Бездарь и домовой

Глава 1. Прощай, гречка!

Видимо, за отсутствием конюшни, пороли меня в гараже. Это я понял, когда всё-таки очнулся. То есть, конечно, слегка потом, потому что, едва придя в себя, первое, в чём стопроцентно уверился – так это что попал в ад: едва зрение сфокусировалось, увидел огромного орка в кожаном фартуке с розгой в руках. Заорал и снова лишился чувств.

Придя в себя снова, глаза открывать не спешил. Отметил, что лежу в мягкой постели, накрытый легким, но теплым одеялом. Откуда-то доносится пение типичных птиц средней полосы России: уверенно распознал дрозда-рябинника, зяблика и синицу. О, а вот и вяхирь заухал заполошно. Я что, дома?! Но запашок здесь, честно говоря, тот ещё – как возле бака с пищевыми отходами в июльский полдень.

Я лежал, восстанавливая последовательность случившихся в этот неординарный день событий, и констатировал, что средневековая христианская концепция посмертного воздаяния, увы, оказалась почти точной. Иначе, как объяснить то, что со мной произошло?

Впрочем, судите сами: в полном согласии с каноном североамериканского блюза и биоритмом пожилого организма, я проснулся рано утром. Механически позавтракал – вчерашняя гречка с парой сосисок (раз в неделю можно, можно себя чуть побаловать), бутерброд, чай. Столь же механически послушал телевизионные новости, не найдя ни сил, ни желчи их прокомментировать даже для себя. И пошел на рыбалку. Нет, сперва я, конечно, накопал червей – целых двух, больше, как правило, не нужно. Взял бамбуковую трехколенку, помнившую еще моего отца, складную табуретку, бутылку с водой – и на речку.

Уже три года с лишним я живу один-одинешенек на этой старой даче, построенной дедом – главбухом стройтреста Матвеем Ромодановским еще в эпоху архитектурных излишеств. Самому деду, впрочем, излишества были не по чину, так что вышла у него обычная деревянная дача с застекленной верандой и мезонином. Покрасить бы вот только, но мне было всё равно, а теперь уже точно поздно.

В теплое время года каждый день таскаюсь на рыбалку – на одно и то же место, с одной и той же снастью. Что удивительно, иногда даже кого-то вылавливаю, и неизменно отпускаю: на что мне эти крохотные рыбёшки? Кажется, теперь я знаю в лицо всех местных пескарей и уклеек.

Клязьма в наших краях – весьма кудрявая речка, и на ней полно мест, где раз забросил – и никуда твой поплавок не снесет течением. Привычно ставлю табуретку на берегу тихой заводи, насаживаю червя и отправляю его купаться. Удочку – на рогатку, сам – на табуретку. И так до тех пор, пока не надоест. На древний облезлый поплавок можно не смотреть – каждый микрон его поверхности известен мне до последней подробности.

Как дошёл я до жизни такой? Да вот дошёл как-то. Жил-был, журналистил, пламенно призывал и гневно изобличал. Но всему есть предел: сперва меня выперли на пенсию. Потом, когда дожевали последние остатки последних грантов, жена вдруг вспомнила, что где-то далеко не то на Юге, не то на Востоке (это как считать) уже давно как сыр в масле катается ее младший брат. Забрала сына, трешку в Москве нашу продали, мне сколько-то сунули в зубы, чтоб сразу не подох – и фьюить, ловите конский топот, как говорится.

Я провалился тогда в какую-то лютую апатию, из которой так и не выбрался. Жить было негде, кроме как на даче – что ж, хоть бомжевать не пришлось. Гречка и макароны? Отлично! Эх, где мои святые девяностые, когда что ни день, то презентации, на которых нашу журналистскую братию кормили от пуза… Но да и ладно – и я без звука погрузился в это гречнево-макаронное бездумное болото с ежедневной рыбалкой.

Одна лишь настоящая, живая мысль свербела что ни день, доставала, как зуб мудрости, сводила с ума: почему, ну, почему четверть века назад, когда обрушился на меня кризис среднего возраста, не послушался я зова души и не стал музыкантом, воплотив детскую мечту? Забоялся? Заленился?... А, какая теперь разница.

…Понятное дело, ничего не клевало. Ручаюсь, рыбы здесь мою снасть давно привыкли считать обязательной частью придонного ландшафта. Но вот погода явно портилась: невнятно-серое с утра небо наполнялось грозной чернотой, вдалеке уже погромыхивало. Промокну? Заболею? Пневмония? Да что вы говорите! Ну и чудесно, может, сдохну наконец.

Кажется, я даже ухмыльнулся, когда раскаленный трезубец разгневанного божества сошел с неба прямо в меня. И сразу – порка. Ну, не ад ли? Без всяких чистилищ, судилищ и прочих придуманных в сияющих чертогах благословенного Запада глупостей.

Но было одно «но». Тело зудело и болело, тело настоятельно просилось в туалет и, главное, ощущения говорили, что это самое тело куда крупнее привычных тщедущных мощей.

- Очухался ли, Фёдор Юрьевич? – прогудел кто-то.

- В процессе, - пробормотал я чужим внезапно молодым голосом и от удивления распахнул глаза.

- Ах, «в процессе»?! Знать, мало науки тебе от порки вышло, скотина бездарная! – заорал всё тот же некто – невысокий, весьма плотного сложения, богато, хоть и странновато, одетый дядька, с виду – мой ровесник, то есть, под семьдесят. – Григорий и Андрей на Балканах сгинули, живота не пожалев, а ты, бесов трутень, всё «в процессе»? Сукин ты сын, а не последний наследник древнего рода! Два дня, два дня еще мне терпеть твою бессмысленную харю! Закон я знаю, но осталось лишь два дня! А потом – извините-подвиньтесь, сударь без имени, без роду-племени – вот Бог, вот порог! Знать тебя не желаю! – и ушел. Дверью, правда, не хлопнул – я успел заметить, она тут такая монументальная, что, верно, ею можно сплющить средних размеров танк.

Задрав обалдело голову, остался оглядывать крышесносящую роскошь помещения, в котором очутился: затейливый лепной фриз; расписанный в стиле Босха, но с явным русским колоритом потолок, шелк, позолота – и тщился разобраться в законах этого странноватого ада. И пока что не смог понять вообще ничего. Не сойти с ума активно помогал организм, настойчиво повторявший идею совершить гигиенические процедуры. И я сел на огромной антикварной кровати, свесив ноги. Ох, ни фига себе! Вот эти лапищи, эти колонны – это я, что ли? Дела-а-а…

Вскочив, упал обратно: ноги подкосились, орк в фартуке экзекуторское дело, похоже, знал на «отлично». Но что ж мне теперь, под себя ходить? Нет уж, такой ад нам не нужен! Поэтому тихонечко, держась за спинку кровати, встаём… Встаём, я сказал! Так, вот это уже хорошо. Эх, костыль бы – но чего нет, того нет. Ладно, пойдем по стеночке. Правда, до ближайшей метров пять, но это ничего: если выставить руки вперед (мама дорогая, ручищи, как у мясника какого) и быстро-быстро перебирать ногами-колоннами, наверное, есть шанс добраться до спасительной опоры, не утратив окончательно равновесия.

Раз… Два… Вперёд! Уф, добежал. Теперь уже можно поувереннее, к ближайшей двери – вдруг там искомый санузел? Увы, нет. Не то кабинет, не то библиотека, и, хотя все выглядит чистенько и аккуратно, производит впечатления помещения из какого-нибудь «музея-квартиры», как у Горького в особняке Рябушинского, к примеру: всё красиво-интересно, но мертво, жизни нет. Непременно ознакомлюсь, но, ради Бога, не сейчас, ползём дальше.

Вторая дверь оказалась столь же мемориальным спортзалом – небольшим, но очень круто «упакованным». Штанги-гантели… И батарея непочатых винных бутылок вдоль стены. Не то, всё не то, дальше, держаться нету больше сил…

По законам всех классических жанров, на третий раз свезло, и я попал в сияющий мрамором рай сибарита. Всё настолько дорого-богато, что, пожалуй, никогда подобного уровня роскоши – причем не сказать, чтоб прямо вот пошлой – не видел, а видел я в этой… нет, теперь уже «в той» жизни всякое, уж поверьте.

Избавившись от наиболее насущных проблем, решил наконец познакомиться с собой и подошел к зеркалу. А знаете, господа, ведь могло бы быть и хуже, как говаривал один популярный полтораста лет назад адвокат. Мог бы там, к примеру, отразиться кривой-косой горбун с ногами разной длины. Но нет. На меня смотрел здоровенный – кил этак сорок, правда, явно лишние – юноша лет не более двадцати. Рост повыше среднего, в плечах немало. Мда, атлетической фигурой эту оплывшую тушу даже с пьяных глаз не назовёшь. Смотрим дальше. Копна соломенного цвета волос, нос прямой, хороший, но вот всё остальное… Щёки такие, что любой бассет умрёт от зависти. Карие глазки заплыли жиром, но в них теплится злость. Моя злость. Давно и прочно забытая, но – моя.

Не знаю, какие тут у них в аду порядки, но в перерывах между пытками надо постараться привести новое вместилище моего еще с утра казавшегося бесполезным духа в относительный порядок. Никогда прежде не занимался ни спортом, ни хотя бы фитнесом, но с этим же надо что-то делать! А то таких жиртрестов девушки не любят, это я по молодости помню хорошо. Велосипед для начала раздобыть, что ли? Дело хорошее, но делают ли тут велосипеды для таких бегемотов, как нынешний я?

Удивительное дело: наконец умерев и попав в преисподнюю, я истово захотел жить.

Окончил самоосмотр, всё так же по стеночке вернулся в свое обиталище и наконец-то его разглядел. Право, лучше б этого не делал, потому как немедленно стало подташнивать: обитал я в натуральном свинарнике. Нет, антураж-то изначально подразумевался не менее роскошный, чем в остальных помещениях, но загадил его кто-то капитально. То тут, то там валялись какие-то предметы одежды, пара стульев, еще что-то, не понять толком. Изящный (в прошлом) сервант пал жертвой попадания в него какого-то крупного тела – возможно, что и моего нынешнего, но вот уж этого точно не помню. Огромный стол был погребен под курганом объедков былого пиршества – достаточно давнего, судя по всему. Странно только, что ни одной мухи вокруг не видно: такой густой запах просто обязан соблазнить сотню-другую этих вездесущих тварей.

Определенно хотелось есть, но смотреть в сторону стола пока не мог и решил заменить пишу телесную духовной. Добыв в одной из куч безразмерный халат, упаковал в него телеса, подпоясался кушаком с кистями. Срам прикрыл, можно и в библиотеку.

Библиотека, увы, состояла сплошь из иностранной литературы. Хотя нет… Не сразу, но сообразил: названия всех книг на корешках отчего-то написали на транслите: по-русски, но латиницей. Едва я это понял, воодушевился, но, как оказалось, несколько преждевременно. Потому что вот как назывались книги, названия которых я прочел первыми: «Osnovy teoreticheskoy magii», «Prakticheskoe demonovodstvo», «Spravochnik nachinayuschego nekromanta»…

Бочком-бочком, по-прежнему не отлипая от стены, вернулся в комнату. Магия?! Весело… Хотя, это же ад, чему удивляться? Практиковать дальнейшую порку и прочие истязания надо мной, правда, пока никто не спешил, но вот бардачный натюрморт, кроме всяких шуток, заставляет испытывать истинно адские мучения. Потому что, даже занырнув в апатию с головой, я всегда мыл и убирал посуду, по утрам застилал кровать и чистил зубы минимум дважды в день. Не терплю беспорядка, хотя, казалось бы, журналист, творческая личность…

Дополз до входной двери, выглянул – никого. Давя в себе брезгливость, исследовал стол и таки нашел его – позолоченный колокольчик на длинной ручке, в назначении которого трудно ошибиться. Позвонил. Подождал. Еще позвонил. Ещё подождал – никакой реакции! Выполз в коридор и позвонил со всей дури там. Где-то в конце коридора кто-то выглянул из-за угла и тут же юркнул обратно.

- Эй! – заорал я. – Кто там, как вас… У меня убраться надо, и есть хочу! – только эхо моего беспомощного вопля, ничего кроме. Вакуум! Ладно, возьмём себя в руки и пойдем почитаем что-нибудь.

Стараясь не смотреть на справочник начинающего некроманта, вдумчиво осмотрел другие полки. Уже на второй повезло: там явно содержались труды, посвященные общеобразовательным дисциплинам. Так что я цапнул книгу «Nikolay Karamzin. Istorya Gosudarstva Rossiyskogo» и с этой добычей уполз на кровать. Читаю я очень быстро, никакому транслиту не сбить мой полёт, так что удивляться начал уже секунд через десять.

Если этому Карамзину можно верить хоть чуточку больше, чем придворному историографу Романовых, opus magnum которого я читал в прошлой жизни, мой ад назывался словом «Твердь» и был, в общих чертах, немало похож на тот мир, в котором меня шарахнуло по лбу молнией. Но сразу же нашлись и отличия, и какие! Начнем с того, что вместо большинства античных легенд и Ветхого Завета, тут был толкиновский «Сильмариллион» пополам с «Властелином Колец». То есть, на полном серьезе считалось, что плюс-минус так оно всё и было во времена, которые принято именовать легендарными, а Гэндальф-Митрандир почитался примерно на уровне библейского пророка – впрочем, это у илуватарианцев. Кроме шуток, к труду Карамзина прилагалась карта, где и Минас-Тирит, и древняя земля Белерианд, и даже огненная гора Ородруин были размещены на евразийских просторах. Охренеть. Мальчики и девочки из Нескучного сада были не мечтателями-эскапистами, а реконструкторами, оказывается.

Что ещё добавляло эмоций, при таком богатом прошлом христианство в более-менее привычном виде на Тверди также присутствовало.

С другой стороны, чему удивляться, если, оказывается, в этом мире по сей день спокойно обитают эльфы минимум трёх пород, гномы, орки нескольких разновидностей – одного успел лично повидать – и даже тролли. Вот с хоббитами засада вышла: как утверждал Karamzin, «Nikakih hobbitzev ne suschestvuet».

В горле пересохло. Захотелось одновременно попить, поесть, выпить и покурить – хотя последние два упражнения я уж лет семь, как не проделывал. Но, краем глаза вновь окинув жуткий стол, поборол слабость и вернулся к чтению.

После Первой Империи Людей (нам известной под названием «Римская»), местная история, как это ни странно, вырулила на привычный мне по школьным учебникам путь. Не без нюансов, конечно, но в рамках погрешностей. Но вот история местной России пошла не то вверх, не то просто в другую сторону после царя Иоанна IV Васильевича. Начнем с того, что сына и наследника Иоанна Иоанновича он не убивал, так что затасканной на смешные картинки в вотсапе многострадальной картины на Тверди не было и быть не могло, даже если бы вдруг сыскался лишенный инстинкта самосохранения художник. Да и меньшой, Димитрий Иоаннович, не падал в Угличе на ножик раз этак несколько. Царь – мощнейший маг-менталист – передал старшему сыну, обладавшему схожими талантами, державу в полном порядке, с действующей опричниной, выигранной Ливонской войной и живым-здоровым Малютой Скуратовым. А прозвище «Грозный» царю так понравилось, что он сделал его родовой фамилией, так что с XVI века и, судя по всему, до нынешних времён, Русью правила династия менталистов Грозных – безо всяких смут и прорубания окон куда ни попадя.

