняка сидели люди, принимавшие решения и сводившие цифры. Им не приходилось разглядывать старые чайники, следить за усталыми магами или проверять кривые руны. Для этого существовали другие.

Впрочем, меня всё это не слишком касалось. Я не собирался становиться винтиком в чужой машине. У меня была собственная цель, и она лежала куда дальше, чем проверка рун по справочнику.

Академия больше не казалась мне одним лишь храмом знаний. Она была инструментом, а заодно — неплохим прикрытием. Здесь не задавали лишних вопросов, если ты вовремя выполнял свою работу и не лез куда не следует. Возможно, наверху действительно крутили какие-то свои схемы, играли с дефицитом, статутами и герцогскими заказами, превращая магию в товар. Но это была их игра. Пусть старшие маги считают прибыль и следят, чтобы цифры сходились. Мне от их расчётов ни холодно, ни жарко.

Деньги, однако, лишними не бывают. А эта работа казалась простой и почти не требовала магии. Проверяй руны, сверяйся со справочником, откладывай всё подозрительное. Никаких лишних рисков.

Пусть Зурис считает меня обычным студентом — скромным, исполнительным и готовым работать, не задавая вопросов.

Глава 9

Учебный год подходил к концу, и во внешнем дворе академии кипела суета. Пахло свежей древесиной, потом, конским навозом и горячим железом. Неподалёку грузили на телегу ящики, а кузнец в промасленном фартуке что-то рявкнул вознице, перекрывая общий гомон. Я насчитал около трёх десятков юношей и девушек. Новички только прибыли и теперь устраивались в общежитии. Кто-то тащил сундучок, кто-то растерянно озирался, словно надеялся заметить среди чужих лиц знакомое. У одной девушки выскользнула из рук шкатулка, и её содержимое рассыпалось по брусчатке. Девушка торопливо присела собирать мелочи, а стоявший рядом парень попытался ей помочь, но лишь мешался под руками. Сцена была до смешного неловкой. И почему-то от этого становилось не по себе.

Год назад я наблюдал за тем же самым из конюшни. Стоял за стеной, осторожно выглядывая наружу, и жадно ловил каждое движение, каждый возглас, будто в них мог скрываться секрет того, как стать здесь своим. Теперь я проходил через ворота по дороге в город и смотрел на новичков совсем иначе. Без прежней надежды. За прошедший год я успел узнать, как здесь обращаются с чужими надеждами. Не ломают их одним ударом, не отнимают с показной жестокостью. Просто день за днём приучают к порядку, пока человек сам не начинает считать его единственно возможным.

Когда-то я им завидовал. Теперь же чувствовал странное раздражение, смешанное с горькой досадой. Ни злости, ни настоящего презрения в этом не было. Эти ребята ещё ничего мне не сделали, и при желании их даже можно было пожалеть. Дело было в другом. Они уже старались держаться небольшими группами, выпрямляли спины, следили за собой, будто понемногу примеряли роль будущих магов. В их осанке не столько чувствовалась гордость, сколько желание выглядеть достойными. Они ещё не знали, чего от них потребуют, но уже пытались соответствовать. И, глядя на них, я с трудом сдерживал раздражение.

Больше всего меня задевало, пожалуй, не их поведение, а воспоминание о собственном. Я ведь тоже когда-то смотрел на академию снизу вверх, старался угадать её правила и надеялся, что, если вести себя правильно, всё сложится как надо. Теперь и сам носил ярмо клятвы. Вскоре, вероятно, и эти ребята узнают, что оно такое. Хотя, если взглянуть на моё положение с другой стороны, мне ещё повезло. Я по крайней мере остался жив. При тех обстоятельствах уже это можно было считать неплохим результатом.

Но вернёмся к новичкам. Никакой тайны в том, как они попадали в академию, не было. Здесь действовала отлаженная система отбора, охватывавшая не только Северные королевства, но и земли далеко за их пределами. Влияние академии простиралось на соседние страны и дальше, словно невидимая сеть, чьи узлы находились в каждом крупном городе и во многих мелких поселениях.

Особую роль в этой системе играли свободные мастера — маги, которых академия рассылала по городам и весям. Они жили и работали в разных землях, а одной из их обязанностей был поиск юных дарований. Никто никого не тащил сюда силой, во всяком случае, официально. О рабстве речи не шло. Всё было устроено куда проще: расчёт, договорённости и система, отлаженная годами. Любая семья, независимо от сословия, могла представить своего ребёнка на оценку свободному мастеру. Если тот обнаруживал у подростка достаточно сильное сродство с той или иной стихией, академия предлагала семье сделку и «выкупала» ребёнка. Не знаю, сколько за него платили, но, судя по сведениям, которые мне удалось раздобыть, соглашаться семья не была обязана.

На бумаге всё выглядело добровольно. Справедливо ли? Тут я бы не спешил с выводами. Возможно, я и зря утверждал, что такая система не имеет ничего общего с рабством, но разбираться в этих тонкостях мне не хотелось. Система существовала, и иногда от неё действительно была польза. Достаточно представить семью бедняков, для которой каждый день превращался в борьбу за пропитание. Отпустить сына или дочь в академию означало получить деньги, способные облегчить жизнь всей семье, а заодно дать ребёнку шанс на будущее, которого дома у него могло и не быть. Родители наверняка убеждали себя, что поступают правильно: впереди у их сына или дочери учёба, крыша над головой и, возможно, вполне достойная жизнь. Переписываться с семьёй не запрещалось, а после окончания обучения мага могли даже отправить служить в родные края. Например, назначить городским алхимиком. Разве это не успех? Для многих — ещё какой.

Свободные мастера не ограничивались городами. Время от времени они добирались до деревень и сёл, чтобы проверить и там подрастающее поколение. Правда, деревенские жители отдавали детей в маги куда реже. Люди, чья жизнь зависела от земли, гораздо сильнее нуждались в рабочих руках, чем в золоте. Хотя золото, конечно, никому не мешало, но отпускать крепкого парня прямо перед сбором урожая было не самым разумным решением. К тому же далеко не каждый деревенский подросток умел читать и писать, а грамотность, как я уже успел убедиться, была обязательным условием для кандидата. Порой мне казалось, что она служила ещё одним фильтром. Академии требовались не просто одарённые дети, но и те, кто сумеет освоить её правила, разобраться в нормах и вписаться в заведённый порядок. Остальные отпадали ещё до того, как успевали переступить порог.

Знатные семьи тоже участвовали в этой системе, хотя у них имелось куда больше возможностей выбирать. Когда свободный мастер прибывал в поместье, его встречали как важного гостя: накрывали стол, предоставляли лучшие комнаты, обращались с должным почтением. Но решение отправить ребёнка в академию нередко определялось не магическим даром, а семейными расчётами. По заведённой традиции старший наследник оставался дома. Именно ему, как правило, предстояло возглавить род, каким бы сильным ни оказалось его врождённое сродство с магией. Девушки тоже уезжали нечасто. В будущем они могли стать выгодной партией, а значит, и ещё одним способом укрепить положение семьи. Звучало цинично, но от этого не переставало быть правдой.

С младшими сыновьями всё обстояло иначе. Третьего или четвёртого по счёту наследника отправить учиться было куда проще. Я видел нечто подобное на прошлогодней церемонии. Аристократы сумели извлечь выгоду даже из этого. За определённую плату такого юношу после обучения возвращали в семью. Да, он лишался титулов и права наследования, а клятва связывала его с академией. Но теперь в роду появлялся маг, способный заметно поднять статус семьи и открыть двери, прежде остававшиеся закрытыми. В умелых руках главы рода такой отпрыск становился ценным активом — ключом, подходящим к нужным замкам.

«Не смотри на них, — одёрнул я себя. — Ты им не опекун и не судья».

Ближе к вечеру я стоял в боковом коридоре Аквамариновой башни. Здесь было тихо, звуки из других помещений доносились приглушённо, словно терялись в толще каменных стен. Пахло старой пылью, сыростью и едва уловимыми воском и металлом. Казалось, этот запах въелся в камень за долгие годы работы. Я прислонился плечом к стене и посмотрел на тяжёлую дверь с железными накладками. За ней находилась мастерская Мауриса. Его крепость, лаборатория, дом — целый мир, из которого он почти никогда не выбирался.

Я уже подумывал уйти. День выдался длинным, и стоять здесь, словно послушный щенок у порога, было унизительно. Но из дальнего прохода донеслись шаги. Тяжёлые, уверенные, с размеренным стуком, который я уже научился узнавать.

Маурис показался в конце коридора. Волосы у него были взъерошены, мантия помята, а в руке он сжимал связку ключей, позвякивавших при каждом шаге. Увидев меня, мастер чуть замедлился, явно не ожидая встретить кого-то у своей двери, а затем коротко кивнул.

— А, ты уже тут. Сейчас открою.

Он принялся возиться с замком, пытаясь подцепить ключом неподатливый язычок. Я невольно следил за его руками. Даже с такой мелочью Маурис не спешил: каждое движение было точным и выверенным, словно замок представлял собой очередную задачу, которую следовало решить, а не просто открыть. Наконец что-то щёлкнуло, дверь подалась. Маурис распахнул её, пропустил меня внутрь и вошёл следом, плотно прикрыв за собой створку.

Мастерская встретила меня привычным беспорядком. Полки, заставленные склянками, свитки, свисающие с углов, инструменты, оставленные так, будто работу прервали всего на минуту и вот-вот собирались продолжить.

Маурис остановился у стола и провёл ладонью по стопке листов, словно проверяя, всё ли лежит на месте. Только после этого он позволил себе расслабиться. На лице мелькнуло выражение, которого я прежде у него не замечал. Не восторг и не гордость, а что-то более сдержанное: удовлетворение человека, которому удалось доказать свою правоту. В нём чувствовался даже вызов, словно невидимый противник наконец вынужден был признать поражение.

— Получилось, — сказал он.

В голосе не было радости, только твёрдая уверенность.

— Стабильная схема. Держит заряд, не плывёт под нагрузкой, не рассыпается при резких переходах. Три варианта перепробовал, прежде чем добрался до этого.

Он поднял на меня глаза. На короткое мгновение в них промелькнуло нечто похожее на благодарность, но почти сразу взгляд снова стал жёстким.

— И знаешь, что важно? Без твоих рук я бы до этого не дошёл. Ты зафиксировал то, что я уже собирался списать на погрешность. Твоя работа оказалась полезной.

Он не сказал «спасибо». Я даже не был уверен, что Маурису легко далось бы это слово. Признать чужой вклад, похоже, было для него куда проще, чем открыто выразить признательность. Поэтому он просто обозначил результат, будто речь шла о расчётах, а не о моей работе. И всё же я понял: для него это и было благодарностью. Он признал, что без меня мог не справиться.

Маурис достал из-за пазухи письмо и слегка встряхнул его. Плотный лист был запечатан сургучом с оттиском академии.

— Я сообщил старшим, что ты освоил воплощение. Ты готов перейти к следующему этапу обучения.

Я промолчал. Не потому, что не знал, что ответить. Просто не мог. К этому рубежу я шёл давно, но теперь, когда он наконец оказался позади, победой это не ощущалось. Скорее, ещё одной обязанностью, от которой уже не отвертеться.

— Теперь ты уже не просто мясо, — бросил Маурис.

Слова задели сильнее, чем могли бы любые похвалы. Тепла в них не было, зато была оценка — холодная, жёсткая, но настоящая. Для Мауриса «не просто мясо» означало, что я перестал быть тем, кому можно поручить рутину, а потом забыть о его существовании. Странное признание, но другого я от него и не ждал.

Мастер взял лист бумаги, быстро набросал несколько строк, сложил его вчетверо и протянул мне вместе с конвертом.

— Держи. Здесь всё, что понадобится для следующего этапа, — сказал он, не глядя на меня. — Конверт и заметки храни отдельно. Не потеряй ни то ни другое.

Он помолчал, будто дальнейшие слова давались ему с трудом.

— До окончания церемонии посвящения новичков занятий не будет. Возвращайся, когда будешь готов по-настоящему работать с рунами.

«По-настоящему? А чем я занимался до сих пор?»

Маурис чуть усмехнулся, словно заметил мою реакцию. Усмешка вышла невесёлой; в ней сквозила усталость и что-то ещё, какое-то знание, до которого мне пока было далеко.

— Сам поймёшь.

Он махнул рукой, давая понять, что разговор окончен.

— А теперь иди. Мне нужно кое-что доделать.

Я молча кивнул, забрал конверт и сложенный лист и убрал их в карман. На мгновение задержал руку, проверяя, что бумаги на месте. Затем повернулся и вышел в коридор. За спиной закрылась дверь, отрезав меня от мастерской, запаха воска и человека, который только что признал мой труд, так и не произнеся слов благодарности.

Пока я шёл по коридору, мысли снова вернулись к новичкам во дворе. К растерянным лицам, старательно выпрямленным спинам, к желанию выглядеть достойными ещё до того, как они узнали, чего от них потребуют. Теперь между нами пролегла черта. В глазах системы они пока оставались мясом, а я, по крайней мере для одного человека, только что перестал им быть. Но легче от этого не стало. Если уж на то пошло, теперь мне предстояло соответствовать новым ожиданиям, и груз этот ощущался не легче прежнего ярма.

Глава 10

Ночь давно вступила в свои права. В келье было тихо, и только изредка где-то в глубине старого здания доносился глухой стук. Я сидел на краю узкой кровати, перебирая в пальцах два листка: вскрытое письмо от Совета старших магов и записку Мауриса. На коленях лежала небольшая металлическая пластина — железная мануа. Холодная, тяжёлая, с тусклым блеском, она казалась куда серьёзнее прежней, медной, которая всё ещё висела у меня на поясе.

Я развернул письмо. Текст был выверен до запятой. Казалось, такие послания печатали десятками, меняя лишь имя студента на конверте.

«Совет старших магов Академии с удовлетворением отмечает Ваше успешное преодоление первого серьёзного рубежа в освоении магического ремесла. Достигнутый Вами уровень владения техникой воплощения свидетельствует о прилежании и способности следовать установленным канонам.

Настоятельно напоминаем, что дальнейший путь требует не только усердия, но и безусловного соблюдения академических регламентов. Доступ к новым зонам и материалам предоставляется не как награда, а как испытание: право пользоваться ими должно подтверждаться каждодневной дисциплиной и точностью исполнения предписанных методик.

Желаем Вам неуклонно следовать избранному пути и помнить, что величие мага — не в порывах вдохновения, а в безупречном владении основами.

Подписано: Совет старших магов Академии».

Я пробежал глазами по строкам и мысленно хмыкнул. «Безупречное владение основами»… Звучит почти как похвала, но по сути означает: не вздумай выделяться. Что-то подсказывало, что письмо было не столько признанием моих заслуг, сколько обычной формальностью. Прошёл очередной порог — получи положенное уведомление и не выходи за рамки. И всё же за сухими оборотами скрывалось кое-что ещё. Теперь за мной могли следить внимательнее. Железная мануа была не просто пропуском: с её помощью можно было отследить, где я находился и сколько времени там провёл.

Я положил пластину на ладонь, накрыл другой рукой и собрал крупицу маны, направив её в металл. Мануа едва заметно дрогнула, а по краю на миг пробежала тонкая полоса тусклого света. Почти сразу она погасла. Пластина приняла мою ману и теперь была привязана ко мне. Старая медная, висевшая на поясе, отныне становилась бесполезной. Её полагалось сдать — ещё одно напоминание о том, что прежний этап закончен, а впереди ждут новые проверки.

Рядом лежала записка Мауриса. По сути, простой пропуск в студенческую библиотеку: на бумаге неровным почерком мастера были перечислены несколько книг. Я задержал взгляд на названиях и поймал себя на странном, почти забытом чувстве. Предвкушении. Когда-то я уже пытался попасть в библиотеку, но стражник у дверей лишь покачал головой: «Без разрешения наставника не положено». Да и самого разрешения было недостаточно, чтобы читать всё подряд. Библиотекари выдавали только те книги, которые наставник заранее одобрил. Никаких вольностей. Никаких лишних знаний.

Теперь у меня был пропуск. И не просто разрешение, а знак доверия со стороны Мауриса. Правда, доверие это оставалось хрупким. Оно не давало свободы, а лишь открывало возможность, которой следовало воспользоваться осторожно. Мне нужно было получить нужные знания, не вызвав подозрений и не показав, что я пытаюсь взять больше положенного.

Я снова вспомнил слова мастера: «По-настоящему работать с рунами». Раньше мне казалось, что «по-настоящему» означает сложнее, запутаннее, с большим количеством линий и знаков. Теперь я начинал понимать, что дело не только в самих рунах. Мне нужны были собственные инструменты. Чужие приспособления сглаживали ошибки, помогали справляться с работой, но заодно приучали полагаться на готовые решения. Чтобы разобраться в руне как следует, мне предстояло научиться работать самому, а для этого инструмент должен был стать продолжением руки.

Я прикинул свои скудные запасы. Деньги, заработанные в цеху на переборке вещей, да несколько монет, которые были при мне ещё до поступления в академию. Сложив суммы в уме, я невесело усмехнулся. На самый простой набор артефактора всё равно не хватало. Я уже бывал в торговой части внутреннего двора и видел ценники. Даже обычные резцы, держатели и заготовки стоили столько, что на эти деньги можно было месяцами покупать в столовой сладости и прочие мелкие удовольствия, не считая каждую монету.

Значит, придётся работать больше. Вот только и здесь следовало соблюдать осторожность. Если я начну справляться с заданиями в цеху слишком быстро, кто-нибудь обязательно обратит на это внимание. Лишняя известность мне ни к чему. Мой главный козырь — оставаться незаметным. Пусть считают меня таким же, как остальные: старательным, но ничем не примечательным. Пусть думают, что до этого рубежа я добрался благодаря усердию и обычной удаче.

Я посмотрел на дверь, но мысли уже унесли меня к студенческому фойе, двумя этажами выше. На большой доске, потемневшей от времени и заляпанной воском и чернилами, постоянно появлялись просьбы помочь с разбором архива, переносом ящиков или инвентаризацией в подсобках. Ничего престижного, зато такие поручения не привлекали особого внимания. Никто не удивится, если студент возьмётся за работу, от которой остальные предпочитают отмахнуться.

Но сейчас идти туда не имело смысла. До фойе нужно было подняться на несколько этажей, а ночью каждый шаг по каменной лестнице разносился бы по коридорам. К тому же стражники могли поинтересоваться, зачем студенту понадобилось бродить по академии среди ночи.

«Дождусь утра», — решил я и убрал бумаги в карман.

Когда коридоры наполнятся привычным шумом, можно будет спокойно подняться в фойе и посмотреть, какие поручения предлагают. Платили за такую работу немного, но зато регулярно. И главное — вряд ли кто-то станет следить за тем, насколько ловко я справляюсь с переносом ящиков или перебираю старые бумаги.

Я ещё раз взглянул на железную мануа. Она лежала на коленях, холодная и неподвижная. Новый доступ, новые зоны, новые испытания. Всё это открывало передо мной возможности, но каждая из них требовала осторожности. Мало получить право войти — нужно ещё суметь воспользоваться им так, чтобы не привлечь к себе лишнего внимания.

«По-настоящему», — снова вспомнил я слова Мауриса.

Теперь мне казалось, что я начинаю понимать их смысл. Недостаточно просто следовать правилам и повторять то, чему тебя учат. Нужно научиться самому работать с рунами, найти свой способ удерживать контур и понимать, что именно ты делаешь. Но для этого требовались знания и инструменты. А инструменты стоили денег. Много денег.

Глава 11

— Каждая руна представляет собой отдельный функциональный алгоритм, — сообщала Ина у меня в голове. — Её назначение определяется набором операций, которые она способна выполнять, и параметрами, при которых эти операции становятся возможными. Большинство изученных рун обладают двумя основными свойствами: «принятием» и «отдачей». Первое позволяет руне принимать направленный в неё поток энергии, второе — изменять его состояние и передавать дальше. Исключение составляют некоторые стартовые и конечные руны. Их функции отличаются от функций промежуточных элементов контура.

— Понимаю. Продолжай.

— Сопоставление доступных образцов подтверждает гипотезу о наличии последовательности и замкнутого цикла. Руны не образуют слова в привычном языковом понимании. Каждая руна представляет собой самостоятельную смысловую и функциональную единицу. Её значение определяется выполняемой операцией, а итоговый результат зависит от порядка соединения нескольких таких единиц. Принимающая руна изменяет параметры энергетического потока в соответствии со своим назначением и передаёт его следующей. Усиливающие руны воздействуют на интенсивность потока и могут выводить избыточную энергию наружу. Характер и направление такого выброса определяются конфигурацией контура. При достаточной точности начертания и правильном соединении рун можно задать зачарованному объекту требуемый алгоритм действий.

— Алгоритм. Как я и предполагал, по сути, руны — это язык программирования. — Я задумчиво потёр подбородок. — Как вода в системе труб. Эта руна нагревает, эта остужает, эта превращает воду в пар, а на выходе мы получаем то, что заранее задумали.

— Сравнение допустимо, но имеет ограничения. Водопроводная система передаёт вещество по заданным каналам. Рунный контур передаёт энергию, одновременно изменяя её параметры. Результат зависит не только от последовательности операций, но и от характеристик самих рун, их взаимного расположения, качества начертания и состояния материала, на который они нанесены. Ошибка в одном элементе может изменить работу всего контура.

— То есть недостаточно просто знать, какие руны использовать. Нужно ещё правильно их соединить.

— Верно. Необходимо учитывать порядок, направление передачи энергии и условия активации каждой руны. В противном случае контур может не запуститься, выполнить только часть заданных операций или перейти в нерасчётное состояние. Последний вариант представляет наибольшую сложность для анализа, поскольку результат зависит от характера ошибки и свойств остальных элементов.

Я посмотрел на схему, которую Ина вывела перед моим мысленным взором. Линии соединялись в замкнутую фигуру, а возле каждой руны стояли короткие пометки. На бумаге всё выглядело бы куда проще, чем в действительности.

— А что происходит с последней руной? — спросил я. — Она просто выпускает энергию наружу?

— Возможны два основных режима работы замыкающей руны. В первом энергия после завершения последовательности операций выводится из контура. Подобная схема характерна для одноразовых артефактов, рассчитанных на выполнение ограниченного числа действий. Во втором режиме замыкающая руна направляет остаточный поток обратно к началу последовательности. При сохранении необходимых условий цикл повторяется.

— Да, я заметил, что почти во всех зачарованных вещах, которые побывали у меня в руках, руны расположены по кругу или овалу. Но, как я понял, потери энергии неизбежны. Цикл за циклом запас маны будет уменьшаться, пока не иссякнет полностью.

— Вывод соответствует имеющимся данным. При каждом повторении цикла часть энергии рассеивается или расходуется на поддержание работы контура. Скорость потерь зависит от конструкции артефакта, свойств материала и качества соединения рун. Для снижения потерь применяются закрепляющие растворы, дополнительные руны-накопители и руны-адсорбенты. Первые, согласно доступным описаниям, предназначены для стабилизации контура. Вторые позволяют сохранять часть энергии, третьи используются для её поглощения и удержания. Однако точный механизм взаимодействия этих элементов в изученных источниках раскрыт недостаточно.

— Значит, мало собрать правильный контур. Нужно ещё сделать так, чтобы он не развалился и не растратил всю ману за несколько запусков.

— Это упрощённая, но в целом корректная формулировка.

— А можно добиться того, чтобы потерь не было совсем?

— На основании доступных данных подтвердить возможность создания контура с нулевыми потерями нельзя. Для этого потребовалось бы исключить все формы рассеивания энергии и обеспечить полную компенсацию затрат на выполнение операций. Ни один из изученных образцов не соответствует этим условиям.

— Ясно. То есть вечного артефакта пока никто не видел.

— Корректнее сказать: среди доступных образцов не обнаружено подтверждённых примеров артефактов с неограниченным сроком автономной работы. Отсутствие таких данных не доказывает принципиальную невозможность их существования.

Я отложил перо и посмотрел на пергамент, над которым просидел последние полчаса. В просторном зале стояло под полсотни одинаковых столов, выставленных ровными рядами, но заняты были всего три. В дальней части, ближе к окнам, сидели ещё двое студентов. Они, как и я, согласились подработать в архивах. Задача была простая, но до безобразия скучная: переписывать книги.

На обложке выданного мне фолианта значилось: «Справочник существ, диких и опасных». Насколько мне было известно, такой справочник хранился в каждом отделении наёмников. Ещё одна статья доходов для академии, если подумать.

Я провёл пальцем по шершавой обложке. Книга и правда представляла собой сборник всего подряд: бестии из тёмных пещер, твари, бродившие среди руин, обитатели диких лесов, которых, по слухам, почти никто не видел. Попалось даже описание гоблинов — тех самых, что когда-то напали на караван. Тогда они казались мне чем-то жутким, почти нереальным. Теперь же строчки о них выглядели до обидного буднично: «Рост малый, телосложение худощавое, склонны к внезапным нападениям из засады». И всё. Ни слова о повадках, слабых местах или поведении в стае. Сухая заметка, словно составитель записал первое, что пришло ему в голову, и тут же забыл об этом.

Больше всего раздражала мешанина, в которой тонули даже полезные сведения. Никакой систематики, никакого подобия научного подхода. Одни описания были расплывчатыми, другие противоречили друг другу, а местами казалось, что автор писал по памяти, да ещё и торопился закончить. Легенды, слухи, чьи-то байки — всё свалено в одну кучу и выдано за факты. А то, что действительно могло пригодиться наёмнику, либо вовсе отсутствовало, либо упоминалось вскользь.

Я перевернул страницу.

«Крылатый медояд. Тварь ловкая и умелая. Быстрая, но не слишком сильная. И разит от неё, как от сапожника».

Я невольно хмыкнул. Фраза звучала настолько буднично, что я перечитал её ещё раз. Вот и всё описание: ни слова о повадках, уязвимых местах или способах нейтрализации. Зато составитель счёл важным сообщить, что тварь воняет, как сапожник.

Ещё абзац.

«Считается, что медояды охотятся стаями, хотя достоверных свидетельств этому нет. Некоторые очевидцы утверждают, что видели до пяти особей вместе, другие настаивают, что эти существа — одиночки. Поведение непредсказуемо».

Я на миг прикрыл книгу, потом снова открыл её. Противоречие было очевидным: сначала медояды якобы охотятся стаями, затем выясняется, что подтверждений этому нет, а следом появляются свидетели, считающие их одиночками. Кто-то просто собрал всё, что слышал, и даже не попытался разобраться, что из этого правда.

Подобных примеров хватало. То тут, то там попадались утверждения, больше похожие на домыслы, чем на описание опасных существ. Казалось, справочник составляли не для наёмников, которым однажды придётся столкнуться с тварью лицом к лицу, а для любителей деревенских страшилок.

Я снова взялся за перо. Копирование шло ровно, почерк оставался аккуратным — здесь чип действительно помогал. Но чем дольше я переписывал, тем сильнее раздражался. Строчки множились, а полезной информации почти не прибавлялось. Вместо того чтобы помочь разобраться, книга лишь путала.

«И ради этого я сюда пришёл?»

Работа была тихой, незаметной, никто не следил за тем, насколько ловко я справляюсь. Но пользы от неё, похоже, было немного. Никаких ценных знаний — только бесконечное повторение чужих неточностей.

Я перевернул страницу.

«Пещерный шип. Обитает в глубоких гротах, предпочитает сырость и темноту. Издаёт пронзительный крик, способный оглушить неподготовленного человека. Некоторые источники утверждают, что шип способен менять цвет кожи, подстраиваясь под окружение. Другие отрицают эту способность, указывая на отсутствие пигментации у данного вида».

Снова противоречие. Снова никакой определённости.

