Бездна света

ЧЕРВОТОЧИНА

Технологию для путешествий к далёким звёздам открыли до моего рождения. Сквозь червоточины, как иногда говорят. Ненавижу это слово.

Сам переход космонавты называют бранком. Потому что обозримая вселенная — брана. Гиперпространство — балк. Оба термина вступают в грамматический союз, образуя неологизм, который никто, кроме нас, не понимает.

Бранк.

В бранке снятся кошмары. Об этом все знают. Так человеческое сознание отзывается на чёрную, как смерть, тьму за переборками корабельных модулей. Ничего удивительного тут нет. Многим и на Земле снятся кошмары.

Новички, впрочем, обожают страшилки на эту тему.

Рассказывают, что космонавты сходят с ума, что обычный сон перерастает в конверсионную фугу, как у навигаторов на последнем цикле, что все воспоминания стираются напрочь, и получается чистое, лишённое разума сознание.

Самая популярная страшилка — о вечном пробуждении.

Тебе снится обычный для бранка кошмар, к которым все мы давно привыкли. Ты просыпаешься, вылезаешь из амниона, неуклюже барахтаясь в невесомости, точно едва успел родиться на свет. Дёргаешь за рычаг в стене, чтобы открыть люк в соединительный тракт между отсеками, где побольше пространства.

И просыпаешься снова.

Впрочем, вечным пробуждение становится лишь в особенно драматичных случаях. Обычно космонавта заставляют помучиться несколько лет, пока парад планет или солнечное затмение не разрывают мёртвую петлю сна, возвращая сознание в прикованное к больничной койке тело. Есть и менее жестокий вариант — кошмар заканчивается вместе с переходом.

Про истории о вечном переходе я, пожалуй, упоминать не буду.

Психика у многих и правда сдаёт после долгих полётов. Поэтому к экипажам приписан политкор — в бранке он не летает, редко какой политкор это выдержит, — но по возращении проводит с каждым тщательные беседы, как мозгоправ из психиатрической больницы. Некоторых даже снимают с полётов, отправляют на минводы, как в ссылку, на принудительное лечение.

Мой самый первый бранк длился всего шесть с небольшим часов — спать было некогда и даже испугаться толком я не успел. Было лишь странное чувство после выхода. Вроде всё хорошо, ничего не болит, сознание ясное, но тело чужое — руки с незнакомыми узловатыми пальцами, неуклюжие ноги… Как будто поменялся с кем-то телами, а все зеркала беспощадно врут.

Следующий бранк, через пару недель, занял уже почти трое суток — кошмары были, но реальный кошмар поджидал меня после пробуждения. Я боялся самого балка, неисчислимой пустоты, в которую падал корабль, отданный на милость погружённому в искусственный сон навигатору. Слепая беспомощность — при аварии я не успею даже помолиться — сводила с ума. Все жилы в теле были натянуты до треска. Я несколько часов провёл в каюте, пытаясь заново, подобно новорождённому, научиться спокойно дышать, а не хрипеть, до одури глотая воздух, как вытащенная на берег рыба. Весь остальной экипаж тем временем спокойно спал и видел сны. Я даже хотел разбудить капитана, чтобы услышать его голос.

Так было в первые полёты.

Спустя несколько лет обжигающий ужас от перехода сменился скукой и дежурной рутиной во время вахты. Тело больше не казалось чужим, а кошмары, скорее, утомляли, чем пугали. Но потом меня включили в экипаж «Грозного», который шёл по срочному приказу к научно-исследовательской станции в Бете Громовой. Это был бранк длиною в четыреста девяносто семь часов.

И кошмары стали куда сильнее, чем раньше.

* * *

Лиловый закат похож на космическую туманность, и так ясно отражается в воде, словно я плыву в мире, созданном из фракталов. Берега я не вижу, но знаю, что где-то здесь должна быть земля, что вокруг меня не океан, а молчаливое озеро, поверхность которого не трогает даже рябь от ветра.

Волны поднимаю только я.

Плавание — это не моё. Моих умений едва хватает на то, чтобы сдавать предполётные нормативы. Вырос я в Стальске-12, промышленном городе в центральной полосе, который забывают иногда отметить на картах. В Стальске естественных водоёмов нет, а бассейн, куда меня однажды сводил отец, так провонял жгучей хлоркой, что напоминал резервуар с химическими реагентами, где избавляются от тел, превращая кожу, кости и мышцы в коллоидную массу. Плавать я никогда не любил.

Но сейчас надо плыть.

Я с трудом держался на воде, которая яростно бурлила, окатывая холодным кипятком. Озеро бесилось из-за того, что я нарушил его вялое спокойствие, и тянуло вниз, в сытую глубину, куда не пробивается даже лучика света.

Я здесь — лишний.

Я портил этот сюрреалистичный пейзаж неумелыми потугами выжить. Отражение заката дрожало на волнах, искажаясь, как под воздействием гравитации. Озеро спешило избавиться от меня, восстановить мистическое равновесие между закатом и его отражением.

Я не понимаю, как оказался в этой липкой воде. Пытаюсь сообразить — и не могу. На мгновение что-то мелькнуло — как тусклая тень уходящего воспоминания, — и тут же утонуло в памяти.

Я и сам тону.

Вода попала в рот. Нёбо обожгло хлоркой, как в общественном бассейне. Руки запутались в движениях — я уже не плыл, а бил по воде, исступлённо вытягивая над холодной волной шею. Скрутило на ноге мышцу. Я потратил последние силы на неуклюжие махи руками и с ледяной ясностью понял — я утону.

Закат стал багровым и зло светил в глаза. Я запрокинул подбородок и выплюнул с хрипом едкую воду. Вокруг шеи удавкой сомкнулась пена.

Меня тянет на дно.

Я успел задержать дыхание, зажмурился и открыл глаза, когда над головой уже сошлись волны.

Свет уверенно прорезает толщу воды. Я проваливаюсь в синюю пропасть, и темнота вперемешку со светом складывается вокруг концентрическими кольцами, похожими на конверсионный туннель.

Боль в разбитых судорогой мышцах утихла. Я рванул к поверхности, отталкивая от себя смертельную синеву.

Ничего не выходит. Озеро не собирается меня отпускать. Воздух в лёгких заканчивается.

Лопнул в груди кровеносный сосуд, окатив внутренности жаром. Я выпустил последние пузырьки воздуха и — сдался.

Воронёное горло манило к себе.

Я пригляделся и увидел внизу свет — обманчивый, как последняя надежда. Нет смысла сопротивляться. Ожившее течение утягивает к пульсирующему в глубине огоньку, и тот с каждой секундой растёт и крепнет, напитывается моей слабостью.

Я подумал, что уже мёртв, что это — причуда умирающего глазного нерва.

Воду вокруг заливало ярким восторженным светом.

Когда всё перед глазами замело белизной, я зажмурился, ожидая удара о придонные камни — но вместо этого вынырнул на поверхность.

Что это? Предсмертный бред?

Но воздух, влившийся живым холодом в лёгкие, слишком реален.

Я хрипло дышал ртом, глотая хлорную воду, впервые в жизни радуясь обычному вдоху.

Надышавшись, я осмотрелся.

Это — не озеро. Это — фрактал.

Весь мир здесь состоит из бесконечно повторяющихся фрагментов, как лабиринт, из которого нет выхода.

Однако что-то изменилось.

Багрянец на небе сменила лиловая пастель, но само небо стало темнее, и солнце — или что бы это ни было — устало склонилось над горизонтом, едва не касаясь лимбом воды.

Я снова плыл, стараясь осознать, что происходит.

Время сдвинулось с мёртвой точки, и, хотя закат всё так же рисовал на поверхности озера повторяющиеся узоры, в воздухе чувствовалось неумолимое приближение ночи, и от этого становилось спокойнее, хотя темнота не поможет мне добраться до надуманного берега.

Быть может, я сбегу из этой западни иначе? Сдамся тянущей меня вниз силе?

Мышцы ноют, вскипает вокруг вода.

Я набрал побольше воздуха в грудь и — нырнул. Из глубины мне подмигнул огонёк.

Страха больше нет. Я нашёл выход — безумный, как смерть ради жизни. Я стал помогать течению, грёб дрожащими руками, врезаясь в самое острие хлещущего света…

И вынырнул из воды.

Я не ошибся. Небо стемнело. Солнце почти скрылось в озере, хмуро выглядывая над горизонтом, как затёкший кровью глаз.

Нет смысла чего-то ждать. Я добьюсь прихода ночи, окончательной темноты, как спасения. Несколько глотков воздуха — и я погрузился с головой в глубокую синеву.

Но всё изменилось.

Огонёк исчез. Свет исходит от меня самого. Или я отражаю чьё-то тревожное сияние.

Глаза открыты. Я всё вижу.

Вокруг меня вьются длинные красные ленты, как рой взбудораженных рыб, испуганный моим наглым вторжением в их мрачное царство.

В лёгкие наливается тяжесть. Нарастает горячими спазмами боль.

Я пригляделся к лентам. В глазах смеркается от удушья, но я теперь вижу, что это — не рыбы. Меня окружает косяк красных червей.

Черви бесновались, приближаясь всё ближе, пронзая воду стремительными алыми проблесками. Когда я уже мог коснуться их рукой, а лёгкие рвались от боли, черви на мгновение замерли.

Течение времени остановилось, застыло в холодной воде.

И в этот момент я всё понял.

Я бросился к поверхности, обезумев от жажды воздуха, и черви устремились на меня мощным бурлящим потоком — в давящей сотнями атмосфер тишине. Поток пробил меня насквозь. Черви залезли в рот, в уши, в ноздри. Я не смог даже закричать и захлебнулся навалившейся на меня темнотой.

* * *

Каюты на «Грозном» такие тесные, что после пробуждения всерьёз думаешь, что ты — не член экипажа, а сломанный механизм с надорванной пружиной, который заперли подальше от глаз в грузовом отсеке.

Я выбрался из амниона — запутавшись как обычно в застёжках — и завис посреди каюты, едва не приложившись головой о торчащий из стены поручень. Гравитонная камера в бранке не работает, и приходится мириться с невесомостью.

Что-то было не так.

Сердце разошлось в груди, билось о рёбра, как бы предупреждая о готовящейся опасности, хотя всё было в порядке — сонно сопели воздуховоды, мерно мерцали индикаторы системы жизнеобеспечения. И всё же меня трясло от непонятного волнения, от предчувствия назревающей беды.

Я не сразу нашёл причину беспокойства.

Табельные часы с логотипом «Грозного», которые в бранке используются как будильник, сердито вибрировали и покалывали кожу. Я раздражённо содрал часы с запястья.

Наступила моя вахта.

— Доброе утро! — сказал я, глядя в усеянную заклёпками переборку.

В ответ в недрах корабля что-то зашуршало, и воздух в каюте стал кислым, как от хлорки.

Я открыл лючок контрольной панели с гербом союзного флота — уже варварски расцарапанным, — и покрутил несколько раз приводной ключ провизора. Механизм истошно трещал, как будто, пока я спал, успел насквозь проржаветь вместе со своими трибами и корректирующими кольцами. Нехотя загорелись проверочные индикаторы — зелёный, зелёный, жёлтый. Рециркуляция в порядке, а вот очистительные фильтры немного забиты. Впрочем, этим я займусь позже.

Часы наконец успокоились, я нацепил их на запястье и затянул до упора коронку. В окошке на циферблате, где обычно выводится дата, поблёскивала цифра «20» — количество полных оборотов, — а единственная стрелка успела уже перейти за длинную риску рядом с золотистой девяткой. Осталось чуть меньше восьми часов до выхода в брану.

Я потянулся к рычагу, помедлил, как бы проверяя, что действительно проснулся, и открыл люк в коридор.

Автоматика немного запаздывала, сомневаясь, стоит ли тратить на меня ток.

Я полз в темноту, перехватывая поручни в стене, и передо мной с металлическими щелчками загорались лампы, обжигая вспышками, как от фотокамер.

В навигационном отсеке было хуже всего.

Я успел подплыть к едва различимой в темноте капсуле, вцепился в неё, как в якорь, словно подъёмная сила в любую минуту могла впечатать меня в переборки, и потолок стал медленно насыщаться светом, изображая электрический восход.

Первый пункт вахты — проверка навигатора.

Электронные аппараты в бранке поголовно обесточены, и вместо них трудятся механические интегралы, которые устроены примерно так же, как мои наручные часы.

Я спустился к основанию капсулы, открыл панель и стал поворачивать ключ запуска диагностики. Провизорный модуль недовольно потрескивал, а ключ с широкими заушинами так и норовил выскользнуть из пальцев. Закончив завод, я распрямился. Из модуля стало доноситься мелодичное тикание — запустился огромный часовой механизм.

Теперь нужно ждать.

Я вздохнул. Смутное беспокойство не отпускало.

Вся верхняя часть капсулы сделана из толстого матового стекла, из-за чего кажется, что внутри нет ничего, кроме водяного пара. На самом деле, капсула заполнена питательным раствором, густым, как масло, и, если приглядеться, то увидишь очертания её лица.

Навигатор четвёртого цикла.

В рот вставлена толстая резиновая трубка, похожая на червя-паразита, череп оплетён проводами, а глаз не видно — вместо них тёмные провалы, слепая тень, и я иногда думаю, что глаза у неё открыты, что она всё видит и понимает.

Нет. Конечно, нет.

Если на первых циклах навигатор сохраняет человеческий разум, то на последнем, четвёртом, его уже не достают из капсулы. Она превращается в живой компьютер, который вычисляет наш путь сквозь балк.

Тик-так, тик-так.

Провизорный модуль работал. Я ждал, стараясь не смотреть на стеклянное забрало капсулы. Тикание сбилось, пропустило несколько щелчков, как больное сердце, и замолкло. На провизорном модуле загорелись три красных огня.

Невозможно!

Три огня — навигатор мёртв. Такого в бранке никогда не происходит.

Не должно происходить.

Значит, мы уже не идём по маршруту, а тонем в пустоте без всякой надежды выбраться наружу.

По инструкции проверку надо провести дважды.

Трясущейся рукой я повернул в провизорном модуле ключ. Сердце молотило, как на грани приступа.

Завёл.

Механизм мягко зашуршал, проигрывая записанную на валиках программу.

Тик-так, тик-так.

Не знаю, что мы будем делать, если проверка не пройдёт во второй раз. Не знаю, можно ли сделать хоть что-нибудь. В бога верить в союзном флоте не принято, но я бы помолился, если бы знал хоть одну молитву.

Модуль замолк. На панели загорелось три зелёных индикатора — всё в порядке. Я вытер рукавом со лба пот — для верности хорошо бы провести проверку ещё раз.

Узкое окошко в коридор налилось светом. Я почувствовал это спиной и резко обернулся, как если бы невидимый шутник, подкравшись, ударил меня по плечу.

Кто-то ещё не спит, кроме меня.

Я вылез в коридор.

Сергей Владимирович Майоров, капитан «Грозного», висел под потолком, прижимаясь к переборке спиной, и устало тёр ладонью лоб. На вид Майорову перевалило за пятьдесят — седые волосы, расчерченный морщинами лоб, — но в действительности он был лет на десять моложе. Видимо, заботы не отпускали капитана даже во сне.

— Олег? — Он сонно моргнул.

— Сергей Владимирович, я думал, сейчас моя вахта.

— Твоя, конечно, — Майоров прищурился, глядя, как доводчик медленно закрывает люк в навигационный отсек. — Буду я у тебя вахту забирать! Не спится просто. У тебя-то как дела?

Люк глухо клацнул, примагнитившись к стене.

— Провизор выдал три красных огня после проверки, — сказал я.

— Что? — вытаращился Майоров. — Так какого чёрта ты здесь? Давай повторную!

Он оттолкнул меня плечом и нырнул к люку.

— С повторной всё хорошо! — крикнул я.

Майоров влетел в навигационный отсек и склонился над провизорным модулем.

— Что после повторной было?

— Три зелёных.

— Одной повторной мало. — Майоров покрутил ключ и положил ладонь на забрало капсулы. — Не дури, девочка, — прошептал он.

— Никогда такого не было, чтобы провизор так сильно сбивался! — сказал я.

— Всё бывает в первый раз!

Механизм отработал. Три зелёных индикатора.

Майоров покачал головой. Успешная диагностика расстроила его не меньше красных огней.

— Разбудить Дмитрия Геннадиевича? — спросил я.

Дмитрий Геннадиевич Керман — старший инженер, мой непосредственный начальник.

— Ключ мы и сами можем покрутить, — сказал Майоров и снова завёл провизор.

— Разве могут быть такие серьёзные сбои?

— Понятно, почему я проснулся! — Ключ ритмично поворачивался в модуле, громко чеканя секунды. — Говорят же, что сны в бранке не просто так снятся!

Зелёные огни.

— Значит, всё в порядке? — спросил я. — Обычный сбой?

— Давай сам ещё раз.

Майоров качнул головой, похрустев позвонками. Я начал заводить провизор.

— Что бы ты сделал, если бы я не проснулся? — спросил он.

Я не ответил.

Майоров переместился к центральному анализатору, циану — встроенному в стену металлическому шкафу с похожими на лимбовые замки регуляторами.

— Ничего здесь не трогал?

— Нет, конечно.

Методичное тикание провизорного модуля было похоже на обратный отсчёт перед катастрофой.

— Всё верно вроде. — Майоров коснулся пальцем одного из регуляторов.

— У меня тоже всё зелёное, — сказал я. — Что теперь будем делать?

— А теперь, — повернулся ко мне Майоров, — буди Кермана.

* * *

Керман, опухший от невесомости, с полностью лысым бугристым черепом, напоминал утопленника. Он забрался в свой ложемент в рубке и смотрел в иллюминатор, в котором хмуро и как будто нехотя отражалось его помятое лицо. Казалось, ложемент вопреки всем законам физики, несмотря на невесомость, сейчас подломится под его исполинской спиной.

— Дима, — спросил Майоров, — так чего решаем? Тут твоя зона ответственности.

Майоров то ли сидел, то ли лежал в ложементе пилота. За его спиной развернулся во всю стену огромный фонарь из прозрачного металла — панорамный вид на первозданную бездну, где мы существуем вопреки пространству и времени.

— А чего тут решать? — проговорил Керман, с трудом ворочая во рту словами, как после заморозки. — Так-то мы уже раз двадцать всё проверили. Циан в порядке. Ты от меня чего хочешь? Из бранка же мы досрочно не выйдем, правда? Считайте, что произошёл дежурный сбой.

— Я понимаю, что из бранка не выйдем! — сказал Майоров. — Есть ещё какие-то способы диагностики? Может, заменить провизорный модуль?

— Сергей, нет никаких секретных способов диагностики, о которых ты не знаешь! — лениво отозвался Керман. — А провизорный модуль в бранке я менять не буду. Так-то, если ты, — он приподнялся в ложементе, — отдашь мне такой приказ, я, конечно, заменю. Какие проблемы! Но сам бы я лично не рекомендовал, только хуже сделаем.

— И что тогда? Делаем вид, что ничего не произошло?

— Я никакой вид делать не хочу. Я бы вообще ещё поспал. — Керман подмигнул своему отражению в иллюминаторе и наигранно зевнул. — Три огня у меня и раньше загорались. Как видишь, живой пока.

— И ты молчал? — дёрнулся Майоров.

— Ну вот говорю, и что? Как инженер я тут никаких аналогий проводить не могу. Разные корабли, разные провизорные модули. Причины сбоев тоже разные. Нет, — Керман прижал к груди пятерню, — если тебя эта информация успокаивает, я так-то очень рад, что смог помочь. Глядишь, и сам поспишь немного. Всего семь часов до выхода осталось, и я бы предпочёл быть посвежее.

— Я три красных не видел никогда.

— Да ты везучий, Сергей! Хотя ты же и сейчас их не видел. Другой техник, — Керман взглянул на меня, — прогнал бы несколько раз повторные проверки да забыл об этом. Уверен, что за твою службу такого ни разу не случалось?

— Я уже ни в чём не уверен, — сказал Майоров.

— Значит, мы ничего не будем делать? — спросил я.

— Олег! — улыбнулся Керман. — Это какой твой полёт? Четвёртый, пятый?

— Официальный рекорд! — хмыкнул Майоров. — Самый молодой инженер из всех, кого назначали до Беты Громовой. Я даже против был. Ты уж извини, Олег, к тебе лично никаких претензий.

— Во-о-от! — закивал Керман. — Так-то я тебя понимаю. Руки чешутся, хочется что-то сделать. Подвиг там гражданский совершить. После нескольких бранков ещё не успеваешь вникнуть во всю, так сказать, философию нашей ситуации.

— Я не совсем понимаю, о чём вы, — проговорил я.

— Пофигизм приходит с опытом! — сказал Майоров. — Ты же об этом, Дима?

Керман хмыкнул.

— На осах работал? — спросил он.

Я покачал головой.

— Ладно, так-то это и не столь важно. — Керман уже не глотал окончания слов, как минутой раньше. — Представь — вот оса на земной орбите. Там, поверь, катастрофы тоже случаются. Есть протоколы для эвакуации, всё по плану. И вот падаешь ты с осы в спасательной капсуле. Ни черта не видишь, стрелки приборов бешено по кругу ходят, а ты сделать ничего не можешь. Ты — пассажир. Ну там молится кто-то, наверное, заводному богу прогресса. Или детство вспоминает. Так я это к чему… — Керман сглотнул слюну. — У нас точно такая же ситуация — только вместо стрелок лампочки горят.

— Не преувеличивай, Дима, — сказал Майоров.

— Я и не преувеличиваю. Все же понимают, на что идут, когда на трёхнедельный бранк подписываются. Теперь вот и молодёжь понимает. Ты не бледней так быстро, — подмигнул мне Керман. — Если что, у меня пятьдесят шестой бранк, а я до сих пор тут с вами беседы беседую.

— Значит, предлагаешь замять? — проговорил Майоров и прикрыл ладонью лицо, стесняясь собственных слов.

— Так предлагать — это уже не моя зона ответственности! — радостно объявил Керман. — Можем проверять всё до тех пор, пока там шестерёнки не сотрутся. Можем провизор заменить. Или собрать консилиум. Жаль, Андрюши тут нету. Он свои ценные триста тридцать три слова никогда не забудет вставить. Так что командуй, мой капитан!

— Спать иди! — сердито буркнул Майоров и дёрнул за рычаг, открывая люк. — А ты, — сказал он мне, прежде чем провалиться в коридор, — продолжай нести вахту.

* * *

Закончив оставшиеся проверки, я вернулся в рубку — торчать в похожей на гроб каюте не хотелось, — и разместился в ложементе.

Заплывший темнотой иллюминатор бил по глазам.

В сущности, балк не является пространством в привычном смысле — по крайней мере, таким, которое мы способны помыслить. Меня поначалу пугала эта иррациональная темнота неевклидового измерения, а потом я понял, что безудержный свет, выжигающий роговицу, пугал бы куда сильнее. Нам же ничто не мешает засыпать, проваливаясь в темноту. Страх темноты, которых многих мучает в детстве, — это, на самом деле, страх перед тем, что мы не видим и не знаем, страх того, что от нас в этой темноте скрыто. А повзрослев, мы понимаем, что ни черта не знаем. Поэтому бездна тьмы понятнее нам, чем бездна света.

Я задумался о балке и заснул под шепчущее тиканье часов — провалился в темноту. Разбудил меня скрип соседнего ложемента. Я дернулся, и ремень безопасности врезался в грудь.

— Спокойно! — сказал Григорьев, миролюбиво подняв ладони. — Чего все нервные такие стали!

Андрей Николаевич Григорьев, главный пилот, был в отличие от остальных всего на восемь лет меня старше. Керман ещё в начале полёта сказал, что Григорьев никогда не спит в бранке. Поверить в то, что главный пилот почти три недели прожил без сна было решительно невозможно, но пару раз я сталкивался с ним во время вахты, когда он плавал по коридору, как лунатик.

Я отстегнул ремень и потянулся навстречу невесомости, вылезая из ложемента.

— Лежи, Олежка, лежи! — сказал Григорьев. — Я не скажу капитану, что ты заснул на посту!

— Вы опять не спите? — спросил я.

— Хватит мне выкать! Я же говорил, давай на «ты». Чего тебя всё время на официоз тянет?

Григорьев осмотрел обесточенную консоль — в бранке рубка напоминает отсек на заброшенном корабле, где вышел из строя реактор, — и вхолостую пощёлкал громкими кнопками.

— Слышали уже? — поинтересовался я.

— Сложно не услышать. Капитан там по коридору носится, как угорелый. А твой начальник, походу, спать пошёл. Железобетонный человек прямо. Поражаюсь я его выдержке. Впрочем, с его-то опытом…

— И чего думаете? В смысле, думаешь?

— А чего тут думать, Олежка? — Григорьев поморщил щёку, сгоняя с лица наползающую тень. — Был сбой. Надеюсь, больше не будет. Корабль новый совсем, недавно с верфи вышел. Кто ж его знает, что вы там, инженеры, напридумали. Смысла дёргаться в любом случае нет. Всё равно раньше времени отсюда не выберемся.

— Керман так же говорил.

— Правильно. Он-то понимает. Поэтому и спит без задних ног.

— А ты почему не спишь?

Григорьев ответил не сразу, потянулся, изображая сонную истому, и снова пощёлкал переключателями на панели, передавая в окружающую нас тишину послание на азбуке Морзе.

— Хочется уже что-нибудь полезное сделать. Я говорил вроде, что летал раньше в Бету Громовой. Тогда, кстати, на редкость удачный был выход, совсем рядом со станцией выкинуло. Всё, что осталось — проложить короткий курс, и — в гости на стыковку. А там автоматы в основном работают. Вместе с пулемётами. Пилот — самый бесполезный член экипажа в бранке.

— Скажешь тоже.

— А что, разве не правда? — Григорьев откинулся на подголовник и прикрыл глаза. Потолочный свет тут же выбелил его ещё молодое лицо, превратив в гипсовую маску. — Я, между прочим, спал. Недолго, правда. Майоров разбудил, люками гремел. Хотя спать в бранке — сомнительное удовольствие.

— Кошмары?

— Как и у всех, Олежка. Может, только Керману не снятся. Честно, не удивлюсь. А я после такого сна себя совсем выжатым чувствую. Проще уж энергетик выпить. Хотя три недели, конечно, тяжело в таком режиме жить.

— Понимаю.

— Кстати, Олежка! Напомни, кто ты у нас — летун или пловец?

Сны в бранке у всех разные, но большинство либо плывут (и тонут), либо куда-то летят и закономерно падают. И то, и другое считается естественным откликом здоровой психики на невесомость и чёрную бездну балка.

— Пловец.

— А я летаю. Вроде в порядке всё. Пилот, летает. — Григорьев усмехнулся. — Но там, — он качнул головой, — не те какие-то полёты. Вот представь, что ты в балке летишь. Хотя не летишь даже. Слово неподходящее. Падаешь, скорее. Впрочем, и это не подходит. Куда там можно падать?

— Я тоже устал этими заплывами заниматься, — сказал я. — Во время коротких переходов кошмары не сильно-то и мешали, но сейчас они въедливые какие-то. Слишком уж яркое всё. И никак из памяти не уходит. Да и плавать я не люблю. Я бы лучше полетал, пусть даже в балке.

— Плавать не любишь, знаю, — сказал Григорьев. — Видел я результаты твоих нормативов. По нижней планке идёшь. Говорят, на следующей партийной деке нормативы усилят. Я бы советовал, как вернёшься, взять в бассейн абонементик. Глупо будет вылететь из-за такой ерунды.

— Если вернёмся.

— Выше нос! Если не вернёмся, то и усиленные нормативы тебе не грозят!

— Да уж, — сказал я.

— А что снится-то? — спросил Григорьев. — Где плывешь?

— По озеру. Вернее, во сне на озеро это совсем не похоже, краёв не видно, закат на небе странный, цветной такой. Но я почему-то уверен, что это именно озеро. Бывает такое во сне. Знаешь что-то, а откуда — непонятно. Как будто введение какое-то прочитал.

— Ага, — зевнул Григорьев. — Озёра, кстати, большие бывают. Краёв, как ты говоришь, не видно.

— Да не был я никогда на настоящем озере! — сказал я. — Не знаю, почему оно мне снится.

— Не был на озере? — пошевелил бровями Григорьев. — Это как ты умудрился, Олежка! Столько озёр в нашей великой стране! И рек вместе с морями. На море-то хоть был?

— Не добрался я до моря.

— Понятно всё с тобой. Вот и плаваешь поэтому плохо. В общем, мы тебе уже целую программу для отпуска подготовили. Сначала бассейн, норматив подтянуть, после этого — на озеро, а там уже и на море можно! Куда-нибудь в Крым, а?

— Сомневаюсь, что я после этого поеду на озеро.

— А чего тебя во сне так пугает? — спросил Григорьев. — Плывёшь по озеру. И что?

— Это сложно объяснить. Озеро как лабиринт. Я не могу из него выбраться.

— Тонешь?

— Тону, но дело не в этом. — Я посмотрел на своё отражение в иллюминаторе, бледное, наполовину стёртое темнотой. — Когда меня в глубину утаскивает, я выныриваю, но как бы с другой стороны озера. Понимаешь? Вместо дна у него — новая поверхность.

— О-о-о! — качнул головой Григорьев. — Интересно! Таких историй я ещё не слышал. И ничего не меняется? Снова плывёшь и так же тонешь?

— Нет, меняется. Темнеть начинает, солнце к горизонту спускается. Я ныряю, погружаюсь в темноту, а выхода на поверхность больше нет, и вокруг меня — алые черви.

— Что? — поморщился Григорьев. — Черви?

— Да, и каждый раз всё в точности повторяется.

Григорьев повернулся в кресле и посмотрел на меня.

— Ты же знаешь, куда мы летим, Олежка?

— К осе, — ответил я. — «Заря» вроде называется. А что?

— Чем она примечательна, «Заря» эта, что мы ради неё три недели в бранке торчим?

— Там это, экзобиологи нашли что-то, — начал вспоминать я, — инопланетную форму жизни вроде как. Лет десять назад об этом все трубили, а потом затихло всё.

— Так что нашли-то, Олежка? На что эта инопланетная жизнь похожа?

— Бактерии какие-то.

— Бактерии? — Григорьев деланно вздохнул. — Ну ты, парень, даёшь! Даже не поинтересовался перед полётом?

— Некогда было. Меня же за несколько дней снарядили, сказали, место освободилось. Я был уверен, что…

Я вдруг отчётливо вспомнил старый репортаж — диктор с мелодичным баритоном торжественно рассказывает о невероятном открытии союзных учёных, величайшем прорыве для всего человечества. Впервые за долгие годы исследований НКА «Керчь» обнаружил на третьей планете в Бете Громовой жизнь. «Керчь» подходит к орбитальной станции у Марса для проведения сервисного обслуживания, но уже доступны снимки, переданные по радиосети. Ведущий делает театральную паузу, изображение затухает, и на экране появляется фотография клубка алых червей.

ПАССАЖИР

Перед выходом все члены экипажа собираются в рубке, как на представление.

Так полагается.

Это обязательный пункт вызубренного наизусть устава. Фонарь из прозрачного металла превращается в огромный панорамный экран, по которому через несколько минут покажут космическую постановку. Все мы мечтали об этом три долгих недели.

Майоров занял место капитана, у всех за спиной, как у кормчего на судне. Григорьев и Елизавета Павловна Мерцель, второй пилот, устроились в ложементах перед фонарём, темноту в котором должны были скоро проредить искры созвездий. Керман смотрел в чёрный иллюминатор, играл с балком в гляделки. А я взволнованно сжимал подлокотники, сгоняя с себя сонную одурь и подкрадывающийся страх.

— Расчётное время? — спросил Майоров.

Мерцель скосила глаза на блестящий полётный хронометр, встроенный в центральную консоль.

— Минута и пятьдесят восемь секунд.

Мерцель, как и меня, приписали к экипажу «Грозного» только на этот рейс. У неё было вечно недовольное лицо стареющей школьной училки, которая когда-то мечтала о бурной научной карьере, а в итоге всю жизнь преподаёт математику бестолковой ребятне.

— Ни разу ещё секунда в секунду не выходил из бранка, — сказал Григорьев.

— Очень ценный комментарий, Андрей! — сказал Майоров.

Всё это и правда походило на театральную постановку.

Майоров, насколько я успел понять, всегда с параноидальной точностью придерживался уставов и негласных правил — видимо, боялся, что за ним следит незримый политкор.

Перегрузок при выходе нет. Заняться экипажу нечем — разве что пялиться в чёрный иллюминатор или обесточенный аппарат.

— Тридцать секунд, — отрапортовала Мерцель.

— Товарищи, — сказал Керман, — так-то я не сомневаюсь, что всё пройдёт удачно, но этот обратный отсчёт слегка действует на нервы.

— Хорошо, — сказал Майоров. — Скажите, когда выйдем за расчётное время.

Все замолчали.

Я отпустил подлокотники и попытался расслабиться. Как там говорил Керман? Я — пассажир. Все мы сидим в отключённой рубке и ждём, когда навигатор выведет нас в брану.

Я повертел головой, шейные позвонки устало захрустели. Взгляд упрямо цеплялся за чёрный иллюминатор и слепой фонарь, который занимал всю переднюю часть рубки и наползал на потолок, давая при этом не больше света, чем глухие переборки.

Движение в балке — если это, конечно, можно назвать движением — никак не ощущается. Нет ни ускорений, ни торможения — одна пустота за бортом. Кажется, что корабль застрял в густой темноте, как муха на липучке.

— Вышли за расчётное время, — кисло сказала Мерцель.

— Ждём, — отозвался Майоров.

— Андрюша так-то прав, — заговорил Керман, — секунда в секунду никто не выходит. Помнится, однажды…

— Погоди! — перебил его Майоров.

На потолке зажглась красная лампа — тусклый тревожный маячок, — и тут же погасла.

— Началось? — тихо спросил я.

Мне не ответили. Лампа загорелась снова — замерцала, как от перепадов напряжения, — и погасла.

— Почему гаснет? — спросил Майоров.

— Корабль новый, — сказал Керман, — намудрили что-то. В инструкциях такого не было.

Лампа вспыхнула, отбросив на стены угловатую алую тень, и череп тут же пробуравил металлический вопль системы оповещения. Вздрогнула, всплеснув руками, Мерцель. Григорьев зажмурил глаза.

Время на секунду остановилось.

Майоров начал что-то говорить и замолк на полуслове, как докучливая видеозапись, которой отрубили звук. Моя рука потянулась к подлокотнику и застыла в воздухе. Всё вокруг расслоилось, потеряло целостность, как будто одно и то же изображение несколько раз наложили на экран, постоянно сдвигая на пару миллиметров. Стрелка на полётном хронометре замерла на последнем делении и спешно зашагала обратно, разматывая закрученные спиралью секунды.

— …не придумаешь! — выдохнул Майоров.

В фонаре — я видел это уже несколько раз, но всё равно не переставал удивляться — вспыхнули в космической темноте звёзды.

Муха сорвалась с липучки.

— Вышли, капитан! — сообщил Григорьев.

— Поздравляю, товарищи! — сказал Майоров.

— Пока всё штатно, — заговорила Мерцель, всматриваясь в циферблат хронометра. — Пошла первая минута в бране.

— Отлично, все молодцы. — Странно было слышать похвалу, когда ты лежал в ложементе и ничего не делал. — Олег, заведи аппараты и гравитонную камеру. Понял? Сначала аппараты, потом — камеру.

— Да, сейчас!

Я сбросил с себя ремни и подплыл к люку.

— Как по мне, довольно лёгкий выход! — послышался за спиной голос Кермана. — Даже поволноваться толком не успели.

Люк щёлкнул, отлипнув от стены. Я вылез в коридор.

Руки у меня тряслись. Я цеплялся за скрипящие поручни в стенах — лез по тросу над обрывом. Пару минут назад, когда нас пожирала неподвижная темнота балка, я был уверен, что мандраж закончится, когда мы вернёмся в реальный мир, но сейчас я волновался ещё сильнее.

Я забрался в техничку, открыл щиток и начал врубать силовые линии. Сначала — вычислительные аппараты. Это самая первая прорезь на свежевыкрашенной панели — пульте управления для заводного корабля, как пару дней назад сонно пошутил Григорьев.

Ключ неохотно вращался в цилиндре. Что-то заклинило. Пружина встала поперёк горла в уставшем от небытия механизме. Я подёргал ключом в разные стороны, и тот наконец сдвинулся с места.

С каждым поворотом вокруг прорези загорались сигнальные огоньки — всего двенадцать, как на циферблате часов. Когда включился последний, я переместился к центральному аппарату, снял с панели предохранительный клапан, и взвёл тугой тумблер, похожий на курок от огромного револьвера.

Аппарат издал густой долгий гудок, и по встроенному экрану застрекотали стремительные строчки отчёта провизора.

Теперь гравитация.

После трёх недель в невесомости, когда пол от потолка отличается лишь в силу земных привычек (а на самом деле, тебе постоянно кажется, что ты висишь вверх ногами в жестяной банке), резкое включение гравитации — суровое испытание для организма. Я вставил ключ в очередную прорезь, завидуя тем, кто лежит в ложементах. Огоньки зажглись и погасли. Потянуло прелой затхлостью из вентиляционных решёток — застоявшаяся техника устало выдохнула в воздуховоды, — и переборки в техничке возбуждённо задрожали.

У меня над головой высветилась надпись: «Внимание! Гравитация!». Букве «г» дорисовали несколько лишних чёрточек, превратив её в долговязую и кривую «н», но смысл шутки от меня упорно ускользал. Удивляло, скорее то, что кто-то успел так поразвлекаться в новом, едва успевшим выйти с верфи корабле.

Я ухватился обеими руками за страховочный поручень, любезно отмеченный табличкой: «Держаться здесь». Гравитонный привод заводится обычно долго.

Интереса ради я засёк время по наручным часам.

Десять секунд.

Двадцать.

Пятьдесят.

Табличка с расцарапанным предупреждением замигала, и меня, как магнитом, притянуло к полу. Ноги с непривычки затряслись, и я, не выдержав, упал на колени, преклонился перед гравитонной камерой, которая с пугающей убедительностью обманывает законы массы.

Из коридора донёсся стук шагов.

Я поднялся и, покачиваясь, выплелся из технички. Мимо меня на деревянных конечностях пронёсся Керман.

— Что случилось? — окликнул я его.

— Навигатор! — бросил он на ходу, даже не обернувшись.

Я как мог побежал вслед за ним.

В навигационном отсеке во всю мощь садили бесперебойные лампы, и всё казалось выжженным, как на неудачном снимке. Майоров стоял на коленях перед капсулой и через силу, до треска, заводил провизорный модуль. Керман бросился к циану.

— Что случилось? — спросил я.

— Аппарат только что включился… — начал Керман.

— И показал, что навигатор мёртв, — закончил Майоров.

— Как?

На панели провизорного модуля загорелись три красных огня.

— А вот так!

— Она ведь нас вывела, — проговорил Григорьев, уставившись слепым взглядом на капсулу. — Этого не может быть!

Я даже не заметил, как он зашёл в отсек.

— Андрей! — ощерился Майоров. — Займись пилотированием! Ты здесь не нужен!

— Мерцель прокладывает маршрут, — ответил онемевшим голосом Григорьев.

Керман покрутил лимбовые замки на циане, присмотрелся к рискам, сощурив глаза так, что брови наползли на веки, и громко выругался.

— Запусти ещё раз! — приказал Майоров.

— Смысл? — Керман подошёл к капсуле. — Хватит эту шарманку гонять! Давай вскрывать!

— Но как она может быть мертва? — проговорил я.

— Олег! — крикнул Керман. — Врубай дренаж!

Я машинально, как зомби, подошёл к колонке у стены, отвинтил люк и дёрнул за красный, неряшливо окрашенный рычаг. В уши врезался сердитый гул.

Все посмотрели в мутное забрало капсулы.

— Она что, — спросил Григорьев, — вывела нас из балка и умерла?

Майоров стал поворачивать клацающие замки на капсуле, чертыхаясь и брызгая слюной. Керман ему помогал. Ослабшие от невесомости руки соскальзывали с креплений.

— Это может её убить, — сказал Григорьев.

— Она уже мертва, — сказал Майоров.

Он откинул крышку. Внутри лежало худенькое тельце в лёгком белом комбинезоне — погребальном саване из дешёвой синтетики. Майоров снял с обритой головы венок из проводов и вытащил изо рта длинную, мучительно длинную, липкую резиновую трубку. Проверил на шее пульс, заглянул в открытые глаза.

— Олег! — сказал он. — Реаниматор в медотсеке!

Я впервые увидел навигатора на последнем цикле. Я даже не понял, что он обращается ко мне.

— Олег! — крикнул Майоров.

Я выбежал в коридор. Быстро нашёл в медичке реаниматор — тяжёлый металлический диск, похожий на противопехотную мину — и, прижимая его к груди так, словно реанимировать собирались меня, вернулся в навигационный отсек.

Майоров тем временем положил навигатора на холодный пол.

— Она реально умерла? — спросил Григорьев.

Он стоял у опорожнённой капсулы и смотрел на распростёршееся у ног тело.

— Олег! — рявкнул Майоров.

Я опустился перед навигатором на колени. Она казалась ещё живой, заснувшей, потерявшей сознание от истощения и свинцовой духоты. Я поставил реаниматор ей на грудь и надавил на него обеими руками. Что-то захрустело, чавкнуло, рыкнуло остаточным заводом. Я помедлил с секунду, перевёл дух и стал поворачивать реаниматор против часовой стрелки, как учили на курсах по первой помощи.

Пружина была взведена до упора.

Я уселся на пол — руки на коленях, взгляд в пол. Реаниматор рывками поворачивался вокруг оси, вгрызался, как бур, в грудную клетку.

— Я так-то вообще не понимаю, что происходит, — проговорил Керман. — Как она могла умереть? Мы же прекрасно вышли! Один из лучших выходов на моей…

— Вы кого об этом спрашиваете?! — сорвался Майоров. — Я вообще ни черта не понимаю!

Тело на полу выгнулось, вывернулось, затрещав костями, и замерло.

Реаниматор остановился.

— Мертва, — сказал Керман.

— Так, погодите!

Григорьев оттолкнул его, резко вмешался, вклинился между ним и смертью.

Реаниматору всё равно, сколько раз проходить почётный круг.

Григорьеву не мешали. Майоров отвернулся от тела. Чёрный диск глухо делил на вечность секунды.

— Как её звали? — спросил я.

— Навигатора? — моргнул Керман.

— Никто не знает их имён, — сказал Майоров. — Где-то в документах должна быть фамилия. Я уже не помню. Да и какая вам разница?

— Как же это, какая разница? — прошептал я. — Человек всё-таки умер.

— Она уже не… — начал Майоров, но не договорил.

Реаниматор отработал свою заводную песню. Не было больше посмертной агонии мышц. Тело лежало молча, закостенело.

Григорьев стал опять заводить устройство.

— Оставь её, Андрей! — сказал Майоров. — Мы её уже мёртвой достали.

— Давайте в медкапсулу её положим. — Жилы на шее у Григорьева напряглись. — Вдруг мы чего…

— Она мертва, — сказал Керман. — Чем медкапсула сейчас поможет? Ты ей рентгенограмму, что ли, хочешь сделать?

— Да что ж такое-то! — простонал Григорьев. — Не должно было этого произойти!

По груди у навигатора стекала невозможно густая, невозможно чёрная капля крови. Будто выползло из пробитого шланга отработанное масло.

— Ну да, мы же думали, что всё в порядке! Правда, Дима? — Лицо у Майорова перекосилось, кожа на скулах натянулась до матового блеска. — Зачем менять провизор? Зачем проводить другие проверки?

— А что мы так-то могли сделать? — пробормотал Керман. — В бранке она была живая, иначе мы бы не вышли.

— Может, что-нибудь и могли бы. — Майоров повернулся к нам спиной. — Уже не можем.

— И что делать? — спросил я. — Как обратно полетим?

Майоров вздохнул — медленно, с каким-то внезапным тактом.

— В мешок её запакуйте.

— В какой мешок, капитан? — задёргал острыми плечами Григорьев. — У нас тут не морг!

— Найдите что-нибудь, — сказал Майоров и вышел в коридор.

* * *

Мы связались со станцией. Бодрый голос диспетчера срывался в звон, будто он говорил в гулкую жестянку:

— «Грозный», рады видеть! Причал весь ваш! Передаю координаты и орбитальный галс.

Вычислительный аппарат на контрольной панели весело затараторил, выплёскивая на экран цифры.

— Приняли, — хмуро сказал Григорьев.

— Как дела у вас, «Грозный»? — задребезжал под потолком голос. — Как долетели?

Григорьев не решился ответить. Майоров тоже молчал.

— «Грозный»! Приём! Слышите меня?

— У нас больше нет навигатора, — сказал Майоров. — Ситуацию обсудим после стыковки.

— Понял, — растерянно сказал диспетчер. — Ждём, — и отрубился.

Мерцель вдруг расплакалась. Она прикрыла ладонью лицо и стала размазывать по щекам слёзы, резко и шумно вздыхала, шмыгала носом. Было видно, что пытается сдержаться, но никак не может.

— Лиза, ты чего? — проговорил Григорьев.

Я не понимал, что происходит. Мерцель уткнулась носом в рукав, зарылась лицом в одежду.

— Временно освобождаю от обязанностей, — механическим голосом сказал Майоров и тут же добавил: — Елизавета, иди в каюту. Приведи себя в порядок. Нам всем надо собраться.

Спорить Мерцель не стала.

— Сколько она летает? — спросил Керман, когда Мерцель вышла. — Лет пятнадцать-двадцать?

Сложно было поверить, что у опытного пилота, прослужившего больше десяти лет в союзном флоте, так сорвало нервы.

— Какая разница, сколько летает! — сказал Григорьев. — Рано или поздно бранк тебя достанет!

— Ты сам-то как, Андрей? — спросил Майоров. — Сможешь в одиночку рассчитать курс?

— Конечно.

— Вот и займись этим.

Время тянулось медленно, как на орбите чёрной дыры.

Керман отстукивал на подлокотнике какой-то легкомысленный мотивчик, но постоянно сбивался и делал короткие передышки — как певец, у которого кончается в лёгких воздух. Григорьев в одиночку заканчивал расчёты по сближению с осой.

Все молчали.

Тихо клацала клавиатура, навигационный аппарат время от времени издавал звонкие звуки, недовольный параметрами траекторных корректировок или залповых пусков двигателей.

— Сколько можно ошибаться, Андрей? — не выдержал Майоров. — Или тебе тоже перерыв нужен?

— Автоматика полное дерьмо выдаёт! — ответил Григорьев. — Света здесь слишком много, сенсоры слепнут.

— Мне не нужны оправдания! Просто доставь нас на эту чёртову осу!

— Хорошо. Ещё пару минут.

— Вот прямо сейчас нас куда несёт? — прорычал Майоров. — В темноту падаем! Траекторию хотя бы скорректируй!

Григорьев отодвинулся от клавиатуры и толкнул несколько тумблеров на панели — завёл маневровые двигатели. В стенах протяжно засвистело, фюзеляж дал течь. Фонарь качнулся, звёзды поплыли в темноте, как пылинки в броуновском движении, и в обзор яростно влетел горящий диск Кратера Водолея, окруженный ясным лазурным нимбом.

— Товарищи! — сказал Майоров. — Я понимаю, что все устали после бранка, особенно с таким выходом. Но давайте соберёмся, задачу никто не отменял.

— Почти закончил, — буркнул Григорьев.

Я залюбовался газовым гигантом. Второй класс экзопланет, почти земная орбита, густые облака из водяного пара. Кратер вошёл в перигелий и жадно вбирал в себя свет Беты Громовой. Мы и сами летели к нему навстречу на солнечном луче — медленно, пока не заработали маршевые двигатели, отдаляясь от звезды, выжигающей нашу обшивку.

— Что теперь будет? — спросил я. — Пришлют нового навигатора?

— По уставу роль навигатора может взять на себя член экипажа, — сказал Григорьев. — На добровольных началах, разумеется.

— Ты, Андрюш, ерунду-то не пори! — огрызнулся Керман. — У неё и так глаза на мокром месте! Вы же не будете всерьёз это обсуждать? Трёхнедельный бранк — дорога в один конец, это все понимают.

— Я даже не хочу на это отвечать, — утомлённо вздохнул Майоров. — То, что в уставах написано, нас совершенно не касается. Речь там исключительно о коротких переходах.

— Значит, будем ждать навигатора с Земли? — спросил я.

— Олег, к чему эти вопросы? — Майоров замялся на секунду, и я почувствовал спиной его взгляд. — Я в такую ситуацию раньше не попадал, а что там в инструкциях написано, всем должно быть известно. С Земли навигатора пришлют или не с Земли, я не знаю.

— Мы, что называется, выбиваемся из графика, — стал объяснять Керман. — Так-то нормативы есть, всё прозрачно. А они уж выберут кого и когда к нам послать. На спасательном, если простите мой пафос, судне должен быть в таком случае второй навигатор.

— Получается, мы пробудем на станции месяца два? — спросил я.

— Это в лучшем случае, — сказал Майоров. — Тебя что, на Земле дождаться не могут? Или в отпуск опаздываешь?

— Особо не ждут.

— Тогда считай, что у тебя на «Заре» будет отпуск.

— Орбитальный, мать его, санаторий! — вставил Григорьев.

Его тут же перебил гудок вычислительного аппарата.

— Андрей! — раздражённо сказал Майоров. — Маршрут!

— Два месяца, — проговорил я, ни к кому не обращаясь.

Жизнь на станции после бранка меня не пугала. Скорее, даже немного интриговала. Два месяца, так два месяца. Люди зачастую годами живут на осах и с ума не сходят — не то, что в бранке. Там будет стабильная гравитация, спокойные сны без кошмаров.

И черви.

— Сколько ещё делать расчёт?

Ложемент Майорова заскрипел, и я представил, как он нетерпеливо ёрзает, поправляя врезающиеся в грудь ремни.

— Почти готово, — сказал Григорьев.

— Пять минут назад ты то же самое говорил!

— Всё! — Григорьев выстукал финальный аккорд на клавиатуре. — Семь часов двенадцать минут на полный цикл.

— Проверка прошла?

— Нет смысла в автоматах, я же говорю. Сенсоры слепые.

— Ладно. Где Мерцель? Начинайте ускорение.

Я подумал, что кто-нибудь за ней сходит, но Григорьев вместо этого врубил предпусковую сигнализацию. Под потолком замерцала красная лампа.

— Ты, Андрюш, без церемоний сегодня, — сказал Керман.

— Время ведь? Меня все торопили!

Мерцель зашла в рубку и посмотрела на пульсирующую лампу, склонив на бок голову. Лицо её на секунду окрасилось алым.

— Извините, товарищи. Сама не знаю, как так получилось. Простите. Просто минутная, секундная слабость. Это больше не повторится. Но прошу понять, товарищи. Слишком долгий бранк. И выход. Наверняка не я одна себя так чувствую. Правильно же, да? Наверняка…

Она как-то разошлась, разговорилась, морща опухшие веки. Я впервые слышал от неё столько слов разом.

— Займи ложемент, — сказал Майоров.

Мерцель молча залезла на своё место рядом с Григорьевым. Зашелестели ремни безопасности — кажется, у неё не с первого раза получилось соединить застёжки.

— Компенсаторы на полной мощности, — сказал Григорьев.

— Подтверждаю, — сказала Мерцель.

Я закрыл глаза. От красных вспышек становилось неспокойно.

— Готовность — десять секунд, — услышал я голос Григорьева и начал мысленно считать тусклым шёпотом:

Десять, девять, восемь…

Я успел дойти до трёх, когда рубка раскатисто загрохотала, и ускорение вдавило меня в трещащий ложемент — как муху, которую прибили хлопушкой.

Трясло.

Ремни резали кожу под формой. Но перегрузки отзывались странной радостью в распятом на ложементе теле — я наконец по-настоящему ощутил, что вернулся в грубый реальный мир.

* * *

Семь часов прошли, как семь минут. Мы пообедали в последний раз перед стыковкой. Григорьев даже не оторвался от контрольной панели, хотя мог бы доверить управление Мерцель.

Потом стали ждать.

Говорить никому не хотелось. Я лежал, не снимая ремней, и смотрел в потолок, ожидая, когда его начнёт кроить от инверсионной тяги. Во рту ещё чувствовался тошнотворно-сладкий привкус жижи из пакетов, которая во время полёта заменяла нам питательные рационы.

Я ненадолго задремал, несмотря на перегрузки. Но когда меня едва не выкинуло из кресла, от сонливости не осталось и следа.

Началась фаза интенсивного торможения.

— Компенсаторы? — рявкнул Майоров.

— Штатно… — с трудом выдавил из себя Григорьев. — Но идём… на пределе.

Ложемент тисками сдавил мне рёбра. Я закрыл глаза — глазные яблоки лопались от давления.

Несколько пыточных минут — и моё истерзанное тело швырнуло на спинку ложемента. Надсадный свист в ушах сменился звенящей тишиной. Корабль вышел из торможения.

Звёзд больше не было . Мы врезались в темноту.

— Почему сразу не вышли на планету? — спросил Майоров.

— Есть небольшая погрешность, — сказал Григорьев. — Тысячные доли буквально. Скорректируем!

По всему фюзеляжу разошлось едкое шипение. Включились маневровые. В фонарь «Грозного» влилась сверкающая синева.

Корабль поплыл в мягком дрейфе навстречу океану из облаков.

— Ух ты! — выдохнул я, потирая пережатые ремнями рёбра. — Как Земля!

Никогда бы не подумал, что газовый гигант напомнит мне родную планету — пасмурную, взволнованную тысячами бурь.

— Так-то похоже, да, — сказал Керман. — Только чуть-чуть побольше.

— Даю корректировку по орбитальному галсу, — сообщил Григорьев. — Выйдем на осу через девятнадцать минут.

Корабль спустился в темноту, и я заметил мерцающий рядом с планетой огонёк — «Зарю».

— Всё штатно. — Григорьев следил по экрану за пересекающимися пунктирами траекторных линий.

Ощущения того, что мы идём по орбите, не было. Гигантская планета казалась плоским изображением, вклеенным в фонарь, и слепила нас отражённым светом. Мы снова застыли на липучке. И только «Заря» радостно стремилась нам навстречу.

Через несколько минут станция уже напоминала летящее над световым приливом насекомое. Прошло ещё немного — и я стал различать отдельные модули и даже длинный мост стыковочного причала.

«Заря» на глазах рождалась из темноты.

— Мы не слишком быстро идём? — спросил Майоров.

— Всё в норме, — ответила Мерцель. — Автоматика сама рассчитала такой фактор скорости.

— Вы же говорили, сенсоры слепнут?

— Я слежу за скоростью, — сказал Григорьев. — Начинаем финальное торможение.

Меня мягко толкнуло в спину. По стенам пробежался громоздкий гул, растянутый усталым эхом. Даже металлу требовался отдых.

Станция, которая совсем недавно походила на тонущую в орбитальной темноте пылинку, затмевала планету. В мелкое дрожащее насекомое превратился «Грозный».

— Пришёл код приветствия, — сообщила Мерцель. — Можем заходить на стыковку.

— Приступайте, — сказал Майоров.

— Хоть высплюсь нормально! — сказал Григорьев. — Корректирую угол.

«Грозный» с сердитым шипением нырнул под осу. Причальный рукав был похож на гигантское жало, которое норовило проткнуть нас, как назойливую букашку. Спустя несколько минут я смог различить надпись «Финиш контроль» над чёрными стыковочными портами.

— Капитан, — бледным голосом произнесла Мерцель, — у нас неполадки…

— Ну что опять?! — сорвался Майоров.

— Ошибки на грузовых модулях, — сказал Григорьев. — Что-то со стыковочными зажимами.

— Мы сейчас что, груз сбросим? Вы издеваетесь?

— Не сбросим мы ничего, — сухо сказал Григорьев.

На экране центрального терминала появился угловатый каркас корабля, похожий на выеденный скелет животного. Некоторые участки мерцали красным.

— Статус!

— Сбой в электрике, даю отмену. — Каркасная схема перестала мерцать, и Григорьев переключил экран на расчёт траектории сближения. — Всё в порядке, заходим на стыковку.

— Мне потребуется полный отчёт! — крикнул Майоров. — Вы поняли? Полный! Что вообще происходит с кораблём?

ЗАРЯ

Я забрался в узкую кишку стыковочного модуля и повис на лестнице, надеясь унять дрожь в руках. Майоров приказал отключить электрику и раздраить люк вручную. После всего произошедшего я мог его понять.

Доверили почётную обязанность, разумеется, мне.

Я ухватился обеими руками за вентиль, стараясь не сорваться в соединительный тракт, и только потом понял, что забыл загерметизировать модуль. Такие выкрутасы ни один политкор не прощает — повезёт, если после этого возьмут хотя бы на марсианские рейсы.

Я спустился, с надсадой дёрнул за тяжёлый рычаг. Перегородка подо мной закрылась и зарубцевалась по краям бугристым уплотнителем. В стенках туннеля загорелись красные люминофоры. Ощущение было такое, что я выхожу в открытый космос.

В уши ударили звонкие ритмичные удары — казалось, кто-то простукивает шанцевым молотом обшивку корабля. Всё в порядке, стыковочные зажимы проходят финишную проверку. Надо ждать.

Люминофоры погасли. Я поднялся наверх.

Поворачивался вентиль с тягучим усилием, сопротивлялся и отчаянно жёг холодом пальцы. Балк, в отличие от наших жизней, не измеряется временем, но можно было подумать, что корабль постарел в промежуточной тьме на десятки лет, и все детали механизмов срослись, склеились насмерть запёкшимся маслом.

Когда я закончил выкручивать этот гигантский винт, мышцы на руках гудели.

В стенах зажглись красные огни.

Я, как полагается в таких случаях, слез на дно модуля, чтобы люк не впечатал меня в стену. Сердито заскрежетал механизм, что-то грубо лязгнуло, вроде сорвавшейся в исполинских часах пружины, и люк стал неторопливо, как при замедленных съёмках, отваливать стальную пасть.

Пахнуло озоном. Уши заложило от давления.

Люминофоры в стенах погасли. Где-то высоко над головой звенела чужим светом иная реальность. На лбу выступил пот — густой, как машинное масло. Я вытерся рукавом и разгерметизировал отсек.

Пора подниматься.

Измученные руки почти не слушались. Я карабкался по трёхметровой лестнице, как на Эверест. Подтянулся, нырнул с головой в синее грозовое зарево, и кто-то грубо подхватил меня за плечи, выволок на прожигающий холодом пол.

Гравитация, как бульдог, вцепилась в мышцы. Я встал — с надрывом, как калека, — и привалился плечом к стене.

На причале собралось несколько человек — приветственная делегация от осы. Двое стояли рядом — худой мужчина с измученным лицом, щеки которого прорезали глубокие, точно от скальпеля, морщины, и ещё один, помоложе, похожий на штангиста. Остальные держались поодаль, сторонились меня, как прокажённого.

— Константин Игоревич Мицюкин, — сказал худой. — Это, — он показал на товарища, — Михаил Васильевич Лысанов. Мы из службы безопасности. Добро пожаловать на «Зарю»!

— Вереснев Олег Петрович, — проговорил я. Воздуха на отчество едва хватило. Я не сразу сообразил, как правильно дышать — вымотался после подъёма. — Я из инженерной службы.

— У вас всё в порядке? — спросил Мицюкин. — Вы вручную открывали гермошлюз?

— Да. Всё в порядке. Почти.

— Что значит — почти?

Я не успел ответить.

В люке показалась голова Мерцель. Она испуганно заморгала, напрочь отрезанная от тела стальной линией пола. Потолочные лампы окрасили кожу на её лице в синий траурный цвет.

Мицюкин с Лысановым тут же утратили ко мне интерес, обнаружив новую жертву для расспросов.

Тело понемногу привыкало к новой силе тяжести. Я отлепился от стены и сделал несколько осторожных шагов, как бы проверяя пол на прочность. Ко мне подошла молодая женщина со светлыми волосами и участливо заглянула в глаза.

— Здравствуйте, я — медик. Меня зовут Алина Алексеевна Минаева. Вы хорошо себя чувствуете?

— Да, всё отлично, — улыбнулся я. — Осваиваюсь понемногу с вашей гравитацией. Всё же три недели в невесомости.

— Понимаю.

— Я — Олег, — запоздало представился я. — Вереснев Олег Петрович.

— Очень приятно. — Минаева следила за каждым моим движением, как за подопытным, которого эксперимента ради выпустили из герметичной палаты. — Примите таблетку фибры, поможет.

Минаева протянула блистер.

— Нет, спасибо. Мы во время перехода столько таблеток наглотались, что уже все внутренности стали резиновые.

Спорить со мной она не стала.

Безопасники тем временем помогали выбраться Керману. Издали казалось, что мой тучный начальник застрял в стыковочной трубе.

— Не уходите пока никуда, — сказала Минаева и заспешила к люку.

Не уходить никуда. Я усмехнулся. Куда тут вообще можно уйти?

Вскоре на причале собрался уже весь экипаж.

Появился новый участник делегации — рослый мужчина с курчавыми волосами, который представился Алексеем Геннадьевичем Андреевым, руководителем станции. Голос у него, несмотря на великанские габариты, был по-детски высоким и слабым, к тому же он постоянно откашливался, и слова вязли у него на языке.

Андреев долго и горячо тряс Майорову руку, словно на станцию прибыл сам партийный секретарь с архиважной проверкой. Майоров в ответ смотрел на него подслеповатым и истерзанным взглядом.

Обо мне забыли.

Григорьев от фибры не отказался, заграбастал весь блистер и флиртовал с симпатичной врачихой с какой-то казённой солдатской выправкой, как будто даже для флирта существовал особый устав.

Я стоял в сторонке, невольно слушая их разговор.

— Помните ведь меня? Чуть больше года назад прилетал. В тот раз, к сожалению, недолго нам дали отдохнуть. Одна неделька — и всё, руки в ноги, новый рейс!

— Конечно, помню, Андрей. Вас невозможно забыть.

— Вы преувеличиваете! Это вас забыть невозможно! Сказать по правде, я восхищаюсь вами, Алиночка! — Григорьев широко, по-молодецки осклабился, демонстрируя не слишком ровные зубы. — Годами жить за столько световых лет от Земли! Я бы не выдержал. Да вам тут всем памятник надо поставить!

— Памятники обычно после смерти ставят.

— Ну что вы! Я совсем не то имел в виду!

— Андрей, мне нужно осмотреть остальных.

— Погодите, Алина! Уделите мне ещё минутку времени. У меня, кстати, для вас есть небольшой подарок, прямиком из эксклюзивного рациона для пилотов. Раньше, правда, плитки были шоколадные.

Григорьев протянул врачихе зелёное яблоко в вакуумной упаковке. Та неохотно взяла его и повертела в руке.

— Червивое.

— Вот как! — рассмеялся Григорьев. — Значит, мы — не единственные, кто прошёл через червоточину!

— Понятно.

Минаева спрятала яблоко в карман.

— Олежка! — Григорьев наконец обратил на меня внимание.

Он подошёл и панибратски хлопнул меня по плечу.

— Уже успели познакомиться? Олег у нас — уникальный человек! В его-то возрасте — и инженером на трехнедельный переход! Везунчик! С таким послужным списком далеко пойдёт!

— Познакомились. — Минаева посмотрела на меня удивительно цепким и тяжёлым взглядом, как у людей со слабым зрением, которые не носят очки. — У вас точно всё в порядке, Олег? Вы бледный, как мел.

— Нормально, — сказал я.

— Тогда извините, товарищи, меня ждут дела.

Минаева — руки в карманы, голова втянута в плечи — быстро ушла в шум голосов. Можно было подумать, что внимание мужчин ей неприятно.

— Симпатичная девица, — сказал Григорьев. — Диковатая, правда, немного. Впрочем, все они тут на станции одичали.

Симпатичная девица тем временем суетилась вокруг Кермана, который напоминал рака, вытащенного из бурлящего котла.

— Не привыкли, видимо, к гостям, — сказал я.

— Далеко они забрались, вот гости и не торопятся, — ответил Григорьев.

— А ты всего год назад здесь был? — спросил я. — Я думал, раньше.

— Около того. Раньше не доводилось. Эх, Олежка, где меня только ни помотало за годы службы! Знал бы ты…

Григорьев как-то резко замолчал.

— Что такое? — не понял я.

Люк стыковочного модуля открылся, и из него по-пластунски вылез мужчина в серой вылинявшей форме. Он неторопливо присел у края и занырнул в люк с головой.

Через секунду из дыры появилось упакованное в спальник тело. Я невольно дёрнулся, чтобы помочь, но Григорьев придержал меня за плечо.

— Не торопись. Ребята здесь привычные, справятся. Ты сам едва на ногах стоишь.

При выходе из стыковочного туннеля вектор силы тяжести резко меняется, и тебя тяжёлым тягуном утаскивает в иное пространство.

Из-за гравитационного прилива мне на мгновение показалось, что труп ожил, попытался вырваться из липкого мешка, забился в агонии, но потом всё же уступил натиску смерти и замер, свалившись на пол.

— Не смотри, — тихо сказал Григорьев.

Но я всё равно смотрел.

Из люка выбрался второй человек в сером, подтянулся на руках, зачем-то сражаясь с гравитационной индукцией, но быстро сдался, переломившись в пояснице, и упёрся локтями в холодный металл.

Через несколько секунд оба серых подняли упакованное в спальник тело и, не глядя на нас, утащили за границы зрения.

— Да-а, — протянул Григорьев, — а вот навигатора я ещё не терял.

— Будет расследование? — спросил я.

— Ты расследования боишься? Поверь, нашей вины тут нет. Несчастный случай. Может, даже премию какую-нибудь выпишут. Или, наоборот, отпуска лишат — скажут, что мы на осе уже достаточно нагулялись. Никогда не угадаешь, что им там в центре в голову придёт. Вдруг они это, — Григорьев щёлкнул пальцами, — игральные кости бросают.

— Да пусть лишают, — сказал я. — Мне всё равно. Главное, чтобы с рейсов не снимали.

— Я сам в такую ситуацию ещё не попадал. — Григорьев вздохнул. В глазах у него на секунду мелькнула тень, как отражение дождевой капли в потухшей радужке. — Меня дома ждут, у меня семья.

Андреев продолжал что-то возбуждённо втолковывать Майорову, который слушал его с усталой улыбкой, механически кивая, как маятник. Минаева проверяла Керману давление, с трудом нацепив на его мясистую руку манжет.

От всей этой деловитой суеты, звучащих вразнобой голосов, шума воздуховодов кружилась голова. Коридор у причала угнетал размерами. За три недели на «Грозном» я так привык к дефициту пространства, что чувствовал себя, как глубоководная рыба, которую вытащили на поверхность.

Ещё немного, и у меня лопнут от взрывной декомпрессии сосуды.

— Ты расслабься, Олежка, — сказал Григорьев. — От нас уже ничего не зависит.

— Мне Керман то же самое в бранке говорил, — сказал я. — От нас вообще хоть что-нибудь зависит?

— Видимо, не в этот раз! — усмехнулся Григорьев. — Я бы на твоём месте попросил фибры у Алины. После такого стресса не грех и расслабиться. Мыслей поменьше в голове будет.

— Обойдусь без фибры. Просто чувство такое… — начал я.

К нам подошёл Андреев вместе с Лысановым из службы безопасности.

— Как настроение, товарищи? — улыбнулся он и тут же продолжил, не дождавшись ответа: — Не все модули у нас на станции, к сожалению, готовы к приёму гостей. Поэтому мы разместим вас в разных жилых блоках. Есть какие-нибудь пожелания?

— Мне с видом на океан, — осклабился Григорьев.

— С этим проблем не будет! — засмеялся Андреев. — Тут он в каждое окошко заглядывает!

— Вот и чудесно!

— Да, да, первая линия, как на лучших курортах! Время у нас по Москве, кстати. Ну, может, на пару минут отстаёт. И сейчас уже восемь. — Андреев посмотрел на меня по-отечески, сверху вниз. — Мы тут кое-что обсудим с вашим руководством, а вам, Олег, предлагаю отдохнуть. Михаил вас проводит.

Лысанов вытянулся, как на плацу, и кивнул. Андреев утащил Григорьева в гул голосов, оставив наш разговор прерванным на полуслове.

— Пойдёмте, — сказал Лысанов и зашагал по коридору.

Стоило нам немного отойти от причала, как освещение притихло. Сошёл на нет шум от воздуховодов. Основной коридор был проложен по крутой дуге, и казалось, что ты вышагиваешь по поверхности карликовой планеты из детских книжек. Вектор гравитации постоянно менялся, ноги уверенно магнитились к полу, но всё равно было чувство, что достаточно одного неловкого шага, чтобы покатиться кувырком.

Я слышал раньше о кольцевых осах, но побывать на подобной станции не доводилось.

— Сколько здесь уровней? — спросил я, когда мы подошли к лифтовой шахте.

— Три, — ответил Лысанов. — Этот мы называем нижним. На втором жилые модули и столовая. На верхнем — рубка и научные модули.

Двери в кабину лифта со стоном раскрылись. Лысанов зашёл внутрь. Пол под его ногами покачнулся, а единственная лампа на потолке злобно замерцала.

— Не бойтесь! — поторопил он меня. — Здесь всё отлично работает!

— Значит, едем на второй, — сказал я, чтобы не молчать.

— Да. — Лысанов ткнул в металлическую кнопку, и лифт с унылым скрежетом пополз вверх. — Но столовая уже не работает. В модуле есть диспенсер для воды, если захочется пить.

— Не страшно, я не голоден.

Кабину лифта трясло, как ракету, которая вырывается из гравитационного колодца.

— Сигнал для побудки у нас в девять, — сказал Лысанов, когда мы вышли. — Но, — он сдвинул брови, и кожа у него на лбу сложилась двумя складками, как согнутый лист бумаги, — вам это, наверное, пока не шибко нужно. Можете отключить сигнал, если хотите. В модуле есть рычаг на стене, под клапаном.

— Разберусь.

Коридор на втором уровне тоже напоминал чёртово колесо, но был узким, как на кораблях дальнего следования. Освещение уже переключили в вечерний режим.

Искусственный вечер нагонял тревогу.

Стоит отмерить ещё несколько шагов — и мы перейдём через линию терминатора, спустимся в кромешную темноту.

В узкие, как бойницы, иллюминаторы ничего не было видно. Я так устал от стерильной пустоты в бранке, что хотел задержаться на минутку, вглядеться во мрак, надеясь, что он рассеется под моим взглядом, но Лысанов упрямо тянул вперёд.

В какой-то момент необъятная сила потащила меня к потолку — гравитационная индукция сошла с ума и попыталась разорвать тело на части.

Я охнул, обхватив себя руками.

— Не беспокойтесь, — сказал Лысанов. — Местная особенность. Есть небольшой сбой в гравитонной камере, устранить никак не могут. Сделайте шаг вперёд, и всё.

Я подчинился. Индукция ослабла, жилы в теле перестали дрожать.

— Надо же! — пробормотал я. — Такое только на этом уровне или везде?

— Только на этом. Уверен, вы привыкнете. — Лысанов тут же сменил тему: — В каждом модуле есть интерком. Связь по номеру модуля. Можно выйти на общий канал, но это не приветствуется.

По пути нам встретилась девушка — совсем юная, как вчерашняя выпускница. Она уставилась на меня, попыталась прочитать что-то в глазах, но ничего не сказала и зашагала дальше.

— Сколько на станции людей? — спросил я.

— Вместе с вами — тридцать один.

Лысанов подвёл меня к похожей на шлюзовые ворота двери и протянул металлический ключ.

— Модуль три, — сказал он и дёрнул за рычаг в стене.

От неожиданности я покачнулся. Пол под крутым откосом уходил вниз, в выбеленные светом недра.

— Очередной сбой? — спросил я.

— Тут всё без сбоев, — ответил Лысанов. — Другой вектор гравитации. Вы что, на станциях раньше не были?

— Был, — проговорил я, — но такого не видел.

— Вот и посмотрите. А мне — пора.

Я сделал осторожный шаг.

Мозг отчаянно вопил, что я полечу вниз, как оступившийся акробат, но гравитационная волна мягко подтолкнула меня вперёд и приварила к полу.

Лысанов ушёл. Гермодверь за спиной закрылась.

Жилой блок — под номером «С», судя по висящей у потолка, как табло на аэровокзале, табличке — состоял из дюжины модулей. Я открыл свою дверь на удивление громким, крикливо щёлкающим ключом и зашёл в модуль.

После каюты на «Грозном» модуль выглядел, как люксовый номер в дорогом отеле. Лампа тут же приветственно мигнула мне, омыв светом небольшой столик с диспенсером воды, угловатое кресло и настоящий иллюминатор со шторкой из металлических пластин, как у диафрагмы фотоаппарата. Иллюминатор, впрочем, был закрыт, чтобы не растрачивать зря орбитальный вид.

Ещё больше удивил личный санузел, прячущийся за узенькой дверью. Там я обнаружил зеркало, в которое совершенно не хотелось смотреть, и душевую кабинку с сухой чисткой, как на «Грозном».

Я отключил сигнал на побудку, сел рядом с иллюминатором и покрутил ручкой в стене. Диафрагма иллюминатора с тихим шелестом открылась. Взгляд упёрся в темноту. Я попытался заглянуть за край проёма, но ничего толком не увидел — лишь лёгкий, как дымка, отголосок синевы, космический отлив, который растворялся в окружающей нас пустоте без остатка.