Помимо опричнины и земщины, в здешнем мироустройстве существовали также «юридики» – как я понял, эволюционировавшие из боярских вотчин, а также уже напрочь мне непонятные «сервитуты». А еще в державе нашей и прочем мире обильно присутствовала некая Хтонь, что уж вовсе было далеко за горизонтом моего понимания. Ну да ничего, разберусь – время, надеюсь, у меня есть. Потому что, чем бы ни был этот мир, кем бы он ни был населен, а я снова чувствую себя по-настоящему живым. И очень не хочу терять это ощущение.

Прочел я всё это и осознал, что переутомился. И, хотя на дворе был еще белый день, без лишних затей лёг спать, героически наплевав на завывания избалованного желудка. «Если хочешь ты покушать, ляг поспать, и всё пройдёт, - вспомнил я вековую мудрость из детства. И ехидно добавил: - Кушай, Феденька, собственные подкожные запасы. Небось, не зачахнешь!».

Не знаю, сколько спал, но разбудил меня топот котов и последовавший за ними истошный вопль. Топот котов я не спутаю ни с чем: в детстве мы жили в коммуналке на Старой Басманной, и у всех соседей, кроме нас, были коты, которые слаженно тубадумили по дощатым полам коридора каждую ночь, выясняя, кто тут самый главный молодец. Вопль же был примерно, как у сэра Генри Баскервиля, когда на тропинке средь девонширских болот он в ночи повстречал воплощение родового проклятия. Я сел в кровати. Тьма – хоть глаз коли.

- И как бы здесь включить свет? – подумал вслух, и свет незамедлительно зажегся.

Встал, отметив, что сон пошел на пользу, так что, очень может быть, стенка мне больше в качестве опоры не понадобится, поковылял к двери.

- Тимоха, что там за вопли? – послышался за дверью голос.

- Да кошки арагонца опять гоняют, Родион Гордеич, - ответил второй.

- А… Так и пускай их гоняют, тьфу ты, нечисть латынская.

Голоса удалились, но я продолжал подпирать дверь. И тут в нее поскреблись где-то внизу. – Кто там? – приоткрыл.

- Мадре де дио, меня услышали! – едва слышно простонал кто-то на полу. – Сеньор попаданец! Ради всего святого, умоляю, впустите, спасите от верной лютой смерти!

Глава 2. Обретение имён

Я подхватил крохотное тельце внезапного гостя, закрыл и запер дверь. На руках моих оказалась искусно выполненная игрушка: маленький, сантиметров 25 ростом, человечек, правда, каких-то мультяшных пропорций. Видом гость - явный южанин: чернявый и носатый, щёгольские усы, бородка-эспаньолка. Одет в темные штаны и некогда белую просторную рубаху, на ногах – черные сапожки. Чудесная была бы игрушка, глаз не оторвать, если б не одно «но»: она была живая и прямо вот сейчас истекала кровью, сочившейся из нескольких глубоких царапин.

Медик из меня аховый, но кое-какие азы первой медицинской помощи со школьных лет запомнил крепко. Я положил потерявшее сознание существо на кровать, метнулся к проклятому столу. Нашёл недопитую бутылку с чем-то прозрачным, понюхал: вроде, водка. Чуть-чуть, но мне много и не надо. Там же откопал более-менее острый нож, с его помощью (после протирки алкоголем) отрезал от простыни пару узких полос. Подумав, поделил каждую на четыре части: уж больно невеликим оказался пациент.

Промыл раны водкой – на кошачьих когтях много всякой дряни, - и забинтовал. Приходить в себя пострадалец не торопился, но дышал довольно ровно, так что я не терял надежды с ним когда-нибудь пообщаться.

Не зная, чем еще помочь бедолаге, оставил его в покое и вернулся к чтению: какой уж теперь сон! Читал всё того же Карамзина, и из косвенных сведений составлял непротиворечивую картинку этого мира. Вот взять, скажем, магов. Никто в этом мире не рождается готовым волшебником, хотя предрасположенность аристократии к магии в целом несколько выше, чем у простого обитателя земщины. Сперва, под воздействием каких-то так мной пока и не проясненных факторов, происходит первая инициация, для немалого числа несчастных – она же и последняя, и таких людей здесь принято называть пустоцветами. Почему несчастных? Потому что им показали демо-версию могущества, приоткрыли калитку в восхитительный мир элиты и даже обучили магическим основам в соответствующих учебных заведениях – но и всё на этом. Зато те, кому повезло сподобиться второй инициации, становились уже настоящими волшебниками. Они-то и считались главным богатством державы, ценностью своей многократно превосходя золотой запас. И эти самые волшебники – вот еще один нюанс – жили несколько дольше прочих людей, полтора века считались нормой. А соответствующие знания вместе с личным могуществом позволяли им, при желании, выглядеть молодыми хоть до самой смерти. Крутой приз, правда?

Описанные историком нюансы административного устройства страны я к сведению принял, но положил себе узнать в более современных, чем двухсотлетней давности труд, источниках уточнить нынешнее положение дел.

Тут наконец-то заворочался мой нечаянный пациент.

- Где я? - пробормотал он.

- В безопасности - ответил я.

- Ох, простите, сеньор! – игрушечный человек заворочался и сел. Осмотрел себя с некоторым удивлением: - Скажите, сеньор, это вы меня перевязали?

- Ну да, - пожал я плечами. – Вы истекали кровью, надо было что-то делать.

Человечек порывисто поднялся, что привело к падению с кровати. Но, подобно подравшей его кошке, в падении он сгруппировался и приземлился мягко. Правда, тут же бухнулся на колени.

- О, благодарю, благодарю вас, сеньор! Вы спасли меня, вы перевязали мои раны, вы уложили меня на господскую кровать… Моя жизнь целиком принадлежит вам, благородный сеньор, и это не фигура речи.

- Полноте, друг мой, - начал я: в ситуации полной неопределенности мне еще такого «должника» не хватало…

- Мадре де дио! Вы назвали меня другом? – он натурально заплакал.

А я слегка запаниковал – нет, на этой самой Тверди, куда меня, судя по всему, занесло, подобные выспренние изъявления чувств, возможно, и в порядке вещей, но прежде я ни с чем таким не сталкивался. Метнулся в ванную, свернул крышку с какого-то флакона, промыл, налил холодной воды, принес несчастному.

- Вот, попейте и успокойтесь, пожалуйста.

Он выпучил глаза еще сильнее, но, к счастью, ничего больше не сказал, покорно принял воду и выпил до дна.

- Успокоились? – спросил я, и мой визави не вполне решительно, но кивнул. – Отлично. Давайте поговорим, если вы в состоянии. Начнем с начала. Кто вы?

- Хосе Натаниэль де Лос Трес Барбосес Террибле Бромиста, домовой из Арагона, к услугам вашей милости.

- Красиво звучит, - покачал головой я. – А как вы сюда попали?

- Превратности судьбы, - не пожелал вдаваться в подробности домовой, но попросил: - Добрый сеньор, вы меня чрезвычайно обяжете, если станете обращаться ко мне на «ты» - именно так веками предписывает этикет вести общение между домовыми и людьми.

- Принято, дружище Хосе Натаниэль. Но скажи мне, откуда у ис… арагонца вдруг имя «Натаниэль»?

- Дедушка был с Авалона, - потупил глазки мой собеседник. – Это страшно?

- Отнюдь, просто удовлетворял любопытство. Прости, сам представиться пока не могу, ибо понятия не имею, кто я, собственно, такой.

- Ну, это-то мне известно, - взбодрился арагонец. – Зовут вас, добрый мой сеньор, Фёдором. По батюшке – Юрьевич, по фамилии – Ромодановский. В настоящую минуту вы являетесь единственным наследником древнего княжеского рода.

Что и говорить, остаться при родных ФИО оказалось приятно – главное, чтоб вшивая интеллигенция князь-кесарем не дразнила, - так что выдохнул с немалым облегчением. Насчет наследника древнего рода – это, если верить давешнему взъяренному визитеру, ненадолго, до послезавтра. Но, пожалуй, оно и к лучшему: уйду, куда глаза глядят, авось, не пропаду: тело-то молодое, в порядок его привести только. Зато никто больше не будет пороть меня в гараже, между лимузином Bojarin и внедорожником Ursa.

- Там, у двери ты назвал меня «попаданцем». С чего ты… Как ты это понял?

- Видите ли, мой добрый сеньор, такие, как я, видят это запросто. В гараж притащили одного человека, потом Шаптрахор перестарался, ударил чрезмерно сильно… Насмерть. Но в следующую секунду вы ожили – только уж вовсе другим человеком. И я, признаться, этому рад – сказать по чести, прежний обитатель вашего тела был в самом деле изрядной канальей. И никто, кроме меня, этой подмены не заметил: уруки сильны и ловки, но не наблюдательны и вообще умом не быстры. Родион наш Гордеич – управляющий – обычный человек, и ему такого не дано. А больше там, кроме меня и, разумеется, вас, и не было никого. Души людей из другого мира приходят на Твердь не так уж и редко – хотя и не особенно часто. О большинстве таковых попаданцев отлично осведомлены маги Чародейского приказа и, несколько реже, ярыжки Сыскного.

- Ясно, - с умным видом кивнул я, хотя до ясности пока было далече. – А за что пороли это тело, не знаешь?

- Экзекуцию вам назначили за буйное распитие водки со снага, да еще в собственных покоях, что есть умаление и поношение родовой чести, и потрясение основ – правду сказать, с этим я полностью согласен. Это ж как себя нужно не уважать, чтобы пить со снага?

- Возможно, присоединюсь к твоему негодованию, но вот беда: я понятия не имею, кто такой, такая или такие снага.

- Орки, - пожал плечами домовой. – Зеленые орки, наихудшая их разновидность. Хуже них – только кошки. От снага есть шанс убежать, от кошки – увы.

- Так, хорошо, с этим разобрались. Теперь бы понять, чего от меня хотел тот богато одетый господин, что орал на меня днем, и почему он собрался выгнать меня отсюда через два дня, но не раньше?

- Ну, это просто, как хамон настрогать, - ухмыльнулся домовой.

И поведал мой новообретенный маленький друг с угрожающе звучащим именем вот какую историю. Дядька, что орал на меня – почтенный родитель того бегемота, в чью тушу я давеча влетел, князь Юрий Григорьевич Ромодановский. У меня (да, у меня, пора привыкать, а то до шизофрении недалеко) прежде были еще два старших брата, весьма толковые, по местным меркам, молодые люди, полные волшебники. Оба погибли на недавней войне на Балканах. Кроме меня и князя, Ромодановских на Тверди не осталось вовсе – одна боковая ветвь сгинула полностью во время некоего Восстания Пустоцветов, вторая захирела и вымерла сама собой тремя десятками лет позже. Мой старший брат был женат, но его супруга погибла в стычке с Ермоловыми. Средний не успел. Так что причина отцовской ярости была проста и ясна: мало того, что единственный кроме него оставшийся в живых Ромодановский (супруга скончалась пятнадцать лет тому от какой-то Черной немочи) до сих пор не прошел даже инициацию первого порядка, так был, ко всему, редкостным балбесом: наук не превосходил - вообще не читал; только жрал в три горла, пил всё, что смахивало на алкоголь, дрых едва не сутками, особенно, с перепою, да девок портил, как в возраст вошел. Этакий «золотой мальчик» - за неимением равных по происхождению дружков, якшающийся с кем попало, вплоть до снага.

А штука в том, что первая инициация, как правило, еще в ранней юности происходит, и, если годам к 15-16 надежды какие-то еще остаются, то к совершеннолетию тремя годами позже о магических перспективах можно смело забывать. И дальше сошлись три фактора: с этими инициациями вся аристократия носится, аки дурень с писаной торбой, и мой папенька – отнюдь не исключение, это раз. Два – суровый закон предписывает до совершеннолетия чада нести полную за это самое чадо ответственность, сколь бы непутевым оно ни было. Ну, и третье – у князя, на фоне полного крушения надежд, лопнуло ещё и терпение, так что он решил вычеркнуть меня из своей жизни. И как раз послезавтра он сможет это сделать, потому что мне исполнится аж 18 лет.

Изгонять «бездаря» князь вознамерился с пустыми руками и в одном исподнем, так что у меня было всего около суток, чтобы сообразить, как улучшить свою стартовую позицию. Сам факт выкидывания меня из аристократии и отсутствие магических перспектив вызывали не желание посыпать голову пеплом от отчаяния, а, скорее, бурную радость: свобода – наше всё! А что до роскоши… Как говорила моя мудрая мама: «не жили богато, нечего и начинать». Эту ее фразу я часто повторял, изготавливая очередной запас гречневой каши на разваливающейся даче.

Нашелся и еще один нюанс, из-за которого я теперь просто-таки жаждал скорейшего исторжения из аристократических рядов. Дело в том, что все дворяне в этой версии российской монархии обязаны служить. А вот этого, признаться, никак не хотелось бы: привык, знаете ли, быть вольной птицей. Нет, ну, главный редактор там, или грантодатель – понятное дело, «заказывают музыку», но это же не служба, это другое, просто бизнес. А ещё можно, оказывается, свободно подать заявление и выйти из дворянства в земские обыватели. Правда, колдовать в земщине нельзя совсем, за такое, представьте себе, на кол посадить могут – но я-то не маг! Впрочем, мне и заявление писать не придется: разъяренный князь всю работу собрался сделать за меня.

Я прервал Хосе Натаниэля, поинтересовался его самочувствием. Испанский домовой заверил, что оно гораздо лучше, и вообще, на нём всё заживает, как на собаке, коих он, между прочим, не боится вовсе, так как собаки принципиально не желают знаться с нечистой силой.

- Но, добрый мой сеньор Теодоро, - продолжал домовой, - вам придется смириться с мыслью, что я буду сопровождать вас в изгнании. Мало того, что я полагаю себя весьма вам обязанным… Мне здесь, признаться, живется не сказать, чтоб хорошо. А с вами, полагаю, будет, как минимум, интересно.

- Идёт, - легко согласился я: колобродить в одиночку или в компании, пусть и нечистой силы – это таки две большие разницы. А одиночества я, пожалуй, уже с лихвой переел. – Только, друг мой Хосе Натаниэль, придется нам поменять тебе имя. Не потому, что я хотел бы тебя как-то унизить, обидеть, «поставить на место» и так далее – вовсе нет. Просто здесь, в Русском царстве, твое имя звучит чуждо и, главное, привлекает ненужное внимание, коего нам, хотя бы на первых порах, лучше бы избегать. Понимаешь меня?

- Ну, да, - горестно вздохнул враз растерявший пыл и пафос домовой.

- Молодец, что понимаешь, - кивнул я и принялся размышлять вслух. - А звать тебя будут…. Хосе – Иосиф, Йозеф, Йошка… Нет, не то. Натаниэль, Натаниэль… Нафанаил? Да, конечно же! Как ещё могут звать русского домового, если он не Кузьма?! Только Нафанаил! Кратко – Нафаня!

- Нафаня… - попробовал произнести домовой, и рот его растянулся до ушей. – Очень смешное слово. Но мне нравится, хозяин!

До рассвета оставалось не более двух часов, когда мы в общих чертах согласовали план на завтрашний день. Для начала самостоятельной жизни лучше всего иметь на руках деньги, и хорошая новость заключалась в том, что они у меня были. Как предположил Нафаня, в какой-то момент прежний Фёдор Ромодановский отложил двадцать пять тысяч денег, и более к ним не прикасался – может, и забыл. Я не знал, много это или мало, но всяко лучше, чем вовсе ничего, правда же? К тому же меня позабавило название местной валюты: деньги – они деньги и есть, причем, в звонкой монете. Но их надо было как-то вынести за пределы дома. Для Нафани, по его словам, тяжесть оказалась неподъемная, так что кроме меня, некому. Но вот как?