Я вздохнул и продолжил писать. Пусть книга была бесполезной, пусть в ней не было ничего, кроме путаницы и слухов, — она хотя бы давала мне время. Можно было сидеть здесь, не привлекая внимания, и понемногу копить монеты. А деньги мне были нужны. Без них не купить инструменты, без инструментов не научиться работать с рунами по-настоящему.

Так что я продолжал переписывать страницу за страницей. Работа оставалась скучной, зато приносила хоть какой-то доход. Пока этого было достаточно.

Всё остальное время я посвящал знаниям, которые действительно имели значение. На следующее утро после получения библиотечного пропуска я отправился туда и взял три увесистых фолианта, посвящённых рунам. Для меня они оказались настоящим сокровищем. Я тщательно изучил их от начала до конца, позволив Ине занести содержимое в свою память. Ей потребовалось некоторое время, чтобы обработать весь текст и выделить главное.

К сожалению, здешние учёные, похоже, не слишком заботились о систематизации знаний. Но я не торопился проводить интеграцию. Это я сделаю ночью, в своей келье, вдали от чужих глаз. Пока же мне хотелось разобраться во всём самому, в диалоге с Иной, понять хотя бы основы, а не просто получить готовые выводы.

Мастер Маурис оказался прав. У каждой руны действительно был свой «характер». Хотя я бы назвал это функциональным назначением. Каждая выполняла строго определённую операцию в рамках общего алгоритма. Руна была не просто рисунком: у неё имелся свой способ начертания. Важна была не только форма, но и последовательность движений, угол наклона, давление на инструмент и даже темп. Стоило изменить хотя бы один параметр, и руна могла не сработать или повести себя непредсказуемо. Разумеется, у каждой было и своё имя.

«Возьмём, к примеру, руну „Фе“», — мысленно проговорил я, проверяя, насколько хорошо усвоил новые сведения.

Перед глазами возникла созданная чипом схема: базовая форма, векторы силы, порог активации.

«Она отвечает за первичный захват энергии. Без неё цикл не запустится».

Следом шла «Мане». Эта руна распределяла поток, разделяя его на ветви. Если перепутать их местами, энергия рассеивалась, не успев выполнить задачу. Чип тут же выдал расчёт потерь: при обратном порядке «Фе» и «Мане» эффективность падала до двенадцати процентов от номинальной.

«А „Инг“?»

В ответ передо мной словно развернулась очередная схема: стабилизатор, компенсирующий колебания амплитуды. Критический параметр — допустимое отклонение не более 0,3 единицы. При превышении контур начинал разрушаться уже на третьем цикле.

«И „Рот“», — продолжил я. «Формирует направленный выброс. Вектор задаётся углом финального штриха. Ошибка в пять градусов смещает фокус на семнадцать процентов».

Рун существовало великое множество. Ни одна из книг не называла их точного количества. Авторы лишь туманно замечали, что счёт идёт на тысячи, если учитывать редкие и региональные вариации. При этом руны делились на ранги. Первый ранг составляли самые простые, базовые руны вроде «Фе» и «Мане». Они служили фундаментом, на котором строились более сложные конструкции. Дальше шли руны второго и третьего рангов. Они требовали большей точности и контроля, да и маны на них уходило заметно больше. Чем выше был ранг, тем сложнее становилось удерживать контур и тем чувствительнее руна делалась к малейшим ошибкам. Но и результат зачарования рос пропорционально.

Были и другие руны — те, о которых во вводных фолиантах говорилось с оговорками, а порой и вовсе без подробностей. Запретные руны. Их использование считалось табу. Книги не объясняли, в чём именно заключалась опасность, лишь сухо отмечали, что последствия могут быть «непредсказуемыми и необратимыми». Я задержался на этих строках, но чип тут же пометил сведения как полученные из источника с низкой достоверностью.

Три книги, которые Маурис разрешил мне прочесть в библиотеке, были лишь вводным курсом. Они объясняли азы, давали основные принципы, учили видеть структуру в кажущемся хаосе линий. Но мне и аналитических способностей чипа хватило, чтобы извлечь из них немало полезного. Теперь я отчётливо понимал: просто начертить руны на предмете недостаточно. Их нужно соединить в цикл, выстроить в правильном порядке, чтобы энергия текла по заданному маршруту и не рассеивалась впустую. А ещё контур требовалось закрепить. С этим я пока не разобрался до конца. В книгах упоминались закрепляющие растворы, руны-накопители и адсорбенты, но подробности оставались расплывчатыми. До этой темы авторы словно не спешили добираться.

«Вероятно, сам мастер Маурис сможет пролить свет на этот вопрос».

Он не из тех, кто разжёвывает всё подряд, но, если задать правильный вопрос, может объяснить ровно столько, сколько нужно. Не больше и не меньше.

Я снова склонился над пергаментом. Перо двигалось почти без моего участия: чип помогал сохранять ровный почерк, а мысли давно ушли далеко от скучной работы. Я перебирал в уме руны и их сочетания, прикидывал, сколько маны потребует простейший контур и чем лучше его закрепить, чтобы тот не разрушился через пару дней.

В какой-то момент я словно выпал из собственных рассуждений и обнаружил, что смотрю на очередную страницу. Я замер, вчитываясь в строки.

Стиль был совсем другим. Никакой мешанины слухов и нелепых сравнений. Текст отличался строгим, почти официальным слогом, словно его писал не случайный составитель, а человек, привыкший отвечать за каждое слово. Отличался и сам пергамент — он был толще и желтее остальных листов. Казалось, запись появилась здесь много лет назад, и с тех пор её никто не трогал.

Речь шла о нежити. Не только о скелетах и зомби, бродивших по древним захоронениям, но и о существах, встречавшихся далеко за их пределами: в заброшенных храмах, на старых полях битв, среди руин, куда годами не ступала нога живого человека.

Здесь не было баек и домыслов. Напротив, текст содержал подробные сведения о том, как распознавать следы нежити, замечать признаки осквернённого места и отличать обычного неупокоенного от твари, успевшей обрести силу. Дальше шли рекомендации по бою: как держать строй, куда наносить удар, чтобы лишить скелета подвижности, как защищаться от хватки зомби, чьи пальцы способны ломать кости, словно сухие ветки. Упоминались даже особые составы для обработки оружия — они должны были не только рассекать кость, но и мешать твари восстанавливаться.

Совсем другой уровень. Словно этот фрагмент писал человек, который не понаслышке знал, что значит встретиться с тем, чему не положено ходить по земле.

Я медленно перечитал абзац. Содержание было настолько подробным, что я невольно представил себе голос старого наставника, который зачитывает правила перед выходом на опасное задание.

«Как и все прочие твари, обитающие в диких землях, нежить способна меняться и обретать новую силу. Точных сведений о том, как сие происходит, не имеется, однако наблюдения, собранные мудрыми мужами минувших времён, позволяют выделить три пути преображения неупокоенных.

Первый путь — путь Силы. Идя им, неупокоенный обретает воинское умение: он учится владеть оружием, держать строй и даже повелевать меньшими тварями, словно полководец пехотой. С каждым разом, когда он проходит через битву и выходит из неё невредимым, кости его будто становятся крепче, движения точнее, а воля к истреблению живых неукротимее. Если такой неупокоенный преображается несколько раз, он становится рыцарем смерти — могущественным и хладнокровным воителем, не знающим усталости и страха. Сражение с ним почти всегда обречено на неудачу. Удары его сокрушительны, броня не поддаётся обычному клинку, а приказы его заставляют толпу скелетов двигаться как единое целое. При обнаружении рыцаря смерти нельзя вступать в бой. Нужно бежать без оглядки и немедленно донести о случившемся в ближайший храм — ибо лишь освящённые отряды способны противостоять подобной угрозе.

Второй путь — путь Тьмы. Здесь преображение касается самой сути твари: она постепенно утрачивает телесность, становясь полупрозрачной, словно сотканной из сумрака. Такой неупокоенный уже не нуждается в опоре на кости. Он скользит над землёй, проникает сквозь щели и появляется там, где его не ждут. Его прикосновение не ломает, но вытягивает тепло из тела, лишая сил и воли к сопротивлению. С каждым новым преображением он всё меньше зависит от мира живых. Клинок проходит сквозь него, не нанося вреда, а свет факелов лишь слегка рассеивает его очертания. Встретив подобного, не стоит пытаться одолеть его силой. Лучше искать символы света, священные знаки и места, где тьма не властна. Говорят, в старых летописях упоминаются особые обереги, коими пользовались древние стражи. Но ныне искусство сие почти забыто.

Третий путь — путь Воли. Идущий этим путём обретает сродство со стихиями и способность произносить заклинания, пусть и искажённые, лишённые изящества, но оттого не менее опасные. Такой неупокоенный становится скелетом-магом. И это, быть может, худшая из угроз. Он не бросается в лобовую атаку, не пытается сокрушить врага грубой силой. Напротив, он действует хитро: насылает проклятия, поднимает мёртвых, искажает пространство вокруг себя, делая привычные приёмы бесполезными. Его магия питается не жизнью, а самой смертью, и чем дольше длится бой, тем сильнее он становится. Помните: если вы распознали среди нежити мага, не пытайтесь одолеть его в одиночку. Даже опытные охотники предпочитают избегать прямого столкновения, полагаясь на ловушки, священные барьеры и помощь храмовников. В былые времена для таких тварей готовили особые ритуалы, освящённые в семи храмах, но ныне редко кто помнит о сих средствах».

Я оторвался от страницы. Слова оставили странное послевкусие — не то чтобы неприятное, скорее тяжёлое. Это были не просто сведения, а предупреждение, изложенное человеком, который, похоже, знал, о чём писал. Всё звучало так, будто автор сам видел, как преображается нежить, и понимал, сколько жизней унесли подобные встречи.

Но почему именно этот фрагмент казался таким настоящим? Будто кто-то вставил в справочник кусок из совершенно другой книги. Из наставления для охотников, а может, из древнего трактата.

Перо застыло над пергаментом. Я ещё раз пробежал глазами по строкам, запоминая подробности, и лишь потом продолжил копировать. Теперь я переписывал куда внимательнее. В этой сухой, строгой записи было больше полезного, чем во всех предыдущих главах, вместе взятых.

Глава 12

— Погоди-погоди. Ты хочешь сказать, что это и есть тот путь эволюции, о котором ты говорила? — Я напряжённо ходил из угла в угол своей кельи. Мысль никак не укладывалась в голове. Внутри смешались восторг и тревога, и я не мог усидеть на месте.

— Ответ положительный. С учётом новой информации проведён ряд дополнительных симуляций. Результаты подтверждают первоначальную гипотезу. Расчётная вероятность успеха — девяносто процентов.

— И всё? Так просто? Хотя… — Я оборвал себя. Уже в следующую секунду стало ясно, насколько нелепо прозвучал этот вопрос. Ничего простого здесь не было.

— Для продолжения процедуры носителю необходимо выбрать направление эволюции из двух доступных вариантов.

Я опустился на кровать, наклонился вперёд и упёрся локтями в колени. Новая информация оттеснила на задний план всё остальное. Даже руны, ещё недавно казавшиеся самой увлекательной загадкой из всех, с которыми я сталкивался, теперь отошли куда-то в сторону. Передо мной наконец замаячило решение проблемы, с которой я не мог справиться уже несколько лет. Направление эволюции. Тот самый порог, за которым должно было начаться дальнейшее развитие. Я столько раз возвращался к этой мысли, что успел привыкнуть считать её недостижимой. А теперь оказалось, что путь существует. Нужно лишь выбрать.

Два доступных варианта. На словах всё выглядело несложно, но я знал о себе достаточно, чтобы понимать: ни один выбор не будет простым.

Я обладал сродством с пятью стихиями. Две из них сейчас находились в консервации: их потоки были запечатаны, чтобы никто не смог обнаружить во мне энергии Тьмы и Смерти. По этой причине путь Воли оставался для меня доступным. Сродство со стихиями было заложено в самой моей природе, и даже консервация не могла отменить того, кем я являлся.

Кроме того, я шёл по пути отвода глаз — тонкой работе с восприятием, позволявшей становиться незаметным, размывать собственный силуэт в чужом взгляде. Этого, вероятно, хватало, чтобы хотя бы с натяжкой претендовать на путь Тьмы.

А вот путь Силы был для меня закрыт. Я совершенно не годился для прямого столкновения. Да, в прошлом я убил нескольких человек, но эти воспоминания до сих пор оставляли неприятный осадок. Особенно потому, что тогда я был сам не свой. Не владел собой, не контролировал собственное тело. Это не было сражением в привычном смысле слова. Скорее, вспышка, за которой последовала катастрофа. Я не мог считать случившееся доказательством собственной силы и уж точно не хотел повторения.

— Для составления схемы настройки потребуется сорок восемь часов и тридцать одна минута, — бесстрастно сообщила Ина, возвращая меня к текущей проблеме.

Почти двое суток. И это только подготовка.

Я ещё не был готов. По крайней мере, не настолько, чтобы бездумно бросаться в процедуру. Скорее всего, настройка потребует снять консервацию с моей энергетической системы. Возможно, после этого придётся запечатать потоки заново, но уже с учётом произошедших изменений. А что, если всё пойдёт не так? Что, если прежние способы больше не сработают?

Я поднялся и снова прошёлся по келье. Нужно было решить, где и когда проводить процедуру. Одно я понимал точно: лучше не делать этого в академии. Если изменения затронут мою энергетику сильнее, чем рассчитывает Ина, последствия могут оказаться заметными. А объяснять кому-либо, почему я внезапно решил заняться столь странными экспериментами, совершенно не хотелось.

Значит, мне следовало покинуть академию хотя бы на время. Найти тихое место, где никто не станет задавать вопросов, и спокойно провести необходимые процедуры. Но меня никто не торопил. Я мог продолжать учиться, заниматься рунами, осваивать работу с артефактами и ждать подходящего случая. Впервые за долгое время у меня появилась возможность выбирать, а не просто цепляться за то, что оставалось доступным.

Я машинально выдохнул несуществующими лёгкими. Бесполезный жест, скорее отголосок привычки, сохранившейся в теле. И всё же он неожиданно помог. Я остановился, немного успокоился и попробовал взглянуть на ситуацию со стороны.

В кармане манто звякнули монеты.

Деньги. Тот самый справочник, который я переписывал в архивах, неожиданно открыл для меня несколько давно закрытых дверей. И принёс неплохую плату. Я так увлёкся чтением, что в итоге скопировал книгу целиком, от первой страницы до последней. Когда я сдал работу, архивариус даже присвистнул, глядя на стопку свежих пергаментов.

Тогда я слишком увлёкся найденным фрагментом о трёх путях преображения нежити и напрочь забыл главное правило: не выделяться.

Теперь оставалось надеяться, что никто не придаст этому значения. Впрочем, лучше было не проверять. Если обычный студент способен переписать не самую маленькую книгу примерно за полдня, это наверняка вызовет вопросы. Особенно если учесть, что я совсем недавно получил доступ к библиотеке. Кто-нибудь может заинтересоваться, откуда у меня такая скорость и что ещё я успел узнать.

Возможно, несколько дней лучше вообще не показываться в архивах. Посидеть в келье, заняться учёбой, не давать окружающим лишнего повода обращать на меня внимание. Я и так слишком часто забывал, насколько важно оставаться незаметным.

Я сел на кровать, но почти сразу снова поднялся. В тесной комнате было не разгуляться, однако я продолжал мерить её шагами, пытаясь привести мысли в порядок.

По моим подсчётам, заработанных денег теперь хватало на базовый набор артефактора. Можно было отправляться к мастеру Маурису и просить о следующем уроке. Но и это следовало отложить. С того дня, как наставник выдал мне пропуск в библиотеку, прошло совсем немного времени. Обычный человек физически не способен за такой срок прочесть, а тем более усвоить подобный объём информации. Даже если он невероятно усерден.

Нет, сейчас лучше не торопиться.

Два дня требовались Ине, чтобы составить схему настройки. Эти два дня я вполне мог провести в келье. Пусть со стороны всё выглядит обыденно: студент сидит у себя, читает книги, повторяет пройденное. Ничего необычного. Ничего, что могло бы привлечь внимание.

Этого времени должно хватить, чтобы всё как следует обдумать.

Я остановился у окна и посмотрел на внутренний двор. Редкие фонари-кристаллы освещали брусчатку тусклыми кругами. Внизу прошёл кто-то в длинном плаще, прошуршал подолом по камню и скрылся под аркой. Во дворе было тихо. Между плитами темнела влажная земля, а у стен ещё белели небольшие островки снега, упрямо державшиеся в тени. С крыш стекала вода, собираясь в лужах у водостоков. Небо над крышами оставалось серым, но облака понемногу редели, и временами сквозь них пробивался бледный солнечный свет. Зима отступала неохотно, однако весна уже давала о себе знать. Воздух стал мягче, в нём больше не было прежней колючей стужи, а днём камень на открытых участках двора успевал немного прогреться. До настоящего тепла было ещё далеко, но теперь оно казалось не обещанием из далёкого будущего, а чем-то совсем близким.

Я ещё немного постоял у окна, потом отвернулся. Впереди было слишком много неизвестного, чтобы тратить силы на догадки о погоде.

***

Два дня я просидел в келье безвылазно, ни разу не выходя наружу. Время прошло за работой Ины над схемой настройки и интеграцией накопленных знаний. Я почти не отвлекался, стараясь не мешать процессу, хотя теперь сама интеграция уже не причиняла прежней боли. Напротив, ощущения стали приятными. По телу прокатывались тёплые волны, в сознании возникали чёткие образы, и каждая руна, каждый штрих, каждый нюанс начертания словно закреплялись в памяти.

К концу второго дня я знал наизусть все руны первого ранга. Не просто помнил, как они выглядят, а понимал, как по ним должен двигаться поток энергии, где малейшая ошибка способна нарушить работу всего контура, а где можно немного изменить угол и добиться нескольких дополнительных процентов эффективности. Конечно, это не означало, что я уже мог без труда начертить любую руну. Знание последовательности движений и умение выполнить их на практике — разные вещи. Но теперь хотя бы было с чего начинать.

Следующие семь дней я по-прежнему почти не покидал келью, выбираясь лишь на несколько часов в день, чтобы поработать во внутреннем дворе, в цехе артефакторики. Там мне поручали перебирать зачарованные вещи, которые привозили в академию в ящиках: сортировать, осматривать, фиксировать состояние, искать отклонения от нормы.

Раньше я выполнял эту работу почти механически. Теперь всё изменилось. Благодаря интеграции я не просто перебирал предметы, а начинал понимать, как они устроены. Стоило взять вещь в руки, провести пальцем по поверхности, подать немного маны и считать набор рун, как многое становилось понятным.

Вот потрёпанный бронзовый подсвечник. Зачарование позволяло вставленной свече гореть втрое дольше обычного. Пламя при этом оставалось ровным, почти не коптило и отбрасывало мало теней. Рядом лежала простая железная пряжка для ремня. Она не делала владельца сильнее или незаметнее, но в критический момент могла на долю секунды замедлить удар, направленный в грудь, — словно ткань вокруг пряжки становилась чуть плотнее, сопротивляясь внешнему воздействию. Ещё был стеклянный флакон с простым зачарованием ударопрочности. Забивать им гвозди, конечно, не стоило, но если бы он случайно упал со стола, то, скорее всего, остался бы цел: и сам флакон, и его содержимое.

Я крутил эти вещи в руках, разбирал их устройство, и с каждым новым предметом чувствовал себя увереннее. Теперь я видел не просто артефакты, а примеры, учебные задачи, решённые кем-то до меня. И пусть до самостоятельной работы было ещё далеко, по крайней мере, я наконец понимал, на что смотреть.

Параллельно Ина собирала сведения о том, что говорили обо мне другие. Она фильтровала разговоры в коридорах, во дворе и мастерских, отбирая всё, что могло иметь отношение к моему имени. Поначалу я ждал тревожных новостей: прислушивался к каждому намёку, пытался понять, не изменилось ли отношение окружающих, не задерживается ли на мне чей-нибудь взгляд дольше обычного.

Но дни шли, а ничего не происходило. Ни косых взглядов, ни внезапных вызовов, ни даже пересудов, которые стоило бы принимать всерьёз. Опасения, казавшиеся такими весомыми, постепенно теряли смысл. Я заперся в келье, словно преступник, почти перестал выходить наружу, а мир вокруг продолжал жить своей обычной жизнью. Вряд ли кто-то вообще заметил моё отсутствие.

Лишь на седьмой день я наконец позволил себе расслабиться. Пожалуй, я действительно перегнул палку с осторожностью. Хотя, если выбирать между лишней неделей затворничества и неприятным вниманием магов, я предпочитал первое. Удача любит осторожных, а мне пока было чем заняться.

В тот день я отправился в торговую часть внутреннего двора. Весна уже вступала в свои права: снег почти исчез, оставив после себя тёмные влажные пятна у стен, а на открытых участках брусчатка успела подсохнуть. Солнце то и дело выглядывало из-за облаков, и под его светом каменные стены казались не такими суровыми. В тени всё ещё сохранялась прохлада, но стоило выйти на освещённое место, как чувствовалось приятное тепло. Я задержался бы на дворе подольше, если бы меня не занимала предстоящая покупка.

В лавке ремесленников я приобрёл набор артефактора. Это была простая широкая шкатулка из тёмного дерева с латунными уголками, без резьбы и украшений. Внутри лежали инструменты: пинцеты, зажимы, тонкие резцы, полировочные камни, штативы и линзы. Главным среди них было перо-шило — тонкое, острое, с желобом, проходившим вдоль всей длины и даже по рукояти. По нему можно было направлять слабый поток маны и точнее контролировать насыщенность линии при нанесении руны.

Держа шкатулку в руках, я невольно вспомнил инструменты мастера Мауриса. Те были изготовлены с ювелирной точностью, из редких сплавов, а некоторые несли собственные зачарования. Мой набор заметно уступал им в качестве и тонкости исполнения. Это были инструменты ученика: немного грубоватые, но надёжные, без лишних изысков. Для начала вполне годились. А большего я пока и не мог себе позволить.

Со шкатулкой под мышкой я направился к аквамариновой башне. Её стены отливали синевой даже в пасмурный день, а под солнечными лучами цвет становился глубже и ярче. Я поднялся по широкой лестнице, прошёл по коридору, где эхо моих шагов звучало непривычно громко, и остановился перед дверью кабинета наставника.

Я постучал. Почти сразу из-за двери донёсся приглашающий рык, по интонации откровенно ворчливый.

Кабинет был таким, каким я его помнил: тёмное дерево, полки, забитые склянками и свитками, тяжёлый запах горелой смолы. Мастер Маурис сидел в кресле, откинувшись на спинку, и курил короткую трубку. Густые клубы дыма медленно поднимались к потолку. Напротив него, на стуле, расположился незнакомый маг.

Он был высоким и худощавым, с лицом, будто выточенным из камня: острые скулы, прямой нос, тёмные глаза, в которых читалась привычная ко всему усталость. На нём была голубая роба, а с пояса свисала аквамариновая лента, поблёскивавшая при каждом движении. В пальцах он небрежно крутил перстень с матовым камнем, словно машинально проверял его вес.

Судя по всему, я прервал важный разговор. Оба мага посмотрели на меня, и на несколько мгновений повисла пауза. В ней не было открытого раздражения — скорее, то особое терпение, с каким мастера относятся к неизбежным помехам.

Я тут же поклонился, как нас учили на уроках этикета в первый год обучения: сдержанно, без лишней плавности, но с нужным наклоном, чтобы выразить уважение и не скатиться в раболепие.

Незнакомый маг чуть приподнял бровь, скользнув взглядом по моей фигуре, и первым нарушил тишину:

— О, Маурис. Это твой ученик?

Маурис выпустил дым и посмотрел на меня так, будто я был упрямым механизмом, который всё никак не желает работать как следует.

— Да, он самый. Явился… Что-то рано. Я ожидал отдохнуть сезон, а лучше два. Чего явился?

Я молча поставил на стол шкатулку и поднял крышку, показывая содержимое.

Маурис недовольно потёр подбородок, разглядывая набор, и задумчиво хмыкнул.

— А почему он в маске? — снова спросил гость, чуть наклонив голову.

— Моровый, — коротко ответил Маурис, не сводя с меня глаз.

— А… Я, кажется, что-то слышал. Моровый, да ещё и немой. И как он справляется?

— Сносно, — отрезал Маурис таким тоном, что дальнейших вопросов на эту тему не требовалось.

Гость чуть склонил голову, принимая негласный запрет, а затем вежливо раскланялся, сославшись на то, что у него ещё остались дела. Перед уходом он поздравил Мауриса с каким-то успехом — видимо, связанным с браслетом, над которым наставник работал в последнее время. После этого незнакомец вышел, оставив нас одних.

Когда дверь закрылась, Маурис поднялся, подошёл к застеклённому шкафу у дальней стены и открыл его. Я не видел, что он там делал: его спина полностью загораживала обзор. Через мгновение он закрыл шкаф и положил на стол два одинаковых предмета.

Это были небольшие прямоугольные пластины из тёмного металла, размером с ладонь, с закруглёнными краями и простой застёжкой-клипсой с тыльной стороны — её можно было крепить к одежде или подкладке плаща. Металл был грубо обработан, без узоров и гравировок. На вид пластины казались простыми и прочными, будто их делали не для красоты, а для долгой службы.

Я сел за стол и принялся изучать их. Даже без подсказок Ины было ясно: одна пластина зачарована, другая — нет. Это был тест. Мне предстояло скопировать руны с первой на вторую.

Работа оказалась сложнее, чем с тем же браслетом. Линии были тоньше, последовательность — хитрее, а плотность потока требовала почти ювелирной точности.

В какой-то момент я запнулся. Ина выделила в интерфейсе неочевидную ошибку, и, присмотревшись, я понял, что дело не в моей невнимательности.

В одном месте контур был намеренно искажён. Поправка выглядела небольшой, почти незаметной, но без неё копирование теряло смысл. Тот, кто просто повторял линии, переносил на новую пластину и чужую ошибку.

Я замер над металлом.

Это был тест. Вопрос заключался в том, что именно Маурис хотел проверить. Моё умение копировать руны? Способность замечать несоответствия? Или готовность исправлять то, что не укладывалось в образец?

Последний вариант мне нравился меньше всего.

Если я оставлю контур как есть, работа будет выполнена формально правильно, но результат окажется хуже возможного. Если исправлю — покажу, что заметил намеренную ошибку и решил не следовать образцу буквально. Для опытного артефактора это, вероятно, было бы естественным решением. Для ученика, который ещё недавно разбирался с основами, — повод задать лишние вопросы.

Я убрал инструмент от пластины и ещё раз посмотрел на начертание.

Можно было ничего не менять. Выполнить задание так, как оно было поставлено, получить оценку и не привлекать внимания. Обычно я предпочитал именно такой путь. Не потому, что считал его правильным, а потому, что любая лишняя инициатива могла обернуться проблемами.

Но Маурис уже знал мой секрет. Ещё в первый год я владел воплощением, а наставник не стал меня выдавать. Он мог задать вопросы, мог потребовать объяснений, однако до сих пор хранил это в тайне.

Я не был уверен, что правильно понимаю его намерения. И всё же решил, что на этот раз могу рискнуть.

Осторожно поправил контур, стараясь не задеть соседние линии, и закончил копирование. Затем отложил инструмент и отступил от стола, оставляя наставнику возможность самому проверить результат.

Маурис некоторое время рассматривал пластину. Я старался не угадывать по его лицу, доволен ли он: с таким выражением он мог как одобрять работу, так и искать следующую ошибку.

Наконец он коротко кивнул.

Это было почти незаметное движение. Никакой похвалы, никаких объяснений. Но пластину он забрал без замечаний, и я позволил себе немного расслабиться.

По оценке Ины, получившийся предмет мог усиливать восстановление внутренней энергии носителя на пять-десять процентов. Не слишком много, зато стабильно и без выявленных побочных эффектов.

Маурис подошёл к другому столу, достал небольшую ванночку и снял с полки колбу с мутноватым раствором.