Перед стыковкой я думал, что после всех приключений сразу свалюсь в кровать — и впервые за долгое время не увижу кошмаров с червями.

Но спать не хотелось.

Я сидел и смотрел в иллюминатор, ожидая, что планета проступит в темноте, как изображение в проявителе. Налил из диспенсера воды — стакан нашёлся в рундуке рядом с кроватью. Вода была на вкус, как аккумуляторная жидкость.

Я прилёг ненадолго в кровать, но сразу встал. Спать не хотелось. Я слишком устал, чтобы спать.

Промаявшись какое-то время в модуле, я вышел в жилой блок, чтобы осмотреться — и немного привыкнуть к местным причудам с гравитацией.

Дверь в соединительный коридор выглядела как низкий люк в погреб. Я дёрнул за рычаг и, поборов секундную нерешимость, шагнул в открывшийся проём. Голова закружилась. Вестибулярный аппарат вновь попытался внушить мне, что я покачусь по туннелю, ломая руки и ноги, но меня мягко притянуло к новой опорной поверхности. Пол поменялся местами с потолком.

К горлу подступил тёплый комок.

У коридора рядом с иллюминатором стояла девушка, которая встретилась нам по пути в жилой блок. Она услышала шипение гермодвери, обернулась и — снова зацепилась за меня взглядом.

Я решил, что она давно не видела новых лиц, сделал несколько шагов навстречу, и девушка спросила:

— Вы ведь с корабля?

— Да, — кивнул я.

— Я слышала, у вас были проблемы при стыковке. Всё обошлось? Нам говорили, что на причал лучше не ходить, а я всё же пошла, но там уже не было никого.

— Проблем у нас хватало, — сказал я. — При стыковке — так, ерунда. Мы даже испугаться не успели.

— А что ещё было?

— Наш навигатор умер. Мы вышли из червоточины, и она сразу умерла.

Я и сам не понимал, зачем это рассказываю, хотя после того, как по коридорам протащили упакованный в спальник труп, скрывать смерть навигатора не имело смысла.

— Как?

Девушка сжалась и поблекла, словно испугалась чего-то у меня за спиной.

Я невольно оглянулся.

— Сам не понимаю.

— Она вывела вас из червоточины и умерла?

— Получается, что так.

— Ни разу о таком не слышала!

— Я бы и сейчас предпочёл об этом не слышать.

— И что будет? — Девушка смотрела на меня так, как если бы от моих слов зависела её судьба. — Как вы обратно полетите?

— Пришлют нового навигатора, — сказал я. — Связи с центром нет, но говорят, есть специальные директивы на такой случай. Правда, нам придётся погостить у вас какое-то время. Месяца два, если не больше.

— Месяца два, — повторила за мной девушка. — Вы, кстати, пассажиров с собой не собирались брать?

— Пассажиров? — спросил я.

— Да, вы же на Землю должны были потом лететь? — Она показала ладонью в пустой коридор, как бы отмеряя невыносимое расстояние до Земли.

— О пассажирах ничего не знаю, — сказал я. — Но мне вообще мало о чём рассказывают. Я — простой инженер. Младший. Вообще-то каюта свободная у нас есть. Но это потому, что навигатор уже на четвёртом цикле. Была. А таким каюты не требуются.

— Значит, могли бы забрать? — с надеждой спросила девушка.

— Понятия не имею. Технически — да. Могу уточнить завтра у капитана. Но вылет, как вы понимаете, немного задерживается.

— Спасибо. — Девушка расправила на плечах кофту. — Меня, кстати, Вера зовут. Вы извините, что я так на вас с расспросами накинулась.

— Я — Олег.

— Очень приятно, Олег.

— Вы хотите на Землю вернуться? — спросил я.

— Хочу, но людей не хватает. А вся связь только через почтовый экспресс. — Вера смущённо улыбнулась. — Вы извините, я имела в виду…

— Я понял. У нас про это тоже любят шутить. Когда летишь на осу, то ты — дальнобойщик, а обратно — почтальон.

— Ну, — усмехнулась Вера, — письма вы нам тоже привозите.

Она смотрела в иллюминатор, пытаясь заглянуть за своё отражение в стекле.

— Я писала заявление по форме. Всё как полагается, со всеми нужными закорючками, но Алексей Геннадьевич тогда ещё говорил, что гарантий нет. Дескать, ситуация сложная, кругом аврал, людей не хватает. А новых сотрудников искать долго. Ну понятно — не каждый горит желанием сюда лететь. Я уж честно, — Вера вздохнула, — не первый раз писала.

В коридоре никого кроме нас не было, и свет тускнел с каждой минутой — электрический вечер перетекал в ночь. Нам настойчиво намекали, что пора разбредаться по своим клеткам.

— Навигатор умерла, — проговорила Вера. — Бывает же такое! Заявление, видно, одобрили, но корабль к нам пришёл без навигатора. Только со мной такое может произойти!

— А чем вы занимаетесь? — спросил я.

— Можно на «ты», Олег, — сказала Вера. — Я здесь в химлабе работаю, два года уже. — Она взглянула на меня через плечо. — Ты не смотри так! Я старше, чем выгляжу. А то все, кто прилетает, удивляются, как я вообще здесь оказалась.

Я хотел спросить, почему она после двух лет внезапно решила вернуться — такими выкрутасами карьере не поможешь, — но не решился.

— Как вам на станции, Олег? — Вера отвернулась от иллюминатора и сцепила за спиной руки. — То есть, тебе. Привыкаешь?

— Если ты про эти шутки с гравитацией, — сказал я, — то пока не очень. Не понимаю, какого чёрта на этой осе так сделали.

Вера рассмеялась.

— Специально, что ли, аттракцион устроили? — спросил я. — Я понимаю, вектор гравитации поменять не так сложно, но…

— А у нас необычная станция! Осой, кстати, не называй её, мне-то всё равно, но многие тут не любят ваш полётный жаргон.

— Понял. Так в чём смысл?

— Станция как бы, — Вера повертела кистями рук, — обладает некоторой аэродинамикой. Старались, чтобы было поменьше выступающих модулей, кроме причала, конечно же. Коридоры сам видишь, как сделаны. А жилые модули как бы по бокам станции приделаны. Понятно объяснила?

— Нет, — признался я.

Вера хихикнула.

— Честно говоря, я и сама толком не знаю.

— А зачем станции аэродинамика? Мы же в космосе.

— Кратер Водолея иногда расширяется как бы. Планета у нас ещё более странная, чем станция.

— У него что, бывают приливы?

— Можно и так сказать. Движение по орбите постоянно корректируется, но иногда мы всё равно влетаем в облака газа. Да и вроде как сама станция ниже спускается, чтобы зонды было проще запускать. — Вера дёрнула плечами. — Короче, не знаю. Мне объясняли, но я уже толком не помню. Сам попробуй кого-нибудь спросить. Хотя бы операторов с рубки. Правда, они так объяснят, что ещё больше запутаешься. Наверное, наши великие инженеры, изобретатели винтовки, которая стреляет, даже если полностью проржавела, и автомобиля, который ездит на одном цилиндре, здесь тоже решили перестраховаться. К тому же, как ты сам сказал, вектор гравитации поменять не сложно.

В коридоре стало темно, как на Земле поздним вечером, но глаза у Веры поблёскивали, отражая невидимый свет.

— Интересно, — сказал я, — сколько меня ещё ждёт сюрпризов?

— Много, — серьёзно ответила Вера. — Я могла бы подсказать, но лучше всё самому открывать. Постепенно. Сюрприз за сюрпризом.

— Сплошные интриги! — сказал я.

— Ладно, пойдём! — Вера прищурилась на тусклые лампы. — А то совсем темно стало. Ты в каком блоке?

— Эс.

— Правильно говорить не эс, а цэ. Мы, кстати, соседи. — Вера подошла к гермодвери. Проход открылся. — Иди первый!

Свет в жилом блоке тоже выцвел. Темнота мягкими штрихами ложилась по углам. Оказалось, что Вера живёт в первом модуле — через одну дверь от меня.

— Спокойной ночи! — сказала она. — Снов без кошмаров!

— Снов без кошмаров! — сказал я и зашёл в модуль.

Освещение на сей раз включилось нехотя, через силу. Иллюминатор был открыт, но планета пряталась в слепой зоне, не желала показываться на свет.

На секунду я решил, что за иллюминатором что-то промелькнуло — стремительная тень, песчинка особенно глубокой темноты, которую я каким-то чудом разглядел поверх чёрного грунта.

Я подошёл ближе и застыл от удивления.

На стекле сидела обычная земная муха и суматошно перебирала лапками, прочищая хоботок. Я моргнул и потёр глаза. После бранка может померещиться и не такое. Но муха никуда не делась. Она деловито ползла к кромке иллюминатора — живая, объёмная, настоящая.

Я ткнул в неё пальцем, и муха тут же взвилась по закрученной траектории, пронеслась с истеричным жужжанием у меня над ухом и растворилась в воздухе.

Я качнул головой.

Определённо, надо хорошенько выспаться, а то в следующий раз увижу что-нибудь похлеще.

Я разделся и плюхнулся на кровать. Матрац был жёстким, как тюремная койка, и давил в спину. Но это уже не имело значения. Меня ждал первый за долгое время сон без кошмаров. Я закрыл глаза и тут же стал проваливаться в вязкий сон — в скрюченной позе, как эмбрион, прижимаясь затылком к холодной переборке.

Уже засыпая, я услышал под потолком навязчивое жужжание.

* * *

Вода резала холодом кожу. Я плыл сквозь стекло. Алая заря, как эхо от расходящегося пожара, идеально отражалась в озере. А может, это озеро отражалось у меня над головой. Определить было невозможно. Весь мир перевернулся. Но у меня не было ни времени, ни сил об этом думать.

Я знал одно — мне нужно плыть.

Мелькнула пугающей тенью мысль — а что, если я с каждой секундой уплываю всё дальше от берега, который хочу найти?

Я попытался обернуться. Шею свело судорогой.

Смотреть назад нельзя.

Меня намертво поймали в капкан и не отпустят, пока не вырвут из горла последний вздох.

Всё вокруг сразу затянуло обморочной мутью — словно налетело гигантской тучей полчище мух. Я ударил по воде ладонью, умоляя о пощаде, и тут же провалился в темноту.

Воздуха в лёгких почти не оставалось. Я рванул вверх и сильнее погрузился на дно.

Весь мир опять опрокинулся навзничь.

Меня протащило сквозь закрученный ревущим винтом водоворот, бросило в омут — но вместо того, чтобы удариться о дно, я вынырнул с другой стороны озера.

В воде отражалась заря.

Я захрипел, глотая едкую, кипящую вокруг пену. Солнце приподнялось над горизонтом и смотрело на меня сонным недобрым взглядом, как алое око, в которое затекает вода.

Я до одури боялся провалиться под воду — и сам не понимал, почему.

Оставалось плыть — просто плыть, неважно, куда.

Было понятно, что никакого берега не существует, что его придумали те, кто пытался не утонуть здесь задолго до меня, и я безнадёжно застрял в этой фрактальной ловушке, как пойманная муха, которая путает с отблесками настоящий свет.

Ледяная вода рассекала на руках кожу до крови, но я продолжал плыть. Без смысла, без цели. Хотел продержаться ещё несколько минут, секунд, мучительных мгновений.

Мышцы закономерно скрутило от боли. Я едва успел вздохнуть, прежде чем меня накрыло волной — и вода тут же выдавила из лёгких весь воздух.

Я закрыл глаза. Расходилась по телу горячей волной боль от удушья.

Вихрящиеся потоки рвали тело. Сил терпеть не было, я открыл глаза, вздохнул — и понял, что лежу звездой на спокойной воде, а в глаза светит поднявшееся над горизонтом солнце.

Небо прояснилось, заря выжгла последние ночные тени, и от выбеленной синевы закружилась голова. Над озером разлилась незыблемая, как в космическом пространстве, тишина.

Всё вокруг дышало тревогой.

Горло резал ядовитый запах хлорки, как в бассейне из Стальска-12. Когда я чуть не утонул под безумный галдёж других детей.

Но сейчас мне надо плыть.

Я перевернулся и рассёк воду неумелой пародией на кроль. Чем выше вставало солнце, тем тяжелее я держался на воде. Озеро густело, как клей, под воздействием света.

Мышцы заныли от боли. Я остановился.

Озеро кишело алыми червями, которые кружились вокруг меня, дожидаясь, когда я сдамся натиску смерти.

Что-то мощным толчком утащило меня под вставшую поперёк жизни волну.

Я зажмурился.

Черви бились о щёки и липли к коже. Меня толкали подводные течения, спорили, в какой ад утащить и, не договорившись, рвали на части.

Я сдался, перестал бороться. Глотнул раскалившейся от огненных червей воды…

И свалился на пол с кровати.

Ощупал лицо, уши, нос, засунул пальцы в рот — червей не было. Сон отпускал волнами, как вода во время отлива.

Я поднялся и встал, покачиваясь, посреди модуля. Привкус хлорки ещё ощущался на губах.

Я что, в бранке?

Рассказы о вечном пробуждении вовсе не были шуткой?

Я вздрогнул и обернулся.

Широкий глазок иллюминатора был открыт, чернота спадала с него, как унесённая ветром тень. Передо мной прорезался яркий до одури серп Кратера Водолея.

Начиналась заря.

КРАТЕР ВОДОЛЕЯ

Я просидел напротив иллюминатора больше часа. Слушал встревоженную гулом воздуховодов тишину, наблюдал за восходом планеты, искал невидимую муху. Выходить из модуля я не решался — боялся, что сон вместе со скрипом отворяемой двери пойдёт по кругу, сбросится на самое начало, как истёртая игла на виниловом диске, и я вновь поплыву по фрактальному озеру, глядя на заливающий небо закат.

Или зарю.

Муха так и не появилась — то ли она пряталась в собравшейся по углам темноте, то ли привиделась от усталости.

Вывел меня из оцепенения назойливый треск — казалось, кто-то задорно замолотил стальным ключом по хлипким переборкам. Я вздрогнул и обернулся. На интеркоме у двери мигал красный огонёк.

Я поднял тяжёлую бакелитовую трубку.

— Олег? — Голос в трубке звучал приглушённо и в то же время раскатисто, как гром из бутылки. — Не разбудил? Это Керман. Зайди в местную столовку, надо обсудить наши планы.

Я замешкался и ответил не сразу.

— Олег? — заволновался Керман. — Слышишь меня? Так-то связь здесь ни к чёрту, конечно.

— Да, да, — ответил я. — Сейчас подойду.

— Столовая на этом же уровне. Выходи из блока и иди прямо, не потеряешься, — сказал Керман и отключился.

Я повесил трубку на рычаги.

Планета поднялась до середины иллюминатора и опять скользила вниз, за стальную раму, оставляя после себя лазурный нимб, который быстро тускнел, уступая нависающей над ним темноте. Мы качались на волнах посреди огромного океана.

Где-то под потолком послышалось сердитое жужжание. Муха.

Я открыл дверь и вышел из модуля.

Найти столовую было несложно. Я миновал лифтовую шахту и увидел мерцающую табличку со стилизованными столовыми приборами, которая указывала на массивную двойную дверь. После недружелюбного лязга мне открылось просторное помещение — вытянутое, как уходящий в тупик коридор. Не пришлось даже спускаться под откос, наслаждаясь изменившимся вектором гравитации.

За колченогим столиком, как в дешёвой кафешке, сидели Майоров и Керман.

Керман помахал мне рукой.

— Доброе утро, Олег! — Керман оглядел меня, недоверчиво прищурившись. — Ты вообще спал? Выглядишь не очень.

— Спал, — ответил я, — но лучше бы…

— Лучше что? Возьми завтрак в аппарате. — Керман помешал ложкой густую массу в пластиковом контейнере. — Вкуса никакого, но обратно тоже не просится. А вот кофе неплохой!

— Кофе — точно наш, — сказал Майоров, не глядя на меня. — Местные запасы тут давно закончились.

Он листал мятые, сцепленные свирепой скрепой распечатки. Над бровями у него прорезалась глубокая морщина, словно лоб треснул от умственного напряжения.

Я подошёл к продовольственному аппарату — громоздкому коробу, который можно было спутать с земным автоматом для газировки, — ткнул наугад пару кнопок и вернулся к столику с густой, как клейстер, кашей и чашечкой кофе, похожего на слитое из двигателя масло.

Кофе — точно наш. Как будто это о чём-то говорило.

Майоров наконец удостоил меня хмурым взглядом и спрятал в карман распечатки.

— Ситуация такая, — начал он. — Мы хотим провести полную диагностику корабля, слишком много сюрпризов было после выхода. А нам на этой птичке ещё обратно лететь. Я понимаю, — он отхлебнул остывшего, судя по виду, кофе и поморщился, — после долгого бранка всем хочется отдыха, но нам пока не до отдыха. Ситуация нештатная, так что давайте не затягивать.

— Хорошо, — сказал я.

— Это ваша, — Майоров посмотрел на Кермана, — прямая обязанность. Мне нужен отчёт. И по ситуации с навигатором, и по проблемам во время стыковки. Это первое.

Майоров вздохнул — медленно и глубоко, как при затяжке гаснущей папиросой.

— Так-то всё понятно, Сергей, — проговорил Керман. — Но по поводу ситуации с навигатором, как ты говоришь…

— Я не хочу оправданий, я хочу ответы! — Щека у Майорова дёрнулась. — И это твоя, повторюсь, прямая обязанность мне эти ответы предоставить!

— Так я разве спорю? — Керман вывернул нижнюю губу и дружелюбно развёл руками. — Но диагностические карты мы с тобой уже посмотрели, там ничего нет. А вся электронка так-то не работала, ты же сам понимаешь. Так что идей у меня пока нет.

— Ты от меня идей ждёшь? — скривился Майоров. — Циан разбирайте, если потребуется! Я туда нового навигатора не положу, пока мы не поймём, что произошло.

— Хорошо, — сдался Керман. — Будем разбирать циан.

Я попробовал кофе — крепкий, как неразбавленный концентрат, и кислый.

— Я ничего невозможного от тебя, Дима, не требую, — сказал Майоров. — Более того, ничего больше от тебя мне и не нужно. Всё время, которое есть — два, три месяца — можешь заниматься одним этим клятым цианом. А Олег пусть посмотрит, что перед стыковкой произошло, почему мы весь груз чуть не сбросили.

— Я же тебе не говорю, что не собираюсь ничего делать. — Керман зачерпнул ложкой вязкую кашицу из контейнера, подержал во рту, забавно выпучив глаза, и неохотно проглотил, как рвотное средство. — Но я бы учитывал вероятность того, что проблема у нас не техническая, а, так сказать, медицинская.

— Тело навигатора мы трогать не будем, — сказал Майоров.

— А зря. Так-то может получиться, что мы себе голову о стену разобьём, когда ответ рядом лежит. В прямом смысле, причём.

— У меня есть свои распоряжения, — сказал Майоров. — К тому же мы — не врачи. Наша задача — исключить технический фактор. Об остальном можешь не беспокоиться.

— Хорошо, хорошо, — сдался Керман. — Я же не спорю. Ты как всегда чрезвычайно убедителен.

От кофе закололо в висках, но я всё равно сделал ещё глоток.

— А второе? — спросил я.

— Второе? — моргнул Майоров. — Ты о чём?

— Вы говорили, что есть и другая задача.

— Ах, да! — Майоров осушил залпом стаканчик с остывшим кофе. — Голова уже пухнет! Меня попросили оказать техническое содействие лаборатории. Диму я отдать не могу, для меня птичка на первом месте. А по твою душу придёт Марутян, светило науки из местной лаборатории. Говорит, техников у них не хватает. Я обещал, что поможем. Но после того, как ты закончишь с делами на корабле.

— Из химической лаборатории? — спросил я.

— Всё куда интереснее, Олег, — ухмыльнулся Керман.

— Из главной, — Майоров снова удостоил меня мутным, как у пьяного, взглядом, — лаборатории. Где они червей своих исследуют.

— Гельминтов! — вставил Керман.

— Не смешно, Дима, — устало сказал Майоров. — Нуболидов. На самом деле, заставлять я тебя, конечно, не буду, так что смотри сам. Лично я проблем тут не вижу. Почему бы и не помочь? Всем нам эти месяцы надо будет чем-то заниматься.

— Марутян, кстати, нам вчера экскурсию устроил, — сказал Керман. — Так-то интересно, конечно, я тебе удовольствие портить не буду. Сам посмотришь. Но по поводу гельминтов кое-какие ассоциации возникают.

— Ну да, — сказал Майоров, — черви в банке. Зато дрессированные!

Он отодвинул от себя недоеденную кашу и вытащил из кармана распечатки.

— Что ты там хочешь найти, Сергей? — спросил Керман. — Мы уже сто раз эти карты посмотрели.

— Товарищи, — проговорил Майоров, — больше тем для обсуждения у меня нет. Вопросы, предложения?

— Мы хоть и не матросы, но у нас нет вопросов! — весело объявил Керман.

— Да, всё понятно, — сказал я и встал из-за стола.

Керман посмотрел на меня с улыбкой.

— Что, даже не попробуешь местное варево? Или боишься, что кишки слипнутся? Я так-то тоже слегка опасаюсь.

Я сел.

— Расслабься, Олег, — сказал Керман. — Мы прилетели. Не без приключений, конечно, но все живы-здоровы. Почти все, — тут же поправился он. — Но кошмаров больше не будет. Да и циан разбирать тебе не придётся.

Кошмаров больше не будет.

— Этот Марутян, — спросил я, — сам со мной свяжется?

— Завтра, — ответил Майоров. — Наберёт по интеркому или сам к тебе зайдёт. Не потеряетесь. А расслабляться тоже особо не торопитесь. Мы не на курорте с вами прохлаждаемся. Мне тут рассказали, как «Заря» по орбите идёт. Спать после этого вообще расхотелось.

— А то ты не знал до этого! — сказал Керман.

— Но не в таких живописных деталях!

— О чём речь? — спросил я.

— Представь, что мы внутри огромного часового механизма, — улыбнулся Керман. — Так-то всё в порядке, всё работает, шестерёнки мелодично тикают. Но время от времени начинают в разные стороны вертеться.

— Зачем в разные стороны? — не понял я.

— Не слушай ты его, — вмешался Майоров. — Идут постоянные корректировки орбиты. Ты, Олег, лучше не о станции, а о птичке нашей думай. Если тебя это замотивирует, то представь, что мы, без всяких сбоев и выкрутасов, должны быть способны в любой момент отстыковаться от станции.

— Даже без навигатора?

— Навигатор — не твоя забота. Предположим, этот часовой механизм, который Дима тут в красках расписал, накроется к чертям собачьим.

Керман крякнул.

— Умеешь ты, Сергей, стращать молодёжь! Но Олег у нас не робкого десятка, так ведь? Трусов не берут в космонавты!

— Пожалуй, пропущу завтрак, — проговорил я, глядя на стынущий клейстер в контейнере. — Меня слегка мутит сегодня.

— Приведи себя в порядок, — сказал Майоров, шелестя распечаткой. — И спускайся к птичке.

В столовую зашли двое незнакомых мужчин, быстро взглянули на наш столик и выбрали место в дальнем углу, словно от нас исходил дух опасности. Чуть позже к ним присоединилась женщина средних лет.

День начинался.

— Я тут хотел спросить, — начал я.

— Да? — сдвинул брови Майоров.

— Мы случайно не собирались на обратном пути взять с собой пассажира?

— Пассажира? Ты о чём, Олег?

— Теоретически у нас же была свободная каюта, так что мы могли бы, наверное…

— Мы что, по-твоему, рейсовый автобус? Пассажиров «Грозный» не возит, это не пассажирский корабль. Откуда вообще такая идея возникла?

— Меня тут спросили, вот я и подумал. Соседка по блоку интересовалась.

— А ты не думай. — Майоров откинулся на спинку стула, сцепил на груди руки и посмотрел на меня, как учитель, который с садистским наслаждением пытает на зачёте не слишком старательного ученика. — У тебя есть свои обязанности, о которых стоит беспокоиться.

— Мы так-то перевозкой пассажиров не занимаемся, — добавил Керман. — В каютах для экипажа пассажиров не возят. Ты же, Олег, не первый год летаешь. Должен все эти вещи понимать.

Он вытащил ложку из контейнера с клейстером, и за ней потянулась длинная белая сопля.

— Я подумал, — сказал я, — что, может, в порядке исключения.

— Нет таких исключений. — Загудели в стенах воздуховоды, жёлтые странички диагностической карты затрепетали, как опавшие листья на ветру, и Майоров прижал их контейнером с недоеденной кашей. — Если бы мы собирались кого-нибудь везти, то на корабле был бы оборудован пассажирский модуль. У нас есть пассажирский модуль?

— Нет.

— Вот и ответ на твой вопрос. — Майоров склонился над столом и со вздохом посмотрел на истерзанные листки диагностической карты. — Ждём тебя на корабле.

* * *

В коридоре на втором уровне стали появляться обитатели станции. Я даже увидел Мицюкина из службы безопасности и кивнул ему, получив в ответ настороженный взгляд.

В модуле я принял щелочной душ, «привел себя в порядок», как посоветовал Майоров.

Потом спустился к кораблю.

У шлюза дежурил Лысанов. Он поздоровался со мной шершавым рукопожатием и открыл люк. Я залез в стыковочный рукав. Уши заложило, словно я погружался на километровую глубину. Сила притяжения ослабла — тело стало выеденным, опустевшим, лишённым веса.

Я лез по лестнице, перехватывая дрожащими руками перекладины. Казалось, краткий отдых на станции завершился, и нам нужно готовиться к срочному отлёту — сквозь взрывное ускорение и ломоту в костях. Я улягусь в ложемент, застегнусь удушливыми ремнями — и тут же навалятся радостным гнётом перегрузки, закоротит глазной нерв, смешав всё вокруг с дрожащей темнотой.

Майоров с Керманом спорили в рубке о методах диагностики циана.

— Так-то у нас есть модули для тестового прогона, могу начать с них, — говорил Керман. — Но результата, скорее всего, не будет.

— Почему ты так в этом уверен?

— Потому что циан работает. — Керман лежал в ложементе, уставившись в тени на потолке, и задумчиво грыз карандаш. Он однажды упомянул, что был в молодости заядлым курильщиком, но успел вовремя бросить, так что на результаты предполётных подготовок это не повлияло. — Все эти штуки, Сергей, нужны, так сказать, для проверки перед первым запуском. Если они дадут какой-то результат, значит в циане есть механические повреждения. А если там есть повреждения, значит он не работает целиком. Попробуй вытряхнуть из часов шестерёнку. Будут они тебе время правильно показывать?

— Ты что, решил часовщиком на работу устроиться? — фыркнул Майоров. — Замучил уже этими метафорами!

Он стоял между ложементами пилотов, упираясь руками в контрольную панель, и смотрел в залитый отблесками фонарь на едва проглядывающие очертания станции — густые мазки чёрной тушью поверх рассеянной, обтекающей фюзеляж стыковочного модуля темноты.

— Мы уже по кругу идём, Дима. Может, твой циан и не работает теперь. Выйдем в балк — и всё, пиши пропало! Олег? — Майоров повернулся. Всё происходящее напоминало разыгранную по нотам пьесу. — Давай в техничку и прошерсти всю трассировку, которая была перед стыковкой. У тебя-то, надеюсь, никаких возражений не будет?

Возражений у меня не было.

В техническом отсеке пахло горелой проводкой и пылью. Впрочем, я слышал, что инженерам на кораблях запах горелой проводки чудится постоянно.

Я врубил терминал и стал просматривать накопившиеся на жёстком диске файлы бинарных логов — сотни килобайт закодированных данных, которые исторгла из себя проснувшаяся от спячки управляющая оснастка корабля. Фильтрующие запросы не помогали — несмотря на то, что мы чуть не сбросили у станции весь груз, никаких ошибок и предупреждений в логах не сохранилось.

Я запустил перекодировщик, вывел все доступные записи, одну за другой, и зарылся в эти дежурные сигналы с головой, пока строчки на рябящем экране не стали расплываться, как чернила по намокшему листу.

Вытащил меня из омута Керман.

— Живой тут, Олег? — спросил он. — Не ослеп ещё от этого ящика?

Вместо ответа я очумело потёр глаза. Керман засмеялся.

— Я бы спросил, конечно, как у тебя дела, но так-то и без ответа видно, что не слишком успешно.

— Никаких ошибок нет, — сказал я. — Вообще нет ничего, за что можно было бы зацепиться. Сейчас смотрю всё вручную, а это не быстро.

В этот момент я был уверен, что ничего не найду.

— Странно, конечно, — качнул головой Керман. — Ты-то уж должен был что-нибудь нарыть. Что у нас, всё подряд неправильно работает? Так-то после каждого преступления улики остаются.

— Преступления? — спросил я.

— Образно выражаясь! Ладно. — Керман махнул рукой. — Не буду тебя отвлекать.

Через несколько минут в техничку зашёл Майоров — позвал в рубку, где нас уже ждали Григорьев и Мерцель. Все молчали, выжидательно смотрели на капитана. Можно было подумать, что мы собрались на тайный совет.

— Я так понимаю, у нас это вместо обеда собрание? — не выдержал тишины Григорьев.

— Успеешь ещё живот набить, — сказал Майоров.

Он медленно, как калека, разместился в своём ложементе.

— Так чего, капитан? Произошло что-то?

— А то ты не знаешь! — Майоров поморщился и потёр ладонью лоб, разглаживая собравшиеся складки. — Тут я бы вас хотел послушать. Давайте с Олега начнём.

Он взглянул на меня из-под сведённых бровей. Я неуверенно топтался рядом с открытым люком.

— Найти пока ничего не удалось, — сказал я. — Ошибок нет, фильтрация не помогает.

— Почему-то я не удивлён. Что дальше планируешь делать?

— Анализирую всё вручную.

— Анализируй, конечно, но если фильтр показывает, что ошибок нет, значит их нет, — сказал Майоров. — Правильно ведь, Дима?

Керман кивнул.

— При этом мы чуть не сбросили весь груз, а мы, простите, грузовой рейс. У нас хоть что-нибудь работает нормально?

— Это мог быть программный сбой, — вмешался Григорьев. — Ошибка в новой оснастке, например. А тогда и логов никаких не будет.

— Но что-то ведь должно быть, — сказал Майоров. — Товарищи инженеры, помогите, пожалуйста. Записи учётных событий, ещё что-то. Мы пытаемся груз сбросить, и никаких логов не пишем? Я много лет летаю, и подобной ситуации у меня ещё ни разу не было.

— Корабль новый, — сказал Керман. — Оснастка новая. Я тут согласен с Андреем.

— Мы что, лётчики-испытатели?

— Я со своей стороны тоже не видела никаких проблем, — добавила Мерцель. Прошедшая ночь пошла ей на пользу, и она уже не выглядела, как безутешная вдова на похоронах. — Было похоже на то, что кто-то дал команду на аварийный сброс с другого терминала.

— С какого ещё другого терминала? — Лицо у Майорова перекосилось.

— Это так, — поспешила оправдаться Мерцель, — для примера.

— Олег? — Майоров посмотрел на меня.

— В аудите никаких ручных команд не было, — сказал я.

— Так-то понятно, — хмыкнул Керман. — Не стали бы мы сами груз сбрасывать. Какой в этом смысл?

— Вы же понимаете, что это бомба замедленного действия? — завёлся Майоров. — Я уже не знаю, чего ждать от корабля! Какой в следующий раз будет системный сбой? Нас о стыковочный причал размажет?

— Я ищу проблему, — сказал я. — Но для этого потребуется больше времени.

— Так-то времени у нас предостаточно, — вставил Керман.

— Олег, — посмотрел на меня Майоров, — тебя я уже обещал лаборатории. Логи изучай по вечерам. Если надо будет, два раза их вручную проверь. — Майоров вздохнул. — Теперь ты, Дима. Что расскажешь?

— Я тоже ничего не нашёл, — ответил Керман. — Буду разбирать циан. А такие вещи, Сергей, быстро не делаются, ты уж нас не торопи.

— Да у нас вообще ничего быстро не делается!

Все замолчали.

Майоров прикрыл глаза и покачал головой. Затем медленно, как в невесомости, поднялся из ложемента.

— Вот и поговорили. Всё у нас просто отлично. Идите обедать, товарищи.

* * *

Я ничего не нашёл.

В логах не за что было зацепиться — рядовые дежурные события, автоматические корректировки тяги, отчёты по маневровым движкам, тангажу — и ничего, связанного с грузовым модулем.

Жаль было потраченного времени. С таким же успехом я мог весь день пялиться в стену. Майоров закатит очередную сцену и заставит вгрызаться в бесконечные трассировки снова и снова. Отличный рецепт безумия — повторять одно и то же действие, надеясь на новый результат.

Я просидел в техничке допоздна. Керман зашёл ко мне перед уходом, сочувственно повздыхал и отправился в столовую. Ужин я пропустил — есть всё равно не хотелось.

Возвращался я в подавленном настроении.

Остальные обитатели станции уже разбрелись по сторонам, провалились сквозь стены, и по пути я никого не встретил. Можно было подумать, что после завершения рабочего дня всем настоятельно рекомендуется не попадаться друг другу на глаза.

Я зашёл в свой модуль и лёг на кровать.

Спать было ещё рано. Керман говорил, что на верхнем уровне есть библиотека, которой Андреев особенно гордится, как если бы сам подбирал каждый том по цвету корешка, но читать после проведённого за аппаратом дня не хотелось. Я даже подумывал заглянуть к соседке — может, она тоже скучает в модуле одна? — но не отважился. Ещё решит, что я её преследую.

Строчки трассировки впечатались в роговицу и, закрывая глаза, я видел, как медленно ползут сквозь темноту коды системных событий.

Я ненадолго задремал.

Поначалу я видел бесконечное полотно мерцающего, как звёзды, кода. Наконец воображаемый экран погас, сменился ненадолго успокаивающей темнотой, но вскоре в голову полез какой-то пугающий бред — мне казалось, что по стенам модуля ползут алые черви.

Разбудил меня хамоватый треск интеркома. Я сполз с кровати и поднял трубку.

— Ты у себя? — Я узнал голос Веры.

— Ну да. Как бы я тебе тогда ответил?

— Логично.

— А чего ты хотела?

В ответ мне в ухо ударил резкий звон, как от порванной струны.

Я несколько секунд смотрел на трубку, прежде чем повесить её на рычаги.

Вскоре в дверь постучали.

Вера стояла, деловито сцепив руки, и смотрела на меня с непонятным укором, как если бы я назначил ей встречу и не явился.

— Ты поздно вернулся, — сказала она.

— Работы было много. Я даже без ужина сегодня.

— Всё с вами ясно.

Она зашла в модуль и огляделась, привередливо наморщив лоб.

— Выглядит всё так, как будто тут никто не живёт.

— Я же здесь только одну ночь провёл, — начал оправдываться я.

— А личных вещей с собой не возишь? Фотографии там, талисманы?

Вера села в кресло у столика и выглянула в иллюминатор — как пассажир в вагоне поезда, который смотрит на уносящуюся вместе с ветром последнюю станцию.

Из темноты ей подмигнуло её отражение.

— Ты чего-то хотела?

— Ну да. — Вера закинула ногу на ногу. — Ты спросил у своих?

— О чём?

Вера сдвинула брови.

— Я же тебе говорила вчера. Пассажира на обратном пути брать не собирались?

— А, ты об этом.

Я сел на кровать и потёр ладонью лицо. После короткого сна всё тело ломило от боли.

— Ты чего, спал, когда я позвонила?

— Задремал немного. Устал очень сегодня.

— Так что? — Вера нетерпеливо поджала губы.

— Да в общем ничего. Майоров, это наш капитан, вообще заявил, что это не моего ума дела. Но я так понимаю, что, если планируют везти пассажиров, то ставят пассажирский модуль, а у нас…

— А у вас его нет, — закончила за меня Вера. — Вот же чёрт! Они меня нарочно, что ли, игнорируют?

— Это процесс небыстрый, — сказал я. — Бюрократия, сама понимаешь.

Вера встала и заходила по модулю.

— Я уже несколько раз заявление писала — и всё без толку. Они их там читают вообще? Здесь не тюрьма!

Она остановилась, посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом, как бы решая, стоит ли доверять мне свои секреты, и тут же качнула головой — видимо, нет, не стоит.

— Ладно, ты тут не виноват. Значит, говоришь, ужин пропустил? В такое время уже ничего не поделаешь, останешься голодным.

— Переживу. Все спят, какой ужин.

— Я вот не сплю, — пожала плечами Вера.

— Вижу.

— Ладно. — Вера подошла к двери. — Не буду тебе мешать наслаждаться своей, — она покрутила рукой, — усталостью. Если чего узнаешь интересное, набери. Интеркомом же пользоваться умеешь?

— Умею.

— Тогда до связи. — Вера открыла дверь.

— Погоди! — Я вдруг понял, что совершенно не хочу оставаться один и маяться от безделья, пока меня не затянет в очередной кошмар. — Прогуляться бы немного. Вроде это не запрещено, — добавил я с сомнением. — Я был бы рад, если бы ты…

— Составила тебе компанию?

Вера наморщила лоб.

— Или там уже везде свет вырубили?

— Свет у нас совсем не выключают, — сказала Вера. — Сумрачно просто становится. Но если зрение в порядке, то проблем никаких. Я гуляю иногда. Правда, пару раз хорошенько так башкой стукнулась.

Она потёрла ладонью лоб на месте предполагаемого ушиба.

— Мне нравится, когда сумрачно, — сказал я.

— Значит, устроить тебе экскурсию? — улыбнулась Вера. — Даже не знаю. Только если ненадолго. Мне в лабораторию с утра.

— Договорились.

Мы вышли из модуля. Сознание ещё было затянуто плотным туманом сна. Я шёл неуверенно, путаясь в шагах, как пьяный.

Вера поглядывала на меня с усмешкой.

Когда я проходил через гравитационную волну, то едва не растянулся на полу. Вера даже подхватила меня за локоть.

— Серьёзно, конечно, они на вас насели, — сказала она.

В коридоре едва брезжил свет — тёплый и нестойкий, как на городской аллее поздним вечером, где медленно выходит в фонарях раскалённый газ.

— Ты о чём? — спросил я.

— Я, помню, когда прилетела, дали недели три, чтобы в себя прийти. Гуляли по станции, аэробикой занимались, пили витаминные коктейли. А вы вообще без продыха. Выглядишь ты не очень. В обморок не хлопнешься? Уверен, что хочешь гулять?

— Мне лучше пройтись, — сказал я.

— Как скажешь. Но здесь смотреть особо нечего. — Вера показала кивком на коридор, который скатывался в темноту, вычурно изгибаясь, как коромысло. — Можем наверх подняться, там основные достопримечательности.

— Давай.

Мы дошли до лифтовой шахты. Ноги отяжелели, я словно набрал за последний час добрый десяток килограмм и едва справлялся с собственным весом.

Вера щелкнула кнопкой на стене.

— Тебе ведь снились кошмары во время полёта? — спросил я, когда подошёл лифт.

— Конечно, всем снятся. Я летала среди каких-то каменных облаков и билась о них, как шарик для пинг-понга. Ну вот прям, как в коридоре впотьмах. Дурацкий сон такой. Было, скорее, смешно, чем страшно. А тебе что снилось?

Пол лифтовой кабинки просел под нами, и все жилы в теле испуганно натянулись.

— Мне снилось, что я тону. Даже здесь в первую ночь тоже приснилось.

— Даже здесь? — удивилась Вера. — Тебя что, до сих пор не отпустило? У меня эта ерунда сразу прошла.

— А у меня вот не проходит.

— Странно. Может, ты до сих пор не прилетел?

Вера стрельнула в меня хитрым взглядом.

— Очень смешно, — буркнул я.

— Наша остановка.

На верхнем уровне было так же темно. Вера вышла из лифта и огляделась, вспоминая, куда идти.

— Так что за достопримечательности? — спросил я. — Мне про библиотеку говорили, но она закрыта уже.

— Библиотека есть, да, — сказала Вера. — Вернее, чулан с книжками. Ещё есть кинотеатр.

— Серьёзно?

— Да, а чего такого? У нас тут все удобства и развлечения. Правда, кинотеатр не работает. Тут вообще много чего не работает. — Вера посмотрел на одну из ламп на потолке, которая едва светила, беспомощно заплывая чернотой. — Привыкай.

— И не чинят?

— Так не привозят ничего. Линза там вроде накрылась. Ещё, кстати, диапроектор есть. Правда, все слайды не шибко интересные. Сплошная хроника партийных дек. Хотя в качестве снотворного сгодится.

— Значит, кинотеатр закрыт, — сказал я. — Библиотека — чулан. Куда пойдём?

— В музей! — выпалила Вера.

— В музей? — моргнул я. — Ты меня разыгрываешь?

— Ничуть. «Заря» же не простая станция, а последний рубеж человечества! Правда, музей тоже не работает.

— Ясно, — сказал я. — Но прогулка всё равно была очень познавательной. Я узнал кучу мест, куда не смогу попасть.

Вера рассмеялась.

— Не вешай нос! В музей-то как раз попасть можно, хоть он и не работает. Пошли!

И бодро зашагала в сумрак, оглядываясь на меня через плечо.

Мы остановились у глухой двери с погасшей табличкой. Вера дёрнула за рычаг в стене, и дверь, привередливо потрещав, разминая застоявшиеся косточки, открылась.

В музее еще пару секунд держалась липкая темнота, а потом с гулким щелчком, как от стрелочного переводчика, врубилась большая потолочная лампа, наотмашь ударив по глазам.

Я отвернулся.

— Заходи, не бойся! — Вера легонько толкнула меня в плечо.

Музей представлял собой просторное по меркам орбитальной станции помещение с витающими в воздухе искрящимися пылинками, которых то ли испугало, то ли взбудоражило наше появление.

У дальней стены стоял причудливый механизм из зубчатых колёс с огромным пружинным двигателем. Эта конструкция возвышалась над головой, как творение великанов из «Путешествий Гулливера». Гигантские шестерёнки ритмично поворачивались вокруг оси, отчётливо выщёлкивая секунды.

Я вдруг вспомнил часовые метафоры Кермана.

— Что… — пробормотал я. — Что это?

— А на что похоже? — спросила Вера.

— Не знаю, — честно сказал я. — Памятник времени.

— Интересная у тебя фантазия! На самом деле, это хронометр. У нас его метрономом называют. — Вера пощёлкала пальцами. — Слышишь, как стучит? Можно песенки под него репетировать. Правда, последнее время за ним редко смотрят. Вон пылищи сколько скопилось! Так, глядишь, и вообще заклинит.

— Но зачем?

Я зачарованно смотрел на блестящие медные колёса.

— Зачем, зачем! — фыркнула Вера. — Я же говорю, музей! По задумке это был главный хронометр станции. Сейчас-то по нему время уже не смотрят.

— Как тут вообще время смотреть?

— А ты приглядись.

Я пригляделся и заметил широкий триб, который, как орбитальная линия, опоясывал всю конструкцию, теряясь среди массивных деталей. На трибе крепился небольшой красный диск.

— Вот эта штука время и отмеряет, — показала на диск Вера. — Принцип, как у часов с одной стрелкой. Неудобно, конечно, зато эффектно.

— И их регулярно заводят? — спросил я.

— Не совсем. Тут механизм Иванченко. Они по идее заводят себя сами. Вечный двигатель. Ну почти.

Я посмотрел на красный диск, отсчитывающий часы и минуты, и представил станцию, которая движется по орбите ритмичными рывками, как заводная детская игрушка.

— В реальности, конечно, их должны время от времени подводить, — продолжала Вера. — Но я здесь никого никогда не видела.

Мне захотелось поймать глазами момент, когда красный диск сдвинется с места. Я зацепился за него взглядом, и вдруг пол под ногами пошатнулся. Меня на мгновение захлестнула обморочная жуть невесомости. Я едва не упал.

Красный диск сдвинулся с места.

— Что такое? — крикнул я. — Авария?

— Всё в порядке. — Вера прижала ладонь к груди и медленно выдохнула, недоверчиво глядя себе под ноги. — Такого сильного толчка давно уже не было!

— Но что это было?

— Здесь гравитонные камеры так работают. Сбой такой, но никто не чинит, и все привыкли давно. Станция часто делает корректировки орбиты, иногда камеры отрубаются на доли секунды, и получается такой вот занятный аттракцион.

— Да уж, аттракцион! У вас тут всё на последнем издыхании, что ли?

— Привыкнешь, — махнула рукой Вера. — Мы это дело качкой называем. Как на кораблях, знаешь. А моряки же к таким вещам быстро привыкают. Чем мы хуже?

— Качка! — проговорил я. — Скажешь тоже!

Я осторожно прошёлся по отсеку, растеряв доверие к своенравной силе притяжения. У двери стояли две низкие неудобные скамейки. В левом крыле стену украшала цветастая мозаика — синее ночное небо с крапинками угловатых звёзд и гордо реющее красное знамя. Внизу висела табличка с цитатой. Я прочитал вслух:

— «Путь к звёздам — важнейший из всех путей».

— Ага, — сказала Вера. — Это какой-то из прежних секретарей на пленуме сказал, но тут почему-то источник цитаты решили не указывать. И ещё флаг на ветру развевается, а на фоне вроде как космос и звёзды. В космосе ветра же нет.

— А вдруг — это не космос, — предположил я, — а звёздная ночь?

— Не исключено.

— Странно, что здесь настоящего флага нет. Было бы красиво — эти чудовищные часы и красный стяг.

— Может, он и был тут раньше, — ответила Вера. — Я же на станции не со дня основания. Надоело им пыль из него вытряхать.

В другом крыле затаился ещё один музейный экспонат — великанская чаша с широким устьем и двумя спиральными ручками по бокам. Стенки сосуда были выкрашены в цвет газового гиганта под нами — густая синева с разводами рыхлых облаков.

— А это что значит? — спросил я.

Никаких пояснительных надписей к сосуду не прилагалось.

— Ну кратер же, — сказала Вера.

— Не понял?

— Кратер. — Вера описала в воздухе изгибистые контуры. — Чаша такая. Планета называется Кратер Водолея. Я думала, ты знаешь.

— Понятно. А я решил…

— Что речь о дырке в земле? — усмехнулась Вера. — Что ж, музей хоть и не работает, но оказался весьма познавательным!

Она присела на скамейку у входа и закинула ногу на ногу.

— Кстати, — начал я, — а почему не работает? Забавное местечко. Пустовато здесь, конечно.

— Ну а кто сюда будет ходить? Местным не особо интересно, одноразовое мероприятие. Разве что так, помедитировать, посмотреть, как эти шестерни на себя время наматывают. А экскурсии пока к «Заре» не летают, далековато всё-таки.

— А ведь раньше хотели сюда посылать корабли, — стал вспоминать я, — учёных, исследователей. Но потом…

— Потом как обычно другие заботы появились, — закончила за меня Вера. — Да и трехнедельный переход — сомнительное удовольствие.

Она вдруг пристально посмотрела на меня, пытаясь разгадать что-то в глазах.

— Говоришь, тебе всё ещё кошмары снятся? Поэтому и гулять напросился? Спать не хочешь?

Я сел с ней рядом.

— Ты меня расколола. Кошмаров больше не хочется. Устал я от них за три недели.

— А что снится? Тонешь?

— Тону, причём по несколько раз за сон. — Я подумал с секунду: говорить, не говорить. — Я, признаться, плаваю не очень хорошо, так что…

— Ты плавать не умеешь? — Вера прикрыла ладонью рот, едва сдерживая смех. — Нет, серьёзно? Ты — космонавт и плавать не умеешь? Такое вообще бывает?

— Умею я плавать, — проворчал я. — Но не люблю. И плаваю не очень хорошо. Но все нормативы сдаю, мне хватает.

— Понятно всё с вами, — сказала Вера.

— Да что тебе понятно?

— Ладно, не бесись! Шучу я. А кошмары снятся, потому что сам ещё не привык к мысли, что прилетел. Инерция сознания. Нам про такое рассказывали перед полётом.

— Правда?

— Нет. — Вера покачала головой. — Я только что придумала. Но ведь правдоподобно звучит, согласись?

— Да ну тебя!

Вера хихикнула.

Маленький красный диск — стилизованная «Заря» — сдвинулся по медному колесу.

— Раз уж я разоткровенничался, — проговорил я, — ты тоже тогда расскажи, почему улететь хочешь.

Вера сдвинула брови и отвернулась.

— Устала я здесь. Хочу домой. Имею право.

— Сколько тебе осталось?

— Ещё год.

— Всего год? — удивился я.

— Целый год! — кольнула меня взглядом Вера.

Мы замолчали.

Ход великанских часов, методичные удары механического сердца, стал вдруг грубо и навязчиво подгонять нас, подталкивать к чему-то, как бы говоря: вот смотри, какое я отсчитываю громкое гранёное время, не стоит тратить его на тишину.

— Из партии тебя не исключат, конечно, — сказал я, — но дальнейшая карьера может и не сложиться.

— Да плевать мне на карьеру! — взвилась Вера.

— Что тебя здесь так взбесило? Я уже начинаю бояться этой станции.

— Не бойся. Ты-то скоро улетишь, в отличие от меня.

— Ты сколько здесь?

— Два года. — Вера встала. — Слушай, пойдём. Поздно уже, я устала.

Мы вышли в коридор. Задвинулась за нами тяжёлая скрипящая дверь. Лампы на потолке, как посадочная дорожка, вели к лифтовой шахте.

— Ты извини, — сказал я, — если обидел чем-то. Буду знать, что об этом лучше не говорить.

Вера вздохнула.

— Да нормально всё, не грузись, — и добавила, помолчав: — Я с отцом прилетела. Два года назад. Он был главным инженером в лаборатории. Той самой лаборатории. Сама, дурочка, напросилась. Думала, космос, такая возможность. Карьера, как ты говоришь.

Мы подошли к лифту. Дверцы открылись сразу, кабина нас ждала. На сей раз меня не смутил гуляющий под ногами пол.

— Он погиб, — продолжала Вера. — Несчастный случай в лаборатории. Рассказывать в деталях, уж извини, не буду. После этого всё изменилось. Не могу здесь больше оставаться. На карьеру мне плевать, готова хоть уборщицей в каком-нибудь замшелом НИИ работать. Только бы забрали меня отсюда. Но не забирают.

Я не знал, что сказать.

Мы добрели до жилого блока — сквозь тенистую темноту, как в узких проходах глубокого грота. Вера остановилась у своей двери и улыбнулась на прощание.

— Спасибо за экскурсию, — сказал я. — Было чудесно. Правда. С удовольствием бы ещё повторил.

— Хороших снов, — сказала она. — Без кошмаров.

ЧЕРВИ В БАНКЕ

Стальск-12, один из множества пронумерованных городов, выросших в ударном темпе всесоюзной стройки, был похож на огромный, вопящий конвейерным гвалтом завод. Несмотря на центральную полосу, я всегда вижу его в памяти душным и раскалённым, как жестяная крыша в солнечный день.

Собственно, весь город и состоял из горящих жестяных крыш.

Не могу сказать, что моё детство было несчастным. Счастливым, впрочем, я бы его тоже называть не стал.

Проблема, конечно, во мне.

Стальск я не любил. Вернее, ненавидел — глубинной, искренней, неприкрытой ненавистью, на какую способен только ребёнок. По нашему старенькому телевизору, ловившему всего два канала, часто показывали передачи о других городах, похожих на тонущие в буйной зелени и цветах парки. Где-то далеко от нас, под чужим солнцем, ходили по рекам в красивой каменной оправе яркие прогулочные корабли, и люди радостно высыпали на палубы приветствовать встречный ветер. Разводились под сенью разрезанного прожекторами неба фигурные мосты, пропуская вперёд по течению невидимый дух спустившейся ночи. Дирижабли, как пузатые воздушные киты, церемонно проплывали над шпилями башен, стремительных и мощных, похожих на прицелившиеся в звёзды корпусные ракеты. У нас всего этого не было — лишь море жестяных крыш, усеянных коптящими трубами.

Хотя нет, ракеты были.

Километрах в двухстах от нас стоял небольшой космодром, и шаткий панельный домик, где мы жили, иногда накрывало взрывной волной от пусков.

В Стальске-12 производили какие-то модули для кораблей дальнего следования, и за счёт этого жил весь город — вернее, умирал в чаду непрекращающегося и днём, и ночью производства.

Отец, как и все вокруг, работал на заводе. Мать успела сменить карьеру продавщицы в универсаме на такую же бесцветную участь учительницы начальных классов, а когда я уже подрос, вернулась в магазин, потому что, как она выражалась, «дети её достали». Сейчас я думаю, что она и в школу-то пошла, чтобы провести опыты на чужой поросли прежде чем заниматься своей.

Самое светлое воспоминание моего детства — это звёздочка.

Маленькая пластиковая звёздочка, которую мне вручили вместе с ламинированной открыткой во втором классе. На открытке текучими синими чернилами было выведено поздравление — так размашисто и непонятно, что я не смог его прочитать.

Но звёздочка была прекрасна.

Яркий рубиновый пластик вспыхивал на свету, когда я поднимал её над головой, закрывая настоящую звезду, которая пыталась испепелить наш цельнометаллический город.

Может, если бы не эта звёздочка, я не стал бы космонавтом. Говорили, что пару лет спустя стали выдавать уже латунные, с которых за пару лет слезала вся рубиновая эмаль. Звёздочку я хранил долго, пока не потерял во время переезда. И как будто вместе с ней потерялось и всё остальное — вся радость детства превратилась в мутное воспоминание, истрёпанное помехами времени, как изображение на нашем стареньком телевизоре.

Есть и другое, ещё более сильное впечатление из детства.

Бассейн.

Стальск изначально проектировался не для людей, а для роботов, которые, как заведённые, работают по расписанию, едят по расписанию, спят по расписанию, умирают по расписанию — и не тратят время на бесполезные занятия, вроде прогулок в парке или отдыха на пляже. Единственный пруд, маленький и мелкий, как лужа, бороздили по концентрическим траекториям потрёпанные механические утки. О плавании я долгое время знал лишь понаслышке — из книжек или из тех же передач по телевизору, который регулярно, в соответствии с напечатанной в газете программой вещания, червоточил треском и помехами.

Потом родители достали абонемент в бассейн.

Не помню, сколько мне было лет — но помню, что звёздочку я уже получил.

В лягушатник, как его брезгливо называли взрослые, я пошёл вместе с отцом. Отец (он тогда казался мне высоким и плечистым, а не сутулым седым стариком, как сейчас) с утра вёл себя отстранённо, внезапно утратив интерес ко всему вокруг, включая меня. День был тяжёлый, громкий, жаркий. Мне вспоминается, что мы шли по стонущему от зноя тротуару, а у нас за спиной грохотали чудовищные механизмы, похожие на коленчатый вал газового двигателя. Быть такого, конечно, не могло — скорее всего в нашу беседу нагло вклинивался шум с какой-нибудь стройки вместе с сердитым дребезгом проезжающих машин.

Меня распирало от восторга.

Я спрашивал отца обо всём подряд, обо всём, что когда-либо слышал о бассейнах, а он вздыхал, морщил губы и неизменно отвечал — «увидишь сам».

Увидел я провонявший хлоркой бассейн, пугающе огромный и громкий, заполненный детьми, которые вопили так, словно над ними проводят суровый религиозный обряд. Вода в основной части бассейна доставала мне до плеч и была такого же цвета, как дынная газировка. Отец спустился вместе со мной — нехотя, через силу, залез в вонючую лужу — и стал учить меня плавать.

Он был раздражённым и нетерпеливым, придерживал меня рукой за живот, а я смеялся и изо всех сил колошматил по воде руками и ногами, окатывая его брызгами. Отец злился. Говорил, что плавать я так никогда не научусь, и когда мы поедем — забыл, куда именно, — то придётся мне всё время сидеть на берегу.

Воды я не боялся. Да и чего бояться, когда рядом отец, а ногами всегда можно достать до дна. Отец устал со мной возиться и разговорился с полной женщиной, у которой растеклась под глазами синяя тушь, из-за чего она походила на плачущего Арлекино из детского спектакля.

Я стал бродить по лягушатнику, разгребая воду руками, как пловцы по телевизору.

— Ты правда плывёшь? — спросил меня пухлый мальчуган примерно моих лет.

— Конечно! — Я гордо насупился. — Я вообще классно плаваю уже много лет!

— Врёшь! — фыркнул мальчуган и отвернулся.

— Сам такой! — невпопад ответил я, но мой наглый обидчик даже не обернулся.

Я продолжал исследовать бассейн.

Кто-то с истошным визгом окатил меня брызгами и тут же трусливо затерялся в бушующем вокруг шуме. Я представлял, что совершаю рекордный заплыв между континентами — в одиночку, без отдыха — и уходил всё дальше от отца.

Вода стала пробираться холодом под кожу, руки устали, но я не боялся. Дети вокруг уже не дурачились, а юрко плавали, вспенивая дынную воду, мелькая розовыми пятками. Я оглянулся на отца — тот был по-прежнему поглощён беседой и бурно жестикулировал, как сурдопереводчик.

Я сделал ещё один шаг и провалился под воду с головой.

Дно бассейна пошло под откосом вниз, как спуск в жилой блок на «Заре», резко обнажив пронзительную глубину. Казалось, в меня вцепились невидимые ледяные руки и потащили на дно. Я бился, хаотично дёргался, как от разрядов тока, пытался вырваться из мёртвой хватки — и не мог.

Силы быстро закончились. Я погрузился на дно.

Спустя несколько лет мне попались на глаза снимки этого детского бассейна, и я знаю, что глубоко там, конечно же, не было, но тогда я не сомневался, что меня утягивает в бездонную пропасть между тектоническими плитами. Лёгкие распирало от боли, мышцы скручивало судорогой. Но больше всего я боялся, что меня поругает отец.

Я открыл глаза и увидел чьи-то мелькающие высоко над головой ноги. Я даже не успел ничего подумать. Меня уже тянуло в обморочную темноту. Весь шум бассейна смешался в буравящий череп гул.

Я оттолкнулся от скользкого дна, схватился за чью-то тонкую лодыжку, истошно рванул на себя, точно хотел не спастись, а забрать кого-нибудь в смертельный омут вместе с собой.

Яркий визг взорвал узкое из-за набежавшей темноты пространство — и так же грубо оборвался.

Девочка лет десяти ухнула под воду. Острая коленка заехала мне по лицу. Я стал карабкаться наверх, уже ничего не соображая, бил девчонку ногами, залепил пяткой по голове и — наконец выплыл.

Захрипел, втягивая в себя воздух, с трудом удерживаясь на воде. Никак не мог надышаться.

Через пару секунд меня подхватили за руки и вытащили из бассейна. Я сидел, растирая по лицу кровавые сопли. Отец теребил меня за плечо и что-то говорил, но в ушах звенело, и я не разбирал ни слова.

Двое мужчин достали из воды девчонку. Я помню, как она лежала на бортике, раскинув руки, и на неё сквозь прозрачную крышу падал жёлтый солнечный свет.

Её откачали.

Но в бассейн в Стальске-12 я больше не ходил. Отец об этом случае никогда не вспоминал. Наверное, его вины в этом было куда больше моей, но для меня это на всю жизнь осталось воспоминанием о том, как я едва кого-то не утопил.

Я не думал, не сомневался. Я хотел выбраться из воды. Любой ценой.

Когда мы вернулись домой, и родители начали ссориться, я спрятался в спальне, достал из коробки рубиновую звездочку, подошёл к окну, поднял на свет и — в этот момент солнце ушло за облака.

* * *

Я проснулся от удушья. Проклятые алые черви забились в глотку и не давали дышать. В первую минуту после пробуждения они были реальнее всего остального.

Кратер Водолея настороженно заглядывал в иллюминатор, и весь модуль отливал сонной синевой.

Я долго лежал на кровати, пытаясь восстановить сбившееся, как после долгого заплыва, дыхание, и смотрел в потолок. Прожужжала рядом с ухом невыносимая муха.

Я дёрнулся, вскочил с кровати, но ничего не увидел.

Принял душ — забрался в узкую кабинку и долго втирал в кожу порошок, ещё более кусачий и едкий, чем на корабле. Сел у иллюминатора, чтобы полюбоваться планетой, но она уже успела спрятаться в глубокую, лежащую плотными кольцами темноту.

Материализовалась назойливая муха — вынырнула из балка, — пробежалась по столику и с сердитым жужжанием взвилась к потолку, прежде чем я успел смахнуть её рукой.

Затрещал интерком.

Я почему-то был уверен, что услышу Веру.

«Ты там?».

«Конечно, ведь я же снял трубку».

Но вместо этого в ухо полился вкрадчивый, с лёгким мелодичным акцентом мужской голос:

— Олег? Я — Арто Марутян. Как ваше самочувствие? Надеюсь, не разбудил?

Я подумал, что меня последнее время спрашивают о самочувствии чаще, чем пациентов в больнице.

— Всё в порядке. Я уже давно проснулся.

— Вот и отлично! Отлично! — обрадовался Марутян и неловко замолчал.

— Мне Сергей Владимирович говорил про лабораторию, — сказал я. — Если объясните, как до вас добраться, я сейчас подойду.

— Ну что вы! — прозвенел в трубке голос. — Я тут с вами рядом, в соседнем блоке. Я к вам сам загляну, если вы не против.

Марутян появился через несколько минут.

Он оказался низким и сутулым, с горбатым орлиным носом и аккуратной симметричной лысиной, отороченной чёрными, почти не тронутыми сединой волосами — многочисленным морщинам на лбу не хватило места, и они гордо продолжили своё шествие до самого темени.

— Очень рад! — Марутян потряс мою руку. — У нас, так сказать, нечасто бывают гости.

Мне послышалась, что муха ответила ему приветливым жужжанием.

— Ко мне можно просто Арто, давайте обойдёмся без лишних формальностей. Мы в лаборатории все друг к другу на «ты».

— Конечно.

Он отпустил мою руку.

— Я так понял, вам потребуется моя помощь, — сказал я.

— Да, это было бы здорово! — закивал Марутян. — Но сначала, — он встряхнул запястьем с часами, — завтрак! Самый, так сказать, важный приём пищи в течение дня!

Он говорил, как человек, который старается выражаться образно и красиво, но постоянно не находит нужных слов.

В столовой в такой час никого, кроме нас, не было.

Предложенные в аппарате завтраки отличались, судя по всему, лишь разными пищевыми красителями, и я выбрал наугад, как в лотерее. Марутян взял некую жёлтую массу под названием «лимонное суфле» и чашку кофе.

Он сидел, блаженно зажмурившись, и потягивал носом поднимающийся над чашкой пар.

— Обожаю кофе! — проговорил он. — Моя, так сказать, маленькая слабость. А может, и не очень маленькая. — Марутян кашлянул, изобразив смущённый смешок. — Пришлось несколько месяцев жить без кофе. Представляешь, Олег? Для старого наркомана вроде меня — это суровое испытание!

— Как же так вышло? — без интереса спросил я.

— Ох, Олег! — Марутян пригубил кофе и облизнул губы. — Я и сам поражаюсь! Закончились запасы, не рассчитали что-то в центре. Космические полёты мы рассчитывать, значит, умеем, а запасы кофе — нет. Ох, — он качнул головой, — была бы моя власть, я бы поднял этот вопрос на партийной деке! Для нас, учёных, исследователей на самом, можно сказать, краю мира…

Марутян вдруг замолчал — его рука с пластиковой чашкой замерла у сизых, как у утопленника, губ, а глаза остекленели, словно он увидел у меня за спиной то, что невозможно даже представить за тысячи световых лет от Земли.

Вроде мух в жилом модуле.

Я посмотрел через плечо. В столовой никого не было.

— Извини. — Марутян поставил чашку и собрал пальцами на лбу уродливый узор из морщин. — Работы последнее время очень много. Я, можно сказать, постоянно в ней.

Он кисло улыбнулся.

— Понимаю.

— Как устроился на станции? Я здесь уже давно, так что смутно помню все эти балки и переходы. Кажется, закрыл на Земле глаза — и уже здесь! В одной руке — кофе, а в другой…

Он нахмурился, соображая, что же держит в другой руке.

— Потихоньку осваиваюсь, — ответил я. — Интересная у вас станция! Честно говоря, я не против провести здесь больше запланированных двух недель. Обратно в балк пока не очень хочется.

— Вот и отлично, Олег! Тебе-то попроще будет. Постоянно, можно сказать, бороздишь изнанку вселенной. А вот мы, лабораторные крысы, — Марутян хихикнул, — любим жаловаться. У кого-то даже галлюцинации были.

Галлюцинации. Я отпил из чашки и — решился.

— Не знаю, как сказать, но дело в том, что я иногда вижу в своём жилом модуле муху. Обычную земную муху. Даже пытался её поймать.

Марутян опять смотрел в пустоту заплывшим взглядом. Отключился, как сбоящий аппарат.

— Мухи, да… — Он несколько раз моргнул, как бы фокусируясь на моём лице, посмотрел на контейнер с суфле и стал быстро помешивать его ложкой. — Мухи! — повторил он. — Одна из загадок нашей станции! Уже не один месяц пытаемся разобраться и, как видишь, безрезультатно.

— На «Заре» действительно есть мухи?

— Да. — Марутян проглотил полную ложку суфле и втянул щёки, когда рот свело от кислоты. — Я думаю, их завезли вместе с продовольствием на одном из рейсов. Ну знаешь, эти, — он сделал двумя пальцами жест, обычно означающий малую толику чего-то, — яйца или личинки. Очередная, так сказать, ошибка нашей службы космической доставки. Вроде той, из-за которой мы до недавнего времени сидели без кофе.

Он скосил глаза на чашку, схватил её и сделал жадный глоток в страхе, что кофе исчезнет, как галлюцинация.

— Но как это вообще возможно? — спросил я. — Всё же должно тщательно проверяться.

— А мы-то как удивлены! — заиграл морщинами на лбу Марутян. — Я бы сам не поверил, если бы не увидел. Вот какие, на самом деле, вопросы надо поднимать на деке! Жалобы мы, конечно, писали, но толку? Надеюсь, новых мух хотя бы не привезут. Или крыс.

Он издал гортанный хрип, то ли прочищая горло, то ли изображая сиплую усмешку.

Его короткий рассказ взбодрил меня куда лучше прогорклого кофе. Значит, муха — не моё наваждение.

— Неужели не получается их как-нибудь вывести?

— А они прячутся! — сказал Марутян. — Летают, видимо, через воздуховоды. Не смотрел, Олег, старые космические ужастики? Там тоже чудовища, одержимые истреблением всего рода людского, любили по воздуховодам передвигаться. Но, к счастью, мухи пока нашей жизни не угрожают. Пока! — Он шутливо погрозил мне пальцем. — Да и бороться с ними куда проще.

— И как бороться? Есть средства от них?

— Конечно! Старое-доброе! — оскалился Марутян. — Липучка!

В лабораторию он не торопился. Налил себе ещё чашку кофе и откинулся на спинку стула. Над головой сердито постукивали часы.

— Неужели, Олег, тебя только мухи интересуют? Я, признаться, ожидал немного других вопросов. — Марутян потянулся ко мне через стол, едва не расплескав кофе. — Ты же в курсе, чем занимается моя лаборатория?

— Про нуболидов слышал, — сказал я. — Но пока не знаю, о чём спросить.

— Понимаю, понимаю! Не все готовы к таким впечатлениям. Некоторые, помнится, вообще боялись на них смотреть. Видимо, не хотели сломать что-то в своём устоявшемся мировосприятии. — Марутян помахал пухлой ладонью рядом с ухом — таким жестом избавляются от назойливого насекомого. — Марьям, супруга моя, долгое время отказывалась в лабораторию заходить. Ты, Олег, надеюсь, не из таких? Не боишься?

Я и сам не понимал, боюсь или нет.

— Не боюсь, — проговорил я таким тоном, словно пытался угадать правильный ответ.

Закончив с затянувшимся завтраком, мы поднялись на верхний уровень.

В честь начала рабочего дня в иллюминаторы пробивалось неожиданно много света — Бета Громовой впервые поднялась из-за своего чёрного полога. Станция уже не выглядела вымершей. Нам встречались другие обитатели — беспризорные пациенты после коматоза, — и Марутян приветствовал каждого арлекинской улыбкой, а мужчин ещё и яростно тряс за руку.

— Кстати, совсем забыл! — сказал он, когда мы пробрались к очередной гермодвери сквозь нестройный ряд рукопожатий. — Память уже не та! — Марутян выразительно задвигал бровями, как иллюзионист перед коронным трюком. — У нас в лаборатории — главная достопримечательность всей станции! И хочу заметить, что я сейчас не про нуболидов!

— Главная достопримечательность? — спросил я.

Марутян вместо ответа открыл дверь. В коридор широким рукавом пролился холодный свет, как из морга.

— Ну что же ты, Олег? — ухмыльнулся Марутян. — Так сказать, заходи, не бойся! Это пока ещё не нуболиды!

Я оказался в пустом зале — называть его отсеком было бы святотатством, — с широким панорамным иллюминатором, напоминающим фонарь на «Грозном». Электрический свет приглушили, но сумасшедшее сияние всё равно едва не сбивало с ног. Весь иллюминатор до самых краёв заполнял огромный облачный океан.

Марутян что-то говорил, но я не слышал — в ушах гудело, как после контузии.

Когда глаза немного привыкли, я увидел, что планету омывает световой прилив — поднимается широкой волной из пустоты и, подчиняясь гравитации, несётся над поверхностью искрящимся шлейфом, пока не смешивается с темнотой. Кратер Водолея напоминал гигантскую планету-океан. Ураганный ветер гонял над её вечными волнами лентикулярные облака, похожие на космические корабли, созданные из пара.

Она восхищала и угнетала одновременно.

— Что-то ты, Олег онемел, — сказал Марутян. — Вы же видели Водолея во всей его, так сказать, красе при стыковке.

— Да, но у нас фильтры в рубке сильные, — сказал я, — и тогда не было такого ощущения…

— Как будто мы уже там? — улыбнулся Марутян.

Я промолчал.

— Ну, давай продолжим экскурсию. Здесь у нас техничка, там — операционные модули.

Марутян показал на узкую перегородку рядом с входом, похожую на распределительный щиток. Я даже удивился, что в лаборатории есть не только панорамный иллюминатор — зачем нужно что-то ещё, когда ты можешь весь день медитировать на открывающийся с орбиты вид?

— Буду знать, — проговорил я.

— И, собственно, наша лаборатория. — Марутян открыл ещё одну дверь и привлёк меня, как экскурсовод, жестом. — Проходи.

Лабораторию собственным иллюминатором обделили — видимо, решили, что сосредоточиться на работе в головокружительном свету Кратера Водолея не получится. Отсек грубо распирал широкий стеклянный цилиндр, задёрнутый клубящейся темнотой, как экспонат в таинственном музее, который показывают только избранным гостям. Вокруг цилиндра стояли вычислительные аппараты с вытаращенными мониторами.

Один уже работал, исторгая сбивчивую мелодию из треска и сигнальных гудков. За аппаратом сидела женщина лет тридцати и притворялась, что не заметила нашего появления — или же так погрузилась в свои расчёты, что и правда отрешилась от всего происходящего.

— Анна! — всплеснул руками Марутян. — Ты хоть к себе уходила?

— Арто. — Женщина устало улыбнулась. — Я недавно пришла. Хотела кое-что перепроверить.

Анна наградила меня коротким заинтересованным взглядом. У неё было молодое лицо с бледной кожей, как у страдающих малокровием, и тёмные волосы с редкой, но упрямо пробивающейся сединой, которую она не хотела или не успела закрасить. Впрочем, учитывая особенности местной логистики, им, скорее всего, просто не привозили краску для волос.

— Ещё и без завтрака, наверное, — покачал головой Марутян. — Кстати, — он показал на меня, — это Олег, наш новый и, к сожалению, временный сотрудник. Будет заниматься техническими вопросами. Олег, познакомься, Анна Петровна Симонова, светило, можно сказать, отечественной науки!

— Скажешь тоже! — фыркнула Симонова.

— Мне очень приятно, — улыбнулся я.

— Я-то хотел, так сказать, по-быстрому кое-что тут показать. Думал, никого ещё нет. — Марутян присел в кресло рядом с одним из аппаратов и щёлкнул тумблером. — Анечка, я надеюсь, мы не сильно тебе помешаем? Отнимем буквально пять минут.

— Конечно, Арто! — отозвалась Симонова. — Я сама с удовольствием посмотрю.

— Отлично!

Марутян бодро подскочил к стене, открыл прозрачный клапан и дёрнул за рычаг. Весь отсек залило красным аварийным светом. Ударил в барабанные перепонки протяжный гудок. Я вздрогнул.

— Что это?

— Всё в порядке, Олег! Ты же обещал не бояться!

Марутян вернулся за аппарат. Оснастка уже успела загрузиться, и на чёрном экране медленно вырисовывался график, похожий на кардиограмму уставшего от жизни сердца.

Марутян нажал несколько кнопок.

— Обернись, Олег!

Я обернулся.

С цилиндра спала тень. То, что я увидел, поначалу напомнило вовсе не ленточных червей, а кровавые человеческие внутренности, которые вздрагивали на дне камеры от тошнотворных конвульсий, словно по ним пустили ток.