Домовой обещал спереть где-нибудь заплечный мешок, а мне предстояло решить, что, кроме денег, из самого необходимого я туда положу. Всё это провернуть надо было в первой половине дня, потому что дальше существовала угроза не успеть.

Я все-таки проверил повязки и убедился, что они более не нужны: домовой регенерировал с потрясающей скоростью. После этого еще раз извинился за гадостный запах в комнате и, попрощавшись с гостем, лег спать. А Нафаня взял, да и исчез.

Проснулся от тихого позвякивания колокольчика. Открыл глаза. Никого. Честно сказать, сразу подумал, что весь этот бред, включая рыбалку с молнией, мне просто приснился, так что пошлепаю я сейчас к холодильнику за своей гречкой. Но откуда тогда колокольчик? Открыл глаза. Нет, никаких поблажек: огромная кровать, расписной потолок, и задняя часть организма саднит после вчерашней порки. Значит, и домовой был на самом деле, и со всем этим мне теперь жить долго и, хочется верить, счастливо.

- Спасибо, Нафань. Встаю, - и выскреб свою чудовищную тушу из кровати.

В комнате меня ждало два чуда сразу. Нет, три. Никакой вони в помещении не осталось – пахло хлоркой, почему-то с примесью лаванды, и хлебом. Далее, источник вони, то есть гора объедков, тоже отсутствовал. И третье, на чистейшем столе, на аккуратно расстеленном рушнике лежала краюха теплого еще хлеба, а рядом стояла крошечная кофейная чашечка с молоком.

- Спасибо! – громко сказал я, и на столе материализовался Нафаня. – Доброе утро! Как ты умудрился очистить стол, вот чего не пойму?

- Очень просто, хозяин, - ответил домовой. – Пафнутий, знакомый мой, он потомственный конюший – то есть гоблин, который коней обихаживает. Только коней-то в хозяйстве давно нет, в механики ему неинтересно, вот и разводит живность всякую… Я ему рассказал, он всё свое стадо мигом сюда пригнал, за час управились. Ну, а убрать посуду и оттереть стол от крысиного дерьма – с этим и сам управился, чай, не впервой…

Усилием воли заставив себя не воображать в красках процесс уборки, я вдруг подумал, что Христофор Бонифатьевич Врунгель был мудрейшим человеком. Его максима «Как вы яхту назовёте, так она и поплывёт» работает не только с маломерными судами. Стоило переименовать чопорного Хосе Натаниэля в Нафаню – моментом исчезли и велеречивость, и пафос, и арагонский колорит, уступив место чему-то такому родному, исконному и милому.

Очередное чудо промелькнуло за окном, и я немедленно обратил на него свое внимание. Там явный слуга нес на подносе кувшин с чем-то. Всё бы ничего, но нес он его на уровне второго этажа – я уже убедился, что обитаю несколько выше уровня земли. Ноги слуги стояли на полупрозрачном диске, который, собственно, и обеспечивал попрание закона всемирного тяготения, причем никакого звука работающего двигателя я не слышал.

Тут в дверь постучали.

- Фёдор Юрьевич, - раздался незнакомый голос. – Их сиятельство князь Юрий Григорьевич вас к завтраку видеть желают!

- Жди за дверью! Оденусь и пойдём, - ответил я.

На то, чтобы привести в порядок мою одежду, сил у Нафани уже не хватило. Но так даже хорошо. Я по любому вывалюсь из образа, так хоть мятая одежда, давно не общавшаяся с прачкой, поможет сгладить этот риск. Противно, конечно, но потерпим.

- Увидимся, - шепнул я домовому и решительно открыл тяжеленную дверь. Наконец-то настала пора подкрепиться по-настоящему. А там – будь что будет. – Веди, Вергилий, - хмыкнул я честно дождавшемуся слуге. Он посмотрел на меня странно.

Глава 3. Явление Чандрагупты гоблину Ерёме

В моём давнишнем детстве одной из главных радостей жизни было чтение книг. Я читал всё. К десяти годам до донышка прочитал весь фонд расположенной неподалеку детской библиотеки, а пятью годами позже осилил и взрослую. И одной из любимых книг была «Москва и москвичи» Гиляровского. Я читал эти очерки запоем, воображая быт давно сгинувшей эпохи. И, отчетливо помню, всегда особо поражали описания ресторанных загулов и купеческих застолий. С подробным перечислением разновсяких расстегаев, консоме и прочих чем попало фаршированных рябчиков: простому советскому пионеру этакое, понятно, и не снилось. Так вот, князь Юрий Григорьевич Ромодановский своим завтраком, пожалуй, смог бы и дядю Гиляя удивить – столько яств, по-другому и не скажешь, украшали огромный стол этого чревоугодника.

Коротко поклонившись и буркнув что-то, я дал волю организму, и набросился на все эти пирожки с осетриной, перепелиные яйца с черной икрой и прочие атавизмы прогнившего царизма (только бы вслух такое не ляпнуть, на кол не хочется). А князь – о, он являл собою просто образец родительской доброты, прямо-таки лучился благодушием, и всё приговаривал:

- Изголодался, бедный ты мой! Ажно щёчки ввалились! На-ткось, паштетцу непременно утиного отведай, по старинной рецептуре сделали!

И я послушно, но всё менее поспешно, отведывал, отведывал… Меню завтрака наводило на мысль, что князь являлся завзятым славянофилом – никаких тебе авалонских ростбифов, галльских бланманже и прочих импортных изысков отнюдь не наблюдалось – всё исключительно отечественное. А князь всё кудахтал заботливой наседкой:

- Что, чадушко, насытился ли? Сбитеньку вот хлебни ещё малость… Жопка-то, болит ещё, поди?

- Ох и болит, батюшка, - в тон ему закивал я. – Ох, и болит!

- То наука в тебя входит, - назидательно поднял палец Ромодановский. – Поздновато, правда, но тут уж лучше поздно, чем вовсе никогда!

- Ваша правда, батюшка, - болванчиком кивал я, стараясь предать обрюзгшей морде максимально глупый вид, что, в целом, было несложно.

Князь нарочито ломал комедию – уж не знаю, зачем. Но ничего иного не оставалось, как подыгрывать ему.

- Что за день завтра, помнишь ли? – уже немного серьезнее спросил Ромодановский.

- Как не помнить, батюшка! Вы ж меня из дома изгонять будете, - всплеснул я лапищами, стараясь сохранять идиотскую морду.

- Буду, непременно буду, - заверил старый князь. – И что ж, Феденька, ты делать-то будешь?

- Пойду прочь, солнцем палимый.

- Так и пойдёшь?

- А как же иначе-то, батюшка? Воля ваша священна. Сказал «вон» - значит, вон.

- А жить как думаешь?

- Того пока не ведаю, батюшка. Мира не знаю толком, к чему прибиться, где голову преклонить – ничего не знаю пока, ибо сущеглуп есмь!

Князь от меня аж отпрянул, посмотрел недобро. Но балбес Феденька продолжал умильно хлопать поросячьими глазками, и старик решил, что показалось: «Не может этот идиот столь утонченно надо мной издеваться», - прочел я в его глазах.

- Что ж, - всё ещё несколько растерянно протянул Ромодановский. – Ну, пусть так. А сегодня чем займёшься?

- А на речку пойду, батюшка. С детством прощаться, - и я вполне натурально всхлипнул.

- Девок с собой наберёшь, поди?

- Как можно, батюшка! Сам-один. А девки… что девки, чай, не самая большая редкость на Тверди!

- Просто на берегу сидеть станешь?

- Не-е, - плотоядно оскалился только что плотно позавтракавший я. – Костерок распалю, мясца пожарю, винишка пригублю…

Пожалуй, это был верный ход: услышав про мясцо и винишко, князь брезгливо скривился и уверился, что Федя как был дебилом, так им и остался, и никаких тебе чудес.

Так что я откланялся и вальяжно прошествовал в свои покои.

***

Едва Фёдор вышел, князь стер с лица скоморошескую ухмылку. Налил сам себе полстакана вина, махнул без закуски и только после этого позвонил в колокольчик.

- Родиона ко мне, - бросил он негромко моментально появившемуся слуге.

Управляющий вошёл через минуту, вытянулся перед князем:

- К вашим услугам, ваше сиятельство.

- Родион, - всё так же негромко и серьезно произнес Ромодановский. – Бездарь мой на речку собирается, говорит, с детством прощаться. Сделай так, чтобы мы знали, чем он там заниматься будет. А то что-то он мне особенно не нравится сегодня.

- Будет исполнено, - поклонился управляющий.

***

Пожалуй, было бы странно, если б, обожравшись за завтраком, я немедленно ушлёпал на пикник. Поэтому ещё добрых полтора часа провалялся на кровати с книжками. Дочитал историю, ознакомился, пусть и поверхностно, с географией – тут тоже были серьезные отличия от привычной. Британские острова занимал Авалон – твердыня эльфов-эльдаров, метрополия гигантской колониальной империи. Испания отличалась очертаниями и именовалась Арагоном, и несть числа иным отличиям.

- Хозяин, я стесняюсь спросить, - рядом материализовался Нафаня, который за то время, что я состязался с папенькой в скоморошестве, приволок и собрал впечатляющих размеров рюкзак. – Так вот, мне просто интересно, вы планшетом по незнанию не пользуетесь, или по какой иной причине, напимер, от пламенной любви именно к печатным книгам? – с этими словами он аккуратно, покряхтывая, положил передо мной планшет «Yablochkov». Размерами гаджет слегка превосходил габариты самого домового.

- Нет, - честно ответил я. – Просто мне в голову не пришло, что здесь могут быть такие вещи.

- Я так и подумал, мой добрый сеньор, - кивнул Нафаня. – Но теперь я в некоторых раздумьях. Планшет совершенно разряжен, и где и когда мы зарядим его в наших странствиях, пока неизвестно. С другой стороны, это устройство могло бы нам пригодиться. Но сумку выносить нужно уже сейчас: еще немного, и станет поздно.

В итоге решили не усложнять: планшет зарядить, а вынесет его Нафаня уже утром и будет ждать меня у тайника. Оставалась мелочь: обустроить сам тайник. Для этого придется разыграть следующий акт комедии. И, вскинув на плечо немалый рюкзак, в котором прямо сверху призывно позвякивали три бутылки арагонского вина, я направил стопы свои на кухню.

- Чего тебе, Фёдор Юрьич? – то ли простецки, то ли невежливо спросил на кухне пожилой дядька в поварском колпаке.

- Мне бы мяска, - осклабился я. – Свининки. И лучка пару-тройку луковок, и сольцы с собой немножко.

- Чего затеял, шебутная твоя голова?

- С детством прощаться стану, - вздохнул я. – Ведаете поди, что батюшка-от порешил меня от дома отлучить? Ну, гульну напоследок.

Повар головой покачал неодобрительно: Федя явно не пользовался любовью обслуживающего персонала. Тем не менее, всё запрошенное было предоставлено, и отправился я на пикник.

План был простейший: из окна я видел край какого-то водоема, возможно, широкой реки. А где ещё устраивать шашлыкинг, как не на речном бережочке? Отойти только как можно подальше – но там, вроде, вдоль берега рощица тянется, она-то нам и поможет.

Роща у князя, вероятно, играла роль фортификационного сооружения типа «засека». Во всяком случае, легкой прогулки не вышло, она моментально превратилась в турпоход не самой слабой категории. Ну, да тем лучше. Нагуляю аппетит.

- За нами следят, - тихонько сказал Нафаня. – Гоблин. Идет медленно и пока далеко, но идет.

- Что делать будем? – так же тихо спросил я.

- Найдем местечко почище, сгрузим там бутылочку вина. Местные гоблины за выпивку мать родную продадут. Вот там, под густым дубом.

- А почему под дубом? - удивился я. Вроде, только что говорили про местечко «почище», хотя, похоже, тут таких не было.

- Тссс! Над нами дрон!

***

- Дааа! – удивленно покачал головой князь Ромодановский, глядя на непрерывно передающуюся с дрона картинку. – Пойти «прощаться с детством» на Заокскую Засеку – до такого идиотизма мой дурак даже с пьяных глаз никогда не доходил. Ладно, посмотрим, что дальше.

***

Долго ли, коротко ли, но продрался я сквозь эти дебри и вышел к реке. Притащил с собой несколько сухих деревяшек, изладил костёр, заквасил шашлык, достал из рюкзака бутылку, куда мудрый Нафаня налил клюквенный морс вместо вина. Вообще, удивительно, как он тягает предметы сильно крупнее и тяжелее себя самого? Надо поинтересоваться…

- Дрон летает вокруг, - шепнул невидимый Нафаня. – Мне не отвечайте, пейте из бутылки и пойте песни. А я встречу гоблина.

И настала тишина. Хотя нет, на пределе слышимости, действительно, что-то стрекотало – возможно, тот самый дрон, о котором предупредил домовой. Значит, на меня смотрят и, возможно, даже слушают. А раз так, придется давать представление.

Сделав добрый глоток морса из горлышка, я размашисто утёр сахарные уста рукавом, и запел:

Чёрный ворон, что ж ты вьёшься над моею головой…

Ох, ничего себе голосина у Феденьки! И со слухом всё прекрасно – ишь, как выводит, да драматично, заслушаешься. Но это не дело, так и до провала недалеко, надо вывозить в другую сторону. А то вдруг папаша очаруется, да и оставит – хоть на правах тенора при домашнем театре? Хотя, какой тут, на хрен, тенор – бас без малого…

Оборвав песню, снова приложился к бутылке. Одновременно, стараясь делать это незаметно, хватанул лука из миски с шашлыком, мазнул по глазам. Ожидаемо хлынули слёзы – то, что надо.

- Сукабаран! – всхлипнул я во весь голос. – Козёл старый, аристократ хренов! Родную кровиночку не пожалел! А я вам покажу-у-у! – Тут настало время очередного глотка из бутылки. – Я всем вам покажу! Вы еще вспомните Федю Ромодановского! На коленях приползёте, падлы! У-у-у, гады зажравшиеся, аристо, мать вашу, краты!

***

- Ну и мразь, - брезгливо процедил князь, выключая монитор. – Отзывайте дрон, с этой сарынью всё ясно. Всё окончательно ясно.

***

Нафаня, он же Хосе Натаниэль де Лос Трес Барбосес Террибле Бромиста, проказником был профессиональным, ибо фамильное мастерство в этой области досталось ему по факту рождения и было отточено во время полных головокружительных приключений детства и юности в родной Сарагосе. В последнее время, правда, когда он на птичьих правах дальнего всеми нелюбимого родственника проживал в доме Ромодановских, блеснуть умением не удавалось, так что представившуюся возможность домовой собирался использовать по полной – проказы ему были жизненно необходимы для душевного равновесия.

Логика его была несложной: чтобы остановить противника, его надо хорошенько напугать. А лучше всего пугать детскими страхами, сидящими на задворках памяти всю жизнь. Оставалось только извлечь эти самые страхи, что домовому было вполне по силам: этим созданиям оказались доступны, в том числе, зачатки искусства, которые современные высоколобые именуют менталистикой.