И тут началось то, что растянулось на несколько часов.

Никаких длинных речей и пространных объяснений. Маурис вообще не любил тратить слова попусту. Вместо этого он показывал, а я должен был понимать смысл каждого движения, каждой паузы, каждого короткого взгляда на заготовку. Иногда он задерживал руку над предметом, проверяя что-то, чего я пока не умел замечать. Иногда просто отодвигал пластину и принимался за другую, заставляя меня следить за работой.

Сначала он продемонстрировал, как наносить закрепляющий состав. Недостаточно было просто покрыть им поверхность: кисть требовалось вести вдоль рун, направляя раствор по их линиям, чтобы он проник в тонкие бороздки. Маурис повторил движение несколько раз, каждый раз немного меняя наклон кисти, пока не убедился, что я уловил нужную амплитуду. Затем взял другую пластину и показал, что происходит, если наносить состав против хода линий. Контур начинал «плыть», энергия теряла опору и рассеивалась.

Потом он перешёл к выдержке. Поставил песочные часы и велел следить за тонкой струйкой песка, пересыпавшейся из верхней колбы в нижнюю.

— Не торопи процесс, — пробурчал он, кивнув на часы. — Раствор должен схватиться, а не высохнуть.

Он переворачивал пластину, проверял оттенок металла, постукивал ногтем по краю. По этим едва заметным признакам определял, готова ли заготовка к следующему этапу. Я старался запомнить каждую мелочь, но чем больше следил за его руками, тем яснее понимал, сколько всего ещё не умею.

Когда пришло время проверять сцепление, Маурис протянул мне маленький молоточек с закруглённым бойком и велел аккуратно простучать контур. Если руны были закреплены правильно, звук получался глухим и ровным. Если же под линиями оставались пустоты, металл отзывался звонче. Я повторил проверку несколько раз на разных заготовках, пока наставник наконец не удовлетворённо хмыкнул.

Он не просто показывал мне работу — он заставлял выполнять каждый этап самостоятельно. То останавливал резким жестом, то молча кивал, позволяя продолжать. Иногда я не понимал, что именно сделал не так, пока он не указывал на едва заметное отклонение. Маурис не спешил объяснять словами. Он словно рассчитывал, что, повторив движение несколько раз и увидев результат, я сам разберусь в причине.

Наконец он взял колбу и показал, как смешивать составы. Не по граммам и не по каплям, а по оттенку и вязкости.

— Смотри на свет, — буркнул он, поднося колбу к окну, где тусклый дневной свет пробивался сквозь облака. — Если цвет уходит в серый значит, перебор. Если остаётся слишком жёлтым — не хватит силы.

Он смешивал жидкости, сливал их обратно, добавлял понемногу новые порции и снова проверял оттенок, пока состав не становился таким, какой его устраивал. В кабинете стоял густой запах химии, смешанный с дымом трубки. Время тянулось медленно. Я следил за каждым движением и пытался понять, какие признаки действительно важны, а какие замечает только опытный мастер.

Лишь под конец Маурис решил дать объяснение.

— Закрепляющие растворы удерживают руны на материале и не дают энергии выветриваться из зачарованного предмета. При правильном нанесении закрепление держится годами, а иногда и десятилетиями — зависит от состава. Растворы изготавливают в Медной башне. У каждого свои свойства: одни лучше подходят для металла, другие — для дерева или ткани. Есть и такие, что усиливают отдельные типы рун. Поэтому сначала выясняешь, с чем работаешь, а уже потом выбираешь состав. Не наоборот.

Он произнёс это так, словно речь шла о самой очевидной вещи на свете. Возможно, для него так и было.

После этого наставник наконец прямо объяснил, что, когда я освою работу с растворами, мне разрешат выполнять простейшие заказы на изготовление артефактов за деньги. Это было важно. Деньги мне ещё понадобятся, а возможность зарабатывать собственным ремеслом избавляла от необходимости постоянно искать случайную подработку. Правда, растворы для заказов я должен был приобретать сам.

Когда урок закончился, я почувствовал, что пальцы слегка дрожат от напряжения, а голова гудит от попыток удержать в памяти каждую подробность. Маурис заметил это, но ничего не сказал. Лишь на мгновение смягчил взгляд и коротко кивнул — словно признавая, что сегодня я действительно чему-то научился.

Глава 13

Прошло три сезона. Весна наконец вступила в свои права. Снег полностью сошёл, дни становились всё длиннее, а воздух с каждым утром прогревался сильнее. Зимние холода остались позади, и даже по утрам на улице уже было довольно тепло.

Я сидел в полутёмной конюшне, где пахло сеном, конским потом и смолой, которой смазывали упряжь. Здесь было теплее, чем снаружи, хотя после зимы в досках ещё оставались щели, пропускавшие прохладный воздух. Напротив меня, на низкой скамье, устроился Ян. Он неловко кутался в подаренный мной полушубок и то и дело поглядывал на меня, будто всё ещё надеялся, что я заберу подарок обратно. Но я лишь одобрительно качнул головой.

Ян долго отнекивался. Сначала качал головой, махал руками, указывал на свой старый кафтан, протёртый на локтях, и всем своим видом показывал, что и так обойдётся. Потом пытался предложить мне что-нибудь взамен: мешочек сушёных трав, самодельный нож с костяной рукоятью, даже старую подкову, будто она чего-то стоила. Я отказывался. В конце концов просто положил полушубок ему на колени и отошёл, делая вид, что разглядываю сбрую.

Ян ещё пару минут сидел, хмурясь, потом тяжело вздохнул, натянул полушубок и, не глядя на меня, буркнул что-то вроде:

— Ладно, ладно… Спасибо.

Слова были не нужны. Я и так заметил, как он поёжился от неожиданности, когда случайно хлопнул себя по плечу — как раз там, где находилась активирующая руна. Полушубок начал постепенно согревать его, словно рядом тихо тлел уголёк. Эффекта хватало примерно на час, после чего контур нуждался в перезарядке.

Конечно, с подарком я немного опоздал. Самые сильные холода уже миновали, и теперь полушубок был не так необходим, как зимой. Но впереди ещё оставались прохладные вечера, да и следующая зима рано или поздно наступит. Так что подарок всё равно пригодится Яну, и не раз.

Ничего выдающегося, никакой магии высшего порядка. Но для меня этот подарок значил многое: я сам зачаровал вещь, сам вывел линии и подобрал пропорции раствора.

Глядя на Яна, я невольно вспоминал, как пролетели эти три сезона. Лекции, общие занятия, шумные коридоры, где студенты первого этапа сбивались в кучки и шептались о грядущих испытаниях, — всё это осталось позади. Теперь мы, перешедшие на второй этап, полностью «принадлежали» своим наставникам. Мои дни сливались в один длинный, тягучий поток времени, который я проводил в мастерской Мауриса.

Бывали дни, когда наставник занимался своими делами. Что-то чертил на пергаменте, перебирал кристаллы в шкатулках, сверялся с толстыми фолиантами, а я сидел в углу на низком табурете и старался запомнить каждое его движение. В другие дни Маурис вдруг останавливался, щурился и начинал объяснять. Не читал лекций и не следовал учебнику, а говорил так, словно делился секретом, который не принято доверять многим. Он рассказывал, как руны «чувствуют» материал, почему одни сплавы сохраняют зачарование годами, а другие теряют его за пару месяцев, как вязкость раствора влияет на глубину проникновения энергии. Постепенно пробелы в моём понимании артефакторики заполнялись, и разрозненные знания складывались в единую, пусть пока ещё хрупкую, картину.

А иногда, как сегодня, Маурис просто махал рукой, бурчал что-то про личные дела и отпускал меня на весь день. Это было не проявлением доброты и уж точно не знаком доверия — скорее, признанием, что прямо сейчас от меня в мастерской мало толку. Но я не обижался. Даже в свободные дни я находил себе занятие.

За всё это время Маурис лишь однажды снова выдал мне пропуск в библиотеку. На этот раз книги были посвящены алхимии. Я изучал их поверхностно, уделяя особое внимание закрепляющим растворам. В читальном зале я провёл всего пару часов. Чип записал страницы, проанализировал формулы и интегрировал полученные знания в мою память. К утру я уже не просто помнил прочитанное, но и понимал логику составов: видел, как одни компоненты усиливают действие других, а третьи, наоборот, способны испортить всю смесь.

Подработки в цехе артефакторики я оставил. Теперь я рискнул зарабатывать самостоятельно, пользуясь академической системой оборота услуг и товаров. Она работала просто и чётко: на стене в студенческом фойе висели объявления с заказами. Любой студент со второго этапа мог взять задание, если считал, что справится.

Так я взялся за заказ студента-алхимика: небольшую металлическую пластину на ножках, которая после зачарования становилась переносной плиткой. На ней можно было сварить кашу в котелке или приготовить алхимическое зелье — если, конечно, владелец умел напитать её маной.

По сравнению с полушубком, который я когда-то делал для Яна, задача выглядела куда серьёзнее. Здесь требовалось не просто создать источник тепла. Плитка должна была выдерживать нагрев, не терять форму и передавать энергию достаточно равномерно, чтобы её хватало на приготовление пищи или работу с алхимическими составами. Я знал лишь общий принцип и несколько подходящих рун. Этого было достаточно, чтобы попробовать, но не настолько, чтобы чувствовать себя уверенно.

Сначала занялся заготовкой. Небольшая металлическая пластина на ножках казалась простой вещью, пока не начинал думать о том, что предстояло с ней сделать. Любая ошибка в контуре могла оказаться незаметной до тех пор, пока в плитку не подадут ману. А проверять готовую работу наугад я не хотел: если зачарование окажется неудачным, заказчик не станет платить за мои старания.

Сложность заключалась и в материалах. Мне требовались сама пластина и закрепляющий раствор, а заказчик был готов рассчитаться только за готовое изделие. Получалось, что сначала я должен был вложить собственные деньги, а уже потом надеяться вернуть их. Я несколько раз пересчитал сбережения, прежде чем отправился в торговую часть внутреннего двора. Заготовка обошлась почти во всё, что у меня было свободно.

Оставалось раздобыть раствор. Изготавливать его самостоятельно я не умел, а покупать готовый состав без уверенности в качестве не хотелось. Поэтому я разместил в студенческом фойе заказ на изготовление нужной смеси и стал ждать.

На следующий день откликнулся один из студентов. Лично мы не встречались: обмен деньгами и готовыми изделиями проходил через специальное бюро. Я передал оплату, забрал раствор и наконец смог приступить к работе.

К этому моменту я успел достаточно раз рассмотреть заготовку, чтобы заранее представлять расположение контура. Но одно дело — мысленно выстраивать последовательность рун, и совсем другое — наносить их на металл, понимая, что исправление ошибки может потребовать новой пластины. Я работал медленно, постоянно сверяясь с тем, что уже знал. Там, где раньше мог бы положиться на привычное движение, теперь приходилось останавливаться и проверять себя.

Самым неприятным оказалось не начертание рун, а необходимость признать, насколько мало я ещё умел. Я понимал общий принцип работы, мог рассуждать о потоке энергии и замечать несоответствия, но это не означало, что рука всегда выполняла задуманное правильно. Знание позволяло увидеть возможную ошибку — однако само по себе не защищало от неё.

Когда контур был готов, я нанёс закрепляющий раствор и выдержал необходимое время. Спешить не хотелось. Я не мог позволить себе испортить работу лишь потому, что слишком сильно желал поскорее закончить её и получить деньги.

В итоге плитка была готова. Я сдал её через бюро и получил расчёт. Оплата покрыла затраты на материалы и оставила небольшой излишек. Прибыль вышла скромной, особенно если учитывать потраченное время, но я хотя бы не ушёл в убыток.

В академии такие сделки были обычным делом. Студенты помогали друг другу — за деньги или в обмен на нужные вещи. Кто-то мог подсказать, как смешать два компонента, чтобы вместо полезного раствора не получить ядовитый пар; кто-то обменивал выращенные травы на помощь с металлической деталью. Я прежде почти не обращал внимания на эту сторону академической жизни. Теперь же начинал понимать, что умение учиться здесь можно было превратить в нечто более практичное.

Система держалась на доверии и чётких правилах, а бюро в фойе выступало гарантом сделки. Если кто-то не выполнял заказ, его репутация падала, и получить новые заявки становилось почти невозможно. Для меня это был шанс не просто учиться, но и становиться самостоятельнее, поэтому я хватался за каждую возможность.

И всё же, чем больше я узнавал об артефакторике, тем чаще возвращался к вопросу, который давно хотел прояснить.

Я умел работать с рунами, понимал, как они взаимодействуют друг с другом, и мог собирать из них контуры. Но магия не ограничивалась зачарованными предметами. Маги создавали печати прямо в воздухе и заставляли их работать без всякого носителя.

Мне хотелось научиться этому самому.

Однажды, когда Маурис проверял очередную мою работу, я задержался возле его стола чуть дольше обычного. В последнее время я всё чаще ловил себя на мысли, что хочу разобраться не только в рунах, заключённых внутри артефактов, но и в том, как маги используют их для создания заклинаний. Я не знал, с чего лучше начать, и решил сперва объяснить, что именно меня интересует.

Я достал блокнот и написал:

«Я понимаю, как работают руны в артефактах. Хочу разобраться, как их используют в заклинаниях.»

Маурис прочитал запись и ненадолго задумался.

— Для начала тебе стоит понять одну вещь. Руны нужны и в артефактах, и в заклинаниях, но сами по себе они мало что значат. Важны их сочетание и порядок. Каждая руна отвечает за что-то своё, а вместе они образуют печать, способную направить магическую силу и придать ей нужное действие. В артефакте руны скрыты внутри самого предмета, а заклинание создаётся прямо перед магом — из рун, начертанных силой его собственной магии.

Маурис взял со стола небольшой обломок металла и покрутил его в пальцах.

— В артефакте руны образуют контур, скрытый внутри материала. Снаружи его не увидеть. Даже маг не сможет просто взглянуть на предмет и определить, зачарован он или нет. Для этого потребуется проверить сам предмет или воспользоваться другим способом обнаружения магии.

Он положил металл и провёл пальцем по столу, словно чертил невидимую линию.

— Печать устроена иначе. Маг создаёт её прямо в воздухе, используя собственную ману. Она формируется из кругов, в которые вписаны руны. Они располагаются в определённом порядке, необходимом для конкретного заклинания. Когда печать завершена, мана проходит через неё, и заклинание выполняет нужное действие.

Я записал его объяснение, стараясь не упустить ни одной детали.

«Значит, принцип один и тот же, но контур остаётся в предмете, а печать создаётся заново каждый раз?»

— Именно. По крайней мере, для обычных заклинаний. Но не думай, что понимание принципа сразу позволит тебе колдовать. Здесь есть несколько трудностей.

Он вернулся к верстаку и опёрся на него ладонями.

— Первая — сродство. Не каждый маг одинаково хорошо работает с любым видом маны. Обычно у человека есть сродство к двум или трём видам, хотя встречаются и те, у кого их больше.

Маурис начал загибать пальцы.

— Например, её элементальные проявления: огонь, вода, земля и воздух. Сродство определяет, с какими видами маны магу легче работать, а значит, и какие заклинания ему проще освоить.

Он не стал подробно останавливаться на каждом виде и продолжил:

— Но есть ещё нейтральная мана. К ней есть сродство у всех магов без исключения, хотя количество доступной энергии и способность управлять ею у каждого свои. Поэтому отсутствие сродства к определённой стихии не означает, что маг совершенно не способен использовать её заклинания.

Я поднял голову.

— Допустим, у тебя нет сродства к огню, но ты хочешь зажечь свечу. Ты можешь взять нейтральную ману и преобразовать её в огненную. Однако для этого потребуется другая печать. В неё придётся добавить руны, которые преобразуют нейтральную ману в огненную и направят её нужным образом.

Он постучал пальцем по столешнице.

— Маг с огненным сродством обойдётся более простой печатью. Ему не нужно тратить дополнительные силы на преобразование. А тебе придётся заплатить за это и маной, и сложностью самого заклинания. Чем больше дополнительных рун, тем труднее запомнить их порядок и тем больше маны потребуется для исполнения.

Я записал:

«То есть даже если два мага хотят получить один результат, их печати могут отличаться?»

— Не просто могут. Очень часто так и бывает. Результат один, а путь к нему разный. Поэтому нельзя взять любое заклинание и ожидать, что оно одинаково хорошо подойдёт каждому. Сначала нужно учитывать сродство, а уже потом выбирать подходящую печать.

Я задумался. С артефакторикой всё выглядело знакомо: одну и ту же задачу можно было решить разными контурами в зависимости от материала, доступных компонентов и желаемого результата. Но в заклинаниях к этому добавлялись личные особенности самого мага.

«А кто-нибудь понимает, почему руны работают именно так?»

Маурис на мгновение замолчал.

— Вот это уже интереснее. Большинство магов знает назначение отдельных рун, но не понимает, почему они выполняют именно эти действия и как устроена магия, заключённая в их начертаниях. Мы знаем, что определённая последовательность приводит к определённому результату. Но почему она работает именно так — вопрос гораздо сложнее.

Он взял лист пергамента и нарисовал на нём несколько условных знаков.

— Руны достались нам от древних магов. По крайней мере, так принято считать. Никто уже не знает наверняка, кто их создал и как именно они появились. Не сохранилось источников, которые позволили бы восстановить всю историю. Со временем маги научились пользоваться рунами, но это не значит, что они разобрались в их природе.

Маурис указал на нарисованные знаки.

— Большинство новичков находит подходящее заклинание — обычно у наставника или в библиотеке, если наставник разрешил туда доступ, — и просто заучивает его. Если печать срабатывает, значит, всё сделано правильно. Им не обязательно понимать, почему руны расположены именно так. Их интересует результат.

Он слегка постучал по пергаменту.

— Артефакторы подходят к вопросу иначе. Мы постоянно работаем с рунами, меняем контуры, подбираем сочетания и наблюдаем, как они взаимодействуют с материалами. Поэтому у нас больше возможностей разобраться в устройстве этих начертаний. Некоторые старшие маги тоже понимают в этом немало, но глубокое знание рун встречается редко.

Я посмотрел на рисунок. Для меня руны и правда были чем-то большим, чем просто символы. Я видел в них структуру, последовательность действий, закономерности. И всё же даже с помощью Ины пока не мог объяснить, почему некоторые сочетания работали именно так, а не иначе.

«Значит, заклинания тоже нужно учить наизусть?»

— Обязательно. И это вторая трудность. Каждая печать требует точной последовательности рун. Нельзя пропустить знак, переставить два местами или заменить одно имя другим. Даже если ты понимаешь, что должна делать каждая руна, тебе всё равно нужно правильно воспроизвести всю последовательность.

Маурис отодвинул пергамент.

— Простое заклинание может состоять всего из нескольких рун. Такое запомнить нетрудно. Но существуют печати, в которых их десятки. Попробуй удержать в голове длинную последовательность, не сбиться и одновременно направлять энергию. Это требует практики.

Я невольно подумал о том, как легко Ина помогала мне запоминать и систематизировать информацию. Для меня сама по себе длина последовательности не должна была стать непреодолимым препятствием. Но воспроизведение печати требовало не только памяти. Нужно было ещё правильно управлять энергией и следить за каждым этапом её формирования.

— Вот почему сильные маги отличаются не только запасом энергии и умением ею управлять, — продолжил Маурис. — Важно и то, сколько заклинаний они знают. Маг, который способен без подготовки создать десятки разных печатей, обладает куда большей свободой действий, чем тот, кто знает всего две или три.

Он немного помолчал и добавил:

— Разумеется, даже опытные маги не всегда держат все заклинания в голове. Многие составляют личные книги. В них они рисуют печати, записывают последовательности рун и оставляют заметки, понятные прежде всего им самим. Иногда указывают, сколько энергии требуется, иногда отмечают особенности применения или собственные ошибки.

Я представил такую книгу. По сути, это был личный справочник, в котором маг хранил всё, что не хотел или не мог постоянно держать в памяти.

— Чаще всего туда заносят бытовые заклинания, — сказал Маурис. — Согреть воду, высушить одежду, очистить поверхность от пыли, отогнать насекомых, ненадолго сохранить продукты от порчи. Ничего особенного, но в дороге такие мелочи могут оказаться полезнее боевой магии. Даже у меня есть такая.

Он усмехнулся.

— В самой академии носить подобные книги с собой обычно незачем. А вот за её пределами они нередко выручают. И запомни: эти книги очень личные. Каждый оформляет их по-своему, добавляет собственные пометки и наблюдения, накопленные за годы работы. Потерять такую книгу — серьёзное дело. Для нас это может считаться нарушением клятвы, которую мы дали академии.

Оставался ещё один вопрос.

Я написал:

«Как маг создаёт печать?»

— Произносит заклинание вслух. Точнее закладывает печать и читает имена рун в нужной последовательности. Рунные знаки откликаются на свои имена, и при правильном чтении печать формируется в воздухе. Маг направляет в неё энергию, а руны определяют, как эта энергия будет действовать.

Я медленно вывел в блокноте:

«А если я не могу говорить?»

Маурис посмотрел на меня. Он, разумеется, знал, что я немой, но, кажется, только сейчас до конца связал это с моим вопросом.

— Тогда обычный способ тебе не подходит.

Я уже собирался написать, что именно этого и опасался, но наставник поднял руку, останавливая меня.

— Это не значит, что ты не сможешь колдовать. Имена рун можно воспроизводить мысленно. Нужно удерживать их последовательность, одновременно управляя энергией и формируя печать. Голос помогает соблюдать ритм и не сбиваться. Без него сложнее, особенно в начале, но возможно.

Он говорил спокойно, без торжественности и без обещаний, что у меня всё получится с первой попытки.

— Этот способ не секретный. Просто он требует больше усилий, поэтому большинство предпочитает обычное произнесение. Если ученик может говорить, ему незачем усложнять себе жизнь. А вот тебе придётся освоить другой подход.

Я почувствовал, как напряжение, которого сам не замечал, немного отпустило. Значит, препятствие не было непреодолимым. Просто мне предстояло учиться иначе.

Я написал:

«Вы сами так умеете?»

— Нет. Мне никогда не требовалось. Но я знаю, с чего начать.

Маурис убрал со стола лишние заготовки и освободил передо мной место.

— Сначала нужно подобрать простое заклинание, подходящее твоему сродству. Не боевое. Что-нибудь полезное в повседневной жизни. Я подберу подходящую печать и дам тебе материал для изучения. Самостоятельно искать заклинания в библиотеке тебе пока не стоит — сперва разберёмся с основами.

Он помолчал, затем добавил:

— На первых занятиях мне не нужно, чтобы ты мог разрушить стену. Мне нужно, чтобы ты научился создавать печать и доводить её до конца.

Я открыл блокнот и записал:

«Когда начнём?»

— Сейчас. Сначала я проверю, какие заклинания тебе подойдут. Потом возьмём самое простое и будем разбирать его по частям. Не пытайся сразу создать печать целиком. Сначала научись мысленно воспроизводить имена рун в нужном порядке. Когда перестанешь сбиваться, перейдём к энергии.

Я убрал блокнот.

Впервые за долгое время передо мной открывалось новое направление, в котором я не мог полагаться только на уже освоенные навыки. Я умел разбирать контуры, замечать ошибки и понимать, зачем руны стоят именно так. Но создать печать — значит не просто знать её устройство. Нужно было заставить каждую руну откликнуться, одну за другой, и удержать всю последовательность, пока заклинание не завершится.

И сделать всё это молча.

Глава 14

Лето в этих краях наступало без особой торжественности. Просто однажды утром воздух становился мягче, земля переставала отдавать ночным холодом, а лес по обе стороны дороги наполнялся густой зеленью. Деревья смыкали кроны над тропами, трава поднималась вдоль обочин, и старые колеи постепенно скрывались под молодыми побегами. Казалось, природа медленно возвращала себе всё, что люди с таким трудом отвоевали у неё.

Я смотрел на проплывавшие мимо стволы сквозь небольшое окошко крытой повозки. Между ветвями иногда пробивались солнечные лучи, на несколько мгновений ложившиеся на пол и лица попутчиков, а затем снова исчезали. Колёса перекатывались через корни и выбоины, кузов мерно покачивался, и каждый новый ухаб отзывался в костях неприятным толчком.

Впрочем, жаловаться было бы глупо. Я не чувствовал усталости так, как её чувствовали остальные, но даже мне начинало надоедать однообразное движение. Дорога тянулась уже второй день. Вчера мы выехали из Трира, а сегодня с самого утра двигались по лесной колее, которая становилась всё уже и хуже.

В повозке, помимо меня, ехали ещё пятеро студентов. Я не знал ни одного из них по имени и не испытывал особого желания это исправлять. За время поездки мы обменялись лишь несколькими взглядами, да и те быстро потеряли всякий смысл. Никто не стремился знакомиться. Дорога вымотала всех, а разговоры, если и возникали, быстро затихали, стоило повозке в очередной раз тряхнуть на ухабе.

Один из студентов сидел, прислонившись затылком к деревянной стенке, и время от времени прикрывал глаза. Девушка напротив то и дело поправляла складки дорожного плаща, словно это могло хоть немного облегчить её участь. Двое других негромко обсуждали, сколько ещё придётся трястись по лесу, но даже они говорили без прежнего оживления. Пятый почти всё время смотрел в пол.

Я не пытался поддерживать беседу. В моём случае это всё равно потребовало бы лишних усилий, а желания привлекать к себе внимание у меня давно не появлялось. За прошедший год я лишь сильнее убедился, что спокойная жизнь во многом зависит от того, насколько мало окружающие о тебе знают.

За стенами повозки лес казался почти мирным. Ветер шевелил листву, где-то высоко перекликались птицы, а под колёсами сухо хрустели ветки. Если забыть о дороге, ведущей в глубь диких земель, можно было даже решить, что мы просто отправились на прогулку за город.

Но я уже знал, насколько обманчивым бывает такое впечатление.

Несколько лет назад, когда я впервые прибыл в северные королевства, мне довелось пересечь дикие земли вместе с торговым караваном. Тогда всё выглядело иначе. Телеги шли одна за другой, вокруг постоянно держались наёмники, а каждый привал сопровождался проверкой повозок и выставлением дозоров. Даже ночью никто не позволял себе забыть, где именно мы находимся.

И всё же этого оказалось недостаточно, чтобы избежать нападения гоблинов.

Я помнил внезапную суматоху, крики людей и мелькавшие среди деревьев фигуры. Помнил, как быстро исчезло ощущение безопасности, которое давали многочисленная охрана и длинная вереница телег. Тогда мне повезло остаться в живых. Хотя в моём случае это выражение имело довольно условный смысл.

Возможно, именно поэтому я никогда не понимал людей, которые смотрели на лес и видели в нём только деревья.

Почти вся суша в этом мире принадлежала диким землям. Леса, равнины, болота, горные ущелья и прочие места, в которых человеку не удалось закрепиться, были населены существами, чьё разнообразие, казалось, не имело предела. Одни представляли угрозу лишь для неосторожного путника, другие могли уничтожить целое поселение, если добирались до него в достаточном количестве. А о некоторых тварях люди предпочитали даже не узнавать слишком много.

Обжитые земли существовали отдельными островками среди этого огромного пространства. Города и деревни строили там, где удавалось закрепиться, возводили стены, прокладывали дороги и старались удержать завоёванное. Иногда границы менялись за десятилетия, иногда — куда быстрее. Земля, которую ещё недавно считали безопасной, могла снова оказаться во власти леса и его обитателей.

Дороги соединяли эти островки, позволяя людям торговать, перевозить грузы, доставлять письма и поддерживать связь между королевствами. По ним постоянно двигались караваны торговых гильдий, обычно под охраной наёмников. Для одних это было ремеслом, для других — единственным способом добраться до места назначения, не полагаясь исключительно на удачу.