— Наша камера содержания! — торжественно объявил Марутян.

— Это они? — спросил я. — Нуболиды?

— Не то, что ты ожидал? — улыбнулась Симонова. — Да, Олег?

— Так со всеми! — вывернул губу Марутян. — Пару лет назад, помнится, один товарищ страшно хотел посмотреть на нуболидов, а когда мы их ему показали, спросил, а они точно живые?

Марутян закашлялся в приступе каркающего смеха.

— Честно, я думал, что они более, — я взглянул на копошащуюся в аквариуме массу, — подвижные.

— А, так это не проблема, — сказал Марутян.

Он нажал ещё несколько кнопок, сощурился, всматриваясь в строчки на экране, и резким театральным движением ударил по вводу.

Поначалу ничего не изменилось — разве что дёргаться кровавые ошмётки стали более отчаянно и рьяно. Потом вверх, как к невидимому солнцу, потянулись тонкие красные нити — всходы саженцев из просеянной земли, ускоренные в тысячи раз.

Сомнения в том, что эти создания — живые, исчезли.

Змеиный клубок на дне плавно расплетался, набирался сил и рос. Спустя минуту нуболиды стали левитировать в воздухе — скручивались в кольца, как вытащенные из сумрака черви, и вновь вытягивались в тонкие дрожащие струны, прощупывая отведённое им пространство.

Я подошёл ближе.

— Почему здесь такое освещение? — спросил я.

Марутян покосился на аварийные лампы.

— Такова необходимость, к сожалению. Нуболиды, так сказать, очень чувствительные существа с неизученными до конца возможностями к фотосинтезу. Проще говоря, Олег, они реагируют на свет.

— Как реагируют?

— Зависит от характеристик света, — присоединилась Симонова. — От его температуры. Причём реакция может быть самой разной. Например, если сымитировать свет их родной планеты, то они мгновенно рассредоточатся по всему пространству, начнут отталкиваться друг от друга, как магниты. А вот такой свет, как сейчас, оказывает на них успокаивающее воздействие.

— Но ведь они наоборот оживились, — сказал я.

— Кроме света есть и другие факторы! — поспешил добавить Марутян. — Например, ионизация.

Нуболиды тем временем начали сплетаться друг с другом, превращались в странные жилистые образования, похожие на оторванные и лишённые кожи конечности, которые продолжают жить без своего хозяина, по воле хаоса и чистых рефлексов, как бы пребывая в растянутой на долгие минуты агонии. Одно такое яркое сплетение осторожно коснулось стенок камеры и тут же уязвлённо отпрянуло.

Рот у меня свело от хлорной горечи воды из бассейна.

— Они могут чувствовать… — начал я.

— Что? — догадался Марутян. — Боль? Не думаешь же ты, Олег, что мы им тут пыточную камеру устроили? Не стоит, так сказать, оценивать их чувства по человеческим меркам.

— Они разумны?

— А что такое разум? Боюсь, я смогу ответить на твой вопрос, если ты дашь определение, которое подойдёт не только для нас, так сказать, гоминидов. И не только для экзобиологов. Это вообще уже выходит далеко за рамки нашего исследования. Тут же, как ты сам понимаешь, вопрос философский.

— Но у них есть…

— Культура? Наука?

— Видимых артефактов обнаружено не было, — сказала Симонова.

— Вот именно! — Марутян весь как-то задёргался, заволновался, словно хотел покачать в назидание пальцем, но вместо этого затрясся весь целиком. — Видимых артефактов! Именно видимых! Экзобиология — молодая наука. Мы пока лишь учимся изучать живой мир за пределами Земли.

Я промолчал.

— Давай я тебе ещё кое-что покажу, — продолжил Марутян. — Но смотри внимательно, ничего не упусти.

Я стал смотреть.

За спиной раздался деловитый стук клавиш.

— Анечка, — попросил Марутян, — раз уж ты здесь, не поможешь с парочкой корректировок?

— Конечно, Арто.

— А ты, Олег, смотри, смотри внимательно.

Ничего не происходило.

У меня даже мелькнула мысль, что это — дурацкий розыгрыш, обряд инициации для новичка.

Но потом воздух внутри камеры вздрогнул и разошёлся волнами. Нуболиды сжались в плотный клубок и свернулись в точку.

Несколько мгновений в камере зияла пустота.

Я открыл рот, но не успел ничего сказать. По воздуху снова прошла рябь, и в камеру, как пробившийся под давлением поток, хлынула из пустоты кровавая масса.

Я отшатнулся.

Нуболиды облепили стеклянные стенки и мягко осели на дно, как алые лоскутки под водой.

— Тебе не померещилось! — опередил меня Марутян.

— Что это было? — проговорил я. — Они исчезли и появились!

— Мы обнаружили этот эффект всего несколько месяцев назад, — сказал Марутян. — Не буду утомлять тебя деталями. Я открыл червоточину. Конечно, не такую, через которую прилетел ваш корабль. Точки входа и выхода с учётом, так сказать, корректировок по нашему собственному движению находятся друг от друга на расстоянии всего в несколько микрон. Но формально нуболиды были в балке.

— Они прошли через балк? — проговорил я. — Сами?

— Да, — ответил Марутян. — Такие короткие туннели создавали в лабораториях много лет назад. В отличие от настоящих, так сказать, туннелей, которые держатся много часов, эти исчезают практически мгновенно, затягиваются, как мелкие ранки в бране.

— Удивительно!

— Это, кстати, была моя идея! — Марутян гордо вскинул подбородок. — Долго добивался от центра, чтобы нам привезли нужное оборудование. И вот результат!

Нуболиды потихоньку приходили в себя после бранка. Из алой массы на дне камеры потянулись к потолку робкие ростки.

— Всё равно в это сложно поверить! — сказал я. — Они совершили переход без корабля, без навигации? Взяли и прошли через червоточину? Но ведь такого не может быть!

— Почему не может быть? — хитро улыбнулся Марутян. — Я лично считаю, что это — будущее всей союзной космонавтики! Потомки будут вспомнить о наших временах, как о тёмных, так сказать, веках, когда нам приходилось вводить женщин в конверсионную фугу, чтобы дотянуться до звёзд.

— Я согласна, — сказала Симонова. — Это изменит мир. Арто — гений!

— А они не могут, — нахмурился я, — как-нибудь выбраться из этой камеры?

Марутян фыркнул — или усмехнулся, сложно было понять.

— Олег, конечно же, нет! Ты вот произвёл на меня впечатление очень сообразительного молодого человека. Зачем же задавать такие вопросы? Нуболиды не в состоянии сами создавать червоточины, но они могут находить из них выход. А короткие туннели, как я сказал, исчезают мгновенно. К тому же точки выхода и входа находятся внутри камеры содержания.

— Они сами находят туннель? — не мог успокоиться я. — Сами в него ныряют?

— Мы считаем, — сказала Симонова, — что туннель их затягивает.

— Да, — подтвердил Марутян. — Здесь, пожалуй, подойдёт аналогия с течением. Представь, Олег, что через червоточину идёт мощный поток, который захватывает их и утаскивает за собой. Собственно, в каком-то смысле это так и есть. Поэтому мы и сами не можем зайти в червоточину, которая была открыта для выхода.

Черви повторяли свой странный танец, поднимались со дна и кружились в воздухе.

— Они ведь живут в плотных слоях атмосферы? — спросил я. — Кажется, что у них вообще нет внутренних органов. Они же почти прозрачные.

— К сожалению, мы до сих пор знаем о нуболидах не так много, — вздохнул Марутян. — Многие, конечно, удивляются, как же мы оказались в такой ситуации спустя десять лет. Но мы здесь пытаемся разгадать загадки, с которыми никогда не сталкивалось человечество. За каждую крупицу информации приходится бороться!

Марутян ненадолго замолчал, как волнующий лектор после пафосной речи.

— То, что мы уже узнали, — сказала Симонова, — стоит всего потраченного времени.

— Именно! — обрадовался Марутян. — Вообще нуболидов можно, пожалуй, сравнить с земными медузами. По крайней мере, состоят они тоже преимущественно из воды и соли. Но на многие вопросы мы пока что не смогли, к сожалению, найти удовлетворительного ответа. Впрочем, у меня есть, так сказать, теория.

Марутян сделал жеманную паузу, ожидая, что я начну его жадно расспрашивать.

— Что за теория? — послушно спросил я.

— Ох, голубчик! — заулыбался Марутян. — Подтверждений этому, конечно, нет, но я считаю, что нуболиды живут в ином, недоступном нам измерении, а мы видим их тени.

— В ином измерении? В смысле в балке?

— Не совсем. Балк — изнанка. Впрочем, объяснить это довольно сложно. Главное, что мы наконец-то серьёзно продвинулись в изучении нуболидов и у меня, так сказать, дух захватывает, когда я представляю, какие великие открытия нам предстоит совершить в ближайшие годы.

Голову тисками схватил внезапный наплыв боли. Я прикрыл ладонью глаза.

— Достаточно на сегодня, — потухшим голосом сказал Марутян. — Вижу, Олег, мы тебя немного утомили.

Камеру захлестнула чёрная тень, аварийные лампы сменило мягкое дневное освещение.

Я не знал, что сказать.

— Чувствуете? — спросила Симонова.

Её лицо выглядело старше — она умудрилась постареть на несколько лет, пока светили красные лампы.

— Да что тут можно чувствовать? — брезгливо поморщил губы Марутян. — Аня, не начинай!

— Не знаю, — сказал я. — Стало немного не по себе. Может, выспался плохо.

— Но ведь до этого всё было в порядке? — спросила Симонова.

— Аня! — повысил голос Марутян.

Я взглянул на него, затем на Симонову.

— Хотите сказать, что они могут как-то на нас влиять? — спросил я.

— Не могут! — отрезал Марутян. — Это всё какой-то антинаучный…

— Конечно, могут, — перебила его Симонова. — Ты же сам это чувствуешь, Арто. Зачем отрицать очевидное?

— Что же с вами такое творится, коллеги? — Голова Марутяна закачалась из стороны в сторону, как у игрушечного болванчика. — Я ровным счётом ничего не чувствую! А вы, если захотите, то, конечно, почувствуете. Самовнушение — великая сила! Я же опираюсь на факты. Нет в нуболидах никакой магии, и камера содержания их полностью изолирует.

— Но ты сам говорил, что они до конца не изучены, — сказал я.

Марутян застонал, и через весь его лоб протянулись неровным строем страдальческие морщины.

— То, что они до конца не изучены, не превращает их в волшебных существ! Это означает, что надо продолжать наши исследования! Чем я и планирую заниматься, пока вы, коллеги, придумываете всякие басни.

— Тем не менее, Олег тоже чувствует! — победно улыбнулась Симонова.

ДЕСЯТЫЙ МОДУЛЬ

Мне выделили рабочее место — узкий столик с потрёпанным аппаратом. Изображение на экране мерцало, системный блок печально подвывал от усталости. Я сидел спиной к камере содержания и никак не мог сосредоточиться на работе, представляя, как на дне стеклянного цилиндра копошатся скрытые электронной завесой черви.

Меня отдали в распоряжение старшему инженеру, Игорю Алексину, который по соседству щурился в такой же рябящий экран. Алексин был невысоким, кряжистым, с густой окладистой бородой, и до смешного походил на гнома из сказок.

Первым моим заданием стала диагностика операционных модулей. Я сгорбился перед аппаратом, промахиваясь мимо затёртых кнопок. Всё, что меня ждало в лаборатории и на корабле — это увлекательное ковыряние в закодированных трассировках.

Провизорная программа, впрочем, свалилась с критической ошибкой при первом же запуске.

— Бывает такое, — небрежно зевнул Алексин. — Придётся проверять каждый модуль отдельно.

— Безобразие, конечно! — поддакнул Марутян. — Модули, так сказать, выходят из строя раньше, чем привозят новые. Я столько раз этот вопрос поднимал — без толку!

— А разве сейчас с караваном новые модули не пришли? — спросил Иван Сергеевич Синицын, ещё один сотрудник лаборатории, который явился позже остальных.

Выглядел он так, что мог бы без проблем сыграть гуманоида в фантастическом фильме — значительно выше меня, налысо бритый, с огромной головой, наводившей на мысли о новой породе людей, у которых непомерно выросший мозг едва помещается в череп.

— А сколько мы ждали эти новые модули? — не успокаивался Марутян. — Я, признаться, вообще не представляю, что бы мы делали, если бы и в этот раз ничего не привезли!

— Пойдём, — сказал Алексин с прежним сонным безразличием, — я покажу, из-за чего весь этот сыр-бор.

Мы вышли из лаборатории.

— Вот здесь.

Алексин открыл заслонку, за которой скрывалось тесное помещение, подсвеченное единственным огоньком на потолке. Большую часть подсобки занимала массивная, в высоту человеческого роста, стойка с тесными рядами пронумерованных модулей, похожих на оружейные гильзы. Человек несведущий решил бы, что смотрит на боезапас военного корабля.

— Сразу говорю, — Алексин показал на пустой слот, из которого торчали перекрученные изоляцией контакты, — десятки нет, мы её обходим. Из-за этого провизор иногда падает. В таком случае нужна ручная проверка. Запоминай, тебе ещё не раз придётся это делать.

Он вставил сервисный ключ в разъём и повернул несколько раз против часовой стрелки. Застрекотал взведённый механизм, и таблички с номерами модулей стали загораться в обозначенном порядке — первый, второй, третий… Когда очередь дошла до десятого, механизм сердито пожужжал, вхолостую вращая шестернями, и перепрыгнул на одиннадцатый.

— За что отвечал десятый? — спросил я.

— Это как раз провизорный модуль. Есть резервный, он и работает, но, — Алексин многозначительно кашлянул, — как работает, сам видишь. Имеем, что имеем.

— Так мы же привезли вам новые модули, — сказал я.

Алексин смерил меня недовольным взглядом.

— Поздновато вы спохватились! Тут бы всю стойку поменять целиком, если хочешь знать моё мнение. А пока работаем с тем, что имеем. Десятый слот не трогаем, он проблемный, его будем всегда обходить.

— Как скажешь.

— Новые модули подключаем постепенно, там много чего настраивать придётся. Это я тебе отдельно покажу. У нас для большинства модулей свои версии прошивок. Почему — не спрашивай. Так нужно. Сил нет что-то объяснять. Привозили бы новые модули регулярно, работы было бы куда меньше.

— Я, к сожалению, никакого контроля за поставками на станцию не имею, — сказал я.

— Да это понятно. Хотя непонятно, почему так получается. Два запроса было — проигнорировали. Хорошо хоть в этот зашевелились.

— Возможно, произошла какая-нибудь ошибка во всей этой их логистике, — предположил я.

— Короче. — Алексин вытащил сервисный ключ, и внутри стойки что-то жалобно скрипнуло. — Сейчас диагностика на аппарате должна пройти без проблем. Но не торопись. Покажу, какие тут ещё хитрости есть.

Хитростей оказалось куда больше, чем хотелось. Всё на станции работало через силу, всё давно пора было заменить — не только операционные модули и вычислительные аппараты, но и людей, которым до исступления хотелось домой.

Диагностика отработала со второй попытки.

Алексин показал ещё несколько трюков — результаты провизора кодировались у них не совсем стандартным способом, — и поручил мне перепрограммировать один из новых модулей. Я прикинул, что на это у меня уйдёт как минимум несколько дней.

— Большой, так сказать, спешки нет, — заметил Марутян, — но затягивать тоже не надо. Главное, всё правильно сделать.

— Постараюсь, — кивнул я.

— Кстати, можешь посмотреть наши заявки на новые модули в сетке, — сказал Марутян. — С твоего аппарата должен быть доступ. Увидишь, сколько они там обычно висят.

Про систему заявок я раньше слышал — такой подход часто использовался на дальних станциях. Заявки заводятся в специальной базе данных — каждая, как полагается, с приоритетом, как у обращений в техническую поддержку, с подробным описанием и визой руководителя, — а потом распечатываются или выгружаются на ленту, чтобы отправиться на Землю с рейсовым кораблём.

— Доступ есть, — сказал Алексин. — Но смысл на них смотреть? Они от этого быстрее исполняться не станут.

— Пусть Олег посмотрит, — сказал Марутян. — Он домой скоро полетит, вот как раз и донесёт это до руководства. Полезно, так сказать, иметь мнение с разных сторон.

Доступ к базе заявок у меня действительно был, хоть и под чужой учётной записью. То, что за моим аппаратом работал раньше другой сотрудник, удивления не вызывало — все аппараты на станции были наперечёт. Осталось от предшественника не так много — настройки быстрого доступа, отдельные файлы и директории, заполненные бессмысленными дампами.

В базе заявок пользователь значился как Сергей Акимов. Меня что-то назойливо кольнуло в грудь. Конечно, за десять лет в лаборатории поменялось немало сотрудников, но я почему-то был уверен, что Сергей Акимов — это отец Веры.

Я послушно полез в систему заявок и действительно нашёл там целый ворох записей, посвященных проблемам с операционными модулями. Большинство создавал сам Марутян, выставляя им средний или высокий авторитет, но одна была за авторством Сергея Акимова.

Появилась она в системе с пометкой «критическая».

Сергей Акимов описывал проблемы с десятым операционным модулем, который называл «главным провизором». Марутян снизил приоритет до среднего и добавил комментарий:

«Провизор функционирует, идёт естественный износ, рекомендуется замена, но дальнейшее использование пока возможно. А вот что критично для продолжения исследования — это модуль расчётов балк-брана, которого у нас нет вообще».

* * *

В столовой Марутян предложил разместиться за длинным столом рядом с пищевым автоматом. Я взял рацион, ткнув в первую попавшуюся табличку, и замер на пару секунд, выбирая, к кому присоединиться. Майоров (компанию ему составляли Мерцель и Керман) требовательно покосился в мою сторону, и Марутян, заметив мои сомнения, тут же показал на пустой стул напротив себя.

Я решил не отбиваться от нового коллектива. К тому же Григорьев тоже изменил капитану и обедал вместе с Минаевой. Он рассказывал ей о чём-то и возбуждённо тряс руками. Минаева слушала его с деланным безразличием и иногда снисходила до короткого смешка.

Первые несколько минут за столом все молчали. Я сам нарушил тишину:

— Арто, а кто раньше работал за моим аппаратом?

Марутян скорбно сморщился.

— Печальная была история, — он отправил в рот ложку с бурой массой из контейнера и почавкал, подбирая слова. — Единственный несчастный случай за всё время существования станции.

— До сих пор после этого прийти в себя не могу, — сказала Симонова. — Хотя уже столько времени прошло.

— Это было ужасно, — поддакнул Синицын.

— Конечно, с точки зрения, так сказать, общей статистики, — Марутян изобразил указательным пальцем круговую диаграмму, — результат не самый…

Он не договорил.

— Сергей Акимов, — сказал я. — Это же отец Веры из химлаба?

— Да, да, — ответил Марутян. — Вижу, ты с Верой уже познакомился. Ужасная, конечно, трагедия. Невообразимая. К тому же последние годы стало так сложно найти новых сотрудников. Никто, понимаете ли, не хочет сюда лететь. Наука людям стала неинтересна. Можешь себе такое представить, Олег?

— Но что произошло? — спросил я.

— Модули наши — полное дерьмо! — заявил Алексин. — Сбой был на десятом. Я тебе утром показывал.

— Да, — продолжил Марутян, — очень печально. Сергей получил несколько ампер, сердце не выдержало. Главное, сложно даже представить себе подобное в обычной ситуации. Там, конечно, была ещё и ошибка самого инженера. Но можешь не волноваться, Олег, сейчас что-то подобное, так сказать, полностью исключено.

Я хотел спросить о десятом модуле, который должны были заменить, но Марутян меня опередил:

— Мы вообще стараемся об этом не вспоминать. Пойми нас правильно, Олег, тяжело работать с подобным грузом. Ты улетишь, а мы останемся. Нам тут, так сказать, дальше жить.

— До сих пор в себя прийти не могу, — тихо отозвалась Симонова, как эхо, глядя в комковатую массу у себя в контейнере.

Разговор о Сергее Акимове на этом был завершён.

Под конец обеда Марутян взял себе непременную вторую чашку кофе и принялся с заразительным воодушевлением рассказывать о готовящихся экспериментах. Речь эта, как я понимаю, предназначалась для меня — остальные наверняка слушали её уже не раз.

Столовая опустела, даже свет приглушили, как бы намекая, что пора расходиться по рабочим местам.

Минаева подошла к пищевому аппарату, чтобы добыть себе по заведённой здесь традиции ещё чашечку кофе. Григорьев от неё не отставал.

— Кстати, у вас на станции шикарный компот из сухофруктов, — сказал он. — Прямо вкус детства!

— Сами же и привозите нам эти компоты, — хмыкнула Минаева. — Я кофе предпочитаю.

— Кофе портит характер!

— Да что вы говорите!

Марутян продолжал рассуждать о нуболидах, собирая пальцами складки на лбу, словно хотел содрать с лица приставшую маску. Настенные часы в столовой стучали сбивчиво и громко. Казалось, паузы между щелчками постепенно увеличиваются, и само время сходит на нет, заканчивается вместе с заводом.

Я вдруг подумал, что спустя несколько дней возненавижу эту станцию с её неровным светом, часовым перестуком и меняющейся гравитацией.

— По правде говоря, — сказал Григорьев, — есть напитки и поинтереснее. Скажу по секрету, в пилотский рацион иногда входит…

— Андрей, я же медик! Вы меня чем удивить хотите? В наши собственные рационы чего только не входит.

— Признаюсь! — Григорьев театрально шлёпнул себя ладонью по груди. — Удивить не хочу. Хочу пригласить.

Минаева не менее театрально вздохнула. Они разыгрывали сценку из какого-то спектакля.

— Куда пригласить? У меня столько работы! Я не разгибаюсь!

— Я не отниму у вас много времени, Алиночка! Но я тут, как слепой котёнок! Не пойму, что где находится. Еле столовую нашёл. Показали бы станцию, устроили небольшую экскурсию.

— Вы же были раньше на «Заре», Андрей.

— Да когда это было! Всё уже давно из головы вылетело. Я же кручусь всё время, как волчок, столько станций повидал, что все и не вспомню уже.

— Ладно, — сдалась Минаева. — Но недолго. У меня ещё много дел на сегодня.

Они вышли из столовой.

— Что ж, товарищи! — Марутян поднялся из-за стола. — Возвращаемся, так сказать, на рабочие места.

Мы отнесли пустые подносы на столик рядом с пищевым аппаратом, и Майоров подозвал меня взмахом руки.

— Олег, тебя коллеги зовут, — озвучил его жест Марутян. — Лабораторию, надеюсь, найдёшь сам?

Я подошёл к Майорову.

— Смотрю, взяли тебя в оборот, — сказал он. — Как у тебя там дела?

На столе лежала стопка жёлтых листков с распечатками — со вчерашнего дня их количество увеличилось в несколько раз.

— Модули программирую, — ответил я. — Ничего особенно сложного. Утром целую демонстрацию устроили, показали нуболидов.

— Да, — хмыкнул Майоров. — Неплохое шоу, и зверушки дрессированные. Команду «бранк» даже выучили.

— Признаться, — сказал Керман, — у меня это в голове до сих пор не укладывается. Черви в червоточине. Так-то, может, было бы даже смешно, если бы не было так…

Керман не договорил.

— Странно? — спросил я.

— Странно, — проговорила Мерцель, — или даже страшно.

— Ты ведь даже не видела! — сказал Майоров. — Если что, Олег у нас главный контакт с лабораторией. Попроси, устроят тебе тоже, как он говорит, демонстрацию.

— Давайте попозже, — смутилась Мерцель. — Время ещё есть. Правильно же?

— Так-то времени у нас полно.

— А что по нашему вопросу, Олег? — спросил Майоров. — Утром пересечься не получилось, сейчас хоть расскажи.

— Пока ничего. Сидел вчера допоздна, всё просмотрел, ничего пока не смог найти.

— Времени хоть и полно, как вы говорите, но искать надо, — сказал Майоров. — Так что придётся тебе, Олег, поработать немного сверхурочно. Чем быстрее мы поймём причины проблем, тем быстрее…

— Быстрее что? — перебил его Керман. — Раньше, чем через два месяца мы отсюда не улетим. Боюсь, использовать червей в качестве навигаторов пока не получится.

— Дима, давай прекратим наши споры! Обсуждать это с тобой я больше не намерен. Мне от вас нужна полная информация о произошедшем, и на её основе будем делать дальнейшие выводы.

— Так к этому вопросов никаких, — насупился Керман. — Информация нужна, кто ж спорит. Парня жалко, света белого не видит. Если, конечно, — он покосился на потолок, — здесь употребимо данное выражение.

— Чем быстрее найдём проблему, — медленно, едва ли не по слогам проговорил Майоров, — тем быстрее освободимся. А пока что вообще нет никаких результатов, одни оправдания.

Майоров перевернул парочку мятых листков, всмотрелся во что-то, нахмурился и поднял на меня глаза.

— Если к нам, Олег, вопросов никаких, то иди, тебя там новые коллеги дожидаются.

Новые коллеги. Ощущение было такое, словно меня уволили со службы.

Я поднялся на верхний уровень, зашёл в лабораторию и — остолбенел. По жилам растёкся обжигающий холод. Вместо ослепительного синего океана в панорамном иллюминаторе зияла безобразная темнота. Прошла секунда, прежде чем я понял, что станция прошла через линию терминатора.

У иллюминатора стояла Симонова и напряжённо вглядывалась во мрак.

— А, Олег! — заметила она меня. — Посмотри, мне кажется, большой шторм начинается.

— Где?

Я при всём желании не видел ничего, кроме бурых пятен поверх черноты.

— Там. — Симонова показала на одно такое пятно пальцем. — Шторм будет очень сильный.

— На нас это как-то повлияет?

— На нас всё влияет. Но не бойся, на орбите мы в безопасности.

— И часто такое бывает?

— Да, Кратер Водолея часто волнуется. Может, это мы его возмущаем своим присутствием? Представь себе мелкое насекомое, которое бесконечно вьётся вокруг тебя и покусывает автоматическими дронами. Оса с торчащим жалом. Вы же, космолётчики, так нас и называете?

— Да, но с исключительным уважением, — улыбнулся я.

Симонова отвернулась от иллюминатора.

— Скажи, Олег, а что ты почувствовал, когда увидел нуболидов?

— Я удивился, даже испугался слегка, — признался я. — Поначалу смотришь на каких-то червей, а они — раз и прыгают через червоточину. В это с трудом, конечно, верится. Я не в смысле, что не доверяю, но мне как будто фокус показали, и я хожу озадаченный, пытаюсь понять, в чём трюк заключается.

— Я не об этом.

— А о чём? Или вы думаете, что они в самом деле могут на нас влиять?

— Эти не слишком милые по нашим меркам создания умеют проходить через балк, — сказала Симонова. — Ты думаешь, в них нет ещё чего-то, что мы пока не знаем?

— Тут мне нечего возразить.

— Вот видишь. К тому же ты сам говорил, что почувствовал что-то. Пусть даже они тебя просто испугали.

* * *

В конце дня Марутян решил провести ещё один эксперимент с нуболидами. В отсеке врубили аварийный свет, сняли с камеры содержания теневую завесу. Черви в этот раз не лежали на дне кучкой кровяного ила, а взбудораженно метались по всей клетке.

— Беспокойные они сегодня, — сказал Синицын.

— Сильный шторм начинается, — сказала Симонова.

— Да, да, товарищи! — усмехнулся Марутян. — Не только мы с вами метеочувствительные.

— Попробуем увеличить давление? — предложил Синицын. — Олег, кстати, не знает же, что в плотных слоях атмосферы нуболиды не на червей похожи, а на маленьких толстых личинок.

— Ну если ради демонстрации! — улыбнулся Марутян.

— Личинки? — спросил я.

— Да, — ответил Марутян. — Личинки земных мух. Чем-то и вправду похожи. Впрочем, задача у нас сегодня стоит немного другая.

— Повысить ионизацию? — спросила Симонова.

Мне не хотелось смотреть на червей. Или на личинок.

Нуболиды соединялись друг с другом, образовывали тошнотворные сплетения, которые напоминали то атрофированные конечности, то разорванные, скрученные узлами жилы. Каждое такое сплетение как бы обретало собственный зачаточный разум, выбивалось из общего броуновского движения и начинало по-своему — осторожно и боязливо или же, напротив, нагло и напористо — исследовать пространство камеры. Какие-то сплетения мягко выводили на стекле невидимые узоры, а другие отчаянно бились в него, пытаясь вырваться из камеры.

Я вышел в зал — сказал, что хочу проверить модули в техничке. Никто не возражал.

Кратер Водолея успел выйти из темноты, зал омывало светом, и я подумал, что всё вокруг — не более реально, чем яркие сны, которые рассеваются перед рассветом.

Под нами бушевал шторм.

Облака закрутились в вихре. На меня укоризненно взирал тёмный глаз, огромная чёрная кальдера, окружённая пепельными разводами. Вся поверхность планеты исказилась под воздействием бури.

Я отпросился у Марутяна пораньше и отправился на вторую работу — раскодировать трассировочные файлы на «Грозном». Керман уже колдовал в навигационном отсеке и, судя по стукам, всё же принялся перебирать циан.

Я зашёл к нему поздороваться.

Керман лежал на полу, изогнувшись в позе зародыша, и светил фонариком в распотрошённое нутро циана — в нагромождение медных трубок и зубчатых колёс. Он даже не сразу меня заметил.

— Привет, — сказал я.

Керман приподнялся. Лицо его лоснилось от пота.

— А, Олег! — выдохнул он. — Приступил на службу? Молодец, но давай ужин в этот раз не пропускать.

Ужин, тем не менее, мы едва не проворонили. Когда мы пришли, столовая уже закрывалась, и есть пришлось быстро. Еда из контейнеров скрипела на зубах, как извёстка. После ужина я собирался вернуться на корабль, но Керман остановил меня, по-отечески похлопав по плечу.

— Иди, Олег, отдыхай! Успеешь ещё наработаться.

— Но Майоров… — начал я.

— Так-то я его прекрасно понимаю, разобраться во всём нужно, — не дал мне договорить Керман, — но, если ты вчера за столько часов ничего не нашёл, вряд ли найдёшь и сегодня. А доводить себя до белого каления не надо.

Спорить я не стал.

Когда я возвращался в жилой блок, коридор резко накренился, и в иллюминаторы влился терпкий свет от планеты.

Станция давала течь.

Я оступился, запутался в шагах, словно кто-то дал мне подножку. Весь уровень заваливался на бок, как сорванное с опоры колесо. На секунду я решил, что разгоревшийся ураган дотянулся до орбиты, но, к счастью, вспомнил о сбоях в гравитонной камере.

Качка.

Марутян подарил мне самодельную липучку от мух. Я повесил её на переборку — она стала первым украшением в моём новом жилице. От усталости опять разболелась голова, но глотать таблетки не хотелось, а заглянуть в местную библиотеку, чтобы занять чем-то досуг, я забыл. Пришлось, как и день назад, довольствоваться видом из иллюминатора.

В который, впрочем, ничего не было видно.

Помаявшись от безделья, я подошёл к интеркому.

Блок «С», модуль «один».

— Слушаю? — раздался знакомый голос.

— Ты у себя? — спросил я.

— Конечно, — ответила Вера. — Как бы я тогда подняла трубку?

Я замялся, мигом растеряв решимость. Молчание потянулось сквозь провода, как несказанное слово. Раздражающе щёлкали часы в модуле — их назойливый стук преследовал меня постоянно.

— Можешь зайти, если хочешь, — смилостивилась Вера. — Теперь твоя очередь. Только не заблудись.

Но открыла она не сразу.

Из-за двери послышались грохот и звон. Кто-то отрывистыми пинками раскидывал по металлическому полу жестяные плошки.

Спустя минуту клацнул замок.

Вера выглядела, как человек, которого среди ночи вытянули из уютного сна грубым трезвоном интеркома.

— Надеюсь, не разбудил? — спросил я.

— Нет, — качнула головой Вера. — Но гулять сегодня не пойдём, я немного притомилась. Заходи!

Её модуль напоминал склад забытых вещей.

— Извини, не вовремя, — сказал я. — Могу потом заглянуть.

— Заходи давай! — сказала Вера.

В воздухе пахло пылью и ментоловой отдушкой. У наспех застеленной кровати стояла пластиковая коробка, доверху заваленная какими-то несуразными вещами, которые на первый взгляд можно было принять за детали развинченного механизма. На столике у иллюминатора валялись книжки. Я прочитал первый попавшийся корешок — отчёты партийной деки.

— Серьёзно? — Я показал на книгу пальцем. — Ты правда это читаешь?

— Ну так, — лениво отозвалась Вера, — полистываю. Вы же нам это зачем-то привозите. Может, там что-то важное произошло на Земле, пока меня не было. Коммунизм, например, построили.

— Не в этом десятилетии, — сказал я.

— Да уж! — хихикнула Вера.

Я продолжал осматриваться.

— Ты в шоке? — деловито поинтересовалась Вера.

Кажется, под кровать тоже было что-то впопыхах подоткнуто.

— Нет, с чего бы? У тебя очень уютно. Такое, — я кашлянул, от пыли першило в горле, — обжитое пространство.

— Ой, да прекрати! — Вера плюхнулась на кровать. — Я знаю, я — свинья! Издержки, — она развела руками, — мужского воспитания. Хотя ты прав, прибраться немного всё же стоит.

— Мужского воспитания? — спросил я. — А мать?

— Она у меня из этих, из беженцев, — сказала Вера.

— Беженцев? — не понял я. — Ты имеешь в виду…

— Да нет! Более локального масштаба. Сбежала из семьи. Я её даже не помню. Папа говорит… говорил, что мне ещё годика не было.

— Понятно.

Я заметил небольшой снимок, прилепленный лентой у изголовья кровати. На фотографии — мутной, снятой на любительскую камеру — проступало в сумерках широкое озеро, в котором отражался закат.

Я приоткрыл от удивления рот.

— Что с тобой? — Вера помахала у меня перед лицом ладонью. — От сети отключился? Работы слишком много, да?

— Эта фотография, — проговорил я, — она твоя?

— Нет, я когда сюда въехала, она уже висела.

— Уже висела?

— Олег! — Вера посмотрела на меня долгим взглядом. — Конечно, моя! Чья ещё она может быть?

В иллюминаторе разлился голубой свет от атмосферной короны планеты, и на переборках вытянулись длинные цветные тени — как переливы отражённой воды на стенах бассейна.

— Я сегодня в лаборатории работал, — сказал я. — Выделили мне место.

— Да? И как? Показали тебе этих мерзких червяков?

— Показали, но дело не в этом. За аппаратом, который мне дали, раньше работал твой отец. Ты же Акимова?

— Акимова. — Вера отвернулась. — Вот значит как. Интересно, зачем он так сделал? У них же должны быть ещё аппараты.

— Кто?

— Дед в пальто! — дёрнула плечами Вера. — Марутян! Кто же ещё?

— Не знаю. Мне показалось, для него это просто аппарат. Вряд ли он придавал этому какое-то значение. Ты извини, что я об этом заговорил, но что произошло с твоим отцом?

Вера смотрела в иллюминатор, на лазоревый рассвет.

— Десятый модуль не трогай.

— Десятый модуль?

— Да, и можешь не переспрашивать постоянно!

Я сел у столика. Фрактальное озеро на стене скрылось у Веры за спиной.

— Фотография тут при чём? — спросила она.

— Я говорил, помнишь, что мне до сих пор кошмары снятся? — осторожно начал я.

— О том, как тонешь? Помню, конечно. Вчера же дело было.

— Мне снится, — сказал я, — озеро, точно такое же, как на твоём снимке, хотя я никогда на озёрах не был. И точно так же в нём закат отражается. Хотя в последних снах, мне кажется, это была заря.

Вера долго молчала.

— Для меня, — заговорила она, — это самое приятное воспоминание за всю жизнь. Лет десять назад ездили с отцом на это озеро. Нам рассказывали, что виды там очень красивые, вода кристально чистая, и нет никого вокруг. Виды так себе оказались, но нас это не шибко расстроило. Задержались там допоздна. После этого много раз хотели ещё съездить, но всё не получалось как-то, откладывали. Решили, что вот, когда на Землю вернёмся, возьмём отпуск и сразу туда рванём.

— Извини, — сказал я.

— За что? Я об этом всегда помню. Думаешь, зачем снимок здесь повесила? Если бы не этот урод — только не спрашивай, кто — мы бы обязательно туда поехали.

Вера забралась с ногами на кровать и обняла себя за колени.

— Что он сделал? — спросил я. — Десятый модуль не хотел менять?

— Ага, зато хотел, чтобы его ремонтировали постоянно. В итоге вообще заключение сделали, что папа сам был во всём виноват.

— Мне жаль. Не знаю даже, что ещё сказать.

— Не знаешь, тогда и не говори ничего. — Вера уткнулась в колени лбом. — Олег, я устала сегодня! Давай потом поговорим.

— Хорошо, до завтра.

Я встал, подошёл к двери.

— Постой! — Вера вскочила с кровати, и её фигуру охватил голубой ореол от Кратера Водолея. — Тебе, правда, до сих пор кошмары снятся?

— Правда.

— И озеро такое же, как на снимке?

Она сняла фотку со стены, протянула мне. Бумага была старая и толстая, с заломами по краям. Глянец уже почти сошёл, выветрился, как старый лак. Тёмное озеро на снимке стало неподвижным и плотным, будто вместо воды его заполнял жидкий металл.

— Да, очень похоже. Закат так же отражается. Глупость это, конечно. — Я смущённо улыбнулся. — Озеро и озеро. Вода везде одинаковая.

Вера отобрала у меня фотографию, сердито стрельнув глазами.

— И что с тобой в этом сне происходит? — спросила она. — Тонешь?

— Странный сон, думать о нём не хочу, а то опять приснится, — нехотя ответил я, но всё же добавил, помедлив: — Под конец сна, перед самым пробуждением, в озере появляются черви.

— Черви? — сдвинула брови Вера. — Нуболиды?

— Я даже не сразу понял, что они на нуболидов похожи. Думал, озеро — мёртвое, червями кишит. Что бы это ни значило. Берегов нет, плыть тяжело. Всё, что я могу — это тонуть и задыхаться.

— Озеро не мёртвое, — сказала Вера. — И берег там есть. Пляж песчаный. Кабинки для переодевания, дети бегают, визжат, плещутся. Есть даже горка, по которой можно прямо в воду съехать. Брызги, радость, вода тёплая. Ты об этом думай, а не о червях. И все кошмары закончатся.

— Хорошо, — улыбнулся я. — Спасибо тебе.

— А теперь всё! Аудиенция закончена.

И Вера вытолкала меня в коридор.

ГЛАВНОЕ, НЕ СМОТРИ

Заснул я не сразу. Сначала представлял неестественно-яркий, как в солнечных фантазиях, песчаный пляж, по которому с визгом носятся одинаковые, размноженные на копировальном аппарате дети. Сам я смотрел на всё это отстранённо, как бы понимая, что никакого пляжа нет, пока не увидел на самой кромке берега девочку лет десяти. Девочка неподвижно лежала на мокром и гладком, как кафель, песке с окровавленной головой.

Я встал, заходил по модулю, едва соображая, что делаю — как лунатик, у которого тело просыпается вперёд головы. На стенах играли синие блики. Мне казалось, что я слышу детский визг, приглушённый десятками метров стали.

Я закрыл диафрагму иллюминатора, и весь модуль провалился в густую, как забытьё, темноту. Добрался на ощупь до кровати, ударившись обо что-то ногой, и свалился на матрас.

Меня утягивало в зыбкую дрёму.

Перед глазами прокручивался старый фильм на выгоревшей плёнке, но сам я отчётливо понимал, что не сплю, что надоедливая реальность, которую я чувствую кожей, никак меня не отпускает.

Я видел, что иду по изогнутому дугой коридору, наматываю ногами бесконечные метры — вышагиваю по кругу, как белка в колесе. Ничего не меняется, всё вокруг состоит из повторяющихся фракталов. Гравитация сходит с ума. Ноги врастают в пол. Шелохнуться я не могу. Вздохнуть — тоже. Всё, что выше поясницы, с постоянно нарастающей силой тянет к потолку. Трещит хребет, лопаются жилы, расходится натянутая до блеска кожа, вываливая горячие внутренности — и взведённая до предела индукция разрывает меня на части, как мелкого гнуса, угодившего в мёртвый капкан.

Меня выбросило из кошмара, словно из бранка. Я открыл глаза в темноту. Лёгкие разрывало от апноэ. Пощёлкали закрытые тенью датчики, и медленно, как электрический восход, разгорелись лампы. Треклятая муха злорадно прожужжала над ухом.

Всё вокруг уверенно и чётко, по установленному в аппаратах расписанию, приходило в движение.

Я закрыл глаза в надежде поспать ещё немного. Свет бил сквозь веки. На языке тихо таял солоноватый привкус крови — я раскусал во сне губу. В уши врезался яростный трезвон сигнала к побудке.

Я вскочил, как от пионерской зорьки, и пошёл, покачиваясь, как бы по краю обрыва, продираясь сквозь головную боль, разгребая руками кровавую муть перед глазами.

Муха под потолком уже не жужжала, а раскатисто звенела, увеличившись до размеров собаки.

Я вырубил сигнал и упал в кровать. Надо было сказаться больным, но я не помнил номер лаборатории по интеркому.

Да это и неважно.

Впереди два месяца бесчисленных оборотов над Кратером Водолея. Эти люди могут оставить меня в покое хотя бы сейчас. У меня вытекут глаза, если я начну вглядываться в бесконечные строчки кода.

Сегодня нужны отдых и тишина. И ещё, чтобы сдохла эта муха.

Свет в модуле заполыхал, как заря. Кто-то нарочно прибавил яркость, наблюдая за мной в глазок камеры.

Новый механический день начинался вопреки моим желаниям.

Я принял душ, вышел из санузла, и тут же в лицо метнулась жирная муха — бросилась, как хищник на добычу.

Я отмахнулся от неё. Муха дёрнулась, угрожающе прожужжала и собиралась уже спрятаться в слепое пятно, нырнуть в балк, как это умеют мухи, но неожиданно села на приделанную к стене липучку. Затрепетала, зашевелила лапками, стала взбивать крыльями воздух — и засела ещё глубже.

Попалась.

Я оделся и заметил, что трубка интеркома болтается, как висельник, на витом проводе. Видимо, вчера я так торопился к Вере, что забыл повесить её на рычаги.

Я опаздывал, но решил, что могу пропустить завтрак. От мыслей о еде мутило, как после рвотного.

Жилой блок встретил недобрым потрескиванием света. Голова закружилась, всё перед глазами замело белизной. Я едва не упал, когда поднимался из гравитационного колодца.

Коридор — пустой и тихий до звона — укатывал вперёд крутой дугой. Я остановился и подумал, не повернуть ли назад. Вряд ли из меня сегодня выйдет хороший работник. Потом увидел тёмный отпечаток чей-то пятерни на переборке.

Это было похоже на кровь.

Я закрыл глаза и несколько раз медленно вздохнул. У космонавтов после долгого бранка часто случаются галлюцинации. Недели постоянных кошмаров оставляют в сознании рубец.

Я зашагал дальше. Коридор зашатался, пол под ногами пришёл в движение, как беговая дорожка, и тут же вернулся в обманчивое равновесие.

Качка.

Я опёрся о стену ладонью, чтобы перевести дыхание, но сразу отдёрнул руку. Испуганно посмотрел на переборку — не остался ли на ней кровавый след. Было такое чувство, что меня вновь захватил кошмар — куда более пугающий и реальный, чем раньше.

Потолочные лампы как назло светили вразнобой, издевательски перемигивались друг с другом. Из-за мигрени всё плыло перед глазами. Я вдруг понял, что пол залит тёмной кровью, которую я принял поначалу за хаотично разбросанные под ногами тени.

У стены скорчилось чьё-то тело.

Пол качнулся навстречу. Изогнутый дугой коридор стал распрямляться, открывая спрятанный проход, выход из лабиринта. Дыхание перехватило от гравитационного прилива, я пошатнулся и едва не упал в растёкшуюся кровь.

Тряска прекратилась.

Тело на полу стало подавать признаки жизни, зашевелилось, истошно дёргая конечностями. Из-за сбоев в гравитации колесо времени дало обратный ход, выворачивая наизнанку пройденные секунды. Тело сейчас поднимется на ноги и пойдёт мне навстречу, опираясь о переборки.

Марутян поднял окровавленную голову.

— Марьям?

Один его глаз превратился в кровавое месиво, а второй смотрел мутным умирающим взглядом.

Я замер. Кровь загустела в жилах.

Марутян корчился на полу, прижимая руки к животу, из которого хлестала кровь. Я хотел что-то сказать, но от едкой вони слова застряли в горле.

— Марьям? — повторил Марутян.

— Нет, это Олег. — Я сел перед ним на колени. — Что с тобой? Что здесь произошло?

— Произошло? — Марутян собрал на лбу изумлённые морщины и несколько раз моргнул единственным глазом. — Ничего не произошло! Что могло произойти?

— Надо позвать на помощь!

Я вскочил.

— Постой! — Марутян дёрнул головой, алая струя брызнула у него из глазницы. — Какая помощь? Не нужна мне никакая помощь! Всё прекрасно!

Он попытался встать, но поскользнулся в луже собственной крови.

— Постарайся не двигаться, — сказал я. — Зажми раны. Я кого-нибудь позову.

В коридоре никого больше не было. Я вспомнил, что видел где-то тревожную кнопку — стоп-кран для станции, как её называют космонавты.

— Нет! — захрипел Марутян. — Олег, останься! Прошу тебя! Это очень важно!

Он протянул ко мне трясущуюся руку.

— Что здесь случилось? — спросил я. — Что с тобой произошло?

— Что-то произошло, да. — Марутян поморщился и потёр ладонью морщинистый лоб, оставив на нём длинные тёмные мазки. — Какое-то, так сказать, происшествие. Нуболиды? — прошамкал он, глядя в пустоту перед собой. — Нет, нет, никаких нуболидов! Всё в порядке. Всё идёт по плану. План, да. Мы ведь в лаборатории, Олег?

— Нет, Арто, мы не в лаборатории, — проговорил я. — На тебя кто-то напал. Я позову на помощь!

Но так и не сдвинулся с места, оцепенев под умирающим взглядом Марутяна.

— Но как же, как же… О чём ты тут, Олег, рассуждаешь? Я, так сказать, не слепой. Зачем ты дуришь мне голову… Ты, кстати, опоздал сегодня. Я не люблю, когда опаздывают. Сегодня у нас очень много дел, нуболиды, дела, очень много дел. Нельзя терять времени, ни минуты. Понимаешь, Олег?

Марутян запрокинул голову, челюсть его бессильно отвисла, и изо рта вырвался хрип, до ужаса напоминающий последнее дыхание.

— Арто! Кто это с тобой сделал?

Мои слова ненадолго привели его в чувство. Марутян опять попробовал подняться, грузно осел на пол и быстро, как ускоренная магнитофонная запись, заговорил:

— Олег! Слушай меня, это очень важно, предельно важно, и нельзя терять времени, ни минуты, ты понимаешь, ни минуты, слушай, пожалуйста, слушай, не перебивай, это очень важно, нельзя терять ни минуты…

Он замолк, приоткрыв рот, и уставился на меня вытаращенным глазом.

— Я слушаю.

— Олег! — Голос Марутяна стал мягче, тоньше, слабее. — Я так устал, ты знаешь. Предельно устал. Столько работы последние дни. Всё сразу навалилось. И ещё этот модуль. Он, как заноза, понимаешь? Понимаешь, Олег? — Марутян всхлипнул. — Но ничего, ничего! Это возраст. Возраст, знаете ли, уже не позволяет. Я вот отдохну немного и…

— Постарайся не двигаться, — сказал я.

— Не двигаться? О чём ты, Олег? Нам надо обсудить сегодняшние дела, а дел так много. Нельзя терять время. Ни минуты. Но предлагаю, так сказать, за чашкой кофе, а то…

— Арто, о чём ты?

— И правда… — Марутян закашлялся. — Я что-то плохо соображаю. Стоит быть поосторожнее с кофе. И со светом. Да! Свет! Так много света, правда?

— Здесь не так уж и светло, — сказал я.

Марутян посмотрел на меня сквозь кровь.

— Всё вокруг заливает этот чёртов свет!

— Я не понимаю, — сказал я. — Арто, лежи, не двигайся! А я…

— Они везде! — Марутян вцепился в мой рукав, как утопающий, который вот-вот провалится под чёрную воду. — Понимаешь, Олег? Берегись их, они везде!

— Кто они? У тебя бред, Арто! Отпусти меня!

— Ты прав! — Марутян до боли стиснул мой локоть. — Марьям! Конечно же! Моя Марьям! Она ещё в каюте! Но поторопись! Нельзя терять времени! Ни минуты! Ты ещё можешь ей помочь! Главное, не смотри, не смотри! Не смотри на меня!

Он вдруг залепил мне пощёчину, прорычав что-то нечленораздельное.

— Марьям — это твоя жена? — спросил я. — Она в каюте?

— Они проникают сквозь глаза, Олег, — прошептал из последних сил Марутян. — Они проникают, когда ты смотришь. Поэтому не смотри. Закрой глаза и никогда не открывай. Вот. — Он сунул мне в руку какой-то продолговатый предмет, испачканный кровью. — Это тебе поможет. Это ключ. У нас шестой модуль в блоке дэ. Иди к Марьям! Поторопись! И забудь про меня! Не смотри на меня!

Его стало рвать кровью. Он захрипел, завалился на бок и конвульсивно задёргался, прячась от тусклого света.

— Арто! Арто!

Я потряс его за плечо. Марутян не шелохнулся. Тогда я встал, покачнулся, когда пол чуть не выскользнул из-под ног, и быстро, насколько мог, зашагал по коридору.

Блок «D» был недалеко.

Я открыл гермодверь и, выбравшись из вязкой, как трясина, гравитации, посмотрел на предмет в руке.

Это была авторучка.

«Стоп-кран», о котором я вспомнил, торчал из затёртой переборки перед глазами. Я сорвал пломбу, открыл клапан и ударил по кнопке. В стенах заиграли аварийные люминофоры, притворяясь праздничной иллюминацией. Раздалась медленная, как на издыхающем заряде, сирена.

Я подошёл к двери шестого модуля. Рядом валялся испачканный в крови ключ.

Заходить мне, пожалуй, не стоило, но я всё равно зашёл.

Освещение включилось автоматически, с похожим на взвод курка щелчком.

Большая семейная каюта, двухспальная кровать, круглый журнальный стол, привычный уже иллюминатор, из которого улыбается глянцевая темнота.

На кровати лежал труп.

Я сразу понял, что женщина мертва. Простыня покраснела от крови. Тело Марьям угодило в мясорубку, которая разорвала её на части. Кровь была на полу и на стенах. Но я не слышал запахов. Органы чувств отрубились.

Я вывалился в жилой блок, прислонился к стене и сполз на пол.

Наверное, я отключился.

Привела меня в чувство Минаева — сунула под нос ватку с нашатырём.

— Олег! — сказала она натянутым до дрожи голосом. — Вы в порядке, Олег? Слышите меня?

— Не сказал бы, что я в порядке, — пробормотал я.

— Позвольте. — Это был Лысанов.

Он с несвойственной ему деликатностью вытащил у меня из пальцев авторучку.

— Вы не ранены? — спросила Минаева.

— Нет, не ранен. — Я посмотрел на пятно крови на рукаве.

— Всё равно. Вам нужно в медблок. Встать можете?

Я послушно поднялся.

— Постойте-ка! — Передо мной объявился Мицюкин, худощавый, как смерть. — Ты его напичкаешь успокоительными, и мы его из него ни слова не выдавим!

— Вы его тут допрашивать, что ли, собираетесь?

Люди стояли рядом, но голоса их доносились издалека, искажённые расстоянием и переменчивой гравитацией.

— Олег, — Мицюкин заговорил мягче, игнорируя Минаеву, — вы мне очень нужны! По камерам не всё видно, и звук они не пишут. Расскажите, что произошло.

— Дожили! — Ко мне протолкнулся Майоров. Вокруг собралось не меньше людей, чем на причале после стыковки. — Что за оборудование у вас такое, если даже звук не пишет!

— Какое привозите!

— В модуле, я так понимаю, тоже звук не пишется?

— Это жилой модуль супружеской пары! В нём нет камер! У нас здесь не зоопарк! На станции уважают приватность!

— Отличная у вас тут, я смотрю, приватность. Человека моего оставьте в покое! Вы разве не видите, он в шоке!

— Я согласна!

— Сергей Владимирович, — пробормотал я, — со мной всё в порядке. Я готов ответить на все вопросы, — и тут же спросил сам: — Что с Марутяном? Он жив?

— Умер, — сказал Мицюкин. — Видимо, сразу после вашего разговора. У него пара десятков ранений, в основном в область живота. Удивительно, как он вообще протянул так долго. У нас двойное убийство на станции! Два трупа!

— На станции — убийца? — спросил я.

— Константин Игоревич, — Лысанов показал Мицюкину завёрнутую в целлофан ручку, — без экспертизы я, конечно, судить не берусь, но похоже, что это и есть орудие убийства.

— Откуда это у вас? — набросился на меня Мицюкин.

Я невольно вжался в стену.

— Вас никто не подозревает, — сказал он спокойнее, — мы всё видели на записи. Откуда вы ручку взяли? Подобрали где-нибудь, чтобы свои отпечатки оставить?

— Арто мне её дал, — ответил я. — Он говорил, что это ключ от его модуля, что я должен помочь Марьям.

— Марьям к тому времени была уже мертва.

— Это я понял.

— О чём вы говорили?

Нельзя тереть времени. Брызжущая из глазницы кровь.

— Я и сам толком не понимаю.

— Как это?

— Да оставьте вы парня! — вмешался Майоров. — Он в шоке!

— Погодите, товарищи! — влился в хор тонкий голос Андреева. Он подошёл ближе, закрыв своей тучной фигурой свет. — С Олегом всё в порядке. Правда, Олег? Мы просто хотим во всём разобраться. Всё-таки ситуация у нас с вами чрезвычайная.

Он говорил любезным тоном, как на чаепитии.

— Арто нёс какую-то околесицу, — сказал я. — Не понимал, где находится. Думал мы в лаборатории, стал меня за опоздание отчитывать. Потом сунул мне эту ручку, сказал идти спасать Марьям.

— Так и сказал? — нахмурился Мицюкин.

— Примерно, я точно не помню. Говорил, что её ещё можно от чего-то спасти, что важна каждая минута. Мне кажется, он был не в себе.

— Значит, — Лысанов ещё раз показал Мицюкину ручку, — орудие убийства было у Марутяна.

— Предполагаемое орудие убийства. — Мицюкин мотнул головой. — Чёрт! Ладно, — он подозвал жестом Минаеву, — можешь забирать пациента.

Я хотел возразить, но Минаева мягко и в то же время настойчиво потянула меня за руку. Я решил не сопротивляться. Голова гудела от боли.

— Перекройте здесь всё, — раздался за спиной голос Мицюкина, — и кровь у обоих на анализ. Будем разбираться.

— Давайте не поднимать панику, — заговорил Андреев. — Пока что для нас это — несчастный случай.

— Несчастный случай? Вы издеваетесь?

— Не нужно, — взволновано вздохнул Андреев, — не нужно предавать это дополнительной огласке. Пусть всё останется в пределах…

— Сигнализация сработала, — сказал Мицюкин. — Алексей Геннадьевич, вы серьёзно думаете, что кто-то ещё может об этом не знать? На камерах видно, как Марутян сидит в коридоре и с наслаждением в себя ручкой тыкает!

Я оступился. Минаева сильнее сжала мою кисть.

— Идти можете, Олег? — спросила она.

— Да, конечно. Я ещё не совсем пришёл в себя. Всё как во сне.

— Мы все как во сне, — ответила Минаева.

У выхода из жилого блока мы столкнулись с Мерцель. Она вцепилась в меня испуганным взглядом, но ничего не сказала.

Веры нигде не было.

* * *

Медблок находился на верхнем уровне и напоминал небольшую сельскую поликлинику с тесным тамбуром для ожидания, где стояла неудобная скамейка без спинки, а в стены были врезаны узкие двери с порядковыми номерами. Минаева завела меня в отсек под номером один, дала умыться — там оказалась раковина с настоящей водой, — и усадила в кресло для пациентов. Воняло корвалолом. Над головой нависала плоская потолочная лампа, как в операционной.

— Сознание раньше уже теряли? — спросила Минаева.

Он посветила мне в глаза маленьким фонариком — кольнула тонкой иголкой в зрачки.

— Нет. Не уверен, что и сейчас потерял. Я как бы отключился. Силы кончились.

— Ребята говорят, долго вас в чувство привести не могли. Голова кружится?

— Вроде нет.

— А болит?

Минаева натянула мне на плечо манжету тонометра.

— Болит, — признался я. — Но она уже несколько дней болит. Я думал, это последствия бранка.

— Последствия чего? — нахмурилась Минаева.

— Перехода через балк.

— Всё может быть, — она кивнула. — Всё может быть.

Минаева завела тонометр, и стрелка на циферблате задёргалась, пугливо путаясь в показаниях. Плечо свело. Манжета перетянула вену, и вся рука онемела.

Я поморщился.

— Больно быть не должно, — сказала Минаева.

Аппарат выдохнул, стравляя воздух.

— Почти не больно, — сказал я.

Минаева сосредоточенно, сквозь опущенные брови, наблюдая за рывками стрелки.

— Давление повышенное, — заключила она, — но ничего страшного. Я бы удивилась, увидев сто двадцать на восемьдесят. Сегодня не завтракали, кофе не пили?

— Нет, не успел. А что?

Минаева стянула с руки манжету и тут же стала перетягивать предплечье резиновым жгутом.

— Я кровь возьму на анализ, не пугайтесь.

— Кровь?

— Да, на всякий случай. Вряд ли мы что-нибудь найдём.

Она ловко ввела в набухшую вену иглу. Я почти ничего не почувствовал. Заполнила одну пробирку, вставила в шприц вторую, третью.

— Мне кровь ещё потребуется, — сказал я.

— Несколько анализов проведём. — Минаева протёрла ранку вонючей спиртовой ваткой и быстро перевязала предплечье бинтом. — Вот и всё. Согните в локте и посидите так минутку.

Я покорно сидел перед ней, согнув руку в локте, и ждал.

— Голова как болит? — спросила Минаева. — Могу дать таблетки.

— В висках стучит. Как будто у меня там, — я коснулся лба, — кто-то обратный отсчёт запустил.

— Понятно. А фибру вы же не принимали, когда прилетели? Вот из-за этого и головная боль!

— Не люблю я её. У меня после фибры ещё сильнее голова болит.

— Не должна после фибры голова болеть, но смотрите сами. Заставлять я вас не буду. За результатами анализов можете заглянуть через пару дней, если интересно. А пока никакой угрозы для жизни, — Минаева вяло улыбнулась, — я не вижу.

— Я уже получше себя чувствую.

— Вот и отлично. Передумаете по поводу таблеток — знаете, где медблок находится. Я бы советовала вам вернуться к себе и отдохнуть. Попробуйте заснуть. Если, конечно, — Минаева покосилась на меня из-под бровей, — кошмары не мучают.

— А если мучают? — спросил я. — У многих такое после перехода бывает?

— Бывает. Особенно после трех недель в балке. Если мучают кошмары, я бы настоятельно рекомендовала от фибры не отказываться.

— Она и от кошмаров помогает?

— От всего помогает. — Минаева протянула мне блистер. — Возьмите. Будет желание, примите. А успокоительными я вас насильно пичкать не собираюсь. Что бы там некоторые ни говорили.

— Хорошо.

Я встал, умыл лицо. Холодная вода из-под крана приятно ослабила головную боль.

Я вернусь в свой маленький модуль и буду сидеть взаперти, как пойманная в ловушку муха.

— В лабораторию, надеюсь, не пойдёте? — спросила Минаева. — Вам бы отвлечься сейчас.

— Была мысль, — сказал я. — В модуле сложно отвлечься.

— Смотрите сами, но я не рекомендую.

Я подошёл к двери.

— Олег! Подождите! — Минаева долго смотрела на меня, подбирая нужные слова — силилась спросить о том, что не решалась произнести вслух. — Марутян, правда, был не в себе? Что именно он вам сказал?

Я остановился.

— Он вначале думал, что мы лаборатории, кофе пойдём пить, а потом стал нести какую-то околесицу. Говорил, что они проникают сквозь глаза, и надо торопиться, что время на исходе. Он хотел, чтобы я как-то помог его жене и…

— Они? — нахмурилась Минаева. — Кто — они?

— Понятия не имею.

— Ладно, извините. Постарайтесь не думать о том, что произошло. — Минаева мгновенно стушевалась, пожалела, что затеяла этот разговор. — Попробуйте отдохнуть, не возвращайтесь в лабораторию.

— Хорошо, — сказал я и вышел из отсека.

В коридоре я остановился, не сразу сообразив, в какую сторону идти. Бета Громовой прожигала иллюминаторы, и те горели на свету, плавились от жара. Весь коридор расчерчивали яркие тени.

Я повернул к лаборатории.

* * *

Симонова как обычно стояла в зале напротив иллюминатора, обнимая себя за плечи.

— Олег? — удивилась она. — Ты здесь?

На поверхности Кратера Водолея бушевали облака.

— Решил вот зайти.

— Ты же должен быть в медблоке?

— Осмотрели, всё проверили. — Я подошёл к иллюминатору. — Угрозы для жизни нет. — Я попробовал улыбнуться, но вместо этого дёрнул краем рта, как невротик. — В модуле сидеть нет сил.

— Да, одному сейчас неспокойно. — Симонова посмотрела на планету, свет отразился в её глазах. — Игорь тоже на месте. Говорит, работа есть, какой смысл сидеть и чего-то ждать.

— Все исследования остановят?

— Не знаю. Теперь я вместо Арто. Но пока всё это сложно в голове уложить. Олег! — Симонова взволнованно повернулась ко мне. Половина лица у неё была синяя, впитала свет от планеты. — Я пока не хочу обо всём этом говорить. Не рассказывай мне ничего, ладно? Мне хватило того, что я услышала.

— Хорошо.

— Шторм, как видишь, усилился. — Симонова показала на вскипающие над планетой облака. — Давно таких сильных не видела.

— И что это значит?

— Ты о чём? — вздрогнула Симонова.

— Я про шторм.

— Понятия не имею, что это значит. — Она прикрыла ладонью лицо. — Сходи к Игорю, Олег. Может, ему помощь нужна. Ты извини, мне бы хотелось побыть одной.

ШТОРМ

К счастью, Алексин не стал допытываться, почему я пришёл в лабораторию.

Кроме нас, в отсеке никого не было.

Я сел за аппарат, повернул тумблер и вздрогнул, когда лучевая трубка хлопнула, намагничивая на свою поверхность пыль.

— Что теперь будет? — спросил я. — Всё же вокруг Марутяна крутилось.

— Без дела не останемся, — сказал Алексин, поглаживая кустистую бороду. — Модули всё равно кому-то нужно программировать.

— Думаешь, исследования продолжатся?

— А чего тут думать? Работу никто не отменял, задачи у нас есть. Или предлагаешь, — Алексин показал кивком на дверь, — в окошко смотреть и вздыхать?

Задачи у нас есть, да. Программирование оснастки для нового операционного модуля.

— Мы как по инерции всё делаем, — сказал я.

— По инерции, не по инерции, какая разница? Мы тут — не единственные. Разберутся и без нас, что да как. Корабль ещё не скоро придёт. До него ещё дожить надо.

— Тоже верно, — сказал я.

Больше часа я пытался сосредоточиться на работе, но пальцы на клавиатуре заплетались, аппарат яростно гудел, когда я пытался транслировать в машинный код свои ошибки, и даже изображение на мониторе периодически теряло резкость.

Устав возиться с аппаратом, я встал и прошёлся по отсеку.

Искусственная гравитация наливалась в икрах ног неприятной тяжестью. Тело окончательно отвыкло от твёрдой опоры — попыталось приспособиться за несколько дней на «Заре», но сдалось и потребовало ленивой невесомости бранка.

Я подошёл к камере содержания.

— Не получается что-то? — спросил Алексин. — Как успехи?

— Да так, — сказал я. — Не очень бодро сегодня работа идёт. Может, стоило в модуль вернуться.

— Так иди. Кто тебя держит? Времени у нас ещё много.

Симонова так и не вернулась из зала c иллюминатором — я представил, что она до сих пор стоит, обхватив себя за плечи, и наблюдает, как расходится по планете шторм.

Шторм в честь нашего прилёта.

В жилом модуле меня ждали духота и усталый шелест воздуховодов.

— Будешь один тут сидеть? — сказал я. — Нет уж, лучше я тебе компанию составлю.

— Как знаешь.

Я сунул руку в карман и нащупал блистер с таблетками. Фибра. В углу отсека, на узком столике, стоял диспенсер для воды, похожий на полированный таз. Я нацедил в пластиковый стаканчик немного ледяной воды, которую будто выплавили из торосов, и выдавил на ладонь таблетку.

— А где этот… — Я попытался вспомнить имя.

— Кто? — без интереса спросил Алексин.

— Высокий такой, — сказал я. — Забыл имя.

— Синицын? Он звонил по интеркому, сказал, что его в мед просили зайти. Он же у нас многостаночник.

— В меде я его не видел. — Я проглотил таблетку.

— Тогда не знаю. Я ему не нянька.

Я вернулся к аппарату.

Алексин просматривал записи аудита в странном архаичном интерфейсе, который напоминал разлинованную на тесные графы бухгалтерскую книгу. В заголовке таблицы горели условия фильтра — блок «D», модуль шесть. Каюта Марутяна.

— На что смотришь? — спросил я.

Алексин сердито на меня покосился.

— А сам не видишь?

— У тебя есть доступ?

— У меня ко всему есть доступ. Я тут все системы поддерживаю и обновляю.

— Там же всё проверили.

— И что? Мне интересно. Или ты против?

— Да нет. — Я сел за свой аппарат и с ненавистью уставился на длинный список ошибок транслятора. Написать правильную программу никак не выходило. — Мне и самому интересно. Там же есть записи с камер.

— К записям с камер, — Алексин пощёлкал пальцами, разминая кисть, — доступа у меня нет. Только сам аудит — кто, когда и с кем.

Я стал медленно — путаясь в инструкциях, как новичок, которого вчера впервые посадили за живой аппарат — исправлять найденные в коде ошибки.

— И кто с кем? — спросил я, когда после очередного прохода транслятора на экран посыпались новые ошибки.

— Ты о чём?

— Я про аудит.

— А, это… — Алексин откинулся на спинку кресла. — Доступ в модуль в основном по ключу Марьям и Арто. Несколько раз был по мастер-ключу, но там тоже ничего интересного.

— Что за мастер ключ? — спросил я.

— Универсальный ключ, что же ещё? Везде такое есть. Даёт доступ ко всем модулям.

— И кто мог им пользоваться?

— Ремонтники, кто же ещё? Я, к счастью, хотя бы ремонтом на станции не занимаюсь, а то…

Алексин не договорил. Отсек затрясло, и в грудь прилил холод от внезапно исчезнувшей силы тяжести. Алексин вцепился в край столешницы, вылупив глаза. По всему отсеку разлетелся размашистый металлический звон.

Через секунду всё улеглось.

— Неплохо нас долбануло, — проговорил я, стараясь отдышаться.

Алексин встал, пошатнулся, едва восстановив равновесие, и негромко выругался себе в бороду.

— Что такое? — Я обернулся.

Диспенсер слетел со столика. Крышка у него откололась, как верхушка яичной скорлупы, и вывалила наружу немногочисленные внутренности — моток трубок, плашки радиаторов, чёрные пластиковые гильзы. Пол забрызгало водой.

— Мало нам было проблем, — проворчал Алексин.

Он вышел из отсека и вернулся со страшного вида дырявой тряпкой. Сложно было поверить, что для уборки на орбитальной станции пользуются чем-то подобным.

— Это же качкой называют обычно?

— Качкой? — смутился Алексин. — Тоже скажешь! — Он перевернул мыском расколовшийся корпус диспенсера и покачал головой. — Это сбои такие в гравитонных камерах. Говорят, они тут с самого первого дня. Ошибок в логах нет, никак починить не можем. Достаёт страшно. — Он потёр грудь ладонью, его распирало от духоты. — В последнее время эта ерунда стала всё чаще происходить. И сильнее. Особенно после того, как вы прилетели.

— Может, это как-то со штормом связано? — спросил я.

— О чём ты? Как это может быть связано со штормом?

Мы убрали с пола воду и поставили останки диспенсера обратно на столик.

— Не первый диспенсер на моей памяти, — проговорил Алексин, — и даже не второй. Здесь вообще всё сыплется. Не рассчитывали, видимо, что станция столько протянет. Вот кто додумался один водоразбор на всю лабораторию поставить? Что нам теперь, в столовую бегать?

— Странно, что в этих штуках вообще есть вода, — сказал я. — Они разве не проточные?

— Воды там нет. — Алексин почесал бороду. — Это механизм во время тряски сорвало, вот и натекло, пока заглушка не сработала. Хорошо хоть там заглушка стоит, а то бы всё здесь затопили.

— На станции же генератор, — сказал я. — Я думал, он слишком медленный, чтобы что-то затопить.

— В том-то и дело, что слишком медленный. В час по капле выдаёт. В техничке — резервуар, к нему трубы и идут. Так что если бы аварийная заслонка не сработала, то мы бы тут по уши в воде плавали. Марутян придёт…

Алексин осёкся.

— Резервуар? — спросил я. — В жилых модулях тоже?

— Ну да, но объём поменьше. Хотя смысл, если диспенсер такой же? — Алексин задумчиво пожевал губы. — Думаешь, их траванул кто-то?

— Не знаю, — сказал я. — Надеюсь, тут без нас как-нибудь разберутся. Но что ещё могло произойти?

— Чёрт знает, что тут могло произойти! Пойдём работать лучше.

Алексин вернулся за стол.

Я смотрел на покорёженный диспенсер. Мысль о том, что кто-то нарочно отравил Марутяна была одновременно и логичной, и совершенно безумной. Никто на моей памяти не совершал убийств на орбитальной станции.

— Медики разберутся, — сказал я, ни к кому не обращаюсь.

— Ты о чём?

— Они же будут делать анализы крови. Может, уже сделали.

— Не думай ты об этом. Наше дело — операционные модули.

Но на экране Алексина, как в насмешку, шустро семенили строчки из таблицы аудита.

Из затянутой тенью камеры содержания раздался шум — сотни мелких градин забарабанили по стеклу.

— Слышал? — спросил я.

Алексин повернулся.

— Опять они бесятся. Не только у нас тяжёлый день сегодня. Ты не бойся, — Алексин усмехнулся, — стекло не пробьют.

— Опять бесятся? — Я подошёл к камере. — И часто у них такое?

Алексин хотел что-то ответить, но его перебили ритмичные, как музыкальная дробь, удары — мне даже показалось, что заполненный тьмой цилиндр опасно закачался на постаменте.

— Бывает. Мы тут уже не первый год смотрителями серпентария работаем. Ничего с ними не будет, поверь.

— Но что они делают?

Электронная тьма клубилась в камере, как грозовые тучи, которые рвёт на части нарастающий с каждым порывом ветер.

— Хочешь посмотреть? — прищурился Алексин.

— А можно?

Алексин вместо ответа дёрнул плечами, встал и врубил аварийный свет. Завёлся тревожный сигнал. Я вспомнил утреннюю сирену, которую сам же и включил в жилом блоке.

Сердце нервно затрепыхалось в груди.

— Что ж, — сказал Алексин, — смотри.

Он нажал несколько кнопок, таблица с записями аудита рассыпалась на мерцающие, как пыль, пиксели, и на мониторе появился управляющий интерфейс камеры содержания.

— Смотри-смотри, — улыбнулся Алексин, открывая предохранительный клапан на панели.

Я повернулся к камере.

Чёрная тень сошла, как нанесённый на берег сор, который неторопливо забирают с собой волны. В камере появилось дёргающееся в уродливых корчах щупальце, сплетённое из алых червей. Самый кончик щупальца распустился, как цветок, на сотню дрожащих отростков.

— Какое странное сплетение! — сказал Алексин. — Что-то сегодня они в ударе.

Отростки стали яростно долбить в стекло.

— Они же пытаются пробиться наружу! — прошептал я.

— Не говори ерунды.

Нуболиды немного успокоились, убаюканные аварийный светом. Жилистая конечность сжалась, сгорбилась, превратившись в остов умершего дерева. Движения больше не было. Нуболиды застыли посреди камеры. Я — сам не понимая, зачем — протянул руку к стеклу. Щупальце вздрогнуло, распрямилось и бросилось на меня, как взбешённый аспид.

Я отшатнулся от камеры.

— Ладно, — хмыкнул Алексин, — поигрались и хватит. Давай прошивку для модулей писать.

* * *

На обед мы пошли поздно. Я ждал Алексина, который возился то с аудитом жилых модулей, то с операционными логами, умудряясь при этом ещё и следить за моими успехами.

В столовой оставались Майоров вместе с Керманом и Мерцель. Казалось, они нарочно меня дожидаются.

Капитан призвал меня к себе для допроса, едва завидев у входа, и проклюнувшийся аппетит окончательно пропал.