***

Детство запомнилось уроженцу города Кемерово гоблину Ерёме, как бесконечный занудный кошмар. Справедливости ради, стоит сказать, что редко какой гоблин может похвастать беззаботным детством: традиционная многодетность при не менее традиционных более чем скромных условиях жизни иного не предполагали. Хотя, если б нашелся сторонний наблюдатель, он мог бы не без удивления констатировать, что именно этому представителю орочьего племени как раз свезло, как мало кому: после того, как почти всю его семью спалили в бане «по причине сильной алкогольной интоксикации», как было написано в протоколе, его подобрал и обогрел учёный дед Макар. Ерёма не вникал, какой именно ученостью обладал тот самый дед, кому он прямо с пепелища попал в услужение, но человеком тот Макар оказался вреднючим и требовательным. Батрачить приходилось с утра до ночи, а еще обучаться грамоте и счету – спасибо, в школу не отдал, добрый человек. Наказание за любую провинность было воистину ужасным. Нет, юного гоблина никто не порол и вообще пальцем не трогал. Его просто ставили на колени в угол – безо всякого, впрочем, гороха, - и заставляли слушать мутнейшую дичь из книги, которую дед Макар называл «Наставления Чандрагупты сыновьям».

Про этого самого Гупту Ерёма понял только, что он-ска большим, ять, царём был в далекой стране Бхарате, ять. Денег нажил много, сыновей тоже, и, так как больше, ять, делать ему нехрен, учил-ска этих самых сыновей всякой придури, коей у него была полная башка. Дед Макар читал, Ерёма вынужденно слушал, категорически ничего не понимал и оттого страдал несказанно. Картинки, к слову, в той книжке были такими жуткими, что ужасали даже почти начисто лишенного фантазии гоблина. И вот одну из них он теперь воочию наблюдал на засеке.­

Прямо под большим старым дубом на траве сидело огромное, больше горного тролля, существо с тёмно-синей кожей. Одето оно было в оранжевые шаровары и розовую распашонку. На ногах – мягкие тапочки с загнутыми мысами. Но это всё ерунда: вместо головы у него на плечах красовалась здоровенная слоновья башка – как и положено, с хоботом и бивнями. И самый ужас, что именно такое чудовище юный Ерёма видел в проклятой книжке деда Макара[1]!

____________________________________ [1] Автор в курсе (и Нафаня, скорее всего, тоже), что это описание более всего подходит Ганеше. Но гоблин Ерёма об этом точно не знал!

- Ч-ч-ч…рагупта? – пробормотал гоблин ставшими непослушными губами.

- Да, я Чандрагупта! – важно изрекло чудовище, и продолжило тем же тоном: - Я явился сюда, чтобы наказать тебя, Ерёма!

- Но за что?!

- Неважно. На колени!

Гоблин, трясясь от страха, завыл, заплакал, но приказ исполнил.

- Послушай же поучение семь тысяч триста девяносто пятое, - проговорил Чандрагупта, и начал: - Давным-давно, в эпоху седых времен, жила-была семья скромная, близкая сердцу земли и неба. Был среди них старец мудрый, почтенный обладатель великого знания древних секретов земледелия, и звали его Махариши Ахшвабрапудра. Однажды посеял сей мудрец семена дивного растения, которое росло столетиями в землях далеких Севера. Сеял он бережно, полив щедро, оберегая ростки от солнца палящего и ветра злого. Но не знал никто, что растение сие было священным даром богов, дарованным миру для испытания людской мудрости и единства. Прошли дни, месяцы и годы, и вырос плод величественный, громадный, золотистый, сияющий в лучах солнца, будто драгоценность небесная…

- Аыыыбх! – глаза гоблина закатились, он рухнул без чувств и так и не узнал, чем закончилась сказка про репку по версии Чандрагупты.

Нафаня подтащил бутылку вина поближе к нему, пошептал над нею что-то – и был таков.

***

До чего душевно мы посидели с Нафаней! Убедившись, что никто за нами больше не следит, мы устроили самый настоящий пикник, попутно обсуждая ближайшие планы.

- …мне бы в городе осесть, - рассуждал я. – Привычнее оно как-то. Сам-то я городской человек, как ни крути. Но вот тот фантастически разнообразный город, что на другом берегу реки, нам точно не подойдет: слишком близко. К слову, до сих пор понятия не имею, ни что это за город, ни что за река.

- Река называется Ока. А город на том берегу – Калуга, сервитут, - просветил меня домовой.

- Ох как, - призадумался я. Значение слова «сервитут» по прошлой жизни мне было известно, но здесь оно явно было какое-то другое. - И что там?

- Был я там пару дней – не понравилось. Суета, толпы туда-сюда, прямо тебе Вавилонское столпотворение!

- Поди, и опричники есть?

- А где их нет?

***

- Визуально наблюдаю на противоположном берегу местного жителя, который ест жареное мясо в компании магохтонического конструкта среднего порядка.

- Тищев, скажи-ка мне, а что у нас на том берегу?

- Юридика Ромодановских.

- Вот именно. И даже если местный будет кататься по реке верхом на русалке с во-о-от такими сиськами, мы не сможем предъявить ему за аморалку, пока он до середины реки не доплывёт. Продолжай наблюдение и не отвлекайся на глупости.

***

Возвращались кружным путем. Рюкзак отлично спрятали, я вдоволь хлебнул арагонского, немного облился им же и повалялся по оврагу, так что выглядел еще менее презентабельно, чем обычно.

- Любимый город может спать спокойно! – орал я песню, которая и в этом странном мире оказалась популярной, что наводило на мысли. Но вот и дошли – по дороге-то оно куда как быстрее. – Домой хочу, дружочек. Ты бы проводил меня, а? А то ноги не держат, – доверительно попросил я встреченного во дворе слугу, который не успел от меня скрыться.

Разумеется, в своих покоях я быстро протрезвел. Сбросил грязную одежду, хорошенько вымылся и лёг спать. Завтра у меня тяжёлый день – День рождения, однако.

***

- Гордеич, ска, это конец света, нах! – бормотал несчастный Ерёма, благоухая арагонским перегаром. – Сам Чандрагупта, ска, здесь! Наказ-звал мня, ска, подду… Подду… Под дубом сказки, ять, читал-ска!

- Шаптрахор, - негромко позвал управляющий. – Этого – в погреб, а завтра, как всё успокоится – в гараж.

Глава 4. На простор речной волны

- Вот здесь у нас бухгалтерия. Знакомьтесь: это Отто Брунович, это Фёдор Иванович.

- Хуетак, - сказал бухгалтер, привстал из-за стола и протянул мне руку. – Добро пожаловать в наш аршхёлль.

- За всю ту работу, что он будет тут выполнять, раз в месяц Фёдор Иванович будет вот здесь получать от Отто Бруновича тысячу пятьсот денег, - продолжала пулеметом строчить Лапшенникова.- Идёмте теперь в типографию, это в цокольном этаже.

Когда я перезнакомился со всем персоналом газеты Tarusskie Vesti, в процессе посетив кабинет Начальника Всего Сущего – по крайней мере, выглядел обитатель кабинета именно так, - и вконец одурел от стрекотни провожатой, та внезапно снизила скорость речи.

- Устраивайтесь тут. Полистайте подшивку, быстро поймёте, что ничего сложного в вашей работе не предвидится. Сложность тут ровно одна: свалить нахрен из этого курогусятника. Но спасибо, что подарили мне такую возможность.

- Не понял, - опешил я. - То есть…

- То есть теперь, драгоценный мой Фёдор Иванович, вся редакционная работа ложится на ваши могучие плечи, контракт об этом вы соизволили подписать полчаса назад, и это дало мне возможность уже через десять минут расторгнуть мой собственный. До сдачи номера – два дня, план, готовые материалы и наброски вы найдете вон в той розовой папке на столе. Желаю удачи. Прощайте! – и, подхватив рюкзачок, барышня пулей вылетела из редакции. А я, кажется, начал понимать, какой аршхёлль имел в виду бухгалтер.

Мда. Интересно у меня самостоятельная жизнь начинается. Впрочем, вру: самое начало, пожалуй, было всё же поинтереснее.

С утра, не дав даже позавтракать, за мной пришёл черный урук.

- Что, уже пора? – спросил я, стараясь добавить в голос тоски и обреченности.

- Пора, - кивнул Шаптрахор. И, воровато оглянувшись, он плотно закрыл дверь и продолжил вполголоса: - Ты, Федя, это… Зла не держи. И запоминай: от ворот отойдешь шагов триста, потом дорога повернет как раз, и там увидишь двойную сосну. Под ней – кусты, в них – сумка с одеждой.

- Спасибо, Шаптрахор. Не забуду.

- А вот теперь пошли.

Пока дошли, столкнулся с поваром – тем, что вчера меня свининой снабжал. Сбил дядьку с ног. Бросился помогать ему подняться, услышал шепот:

- На берегу Оки, если от дороги идти, несколько камней. Под самым большим – еда. Не держи обид, прости за былое. – И в полный голос: - Ахти мне, за малым кости не переломал!

Во дворе оказалось людно. Присутствовала, вероятно, вся княжья дворня, а также пара человек пореспектабельнее – соседи, наверное. Князь, чеканя шаг, вышел из дома, и, чем ближе он подходил, тем тише становилось.

- Да будет известно всем, здесь присутствующим, стольной Александровой слободе, Государству Российскому и всему честному миру! Я, князь Юрий Григорьев сын Ромодановский, сим объявляю, что с сего 10 дня июля месяца года 2013 по Рождестве Христовом волею своей исторгаю сына своего Феодора из лона семьи и рода. Означенный Феодор отныне не является моим сыном, не имеет отношения к доброму роду князей Ромодановских, коий с сего дня пресекается. Поименованный изверг переводится моею волей в мещанское сословие и изгоняется голым и босым из владений моих. Возвещаю также, что челобитная обо всем упомянутом сего утра отправлена мною в Разрядный приказ. Засим повелеваю! Сорвать с изверга одежды княжичьи!

Шаптрахор быстро, но, надо отдать ему должное, аккуратно разрезал на мне штаны и рубаху. Разулся я демонстративно сам. Денек тёплый, небось, не околею.

- Повелеваю! – разорялся князь. – Исторгнуть Феодора из дворянского сословия!

Подошел управляющий, повесил мне на шею небольшую холщовую сумку. А я-то боялся, что саблю об голову ломать станут, как декабристу какому.

- Новый паспорт, - пояснил Родион Гордеевич и неожиданно подмигнул. Для одного паспорта сумка оказалась тяжеловатой.

- Повелеваю! Изгнать вон! – и старик Ромодановский простер руку в сторону распахнутых ворот.

Я вздохнул и поклонился на три стороны, исключив ту, где помещался мой теперь уже бывший папаша.

- Прощайте, люди добрые. Простите за всё. Не поминайте лихом! – И, гордо приосанившись, насколько позволяла бегемотья комплекция, босыми ногами прошлёпал на выход.

Меня никто не провожал, и дроны вслед не летели. Так что, морщась и охая, но стоически держа фасон, добрался я до уруковой закладки и оделся. Не, точно надо худеть как можно скорее: мало того, что опять паровозно запыхался, так кожаные штаны громадного черного урука на меня, конечно, налезли, но почти впритык. Штанины, правда, пришлось подвернуть. Дальше – черная футболка, на ней – орочья рожа с разноцветными зубами. По спине шла надпись: «Orda. Nashi zanaveski vsegda chistye!» Поверх – кожаная безрукавка с кучей карманов – удобно. На ноги – кроссовки. В сумке обнаружился паспорт на имя Нетина Фёдора Ивановича. Тут вот какая тонкость, ее мне еще вчера Нафаня растолковал: всем подкидышам, беспамятным и прочим не помнящим родства в отцы записывают царствующего монарха, что, в целом, логично, поскольку соответствует идее, что Государь нам всем – отец родной. Так как правит нами ныне Иоанн Иоаннович Грозный, стал я Ивановичем. Фамилия же Нетин указывала на то, что сирота я абсолютная, и какого роду-племени – решительно никому неизвестно. Ну и ладушки. А тяжесть сумке придавала аж тысяча денег в стоденьговых монетах. Отлично, нам сейчас любые ресурсы не лишние.

- Вы имеете необыкновенно геройский вид, мой добрый хозяин, - заметил невидимый пока Нафаня.

- Спасибо, друг мой. Ну, что – вперёд, в новую жизнь!

Наш рюкзак преспокойно дождался в тайнике, и ничего с ним не случилось за исключением того, что вместо вчерашних бутылок сверху лежал полностью заряженный планшет. Под приметным камнем на берегу обнаружился немаленький пластиковый контейнер с готовой едой, которой нам должно хватить на пару дней, и большая бутылка воды. Оставалось понять, куда идти дальше.

- Если мне позволено иногда давать советы…

- Нафаня! Не выпендривайся! Если что надумал – просто говори!

- …то я предложил бы путешествовать по воде. Это и проще, и безопаснее. Главное – плыть не вверх по течению, а вниз. А то если вверх – то там недалече Черная Угра, жуткая хтонь. Говорят, даже саблезубые ёжики водятся!

- Идея прекрасна, а без кошмарных ёжиков мы уж как-нибудь обойдемся, - согласился я. - Но на чем мы поплывем?

- Во-о-н в тех кустах я видел припрятанную лодочку, что ценно – с веслами. Она небольшая, но нам должно хватить.

Лодочка действительно не поражала размерами, и оставалось надеяться и верить, что мой немалый вес она на плаву удержит.

- Вот так возьмём и стащим? – усомнился я, подумав, что местный уголовный кодекс едва ли отличается повышенным человеколюбием, если колдующих в земщине без затей сажают на кол.

- А что такого? – удивился домовой. – Вы, вообще-то, в этих землях – хозяин всего, что только есть. А что там блажит ваш почтенный родитель – его дело, для меня единственный хозяин – вы!

- Нет, дружище. Мы пойдем другим путём. Понятия не имею, сколько может стоить лодка, да еще такая мелкая и неказистая, но надеюсь, что двести денег смогут поднять настроение ее безутешному владельцу.

Я положил на землю две монеты и потащил лодку к берегу. Минут через десять мы благополучно отплыли.

Следующие два часа я потратил на то, чтобы научиться хоть как-нибудь управляться с нашим транспортным средством. Федя, подозреваю, на вёслах не сидел никогда в жизни, а сам я – да, бывало, но последний раз лет тридцать назад по моему личному времени, когда с женой мы гуляли по стремительно превращавшейся в безобразный базар ВДНХ.

Никак не получалось грести синхронно, из-за чего лодчонка вихляла то влево, то вправо, а один раз даже развернулась, да с креном, что, учитывая нашу и без того низкую осадку, привело к авралу по вычерпыванию воды. Но терпение и труд всё перетрут, и наконец я худо-бедно освоился. Правда, вымотался к тому моменту изрядно, так что пришлось на часок пристать к безлюдному берегу. Заодно и позавтракали.

Передохнув немного, достал из рюкзака планшет, включил, принялся разбираться. Всё, конечно, совершенно незнакомое, но интерфейс, как водится, «интуитивно понятный», пиктограммы, по большей части, доходчивые. Вот это, например, скорее всего, мессенджер. Ага, он. Контактов и личных переписок, правда, не вижу, зато спама – завались. В основном, трех видов: одни предлагают кибернетическое усовершенствование организма, другие, в пику первым, утверждают, что, раз Господь создал животных, а отнюдь не киборгов, превратиться в могучего медведя или сексапильную лисичку – куда более богоугодное дело. Третьи без затей предлагали снадобья, «сообщающие организму пользительные свойства и расширяющие горизонты сознания». Ага, ага, как же, знакомая песня. Еще втюхивали магические накопители, какие-то негаторы и прочую неведомую хрень. Скучно.

Идем дальше. Вот под этой иконкой, подозреваю, видеохостинг. Точно. И на третьем месте в рекомендациях – опа! Сюрприз: видео «Staryi aristokrat vygonyaet iz doma ochen tolstogo gologo syna» - и вся утренняя церемония без купюр. Однако! Никакого мне инкогнито, получается? Надо учесть. Неприятно.