Наша поездка к подобным караванам отношения не имела. Нас было слишком мало, а грузы предназначались для конкретного места. Несколько повозок, два мага и две дюжины корселитов — скорее небольшая служебная процессия, чем торговое предприятие. Но стоило нам покинуть обжитые земли, и разница между этими понятиями становилась не такой уж существенной.

К вечеру первого дня мы добрались до небольшого городка. Он оказался куда крепче, чем можно было ожидать от поселения такого размера. Добротная стена окружала дома и хозяйственные постройки, у ворот дежурила вооружённая охрана, а на сторожевых площадках виднелись дозорные. Въезд не оставляли без присмотра даже на короткое время: прибывших проверяли, телеги осматривали, а вопросы задавали без особой любезности, но и без лишней грубости.

Сам городок был невелик. Несколько улиц, тесно стоявшие дома, лавки, мастерские и небольшая рыночная площадь. За жилыми постройками виднелись склады и хозяйственные дворы. Здесь не было ни высоких башен, ни широких площадей, ни зданий, которые стремились бы показать богатство владельцев. Всё выглядело практично и немного сурово.

Причины такой предусмотрительности были понятны. Королевство уже много лет раздирали междоусобные войны. Власть переходила из рук в руки, местные правители заключали союзы и нарушали их, а небольшие поселения нередко оказывались между враждующими сторонами. В такой обстановке даже скромная стена могла стать последним доводом в пользу того, чтобы её обитатели встретили следующее утро живыми.

Но и этого было недостаточно. Городок располагался недалеко от диких земель, а значит, опасность могла прийти не только от людей. Судя по состоянию укреплений, местные жители давно перестали разделять эти угрозы на более и менее важные.

Мы провели ночь в постоялом дворе. Студенты разместились в нескольких комнатах, маги — отдельно, а корселиты занялись лошадьми и охраной повозок. Утром, едва закончились приготовления, мы снова отправились в путь.

Теперь лес окружал нас со всех сторон.

Дорога постепенно превратилась в колею, по которой, судя по следам, регулярно проходили повозки. Местами она уходила под нависающие ветви, местами выбиралась на участки, где деревья стояли реже. Солнце поднималось выше, но под кронами сохранялась прохлада. Запах влажной земли смешивался с ароматом хвои, прелой листвы и нагретой коры.

Снаружи время от времени раздавались голоса корселитов. Они ехали верхом, распределившись вокруг повозок и между ними, и при необходимости могли быстро перестроиться. Иногда кто-то из них предупреждал возницу о корне или глубокой выбоине. В остальном процессия двигалась молча, нарушая лесную тишину скрипом колёс и мерным перестуком копыт.

К полудню студенты окончательно утратили остатки интереса к происходящему. Даже те, кто поначалу пытался обсуждать предстоящее пребывание в крепости, теперь предпочитали экономить силы. Я не разделял их физической усталости, но и развлечений в поездке было немного. Слишком долго смотреть на деревья тоже утомительно, пусть даже в моём случае речь шла скорее о скуке, чем о напряжении.

Я уже начал думать, что остаток пути пройдёт так же, когда лес впереди стал редеть.

Сначала между стволами появились просветы. Затем я заметил участки вырубленной земли, заросшие молодой травой и кустарником. Дальше деревьев становилось всё меньше, а оставшиеся стояли отдельными группами, словно их намеренно отодвинули от дороги. Наконец колея вывела нас на открытое пространство.

И тогда я увидел крепость.

Она не была большой. Если сравнивать её с королевскими замками или городскими укреплениями, строение могло показаться почти скромным. Но чем дольше я смотрел, тем яснее понимал, что размер здесь имел далеко не первостепенное значение.

Крепость стояла на небольшом возвышении. Её окружали стены из толстых брёвен, поставленных вплотную друг к другу и скреплённых так, чтобы выдерживать давление и удары. Над ними поднимались деревянные башни с площадками для дозорных. У ворот имелось дополнительное укрепление, а над проездом нависала тяжёлая конструкция, которую при необходимости можно было перекрыть. В нескольких местах на стенах виднелись навесы, защищавшие бойцов от дождя и прямых солнечных лучей.

Дерево потемнело от времени и непогоды. На отдельных участках брёвна отличались оттенком, а кое-где между старыми тёмными стенами виднелись свежие вставки. Ремонтировали крепость не для красоты: повреждённые части заменяли, укрепления подновляли, и работа, похоже, никогда не заканчивалась полностью.

Каменных зданий внутри было немного. Я заметил одно массивное строение возле центрального двора и ещё несколько меньших построек, сложенных из камня или имевших каменные нижние этажи. Остальные здания были деревянными: казармы, склады, мастерские, конюшни и хозяйственные помещения. Ничего лишнего, ничего, что занимало бы пространство без очевидной пользы.

Зато вокруг крепости лес был вырублен на значительное расстояние. Деревья отступали от стен, оставляя широкую полосу открытой земли. Среди травы ещё торчали старые пни, а кое-где виднелись неглубокие рытвины и груды выкорчеванных корней. Ни зверь, ни отряд противника не могли подойти к укреплениям незаметно, используя густую растительность в качестве укрытия. Защитники получали возможность увидеть приближающуюся угрозу и обстрелять её прежде, чем она доберётся до стен.

Лес начинался за пределами вырубки и стоял там сплошной стеной. Я не заметил между стволами ничего подозрительного, но это мало что значило. Даже днём невозможно было рассмотреть всё, что скрывалось под кронами, а уж о том, что могло находиться глубже в лесу, и говорить не приходилось.

Крепость была построена не для того, чтобы внушать восхищение. Она была построена для того, чтобы удерживать рубеж.

Повозки замедлили ход, и вскоре мы подъехали к воротам. После короткой проверки нас пропустили внутрь. Колёса загрохотали по утрамбованной земле двора, и процессия остановилась возле складских построек.

Я выбрался из повозки последним из нашей небольшой компании. Остальные студенты спускались осторожно, разминая затёкшие ноги и стараясь не показывать, насколько им надоела дорога. Впрочем, особого смысла скрывать это не было: по их лицам и движениям всё читалось без труда.

Теперь, когда все оказались на земле, стало ясно, насколько невелика была наша процессия. Помимо шести студентов, включая меня, с нами прибыли два мага и двадцать четыре корселита. Маги ехали отдельно от нас, в соседней повозке. Корселиты же всё это время держались верхом, охраняя телеги и следя за дорогой.

Один из магов выглядел старше другого. Его дорожная одежда была простой, но аккуратной, а движения — неторопливыми и уверенными. Второй держался несколько отстранённо и почти не участвовал в разговорах, возникавших во время остановок.

Сразу после въезда началась разгрузка. Несколько солдат направились к повозкам, и вскоре на землю полетели мешки с зерном, связки сушёных трав, ящики с припасами и свёртки, содержимое которых я не мог определить с первого взгляда. Часть груза уносили в склады, часть складывали возле хозяйственных построек, откуда её должны были распределить по назначению. Среди припасов были продукты, одежда, расходные материалы и прочие вещи, необходимые для жизни крепости.

Людей здесь оказалось гораздо больше, чем можно было предположить по размерам укреплений. Во дворе постоянно кто-то проходил, возле казарм слышались голоса, в стороне от складов несколько рабочих разгружали тележку, а возле конюшен возились с лошадьми. Солдаты составляли основную часть гарнизона. Кроме них, здесь жили и трудились обычные работники, без которых любая крепость быстро превратилась бы в груду пустых стен.

Магов и корселитов было сравнительно мало. И всё же их прибытие, судя по реакции местных, имело вполне определённое значение.

Один из прибывших магов должен был присматривать за нами на протяжении стажировки. Следить за нашей работой, оценивать, как мы справляемся с поручениями, и вмешиваться, если кто-то из студентов решит, что полученные знания делают его умнее всех остальных. По крайней мере, именно так я представлял себе его обязанности. Академия не отправляла сюда учеников без присмотра, а крепость вряд ли обрадовалась бы, если бы нам позволили самостоятельно распоряжаться магией в месте, от которого зависела безопасность гарнизона.

Второй маг прибыл на смену тому, кто уже давно нёс службу в крепости. Теперь прежний служащий мог вернуться в академию и отдохнуть после долгого срока вдали от неё. С корселитами происходило примерно то же самое: прибывшие должны были заменить тех, кто уже отслужил положенное время и ждал возможности отправиться обратно.

Такая смена была необходима. Крепость нельзя было оставить без магов и подготовленных бойцов, но и держать одних и тех же людей здесь годами было бы неразумно. Даже служба на таком рубеже должна была когда-нибудь заканчиваться.

Большая часть гарнизона, разумеется, оставалась на месте. Солдаты не исчезали каждый раз, когда прибывала новая группа корселитов, а работники не отправлялись в академию отдыхать вместе с магами. Это была их крепость, их служба и, для многих, их дом. Мы же были временными гостями, от которых ожидали конкретной пользы.

Я наблюдал за разгрузкой, пытаясь представить, сколько работы предстоит выполнить. Одни только мешки и ящики уже выглядели внушительно, а ведь это была лишь часть того, что требовалось доставить. Впрочем, я приехал сюда не для того, чтобы считать чужие запасы.

Моё пребывание в крепости было частью обязательной стажировки для студентов третьего этапа. Академия больше не собиралась ограничиваться тем, что давала нам знания, крышу над головой и возможность заниматься выбранным делом. По её мнению, к этому времени студент уже должен был начать отдавать долги.

За что именно? За обучение, за содержание, за предоставленную защиту или за всё сразу? Академия не спешила объяснять подобные вещи так, чтобы у кого-либо оставались основания считать себя свободным от обязательств. Возможно, в этом и заключался смысл. Когда долг не имеет чётко обозначенной границы, его гораздо труднее считать выплаченным.

В любом случае, для студентов третьего этапа стажировка была не предложением, а обязанностью. Нас направляли туда, где могли пригодиться наши умения, и ожидали, что мы принесём пользу. Взамен мы получали опыт, которого невозможно было приобрести, сидя в башне и разбирая теорию.

Мне достался Рубеж — один из множества форпостов, удерживавших границу обжитых земель.

Твари, обитавшие в лесах, периодически пытались добраться до человеческих поселений. Иногда они нападали на одиноких путников, иногда — на деревни и небольшие города. Бывали случаи, когда угроза оказывалась настолько серьёзной, что требовала вмешательства нескольких отрядов. Крепости, подобные этой, принимали на себя первые удары, сдерживали натиск и давали остальным время подготовиться.

По крайней мере, так выглядела задача с точки зрения тех, кто отправлял сюда людей.

Я же пока видел только высокие деревянные стены, несколько каменных зданий и множество солдат, занятых повседневной работой. Но именно такие места напоминали, насколько условным было понятие безопасности в этом мире. Здесь её не получали однажды и навсегда. Её приходилось поддерживать каждый день, расходуя силы, припасы и жизни.

К тому же у меня имелись обязанности, которые не требовали немедленно выходить навстречу чудовищам.

Как студент-артефактор я должен был заниматься экипировкой гарнизона: проверять зачарованные предметы, восстанавливать повреждённые рунические контуры, перезаряжать то, что исчерпало запас энергии, и разбираться с неисправностями. Работа, в сущности, мало отличалась от той, которой я занимался в мастерской Мауриса. Разница заключалась лишь в количестве снаряжения и в том, что теперь от его исправности могла зависеть чья-то жизнь.

Кроме того, как студент, изучающий защитную магию, я должен был помогать в обороне крепости, если возникнет такая необходимость. Разумеется, никто не собирался ставить меня в первые ряды. Я всё ещё оставался учеником, а не опытным боевым магом. Да и мои способности не располагали к тому, чтобы проверять их на прочность в непосредственном столкновении с противником.

Если случится нападение, моё место, скорее всего, окажется где-нибудь позади основных сил. Там, где я смогу поддерживать защиту, помогать тем, кто в этом нуждается, и не мешать людям, которые действительно умеют сражаться.

Меня вполне устраивал такой вариант.

Я не стремился доказать окружающим свою храбрость. У меня не было ни желания погибнуть ради красивой истории, ни уверенности, что в критический момент я сумею принять правильное решение. Я слишком хорошо знал, насколько мало стоит любая самоуверенность, когда обстоятельства выходят из-под контроля.

И всё же год назад я вряд ли мог представить, что окажусь здесь не просто студентом магической академии, а человеком, которому доверят работу с экипировкой крепостного гарнизона и подготовку к возможным столкновениям с тварями из леса.

Год с небольшим.

Иногда мне казалось, что с тех пор прошло гораздо больше времени. Слишком многое изменилось, слишком много нового пришлось осваивать, чтобы всё это укладывалось в такой короткий срок.

Воспоминания о прошедшем годе начинались для меня не с какого-то особенного события, а с первых неуклюжих попыток колдовать без слов.

Маурис показал мне способ, который позволял создавать печати, не произнося названия рун вслух. Для остальных магов голос служил неотъемлемой частью заклинания. Названия рун задавали последовательность, помогали удерживать нужный ритм и не сбиваться при переходе от одного знака к другому. Мне же приходилось воспроизводить их мысленно, стараясь добиться той же точности без единого звука.

На словах всё казалось довольно простым. Нужно было знать печать, правильно представить её структуру и мысленно пройти через все руны в необходимом порядке. Но стоило попробовать, как выяснялось, что память и понимание не всегда помогают выполнить действие.

Я мог разобрать чужую печать, определить назначение отдельных рун, понять, где и почему они соединялись именно так. Мог запомнить последовательность знаков и объяснить, что должно произойти после её завершения. Но одно дело — понимать заклинание, и совсем другое — заставить его сработать.

Первые попытки чаще всего заканчивались ничем. Я сбивался на середине, терял концентрацию или слишком долго задерживался на отдельной руне. Иногда печать начинала складываться, но распадалась прежде, чем я успевал завершить последовательность. В такие моменты мне приходилось начинать сначала, проверяя, где именно допустил ошибку.

Помню одну из первых удачных попыток особенно хорошо. Маурис предложил мне простое защитное упражнение — печать, которую мы уже разбирали несколько раз. Я знал её последовательность наизусть, понимал назначение каждого знака и мог мысленно воспроизвести всю структуру, не задумываясь о порядке.

И всё равно ничего не получалось.

В тот раз я снова дошёл до последней руны, почувствовал, как внимание начинает рассыпаться, и уже приготовился к очередной неудаче. Но вместо того, чтобы торопиться, я заставил себя вернуться к началу и пройти последовательность заново, медленнее, не пытаясь перескочить через знакомые места.

Когда я закончил, печать возникла передо мной и удержалась достаточно долго, чтобы заклинание сработало.

Никакого яркого света, оглушительного звука или иного впечатляющего эффекта не было. Просто короткое, едва заметное движение энергии — и результат, которого я добивался последние несколько занятий.

Маурис не стал меня хвалить. Он лишь велел повторить упражнение.

Второй раз не получился.

Впрочем, это уже не имело прежнего значения. Теперь я знал, что дело не в невозможности колдовать без голоса. Просто мне предстояло научиться делать это надёжно.

Постепенно я освоился с последовательностями рун и перестал терять их в тот момент, когда требовалось сосредоточиться на самой магии. Затем стало получаться переходить от одного знака к другому без лишних задержек. И лишь после этого появилась возможность уделять внимание не самому воспроизведению печати, а тому, что происходило с энергией.

В этом мне очень помогала Ина.

Она фиксировала мои попытки, отмечала повторяющиеся ошибки, сравнивала результаты и позволяла не тратить время на бесконечное восстановление собственных наблюдений. Там, где я мог лишь смутно ощущать, что в этот раз заклинание получилось лучше, Ина указывала, на каком этапе удалось удержать концентрацию дольше и где я всё ещё терял точность.

Без неё обучение, скорее всего, растянулось бы на гораздо более долгий срок. Возможно, я бы всё равно добился результата, но цена такого продвижения оказалась бы куда выше.

Я не стал великим магом за несколько месяцев. Не научился с лёгкостью создавать сложные печати и не приобрёл способности решать любую проблему с помощью заклинания. Зато перестал считать безмолвное колдовство чем-то недостижимым. Оно оставалось трудным, требовало постоянной практики и не прощало невнимательности, но теперь я хотя бы знал, в каком направлении двигаться.

А затем закончился учебный год.

Мне позволили перейти на третий этап и воспользоваться правом, которое предоставлялось каждому студенту на этой ступени: выбрать вторую башню и начать осваивать ещё одно направление магии.

Большинство предпочитало оставаться там, откуда начинало обучение. Это было вполне объяснимо. Учёба и без того отнимала много времени и сил, а совмещать две программы оказывалось непросто. Нужно было привыкнуть к новым занятиям, преподавателям, требованиям и способам работы. Не каждый хотел добровольно увеличивать нагрузку, особенно когда и одного направления хватало, чтобы занять почти всё свободное время.

Я тоже не был уверен, что справлюсь.

Но всё же подал заявку в Янтарную башню.

Моё решение не было продиктовано любовью к защитной магии или желанием расширить круг знакомств. Я рассуждал гораздо проще. Артефакторика давала мне профессию, знания и возможность зарабатывать. Но она не гарантировала, что однажды этого окажется достаточно, чтобы сохранить собственную жизнь.

Я был чужим среди людей. Не в переносном смысле, который можно было бы объяснить недоверием или непривычным происхождением. Я был нежитью, существом, которое при определённых обстоятельствах могло вызвать у окружающих не просто страх, а вполне обоснованное желание уничтожить меня.

Маска, одежда и осторожность помогали скрывать мою природу, но не могли устранить саму опасность. Одна ошибка, одно неудачное столкновение, один человек, заметивший слишком много, — и вся моя жизнь могла закончиться.

Я не хотел полагаться только на удачу. Если существовала возможность научиться защищать себя магией, стоило ею воспользоваться.

Янтарная башня как раз занималась защитными заклинаниями во всех их проявлениях. Её мастера изучали печати, способные отражать удары, сдерживать чужую магию, создавать преграды или помогать удерживать позицию в бою. Некоторые заклинания предназначались для защиты отдельного человека, другие — для нескольких людей сразу. Одни требовали мгновенной реакции, другие позволяли заранее подготовиться к определённой угрозе, хотя и не могли бесконечно существовать без участия мага.

Всё это казалось мне полезным.

Я подал заявку, дождался одобрения и сообщил о своём выборе Маурису. Он выслушал меня, как обычно, без особой выразительности. Не стал ругаться, не попытался отговорить и вообще ничего не сказал по этому поводу. На следующий день наши занятия продолжились так, словно ничего не произошло.

Наверное, именно этого я и ожидал от него. Маурис не был человеком, который считал необходимым обсуждать каждое решение ученика. Если я собирался усложнить себе жизнь, это было моё дело. Его интересовало, чтобы я продолжал выполнять работу и не допускал ошибок, за которые потом пришлось бы расплачиваться.

В Янтарной башне меня принял другой преподаватель — маг по имени Эстен. Он уже занимался с двумя студентами: один находился на первом этапе обучения, другой — на втором. Оба были младше меня по уровню подготовки и пока проходили основы колдовства.

Эстен оказался человеком сдержанным и аккуратным. Он не стремился производить впечатление, редко повышал голос и предпочитал объяснять требования заранее, а не упрекать за их невыполнение. При этом снисходительности в нём было немного. Если ученик не понимал объяснения, преподаватель мог повторить его другими словами, но не собирался бесконечно подбирать подход, пока тот не начинал слушать.

Мне не пришлось проходить основы с самого начала. Я уже умел создавать простые печати и понимал, как с ними работать. Поэтому Эстен сразу перешёл к тому, что было мне незнакомо: к различиям между защитными заклинаниями, условиям их применения, особенностям последовательностей и ошибкам, которые могли сделать печать бесполезной в самый неподходящий момент.

Здесь мне снова пришлось многое изучать. Знание рун помогало, но не заменяло практики. Защитная магия требовала не только понимания того, как устроено заклинание, но и умения быстро выбрать подходящее, правильно оценить угрозу и не растеряться, когда времени на размышления почти не остаётся.

Последнее давалось мне особенно тяжело.

Я мог долго разбирать печать, искать её слабые места и сравнивать с другими заклинаниями. Но в реальной ситуации никто не собирался ждать, пока я закончу анализ. Мне приходилось учиться распознавать главное быстрее, не пытаясь каждый раз понять всё до последней руны.

Ина помогала мне систематизировать сведения, сопоставлять заклинания и удерживать в памяти то, что иначе легко смешивалось бы в один большой набор знаков и правил. Без неё я бы вряд ли справился с нагрузкой. Учёба в двух башнях и без того требовала больше времени, чем у меня имелось, а попытки самостоятельно разобрать каждую новую тему могли бы окончательно лишить меня возможности заниматься артефакторикой.

При этом занятия с Маурисом не изменились. Я продолжал работать с рунами, изучать материалы, исправлять контуры и выполнять заказы. Иногда мне казалось, что я провожу дни, переходя от одного сложного дела к другому, а свободное время существует лишь как теория, которую ещё никто не сумел подтвердить на практике.

Но я не жаловался. По крайней мере, не всерьёз.

Я сам сделал этот выбор, понимая, зачем он мне нужен. И теперь оставалось лишь довести начатое до конца.

— Осторожнее с этим ящиком! — раздался неподалёку чей-то голос.

Я отвёл взгляд от разгружаемых припасов и посмотрел в сторону склада. Двое солдат переносили тяжёлый ящик, а третий придерживал дверь, освобождая им проход. В нескольких шагах от них корселит разговаривал с одним из местных, указывая на лошадей, которых следовало отвести к конюшне. Двор жил своей привычной жизнью, будто прибытие студентов не заслуживало особого внимания.

Возможно, так оно и было.

Для нас эта поездка означала начало нового этапа обучения. Для обитателей Рубежа мы были всего лишь очередной группой людей, которых прислала академия. Им предстояло выделить нам место, объяснить порядок работы и надеяться, что наше присутствие принесёт больше пользы, чем хлопот.

Я посмотрел на стены, затем на лес за вырубкой.

Судя по всему, мне предстояло провести здесь немало времени. Работы хватало уже сейчас, а когда я увижу всё снаряжение гарнизона, её станет ещё больше. Нужно будет разобраться, какие предметы требуют ремонта, какие можно перезарядить, а какие придётся изучать отдельно. Вероятно, обнаружатся и такие вещи, с которыми я раньше не сталкивался.

Это было знакомо. Новое место, новые задачи, новые причины держаться настороже.

Я провёл в академии больше года. За это время научился создавать заклинания без слов, освоил основы артефакторики и получил возможность изучать защитную магию. Я стал лучше понимать окружающий мир и, пожалуй, немного лучше — самого себя. Но всё это не делало меня менее уязвимым.

Скорее наоборот. Чем больше я узнавал, тем отчётливее видел, сколько всего ещё не знаю.

Дикие земли за стенами не становились безопаснее оттого, что я умел читать руны. Твари не собирались останавливаться и ждать, пока я закончу обучение. И если однажды крепость окажется под ударом, мне придётся действовать с теми знаниями, которые будут у меня в тот момент, а не с теми, которые я надеялся приобрести когда-нибудь потом.

Я не хотел проверять себя в бою. Не хотел узнавать, насколько хорошо мои заклинания работают под давлением, и тем более не хотел выяснять, хватит ли мне смелости остаться на месте, когда остальные начнут отступать.

Но страх сам по себе не защищал. Он лишь напоминал, что у меня есть что терять.

Я поправил край манто и снова посмотрел на крепость. Деревянные стены, тесные казармы, складские постройки, солдаты, которые занимались обычными делами, — всё это выглядело куда прозаичнее, чем рассказы об обороне рубежей. Наверное, так и должно было быть. Большая часть службы состояла не из героических сражений, а из ожидания, проверок, ремонта, караулов и бесконечной работы, без которой однажды всё могло закончиться плохо.

Мне оставалось занять своё место среди этих людей и делать то, ради чего меня сюда отправили.

А ещё — постараться вернуться в академию целым.

Для начала этого было вполне достаточно.

Глава 15

Ночью я, как обычно, изображал сон.

Для окружающих это было естественным объяснением моей неподвижности. Человек, который не спит, рано или поздно вызовет вопросы, а мне и без того хватало причин держаться в стороне. Поэтому я лежал на узкой койке, укрывшись манто, и слушал, как за стенами помещения постепенно затихает крепость.

Утро началось с шума. Кто-то уронил ящик с железом, во дворе заговорили несколько человек, послышались скрип дерева и короткие распоряжения. Ничего необычного. Крепость жила и, судя по всему, начинала раньше меня.

Я оставался неподвижным ещё несколько минут. В академии привычка проводить первые минуты после пробуждения в тишине помогала собраться с мыслями перед очередным днём занятий. Здесь же она позволяла понять, что происходит вокруг, прежде чем придётся самому во всё это вмешаться.

Вчерашний вечер оставил слишком много новых впечатлений, чтобы сразу разбираться с ними по порядку. Прибытие, разгрузка телег, короткие распоряжения, знакомство с людьми, чьи имена я даже не пытался запомнить. Крепость оказалась меньше, чем представлялась мне по дороге, и теснее. Каменные постройки стояли вперемешку с деревянными, а свободное пространство между ними занимали припасы, бочки, связки досок и люди, которым всё это требовалось куда больше, чем мне возможность спокойно пройти.

За стенами начиналась расчищенная полоса земли. Дальше тянулся лес. Не такой, какой можно увидеть возле безопасных дорог или вокруг крупных городов, где деревья давно привыкли к топорам и присутствию человека. Этот лес стоял за пределами привычного человеческого мира. До него было рукой подать, но от этого он не казался ближе.

Приведя одежду в порядок, я проверил, всё ли на месте: манто, обмотка, кожаная защита, тетрадь, свёрток с угольным карандашом. Инструменты артефактора лежали в отдельном футляре. Ещё вчера, пока остальные устраивались на новом месте, я проверил их особенно тщательно.

Оставалось надеяться, что сегодня не придётся выяснять, насколько хорошо местные относятся к студентам, которые приезжают со своими привычками и не спешат от них отказываться.

Во дворе уже собирались люди. Несколько солдат уносили ящики в одно из каменных зданий. Двое корселитов верхом о чём-то разговаривали с караульным. Рядом с телегой спорили из-за места для бочек. Никто не обращал на меня внимания дольше необходимого.

Это устраивало.

За время разгрузки стало ясно, что прибывшие не собираются задерживаться все вместе. Двадцать четыре корселита приехали на смену тем, кто уже служил на Рубеже, а штатный маг должен был заменить своего предшественника. Те, кого они сменяли, отправлялись обратно в академию. Для них вахта закончилась. Для прибывших, включая студентов, всё только начиналось.

В крепости у каждого теперь была своя задача. Солдаты и рабочие поддерживали её жизнь, двадцать четыре корселита проходили подготовку, а мы, шестеро студентов, занимались учебой под присмотром одного из двух магов. Второй маг оставался здесь постоянно, усиливая оборону. Разница между ними была не столько в звании или положении, сколько в том, за что каждый отвечал.

Маг, назначенный наблюдать за нашей практикой, нашёлся у входа в казарменный корпус. Вместе с кем-то из местных служивых он распределял прибывших по обязанностям. Выглядел так, будто с самого утра успел устать от всех нас.

Мне досталась небольшая рабочая зона в одном из помещений, примыкавших к хозяйственной части донжона. Когда-то здесь, вероятно, хранили запасное снаряжение. Теперь вдоль стен стояли полки с повреждёнными предметами, ящики с металлическими деталями и несколько столов, на которых лежало всё, что требовало внимания мастера. В углу помещалась узкая скамья, а над ней висела полка для инструментов и расходных материалов.

— Здесь работать будешь, — сказал маг. — Что нужно из общего имущества, спрашивай у старшего кладовщика. Своё не растеряй. За потерянное отвечать будешь сам.

Он перечислил, где искать расходники, куда складывать готовые изделия и кому сообщать, если обнаружится повреждение, которое нельзя устранить обычным ремонтом. Затем ушёл, не дожидаясь вопросов.