Алексин пожал плечами и поплёлся обедать в одиночестве.

Майоров сидел, попивая какую-то невнятную розовую жижу из помятого стакана. Распечаток на столе больше не было — их заменила пухлая папка, которую Майоров воровато прикрывал локтем, будто боялся, что кто-то ненароком заглянет под обложку.

— Из лаборатории, Олег? — сходу спросил капитан. — То-то я тебе в модуль дозвониться не мог.

— Хотелось чем-то мысли занять, — ответил я.

— Значит, ситуация такая. — Майоров устало потёр глаза. — Сегодняшний день в лаборатории ещё доработай, дёргаться не будем, но потом — всё. Займёмся кораблём.

— Но у меня там работа осталась, — начал я.

— Какая ещё работа? В лаборатории у тебя никакой работы быть не должно. Все договорённости у меня были с Марутяном. И ситуация была другая, если ты не заметил. Сейчас вся твоя работа — на корабле.

— Хорошо. — Я подумал, что вряд ли буду скучать по нуболидам с их бешеными плясками под дымовой завесой.

— Так-то нам всем хорошо бы держаться подальше от местных проблем, — вставил Керман. — По крайней мере, пока ясность какая-нибудь не появится.

— Вот именно, — кивнул Майоров. — А ты, Олег, рассказывай.

Он глотнул розовой жижи из стаканчика.

— О чём рассказывать?

— О том, что произошло утром. Хорош уже тупить! Местная служба безопасности, хотя я придумал бы ей более меткое название, информацией делится неохотно. Они сначала умудрились записи с камер в коридоре проворонить, хотя должны были среагировать мгновенно, а теперь развели какую-то дурацкую секретность. Я должен понимать, есть ли в сложившейся ситуации опасность для моего экипажа. И если есть, откуда она исходит.

— Не о чем мне рассказывать, на самом деле, — проговорил я. — Честно говоря, я вообще не понимаю, что произошло. Может, Марутяна отравили чем-нибудь. Мне кажется, тут не безопасников, а медиков надо спрашивать.

— Медики так-то с нами не шибко охотнее Мицюкина общаются, — сказал Керман.

— Марутян проявлял какие-нибудь признаки агрессии? — спросил Майоров.

— Да какой агрессии? — Я вспомнил окровавленное тело, скрюченное в агонии на полу. — Он едва живой был, на ноги подняться не мог. И мне говорили, что он умер сразу после нашего разговора.

— Я понимаю, — Майоров помедлил с секунду, подбирая слова, — но он был похож на убийцу?

— На убийцу?

— Андреев сказал, что Марутян убил свою жену, — произнесла дрожащим голосом Мерцель. — А потом себя. Самым чудовищным способом.

Она посмотрела на меня отрешённым взглядом, словно не сомневалась в том, что её саму ждёт через несколько дней такая же участь.

— Так и есть, — сказал Майоров. — Андреев решил в итоге ничего не скрывать.

— Шило-то в мешке не утаишь, — добавил Керман.

— Сами они говорят, — продолжал Майоров, — что результаты это предварительные, что расследование ещё проводится, и всё такое прочее. Но можете не сомневаться, что других результатов не будет. Считайте, что официальная версия — Марутян сошёл с ума, убил жену и себя. Вопрос — был ли он под воздействием каких-либо препаратов, и не можем ли мы оказаться под тем же самым воздействием.

— Так-то много чего можно предположить, — сказал Керман. — Вдруг Марутян рехнулся во время своих экспериментов с червяками.

— Да, и по поводу лаборатории… — Майоров промочил горло. — Тут решаю, конечно, не я, но могу предположить, что вся работа там будет в ближайшее время приостановлена. Более того, у меня появятся большие сомнения в компетентности Андреева, если этого не произойдёт. Продолжать эксперименты, которые проводил сумасшедший — сомнительная затея.

— И что дальше будет? — спросил я. — Лабораторию закроют, начнётся большое расследование?

— Расследование, Олег, уже идёт. Большое или небольшое — не знаю. Проводим его не мы. Как правильно заметил Дима, нам всем стоит держаться подальше от каких-либо дел, которые проводит местное управление. А мне надо своё расследование провести и предоставить, сам знаешь куда, детальный отчёт. На настоящий момент мне уже придётся написать, что член моей команды замешан в расследовании и является главным свидетелем. Потому что по странному совпадению, — Майоров заговорил громче, и его командный голос скомкался, сорвавшись в нервный хрип, — решил именно в этот день опоздать на работу. Благодаря чему как раз и нашёл Марутяна.

— Спокойнее, Сергей, — сказал Керман. — Нервы дороже. Так-то всякое в жизни бывает.

— Я себя плохо чувствовал, — сказал я. — Тяжело прихожу в себя после бранка.

— Ага! — закивал Майоров. — Плохо себя чувствовал! А от фибры отказался. Всё ведь записано, Олег! И кое у кого возникнут вопросы.

— Я принял фибру сегодня.

— Очень вовремя!

— Ладно, чего ты, — вступился Керман. — Так-то парень ни в чём не виноват.

— Разве я говорю, что он виноват? Я как раз хочу, чтобы в нашем экипаже не нашли виноватых. А вы мне не помогаете.

— Так а что делать-то? — спросил я.

— Короче! — Майоров ударил ладонью по столу, его пустой пластиковый стаканчик заскакал, как испуганное насекомое, и свалился на пол, но он даже не обратил на это внимания. — Я ещё раз повторю, если вы не поняли! Никакого участия в расследовании быть не должно. Олег уже числится в качестве свидетеля. Плохо. Но это мы стерпим. Больше таких ситуаций быть не должно. Это понятно?

— Не будем же мы от людей прятаться? — спросил я.

— Прячьтесь, — сказал Майоров. — Если нужно — прячьтесь. В темноте сидите без света, одеялом накройтесь! Жилой модуль, столовая, «Грозный» — вот весь круг ваших интересов. Всё общение с местными свести к минимуму. Перемещение по станции — к минимуму! По крайней мере, до тех пор, пока не разберёмся, что здесь происходит. Это понятно?

— Понятно, — почти одновременно сказали я и Керман.

— Кстати, а где Андрей? — спросила Мерцель. — Я весь день его не видела.

— С Григорьевым я переговорю отдельно, — ответил Майоров. — На этом у меня всё.

Он поднялся и рваным шагом направился к двери. Мерцель и Керман последовали за ним. Я тоже встал.

Майоров остановился, показал кивком на стол и сказал:

— Ты опять к еде не притронулся. Куда спешишь-то всё время? Сядь, поешь.

Я вернулся за стол, прихлебнул остывшего кофе.

Алексин прошёл мимо, остановился рядом на секунду, но ничего не сказал.

Я остался один.

Завыл где-то вдалеке невидимый холодильник, громко застучали над головой часы, так лихорадочно и спешно, будто сбились со счёта и впопыхах навёрстывают упущенные секунды. Воздуховоды обдали калёным холодом. Защипало кожу на руках. У меня вдруг возникло чувство, что я никогда не покину эту станцию, что за нами не прилетят.

Я допил несколькими глотками кофе, поморщился от горечи и принялся есть, превозмогая тошноту от приторного вкуса.

Послышались за спиной шаги. Я обернулся и увидел Веру, которая быстро юркнула в дверь — скрылась от моих глаз.

Показалось?

Я мотнул головой.

Или она не хочет меня видеть?

Я вдруг подумал, что стал предателем, когда покорно кивал в ответ на указания Майорова — от всех прятаться, ни с кем не говорить.

Я выбежал в коридор.

Гравитация сбоила. Пол гулял под ногами, как в тренировочной камере, где постоянно меняется вектор силы тяжести, чтобы испытать на прочность вестибулярный аппарат. На мгновение всё поплыло перед глазами, как в пьяном угаре. Я привалился к стене, взволнованно оглядываясь по сторонам.

Вера стояла поодаль, повернувшись ко мне спиной, и смотрела в иллюминатор. Холодная и недостижимая. Нас разделяло не несколько метров, а тысячи световых лет.

— Вера! — крикнул я.

Она плавно обернулась, подошла ко мне. Мутная пелена спала с глаз, и я увидел Мерцель, которая смотрела на меня, озабоченно сдвинув брови.

— Олег? С тобой всё в порядке?

— Да-да. — Я зажмурился и тряхнул головой, избавляясь от странного морока. — Мне показалось, что я увидел кого-то другого. Тяжёлый день сегодня.

Мерцель долго молчала, ощупывая меня взглядом, как бы проверяя, оценивая что-то и, прежде чем я успел спросить, почему она стоит в коридоре одна, сказала:

— Я как раз тебя ждала. Нам нужно поговорить.

— О чём?

— Нет. — Мерцель отступила от меня на шаг. — Не здесь, не сейчас. Я кое-что нашла и хочу тебе это показать, только тебе. Правильно же, Олег? Но не здесь.

Я вдруг заметил, что лицо у неё бледное, как у мертвеца, а запавшие глаза лихорадочно поблёскивают.

— Почему именно мне?

— Ты ведь больше всех с ними общался. — На лбу у Мерцель изогнулась морщина, как мучительный, но не заданный вопрос.

— С кем?

— Нуболиды, — медленно произнесла Мерцель. — Ты много раз видел их в лаборатории и успел почувствовать. Правильно, да?

— Почувствовать что? При чём здесь нуболиды?

— Я кое-что нашла утром. — Мерцель меня не слышала. — Загляни ко мне после работы. Блок эй, пятый модуль.

— Хорошо, — сказал я.

— Я до конца дня буду в модуле, в любой момент приходи. Не забудь, Олег. Это очень важно.

— Хорошо, — повторил я.

Мерцель улыбнулась, но спустя секунду морщины у неё на лбу сложились в удивлённую вязь.

— У тебя пятно крови на рукаве, — сказала она.

СЛИШКОМ МНОГО ЧЕРВЕЙ

Весь оставшийся рабочий день Алексин был неразговорчив. Я мучился с мигренью и программированием оснастки для модуля. Один раз он подошёл ко мне, заглянул через плечо и, озадаченно хмыкнув, сказал:

— Постарайся как-нибудь понятнее писать, в самом деле. Что вот это такое? — Он ткнул пальцем в экран. — Проще будет это всё выкинуть, чем после тебя доделывать.

Нуболиды больше не бушевали, сбоев в гравитации тоже не было, и в лабораторию никто не заходил. Я досидел до шести часов, собрал тестовую версию оснастки, но проверять уже не стал. Глаза сами закрывались от усталости. Я попрощался с Алексиным, который удостоил меня в ответ коротким кивком, и вышел в зал.

Кратер Водолея, как занавес, скрывала густая темнота. За иллюминатором кто-то нарочно вырубил свет, давая глазам заслуженный отдых.

Не только нуболиды реагируют на свет.

Я подумал, что больше всего хочу вернуться к себе, свалиться в кровать и проспать — в одной позе, согнувшись в позе зародыша — до сигнала к побудке. Но потом вспомнил, с какой настойчивостью Мерцель просила зайти к ней модуль.

В коридорах было оживлённо.

Слышались голоса, шипели и клацали двери. Рядом с лифтом я едва не столкнулся с Мицюкиным, рассеянным и потерянным, как бы выброшенным из привычной колеи. Мицюкин ухватился за меня взглядом, но ничего не сказал и молча прошёл мимо.

В блоке «А» никого не оказалось.

Я подошёл к двери пятого модуля, постучал — и мне не открыли. Постучал ещё раз. Тишина.

Я вздохнул, закрыл глаза, и меня тут же потянуло в вязкую темноту, как в чёрный омут. Снова было чувство, что гравитация медленно сходит с ума, слетает с катушек после каждого нашего витка по орбите.

Ещё несколько ударов в дверь. Заболели костяшки пальцев.

Я подумал, что Мерцель, как и я, устала до обморочного шума в глазах. Она и днём выглядела как человек, которого до смерти изъедает бессонница. Наверняка Мерцель спит. Наверняка забыла, что меня позвала.

Нам ещё торчать тут, как зверушкам в заводном колесе, месяца два, если не больше. Любой разговор может подождать.

Я отвернулся от модуля и уже представил, как гравитация скрутит кишки при подъёме в соединительный коридор, когда дверь наконец открылась.

Поначалу я решил, что дверь отворилась сама по себе — автоматически откликнулась на стук и разом вывернула наружу всё, что пыталась скрыть от взгляда.

Пустоту.

В лицо сквозило холодом и темнотой.

Меня подмывало уйти, оставить этот чёрный прогал за спиной. Через секунду материализовалась Мерцель и высунула из проёма сухую голову. Она воровато оглянулась, поморщилась, словно боялась слежки, и подозвала безмолвным жестом к себе.

Я зашёл в модуль.

Взгляд упёрся в вязкий мрак, в котором неловко проступали неясные, оторванные от предметов очертания — сплошные штрихи и чернильные абрисы — изгибистые поверхности, плоскости, острые углы и иллюминатор, самый весомый и материальный, блестящий, как заплывший глаз.

Мерцель растворилась в воздухе.

Гладко щёлкнуло реле и растревожило густую, обстоятельно собравшуюся вокруг темноту. На меня, как пощёчина, обрушился свет. Мерцель — костлявая, сутулая, вся насмерть выветренная, как лишённая жизни оболочка, — проявилась напротив усеянной заклёпками стены. Она посмотрела на меня долгую неловкую секунду и попробовала — неумело да и без особого на то желания — улыбнуться. Как если бы надоедливый, сидящий уже в печёнках фотограф в сотый раз попросил посмотреть в синий объектив.

— Олег, — произнесла Мерцель бездушным голосом. — Извини, голова от света трещит. Вот и сижу впотьмах.

Светобоязнь. Бешенство. Я качнул головой, сгоняя тревожные мысли в тень.

— Я не вовремя? Давайте потом загляну. У меня самого голова трещит, еле на ногах стою.

— Нет, что ты! — Мерцель испуганно сморщилась, съёжилась, протянула ко мне тонкие руки. — Не надо потом! Я так долго тебя ждала! Хотела вот по интеркому набрать, но я же номер лаборатории не знаю, и интерком как-то плохо работает.

— Ладно. — Я по-прежнему стоял у двери. — Вы что-то хотели мне показать?

Мерцель мягко, почти бесшумно села в кресло у иллюминатора.

— Да. — Она уставилась на меня стеклянным взглядом.

— Вы как себя чувствуете? — задал я самый частый за последние дни вопрос.

— Нормально. Ты не думай, что я… — Мерцель споткнулась на полуслове и забыла, что хотела сказать. — В общем, не думай. Всё нормально. Правда, нормально. Ты же сам понимаешь, как всё это сложно. Столько всего произошло и так быстро. У любого голова затрещит. Правильно, да? Все мы еле ползаем, как сонные мухи.

— Как мухи?

— Да, мухи, — уверенно подтвердила Мерцель. — Ты, кстати, не видел на станции мух? Так странно и, — губы Мерцель искривились, — мерзко. Я решила вначале, что мне чудится. Ещё мне кто-то про мух говорил, я подумала, вот, наслушалась, впечатлилась. Ведь не может же, на самом деле, такого быть! Мухи! Но… — Она подняла на меня глаза. — Мне ведь не чудится? Правильно, да?

— Не чудится, — сказал я. — Мне они тоже попадались, одну даже на липучку поймал. Не знаю, откуда они берутся. И, — добавил зачем-то я, — Марутян их тоже видел.

— Вот и славно! — обрадовалась Мерцель. — Вот и хорошо! Да ты садись, — она показала на кровать. — Садись, поговорим. У меня столько вопросов к тебе, Олег.

Я сел. Весь отсек покачнулся, распрямил мне навстречу стены, и даже в иллюминатор пролилось немного трескучего света, как из переполненного ковша. Свет, впрочем, мигом разошёлся по переборкам, превратился в тающие отблески.

Мерцель поворочала мутными глазами и уставилась на закрытую, плотно отрезавшую нас от остального мира дверь.

Ждёт других гостей?

Голубое зарево в круглом зрачке иллюминатора разгоралось. Станция, как лёгкий кораблик, парила над приливной волной.

— У меня столько вопросов! — сказала Мерцель и замолчала.

Тут же сдавила горло тяжёлая тишина — не было слышно даже щелчков настенного хронометра.

— Вы хотели мне что-то показать? — спросил я.

Мерцель несколько раз моргнула — экономила слова. Зачем нужны слова, когда есть этот свет, это лазоревое дыхание и цветные тени над головой?

— Показать? — повторил я.

Она вытащила из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, вкусно им похрустела, провела по сгибу пальцами и неохотно — вдруг сомну, порву или выкину — протянула мне. Её узловатые пальцы тряслись, как у старухи.

— Что это?

Весь листок покрывали тёмные, как плесень, пятна.

— Посмотри, Олег.

Я развернул лист. Кривой дёрганый почерк — и при этом плотный, как переплетение жил — без единого отступа, без секундной передышки. Строки напоминали срисованную ручкой кардиограмму разладившегося сердца. Я напрягся, заволновался. Спустя пару секунд эта жуткая, выведенная красной ручкой вязь стала кое-как складываться в слова:

ОНИУМЕНЯВГОЛОВЕ

ОНИУМЕНЯВГОЛОВЕ

ОНИУМЕНЯВГОЛОВЕ

ОНИУМЕНЯВГОЛОВЕ

ОНИУМЕНЯ

Последняя строка обрывалась размашистым, как у истеричной подписи, росчерком, который тянулся от повисшей в конце буквы до самой черты листа.

— Что это? — повторил я и тут же понял.

Предсмертная записка Марутяна.

— Я не знаю, — сказала Мерцель. — Я не знаю, Олег. Они в голове. Понимаешь, Олег? Они в голове. Правильно же, да? Я думала, ты мне скажешь. Ты должен знать. Они могут быть у нас в голове?

Глазницы у Мерцель закрасило тушью. Тень криво легла ей на половину лица.

— Откуда это у вас?

— Нашла. — Мерцель отгородилась от меня ладонью. — Я сама нашла. Мне это само влетело в руки. Правильно же, да? Но не о том ты говоришь, не о том спрашиваешь, Олег. Совсем не о том. Разве ты меня не слышишь?

— Это написал Марутян? Он тогда был не в себе и…

Я не договорил — слова как-то быстро закончились, смешались с выдохом. Какой теперь смысл? Есть ли ещё хоть кто-нибудь вменяемый на этой осе? Нас же всех тянет в прекрасную бездну — медленно, шаг за шагом, под плавный ход вечных часов. Я представил, как слаженно поворачиваются зубчатые колёса у хронометра в музее, безошибочно, безжалостно перемалывая каждую секунду в прах. А потом — раз и останавливаются. Даже у вечных часов сходит на нет завод, разгибаются пружины, опускаются трибы и застывает на последней отметке ход. Это — нормально. Это — привычный порядок вещей. Мы уходим под воду, падаем в закрученные штормом облака, как корабль, который дал течь.

В иллюминатор лился густой свет.

— Не в себе? — разогнала тишину Мерцель. — Что это значит, не в себе? Я не понимаю, Олег!

Она резко мотнула головой, словно хотела вывернуть шею за спину и выставить мне затылок вместо заплывшего темнотой лица.

— Где вы нашли записку? — спросил я. — У модуля Марутяна?

— Не помню! — затряслась Мерцель. — Всё в тумане, в сплошном тумане! Правильно же, Олег? Ты сам это видишь! Какая разница, где я её нашла?

— И вы её никому не показывали? Надо было отдать записку Мицюкину, он ведёт расследование и…

— Я её нашла! — Мерцель драматично вскочила, едва не закинув на лоб руку с театрально раскрытой ладонью, но вдруг замерла, мигом распалась на отдельные несвязанные движения и мягко осела в кресло, как сломанная кукла. — Я её нашла! Правильно же, да? Ведь это я её нашла, Олег. Именно я! Она сама влетела мне в руки. И я её показала. Я показала её тебе.

— Но…

— Нет! — Мерцель решительно остановила меня возгласом и взглядом. — Не спорь! Скажи, что это значит, Олег!

— Я не знаю. Мы вообще ничего не знаем.

Я прикрыл лицо ладонью. Мигрень была подобна свинцовой капле, бьющей каждую секунду в висок.

Мерцель смотрела, оценивала, ждала.

— У вас есть какие-нибудь таблетки от головы? — спросил я. — Так трещит, что едва думать могу.

— Да, есть. — Мерцель направила палец мне в лоб. — Там. Смотри там. В аптечке должны быть. Я ещё не видела, не смотрела. Темнота куда лучше таблеток, Олег.

Я встал, похрустел костями и потянулся к двери в гальюн.

— Олег! — окликнула меня Мерцель. — Они у тебя в голове!

Свет зажёгся автоматически, и я отшатнулся от него, как от звонкого удара по лицу. Замельтешили перед глазами яркие круги, точно ожоги на роговице. Я даже не сразу заметил, что зеркало в гальюне разбито — не просто треснуло от удара, а тщательно разнесено в мелкий прах. На стене остались торчать мелкие зубья, колья, гнилые обломки, застрявшие ущербным оскалом в покосившейся металлической раме. Всё под ногами густо накрыло острыми осколками, которые хрустели под подошвами башмаков. Будто я расхаживал по изъеденному временем, просевшему полу.

Впрочем, не могу сказать, что меня это сильно удивило. Подумаешь, зеркало. Не всем хочется каждый день смотреть на своё отражение. Особенно, когда они у тебя в голове.

Я открыл аптечку и нащупал на высокой полке блистер. Подумал, выдавил сразу пару таблеток и проглотил, не запивая. И тут же пожалел. Таблетки колом встали в горле.

Я кашлянул, закрыл глаза.

Тихо ждал, что подействует мгновенно, хотя знал, что ни одно средство так не работает, что нужно время, время, тяжёлое долгое тягучее время. Однако теплая приятная волна слегка приглушила пульсирующую боль. Правда, тут же, дождавшись очереди, прорезались под сомкнутые веки красные буквы из записки Марутяна:

ОНИУМЕНЯВГОЛОВЕ

Я открыл дверь и пошатнулся, как маятник, от лежащего по стенам синего света.

И вдруг понял, что боюсь Мерцель.

Она сидела, как гипсовое изваяние, повернувшись к иллюминатору спиной, положив ногу на ногу, одну руку — на колено, другую руку — поверх руки. Улыбалась и как бы тянулась этой улыбкой ко мне навстречу — отрепетированной, почти настоящей. Однако её блестящее от пота лицо было похоже на резиновую маску.

— Могу позвонить в медблок, — сказал я. — Елизавета Павловна, я могу позвонить в медблок. Я думаю, мне… — Я сглотнул, таблетки ещё корёжили горло. — Я думаю, нам нехорошо.

Трубка интеркома упрямо свисала на кручёном проводе, вытягивала его, распрямляла витки, чтобы жадно припасть к задёрнутому тенью полу. В этом модуле не ждали звонков.

Я повернулся, закружился в свете. Повесил трубку на рычаги.

— Спасибо, Олег, — сказала Мерцель. — Я совсем про неё забыла. Так ведь не дозвонились бы до нас в случае чего. Правильно, да? Но ты садись, садись. Зачем стоишь?

— Медблок…

Я кашлянул, прочищая от боли горло.

— Какой ещё медблок, Олег? О чём ты? Зачем нам медблок? Мы же хотели поговорить, ты помнишь? Ты только секунду, — Мерцель сбилась, — только минуту назад отошёл за таблеткой. Голова болит, понимаю. Ты потерпи, Олег. Мне нужно тебе ещё кое-что показать.

Спорить я не решился и, под гипнозом, под тяжёлым и цепким взглядом, сел на расхристанную кровать.

— Смотри! — Мерцель подняла со столика лежащую плашмя фотографию в рамке и протянула мне. — Узнаёшь?

На снимке — девчушка лет пятнадцати в терпкий солнечный день, когда даже воздух кажется янтарным, словно смотришь на всё сквозь цветное бутылочное стёклышко. Девушка улыбается — широко, радостно, искренне, — как умеют лишь дети. За спиной — небо с раздвоенными облаками (дефект линзы, случайная аберрация), похожее на плотное плато сизых туч над Кратером Водолея.

Шторм.

— Да, — сказал я. — Да, узнаю.

— Это «Мурманск», — сказала Мерцель. — Немногие его помнят. Корабли забывают так же, как и людей. Правильно же, Олег? Ты это тоже наверняка заметил. Когда-нибудь и «Грозный» забудут.

Снимок вдруг заёрзал, запрыгал, заиграл латунными углами. Я вздохнул, попытавшись унять дрожь в руках.

— «Мурманск» — мой первый корабль, — сказала Мерцель. — Так приятно, что ты узнал его, Олег! Последнее время мне кажется, что я всё это выдумала, что нет у меня никакого прошлого. Как будто вот прямо вчера родилась. А все эти старые фотографии, стереографии — сплошная страшная подделка. Правильно же, Олег?

Я молчал.

— Ты не обращай внимания на то, что она мутная. Так уж получилось. Я же со станции снимала, через иллюминатор. Молодая такая была! — Мерцель сощурилась от окрепшего света. Кратер Водолея омывал, обжигал её слепленное из глины лицо. — Правильно же, да? «Мурманск» тогда на стыковку заходил, и мне сказали — вот он, твой. Так и сказали Олег — твой! — Лицо у Мерцель поплыло, потекло в синем зареве, как назревшая, несдержанная слеза. — Я с такой гордостью на него смотрела! Мой первый корабль, настоящий! Правильно же? Правильно я говорю, да?

Снимок яркой девчушки вывалился из пальцев, звонко ударился об пол. Мерцель дрогнула, как сбитая ветром волна. Я поднял снимок, заботливо, осторожно — из вежливости, в ответ на назревшую тишину. Свет скользнул по латунной рамке, и изображение вдруг изменилось. Проступил сквозь талые облака угловатый монолит космической баржи — скорбно ощерился в скопившуюся над стальным черепом темноту гребнями радарных антенн. Фоновый космос на снимке был как чёрный сонорный занавес с вкраплениями ярких мерцающих гласных, скрывающий волнующую интригу и настоящую полную тьму.

— Здесь два снимка, — сказал я.

Отражённый свет вливался в фотографию, и крапчатый космос развеивался, уступая место солнечному дню, вихрю радости, юной улыбке.

— Да, да, — сказала Мерцель. — У меня много ещё этих фотографий, стереографий. Половину уже сама не помню, кто и когда снимал, где всё это было. Слишком долго я летаю, Олег. Правильно же, да? Слишком долго.

Я положил снимок на кровать. Мерцель следила за каждым моим движением.

— А ты что молчишь? — спросила она. — Не интересно тебе? Не слушаешь, вижу. Давай тоже что-нибудь расскажи. Какой у тебя был первый корабль? Не говори, что забыл, Олег! Ты должен помнить!

— Помню, конечно, — сказал я. — После учебки меня на «Минск» назначили. Фотографий, правда, никаких не сохранилось. Не догадался сфотографировать.

— «Минск» знаю. — Мерцель поёжилась и провела по плечу ладонью, смахивая невидимое насекомое. — «Минск» все знают. Кто же не знает «Минск»? Правильно, его все знают. Ты не переживай, Олег! Будет ещё шанс сделать снимок на память. Красивый яркий снимок на память. Правильно я говорю? «Минск» — корабль новый, вовсю ещё летает. Это вот «Мурманск» давно списали. Он и тогда уже был старой развалиной. — Уголки губ у Мерцель задрожали. — Помню, сбои были в гравитонной камере. — Мерцель провела по лицу ладонью и вдруг стёрла всякое выражение — скорбь, усталость, печаль. Осталась бледная белая маска. — Сбои в гравитонной камере. Правильно, да? Это вот когда идёшь ты по коридору, не трогаешь никого, а тебя на стены швыряет. Или на потолок.

Ноги приварены к полу, но тебя тянет с постоянно нарастающей силой к потолку — ломаются кости, лопается кожа, застилает кровавой темнотой глаза.

— Елизавета Павловна, — сказал я, — мне, пожалуй, пора.

Я поднялся, но не двинулся — не мог уйти без разрешения.

— Что? — Рот у Мерцель приоткрылся, глаза заблестели. — Куда ты пойдёшь? Я же… Я ведь даже… — Она часто, нервно задышала. — Я ничего сказать тебе не успела! Мы поговорить с тобой хотели, ты помнишь? Неужели ты забыл, Олег?

— Забыл? — Я попятился к двери. — Нет, я не забыл, но…

Я задел плечом интерком, и трубка, соскочив с рычагов, размашисто ударила по стене и затряслась в веселой агонии на проводе.

— Стой! — крикнула Мерцель. — Мне…

Она глотнула воздух ртом и захрипела. Вытащила откуда-то кружку. Сердито загудел диспенсер — в тон её хрипу, в тон сорванному в боль голосу. Кружка выскользнула из пальцев, расплескала повсюду воду.

— Помоги мне, Олег! — Мерцель схватилась за горло. — Изжога! Пить страшно хочу!

Руки у меня тряслись не меньше. Я поднял кружку и с трудом нацедил из диспенсера воды.

— Спасибо! — благодарно кивнула Мерцель и долго, жадно, страдальчески глотнула. — Ты сядь, сядь, пожалуйста, Олег. Я должна кое о чём тебя спросить, это очень важно. Правильно же, да? Забудь ты про все эти фотографии, стереографии. Не о них речь.

Я сел на кровать. С лежащего рядом снимка мне улыбнулась юная девушка — и тут же провалилась в космическую темноту.

— Не напоминай. — Мерцель с трудом отлипла от кружки. — Не о «Мурманске» речь. Не о «Мурманске», Олег! Я же говорила — оставь ты эти фотографии. Так и сказала. Правильно, да?

Я перевернул снимок.

— О чём вы хотели спросить?

— Хотела, да. Очень хотела. — Мерцель закрыла глаза и вздохнула так, точно признавалась в чём-то постыдном. — Дело в том, что я очень давно сюда попасть мечтала. Ещё с тех пор, как станцию открыли. Но ничего не получалось. Понимаешь, Олег? Что бы я ни делала! И заявления писала и… В общем, не складывалось всё как-то, не получалось, не выходило. Правильно, да? Не везло мне с назначениями. И, — Мерцель скосила взгляд, пряча в глазах затаённую боль, — с капитанами. Я даже не поверила вначале, когда меня в экипаж «Грозного» включили. Думала, кто-то решил так над старухой посмеяться. Правильно, — с надеждой блеснули набежавшие слёзы, — да?

Мерцель затихла, ожидая чего-то.

— Вы хотели посмотреть на нуболидов? — спросил я.

— Да, да! Очень хотела! — Мерцель затрясла руками. — Как ты не понимаешь, Олег, это ведь так уникально! Другая форма жизни! За всё это бесчисленное время! Мы ведь раньше уже верить в это перестали! Решили, что одни во вселенной, живём втихомолку в этом огромном склепе, где медленно умирают планеты. Правильно же, Олег?

Мерцель скривилась, на лбу у неё вспухли морщины, и она прикрылась ладонью, уводя глаза от света. Голубое зарево от Кратера Водолея ясным нимбом поднималась у неё над головой.

— Мне не до нуболидов, — сказал я. — Столько всего произошло, что сейчас не до этого.

— О чём ты говоришь, мальчик? — Лицо у Мерцель вытянулось. — Как такое вообще возможно? Ты сам-то понимаешь, что теряешь? У тебя же уникальный шанс, единственная возможность в жизни! Ты можешь прикоснуться к чему-то невообразимому! Правильно же, да? Многие душу бы отдали ради такой возможности, а ты…

Мерцель закашлялась, давясь словами.

— Вы ходили в лабораторию? — спросил я.

— Нет. — Мерцель схватилась за горло. — Нет, Олег, я не ходила. Мне предлагали, но я не могу решиться. Столько лет этого ждала…

Мерцель потянулась к диспенсеру, но тут же сгорбилась, сжалась от сквозящего в иллюминатор света, и едва не выпала из кресла.

— Так глупо! — задрожала она. — Сижу здесь, боюсь чего-то. Но я подумала, что лучше с тобой сначала поговорить, послушать, что расскажешь. Правильно, Олег, да? Ты ведь там столько времени провёл. Рядом с ними.

Я налил ей в кружку воды.

— Даже не знаю, что вам о них сказать, — проговорил я. — Нуболиды — это нуболиды. Они содержатся в камере содержания.

— Это всё?

Мерцель жадно глотнула и закашлялась. Тонкая струйка воды потекла у неё по подбородку.

Я кивнул.

— Жаль, если так. Очень жаль! Я думала ты, Олег, умнее. Неужели тебе нечего сказать? Как такое вообще возможно?

— Посмотрите на них сами, в чём проблема? — ответил я. — Никто этих нуболидов от вас не прячет. Попросите Андреева, он покажет.

— Нет. — Мерцель отвернулась. — Не могу. Мне пока мешает что-то. Не знаю, как это объяснить. Что-то здесь, — она коснулась груди, — не даёт, не пускает. Правильно же, да? Ты меня понимаешь, Олег?

Я ничего не понимал.

— Хорошо, — сказал я. — Времени у нас ещё много.

— Никогда не бывает много времени, Олег, — сказала Мерцель.

Я встал и заходил по модулю. Кожа горела так, словно зарево от Кратера Водолея обжигало её кислотой. Я потёр ладонью лоб и щёки, пытаясь согнать с себя лазоревое свечение.

— Хорошо, — сказал я. — Хорошо, я постараюсь. Что вы хотели узнать?

— Не знаю. — Глаза у Мерцель испуганно расширились. — А что я могу узнать? Или, думаешь, мне вообще знать ничего не положено?

Мерцель заломила кисть — так, что едва не хрустнуло запястье — и поджала от боли губы.

Соображать было тяжело, мысли путались.

— Червоточины, — сказал я. — Нуболиды — это черви из червоточин. Мы живём на поверхности, а они внутри. Поверхность имеет сложную многослойную структуру. Мы ведь всегда удивлялись, для чего бране нужен балк, зачем нужны червоточины, и теперь, — я перевёл дыхание, — и теперь…

— Я не удивлялась, — покачала головой Мерцель. — Нечему тут удивляться, Олег. Не было до нас никакого балка, мы сами его создали. Нет здесь тайны. И никогда не было тайны. Нас всех обманывали! — Мерцель вдруг засмеялась, уродливо скривив рот. — Это мы с тобой черви, Олег! Из-за нас вся брана изъедена, она умирает. Правильно я говорю, да?

— Да. — Я присел на кровать. Кожа на лице плавилась от боли. — Так и есть! Странно, что об этом не подумали раньше. Надо срочно сообщить! — спохватился я. — Они ведь не знают!

— Нет! — крикнула Мерцель. — Не смей, Олег! Как ты не понимаешь? Они всё знают! Абсолютно всё! Они делают это нарочно!

Я вздохнул.

— Но почему? Зачем? Какой в этом смысл?

— Этого мы никогда не узнаем, Олег. Этого как раз нам и не положено знать. Мы такие жалкие, ничтожные! — Мерцель поморщилась от брезгливости к самой себе. — Правильно, да? Мы с тобой, Олег, сами в этом участвуем. Добровольно, потому что нас обманули. Мы помогаем. Мы вгрызаемся в живую плоть вселенной.

— Неужели мы никак не можем… — пробормотал я.

— Всё это нас изнутри прожигает, насквозь прожигает, Олег, — говорила надтреснутым голосом Мерцель. — Так, что душа сгорает. На отражение своё в зеркале глядишь и не видишь ничего, лишь взгляд в ответ, чужой взгляд, взгляд, в котором души нет. Правильно, да?

Я молча кивнул. Боль волнами, с каждым биением сердца, вливалась в жилы. Казалось, в груди выросла смертельная опухоль, которая отравляет всё тело.

— Ты ведь понимаешь, Олег, — сказала Мерцель. — У тебя в глазах всё это тоже есть. И боль в груди. Я же вижу. Мы поэтому и сидим здесь с тобой вдвоём, мы поэтому с тобой и разговариваем. Мы понимаем. Правильно, да? А больше никто не понимает. Все остальные слепы, Олег!

Мерцель схватила кружку за донце и с размаху ударила ей по столешнице. Кружка хрустнула, как высохшая черепушка, и вывалилась осколками из пальцев. По запястью Мерцель потекла кровь. Она медленно, как бы сквозь кататонию, посмотрела на порез и мазнула себя кровью по щеке.

Я следил за ней, не двигаясь с места.

— Так хорошо, — сказала она и размазала кровь по щеке. — Так меньше болит. Правильно же, да? Поверь мне. Попробуй.

— Да, — сказал я.

— Ты знаешь, — продолжила Мерцель, — я, когда моложе была, вообще ничего не боялась. Все вокруг боялись чего-то, боялись того, что будет завтра, того, что было вчера. Боялись пустоты, темноты, расстояний. Боялись балка, бреда, политкора, яркого света. А я не боялась. Правильно я говорю, Олег?

— Да.

— Даже когда тучи над головой собирались и опускались так низко, — Мерцель всхлипнула, и по щеке соскользнула слеза, смешавшись, как на палитре, с тёмной блестящей кровью, — так низко, что кожей их чувствуешь, то я всё равно не боялась. Вообще ничего не пугало меня, Олег. Но сейчас мне страшно. Так страшно, что всё внутри перекручено. Правильно я говорю, Олег? — Мерцель посмотрела на меня выжженным взглядом. — Правильно, да?

— Да, — сказал я. — Мне тоже очень страшно.

— Не перебивай меня!

Мерцель резко вскочила, как кошка. Нечеловеческое напряжение судорогой скрутило мышцы, но спустя секунду она вновь стала мёртвой, вычерненной изнутри облаткой.

Мерцель села в кресло и поправила кофту на груди.

— Не перебивай меня. Пожалуйста, Олег, не перебивай.

— Я не перебиваю.

— Я сбилась! — застонала Мерцель. — О чём я? Ах, да. Я когда маленькой была… — Она показала в пустоту пальцем. — В общем, маленькой я была, отец во флоте служил, а я так эту его работу ненавидела. Помню, однажды… — Мерцель осеклась и помолчала пару неуверенных секунд. — Ты ведь помнишь?

— О чём?

— Действительно! — Мерцель несколько раз конвульсивно выдохнула, изображая смешок. — Как ты можешь помнить? Это мой крест, это мне надо помнить. Но я так устала от боли в груди. Не могу её больше терпеть. — Она провела пораненной ладонью по лбу, оставив длинный тёмный мазок, как ритуальную отметину. — Как ты это терпишь, Олег? Как с этим справляешься?

— Я не справляюсь, — сказал я. — Вообще никак не справляюсь. Меня уже всего изнутри выжгло. Я…

Объятый голубым светом иллюминатор качнулся мне навстречу, и в груди что-то сжалось, натянулось, как струна, готовая порваться. Я охнул и повалился на пол.

— Качка, — безразличным тоном сказала Мерцель.

Я с трудом поднялся на ноги, преодолевая силу в десятки атмосфер. Гравитация наваливалась тяжёлой тенью, тянула в пол.

— Мне нужно выпить ещё таблетку, — проговорил я. — Только одну. Сейчас вернусь.

— Только одну! — предупредила Мерцель.

Я доковылял до гальюна, опираясь о стены.

Лампа на потолке зажглась с отрывистым щелчком, осветив рваные куски зеркала на полу. Я долго смотрел на них, пытаясь поймать осколки своего отражения. Потом поднял один — острый, как стилет.

Мерцель назойливо бубнила что-то в соседнем отсеке, продолжая прерванный разговор с оставшейся после меня тенью.

— Так будет легче, — прошептал я и полоснул себя по горящей щеке.

Боль была приятной. Горячая кровь затекла под воротник. Я прикрыл от удовольствия глаза. Рука затряслась. Я выронил осколок, но тут же подобрал другой, побольше, и коснулся остриём горла.

— Олег! — крикнула Мерцель. — Время не ждёт специальных примет и особых отметин. Ты говорил про одну таблетку. Ты где, Олег?

Я выбрался из гальюна. Темнота заливала глаза, окатывала чёрными всполохами вопреки свету.

Мерцель улыбнулась на удивление спокойной, доброй улыбкой.

— Вижу, что тебе лучше. Ты молодец, Олег. Ты всё сделал правильно. Я верю, что мы справимся. Я и ты.

— Не уверен. — Я уселся на пол. — Я не уверен. Мы не справимся. — Я посмотрел на окровавленный осколок в руке, и из него на меня уставились чьи-то тяжёлые мёртвые глаза. — Нас отсюда не заберут. Не будет никакого другого корабля. Мы останемся здесь.

— Зря, — покачала головой Мерцель, — зря ты так думаешь, Олег. Другой корабль, мальчик мой, есть всегда. Правильно же, да? Не всегда для нас, конечно. Но это точно. Совершенно точно, понимаешь? Мне так отец ещё говорил. Он во флоте служил. Я же рассказывала, да? Я тогда ещё первый запуск увидела. Я тогда ещё подумала…

Мерцель уставилась в потолок.

— Не помню, что подумала. Неважно. Расскажи лучше про нуболидов, Олег. Как они тебя встретили?

Я поднялся на ноги, прижимаясь плечом к стене, и оставил на переборке кровавый след от руки. Стиснул в ладони осколок и шагнул к Мерцель.

— Никак! — брызнул я слюной. — Никак не встретили! Это черви в банке! Тупые черви в банке!

— Как же так? — вскочила Мерцель. — Я думала, ты был в лаборатории, а ты… Что же ты натворил, Олег? — Глаза у неё испуганно расширились. — Я про червей знать не хочу! Мы сами — черви! Про червей мне знать ничего не надо!

— Старая дура! — Я подошёл к ней вплотную и коснулся осколком её щеки. — Что ты мелешь? Это бред, полный бред! Ты здесь отравляешь воздух! — Я рванул свой воротник, освобождая шею. — Мне из-за тебя душно!

Мерцель застыла. Перестала дышать. Тихо смотрела на рябящие отблески от Кратера Водолея.

Я полоснул её осколком по щеке.

— Так будет лучше, да? Приди в себя, старая дура!

Мерцель захрипела, а её уродливо вытаращенные, как у рака, глаза обморочно закатились.

— Это из тебя дурь выходит! — сказал я и резанул её по другой щеке.

Внезапно — с отчаянной, нечеловеческой силой — Мерцель толкнула меня в грудь. Я перелетел через стол, зацепился за кресло и сшиб рукой диспенсер, который окатил меня ледяной водой. Свалился с грохотом в черноту, которая волнами расходилась по модулю.

Всё вокруг было каким-то неправильным, медленным, как в зависшем на полуслове кадре.

Перед глазами заиграли цветные круги.

Я отбросил к стене перевёрнутое кресло и, превозмогая боль, которая выкручивала мышцы, поднялся на ноги.

Мерцель, сгорбленная, дрожащая, уже стояла у интеркома. Трубка была прижата к уху. Нервно вращался наборный диск.

— Не помню номера! — всхлипнула Мерцель. — Так неудобно! Всё из головы вылетело! Ни одной цифры не помню!

Я медленно, сквозь загустевший воздух, сквозь усиленную в десятки раз гравитацию, подступал к Мерцель.

— Один, один, один, — говорила она, вращая диском. — Нет! Один, один, два. Снова нет! Да что ж такое-то? Помоги мне, господи! Какой же у них номер? Один, один, три.

Я вырвал у неё трубку и с отчаянным звоном повесил на рычаги. Мерцель посмотрела на меня потухшим взглядом.

— Один, один, четыре, — прошлёпала она дрожащими губами. — Один, один, четыре, точно! Этот и был правильный, да?

Вместо ответа я полоснул её осколком по руке. Мерцель вскрикнула, метнулась к иллюминатору и врезалась в кресло, как безумное животное, не различающее ничего вокруг.

Синий свет заливал модуль.

— Уходи! — прошипела Мерцель, отгородившись от меня костлявыми кровавыми руками. — Просто уходи! Я так больше не могу! В тебе слишком много червей!

Она подобрала с пола осколок от чашки и ткнула им несколько раз в воздух, пытаясь заколоть мою тень.

— Я не уйду, — сказал я.

— Нет!

— Теперь нам всем будет хорошо, — сказал я.

— Уходи! — завопила Мерцель, извиваясь на полу. — Вон!

Я представил, как подхожу к Мерцель и втыкаю кусок стекла ей в горло. Она хрипит, плюётся кровью.

— Уходи!

Я вздрогнул. Порез на щеке горел.

— Было очень приятно пообщаться с вами, Елизавета Павловна, — сказал я. — К сожалению, мне уже пора идти. Надеюсь, мы как-нибудь ещё поговорим о нуболидах. Времени у нас много.

Я повернулся к двери. Мерцель напряжённо сопела, валяясь на полу.

— Времени много, — повторил я. — Корабль прилетит ещё не скоро.

— Корабль? — спросила Мерцель.

— Тот самый, который всегда прилетает.

Я вышел в коридор. Дверь гулко захлопнулась за спиной.

Всё вокруг покачивалось и текло, теряло плотность, но краски быстро темнели, и меня затягивало в слепой водоворот, который уходил на глубокое дно, под чёрную воду. Я понял, что забыл взять таблетку.

Одну таблетку.

Время не ждёт специальных примет и особых отметин. Мне нужна всего одна таблетка. Голова раскалывается от боли.

Закрытая дверь в жилой модуль.

Я постучал.

Нет ответа.

Я постучал ещё раз.

— Простите меня, Елизавета Павловна! — простонал я. — В следующий раз я обязательно всё расскажу вам об этих, — я сглотнул слюну со вкусом крови, — прекрасных интересных существах. Я теперь понимаю, в чём ошибался! Я вообще заблуждался во всём! С самого начала! Но в следующий раз, в следующий раз…

Мне не открыли.

Жилой блок дышал тишиной.

Я вспомнил, что таблетки должны быть в моём модуле, в хлипкой аптечке на стене — там ещё оставался блистер. Я потянулся в коридор, упрямо разгребая руками раскалённый от волнения воздух. Ударился о переборку лбом, споткнулся, задел за что-то отпяленной рукой — бился, как слепая муха в стеклянной банке. Не мог понять, где нахожусь. В едва законченную картину попал растворитель, и тут же поплыли все очертания, краски, осязаемые контуры — всё смешалось в бурую мешанину и потеряло смысл.

Я остановился перед дверью, запрокинул голову и подумал, что ни за что не смогу вылезти в коридор. Посмотрел на свою рубашку. Тёмные, глубоко пропитавшие грудь пятна крови.

Медблок?

Но я не закончил разговор!

Я дёрнулся — надо ещё раз постучать в дверь Мерцель! Она не слышала. Она глотала в санузле мои таблетки, глядя на своё отражение в осколках зеркала на полу.

Впрочем, нет. Говорить я хочу не с ней.

Вера.

Нужно преодолеть эту высоту, эту долготу, вылезти из мёртвого колодца. А потом — синева и рай. Короткий, быстро уходящий под тяжестью ног коридор. И я уже дома. Перестанет идти кровь, схлынет бушующая в теле боль. Я засну и увижу сон.

Любой кошмар лучше того, что происходит наяву.

— Любой кошмар лучше, — сказал я вслух и ударил по кнопке.

Передо мной открылся проём в забрызганную светом тишину, я потянулся вперёд, что-то мягко подхватило меня под руки и тут же вытянуло, вывернуло наверх резким рывком.

Я привалился к стене. Внутренности скрутило гаечным ключом. Меня вырвало. В глаза сквозь иллюминаторы светила колким светом проснувшаяся звезда.

Бета Громовой.

Я сплю. Вижу кошмар, как в бранке, только вместо фрактального озера — коридор, в конце которого меня ждут пробуждение и мигрень. И весь сон развеется в памяти, оставив после себя смутное беспокойство и тянущую боль в груди.

Может, я очнусь в своей каюте в «Грозном»? Сорву впившиеся в горло застёжки спального амниона — и опять начнётся, как по заводу, очередная вахта.

Во время которой ничего не будет происходить.

Я распрямился, сделал неуверенный шаг.

Пол под ногами уже не шатался, качка закончилась, но я всё равно придерживался за поручень в стене. Сияние звезды стихло, яркие росчерки света на переборках поблекли, пропуская меня вперёд. Я пошёл быстрее, уверенно вышагивая по кромке чёртова колеса.

Добрался до гермодвери и долго не мог найти нужную кнопку. Сердце отстукивало какой-то безумный ритм, кровь била в виски. Я едва соображал.

Сон не отпускал.

Я перевёл дыхание, закрыл на секунду глаза — и понял, что всё это время проклятая кнопка была прямо передо мной.

Открылась дверь.

Я набрал побольше воздуха в грудь, шагнул под откос и тут же повалился на колени, когда меня подхватила гравитационная волна.

Я не проснулся.

Под кожу на щеке заливали кислоту. Я как-то поднялся, продираясь сквозь режущий свет, сквозь боль, сквозь сковывающую движения тяжесть.

Дошёл.

Полез в карман за ключом, и тут же подумал — зачем мне ключ? Мне откроют и так. Во сне не нужны ключи.

Я постучал — размашисто, сильно, как мог, разбивая о металл костяшки пальцев.

Тишина.

Я продолжал стучать. За дверью раздался сначала дробный перестук, затем отчаянный звон — невидимые предметы цугом попадали на пол и разбежались, рассыпались по углам.

Дверь щёлкнула, подалась вперёд, приоткрылась и захлопнулась. Быстро зашла по второму кругу, обнажила взволнованную щель щедрого света, помедлила и вдруг — ярко распахнулась. Я едва не сверзился в открывшейся проём. Кто-то удержал меня за плечи.

— Олег? — выдохнула Вера. — Что с тобой? Ты весь в крови!

— Это не кровь.

Я сделал несколько шагов к бьющему из иллюминатора свету и осел на пол.

— О чём ты? У тебя страшная рана на щеке!

Вера куда-то исчезла. Я успел несколько раз моргнуть, давая короткие передышки глазам. Без Веры я весь как-то потерялся, рассеялся по комнате, перестал существовать.

Она появилась снова, и шею обожгло едким раствором.

— Нет! — простонал я. — Прекрати!

— Не двигайся! — сказала Вера.

Я ещё раз моргнул и наконец смог разглядеть её лицо. Она была бледной, измотанной, едва живой. Под глазами собрались тени — просвечивала скопившаяся под кожей темнота.

— С тобой всё в порядке? — спросил я.

— Со мной? — опешила Вера. — Ты о чём? Что с тобой случилось, Олег? На тебя кто-то напал?

— Нет-нет, никто на меня не нападал. О чём ты вообще говоришь? Кто мог на меня напасть? Я очень поздно пришёл, это невежливо с моей стороны. Да! — Я понял, что её смутило. — Извини, что пришёл так поздно. Я не подумал. Я тебя разбудил.

Губы у Веры побелели.

— Извини, — проговорил я. — Не стоило мне заходить. Я пойду. Увидимся завтра.

Я качнулся, балансируя между светом и темнотой, и расставил по сторонам руки.

— Стой! — Вера бросилась ко мне и схватила за плечо. — Я позвоню в медблок!

— Какой медблок? Зачем мне в медблок?

— Приляг пока. — Вера потянула меня к кровати. — Я всё сделаю.

— Что ты сделаешь?

Кровь вскипела в жилах.

— Что ты хочешь со мной сделать? — проревел я.

Вера отшатнулась.

— Ответь! Что ты задумала!

Я подошёл к ней, хотя ноги едва слушались.

— Не надо, Олег, — тихо сказала Вера. — Если хочешь уйти, уходи. Дверь не закрыта.

Я остановился. Свет из иллюминатора бил в лицо, как наведённый прожектор. Потекли по щекам слёзы.

Я уткнулся в дверь, повернул ручку. Дверь не открылась. Я уже никогда не смогу проснуться — я попал в вечный сон, как навигатор в конверсионной фуге.

— Ты меня заперла!

— На себя, — сказала Вера. — Дверь открывается на себя.

Я глубоко вздохнул. Волнение в крови немного улеглось.

— До завтра, — сказал я. — Мы поговорим вечером после работы. Я тебе позвоню. Я столько всего хотел тебе рассказать, но ничего не могу вспомнить. Я слишком устал.

Я потянул дверь, сделал неуверенный шаг, приготовившись к очередным выкрутасам гравитации — и провалился в бездну беспощадного света.

ВЕРА

Лиловое зарево напоминало космическую туманность, распростёршуюся на сотни световых лет — магическую мантию из пыли и плазмы, в которой тонули последние мысли и звёзды. Я плыл внутри этого облака из кипящего газа, поначалу широкими взмахами, быстрыми толчками, а затем всё тише и осторожнее — по мере того, как в мышцах свинцовой тяжестью накапливалась боль.

Потом остановился.

Я не знал, куда плыву.

Пронизывающий холод сковывал, я медленно вмерзал в тёмный монолит стекла, отражающий то ли рассвет, то ли закат — вечное зарево от небесного пожара.

Оглянулся, и мышцы на шее свело судорогой — нельзя смотреть назад.

Я растянулся на воде, чтобы немного отдохнуть на лёгких, как сонное дыхание, волнах — и что-то резким рывком утянуло меня вниз. Я не успел даже вскрикнуть, дёрнулся, вырываясь из ледяной хватки, рассёк острую, как лёд, поверхность воды прощальным взмахом и провалился в темноту.

Мелькнула на границе сознания мысль, как последний проблеск света над горизонтом — я понял, что всё это уже происходило раньше, что я уже плавал в этой чёрной воде. Не нужно бояться глубины, ведь даже в темноте есть свет. Глубина выведет меня на поверхность.

Я открыл глаза.

Передо мной широкими волнами, как шлейф от прошедшей кометы, разливался синий искрящийся свет.

Я перестал сопротивляться и нырнул глубже, забыв про назревающее в груди удушье. Свет стал ярче, ласково говоря, что я сделал правильный выбор, нашёл единственный путь к спасению.

Вдруг в синем сиянии прорезались алые нити.

Я вспомнил, что всегда ждало меня под водами озера.

Черви липли ко мне, цеплялись за руки и ноги, утягивали на дно. Я рвался к поверхности, но червей становилось всё больше. Они оплетали меня, сдавливали горло, остро врезались в кожу. Я закричал, и мой последний выдох превратился в немой крик. Черви полезли в рот, забились в горло. В глаза затекла судорожная темнота.

Меня швырнуло в пустоту, в колючий ветер, в ночной холод, который яростно вцепился в кожу. Я захрипел, отхаркивая воду. Сошла с глаз предсмертная пелена, и я увидел полоску земли, которая плыла мне навстречу в лиловом зареве заката.

Или зари.

Я поплыл — быстро, как мог, захлёбываясь пеной и хрипом. Тело онемело от усталости и холода, не хотело больше бороться, но я верил, что доплыву. Почему-то верил.

Вера.

Руки и ноги не слушались, кровь в венах отяжелела, я несколько раз проваливался в озеро с головой, но упрямо взбирался на поверхность, разбивая ледяной саван воды.

Продолжал плыть.

Руку обожгло болью, брызнули из глаз слёзы, и я закричал — в небо, в промозглую пустоту. Внезапно колени врезались в илистый песок. Тонкая полоска земли, которая ещё мгновение назад была так же далека, как глоток воздуха под водой, вдруг заполонила всё вокруг.

Я поднялся.

Вода едва доставала до пояса. Я пошёл, проваливаясь в вязкий ил, как в болотистую топь — с каждым шагом увереннее и быстрее.

Выбрался на берег.

Земля была плотной и твёрдой, как бетон. Ноги подгибались. Я сгорбился под тяжестью собственного тела. Искалеченная судорогой рука до сих пор не разгибалась. Впереди на сотни миль простиралась серая, лишённая жизни земля, над которой тонуло в облаках выгоревшее солнце.

Но я больше не тонул.

Я зашагал вперёд, навстречу заре или закату.

Безжизненность найденной земли оказалась обманчивой. В плечо ударил ураганный шквал и едва не сбил с ног. Перед глазами всё на миг затянуло рябящим, как отключённый от сети экран, полотном. Я подождал пару секунд. Ветер оборвался так же резко, как начался.

Впереди — тонкой сирой тенью, похожей на отчаянный мираж — появилась человеческая фигура. Смутный из-за слабости глаз силуэт был ещё слишком далеко. Но я видел, что он идёт ко мне.

Я тоже пошёл быстрее.

Все мучения вели к этому моменту, к этой встрече посреди опустошённой земли. Сердце сдавила ледяными тисками тревожная мысль: вдруг я сам — лишь часть фрактала, из которого создан этот нелепый мир, вдруг я встречусь с самим собой, таким же потерянным, с опущенными плечами, со скрюченной от боли рукой.

Я помахал тени ладонью.

Тень замерла, как бы переводя дыхание, что-то решая. Она не повторяла движения вслед за мной, как зеркальный двойник, и это придало мне сил. Но спустя уже пару шагов — там, с другой стороны зеркала, — вытянулась с робкой заминкой рука.

Налетел бешеный шквал.

Я не выдержал и повалился на колени, защищаясь локтем от ветра. В воздухе неслись острые осколки и впивались в кожу. Весь остров мгновенно затянуло воющей и бурлящей пеленой. Я испугался, что моего двойника утащило шквалом, порвало на части осколками разбитых зеркал, но когда ветер оборвался, как недосказанная мысль, я увидел, что двойник медленно поднимается с колен.

Стремящаяся ко мне вопреки ураганным порывам тень стала единственной целью, к которой я шагал сквозь нарастающую боль. Фальшивая гравитация выворачивала суставы какой-то неправильной, штормовой индукцией.

Я подумал, что опять произошёл сбой в гравитонной камере.

Меня сбил с ног новый шквал, швырнул на утоптанную землю. Ветер вопил в ушах. Я приподнял голову и, защищая глаза ладонью, увидел, как в мощном, сметающем всё вокруг потоке сверкают яркие алые нити.

Они.

Когда я встал, двойник был уже недалеко.

Он уверенно шёл навстречу — медленно, но ровно, без малейших усилий. Мягко плыл по воздуху, не касаясь земли. Я понял, что двойник не остановится — до тех пор, пока не выйдет завод.

— Кто ты? — крикнул я.

Мне не ответили.

Надо продолжать идти, идти, идти. Я не выдержу ещё одного шквала, и взбесившийся ветер утащит меня в горящее небо. Ледяные порывы резали кожу. Времени не оставалось. Сердце усталыми рывками отсчитывало самые важные, последние секунды.

Тень подошла совсем близко — и перестала быть тенью.

Я замер.

Передо мной стоял не двойник.

Я увидел Веру. Она улыбалась. Глаза у неё поблёскивали от радости. Она-то знала, что встретит именно меня. Я хотел сказать что-то в ответ на её взгляд, прокричать в полный голос её имя, но — молчал.

И ждал.

Вера неторопливо и плавно, как танцовщица, подходила всё ближе и ближе. Улыбка застыла на её лице, как на театральной маске, обречённой вечно изображать чужую радость или боль.

— Вера! — сказал я. — Вера, это ты?

Вера осеклась, сбилась с шага и коснулась указательным пальцем губ.

Тишина.

Нас разделяла тонкая полоса плоской, как корабельный пол, земли. Однако я стоял, не двигаясь, и чего-то ждал.

Вера — всё с той же завлекательной улыбкой, с тем же игривым блеском в глазах — стала расстёгивать пуговицы на блузке. Я покачнулся от ледяного порыва.

Новый шквал приближался.

Последняя пуговица выскочила из петельки. Взгляд у Веры потускнел, возбуждённо затуманился. Она приоткрыла рот, нежно вздохнула и распахнула кофту.

Её кожу заливал режущий глаза свет. Я сморгнул влившуюся в зрачки боль и отшатнулся.

Из груди Веры потянулись алые черви.

Они прорастали сквозь её тело. Под кожей спрятались сотни мерзких личинок, которые давали страшные всходы.

Черви на секунду замедлились — по воздуху прошла рябь, как при открытии портала в балк, — и превратились в пульсирующий цветок.

Потом бросились на меня.

Я рухнул под чёрную воду.

Вздохнуть никак не получалось. Губы слиплись от горькой крови. Я открыл глаза, и меня тут же оглушил яростный свет. Я провалился в слепую пустоту, врезался бедром в твёрдую, как земля на безымянном острове, поверхность.

Руку пробило неистовым разрядом боли.

Я застонал и представил, как на предплечье лопнула кожа, и из рваной раны вытягивают клещами живые жилы. Меня рвало на части. Черви прогрызали меня насквозь.

Спустя несколько секунд я всё же решился открыть глаза.

Потолочная лампа ударила по лицу.

Остров исчез — как и озеро с отражённой зарёй. Я лежал на полу рядом с больничной койкой. Из руки торчала толстая трубка катетера.

* * *

— Что ж вы делаете-то? Как так можно?

Минаева усадила меня на кровать и стала перетягивать самоклеящимся бинтом руку. Я жмурился и вертел головой, спасаясь от потолочных ламп.

— Вы как себя чувствуете, Олег?

Я хотел ответить, но вдруг понял, что и сам не знаю, как себя чувствую. Я закашлялся.

Лысанов, рослый, с мощными плечами, зашёл в отсек и встал у двери — грузно, едва ли не со скрипом, привалившись спиной к заклёпанной переборке. Он напоминал охранника, который из-под палки, безо всякого интереса, пришёл нести ежедневную вахту.

— Олег! — Минаева потрясла меня за плечо. — Вы меня слышите?

— Да, — моргнул я. — Конечно, слышу.

— Как себя чувствуете?

— Не очень хорошо. Как я здесь оказался?

— Мы вас забрали из жилого блока. Помните что-нибудь?

Чёрная вода, серая плоская земля, ураганные порывы ветра, сдирающие кожу. Вера, идущая мне навстречу.

— Вера! — прохрипел я. — Что с ней?

— С ней всё в порядке, — сказала Минаева, закончив бинтовать руку. — Она мне и позвонила. Вы видите хорошо, Олег? А то что-то вы головой всё время крутите.

Я прищурился, посмотрел на Минаеву. Глаза пощипывало от набегающих слёз. Минаева стояла, подбоченившись, склонив на бок голову, как перед экспонатом в музее, который никак не могла разгадать.

— Нормально, — сказал я. — Немного…

— Немного что?

— Нормально, — повторил я. — Всё нормально. Думать немного больно. Но это…

Я не договорил.

— Олег, — спросила Минаева, — что вы помните? До того, как пришли к Вере?

Лысанов заинтересованно зашевелился, поёрзал по переборке спиной и смерил меня торопливым взглядом.

— Со мной что-то произошло. — Я помассировал виски, соображать было непросто. — Я был…

В отсек влетел Мицюкин — раскрасневшийся, с блестящим от пота лбом.

— Как он?

Мицюкин подскочил к Минаевой. Она в ответ отстранённо повела плечами.

— Как раз разбираемся. Немного дезориентирован.

— Немного? Это всё, что вы можете сказать?

— А чего вы от меня хотите? Я провожу осмотр пациента и была бы вам очень признательна, если бы вы…

— Что ты делал в пятом модуле? — Мицюкин навалился на меня своей тенью, кислым запахом, тяжёлым дыханием.

Я отодвинулся от него, но Мицюкин продолжал наседать.

— Что там произошло? Только не играй в амнезию!

— Пятый модуль? — спросил я.

Я запутался во всех этих номерах, как в паутине. Перед глазами возник наборный диск интеркома, к которому тянется неуверенная рука.

Один, один, один.

Один, один, два.

— Ваш пилот! — брызнул слюной Мицюкин. — Елизавета Мерцель! Она убита!

— Константин Игоревич, — Минаева осторожно коснулась его руки, проверяя, что под встопорщенной на плечах курткой ещё осталось что-то человеческое, — Константин Игоревич, мы не уверены…

— Не уверены? — Мицюкин сбросил её руку. — А в чём вы тогда уверены?

— Убита? — выдавил я из себя.

Горло высохло, истончилось, и слова прорывались наружу с болезненным хрипом.

— Ей вспороли шею! — Мицюкин провёл пальцем над кадыком. — И ты последний по камерам, кто к ней заходил!

Я вдруг представил, как поднимаю с пола острый осколок и с наслаждением вгоняю его Мерцель в горло.

— Я плохо помню, — сказал я. — Она просила зайти к ней, поговорить о нуболидах. А потом…

— Потом ты её убил?

Мицюкин вцепился в край кровати и навис надо мной, как неизбежная смерть.

— Константин Игоревич! — вмешалась уже более настойчивым голосом Минаева. — Давайте мы все успокоимся! Я вам объясняла, что было у него в крови. Удивительно, что он вообще хоть что-то помнит.

— Да, да, конечно! Успокоимся! Давайте возьмём и успокоимся! А у меня уже третий труп! Третий, Алина!

Мицюкин вдруг ослабил хватку. Во взгляде его что-то надломилось. Он весь смягчился — разгладились острые плечи, поникла тень. Мицюкин тяжело и неохотно отодвинулся от кровати, как будто его перекатывал по отсеку гравитационный прилив.

— Что было у меня в крови? — спросил я.

— У вас в крови, — начала Минаева, — был обнаружен токсин, судя по всему, искусственного происхождения. Этот токсин вызывает симптомы, схожие с нейродегенеративными заболеваниями. Причём резко повышается агрессия — в том числе и к самому себе.

— Как же это? — проговорил я. — Получается, нас всех отравили? Кто? Зачем?

— Отличный вопрос, — сказал какой-то другой, измождённый от собственной злобы Мицюкин. Даже голос его стал слабым и неловким, как у людей, которые боятся, что их неуверенную речь в любой момент перебьют резким хлопком ладоней. — Отличный вопрос! Просто отличный, просто… Всё началось как раз после вашего прилёта. Совпадение, да?

— Мы пока ничего не знаем, Олег, — сказала Минаева. — Помогите нам. Что вы помните?

Я закрылся локтями, спрятался от света. Вспоминать в темноте оказалось гораздо легче.

— Мерцель пригласила меня к себе, чтобы поговорить о нуболидах. Или нет. Она хотела мне что-то показать. Записку.

Я опустил руки, открыл глаза.

— Записку? — спросил Мицюкин. — Какую ещё записку?

— Думаю, её обронил Марутян. Тогда, в коридоре. В записке — сплошной бред. Я не помню точно. Там были какие-то «они», это всё. «Они», как из ночного кошмара. Не знаю, что с этой запиской стало. Не помню. Мерцель начала расспрашивать меня про нуболидов, и я…

— Что ты? — стал вновь наседать Мицюкин.

— Не знаю. — Я покачал головой. — Мерцель вела себя очень странно. Я смутно всё помню. Помню, зеркало у неё было разбито, и она говорила что-то про корабли дальнего следования. Она вообще несла какую-то околесицу. И я… я тоже нёс какой-то бред.

— Это нам, конечно, очень поможет!

— Я не убивал её, — сказал я, понимая, что сам не до конца в это верю. — Но я мог. Со мной было что-то не так. А потом я зачем-то пошёл к Вере. Слава богу, хоть она не пострадала. — Я вздрогнул. — Ведь с ней всё хорошо, правда?

— Всё в порядке с вашей Верой, — сказал Мицюкин.

— Успокойтесь, Олег. — У Минаевой дёрнулась щека — она попыталась улыбнуться, но не смогла, и вместо улыбки вышел измученный нервный тик. — Вам нужно отдохнуть, прийти в себя. Мы во всём разберёмся.

Я сидел на койке с перевязанной рукой. Кожа на лице ороговела, покрылась струпьями. Казалось, меня сейчас уложат на каталку и увезут, громыхая по металлическому полу восьмерящими колёсами, в пропахшую смертью операционную.

— Я могу увидеть Веру? — спросил я.

— Увидите, — сказала Минаева, — обязательно увидите.

Мицюкин скривился, но промолчал. Я вдруг подумал о Майорове — странно, что он ещё не ворвался в медотсек и не потребовал объяснений, тряся папкой с какими-нибудь захватанными отчётами, трассировками, диагностическими картами экипажа «Грозного». Ведь всех нас проверили, как безымянные аппараты, пока мы валялись в тяжёлом сне.

— Вы сообщили Майорову? — спросил я.

— Он ложится на промывание, — сказал Мицюкин. — А после него все остальные члены вашей команды пойдут под аппарат, пока ещё кто-нибудь себе вены не вскрыл или не повесился.

— Да тут почти все в очереди на плазмоферез! — вздохнула Минаева.

— Все? — спросил я.

— Да, Олег. Токсин не только у вас в крови нашли. Ложитесь. — Минаева выдвинула из глубины отсека скособоченное устройство, похожее на передвижную виселицу. — Я поставлю вам новую капельницу. И постарайтесь заснуть.

Я послушно откинулся на жёсткую, как металлический противень, кровать и зажмурился. Что-то резко кольнуло в здоровую руку, пробило кожу калёным остриём — боль мощным приливом ударила в плечо и быстро разошлась по телу.

Я затрясся.

— Расслабьтесь, — сказала Минаева.

Расслабиться, конечно! Пока мне наживую рвут жилы.

Я приподнял веки, и свет ярко пролился в глаза. Вырвался невольный стон — свет беспокоил куда сильнее, чем боль.

— Секунду, я приглушу, — послышался шёпот Минаевой.

Я лежал, не двигаясь, с новым катетером, приделанном к здоровой руке. Жёсткая поверхность койки вдруг перестала как-либо ощущаться — всё вокруг лишилось плотности и цвета.

Меня мягко потянуло в приятный омут сна.

Минаева и Мицюкин не уходили. Я слышал их разговор сквозь наплывающую дрёму — будто медленно уходил под воду, а они стояли серыми тенями у самой кромки берега.

— Я бы вообще его запер к чёртовой матери и ни к кому не пускал!

— Делайте, что хотите. Но пока он у меня. И медблок — это не тюрьма.

— Я всё же оставлю здесь своего человека, пусть подежурит.

— Зачем? Вы боитесь, что он набросится на кого-то?

— Не хочу рисковать.

— Я уверена, что…

Голоса быстро смешались с тишиной — или собеседники вышли из отсека. Я наконец решился открыть глаза и, увидев непроницаемую темноту, понял, что сплю.

* * *

Не было больше ни озера с отражениями, ни серой, как пепел, земли.

Вместо этого мне приснился Керман.

Он подошёл — совсем близко, так что я кожей почувствовал его прерывистое, холодное, как у ожившего трупа, дыхание, — виновато улыбнулся и сказал:

— Так-то я всегда понимал, что это билет в один конец.

— Почему? — спросил я.

Вместо ответа Керман страдальчески ухмыльнулся — причём левая половина его лица улыбалась сильнее, чем правая, — запрокинул голову и захрипел. Над кадыком проступила рваная рана, из которой брызнула тёмная, почти чёрная кровь.

Я понимал, что сплю и подумал — надо будет обязательно найти Кермана, узнать у него, почему он уверен, что мы не сможем вернуться домой, но я должен поторопиться, ведь времени осталось совсем мало. Нельзя тратить время на сон. Был бы я быстрее, то успел бы спасти даже Марьям, которая ждала меня в своей двухместной каюте.

Я так разволновался, что проснулся.

Операционный светильник снова ярко горел, и я отвернулся, уставился в пустую стену.

Потянулось вязкое время, которое нехотя отсчитывали потонувшие в белом шуме часы.

Дверь отворилась.

Я не сомневался, что увижу скрюченного от ярости Мицюкина, который вцепится в меня холодными пальцами и утащит в тайную тюрьму, но в отсек воровато прокрался сутулый, прикрывшийся тенью Григорьев.

— Олежка! — сказал он, остановившись в изножье. — Не спишь?

— Наверное, нет, — ответил я.

— Точно не спишь, — улыбнулся Григорьев. — Ты как?

— Меня никто не сторожит? — удивился я. — У входа никого нет?

— А почему тебя должны сторожить? Тут вообще все носятся, как угорелые. Меня на какие-то анализы притащили, сижу вот, жду не пойми чего. Решил, дай гляну, как ты тут.

Григорьев посмотрел на меня, прищурился и ответил на незаданный вопрос:

— Здесь блок-то маленький, — он присел на край койки, — три отсека всего. Ты дольше всех лежишь.

— Сколько я здесь?

— Часов пять прошло с тех пор, как Мерцель нашли. Или меньше. Я уж сам запутался. — Григорьев мотнул головой. — Ты, я смотрю, весь в заплатках! И накачали, небось, всякой дрянью по самое не могу.

Я посмотрел на перебинтованную руку.

— Рука — это от катетера, — сказал я.

— Понятно. Вот коновалы!

Я приподнялся на локтях.

— Да ты лежи, лежи, Олежка, не волнуйся!

— Они думают, что я убил Мерцель!

— Чушь какая! Это Мицюкин панику устроил. Нам-то, конечно, только паники здесь не хватает. Андреев всё на него скинул, а сам разводит пухлыми лапками. Говорит, раз у нас — чрезвычайная ситуация, то пусть безопасники этим и занимаются.

— Боюсь, у нас достаточно причин для паники.

— От дерготни Мицюкина лучше не становится. Хорошо хоть Майорова сразу положили, а то бы они сцепились, как два старых пса. — Григорьев усмехнулся. — Хотел бы я на это посмотреть, конечно.

— Майоров ещё на плазмоферезе?

— Ага, после него уже целая очередь.

— А Керман? С Керманом всё в порядке?

— Ну да, — Григорьев непонимающе развёл руками, — анализ крови сдаёт. С ним-то, что будет? У него здоровья на целый экипаж хватит! Хочешь, приглашу?

Я попытался вспомнить, о чём хотел спросить Кермана, и не смог.