Первые два места занимало урук-хайское рубилово с какими-то чудищами в исполнении некоего пана-атамана Бабая Хтонического. Морда его показалась мне знакомой. Посмотрел на подаренную Шаптрахором майку: точно, он и есть. Первое видео закончилось рекламой ЧВК «Орда», второе в конце прославляло сеть ресторанов фаст-фуда под тем же брендом. Интересно, на моей майке тоже упоминается некая «Орда» и чистые занавески. Похоже, это многопрофильный холдинг, включающий еще и сеть прачечных. Но это всё хорошо, а вот где бы мне новости почитать?

Разобрался и с новостями. Читать не стал, отложил на вечер, но с гаджетом худо-бедно освоился. Привал окончен, пора на вёсла.

К вечеру мы отгребли от имения Ромодановских километров тридцать. Под занавес дня посетила несложная, в сущности, мысль: так как мы никуда пока особо не торопимся, можно не убиваться, а тихонько дрейфовать по течению, вёслами лишь регулируя направление носа лодки. Тут дело совсем заладилось, но вовсю темнело, и мы принялись искать местечко побезлюднее для ночевки.

На месте стоянки нашли чьи-то удочки. С утра порыбачили в охотку, запасли десяток окуней на ужин. Снасти вернули на место и поплыли дальше. День прошел более-менее спокойно. Два раза приставали к берегам на отдых: один раз к левому, другой – к правому. И вот что интересно: на правом берегу, где до уреза воды нередко тянулись дворянские владения, планшет работал отлично. На левом, где преобладала земщина – еле-еле душа в теле, помрешь, пока страница загрузится. Надо будет иметь в виду эту дифференциацию.

В начинающихся сумерках впереди показался город – довольно крупный, с мостом через реку. Сверился с картой в планшете. Оказалось – Алексин. На всякий случай решил, во избежание лишних приключений, не останавливаться, а заночевать опять на воле, ниже по течению – погода нам благоволила, небо лунявилось и звездило. Тем не менее, приключение само нашло нас, едва мы миновали мост над Окой.

Воспользовавшись тем, что грузовые баржи давно не показывались на фарватере, мы нагло дрейфовали по самой середине реки, когда впереди послышался какой-то заполошный плеск, перемежаемый слабыми невнятными стонами. С меня в секунду слетела благостная одурь, и, крикнув «Нафаня, фонарь!», налёг на вёсла. Нафаня у меня домовитый малый, позаимствованный у папенькиного сторожа светодиодный фонарь сыскался в нашем рюкзаке еще вчера. Там, блин, много чего сыскалось, но об этом позже. Тем не менее, когда мы достигли места происшествия, некто уже скрылся под водой.

Нафаня старательно светил, я же свесился за борт, вглядываясь в толщу воды – и увидел. Это оказалась девушка, совсем юная, невозможно прекрасная, одетая в один лишь красный купальник-бикини. С широко раскрытыми глазами, протягивая ко мне руки, она медленно опускалась на дно. Любоваться и раздумывать было некогда, и я потянулся за ней. В какой-то момент померещилось, что руки удлиняются, и я вот-вот схвачу ее, не покидая лодки, но где там. Плюх – и одним бегемотом в Оке стало больше. Хорошо, лодку не перевернул.

«Только не смей умирать! Ну-ка, живи давай! А если уже умерла – так восстань из мёртвых!» - истерично думал я, таща девушку к поверхности. Воздуха категорически не хватало, в глазах плясали жутковатые мультики с черепами, костями, мрачными жнецами и прочей кладбищенской пошлятиной. Вынырнул! Как же прекрасен этот воздух…

Пока нырял, лодку снесло, пришлось ее догонять. Не знаю, умел ли прежде плавать княжич Ромодановский, но я - так очень даже неплохо, поэтому даже с «прицепом» догнал родную лодчонку быстро. Сперва положил туда спасенную, потом влез сам – лодка едва бортами не черпала, но мне было не до того, нужно было срочно откачивать незадачливую купальщицу. Хвала советской школе – там учили и этому, и учили на совесть. Я реанимировал барышню, бесполезный в этом ремесле Нафаня старательно вычерпывал воду из лодки - словом, все при деле.

Когда убедился, что мои старания увенчались успехом, я завернул девушку в своё полотенце и погрёб к берегу – правому. Кажется, она приплыла с той стороны.

Перегруженная лодка шла едва-едва, так что я успел неплохо рассмотреть, кого спас. И с каждой секундой понимал, что сниться она мне теперь будет долго…

- Кто вы? – спросила она, наконец прокашлявшись.

- Фёдор. Фёдор Нетин, к вашим услугам.

- Нетин?..

- Увы. А вас как величать?

- Дура я. Отметила восемнадцатилетие, соплюшка несчастная. Оку переплыть собралась, дурища. Едва до середины силёнок хватило…

- Ну, согласитесь, не могу же я к вам этаким словом обращаться?

- Ой, простите… Наташа я. Наталья Константиновна Кудашева.

- Очень приятно. С днём рождения, Наталья Константиновна!

Причалили к берегу, там уже в состоянии повышенного возбуждения нас поджидало несколько человек. Передав им Наташу и отмазавшись от кучи благодарностей, поплыли дальше.

- Хозяин, - совершенно серьезным голосом позвал Нафаня. – Посмотри, кто за нами плывёт? – то, что домовой обратился ко мне на «ты», яснее ясного указывало, что дело пахнет известным нефтепродуктом.

Оглянувшись, едва в обморок не рухнул: нас уверенными гребками настигали вплавь два явных утопленника – давнишних, судя по виду, но подозрительно шустрых. А у нас не то, что оружия – банального топора нет, даже багра. И лодочка – одно название. Вот что делать?

- И давно они за нами? – севшим голосом спросил я домового.

- С той минуты, как вы за барышней нырнули.

- Вам что тут, мёдом намазано? – в отчаянии крикнул я. И, вытянув руку в сторону Алексина, добавил: - Вам туда, уроды! Туда плывите!

К моему несказанному удивлению, утопленники послушно развернулись и поплыли в Алексин.

- Ходу, мой добрый сеньор! Нам бы убраться подальше отсюда!

- Согласен! – и налёг на вёсла, что сил оставалось.

Уже далеко за полночь нашли укромный уголок на берегу, где и вырубились, забыв про утренних окушков. Отдых, правда, получился не очень: мне почти сразу начали почему-то сниться кладбища – с рядами надгробий и крестов, склепами и памятниками. Сами покойники, впрочем, в сновидениях не фигурировали, и на том спасибо. А я-то, дуралей, рассчитывал Наташу увидеть – как в купальнике, так и без оного… Впрочем, под утро она мне всё-таки приснилась, пусть и в целомудренном платьице до щиколоток и почти без выреза на груди. Но благодаря ей проснулся я с дурацкой улыбкой.

А в середине дня доплыли до города Тарусы, где решили на время остановиться. Мы устали – и, я считаю, честно заслужили передышку. Да и напрочь захолустная Таруса с её гусями и курами на всех улицах показалась подходящим местечком, чтобы начать растворение в бескрайних просторах земщины, подальше от царя, опричнины, магии и сбрендивших аристократов.

До вечера я бродил по городу, потом за пятьсот денег в месяц снял комнату в неказистом домишке. Как по мне, та ещё халабуда, особенно, за такие деньги, но мой домовой уверил, что место хорошее, и я позволил себя уговорить. А на другой день, узнав, что в городе есть своя газета, я решил попробовать найти там работу. Ну, и нашёл…

Глава 5. Сам себе дорогая редакция

Нет, это никуда не годится. Но отступать – ещё хуже. Отступать – некуда, там в полный рост маячит кирдык от гиподинамии и всего сопутствующего, а в восемнадцать лет это не смешно.

Это я начал день с пробежки по улицам. Пробежал одну улицу и полтора переулка, и надо мной ржал каждый встречный. Но удручало не это, а собственная немощность: всего пятнадцать минут вполне щадящей нагрузки – а пот градом, сердце в ушах и дрожь в коленках. Выполз на бережок, плюхнулся на траву и приходил в себя, бездумно глядя на реку.

- Господин газетчик! Господин газетчик! – ко мне бежал сухопарый дядька в застиранных джинсах и полинялой футболке. Образ дополняли высокий лоб, старательно зачесанные на лысину три волосины, массивные очки на носу и общая пропитость организма. Сразу видно, интеллигенция. – Господин газетчик, уделите мне пять минут времени, будьте добры!

Учитывая размеры города Тарусы и пребывание его в разряде земщины, то есть вне основных информационных потоков и соцсетей, осведомленность незнакомца о статусе моей персоны никакого удивления не вызвала: здесь все друг друга знают, а скорость передачи информации по закаленной столетьями сети ОБС даст фору любому оптоволокну.

- Меня зовут Фёдор Иванович. Слушаю вас, сударь. Добрый день.

- Ох, простите… Здравствуйте. Никаноров Модест Платонович, историк и краевед.

- Очень приятно. Трудитесь историком?

- Не совсем. Э-э-э… Я, видите ли, библиотекарь. Но очень увлечен историей родного края. Но дело не в этом! У меня к вам огромная просьба. Фёдор Иванович, подписать нашу петицию!

- Какую петицию? Я, знаете ли, всего второй день в городе.

- Петицию о том, чтобы воспретить купцам Нешкваркину и Пенькову строить торгово-развлекательный центр в историческом месте!

- Хм, занятно, - протянул я, чтобы сказать хоть что-то: пока ровным счетом ничего не понимал. – А что за место и почему оно историческое?

- Это место, на котором в тринадцатом веке стоял двор первого тарусского князя Юрия Михайловича! Это… это как Кремль в Москве отдать под ярмарку!

- Ну, допустим. И как вы себе видите ваши действия?

- О, очень просто. Я написал петицию, и уже сорок шесть горожан ее подписали. Когда ее подпишет весь город, мы подадим ее государю! И он не допустит поругания, он сделает всё, как мы хотим!

- Ох. А если не сделает?

- То есть, как это? Это ж недвусмысленно выраженная воля народа!

- Милейший… - я лихорадочно вспоминал, как зовут моего собеседника. Вспомнил. – Милейший Модест Платонович! Скажите, а вы Государство Российское ни с каким другим, часом, не перепутали? У нас всё же монархия, а не демократия какая-нибудь. В земщине есть, конечно, элементы самоуправления, но так у проблемы вашей и уровень местный, земский. Царю в этакое и вникать как-то… Мелковато, я бы сказал. Надо с этой вашей петицией обращаться к местным властям.

- Не выйдет, - поник активист. – Они там все друг с другом…

- И вообще, - перебил я его. – Что это за потребительская позиция? «Дорогой наш царь-батюшка, подай нам, сирым и убогим, сделай по нашему хотению»… Да с чего бы вдруг? Нет, драгоценный вы мой краевед. Как историк, вы обязаны знать, что нытье с челобитьем результата не приносит.

- Но что ж тогда? – опешил он.

- Вам дорог этот двор? Что там сейчас, кстати?

- Пустырь, бурьяном поросший, - вздохнул историк.

- А почему там пустырь? Что, на пустыре написано, что он исторический? Если не написано – как купцу узнать, что он на что-то там святое и значимое руку поднимает? А облагородить и ввести в оборот поросший бурьяном пустырь – дело вполне себе богоугодное, не так ли? Так вот, если там всё так ценно и исторично, почему на месте двора до сих пор нет тематического парка о стародавних временах? Почему никто не знает, какое у нас в Тарусе есть замечательное место? Вот что я вам скажу, Модест Платонович. У вас есть цель – это похвально. Но ее не надо выпрашивать – это слабая позиция, обреченная на провал. За мечту надо непременно бороться! Вот это – позиция уже сильная. Представьте проект образовательно-развлекательного исторического парка. Обоснуйте его. Посчитайте примерную смету. А вот когда градоначальство пошлёт вас со всем этим в… в общем, далеко – вот тогда у вас появится повод лезть выше. Но не со слёзной «петицией», а с готовым проектом, обладающим ценностью на уровне, как минимум, губернии.

- Ох… - кажется, он сейчас заплачет. – Как всё сложно…

- Поверьте моему житейскому опыту, - представляю, как мощно звучит эта фраза в устах жирного безусого пацана, - только борьба, только бесстрашная активная позиция позволяет добиваться цели. Так что жду от вас серию очерков об этом самом князе и его замечательном дворе. По улицам меня ловить не надо, приносите в редакцию. Засим позвольте откланяться, - и не дав потрясенному краеведу вставить хоть слово, коротко кивнул ему и пошел домой.

Как же легко и приятно быть нонконформистом, жаждущим борьбы! Особенно, если перед тобой не маячит грантодатель со своими хотелками, а в тылу не голосит жена, у которой прошлогодняя шуба успела безнадёжно морально устареть. Так, срочно позавтракать – и на работу.

С квартирным хозяином, надо сказать, мне сильно повезло. В том смысле, что Никанор Семёнович, довольно преклонных лет обыватель города Тарусы, оказался честным и принципиальным алкоголиком. Честным – потому что никогда не скрывал образа жизни, к коему стремился всей душой. Принципиальным – потому что никогда не пил дома. Эта привычка сохранилась у него со времен семейной жизни. Супруга его, правда, устав быть вдовой при живом муже, лет десять как бросила его и вернулась в родную деревню под Козельском. Но Никанор Семёнович, несмотря на этакий удар судьбы, принципам геройски не изменил и продолжил напиваться где попало, домой приходя исключительно в трезвом виде. Я со своей полутысячей денег избавил его от длительной абстиненции и подарил надежду на весьма продолжительное светлое будущее, так что, по расчетам, домой наш лендлорд вернется в аккурат через месяц, к следующему платежу за аренду жилплощади.

Поэтому завтракал я в гордом одиночестве, домовой на глаза показываться не спешил. Ну и ладно.

Одежный магазин я сообразил посетить ещё вчера, так что носил теперь нормальные джинсы, белую футболку безо всяких провокационных надписей, и был гораздо более похож на жителя земщины, чем на фанатеющего от орков неформала, каким впервые ступил на тарусский берег. В таком нейтральном виде и прибыл на работу в редакцию.

- Доброго дня, Фёдор Иванович, - приветствовала меня ответственный секретарь Екатерина Матвеевна, сухая строгая дама слегка за шестьдесят. И не преминула ввернуть шпильку: - А вы не торопитесь на работу.

- Торопиться следует медленно, дабы не пропустить что-либо важное, о чем придется потом сожалеть и горевать, - ответил я.

- Это кто так сказал? – Заинтересовалась ответсек. – Я, знаете ли, коллекционирую афоризмы.

- Это я сказал, так что можете честно указать: Фёдор Нетин, редактор «Тарусских вестей». Так, к делу. Сейчас вычитаю имеющиеся материалы, а после обеда начнем вёрстку.

- Хорошо. Вот, возьмите ещё – срочные новости из губернии. Оригиналы у вас в многозадачнике, - она указала на типичного вида компьютер, - в папке «почта».

- Спасибо, - кивнул я, сел за стол, включил комп и погрузился в чтение распечаток срочных новостей.

«Отдел безопасности движения полицейского управления сервитута Калуга. Согласно постановлению городского головы, с сего дня на территории сервитута полностью запрещено использование средств индивидуальной мобильности, в основе механизма передвижения использующих полёт. Данное решение продиктовано участившимися случаями травматизма, особенно среди несовершеннолетних».

Похоже, калужским самокатчикам (или самолетчикам?) крупно не повезло, и теперь у них печалька. Ладно, смотрим дальше.