Не мастерская Мауриса, конечно. Ни привычного порядка, ни удобных приспособлений, ни материалов, разложенных так, чтобы каждый лежал на своём месте. Но стол был достаточно крепким, освещение приемлемым, а от меня никто не требовал немедленно превратить этот угол в образец артефакторного искусства.

Собственный набор инструментов занял большую часть стола. Пинцеты, зажимы, резцы, полировальные камни, подставки, линзы и манапроводящее шило — всё это я привёз из академии. Приобретение обошлось недёшево, зато теперь не приходилось зависеть от чужих инструментов и гадать, кто пользовался ими до меня и насколько бережно.

Проверив крепления подставок и протерев линзы, я достал рабочий журнал — несколько десятков листов пергамента, сшитых по прямому краю. В нём предстояло отмечать полученные предметы, обнаруженные повреждения, выполненные работы и результаты проверок. По сути, журнал был частью практики, ради которой нас и отправили сюда. Личных записей в нём не требовалось.

Оставалось свериться с перечнем снаряжения, которое мне передали, и можно было приступать к первым заказам.

Вскоре у входа появился один из студентов, приехавших вместе со мной. Алхимик. За время дороги мы обменялись разве что несколькими фразами, и я не был уверен, что правильно запомнил его имя. Он окинул взглядом стол и остановился напротив.

— Тебе ведь могут понадобиться закрепляющие растворы?

Я кивнул.

— Сделаю несколько обычных составов, — продолжил он. — Но не сразу. Меня определили к местному лекарю. Нужно проверить запасы, разобрать привезённые травы и составить список того, чего не хватает. Если всё пойдёт нормально, к вечеру закончу.

Его работа здесь была связана не только с лекарскими запасами. В крепости требовалось следить за составами для обработки ран, проверять качество некоторых расходных веществ и помогать готовить то, что могло понадобиться при вылазках. С моей работой всё это пересекалось лишь в одном месте — закрепляющих растворах, которые использовали при ремонте определённых артефактных контуров.

На этом наши интересы пока и сходились.

— Если что-то потребуется раньше, скажи, — добавил он. — Но тогда придётся отложить остальное.

Я дал понять, что могу подождать. Не все артефакты требовали повторного нанесения растворов. Некоторые удавалось восстановить, если повреждение затрагивало лишь отдельные линии контура, а закрепляющий состав сохранял свои свойства. Другие без подходящего раствора трогать не имело смысла. Пока алхимик занимался своими обязанностями, можно было разобраться с первыми.

Он ушёл, а я принялся за снаряжение.

Мне принесли несколько простых предметов: застёжку с защитной руной, металлическую пластину с повреждённым краем контура и небольшой оберег, который, судя по состоянию, уже давно следовало отправить на замену. Ничего сложного. Работа, которую я мог выполнить самостоятельно, если не торопиться и не пытаться доказать окружающим, что умею больше, чем от меня ожидали.

Постепенно втягивался в рабочий ритм: осмотр, проверка, ремонт. Здесь не было привычного академического звона, означавшего начало занятия, и никто не сообщал, сколько времени осталось до конца работы. Люди приходили, клали на стол повреждённую вещь, объясняли, что с ней не так, и уходили. Иногда возвращались, чтобы уточнить, когда можно будет забрать её.

Один из солдат спросил, закончу ли я к следующему утру.

«Постараюсь» — ответил я жестом и короткой записью в блокноте.

— Постарайся, — сказал он без раздражения. — Мне с этим завтра на обход.

И ушёл.

В академии подобный разговор закончился бы напоминанием о сроках сдачи. Здесь человеку требовалось исправное снаряжение, потому что на следующий день ему предстояло выйти за стены. От этого работа не становилась сложнее, но у неё появлялся другой вес.

Не был уверен, что мне нравилось это ощущение.

Впрочем, оно было честным.

К полудню удалось привести в порядок несколько мелких предметов и разобраться, какие запасы можно использовать без дополнительных разрешений. В рабочем журнале появились первые записи о принятых артефактах и проделанном ремонте. С некоторыми предметами пришлось повозиться дольше, чем рассчитывал, но в целом работа шла предсказуемо.

Постепенно становилось понятнее, как устроено местное хозяйство и где искать нужные вещи, не отвлекая людей. В академии хватало времени на то, чтобы изучать каждую мелочь. Здесь следовало различать то, что действительно требовало внимания, и то, что можно было отложить без последствий.

После очередной проверки у стола остановился солдат. Он был старше большинства людей, которых я видел во дворе, с обветренным лицом и спокойной, усталой манерой держаться. На шее у него висела тонкая цепочка с кулоном.

Сняв её, солдат положил цепочку передо мной.

— Семейная вещь. Старая. Сколько себя помню, ни разу не подводила, а теперь иногда будто глохнет. Посмотришь?

Кулон оказался красивым, хотя и без особой роскоши. Небольшая металлическая подвеска сложной формы, с аккуратной насечкой по краям и тонким орнаментом на лицевой стороне. Ни драгоценных камней, ни дорогого металла. Только хорошая работа мастера, который не спешил и умел обращаться с инструментом.

Такие вещи могли пережить несколько поколений, если за ними следили.

Не без помощи блокнота, я попросил солдата описать сбои. Тот ответил не сразу, будто пытался подобрать слова.

— Трудно сказать. Иногда тревога накатывает сильнее обычного. Раньше такого не было. А иногда всё наоборот: вроде бы должен нервничать, а внутри спокойно. Не знаю, может, старость. И моя, и кулона.

Он сказал это без улыбки, но и без особого беспокойства. Просто хотел, чтобы вещь снова работала как прежде.

Кулон я попросил оставить до конца дня.

— Только не разбирай до основания, — предупредил солдат. — Если можно обойтись без этого.

Я кивнул.

Когда он ушёл, подвеска легла на подставку, а рядом появились необходимые инструменты.

Первым делом проверил внешний контур. Незначительный износ действительно имелся, но ничего критического. Несколько участков истончились, отдельные линии потеряли чёткость. Обычная история для старого артефакта, который долго носили и редко отдавали на обслуживание.

И всё же кулон сохранился удивительно хорошо.

Соединения, крепление цепочки и внутреннюю поверхность подвески пришлось изучить внимательнее. Следов грубого ремонта не было. Контур выглядел цельным, без трещин и заметных разрывов. Само зачарование держалось без закрепляющих растворов — вместо них в конструкции использовались руны-накопители, поддерживавшие необходимый запас энергии.

Одна из них заставила задержаться.

Эту руну я не знал. Точнее, не знал настолько, чтобы уверенно определить её назначение. Начертание относилось к более высокому порядку, чем те, с которыми я успел разобраться. Принципы построения казались знакомыми, но саму форму я прежде не встречал.

— Ина, зафиксируй изображение и внеси в базу. Без попыток интерпретации.

— Запись создана. Объект внесён в базу данных как неизвестная руна накопительного типа. Определение назначения отложено до получения дополнительных образцов.

Осмотр продолжился.

Чем дольше я изучал кулон, тем меньше он походил на вещь, нуждающуюся в ремонте. Износ был, но он не объяснял описанных солдатом сбоев. Никаких очевидных неисправностей не обнаруживалось. Энергия проходила по контуру устойчиво, накопители сохраняли заряд, а основные руны выполняли свои функции.

При этом само зачарование оставалось для меня незнакомым.

Оно воздействовало на эмоциональное состояние носителя. В экстренной ситуации должно было подавлять страх, помогать сохранять уверенность и не позволять панике вмешиваться в принятие решений. Я встречал артефакты, усиливающие физические способности, защищающие от воздействия среды или меняющие свойства материала. Но с ментальным воздействием прежде не сталкивался.

Насколько сложной была эта работа, сказать я не мог. Однако даже по первым наблюдениям было понятно: мастер, создавший кулон, разбирался в рунах гораздо лучше меня.

Спешить с выводами не стоило. Я вернулся к контуру.

Сбои оставались странными. Не такими, какие возникали при повреждении линии или истощении накопителя. Они были непоследовательными, словно кулон иногда выполнял не совсем ту функцию, для которой был создан. Несколько раз пришлось проверить одни и те же участки, сравнить показания и попросить Ину сопоставить наблюдения.

— Имеющихся данных недостаточно для установления причины отклонений. Вероятность ошибки измерения не исключена.

Это не помогало.

Я откинулся на спинку скамьи и посмотрел на подвеску. Может быть, дело действительно в возрасте. Возможно, существовали особенности ментальных зачарований, о которых я пока ничего не знал. Или же солдат просто иначе воспринимал действие артефакта, чем прежде. Человеческие эмоции вообще плохо подходили для точных измерений.

Осмотр уже подходил к концу, когда обнаружился ещё один участок контура.

Он состоял из нескольких рун, тесно связанных между собой. Две или три — я не мог уверенно разделить их границы, пока не увеличил изображение через линзу. Все они были мне незнакомы.

Но дело было не только в этом.

Сочетание выглядело неправильным. Не сломанным и не повреждённым. Скорее, неуместным. Словно кто-то вставил в хорошо выстроенную последовательность несколько знаков, которые не должны были находиться рядом.

Через линзу удалось рассмотреть соединения. Внешне всё выглядело аккуратно. Линии не пересекались случайным образом, разрывы отсутствовали. Тот, кто наносил эти руны, знал, что делает.

И всё же что-то было не так.

— Обнаружено несоответствие статутам. — голос Ины прозвучал настолько неожиданно, что я на мгновение замер.

— Каким статутам?

— Сопоставление с доступными записями. Обнаруженный сегмент не соответствует известным стандартам построения данного типа зачарования. Причина несоответствия не установлена.

Вот оно.

Не поломка. Не обычный износ. Не ошибка, которую можно исправить, восстановив повреждённую линию. В кулоне присутствовал сегмент, который не соответствовал известным правилам построения такого зачарования.

Ина не могла сказать, почему. Я тоже.

Несколько мгновений ушло на раздумья: стоило ли сообщить об этом магу, отвечавшему за практику? Артефакт принадлежал солдату крепости, а я был студентом, которому поручили его проверить и привести в порядок. Если в конструкции имелось нечто неизвестное, возможно, об этом следовало рассказать.

Но что именно я мог сказать?

Что нашёл незнакомые руны? Что они выглядят неправильно? Что Ина обнаружила несоответствие неким стандартам, которые мне самому были неизвестны?

Это не было доказательством неисправности. И тем более не было доказательством чего-то опасного.

Не хотелось устраивать шум из-за собственного незнания. В академии за такое могли бы просто отправить меня изучать соответствующий раздел. Здесь же любое лишнее внимание могло обернуться ненужными вопросами. А мне меньше всего хотелось объяснять, почему я так внимательно разбираюсь в артефакте, который, по сути, должен был лишь проверить и слегка подправить.

Я вернулся к работе.

Изношенные участки удалось подтянуть, несколько линий восстановить, устойчивость накопителей — проверить. Неизвестный сегмент остался нетронутым. Я не знал, как он связан с остальной конструкцией, и не собирался проверять догадки на чужой семейной ценности.

После нескольких повторных проверок кулон стал вести себя устойчивее. Гарантировать, что все описанные сбои исчезнут, я не мог, но явных отклонений в тех пределах, которые умел измерять, больше не обнаружил.

Результаты осмотра и ремонта заняли своё место в рабочем журнале. Инструменты были убраны, кулон я отнёс солдату.

— Ну что? — спросил он, принимая цепочку.

Я смог объяснить, что обнаружил небольшой износ и устранил его, но без обещаний, что именно это вызывало все изменения в работе. Если сбои повторятся, кулон лучше показать более опытному артефактору.

Солдат прочитал запись, задумался и убрал подвеску под одежду.

— Ладно. Посмотрим, как поведёт себя.

Он не стал расспрашивать о рунах и не попросил подробного отчёта. Для него это была семейная вещь, которую хотелось вернуть в прежнее состояние. Для меня — артефакт, оставивший после себя больше вопросов, чем ответов.

Вернувшись к столу, я вызвал сохранённое изображение контура и ещё раз посмотрел на незнакомый сегмент. Ина продолжала сопоставлять его с доступными ей сведениями, однако новых данных не появилось.

Я не знал, что означали эти руны и почему они не соответствовали привычному построению зачарования. Пока не было ни одного объяснения, которое стоило бы принимать всерьёз.

Дальнейший разбор пришлось отложить.

Алхимик ещё не закончил свою работу, и несколько предметов, требовавших закрепляющих растворов, оставались в стороне. Остальное можно было продолжать проверять и чинить. Не было смысла терять время, ожидая, пока появятся необходимые составы.

***

Ближе к полудню во дворе раздался свисток. Затем кто-то крикнул распоряжение, и привычный шум крепости изменился. Люди бросили прежние занятия и начали двигаться быстрее. Солдаты забирали снаряжение, корселиты поднялись на стены, а один из магов, прибывших с нами из Трира, вышел из донжона и коротко переговорил со старшим караула.

Я выглянул из помещения.

Никакой тревоги на лицах не было. Скорее, раздражение людей, которых отвлекли от работы. Один солдат, застёгивая ремень, что-то недовольно проворчал. Другой ответил, что лучше потратить несколько минут сейчас, чем потом искать потерянный шлем в темноте.

Учебная тревога.

Я уже собирался вернуться к столу, когда меня окликнули. Маг приписанный к студентам коротко пояснил, что мне, как щитовику, надлежит подняться в центральный донжон и занять место на верхней башенке. Там следовало находиться до окончания проверки, наблюдать за тем, что происходит за стенами, и выполнять распоряжения штатного мага крепости.

В донжоне оказалось прохладнее, чем во дворе. Внутри пахло камнем, пылью и старым деревом. Лестница была узкой, ступени местами истёрлись, а повороты заставляли следить за тем, куда ставишь ноги. Пришлось придерживать полы мантии и не думать о том, насколько неудачно подобное место подходило человеку, который не любил привлекать внимание.

Башенка находилась выше остальных построек крепости. Оттуда нельзя было увидеть землю непосредственно под стенами, зато открывался хороший обзор на расчищенную полосу и лес за ней. Поле выглядело почти мирным: неровная земля, пни, кустарник, несколько старых колей, уходивших к деревьям. За ними начиналась тёмная стена леса, и с высоты особенно хорошо было видно, насколько мало места люди отвоевали у него.

Штатный маг уже находился наверху.

Это был не тот человек, которого прислали сопровождать студентов, а маг, прибывший на смену прежнему служивому. Он стоял у края площадки, наблюдая за окрестностями. Ничего примечательного в его одежде не было: обычная дорожная светло-синяя мантия, потёртый плащ, пояс с несколькими небольшими сумками. По виду он мог сойти за усталого путника, если бы не кулон с символом академии на шее и то спокойствие, с которым маг занимал место. Отсюда следовало следить за безопасностью всей крепости.

На меня он взглянул лишь мельком.

— Ты из новых?

Я кивнул.

— Тогда стой вон там. Не загораживай обзор.

Пришлось отойти в указанную сторону.

Некоторое время мы молчали. Внизу люди занимали места, проверяли снаряжение и расходились по назначенным участкам. Сама тревога не выглядела особенно впечатляющей. Никаких стен из пламени, громовых раскатов или сияющих куполов над крепостью. Просто каждый знал, что должен делать, и выполнял свою работу.

— Если что-то заметишь, сначала говори мне, — произнёс маг. — Не пытайся сам решить, важно это или нет.

Я вновь кивнул.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Мало того, что моровый, так еще и немой… Ладно. Тогда показывай рукой, если понадобится.

Я не обиделся. Безразличие было куда удобнее любопытства.

Маг посоветовал не смотреть всё время в одну точку. Лес казался неподвижным, но взгляд быстро начинал цепляться за одни и те же деревья, и человек переставал замечать изменения. Лучше медленно переводить внимание с одного участка на другой, сравнивая то, что видишь сейчас, с тем, что было минуту назад.

Совет оказался разумным, и я последовал ему.

Маг прошептал несколько слов. Рядом с его рукой на короткое время проступили тонкие линии заклинания, быстро сложившиеся в знакомую по занятиям последовательность рун. Удалось заметить лишь часть печати, прежде чем она исчезла, а воздух над краем башенки едва заметно дрогнул.

Ничего впечатляющего. Никакого зрелища, ради которого стоило бы собирать зрителей. Маг продолжил наблюдение, словно не сделал ничего особенного.

Я снова посмотрел на лес.

Тренировка продолжалась недолго. Люди отрабатывали действия, которые уже знали, проверяли порядок выполнения распоряжений и возвращались к обычным обязанностям. Никто не изображал отчаянного сопротивления воображаемому врагу. Не было ни лишних криков, ни показной спешки. В какой-то момент маг объявил, что всё закончено, и разрешил спускаться.

На лестнице пришлось задержаться, пропуская двух солдат. Они обсуждали, кто будет дежурить следующим утром, и спорили о том, кому достанется худшая смена. Один жаловался на сапоги, другой — на то, что в казарме опять не хватило места для сушки одежды.

Я слушал их, думая о том, насколько обыденной была эта жизнь.

Люди знали, что за стенами могут встретиться существа, способные разорвать человека прежде, чем он успеет позвать на помощь. Знали, что иногда патрули возвращаются не в полном составе. Знали, что крепость держится не потому, что она неприступна, а потому, что её обитатели каждый день делают всё, что могут.

И всё равно спорили о сапогах.

У мастерской выяснилось, что алхимик уже закончил часть своей работы. Несколько небольших сосудов с закрепляющими растворами стояли на краю стола, рядом лежала записка с указанием, для каких материалов годился каждый состав. Остальное он обещал приготовить позже, когда проверит оставшиеся запасы.

Теперь можно было вернуться к предметам, отложенным утром.

Растворы я проверил, выбрал нужный для первого артефакта и продолжил работу. Состав лёг ровно, без заметных отклонений, и после закрепления удалось восстановить повреждённый участок контура. Остальные предметы потребовали больше времени, но к вечеру я закончил с теми, что можно было привести в порядок без замены деталей.

Работа шла медленно, но предсказуемо. В рабочем журнале прибавились записи о выполненных ремонтах и материалах, которые следовало пополнить. Не та работа, которой можно было гордиться перед наставником, но она требовала аккуратности, и я предпочитал не оставлять после себя ошибок.

В какой-то момент стало ясно, что я почти перестал обращать внимание на лес.

Он оставался за стенами. Этого было достаточно.

***

Разговор о разведчиках я услышал ближе к вечеру.

Сначала вернулись двое корселитов. Они въехали во двор верхом, передали поводья конюху и направились к донжону. Лошади были покрыты дорожной пылью, а сами всадники выглядели уставшими. Обычное возвращение с дежурства — по крайней мере, так показалось сначала.

Но вскоре старший караула несколько раз вышел за ворота и вернулся обратно. К нему присоединился штатный маг. Они разговаривали негромко, однако в их поведении появилось что-то, чего не было утром. Люди продолжали заниматься делами, но теперь чаще поглядывали в сторону ворот.

Спрашивать я не стал.

Через некоторое время во двор въехал небольшой отряд разведчиков.

Они возвращались с сильным опозданием.

Это было заметно даже мне, хотя я не знал их расписания. Люди двигались медленнее, чем следовало бы после обычного обхода, а один из всадников держался так, будто несколько часов провёл в седле, не имея возможности нормально выпрямиться. Лошади были взмылены. На одежде и снаряжении осела пыль, а на одном плаще темнели свежие пятна грязи.

Разведчиков встретили у входа в донжон. Старший караула сразу начал задавать вопросы. Те отвечали коротко, не пытаясь объяснять всё прямо во дворе. Через несколько минут к ним присоединился штатный маг.

Я продолжал работать, но сосредоточиться уже не получалось.

Сначала доносились лишь отдельные слова. Потом один из солдат произнёс достаточно громко, чтобы его услышали люди поблизости:

— Гоблинов там больше, чем должно быть.

Другой ответил что-то невнятное. Старший караула потребовал говорить по порядку, и разговор снова стал тише.

Подслушивать я не пытался. Просто в небольшой крепости трудно не заметить, когда разведка возвращается на несколько часов позже обычного, а люди, которые не привыкли делиться впечатлениями, предпочитают докладывать начальству за закрытыми дверями.

Через некоторое время один из разведчиков вышел из донжона. Он выглядел не испуганным, а скорее раздражённым и измотанным. У колодца выпил воды, затем присел на край каменного желоба.

Рядом остановился солдат, которого я видел утром.

— Что там?

Разведчик не сразу ответил.

— Гоблины. Много. Видели несколько групп в глубине леса. Не просто следы, а сами группы. Они двигались не так, как обычно.

— В какую сторону?

— В разные. Не знаю, что они там делят.

Солдат нахмурился.

— А задержались почему?

Разведчик поставил кружку.

— Сначала подумали, что наткнулись на их стоянку. Потом нашли следы покрупнее. И деревья.

— Какие деревья?

— Поваленные. Только не ветром. Стволы целые, а лежат так, будто их с силой прижали к земле. Некоторые вывернуло с корнями. На одном участке вообще ничего не понятно. Следы идут в одну сторону, потом обрываются. И ни зверья, ни птиц.

Он замолчал, будто сам не был уверен, что сказал всё правильно.

— Может, оползень? — предположил солдат.

— На ровном месте? Нет там никакого склона. И деревья не так падают.

— А что тогда?

Разведчик покачал головой.

— Не знаю. Мы не стали лезть дальше. Гоблинов и без того хватало.

Солдат больше не спрашивал.

Разговор закончился, но несколько слов продолжали вертеться в голове. Взгляд невольно вернулся к контуру на столе, хотя работа здесь была ни при чём.

Следы. Поваленные деревья. Гоблины в глубине леса.

Всё это могло иметь вполне обычное объяснение. Дикие земли не были безопасным местом, а гоблины не отличались предсказуемостью. Может быть, несколько групп действительно собрались вместе. Может быть, разведчики наткнулись на следы крупного зверя. Может быть, деревья повалило чем-то, что не имело никакого отношения к происходящему.

Я не знал.

И именно это раздражало больше всего.

В академии неизвестность обычно означала, что нужно найти книгу, спросить наставника или повторить опыт. Здесь она находилась за стенами, в лесу, где проверить собственные предположения можно было только с риском для себя.

Туда я не собирался.

Это решение не требовало долгих размышлений.

Крепость постепенно менялась. Не резко, не настолько, чтобы люди бросили дела и начали бегать по двору. Но привычная расслабленность исчезла. У ворот стало больше караульных. Несколько солдат проверяли ремни и застёжки на снаряжении. Корселиты, прежде занятые разговорами, теперь держались ближе к своим лошадям. Старший караула несколько раз собирал людей для коротких распоряжений.

Никто не кричал о нападении. Никто не утверждал, что опасность уже близко. Однако теперь люди чаще смотрели на лес.

Это было заметно даже из мастерской.

Вечером алхимик передал оставшиеся растворы. Он выглядел уставшим и не задержался надолго: у лекаря ещё оставались дела, а часть запасов так и не удалось разобрать. Сосуды заняли место на полке. Теперь у меня было всё необходимое, чтобы закончить оставшиеся работы утром.

В крепости тем временем продолжали обсуждать возвращение разведчиков. Разговоры не велись открыто, но их обрывки доносились из коридора и со двора. Кто-то считал, что гоблины просто перемещаются, кто-то предполагал, что их могло вытеснить из привычных мест нечто более крупное. Никто не утверждал, что знает ответ.

В этом не было ничего удивительного. Если даже разведчики, прошедшие через лес, не смогли понять, что произошло, то с чего бы остальным знать больше?

Вечером крепость не затихла, но стала тише.

В казармах готовились ко сну. На кухне ещё оставались люди, убирали посуду и распределяли припасы на утро. У ворот сменился караул. По двору прошёл один из магов, обменялся несколькими словами со старшим служивым и скрылся в донжоне.

После короткого перерыва я вернулся к столу, чтобы проверить, всё ли убрано на место. Инструменты лежали в футляре, растворы алхимика стояли на полке, рабочий журнал был закрыт. На завтра оставалось несколько предметов, которые требовали более внимательного осмотра, но ничего срочного.

За стенами темнело.

Вспомнился совет штатного мага: не смотреть всё время в одну точку. Сравнивать. Замечать изменения.

Во время учебной тревоги это казалось обычным правилом наблюдения. Сейчас я не был уверен, что сумел бы заметить хоть что-то, даже если бы смотрел весь вечер.

Лес оставался лесом. Он не двигался, не издавал звуков, которые можно было бы уверенно назвать необычными. И всё же теперь я знал, что разведчики нашли там нечто, чего не смогли объяснить.

Мне не нравилось находиться в месте, где чужое незнание могло однажды стать моей проблемой.

Оставалось проверить, все ли принятые артефакты отмечены в рабочем журнале, и убрать его вместе с инструментами. Обычные вещи. Понятные задачи. Если заниматься ими, то хотя бы не придётся тратить время на догадки, которые всё равно ничего не изменят.

Снаружи послышались шаги. Кто-то прошёл по двору, остановился у стены, потом двинулся дальше. Раздался скрип дерева — вероятно, закрывали ворота во внутреннюю часть крепости.

Я прислушался.

На какое-то мгновение показалось, что из-за внешних укреплений донёсся низкий, протяжный звук. Не крик и не рёв. Скорее далёкий гул, который мог возникнуть от чего угодно: ветра среди деревьев, скрипа старого ствола, движения чего-то крупного в глубине леса.

Звук быстро исчез.

Пришлось подождать. Ничего больше не произошло.

Можно было выйти и спросить караульных, слышали ли они то же самое. Подняться на башню, если бы меня туда пустили. Попытаться убедить себя, что звук имел какое-то значение.

Но я ничего из этого не сделал.

Вместо этого занялся подготовкой к завтрашней работе. У меня были обязанности. У крепости — люди, которые знали, как вести себя в подобных обстоятельствах. А у меня не было ни опыта, ни желания проверять, что именно скрывается за стенами.

Работа продолжалась.

Только теперь время от времени приходилось останавливаться и прислушиваться к тишине.

И каждый раз, когда за стенами ничего не происходило, мне почему-то не становилось легче.

Глава 16

Утро нового дня ничем не отличалось от предыдущего.

Крепость просыпалась постепенно. На кухне уже гремела посуда, у колодца спорили двое солдат, а возле конюшни кто-то ругался из-за упрямой лошади. Смена караула прошла без происшествий. Рабочие занимались своими делами, маги проверяли защиту, а я вернулся к оставленным накануне артефактам.

Вчерашний доклад разведчиков, похоже, не заставил никого менять привычный распорядок. По крайней мере, внешне.

К середине дня это изменилось.

Разведчики вернулись раньше положенного срока. Я заметил их ещё во дворе: несколько человек пересекли ворота верхом, не задерживаясь для обычных разговоров. Один из них что-то коротко объяснял дежурному, другой сразу направился к казарме. На одежде темнели пятна пота и грязи, а лица выглядели так, словно они долго шли без остановки.

Вскоре по крепости поползли слухи.

Гоблины. Много гоблинов. Слишком близко.

Сначала эти слова звучали отрывисто, в пересказах тех, кто успел перекинуться парой фраз с разведчиками. Затем появились первые распоряжения. Несколько солдат потянулись к оружейной, другие начали проверять снаряжение. У ворот стало теснее. Кто-то принёс связку запасных тетив, кто-то — колчан со стрелами. Рабочие, до этого занятые обычными делами, получили новые указания и поспешили выполнять их, стараясь не мешать военным.

Никто не кричал и не бегал без причины. От этого происходящее казалось только тревожнее. Люди знали, что делать, и потому не нуждались в лишних словах.

Я отложил инструмент.

Вскоре раздался свист. За ним — короткие крики-приказы, которые тут же подхватили в разных концах крепости. Несколько человек бросились к стенам. Остальные направились туда, куда им велели.Никто не собирался изображать опасность.

Пришлось оставить работу и подняться на башенку, как я делал это накануне.