— Да не волнуйся ты, — сказал Григорьев. — Ситуацию взяли под контроль, больше ничего не произойдёт.

В отсек влетела Минаева — запыхавшаяся, в растрёпанном белом халате — и сходу накинулась на Григорьева.

— Что это такое, Андрей! Кто тебе разрешил сюда входить?

— Да вроде никто не запрещал. — Григорьев мгновенно стушевался и попятился к выходу.

— Я же просила пациентов не беспокоить! Как я тебя проглядела!

— Незаметный я стал, — попытался пошутить Григорьев.

— Всё! — грозно оборвала его Минаева. — Часы посещения закончены!

— Как скажешь, Алиночка.

Григорьев провалился в шумную суету за дверью.

Минаева, как робот, мгновенно переключилась на меня.

— Проснулись сами?

Я кивнул.

— Хорошо.

Она вытянула из вены иглу и откатила от койки передвижную капельницу.

— Олег! В другой ситуации я бы вас ещё пару дней здесь продержала как минимум. Но мне нужна эта палата. У нас вся станция в очереди на плазмоферез.

— Да, я понимаю.

— Встать можете?

Я сбросил ноги с кровати и, похрустев поясницей, медленно поднялся. Ступни обожгло металлическим холодом. Я сделал осторожный шаг, и в этот момент отсек тряхнуло — гравитонный привод опять решил поиздеваться над вестибулярным аппаратом.

Я грохнулся на кровать.

— Вот же чёрт! — Минаева сама упала на колени, но тут же поднялась, машинально отряхнув подол халата. — Как же вовремя всё у нас!

— Качка, — сказал я.

— Что? А, неважно! Ваши вещи там, — Минаева показала на рундук у стены, — одевайтесь и выходите в приёмную. Я подожду вас там.

* * *

Встретила меня не Минаева, а Лысанов — он подвалил ко мне тяжёлым шагом, как тюремный конвоир, и положил на плечо ладонь. Лицо у него было неподвижное, как после заморозки.

— Меня попросили проводить вас в модуль.

— Но Алина, — возразил я, — она…

Я повертел головой. Минаевой нигде не было.

— Меня попросили проводить вас в модуль, — механически повторил Лысанов. — Там вы сможете отдохнуть.

Все словно отстранились от нас, разошлись по углам. Григорьев был занят разговором. Минаева так и не появилась.

Я послушно вышел в коридор.

Лысанов шёл молча, напряжённый, как взведённая для рывка мышца, и даже не смотрел в мою сторону. Я чувствовал себя арестантом.

Верхний уровень весь накалился от назревающей паники. Открывались двери. Бесперебойно звенел прибывающий лифт. Вздрагивали голоса, сливаясь в стальном резонансе.

— Больше никто не пострадал? — спросил я.

Лысанов насупился, сдвинул брови — говорить со мной ему не хотелось.

— Насколько я знаю, нет. По крайней мере, пока.

По крайней мере, пока.

Мы спустились на жилой уровень, и станция стала похожа на заброшенный склеп, где от обитателей остались тени и навозные мухи.

Над ухом пронеслось знакомое жужжание. Я остановился, закрутил головой, но Лысанов нетерпеливо подтолкнул меня в плечо.

— Я что, под арестом?

— Константин Игоревич просил проводить вас в модуль, — бесцветным голосом произнёс Лысанов.

Мы провалились в гравитационный колодец жилого блока. Лысанову пришлось подхватить меня за руку, когда я покачнулся от обморочной темноты в глазах. Дверь в модуль он открыл сам, и мне показалось, что сейчас он толкнёт меня в спину, как заключённого.

— Выходить нельзя?

— Константин Игоревич, — сказал, замявшись, Лысанов, — просил проводить вас в модуль.

Он боялся проронить при мне лишнее слово.

— Хорошо.

Я поднял зачем-то руки, сдаваясь на милость всемогущего Константина Игоревича, и шагнул в камеру.

— Скоро утренний сигнал, — неожиданно сказал Лысанов. — Столовая откроется на завтрак.

— Спасибо, — ответил я.

Дверь за мной закрылась.

Модуль выглядел буднично и привычно, словно я несколько минут назад встал с койки. Простыня сморщилась, подушка свешивалась с изголовья, как дряблая мышца. На прилепленной к переборке липучке подсыхал тёмный трупик мухи. В глаза мне светил синий серп Кратера Водолея, который то ли всходил на тёмный небосклон, то ли проваливался под стальной переплёт иллюминатора.

Я зашёл в гальюн.

В первое мгновение, ещё до того, как врубился с металлическим щелчком свет, я подумал, что моё зеркало тоже разнесено на ворох мелких осколков, которые с хитроумным блеском рассредоточились по полу — неимоверный пазл, из которого я должен собрать своё отражение.

Но нет, всё было не тронуто.

Из зеркала на меня смотрело бледное лицо с провалившимися в череп глазами. Одна щека была заклеена пластырем, на котором уже проступило тёмное пятно.

— Прошло всего лишь несколько дней, — сказал я зачем-то своему отражению, и измученный двойник кивнул, подтверждая — это только начало, страшно даже представить, что ждёт впереди.

Я вышел и — как есть, не раздеваясь — свалился в кровать, уткнувшись лицом в дряхлую подушку. Я не спал, но и не бодрствовал — надо мной пролетали чёрные волны невидимого прибоя, утаскивали на мгновения в головокружительную муть и непреклонно возвращали обратно.

Вывел меня из дрёмы деловитый треск интеркома.

Я встал, содрал с рычагов трубку и проговорил, едва разлепив после прерванного полусна губы:

— Кто это?

В ответ из трубки посыпался песчаный шорох помех — то ли неполадки на линии, то ли отзвук неровного дыхания.

— Слушаю! — сказал я громче, и меня перебил протяжный гудок.

Я повесил трубку и успел вернуться к кровати, когда в дверь постучали.

На пороге стояла Вера.

— Ты? — удивлённо выдохнул я.

— А кого ты ожидал увидеть? — спросила она, приподняв бровь. — Своё отражение?

— Я… — Мысли сбились, запутались, как в медблоке, когда я очнулся с катетером в руке. — С тобой всё в порядке?

— Со мной — да. — Вера посмотрела на меня требовательным взглядом. — Пустишь?

Я отошёл от двери.

Она прошла, тут же приметила засохшую муху и брезгливо наморщила нос. Потом села в кресло рядом с диспенсером — спиной к иллюминатору, как Мерцель.

По коже пробежал холодок.

— Выглядишь, как мертвец! — заявила Вера.

— А ты выглядишь хорошо, — сказал я.

— Что с тобой произошло вчера? Говорят какой-то токсин, от которого, — Вера покрутила пальцем у виска, — все с ума сходят.

— Вроде того.

— Нам вообще ничего не объясняют. Хотела к тебе зайти, когда кровь на анализ брали, но меня Алина под руку поймала и в модуль отправила. Я как на домашнем аресте тут.

— Я тоже.

— Но ты вчера очень странно себя вёл. Я даже испугалась.

— Извини.

По модулю на несколько секунд расползлась глубокая, как омут, тишина.

— Это всё? — спросила Вера. — Больше ничего не расскажешь? Говорят, погиб кто-то.

Я замялся, решая, с чего начать.

— Олег! — повысила голос Вера. — Что за токсин? Что с нами происходит?

— Если бы я сам хоть что-то понимал…

Я уселся на кровать. Вера следила за мной недоверчивым взглядом.

— Про Мерцель вам ничего не говорили? — спросил я. — Это пилот с нашего корабля.

— Знаю, — ответила Вера. — Так это она…

Я рассказал ей про Мерцель.

Вера долго молчала.

— Если я проснусь в своей каюте на «Грозном», то даже не удивлюсь, — вздохнул я.

— Я бы тоже хотела проснуться, — сказала Вера, — но…

Она не договорила. Огонёк у неё в глазах погас.

— Мицюкин думает, что это всё из-за нас, — сказал я. — Всё же было в порядке, пока мы не прилетели.

— У кого как. Слишком самонадеянно с его стороны говорить, что всё было в порядке. — Вера помедлила. — Ты, правда, думаешь, что кто-то из твоей команды всех отравил?

— Не знаю. Но ведь кто-то же это сделал. Токсин искусственного происхождения.

— На станции много людей. Может, кто-то хотел, чтобы подумали на вас?

— Кто?

— Откуда я знаю! — мотнула головой Вера.

— Ты знаешь, — начал я, — бывает такое, когда ты совершенно не веришь в то, что всё вокруг реально. Когда не сомневаешься, что спишь, и остаётся ждать, когда этот кошмар наконец закончится, и всё вернётся в норму.

— Да, — кивнула Вера. — И в такие моменты ты точно не спишь.

Она встала и задумчиво прошлась по модулю, проверила трубку интеркома — крепко ли висит на рычагах, — заглянула в гальюн, словно хотела удостовериться, что я не разбил зеркало, что плазмоферез помог, и всю дурную кровь откачали из жил.

Весь модуль заливало летаргической синевой.

Казалось, мы уже не вертимся, как заводная юла, по орбите Кратера Водолея, а падаем в самое сердце холодной звезды, и всё вокруг искажается под действием её мощных гравитационных приливов — мысли, чувства, играющий на стенах свет.

Я вдруг отчётливо вспомнил короткий сон перед приходом Григорьева.

— Мне ещё приснился Керман. Уже когда я был в медблоке под капельницей. Короткий бестолковый сон.

— Керман? — дёрнула бровью Вера.

— Старший инженер с «Грозного». Здоровый такой и лысый. Видела его наверняка. Он сказал, что мы уже не вернёмся обратно, что это был билет в один конец.

Вера присела рядом со мной.

— Ерунда это! Я хочу вернуться. И вернусь. Слышишь? — Она толкнула меня локтем. — Обязательно вернусь!

— Тебе я верю больше, чем Керману.

— А этот твой Керман… — На лбу у Веры появилась задумчивая складка. — Что он вообще за человек? Не он ли всех потравил?

— Керман?

Я попытался представить, как мой начальник проносит на борт «Грозного» токсин — грозные чёрные ампулы, зашитые в подкладку куртки, — а потом беззаботно шутит и спорит с капитаном.

«Так-то мы все понимали, на что идём».

— Не может такого быть? — спросила Вера.

— Зачем это ему?

— Не знаю. Это же ты с ним знаком. Вдруг сны у тебя пророческие.

На мгновение я увидел Веру — другую Веру, из кошмара, — которая расстёгивает блузку, и из её груди прорезается клубок алых червей. Настоящая Вера коснулась пальцами моей ладони — легко, как стылое дыхание, — и я вскочил с кровати.

— Что с тобой?

— Ничего. Извини. Мысли путаются. Я вообще не думаю, что кто-то способен сотворить такое. А если они ошиблись, и всё дело в…

— В нуболидах?

— Это глупо, знаю. — Я вернулся на кровать. — Но мне проще представить, что это они на нас так воздействуют, как Симонова из лаборатории говорила.

Вера встала.

— Пойдём.

Она потянула меня за руку.

— Куда?

— Со мной! Хватит сидеть в этой клетке! Так и без токсинов можно с ума сойти!

Мы вышли из модуля.

— А сейчас ведь раннее утро, — сказал я. — По часам станции, я имею в виду. Ещё даже сигнала на побудку не было. Ты, получается, всю ночь не спала?

— Может, мне тоже кошмары стали сниться, — пожала плечами Вера.

Её лицо в электрическом зареве уставших ламп стало выцветшим, как на старой фотографии.

— Какие кошмары?

— Неважно. Тут реальность пострашнее любого кошмара будет. Потому что проснуться, увы, не получится. И новый корабль только через несколько месяцев прилетит. — Вера повернулась ко мне. — Ты же после всего на ногах едва стоишь! А я тебя зачем-то из модуля вытащила. Иди, приляг. Ещё страшная рань.

— Я есть хочу, — сказал я. — Честно, умираю с голоду. Надеюсь, столовка уже работает.

— А не боишься?

— Чего?

— Ну этот токсин, о котором все говорят, как-то же в нашу кровь попадает.

— Думаешь, это рационы? — Я ощутил во рту клейкую пасту с приторным до тошноты вкусом. — Но тогда это значит…

— Что привезли их всё-таки вы, — закончила за меня Вера.

В её глазах вспыхнули отражённые огоньки и сразу погасли.

— Вряд ли мы сможем не есть пару месяцев, — сказал я.

— Не сможем. Ну, пойдём! Сегодня я бы сама не отказалась от чашечки кофе.

Но мы продолжали стоять, не двигаясь. Вера чего-то ждала.

— Понимаю, — начал я, — как всё это выглядит, но я совершенно не верю в то, что это сделал кто-то из наших. Должно быть какое-то другое объяснение. Я его обязательно найду.

— Хорошо, — сказала Вера. — Мы найдём вместе.

* * *

Весь жилой уровень по-прежнему выглядел омертвевшим, как после эвакуации — легко было представить, что в модулях, где должны спать обитатели, нет ничего, кроме пыли и собирающейся по углам темноты.

В столовой мы сидели одни.

Вера взяла себе кофе, сделала пару глотков и, поморщившись, отодвинула от себя чашку.

— На вкус, как ржавчина, — сказала она.

— Он и на Земле не лучше, — сказал я.

— Поэтому я его и не пью.

Больше мы ни о чём не говорили. Вопросов было много, сердце взволнованно ёрзало в груди, когда я думал о токсине или нуболидах, однако нужные слова не приходили в голову.

Мы молча вышли в коридор.

— Я, пожалуй, поднимусь к себе в лабораторию, — сказала Вера. — А ты отдыхай.

Она отстранилась от меня, отступила в тень.

— Тебе бы самой отдохнуть, — сказал я.

— Я хотела кое-что проверить, — вздохнула Вера. — По поводу этого токсина. Я же химик, ты не забыл?

— Возьми меня с собой.

— Ладно, — пожала плечами Вера.

Мы уже добрели до лифта, когда она вдруг остановилась. Невидимая преграда — силовое поле, гравитационная волна — не позволяла нам идти дальше.

— Что такое? — спросил я.

— Дура я! — Вера тряхнула головой. — Что я сейчас проверить-то смогу? Очень сложно искать что-то, о чём сам понятия не имеешь.

— А что ты хотела в лаборатории делать?

— Неважно. Голова еле варит.

— Тогда пойдём обратно, — сказал я. — Анализа твоего дождёмся. Может, у тебя тоже эта штука в крови.

— Судя по тому, что ты рассказал, эту штуку сложно не почувствовать. А я пока убивать никого не собираюсь.

Мы вернулись в жилой блок.

Вера потопталась у своей двери, поправила нервным движением волосы.

— Не отвяжешься от меня никак?

— Что, аудиенция закончена? — с деланной обидой проговорил я. — Сама же ко мне пришла.

— Хотела убедиться, что с тобой всё в порядке. И вроде как ты, — она скользнула по мне быстрым взглядом, — в порядке. Так что миссия выполнена.

— Я не в порядке, — сказал я.

— Да, — вздохнула Вера. — Я тоже.

— Вот видишь, миссия ещё не выполнена.

— Ладно, чёрт с тобой. — Вера улыбнулась и тут же качнула головой — смутилась собственной улыбки, смахнула её с лица. — Только пойдём ко мне. А то у тебя там мухи дохлые!

Она поморщила нос.

— Да, забыл избавиться от трупа, — сказал я.

Мы зашли в модуль. Вера плюхнулась на кровать, закинула ногу на ногу, а я встал рядом, как неловкий гость, который не может без разрешения сделать и шага.

— Сядь куда-нибудь, — сказала Вера. — Не маячь перед глазами.

Я сел рядом.

— Не молчи, пожалуйста! С ума уже схожу от этой тишины!

— Хорошо. Давай я тебе расскажу… — начал я и тут же стух.

Всё, что мелькало у меня в мыслях — последние часы Мерцель, Вера в клубке червей из кошмара, Керман, говорящий про билет в один конец, — не подходило для разговора.

— И всё? — хмыкнула Вера. — Рассказ закончен?

— Просто столько всего…

— Расскажи, почему во флот пошёл, — попросила Вера. — Я-то хотела здесь три года оттрубить и на Землю вернуться. Был бы яркий опыт молодости да и строчка в биографии красивая. Я, знаешь, действительно тогда думала о том, как выглядит моя биография.

— Так и будет, — сказал я. — Вернёшься на Землю с красивой строчкой в биографии.

— Не о том речь! Говори, почему во флот пошёл! На такой работе до пенсии будешь по всей галактике мотаться.

— Да я, в общем, тоже думал про биографию. В смысле, некоторые всю жизнь торчат в маленьком городке, на заводе где-нибудь работают, в этом самом, градообразующем предприятии, и ничего толком не видят. То есть, понимаешь, — я посмотрел на Веру, — вообще ничего. Даже страны собственной.

— Ага, широка страна моя родная, — напевно произнесла Вера. — Но ты немножко дальше пошёл. Другой бы на твоём месте в Москву переехал и успокоился.

— Так интересно же было. Я вообще-то в пилоты хотел, но не взяли. Но и сейчас тоже неплохо. Всё, на самом деле, не так ужасно, как ты описываешь. После долгого полёта и отпуск дают большой. Работа — несложная. Как правило. Когда летаешь, столько всего видишь, что аж голова кругом идёт. Один год, он, как в детстве, знаешь? Десять лет идёт.

— Из-за того, что впечатлений много?

— Да. Жизнь длиннее становится.

— Как всё по-разному у нас. — На лбу у Веры прорезались морщинки. — Тут, на «Заре», всё с точностью до наоборот. Изо дня в день ничего не меняется, но время от этого быстрее не бежит. Как в тюрьме сидишь. Или это я такая? Помучиться люблю.

— Не представляю, как жить несколько лет на станции.

— Не жить, — сказала Вера. — Работать. Понимая при этом, что где-то там тебя ждёт Земля, твоя старая жизнь, друзья, огромные пространства. Представляешь? Озера, реки, моря. И небо над головой.

— Да, это для меня тут вынужденная остановка.

— А тебя кто-нибудь ждёт на Земле?

Вера полулежала в кровати, прислонившись к переборке у изголовья. Рядом с её головой криво висела знакомая мутная фотография, сделанная на аппарат с затёртой линзой — тёмное озеро со спокойной водой.

— Родители есть, — сказал я, — но я их редко последнее время навещаю. Нехорошо это, конечно. Надо будет обязательно съездить в Стальск, когда вернусь. Если вернусь, — добавил я.

— Эй, — сказала Вера, — отставить упаднические настроения!

— Хорошо, хорошо. Обязательно их навещу после возвращения.

— Стальск… — проговорила Вера. — Знакомо звучит. Мне кажется, я там была.

— Вряд ли, — сказал я. — Их много, Стальсков этих. Мой — двенадцатый по счёту.

— Понятно. — В глазах у Веры вновь заиграли огоньки. — И что? Это всё?

— В смысле?

— Больше никто не ждёт?

Я покачал головой.

— А тебя?

— Друзья. — Я почувствовал приятный холодок её дыхания на щеке. — Ну как, друзья. Сокурсницы бывшие, подружки. Если, конечно, ждут ещё. Может, все давно про меня забыли.

— Разве тебя можно забыть?

— Очень мило! — улыбнулась Вера. — Но боюсь, что можно.

Она откинулась на подушку.

— Голова гудит, как трансформаторная будка!

— Это точно, — сказал я.

— Но спать не хочется всё равно. Слишком на душе неспокойно, чтобы спать.

Вера вдруг вскочила на ноги, заметалась по модулю.

— Жила-была девочка Вера. — Отсек, как колыбелька, покачивался в ответ на её шаги сквозь синее зарево Кратера Водолея. — Всё было у неё хорошо. И друзья, и большой сильный папа, и красивая звёздочка на ладошке. Сначала рубиновая на груди. Когда девочка повзрослела, то — уже большая и яркая в небе. — Вера обернулась, потянулась ко мне, обняла взглядом. — А потом девочка Вера упала в червоточину.

— Что?

Рубиновая звёздочка вспыхнула на моей детской ладони.

— Неважно. — Вера тряхнула локонами. — Не обращай на меня внимания. Я бред несу.

— Кто там говорил про упаднические настроения?

— Да это не упаднические настроения. Это, — Вера пожала плечами, — констатация факта. — Она шагнула ко мне, озабоченно сведя брови. — У тебя пластырь весь кровью испачкан и почти отклеился.

— Да? — Я шлепнул себя по щеке. Пластырь свисал, как лоскуток отмершей кожи.

— Не трогай! Я сейчас!

Вера юркнула в гальюн и вернулась через несколько секунд с упаковкой самоклеящегося бинта и флаконом фурацилина.

— Оставь ты это! — сказал я.

— Вот ещё! Инфекцию занесешь! Или боишься, что щипать будет?

Она содрала со щеки остатки пластыря и стала промывать рану фурацилином. Я поморщился.

— Жутко выглядит?

— До свадьбы заживёт!

Вера наклеила бинт и отступила на шаг, сцепив на груди руки.

— Почти как новый!

— Да уж.

Она села рядом.

— А ты помнишь всё, что происходило? Как ты был в модуле у вашего пилота?

— Не всё, но помню, — сказал я. — Правда, вспоминать не хочется. Я как одержимый был, в другого человека превратился. Понимаешь? Давай не будем об этом.

— Хорошо, извини. Больше не буду.

Вера молчала и смотрела в иллюминатор на восход планеты. Шторм усилился, и казалось, что посреди газового гиганта образовалась огромная чёрная дыра — червоточина, которая затягивает в себя подкрашенные синей палью облака.

— Лаборатория уже должна была открыться, — сказала Вера.

— Думаешь, там кто-то есть?

— Не знаю.

— Зачем тебе туда? — спросил я. — Что ты там делать собралась? Жди результата анализов. Тебя тоже могут на промывание положить.

— Не-а, — хитро сощурилась Вера. — Не положат. Я в этом уверена. Я же не одержимая совсем. То есть одержимая, — она улыбнулась, — но такая же, как всегда.

Я коснулся её руки.

— Не хочу оставаться один, — сказал я. — Все вокруг сходят с ума.

— И мы тоже?

Вера прижалась ко мне. Внутри неё что-то встрепенулось, вздрогнуло и тут же затихло, словно она задержала дыхание перед тем, как нырнуть с головой.

— Пусть ночь темна, — прошептала Вера, часто вздыхая, — но много зим… ты только светом одержим… Ты в свет идёшь, ты ждёшь ответа… от пустоты, от бездны света.

Мой взгляд невольно потянулся к висящему у изголовья снимку.

— Красиво, — сказал я. — Твои?

— Нет, — Вера качнула головой. — Со школы ещё запомнились. Пророческие стихи. В моём случае. — Она посмотрела на меня. — В нашем.

— Почему пророческие?

Вера отвернулась.

— Значит, говоришь, билет в один конец?

— Мы выберемся, — сказал я и обнял её за плечо. — Я тебе обещаю.

— Как ты можешь такое обещать?

— А я вот беру и обещаю.

— Папа тоже обещал, — сказала Вера, — а потом…

Она не договорила, попыталась вырваться из объятий и тут же снова ко мне прильнула. Глаза её затянуло сладким туманом — она смотрела на меня сквозь сизую поволоку прекрасного сна.

Я её поцеловал.

Губы у Веры были мягкими и холодными. Она не отвергла мой поцелуй, но и не приняла.

— Если бы ты сюда не прилетел, — сказала Вера, — мы бы вряд ли когда-нибудь встретились. Но если бы ты не прилетел…

— Не думай об этом, — сказал я. — И тогда…

Вера не дала мне договорить. Она вдруг сама обхватила меня за плечи и провела языком по губам.

Внутри меня что-то забурлило. Всё вокруг — синий глаз иллюминатора, затянутые тенью стены, потолок и маленькая фотография у кровати — закачалось в такт возбуждённому дыханию. Я сорвал с неё блузку. Заклацали по полу, как россыпь жемчужинок, вылетевшие пуговицы — и рассеянно разбежались по сторонам.

— От тебя пахнет кровью и фурацилином. — Вера слегка отодвинулась, откинула голову и посмотрела сквозь прищуренные веки, едва заметно улыбаясь. — А ещё по́том.

Она погнала меня в гальюн, где я несколько минут тщательно втирал в кожу едкую щёлочь. Когда я вышел, свет в модуле был уже приглушён. Вера лежала на кровати в одной ночнушке, закинув руки за голову, и считала тени на потолке.

— Если мы отсюда не выберемся, Олег, — сказала она, — то я тебя убью.

— Выберемся, — сказал я.

СТОЛКНОВЕНИЕ С БУШУЮЩЕЙ КРАСОТОЙ

Она была неловкой, но страстной, словно занималась любовью в первый раз.

Или в последний.

Потом мы долго лежали, обнявшись, и смотрели, как мечутся на потолке занесённые солнечным ветром тени. Вера ненадолго заснула, прижалась к моей груди, утомлённая яркой игрой света, и вздрогнула, как бывает, когда хочешь прогнать наступающий мощным приливом сон, настойчивый, но нежеланный.

— Спи, — сказал я. — Делать всё равно нечего. Не пойдёшь же ты в свою лабораторию.

— Не хочу спать. — Вера откинулась на подушку. — Расскажи мне что-нибудь. Что-нибудь хорошее.

Что-нибудь хорошее…

Первый полёт в космос. Первый бранк. Первый сон во время перехода. Знакомство с ней.

Я лежал, сопел от натуги и — молчал. Тик-так, тик-так — невидимый метроном отмерял ритм нашего дыхания, оттеняя какую-то дурацкую и неловкую тишину.

— Что, — Вера повернулась ко мне, — неужели нечего?

— Сейчас мне кажется, что самое хорошее, что было у меня в жизни — это ты, — сказал я.

— Ладно, — Вера улыбнулась, — принимается.

Она сонно потянулась и слезла с кровати.

— Ты куда?

— Пить хочу. Не уйду я никуда, не бойся!

Она встала, зашлёпала по полу босыми ногами и наступила на оторванную пуговицу.

— Вот ведь! — Она запрыгала на одной ноге. — Мне нравилась эта блузка!

— Извини.

— Теперь ты знаешь, что мне подарить, когда мы…

Вера не договорила.

— Я понял.

Пшикнул диспенсер, зажурчала в кружке вода.

— Да, — сказала Вера, — удачно я к тебе сегодня зашла.

Внезапно она замерла, как от удара, выронила кружку, и та с жалобным звоном разлетелась осколками по полу.

— Что случилось?

Я вскочил с кровати.

— Там! — Вера прильнула к иллюминатору. — Боже! Что это вообще такое?

Я встал рядом, прижался к ней плечом.

— Видишь?

Я почти прилип к холодному стеклу, но ничего не мог разглядеть. Кратер Водолея уже начал церемонное схождение во мрак. Пришлось встать на цыпочки, чтобы разглядеть отливающую ледяной синевой поверхность.

— Вон там! — Палец Веры заскользил по нашим отражениям в стекле.

— О чём ты? — не понимал я. — Шторм ещё продолжается?

В водовороте туч зиял тёмным взглядом огромный глаз, вокруг которого текли в закрученных спиралью потоках рваные, подкрашенные холодным рассветом облака.

— Ниже! — выкрикнула Вера. — Смотри ниже!

Я наконец увидел.

Над газовым гигантом поднимался вихрь. Яркий тромб пробился сквозь атмосферу и яростно тянулся ввысь сквозь концентрические круги орбит.

— Что это? — пробормотал я.

— Откуда я знаю? — сказала Вера. — Никогда раньше такого не видела.

— Мы ведь не спим?

Вера испуганно покосилась на меня и обхватила себя плечи.

— Здесь холодно.

Она села на кровать и стала одеваться. Я тоже быстро натянул штаны и рубашку. Вера подняла с пола кофту с оторванными пуговицами, сердито поморщилась и надела вместо неё мятую серую футболку, которая обнаружилась под простынёй.

Она медленно подошла к иллюминатору, зябко потирая плечи.

Станция качалась на волнах.

Уходящий под горизонт свет просачивался тонкими ручейками, которые мгновенно меркли и сходили на нет, исчезая, как сорванное ветром дыхание. Вскоре приток совсем ослаб, синева стала серостью, а цветные тени на переборках смешались с назревающей темнотой.

— Такого ведь не может быть! — покачал я головой. — Там же гравитация куда больше земной! Как это вообще могло…

— Я не знаю, — сказала Вера. — Я вообще ничего не понимаю. Кратер, конечно, планета суровая. Мне говорили, что ветра в верхних слоях могут быть очень сильные, но…

— Это не ветер! — перебил я её. — Это выброс какой-то! Неужели ничего подобного раньше не было? Вы десять лет планету изучаете и не знаете, что происходит?

— Не было! — дёрнулась Вера. — Какая разница, сколько лет изучаем? Я вообще в химлабе сижу, откуда мне знать?

— Но что это всё-таки такое? — проговорил я. — Хотя бы теоретически?

— Нуболиды отправились в путешествие.

— Что?

— Смотри! — Вера снова прижалась к иллюминатору. — Эта штука растёт!

Выросший над Кратером Водолея тромб извивался, как вихревая воронка, и упрямо шёл над лимбом планеты синхронно нашему орбитальному галсу.

В лицо мне дохнуло холодом. Пальцы на руках задеревенели, как при морозе.

— Надо об этом сообщить!

— Зачем? Ты думаешь, в рубке не знают? У них же постоянный обзор на планету. Это мы её видим, когда нас маневровые разворачивают.

— Да я чему угодно готов поверить! — выдал я. — Может, они там все с ума посходили!

— Ладно, — сказала Вера. — Звони. Хуже не будет.

Она продиктовала мне номер. Я сорвал со стены трубку и стал крутить роторный диск.

Свет на потолке мигнул. Тело на мгновение утратило вес и тут же вновь налилось искусственной тяжестью.

Сбой в гравитонной камере?

— Нет!

В вязкой тишине сверкнул внезапный крик. Меня, как ударной волной, отбросило к стене. Я испуганно выдохнул, вцепился в трубку — и вырвал с корнем витой провод.

Безжалостная сила в несколько атмосфер придавила меня к металлической поверхности так, что затрещали кости. Уходящий от планеты свет изредка проскальзывал в модуль, подкрашивал синевой мрак, и тут же отступал, как во время отлива, из-за чего чудилось, что где-то вдалеке бьётся в судорогах печальная лампа.

— Вера! — позвал я, пытаясь встать. — С тобой всё в порядке?

— Да, — послышался её слабый голос. — Почти.

Врубился с грохочущим щелчком свет — словно стрелка огромных часов перешла на новую минуту. Я прикрылся ладонью. Заработавшая электрика наградила слепотой.

Я поднялся во мрак.

Гравитация восстановилась, окрепла и подогнула мне колени. Я стал низкорослым и колченогим.

На полу валялась вырванная с корнем трубка интеркома.

Вера сидела на кровати, потирала ногу.

— Ты как? — спросил я.

Кратер Водолея окончательно сошёл в темноту. Из иллюминатора тянуло чёрным холодом с орбиты.

— Нормально. А ты?

— Вроде цел. Что это было? Не похоже на простой сбой в гравитации. Меня чуть по стене не размазало.

— Наверное, по нам попал этот вихрь.

— Но он же был далеко!

— Далеко был тот, который мы отсюда видели, — сказала Вера. — А он наверняка не единственный.

Она встала и прихрамывающей походкой подошла к двери.

— Ты куда?

— Пойдём! Узнаем, что происходит.

Было чувство, что оставаться в модуле опасно, что следующий вихрь раскроит эту стальную клетку и утянет нас с нашими надеждами в пустоту.

Мы вышли в жилой блок.

— Попробую набрать им со своего интеркома, — сказал я.

Вера кивнула.

От волнения я даже не смог сразу отпереть дверь. Замок скрипел и сопротивлялся. Когда дверь поддалась, мне открылась спокойная, ровно уложенная по углам тишина, как в камерах, которые уже много дней не видели живого человека. Трубка одиноко висела на проводе, её бакелитовый корпус треснул, но устоял. Однако сигнала не было. Ничто не нарушало сосредоточенного молчания, сколько я ни дёргал за рычаги.

— Отрубилась, — сказал я.

— Тогда пойдём наверх.

Мы вышли. Я поплёлся к гермодвери, но Вера схватила меня за плечо.

— Стой! Ты что, на лифте подниматься собрался?

— Есть пожарная лестница? — спросил я.

— Конечно! Ты нашу технику безопасности вообще не читал?

Вера доковыляла до узкой заслонки, похожей на дверцу распределительного щитка и поворочала в длинной прорези сервисным ключом. Два — направо, один — налево. Как будто подбирала комбинацию для сейфа.

Дверца отворилась.

Внутри нас поджидала тесная шахта, в которую едва помещается один человек. Загорелась оплетённая проволокой аварийная лампа, подкрасив хлипкую навесную лестницу.

Вера стояла у прохода, озабоченно сдвинув брови.

— Как твоя нога? — спросил я. — Сможешь подняться?

— Думаю, да. Но сначала лучше тебе.

— Ты уверена, что нам вообще стоит туда лезть? Вряд ли мы им чем-нибудь поможем.

— Ты слышишь что-нибудь? — Вера показала пальцем на потолок.

— Нет, а должен?

— Должен! Олег, не глупи! Где аварийка? После такой тряски давно должна была орать. Не удивлюсь, если там вообще всё накрылось. А мы сидим здесь, как слепые котята. Все наши наверху. Я хочу знать, что происходит.

— Убедила.

Я залез на лестницу. Руки предательски затряслись, и перекладина, в которую я вцепился, как в спасательный трос, заскрипела.

Я пополз в темноту.

Аварийная лампа оставалась внизу. Над головой узкими сводами смыкалась липкая, пропитанная запахом пыли темнота. Я на пределе сил вытягивал себя из гравитационной воронки, которая пылала подо мной, как жерло разбуженного вулкана.

Наконец врубилась ещё одна лампа.

Проступили очертания закупоренной двери и массивного рычага, похожего на заклинившую часовую стрелку. Я потянулся к рычагу, нога соскочила с перекладины, и я невольно охнул, повиснув на одной руке.

— Всё в порядке? — послышался голос Веры.

— Да! — сказал я. — Выхожу!

Я дёрнул за рычаг и шагнул в чёрный проём.

На потолке затрещало рябящее приветствие местной системы освещения, похожее на электрический обморок уставшей проводки. Пол полз в высоту, как длинная дорога в гору. Я потянулся ввысь, и меня тут же подхватило индукционным порывом, перекрутив все внутренности.

— Поднимаюсь! — крикнула Вера.

— Погоди! — Тяжёлое предчувствие давило на грудь. — Я пока ещё не вышел в общий коридор!

Свет над головой щёлкнул и вырубился, закончив с любезностями. В лицо брызнула темнота. В стенах что-то затрещало — казалось, что лопаются под реактивным давлением перегородки, — и пол взмыл вверх, вырывая непройденные шаги у меня из-под ног.

Я рухнул на спину и покатился в аварийную шахту. Влетел в красный туннель и повис на скрипящей перекладине лестницы.

— Что это? — послышалось снизу. — Меня швырнуло на стены! Мы опять врезались?

— Сбой гравитации, — проговорил я. — Подожди пока. Не хватало ещё сорваться.

Трескучее освещение завелось снова, как старый, прогоревший насквозь двигатель, никак не желающий умирать. Я пополз вверх по коридору, и гравитация подхватила меня под руки, вновь перевернув всё восприятие пространства.

Я добрался до закрытой двери, потянул за рычаг и провалился в соединительный коридор — вынырнул на поверхность, едва не утонув в вязкой черноте.

Что-то было не так.

Лампы горели вразнобой, мерцали, вспыхивали и гасли. Переборки натужно вибрировали, как у кораблей, которые проходят сквозь плотные скопления газа.

Я сделал несколько неуклюжих шагов, разводя руками, как акробат на канате. Всё перед глазами дрожало, стонало, держалось на грани приступа.

Гравитонный привод едва работал.

Один шаг — и я чуть не оторвался от пола, чуть не поплыл в невесомости навстречу острым балкам на потолке. Ещё один — и ноги огрузли, начали отниматься от тяжести.

Не орала система экстренного оповещения, не горели аварийные люминофоры.

Бета Громовой заглядывала в узкие иллюминаторы, вычерчивая на стенах похожие на ожоги пятна.

Шипели открывающиеся двери. Я услышал ритмичный перестук шагов, гулкое, расходящееся по всему коридору эхо, но ничего не увидел, когда обернулся.

Я шёл вперёд, хватаясь за поручни в стенах. Коридор сгибался дугой, и подниматься стало тяжело, словно я взбирался на холм по рыхлой земле.

Появились две вытянутые, как в сумерки, тени. Потолкались у двери в какой-то отсек, обмениваясь жестами и криками. Потом самая громкая тень подняла плазменный резак — вспыхнула, обжигая глаза, струя раскалённого газа, — и полоснула по переборке. Посыпались искры.

Глаза мои уже немного привыкли к расходящейся тряске и мелькающему свету. Я узнал искривлённое лицо Мицюкина, который жёг гермодверь резаком.

— Эй! — закричал я. — Что здесь творится?

Мицюкина перекосило, как засбоившую машину. Резак, изрыгнув последнюю струю пламени, погас у него в руке, и он уставился на меня, как на чудище из ночного кошмара. Появилось ещё несколько теней, вылезших из складок в пространстве. Одна из них отделилась от стены и побежала ко мне, размахивая руками.

— Что здесь… — начал я и не договорил.

Дрожь в стенах мгновенно схлынула. Механическое сердце станции застопорилось, пропустило удар и намертво встало. Тут же что-то наотмашь ударило меня под ноги — с такой силой, что потемнело в глазах. Я вскрикнул и повалился на спину. Запоздало врубилось аварийное освещение, разрезав своды красными мазками, как потёками крови.

Я приложился обо что-то головой.

Ярко-алая вспышка боли на мгновение вышибла меня из сознания, и первое, что я услышал, когда открыл глаза, была нарастающая сквозь звон в ушах штормовая волна гвалта — навстречу мне из дикого хаоса мелькающий огней нёсся раскатистый ураган, сминая на пути стальные переборки.

Всё происходило, как при замедленной съёмке.

Стена лопнула, как бумажный лист, вывалив наружу мотки проводки и рвущиеся со стоном трубы. Что-то взорвалось фонтаном огненных брызг. Я едва успел прикрыться, увидев, как полоса огня яростно взлетела по стене, подбираясь к пульсирующим в агонии света лампам. В лицо дохнуло смрадным жаром — повсюду разливался запах химической гари, от которой слезились глаза и перехватывало вздох.

Нехотя завелась система пожаротушения. С потолка с надрывным харканьем повалились липкие белые хлопья. Меня забрызгало пеной, которая разъедала кожу и жгла глаза. Я застонал, стал смахивать её рукавом.

Кое-как поднялся на колени.

Мне показалось, что передо мной лежит Вера — на самом краю раскрывшегося провала, в котором вскипает химический огонь. Она лежит ровно, как тело в морге, вытянув руки, запрокинув голову, закрыв глаза. Её волосы испачканы в крови, и кровь бежит тонким ручьём по искорёженному полу.

Я вскрикнул, потянулся к ней, и Вера исчезла. Вместе неё разогнанный турбинами ветер понёс мне в лицо жирные хлопья противопожарной массы. Блеснула над головой огненная молния. Меня тут же повалило на бок ударной волной — в расходящееся вокруг пекло.

— Вера, нет! — прошептал я. — Не поднимайся сюда! Здесь ад!

Громыхнули в общей суматохе чьи-то невозможно громкие крики, от которых голосовые связки рвались, как струны. Я приподнялся на дрожащих руках, попытался разглядеть хоть что-то в кровавой мешанине. Меня швырнуло на какую-то поверхность — я уже не различал пол с потолком, — и я провалился в темноту.

Привёл меня в чувство жар, как в печке. Я лежал на противне в духовом шкафу, который до отказа заполнило чадом.

Я встал, и все нервные окончания завопили от боли. Голова свесилась, как у пьяного, который не в состоянии удержать ровный взгляд. Я сделал несколько шагов, и тело согнулось под собственной тяжестью. Осел на колени. Глубоко вздохнул — воздуха отчаянно не хватало, — и закашлялся от заливающей лёгкие гари.

Всё перед глазами завязло в крови. Я решил, что огонь с реактивной тягой рвётся ко мне навстречу. Раскинул руки, ожидая избавления от этого ревущего ада, но огонь отступил, превратившись в стробящие, как иллюминация, аварийные люминофоры.

Я поднялся, но станцию всё ещё трясло, и меня подрубило гулким ударом под ноги. Кто-то — совсем рядом со мной, на расстоянии вытянутой руки — отчаянно завопил, растрачивая последний воздух.

Я потерял сознание, оглушённый тяжёлым, стелющимся по полу дымом. Пришёл в себя на полу — лежал, распростёршись, как труп. Тело онемело от боли, и я больше не чувствовал исходящий от переборок жар.

Рядом валялись бессвязные обломки, куски обшивки, смятые трубы, погнутые панели. Затылок горел от боли. Казалось, голова насквозь пробита металлическим штырём.

— Пожалуйста, — прошептал я, — пусть это закончится! Дайте мне умереть!

В ответ раздался какой-то неясный шум.

Я приподнял голову.

— Здесь есть кто-то живой? — прохрипел я и закашлялся. — Здесь кто-то есть?

Никого.

Что-то било по стенам, как гигантский маятник, отсчитывающий окончательные секунды.

Вставать я не решался. Вместо этого слепо пополз в жаркое зарево, которое поднималось из вывернутого пола. Гравитация наваливалась на меня, выкручивая кости. Я поднимался к пылающему рассвету по отвесной скале.

Устав сражаться с притяжением, я растянулся на полу и увидел Алексина.

Он лежал рядом, на боку, поджав по себя ноги. Можно было подумать, что он спит, но глаза у него были открыты, и он смотрел на меня в ответ сердитым взглядом, от которого спирало дыхание в груди.

— Игорь! Игорь! — пробормотал я.

Воздух из лёгких вышел, и я зашёлся в кашле.

Игорь молчал.

Я перевёл дыхание, облизнул потрескавшиеся губы и стал говорить, но слова как-то путались, цеплялись друг за друга, утрачивали даже тень смысла. Я говорил долго — так, по крайней мере, мне казалось. Пытался что-то объяснить Алексину, втолковывал про операционные модули, про тот самый «десятый», который не успели вовремя заменить, вспомнил про нуболидов, про прочность камеры, про условия содержания.

Алексин не отвечал.

— Эй! Ты слышишь меня? Скажи хоть что-нибудь!

Я потряс его за плечо. Потом понял, что он мёртв.

С потолка градом посыпались звонкие осколки. Я прикрылся локтями, сжался, ожидая удара, но по мне ничего не попало. Зашумели воздуховоды — на станции ещё чудом что-то работало, — закручивая вихрями ветер, разгоняя скопившуюся в воздухе гарь.

Я сел на колени и осторожно поднялся на ноги.

Вокруг всё стонало и вопило. Я находился в самой сердцевине гигантского костровища. Вспыхнула и тут же погасла дорожка красных огней — указатель для эвакуации, который тянул в темноту, заполненную криком и чадом. С потолка посыпался треск, и медленный женский голос заговорил с пугающим спокойствием:

— В случае отказа двигательных установок, схода с орбиты или другой эквивалентной катастрофы… — Неживой голос скатился в звон, сорвался на полуслове и начал заново, как сбившаяся пластинка: — В случае отказа двигательных установок, схода с орбиты или другой эквивалентной катастрофы…

Передо мной лязгала, как металлический зуб, заевшая дверь — открывала влажный проём в темноту и тут же с размаха влетала в стену. Я потянулся к этому выходу, подволакивая сведённую болью ногу. Единственная мысль пульсировала раскалённой кровью в мозгу — выбраться, сбежать из этого проклятого места. Я представил, что за лязгающей дверью всё сразу закончится, оборвётся со вздохом, как кошмарный сон — я перейду в другое измерение, и огонь рассеется в воздухе, вернутся на свои места вырванные мотки проводки, разгладятся смятые переборки. Я представил, что там меня ждёт Вера — представил её мягкие руки на своих плечах, синюю тишину жилого модуля, тихое пощёлкивание часов, вгоняющее в сон.

Дверь изрыгнула сноп искр, отвесила чёрную пасть и окончательно заклинила.

Я шагнул в темноту.

Меня не перенесло в жилой модуль. Веры в отсеке не было.

Что-то громыхало и потрескивало, как сошедший с ума механизм, который вопреки смертельным поломкам всё равно пытается продолжить свой ход. Алое зарево из коридора проникло в отсек, и по стенам заплясали дёргающиеся, как языки пламени, тени.

Я был в музее.

Огромные часы, сердце станции, перемалывали шестернями скопившуюся вокруг них темноту. Зубчатые колёса слетели, оголив уродливые штыри, и валялись на полу, придавленные падающей с потолка тенью. Тонкий диск, отмеряющий минуты, тоже упал с опоры и скалился багровым бельмом на вершине бессвязной механической груды. Однако широкий медный триб ещё держался на оси, ещё работал и бешено вращался в неправильную сторону, разматывая накопленные в часах секунды, чтобы обратить время вспять.

Передо мной вдруг высветилась чёткая мысль — станция мертва.

Великанская чаша с широким устьем — Кратер Водолея — раскололась на несколько частей, как кружка, которую выронила Вера, когда увидела поднимающийся с планеты тромб. Отблески бушующего в коридоре огня играли на мозаике с угловатыми звёздами, залетая на табличку с цитатой из партийной речи забытого секретаря:

«Путь к звёздам — важнейший из всех путей».

СЛОМАННЫЙ МЕХАНИЗМ

Я — утопленник, которого подняли из едкой воды. Шея не держит голову, как у младенца, и я клюю подбородком, проваливаюсь в чёрный тяжёлый сон. Но меня упорно тянут за плечо, хотят вытащить из водоворота.

— Олег! — Надо мной склоняется Минаева. — Вы меня слышите? Понимаете, что происходит?

Думать больно — мысли возвращают в вопящую от огня реальность, из которой я хотел спастись.

— Слышу, — говорю я. — Понимаю.

Пульсирующий свет падает из раскроенного потолка. Я сижу на полу, привалившись спиной к звёздной мантии, на фоне которой гордо реет огромное красное знамя.

— Отлично. — Пальцы Минаевой быстро пробежались по моим волосам. — Вам повезло, Олег! Вы почти не пострадали.

— Вера! — опомнился я. — Где Вера?

— Не знаю. — Минаева отстранилась и сразу поблекла, посерела, как изображение на старом экране. — Я её не видела. Возможно, её вообще не было на уровне.

— На уровне? — спросил я.

— Да, пострадал только верхний уровень, Олег. По нам попал выброс с планеты.

— Понятно. — Я вспомнил туннель пожарной лестницы. — Должно быть, она так и не поднялась. Это хорошо.

— Вы меня извините, Олег, — сказала Минаева, — мне о других заботиться надо. Много пострадавших. Вы встать можете?

Я поднялся, сделал неуверенный шаг. Пол под ногами дрожал — в недрах станции что-то отчаянно пульсировало, как сбоящий на холостом ходу мотор, который в любую секунду может заглохнуть.

Минаева скрылась в алом мареве. Я тоже вышел в коридор.

От мелькающего света рябило в глазах.

Где-то рядом харкал пеной огнетушитель. Языки пламени пробивались сквозь швы в стенах и упорно лезли к потолку, облизывая чёрной копотью покорёженный металл. Я стоял, озираясь по сторонам, не зная, что мне делать.

Я оказался в эпицентре взрыва.

Мимо меня протащили за руки чьё-то окровавленное тело — на полу остался длинный тёмный след. Я отвернулся и увидел в рассеивающемся дыму Минаеву. Она сидела на коленях рядом с женщиной, волосы которой были густо испачканы в крови.

— Вера! — закричал я, глотая горелый воздух. — Вера!

Ко мне подбежал Мицюкин.

— Олег? — Через его лоб тянулась кровавая ссадина. — Это ты? — Он прищурился. — Как ты вообще здесь оказался?

— Поднялся перед ударом, — ответил я. — Со мной была Вера, но она, — я ещё раз оглянулся, — не стала подниматься. Надеюсь, что не стала.

— На хрена ты вообще поднялся?

Мицюкин подступил ближе, оттесняя меня из островка света.

— Мы не понимали, что происходит, — проговорил я. — Были какие-то выбросы. Мы хотели узнать.

— И как? — Мицюкин посмотрел на рваную дыру в потолке. — Узнал?

— Нет, я…

Тяжёлый тёмный взгляд Мицюкина прожигал насквозь.

— Сказали же, сидеть в модуле! Это так сложно? На черта ты в самое пекло полез? Повезло ещё, что живой остался!

Я сглотнул.

— Что со станцией? По нам попал этот выброс?

— Не знаем мы, что со станцией! — прорычал Мицюкин. — Вход в рубку заблокирован!

Тень Мицюкина нависала надо мной, прижимала к стене. Я невольно попятился, задел за что-то ногой и едва не свалился на пол.

— На поверхности планеты какие-то аномалии, — сказал Мицюкин. — Лучи выпускает. По станции прилетело. Дважды! Судя по всему, отказали двигательные установки.

— И что это значит?

— Да не знаю я ни черта! Я же говорю, рубка заблокирована!

Из глубины коридора с гортанным гулом потянуло ледяным ветром. Меня едва не сбил с ног взбесившийся ураган. Видимо, заработала ещё одна аварийная система.

— Константин Игоревич! — узнал я голос Лысанова. — Помогите! Вроде стала поддаваться!

Я обернулся. Вспыхнула где-то плазменная горелка, мигом отразившись багровой тенью в потолке.

— Всё! — сказал Мицюкин. — Нет времени! Если врач не нужен, посиди где-нибудь, не мешай!

Он уже отвернулся, шагнул к плазменному факелу, но остановился и бросил через плечо:

— Никакой Веры я здесь не видел. Хватит орать. Надеюсь, у неё мозгов хватило не подниматься.

— Я могу спуститься вниз? — спросил я. — Пожарная лестница…

— Пожарный туннель завален, его разбирают. Посиди где-нибудь тихо, Олег, или помогай. Не мешайся под ногами.

Мицюкин исчез, его утянуло через перекаты коридора к ритмичным вспышкам.

Я, покачиваясь от бьющего в плечо ветра, подошёл к Минаевой.

Женщина с окровавленной головой пришла в себя, приподнялась на локтях и посмотрела в пустоту расширенными от ужаса глазами.

Минаева пыталась перебинтовать ей рану на голове.

— Олег? Ты как? — спросила она.

Я присел рядом.

— Нормально.

— Руки трясутся, бинт соскальзывает. — Минаева сжала кисть в кулак и несколько раз отрывисто вздохнула, вздрагивая от принесённого из глубины холода. — Помоги, подержи здесь.

Я прижал обрывок бинта к голове.

— Так болит! — простонала женщина. — Сделайте что-нибудь! Очень болит!

— Где болит? — спросила Минаева.

— В боку, прямо под сердцем.

Минаева задрала сорочку. Вся кожа на рёбрах покрылась багровыми пятнами.

— Здесь я ничего сделать не смогу, — сказала она. — В медблок пока доступа нет.

— В медблок тоже? — спросил я.

— Все двери, Олег! Говорят, что-то сбилось. Аппарат решил, что у нас разгерметизация.

— Очень болит! — всхлипнула женщина.

— К сожалению, я все обезболивающие раздала, — сказала Минаева. — Нет больше ничего. Потерпите, пожалуйста.

Женщина повернулась ко мне и откинулась на спину, растянувшись на полу. Я подумал, что она потеряла сознание, но спустя секунду она заговорила тихим сбивчивым голосом, постоянно облизывала красные от крови губы, с трудом вспоминая слова.

— Вы знаете, я вообще в столовую хотела спуститься. В столовую на пару минуточек. День сегодня сонный такой, кофе выпить захотелось. Всё вокруг страшно затряслось, я упала. Колено! — Она дёрнулась, вспомнив, и повела ногой. — Упала, ушиблась, а потом…

— Не волнуйтесь, Светлана Васильевна, — сказала Минаева. — Всё будет хорошо.

— Там Игорь! — вздрогнул я. — Игорь Алексин! Он…

— Я видела, — произнесла тусклым голосом Минаева. — Боюсь, ему уже не помочь.

— Кофе хотела выпить, — пробормотала Светлана Васильевна. Она напоминала слепую старуху, которая секунду назад лишилась зрения и всё ещё верит, что может видеть. — Но уже поздно! — Светлана Васильевна вытянула руку, ухватилась за невидимую нить, и голова у неё вскинулась, как у марионетки. — Мне надо вернуться на рабочее место. Меня ждут. Понимаете?

— Не волнуйтесь, — повторила Минаева. — Всё… — она посмотрела в кровавое марево над нами, — всё будет хорошо.

Светлана Васильевна медленно моргнула, согласилась, поверила.

— Лаборатория! — сказал я. — Там же нуболиды!

— Об этом беспокоиться не стоит, — ответила Минаева. — Камера содержания взрыв бомбы выдержит.

— Так тут бомба и взорвалась.

Из глубины коридора доносился чей-то настойчивый стон. Я встал и пошёл навстречу неослабевающему ветру, который пытался рассечь меня надвое, как арктический буран. На потолке что-то затрещало. Передо мной с громовым грохотом рухнул кусок обшивки.

— Осторожнее, Олег! — крикнула мне в спину Минаева. — Не ходите здесь!

Но я всё равно пошёл, с трудом проворачивая ногами гигантское колесо коридора, и упёрся в завал, рядом с которым ползал Керман.

Мой начальник будто лишился разума от гвалта. Он протирал коленями вспученный пол и слепо шарил в липкой темноте руками.

Я подбежал к нему и потянул за плечо, помогая встать.

— Олег! — Керман посмотрел на меня мутным взглядом. — Нужно поднять эту решётку!

Он встал на колени и вытер рукавом пунцовое лицо.

— Решётку?

— Я так-то пытался, — проговорил Керман, — но не выходит ничего. Сил не хватает.

В завале, под тяжёлой арматурной решёткой, лежал человек. Наверняка он и стонал несколько секунд назад. Сейчас человек затих и слился с грудой навалившегося на него мусора. На неподвижное тело падал острым клином аварийный свет.

— Давай! Давай! — Керман вцепился обеими руками в решётку. — Я приподниму, а ты вытащи его! Давай!

Я стоял, тупо глядя на придавленное решёткой тело.

— Я позову кого-нибудь.

— Нет времени! Он долго не протянет! Олег!

Я схватил мужчину за руку и потянул. Тот открыл глаза и закричал — истошно, с надрывом, брызгая мне в лицо слюной и кровью. Керман держал дрожащими руками решётку и кривился от натуги.

Я потянул сильнее, попробовал упереться обо что-то ногой и — упал.

— Не могу больше держать! — просипел Керман. — Олег! Перехвати!

Я вцепился в решётку. Обрушившийся на руки вес едва не вырвал сухожилия.

Мужчина замолк.

К нам подбежала Минаева.

— Вы что делаете? — охнула она. — Не удержите!

— Пока стоим! — прорычал Керман.

На лбу у него вздулись жилы.

Минаева потащила мужчину за воротник куртки и тоже упала. Вскарабкалась на четвереньки, сражаясь с темнотой, идущей по полу мощными толчками, как грозовой прибой, и проверила у мужчины пульс.

— Можете опускать.

Мы опустили решётку, как надгробную плиту.

— Он же только что… — проговорил Керман.

— Я его не заметила, — сказала Минаева. — Просто не заметила.

— Он стонать начал, — сказал Керман.

Минаева повернула к нему блестящее от пота лицо.

— Видели ещё раненых?

— Нет, только его.

Керман уселся на пол, положил на колени свои огромные дрожащие руки. Можно было подумать, что его бьёт текущий по металлическим плитам ток.

— Я головой немного приложился, — сказал Керман. — В ушах звенит. Но, кажется, никого не видел больше. Олега вот…

Он повернулся ко мне, ухватился взглядом с надеждой, что я не померещился ему в этой кровавой темноте.

— Где ударились, покажите. — Минаева подошла к Керману. — Давайте я осмотрю. Олег, а вы не ходите здесь! Видите же, ещё идут обрушения!

— Я могу как-нибудь помочь? — спросил я.

Минаева поморщила лоб.

— Мужчины там разбирают завал у пожарного спуска. Спросите у них. Но, пожалуйста, осторожнее.

Осторожность была не лишней.

Покорёженные панели и оторванные сваи бросались под ноги, выныривая из пола. Я шёл медленно, не доверяя собственным шагам, будто пытался пересечь широкое озеро по тонкому слою наста.

Выросли из пустоты Мицюкин и Лысанов. Они были похожи на две чёрные, объятые жарким заревом тени. Лысанов полосовал дверь плазменным резаком, отворачиваясь от сыплющихся искр.

В лицо ему ударила струя огня.

Лысанов успел прикрыться локтями, отшатнулся и сверзился на пол, зацепившись ногой за чёрные мотки проводки.

Он скорчился на полу, прижимая к лицу ладони.

— Миша! — крикнул Мицюкин. — Сильно зацепило?

— Нормально. — Лысанов поднялся. — Глаза целы. Брови опалило.

Мицюкин выругался. Лысанов стоял, согнувшись, опираясь руками о колени, как марафонец, который вконец выбился из сил после долгого забега. Мицюкин вытащил из чёрного кармана темноты громоздкий огнетушитель и стал поливать пеной расползающийся по стене огонь.

— Вот же чёрт! — прорычал он. — Не гаснет! Что за ядовитая дрянь там горит!

Он прикрыл рот рукавом и зашёлся в приступе рвотного кашля.

— Дайте я, — сказал Лысанов.

Он перехватил огнетушитель, дёрнул пусковой рычаг и не успокоился, пока не выдохся весь баллон.

— Больше резать нельзя, — сказал Мицюкин, — а то опять загорится. Давай попробуем отодвинуть.

Я подошёл ближе. Лысанов резко обернулся. Лицо у него залило краснотой, а кожу на лбу стянула плотная, похожая на экзему корка.

— Помогай! — крикнул он мне.

Мы втроём навалились на гермодверь. Я толкал, Мицюкин и Лысанов тянули. Дверь трещала, неохотно вправляясь в стену. Я перевёл дыхание, толкнул всем весом, и приводной механизм внезапно ожил.

Первым в отсек забежал Мицюкин, вслед за ним — Лысанов.

Я зашёл последним.

Рубка пострадала куда меньше коридора — был разбит один из мониторов на панели управления, полопались пару ламп на потолке, оставив серые, как застарелая плесень, подпалины.

В кресле перед консолью с разбитым монитором сидел человек.

— Витя! — крикнул Мицюкин. — Какого чёрта?

Витя не ответил.

Мицюкин подошёл ближе и развернул кресло. В кресле сидел труп, на лице которого, как посмертный слепок, застыла кривая ухмылка. Глаза были открыты и смотрели со свинцовой темнотой в потолок. Всё горло чуть ниже подбородка почернело от крови.

— Как же так? — проговорил Мицюкин. — Кто?

— Осколок, — сказал Лысанов.

В мёртвых пальцах оператора был зажат окровавленный осколок стекла — кусок разбитого вдребезги экрана.

— Он что, сам себя порезал?

— Так же, как эта, — сказал Лысанов, — с корабля. Тоже в горло.

— Я с ним пару часов назад говорил! — крикнул Мицюкин. — Всё в порядке было! Он шутки шутил!

Мицюкин закрыл покойнику глаза.

Лысанов подошёл к соседнему терминалу.

— Константин Игоревич, — он что-то быстро набрал на клавиатуре, — два двигательных блока не работают, траектория смещена.

Мицюкин молчал.

— Константин Игоревич?

— Я — не учёный. — Мицюкин вышел из ступора и повёл плечами. Морщины у него на щёках прорезались так глубоко, что кожа едва не порвалась от напряжения. — Я — не учёный и не знаю, что там внизу творится. Феномен какой неизученный, или нуболиды нас решили к себе на вечеринку позвать. Но что же это за дрянь такая, из-за которой человек себя режет и улыбается?

Он подошёл ко мне.

— Зачем вы нас отравили?

— Я вообще не понимаю, что здесь происходит, — проговорил я.

Мицюкин схватил меня за грудки. Ненависть изуродовала его лицо. Он швырнул меня к стене.

— Хватит врать! Кто это сделал? Зачем?

— Константин Игоревич! — заговорил Лысанов. — Оставьте его! Тут двигательный блок…

Мицюкин отпустил меня, посмотрел совершенно неживым, но в то же время пронзающим взглядом. Медленно — так, что сердце пропустило удар — расправил мою помятую куртку.

Сейчас он намертво вцепится мне в горло.

— Я его найду! — сказал Мицюкин. — Слышишь, ты! Я его найду!

— Мы его найдём, — сказал я.

Меня отбросили в сторону, как мусор. Затрещал перегруженный невыполнимыми задачами аппарат, брызгая электронным светом на лица.

Я перестал существовать.

Мицюкин уткнулся в экран, наблюдая за тем, как выстраиваются в командной строке набираемые команды.

Гудок, снова гудок. Сплошные ошибки.

Я выплелся в коридор.

Стало светлее. Ураганный ветер вынес смертельный чад, и я дышал без страха наглотаться разъедающей металл кислотой. Покатый пол ломился от мусора — кусков изоляции, разбитых плафонов, раскрошившихся деталей, похожих на пластиковые копии человеческих органов. Потолок над рубкой пробило гигантским молотом — ощерилась в немом вопле рваная чёрная дыра, из которой свисала запутавшаяся в проводах арматурная решётка.

Я вдруг понял, что сплю.

Этого не может происходить. Я сделаю ещё несколько шагов, и кошмар оборвётся, как прослушанная до последней дорожки пластинка. Сразу же, как по команде, восстановится станция — загрузится из резервной копии, с аварийной ленты. В коридоре появятся восходящие по счастливой радуге люди и поприветствуют меня вежливыми улыбками.

— Олег! — услышал я окрик за спиной.

Вера подбежала, вышла из аварийного мрака, как из бранка, и обхватила меня за плечи. Я остолбенел. Дыхание перехватило от радости. Я прижался к её губам.

— Мне было так страшно, — прошептала Вера. — Я боялась, что ты…

— Всё хорошо, — сказал я. — Со мной всё хорошо. Меня не задело. Ты как?

— Да я-то что? Внизу отсиделась, пока завал в шахте не разобрали. Потом поднялась, а там Алина. Но она мне сразу сказала, что ты в порядке! Я ей помогала…

Вера посмотрела на свои руки в тёмных потёках крови. Веки были влажными от слёз и скопившегося в глазах ужаса.

— Это такой кошмар, Олег! Столько людей погибло! Я видела Игоря, его при мне в мешок положили.

— Человек в рубке, — проговорил я. — Он покончил с собой. Там! — Я показал на падающий волной свет. — Поэтому мы и влетели в эти выбросы. Некому было управлять.

— С тобой всё в порядке? — Вера поблекла и отступила на полшага, убежала из моих объятий. — Тебе в медблок надо!

— Всё со мной в порядке! — Я потёр ладонью воспалившуюся от жара кожу на лбу и вспомнил: — Лаборатория! Там же нуболиды!

— Что?

Кто-то вскрикнул. Вера запрокинула голову, как при обмороке, и потянулась взглядом поверх чёрного от копоти завала, перегородившего коридор.

— Я сейчас! — сказала она. — Не уходи никуда!

И скрылась. Как будто её и не было вовсе.

Я постоял какое-то время, пока дорожка аварийных огней над головой не погасла, растратив весь свет.

Ко мне мягко подкралась темнота.

Я развернулся и быстро, насколько мог, захромал к лаборатории, продираясь сквозь липнущую к рукам черноту.

Гермодверь поддалась сразу — механизм отчётливо работал. Лаборатория меня ждала. Я зашёл в отсек с панорамным иллюминатором, ожидая увидеть слепящую синеву и огромную планету, испускающую в темноту смертоносные лучи.

Однако ничего не было.

Меня встретила скорбная темнота, скупо разреженная мигающими в стыке стен люминофорами. Основное освещение не врубилось, планету в иллюминаторе скрывала от взгляда чёрная ночь.

Я долго смотрел в иллюминатор. Мы плыли по орбите раскроенной бездны, которая затягивала нас, как мелкую мошку.

В лабораторном отсеке работало освещение.

Терминал Алексина гудел и пыхтел, вхолостую прогоняя ненужные вычисления. На экран сыпались строчки из журнала аудита — нумерованный список из фамилий и табельных номеров, который вырастал до двухзначных позиций, замирал на мгновение, разражаясь натужным треском модулятора, сбрасывался из-за какой-то странной ошибки и начинал с самого начала, с самых первых имён.

Я сел перед монитором.

Аппарат силился прочитать, развернуть из закодированных файлов очередной бинарный пакет службы аудита. В заголовке экрана настойчиво, как пробившее сквозь хаос послание, мерцало:

«Журнал доступа к генератору питьевой воды на изолированном контуре лаборатории».

Впрочем, что-то упрямо сбоило — отсортированный по времени список замирал на одиннадцатой позиции и соскакивал на самое начало.

Одиннадцать — один.

Одиннадцать — один.

Дёргающийся по экрану столбец имён состоял из самого Алексина, Марутяна и нечитаемой учётной записи, похожей на бессмысленное нагромождение букв и цифр — кода технического, лишённого внятного имени пользователя, который обслуживал генератор, открывая его с помощью универсального ключа.

Перечень покойников в компании с анонимом.

Я смотрел в экран с безумным упорством, надеясь, что модулятор отработает, и список построится до конца.

Одиннадцать — один.

За спиной что-то нагло ухнуло, врезалось в стену, помедлило и набросилось на преграду с ещё большим рвением и слепотой. Казалось, кто-то нетерпеливо просится в закрытую дверь.

Я обернулся.

Камеру с нуболидами закрывала дымная пелена.

Я по привычке вытащил из системного блока ключ Алексина. Изображение на экране застыло, как неудачный снимок в проявителе, и рассыпалось на зелёные квадраты. Шум за спиной нарастал, набегал рьяными рывками, срываясь на пугающий звон, усталый скрежет старого металла.

Я подошёл к соседнему терминалу — который ещё жил, а не сопел в пустоту сбоящим модулятором — и отключил завесу.

Сквозь дно камеры проросло жилистое щупальце, искривлённое, как столетний ствол умирающего дерева. Я забыл включить аварийные лампы, и нуболиды обомлели, оглушенные холодным светом, превратились в страшную скрюченную корягу, в уродливый окоченевший труп. В основании камеры замельтешили тревожные огоньки — сработал фотоэлемент, и завелась очередная система оповещения. В барабанные перепонки впился назойливый свист — стон пробитой трубы, из которой хлещет под давлением газ.

Я подошёл ближе.

Ствол вальяжно распрямился, закачался от воображаемого ветра, ощупывая отведённое ему пространство, и вдруг с размаху заехал по стеклу. Я отшатнулся. Нуболиды снова ударили по стенке, разошлись, как безумный маятник, который с каждым мгновением усиливает ход, и вдруг — замерли.

— Это же ваше дело? — спросил я. — Всё это из-за вас? Это вы Игоря убили?

Сплетение услышало меня, уязвлённо дёрнулось и — вдруг распалось на клубок тонких безвольных нитей.

— Это же вы?! — крикнул я.

Нуболиды плавно, как под воздействием невидимых волн, сложились в новое сплетение, до ужаса похожее на человеческое лицо.

Сердце свело судорогой. Я кинулся к аппарату, как к спасательному кругу, и опустил завесу. Нуболиды сгинули в сомкнувшейся над ними темноте.

Потом, впрочем, опять раздались ритмичные удары.

— Олег! — донёсся из-за стены голос Веры. — Олег, ты здесь?

Я вышел в зал.

— Всё в порядке, — сказал я и понял, что ничего не в порядке. — Камера не пострадала. Но нуболиды…

— Я же просила тебя никуда не уходить! — крикнула Вера. — Господи! Когда ты исчез, я подумала, что…

— Что подумала?

— Что ты мне привиделся.

Она схватилась за меня измученным взглядом.

Я обнял её за плечи.

В отсек ввалился Мицюкин — сгорбленный, потный, с перепачканными в крови руками.

— Что здесь? — проскрежетал он. — Камера не разбилась?

— С камерой всё в порядке, — сказал я. — Здесь почти нет разрушений.

— Хоть здесь всё в порядке!

Мицюкин вытер лицо рукавом и посмотрел на потемневшие от крови пальцы.

— Всё в порядке. — Он дёрнул, как старик, головой и повторил чуть тише, резко растеряв уверенность в голове. — Всё в порядке.

Уселся на пол, привалившись к переборке. Отблески от мигающих люминофоров заскользили по его лицу.

— Что со станцией? — спросил я. — Вы завели движки?

Мицюкин болезненно скривился.

— Нет. Ни черта не выходит. Все основные блоки вышли из строя. Удачно по нам прилетело, конечно!

— Что это значит? — спросила Вера.

Губы у неё стали белыми.

— А что это может значить? — сплюнул слова Мицюкин. — Вы сами не понимаете?

Он вновь заговорил резко, отрывисто, чеканя, как военный, слова.

— Мы можем что-то сделать?

— Вы? — Мицюкин вскинул голову, но тут же сник, опустил плечи. — Есть ещё резервный блок. Попробуем его оживить. Это наш единственный шанс.

— Станция падает на планету? — Вера сжала мою кисть.

Мицюкин не ответил. Он встал — медленно и неуклюже, превозмогая бессилие и расходящуюся по всему телу боль. Вразвалку, нестройно, как разлаженный механизм, приблизился ко мне. Я подумал, что он полоснёт меня полным ненависти взглядом, вцепится в горло с бульдожьей хваткой, но Мицюкин спокойно положил мне руку на плечо.

— Извини, Олег. Я сорвался в рубке. Я знаю, что ты с этим никак не связан. Я в людях разбираюсь.

— Я всё понимаю, — сказал я.

— Вот и отлично! Помощь нам твоя ещё пригодится. Впереди много работы, если мы хотим остаться в живых.

— А если, — нахмурился я, — если не получится оживить резервный блок, то, что мы…

— Получится! — перебил меня Мицюкин.

Он отвернулся и зашагал к выходу в коридор.

— Постойте! — окликнул его я.

Мицюкин остановился.

— Сколько у нас есть времени, прежде чем станция сойдёт с орбиты?

ВЫСОКОЕ ДАВЛЕНИЕ

Снова в глаза била лампа, как в операционной, омывая кромешно белые стены, которые давили похлеще темноты.

Если долго смотреть в одну точку, всё вокруг рассеивается в предобморочном шуме, и глаза заливает белизна. Манжета на руке набухает с противным гудением, требовательно стискивает плечо. Кажется, ещё секунда — и пережмёт, переломает руку, выдавит наружу мышцы и сорванные сухожилия. Стрелка на компрессоре, вибрирующем на коленях, дёргается, как припадочная, описывая по циферблату полный круг — с нуля до нуля, перепрыгивая через риски.

Я сидел на жёстком стуле в углу, спасаясь от света. Притулилась рядом каталка, на которой лежало плотно перетянутое бинтами, наспех собранное из оторванных частей тело. Из руки торчал прозрачный жгут, схваченный на сердцевине скрепкой — вытягивал что-то густое и алое из подвешенного к металлической скобе пакета. У изголовья нетерпеливо жужжала металлическая коробка с вытаращенным экраном, по которому редкими стежками тянулась дорожка нитевидного пульса.

Минаева сутулилась у шаткого столика, заваленного испачканными инструментами, пустыми склянками и обрывками бинтов. Она и сама была какой-то пустой, испачканной, надорванной. Постоянно задевала столик бедром, втирая в ожоги на лице Лысанова липкую белую мазь. Всё содержимое её ущербного инвентаря надсадно звенело и дребезжало. Лысанов вздрагивал, морщился, но молчал.

— Потерпите немного, — сказала Минаева. — Я уже почти закончила.

— Всё в порядке, — буркнул Лысанов.

Выглядел он неважно. Кожа на лице вспенилась и зарубцевалась. Один глаз был наполовину закрыт — кожу века стянул проросший сквозь боль ожог.

Машинка у меня на коленях выдохнула, ослабила давление на манжету и застопорилась. Минаева тут же, как заведённая, подскочила и проверила циферблат:

— Давление туда-сюда гуляет! Нехорошо это! Я вам успокоительные дам, примите и ложитесь.

— Обойдусь без успокоительных, — сказал я. — Я себя нормально чувствую. У вас посерьёзней есть пациенты.

Взгляд упёрся в умирающее на каталке тело.

— Это мне решать! Не стоит бодриться, Олег! Так и до инфаркта недалеко. Посидите, расслабьтесь. Я с вами ещё не закончила.

Минаева вернулась к Лысанову.

— Хватит уже со мной возиться! — в тон со мной заворчал он. — У нас дел по горло! Надо резервный блок поднимать.

Минаева посмотрела на него, сдвинув брови.

— Вы что, все на тот свет торопитесь?

Она стала накладывать на лоб повязку. Я вдруг понял, что не могу больше здесь находиться. Воздуховоды едва пашут, сложно дышать. Едкая вонь лекарств спорит с металлическим вкусом крови, оседающим на губах. Стерильный свет выжигает остатки сил.

Я встал.

— Олег! — Минаева обернулась, стрельнув в меня раздражённым взглядом. — Подождите! Я хотела ещё раз вас осмотреть!

— Всё хорошо со мной, — сказал я. — Мне тоже надо чем-нибудь полезным заняться. Какой смысл здесь торчать?