«Торговая палата зарегистрировала купеческое партнерство «Нешкваркин и Пеньков сотоварищи». Как следует из учредительных документов, целью партнерства является создание сети современных торгово-развлекательных центров в земщине по всей территории губернии».

Смотри-ка, попиратели исторических пустырей взялись за дело всерьёз. Модесту впору посочувствовать – в «сотоварищах» там вполне могут отыскаться персоны неуязвимые.

«Управление милиции города Алексин. Поздним вечером 11 июля со стороны реки Ока на городской причал было совершено неспровоцированное нападение силами двух оживших мертвецов типа «утопленник». По счастливой случайности, в означенное время на причале совершал действия рыболовного характера гусарский полковник в отставке Азаров, пиромант по специальности. Отражая атаку, г-н Азаров испепелил обоих нападавших вместе с причалом. Ветеран боевых действий дождался прибытия наряда милиции и чистосердечно поведал о происшествии. Его слова полностью подтверждаются данными камеры видеонаблюдения. Действия полковника Азарова признаны необходимой и достаточной самообороной, он пожалован почетной грамотой от Управления. Причал городские власти обещают восстановить в кратчайшие сроки. Дело о поиске неустановленного пока некроманта находится на контроле в Сыскном приказе».

Ого! А ведь это мои утопленнички. В смысле, те самые, что едва не довели нас с Нафаней давеча до инфаркта. А что до неведомого некроманта… Да, я бы тоже был рад узнать, кто у нас на Оке такой веселый парень, что утопленников на раз поднимает. Бодрые, помнится, были ребята, бррр!

Но новости, конечно, в номер ставить надо – после очистки от «действий рыболовного характера» и аналогичных оборотов. Правда, чтобы это сделать, сперва предстоит освоить редакционный «многозадачник», то есть, компьютер незнакомой системы. И ведь никому не скажешь, мол, выручайте, попаданец я, ваших компов прежде в глаза не видывал…

Ничего, справился. И освоил, и новости отредачил, и, под запал, всё остальное, что было как бы подготовлено моей предшественницей – ох, до чего ж уныло пишет, скулы сводит каждую секунду… Не беда, победил и это, и с удивлением понял, что прошло едва три часа. Вот что значит истосковаться по любимой работе!

Тут как раз настало время обеда, и газетные труженики потянулись к холодильнику, куда с утра сложили принесенную из дома еду. Так как мне нечего пока было приносить с собой, потратился в близлежащем трактире, где всего за полторы деньги отведал комплексный «деловой обед»: тарелку солянки, недурственную котлету с гречневой кашей, и стакан вечного во всех мирах компота из сухофруктов, который здесь патриотично именовался «взваром».

После обеда секретарь Начальника Всего Сущего без всякой торжественности и прочего пафоса вручила мне редакционное удостоверение и стилизованный свиток с выдержками из «Уложения о летописцах», в коем регламентировались мои служебные права и немного обязанности. А потом я зашел в каморку к верстальщику – сутулому эльфу неопределенного возраста по имени Деанор Гилтониэлян, и у него пропал до вечера. Как ни бились, но проклятый номер оказался тришкиным кафтаном. И без еще двух, а лучше трех материалов сдавать его было нельзя.

Отпустив наконец Деанора, сел у себя и призадумался. Дано: в город я прибыл буквально позавчера, в этот мир – пять дней назад. Обо всем, что тут – не только в городе Тарусе, или даже Государстве Российском – вообще на всей Тверди! – происходит, понятие имею, мягко говоря, весьма приблизительное. Внимание, вопрос: из какого пальца мне до завтрашнего вечера высосать еще три материала, имея в виду, что кроме меня, ненаглядного, в редакции контентной частью не занимается вообще никто?

Теперь подумаем: а чего в текущем номере точно нет? Во-первых, нет никаких материалов про строительство, благоустройство и прочие непременные радости любого современного мне горожанина. Справедливости ради, ничего похожего я пока в Тарусе и не видал, но это ж не значит, что ничего нет? С утра повнимательнее пройдусь по городу, благо, он весьма невелик, наверняка найду что-нибудь.

Второе. Очень не помешает интервью с любым рядовым жителем на тему «раньше-то оно было вона как, ну а нынче-то так и вовсе». Это тоже на завтра, а горожанина поймаю, пока буду искать благоустройство.

Ну, и печаль очкастого Модеста – спасибо ему, вовремя подкинул. Первую ласточку в серии публикаций «а вот бы нам тут парк, да не простой» придется запускать самостоятельно. Но для этого нужно хотя бы посмотреть на исторический пустырь – благо, он честно помечен на большой карте маленькой Тарусы, что висит на редакционной стене. И это хорошо бы успеть сегодня, и даже сейчас – а то стемнеет скоро, ничего не увижу. Так что ходу.

В параллельно-перпендикулярной крохотной Тарусе я едва не заблудился. Выйдя из здания редакции на Серпуховской площади, должен был повернуть налево, на Кирпичную, но все перепутал и ушел вправо, на Тарусскую. В процессе сообразил, что что-то пошло не так, и повернул еще правее, на Овражную – в противоположном конце которой, к слову, снимал свой угол у алкаша. Проломившись, задыхаясь, в стремительно сгущающихся сумерках через мощный орешник, вышел точно, куда надо. Даже если б усомнился, не разглядев чудь дальше главный ориентир – городское кладбище, попавшаяся на глаза фанерная табличка удостоверяла, что я таки на искомом месте:

CHASNAYA TIRITOREYA! PENKOVA KUPTSA SOBSVENNOST! AHRANIYAET WATAGA HMURAVA!

Ага, то есть пустырь уже выкуплен, и Модест мне попался поздновато… Впрочем, поборемся ещё.

- Хмурый, ять! Гад буду, ска, к нам мясо пришло! - послышался чей-то голосок.

- Отлично, нах. Парни, ять, за работу!

Меня стремительно окружили невесть откуда повыскакивавшие снага. Мелкие, тощие, но вооруженные чем попало, и было их много.

- Мясссо…. Миасссооо… - приговаривали они, и стало ясно, как божий день, что сейчас меня здесь не только убьют, но и сожрут – а ведь я и недели новой жизни не прожил еще, обидно.

Плотоядно ухмыляясь, зеленые гоблины сжимали кольцо. Отбиваться было нечем, и тогда я решил попробовать их напугать. Приняв зловещую позу с растопыренными руками, я нараспев принялся читать неудобьсказуемые стихи Феофана Прокоповича, запомнившиеся с университетских времён, стараясь, чтобы голос звучал не испуганно, но угрожающе:

- Подвигну мертвых, адских, воздушных и водных, Соберу духов к тому же зверей иногородных, И совокупно прийдут змеи страховидны, Гады, смоки, полозы, скорпии, ехидны; Совлеку солнце с неба, помрачу светила, День в нощь претворю: будет яве моя сила… *

______________________________________ *Я не уверен, что на журфаке МГУ изучают Прокоповича, но вот в Литературном институте имени Горького трагедокомедии "Владимир", откуда взята эта популярная цитата, уделяют некоторое время, что даёт великовозрастным шалопаям, кои там обучаются, возможность щегольнуть перед дамами труднопроизносимыми и ещё более трудно понимаемыми виршами.

В этот момент что-то мощно ударило меня по голове и одновременно раздался хоровой вопль, исполненный неподдельного ужаса.

Что прекрасно, так это то, что на сей раз я определенно не умер. И, похоже, поедание «мяса» тоже отменяется. Голова раскалывалась, в глазах все плавало, а меня при этом кто-то тряс за плечо.

- Хозяин, вставай, - скрипел чей-то голос. - Мы всех порвали. Всех, честно. Вставай, хозяин. Дальше-то что?

- Нафаня, - пробормотал я, - найди кого… домой меня тащить… Овражная, десять, - и снова отрубился.

Следующее пробуждение состоялось дома: я лежал в кровати, ничего не болело, по потолку мельтешили тени мотыльков, атаковавших керосиновую лампу – с предсказуемым результатом, - а привычный голос моего личного домового вещал прямо в ухо запредельную бредятину и отборнейшую дичь.

- …насколько я понимаю, мой добрый сеньор, инициация случилась в момент, когда вы спасали тонущую девушку. Отсюда и те два утопленника, которых вы подняли. И нам решительно стоит поблагодарить все высшие силы за то, что вы пока только пустоцвет, иначе всё кладбище этого милого городка уже разбредалось бы по окрестностям.

- Какая инициация, какое кладбище? Нафаня, что ты несёшь?!

- Инициация первого, насколько могу судить, порядка. Вы, мой добрый сеньор, уже третий день маг-пустоцвет, да ещё и по фамильной специализации. Клянусь чем угодно – ваш безумный отец теперь отдал бы всё на свете, чтобы снова сделать вас наследником.

- Да пошёл он… Постой! А что за фамильная специализация?..

- Князья Ромодановские испокон веку были некромантами, - пояснил Нафаня. – Как мне рассказывали, исключения случались, но весьма редко…

- Мама, роди меня обратно! – я рывком сел в постели, попутно отметив, что ничего не болит. – Я что, некромант?!

- Ну, да…

- Да с чего ты всю эту хрень взял?!

- Ну, посмотрели бы вы для начала на тех, кто принес вас несколько часов назад, - невозмутимо ответил Нафаня. – Впрочем, насколько могу судить, они всё еще в сенях.

- Ох, Федя-Федя, твою же ж аристократическую матушку, - со вздохом встал, вдел ноги в тапочки, прихваченные еще в княжеской усадьбе, открыл дверь в сени.

Да-с. Я, конечно, Нафане поверил, и потому предполагал, что там увижу. Но готов, на самом деле, не был, и едва в штаны не навалил: в сенях стояли четыре типичных зомби, словно только что из фильма соответствующего жанра. Спасибо, хоть не пахли вообще никак.

- Хозяин! – мертвецы мне явно обрадовались. – Что прикажешь, хозяин?

- Прикажу… - боже, как бы с ума-то не сойти?! – Прикажу… приказываю! Тихо, не привлекая внимания, вернуться в обход города к предыдущему месту упокоения. На глаза не показываться никому, ни на кого не нападать. Дойдя до цели, захорониться обратно и ждать моих дальнейших указаний. Ясно? Исполнять!

Мертвецы вразнобой кивнули и вышли вон. Этой ночью в городе Тарусе до самого рассвета истошно выли все собаки.

____________________________________ В 4 главе действие переместилось в Тарусу, и задержится там на немалое количество глав. В связи с этим пора пояснить, что описываемая Таруса с современным прекрасным городом имеет не слишком много общего. Прежде всего потому, что земская Таруса на Тверди существенно меньше земного города. Писалась она на основе карты, которую вы найдете в разделе "Дополнительные материалы". Мне неизвестны ни ее уважаемый автор, ни какую эпоху она отображает - но в романе Таруса нарисована именно такой.

Глава 6. Срочно в номер!

Сил на продолжение осознавания всего на меня обрушившегося не оставалось, поэтому, вежливо послав Нафаню на отдых, я упал в кровать и мгновенно уснул. А разбудил меня стук в дверь. За ней обнаружился грустный гном с фотоаппаратом на шее.

- Хуеморген, молодой человек, - изрек бухгалтер «Тарсусских вестей». – Я, конечно, весьма извиняюсь, но в городе творится такое, что просто ой.

- Доброе утро, Отто Брунович, - зевая ответил я. – И что такого интересного у нас случилось?

- Случилось такое, что просто срочно в номер, молодой человек. – Поэтому старому Отто достали из сейфа фотографический аппарат и сказали: «Беги уже до герра Теодора, несносный альтерналь, и пусть он уже покажет всем, что мы-таки на высоте».

- Ничего не понятно, но очень интересно. Поэтому давайте с начала. Кофе хотите?

- Ой вэй, дорогой вы мой! Этот напиток, увы, больше не для сердца старого кхазада. Но вы-таки умеете уговаривать, поэтому давайте. Так, что у нас случилось? Да, в общем-то, ничего, кроме снажьего погрома. Несколько десятков снага – я, знаете ли, так-то не люблю их, но куда деваться – устроили себе немножко пожить на пустыре возле кладбища. И прошлой ночью кто-то к ним пришел и устроил очень даже помереть. Подробности расписывают вовсе жуткие, но вы же понимаете, что я работаю в настоящем средстве массовой информации, и потому не могу принимать на веру устные слухи, даже если их говорит такой уважаемый кхазад, как сам Рудольф Шляппербзяхель. Но все сходятся в одном: там клочки по закоулочкам.

- Жуткая жуть, - кивнул я, ставя перед бухгалтером чашку кофе и вазочку с печеньем. – Немедленно займусь, такое, действительно, «срочно в номер». Давайте фотоаппарат.

- Какой чудесный у вас кофе, Федор Иванович, - кажется, он впервые назвал меня нормальным именем. – Совершенно не по-кхазадски, и теперь в груди у меня будет сущий флам мотор, так что никто не поверит, что Отто Бумерзумер таки да очень старый гном. Прежде, чем я дам вам это чудо электронно-оптического искусства, придется поставить подпись в паре тройке мест, – он потянул из древнего крокодилового портфеля какие-то бумаги. – Материальная ответственность, я извиняюсь.

Я подписал, после чего получил в руки зеркальную фотокамеру «Nikonov» и, пока кхазад смаковал кофе и хрустел печеньем, успел вполне разобраться с его устройством. Навел камеру на угол комнаты, щелкнул, посмотрел на экран… и офигел: в кадре отчетливо был виден сидящий на спинке дивана Нафаня, который так-то, вообще, нигде не просматривался.

Последнее, что будет читать уважающий себя мужчина, получив в руки новую технику, так это инструкцию по эксплуатации оной. Но пришлось наступить на горло собственной гордости: если я таким аппаратом начну снимать на давешнем пустыре, один Чандрагупта знает, что или кто будет на этих снимках, а оно мне точно не надо, на кол не хочется. К счастью, инструкция была среди предоставленных Отто Бруновичем бумаг – да здравствует бюрократия!

«36.7. Режим «Маг» предназначен для фотосъемки последствий магического воздействия, остаточных магических эманаций, а также хтонических сущностей и явлений любого порядка, в том числе не наблюдаемых визуально. Важно! Фотосъёмка в режиме «Маг» ведет к повышенному расходу энергии аккумуляторной батареи, поэтому для фотофиксации не связанных с магией кадров рекомендуем перевести камеру в режим «Авто».

Фух, полегчало. Переведя аппарат в рекомендованный режим, сделал еще один кадр: никакого Нафани, отлично. Потом посмотрел на как раз отставившего чашку гнома.

- Я готов, Отто Брунович. Поспешу теперь на место происшествия. Увидимся в редакции.

- До встречи, молодой человек. С вашим кофе старый Отто теперь до полуночи будет заставлять скучные цифры заниматься весёлым развратом. Но скажите вот какую интересную вещь. Я готов отрезать свою старую бороду и отнести ее заложить в ломбард, но со вчерашнего дня вы таки да изрядно всхуднули! Килограммов так на десять, если на выпуклый глаз. Не поделитесь секретом?

- Отчего ж не поделиться секретом с приятстственным во всех отношениях челове... кхазадом? – плел словесные кружева, пытаясь придумать, что отвечать. Я заметил, что, вроде, стал слегка потоньше, но был уверен, что показалось, поскольку так не бывает. Вот именно: поднять пару утопленников со дна реки или бригаду зомбарей на кладбище – бывает, а мгновенно похудеть – ну, это сказки. Но теперь надо как-то выкручиваться. – Дело в том, дражайший Отто Брунович, что я принял Капли Датского Короля – старинный эликсир, созданный алхимиками невесть когда. Его до сих пор делают, но стоит это столько, что вот просто ой, как вы могли бы выразиться. Скажу только, что моя ныне покойная маменька начала копить на это средство, когда мне и семи не исполнилось, а уже было ясно, что злокозненный метаболизм не оставляет мне шансов стать писаным красавцем. И вот буквально недавно я получил с анонимного адреса посылку – и употребил. Результат вы видите.