Штатный маг уже находился наверху. Он стоял у края площадки, глядя в сторону леса, и, судя по напряжённой позе, давно заметил то, что заставило крепость подняться по тревоге. Я устроился неподалёку и тоже посмотрел на вырубленное поле.

Поначалу ничего не было видно. Лес стоял тёмной стеной на дальнем краю расчищенной полосы. Ветер едва шевелил верхушки деревьев, а под ними царила привычная тень. Затем на границе леса появилось движение.

Сначала несколько фигур. Потом ещё десятки.

Гоблины выходили из-за деревьев и собирались на открытом пространстве. Даже отсюда было понятно, что их много. Слишком много для обычного набега.

Я знал, как они выглядят.

Несколько лет назад мне довелось пересекать дикие земли в составе каравана. Тогда на нас напали гоблины. Я помнил суматоху, крики и ощущение, что опасность подступает отовсюду сразу. Запомнились и сами нападавшие. Низкорослые, грязные, с непропорционально длинными руками и лицами, в которых почти не было ничего человеческого.

Те, что сейчас выходили из леса, были такими же.

Большинство едва доставало взрослому человеку до груди. Кожа у одних отливала тёмной зеленью, у других была землисто-коричневой, почти сливалась с грязью, покрывавшей тела. Удлинённые уши торчали в стороны, носы казались слишком длинными для узких лиц. Мелкие глаза смотрели исподлобья; даже с такого расстояния в них угадывалось что-то злое и настороженное. Когда некоторые гоблины раскрывали рты, становились видны острые зубы.

В книгах и разговорах их нередко называли частично разумными. Формулировка была удобной, но мало что объясняла. Гоблины умели пользоваться оружием, охотиться, устраивать набеги и, вероятно, понимали достаточно, чтобы отличать выгодную драку от безнадёжной. Однако до человеческого уровня организации им было далеко.

Их одежда это подтверждала.

На большинстве не было ничего, кроме грязных обрывков ткани, кое-как прикрывавших тело. У некоторых обнаружились куски человеческих доспехов — потёртые нагрудники, обломки наручей, отдельные пластины, неумело подогнанные под маленькие фигуры. Другие просто привязали бечёвкой к рукам и ногам ветки, щепки и куски древесной коры. Вероятно, полагали, что всё это поможет защититься. Или хотя бы выглядело достаточно грозно.

С оружием дело обстояло не лучше. Дубины, заострённые палки, обломки жердей. Изредка попадались мечи и топоры человеческой работы — очевидные трофеи, которые гоблины таскали за собой, не слишком понимая, как ими пользоваться. Сами они не умели обрабатывать железо так, чтобы изготовлять подобные вещи.

Но оружие было оружием. Даже плохо заточенная палка могла убить человека, если удар приходился удачно.

В двух местах я заметил отдельные группы лучников. Луки у них были небольшими, грубо сделанными, с неровными плечами и не слишком аккуратной тетивой. Зато стрелы выглядели вполне человеческими. Очередные трофеи. С такого расстояния эти луки вряд ли представляли серьёзную угрозу защитникам на стенах, но стоило гоблинам подобраться ближе и выпустить залп, как дело могло обернуться иначе. Даже слабая стрела способна найти щель между пластинами или попасть в лицо.

Я перевёл взгляд на всю толпу.

Организация у них, судя по всему, имелась. Просто весьма условная. Одни гоблины толкались, другие кричали, третьи тащили снаряжение, которое выглядело бесполезным даже для них самих. Не было видно ни единого командира, способного одним жестом привести это сборище в порядок. По крайней мере, с башенки я никого такого не заметил.

И всё же они двигались не совсем хаотично.

Толпа растянулась вдоль края леса, постепенно разделяясь на два больших скопления. Одно уходило влево, другое — вправо, образуя подобие двух расходящихся линий. Если смотреть сверху, получалась перевёрнутая V, вершина которой указывала прямо на Рубеж.

Каждая линия тянулась к крепости с отдельного направления.

В этой массе попадались гоблины, тащившие длинные жерди. Некоторые волокли за собой нечто, напоминавшее лестницы, грубо сколоченные из веток и тонких стволов. Конструкции кренились, цеплялись за землю, разваливались на ходу, но их снова поднимали и тащили дальше.

Они действительно собирались штурмовать крепость.

Я невольно посмотрел на стену под собой. Толстые брёвна, высокие ворота, башни по углам. Рубеж строили не для того, чтобы он выглядел неприступным, но даже такой укреплённый пункт не мог позволить себе беспечно относиться к сотням противников.

И всё же что-то не сходилось.

Гоблины двигались к нам, но не спешили сокращать расстояние. Они оставались далеко от стен, хотя открытое поле перед крепостью было именно тем местом, где их можно было расстреливать без особых помех. Людские лучники уже занимали позиции. Некоторые натягивали тетивы, проверяя, не заедают ли они. Стрелы лежали под рукой.

Но стрелять было рано.

— Они не подходят, — произнёс маг.

Голос у него был тихим, однако я услышал каждое слово.

— Если хотят взять стены, им придётся пересечь открытое поле. Чем дольше стоят там, тем больше времени дают нам на обстрел. А пока они держатся за пределами уверенного выстрела.

Он не выглядел успокоенным. Скорее, наоборот: отсутствие очевидного смысла в действиях противника беспокоило его сильнее, чем беспорядочная толпа гоблинов.

Я снова посмотрел на их ряды.

Может быть, они ждали чего-то. Или кого-то.

Раздался рык.

Звук пришёл со стороны леса, низкий и протяжный. Он был настолько громким, что на стенах на мгновение смолкли разговоры. Даже с такого расстояния в нём чувствовалась грубая сила, от которой неприятно сжалось что-то внутри.

В глубине леса качнулись верхушки деревьев. Одно из них медленно накренилось, словно его долго толкали, а затем рухнуло, скрывшись за соседними стволами.

Маг выпрямился.

— Что ещё за…

Между деревьями показалась огромная фигура.

Сначала я увидел плечо, широкое и бугристое, затем горбатую спину, покрытую свалявшейся шерстью и грязью. Существо протиснулось между стволами, ломая молодые деревца и отбрасывая в стороны кустарник. Оно было настолько большим, что гоблины рядом с ним казались крохотными детьми.

Тролль.

Название возникло в памяти само собой. Я прежде не видел их вживую, но слышал и читал достаточно, чтобы понять: ничего хорошего от этой встречи ждать не стоит.

Тролль был огромен. Тяжёлая, сутулая туша, длинные руки с непропорционально большими кистями, толстые ноги, на которых держалось всё это тело. Кожа казалась серо-бурой, местами покрытой грубыми наростами и грязными пятнами. Голова почти врастала в плечи. Маленькие глаза под нависающим лбом смотрели мутно и недовольно, а широкая пасть то и дело раскрывалась, выпуская очередной рык.

В нём не было ничего от ловкого хищника. Скорее, это была живая глыба мышц, которой хватало силы ломать всё, что оказывалось на пути, но не хватало ума, чтобы понять, почему мир сопротивляется.

Гоблины, по-видимому, считали иначе.

Несколько из них тянули тролля за толстые верёвки, обмотанные вокруг его рук и туловища. Другие тыкали в него палками, кричали, размахивали оружием и пытались направить в нужную сторону. Всё это выглядело до смешного нелепо. Маленькие существа дёргали гиганта, будто упрямую скотину, не понимая, что тот способен раздавить их одним движением.

Тролль взревел и замахнулся рукой.

Гоблины разлетелись в стороны. Одного отбросило так, что он перевернулся в воздухе и больше не поднялся. Другой ударился о дерево. Ещё несколько упали под тяжёлой ладонью, а тролль даже не посмотрел, куда они делись. Он рванулся вперёд, разрывая верёвки, и едва не опрокинул тех, кто пытался удержать их концы.

Гоблины продолжали кричать. Одни отступали, другие снова подбегали, колотили тролля палками и указывали на крепость.

И тут я понял.

Они не пытались удержать его. Они пытались привести его сюда.

Тролль повернул голову. До этого он, похоже, был слишком занят борьбой с мелкими существами, чтобы обращать внимание на окружающий мир. Теперь его взгляд наконец остановился на Рубеже.

Он замер на несколько мгновений.

Затем раздался новый рык.

Тролль двинулся к крепости.

Он не побежал сразу, но каждый шаг покрывал расстояние, на которое обычному человеку потребовалось бы несколько быстрых движений. Тяжёлые ступни вдавливались в землю. Плечи раскачивались, руки свисали почти до земли. Гоблины вокруг пришли в движение следом за ним. Те, кто тащил лестницы и жерди, ускорились. Лучники потянулись за основной массой.

Похоже, появление тролля и было тем, чего они ждали.

— Проклятье… — выдохнул маг.

Впервые с момента моего появления на башенке в его голосе прозвучало нечто, похожее на настоящее изумление.

— Тролль. Они притащили сюда тролля…

Внизу уже отдавали новые приказы. Лучники приготовились к стрельбе, солдаты с копьями занимали позиции у ворот и на участках стены, где ожидали пролом. Корселиты тоже были на местах. Некоторые оставались среди защитников на стенах, другие двигались вдоль укреплений, готовясь встретить тех, кто сумеет добраться до брёвен.

Всё происходило быстро, но не беспорядочно. Люди знали, что делать, хотя, судя по лицам, далеко не все ожидали увидеть перед собой нечто подобное.

Тролль тем временем шёл прямо к стене.

Первая волна стрел поднялась над укреплениями и ушла вниз. С такого расстояния большая часть стрел едва ли могла нанести ему серьёзный вред, но гоблинам пришлось хуже. Несколько упали, другие споткнулись о тела и продолжили двигаться, переступая через своих. Лучники стреляли снова. Отдельные гоблины падали, однако толпа не редела настолько быстро, чтобы это имело заметное значение.

Я видел, как корселиты натягивали луки вместе с остальными. Когда первые гоблины приблизились, некоторые из них отложили оружие и перешли к магии. Никаких печатей и произнесённых рун. В их руках вспыхивали короткие всплески стихий, которые тут же срывались с пальцев и летели в противника. Я не успевал разглядеть подробности, да и смотреть на это долго не получалось: происходящее у стены занимало всё внимание.

Тролль достиг открытого поля перед крепостью.

Теперь стрелы попадали в него чаще. Одни отскакивали от толстой кожи, другие застревали в ней. Несколько торчали в плечах и спине. Тварь рычала, дёргала руками и продолжала идти. Казалось, боль только злила её.

Маг рядом со мной поднял руку и начал создавать печать.

Я не стал отвлекаться на последовательность рун. Он работал быстро, явно не впервые применяя это заклинание. В воздухе сложилась печать, и почти сразу из неё вырвался шар пламени. Он ударил тролля в верхнюю часть туловища, вспыхнув ярче, чем дневной свет, на мгновение ослепляя.

Тварь взревела.

Пламя опало, оставив на коже обожжённое пятно. Тролль дёрнулся, но не остановился. Маг уже создавал следующую печать. Второй огненный шар попал почти туда же. Затем третий.

С каждым заклинанием его движения становились чуть медленнее. Он качнулся, будто собирался остановиться, но затем с новым рыком ускорился и добрался до стены.

Я невольно отступил на шаг.

Тролль ударил.

Огромный кулак врезался в брёвна с таким грохотом, что мне показалось, будто башенка под ногами дрогнула. Толстые стволы прогнулись внутрь. По стене прошла дрожь, сверху посыпалась щепа. Несколько солдат потеряли равновесие, один упал на колено, но тут же поднялся.

Стена выдержала.

Пока.

Дерево жалобно хрустело. Я видел трещины, расходившиеся по брёвнам, и понимал, что второй такой удар может оказаться последним. Рубеж строили крепко, но не для того, чтобы выдерживать удары существа, способного валить деревья голыми руками.

Тролль отступил на полшага и снова замахнулся.

Стрелы торчали в его теле, кожа местами почернела от огня. Он был ранен и обожжён, но это не делало его менее опасным. Напротив, теперь он бил с ещё большей яростью.

Второй удар пришёлся в соседний участок стены.

Несколько толстенных брёвен переломились. Дерево треснуло, и часть укрепления осела, образовав неровную брешь. В щель тут же полезли гоблины. Не так много, как могло показаться, — пролом оставался слишком узким, чтобы вся толпа смогла пройти разом. Но даже нескольких было достаточно, чтобы началась свалка.

Солдаты встретили их у стены. Копья ударили вперёд, мечи замелькали в тесноте. Гоблины визжали, пытались протиснуться через пролом и цеплялись за брёвна. Кто-то падал под ноги остальным. За ними напирали новые.

Тролль не обращал на них внимания. Он снова поднял руку.

И вот тогда я понял, что от меня тоже что-то требуется.

До этого я стоял на башенке и смотрел на происходящее, словно находился за стеклом. Вокруг были люди, которые умели сражаться, маг, который обрушивал на тролля огонь, и корселиты, использовавшие свои способности против гоблинов. Моё присутствие здесь казалось случайностью. Я был учеником, которого отправили на практику, чтобы тот чинил артефакты и учился работать в настоящей крепости. Не воином. Не защитником первой линии.

Но стена ломалась прямо передо мной.

Если тролль нанесёт ещё один удар, пролом станет шире. Гоблинов хлынет внутрь больше, а солдаты не смогут бесконечно удерживать их в узком проходе. Я не знал, сколько людей погибнет, если укрепление рухнет окончательно. И не хотел проверять.

В голове возникли знакомые последовательности рун. Защитная печать. Дистанционное создание. Непроницаемый барьер, прозрачный настолько, чтобы не перекрывать обзор. Я уже работал с подобными принципами на занятиях, хотя применение на таком расстоянии требовало гораздо большего контроля, чем простое построение перед собой.

Ина выдала визуальную подсказку. Она уже давно подстроилась под тот способ, которым я пользовался при создании печатей.

Руны возникали передо мной одна за другой. Приходилось удерживать их в нужном порядке, не позволяя вниманию сорваться на тролля, на крики внизу, на гоблинов, уже пробравшихся за стену. Я чувствовал, как магическая энергия собирается, и одновременно понимал, что запасов может не хватить. В обычных условиях я бы предпочёл отложить такую попытку, проверить расчёты, выбрать безопасный вариант.

Сейчас безопасного варианта не было.

Печать завершилась.

Перед остатками проломленной стены возник прозрачный барьер. Он не блестел и не вспыхивал. Просто пространство на мгновение будто стало плотнее, хотя я всё ещё видел сквозь него и тролля, и мечущихся за ним гоблинов.

Кулак обрушился на преграду.

Удар отдался во всём теле. Я почувствовал, как энергия стремительно уходит из меня, словно из пробитого сосуда. Барьер дрогнул, но удержался.

Тролль отдёрнул руку и уставился на невидимую помеху, не понимая, почему удар не достиг цели. На мгновение он замешкался, а затем снова замахнулся.

Второй удар оказался тяжелее первого.

Прозрачная преграда прогнулась. По контуру печати пробежало несколько рун, их очертания на миг исказились, и я едва не потерял контроль. Запас энергии таял слишком быстро. Я не знал, сколько ещё продержится барьер, но уже понимал: долго — не сможет.

Зато тролль остановился.

Всего на несколько секунд, но этого хватило, чтобы защитники успели перестроиться. Солдаты у пролома оттащили раненого товарища и сомкнули ряды. Те, кто ещё пытался удерживать гоблинов в узком проходе, получили возможность отступить за обломки стены и занять более удобные позиции. Сверху продолжали лететь стрелы, а маг, стоявший неподалёку, наконец закончил подготовку следующего заклинания.

Без барьера тролль уже нанёс бы третий удар. Возможно, пролом стал бы достаточно широким, чтобы гоблины хлынули внутрь целой толпой. Тогда солдатам пришлось бы одновременно удерживать проход и отбиваться от тех, кто сумел бы обойти их с фланга.

Я не остановил тролля. Даже не ранил его. Просто не позволил ему сделать то, что он собирался сделать.

Но сейчас этого оказалось достаточно.

Тролль отступил на шаг. Его грудь тяжело вздымалась, из пасти вырывались хриплые рыки. Он был покрыт стрелами, обожжённые участки кожи потемнели, на боку виднелась кровоточащая рана. Ещё недавно казалось, что остановить его невозможно. Теперь же он впервые не мог добраться до того, что хотел уничтожить.

Сил почти не осталось. Удерживать барьер становилось всё труднее. Я чувствовал, как дрожит каждый участок печати, и понимал, что ещё один удар может оказаться последним — не для тролля, а для моей защиты.

И тут с другого участка стены ударило заклинание.

Я узнал мага, следившего за студентами: он стоял чуть в стороне, вытянув руку к троллю. В воздухе сформировался длинный ледяной шип, заострённый, как копьё. Он сорвался с места и врезался твари в лицо.

Тролль дёрнулся. Его ноги подкосились, огромное тело качнулось назад и рухнуло на землю, подняв облако пыли.

На несколько мгновений всё вокруг будто замерло.

Затем среди гоблинов раздались испуганные крики. Те, кто находился ближе к троллю, бросились в стороны. Остальные замедлились, не понимая, продолжать ли движение. Некоторые пытались кричать на товарищей, другие просто отступали, бросая палки и лестницы.

Солдаты не упустили возможности. Стрелы снова полетели в толпу, корселиты продолжили атаковать, а защитники у пролома теснили тех, кто успел проникнуть внутрь. Гоблины ещё пытались сопротивляться, но их натиск уже не был прежним. Без тролля, который ломал стену и прокладывал им путь, они снова превратились в плохо управляемую толпу.

Постепенно движение стало разворачиваться обратно к лесу.

Сначала отступили те, кто стоял дальше от крепости. За ними потянулись остальные. Кто-то тащил раненых, кто-то бросал их. Некоторые гоблины ещё огрызались, пытаясь прикрыть отход, но организованного сопротивления не получилось. Они уходили так же беспорядочно, как пришли, только теперь на открытом поле оставались тела, сломанные жерди и брошенные лестницы.

Я ещё некоторое время удерживал барьер, не сразу решившись его снять. Когда стало ясно, что новых ударов не последует, печать распалась. Последние остатки энергии ушли из контура, и я почувствовал неприятную пустоту внутри. Не боль, но что-то близкое к ней — ощущение, будто меня заставили сделать больше, чем я мог себе позволить.

Внизу продолжали кричать. Звали лекарей, пересчитывали людей, отдавали распоряжения. Кто-то требовал закрыть пролом, кто-то докладывал о проникших внутрь гоблинах. Бой не закончился в тот миг, когда тролль упал. Ещё какое-то время солдатам приходилось вычищать остатки нападавших из тесного пространства у стены.

Я посмотрел на магов. Один тяжело опустил руку и прислонился к выступу, восстанавливая дыхание. Другой уже направлялся к пролому. Ни один не стал смотреть в мою сторону. Возможно, они даже не заметили, кто именно создал барьер. Или сейчас им было не до этого.

Я предпочёл бы второй вариант.

***

К вечеру Рубеж выглядел иначе.

Повреждённый участок стены укрепляли всем, что удавалось найти. Рабочие перетаскивали брёвна, солдаты помогали им, а маги осматривали оставшиеся части укрепления, проверяя, не пострадала ли защита. У ворот сложили оружие, снятое с погибших гоблинов. Отдельно оттащили несколько тел, чтобы не мешали проходу.

Погибших людей оказалось меньше, чем я опасался в разгар боя, но достаточно, чтобы крепость не могла назвать случившееся лёгкой победой. Несколько солдат погибли у пролома. Были раненые — одни от стрел, другие от оружия гоблинов, третьи от обломков брёвен, разлетевшихся при ударах тролля. Их уносили в помещение, отведённое под лазарет, и местный целитель вместе с помощниками пытался справиться с работой, которая всё прибывала.

В обычный день люди на Рубеже казались мне занятыми, грубыми и усталыми. Теперь усталость стала другой. Никто не праздновал победу. Никто не пытался превратить случившееся в историю, которую потом можно будет рассказывать за столом. Те, кто выжил, занимались тем, что оставалось сделать. Убитых следовало убрать, раненых — перевязать, стену — восстановить, а до наступления темноты ещё нужно было выставить караулы.

Война не давала времени на то, чтобы почувствовать себя победителем.

Я вернулся к своему рабочему месту лишь ненадолго. Инструменты лежали там, где я их оставил, но продолжать работу не получалось. Запасы энергии восстанавливались медленно. Попытка снова создать защитную печать сейчас закончилась бы плохо, и я не видел смысла проверять, насколько именно плохо.

К тому же в крепости хватало других забот.

Ближе к вечеру группа солдат отправилась на разведку. По возвращении они сообщили, что гоблины ушли далеко в лес. Противник больше не собирается вновь поблизости. По крайней мере, в ближайшее время второго нападения можно не ожидать.

Это известие не принесло заметного облегчения. Люди просто приняли его к сведению и продолжили работу.

Троллем занялся штатный маг. Он долго осматривал тело, обходил его со всех сторон, ощупывал раны и проверял что-то, чего я не мог разглядеть с того расстояния. Несколько раз он доставал инструменты и что-то вырезал из плоти твари. Я не стал подходить ближе. У меня не было ни желания смотреть на это, ни достаточных знаний, чтобы понять, что именно он ищет.

Позже к телу привязали верёвки. Несколько лошадей, запряжённых вместе, с трудом потянули тушу через вырубленное поле. Она оставляла за собой широкую борозду в пыли и цеплялась за неровности земли, но постепенно её удалось дотащить до леса.

Там тролля оставили.

Не стали уносить далеко. Достаточно было оттащить его за первую полосу деревьев, чтобы тело не лежало на виду у крепости и не мешало передвижению. Пусть гниёт в лесу. После всего, что произошло, никто не собирался тратить силы на то, чтобы хоронить чудовище.

К ночи повреждённый участок стены удалось временно закрыть. Укрепление оставалось слабее прежнего, и все это понимали, но хотя бы теперь гоблины не могли просто пройти внутрь через открытую брешь. На башнях усилили караулы. Ворота закрыли раньше обычного.

Я снова оказался на своём месте, среди инструментов и недоделанной работы.

День закончился. Крепость устояла. Большинство людей, проснувшихся утром, дожили до вечера.

Наверное, это и следовало считать хорошим исходом.

Но теперь я знал, как звучит удар тролля по стене. Знал, как быстро толстые брёвна превращаются в щепки, если на них наваливается достаточно силы. И знал, сколько энергии может уйти на несколько секунд, которые для остальных покажутся лишь короткой заминкой.

На Рубеже опасность больше не была чем-то, о чём говорили разведчики, возвращаясь из леса.

Она дошла до стен.

И в следующий раз у нас могло не оказаться достаточно времени, чтобы её остановить.

Глава 17

Прошло несколько сезонов.

Летний зной сменился первыми прохладными ветрами, деревья во внутреннем дворе пожелтели. Для большинства учеников смена времён года означала новые занятия и очередную порцию обязанностей. Для меня же она постепенно превратилась в меру времени, по которой можно было судить, сколько ещё пришлось провести в этом месте.

Поначалу каждый день требовал усилий. Нужно было следить за движениями, запоминать негласные правила и постоянно помнить: одного неверного шага хватит, чтобы вся тщательно выстроенная ложь рассыпалась. Теперь многое стало привычным. Известно, где можно пройти незамеченным, с кем лучше не общаться без необходимости, какие вопросы безопаснее оставить без ответа. Даже отражение в полированном металле уже не заставляло с прежней настойчивостью искать несоответствия. Иногда взгляд просто скользил мимо, словно передо мной был кто-то другой.

Опасность никуда не делась. Просто постоянная настороженность стала частью повседневности — такой же привычной, как проверка застёжек на манто перед выходом из кельи. Не забывать о ней было нетрудно. Гораздо сложнее не привыкнуть настолько, чтобы однажды перестать замечать, насколько всё это ненормально.

С учёбой дело обстояло примерно так же. В первые месяцы хотелось ухватить каждую крупицу знаний, разобраться во всём сразу, не упустить ничего, что могло бы пригодиться. Со временем стало понятно, что магическое искусство не терпит спешки. Одни вещи требовали бесконечного повторения, другие оставались недоступны без разрешения наставника. А над некоторыми вопросами можно было ломать голову хоть до следующего сезона — ответа от этого не прибавлялось.

Пришлось привыкнуть и к этому.

В Аквамариновой башне занятия под руководством Мауриса шли своим чередом. Его методы почти не изменились. Если он считал, что ученик способен разобраться самостоятельно, объяснений можно было не ждать. Вместо них на столе появлялась очередная задача, рядом оказывались нужные инструменты, а сам наставник возвращался к своим делам. Поначалу подобное раздражало. Теперь всё чаще выяснялось, что решение, найденное собственными руками, запоминается куда лучше готового ответа.

Работа с артефактами постепенно перестала быть чередой незнакомых действий. Закрепить деталь, удержать инструмент под нужным углом, восстановить повреждённый участок контура — на такие вещи больше не уходила половина дня. Сложности никуда не исчезли, особенно когда предыдущий мастер оставлял после себя небрежную работу, но хотя бы стало понятно, за что браться, а к чему лучше не прикасаться без должной подготовки.

Главное — теперь удавалось распознавать собственное незнание.

Раньше незнакомая руна казалась загадкой, которую рано или поздно получится разгадать, если достаточно долго её изучать. На деле всё оказывалось не так просто. Контур мог часами не давать ответа, причина потери энергии обнаруживалась совсем не там, где ожидалась, а попытка исправить одну ошибку порой оборачивалась несколькими новыми. Иногда проверка выявляла проблему. Иногда до проверки дело лучше было вовсе не доводить.

Ремесло от этого не стало менее интересным. Просто исчезло ощущение, будто любая задача обязательно имеет понятное решение, стоит лишь приложить достаточно усилий.

Маурис, похоже, перемену заметил. Он реже следил за каждым движением и чаще оставлял работу на моё усмотрение. Похвал по-прежнему почти не было, но ждать их я уже не привык.

С деньгами тоже стало проще.

Поначалу приходилось довольствоваться мелкими поручениями, за которые платили немного и где ошибка не грозила серьёзными последствиями. Подправить повреждённый контур, проверить простое зачарование, восстановить участок рунной последовательности, который другой мастер не желал переписывать целиком. Иногда удавалось изготовить несложный артефакт по заданным требованиям. Работа была не слишком прибыльной, зато позволяла набраться опыта и понемногу откладывать заработанное.

Потом появились постоянные заказчики. Одним требовалось привести в порядок старый амулет, другим — проверить артефакт перед дальней дорогой, третьим — выяснить, почему вещь, исправно служившая много лет, вдруг начала давать сбои. Постепенно я научился понимать, за какую работу стоит браться, а от какой лучше отказаться. Не всякое вознаграждение оправдывало риск. Особенно если приходилось изображать уверенность там, где её не было.

В подобных случаях я предпочитал потерять деньги, а не притворяться мастером, которому известно всё.

Заработок стал достаточно надёжным, чтобы не пересчитывать каждую монету перед покупкой расходных материалов. Хорошая бумага, новые наконечники для инструментов, составы для закрепления контуров, мелкие детали, которые раньше приходилось экономить или заменять подручными средствами, — теперь всё это можно было приобретать без особых раздумий. Несколько удачных заказов принесли особенно приличную плату. Почти вся она отправилась в запас.

До богатства было далеко, но на какое-то время вне академии этих денег хватило бы. По крайней мере, не пришлось бы искать работу на следующий день после отъезда.

Подобные мысли я старался не развивать. Впереди оставались занятия, заказы и привычные обязанности. Пока всё это вполне устраивало.

Впрочем, сама академия постепенно требовала всё больше времени. На практических уроках уже было недостаточно повторить показанное преподавателем. Нужно было объяснить, почему выбран именно этот способ работы и что изменится, если убрать или переставить отдельный элемент плетения. Ошибки разбирали подробнее, а отговорки помогали мало.