— Чем же полезным вы собираетесь заниматься с таким давлением?

Я хотел что-нибудь ответить, объяснить, почему мне нужно срочно уйти, но думать было тяжело — мысли пробивались сквозь красную коллоидную муть и намертво в ней вязли.

— Майоров… — начал я.

— Вашего капитана я тоже скоро осмотрю, — перебила меня Минаева. — Вы со всей вашей командой здесь встретитесь.

— Но…

— Олег! Не отвлекайте меня, пожалуйста. Я вас просила подождать, вот и подождите.

Я сел в углу, как заключённый.

В отсек хромающей походкой зашла женщина в белом халате. Она выглядела так, словно чудом выбралась из кровавой гекатомбы — и постарела разом на двадцать лет. Её ещё не старое лицо испещряли глубокие, прополотые кривым ножом морщины. Руки трусливо тряслись.

— Елена Викторовна, — всполошилась Минаева, — как вы? Всё в порядке?

Женщина в халате остановилась рядом со мной и обвела мутным белесым взглядом — попыталась вспомнить, кто я такой, но быстро сдалась, отвернулась, потеряв ко мне вместе с вниманием всякий интерес.

— Алиночка, — выдохнула она, и от неё потянуло густым раствором корвалола, — нам необходимо кое-что обсудить!

— Вы как себя чувствуете, Елена Викторовна? — спросила Минаева.

— Ты обо мне не думай, — отозвалась Елена Викторовна. — Всё со мной хорошо, не время отдыхать, — и тут же, вопреки собственным словам, присела на хромающий стульчик. — Плазмоферез нам так и не починили. Не знаю, что и делать теперь.

— Что-нибудь придумаем, Елена Викторовна.

Минаева оставила Лысанова в покое, и тот сидел, зажмурив глаз, как гипсовое изваяние в память безымянному больному.

— Да, — кивнула Елена Викторовна, — придумаем, да. Но я не поэтому зашла, Алиночка. Я провела ещё один анализ. Так вот, мне кажется…

Подбородок у неё затрясся, и она с какой-то скорбной мукой попыталась выдавить из себя оставшиеся слова.

— Что за анализ? — не выдержала Минаева. — С вами точно всё в порядке? Зря вы так себя напрягаете после приступа!

— Да какой приступ, Алиночка! — Елена Викторовна повернулась к свету и улыбнулась одной половиной лица. — Ерунда это, а не приступ! Переволновалась. Я говорю, что анализ провела. Этот токсин ваш, — она вдруг обратилась ко мне, ошарашив перекошенной улыбкой, — содержит следы фибры.

— Фибры? — Глаза у Минаевой вытянулись. — Вы уверены, Елена Викторовна?

— Проверь сама, если хочешь, — мелодично ответила Елена Викторовна. — Фибра распадается быстро, а в первых образцах мы не знали, куда смотреть. Вот и не нашли ничего.

— Фибра… — повторила Минаева.

Брови у неё изогнулись, и она попыталась просчитать какую-то сложную формулу в уме.

Елена Викторовна поднялась, со стоном расширила грудную клетку, и вокруг неё закружились на свету искрящиеся пылинки. Казалось, она выдохнула из уставших лёгких скопившийся сор. Затем подошла к столу и тяжело упёрлась в него обеими руками.

Лысанов с любопытством следил за ней оставшимся глазом.

— Фибра имеет нейролептическое действие, — сказала Минаева. — На самом деле, это всё очень странно. Вы думаете она могла дать такой эффект при смешении с чем-то другим?

— Всё возможно, Алиночка, — ответила Елена Викторовна. — Мне кажется, это был коктейль. Причём сделанный кем-то, кто знает о химических свойствах фибры получше нас.

— Вы думаете, токсин сделали здесь, на станции? — спросила Минаева.

Елена Викторовна обернулась. В глазах её мучительно отразилось неразрешённое сомнение — она силилась, страшно силилась, но никак не могла меня узнать.

— Не обязательно здесь, — проговорила она, обстоятельно взвешивая на языке каждое слово. — Где угодно, Алиночка. Тут нет ничего сложного. Тут нужны, — Елена Викторовна помедлила, — определённые препараты. Они, впрочем, есть в любой химической лаборатории, Алиночка.

Минаева продолжила бинтовать Лысанову голову.

— Надо обязательно найти источник заражения, — сказала Елена Викторовна. — Надо что-то делать, пока не работает плазмоферез. Иначе будет хуже, чем все эти взрывы. Вы же понимаете, Алиночка?

Рука Елены Викторовны подвернулась, и она чуть не упала. Минаева вовремя подхватила её под локоть.

— Осторожнее!

Я тоже подпрыгнул со стула.

— Вы же понимаете? — простонала Елена Викторовна. — Вы не можете этого не понимать!

— Да, да, конечно, — ответила Минаева. — Не волнуйтесь. Мы этим займёмся. А вам нужен покой и отдых.

— Покой и отдых, — повторила Елена Викторовна. — Покой и отдых. Это хорошо, это правильно.

Она отлипла от стола — склянки затряслись в тщедушной панике, злобно позвякивая — и медленной шаркающей подходкой направилась к двери.

Остановилась, резко обернулась и вцепилась в меня удивительно сильным взглядом — вспомнила наконец о том, что упорно пряталось от неё в тумане памяти.

— Надо найти источник, — сказала она.

Елена Викторовна обращалась ко мне.

— Хорошо, — сказал я.

Она кивнула и, не говоря больше ни слова, вышла из отсека.

Нас на несколько секунд накрыло тяжестью сосредоточенного молчания — лишь громко сопел Лысанов, дожидаясь, когда ему закончат накладывать повязку.

Впрочем, Минаева не торопилась.

— Это наш главврач, Ефимова Елена Викторовна, — стала зачем-то объяснять она. — Ей было плохо во время катастрофы. Сейчас ей самой бы промывание не помешало.

— Понятно, — сказал я.

— Нет у меня ни времени, ни сил искать какие-то источники заражения!

Минаева раздраженно толкнула стол, и её захватанный инвентарь со звоном посыпался на пол.

Я кинулся ей помогать.

— Нет! — вспыхнула Минаева. — Не трогайте здесь ничего!

Она резко, с надрывом вздохнула и закрыла глаза — зависла на секунду, как засбоивший механизм.

— Подождите меня в приёмной, — прошептала Минаева. — Я вас приглашу.

Когда я выходил, истерически заверещал аппарат, к которому был подключён человек на каталке.

* * *

Приёмная встретила меня крикливым гулом голосов и каким-то настойчивым металлическим лязгом. Я не сразу заметил, что у одной из воздушных решёток выломано пару рёбер, и те нетерпеливо бьются друг о друга, отстукивая роковый ритм.

У выхода в коридор Майоров спорил о чём-то с Мицюкиным — так яростно и увлечённо, что даже не обратил на меня внимания. На скамейке у стены сидела Симонова, опрятная, с затянутыми в пучок волосами — ударница труда с цветастого плаката, которая прихорошилась, но не слишком, чтобы отправиться на работу, в вопящий цех, по утру. Она посмотрела на меня тёмным испуганным взглядом.

Зашипела дверь ещё одного медицинского отсека — кто-то вылетел в приёмную и нетерпеливо протолкнулся мимо Майорова в коридор.

Веры нигде не было.

— Олег, — проговорила Симонова, — на вас лица нет!

Я невольно коснулся щеки.

— Вы как? — спросила она.

— Живой. А вы?

— Вообще не пострадала! — Симонова стыдливо спрятала глаза. — Все переломались, а мне — ничего. Петя вон в реанимационном лежит. А мне — ничего!

— Петя?

Симонова вместо ответа тряхнула головой.

— Бережёт меня, что ли, кто-то.

— Вы в лаборатории были?

— Да, выбежала к иллюминатору и сидела там, в углу пряталась. Когда лампы полопались, глаза закрыла. — Симонова прижала к лицу ладони, изображая слепоту. — Боялась с места двинуться, пока всё не закончилось.

— Я заходил в лабораторию, — сказал я, — но вас там не видел.

— Олег, у меня всё в голове смешалось. — Уголок рта у Симоновой дрогнул. — Я вышла, кажется, когда трясти перестало. Кругом крики, огонь. Не помню даже, куда пошла. Всё из памяти вычеркнуло.

— Неудивительно.

— Даже не догадалась камеру содержания проверить.

— Всё в порядке было с камерой, — сказал я. — Нуболиды разбушевались, конечно. Такое ощущение, что пытались наружу выбраться. — Я вспомнил трещащий терминал Алексина с вышедшим из строя модулятором и прыгающие по экрану строчки. — Игорь погиб.

— Да. — Симонова вздохнула — неловко и натужно, толчками заталкивая воздух в лёгкие. — Мы рядом сидели, работали. Тогда уже началось всё это безумие. Он вдруг вскочил, побежал куда-то. Может, понял, что сейчас произойдёт. Надо было его остановить, но я не подумала.

— Вы разве не видели выбросы в иллюминатор?

— Я не видела. Мы же не всё время, Олег… — Симонова сбилась и завела с начала: — Не всё время мы видом любуемся, Олег. Работа затянула. Я хотела в столовую сходить, чашку кофе взять, но закрутилась, забыла. Не знаю, вдруг Игорь видел? Хотя он тоже из отсека не выходил.

Симонова замолчала. Лязг с потолка усилился, подгоняя к принятию какого-то решения.

— Ты не посмотришь, как он? — спросила Симонова.

— Кто?

— Петя, — сказала она и тут же добавила, заметив мой недоумённый взгляд: — Пётр Верховенцев из химической. Он в реанимации, это третий отсек. А то я что-то боюсь.

Вокруг её глаз прорезались, как трещины в камне, длинные лучистые морщины.

— Хорошо.

Я уже направился к двери с облезшей цифрой «3», когда Майоров решил меня заметить и вытащил за руку из кипящей вокруг суеты:

— Олег, погоди! Всё в порядке у тебя?

— Да, — проговорил я. — Вроде цел.

— Какого чёрта ты вообще на этот уровень попёрся?

Вместо меня ответил Мицюкин:

— Не сидится вам всем на одном месте! Вот и побежали в самое пекло!

— Олег, между прочим, — продолжил Майоров прерванную мысль, горячо стискивая мою ладонь, — прекрасный инженер, несмотря на свой возраст. Скажете, что его помощь вам тоже не требуется?

— Я уже всё вам объяснил, — сказал Мицюкин. — Мы разберёмся своими силами.

— Мой пилот вам не нужен! Я вам тоже не нужен, хотя больше десяти лет пилотом отлетал! Техники не нужны, вы же сами всё можете! А станция с орбиты сходит!

— Мы уже на второй круг пошли, — спокойно ответил Мицюкин. — На текущий момент я не готов подпускать кого-либо из вашей команды ни к ремонту, ни к управлению станцией. Если бы мой оператор не решил себе горло перерезать, ничего бы из этого не произошло.

— Слушайте, — начал я, — поймите меня правильно, я буду рад помочь, если вы хотите, но…

— Я вообще не понимаю, почему обсуждаю это с вами! — перебил меня Майоров. — Где Андреев?

— Ищите его сами, если хотите, — сказал Мицюкин. — Но вряд ли он примет другое решение.

— Вы идиот! — прорычал Майоров. С всклокоченными седыми волосами он был похож на старую бешеную псину. — Станция в любую секунду влетит в эти выбросы! Мы на две части расколемся!

— Ситуация под контролем. — Мицюкин засопел в нос, едва сдерживаясь от взрыва. — Резервный блок мы завели. В рубке находится оператор, которому я доверяю.

Мицюкин произнёс последнее слово резко, на выдохе, из-за чего «р» стала трассирующей, как раскатистый звериный рык.

— Серьёзно? — покривился Майоров. — Вы кому-то доверяете!

Мицюкин вздохнул.

— Мой оператор корректирует движение станции. Новых столкновений не произойдёт.

— Вы решили проблему? — спросил я. — Станция больше не падает?

— Извините, — Мицюкин полоснул меня холодным взглядом, — я пока не успел подготовить детальный отчёт.

— Хватит кривляться! — выкрикнул Майоров. — Ответьте!

— Нет, — отрезал Мицюкин, — проблема не решена. Станция падает. Резервного блока хватает только на корректировки.

— И что мы собираемся делать? — спросил я.

— Мы, — этот долгий слог едва не застрял у Мицюкина в горле, — проводим ремонт двигательных модулей. Спасибо вам за участие, но ваша помощь пока не требуется.

— Вы же сами говорили, что я смогу помочь! — сказал я.

Мицюкин втянул щёки, из-за чего стал похож на высушенную временем мумию.

— Помогайте! Объясните, почему мой человек себя осколком монитора порезал! Причём с улыбкой на лице. Кто нас тут всех, как крыс, травит?

— Главврач говорила, что токсин могли изготовить где угодно, даже на станции, — сказал я.

— У нас в экипаже самоубийц нет.

— У нас тоже! — сказал Майоров.

— А если мы не сможем починить двигатели? — спросил я. — Какие у нас варианты?

— Никаких, — ответил Мицюкин. — Эвакуироваться некуда. У нас нет под боком флота кораблей с навигаторами. Это — дальний рубеж. Все понимали, на какой идут риск.

— Да, Олег, — добавил Майоров. — Здесь только дроны и искусственные спутники на дистанционном управлении. «Грозный» — это всё, что у нас есть. Поэтому я и хочу…

Майоров осёкся.

— Что хотите? — Губы у Мицюкина задрожали.

— Неважно. Сколько на станции осталось людей?

— Я не считал, — ответил Мицюкин. — Судя по тому, что я здесь видел, ещё и не все выживут. Но людей всё равно больше, чем может принять ваш корабль. И у вас нет навигатора.

— Но всё равно это… — проговорил Майоров.

— Я не собираюсь это обсуждать! — сорвался Мицюкин. Вся его солдатская выправка с треском разошлась по швам, как тугой мундир. — Я уже всё сказал! У меня слишком много дел, и я не собираюсь тратить своё время на эти бессмысленные споры!

Мицюкин вышел. Майоров долго смотрел на меня, хмуря седеющие брови.

— Мы погибнем из-за этого идиота!

Я подумал, что на месте Мицюкина тоже не подпустил бы никого из нас ни к ремонту двигательных модулей, ни к управлению станцией.

Майоров покачал головой, хлопнул меня по плечу и тоже вышел.

Я вернулся к двери с затёртой цифрой «3».

В третьем отсеке, в соответствии с присвоенным номером, стояли три койки, на которых лежали неподвижные тела, подключённые к жужжащим металлическим коробкам — словно внутренние органы у всех отказали, и их роль выполняют старые электроприборы. Всё насквозь провоняло едким раствором, как в склепе, где бальзамируют тела.

Синицын — рослый мужчина с одутловатой головой — поправлял катетер на руке одного из лежачих. От выхолощенной стерильной белизны у меня начались приступы куриной слепоты — предметы вокруг рассеивались в сером шуме и появлялись снова, стоило мне качнуть головой. Весь отсек потихоньку соскальзывал в изнанку браны.

— Это вы? — сказал Синицын. — Что вы здесь делаете? Тут не проходной двор!

— Извините, — проговорил я.

— Чего вы хотите? Если нужны обезболивающие, ищите Минаеву. Я тут человек бесправный, ничем не распоряжаюсь.

— Меня просили узнать про Верховенцева.

Я посмотрел на койки, на одинаковые восковые лица.

— По поводу Верховенцева ничего сказать не могу, — ответил Синицын. — Состояние тяжёлое, насколько я могу судить. Сложно пока что-то обещать. Скажите, что он стабилен, но в сознание не приходил.

— Понял, спасибо.

Из приёмной пробились чьи-то взбудораженные голоса. Я вышел из отсека.

Объявился Андреев.

Он стоял посреди приёмной, возвышаясь над всеми на полголовы, и тряс раскрытыми ладонями, как уличный проповедник. Вокруг него толкались Майоров, Керман, Симонова, ещё несколько незнакомых мне человек и — Вера.

Она подошла ко мне.

— Тебя-то хоть обследовать успели? — Вера прижалась к моей руке. — Тут, конечно, ад кромешный.

В приёмную выбрался перебинтованный Лысанов. Он оглядел единственным глазом Андреева и устало уселся у стены.

— Всё в порядке со мной, — ответил я.

— Точно?

— Давление немного скачет. Но у кого оно сейчас не скачет?

— Товарищи! — Андреев попытался изобразить громкий командный голос, сорвался на фальцет и закашлялся. — Товарищи! — повторил он. — Систему глобального оповещения починить пока, к сожалению, не удалось. — Он быстро замотал головой, показывая, насколько сложной оказалась поставленная перед ремонтниками задача. — Мы продолжим над этим работать, но пока что в роли системы оповещения буду выступать я. Если кто не в курсе, у нас организовано два пункта помощи пострадавшим — здесь и на жилом уровне, в столовой. Один лифт работает, но используется для перемещения оборудования, без людей. Запомните, это важно! Перемещайтесь между уровнями через аварийную шахту. Более того, я попросил бы при возможности сократить перемещения до… э-э-э, — Андреев провёл языком по пухлым губам, — необходимого минимума.

— А что, если… — крикливо вклинился кто-то в его сбивчивую речь.

— Ты где была? — шёпотом спросил я Веру. — Привела меня сюда и бросила.

— В химлабе. Я потом объясню.

— Товарищи! — затряс руками Андреев. — Пожалуйста, прошу, не перебивайте! Это очень важно, товарищи! Далеко не все понимают сложившуюся ситуацию. Я хотел бы всё объяснить. На Кратере Водолея произошёл необъяснимый феномен. Из атмосферы планеты начались выбросы…

— Мицюкин сказал, что резервный блок завели, — шепнул я Вере, — но мы всё равно падаем.

— Я знаю. Сложно не заметить, что наша орбитальная скорость увеличилась.

— И чем это грозит?

— А ты сам не понимаешь, чем это грозит, Олег? Вопрос, сколько времени у нас осталось.

— Главное, товарищи, — продолжал Андреев, — понимать, что это больше не повторится. Никаких столкновений не будет! Мы полностью контролируем ситуацию. Наше движение по орбите активно корректируется и…

— И мы всё равно падаем! — крикнул Майоров.

— Прошу вас, Сергей Владимирович, я же просил! — Голос Андреева вновь сорвался в кашель, сухой и судорожный, как при лихорадке. Он ссутулился, нависнув своим исполинским ростом над собравшимися, и прижал распяленную пятерню к груди. — Да, мы всё равно падаем, — проговорил он сквозь едва сдерживаемые спазмы. — Но это временно. Ведутся ремонтные работы, подключены наши лучшие специалисты. Ремонтными работами руководит Константин Игоревич Мицюкин, вы все его прекрасно знаете.

— Он-то тут причём? — выкрикнул кто-то.

— Других кандидатов у меня нет. — Андреев распрямился. — Я просил бы не мешать ему, не отвлекать на другие вопросы. Я не сомневаюсь, что он справится. Нам достаточно поднять один из двигательных модулей. Причин для паники совершенно нет.

— Сколько у нас времени, если движки не починят? — спросил я Веру.

— Откуда я знаю? Боюсь, не очень много. Может, несколько часов.

— Несколько часов?

— Причин для паники нет! — заглушил меня Андреев. — Готов вас заверить, что мы во всём разберёмся!

— А что по поводу эвакуации? — спросил кто-то.

— Эвакуация — это… — Андреев коротко кашлянул, прочистив от сомнений горло, — долгосрочный, скажем так, план. Все мы понимаем, что станция в прежнем режиме работать уже не будет. К сожалению, наш проект можно считать завершённым. Особенно, без… — Он прервал самого себя и нервно мотнул головой, отгоняя прокравшийся в мысли страх. — У нас в приоритете люди, а не исследования.

— Как же так? — завопили на галерке. — Столько потраченных лет!

Андреев замахал руками, как дирижёр, управляющий крикливым оркестром.

— Мы постараемся сохранить все результаты исследований, сделаем выгрузки на ленту, сделаем распечатки, сделаем… — Андреев сбивчиво, через дрожь в груди, перевёл дыхание. — Сделаем всё, что будет нужно! Но пока, — он помедлил, — это не является приоритетом.

— Так-то, если станция погибнет, — сказал Керман, вытирая с лысины пот, — то и все исследования вместе с ней.

— Это он тебе во сне говорил, что мы отсюда не выберемся? — спросила Вера.

— Да.

— Товарищи! — проголосил Андреев. Кадык у него взволнованно заёрзал вверх и вниз. — Надо понимать, что эвакуация — это вопрос нескольких месяцев! Пока что главный приоритет — это восстановление работы станции. Все остальные решения будут приниматься потом. Я прошу вас не поддаваться панике. По всем вопросам обращайтесь ко мне. Я буду на нижнем уровне, в столовой, или в своём модуле. Вы все знаете…

— Станция падает, нас кто-то травит, но всё хорошо, всё прекрасно! — перебил Андреева чей-то голос.

— Не волнуйтесь, товарищи. По этому вопросу у нас есть другая команда специалистов. — Андреев показал на Веру. — Я поручил нашему сотруднику из химической лаборатории, Вере Сергеевне Акимовой, провести расследование и найти источник заражения. Прошу ей всячески содействовать. — Андреев помолчал несколько секунд и добавил на удивление хрипловатым, выгоревшим голосом: — На этом у меня всё.

Металлическое лязганье сломанной вентиляционной решётки вдруг заглохло, течение воздуха остановилось. На лбу выступил липкий пот. Я начал задыхаться за считанные секунды. Посмотрел на потолок, расписанный клинописью теней и света. Медленно, как на последнем заводе, начали подрагивать прутья решётки, ударяясь друг о друга. Бам! — промедление длиною в тяжёлый вздох. И снова — бам!

Андреева окружили, облепили, не давали пройти. Он пугливо попятился к двери, но его не собирались отпускать.

— Когда будет корабль с Земли?

— Сколько протянет станция?

— Нас до сих пор чем-то травят?

— Сколько нам ждать?!

— Мне потребуется твоя помощь, — тихо сказала Вера.

— Я уж подумал, ты, как Мицюкин, скажешь, что ни к чему меня не подпустишь, — проговорил я.

— Дурак, что ли?

— Товарищи! — взвизгнул зажатый в угол Андреев. — Давайте обсудим вопросы позже! Основную ситуацию я…

— Там главврач ваша делала какие-то анализы, — сказал я. — Она что-то нашла.

— Что? — Поднятый системой рециркуляции сквозняк взъерошил волосы у Веры на голове.

Решётки на потолке опять громыхали во всю прыть.

— Поговори лучше с ней сама. Не хочу быть этим, испорченным интеркомом.

— Ладно, — кивнула Вера. — Подожди меня здесь. И не уходи никуда, хорошо? Чтобы я потом не искала тебя по всей станции.

— Подожду, не волнуйся.

Вера сжала мою кисть и исчезла.

Толпа в приёмной поредела. Андреева наконец отпустили, и он сбежал в коридор. Лысанов измученной походкой вышел из приёмной. Майоров и Керман тоже не стали задерживаться. Остались Симонова и её неразрешённый вопрос.

— Олег! — позвала она меня. — Удалось что-нибудь узнать?

Я нехотя к ней подошёл. Говорить ни о чём не хотелось.

— Не слишком много. Мне сказали, что состояние стабильное, но в сознание не приходил.

— Господи! Петя! — Симонова уронила голову в раскрытые ладони. — А я без единой царапины! Почему так получается, Олег?

— Вы ни в чём не виноваты.

— Кто-то всегда виноват.

— Да, — вздохнул я, — думаю, вы правы.

Симонова долго смотрела в пол, заламывая кисть.

— Это всё они! — сказала она.

— Кто?

— Нуболиды. Из-за них ураган и начался! И лучи эти с планеты… Всё из-за них, Олег.

— Честно, — признался я, — мне сложно представить, как всё это связано. Впрочем, я вообще мало чего понимаю.

— С тобой-то всё в порядке? — Симонова коснулась моей руки. — Ты бледный такой. Тебя хоть осмотрели?

В уголках её глаз скопились слёзы, взгляд стал туманным, влажным, словно она едва различала вещи вокруг себя.

— Я же говорил, — сказал я. — Всё в порядке. Нам с вами повезло. Наверное.

— Наверное, — подтвердила Симонова. — Вот именно, наверное. Ураган так не прекратится, Олег. Мы должны их отпустить! Ты же их видел, ты сам это понимаешь. Только тогда всё закончится. Иначе планета нас не простит.

— Отпустить кого? Нуболидов?

— Да.

— Но каким образом?

Я поёжился. В приёмной стало холодно, как в морозилке.

— Я не знаю. Надо придумать! Нам с тобой вместе, Олег! Иначе ничего не получится. Даже если починят эти двигательные блоки.

— Нуболидов ведь забрали из атмосферы с помощью автоматического зонда? — спросил я. — Понятия не имею, как их вернуть. Да и что это изменит? Отравили нас не нуболиды.

Симонова отвернулась, отодвинулась от меня.

— Зря ты так думаешь, Олег! Я уверена, что во всём виноваты именно они!

Появилась Вера и махнула мне рукой.

— Извините, мне пора.

Симонова не ответила.

— Что с ней такое? — спросила Вера уже в коридоре. — Вы поссорились, что ли?

— Мне кажется, она не в себе, — сказал я. — Скорее бы плазмоферез починили, а то мы все тут с ума сойдём.

Завал в коридоре разобрали, но стены были покрыты копотью, а мотки изорванной проводки всё ещё свисали с потолка. Ни одна из ламп не горела. Слабо светилась дорожка аварийной иллюминации, которая тянула за собой, как путеводная нить, в крапчатый мрак пожарного спуска.

— Да что случилось-то? — двинула бровями Вера.

— Говорит, что во всём нуболиды виноваты.

— Ну она в каком-то смысле права.

— В каком ещё смысле? — Я встал посреди коридора. — Ты-то хоть меня не пугай!

— Если бы не нуболиды, — сказала Вера, — то никого бы из нас здесь не было.

ХИМИЧЕСКИЕ АНАЛИЗЫ

Другая команда специалистов, о которой говорил Андреев, состояла из одной Веры. Если не считать меня. Руководителя химической лаборатории на глазах у Веры запаковали в чёрный мешок, а Верховенцев лежал в реанимации, подключённый к ревущему от перебоев пульса аппарату.

Вера открыла дверь (приводной механизм заедал, она подтолкнула дверь плечом), и отсек откупорился, как жестяная банка с застоявшимся воздухом. Фотоэлементы не сработали, и Вера шагнула в темноту.

— Погоди! — крикнул я. — Здесь же ни черта не пашет!

— В порядке всё, — тихо ответила Вера.

Вспыхнула маяком одинокая лампа. Свет разошёлся ровными конусами по потолку, как отблески от цветного калейдоскопа. Вера села перед терминалом с пыльным овальным монитором, сощурилась и постучала по экрану костяшками пальцев, оживляя апертурную сеть.

— Вырубается всё постоянно, — сказала она. — Полчаса будет грузиться. Как некстати!

— Мне казалось, питание в лаборатории автономное, — сказал я.

— Мне тоже так казалось, но как видишь. — Вера покосилась на потолочную лампу, и та вдруг яростно заморгала в ответ, брызжа в лицо сырой темнотой. — Можем жалобу написать. Пусть разберут на партийной деке. Не учли, что Кратер Водолея нас убить попытается.

Заведённый аппарат трещал и гудел, как самолётная турбина. Затих на мгновение, перевёл дыхание и тут же выплеснул на экран бессвязно-яркие строчки.

— Включи пока второй, — сказала Вера. — Надеюсь, на сей раз не отрубится.

Я сел рядом, повернул на системном блоке рычаг питания, но тот в ответ грубо щёлкнул и отогнулся обратно.

— Блин! — Вера раздражённо отодвинулась от стола. — Второй ключ нужен! Я схожу.

— Погоди. — Я достал из кармана сервисный ключ Алексина, который захватил в лаборатории. — Может, подойдёт.

Я вставил ключ в слот, повернул несколько раз против хода времени, и вычислительная машина выдала несколько удовлетворённых аккордов.

— Чей это? — спросила Вера.

— Игоря Алексина.

— Хорошо, у него ко всему был доступ.

Вера села за терминал, откинулась на спинку стула и стала следить за мелькающими сообщениями загрузчика.

— Объяснишь мне, что делать? — спросил я.

Елена Викторовна предложила начать поиски с анализа питьевой воды. Это было разумно. Впрочем, учитывая особенности водоснабжения жилых и рабочих модулей, могло занять несколько дней, которых у нас не было.

— Оба этих аппарата подключены к анализаторам. — Вера нажала кнопку на системном блоке, и из него со скрипом выдвинулся металлический стакан. — Вставляешь пробирку, прогоняешь тесты. Какие именно, сейчас разберёмся.

— Образцы будем брать с водоразборов в модулях?

Вера вытащила из ящика под столом стеклянную пробирку и подошла к диспенсеру воды, который прятался в дальнем углу, подальше от мерцающего света.

— Может, в каюту Марутяна сначала заглянуть? — предложил я. — Если её не заблокировали, конечно. Или в столовую.

— Вот и заглянешь, — сказала Вера. — Но сначала надо анализатор проверить. Сто лет им не пользовались.

Она вставила в стакан заполненную водой пробирку. Тот лязгнул, дёрнулся и втянулся в системный блок. Вычислительный аппарат в ответ встревоженно заверещал и сипло, как астматик, выдохнул из вентиляторов пыль.

По экрану побежали цифры.

— Ну что? — нетерпеливо спросил я.

— Непонятно пока. Не торопи.

Вера набрала несколько команд на клавиатуре, громко ударяя по скрипящей кнопке ввода, и аппарат, призадумавшись, отрисовал на экране извилистый график, похожий на сейсмическую волну.

Вера сосредоточенно сдвинула брови.

— Вроде нормально всё.

— В смысле с водой всё в порядке?

— В смысле анализатор работает. Теперь наберём образцы поинтереснее.

— С чего начнём? — спросил я.

— С курса обучения.

Вера вставила новую пробирку в мой анализатор. Аппарат разразился ворохом сообщений об ошибках и раздражённо вытолкнул из себя стакан с пробиркой.

— Что такое? Не работает?

— Он так работает, к сожалению. Не всегда с первого раза. — Вера всмотрелась в мреющие строчки. — Надеюсь, анализатор не сдох.

Она задвинула стакан.

— Как вообще анализ происходит? — спросил я.

— Много есть вариантов. После того, что мне Елена Викторовна рассказала, я бы попробовала начать с фотометрии. Элементы должны быть целые. Но всё равно нужны реагенты.

Аппарат возбуждённо завибрировал, пощёлкал жёстким диском, со скрежетом затягивая тугую пружину неизвестного привода, и выплюнул на экран скопившиеся, как сор, ошибки.

— Ну конечно! Реагентов нет! — Вера потерла ладонью лоб, собирая под пальцами усталые морщинки. — Что-то я туплю сегодня!

— Только не говори, что реагенты закончились.

Вместо ответа Вера подошла к двери в теневом углу лаборатории, которую я поначалу не заметил.

В соседнем отсеке из-за густой пыли и едкого света было сложно дышать.

— Нечасто вы сюда заходите, — кашлянул я.

— Давненько мы последний раз анализы проводили.

Вера подошла к металлическому стеллажу, забитому пустыми склянками и пробирками.

— Есть что-нибудь?

— Последняя. — Вера схватила маленький пузырёк с ярко-жёлтой этикеткой. — Но должны быть ещё.

Она осмотрела отсек торопливым взглядом — металлические рундуки, как на союзных кораблях, заставленные хламом открытые полки. Мы попали на склад ненужных вещей.

— Здесь сам чёрт ногу сломит, — сказал я.

— Ладно, — махнула рукой Вера. — Найдём.

Мы вернулись к аппарату. Вера потянула за тонкий рычажок, похожий на оторванную лапку насекомого, и наружу с надсадным стрёкотом, как от полчища мух, выполз прозрачный грушевидный сосуд. Вера вылила в сосуд содержимое пузырька.

— Попытка номер два, — сказала она. — То есть, три.

На сей раз аппарат не торопился с ответом. Он густо гудел, заливаясь тягучим басом, пока индикатор загрузки гонял кругами похожие на мошкару точки.

«Ждите завершения операции».

Наконец заревели турбинные вентиляторы, индикатор загрузки исчез, и вместо него стал медленно отрисовываться маркерный график.

— Вот здесь и здесь. — Вера провела по намагниченной поверхности экрана пальцем. — Видишь? Значит, с образцом всё в порядке.

— Вроде понятно, — сказал я. — И это всё?

— Нет. Осталось самое интересное.

Вера застучала по клавиатуре.

Разобраться с проведением анализов было не слишком сложно, хотя мне и показалось, что оснастку для вычислительных машин разработали задолго до моего рождения.

— Ну что ж, — сказала Вера, закончив объяснять мне очередной график, — считай, что первый образец проверили. Здесь с водой всё в порядке.

— Я тут подумал… — начал я.

— Что?

— Если даже все анализы будут в порядке, это ведь ни о чём не говорит. Может, с водой действительно была проблема, а сейчас обнаружить её уже нельзя. Да и много ли мы знаем об этом токсине?

— Кое-что всё-таки знаем. А что ты предлагаешь делать? Если с водой всё в порядке, то это, по крайней мере, означает, что её можно спокойно пить. Уже какой-то результат. А дальше будем… — Вера покачала рукой, стрельнула глазами сначала в сторону выхода, а затем в затянутый тенью проход в соседний отсек, ища в стенах ответа. — Рационы будем проверять. Я не знаю, Олег! — Она посмотрела на меня. — Надо что-то делать!

Отсек покачнулся, кишки на секунду скрутило узлом. Вера охнула и вцепилась в столешницу.

— Это же не… — проговорил я.

— Нет, нет! — торопливо ответила Вера. — Сбой в гравитонной камере. Просто сбой. Такой же, как раньше. Качка.

Дыхание у неё сбилось, и она глотнула воздух ртом.

— Если двигатели не починят, — сказал я. — то всё, что мы делаем, не будет иметь ни малейшего смысла.

— И что ты предлагаешь? Сидеть и в точку смотреть? Больше мы никак помочь не можем!

— Я бы мог. Но Мицюкин не позволит.

Вера вздохнула.

— Если хочешь, иди к своему Мицюкину. Вдруг он передумает. Будешь там под его присмотром гайки крутить. А я сама справлюсь.

Я коснулся её плеча.

— Прости. Я тебя тут одну не оставлю. Нет никакого смысла с Мицюкиным пререкаться. Ни к чему он меня не подпустит, это я уже понял.

— Тогда, — сказала Вера, — давай делать что-нибудь, а не себя жалеть.

— Жду распоряжений, — сказал я.

— Надо собрать образцы. Что там в каюте Марутяна творится, я не знаю, могут не пускать никого. Как и в лабораторию. К Марутяну я попробую сама сходить, ко мне спокойнее отнесутся.

— Ещё Мерцель, — напомнил я. — Наш пилот.

— Да, точно. Ты пока образец из своего модуля возьми и в столовую зайти не забудь. Может, ещё куда. Короче, где получится. Чем больше образцов, тем лучше.

— Понял.

Вера вытащила из-под стола пыльную плечевую сумку и скребла в неё ворох пробирок. Мне же протянула несколько штук, которые я спрятал в карман.

— Времени на поиски много не трать. Лучше побыстрее получить хоть какой-нибудь результат.

— Хорошо.

Вера потянулась к выходу, тряхнула позвякивающей сумкой на плече и вдруг передумала, вернулась и отрывисто поцеловала меня в губы.

* * *

Столовая напоминала военную медчасть, наспех организованную под полевым тентом. Все столы, кроме одного, сдвинули к стенам, как баррикадные укрепления. Посреди отсека валялись два расстеленных спальника — один, со следами крови, был пуст, а на втором, как на матрасе, лежал и, кажется, спал незнакомый мне мужчина с перебинтованной крест-накрест грудью. Ещё несколько человек сидели на стульях. Из руки одного выплеталась капельница, как последняя нитка у надорванной марионетки.

За столом разместился Григорьев. Его правая рука висела на повязке, и он активно орудовал левой, зачерпывая вилкой белесую кашу из контейнера. Над ним нависал Майоров, грузно опираясь обеими руками в столешницу, и что-то основательно ему объяснял, часто кивая, как заводная игрушка.

Меня Майоров заметил сразу, хоть и стоял спиной.

— Олег! — подскочил он ко мне с нервной прытью. — Наконец-то! Я как раз тебя искал!

Григорьев посмотрел на меня и вяло улыбнулся.

— Привет, Олежка! Ты, я смотрю, в рубашке родился! Хотя, по сравнению с остальными, всем нам тут повезло, конечно.

— Что с рукой? — спросил я.

— Ничего серьёзного. Мы на «Грозном» были, упал неудачно. Даже не перелом. Так, трещина.

— Олег, ты где был? — не унимался Майоров.

— В химической лаборатории, — ответил я. — Мы хотим провести анализы…

— Надо идти к Андрееву, — перебил меня Майоров, — и додавить ситуацию. Сомневаюсь, что они без нас что-то сделают. Мицюкин — вообще не инженер и не пилот. Я не понимаю, какого чёрта он де факто получил полный контроль над станцией! Сам Андреев что-то мямлит и руками размахивает. Прекрасный руководитель!

Майоров крепко схватил меня за плечи. Я невольно дёрнулся. Пробирки в кармане зазвенели.

— Мы пытаемся найти источник заражения, — сказал я.

— Источник заражения? — вытаращился Майоров. — Ты-то здесь причём?

— Так не осталось больше никого, — сказал Григорьев.

Он соскоблил последние хлопья клейкой кашицы со дна контейнера, кривя при этом губы так, словно очищал какой-то технический узел от собравшихся нечистот.

— И что теперь? — спросил Майоров. — Нам сидеть и ждать, пока на планету не рухнем? Бумажки в лаборатории перекладывать? Или что вы там делаете? Посуду моете?

— Сергей, — Григорьев бросил на стол испачканную клейстером вилку, — ты вот представь, что заражены рационы. А ты сам только что пообедал. Жрать-то хочется, несмотря на то, что тут строительной извёсткой кормят. Пару часов, и мы все с ума сойдём. Поубиваем друг друга.

Мужчина на спальнике приподнял голову и страшно уставился на Григорьева.

— Так два часа — это роскошь, Андрюша. Далеко не факт, что мы столько протянем. — Майоров отцепился от меня и покачал седой головой. — Андреев вообще не понимает, что делает! Кто его руководителем поставил? Я вот спрашивал, к примеру, — Майоров показал на подпирающие стену столы, — на черта здесь этот медицинский лагерь устраивать? Говорит, так по инструкции. По инструкции, Андрей! — Он навис над Григорьевым. — Этот тюфяк ни черта, кроме инструкций, не знает!

— Чего ты хочешь-то? — пожал плечами Григорьев. — В медблоке мест нет, в приёмной или в коридоре размещать пациентов запрещено. Да, по той же самой инструкции. Здесь очистку включили, — Григорьев показал на решётку воздуховода, из которой в столовую просачивалась влажная темнота, — и всё. Не будет же Алина по жилым модулям бегать, она и так чуть ли не одна за всех отдувается.

— Хочешь здесь сидеть и под кондиционером прохлаждаться? — проскрежетал Майоров. — Иди тогда добавки себе возьми, если решил задницу не отрывать!

Григорьев погладил свою висящую на повязке руку.

— Я не предлагаю здесь сидеть. Пойдём к Мицюкину или Андрееву, спорить будем, нашу правду-матку отстаивать. А парня оставь. Он тоже полезным делом занимается.

Но Майоров и так уже потерял ко мне интерес.

— Давай, если ты в состоянии! А то, может, рука у тебя разболелась или ещё что!

Я тем временем подошёл к продуктовому аппарату и налил в пробирку воды.

Майорова с Григорьевым я успел нагнать в коридоре.

— Погодите! — сказал я. — Мне нужно взять образцы воды. Я могу это сделать в ваших модулях?

— А смысл? — фыркнул Майоров. — Со мной всё в порядке!

— Потратим пару минут, — сказал Григорьев. — Отрицательные результаты при анализах тоже нужны.

* * *

В лабораторию я вернулся с ворохом заполненных пробирок. Меня встретила тишина. Веры не было. Она забыла заблокировать свой аппарат, и экран показывал сводную табличку с результатами последнего анализа. Я пробежался по строчкам глазами — химический состав в норме, никаких посторонних примесей.

Проверки я начал с образца из столовой.

Аппарат долго думал, рисуя по пиксельному трафарету изломанные пики гор, и ничего подозрительного в пробе воды не обнаружил. Практически идеальная питьевая вода, разве что уровень фтора слегка повышен — но от этого люди не сходят с ума.

Следующей на очереди была вода из моего модуля.

Снова ничего.

Я прогнал тесты дважды, не доверяя старому аппарату, который постоянно сбивался в вычислениях, вываливал на экран ворох невразумительных ошибок и начинал всё по новому кругу под озабоченный гул изношенных приводов.

Ничего.

Вся теория об отравленной воде расползалась по швам. Или же пробы, которые я взял, токсин уже не содержали. Диспенсеры не подключались к генераторам напрямую, а брали воду из резервуара, который заполнялся постепенно, по мере расхода воды, поэтому в теории в образцах всё равно должны были остаться следы токсина, пусть и в меньшей концентрации, чем день назад.

Однако анализ не показал ничего.

Я проверил пробу из модуля Майорова (разумеется, чистая), а когда перешёл к воде Григорьева, аппарат разразился нервными ошибками и брезгливо выплюнул из себя пробирку.

Надо искать реагент.

Пустой пузырёк с жёлтой этикеткой лежал на столе, я прихватил его с собой, чтобы ничего не напутать, зашёл в подсобку и остановился у захламлённых стеллажей.

Колкий свет подсвечивал витающую в воздухе пыль.

Я перемещался от полки к полке, но на глаза не попадалось ничего подходящего. Решил уже, что лучше подождать Веру — она должна скоро вернуться с новой порцией пробирок, — но почему-то остановился у низкого металлического шкафчика с расцарапанными дверцами. Кто-то попытался выскоблить на краске непечатное послание своим преемникам, но не успел или постеснялся. Я дёрнул за дверцу, она клацнула, выдвинулась на пару сантиметров и упёрлась язычком замка в металлическую раму.

В соседнем отсеке послышалось нетерпеливое позвякивание пробирок.

— Олег! — Вера зашла в подсобку. — Чего тут у тебя?

— Реагент опять закончился, — сказал я. — Хочу новый найти.

— Да я тут сама ничего найти не могу!

Вера принялась рыться в ящиках.

— Как результаты? — спохватилась она. — Нашёл что-нибудь?

— Ничего. Столовая — чисто. Мой модуль тоже.

— Вот же блин!

Пару склянок свалилось с полки. У одной откололась, как у ампулы, тонкая горловина, и на пол вытекла густая зелёная жижа. Вера охнула и стала собирать осколки, ёрзая по полу на коленях.

— Слушай, — я толкнул мыском расцарапанную дверцу, — может, там что-нибудь лежит?

— Нет, вряд ли. — Вера распрямилась. — Там нет.

— А что там?

— Не помню.

— Туда точно не могли положить?

— Нет! Реагенты должны быть здесь. Мы их в ящик не убирали никогда. Да у меня и ключа нет.

— Ладно, как скажешь.

Вера продолжила копаться в пыльном бардаке на полках. Склянки звенели и пугливо подрагивали — среди них не попалось ни одной с жёлтой этикеткой. На пол звонко и радостно скатились забытые инструменты — пару отвёрток, погнутый ключ.

— Наконец-то! — Вера вытащила с нижней полки запечатанную яркой изолентой картонную коробку. — Должно на всё хватить!

Она с треском содрала ленту и подхватила сразу несколько пузырьков, бросив распотрошённую коробку на полу.

— Пойдём!

— А что, если это не вода? — спросил я.

Вера остановилась.

— Значит, будем где-нибудь ещё искать. — Она нахмурилась, вспомнив о чём-то. — Кстати, я в лаборатории так и не смогла взять образец. Там диспенсер сломан.

— Да, — сказал я, — он при мне раскололся, когда качка началась. Могу попробовать слить напрямую, там же простой клапан стоит.

— Давай. — Вера вышла из пыльного омута подсобки и припала к экрану вычислительного аппарата. — И не возись там долго. Если не получится, бог с ним. Раз в остальных местах токсина нет, то и там, скорее всего, чисто.

ЗДЕСЬ МОЙ ПРЕДЕЛ

В зале, напротив панорамного иллюминатора, стоял Синицын. Он напоминал капитана на командном мостике — руки важно сцеплены за спиной, плечи расправлены, как перед заказным фотографом. Один рукав измятого белого халата запачкан в крови, из оттопыренного кармана свисает лоснящийся жгут стетоскопа.

Я залюбовался им на секунду, как творением авангардиста — гордый союзный врач с огромной уродливой головой смотрит в лицо надвигающейся катастрофе.

В иллюминаторе текли рваные облака, похожие на всходящий пеной кипяток.

— Вы здесь? — проговорил я вместо приветствия.

Синицын медленно, как бы нехотя обернулся.

— А! — кивнул он. — Олег? Решил заглянуть на рабочее место?

В стыках стен устало мигали аварийные люминофоры.

— Мы проводим анализ питьевой воды, — сказал я. — Мне нужно взять образец.

— Диспенсер не работает. — Синицын поправил испачканный кровью рукав и отвернулся. — Здесь вообще ничего не работает. Всё разваливается — диспенсеры, вычислительные аппараты, люди.

Он ссутулился, осунулся. Проступили сквозь белую ткань на спине острые лопатки. Стёк вдоль плечей измятый халат. Из Синицына вынули стержень, лишили опоры. Сейчас он безвольно осядет на пол и превратится в ворох грязной одежды.

— Что вы здесь делаете? — спросил я.

— Я? — хрипло спросил Синицын. Лопатки на спине нервно задвигались. — Да какая разница? Что я здесь делаю? Зачем спрашивать, Олег?

Что-то у меня в груди, под самым горлом, затянулось в тугой узел. Я вздохнул.

— Мне нужен был перерыв на одну минутку, — сказал Синицын. — Всего на одну минутку. Я хочу побыть один. Разве так сложно это понять?

— Конечно. Всем нам нужен перерыв, — пробормотал я. — У меня тут дел немного, возьму пробу воды и уйду. Не буду вам…

— Олег! — Синицын затрясся, лицо его перекосилось. — Я же сказал, что диспенсер не работает! Почему меня никто не слушает!

Он говорил, оскалившись, почти не разжимая зубов. Голос глухо пробивался сквозь давящую его боль.

— Я могу взять напрямую, — сказал я. — Там простой клапан и…

— Зачем ты тут? — спросил Синицын. — Следишь за мной? Тебя они подослали?

— Кто они?

— Ты знаешь!

— Ладно. — Я попятился к выходу. — Могу зайти попозже. Не буду вам мешать.

— Стой!

Синицын, как одержимый, нагнал меня в два размашистых прыжка и прижал к стене. Казалось, в его длинных подвижных руках выросло по два локтевых сустава.

Я дёрнулся.

— Отпусти!

Синицын прорычал что-то и вцепился мне в горло. Медленно вытащил из кармана окровавленный скальпель.

— Гадёныш! Ты же пришёл за мной! Признайся!

Он замахнулся скальпелем. Я схватил его за запястье — тонкое, твёрдое, как кусок арматуры.

Синицын заревел и ещё сильнее сдавил мне кадык.

— Я тебя достану! — выдохнул он мне в лицо.

Я захрипел. Лёгкие разрывало от боли.

Синицын ослабил хватку. Я свалился на пол. Горло гудело от боли, как у висельника, которого в последний момент вытащили из петли.

Синицын стал плавно прохаживаться по залу, поигрывая скальпелем в руке — перекидывал с одного пальца на другой с лёгкостью и изяществом пианиста.

— Шторм — это, конечно, ужасно, — проговорил он спокойным и умиротворённым тоном, как во время ленивой обеденной беседы за чашкой крепкого кофе. — Однако насколько же это красиво! Согласись, Олег?

Он подошёл ближе и наклонился ко мне, участливо подняв брови.

— Что? — прохрипел я.

Я валялся на полу и не отводил от него взгляда.

Синицын улыбнулся.

— Мало кому за всю жизнь доводится увидеть такое. — Он повернулся к иллюминатору и подставил лицо талому синему свету. Вся планета плавилась у нас на глазах, превращалась в крашеный пар. — Кажется, это стоит всех сопряжённых с нашей работой рисков. Ты ведь согласен, Олег?

— Согласен с чем?

— С тем, что эта красота, — Синицын показал скальпелем на залитый светом иллюминатор, — оправдывает все риски?

— Да, — сказал я. — Конечно, оправдывает.

Я был в паре метров от гермодвери.

Нужно несколько секунд, чтобы восстановиться, перебороть бьющую по жилам боль. Я смогу поймать момент, когда Синицын отвернётся, восхищаясь смертельным видом, и выскочу в коридор. Тягаться с ним бессмысленно — у него открылась какая-то нечеловеческая сила, он одной рукой может свернуть мне шею.

— Не все это понимают, — сказал Синицын. — Не все видят эту красоту. Не все понимают, что чем дольше на неё смотришь…

Его перекосило. Он остолбенел посреди отсека — высокий, длиннорукий, болезненно-худой, — показывая на иллюминатор зажатым в скрюченных пальцах скальпелем.

— Чем дольше на неё смотришь, — повторил Синицын, — тем быстрее сгораешь изнутри.

— Зачем же вы на неё смотрите? — спросил я.

— Боюсь, — ответил Синицын, — это уже не в моих силах. Здесь мой предел. Моя точка невозврата.

Я стал медленно подниматься, но подошва ботинка предательски заскрипела по металлическому полу, и Синицын тут же метнулся ко мне, как хищная птица.

— Всё хорошо, Олег? — спросил он с пугающей улыбкой. — Тебе здесь комфортно?

— Всё отлично, — проговорил я.

— Рад это слышать! Но если ты ещё раз пошевелишься, то я тебя убью. Ты понял, Олег?

Я кивнул.

— Вот и славно! Мы понимаем друг друга практически с полуслова. — Он опять повернулся ко мне сутулой спиной, провоцируя нарушить собственный запрет. — Так о чём я говорил, не напомнишь?

— О красоте, которая сжигает нас изнутри.

— Тоже это почувствовал, Олег? Или поддакиваешь, чтобы поддержать беседу?

Синицын смерил меня требовательным взглядом, будто умел читать мысли по расширенным от ужаса глазам.

Закричать? Но вряд ли кто-то услышит меня из-за закрытой гермодвери. А Синицын уже не даст мне другого шанса.

Я следил за скальпелем в его руке, примеряя силы. Вот сейчас он подойдёт ближе и склонится надо мной с сатанинской улыбкой. Можно попытаться ударить его по запястью, выбить скальпель, толкнуть ногой…

— Игорь так и сгорел, — сказал Синицын. — Хороший был человек. Нелюдимый, правда, и не всегда вежливый. Ненавижу это! — Синицын затрясся. — Никакой культуры общения! Как в хлеву воспитывали! Но, — лицо у Синицына моментально разгладилось, стало спокойным и умиротворённым, — человек он всё же был неплохой. Отличный специалист, кстати! Но не выдержал, увы, этого огня в груди. — Синицын подёргал себя за лацканы халата. — Сгорел. Дотла сгорел, Олег!

— Игорь погиб во время столкновения, — зачем-то сказал я.

— Да, это верно. Столкновение, — Синицын помахал скальпелем, как дирижёрской палочкой, — с бушующей красотой. Кстати, он довольно любопытными вещами занимался в последние минуты жизни. Я всё хотел узнать, что же этот человек делает здесь в компании со своими дряхлыми друзьями-аппаратами, пока все мы носимся по потолку.

— Что вы имеете в виду?

— А что я ещё могу иметь в виду? — брызнул слюной Синицын. — Тупость я ненавижу ещё больше, чем хамство! Попробуй свою голову напрячь, Олег! Я зашёл тогда к Алексину, а он…

Синицын осёкся и болезненно вытянул шею, пытаясь вылезти из кожи.

— Что он? — не выдержал я.

— Он… — сглотнул Синицын. — Он пытался вычислить их. Но не успел. Хотя…

— Кого их?

Загрохотала гермодверь.

— А вот и Игорь! — улыбнулся Синицын. — Как вовремя! Пусть он сам нам всё и расскажет!

Он улыбнулся и протянул руки, обнимая невидимку. Из-за двери что-то громко ухнуло. Полоснула по глазам яркая, как сварочный луч, вспышка. Синицын покачнулся, испуганно вытаращился в потолок и рухнул на пол. Скальпель вылетел у него из руки и зазвякал, прыгая по полу.

В отсек зашёл Мицюкин с шоковым пистолетом в руке. Удивлённо уставился на меня.

— Ты?

— Так получилось, — пробормотал я.

— Здесь кто-то ещё есть?

— Нет. — Я встал, опираясь плечом о переборку, и потёр разодранное горло. — Точнее, не знаю. Он не дал мне зайти в лабораторию.

— На кой чёрт ты вообще попёрся в лабораторию?

За спиной у Мицюкина материализовался неизменно следующий за ним Лысанов.

Мицюкин подошёл к Синицыну. Тот скорчился в какой-то театральной агонии, сведя локти у самого сердца. Мицюкин размашисто пнул его носком ботинка. Прижатая к груди рука откинулась на пол.

— Жив? — спросил я.

— Скорее всего. В отличие от тех двоих в реанимационной. Сам-то как? Не ранен?

— Каких двоих?

Ко мне подбежала Минаева — растрёпанная, бледная, с засохшими пятнами крови на щеке.

— Олег! И вы здесь?

— Олег у нас везунчик! — ответил вместо меня Мицюкин. — Ничего пропустить не может!

Он открыл дверь в лабораторию и отвёл глаза от пролившегося наружу красного света. Кто-то наблюдал за нуболидами, но забыл отключить подкрашенное, как в комнате для проявки фотографий, освещение.

— Что с горлом? — спросила Минаева.

Она коснулась прорезиненными пальцами воспалённой кожи у меня на шее.

— Ничего страшного, — сказал я.

Мицюкин вернулся в зал.

— Так и чего ты здесь делал, Олег? Тебя, как магнитом, к любому дерьму тянет!

— Я хотел взять пробы воды. Мы ищем источник заражения.

Мицюкин подошёл ко мне тяжёлым и вязким шагом. Каждое движение — взвешено, чётко рассчитано, на грани сил.

— Сомневаюсь, что это поможет.

— Поможет, — сказала Минаева. Она уже крутилась перед телом Синицына. — Хотя бы новых случаев не будет.

— Пробы воды, говоришь? — Мицюкин поправил мой смявшийся воротник. — Ну раз дело важное, иди, бери свои пробы. Надеюсь, мы тебя не сильно отвлекли?

Я промолчал — Мицюкин сам был похож на безумца, который сейчас выхватит шоковый пистолет, чтобы прожечь меня разрядом.

Я доковылял до двери в лабораторию.

— Константин Игоревич, — спросил Лысанов, — чего с ним делать будем?

На секунду мне показалось, что он говорит обо мне.

— Запрём в каком-нибудь пустом модуле, — ответил Мицюкин. — Главное, чтобы подальше от глаз.

— Ему требуется медицинская помощь, — сказала Минаева.

Она уже приладила на плечо Синицына тугую манжету и что-то там проверяла, клацая переключателями.

— Да ладно? — фыркнул Мицюкин.

— Пульс очень неровный. Меня это беспокоит. На мой взгляд, ему требуется…

— Удобно как! — прорычал Мицюкин. — Хорошо что Верховенцеву с Кавинским уже ничего не требуется!

Минаева поднялась.

— Константин, — сказала она, — вы же понимаете, что он не виноват. Это действие токсина.

— А Верховенцев в чём виноват? А Кавинский? И ты собираешься время на него тратить? Всё с ним будет в порядке. До суда оклемается.

Минаева прикрыла ладонью глаза.

— Я вообще не понимаю, как буду справляться без него, — простонала она.

Я зашёл в лабораторию.

Тень на камере содержания была всё же опущена, и я почувствовал приятную лёгкость в груди — наблюдать за бесноватой пляской инопланетных червей не было ни желания, ни сил.

Свет, как воздушный поток, бил в лицо, выталкивал наружу — я не шёл по отсеку, а погружался на залитую венозной кровью глубину.

Я остановился у сломанного диспенсера, полез за пробиркой и вздрогнул, уколов палец. Вывернул карман. Пробирка треснула от удара, расколовшись на две острые, как хирургическое лезвие, половинки.

В соседнем отсеке Минаева спорила с Мицюкиным — я слышал их голоса, но не различал ни единого слова.

Я похлопал себя по карманам — может, прихватил ненароком запасную — и вытащил сервисный ключ Алексина.

Терминал сердито загудел, когда я повернул ключ в пусковой ячейке, и застрекотал старыми дисками. Радостно пропищал звуковой код загрузки, но экран по-прежнему заполняла заупокойная темнота. Терминал Алексина окончательно перестал воспринимать старый монитор. Я не без труда выдернул из разъёма пыльный композитный кабель и перекинул на соседний аппарат.

Я и сам не понимал, что хочу найти.

Новый монитор заработал — я щёлкнул кнопкой, и на экране задрожали расходящиеся в бешеной амплитуде волны. Через несколько секунд я увидел интерфейс управляющей оснастки.

Запустил команду вычитки аудита.

По экрану поползли строки.

Кодовое имя системного пользователя (это нам не интересно), сам Алексин, Марутян — как призрак, восставший из скрипящего жёсткого диска, — и наконец Вера Акимова. Несколько записей подряд.

Я долго смотрел на её фамилию.

Дверь открылась.

— Ты закончил тут? — спросил Мицюкин и покосился на монитор. — Ты же пробы какие-то хотел взять. Куда опять полез?

— Да, да, — сказал я, поднимаясь из-за стола. — Пробирка разбилась, мне надо сходить за новой. У нас в химлабе должны ещё быть.

— Давай быстрее! — устало сказал Мицюкин. — Я хочу здесь всё опечатать. Нет времени с этими червями возиться.

* * *

Я знал, что Веры в химической лаборатории не окажется, что она рассеялась в воздухе, как тень, когда я открыл журнал аудита в аппарате Алексина.

Меня шатало, и я чуть не упал, когда полез в ящик за пробирками. Пустых не оказалось. Все запасы заканчивались, воздух тоже скоро перекроют — ведь на станции почти не осталось живых.

— Вера! — крикнул я в потолок, ожидая, что она, как призрак, появится у меня за спиной по первому зову.

Я даже оглянулся.

Что-то было не так.

В гравитонной камере вновь начались электронные судороги.

Я зашёл в подсобку, тщательно выверяя каждый шаг, — ведь гравитация в любой момент могла скрутить мне мышцы — и стал перебирать пустые склянки на полках. Взгляд упал на белый металлический шкаф с расцарапанными дверцами. Хлипкий замок с трудом справлялся с задачей, дверца с унылым скрипом качалась вперёд и назад, едва удерживаемая тонким ригелем.

Я дёрнул её посильнее — один раз, другой, — и она с треском открылась.

Сразу обнаружились пробирки.

Я присел, сгрёб несколько штук, хотя никуда, кроме лаборатории, идти не собирался и уже хотел подняться, когда заметил ряд небольших оранжевых коробок с криво налепленным гербом союзного флота. Взял одну, взвесил в руке. Внутри что-то нетерпеливо побрякивало. Во всю длину коробки плотными чёрными буквами было отпечатано:

«Фибра».

Дышать стало совсем тяжело.

Я вышел из пыльной подсобки, вывалился, как пьяный, в коридор.

Подумаешь, фибра! Это ни о чём не говорит. Но я зачем-то забрал одну оранжевую коробку с собой.

Медленно покатился навстречу коридор.

Я шёл по окружности разрушенного циферблата — пол вздыбился, под ногами валялись куски арматуры, от пятен копоти темнело в глазах.

Дверь в медблок была открыта.

Метались на дрожащем свету чьи-то тени. Стоял нарастающий гул, как от заклинившего механизма. Пробивался сквозь шум знакомый высокий голос, срывающийся на фальцет.

Андреев что-то втолковывал Ефимовой, покашливал и потирал горло. Главврач стояла перед ним, сгорбленная, как старуха, и так же по-старчески часто и суматошно кивала. Она увидела меня и встрепенулась, расправила плечи.

— Это вы?

Андреев обернулся.

— Олег, — сказал он и закашлялся.

— Вы нашли источник? — спросила Ефимова.

— Нет. — Я покачал головой. — Мы проверяли питьевую воду, осталось ещё пару образцов, но вряд ли это вода.

— В том-то и дело! — взмахнул руками Андреев. — Это может быть, что угодно! У нас нет времени проверять всё подряд!

— И что тогда делать? — спросил я.

— Сделать всем анализы крови! — взвизгнул Андреев. — Или мы перережем друг друга!

Ефимова опустила плечи.

— Я же вам объясняла, — усталым голосом произнесла она, — это ничего не даст. Синицыну анализы крови делали, и они были отрицательные. А это значит, что источник заражения…

— Проведите повторно, если нужно! — настаивал Андреев. — Проводите каждый час!

Ефимова вместо ответа страдальчески вздохнула и отвернулась от Андреева. Помедлила с секунду, как бы зависнув посреди незавершённого жеста, и добрела шаркающей походкой до скамейки.

— Будем делать анализы, — произнесла она, покачивая головой. — Хорошо, будем делать анализы. Каждый час, вы говорите? Значит, будем каждый час делать анализы.

— Предлагаю начать с себя! — крякнул Андреев.

Я вздрогнул, меня словно окатили изнутри кипятком.

— Они у всех нас положительные, — сказал я.

Андреев повернулся, округлив глаза.

— Как? С чего вы решили?

Я посмотрел на оранжевую коробку в руке.

— Восприимчивость у всех индивидуальная, — сказал я. — Источник заражения по-прежнему присутствует и продолжает на нас действовать. Происходит накопление токсина в крови и в результате — срыв.

— Но вы не врач! Вы не можете знать!

— Он прав, — сказала Ефимова. — Всё так и есть, — и повторила тише, почти неразборчиво: — Так и есть.

— Аппарат для плазмофереза не починили? — спросил я.

Мне не ответили. Взгляд у Ефимовой затуманился, её утянуло в трясину тяжёлых мыслей.

Андреев таращился на меня, приоткрыв рот.

— Если плазмоферез не починили, — сказал я, — то что вам дадут анализы?

— Изоляция… — начал Андреев.

— Мы и так, — я показал рукой на залитые светом переборки, — изолированы.

* * *

С Верой я столкнулся в лаборатории. Мицюкин не стал блокировать дверь и никого не оставил у входа. Я ожидал импровизированное оцепление из измученного Лысанова, но — никого не было.

Вера стояла посреди синего зала и смотрела на валяющийся под ногами окровавленный скальпель, который так и не удосужился убрать.

— Ты здесь? — Она обернулась. — Я тебя искала!

— Где ты была? — спросил я.

— Спускалась на жилой уровень, хотела взять ещё несколько образцов. — Вера поправила на плече звякнувшую пробирками сумку. — Что здесь произошло?

— Синицын рехнулся. Убил двоих в медблоке, потом сюда пришёл видом наслаждаться.

На планету в иллюминаторе чёрным приливом наступала темнота.

— Господи! А ты был здесь, когда…

— Я не пострадал. Мицюкин вовремя появился. Правда, образец не успел взять. Пробирка разбилась.

Вера пристально следила за мной наэлектризованным взглядом.

— С тобой всё в порядке?

— Конечно. Я же говорю, я не пострадал.

Я прошёл ко входу в лабораторный отсек, но в последний момент замер, едва завершив шаг, и повернулся.

— Ты ведь знаешь, что это? — Я показал ей мятую оранжевую коробку.

Вера нахмурилась.

— Все знают. Это фибра.

— Елена Викторовна говорила, что в токсине содержатся следы фибры. Или что-то в этом роде. Я же не химик, не понимаю ни черта. — Я усмехнулся. — Но ты-то химик!

— Что ты имеешь в виду?

— Зачем вам столько фибры в химлабе? К тому же закрытой на ключ. Как раз в том ящике, который ты открывать не хотела.

— Олег! — Вера нервно дёрнула за лямку висящей на плече сумки, шагнула ко мне и остановилась, не решилась подойти слишком близко. — Ты о чём вообще говоришь? Откуда я знаю, что лежит в химлабе! Ты же видел, там полный бардак! У нас и работы-то последний год толковой не было, не лаборатория, а сплошная свалка. Наверное, кто-то принёс, анализы какие-нибудь делал.

— Анализы, да, — проговорил я.

— Да о чём ты? При чём тут вообще фибра?

— Алексин перед смертью смотрел журнал аудита. Там учётки всех, кто подключался к генератору воды в лаборатории. А у химиков есть доступ. Анализы, как ты говоришь, проводите. Качество воды и всё такое прочее. Тебе-то лучше знать.

— Да, — сказала Вера. — И что?

Я не ответил. Зашёл в лабораторию. Аварийный свет отрубили, а обычные лампы включались с неловкой заминкой, из-за чего тебя несколько секунд плотно обступал едва разреженный мерцанием мониторов мрак.

Терминал Алексина работал. Из системного блока торчал сервисный ключ.

— Олег! — позвала меня Вера. — Я, правда, не понимаю, о чём ты говоришь!

Я сел на место Алексина. Вера стояла в дверях.

— Не знаю, — проговорил я. — Может, это не я хочу что-то сказать. Может, это токсин во мне говорит.

— О чём ты?

— Неважно.

— Ты думаешь, — сказала Вера, — что это я всех отравила? Да ты с ума сошёл!

— Не знаю.

Я швырнул на стол оранжевую коробку, и меня начало трясти. Я закрыл ладонью лицо.

— Что с тобой?

Я молчал.

Вера подошла ко мне и тоже склонилась над аппаратом.

— Чего ты вообще хотел тут сделать? — спросила она.

— Не знаю, — сказал я дрожащим голосом. — Я уже ничего не знаю.

Вера стала успокаивать меня, как ребёнка:

— Мы все очень устали. Но нам надо собраться с силами, иначе мы не справимся, Олег. Я жить хочу, а не сдохнуть здесь на станции. Как я могла кого-то отравить? Пробы воды все чистые. Давай, конечно, здесь ещё проверим, посмотрим пробы, которые я в жилых модулях собрала. Но, честно, я не верю, что дело в воде.

— Так это сейчас следов токсина нет, — сказал я. — Или…

— Или я специально анализы так провожу, чтобы ничего не обнаружить? — взвилась Вера. — Чтобы мы все погибли, да? Включая и меня? Знаешь что! Хочешь так думать, дело твоё! Я тут с тобой нянчиться не собираюсь!

Вера исчезла — что-то вытолкнуло её из лаборатории.

— Погоди! — вскочил я.

— Ну что ещё? — послышался голос из угасающего света. — С чего ты вообще решил меня в главного злодея превратить? Марутяна я ненавидела, это ты знаешь. Но остальные здесь ни при чём. Тем более, люди с твоего корабля.

— Извини, — сказал я.

Она не ответила.

— Вера?

Я вышел из лабораторного отсека.

Вера стояла посреди зала между лежащей волнами синевой и подкрадывающимся мраком с орбиты, который манил к себе куда сильнее света.

— Если хочешь, — сказала Вера, — можешь сидеть здесь и сопли жевать! Я проведу последние анализы и подумаю, что дальше делать.

— А что делать? Не будем же мы проверять всё подряд!

— Я бы с рационов начала, которые вы нам привезли.

Сердце сжалось в груди от неожиданной догадки. Привезли мы с собой не только рационы.

— Погоди, — сказал я.

НИКТО НЕ ЗНАЕТ ИХ ИМЁН

— Как она вообще может быть связана с заражением? — спросила Вера. — Даже если мы что-нибудь найдём, это ничего не объясняет! Елена Викторовна говорила, что токсин по воздуху не передаётся.

Я вспомнил Ефимову, которая сидела на скамейке в приёмной и тряслась, как выжившая из ума старуха.

— Не стал бы я так слепо доверять Елене Викторовне.

С каждым шагом разрушений вокруг становилось больше, и казалось, что впереди нас ждёт чёрный разлом, в котором стонут от натуги шестерни разломанного часового механизма.

— А кому ты вообще доверяешь?

Вера остановилась. В глазах у неё тлели немым укором огоньки.

Я не ответил.

— Пару минут назад ты хотел меня во всём обвинить! — вскинулась она. — А теперь у тебя труп виноват?

— Извини, — сказал я. — Ты права, мы все очень устали. Я нёс какой-то бред. Всё бы отдал ради пары часов сна.

Уцелевшие лампы издевательские подмигивали в ответ. В иллюминаторах скапливался мрак, готовый в любой момент пролиться наружу. Я представил, как последнее освещение гаснет, и нас накрывает глубокая спокойная темнота.

— Хватило бы и пятнадцати минут, — сказала Вера.

Она стояла, заламывая руки, и смотрела на пляшущие по переборкам тени.

— Не знаю, как она со всем этим связана, — сказал я. — Но не может же это быть простым совпадением? Она умерла сразу после выхода в брану. А потом начался весь этот кошмар. Я не верю в такие совпадения!

Дышать стало тяжело. Я чувствовал себя выжатым, измотанным, как загнанный беглец, хотя мы прошли всего несколько метров.

— Ваш навигатор был на четвёртом цикле, — сказала Вера. — Значит, она постоянно находилась в герметичной капсуле. Давай, как ты предлагаешь, не будем слепо доверять Елене Викторовне. Предположим, что токсин всё же передаётся каким-то образом по воздуху. Что нам это даёт? Ничего! Заразиться сама она по-прежнему не могла. А если токсин ей ввели случайно, то она умерла бы задолго до выхода, а вы летели целых три недели.

— Навигатор не находится всё время в капсуле, — сказал я. — После полёта её отключают от системы, могут даже на другой корабль перевезти. На самом деле, так обычно и происходит.

— Да? — изогнула бровь Вера. — Я думала, навигатор на всю жизнь приписан к одному кораблю.

— Раньше так и было. Проще оставить на одном корабле, чем возить туда-сюда. Их же можно чем-нибудь заразить. Иммунитета уже никакого нет. Случалось даже, что навигаторы умирали от банальной простуды.

— И зачем тогда?

— Всё просто. Кораблей у нас куда больше, чем навигаторов. Так что каждый на счету.

— Это потому что навигаторы часто умирают при выходе? — спросила Вера.

Я не нашёл, что сказать.

— Хорошо, — сдалась она. — Положим, её действительно могли заразить или отравить. Но что именно ты хочешь проверить?

Мы пошли дальше.

— Я пока не уверен. Она же в морозилке?

— В морге, лежит в морозильной камере. Боюсь, биохимию брать уже поздновато. Да и токсин, как ты знаешь, распадается очень быстро. Мы в любом случае ничего не найдём.

— А какие-нибудь анализы делались перед тем, как её положили в ящик?

— Не ко мне вопрос.

Андреева в медблоке уже не было. Приёмная поначалу встретила нас колючим мраком — свет отключался автоматически, — и лишь спустя пару секунд нехотя зажгла на потолке световую мозаику. Часть ламп перегорела, но оставшихся хватило, чтобы обнажить царящее в блоке запустение, как после срочной эвакуации — на полу валялись разорванные упаковки от лекарств, чья-то потерянная карточка с именем, скрученная змеёй трубка катетера.

Я поднял карточку. Верховенцев.

— Подожди пока здесь, — сказала Вера.

Я сел на скамейку у стены. Вентиляция сбоила, и воздух стал вязким, пыльным, отдающим на вкус металлом и кровью.

Несколько часов назад здесь сидела Симонова, пока я пытался разузнать о Верховенцеве — у того самого человека, который зарезал его скальпелем. За последнее время столько всего произошло, что, казалось, стоит зажмурить глаза, и время покатится вспять, как поставленная на перемотку запись. Я ведь даже ни разу не видел этого Верховенцева до катастрофы, но всё равно что-то болезненно ныло в груди, как вымотанная бегом мышца.

Вера вернулась в приёмную вместе с Минаевой.

— Ваша идея, Олег? — устало спросила Минаева.

— Моя, — признался я. — Мы хотим проверить все варианты. Если это не вода, то…

— То может быть всё, что угодно! — Минаева посмотрела на меня из-под опущенных бровей. — Кроме вашего навигатора, разумеется!

— Алина, давай мы посмотрим, — сказала Вера. — Мы всё понимаем. Считай, у нас предчувствие.

— Предчувствие? — вспыхнула Минаева. — Серьёзно, Вера? Предчувствие? Как вы меня замучили! Всем от меня что-то надо! Почему бы нормальным делом не заняться!

— Мы не займём много времени, — сказала Вера.

Все замолчали — каждый ждал чужого ответа.

— Ладно, делайте, что хотите! — тряхнула волосами Минаева. — Но я бы на вашем месте…

Она не договорила, как бы понимая, что ничего уже не сделать.

Мы вышли в коридор. Невидимые турбины ожили и погнали в лицо ледяной воздух.

— Нам туда, — сказала Минаева и перешагнула через трещину в полу.

— Мы хотим проверить все варианты, — повторил я, как заевшая пластинка.

— Что вы там думаете найти? Тело было полностью изолировано!

— Алина, — мягко проговорила Вера, — мы сами пока не знаем.