- Вы отменно храбры или вовсе безрассудны, мой юный друг, - озадаченно покачал головой кхазад. - Пить неведомую алхимию, присланную незнамо кем – это полный абгестагдес абендессен, я вам скажу!

А я положил себе докопаться до настоящих причин резкого похудения. Нет, никаких возражений, но хорошо бы знать, почему.

Место происшествия оцеплено не было, тут царил веселый бардак с участием городской милиции, хмурых и бледных гоблинов с носилками из коммунального хозяйства и изрядного количества зевак, которым, как известно, любое море по щиколотку, зато как интересно и можно будет рассказать соседу, хотя вот он, зараза.

Большую часть «клочков по закоулочкам» гоблины из горхоза уже куда-то убрали, но поснимать еще было что, чем я и занялся.

- Так, никаких мне тут фотосъемок, сказал! – раздался над ухом неприязненный голос.

Оглянулся – явно блюститель порядка, сиречь милиционер. Да не простой, офицер-начальник. Опустив фотоаппарат, нарочито медленно достал из кармана редакционное удостоверение, предъявил в развернутом виде.

- Работает пресса. Фёдор Нетин, «Тарусские вести».

- Опа как, ять. А Лапшённикова где?

- Позавчера уволилась, и фьють – только и видели.

- В Калугу подалась, поди, - кивнул милиционер. – Там же сервитут, жизнь ключом и тридцать три удовольствия, прямой путь в эти… сервитутки, - он изволил заржать. - Ну, тогда будем знакомы, что ль? Капитан милиции Копейкин, Петр Сергеевич. Как нетрудно догадаться – всей тарусской милиции голова.

- Нетин Федор Иванович, редактор, всем «Тарусским вестям» руки, ноги, глаза и всё в таком духе – третий день пошёл, как.

- Ну, знакомство обмоем во внеслужебное время как-то потом… Так! Червонский! Вон тех копателей мне возьми, сказал! Совсем обнаглели – место преступления раскапывать!

Я посмотрел – на пригорке, который явно входил в границы «места происшествия», два мужичка, не обращая внимания на происходящее, споро махали лопатами.

- Петр Сергеевич, для прессы, срочно в номер. Что здесь произошло и что предпринимается?

Милиционер приосанился. Я догадался, и пару раз щелкнул камерой, после чего включил на планшете диктофон.

- Значит, так. В вечерне-ночной период суток на указанной территории произошел массовый вооруженный конфликт между группировкой снага под предводительством Агафона Хренактаева, 1987 года рождения, проходящего в ориентировках под кличкой «Хмурый», и некоторым числом пока неустановленных лиц. В ходе конфликта группировка «Хмурого» была полностью уничтожена при помощи неизвестных тупых и острых предметов, коими всех ее участников расчленили на мелкие фрагменты. Численность группировки удалось установить по количеству сохранившихся голов, в количестве восемнадцати штук.

Сегодня утром по подозрению в организации упомянутой расправы задержан и помещен под стражу житель города Тарусы, имя которого в интересах следствия пока не разглашается. Ведутся следственные действия, о ходе которых городское управление милиции будет информировать жителей по мере достижения значимого результата.

- Спасибо, господин капитан. В ближайшем номере дадим во всех известных подробностях.

- Ну, и добро, - кивнул Копейкин. – Чую, сработаемся.

- Теперь не для печати. Кого взяли-то?

- Да Никанорова, библиотекаря, кого ж еще. Он нам, веришь ли, этим пустырём давно все мозги задолбал – мол, нельзя тут ничего делать, историческое место…

- А что, купцы уже выкупили его? А то видел табличку, мол, «частная территория».

- Да где там, - махнул рукой капитан. – То процесс небыстрый. Но вот тоже: охота им свой базар возле кладбища ставить, а? Хотя, пусть их, всё лучше, чем бурьян и снажьи разборки.

Тем временем к нам подвели копателей. Перегаром от обоих разило за версту.

- Так! – сказал капитан Копейкин. – Пошёл я работать, Фёдор. Будет что – прибережем для следующего номера. А с этими голубями сизоносыми я сейчас дважды предметно побеседую. Потому как лопата – это предмет. А тут мы их имеем в количестве двух штук. Ну, бывай, Фёдор Иваныч, - и жестом дал понять, что мое дальнейшее присутствие нежелательно.

Ну и ладно, материал у меня уже есть, его еще нужно написать и переделать всю верстку. Но этого мало. Потому что, хотя эту суматоху можно растащить аж полосы на полторы, еще один материал по любому нужен.

- Погоди, господин капитан. Сейчас уйду, подскажи только, у нас в Тарусе благоустроительные работы ведутся где?

- Какие-какие работы? – вытаращился Копейкин.

- Ну, там дорогу замостить, цветочки посадить, детскую площадку сделать…

- Ну, ты спросил! Вот уж хрен его знает… Хотя… Обратно иди по Кладбищенской, там старик Панфилов что-то копал – может, палисадник делает?

«С паршивой овцы хоть шерсти клок», - мысленно вздохнул я и, поблагодарив капитана, пошел на Кладбищенскую.

Искомого старика Панфилова я нашел на углу Кладбищенской и Лесопильной. Пока полгорода продолжало пялиться на исторический пустырь, сей горожанин, в самом деле, весьма почтенного возраста, с иконой в руках ходил вокруг ямы, старательно распевая псалмы. На контакт он не сразу, но пошел, и сразу же обрадовал, что делает он тут не клумбу, не палисадник, а самую настоящую детскую площадку, да ещё общественного пользования. Мотивы у старика оказались насквозь прагматичные: окрестные мальчишки часами изводили дразнилками его цепного пса Полкана, так что тот улаивался до полной потери голоса, при этом куры, принадлежавшие Панфилову, на фоне перманентного стресса, вызванного бесконечным лаем, нестись отказывались наотрез. Вот и придумал старик нагородить всяких горок, качелей и тарзанок. Вопросы безопасности запланированных аттракционов не волновали его ни в малейшей степени: «Убьются – так и хрен с ними», - махнул рукой благоустроитель. Записав всю эту историю и сделав несколько портретов героя, я совсем уже собрался идти в редакцию, но напоследок, теша любопытство, спросил, зачем дед освящал площадку.

- Тут вон кака хреновина, - задумчиво ответил он. – Копал я, значить, яму, для самой большой качели. Под столбы, значить. И нашёл какую-то ерундовину. Да вот, веришь, не нравится она мне. Ажно сердце жмёт. Ну, думаю, надо хоть молитв каких прочесть, прежде чем вынуть-то, а то мало ли. Ну, тут ты и пришёл.

Я посмотрел. На дне ямы, в комьях земли угадывался какой-то крупный бронзовый сосуд – очевидно, весьма древний. Сделав несколько снимков находки, я тоже что-то почувствовал. Но не описанные стариком саднящие, тягостные ощущения, а, скорее, наоборот, вполне приятное томление. И по наитию перевел камеру в режим магической съёмки, сделал кадр. Посмотрел на экран – и вскрикнул: на меня смотрело концентрированное Зло. Такая жуткая жуть, по сравнению с которой все мои кладбищенские сны – не более чем детские мультики рядом с настоящим фильмом ужасов.

- Матерь Божья, - ахнул заглянувший в экран любопытный старик и лишился чувств.

Какая бы жуть ни пялилась на меня с экрана, нет ничего страшнее, чем дедлайн по сдаче номера, уж поверьте на слово. Поэтому дальнейшие действия были исключительно осмысленными, выверенными и подчинялись ровно одной задаче: как можно скорее попасть в редакцию, как можно скорее доделать номер, утвердить его, отправить в типографию и только после этого с чувством выполненного долга предаться запоздалой панике или же более рационально выпасть в осадок.

Первым делом добрыми оплеухами я привел старика Панфилова в чувство и заставил сбегать домой, оставить там икону и привести пса для временной охраны опасного объекта. Когда он вернулся с собакой, я помчался обратно на пустырь, искать Копейкина. Там его уже не застал, побежал в милицейское управление, заодно разузнав, где оно у нас находится. Вновь увидев меня, капитан удивился и, кажется, начал сердиться, но на это я ему времени не дал: показал снимок и в двух словах объяснил, что это такое. Капитан моментально проникся и развил бурную деятельность: отправил на Кладбищенскую наряд с дознавателем – последнего, чтобы опросить старика и отпустить его с барбосом наконец домой, а наряд, конечно, для охраны потенциально опасной находки.

После этого, дав и подписав уже свои свидетельские показания, я наконец примчался в редакцию, где вовсю бухтели Екатерина Матвеевна и Деанор, которые не горели желанием работать до утра. Тем не менее, работа пошла споро, мы даже успели установить, что на зловредной кубышке изображен – сюрприз лично для меня - герб князей Ромодановских, старинного, правда, начертания, которое вышло из употребления лет триста назад. Но эту информацию в материал писать не стали – акцент сделали именно на добром деле, то есть строительстве детской площадки, а о том, что нашлась какая-то неведомая хрень, упомянули вскользь: ну, нашлась и нашлась, археологи разберутся. «Археологи» из Чародейского приказа обещались приехать завтра после полудня. Чай, не того уровня тревожности повод, чтоб им конвертоплан выделять или телепорт открывать, а на своих колесах на ночь глядя из Александровской слободы в Тарусу кататься дураков нет.

Номер был подписан и сдан в печать без малого в десять вечера. Отпустив сотрудников, допил чай – кофе в меня уже не лез, вышел из редакции в притихший город, вдохнул свежего воздуха и подумал: «Чёрт возьми, а ведь хорошо! Интересно даже. И вся жизнь впереди!»

В этом благостном настроении я пришел домой, где неспеша отужинал чем бог послал, а я приготовил – то есть картошкой с говяжьей тушенкой, позвал Нафаню и приступил к прояснению пары не дававших мне весь день покоя вопросов.

- Что до вашего моментального выздоровления, мой добрый сеньор, так тут ничего удивительного, - пояснил Нафаня. – Эликсир этот известен давно, излечивает он почти все существующие в мире телесные напасти, кроме Черной Немочи. Стоит один пузырёк – примерно, как средний мобиль, поэтому большого распространения не имеет.

- Занятно. А где ты его раздобыл?

- Мне удалось позаимствовать пару пузырьков в аптечке лекаря вашего батюшки, - потупил глазки этот прохиндей.

- И как, совесть не мучает?

- Смею заверить, мой добрый сеньор: понятие «совесть» и домовой достославного рода Террибле Бромиста – понятия несовместимые! – ухмыльнулся арагонский нахал, но тут же уточнил: - Но верность сеньору у нас всегда безусловна, на том стоим! – Милота какая, он даже глазами гордо сверкнул, а мне оставалось лишь вздохнуть.

- Хорошо. А похудел я тоже из-за этого волшебного средства?

- Вот это вряд ли, во всяком случае, никогда не слышал, чтобы оно обладало такими свойствами – иначе дамы замучили бы до смерти тех, кто этот эликсир производит, требуя кратно увеличить выпуск, и неминуемо разорили бы своих мужей.

- А что тогда? – удивился я.

- Мне кажется, тут дело в ваших новых способностях. Сеть здесь вообще не ловится, но, насколько понял, книга, которую я по исключительной случайности захватил из вашей библиотеки, сможет дать ответ на этот вопрос.

И передо мной на стол лёг «Справочник начинающего некроманта». Уже через четверть часа я имел возможность убедиться в правоте домового, читая:

«Необходимо понимать, что необученный, едва инициированный маг и, в особенности некромант, не умеющий ещё управлять собственным хранилищем маны, рискует во время затратных магических практик расходовать физические ресурсы своего организма, что может приводить к быстрому, а в некоторых случаях – к моментальному! – истощению»…

Вот так. Хочешь похудеть? Спроси меня, как. Идешь на кладбище, читаешь Прокоповича, поднимаешь нескольких покойников, после чего десяток кил бесполезного сала – как корова языком. То есть, еще пару-тройку раз так колдануть – и стану стройным и красивым. Ага, и с колом в заднице.

В дверь постучали. Посмотрел на часы: полночь. Хм. Кто это там? Давешние мертвецы, не утерпев, пришли требовать новой работы? Открыл. Обалдел: за дверью стоял улыбающийся до ушей Панфилов, с ним два милиционера. Все трое пьяные настолько, что загадка, как на ногах-то стоят.

- Вы это что здесь? – опешил я.

- Иваныч! Слушай, вот, значить, какой анекдот, прямо тебе для газеты! - заржал старик. Стражи порядка с красными рожами сдержанно хихикали. – Так вот, значить. Это, заходит Бабай Сархан в курятник…

- Стоп! Господа, а что вы делаете у меня дома? И кто охраняет артефакт?

- А, кому он нахрен нужен, - махнул рукой Панфилов. – Нам всё объяснили! Пришел, значить, анженер, объяснил, что эта хреновина - она как батарейка, только старая очень, времён первых Грозных. Магиццкая, во. Значить, любому простому человеку, как мы с тобой, с нее ни горячо, ни холодно, так что бояться нечего, да и охранять незачем. Душевный мужик, слушай, байки у него – я т-те дам! А самогон – слеза! Не, это, ты анекдот слушай! В сам-раз для газеты твоей подойдёт – ну, там, рядом с крестословицей. Значить, заходит Бабай Сархан в курятник…

В ужасе метнулся я к рюкзаку, схватил фонарь, и, оттолкнув пропойц, как был, в халате и тапках, рванул на Кладбищенскую. Разумеется, никакого артефакта в яме больше не было.

Глава 7. Кризис юного возраста

Челобитная князя Ромодановского достигла Разрядного приказа, была там всесторонне рассмотрена, после чего довольно быстро, из-за исключительной серьезности вопроса, взлетела на самые высокие властные вершины. И вот теперь на нее пришел ответ – и отнюдь не в письменном виде.

Старый князь с горечью смотрел в окно. За последние пять минут за воротами приземлились четыре конвертоплана, воздушный шар с гербом Белосельских- Белозерских и громадная птица Гамаюн – это, понятно, вдовая княгиня Серебряная прилетела. Как? Почему? За что? Впрочем, ответ он получит очень скоро…

Юрий Григорьевич посмотрелся в зеркало, поправил воротник и твердой походкой направился в парадный зал. По пути встретился Шаптрахор – в полном доспехе, с обнаженным кардом в руке.

- Ты это чего? – удивился князь.

- Пойду давить кишки наружу! – зарычал урук. – Всех убью, один останусь!

- Отставить! – в голосе старика даже не сталь лязгнула, а легендарный кхазадский мифрил. – Скройся с глаз. Умереть всегда успеем. Это Грозный, против него мы никто. Открыть ворота!

Три удара в дверь. Чуть приглушенный голос:

- Слово и дело государево!

- Слушаю и повинуюсь, - громко, но безжизненно ответил Ромодановский.

И они вошли. Проклятая ведьма старуха Серебряная, гений темных искусств. Весельчак-аэромант Белосельский-Белозерский. Молодой некромант из Великого княжества Михай Радзивилл. Выглядящая легкомысленной дурочкой циничная светлая мерзавка Алиса Селезнева. Отряд до зубов вооруженных эльфов-лаэгрим. Опричники. Целовальник Разрядного приказа. И впереди всех – он. Рыжий. Грозный-младший. Феодор Иоаннович.