В Янтарной башне послаблений тоже не предвиделось. Эстен не любил повторять одно и то же дважды. Если материал усваивался медленнее, чем ему хотелось, он не пытался объяснить его другими словами, а давал новое упражнение, в котором ошибка становилась очевиднее. Спорить с этим было бесполезно. Оставалось разбираться, переделывать и пробовать снова.

Со временем я даже начал ценить такой подход. Хотя приятнее занятия от этого не стали.

Защитная магия имела вполне практический смысл. Неприятности не обязательно искать самому — иногда они находят тебя без всякого приглашения. В такой ситуации умение выиграть несколько секунд или остановить чужое заклинание могло оказаться полезнее десятка впечатляющих атакующих плетений.

При этом никаких иллюзий насчёт собственных способностей не возникло. Умение поставить защиту не делало из меня бойца. Я всё так же предпочитал не доводить дело до столкновения, а если проблему можно было решить, не привлекая внимания, выбирать следовало именно этот путь.

В академии к моей немногословности постепенно привыкли. И наставники, и другие маги, и ученики. Маска тоже перестала вызывать прежний интерес: кто-то ещё мог задержать на ней взгляд, но редко надолго. Здесь встречались самые разные люди, и далеко не каждый спешил рассказывать окружающим о себе.

Скрывать свою природу от этого не стало легче. Просто необходимость делать это больше не занимала каждую мысль.

В этом и заключалась неприятная сторона привычки. Пока опасность рядом, о ней легко помнить. Но проходит неделя, другая, затем месяц, и понемногу начинаешь воспринимать происходящее как норму. Чужие голоса за стеной, шаги в коридорах, необходимость прикрывать лицо даже там, где никто не задаст лишнего вопроса. Временное убежище мало-помалу становится местом, к которому привыкаешь.

А привязанность к месту, из которого однажды придётся уйти, — сомнительное приобретение.

Поэтому меры предосторожности оставались прежними. Обмотка, одежда, капюшон, маска — всё должно было сидеть как следует. Потоки тьмы и смерти по-прежнему находились под блокировкой. Даже в дни, когда необходимость постоянно помнить о собственной природе начинала утомлять, ослаблять её я не пытался.

Ина тоже не позволяла считать нынешнее положение окончательным.

Сведения о рунах, результаты занятий, наблюдения и расчёты сохранялись у неё. Если требовалось вернуться к прежним данным, не было нужды проделывать всю работу заново. Большую часть времени я обходился без её помощи, обращаясь к ней лишь тогда, когда требовалось сопоставить результаты или проверить предположение.

Но вопрос эволюции оставался открытым.

Он не требовал ежедневного внимания, однако никуда не исчезал. Ина уже подготовила необходимые данные и провела расчёты

Глава 18

В Трир я отправился по делу.

Запас расходных материалов подходил к концу, а в городских лавках выбор был куда шире, чем в магазинчиках внутреннего двора академии. Заодно можно было забрать несколько заказов и присмотреть что-нибудь для дальнейшей работы. Обычная поездка, не вызывающая вопросов. По крайней мере, со стороны.

Дорога занимала всего несколько часов и давно перестала казаться путешествием. Знакомые повороты, придорожные постройки, редкие повозки навстречу. Здесь не приходилось ждать засады за каждым холмом или прислушиваться к каждому шороху. Между академией и городом постоянно шли торговцы, дорогу содержали в порядке. При желании можно было нанять извозчика, но я предпочитал идти пешком.

У городских ворот собралась небольшая очередь. Купцы предъявляли бумаги, возчики отвечали на вопросы стражников, несколько путников ждали своей очереди. Меня задержали ненадолго — проверили мануа и пропустили.

Трир жил привычной суетой. На улицах спорили торговцы, подмастерья таскали товары, разносчики лавировали между прохожими. По широким улицам проезжали повозки, которым не нашлось бы места в тесных переулках. Над крышами возвышались каменные башни богатых домов. Здесь всегда находилось занятие для того, кто хотел заработать, купить что-нибудь нужное или просто расстаться с лишними деньгами.

После академических коридоров город казался особенно шумным. Там распорядок определял почти всё. Здесь каждый занимался своим делом, и чужие заботы мало кого интересовали.

Я знал Трир достаточно хорошо, чтобы не блуждать в поисках нужных лавок. Некоторые торговцы уже узнавали меня по манто и маске. Вопросов они обычно не задавали. Заказчик, который платит вовремя и не создаёт лишних хлопот, не так уж интересен с точки зрения своего происхождения.

Сначала следовало закончить обычные дела.

В одной лавке удалось купить необходимые материалы, в другой забрать заказанные инструменты. Затем я зашёл к торговцу, которому несколько недель назад оставлял на проверку повреждённую деталь. Он вернул её вместе с заказанным свёртком и назвал цену. Мы обсудили качество металла, сроки следующей поставки и возможность достать ещё несколько заготовок нужного размера. Ничего особенного, обычный деловой разговор.

Такие мелочи отнимали время, зато позволяли не зависеть от того, что случайно окажется под рукой. А когда работаешь с артефактами, подобная зависимость редко заканчивается хорошо.

С покупками было покончено раньше, чем я рассчитывал. До возвращения в академию оставалось несколько часов, и можно было спокойно отправляться обратно. Но я задержался.

Вопрос, ради которого стоило воспользоваться поездкой, по-прежнему оставался без ответа.

Мне требовалось найти место, где энергия смерти не исчезала окончательно, а восполнялась сама собой. Не обычное кладбище, где её следы могли сохраняться какое-то время, а участок, в котором нежить появлялась снова и снова, даже после того, как её уничтожали. Что-то должно было удерживать там остатки смерти, не позволяя им рассеяться.

Сколько таких мест было в окрестностях Трира, я не знал. Может быть, ни одного. Может быть, о некоторых знали все, кто жил поблизости. Но выяснять это прямым вопросом было нельзя.

Достаточно было представить, как подобный разговор выглядит со стороны. Ученик академии в маске интересуется местами, где регулярно появляется нежить. Что ему там понадобилось? Почему он спрашивает об этом у незнакомцев? Даже если никто не заподозрит ничего дурного, кто-нибудь может запомнить меня. Лишнее внимание не сулило ничего хорошего.

Поэтому начал с книжных лавок.

В первой продавались учебные пособия, старые трактаты и книги, которые покупали в подарок. Полки с географическими описаниями и справочниками занимали немало места. Большая часть изданий рассказывала о крупных городах, известных дорогах и землях, принадлежавших знатным семьям. Карты окрестностей Трира тоже нашлись, но подробностей в них было немного. Основные дороги, несколько поселений, границы владений — всё, что требовалось человеку, который собирался добраться из одного места в другое. За пределами привычных маршрутов начинались пустые участки.

Я спросил продавца, найдутся ли карты менее обжитых земель. Не вдоль торговых дорог, а там, где сохранились старые поселения или заброшенные укрепления.

Он посмотрел на меня поверх прилавка.

— Для путешествия?

Я утвердительно кивнул.

Продавец достал несколько свёрнутых карт. На одной обозначались старые дороги, на другой — руины и покинутые деревни, если верить сведениям составителя. Полезного оказалось немного. Большинство мест находилось далеко от Трира, а некоторые отметки были настолько старыми, что нельзя было поручиться даже за существование указанных развалин.

Я поблагодарил продавца и ушёл без покупки.

Во второй лавке выбор оказался шире. Там нашлась книга о старых поселениях в северной части королевства и карта, составленная по записям нескольких путешественников. Белых пятен хватало, а сведения о заброшенных местах порой ограничивались короткими пометками на полях. Возможно, кое-что и пригодилось бы, но тратить деньги на ещё одну карту с сомнительными сведениями не хотелось.

На этот раз вопрос был немного другим. Меня интересовали места, покинутые не из-за войны или голода, а по причине какой-нибудь опасности. Старые захоронения, разрушенные святилища, деревни, возле которых путники предпочитали не останавливаться.

— Таких мест хватает, — ответил продавец. — Если верить всем рассказам, половина королевства проклята.

Он усмехнулся. Пришлось уточнить, что меня интересуют не байки, а сведения, которые можно проверить.

Тогда на прилавке появились книги о местных преданиях и старых войнах. В них встречались истории о странных огнях, пропавших путниках и заброшенных кладбищах. Одни места упоминались без названий, другие давно исчезли с карт. Почти всё сводилось к пересказам чужих слов. Ни точных описаний, ни сведений о том, что происходило там в последние годы, найти не удалось.

В итоге я купил недорогую карту окрестностей. Сама по себе она вряд ли помогла бы найти нужное место, но могла пригодиться при дальнейших поисках. Ина могла сопоставить обозначения с уже известными сведениями, однако для этого сначала требовалось хоть что-то, с чем их можно было сравнить.

В оставшихся лавках продавали преимущественно карты дорог и земельных владений. Там я попытался узнать, не поступали ли в последнее время новые описания районов за пределами обжитых территорий. Ответы мало отличались друг от друга. Если речь не шла о земле, которую можно купить, или о дороге, по которой выгодно возить товары, подобные сведения почти никого не интересовали.

В этом был свой смысл. Людям требовалось знать, где безопаснее проехать, где продать товар и сколько займёт дорога. Никто не станет тратить деньги на подробное описание места, куда незачем отправляться.

К полудню я устал от бесплодных расспросов. Не физически — просто приходилось раз за разом обходить один и тот же вопрос, стараясь не сказать лишнего. Можно было продолжить поиски до вечера, но надежды на результат становилось всё меньше.

Нужны были люди, которые знали местность не по книгам.

О наёмниках я подумал не сразу. Сначала эта мысль показалась слишком очевидной. Но кто ещё регулярно отправлялся в опасные земли? Они сопровождали караваны, охраняли поселения, брались за работу, от которой другие отказывались. Если где-то нежить появлялась снова после зачистки, рано или поздно наёмникам приходилось с этим разбираться.

Разумеется, это не означало, что можно просто прийти в гильдию и спросить, где водятся мертвецы. Там тоже могли заинтересоваться причинами моего любопытства. Но, в отличие от случайных торговцев, у гильдии существовал порядок работы с подобными запросами. Возможно, нужные сведения можно было получить за деньги, не посвящая посторонних в свои планы.

Здание гильдии наёмников находилось в квартале, мимо которого я проходил не раз. Оно не походило на обычную таверну, какой его можно было представить по чужим рассказам. Туда приходили не только те, кто искал работу. Купцы, представители поселений и люди, которым требовалось решить проблему чужими руками, тоже обращались в гильдию. Одни нанимали охрану, другие искали проводников, третьи приносили известия о неприятностях, с которыми не могли справиться самостоятельно.

У гильдии были свои правила и расценки. Значит, имелся шанс получить нужную информацию, не объясняя каждому встречному, зачем она понадобилась.

Солнце уже перевалило за середину неба, когда я направился к гильдейскому кварталу. День всё же не пропал зря: запасы пополнены, заказ забран, карта куплена. Только главного я так и не узнал.

Что ж, оставалось попробовать иначе.

Поправив капюшон, я свернул на улицу, ведущую к зданию гильдии.

Глава 19

До гильдии наёмников я добрался без труда. Здание стояло на прежнем месте, между торговыми конторами и мастерской, где чинили дорожные повозки. Над входом висел знакомый знак. Вывеска потемнела от дождей, зато ступени выглядели так, словно их недавно чистили.

Внутри было людно. За длинным столом разбирали бумаги, возле стены двое мужчин спорили над картой, а у стойки какой-то торговец объяснял служащему, почему его грузу нужна охрана на всём пути до следующего города. Никто не повышал голоса без необходимости. Здесь не искали приключений и не рассказывали о подвигах. Здесь решали, кто куда пойдёт, сколько это будет стоить и кто заплатит, если что-то пойдёт не так.

Я постоял у входа, осматриваясь. За время учёбы я успел привыкнуть к академии, где почти для любой просьбы существовал свой порядок, своё разрешение и человек, который мог отказать. В гильдии всё выглядело проще, но только на первый взгляд. Над стойками висели таблички с перечнями услуг и расценками. Сопровождение караванов, охрана поселений, поиск пропавших людей, зачистка опасных мест. У дальней стены обнаружилась небольшая стойка с отдельной табличкой: «Сведения и консультации».

Я направился туда.

Служащий за стойкой был занят разговором. Мне пришлось подождать, пока он закончит сверять какие-то записи, а потом ещё немного, пока посетитель уберёт бумаги в сумку и отойдёт. Только после этого мужчина обратил на меня внимание.

— Слушаю вас.

Я достал блокнот и написал, что хотел бы получить сведения о некоторых местах в окрестностях Трира. Меня интересуют районы, где происходят повторяющиеся магические явления, желательно подтверждённые недавними наблюдениями.

Служащий прочитал запись.

— Какие именно явления?

Вот и первый вопрос, которого хотелось бы избежать.

Я заранее представлял, как начну разговор, но заготовленная формулировка теперь казалась слишком общей. Если ответить расплывчато, меня отправят искать книги или предложат купить старые карты. Если назвать всё прямо, разговор может пойти совсем не туда.

Написал, что изучаю влияние магических возмущений на защитные артефакты. Мне нужны места, где подобные возмущения возникают не один раз, а возвращаются спустя какое-то время.

— И что вы собираетесь там делать? — спросил служащий.

Я посмотрел на него, затем снова опустил взгляд к блокноту. Вопрос был вполне обычным. Человек, продающий сведения, должен понимать, что именно от него требуется. Но мне от этого легче не становилось.

«Пока собираю информацию. Хочу понять, какие условия способствуют повторению явления. Для начала достаточно свидетельств тех, кто бывал в таких местах».

Служащий перечитал написанное и нахмурился.

— Если речь о магических аномалиях, у нас есть сведения о нескольких развалинах. Но я не стану обещать, что там сохранилось что-то, пригодное для ваших исследований. Многие рассказы годами переходят из уст в уста. Иногда от первоначального события остаётся одно название.

Я кивнул. Этого я и опасался. Карты и книги уже показали, насколько мало пользы бывает от сведений, которые никто не проверял.

— Могу предложить консультацию, — продолжил он. — Многие из наших людей работают в окрестностях давно. Знают старые дороги, заброшенные поселения и места, куда регулярно отправляют отряды. Они расскажут, что видели сами, а где только слышали чужие слова. Плата зависит от запроса. Если потребуется поднимать записи или искать кого-то специально, это будет стоить дороже.

Я попросил уточнить цену обычного разговора. Служащий назвал сумму и повернул ко мне лист с расценками, чтобы я мог свериться. Цена была приемлемой. Не хотелось тратить деньги впустую, но поиски по книжным лавкам уже отняли достаточно времени, а продолжать блуждать среди старых карт было бессмысленно.

Я отсчитал монеты и положил их на стойку.

— Подождите у окна. Сейчас посмотрю, кто свободен.

Он убрал деньги, сделал отметку в журнале и скрылся за дверью в глубине помещения.

Я отошёл в сторону. В зале ничего не изменилось: торговец всё ещё спорил о цене охраны, двое у стены наконец свернули карту, а один из наёмников, проходя мимо, бросил на меня короткий взгляд. На маске задержался чуть дольше, чем на остальных деталях одежды. Я поправил край капюшона, хотя тот и без того сидел нормально.

Пожалуй, стоило привыкнуть к подобному. В Трире меня уже узнавали некоторые торговцы, но здесь я был среди незнакомых людей. Никто не обязан был знать, почему я скрываю лицо. И всё же каждый лишний взгляд напоминал, что объяснять это я не могу и не собираюсь.

Служащий вернулся не сразу. Вместе с ним появился широкоплечий мужчина лет сорока, с короткой бородой и старым шрамом у подбородка. На нём была простая дорожная одежда; перчатки он держал в одной руке, а сложенную карту в другой. Мужчина выслушал несколько слов служащего, посмотрел на меня и кивнул.

— Радан, — представился он. — Мне сказали, тебе нужны сведения о магических явлениях?

Я подтвердил это письменно.

Он отвёл меня к свободному столу у окна. На столешнице остался круглый след от кружки, а одна ножка слегка покачивалась, когда Радан придвинул стул. Он положил карту рядом с собой, сел и посмотрел на мою запись.

— Магических явлений много. Что-то ищешь конкретное или просто собираешь всё подряд?

Вопрос прозвучал без насмешки, но я всё равно задержал карандаш над бумагой. Мне нужно было не просто назвать подходящую тему. Нужно было сделать так, чтобы он сам пришёл к нужным сведениям, не заметив, насколько именно они мне необходимы.

Я написал, что ищу места, где магическое воздействие не исчезает окончательно. После некоторого времени оно проявляется снова, даже если его источник, на первый взгляд, устранён.

Радан перечитал запись и потёр подбородок.

— Если воздействие сохраняется, это ещё не значит, что оно возвращается. В старых строениях бывает остаточный фон. Иногда его принимают за новую вспышку, хотя ничего не происходит. А иногда люди просто не умеют отличать одно от другого.

Я перечеркнул последнюю фразу в блокноте, которую собирался добавить, и написал другую: «Меня интересуют случаи, когда наблюдатели замечали повторное появление явления после того, как прежнее прекращалось».

— Так понятнее, — сказал Радан. — Но всё ещё слишком широко. Ты говоришь об обычной магии? О проклятиях? О местах, где после гибели людей что-то остаётся?

Последние слова заставили меня остановиться. Он перечислял варианты так же спокойно, как служащий за стойкой называл виды услуг. Возможно, для него это и было обычным делом.

Я написал, что больше всего меня интересуют места, связанные с появлением нежити. Не отдельные случаи, а те, где мёртвые поднимаются снова, даже после зачисток.

Радан посмотрел на меня чуть внимательнее. Не подозрительно — скорее, теперь он наконец понял, о чём я спрашивал.

— Вот это уже конкретнее. Такие места есть. Только не все они подходят под твоё описание. В одном старом склепе могут подняться несколько мертвецов, и больше ничего не случится. В другом их будут находить снова и снова. Причины могут быть разными, а объяснить их берутся многие. Подтвердить — далеко не все.

Я записал, что меня интересуют именно повторные случаи, о которых известно не по слухам.

— Тогда могу рассказать об одном месте, — сказал он. — Сам там бывал. И не раз.

Радан развернул свою карту, прижал загнувшийся край кружкой и указал на участок к северу от Трира. Обозначение было сделано от руки, без названия, рядом проходила старая, уже не используемая дорога.

— Когда-то очень давно в этих холмах произошло сражение. Место само по себе гиблое и проклятое. Время от времени там появляется нежить. После зачистки место пустует, потом мёртвые начинают возвращаться. Не могу сказать, что это происходит по строгому расписанию. Но такое случается достаточно часто, чтобы гильдия держала это место списке.

Я посмотрел на карту. Отметка была слишком грубой, чтобы отправляться по ней одной, но направление и расстояние можно было уточнить.

— Там есть что-то, кроме нежити? — спросил Радан. — Если ты собираешься проводить исследования, это тоже стоит учитывать. Дорога местами заросла и в округе нет никаких поселений.

Я написал, что пока не планирую ничего предпринимать на месте. Мне важно понять, насколько достоверны сведения и когда там в последний раз проводили зачистку.

— Сведения достоверные настолько, насколько могут быть достоверными слова человека, который там работал, — ответил он. — Я видел этих мертвецов сам. И видел, что после зачистки они какое-то время не появлялись. Почему потом возвращаются — не знаю. У нас нет причины разбираться в этом глубже, пока место не создаёт проблем.

Это был, пожалуй, самый полезный ответ за весь разговор. Радан не пытался придать своим словам вес, которого у них не было. Он знал, что видел, и не выдавал предположения за истину.

Я уточнил, кто проводит зачистки и как часто.

— Обычно церковь платит за такие работы. Если нежить начинает угрожать, отправляют отряд. Иногда набирают молодых наёмников под присмотром опытных — им тоже нужна практика. В этом месте зачистки проводят регулярно, но не по календарю. Сначала ждут, пока мёртвые снова соберутся, иначе отряд просто зря потратит время.

— Когда была последняя? — спросил я, затем тут же записал тот же вопрос, чтобы не приходилось повторять его жестами.

Радан подумал.

— Несколько дней назад. Отправляли группу, вернулись без потерь. Так что в ближайшее время новой зачистки не будет. По крайней мере, если не случится чего-нибудь неожиданного.

Я ещё раз взглянул на отметку. Получалось, что нужное место находилось примерно в дне пути от Трира, дорога была известна, а после недавней зачистки там должно было быть относительно спокойно. «Относительно» — слово, которое не обещало слишком многого. Нежить оставалась нежитью, и даже опытный наёмник не мог гарантировать, что там не встретится ничего опасного.

Но мне не требовалась гарантия безопасности. Мне требовалось место, где я мог бы остаться один и сделать то, ради чего всё затевалось. До этого было ещё далеко.

Я попросил Радана показать, как добраться до поселения, и переписал ориентиры: развилка, старый мост, дорога, уходящая от основного тракта. Он уточнил пару деталей, а затем отодвинул карту.

— Если понадобится проводник, приходи заранее. Не каждый захочет тратить день на сопровождение человека, который собирается изучать развалины. А если нужны сведения о том, что за битва, попробуй обратиться к церковникам. У них иногда хранятся древние записи. Только это уже другая история.

Я поблагодарил его письменно. Радан кивнул, убрал карту и поднялся. Для него разговор был окончен; для меня — пока нет. Я всё ещё не знал, насколько долго смогу оставаться в тех местах незамеченным, и не понимал, что именно обнаружу по прибытии. Но впервые за последние дни у меня появилась не просто догадка, а направление, подтверждённое человеком, который действительно там бывал.

Выйдя из гильдии, я остановился на ступенях и ещё раз проверил записи. Карта давала только примерное положение, а ориентиры требовалось соотнести с теми, что я уже видел в других источниках. Ина могла сохранить эти сведения и сопоставить их с имеющимися у нас картами, но рассчитывать на точный маршрут по нескольким разрозненным листам было бы глупо.

Впрочем, другого у меня пока не было.

На улице продолжалась обычная городская жизнь. По мостовой грохотали повозки, торговцы спорили о ценах, прохожие торопились по своим делам. Никто не обращал внимания на то, что один человек в тёмном манто стоит у гильдии и пытается понять, куда ему идти дальше.

Я убрал блокнот. До вечера ещё оставалось время, и торопиться прямо сейчас не имело смысла. Следовало вернуться, спокойно разобрать полученные сведения, проверить припасы и решить, что брать с собой. А потом уже думать о дороге.

По крайней мере, теперь я знал, с чего начать.

Глава 20

В академию я вернулся ближе к вечеру. Дорога от Трира успела примелькаться настолько, что почти не требовала внимания. Мысли то и дело возвращались к разговору с Раданом. Старое поселение, дорога через мост, недавняя зачистка. Сведения были неполными, но впервые за долгое время у меня имелось не просто предположение, а конкретное место, с которого можно начать.

В келье я достал блокнот и ещё раз просмотрел записи. Названия поселения Радан не знал, а его карта давала лишь приблизительное направление. Придётся разбираться на месте, сверять ориентиры и надеяться, что за прошедшее время дорога не изменилась настолько, чтобы я заблудился.

Ина сохранила сведения. По её оценке, данных было недостаточно для надёжного восстановления маршрута, но основные ориентиры можно было сопоставить с тем, что уже имелось в нашей памяти. Большая часть карты мира по-прежнему оставалась для нас белым пятном. Несколько знакомых дорог и отдельные участки, встречавшиеся на разных картах, не давали даже приблизительного представления о том, что лежит за пределами известных земель.

Я убрал блокнот. Больше сейчас всё равно ничего сделать не мог. Сначала требовалось уладить вопрос с Маурисом.

Наставника я нашёл в мастерской. На столе перед ним лежал разобранный артефакт, а рядом были разложены металлические пластины с нанесёнными контурами. Маурис склонился над работой и не сразу заметил меня.

— Если пришёл смотреть, как работают другие, можешь найти занятие получше, — буркнул он, продолжая возиться с небольшим креплением.

Я достал блокнот и написал, что хотел бы ненадолго покинуть академию. Мне нужно заняться самостоятельными исследованиями и поискать материалы, которые трудно достать здесь.

Маурис дочитал запись и наконец поднял голову.

— Самостоятельными исследованиями? А что тебе мешает заниматься ими в академии?

Я ожидал этого вопроса, но готового ответа, который не вызвал бы новых вопросов, у меня не было. Пришлось выбирать из того, что могло прозвучать правдоподобно.

«Мне нужны не только материалы. Хочу посмотреть несколько старых артефактов и места, где сохранились следы прежней магии. В Трире проще найти людей, которые знают об этом больше меня».

Маурис нахмурился.

— Старые артефакты, следы магии… Ты хоть представляешь, что именно собираешься искать? Или решил, что стоит выйти за городские стены, как знания сами полезут в руки?

Я медленно вывел ответ:

«Пока собираю сведения. Если найду что-то полезное, смогу вернуться к этому позже».

— То есть конкретного плана у тебя нет.

Я не стал спорить. План у меня был, но рассказывать о нём Маурису я не собирался. Любая попытка объяснить настоящую цель потребовала бы лжи куда более сложной, чем та, которую я уже использовал.

Наставник отложил инструмент и вытер пальцы тряпкой.

— И надолго?

«Пока не знаю. Всё зависит от того, что удастся найти».

— Удобно устроился, — проворчал он. — Уехать неизвестно куда, вернуться неизвестно когда. А потом выяснится, что ты пропустил половину занятий и не понимаешь, что от тебя требуется.

Я опустил карандаш. В его словах было достаточно здравого смысла, чтобы не пытаться отмахнуться от них. В академии всё постепенно усложнялось. Пока большую часть времени можно было проводить в башнях, учиться и выполнять задания наставников. Но этот порядок не должен был сохраняться вечно.

Маурис, словно прочитав мои мысли, продолжил:

— На следующем этапе учёбы свободного времени станет меньше. Вас начнут привлекать к делам за пределами башен. Практика, поручения, работа для магов. Не вся она будет интересной, и далеко не всегда тебе позволят выбирать, чем заниматься. Так что, если уж приспичило отправиться на поиски, сейчас для этого подходящее время.

Он сказал это без особой заботы, почти сердито. Но я знал Мауриса достаточно, чтобы понимать: если он считал нужным предупредить об изменениях заранее, значит, сам воспринимал их всерьёз.

Я написал, что не собираюсь бросать учёбу и вернусь, как только закончу свои дела.

— Это уже лучше, — ответил он. — Хотя всё ещё слишком расплывчато.

Он снова взглянул на меня, будто прикидывая, стоит ли продолжать расспросы. Я старался не торопить его и не проявлять лишнего нетерпения. Чем естественнее выглядел разговор, тем меньше шансов, что он запомнит его как нечто необычное.

— Ладно. Я не собираюсь держать тебя здесь силой. Только не рассчитывай, что после возвращения всё будет ждать тебя в том же виде. Задания никто за тебя выполнять не станет, а пропущенное придётся наверстывать самому.

Я кивнул и записал, что понимаю.

— И ещё. Если решишь задержаться дольше, чем рассчитывал, найди способ сообщить. Мне не нужен ученик, которого приходится разыскивать по всему королевству.

На этом разговор закончился. Маурис вернулся к своему артефакту, а я убрал блокнот. Разрешение было получено. Не без ворчания, но большего я и не ожидал.

Выйдя из мастерской, я задержался в коридоре. За дверями продолжалась привычная жизнь академии: кто-то спешил на занятия, кто-то нёс стопку материалов, в одной из комнат доносились голоса учеников. Всё это давно стало частью моего повседневного существования. Когда я только попал сюда, приходилось постоянно следить за каждым движением, опасаясь, что кто-нибудь заметит лишнее. Теперь я хотя бы знал, куда идти, с кем разговаривать и чего ждать от очередного дня.

Не то чтобы это сделало жизнь простой. Просто неизвестного стало немного меньше.

В келье я запер дверь и занялся сборами.