— Токсин распадается, — сказала Минаева. Она смотрела себе под ноги, будто шла по минному полю. — Даже если у неё что-то и было, обнаружить это сейчас невозможно.

— Мы твоё время занимать не будем и… — начала Вера.

— О, вот на этом спасибо! Время вы не будете занимать! Нет у меня никакого времени вообще! Синицын свихнулся, Елене Викторовне опять плохо. Всё на мне!

— Елене Викторовне плохо? — спросила Вера. — Сердце?

— Да, отдыхает в своём модуле. Тут самой бы не скопытиться! У меня уже руки трясутся. — Минаева посмотрела на свою кисть.

— А вы вскрытие навигатору делали? — спросил я.

Минаева остановилась перед неприметной дверью, залезла в карман халата и недовольно поморщилась, вытащив на свет вскрытую ампулу и испачканный в крови бинт.

— Где же это… — пробормотала она.

Сунула руку в другой карман, стала хлопать себя по бёдрам.

— Алина, — тихо произнесла Вера, — на шее висит.

— Вот чёрт!

Минаева сняла ключ на длинной металлической цепочке и повернула в замке.

Плеснул в лицо на удивление расторопный свет — лампы резанули по глазам, но тут же потускнели и стали лениво потрескивать, как прогорающие щепки в костре. В воздухе, поднятая нашим дыханием, закружилась пыль.

— Вскрытие делали? — повторил я.

— Нет. — Минаева повернулась ко мне. — Телом вообще Елена Викторовна занималась. Этот ваш капитан сказал, чтобы мы ничего не трогали и сразу положили труп в морозилку. Дескать, правила у них такие. То есть, — она прищурилась, — у вас. Прилетят особые люди с особыми полномочиями и сами будут во всём разбираться. Лично я не против. Мне и без этого проблем хватает.

Минаева подбоченилась и осмотрелась.

Модуль напоминал корабельный отсек, но какой-то неправильной, непродуманной формы, с падающим под углом, как на старом чердаке, потолком. Втроём здесь было не протолкнуться, хотя кубических метров отсеку отмерили с лихвой.

К стене придвинули вычислительный аппарат с маленьким монитором, похожим на экран искусственного жизнеобеспечения — списанный из какой-нибудь лаборатории за выслугу лет. В углу стоял высокий металлический ящик, почти неотличимый от промышленных принтеров. Основное же место отводилось двум капсулам. Одна была занята — на заплывшей грязью панели перемигивались друг с другом разноцветные индикаторы.

— Навигатор в первой лежит, — сказала Минаева. — Делайте что хотите. Мне уже всё равно.

Она развернулась к двери, взмахнув полой халата.

— Алина, погоди! — сказала Вера.

— Ну что ещё?

— С телом совсем ничего не делали?

— Просветили её, как полагается, — нахмурилась Минаева. — Кажется, анализ крови ещё был. Ищите, где-то здесь должны быть результаты.

— А Елена Викторовна…

— Елена Викторовну я бы не беспокоила. Дайте отдохнуть человеку. — Минаева протянула мне сервисный ключ на цепочке. — У меня, правда, нет ни времени, ни сил. Постарайтесь меня больше не дёргать. Вы мне этим очень поможете.

Она вышла.

— А что мы вообще можем тут сделать? — спросил я.

— Проснулся! — хмыкнула Вера. — Твоя же была идея! Руководи!

— Ты ведь понимаешь, что я не врач и…

Я подошёл к аппарату, сдвинул тумблер, и системник недовольно закряхтел, оживляя расшатанные внутренности.

Работает.

— Не врач, и что? — сказала Вера. — Я тоже не врач. Больше нам никто помогать не будет. Ты же слышал, что Алина сказала. Посмотри, что на дисках есть. А я снимки поищу, если их действительно делали.

Я сел перед аппаратом и стал дожидаться, когда закончится инициализация управляющей оснастки. Загрузчик не торопился и уже которую минуту проводил диагностику жёстких дисков, неохотно отмеряя пройденные проценты.

Вера стояла у капсулы и смотрела сквозь прозрачное забрало на замороженный труп.

— А почему индикаторы красные? — спросил я.

— Не знаю. Может, температура слишком низкая. Её как будто нарочно в ледышку превратили.

— То есть мы с телом уже ничего сделать не сможем? Кто-то так заметал следы?

— Какие следы? — посмотрела на меня Вера. — Что за паранойя у тебя, Олег? Анализы крови, понятно, брать уже никакого смысла нет.

— А рентген?

— Рентген можно. Как я понимаю, он тут встроен в капсулу. — Вера поправила упавшую на лоб чёлку и словно запуталась в собственных волосах. — Дай подумать, Олег.

Аппарат загрузился и вывалил на экран кучу разномастных файлов с непонятными названиями.

— Знаешь, куда рентгеновские снимки могли положить? — спросил я.

— Да куда угодно, — ответила Вера. — Ищем непонятно что и непонятно где.

— У меня такая же ситуация. — Я вывел на экран содержимое первого попавшегося файла.

Вера открыла ключом Минаевой огнеупорный шкаф и зашелестела папками с документами.

— Лучше бы мы рационы проверили, — сказала она. — Мне эта затея с каждой минутой кажется всё более бредовой.

Я пролистал до конца файл с результатами чьих-то анализов, которые не мог толком разобрать, и только потом обратил внимание на дату — файл был записан почти квартал назад. Я негромко выругался себе под нос. Вера вопросительно ко мне повернулась.

— Здесь сам чёрт ногу сломит! — пожаловался я. — Сплошная помойка в этом аппарате.

— Не удивлюсь, если мы вообще ничего не найдём, — сказала Вера.

— Надо перестать тупить, — сощурился я в экран. — Можно же по датам смотреть!

Я быстро набрал строку запроса с сортировкой. Аппарат нехотя вывел список файлов — самый свежий изменили восемь дней назад.

— Пусто! — Я хлопнул ладонью по столу. — Плохая была идея, извини.

— Ну как сказать.

Вера подняла над головой чёрную рентгеновскую плёнку.

— Это она?

— На папке было написано «Иванна Иванова», — сказала Вера. — Никакой Иванны на станции нет. Видимо, Елена Викторовна так её записала.

— Остроумно.

Вера опустила лист и нахмурилась. Морщинки удивлённо заиграли у неё на лбу.

— Что-то не так?

— Непонятно. — Вера подошла к вычислительному аппарату. — Прибавь яркость.

Я покрутил регулятор на мониторе, и тот в ответ брызнул в лицо неровным светом. Вера приложила снимок к экрану. Снимок сразу намагнитился, слившись с угловатым интерфейсом файлового диспетчера.

— Что здесь? — спросил я. — Вроде обычный рентген.

— Я… не уверена, — проговорила Вера. — Ты сам ничего странного не видишь?

Я пригляделся к снимку. Сквозь белесые пятна, окруженные чернильной темнотой, проступали мерцающие названия бесполезных файлов.

— Не знаю, — сказал я. — Не слишком хорошо я во всём этом разбираюсь. Вроде затемнений никаких нет, хотя…

— Вот именно. Мы чего-то явно не понимаем.

— Ты сама-то что видишь?

Вера отлепила от экрана снимок, встряхнула им в руке, будто хотела смахнуть намагниченную пыль, и вернула на экран.

— Ты ведь это видишь тоже? — спросила она.

— Что-то вижу. Да.

— Что это вообще такое?

Вера посмотрела на меня.

— Ты меня почему спрашиваешь? — Я поёрзал в кресле. — Выглядит странно, конечно. Может, какой-нибудь контраст?

— Какой ещё контраст?

— Или дефект.

— На дефект не похоже.

— Тогда у меня нет вариантов.

Вера провела по снимку пальцем, вырисовывая поверх рентгена странный вензель.

— По идее что-то могло попасть в аппарат при съёмке, — сказала она. — Но вряд ли. Видно, что это внутри.

— Да, — начал я, — это похоже на…

— Так! — Вера затрясла руками. — Погоди! У меня уже голова кругом идёт! — Она сорвала с экрана снимок и подняла его на вытянутой руке к самому потолку, едва не коснувшись лампы. — Что это такое, Олег? Как это возможно?

— Я не знаю.

— Что вы делаете с навигаторами?

Экран резал глаза, выжигая названия файлов на сетчатке. Я дёрнул тумблером, и аппарат со стоном отключился.

— Я ничего с навигаторами не делаю. — Я поднялся из кресла. — Я вообще впервые вижу рентген навигатора.

— Ладно.

Вера бросила снимок на клавиатуру и, толкнув меня плечом, сорвала трубку интеркома с рычагов.

— Кому собираешься звонить?

Вера не ответила. Затрещал наборный диск. Повисла тишина.

— Алина, извини! — заговорила наконец Вера. — Я понимаю, что ты очень занята… Да, я всё понимаю. Но это важно! Ты не могла бы зайти к нам на минутку?.. Прости, это правда очень важно! Пожалуйста, Алина… Спасибо, мы ждём.

Она повесила трубку.

— Я очень надеюсь, что Алина придёт и скажет, что это — дефект снимка, — сказала Вера.

— Почему, интересно, Елена Викторовна на это внимания не обратила?

— Об этом её надо спрашивать. Может, не заметила. У неё и других забот хватает, а результатов от неё никто не ждал. Ваш Майоров же сказал, что тело не нужно трогать. — Вера отвернулась, на лицо у неё набежала тень. — Так что это его, на самом деле, стоит расспросить. Он-то наверняка что-нибудь знает.

— Давай сначала дождёмся Алину.

Через несколько минут в комнату влетела растрёпанная Минаева со стаканчиком кофе в руке.

— Что тут у вас? — выпалила она. — Давайте быстрее! У меня дел по горло, я же вам сказала!

Она капнула кофе на рукав и не заметила. Вера протянула ей рентгеновский снимок.

— И что? — скривилась, как от боли, Минаева. — Зачем ты мне это суёшь?

— Посмотри, Алина.

Минаева шумно выдохнула и поставила стаканчик на ослепший монитор. Кофе внутри вздрагивал и расходился волнами, как перед началом сейсмической волны. У станции начинались предсмертные судороги.

— Делать мне больше нечего!

Но она всё же подняла на свет снимок.

Прищурилась — сначала одним глазом, затем другим — играла с кем-то в гляделки и никак не могла победить, сдаваясь под напористым взглядом.

— Видите? — спросил я.

— Это, очевидно, дефект, — сказала Минаева.

— Но ведь не похоже совсем, Алина, — качнула головой Вера. — Если это дефект, почему другой снимок не сделали?

— Откуда я знаю! — вывернула губы Минаева. — Я не понимаю, зачем вообще снимок делали! Мы мертвецов тут не лечим!

— О чём ты, Алина?

Минаева вздохнула, поправила халат и, обнаружив на рукаве тёмное пятно, нервно потёрла его ладонью.

— От меня вы чего хотите? Новый рентген сделать? Сами разобраться не можете?

— Мы хотели узнать ваше мнение, — сказал я.

— Моё мнение? — повернулась ко мне Минаева. — Моё мнение заключается в том, что вы занимаетесь ерундой! Если делать нечего, идите в медблок! Я работу для вас найду! Или хотя бы не мешайте!

— Елена Викторовна просила нас найти источник заражения, — сказала Вера.

— И что теперь? — всплеснула руками Минаева. — Что теперь, Вера? Рентген всем на станции будем делать и сравнивать с этой ерундой?

Она яростно потрясла снимком и бросила его на стол.

— Не надо никому делать снимки, — спокойно сказала Вера. — Если на этом рентгене дефектов нет, то…

— То чего? — рыкнула Минаева. — Чего вы хотите-то? Сказать нормально можете?

— Мы могли бы поговорить с Еленой Викторовной, — предложила Вера.

— Иди и говори! Хочешь её до инфаркта довести — твоё право! А у меня времени нет! Это всё какой-то бред!

— Мы можем сделать ещё один снимок? — спросил я. — Чтобы убедиться, что это не дефект?

— Боже ты мой! — выкрикнула Минаева.

Она затряслась, как марионетка, которой управляет припадочный кукловод, и тут же вся разом обмякла, осунулась, свесив вдоль тела безвольные руки.

— Что с тобой, Алина?

Вера невольно отступила от неё на шаг.

— Вы за этим меня выдернули? — проговорила неживым голосом Минаева. — Я устала, Вера, понимаешь? Очень устала! Но вам-то всё равно, конечно! Вы меня с того света достанете! Нет у меня времени объяснять вам, как рентгеновский аппарат работает!

— Сами разберёмся, — сказала Вера. — Я хотела узнать, имеет ли смысл сейчас делать рентген. Там, — она показала на капсулу, — температура очень низкая.

Минаева подошла к панели с мигающими индикаторами, шелестя длинным мятым халатом, и стала пересчитывать быстрыми движениями глаз красные огоньки. Тяжело и сутуло упёрлась в капсулу. Руки тряслись. Былая нервозность быстро спала, как отлепившаяся маска, и Минаева стала похожа на пациента из психдиспансера под хорошей дозой успокоительных.

— Смотря, что вы хотите увидеть на рентгене, — сказала она угасающим голосом. — Очень сложно сделать рентгеновский снимок, когда не знаешь, для чего это нужно. Если она моток проволоки проглотила, то вы, конечно, это увидите. Дефекты самого аппарата тоже будут прекрасно видны, даже если с выдержкой промахнётесь.

Минаева наклонилась к забралу капсулы, разглядывая мёртвое лицо, вросшее в химический лёд.

— Вот здесь, — сказала она, показав на переключатель. — Настраиваешь этот, как его…

— Мы разберёмся, — сказала Вера.

— Тогда я пойду. — Минаева шаткой походкой добрела до двери. — Терминал должен работать. С настройками тоже разберётесь. Короче, делайте, что хотите. Можете хоть всех на станции по очереди в капсулу засунуть и рентгенограммы наснимать.

Она устало распрямила плечи, сталкивая с себя навалившийся груз, и выплелась в коридор. На секунду в отсек проник сырой мрак, и тут же сгинул, когда его с шипением отрезала закрывшаяся дверь.

Мы долго молчали.

— С ней всё в порядке? — спросил я.

— А ты сам как считаешь? — сказала Вера. — Я никогда Алину такой не видела. Она на себя не похожа.

— Думаешь, она тоже под воздействием этой дряни? Промывание ей, судя по всему, сделать не успели.

— Не знаю. — Вера подошла к капсуле и громко пощёлкала кнопками. — В любом случае плазмоферез уже не работает.

— И что нам делать?

— Ничего. Кроме неё, в медблоке никого не осталось. А от нас с тобой пользы будет немного.

— Синицын двух человек скальпелем зарезал.

— Я знаю! Алина просто устала. Не каждый такой стресс выдержит. — Вера поникла, опустила плечи. — Столько людей погибло, Олег! Мы с ними бок о бок жили много лет! Это для тебя мы все — персонажи на короткой остановке.

— Не говори так.

— А как? Я не знаю, что делать, Олег. Правда. Ты, наверное, прав, надо идти к Андрееву, Алину изолировать, пока она не навредила кому-нибудь, включая себя. — Глаза у Вера стали влажными, она шмыгнула носом и быстро смахнула набежавшие слёзы. — Я не знаю, Олег!

Я обнял её за плечи, и она прижалась ко мне в ответ, коснулась губами небритой щеки.

— Всё это вообще не имеет смысла, — прошептала Вера. — Через пять минут мы врежемся в этот безумный выброс. И для чего мы пытаемся что-то найти и понять?

— Я нас вытащу, — сказал я и сам себе не поверил.

Вера толкнула меня в грудь.

— Не обещай таких вещей! Это нечестно!

— Но я…

Вера вернулась к капсуле. Я поднял со стола брошенный Минаевой снимок.

На первый взгляд ничего необычного не было — особенно, если не привык разглядывать рентгенограммы. Фотография полого скелета, застывшего в вязкой чернильной темноте. Кожа и мышцы превратились в молочный дым, окутывающий чёткий узор из костей. Сердце напоминает светлую кляксу, мутный засвет под тяжёлой клеткой из рёбер.

А потом ты замечаешь, что сердце оплетено похожей на терновник нитью.

— Скажи, что этого не может быть, — проговорила Вера.

Она подошла ближе и смотрела на снимок через моё плечо.

— Этого не может быть, — сказал я. — И в то же время это есть.

— Алина права. Какой-нибудь странный дефект. Аппараты здесь уже старые.

— Да, странный дефект. Или она моток проволоки проглотила. Или… — Я положил снимок на стол. — Или это нуболид.

— Нуболид в человеческом теле, — прошептала Вера. — Мне бы такое в кошмарном сне не приснилось!

На мгновение перед глазами мелькнул поблекший уже образ — Вера, идущая ко мне навстречу вопреки урагану, тонкие алые нити, прорастающие у неё из груди.

— Вскрытие мы с тобой всё равно не сделаем, — сказал я. — К тому же для нас это ничего не изменит.

— Рентген я всё же сделаю, — ответила Вера. — Вдруг это сбой, а мы тут напридумали всякой ерунды.

— Если это сбой, — сказал я, — то мы потратили время, а времени у нас как раз и нет. А если не сбой…

— То, что? — тихо спросила Вера.

— Получается, мы ходим через червоточины благодаря нуболидам? — проговорил я. — Нуболид в симбиозе с навигатором? Видимо, из-за этого со временем навигатор и впадает в конверсионную фугу. — Меня шатало и мутило. Я сделал несколько шагов и упёрся в стену. — Женщина с червём под сердцем выводит нас из балка. Как тебе такая тайна полётов?

Вера молчала.

— Нет! — Я упрямо покачал головой. — Этого не может быть! Кратер Водолея открыли не так уж и давно, а до него мы про нуболидов ничего не знали. Если только…

— Если только они не умеют сами открывать червоточины, — закончила за меня Вера, — и не попались нам полвека назад в нашей же собственной системе.

— Это похоже на бред.

— А тут всё похоже на бред, Олег! На Земле многие и в нуболидов-то не верят. Совсем не так мы себе представляли первый контакт с внеземной формой жизни.

— Говоришь, Майоров должен знать ответы?

— С ним лучше тебе поговорить.

Я потянулся к выходу в коридор.

— Схожу к нему. Он или в столовой, или на «Грозном», или…

— Включи аппарат, пока не ушёл, — попросила Вера. — Я попробую всё-таки рентген сделать.

Я наклонился и случайно задел монитор локтем. Монитор испуганно затрясся на хлипком кронштейне. Забытый стаканчик с кофе слетел на стол, расплескав вокруг себя вонючую чёрную жижу.

— Вот же чёрт!

— На аппарат не попало? — Вера мигом вытащила из кармана сложенный вчетверо платок.

— Вроде нет.

Она стала аккуратно вытирать кофейную лужу, которая уже подбиралась к клавиатуре.

— А знаешь… — проговорил я. Горклый кофейный запах щипал нос. — Кофе мы тоже вам везли.

Вера не рассчитала вздох, со стоном втянула в себя воздух, как после приступа чёрного удушья, и замерла с испачканным платком в руке. Собранный в складках кофе неторопливо, по каплям, возвращался на стол.

— Ты что… — проговорила она. — Ты думаешь, это кофе?

— Может быть. Ты пила кофе последние пару часов?

— Нет. Я если совсем уставшая, то от кофе в сон клонит. А ты?

— Я тоже. Наверное. — Я потёр ладонью лоб. — Кажется, после промывания я кофе не пил. Даже не помню точно.

— Погоди! — Вера повела плечами, сбрасывая серую тень от замерцавшей лампы. — Рационы мы тоже давно не ели. С таким же успехом можно на что угодно пальцем показать.

— Можно. Я вот на кофе показываю. Алина явно была не в себе, а она же сильно на кофе налегает.

— Если сильно налегать на кофе, то в любом случае начнёшь по потолку бегать.

— Всего один анализ, — сказал я. — Это не займёт много времени.

— Хорошо. Но это, — Вера бросила на стол потемневший от кофе платок, — для анализа уже не годится.

— Давай я схожу в столовую, — сказал я, — а ты пока займись рентгеном.

* * *

Когда я спускался по пожарной лестнице на жилой уровень, то был уверен, что увижу у продуктового аппарата Минаеву, сгорбленную и потемневшую, как кривое отражение прежней себя — и с непременным стаканчиком кофе в дрожащей руке.

Вместо этого меня встретил давящий мрак, как в позабытом склепе.

Освещение в столовой приглушили — или же коротнула очередная старая линия, растратив весь свет. Оставшиеся здесь люди превратились в серые тени. Кто-то лежал на матрасе посреди отсека и слабо постанывал — замолкал на секунду, ожидая от тишины ответа, и стонал снова, на выдохе, из последних сил.

Я не сразу заметил Елену Викторовну, которая неподвижно сидела под падающей веером тенью — постановочный кадр для какой-нибудь драмы, исполненный сумрачной грустью — и смотрела отрешённым взглядом на стоящий перед ней пластиковый стакан.

Я подошёл ближе. Елена Викторовна поводила наморщенным подбородком, отходя от забытья, и наградила меня натянутой, как у плохой актрисы, улыбкой.

— Елена Викторовна, — спросил я, — вам уже лучше?

Она смотрела на меня, улыбалась и — молчала. Глаза были покрасневшими, как от слёз.

— Елена Викторовна?

— Молодой человек? — Елена Викторовна моргнула и прищурилась. — У вас знакомое лицо. Да, правильно! — Она радостно протянула ко мне руку. — Вы же работаете у меня в медблоке! Ну конечно!

— Нет, нет, боюсь, вы ошиблись.

— Я, к сожалению, забыла ваше имя. — Елена Викторовна коснулась узловатыми пальцами затянутого тенью лба. — Совсем плохая стала последнее время. Хотя погодите… — Она закусила губу. — Вы же Олег? Да, конечно! Я вспомнила. Я что-то просила вас сделать.

— Елена Викторовна, мы проверили воду. С водой всё в порядке. А вот по поводу кофе, — я показал на стаканчик, — есть большие сомнения.

— Почему воду? — Лицо у Елены Викторовны удивлённо вытянулось. — Причём тут вообще вода? Не путайте меня!

У неё на шее вздулись больные сизые вены, и она вся побагровела, напряглась до зубовного скрежета, вцепившись в шаткий столик, который боязливо затрясся в ответ.

— Вы себя хорошо чувствуете? — спросил я.

— Конечно! — проговорила, почти не разжимая губ, Елена Викторовна. — Конечно, я хорошо себя чувствую! Почему вы спрашиваете, молодой человек? На что вы намекаете?

— Я ни на что не намекаю.

— Все мы немного устали. — Елена Викторовна смягчилась, и лицо её вернуло себе прежний цвет. Она развела руками, раскинув полы замызганного халата. — В этом нет ничего удивительного. Кто бы не устал на нашем месте? Я вот вижу, как вы сами устали, Олег, — произнесла она, как бы по секрету, грузно переваливаясь через колченогий стол. — Вы на ногах едва стоите! Вам бы не помешала чашечка кофе. А может, даже две.

Она подмигнула мне — или же лицо её перекосил нервный тик.

— Я как раз хотел сказать вам про кофе, — начал я. — Мы подозреваем, что токсин…

— Стойте! — Елена Викторовна приложила узловатый палец к губам. — Стойте! Вы слышите?

Человек на матрасе тихо постанывал.

— Да, здесь…

— Музыка! — прошептала Елена Викторовна. — Откуда здесь музыка? Я столько лет не слышала этой музыки! Мне даже стало казаться, что её и не существовало вовсе. Но нет же! — Ефимова глотнула ртом воздух, вбирая в себя призрачные звуки. Глаза у неё стали влажными от слёз. — Но нет же, вот она!

Я совершенно не понимал, что делать. Рядом со мной умирал человек, о котором все забыли. Главврач сошла с ума.

— Там, тара-там, там-там! Там, тара-там! — напевно произнесла она. — Как это прекрасно, Олег! Аж всю душу судорогой сводит! Я так рада! Там, тара-там! — Елена Викторовна закачалась из стороны в сторону, как бы подхваченная волной призрачной музыки, и стул под ней заскрипел, постукивая пятками по металлическому полу. — Я думала, что давно её потеряла! Ведь она же прекрасна, правда, Олег?

— Я ничего не слышу, — сказал я.

— Как жаль! — Елена Викторовна скорчила страдальческую мину. — Мне вас так жаль, Олег! Видимо, не каждый способен слышать.

— Елена Викторовна… — начал я.

— Токсин, да! — Она моментально сменила тему, забыв о воображаемой музыке. — Помнится, мы с вами долго спорили по поводу этого токсина. Сколько же лет назад это было!

Елена Викторовна собрала на лбу глубокие и частые морщины, пересчитывая прошедшие годы.

Я стал озираться в поисках интеркома — нужно было позвать кого-нибудь на помощь, — но подступающая со всех сторон темнота слепила похлеще прожекторного света.

— Странно, — проговорила Елена Викторовна, — что вы, Олег, именно сейчас решили об этом вспомнить.

Я молчал. Она схватила стаканчик с кофе и уткнулась в него носом.

— Местный кофе, конечно, отвратителен. — Нижняя губа брезгливо вывернулась. — Ни запаха, ни вкуса. Не понимаю, почему нельзя привезти сюда нормальный кофе? Но всё же. Как давно это было!

Елена Викторовна неторопливо отпила из стаканчика и почмокала языком, пробуя на вкус канувшее время.

— Не стоит вам пить кофе, — сказал я. — Там может быть токсин.

Елена Викторовна уставилась на меня выпученными, как при тромбозе, глазами.

— Конечно, там есть токсин! Именно поэтому мы его и пьём, молодой человек!

— Что вы имеете в виду?

— Кофеин, — Елена Викторовна приложилась к стаканчику, — это и есть токсин. Но весьма полезный. — Она поморщилась, скосив глаза в стакан. — Совсем остыл!

— Пожалуйста, — сказал я, — не пейте кофе.

— Будешь ты ещё мне указывать! — Елена Викторовна неожиданно вскочила, сдавив в руке затрещавший стакан. — Я всё поняла! — Она дёрнула рукой, и её тень, длинная, как у кошмарного видения, устремилась ко мне. — Это всё вы!

— Я не понимаю, — проговорил я, отступая к двери.

— Это всё вы! — Елена Викторовна грузно и неуклюже наступала на меня. — Вы сговорились!

— Успокойтесь! — сказал я, поднимая руки. — Никто не сговаривался!

— Оставьте меня! — завизжала Елена Викторовна.

Она жадно глотнула из стаканчика, закашлялась и тут же глотнула ещё раз, давясь остывшим кофе.

Лязгнула открывшаяся дверь.

— Олег! — крикнула Вера. — Что здесь происходит?

Она выбежала вперёд, отгородив меня от Елена Викторовны. Главврач стояла, покачиваясь в тон безмолвной музыке, и смотрела на нас бегающим взглядом.

— Сговорились! — прохрипела она. — Дура такая! — Она ударила себя по лбу. — Как я не замечала этого раньше!

— Елена Викторовна, — сказала Вера, — успокойтесь! Мы хотим вам помочь!

— Ну да! Как же! Этот вот, — Елена Викторовна направила на меня палец, — заявил, что вы подмешали мне в кофе какой-то токсин!

Она посмотрела в свой стакан и скривилась, высунув липкий обмётанный язык. Стаканчик выпал у неё из руки.

Елена Викторовна схватилась за горло.

— Отравили! — вытаращилась она. — Вы меня отравили!

Она рухнула на колени и завалилась на спину.

К ней побежала Вера.

— Осторожнее! — крикнул я.

Елена Викторовна напоминала сломанный манекен.

— Она без сознания, — сказала Вера. — Что здесь произошло?

— Она совсем рехнулась, — пробормотал я. — В кофе наверняка этот проклятый токсин.

— Пульс есть. — Вера коснулась пальцами шеи Елены Викторовны.

— Как ты здесь оказалась? — спросил я.

— Я Алине позвонила, хотела на всякий случай предупредить по поводу кофе. Она мне и сказала, что Елена Викторовна последнее время пьёт чашку за чашкой, хотя ей вообще нельзя. Я позвонила в её модуль, мне не ответили, вот я и решила, что она здесь.

— Везёт мне на встречи, — сказал я.

— Да у нас вся станция сошла с ума! — крикнула Вера.

— И что делать?

Вера подняла голову и измученно прикрыла глаза.

— Просто возьми в автомате этот кофе!

ОТЛОЖЕННЫЙ ПРИКАЗ

Я до последнего не мог поверить в то, что мы привезли на «Грозном» смерть и оказались в заложниках у собственной чумы, когда не сумели вовремя сбежать. Раньше я втайне думал, что Марутян свихнулся со своими нуболидами, решил потравить себя и коллег, хотя в этом не было ни малейшего смысла. Я даже подозревал Веру, которая винила всех в смерти отца.

Но мы нашли в кофе токсин. В нашем кофе.

Я шёл по жилому уровню, сжимая в руке папку с рентгеном. Майоров ждал в своём модуле. Он ответил мне по интеркому ослабшим голосом, как будто я выдернул его из глубокого сна. Как будто можно спать, рискуя проснуться уже на том свете.

На секунду мне показалось, что из глубины коридора кто-то размашисто шагает мне навстречу, и по тусклым, едва омытым светом стенам вытягивается длинная, как в кошмарах, тень. Я замер — но никто так и не появился. Лампы на потолке рябили, раздражая глаза.

Майоров открыл не сразу.

Я долго стучал в дверь, отбивая костяшками пальцев дробное послание. Наконец глухо клацнул замок, и капитан появился передо мной в мягком полумраке, как бы в островке тусклого света от чадящей лампы.

— Олег? — Майоров поднял брови.

Единственный плафон на потолке почти не давал света, и всё вокруг выцвело, лишилось жизни, как декорации для отменённого спектакля. Майоров постарел на добрый десяток лет и походил на старика, которого потревожили посреди тихого часа.

Он пропустил меня в модуль, прошлёпал до кровати и грузно свалился на смятое покрывало. Я встал напротив, как на допросе.

— Полчаса всего просил! — простонал Майоров. — Голова совсем не варит. Уже в глазах стало темнеть!

— Извините.

— Что опять случилось? С Мицюкиным что-то не поделили? Я рапорт на него напишу, когда вернёмся! Устроил тут цирк с конями!

В модуле пахло духотой и лекарствами.

— С Мицюкиным всё в порядке, — сказал я.

— А что тогда? — Майоров прищурился. Из-за расползающихся по стенам теней действительно казалось, что в модуле стоит чад от старой керосинки. — Двигательные блоки так и не удалось оживить?

— Пока нет.

Майоров взъерошил седые волосы на затылке и пробормотал что-то нечленораздельное. Хрустнул шейными позвонками, помассировал шею.

— Значит так! — Он гордо вздёрнул голову. — Ситуацию надо брать под свой контроль! Этот хрен Мицюкин меня ни к чему не подпускает, а сам со своими калеками сделать ничего не может. На кону стоят наши жизни! Сколько у нас времени осталось?

Майоров ощупал меня с головы до ног липким взглядом.

— Немного, — сказал я. — Мицюкин не говорит, но и сам точно не знает. — Я посмотрел в иллюминатор на неровную, наложенную быстрыми мазками темноту. — Не удивлюсь, если мы уже входим в атмосферу.

— Чисто формально мы уже давно… — начал Майоров.

Я молча ждал, когда он продолжит.

— Нам нужен план эвакуации. Я как раз тут делал кое-какие расчёты, пока меня не срубило. — Майоров выудил из-за спины захватанные распечатки. — Птичка у нас новая, мощная. Система жизнеобеспечения без проблем потянет семь или даже восемь человек, а это всё-таки лучше, чем…

— Чем что? — Я не мог не спросить. — Мы жребий будем кидать, кого брать, а кого оставить? К тому же вы прекрасно знаете, Сергей Владимирович, что у нас нет навигатора.

— И что ты предлагаешь? Сидеть и ждать, пока мы тут все не сдохнем? Мицюкин мне так и сказал, чтобы я в угол забился. Но я — капитан! Моя главная ответственность — это мои люди. А моральные вопросы будем решать, когда на Землю вернёмся.

Майоров потёр ладонью грудь, как от тягучей нарастающей боли, которая быстро расходится по всему телу.

— Бросить всех и улететь? — проговорил я. — Это наш выбор? А с навигатором как быть?

— С навигатором разберёмся. Как ты знаешь, Олег, обучение для этого не требуется.

— Силой заставим?

— Хватит мне мозги компостировать! — покривился Майоров. — Без тебя тошно. И ради бога, Олег, сядь! Хорош уже над душой стоять!

— Керман нашёл какие-нибудь неполадки в циане? — спросил я.

— Ни черта. Так что собрали всё обратно, как было. Но, честно говоря, циан меня меньше всего беспокоит.

Я сел рядом с иллюминатором и положил папку со снимком на стол.

— Вообще-то, Сергей Владимирович, я здесь не поэтому.

Майоров зарылся в свои распечатки, бегло высматривая что-то в тщетном полумраке каюты.

— И зачем ты тогда пришёл? — спросил он, не глядя на меня. — Какую-нибудь чушь сейчас выдашь наверняка! Мы скоро сдохнем все, а вы хотите философские загадки решать.

На столике стоял пустой пластиковый стакан.

— Вы давно пили кофе?

— Ты о кофе пришёл поговорить?

— И всё же?

— Не помню. Несколько часов назад. Башка трещит после кофе.

Майоров поднял голову. Его осунувшееся лицо стало таким же жёлтым, как замятые листы распечатки.

— О чём ты хотел поговорить, Олег?

Глаз у него дёрнулся, поймав неверный отблеск какого-то постороннего света, и тут же заплыл темнотой.

— Как раз об этом, — сказал я. — Мы нашли следы токсина в кофе. В том самом, который привезли на «Грозном».

— Что?

Морщины взволновано заходили по лбу Майорова, вверх и вниз, потом снова, как по заводу, в поисках привычного места.

— Вы не ослышались.

— Это бред какой-то! — Майоров отшвырнул от себя распечатки. Жёлтые листки театрально разметались по кровати и полу. — Тебя подговорил кто-то, Олег? Проверку мне решили устроить?

— Никто меня не подговаривал, — сказал я. — Мы действительно нашли следы токсина в кофе. Того самого токсина.

— Чушь! — затрясся Майоров. — Что-нибудь перепутали с этими своими анализами! Не может такого быть!

— Результаты мы проверили дважды. Токсин не из воздуха появился. Я сам думал, что кто-то на станции решил коллег потравить. Но выходит, что не на станции.

Я вздохнул.

— Чёрт знает что! — прорычал Майоров. — Ты поэтому ко мне пришёл? Решил меня во всём обвинить? Я ничего об этом не знаю! Я вообще не понимаю, кому это могло понадобиться!

Мы замолчали.

— Вы сами себя как чувствуете? — спросил я, чтобы разогнать скопившуюся вокруг тишину.

— Нормально! Получше многих! Горло резать себе не собираюсь!

— Вы действительно ничего об этом не знаете?

Майоров покачал головой.

— Неужели, Олег, ты считаешь, что я мог теракт устроить? А потом сидеть и ждать, пока все не сдохнут?

— Но как кофе с токсином оказался на корабле?

— Никак! Разве что при погрузке, вместе со всем остальным, вместе с… — Майоров закашлялся, поперхнувшись словами. — Я не думаю, Олег, — хрипло проговорил он, — что кто-то из нашего экипажа об этом знает. Если наверху решили так от осы избавиться, то докладывать точно никому бы не стали.

— Но зачем?

— Ты меня об этом спрашиваешь?

— Если станцию по какой-то причине решили уничтожить, — сказал я, — то получается, что и нас вместе с ней? Мы и с живым навигатором тут на пару недель бы остались.

Майоров потянулся за скользящим по переборкам светом, встал и тут же присел на колени у металлического рундука. Щёлкнул засов. Из металлической пасти вынырнул длинный вскрытый конверт.

— Что это? — спросил я.

— Прочитай!

Конверт наискось пересекал неровный, сделанный впопыхах оттиск: «Вскрыть после стыковки», а в углу, залезая на мятые края, стояла незнакомая печать цвета венозной крови.

Я вытащил из конверта серый хрустящий лист — стандартный бланк приказа союзного флота. Припадочными буквами, которые грубо тёрлись спинами, выталкивая друг друга из строки, было отпечатано:

«Срочный вылет сразу после разгрузки и дозаправки. Никакого ожидания. Время стыковки и отстыковки внести в личный журнал».

Это всё. Ни подписи, ни даты, ни печати, ни печали.

Я посмотрел на Майорова.

— Как это понимать?

— Вроде всё чётко. — Уголок рта у капитана дрогнул. — Прилетели, разгрузились, улетели. — Он ударил ладонью по ладони, будто ставил на линию жизни невидимый оттиск. — Время зафиксировать в личном журнале. Видимо, на случай, если у аппарата катушки слетят.

— Но почему? — По листку скользило пятно света. Мне показалось, что на нём сейчас проявятся новые скрытые строчки. — Разве это нормально?

— Да как тебе сказать, нормально… — проговорил Майоров. — Это — отложенный приказ. Бывают у нас такие конвертики. Вскрывать раньше времени нельзя, показывать подчинённым — тоже. За то, что ты сейчас это читаешь, меня под суд могут отдать.

— И кто отдаёт эти приказы?

— А ты разве печать на конверте не видишь? Комитет.

Лист приказа обжигал пальцы. Я сложил его и убрал обратно в конверт.

— Мы же не подчиняемся Комитету.

— Здесь всё сложно, Олег. Да, напрямую не подчиняемся. Но такие вот конвертики от них иногда приходят. И исполнять их нужно беспрекословно. В противном случае… — Майоров устало свёл плечи. — Впрочем, что я говорю. Сам догадаешься.

— Такие конверты дают при каждом полёте?

— Конечно, нет! До этого я только один раз получал, года три назад. Такой же конверт, с такой же печатью. И текст в стиле — краткость, сестра таланта. Написали, что первого пилота после стыковки надо сразу заключить под стражу и оставить на станции.

— И что вы сделали?

— А что я мог сделать? — Майоров говорил, отвернувшись и глядя в тень. — У нас конвоиров в экипаже нет, не предусмотрено уставом таких должностей. А вот эсбэ на любой станции имеется. Очередной хрен вроде Мицюкина. Ну я подошёл к этим эсбэшникам, и вопрос решился. Там же, на станции, кстати, и новый пилот сразу нашёлся.

— Что с ним стало?

— С тем, кого я сдал? Без понятия. — Майоров стал собирать разбросанные жёлтые листки. — Пилотов у нас много. Мне потом на ушко шепнули, что, может, и не в пилоте дело было.

— Это как?

— Якобы проверяли меня! — усмехнулся Майоров. — Кто-нибудь что-нибудь про меня наплёл, вот и решили тест устроить. Как бы проверка, — он встряхнул растрёпанными листками, — на преданность партии. И, видимо, я её прошёл, раз с полётов не сняли и три года не трогали.

— Неужели вы судьбой пилота не интересовались?

— Страшно было интересоваться. Страшно не потому, что не найду, а потому, что найду. Попадётся он мне как-нибудь в списках как первый пилот. Я и в этот-то раз решил, — Майоров показал на конверт у меня в руке, — что мне очередную проверку устроили, раз уж я им под карандаш попал.

— Но это не проверка, — сказал я.

— Получается, что так.

— Вы могли бы сказать о конверте раньше.

— И что бы это изменило? Ты бы сразу кофе побежал проверять? Или план всеобщего спасения придумал? Если всё это запланировано Комитетом, мы тут ничего сделать не сможем.

— Но какой в этом смысл? Комитет решил уничтожить передовую научную станцию? Почему? Зачем?

— Я не знаю, — сказал Майоров. — Я, правда, не знаю. Я был уверен, что мы тут ни при чём, что эти черви вонючие как-то на людей влияют, или излучение с планеты, или… Да я бы во что угодно поверил!

— О том, что в теле навигатора — нуболид, — спросил я, — вы тоже не знаете?

Прожужжала рядом с ухом внезапно возникшая муха и нырнула в медленное, словно сквозь клей идущее пике. Я едва её не прихлопнул, но муха вовремя исчезла, перешла через границу темноты и света.

— Ты с ума сошёл, Олег? Ты вообще больной? Ты сам что ли, под этими токсинами ходишь?

Майоров сжался, как перед неизбежным ударом, и в глазах его стремительной тенью мелькнул бесконтрольный, на грани паники, страх.

— Надеюсь, что не сошёл, — проговорил я.

— Скажи, что это шутка.

— Боюсь, что нет. — Я покрутил в руках пустой пластиковый стаканчик — с чёрным подсохшим кольцом на дне. — Мы с Верой поначалу найти ничего не могли, вода чистой оказалась, и я вдруг решил тело навигатора проверить. Считайте, предчувствие появилось.

— Эти идиоты её всё-таки освежевали? — На лице Майорова проступили красные пятна. — Я же им говорил, ничего не трогать!

— Они ничего и не трогали. Сделали рентгеновский снимок.

Вместо кофе из стаканчика тянуло густой прогорклой взвесью, составом для смазки. Майоров настойчиво проверял меня на что-то взглядом, как мозгоправ с глазами под толстыми линзами.

— И что?

Я вдруг подумал, что именно так на тебя смотрит политкор, когда ты возвращаешься с рейса.

— Без вскрытия сложно сказать наверняка, а времени на вскрытие, как вы сами понимаете, нет, и…

— Не тяни!

— На снимке видно некое образование, похожее на нуболида, — сказал я. — Причём он сжимает её сердце.

Майоров встал.

— Я должен это увидеть!

— Звучит знакомо? Что-нибудь знаете об этом, Сергей Владимирович?

— Звучит как форменный бред! — прорычал Майоров. — Что я могу об этом знать?

— Вы же сами признаёте, что просили не делать вскрытие, не трогать труп.

— Ты меня опять в чём-то подозреваешь? Да, разумеется, просил. Это стандартная процедура, о которой тебе, младшему технику, знать не положено!

— Да мне вообще ничего знать не положено. И остальным тоже. Очень удобная позиция!

— Какая ещё удобная позиция? — брызнул слюной Майоров. — Олег, приди в себя! В обычной ситуации мы бы доставили её тело на Землю, и там бы с ним другие люди поработали. Причём это за пределами и моих компетенций тоже. Таков протокол, Олег! И я вполне могу понять, что наши медики не хотят, чтобы кто-то до них в теле копался.

— Ну да, можно ведь что-то найти.

— Олег, я в таком ключе общаться не намерен! Центру надо установить точную причину смерти. Не так часто навигатор умирает сразу после выхода из бранка.

— О причине её смерти, судя по рентгену, догадаться несложно.

— Да чего ты от меня хочешь? — взревел Майоров. Лицо его стало пунцовым, как при удушье, на лбу выступил пот. — Почему вы вообще решили, что это нуболид! Это же полный бред! Все нуболиды, с которым мы вступали в контакт, сидят в герметичной банке. Пойдём! — махнул он рукой. — Покажешь мне снимки!

И шагнул к двери.

— Постойте, Сергей Владимирович! — сказал я. — Снимок у меня с собой.

Я протянул Майорову папку. Тот нервным движением, как в припадке, вытряс из неё чёрный глянцевый лист и задрал над головой, вглядываясь в изображение сквозь наползающие на глаза брови.

— Ни черта здесь не видно! Ну да, есть какое-то образование. Дефект снимка?

— Мы тоже сначала подумали про дефект. Поэтому сделали ещё один снимок. Вы как раз его в руках и держите.

Майоров сел на кровать. Долго молчал.

— Слышал я о подобном случае незадолго до вылета, — тихо проговорил он.

— В смысле слышали?

— Просто слухи. Я сам-то ни черта не знаю.

В иллюминатор пролился свет от планеты. Станция, как идущий на дно корабль, стала смертельно заваливаться на бок. Весь модуль тут же затянуло вязкой синевой.

Майоров поморщился.

— Закрой.

Я надавил на кнопку в переборке.

— Что за слухи?

— Был перед нашим вылетом случай, — начал Майоров. — Умер навигатор. Не после выхода из бранка, нет, обошлось без таких совпадений. Вроде как везли её куда-то на шнявке, может, на другой корабль. Неважно. — Майоров прищурился, разглядывая снимок, и бросил его на кровать. — Во время вскрытия в теле нашли новообразование. Ну как бы ничего особенного, бывает. Радиацию-то никто не отменял. Но оказалось, не рак.

— Клеточный состав не подходил?

— Возможно, я не знаю. Я же говорю, слухи. Официально информацию не разглашали. В центре, скорее, удавятся, чем про навигаторов лишнее слово скажут. Личность-то часто засекречена, а ты хочешь, чтобы тебе результаты вскрытия в открытых отчётах выдали.

— Ну это понятно.

— Да ни черта не понятно, в том-то и дело! — затряс руками Майоров. — Я сам узнал случайно. Вообще думал, ерунда. Подтверждений никаких. Как капитан я знаю только то, что в случае смерти труп должен быть в неприкосновенном состоянии доставлен на Землю.

— Такая секретность наводит на мысли.

— На какие, Олег? У нас всё непросто. Ты же сам не первый год летаешь, пора бы уже привыкнуть. Но если это, — Майоров взглянул на рентгеновский снимок, — и правда нуболид, я вообще ни черта не понимаю! Откуда он там взялся? Может, опухоль какая-нибудь у них из-за конверсионной фуги появляется? А центр, понятное дело, разглашать не хочет.

— Умерший навигатор, о котором вы слышали, тоже был на четвёртом цикле?

— Не знаю я! Я думал, это байки дурацкие вроде бесконечных снов в бранке, которыми желторотиков пугают.

— Но это ведь не может быть простой опухолью, — сказал я. — Посмотрите, как она обвивает сердце.

— Так и нуболидом это быть не может, — посмотрел на меня Майоров.

— Да, и Комитет не может на станции теракт устроить.

— Чёрт знает что! — Майоров зажмурил глаза. Он пытался выбраться из паутины кошмарного сна, но вместо этого увязал всё сильнее. — Я больше ничего не знаю, Олег! Можешь заканчивать со своими допросами.

— Кому-нибудь из наших известно больше?

— Кому? Я ребят хорошо знаю. Хочешь, сам у них спроси. Григорьев в рубке. Мицюкин-таки подпустил его к святая святых. Видно, его архаровцы вообще ни черта сделать не могут. А Керман… Не знаю. Только не тем мы занимаемся.

— В смысле?

— Да в прямом, Олег! Ну узнаешь ты секрет рентгеновского снимка. Дальше что? Надо в живых остаться, чтобы кому-нибудь рассказать. А лучше просто в живых остаться и молчать, как рыбы. Мы же вместо этого сидим тут и ждём, пока не утонем в этой долбаной планете к чёртовой матери! Не время из себя детективов изображать.

Майоров встал, неторопливо и осторожно, словно не был уверен, что выдержит собственный вес.

— И что вы предлагаете? — спросил я.

— Иди, говори с кем хочешь. А я Андреева поищу. Мне есть, что ему предложить. И я очень надеюсь, что на сей раз он включит мозги и не будет разглагольствовать. Лучше бросить людей, чем погибнуть всем вместе.

НЕТ ВРЕМЕНИ ДЛЯ ПОИСКОВ СМЫСЛА

Майоров потрепал меня, как старого приятеля, по плечу и пообещал всё устроить. Изобразил конвульсивное подобие улыбки, похожее на гримасу при инсульте, когда правая сторона лица не поспевает за левой. И мне стало жутко — куда сильнее, чем от нуболида на рентгеновском снимке.

Я вывалился в коридор, подхваченный приливом гравитации, и чуть не упал, потеряв точку опоры.

Иллюминаторы заливал едкий свет. Я шёл, прикрываясь ладонью. Голову стискивала расходящаяся боль, как от перепадов давления. Я вдруг подумал — а когда я последний раз пил кофе? Это ведь такое обычное дело — нацедить себе стаканчик, чтобы развеять туман, прогнать хотя бы на несколько минут вязкую слабость. Я мог взять кофе в столовой — и забыть. А теперь меня неотвратимо затягивает в топку расходящегося алым пламенем бреда, из которой я уже не смогу выбраться.

Я полез на верхний уровень, и пожарный подъём затрясся, как при продувке топливной магистрали. Лестница затрещала, с неожиданным норовом толкая меня вниз, в воронёную пасть туннеля. Я вылез оттуда с дрожащими руками — точно человек, который спасся из гидравлического пресса.

Ноги вели меня в рубку, хотя я понятия не имел, о чём буду говорить с Григорьевым. Всё было понятно и так, без лишних расспросов и сожалений. Двигательные блоки завести не удалось. Станция падает в атмосферу, как птица с надломившимся крылом. Счёт идёт на…

Я посмотрел на часы.

Коридор затягивал едва разреженный мерцающими огоньками мрак, словно все мы давно умерли, и облитая плазмой «Заря» скользит по красивому, как в кино, небу в тёмную и глухую смерть внутри Кратера Водолея. Мы умерли, но всё ещё бродим по коридорам в силу навязанной при жизни привычки. Говорим о чём-то. Смотрим на наручные часы. Считаем тени на переборках. Ходячие трупы, изображающие живых людей.

Рубка встретила колким светом.

Трещали вычислительные аппараты. Горели мониторы, понапрасну растрачивая ток. Мерцали на панелях индикаторы. Казалось, ещё секунду назад рубка была заполнена людьми, которые считывали с экранов показания, что-то настраивали, вводили управляющие программы на громких клавиатурах.

Но сейчас остались двое.

Один с перебинтованной головой согнулся над клавиатурой, прикорнув от усталости. Второй, с рукой на повязке, замер, уставившись в монитор — погрузился в транс от бесконечно бегущих строчек. Скрипучая диагностика, которая продолжится до последней секунды, пока не выйдет весь ток.

Григорьев размял плечи и медленно повернулся. Его напарник — видимо, Лысанов — не двигался.

— О! — улыбнулся Григорьев. — Олежка! Я, кстати, не сомневался, что ты ко мне заглянешь.

— Что здесь происходит? — спросил я. — Вы вдвоём?

— Боюсь, я уже один, Олежка.

Я подошёл к Лысанову и развернул кресло. Лысанов пошевелился, ожил на мгновение, как поднятый из могилы мертвец, и откинулся на спинку, ударившись затылком о подголовник. Лицо его было залито спёкшейся кровью. Из глаза торчала отвёртка, вогнанная по самую рукоять.

Я отшатнулся.

— Как же это? Что здесь произошло?

— Олежка, спокойнее! — Григорьев примирительно поднял ладони.

— Ты что, его убил?

— Убил? — Григорьев со вздохом покачал головой. — Ты меня за кого принимаешь? Хороший был мужик! — Он посмотрел на обезображенное смертью лицо Лысанова. — Старался до последнего. Настоящий боец! Но эта дрянь его всё равно достала. А плазмоферез ему сделать не успели.

— Какая дрянь? — пробормотал я.

— Токсин. Я уж думал, что ты со своей напарницей во всём разобрался. Я не заметил, честно. — На лбу Григорьева глубокими бороздами прорезались морщины. Он стал стареть на глазах. — И откуда он взял эту долбаную отвёртку? Я… — По отсеку разошлась внезапным веером тень. — Я не заметил.

— Рядом с тобой человек покончил с собой, — проговорил я, — а ты сидишь здесь и перед монитором медитируешь?

— А что мне делать, Олежка? — сказал Григорьев. — Бегать и орать во всю глотку? Тут и так было достаточно крика.

— Почему не сообщил никому по интеркому?

— Толку-то? Последний блок двигателей вышел из строя. Мицюкин там носится с гаечным ключом, всех спасти пытается. Тоже мужик хороший, не сдаётся. Только это всё, Олежка. Станция падает.

В стенах что-то натужно застонало, задрожало и намертво замолкло.

— Сколько осталось времени?

— Откуда ж я знаю? — потёр лоб Григорьев. — Тут вообще точно рассчитать не получится. Может, пару минут. Может, час. Если, конечно, в новый выброс не влетим. Впрочем, красивая была бы смерть! Куда лучше, чем…

Григорьев не договорил — нажал несколько кнопок, и на экране появилось расплывчатое, как отражение на волнах, изображение Кратера Водолея, испускающего смертоносные лучи.

— Это так и не прекратилось! — прошептал я.

— И не прекратится, — сказал Григорьев. — Так что расслабься и наслаждайся шоу. Михаил, правда, наслаждаться не захотел.

Григорьев содрал с руки замызганную повязку и поморщился, разминая мышцу.

— Вот ведь! — усмехнулся он. — Почти перестала болеть.

— Неужели ничего нельзя сделать?

Грудную клетку сдавило, я едва мог говорить.

— Со станцией — ничего. Резервный блок продлит агонию, да и то ненадолго. А основных — нет. Эти орлы, — он кивнул на Лысанова, — под конец уже сами себя обманывали. Там дырка от бублика вместо двигателей. Хотя Мицюкин до сих пор что-то починить пытается. Все с ума посходили. Заводят машину, у которой двигателя нет.

— А что ещё делать? Надо попробовать поднять резервный, а не сидеть здесь, как… — я задыхался, — как в морге!

— Ты успокойся, Олежка! — с пугающим добродушием произнёс Григорьев. — Сейчас вся станция — это большой морг. Я же говорю, даже если резервный поднимется, это для нас ничего не изменит. Мы слишком сильно сошли с орбиты. Не будешь же ты умирающего человека каждую минуту реанимировать, если знаешь, что с того света его достать уже не получится? Зачем? Чтобы помучился подольше? Это конец. — Григорьев ударил по кнопке, и дёрганое изображение планеты смела темнота. — К тому же вполне ожидаемый.

— Что значит, ожидаемый? — Меня резанула холодная догадка. — Ты ведь всё знал, да? А я, дурак, к капитану пошёл! Ты знал про токсин?

— Олежка! — улыбнулся Григорьев. — Я из Комитета. Не смотри ты на меня, как волк. Что-то изменить я уже не мог. Я — простой винтик в системе. Если бы наша спящая красавица соблаговолила проснуться, мы бы с тобой уже давно к Земле летели. Потом узнали бы из новостей об ужасной трагедии на «Заре», повздыхали бы, посочувствовали. И втайне порадовались, что смотаться успели.

— Ты из Комитета?

— Ага, из кэбэ, если тебе так понятнее. Ты, Олежка, парень молодой, конечно, но, надеюсь, не глупый. На каждом рейсе есть кто-нибудь из Комитета. Это всегда член экипажа, и «кэбэ» на лбу тоже обычно не написано.

— Так это всё ты!

Я бросился к Григорьеву, схватил его за грудки и вытащил из кресла. Он не сопротивлялся — лишь скривил губы и посмотрел в ответ безразличным взглядом.

— Не тряси так сильно, — сказал он. — Рука всё-таки ещё немного болит.

— Ты бы мог нас предупредить!

— О чём? О том, что кофе вредит здоровью? Я — офицер. У меня свои приказы. Какими бы ужасными они тебе ни казались.

Григорьев оттолкнул меня — незлобно, но настойчиво. По мне ударила с размаху стальная струна. Я покачнулся.

Свет над головой затрещал, как назойливая мошкара, мигнул и вновь яростно разгорелся. Лицо у Григорьева выбелило, как у трупа. Он поправил воротник, одёрнул куртку, сел в кресло.

— Почему? — простонал я. — Это же какой-то бред! Здесь учёные, исследователи! Что они сделали Комитету?

На лбу Григорьева собрались печальной усмешкой морщины.

— Нуболиды могут проходить через наши червоточины, — сказал он. — Они путешествуют бранком, как мы, Олег.

— И что? — Я взмахнул руками. — Разве это тайна? Марутян мне всё показал!

— Ты меня не понял! Они это делают не в камере содержания. Они стали проходить через балк сами.

— Как? — выдохнул я.

Пальцы вдруг закололо от холода, как в морозильной камере.

— Понятия не имею! — пожал плечами Григорьев. — Может, эксперименты твоего Марутяна так на них повлияли, а может, они всегда это умели. Мы же, Олежка, ничего толком о нуболидах не знаем, несмотря на то, что десять лет их тут под микроскопом рассматриваем. Марутян одно время любил разглагольствовать, что, дескать, нуболиды — это существа из другого измерения, а мы видим их проекции или тени. Что-то в этом роде. Я не учёный, ты понимаешь.

— Но как они могут создавать червоточины? Для этого нужен конверсионный двигатель!

— Да не создают они их. Надеюсь, что не создают, по крайней мере. Впрочем, не удивлюсь, если завтра обнаружат, что они весь балк насквозь проели, как черви.

Григорьев покривился.

— Тогда я не понимаю, — пробормотал я.

— Ты же про вихревые искажения знаешь? Этому ещё в школе учат. Червоточина сразу не исчезает.

— Получается, — проговорил я, — они могут путешествовать по нашим следам?

— Можно и так сказать. Мы туннель открыли, нуболиды по нему прошли. Понимаешь, что это означает? — Григорьев повернулся к терминалу и склонил голову над выключенным экраном. На панели мигал красным какой-то испуганный индикатор. — Мы открыли ящик Пандоры. Мы заходим в бранк до Земли, они хвостом за нами. Ориентируются в балке эти черви получше наших навигаторов. Как они внутри корабля оказываются, мы точно не знаем. Есть версия, что точка выхода для них — как раз внутри корабля, там, где конверсионный двигатель. А за пределами камеры содержания — это, поверь, не самые приятные создания.

— Бред! — отмахнулся я. — Нуболиды живут в плотных слоях атмосферы. Как они вообще оказываются у червоточин?

Григорьев затрясся от смеха.

— А на планете сейчас что, по-твоему, происходит?

— Ты хочешь сказать…

— Да ничего я не хочу сказать, Олежка! Я не знаю. Не было у нас времени что-то подробно изучать. Началась цепная реакция. Представляешь, чем это грозит? Полный коллапс всего союзного космоса! — Григорьев развёл руками, пытаясь объять необъятную галактику, но тут же поморщился и схватился за плечо. — Мы откатимся на сотню лет назад, — добавил он. — И это в лучшем случае.

— Да с чего вы это взяли?! Вы же толком не разобрались ни в чём!

— Ну да, — закивал Григорьев. — Всё ты верно говоришь, Олежка. Они так же рассуждали. Секретариат. Центр полётов. Надо изучать, разбираться, исследовать. Единичный случай. А счёт пошёл уже даже не на дни, а на часы. Но центру, конечно же, хочется живых операторов на червей в банке заменить.

— Нельзя было просто прекратить все эксперименты? В конце концов, людей вывезти со станции?

— Мне вот тоже непонятно, почему нельзя было просто прекратить эксперименты. Через пару недель и до секретариата бы дошло, но было бы уже поздно. Мы, как говорится, успели на последний поезд. Свой рейс до Беты Громовой мы, к сожалению, организовать не в состоянии. Даже нас достала эта чёртова бюрократия.

— Бред! — упрямо повторил я. — «Грозный» же планировали вернуть. Значит, он всё равно бы открыл червоточину до Земли. И нуболиды, как ты утверждаешь, понеслись бы за ним следом.

— Может, и так. Считай это сопутствующим риском. Хотя, я уверен, на этот счёт тоже что-нибудь придумали. В любом случае, другой возможности у нас не было. Центр полётов нам не подчиняется. Мы даже этот рейс отменить были не в силах. Им же не терпелось узнать, какие тут Марутян новые открытия совершил.

— И вы решили устроить теракт?

Взвизгнул матричный принтер рядом с аппаратом Лысанова, затрещала печатающая игла, и из угловатой металлической пасти стал с протяжным скрипом вываливаться длинный моток бумаги — неправдоподобно быстро, как при ускоренной перемотке, с редкими оттисками каких-то букв и цифр.

Григорьев встал, поднял с пола сложившуюся складками бумажную ленту, пробежался глазами и швырнул себе под ноги.

— Станция уже с ума сходит, — сказал он. — Как и все мы. Теракт, говоришь? Ну пусть будет теракт, Олежка. От этого уже ничего не изменится. Для кого-то — теракт, для кого-то — спасение человечества.

— То, что здесь происходит, меньше всего похоже на спасение человечества! — крикнул я. — С чего вы вообще решили, что нуболиды представляют для нас опасность? Это же чистые домыслы!

— Про «Севастополь» знаешь?

— Слышал. Была утечка на реакторе. Страшная трагедия, но каким образом она…

— Да не было никакой утечки! — раздражённо перебил меня Григорьев. Он стоял спиной к плюющемуся бумагой принтеру, потирая плечо. — В теле главного пилота нашли восемьдесят шесть нуболидов. Восемьдесят шесть, Олег! Там живого места не было! Да и остальным повезло не сильно больше. Любят эти твари внутрь нас забираться — через рот, нос, уши, глаза. Любой вход подойдёт. Они между собой-то создают эти, как их там Марутян называл, сплетения, вот и с нами, видимо, так же пытаются общаться. Может, даже намерения у них дружелюбные. Хотят контакт с другой цивилизацией установить.

— Восемьдесят шесть нуболидов? — Я на мгновение представил изъеденный червями труп, кровавую массу ещё живого дрожащего мяса. — И центр это проигнорировал?

— Не то, чтобы проигнорировал, конечно. Легенду тут же состряпали про утечку радиации, начали расследование. Они вообще решили, что это рак такой. Балк же до конца не изучен. Через пару недель сделали бы правильные выводы, но сидеть и ждать, пока их бюрократическая машина раскрутится, мы не могли. Червяка даже у навигатора с «Севастополя» нашли, хотя она всё время в ящике лежала.

Рулон бумаги закончился. Принтер ещё несколько секунд посвистел крутящимся вхолостую валиком, и замолк. На полу валялись спутавшиеся рулоны бумаги, тонкие и длинные, как ленточные черви.

— Мы тоже нашли нуболида в теле нашего навигатора, — сказал я. — Он обвивал её сердце.

Григорьев затрясся — было не понятно, смеётся он или плачет.

— Вот он нас и погубил, Олежка! Причём она у Земли его подцепила, не иначе! Значит, они даже на «Грозном» нас достали! А представляешь, что сейчас в Солнечной Системе творится? В вакууме, судя по всему, червяки могут протянуть довольно долго. Понимаешь, Олежка, что получается? Мы страшный вирус привезли в крупнейший на свете хаб, и он расползся по всей галактике!

— Но это же гипотезы! Откуда вы можете всё это знать?

— Да, — согласился Григорьев, — гипотезы. Но ничего, кроме гипотез, у нас нет. Как нет и времени.

— Станция существует уже давно. И всё было в порядке.

— Станция, может, и давно…

Рубку тряхнуло. Григорьев покачнулся и ухватился за спинку кресла. Я тоже оступился и едва не упал. Затрещал очередной принтер с заряженным рулоном бумаги. Вспыхнули обжигающей иллюминацией огни на приборной панели.

Григорьев молча сел перед выключенным монитором, как будто ничего не произошло.

— Станция, может, и давно, — продолжил он, — а вот Марутян недавно нуболидов через червоточины прыгать научил. Вот и смотри хронологию событий. До нас сюда летал «Смоленск». После этого он шёл не в Солнечную, а к Эпсилону Арефьевой. Там ещё были живые следы от бранка во вторую Дельту Вознесенской. Где-то там или ещё через прыжок, уже не помню, появляется «Севастополь». Да тут маршрут червей прямо по нашим полётным картам отслеживается!

— Но со «Смоленском» всё в порядке.

— Видимо, «Смоленск» успел проскочить, тут уж я не знаю. Или нуболиды кому-нибудь в кишечник забрались, чтобы глистам компанию составить. Центр, кстати, тоже на «Смоленск» ссылался. Там же всё в порядке! А «Севастополь», ну подумаешь, единичный случай.

— Возможно, случай и правда единичный, — сказал я, хотя сам себе не верил.

— Была надежда, — кисло улыбнулся Григорьев. — Мы сами до последнего сомневались. На «Грозном» даже была запрограммирована поломка грузового стыковочного шлюза. Правда, поторопились, видимо, наши орлы, и шлюз решил сам, без команды отвалиться. Помнишь ведь, что было, когда мы на эту осу заходили?

— Вы сомневались, — проговорил я, — но всё равно решили убить людей, учёных? Да ещё таким зверским способом?

— Незадолго до нашего отлёта пропал «Минск». Один из крупнейших пассажирских кораблей союзного флота! Знаешь, сколько сотен людей там было? А до этого — не вышел связь «Мурманск».

— Могло произойти, что угодно!

— Могло. Но ты веришь в такие совпадения? С интервалом в несколько часов мы теряем два крупных корабля!

Я молчал. Свой самый первый бранк я пережил на «Минске».

— А способ я не выбирал, Олежка. Знаю, что из-за канцелярской ошибки в прошлый раз сюда кофе не привезли, вот, видимо, и причина. Почему этот токсин людей в психопатов превращает, я не знаю. Что-то повлияло на его действие — вода, например, местная. Или свет этот едкий от Кратера Водолея. Впрочем, и наши орлы опять могли поторопиться.

Григорьев усмехнулся и вздрогнул, как от икоты.

— Тебе смешно?

У меня невольно сжались кулаки.

— Не смешно, Олежка, совсем не смешно! Мне страшно. И людей жалко. Только вот никого на «Заре» ты несколько дней назад не знал. Если бы в новостях сообщили о гибели станции, вряд ли бы ты траур устроил. На одном «Севастополе» было раз в пять больше людей. На «Минске» — раз в пятьдесят больше. И ты это прекрасно знаешь. За кого ты тут на меня с кулаками наброситься хочешь? За Андреева, за нашего доблестного Мицюкина? Или всё-таки за ту бойкую девчонку, с которой ты тут носишься?

— При чём тут Вера?

Григорьев встал, резко шагнул ко мне и ударил ладонью в грудь.

— Проваливай отсюда, Олег! Чего ты здесь забыл? Ответы тебе нужны? Они жизни не стоят! Бери свою девчонку и улетай! Майоров наверняка уже топливную магистраль продувает. Я даже не сомневаюсь. А Верка твоя даже после конверсионной фуги оклемается. Диссертацию по химии, конечно, уже не напишет.

— Да что ты вообще несёшь?! — закричал я. — Вы могли бы прекратить здесь исследования, отдать приказ, а не убивать людей!

— Станция нам не подчиняется. — Григорьев настойчиво наступал на меня, выталкивая из рубки. — А если бы даже подчинилась, Марутян всё равно завёл бы потом свою шарманку. Проваливай!

Он ударил — сильно, с напором, с внезапно проснувшейся ненавистью.

Я повалился на пол.

— Ты мне нравишься, Олег, — процедил Григорьев сквозь зубы. — У тебя ещё есть шанс. Чисто по-человечески. А мы останемся на тонущем корабле.

— Но что, если вы ошиблись?

— Значит, Комитет зря убил нескольких человек, пытаясь спасти миллионы. Как ни странно, это лучший расклад. А теперь проваливай!

Затрещал интерком.

Григорьев снял трубку. Сквозь провода прорвался чей-то надорванный крик.

— Нет, — сказал Григорьев, — боюсь, Михаил не может говорить.

Он убрал трубку подальше от уха, когда внутри что-то яростно заклокотало.

— Лысанов мёртв, — сказал Григорьев и поморщился от разрывающих интерком воплей. — Да, с нетерпением жду.

Он бросил трубку — та с глухим стуком влетела в стену и заплясала на проводе.

— Тебе лучше уйти, — сказал Григорьев.

Я быстро поднялся и чуть не упал снова, покачнулся, открыл дверь и провалился в коридор.

Сердце в груди молотило.

Я метнулся туда, где мрели последние огни, спотыкаясь о чёрные, вылезающие из-под пола корни, и — остановился.

Куда мне бежать?

Я не смогу положить Веру в капсулу. Я не смогу даже заговорить с ней об этом.

Рядом со мной выросла стремительная чёрная тень и оттеснила к стене. Мицюкин вцепился в меня стальными пальцами, прожёг лихорадочным взглядом. Казалось, он умер несколько часов назад, но так яростно хочет победить смерть и бушующую планету, что просто этого не замечает.

— Где он? — прорычал Мицюкин.

— В рубке, — ответил я.

Мицюкин прижал меня к переборке острым локтем, вытащил из куртки шоковый пистолет и взвёл на максимальную мощность.

— Что вы делаете? — сказал я. — Он не трогал Михаила! Он…

Мицюкин что-то прохрипел, ударил меня рукояткой по голове и метнулся к рубке. Я сполз на пол. По лбу потекла тёплая струя крови.

— Стойте! — крикнул я и закашлялся.

Всё вокруг зашаталось с лязгом и стоном, брызнули светом проснувшиеся аварийные огни. Я встал и побрёл к рубке, с каждым шагом проваливаясь в нарастающий грохот.

Кровь заливала лицо.

В застилающем коридор мареве проявились тёмные тени. Кто-то закричал — истошно, отчаянно, как животное, которое угодило в смертельный капкан. Встревоженная воплями система оповещения проскрежетала что-то над головой и сорвалась на режущий звон, из-за которого затряслись в резонансе стены.

Вся станция кричала в агонии.

Из открытой двери в рубку пробивался наружу настойчивый и ясный свет. Я слышал, как ревёт раненым зверем Мицюкин, как ему со смертельным спокойствием отвечает Григорьев.

Я пошёл вперёд, взбираясь сквозь бурелом разрушений и нарастающую свинцовой волной боль. Я чувствовал себя колесом в разломанном механизме, которое наматывает холостые круги, когда всё вокруг давно вышло из строя.

Уже подобравшись к полосе света, я столкнулся с Мицюкиным. Мне было всё равно, ударит он меня или выстрелит. Но Мицюкина я не заинтересовал. Он молча отпихнул меня и рванул в красное марево, сжимая шоковый пистолет.

На полу в рубке лежал Григорьев с почерневшим от десятка выстрелов лицом.

Я долго смотрел на него, стоя в открытом проёме. Несколько минут назад он говорил со мной, потирая больное плечо, что-то пытался объяснить, доказать, убедить самого себя, что спасал людей, а не учинил бессмысленное зверство.

Я и сам ничего не понимал.

От металлического запаха крови мутило. Я отвернулся, шагнул наугад, подальше от рубки, и вскоре оказался в цепкой, как внезапный холод, темноте. В ушах ещё звенело от недавнего лязга и крика, но даже аварийные огни стали гаснуть, и алая волна света мягко отступила от меня, как во время отлива.

Передо мной появился Майоров и крепко схватил за плечи, как беглеца.

— Олег? Что с тобой? Ты ранен?

Я посмотрел на свои тёмные от крови ладони. Система оповещения разразилась надрывным грохотом — кто-то орал из последних сил в металлическую трубу.

— Я в порядке, — сказал я. — Григорьев мёртв.

— Как мёртв? О чём ты говоришь?

— Последний двигательный блок вышел из строя, — сказал я, глядя на затухающий аварийный люминофор. — Мы все мертвы.

— Олег! — Майоров до боли стиснул плечо. — Нам нужно эвакуироваться! Где Андрей? Он в рубке?

— Григорьев мёртв, — повторил я. — Его застрелил Мицюкин. У него был шоковый пистолет. Я сам не видел, но…

Майоров наконец меня отпустил.

— Это он на тебя напал? — и добавил, не дожидаясь ответа: — Надо мотать отсюда к чёртовой матери! Керман разбирается со стыковкой, эта чёртова оса не хочет нас отпускать! Спускайся на нижний уровень!

— Вера! — вздрогнул я. — Где она?

— В лаборатории твоя Вера. Я с ней только что говорил.

Череп от боли расходился по швам.

— Мы должны забрать всех, кого можем! — начал соображать я. — Я пойду за Верой, а вы…

— Да! — перебил меня Майоров. — Я поэтому и поднялся! Всё, хватит! — Он толкнул меня, прогоняя в темноту. — Иди в лабораторию! Быстро! У нас вообще нет времени! Встретимся у корабля!

Майоров исчез так же стремительно, как появился. Я завертел головой, пытаясь разобраться, в какой стороне находится лаборатория.

И пошёл наугад.

ОТПУСТИТЕ ИХ ДОМОЙ

Пол под ногами качался, как во время землетрясения. Трещала проводка, сыпались искры с потолка. В ушах стоял панический звон, словно кто-то врубил тревожный сигнал прямо у меня в черепной коробке. Я взбирался по чёрному обрыву навстречу разрушениям.

Сделал несколько шагов и привалился к переборке. В спину били чьи-то надсадные крики — так кричат, когда воздух в лёгких почти вышел.

Передо мной из пола поднимался похожий на утреннее зарево свет. Я пошёл дальше, вытянув перед собой, как слепой, руку. Темнота схлынула, оголив расчерченные тенями потолок и стены. В этой части коридора мерцали над головой последние лампы.

Дверь в лабораторию была открыта. Из неё тянулась дорожка света.

В зале никого не оказалось.

Панорамный иллюминатор заливала холодная синева гигантского океана с плотным полотном вихревых туч. Мы падали в самое сердце шторма.

Из отсека с камерой содержания доносились голоса.

Покачиваясь, я доковылял до двери.

В лаборатории горел ровный спокойный свет, будто я перенёсся назад во времени. Камеру с нуболидами закрывала тень. Симонова сидела у вычислительного аппарата и что-то торопливо выщёлкивала на клавиатуре, деловито сдвинув брови. Вера стояла рядом, вглядываясь в экран.

— Ты здесь? — спросил я, не доверяя глазам.

Вера подбежала ко мне.

— Боже, Олег! Ты весь в крови!

— Я в порядке! Я так рад тебя видеть!

Вера обняла меня, стёрла ладонью со лба кровь.

— Что случилось?

— Ударился. Это неважно. Нам нужно уходить и как можно быстрее.