Начал с самого необходимого: кое-какие припасы на дорогу, сменная одежда, деньги и несколько мелочей, без которых легко обойтись в обычный день, но которые могут оказаться полезными вдали от города. Инструменты артефактора остались на своих местах. Я не собирался выполнять заказы или заниматься ремонтом. Брать с собой всё, что накопилось, не имело смысла.

Сложнее оказалось решить, что делать с вещами, которыми я почти не пользовался.

Взгляд остановился на тумбочке. Кинжал лежал там с первого дня в академии. За всё это время я ни разу не доставал его, хотя прекрасно помнил, что именно хранится внутри рукояти. Оставить оружие в келье было бы проще. Здесь оно никому не мешало, не требовало внимания и не создавало лишних вопросов.

Но я собирался покинуть Трир и отправиться в место, где регулярно появлялась нежить. Даже если последняя зачистка прошла всего несколько дней назад, это не означало, что дорога окажется совершенно безопасной. Рассчитывать на то, что всё пойдёт по чужому расписанию, было бы глупо.

Я открыл тумбочку и достал кинжал.

Прямой клинок с двумя режущими кромками, овальная гарда, костяная рукоять с металлическим кольцом на конце. Оружие выглядело надёжным, без украшений, которые мешали бы пользоваться им по назначению. Оно хорошо лежало в руке, хотя я давно не держал его так, чтобы проверить хват.

Главная особенность скрывалась внутри рукояти. Накопительный кристалл питал зачарование, позволявшее на короткое время покрывать клинок двумя слоями энергии. Внешний слой мгновенно нагревался до чудовищной температуры, тогда как внутренний защищал металл от жара. Эффект длился недолго, но именно в этом и заключался смысл: кинжал следовало активировать в момент удара, а не пытаться поддерживать нагрев на протяжении всего боя.

Я не собирался проверять его работу. Для этого не было ни подходящих условий, ни необходимости. Достаточно было помнить, что механизм рассчитан на краткое применение и что обращаться с ним стоит осторожно.

Клинок я завернул в ткань и закрепил так, чтобы он не смещался при ходьбе. Затем проверил, не выступает ли рукоять из-под манто. Лишнее внимание мне было ни к чему.

Следом проверил браслет. Он, как и прежде, находился на руке, скрытой обмоткой и длинной перчаткой. Ткань придавала конечности нужный объём, поэтому браслет сидел достаточно плотно и не болтался при движении. Снаружи он ничем не выдавал своего назначения — просто широкое украшение из серо-белого металла, которое легко принять за дорогую вещь.

Его маскировка могла оказаться полезной, если потребуется ненадолго скрыться от чужих глаз. Но запас энергии позволял использовать её лишь один раз, максимум на десять минут, после чего браслету требовалось несколько суток для восстановления. В дороге могло случиться всякое, и тратить единственный заряд заранее я не собирался.

Я поправил перчатку, закрывая запястье. Браслет остался на месте. Он всегда был при мне, и сейчас не было причин менять привычку.

На столе лежала пластина-застёжка, которую я изготовил в тот день, когда впервые показал Маурису свои инструменты. Тогда она служила проверкой — смогу ли я самостоятельно выполнить работу по его указаниям и не испортить заготовку. С тех пор я успел сделать немало других вещей, но к этой пластине относился с некоторым интересом. Она была одним из первых результатов моей работы, который я мог назвать своим, а не просто копией чужого образца.

Я повертел её в пальцах, осматривая контур. В дороге она вряд ли пригодится, но места занимала мало, а оставлять её здесь не хотелось. В конце концов, я не знал, сколько времени проведу вне академии и какие возможности появятся по пути. Пластина отправилась к остальным вещам.

Когда сборы были почти закончены, я снова сверился с записями Ины сделанными после разговора с Раданом. Следовало убедиться, что я не упустил чего-то важного. Развилка, старый мост, дорога, уходящая от основного тракта. По этим указаниям можно было добраться до нужного района, но точного маршрута у меня всё ещё не было.

Ина сохранила сведения и сопоставила их с доступными ей картами. Результат оставался приблизительным: некоторые участки совпадали по направлению, другие нельзя было надёжно связать между собой. Ни одна из карт не давала полной картины, а доверять единственному источнику я не собирался. Если на месте окажется, что один из ориентиров исчез или был описан неточно, придётся искать дорогу дальше.

По крайней мере, теперь я знал, на что обращать внимание.

Всё необходимое было собрано. Кинжал закреплён, браслет на месте, пластина лежит среди вещей. Инструменты и рабочие материалы оставались в келье. Возвращаясь, я рассчитывал найти их там же, где оставил.

Мысль о возвращении почему-то задержалась в голове дольше остальных. Я не собирался прощаться с академией навсегда. У меня были занятия, работа с Маурисом, возможность продолжать учиться и зарабатывать. Всё это имело значение. Но сейчас мне предстояло сделать то, ради чего я не мог позволить себе бесконечно ждать удобного случая.

О настоящей цели не знал никто. Маурис считал, что я ищу материалы и изучаю старые артефакты. Для остальных моё отсутствие, если кто-то вообще его заметит, должно было выглядеть обычной поездкой ученика по собственным делам. Этого было достаточно.

Я сложил вещи так, чтобы нужное можно было достать без долгих поисков, и оставил сумку возле кровати. Выходить глубокой ночью не имело смысла. Дорога до Трира была знакомой, а дальше всё равно требовались осторожность и терпение, а не спешка.

Утром я смогу уйти без лишних объяснений.

В келье стало тихо. За стеной ещё слышались приглушённые голоса, но постепенно они стихали. Я сидел на краю кровати, глядя на собранные вещи, и пытался понять, что именно меня беспокоит.

Возможно, дело было в том, что впервые за долгое время я покидал академию не ради поручения, заработка или очередного занятия. Я сам выбрал цель и сам собирался к ней идти. Никто не направлял меня, не объяснял, что делать дальше, и не мог заранее сказать, чем всё закончится.

Это должно было приносить облегчение.

Но почему-то не приносило.

Я поднялся, погасил свет и лёг. Утром предстояло вернуться в Трир, найти место для ночлега и ещё раз подготовиться к дальнейшей дороге. А затем — добраться до заброшенного поселения и убедиться, что сведения Радана не подвели.

Всё остальное пока не имело смысла обдумывать.

Глава 21

Ранним утром я уже был в Трире. Город проснулся. На улицах теснились телеги, торговцы торопились занять места у лавок, а прохожие обходили друг друга с той особенной поспешностью, которая появляется у людей, когда день начался, а дела ещё не сдвинулись с места.

Мне предстояло найти попутный караван. Идти пешком весь путь до окрестностей заброшенного поля боя было возможно, но бессмысленно. Пока дорога оставалась безопасной и по ней ходили люди, незачем было тратить на неё силы и время.

У ворот как раз собиралась небольшая торговая группа. Три крытые телеги, несколько возниц и всего четверо сопровождающих, вооружённых кто мечом, кто копьём. Наёмниками в полном смысле слова их назвать было трудно, хотя двое носили знаки гильдии. Скорее, обычная охрана для короткой поездки между населёнными пунктами. Их задача заключалась не в том, чтобы пробиваться сквозь дикие земли, а в том, чтобы не дать паре разбойников или наглых грабителей решить, будто перед ними лёгкая добыча.

Караван направлялся на север, в небольшой город Вельд. До него, по словам старшего возницы, было около двух дней пути. Мне столько не требовалось. Я объяснил, что собираюсь выйти раньше, в одной из деревень по дороге, и заплачу только за этот участок.

Никто не стал задавать лишних вопросов. Пассажиры, которые не собирались сопровождать товары до самого места назначения, встречались достаточно часто, а моя внешность студента, при всей её необычности, уже не вызывала у меня прежнего беспокойства. Манто скрывало большую часть фигуры, капюшон закрывал голову, а под ним оставалась балаклава. Я держался в стороне и не пытался вступать в разговоры.

Когда ворота остались позади, караван двинулся на север.

Первые часы прошли спокойно. Колёса мерно постукивали на неровностях дороги, лошади тянули упряжь, возницы переговаривались между собой. Иногда кто-нибудь из охраны проезжал вдоль телег, проверяя, не отстала ли одна из них. Никто не требовал от меня объяснять, куда я направляюсь дальше. Для остальных я был всего лишь молчаливым студентом в тёмно-сером манто, который решил сэкономить время на дороге.

Я не жалел о потраченных деньгах. Их у меня хватало, а лишний день пути по обычной дороге ничего не давал. К тому же я не знал, сколько времени проведу в месте, которое искал. Лучше было сохранить силы для того, ради чего я вообще покинул академию.

К полудню мы добрались до небольшой деревни. Здесь караван собирался задержаться ненадолго: сменить одну из лошадей, купить припасы и дать людям передохнуть перед дальнейшей дорогой. Я расплатился с возницей и сошёл на землю.

Никто не обратил на меня особого внимания. Через несколько минут телеги снова тронулись, а я остался среди низких домов, огородов и вытоптанной земли у дороги. Впереди лежал обычный сельский день. Где-то работали люди, возле одного из дворов спорили двое мужчин, неподалёку ребёнок пытался завести в загон упрямую козу.

Я задержался лишь затем, чтобы сверить направление с расчётами Ины. После этого покинул деревню, выбрав дорогу, которая вела в нужную сторону.

Поначалу идти было легко. Земля здесь ещё обрабатывалась, вдоль пути попадались хозяйственные постройки, небольшие рощи и огороженные участки. Но чем дальше я удалялся от поселения, тем реже встречались следы человеческой деятельности. Дорога постепенно становилась уже, затем превратилась в колею, заросшую по краям травой. Наконец я свернул с неё и пошёл через лес.

Это была не та глушь, где на каждом шагу приходилось ждать встречи с чем-нибудь, способным разорвать человека на части. Здешние места не считались опасными в том смысле, в каком опасны были настоящие дикие земли. В лесах водились звери, изредка попадались магические существа, но ничего такого, ради чего требовалось бы собирать вооружённый отряд.

И всё же я не терял осторожности.

Прежде чем пересечь очередной участок леса, я проверял окружающее пространство. Ауру живых существ я мог различать без особых усилий. Ина тоже отслеживала признаки жизни вокруг, позволяя не полагаться исключительно на собственное восприятие. Если где-то неподалёку двигалось что-то живое, я мог это заметить. Если не мог — Ина сообщала о том, что удавалось обнаружить ей.

Но отсутствие живых существ ещё не означало, что путь безопасен. Лес мог скрывать ямы, непрочные участки земли. Я не был следопытом и не собирался притворяться им. Поэтому двигался медленно, выбирая места, где можно было уверенно поставить ногу, и время от времени сверял направление.

Так продолжалось несколько часов.

Постепенно лес перестал казаться просто лесом. Деревья росли реже, под ногами чаще попадались камни, а земля местами становилась серой и рыхлой. Даже звериные тропы встречались всё реже.

Я вспомнил, как однажды уже шёл через лес, пытаясь найти хоть какое-то направление. Тогда у меня не было надёжной карты, а Ина не могла сопоставлять сведения и исправлять мои ошибки. Я не знал, куда иду, а цель, если её вообще можно было так назвать, оставалась ещё более неопределённой, чем нынешняя.

Теперь хотя бы имелось место, к которому я стремился.

Это не делало путь лёгким. Просто теперь я мог хотя бы приблизительно понимать, сколько ещё идти и в какую сторону. Впрочем, даже эти расчёты не давали полной уверенности. Ина располагала лишь теми картами и сведениями, которые я когда-либо видел или получал. Из них можно было составить приблизительное представление об окружающей местности, но не точную картину мира. Чем дальше я уходил от знакомых дорог, тем больше становилось допущений.

— Расчётное направление сохраняется, — сообщила Ина. — С учётом погрешности картографических данных отклонение от предполагаемого маршрута остаётся допустимым. Рекомендую продолжать движение до следующего контрольного участка.

Я последовал рекомендации.

Солнце уже заметно клонилось к западу, когда лес окончательно расступился.

Передо мной лежала земля, на которой не росло ничего.

Сначала я решил, что это просто большой участок бесплодной почвы. Такое встречалось и раньше: каменистые пустоши, выжженные солнцем склоны, места, где растительности мешали соль или неподходящий состав грунта. Но здесь не было даже редкой травы между камнями. Ни кустарника, ни низких побегов, ни отдельных деревьев на границе открытого пространства.

Мёртвая земля тянулась далеко вперёд, и её границы угадывались по резкому переходу от обычного леса к серой, безжизненной поверхности. Деревья заканчивались словно сами собой. Их корни не пересекали эту черту, а трава, ещё недавно попадавшаяся мне под ногами, исчезала без всякого перехода.

Я остановился.

Ина подтвердила, что расчётное место находится впереди. Совпадение признаков и положения давало достаточно оснований считать цель достигнутой.

Теперь я видел и дорогу.

Она начиналась далеко в стороне, петляла среди холмов и постепенно приближалась к мёртвой земле. Это была старая, почти забытая дорога. Колея местами просела, а края заросли. Судя по её состоянию, постоянного движения здесь не было уже давно.

Однако дорога не обрывалась где-то в лесу. Она доходила почти до самого проклятого места, а затем заканчивалась небольшой площадкой в стороне от мёртвой земли.

Я некоторое время рассматривал её, пытаясь понять назначение этого участка.

Здесь могли останавливаться телеги. Площадка была достаточно ровной, чтобы разместить несколько повозок, а от неё до начала мёртвой земли оставалось некоторое расстояние. Люди могли собраться здесь, проверить снаряжение, распределить обязанности, а затем отправиться дальше уже пешком.

Наёмники.

Вспомнив слова Радана, я понял, что, вероятно, именно так и происходило. Гильдия время от времени направляла сюда группы для зачистки. Добираться до самого поля боя на телегах было незачем, а оставлять повозки на мёртвой земле — сомнительная затея. Здесь можно было подготовиться, переждать, если требовалось, а после завершения работы вернуться к дороге.

Сейчас площадка пустовала. Ни людей, ни лошадей, ни следов недавнего лагеря, которые можно было бы заметить издалека. Я проверил окрестности и не обнаружил поблизости живых существ, кроме тех, что оставались в лесу.

Похоже, Радан не ошибся. После последней зачистки прошло несколько дней, и следующая группа прибудет не скоро.

Я перевёл взгляд на поле боя.

Несколько сотен лет назад здесь погибло множество людей. Возможно, сражение было частью одной из войн, о которых теперь сохранились лишь обрывочные записи. Возможно, его участники давно забыты, а названия армий и имена полководцев ничего не сказали бы даже самому сведущему историку. От самого сражения не осталось ничего, что позволило бы восстановить его ход.

Ни оружия, ни доспехов, ни человеческих останков.

За сотни лет всё это либо ушло в землю, либо разрушилось настолько, что перестало отличаться от окружающей почвы. Ветер и дождь сделали своё дело. Земля постепенно поглотила то, что люди оставили на ней, и сохранила лишь последствия их гибели.

Я сделал несколько шагов вперёд, но на саму мёртвую землю пока не ступил.

Здесь было что-то знакомое.

Не в форме холмов, не в очертаниях поля и не в том, как оно располагалось среди лесов. Сходство находилось глубже, и мне не требовалось долго искать его причину.

Я вспомнил кладбище.

То самое место, где впервые очнулся в скелетном теле. Тогда вокруг тоже была земля, утратившая способность поддерживать жизнь. Не просто заброшенная или бедная почва, а нечто иное. Пространство, где смерть не закончилась вместе с гибелью тех, кто лежал под землёй.

Тогда я ещё не понимал, что вижу. Не знал, как устроено моё новое тело, почему оно движется и что именно позволяло мне существовать. Я просто поднялся и пошёл, потому что оставаться на месте было страшнее.

Теперь я знал немного больше.

И от этого сходство не становилось приятнее.

Я сосредоточился на зрении, пытаясь различить то, что прежде мог бы принять за обычную пыль. Постепенно перед глазами проступили тёмные частицы, почти незаметные без усилия воли. Они двигались в воздухе, но не так, как двигалась бы пыль на ветру. Их поток был направлен вверх, от земли, словно сама почва медленно выдыхала то, что накопила за долгие годы.

Некоторые частицы поднимались на небольшую высоту и растворялись в воздухе. Другие приближались ко мне. Те, что оказывались совсем рядом, исчезали, будто впитывались в меня.

Частицы смерти.

Я не видел их так отчётливо с тех пор, как покинул кладбище. Здесь они были слабее. Их было заметно меньше, и восходящий поток казался разреженным, почти истощённым. Ина провела оценку по доступным данным и подтвердила мои ощущения: концентрация была примерно в два-три раза ниже, чем на месте моего пробуждения.

— Зафиксирована повышенная концентрация частиц смерти, — сообщила она. — Распределение неоднородно. Наиболее выраженный поток наблюдается в направлении центральной части участка. Текущая интенсивность не соответствует показателям, зарегистрированным в точке вашего первоначального пробуждения.

— Значит, здесь её меньше.

— Подтверждаю. Причины снижения концентрации могут включать естественное рассеивание, поглощение окружающей средой и регулярное удаление активных носителей. Для определения относительного вклада каждого фактора недостаточно данных.

Последнее было очевидно и без неё. Наёмники приходили сюда не ради прогулок. Они уничтожали скелетов, которые появлялись на поле боя, а затем уходили. Но земля оставалась мёртвой. Она продолжала хранить то, что не могла удержать человеческая память.

Я переступил границу.

Под ногами не хрустнула трава, не шелохнулись сухие стебли. Только рыхлая земля чуть осела под моим весом. С каждым шагом я всё яснее ощущал присутствие частиц смерти. Они поднимались из почвы и тянулись вверх, а часть их потока поглощалась моим телом.

Я не испытывал от этого боли или дискомфорта. Скорее, появлялось слабое ощущение узнавания, будто я находился среди чего-то, что не требовало объяснений. Оно было здесь задолго до меня и останется после моего ухода.

В глубине поля показалось движение.

Я сразу остановился и сосредоточился на нём. Между неровностями земли медленно перемещалась человеческая фигура. Когда расстояние сократилось, стало ясно, что это скелет. Целый, сохранивший все основные кости, он брёл без видимой цели, переставляя ноги с одинаковой медлительностью. В руках у него ничего не было. Он не искал добычу, не прислушивался к окружающему миру и не проявлял интереса к моему присутствию.

Скелет прошёл неподалёку, даже не повернув череп в мою сторону.

Я не стал его останавливать.

В нём не было ничего, что напоминало бы разум. Ни любопытства, ни осторожности, ни страха. Он просто двигался, потому что продолжал двигаться. Возможно, в другой момент он стоял бы на одном месте, пока не пришло бы время сделать следующий шаг. Возможно, он уже много лет ходил по одному и тому же участку, не приближаясь к границе поля и не удаляясь от неё.

Неупокоенный мертвец, лишённый даже того подобия самосознания, которое было у меня.

Я смотрел ему вслед и невольно думал, что со стороны, вероятно, выглядел бы точно так же, если бы не одежда и не привычка выбирать, куда идти.

Вскоре я заметил второго скелета. Этот стоял у небольшого углубления в земле, неподвижно опустив руки. Когда я приблизился, он медленно повернулся и сделал несколько шагов в сторону, но не ко мне. Затем снова замер.

Я обошёл его, не пытаясь проверить, что заставило его двигаться. Ответ всё равно ничего бы не изменил.

По пути мне встречались следы недавней зачистки. Не тела и не груды костей — ничего подобного здесь уже не осталось. Но некоторые участки земли были нарушены, а в углублениях виднелись следы, росчерки от ударов и отпечатки сапог. Наёмники действительно работали здесь недавно. Возможно, скелетов было больше, но теперь побеждённые уже рассыпались в прах, и ветер постепенно разносил остатки по мёртвой земле.

Это не означало, что они исчезли навсегда.

Я знал, что происходило дальше. Земля, насыщенная смертью, со временем восстанавливала тех, кто погибал здесь. Не обязательно в прежнем виде и не сразу, но сам процесс повторялся. Скелеты возвращались, и кому-то приходилось снова приходить сюда, чтобы уничтожить их.

На кладбище всё было так же.

Там я впервые увидел, как смерть может стать не концом, а бесконечным повторением. Тогда я не мог понять происходящего и не знал, что именно удерживает меня в этом мире. Теперь же передо мной находилось ещё одно доказательство того, что подобное место не нуждается в живых свидетелях, чтобы продолжать существовать.

Я шёл дальше.

Чем ближе к центру, тем меньше становилось различимых следов недавнего присутствия людей. Здесь не было площадки для подготовки, не было удобных подходов или укрытий. Только неровная земля, лишённая растительности, и частицы смерти, медленно поднимавшиеся в воздух.

Наконец я остановился там, где поток казался достаточно равномерным.

Место подходило.

Я ещё раз проверил окрестности. Ближайшие скелеты оставались далеко, и ни один из них не двигался в мою сторону. Живых поблизости не было. Дорога, по которой сюда время от времени приходили наёмники, оставалась пустой. До ближайших поселений было далеко, а сам участок считался проклятым. Люди не станут приходить сюда без причины, а у меня не было намерения задерживаться после того, как всё закончится.

Я снял манто и аккуратно сложил его на относительно ровном участке земли. Затем убрал остальные вещи, одну за другой, стараясь не оставлять их разбросанными. Балаклаву положил сверху. Снял длинные перчатки, освободил кисти и принялся разматывать ткань, которой были обёрнуты кости.

Обмотки я складывал отдельно. Когда последняя полоса ткани легла рядом с одеждой, я остался стоять совершенно обнажённым посреди мёртвого поля.

На мгновение я просто смотрел на себя.

Рёбра, позвоночник, кости рук и ног. Череп, лишённый того, что живые привыкли считать лицом. Никаких мышц, никакой кожи, никаких признаков тела, которое когда-то могло дышать, уставать или чувствовать тепло. Только кости, удерживаемые вместе силами, о которых я ещё далеко не всё знал.

Я вспомнил двух скелетов, встреченных по дороге.

Если бы один из них стоял сейчас передо мной, не было бы никакой очевидной причины считать его менее разумным, чем я. Со стороны мы почти не отличались. Разница заключалась не во внешности и не в сохранности костей. Она была внутри — в том, что позволяло мне помнить, сомневаться, бояться и выбирать.

Я не знал, насколько прочной была эта разница. И не хотел проверять, что останется от меня, если я погибну.

Солнце опускалось всё ниже. Его свет ещё касался дальнего края поля, но вокруг уже сгущались сумерки. Тени ложились на неровности земли, хотя здесь почти нечему было отбрасывать их. Частицы смерти продолжали медленно подниматься вверх, исчезая в темнеющем воздухе.

Я сосредоточился на собственной энергетической системе.

Две запечатанные линии оставались отделёнными от остальной циркуляции. Консервация удерживала их в изолированном состоянии, не позволяя энергиям тьмы и смерти свободно проходить по каналам и выдавать мою природу тем, кто мог бы заметить их присутствие. До сих пор это было необходимо. В академии я не мог позволить себе лишний риск.

Здесь больше не было причин продолжать.

— Ина. Снять консервацию.

— Запрос принят. Подтвердите снятие ограничений с энергетических потоков тьмы и смерти.

— Подтверждаю.

Внутри что-то изменилось.

Сначала я ощутил едва заметное движение там, где прежде всё оставалось неподвижным. Затем по энергетическим каналам пошла тьма — тёмно-фиолетовая, густая на вид, хотя у неё не было ни плотности, ни привычной материальной формы. Она двигалась по собственному пути, не смешиваясь с нейтральной энергией, водой или воздухом, которые продолжали циркулировать в остальных каналах.

Следом пробудилась энергия смерти.

Она была чёрной. Не просто тёмной, как тень или отсутствие света, а чёрной до такой степени, что взгляд словно терял возможность зацепиться за неё. Поток скользил по своим каналам отдельно от тьмы, не переплетаясь с ней и не нарушая движения остальных энергий.

Я видел это не обычным зрением. Скорее, воспринимал собственную энергетическую систему изнутри, одновременно ощущая каждое изменение в ней. То, что долго оставалось под запретом, наконец двигалось свободно.

И это было приятно.

Не так, как бывает приятно после долгого отдыха или избавления от боли. Ощущение было глубже и тише. Будто из меня убрали нечто чужое, постоянно давившее изнутри, и на его месте осталось пространство, которое всегда должно было быть свободным. Энергия тьмы проходила по каналам без сопротивления. Энергия смерти двигалась следом, и обе воспринимались настолько естественно, что прежняя необходимость держать их запечатанными казалась почти нелепой.

Я не заметил, как перестал напряжённо ждать какого-нибудь неприятного последствия.

Вместе с облегчением пришло другое чувство. На короткое мгновение мысль о двух скелетах, бродивших по полю, показалась мне забавно простой. Достаточно было подойти, сломать их кости — и они перестали бы двигаться. Ничего сложного. Никакого сопротивления, никакой причины останавливаться.

Мысль исчезла почти сразу, не оставив после себя ничего, кроме смутного недоумения. Я не собирался трогать этих существ. Они не мешали мне, а уничтожать их ради проверки собственных возможностей было бессмысленно.

Я вернулся к тому, ради чего пришёл.

— Ина, статус.

— Целостность тела 100 процентов. Циркуляция 100 процентов.

Запасы энергии:

Энергия смерти 135 из 135 единиц. Восполнение 2,025 единиц в минуту. Прогресс 0 процентов.

Энергия тьмы 100 из 100 единиц. Восполнение 1,5 единиц в минуту. Прогресс 0 процентов.

Энергия воздуха 50 из 50 единиц. Восполнение 0,75 единиц в минуту. Прогресс 0 процентов.

Энергия воды 49 из 49 единиц. Восполнение 0,735 единиц в минуту. Прогресс 0 процентов.

Чистая энергия 66 из 66 единиц. Восполнение 0,99 единиц в минуту. Прогресс 0 процентов.

Уязвимость к частицам жизни 66 процентов.

Я некоторое время смотрел на показатели, хотя знал их и без того. Всё находилось в пределах нормы. Каналы работали, циркуляция не нарушилась, а снятие консервации не повредило тело. По крайней мере, пока.

Солнце скрылось за горизонтом. Последний свет ушёл с дальних холмов, и поле погрузилось в сумерки. В воздухе по-прежнему двигались частицы смерти, поднимаясь от земли к небу. Теперь их было труднее различать, но я всё ещё видел их, стоило сосредоточиться.

Я вспомнил академию. Мою келью, занятия, мастерскую Мауриса, инструменты, которыми я постепенно научился пользоваться. Вспомнил, сколько времени потратил на то, чтобы стать хоть немного полезнее самому себе. Я больше не был тем беспомощным существом, которое когда-то поднялось с кладбищенской земли и не понимало даже собственного устройства.

У меня появились знания. Появились деньги, навыки, возможность заниматься делом, которое приносило вполне осязаемый результат. В академии я даже начал привыкать к определённому порядку жизни, хотя до спокойствия было далеко.

Всё это имело значение. Я не собирался обесценивать сделанное или притворяться, будто мне нечего терять. Именно поэтому я так долго откладывал этот шаг. Каждый новый день давал повод подождать ещё немного. Сначала нужно было разобраться в магии. Потом — освоиться в академии, найти способ зарабатывать, получить необходимые знания. Всегда находилось что-то, что казалось более срочным или более безопасным.

Но время от этого не останавливалось.

Я мог продолжать прятаться, совершенствовать маскировку и осторожно обходить всё, что представляло угрозу. Мог сделать вид, что однажды найденного равновесия мне хватит надолго. Однако я уже понимал, что оно не было окончательным решением. Лишь отсрочкой, которую я сам себе позволил.

Здесь, на земле, где смерть снова и снова возвращала себе погибших, эта мысль казалась особенно простой. Не утешительной и не страшной. Просто неизбежной.

Я стоял среди мёртвой земли, без одежды и без обмоток, и больше не пытался найти причину отложить решение.

— Запустить процедуру эволюции. Направление — Воля.