— Я знаю, — тихо сказала Вера. — Ты же видел Майорова? Он обещал тебя найти и…

— Нам нужно идти к «Грозному»! Нам всем!

— Я знаю, — повторила Вера. — Аня!

Симонова увлечённо долбила по трещащей клавиатуре, делая вид, что не замечает ничего вокруг.

— Анна Петровна! — сказал я. — Нам надо уходить!

Симонова нехотя удостоила меня затуманенным, как после долгого сна, взглядом, и уткнулась в монитор. На экране выстраивались какие-то координаты (ворох набранных наугад цифр) — вырастали до края строки и тут же стирались с мерзким гудком ошибки.

— Олег, — сказала Симонова, — хорошо, что вы зашли. Я уже почти закончила. Подождите минутку.

— Что вы делаете?

— Она не в себе, — прошептала Вера. — Помоги мне её образумить.

Я подошёл к Симоновой. Та упорно отстукивала цифры и кривилась, когда аппарат стирал весь её ввод.

— Что вы делаете? — спросил я. — Надо эвакуироваться со станции! Мы падаем!

Симонова с трудом отлипла от клавиатуры.

— Олег! — выдала она и улыбнулась. Её улыбка прорезалась сквозь судорогу и застыла, как гримаса после инсульта. Лицо Симоновой до боли стало напоминать посмертный слепок. — Олег! Вы-то мне и нужны!

— У нас, — выдохнул я, — нет на это времени! Пожалуйста…

Времени действительно не было, особенно — на слова.

Я потянулся к ней, но Симонова отпрянула от меня, болезненно перегнувшись через подлокотник кресла.

— «Грозный»? — Губы Симоновой дрогнули. — Ах да, ваш кораблик! — Она выпрямилась, расправила плечи и застучала по клавиатуре. — Конечно, конечно! Вы абсолютно правы. Надо эвакуироваться, я понимаю. Но мы ведь не можем просто уйти? Вы должны мне помочь!

— О чём вы вообще говорите?

— Я хочу их отпустить.

Симонова показала на камеру содержания. Нуболиды почувствовали её жест и забарабанили в стенки.

— В смысле отпустить?

— Ну как же! Они не могут здесь погибнуть! Вы же видите, даже Кратер Водолея разгневался на нас! Если мы их отпустим, то и планета нас тоже отпустит. Я уверена в этом, Олег!

— Это безумие, — сказала Вера.

— Вы что, собираетесь выпустить их из камеры? — спросил я. — Они очень опасны! Возможно, вы не знаете, но…

— Нет! — Симонова перебила меня раздражённым взмахом руки. — Что вы, Олег! Я же не сошла с ума! Мы откроем им путь домой, сделаем ма-а-а-а-ленькую, — она показала пальцами невидимую песчинку, — червоточинку.

Очередная порция введённых цифр несколько раз выжидательно моргнула и тоже сгинула.

Вера склонилась над экраном.

— Аня, давай Олег этим займётся. Он очень умный и быстро справится. А мы пока пойдём к кораблю.

— Нет, нет! — Симонова затрясла головой. — Он же не знает, как!

Я схватил Веру за руку и потащил к двери.

— Пойдём! Если мы здесь останемся, то погибнем! Ты понимаешь?

— Я её здесь не брошу, — прошептала Вера.

— Ты же видишь, она не в себе!

— Пожалуйста, Олег! — Вера коснулась моей щеки. — Пожалуйста, милый! Надо спасти всех, кого можем! Иначе, какой вообще в этом смысл?

Симонова погрузилась в расчёты, забыв о происходящем. Я подумал, что, если бы мы тихо вышли из лаборатории, она бы ничего не заметила, продолжая до последней секунды выстукивать несуществующие координаты на клавиатуре.

Вычислительный аппарат сердито гудел, стирая набранные цифры. Нуболиды, захваченные в чёрный капкан камеры, упрямо стучались в стекло.

— Сейчас, сейчас, — проговорила Симонова. — Осталось совсем немного, потерпите.

— Придумай что-нибудь, — сказала Вера. — Пожалуйста.

Я подошёл к Симоновой. Она боязливо скосила на меня взгляд и тут же отвернулась, напряжённо сведя плечи.

— Анна Петровна, — начал я, — Марутян мне всё объяснил. Можете не волноваться. Идите с Верой, я всё сделаю.

— Олег! — фыркнула Симонова. — Я же не дура! С чего бы он стал вам объяснять такие вещи?

— Я — инженер. В мои обязанности входит проверка всех систем на станции. Вы же сами сказали, что вам нужна моя помощь.

— Когда? — Симонова приоткрыла от удивления рот. Она забыла убрать с кнопки палец, и на экране тут же выстроился до конца строки плотный частокол единиц. — Ах да! Я так устала, Олег!

Она стала медленно стирать размножившиеся единицы.

— Что конкретно вы пытаетесь сделать?

— Это координаты. Координаты, Олег, внутри эн-браны. Ты разве не видишь? В камере содержания они всегда известны и рассчитываются аппаратом, а вот на поверхности планеты у меня что-то не получается найти подходящих координат. Никак не получается, Олег!

Она посмотрела на меня, и рот у неё жалобно скривился.

— Давайте попробую. — Я мягко отстранил её от клавиатуры. — Я всю жизнь такими вещами занимаюсь. У меня быстро получится, поверьте. Задача мне понятна, вы всё объяснили.

— Правда?

Симонова неохотно вылезла из кресла. Вера тут же обхватила её за плечо и потянула к выходу.

— Не сомневайтесь, — сказал я, усаживаясь перед аппаратом.

Вера что-то быстро сказала мне одними губами — кажется, «сразу иди за нами».

— Стойте! — Симонова вырвалась и метнулась к аппарату. — Я вспомнила, Арто же мне говорил! Главное, правильное направление прорыва!

Она быстро оттарабанила несколько цифр на клавиатуре и ударила по клавише ввода. Выжидательно замерцал зелёный прямоугольник курсора. Аппарат с натужным скрипом проверял введённые координаты.

Симонова с удовлетворённой улыбкой сложила ладони, ожидая от нас восторженных оваций.

Свет на секунду мигнул, переборки заскрежетали, и меня швырнуло на стену.

Всё вокруг затряслось.

Вычислительный аппарат Симоновой заискрил и наполовину вывалился из гнезда. От падения его удерживал тонкий кронштейн, похожий на сломанную конечность. Все экраны моментально ослепли. Казалось, лабораторный модуль вырвало из скелета станции и потащило в свободном падении в ураган.

— Что происходит? — закричал я, пытаясь подняться. — Что она сделала?

Вера не ответила. Она висела на поручне у стены. Лампа сорвалась с потолка и вспыхнула фонтаном осколков. Вера невольно прикрылась от стеклянных брызг и сорвалась с поручня — её потащило по вздыбленному полу.

Меня тоже понесло вглубь отсека. Я влетел плечом в камеру содержания и ухватился за её край.

Симонова валялась на полу, хватаясь за перекошенное, как подрубленный ствол, кресло.

— Что она сделала? — простонал я.

Свихнувшаяся гравитация выкручивала пальцы.

— Это не она! — крикнула Вера. — Это снова…

Голос её смешался с гвалтом. У потолка прорезались робкие красные огоньки.

— Это не она, — сказала Вера, поднимаясь. — Это не может быть она. Она тарабарщину какую-то вводила. Это…

— Выброс?

Я встал. Всё тело болело. Вера пострадала меньше. Она подошла к валяющейся на полу Симоновой и коснулась двумя пальцами её шеи.

— Что с ней? — спросил я.

Вера приподняла её голову.

— Аня! Ты меня слышишь?

Симонова дёрнула ногами и распахнула глаза.

— Вера? — Она приподнялась на дрожащих локтях. — Что здесь произошло?

— Надо бежать! — крикнул я.

Разбитое плечо нарывало от боли. Я с трудом разогнул руку.

— Думаешь, ещё не поздно? — спросила Вера.

Симонова встала на ноги и принялась суматошно, нервными обрывистыми движениями приглаживать волосы — сначала над одним ухом, затем над другим, точно смотрелась в невидимое зеркало.

— Ой, Олег! — улыбнулась она. — Как я рада! Вы-то мне и нужны!

Лицо у Веры вытянулось. Она уставилась на камеру содержания, открыла рот, но ничего не успела сказать.

Слова встали поперёк горла.

Я отшатнулся от камеры.

Чёрный дым внутри развеивался. Было видно, как в его тающих клубах бурно растёт большое и сильное сплетение. От основания камеры, по толстому бронированному стеклу, протянулась длинная трещина.

— Мы хотим провести какие-то эксперименты? — спросила Симонова. — Я всё сделаю!

Она наклонилась над клавиатурой и нажала несколько кнопок, не обращая внимания на раскуроченный аппарат.

Дымная завеса спала. Нуболиды сплелись в мощный жилистый жгут и раскачивались из стороны в сторону, ударяя по трещащим стенкам.

— Что-то они не спокойны сегодня, — сказала Симонова.

Камера дрожала от ужаса. Нуболиды вдруг ослабили напор, вязко растеклись по всему пространству камеры и осели на дно, как поднятая вихревыми течениями тина.

Прошла секунда, две.

Пролетела по камере невидимая волна. Нуболиды ожили. Они вновь начали сплетаться друг с другом — всё быстрее и быстрее, будто отведённое им время трагически истекало — и превратились в рваный алый клубок, который напоминал мерцающее от неровного пульса сердце.

Я понимал, что нельзя терять ни секунды, но не мог пошевелиться.

Червивое сердце замерло, пропустив удар, и тут же уменьшилось, ороговело, как мёртвый, сдавшийся трупному окоченению организм. Нуболиды странно истончились и походили на мотки перекрученной проводки.

— Что с ними происходит? — прошептала Вера. — Они умерли?

Воздух в камере опять вздрогнул и разошёлся волнами.

— Я не понимаю! — пробормотал я. — Она действительно открыла червоточину? Но нуболиды никуда не уходят. Наоборот, они…

Мёртвое сплетение ожило и стало расти, жадно напитываясь воздухом. Из алого сердца вылезли длинные сильные отростки и со взрывным напором ударили по стенам камеры.

Трещина увеличивалась, как течь.

— Бежим! — Я метнулся к двери, приходя в себя после транса. — Она сейчас расколется!

И не успел.

Из стенки камеры вылетел кусок — с ускорением, как у ружейного снаряда, — и разлетелся о стену каскадом стеклянных брызг. Завопила сигнализация — и тут же замолкла, подавившись натужным воем.

— Замри! — успела выкрикнуть Вера.

Я застыл в паре шагов от двери. Разбитая камера оставалась за спиной. Краем глаза я видел, как медленно и грациозно вытягиваются из дыры красные нити. Поначалу нуболиды казались призрачными, словно были созданы из воздуха и аварийного света, но быстро набирались сил, обретали язвящую плотность.

Через секунду я уже увидел огромную алую волну, застывшую в приливном раскате над головой.

— Они свободны! — с детской радостью улыбнулась Симонова и протянула к нуболидам руки. — Как же вас много! Я никогда не думала, что вас так много!

— Нет! — крикнула Вера.

Нуболиды поднялись к потолку и вальяжно расправились, превратились в живой жилистый парус, затянув непроницаемым занавесом издыхающие аварийные лампы. От этой кошмарной колышущейся массы отделилось тонкое щупальце и плавно изогнулось в воздухе, как робкий росток, который рвётся навстречу к жизни, ищет путь к спасительному свету.

И находит.

Щупальце поплыло к Симоновой. Та стояла с блаженной улыбкой и протягивала руку в ответ. Алый росток уже почти касался её пальцев, когда внезапно замер в сомнении.

Сердце пропустило удар, почти остановилось. Вся реальность навечно застыла в кадре.

Медленно, как бы вопреки параличу времени, щупальце распустилось ярким букетом алых нитей — и бросилось на Симонову. Черви иглами вонзились ей в глаза, в нос, в скривившийся от страха рот.

Меня парализовало.

— Не двигайся, — прошептал я, глядя на Веру.

Она прижималась спиной к терминалу.

— Пожалуйста, не двигайся!

Потолок над нами угрожающе колыхался, света почти не было. Иногда в плотном сплетении сквозили красные проблески, отбрасывали длинные тени на стены.

Мы оказались в западне.

Симонова скорчилась посреди отсека.

Вера медленно, шажок за шажком, подбиралась к выходу.

— Не надо, — сказал я одними губами.

Из ковра нуболидов над головой вылезли новые отростки.

— Нет выбора, — ответила она.

Ещё один шаг.

И ещё.

Вера прижималась спиной к столу. Нуболиды осмелели и возбуждённо затряслись, ощупывая подкрашенный красной мутью воздух.

Вера бросилась к двери и ударила по кнопке. Открылся со скрипом проём, и в лабораторию пролился тягучий свет от Кратера Водолея. Стены затянуло яркой тенью.

Нуболиды съежились, словно их обожгло кислотой. Через мгновение они превратились в огромную, скрученную узлами мышцу, оторвались от потолка и помчались на Веру.

— Уходи оттуда! — крикнул я.

Вера отпрянула от стены и повалилась на пол, закрыв голову локтями. Огромная мантия нуболидов пронеслась над ней к пульсирующему синему свету и вдруг — разорвалась на яркие алые ошметки, рассеялась по тёмным углам, растворилась в воздухе.

Мы застыли на секунду в звенящей тишине, как после контузии.

— Что произошло? — Вера подняла голову.

— Всё хорошо.

Симонова неожиданно пришла в себя. Она поднялась, поправила блузку, стряхнула с плечей невидимую пыль.

— Аня? — сказала Вера.

— Всё хорошо, — повторила Симонова. — Они вернулись домой. Прорыв заработал. Пошло обратное течение, и они вернулись. Именно так…

— С вами всё в порядке? — выдавил я из себя.

Симонова не ответила. Она посмотрела в тянущую синеву слезящимися глазами, сделала шаг, покачнулась и замерла, разучившись ходить.

— Аня! — всхлипнула Вера. — Аня, что с тобой?

Неверным хромающим шагом — будто кто-то дёргал её за оголённые жилы, — Симонова вышла в зал и снова остановилась, ослеплённая штормовой синевой.

— Аня! — крикнула Вера.

— Пошло обратное течение, — сказала Симонова. — Так я и задумывала. Они вернулись домой.

Она растопырила пальцы, пытаясь коснуться отблесков в стекле, и потянулась всем телом к иллюминатору сквозь полотно назревающего света.

Я следил за ней, не в силах отвести взгляда.

Симонова оступилась. Её повело в сторону, и она упёрлась в переборку плечом. Открыла рот — подбородок затрясся, как от подавленного плача, — но не смогла ничего сказать. Из глаз брызнула кровь.

— Аня!

Симонова сползла по стене, опустилась на колени, как для молитвы, и упала лицом в пол. Вера подбежала к ней, подняла за плечи.

По полу медленно и вязко растекалась лужа крови.

Я подошёл к ним на негнущихся ногах. Казалось, всё у меня внутри разорвано на части, что я сам доживаю последние секунды, и кровь скоро потечёт у меня из глаз.

— Что с ней? — спросил я, едва ворочая языком.

Кровь на полу подбиралась к ногам. Вера перевернула Симонову на спину. Через тело чёткой чертой проходила синяя тень. Глаза Симоновой превратились в бурые пятна.

Вера коснулась пальцами её шеи.

— Она мертва?

Вера молча поднялась и медленно подошла к иллюминатору. Я внезапно представил, как она рассеивается на свету.

— Вера!

— Она мертва, — сказала Вера. — Разве ты сам не видишь?

Кровавый взгляд Симоновой прожигал насквозь. Я отвернулся.

— Что она сделала? — пробормотал я. — Почему камера не выдержала? Нуболидов стало больше, как будто их затянуло сюда с планеты.

— Не может такого быть. Такого в принципе не может быть.

— Но что произошло? Почему…

— Я не знаю, Олег! Просто камера не выдержала. Просто не выдержала. Так бывает.

— Где нуболиды?

Спины коснулась чья-то холодная тень. Я стал озираться, запрокинул голову, разглядывая люминофоры на потолке — пласты металла давали алую течь, — но ничего не увидел.

В глазах рябило, и мелькающие огоньки превратились на секунду в извивающихся червей.

— Не знаю, — сказала Вера. — Я ничего не знаю. Вернулись в своё измерение? Марутян однажды рассказывал про это. Аня их всё-таки освободила.

Я посмотрел на вентиляционные решётки.

— Воздуховоды! — сообразил я. — Они ушли в систему вентиляции!

— Пусть так, — сказала Вера. — Но что это меняет?

Я подошёл к ней, но она даже не обернулась.

— Надо уходить отсюда! — крикнул я. — Ещё есть шанс! Майоров ждёт нас у корабля!

— Какой в этом смысл? — спросила Вера.

— О чём ты говоришь?

Вера повернулась ко мне.

— Некуда уже бежать, Олег! По крайней мере, мне — некуда. А ты иди! Тебя ждёт Майоров.

Она показала испачканные в крови ладони. Взгляд у неё дрожал от накопившихся слёз.

— Я без тебя никуда не пойду!

— Тогда оставайся.

— Да что с тобой?

Я схватил её за руку, потянул за собой, но она вырвалась и отступила к иллюминатору.

— Ты не понимаешь! — По лицу Веры текли слёзы. — Я-то уж точно не заслуживаю спасения!

— Да о чём ты вообще говоришь?

Меня трясло от осознания того, что мы теряем бесценные секунды.

— Я ведь правда хотела это сделать, Олег! Хотела отравить этого урода!

— Так, значит, фибра… — пробормотал я, — фибра у тебя в лаборатории…

— Ты не ошибся! — сказала Вера, пряча глаза. — Я хотела его отравить. Сначала думала подмешать ему что-нибудь в его любимый кофе, но, увы, кофе закончился. А потом решила, что можно травануть его вместе со всеми остальными. Отравить к чёртовой матери! Вместе с Аней. Вместе со всеми! У меня был доступ.

Вера закрыла лицо, измазала в крови щёки.

— Ты ведь этого не сделала, — проговорил я. — Нельзя себя обвинять в том, чего ты не делала!

— Но я же думала об этом! Я просто испугалась. Меня не её жизнь беспокоила. Ни жизни других. Ты не представляешь, насколько я была к этому близка! Я боялась! За себя боялась, Олег!

— Я без тебя никуда не пойду, — сказал я. — Хочешь остаться здесь — хорошо. Будем вместе наслаждаться видом. Но я не хочу умирать.

— Вот же дерьмо! — простонала Вера. — Все мы умирать не хотим! Аня тоже умирать не хотела. И мне…

Я схватил её за руку и потянул в коридор.

— Думаешь, «Грозный» ещё нас ждёт? — обречённо спросила Вера. — И как мы вообще дойдём?

— Не знаю, — сказал я.

ПОСЛЕДНЯЯ ЛИНИЯ

Коридор напоминал сломанный часовый механизм, и мы шли по искалеченному трибу, поднимаясь и одновременно спускаясь в расчерченную красными всполохами темноту. Надо было добраться до пожарной лестницы и спуститься на нижний уровень, где оставалась всего пара десятков метров до причала. Так близко — и в то же время, пока мы продирались сквозь разрушенный коридор, так пугающе далеко.

Вера постоянно спотыкалась.

— Быстрее! — сказал я.

— Не могу. Перед глазами всё плывёт.

По стенам проходили частые вибрации, пол под ногами шатался. Станция, вопреки вынесенному ей приговору, всё ещё боролось со смертью, старалась вырваться из гравитационных тисков.

— Постарайся, — сказал я. — Держись за меня.

И сам чуть не упал.

— Нуболиды… — проговорила Вера. — Ты думаешь, они в вентиляции?

— Не знаю. — Я посмотрел на часто мигающий, как стробоскоп, аварийный маячок. — Может, они вернулись в своё измерение, как Марутян говорил. И тогда мы…

— Зайдём в медблок! — крикнула Вера. — Там ещё мог кто-нибудь остаться!

— Мы не успеем!

Вера схватила меня за руку. Я едва видел в темноте её глаза.

— Я так не могу! Иди один! Встретимся у корабля.

Темнота накатывала и отступала волнами, как морской прибой. Где-то вдалеке вспыхивал и тут же гас коротящий из-за истерзанной проводки свет.

— Хорошо, — сказал я. — Только быстро.

Открытый проём в медблок показался уже спустя несколько шагов. Я помедлил, путаясь в набегающей под ноги темноте. Освещение работало — значит внутри кто-то был.

— Что такое? — толкнула меня Вера. — Давай!

— Нуболиды на свет реагируют! — сказал я. — Ты же видела, что в лаборатории произошло!

Вера, не слушая меня, ринулась в расходящийся конус света.

— Там опасно! — крикнул я.

И тоже пошёл вслед за ней.

В приёмной никого не оказалось. Выломанные прутья вентиляционной решётки рьяно барабанили по металлу, сводя с ума датчик движения.

— Пусто, — сказал я.

Вера открыла первый отсек, зашла и сразу вышла.

— Что там?

— Живых нет.

Над головой угрожающе зияли чёрные прорези системы вентиляции. Вера проверяла следующий отсек.

— Пойдём! Никого мы здесь…

— Сюда! — послышался её взволнованный голос.

На койке, густо убранной тенью, лежала Елена Викторовна, наполовину утянутая в спокойную, как долгий сон, смерть. Лицо её, бледное и неподвижное, как восковая маска, выглядело моложе обычного. В руку вгрызалась прозрачная трубка, шипящий компрессор раздувал отказавшие лёгкие, а чудом работающий аппарат на стальном штативе показывал на экране сбивчивый нитевидный пульс.

— Она ещё жива, — сказала Вера.

— И умрёт, если мы её отключим, — сказал я. — Мы тут ничего не сможем сделать.

— Но ведь так нельзя! — возмутилась Вера. — Предлагаешь бросить её и бежать? Может, она придёт в себя и…

Прокатился сквозь открытую дверь металлический шум. Что-то несколько раз ударило по переборкам — звонко, с нарастающей силой, пробуя на прочность уставшие стены.

Я высунулся из отсека, ожидая увидеть алые нити, стекающие из воздушной решётки, но вместо этого столкнулся взглядом с Мицюкиным, который стоял, широко расставив ноги, и сражался с воображаемой качкой. Он был белым, бледным, ссохшимся, как старая мумия, и совсем не походил на живого человека.

Вера радостно потянулась к нему навстречу, но я вовремя преградил ей проход.

— Ты чего?

— Он не в себе, — прошептал я. — Он убил нашего пилота.

— Как?

Мицюкин кашлянул, вытер тыльной стороной ладони лицо и размазал по губам кровь. Затем покачнулся — его лишённое жизни тело было невесомым, как тряпичный мешок.

— Вот вы где! — проскрежетал он выжженным голосом. — Почему не на месте? Кто будет делать ремонт?

Мицюкин размашисто шагнул мне навстречу. Подвернулась нога, и он шумно рухнул на одно колено. Выветренную кожу на лице стало рвать судорогами. Мицюкин закусил губу и стал с надсадным воем подниматься. Вены жгутами вспучились у него на лбу.

— Почему вы здесь?! — прорычал он. — Почему вы сбежали?! Мы почти закончили ремонт!

— Не подходите, — сказал я.

Вера прижималась к моему плечу.

— Как это понимать! — выхаркнул кровь Мицюкин.

Он вытянул невозможно длинную тонкую ногу, закачался, но всё же сделал какой-то невразумительный шаг, припал на одно колено, и стал подниматься, подтаскивая другую ногу, как паралитик.

— Всё уже почти было сделано, — сипло пробормотал Мицюкин. — Всё уже по…

Он закашлялся и свалился на пол, прижимая руки к груди.

— Что с ним? — прошептала Вера.

Мицюкин вздёрнул голову, как утопающий, вокруг шеи которого бурлит ледяная пена, и — заорал. Рот распахнулся пугающе широко, вывихнув челюсть. Сложно было поверить, что в его полумёртвом теле ещё осталось столько силы и крика.

Изо рта Мицюкина вырвались, как сноп пламени, красные нити и нетерпеливо затряслись, наползая ему на лицо.

— Господи! — крикнула Вера. — Нет!

Мицюкин повалился на бок и зашёлся в конвульсиях. Нуболиды кружились над ним бешеной стайкой, оглушенные бьющим со всех сторон светом.

— Не шевелись! — прошептал я. — Может, они уйдут обратно в воздуховоды!

Вера прижалась ко мне ещё сильнее, обхватила за грудь, не давая вздохнуть. Нуболиды слепо носились над телом, сталкивались, жадно сплетались и разлетались вновь, словно их несло в невидимом водовороте.

— Они никуда не уйдут, — сказала Вера. — Их привлекает свет.

Я надеялся, что черви успокоятся, осядут, как поднятая тина, на дно, и дадут нам шанс прорваться к выходу, но они кружились ещё яростнее, быстрее и — неумолимо подбирались к нам.

Я толкнул Веру в отсек.

— Назад!

Она отступила, я нырнул за ней и ударил по кнопке. Дверь закрылась, закупорив нас в душном отсеке.

— Господи! — Вера исступлённо села на пол. — Что это было?

— Не знаю, — пробормотал я. — Видимо, так они пытаются с нами взаимодействовать. Они же сплетаются между собой. Может, это их способ контакта. Я не знаю.

— Что? Какой способ?

— Я не знаю, — повторил я.

— Мы отсюда не выйдем!

— Что-нибудь придумаем.

— Лучше бы мы остались в лаборатории. Я так и знала, что не нужно никуда идти! Это из-за меня, Олег. Из-за меня. Один бы ты…

Вера не договорила.

Аппарат Елены Викторовны сбивчиво пищал. Казалось, он отмеряет не пульс умирающего человека, а нашу утекающую с каждым вздохом жизнь.

Я заметался в отчаянии по отсеку и едва не сшиб вопящий аппарат с его тонкой погнувшейся шеи. Руки жгло от нетерпения. Я распахнул рундук, стал открывать ящики в металлических шкафах у стены.

— Что ищешь? — спросила Вера.

— Не знаю.

Я вываливал на пол всё содержимое — бинты, пузырьки с яркими наклейками, блистеры с таблетками, звенящие инструменты. Нашлось даже пару пачек фибры.

Ничего из этого нам помочь не могло.

Вера тоже стала осматриваться. Подобрала бинт, смочила его водой и принялась оттирать от крови лицо и ладони. Подошла ко мне, потянулась к ране на голове.

— Сейчас не до этого.

— Что ты ищешь? — повторила Вера. — Здесь нет никакого оружия. Мы ничего не найдём.

Гудки стали нервными и громкими — аппарат орал в голос о наступающей тишине. Пульс на экране превратился в ровную полосу с редкими и слабыми всплесками.

— Ну, давай сидеть здесь и ничего не делать! — Я швырнул на пол коробку от фибры. — Это ведь проще всего, да?

— Надо сначала что-нибудь придумать, — отошла от меня Вера. — А не устраивать весь этот погром. Если это последние минуты нашей жизни, подумай о том, как мы их проведём.

— Подумать… — Кровь била в виски, мешала мыслям. — Свет в приёмной отсюда выключается?

— Нет, — ответила Вера. — Там вообще нет выключателя, насколько я знаю. Только датчик.

— Прекрасно!

— Зато выключатель есть здесь.

— Это нам вряд ли поможет.

— Свет… — нахмурилась Вера.

Она открыла металлический ящик на стене. Выскочил, как стреляный патрон, и зазвенел по полу сервисный ключ.

Вера повернулась ко мне с длинной пластиковой палкой в руке.

— Фонарь? — догадался я.

— Да. Иногда в аварийке он лежит, иногда — нет. — Вера пощёлкала каким-то рычажком. — На максимальной мощности он очень яркий, но гореть так будет недолго, секунд десять.

— Он же вообще не включился!

Вера встряхнула фонарь в руке, и глаза мне резанул яркий луч.

— Работает, как видишь.

— Хорошо. — Я заходил по отсеку. — Он прочный? Можем швырнуть его в коридор, нуболиды кинутся на свет, а мы успеем выбежать?

— Не уверена, — сдвинула брови Вера. — Здесь стекло, — она постучала по торцу фонаря ногтем, — и, скорее всего, фонарь разобьётся. Можно попробовать, конечно, если других идей нет. Да и мы, на самом деле, точно не знаем, как они себя поведут.

— А какие у нас варианты? Посветить на нуболидов? Может, это их отпугнёт. А может, они, наоборот, на нас кинутся.

Аппарат жизнеобеспечения на секунду замолк, изображение на экране дёрнулось, разошлось круговыми помехами, и вместо прежней кардиограммы вытянулась безупречно ровная нить.

Ритмичные гудки сменились утробным воем.

Вера подошла к койке и коснулась лба Елены Викторовны.

— Давай попробуем, — сказала она. — Светить буду я.

— Нет!

— Фонарь у меня, и я его тебе не отдам. Если не получится, попробуем бросить, как ты хочешь, вдруг повезёт.

— Давай я!

— Не дам! — Вера упрямо вцепилась в фонарь. — И хватит спорить! Сам же говоришь, что времени нет! Открывай дверь!

Времени нет.

Я щёлкнул выключателем. На нас упала темнота. В глазах ещё пару секунд стояло судорожное эхо от сгинувшего света.

Теперь дверь. Дверь.

Я словно проговаривал все действия вслух.

Уставшие механизмы загудели, дверь втянулась в стену. Нуболиды ещё выплясывали хаотичный танец над телом Мицюкина. Они быстро почувствовали нас — по страху или по запаху крови, как хищные рыбы, — и потянулись в открытый проём.

Вера вышла вперёд и направила на них луч от фонаря.

Я проскользнул за ней следом.

Черви задёргались, как на пылающей жаровне, вспыхивая алыми искрами. Мы успели добраться до середины приёмной, когда нуболиды неожиданно сплелись в гигантского цепня и понеслись нам навстречу сквозь режущий свет.

Я выхватил у Веры фонарь и бросил в чёрный отсек за спиной. Фонарь гулко брякнул об пол и погас. Нуболиды растерянно замерли — будто ослепли. Через секунду фонарь вспыхнул, набравшись сил, и черви, нетерпеливо задрожав, нырнули в отсек.

— В коридор! — крикнул я. — Быстро!

Мы выскочили из медблока и побежали навстречу тающим красным огням. Падали, разбивая колени.

Вставали.

Темнота крепла по мере того, как проносились мимо последние источники света, и казалась единственным спасением, сметая всё на своём пути — следы разрушений, страх и нуболидов. Даже в иллюминаторах зияла мёртвая темнота — станция заваливалась на бок, как тонущий корабль, и смотрела поднявшимся над газовыми волнами взглядом в самую чёрную область орбиты.

Наконец впереди остался один аварийный люминофор, который подмигивал и искрил, почти не давая света.

— Погоди! — сказала Вера. — У меня больше нет сил!

— Аварийный спуск уже близко.

— Я ничего не вижу!

— Будем идти наощупь.

Я прижался к стене, привлёк к себе Веру, чувствуя кожей её дыхание.

— Честно говоря, — прошептала она, — я не верю, что мы дойдём.

Перед нами появилась массивная фигура, смутно обрисованная ускользающим светом. Что-то освещало её изнутри, свет просачивался сквозь кожу.

— Кто здесь? — услышал я знакомый высокий голос. — Вы пришли за мной?

Андреев.

— Алексей Геннадьевич? — спросила Вера. — А где остальные?

— Я не знаю. — Тонкий контур, очертивший профиль Андреева, погас. Лишённый источника голос зазвенел в окрепшей темноте. — Я упал, когда началась вся эта тряска. Мы что, попали в выброс? Мы…

Голос подкосился, сорвался на хрип, и рядом со мной в стену увесисто ударила ладонь — словно сломалось в стволе тяжёлое дерево.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я.

— Голова кружится, — просипело тёмное пятно рядом со мной.

— Наверное, сотрясение, — сказала Вера. — Вы Майорова не видели?

— Кого? — В голосе послышались нотки удивления. — Нет, я никого не видел! Я и сейчас никого не вижу! У вас есть свет?

На меня дохнуло волной кислого дыхания.

— Нам надо идти! Света не будет.

— Но что произошло?

— Нуболиды вырвались из камеры, — сказала Вера. — Пожалуйста, нам нужно торопиться.

— Мы спускаемся к причалу, — сказал я.

— К причалу… — донеслось из пустоты. — Чёрное пятно колыхнулось, сдвинулось, и в темноте прорезался красный люминофор. — К причалу, хорошо. Куда идти?

— Вон туда. — Я легонько толкнул Андреева ладонью. — Держитесь рядом со стеной. Здесь есть поручни.

Я попытался зацепиться за невидимый поручень, но вместо этого хватанул густой, выскальзывающий из пальцев мрак.

— Вон туда, — послушно повторил Андреев. — Хорошо.

Он зашаркал башмаками, сдвинулся. К стене Андреев прижимался так плотно, что одежда его со скрипом тёрлась о переборки.

— Мы идём к пожарному спуску? — Голос у Андреева был натянутый, с отдышкой, на грани срыва, как глубокая трещина.

— Да, — сказал я. — Спуск уже близко.

— Как вы упали? — спросила Вера у меня за спиной.

Андреев долго молчал, пыхтел, протирая одежду о стену.

— Не помню, — выдал он неожиданно низким, чужим голосом. — Сотрясение, да. Мысли путаются. Такой кромешный ад в голове!

— Мы осмотрим вас на корабле, — сказала Вера.

— На «Грозном»? — спросил Андреев. — Вы ведь про «Грозный»?

— Конечно, — сказал я. — Здесь нет других кораблей.

Возможно, нет уже и «Грозного». Майоров нашёл себе навигатора и в одиночку уходит с угасшей орбиты, сминая пустоту за спиной.

— Может, уже прибыли спасатели, но да, вы правы, — сказал Андреев. — Спасатели бы так быстро не прибыли. Спасатели…

Чёрная тень передо мной опасно качнулась.

— Что такое?

— Нуболиды! — неожиданно взвизгнул Андреев. — Нуболиды вырвались из камеры! Вы правда мне это сказали?

— К сожалению, это так.

— Они прямо здесь? — Голос Андреева задрожал. — Прямо в коридоре? Вокруг нас?

Чёрная тень заколыхалась, преградила проход.

— Спокойнее, — сказала Вера. — Они ушли в воздуховоды.

— Но они в любой момент могут появиться?! — завопил Андреев. — Здесь же везде, — он сглотнул, — воздуховоды!

— Не останавливайтесь, пожалуйста, — сказал я. — Всё в порядке, темнота нас оберегает.

Впереди проступило пятно света. Андреев замедлил шаг. Я врезался ему спину.

— Ох! — выдохнул он. — Извините! Но там что-то есть. Мне ведь не кажется?

— Не кажется! Идите!

Мы выбрались на площадку у спуска — в тонкий, сдающийся под натиском темноты островок света. Вместо аварийного маяка здесь дымила пылью старая лампа — заплывала чернотой и через секунду вновь наливалась трескучим светом, выжигая на сетчатке глаз вольфрамовую нить.

Огромное тело Андреева неловко выпросталось из коридора — ещё не до конца оформленное, текучее, запутанное в чёрных складках.

— Спасены! — воскликнул он и посмотрел на меня с испуганной улыбкой. — Мы ведь спасены, да?

Я заглянул в открытую спусковую шахту. В лицо потянуло алым заревом, как из кровавой горловины.

— Кто пойдёт первым?

— Будет лучше, если Алексей Геннадьевич, — предложила Вера.

Взгляд у неё был глубоким и мрачным — глаза уже успели впитать темноту, через которую мы прошли.

— Почему я? — испугался Андреев.

— Вы — руководитель станции, — сказала Вера. — Лестница может быть повреждена. Что, если она сломается после нашего спуска?

— А если она сломается подо мной? — замотал головой Андреев. — Вы на мне её прочность хотите проверить?

— Давайте я пойду первым, — сказал я.

— Но лестница может быть повреждена, — повторил Андреев слова Веры. — Сломается под вами, и мы в тупике. Там, — он отшатнулся от наплывающей на него темноты, — больше ничего нет!

— Что значит, ничего нет? — спросила Вера. — Могу спуститься я, мне всё равно.

— Хорошо! — сказал Андреев. — Идите! Нет времени пререкаться! Вы маленькая, лёгкая и…

Он скорчился, переломившись в пояснице. Его широкая грудь стала грохотать от сухого кашля.

— Идите! — прохрипел Андреев, вжимаясь в стену.

— Ты уверена? — Я поймал Веру за руку, но она вывернулась и спрыгнула на лестницу.

— Нет времени спорить!

Вера провалилась в красный туннель, как в раскалённую дюзу.

— Теперь — вы! — уставился на меня Андреев, едва оправившись от кашля.

— Пусть она сначала спустится, — сказал я. — Лестница может не выдержать двоих.

— Теперь — вы! — наступал Андреев.

Губы у него были испачканы в крови.

Я отступил на шаг и едва не свалился в шахту. Андреев вдруг перестал выглядеть, как человек. Кто-то дёрнул за нужный нерв и собрал кожу на его лице тугими складками, оголив плотно сжатые, с чёрными щербинами зубы.

Андреев схватил меня за грудь толстой тяжёлой рукой, притянул к себе и сказал — вернее, просвистел на выдохе:

— Не падайте, Олег! Вы нам ещё потребуетесь для по-по-по… — его заклинило, он отвернулся и сплюнул кровь, — для починки оборудования.

Лоб у него взбугрился, как после ожогов, и по всему лицу, под кожей, вздулись извивающиеся жилы.

Нуболиды.

— Отпустите! — сказал я.

— Для починки оборудования, — повторил Андреев.

Он отцепился от меня и попятился в темноту, прикрывая ладонью рот. Между его пальцев проросли алые волокна.

Станцию тряхнуло.

Стена у меня за спиной завопила от боли и едва не сложилась пополам. Меня мощно толкнуло в отверстый мрак коридора, но я успел ухватиться за поручень в стене.

Андреев впечатался в стену напротив, провалился в тень.

— Что там? — донеслось из туннеля.

— Всё в порядке! — выкрикнул я рваным голосом. — Спускаюсь!

Меня трясло. Всё тело разладилось, разломалось, перестало слушаться. Я пролез в шахту и едва не свалился на голову Вере.

Всё, о чём я думал — как бы не сорваться.

Взмокшие руки слетали с перекладин, соскальзывали подошвы башмаков. Из-за аварийного света казалось, что стенки туннеля раскалились от жара, и я спускаюсь по топливной магистрали в залитый огнём маршевый движок.

Станцию ещё раз тряхнуло, и я всё-таки слетел с лестницы.

К счастью, падать было невысоко, но меня всё равно махом вышибло из сознания. Я пришёл в себя, стряхнул ледяной обморок, и выполз в коридор, как калека, на четвереньках.

Густые заросли тьмы вспорол луч фонаря. Чья-то сильная рука подняла меня на ноги.

— Так-то я, конечно, очень рад вас видеть, — сказал Керман. — Но не могли вы немного пораньше здесь появиться? Ещё пару минут, и мы бы отдали швартовы!

— Олег! — Вера обняла меня за шею. — Я так испугалась, когда затрясло! Где Алексей Геннадьевич? Он спускается?

Я покачал головой.

— Нуболиды.

— Что? — не понял Керман. — Причём тут нуболиды?

— Они вырвались из камеры, — сказал я. После спуска тяжело было надышаться, лёгкие жгло несуществующим жаром. — Их привлекает свет. Выключите фонарь.

— Что у вас тут творится? — проворчал Керман и посветил на стены. В круглом пятне света нарисовался длинный ряд поручней, слепая дорогая к шлюзу. — Пойдёмте! Вы вдвоём?

— Где Андреев? — спросила Вера. — Что с ним произошло?

— То же, что и с Мицюкиным! — крикнул я. — Выключите этот долбаный фонарь!

Керман недовольно хмыкнул, но послушно сдвинул переключатель. Нас обволокло колючей темнотой.

— Так-то здесь недалеко, — сказал он, — но фонарь я всё же буду включать время от времени, а то совсем потеряемся. За поручни держитесь?

— Да, — сказал я.

Вера вместо поручня схватила меня за руку.

— Что вы здесь делали? — спросил я у темноты.

В иллюминаторы уверенно вливалась зыбкая синева, и весь окружающий нас мрак дрожал, расступался перед набирающим силу светом.

— Автоматическая отстыковка не сработала, — послышался голос. — Не отпускала нас эта оса.

— Вы хотели без нас улететь? — спросила Вера и сильнее сжала мою кисть.

Тень впереди колыхнулась и замерла на мгновение.

— Кто ж без вас улетит! — проголосил Керман. — Так-то мы давно уже могли отчалить. Готовились, чтобы время не терять.

— Но сейчас всё в порядке? Майоров…

— Ждёт на корабле наш Майоров. Кстати, причал уже должен быть тут.

Широкий силуэт Кермана окатывали голубые волны, но больше ничего вокруг не было видно.

Я смотрел в упор на собственную слепоту.

Керман врубил фонарь и прощупал острым лезвием луча облепившую нас темноту. Яркое пятно пронеслось по стенам и потолку, вычурно вычерчивая чёрные стыки панелей.

Всё вокруг казалось нарисованным.

Свет, как разбившееся о преграду течение, пролился обратным потоком Керману на руки. Он что-то поправил, покрутил регулятор, повышая резкость, чёткость, градус реальности, и голые переборки, пойманные лучом, перестали походить на выведенную тушью картинку.

— Так, — проговорил он, — я номера секции не вижу.

Керман задрал к потолку конус окрепшего света.

Над головой вылезла, хищно ощериваясь, дрожащая алая масса. Вера дёрнулась, едва не сорвавшись на крик, но я вовремя успел зажать ей рот ладонью. Керман остолбенел, луч фонаря заплясал по потолку.

Из кровавого полотна потянулись первые отростки.

— Убери его!

Я вырвал из рук Кермана фонарь и швырнул в матовое полотно коридора. Фонарь с размаху врезался в стену.

Свет погас.

— Это они? — прошептал Керман. — Это нуболиды?

— Они реагируют на свет, — сказал я. — Нужно просто дойти до причала.

— Так-то да. — Керман стоял, закрывая широкой спиной зияющее жерло коридора. — Дойти до причала.

Свет от Кратера Водолея вовсю бил в иллюминаторы, расширяя синюю течь. Станция шла на дно.

— Так-то да, — повторил Керман. — Только я всё же надеюсь, что проснусь.

— Я тоже, — сказал я.

Мы двинулись вперёд, прижимаясь к стене.

Коридор стал длинным, долгим, как последняя линия перед смертью, которую никак не хочется принимать. От осознания того, что над нами бьётся в конвульсиях выводок алых червей, горела кожа.

Керман остановился.

— Что такое? — прошептал я.

— Стена проваливается. Кажется, это причал.

Коридор тряхнуло. Керман с хрипом отшатнулся, навалился на меня чёрной тенью, но в последний момент устоял, вцепившись в затрещавший поручень на стене.

— Вот же зараза! — прорычал он.

Коридор превращался в отвесный туннель.

Гравитация слетела с катушек и потянула вниз, в кипящую под ногами темноту. Мы повисли на поручнях. Тело стало свинцовым. Взревевшая тяга рвала пальцы.

Керман сорвался и заскользил с диким криком по отвесным переборкам, едва не столкнув меня в пропасть. Полыхнуло с испода мрака непонятным огнём — что-то мелькнуло и выключилось, молча закоротило.

Керман цеплялся, яростно чертыхаясь, за отвисший рычаг.

— Что это? — завопил он. — Что происходит?

Вера застучала коленями по звонкой обшивке. Взбесившаяся индукция тёмными толчками стаскивала её со стены, утягивала в пустоту, в бьющий под ноги холод. Я посмотрел вниз, но не разобрал её лица. Сквозящая в иллюминаторы синева стирала черты.

— Ты там? — позвал я. — Держишься?

— С трудом! — ответила она. — Гравитация!

— Что происходит? — крикнул Керман.

Он тяжело сопел, сражаясь с тягучей тяжестью, и никак не мог надышаться. Воздух в коридоре стал вязким, как отработанный газ.

— Будет хуже, — выдавил я на выдохе и закашлялся. — Надо подниматься.

Я перехватил поручень, попробовал подтянуться, чтобы схватиться за следующий, и ударил ладонью по голой стене.

— Я сейчас упаду! — просипел Керман.

Со второй попытки я нащупал что-то над головой, рванул со всей силы вверх и вцепился в какую-то острую скобу, которая стала резать ладонь похлеще столового ножа.

— Они рядом! — послышался дрожащий голос Веры. — Я их чувствую! Они рядом!

— Забудь про нуболидов! — крикнул я. — Поднимайся!

Я ничего не мог разглядеть — передо мной смешались темнота и выжженные на роговице глаз краски. Кратер Водолея острым серпом всходил через мёрзлую темноту — прорезался сквозь узкие бойницы в скрученный гравитацией коридор.

Я спустился, повиснув на одной руке.

Сила тяжести выламывала кости. Всё тело изогнулось, как надорванная мышца. Меня оглушило каким-то неверным блеском — я моргнул, покачнулся, и увидел пляшущие чёрные пятна.

— Кажется, я что-то нашла! — Голос Веры зазвучал ярче. — Поднимаюсь!

Я тоже пополз вверх, провёл ладонью по шершавым панелям, пытаясь за что-нибудь зацепиться — и рука вдруг по локоть провалилась в пустоту.

— Причал! Надо мной — причал!

Я уцепился за край обрыва, встал ногой на острый поручень и со стоном вытянул себя из темноты, как из трясины.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы отдышаться. От бессилия трясло. Я кое-как вскарабкался на колени и подполз к обрыву.

Плавно, как при замедленной съёмке, протянулась перед глазами полоса аварийного света, кроя стонущий полумрак.

Механический голос напевно произнёс:

— В случае схода с орбиты или другой эквивалентной катастрофы… — сбился, сорвавшись в помехи, как потрёпанная расстоянием радио-запись, и завёл сначала: — В случае схода с орбиты или другой эквивалентной катастрофы…

Свет полыхал огненной полосой, как посадочные пути для идущего сквозь ночь корабля.

Я перегнулся через край обрыва. Вера висела на кривой скобе в метре от подъёма. Керман пыхтел, карабкался, обливался потом, отставая от неё на один рывок.

Под ними колыхалось сплетение нуболидов.

Алое полотно иногда рвалось, пропуская авариный свет, и казалось, что внизу во всю мощь орудуют адские шнеки, прокручивая сквозь себя отведённое нам пространство, превращая его в вязкую кровь.

Я свесился над пропастью и протянул Вере руку.

— Хватайся!

— Ты меня не удержишь! — прошептала она.

Гравитация разметала червей по стенам. Нуболиды потянулись к стробящему аварийному свету. Когда освещение гасло, их отбрасывала подкрашенная синевой темнота, но уже через мгновение они поднимались снова и быстро ползли по переборкам.

— Удержу! — крикнул я. — Нет времени! Давай!

В глазах у Веры мелькнуло сомнение. Я почти касался её пальцами. Она опустила голову.

— Нет! Не смотри вниз!

Алые усики червей лизали Керману ботинки.

— Помогите мне! — завопил он.

Нуболиды жадно обвили его бедро и стали подбираться к Вере.

Керман изогнулся и рванул вверх. Он схватил меня за протянутую руку, дёрнул на себя, как утопающий, который готов утащить всех за собой — и я слетел в заполненный червями обрыв, чудом успев зацепиться за острую скобу. Керман удержался, прижавшись всем телом к стене.

— В случае схода с орбиты или другой эквивалентной катастрофы… — напомнил механический женский голос.

— Нет! — крикнул я. — Отпусти!

Керман теперь стискивал мою ногу. Ботинки Веры заскоблили по обшивке — черви упорно ползли вверх, к огненной полосе. Алая плесень уже дотянулась Керману до поясницы. Он почувствовал что-то, скривился, будто его наживую вскрывали хирургическим ножом, и я вырвался из его отчаянной хватки.

Страх исчез.

Я перестал осознавать происходящее. Действовал, как умирающий механизм, который тратит последние витки завода, угасающую гибкость пружины на то, чтобы выполнить поставленную задачу.

Я ударил Кермана ботинком по голове. Он отшатнулся, прожёг меня полным удивления взглядом, и с истеричным воплем покатился вниз.

— Что ты делаешь? — взвизгнула Вера.

Мышцы налились последней, почерпнутой из отчаяния силой. Я выбрался на свинцовый уступ, к обжигающей алой заре, которая вскрывала череп.

— В случае схода с орбиты…

Я подхватил Веру и выволок её из пропасти — в аварийных вспышках было видно, что черви уже касались её ног.

Она поднялась, обхватила себя за плечи и затряслась от жуткого озноба.

— Ты его скинул!

— На это нет времени!

Перед нами полого выступал из темноты огромный люк в стыковочный туннель.

— Что значит, нет времени?! Ты его скинул, Олег!

Вместо ответа я стал поворачивать тугой, залипающий с надсадным скрипом вентиль.

БЕЗДНА СВЕТА

Я пустил Веру первой и полез следом, как только её голова скрылась в люке. Меня жгло холодом, черви нагло ощупывали темноту у меня за спиной.

Вектор гравитации изменился сразу.

Я стал задраивать люк. Взопревшие ладони соскальзывали с вентиля. Я даже дышал рывками, как живые часы, отмеряя вздохами убегающее время.

Вера опережала меня на пару шагов. Щёлкнула внизу заслонка, откупорив с гортанным уханьем забитое затхлым воздухом пространство. Туннель разгерметизировался. Из-за перепада давления мигрень звонкой болью ударила по голове.

Вера что-то сказала — я не разобрал. Я едва услышал, как она, постукивая ботинками о перекладины лестницы, спустилась из шлюза в соединительный коридор.

Вентиль дошёл до упора. Шлюз был плотно закрыт.

В стыковочной трубе вдруг стало тесно. Я не помещался туда плечами и лез через силу, словно протискивался сквозь родовой канал. Наконец я вывалился в коридор и скорчился на полу, пытаясь унять рвотные спазмы.

Из-за мощного, безжалостного света покатились слёзы из глаз. Через пару секунд в выжигающей, как фосфорная вспышка, белизне стали проступать очертания стен, потолка, узких дверей в каюты.

Что-то упорно долбило в хлипкие стены, будто нуболиды, увеличившись в сотни раз, пытались размозжить корабль, как мелкое насекомое.

На полу лежала Минаева.

Форма была разорвана. Кто-то в яростной спешке хотел вытащить из тугой одежды её бледное худое тело. Грудную клетку, как высасывающий жизнь паразит, прогрыз чёрный диск, похожий на противопехотную мину. Реаниматор методично двигался по кругу, отсчитывая с безжалостными щелчками какие-то непонятные потусторонние секунды.

Время сбилось со счёта, добежало до края бездны и пошло вспять.

Перед Минаевой сидел на коленях Майоров и смотрел на вращающийся диск с непроницаемым взглядом, прикрыв ладонью рот.

Минаева вздрогнула, изогнувшись на полу.

— Боже мой, Алина! — проговорила Вера.

Майоров вскочил, вынырнул из гиблого забытья. Глаза у него вспыхнули.

— Какого чёрта! Где вы были? Станция уже в атмосфере, нас сейчас расплющит к чёртовой матери!

Я встал, упёрся плечом в переборку. Делать больше ничего не хотелось — мы уже добились своего, добрались до корабля.

— Керман! — крикнул Майоров. — Где Керман?

Я покачал головой.

Майоров выругался, потянулся было к Минаевой, но вместо этого вылетел из коридора, сшибая плечами стены. Через несколько секунд из рубки донёсся его приглушённый голос:

— Держитесь за что-нибудь! Сейчас отрубимся от сети!

Вера упала на колени и прижалась к стене. Я схватился за какую-то ручку.

Раздалось несколько размашистых ударов, как от многотонной кувалды — выбивались один за другим стыковочные зажимы, отсчитывая гортанным металлическим эхом последние, самые долгие секунды.

— Что происходит? — простонала Вера.

Резкая, на грани обморока, невесомость вышибла дух. Пьяная лёгкость накатила вместе с рябящей темнотой — всё освещение в коридоре разом схлынуло.

Казалось, что я — аппарат, который отрубили от сети.

Меня швырнуло вверх, я не удержался, отпустил поручень и полетел в разрывающий барабанные перепонки грохот, пока не врезался спиной в потолок. Не успел я оправиться от полёта, как меня грубо отбросило вниз. Или в сторону. Всё вокруг перемешалось. Я столкнулся с Верой. Она охнула, попыталась ухватиться за меня и беспомощно скользнула по рукаву растопыренными пальцами.

Потолочные лампы зажглись так же резко, как и погасли.

Я увидел Минаеву, которая парила надо мной, свободно раскинув руки. Она лежала на невидимых волнах, обнимая падающий на неё святым саваном свет. Её открытые глаза смотрели в потолок.

Рядом проплыло несколько блестящих капелек крови.

Вместе с врубившимся светом в корабле стало страшнее, сильнее, громче. Завибрировали переборки. Уши стало закладывать сначала от гула, а потом от ухающих резонирующих раскатов, которые расходились по воздуху настойчивым, буравящим мозг «эр-эр-эр».

Словно кто-то рыдает навзрыд стальным голосом.

Когда шум стал невозможным, невыносимым, когда от металлического ора едва не лопнули кости, на нас накатила тишина — плотная, как глубокие чёрные воды. Мёртвым капканом стиснула тело ожившая гравитация. Полился по жилам свинец.

Минаева грузно упала на пол, вскинув в последний раз, как в истошной мольбе, руки.

Я грохнулся рядом, отбив себе колени. Потратил секунду, чтобы избавиться от заполнившего голову звона.

Затем на четвереньках пополз к Минаевой.

— Олег!

Вера схватила меня за плечо.

Я выдернул руку.

— Где все остальные, Олег?

Губы у Минаевой искривились, приоткрыв стиснутые зубы. Глаза всё так же упирались в потолок. Трясущимися руками я несколько раз повернул тугой диск реаниматора.

— Алина! — застонала Вера.

В коридор вывалился Майоров, разгребая руками раскалившийся от света воздух. Всё вокруг было яркое, белое, больное, как на испорченной фотографии.

Реаниматор загудел и стал поворачиваться вокруг оси.

— Что с ней? — часто задышал я.

— Не знаю! Всё в порядке было, пока эта чёртова тряска не началась! Она упала и уже не поднялась, хотя крови вроде не было и… — Майоров посмотрел на меня. — Я думал, реаниматор её поднимет!

Я потёр глаза, чтобы избавиться от жгучих слёз — свет по-прежнему буравил череп. Реаниматор с ритмичными щелчками поворачивался против движения времени, всё глубже и злее вгрызаясь в грудную клетку, хлюпая горячей, ещё живой кровью. Минаева вздрогнула — по жилам с угрожающим шипением проходил ток.

И снова застыла.

Реаниматор завершил свой обратный ход.

На груди у Минаевой расплывалось кровавое пятно.

— Ну уж нет! — прорычал Майоров. — Ты от нас так легко не избавишься!

Он начал заводить реаниматор, чертыхаясь и брызжа слюной — черный диск едва поддавался, пальцы соскальзывали с гладкой каймы.

— Дай лучше я! — толкнул я Майорова в плечо.

Вместо ответа он отпихнул меня, затянул до упора пружину, и реаниматор застрекотал, как приведённая в действие часовая бомба.

Вера поднялась в полный рост.

— Прекратите!

Майоров замер.

— Хватит над Алиной издеваться! Вы что, не видите? Она умерла!

Реаниматор мерзко зачавкал, напившись кровью, и остановился.

Я покачнулся. Свет вливался в глаза, и где-то на границе зрения накатывала штормовой волной, как перед обмороком, темнота.

— Умерла, — бесцветным голосом повторил Майоров и закрыл Минаевой глаза.

* * *

Мы молчали несколько часов. Корабль шёл в дрейфе. Автоматика рассчитывала бессмысленный путь в пустоту.

Хотя, скорее всего, прошла лишь минута — самая долгая и тяжкая за всю жизнь.

Майоров сидел рядом с телом Минаевой, обхватив голову.

— Почему? Что за чёртова чушь! Так не умирают!

— Это они, — сказала Вера. — Изъели её изнутри.

— Что? — вздрогнул Майоров. — О чём ты?

— Нуболиды, — сказала Вера. — Они пробили камеру.

— Что за бред? — Майоров вытаращился на Веру.

— Это не бред, — сказал я. — Мы это видели. Не исключено, что и в нас…

— Нет, стойте! — Майоров отодвинулся от Веры. — У меня голова сейчас лопнет от всего этого! Где Керман? Вы разве его не встретили?

— Керман… — начала Вера.

— Он погиб, — сказал я. — Сорвался, когда стала сбоить гравитация. Там весь коридор перевернулся.

— Боже! — пробормотал Майоров. — Здесь с гравитацией всё было в порядке.

— На корабле кто-то ещё есть? — спросила Вера.

— Нет. Только мы.

Глаза у Веры загорелись.

— Вы что, всех бросили? Я думала, вы займётесь эвакуацией людей!

— Я больше никого не нашёл, — проговорил Майоров. — Времени не было… Ты ведь тоже, — он посмотрел на меня и показал кивком на Веру, — никого больше не нашёл.

— Не нашли или не искали?

— Вера, не надо.

Я подступил к ней, коснулся руки, но она попятилась к стене.

— Что не надо? Мы же никого не спасли! Сами сбежали, как крысы! Пошли по головам! — Она отвернулась, свела плечи. — Это мне в наказание, я знаю! Всё не просто так!

— О чём она? — спросил Майоров.

Я молчал.

Майоров встал, как-то машинально отряхнул колени. Закатанный рукав на одной руке сполз до самого запястья, и Майоров нервно задрал его до плеча — синтетическая форма жгла кожу.

— Давай её отнесём, — сказал он.

Мы взяли вдвоём тело и дотащили до медицинского отсека. Положили в капсулу.

Вышли в коридор.

Вера нас ждала. Майоров покосился на меня, сделал какой-то невнятный знак глазами, напоминающий нервный тик, и спрятался в рубке.

— Мне нужно прокладывать маршрут.

Мы остались в коридоре вдвоём.

Вера долго смотрела на меня, прижимаясь к переборке. Руки у неё были сведены за спиной, как у заключённой. Нижняя губа — раскусана до крови.

Я уже знал, что она скажет.

— Убеди меня!

— Нет! — Я замотал головой. — Ты туда не ляжешь, слышишь?! Это очень долгий полёт! Ты перейдёшь сразу на второй, а то и на третий цикл. В лучшем случае станешь овощем, а в худшем, — я вздохнул, дыхание дробилось от дрожи, — будешь в постоянной конверсионной фуге. Я тебе не позволю!

— Но ты же для этого меня сюда привёл? Или я была запасным вариантом после Алины?

— Нет! — Горло сжималось, как от удушья. — Этого не будет! Слышишь меня? Я лучше сам туда лягу!

— И умрёшь через несколько часов. Мы на самой границе нашего долбаного мира! Корабли здесь не ходят. Какие ещё у нас есть варианты?

— Мы что-нибудь придумаем! — Я задыхался от волнения. — Обязательно придумаем! Дай нам время! Мы пошлём сигнал бедствия! Мы…

— Ты серьёзно, Олег? Какой ещё сигнал бедствия?

— Это не может так закончиться!

Я закрыл ладонями лицо.

— Что произошло со станцией? — тихо спросила Вера. — Кто нас всех потравил?

* * *

Всё вокруг казалось выгоревшим, лишённым цвета. Вера прятала от меня глаза, не хотела встречаться взглядом.

— Я здесь ни при чём, — сказал я, но на грудь всё равно давило чувство вины. — Я понятия не имел.

— Тебя никто и не обвиняет, — проговорила Вера. — Я уже ничего не понимаю. Ради чего мы тут дёргаемся, Олег? Мы же не из Комитета. Думаешь, нам жить позволят после всего этого? Подстроят какую-нибудь утечку в реакторе. Лучше бы на «Заре» остались.

— Я не знаю, что будет. Но вряд ли они из-за нас кораблём пожертвуют. «Грозный» — почти флагман. А после катастрофы на «Севастополе»…

— Ах, ну да! — Вера мазнула меня полным слёз взглядом. — Корабли им, конечно, нужны!

Я обнял её за плечи, и Вера прижалась ко мне в ответ.

— А ещё, — прошептала она, — нужны навигаторы.

— Не надо.

— Почему жизнь такая, Олег? Почему мы не могли с тобой на Земле встретиться и никуда не лететь?

— Я не знаю, — сказал я.

Вера отстранилась от меня и размазала по лицу слёзы.

— Я тоже не знаю. Столько людей погибло! Да и во всех нас полно червей! Во мне — так особенно.

— Всё это было не зря, — сказал я. — Мы обязательно выживем! Я верю.

Вера подошла к двери в навигационный отсек.

— Так тесно здесь, — сказала она. — Всё такое маленькое, со всех сторон давит этот металл. Отвыкла я на станции от кораблей. Здесь себя не человеком чувствуешь, а шестерёнкой в чудовищном механизме. И ты сам понятия не имеешь, как он работает. Просто бежишь по кругу.

Она вдруг резко обернулась.

— Вы же не собираетесь к Земле лететь? Если то, что ты рассказал, правда, они за нами последуют! Весь Кратер на части разрывает! Нуболиды решили в большое путешествие отправиться.

— Конечно, нет. Я поговорю с Майоровым. Мы что-нибудь придумаем.

— Придумаете, да. У твоего капитана всё продумано. И навигатор, — добавила она, — есть.

— Я тебя не отпущу! — закричал я. — Ты в этот гроб не ляжешь! Мы можем вообще никуда не лететь.

— И что делать? Болтаться в пустоте и ждать смерти?

Я промолчал.

— Наверное, сейчас это прозвучит глупо, — сказала Вера, — но я жить хочу.

— Всё что угодно может произойти! — часто задышал я. — Откроется червоточина, придёт спасательный корабль. Нас заберут!

— Кто? — усмехнулась Вера. — Ты же говорил, что у нас кораблей могло вообще не остаться!

Мне хотелось столько всего сказать, придумать невозможный план спасения — вопреки законам физики и судьбе. Грудь распирало от волнения. Но я молчал.

Вера потянула рычаг, и дверь в навигационный отсек втянулась в стену, открыв проём в мягкую темноту, как в забытом склепе.

— Уже? — вздрогнул я.

— Пообещай мне кое-что, — обернулась Вера. — Что бы со мной ни случилось, даже если я окажусь в этой твоей конверсионной фуге, достань меня из ящика. В любом случае достань! Понял?

— Да, — сказал я.

* * *

Я чувствую себя, как после коматоза.

Руки и ноги едва слушаются, стынет в жилах кровь. Я пытаюсь заставить себя поверить в то, что всё происходящее — кошмарный сон. Надо принять фибру, и тогда всё наладится, балк отпустит меня, и я стану прежним собой, который умел доверять реальности.

Но при этом я понимаю, что не сплю.

Навигационный отсек похож на камеру для бессмысленных экспериментов, где методически сводят с ума обречённых пациентов — препаратами, светом и темнотой. Посреди стоит капсула, тяжеловесно распирая тесное пространство, из-за чего людям здесь почти не остаётся места.

Я прижимался к стене, хотел провалиться в чёрный космос сквозь переборки. Вера в лёгком комбинезоне навигатора сидела на краю открытой капсулы. Майоров уже обрил ей голову.

Теперь же он хмурился, заламывал брови и неуклюже перетягивал её руку жгутом.

— Как её звали? — спросила Вера.

— Кого? — не понял я.

Майоров поднял на свет тонкий стеклянный шприц и постучал по нему костяшками пальцев.

— Вашего навигатора, — сказала Вера. — Ту, которая умерла.

— Не знаю, — ответил я. — Извини. Когда меня включили в экипаж, она была уже на четвёртом цикле. А если навигатор на четвёртом цикле, то…

— Меня зовут Вера, — сказала она.

* * *

Меня выжгло изнутри кислотой, и эта пустота в груди отчаянно болела, не давала вздохнуть. Я ввалился в каюту, задёрнул дверь и повалился на колени.

Плакать я почему-то не мог.

Каюту насквозь пронизывал калёный холод, как в морге. Я и сам не чувствовал себя живым. Я вдруг пожалел, что мы выбрались из этого ада, а не остались там, на тонущей станции, которая сейчас медленно умирает в плазменных облаках.

Затрещал интерком — Майоров пустым и бесцветным голосом позвал меня в рубку.

Я вышел в коридор. Несколько бурых пятен въелись в металлический пол. Я старался не смотреть на них, но они всё равно упорно лезли в глаза.

Майоров сидел в ложементе и проверял что-то в аппарате. Мерцающий экран отбрасывал на его лицо зелёную тень.

— Олег! — Он повернулся. — Ты как?

— Давай лучше о делах, — сказал я.

Майоров кивнул и протянул мне конверт.

— Что это?

— Очередной приказ. На случай вылета. — Майоров поиграл желваками на щёках. — Посмотри его, у тебя рука лёгкая.

— Ты издеваешься?

— Нет, — проговорил Майоров. — Я уже боюсь того, что внутри.

Я взял конверт. Знакомая печать Комитета.

Оторвал край.

Майоров смотрел на меня со страхом и ожиданием.

Я развернул приказ и прочитал:

— «Оним двенадцать дробь четыре три а. Четырнадцать дней карантина».

Майоров выдохнул.

— Хорошо. Это хорошо! — Он бульдожьей хваткой вцепился мне в плечо, растаяв от какой-то несвоевременной предательской улыбки. — Четырнадцать дней, отлично. Тёмное пятно. Вот нам и первая точка в маршруте.

— Тёмное пятно? — спросил я. — Система, в которой ещё никто не был?

— Да.

— «Оним двенадцать дробь четыре три а». — Я смотрел на листок с пляшущими буквами и цифрами. — Но ведь это не очень далеко отсюда, да?

— Дальний рубеж, как и Бета Громовой, — сказал Майоров. — Дойдём примерно за сутки.

— Значит, Вера будет ещё в порядке.

— Олег! — Майоров поднялся из скрипнувшего ложемента. В иллюминатор, будто занесённая космическим бризом, пролилась тусклая синева. — Ты же понимаешь, что ждать нас там не будут? Мы проторчим две недели на карантине. А потом всё равно придётся идти к Земле.

— Да, — проговорил я, — но может быть, может быть…

* * *

Отправная точка: Бета Громовой

Пункт назначения: Оним 12/43а

* * *

Отправная точка: Альфа Акимовой (ранее — Оним 12/43а)

Пункт назначения: Солнечная система

* * *

К твёрдой земле без искусственной гравитации привыкаешь после полётов долго. Тело клонится под тяжестью собственной крови. От огромных пространств, обрезанных горизонтом, кружится голова. При этом система рециркуляции молчит, не издаёт привычного шипения, а значит произошла авария, и воздуха скоро не будет — однако же ты спокойно дышишь полной грудью.

День выдался такой жаркий, что в городе находиться было невозможно.

Кожа плавится от духоты. Солнечный свет отражается от бетонных стен. Все мы жаримся живьём на асфальте, тратим последние силы на вздох.

Хорошо хоть, смогли выбраться на пляж.

Доехали мы на удивление быстро. Дорога бежала нам навстречу, помогая отбрасывать назад долгие километры пути. Всего пару часов — и мы уже на месте.

Небольшое озеро, конечно, не море. Вода отдаёт тиной, а у берега разошлась горькими пятнами ряска, но когда подходишь к озеру со стороны кричащей от зноя дороги, шаркая в сланцах по липкому асфальту, сразу чувствуется яркая прохлада.

Как ни странно, на узкой полоске песчаного пляжа не было никого, кроме нас, хотя при такой погоде только и думаешь о том, как бы найти спасения у воды. Я долго искал хорошее местечко — поближе к берегу, но не на солнцепёке, — и в итоге развернул наш лежак на жухлой траве, под тенью от дерева с уставшей кроной.

Пока я раскладывал вещи, Вера стояла и смотрела сонным взглядом на воду. Я постоянно думаю, что она хочет что-то сказать, но не находит слов — или считает, что момент неподходящий. Она стояла, молчала и — вдруг улыбнулась, когда ветер мягко коснулся её волос.

Хотя нет, это упала на лицо тень от редеющей кроны.

Неподалёку от нас вбита в землю покосившаяся табличка, на которой говорится, что плавать запрещено и смертельно опасно, хотя обычно это никого не останавливает. Летом здесь собирается из окрестных городов цветная тьма людей.

Тем не менее, сейчас мы одни.

Ветер приятно холодил нагревшуюся кожу. Я закрыл глаза и подставил лицо ласковому озёрному бризу.

Солнечный свет упорно пробивается даже сквозь закрытые веки, и в темноте передо мной плывут цветные круги.

— Здесь хорошо, — сказал я.

Вера молчала.

Я коснулся её руки — привычный для нас жест, который она всегда понимает. Вера села на разложенный лежак, подтянула до подбородка ноги, обняла себя за колени и стала смотреть на воду.

— На удивление жаркий день сегодня! — сказал я. — Хотя, говорят, жара скоро закончится, пойдут дожди. Последние дни настоящего лета!

Вера смотрела на воду. Ветерок взъерошил волосы у неё на голове.

— Я в городе чуть с ума не сошёл. Как в печке.

По лицу у Веры прошла какая-то мимолётная тень, и мне вновь почудилась её улыбка.

— Пить не хочешь?

Я стал рыться в сумке. Сколько же мы взяли с собой барахла! На дне валяется даже зонт и пачка пластиковых стаканов. Но я помню, что покупал в киоске бутылку ледяной минералки.

Солнце скрылось в сизых, похожих на космическую туманность облаках, и весь берег затянуло серым траурным покровом. Но прошло пару секунд, и на нас полился прежний янтарный свет. Я сощурился и отвёл глаза.

Вера продолжала смотреть на воду.

Бутылка нашлась. Я зачем-то обмотал её вафельным полотенцем. Отлично! В багажнике есть ещё минералка, но эта — самая холодная.

Я содрал пробку. Вера ждала.

Я вложил открытую бутылку ей в руку.

Вера посмотрела на неё длинным взглядом, медленно поднесла ко рту и стала пить долгими глотками.

— Ледяная же была, — сказал я, — а уже нагреться успела.

Вода потекла у Веры по подбородку.

— Жара просто невыносимая.

Стало как-то тягостно и неспокойно — так бывает, если кольнёт в сердце неприятное воспоминание, и всё в ответ выцветает и блекнет, затягивается серым шумом, словно теряешь сознание перед первой конверсионной фугой.

Я вздохнул, потёр ладонью взопревшую грудь.

Отличный выходной. Последние дни настоящего лета.

— Пусть ночь темна, — зачем-то сказал я, — но много зим…

Вера молчала.

— Ты только светом одержим…

Недопитая бутылка валяется на траве. Вода бурными толчками выливается из горлышка и впитывается в землю.

— Тебе удобно? — спросил я.

Вера покрепче обняла себя за колени.

— Я схожу искупнусь.

Вера как всегда ответила молчанием. Я стянул с себя футболку и шорты. Сбросил сланцы.

— Ты только не скучай!

Я выбежал из тени на солнцепёк, прошёлся по кусающему ступни горячему песку и тут же выдохся — земная сила тяжести всё ещё была неродной.

Встал у берега.

Ветер растрепал волосы, и озеро встревожилось, разволновалось — решило превратиться в большое неистовое море. Волны накатывали на песок, утаскивали в зеленоватые воды мелкие камешки и битые ракушки.

Я помахал Вере рукой. Она зачарованно смотрела поверх меня, за границу сияющего горизонта, и хотела мне что-то сказать.

Но как обычно молчала.

Небо, если долго вглядываться вдаль, было почти неотличимо от воды. Я оказался внутри картины, которую забыл дописать художник.

Волны пенились, окатывали холодом босые ноги.

Я ещё раз обернулся на Веру, но её вдруг скрыла рябящая тень от умирающего дерева.

— Ты в свет идёшь, — прошептал я ледяным шёпотом, — ты ждёшь ответа…

Я мотнул головой. Неприятные мысли лезли сквозь прибрежную тишину, и робкая летняя радость уходила, как далёкая волна, тускнела вместе с солнечным светом.

Надо искупаться, подумал я, пока не налетел холод. Отличный выходной. Последние дни настоящего…

И не успел.

Всё вокруг потемнело, загорелось закатным багрянцем. Растерзанные ветром облака с пугающей ясностью отразились в озере, как будто вода превратилась в жидкий металл.

Я оказался внутри бесконечного фрактала.

Дыхание перехватило, я не мог пошевелиться.

В воде прорезались алые нити — всё озеро кишело червями, как разлагающийся труп.

* * *

Я проснулся с криком и дёрнул за сжимающую горло застёжку. Боль рывками расходилась по лёгким. Я едва не задохнулся во сне.

Заголосили ожившие воздуховоды. Сработали датчики. Из стен потянуло шипящим холодом.

Всё в порядке. Мы — в бранке. Точка выхода — Оним 12/43а.

Я сбросил с себя амнион и переоделся, сражаясь с невесомостью.

Лучше бы я вообще не ложился спать. Но сил уже не оставалось, и я поддался слабости, позволил затянуть себя в кошмар.

Соображал я с трудом. Не помнил даже, остался ли Майоров в рубке, или тоже заперся в каюте, наплевав на все правила безопасности. Мы слишком измотаны, чтобы их соблюдать. Значит, началась моя вахта.

Первый пункт — проверка навигатора.