В оглушительной тишине прозвучали слова царевича:

- Царь и великий князь Иоанн Иоаннович за самовольное пресечение древнего княжьего рода на холопа своего Юрку Ромодановского опалу свою царскую налагает! И приговаривает! Тому Юрке имения своего не покидать! Волшбы и пагубы ни которыми делы не творить! Иначе государева опала заменена будет на смерть лютую!

Сидевший в кресле Ромодановский склонил голову. По щеке поползла слеза.

Феодор Иоаннович повернул голову в пол-оборота и бросил:

- Оставьте нас.

Быстро, но без суеты все вышли за дверь. Царевич подошел к старому князю.

- Ты кем себя возомнил, пёс, дурак старый?!

Ромодановский был раздавлен. Ромодановский был уничтожен. Ромодановский плакал. Но он оставался князем. И потому, хоть и с огромным усилием, голову вскинул гордо и посмотрел царевичу в глаза.

- Я – последний князь Ромодановский, царевич, - срывающимся голосом проговорил старик. – Нет у меня детей боле. Погибли. А бездари не наследуют титул. Не нужны мне бездари!

- Бездари, говоришь? На! Читай! – и Грозный бросил на колени князя газету с обведенной статьей о явлении утопленников в городе Алексине.

- Но… но как же это? – поднял глаза ошеломленный князь. – Не может быть!

- А вот так! И получается, если это не твои проделки, конечно, что больше некому! Уж больно редкая у вас специализация!

- Но он же… бездарь!

- Был бездарью, дурачина, да весь вышел! В общем, так. Я могу доставить его сюда… ну, скажем, через полчаса. Но тогда тебе не жить, вину перед отцом моим ты не искупишь. Или ищи его сам. Если найдешь и к службе государевой приведешь – снимется с тебя опала. А с сыном сам договаривайся, прощение вымаливай – то твоя печаль. Внял ли?

- Внял, царевич…

- И что выбрал?

- Найду я его, - опустился Ромодановский на колени и перекрестился. – Вот те крест, Феодор Иоаннович, отыщу я наследника.

- Но не медли: необученный некромант в земщине долго не проживёт! А закон един для всех! До первого сентября сроку тебе – далее не взыщи! - громыхнул Грозный, развернулся и вышел.

Старый князь долго еще молча, склонив голову, стоял на коленях в пустом парадном зале. Губы его время от времени шевелились – то ли звал кого, то ли прощения просил, то ли просто молился – не разобрать. Наконец поднялся, выпрямился – гордый, целеустремленный, деятельный.

- Родион!

Управляющий возник как по волшебству.

- Родион, мы в опале. Магия в имении запрещена. Необходимо как можно быстрее отыскать княжича Фёдора Юрьевича.

- Понял, - кивнул управляющий.

- Как звали того молодого ухаря, что помогал нам с расследованием краж в прошлом году, напомни?

- Владимир Дубровский, ваше сиятельство.

- Отыщи его и пригласи ко мне. Платим, сколько ни запросит, не торгуемся.

- Будет исполнено, ваше сиятельство.

- Кстати, Родион. А где наш арагонец? Что-то я его давно не видел.

- Кошки задрали, ваше сиятельство. С неделю тому назад.

- Жаль. Дорогая игрушка. Хоть и напрочь бестолковая. Ну, да ладно.

***

Лежал без сна. Вот и устал, как давно не уставал, и поспать бы надо – ан нет, шалишь. Не засыпается, хоть тресни. Самые разнообразные эмоции и мысли одолевали меня, и всё никак не получалось с ними разобраться. Вот что я чувствовал, стоя на краю ямы, из которой сперли волшебную бронзовую хрень с родовым гербом? Бешенство я чувствовал. Бешенство от собственного бессилия. Потому что откуда-то знал, что, стоило мне, фигурально выражаясь, свистнуть, с кладбища тут же примчались бы мои давешние зомбаки, и послал бы я их по следу, и дело было бы сделано в кратчайшее время. Но нельзя, потому как незаконно. А как по-другому найти вора? А вот не знаю! И руки опускаются, и зло берет.

Да, жил ты себе, Федя, не тужил – и на тебе! Куча возможностей – и это ты всего лишь пустоцвет, да и то с ними, возможностями этими, еще управляться не умеешь, но тут справочник в помощь. А нельзя! Обидно-то как…

Но, вообще говоря, на всё происходящее стоит посмотреть гораздо шире. Я, привыкший быть старым, начал по-настоящему ощущать себя молодым. И это оказалось проблемой, потому что молодым быть я отвык очень давно. Видимо, случившаяся инициация плюс резкое похудение запустили в организме всякие процессы, гормон взыграл, и теперь мне явно рвёт крышу. Это совершенно восхитительные ощущения, но что мне с ними делать? Я же целый редактор городской газеты, а мне вот прямо сейчас хочется шляться по ночному городу, прихлёбывая пиво из бутылки, курить, как взрослые, ругаться нехорошими словами и говорить сальности девушкам, после чего валять этих самых девушек по-всякому… Кошмар. Арагонский стыд просто. Мне, вроде бы, восемнадцать, а не пятью годами меньше?

Наверное, надо набраться терпения и подождать несколько дней: буря уляжется, станет попроще. Главное, за это время фатальных глупостей не успеть наворотить.

Итого, что мы имеем? А имеем мы молодого, еще не очень красивого, но с перспективами меня. И этот самый я – новоявленный пустоцвет-некромант, на минуточку! – очутился в земском захолустье, где подрядился писать всякое в местную газету. Колдовать мне при этом нельзя категорически, хотя иной раз вот прямо распирает. Я подобен вору, укравшему шикарные часы: вещь чудесная, я в ней буду выглядеть круто, если не удержусь и надену, но вот только очень недолго…

Далее. Юному благородному дону – пусть он даже уже и не очень благородный и совсем не дон – позарез нужна дама сердца. С этим проблем никаких: я её собственноручно извлёк из окских глубин. С другой стороны, кроме оставшегося уже в прошлом этого подвига, очаровывать дворянку мне, будем честны, нечем. Хоть я, подозреваю, и много родовитее её, но это после папенькиного перфоманса не считается, ибо низвержен есмь. Выгляжу я при этом не как кинозвезда, но и не как какой-нибудь нотрдамский урод, которого хоть пожалеть можно, а безнадёжнее всего я выгляжу-то – толстый и неуклюжий. Правда, я тут немного похудел… О! Есть идея.

- Нафаня, а где можно колдовать?

- Везде, кроме земщины, хозяин. В юридиках, в опричнине, в сервитутах…

- Ага. А Калуга же у нас как раз сервитут?

- Да, именно.

- Отлично, надо бы туда прогуляться как-нибудь, - и я снова погрузился в мысли.

Значит, так. Еду в Калугу, где-нибудь на кладбище поднимаю десяток мертвецов, кладу их обратно и, подхватив спадающие штаны, рву оттуда когти. Глядишь, еще десяток кил скину, а то и все два. Пробежки, гантели, турничок – и через месяц будет не стыдно Наташе показаться. А сначала надо будет вычислить, где она обитает. Но это вряд ли вызовет сложности – при моей-то профессии, я ж вам не кто попало, а целый журналист! Так, хорошо. Не, звучит диковато, согласен, но вариант рабочий. Едем дальше.

А дальше, друг мой Федя, на горизонте маячит тоска зеленейшая. Потому как радость любой новизны уже через неделю-другую потускнеет, интересная работа, по которой истосковался, превратится в рутину. Чудная девочка Наташа, став женой тарусского мещанина Нетина (ха-ха три раза, но предположим) тоже быстро заскучает и будет или проедать плешь упомянутому мещанину, или, что скорее всего и куда неприятнее, заведет любовника, да из магов в законе, сиречь аристократов. Что, учитывая размеры славного города Таруса и жадность местного населения до сплетен, означает только то, что об этом любовнике я узнаю, едва он появится. Соответственно, разгневанный муж, бурная сцена, батальон поднятых с кладбища покойников, клочки по закоулочкам – и закономерная смерть на колу, всячески приветствуемая мирными и добрыми обывателями. Как тебе картинка, Феденька? Нравится? Может, ну ее нафиг, эту Наташу?

Не-е-е, как это, нафиг? А вдруг я влюбился? Иначе с чего она мне регулярно снится – в перерывах между склепами и могилами? Ладно, отложим пока Наташу, а то раздразню себя до тех самых фатальных глупостей. Надо о другом.

О другом… Работа. Как я совершенно точно знаю, самая любимая работа рано или поздно превратится в занудиловку, которой не то, чтобы тяготишься – деньги-то нужно зарабатывать, куда ж без них! – но былого восторга она давно не вызывает, и вот через годиков так двадцать подкрадется к тебе, Федя, на цыпочках Кризис Среднего Возраста, и будешь ты пить горькую и выть на луну о том, что жизнь прошла, а ты так ничего и не. Надо нам такое? Совсем не надо, проходили. Окончилось гречневой кашей. Но мечта-то никуда ведь не делась! Как там еще, в той жизни, хотел я сочинять песни и играть их на публику, так и здесь хочу – просто столь круто завертело с первых же минут на этой дурацкой Тверди, что и вспомнил-то я о заветной мечте не сразу, а только теперь, и то, благодаря бессоннице.

Решено! К чёрту всю эту некромантию, музыкой займусь! И я немедленно представил, как беру в руки гитару, как зажимаю струны на грифе, как… Ого! Никогда не умел играть на гитаре, а сейчас представил – и увидел внутренним взором, как зажимать струны, и словно услышал, как именно будет звучать такой аккорд. Внезапно возникла ясная уверенность, что я так уже делал, и всё именно так и звучит. Но откуда? Опять магия?

- Нафаня?

- Да, хозяин?

- Не знаешь, меня учили когда-нибудь играть на гитаре?

- Точно не уверен, я к Ромодановским попал сравнительно недавно. Но знаю, что в детстве княжича Фёдора обучали разным искусствам – стихосложению, рисованию, игре на музыкальных инструментах и даже танцам. Возможно, гитара входила в этот перечень.

- Здорово. Эх, жалко, гитары нет, я бы проверил…

- Гитара-то как раз есть, но вам она маловата будет, - хмыкнул в темноте Нафаня, и через полминуты послышался звук настраиваемого инструмента. Звучало совершенно по-гитарному – но только гитара та должна быть крохотной. Ну, а какой ещё она может быть у домового?

- Я готов, хозяин. Что проверять будем?

- Давай так. Я говорю тебе, какие струны на каком ладу зажать, потом говорю «три-четыре». Ты берешь аккорд, а я его одновременно пропеваю. Понятно?

- Вполне, хозяин. Начали?

И мы начали. Я называл ему позиции, говорил «три-четыре» и пел. За дюжину раз не промахнулся ни одного. Понятия не имею, как называются все эти аккорды – память Ромодановского, слава Богу, мне досталась только в виде практических фрагментов, - но я их все знал, и свободно мог играть!

Значит, завтра постараюсь купить инструмент. Пожелав домовому доброй ночи, повернулся на бок и моментально уснул.

С утра обнаружил на двери повестку в милицию, так что после завтрака вместо редакции пошел туда. Как и предполагал, по итогам ночной пропажи сомнительной древней «батарейки» кипела и бурлила разнообразная деятельность. Сотрудники Чародейского приказа, приехавшие из столицы на пшик с маслом, в гневе вызванивали коллег из Сыскного, и на основании моей вчерашней фотографии пытались их убедить, что если ярыжки не телепортируются прямо вот сейчас, неизвестный злоумышленник устроит нам всем аллес капут со спецэффектами. Сыскари в ответ вяло отгавкивались, что вот когда жахнет, тогда они и телепортируются, а пока не тот состав, чтобы в земщину влезать, пусть местная милиция землю роет. Милиция рыла, что сил есть – взмыленный капитан Копейкин не отлипал от телефона, в который был вынужден отвечать чётко и без своих «Так!», «Ять!» и «Сказал!». А я потребовался в качестве главного свидетеля.

До дежурной-то части я дошел еще ночью – как был, во всём домашнем. А теперь дознаватель уже официально снимал с меня свидетельские показания. Ничего нового я ему, понятно, рассказать не смог, но всё, что было, должным образом зафиксировали и оформили. Там же узнал, что деда Панфилова заставили дать подписку о невыезде, а его собутыльников отстранили от службы и даже поместили в карцер. Больше ничего нового по этому делу узнать не удалось. Но, к счастью, по резне на пустыре у милиции тоже не появилось ни единой новой зацепки.

Наконец добрался до редакции, где с немалым облегчением узнал, что следующий номер газеты будет минимум наполовину состоять из «обязаловок» - материалов, предоставленных пресс-службами городских и губернских властей. Исходя из этого, накидал примерный план, прикинул, чего не хватает и где это добрать. В обед прогулялся до базарной площади и нашел там закуток с музыкальными инструментами. Купил гитару, отнес домой. Голодным не остался: там же, на базаре разжился пирожками с мясом и сжевал их на ходу.

Едва вернулся на работу, в комнату стремительно вошла невысокая фигуристая дама средних лет. Я еще успел подумать, уж не кхазадка ли она, как первым же словом она подтвердила мою догадку.

- Хуетак, дорогие товарищи! Катенька, а кто у вас новый редактор Нетин? – спросила кхазадка.

- Он перед вами. – кивнула в мою сторону ответсек.

- Марта Шляппербзяхель, городской департамент культуры.

- Фёдор Нетин, редактор, рад знакомству. Присаживайтесь.

- Спасибо, Фёдор?..

- Иванович.

- Фёдор Иванович, завтра критически необходима ваша профессиональная помощь.

- Завтра суббота, выходной, - робко заметил я.

- Спасибо, я помню. Так вот, завтра необходимо провести по городу экскурсию для дворянской молодёжи нашей губернии.

- Экскурсию?... Да вы с ума сошли! Я в городе – меньше недели, и не знаю здесь вообще ничего!

- Понимаю. Но вы – единственный в городе человек, которому это по силам хотя бы теоретически. Обычно такими вопросами занимается библиотекарь Никаноров, но в настоящий момент он, к сожалению, э-э-э… занят в другом месте.

Чем был занят Модест Никаноров, я отлично помнил: сидел в милицейской кутузке, причём совершенно ни за что. Совесть за него, конечно, подъедала, но в ином случае сидеть пришлось бы мне, чего не хотелось вовсе.

- Неужели в департаменте культуры больше никого нет? – удивился я.

- А в вашей редакции много пишущих сотрудников? – ответила вопросом на вопрос чиновница. – Во-о-от, а кроме Никанорова, в департаменте работаю только я, а у меня – годовщина свадьбы, так что не могу вот вовсе никак. Выручайте.

- А что я с этого буду иметь? – вкрадчиво поинтересовался я. Фрау Шляппербзяхель с интересом окинула мою массивную фигуру.

- Нет, таки на кхазада вы вовсе не похожи. Ладно, иметь вы с этого будете четыре статьи в газету – по одной в неделю, на полполосы, на малоизученные культурные темы Тарусы. Устроит?

- С иллюстрациями, - уточнил я.

- Ай, какой унвершёмт! – восхитилась она. – На ходу подмётки режет! Будут вам иллюстрации. Ну?..

- Будет вам экскурсия в субботу, - вздохнул я. – Но имейте в виду: это чистейший иррсинн и жутчайший бред, потому что я действительно совсем не знаю ваш прекрасный город.

- А, чего там знать, - пренебрежительно махнула рукой она. – Автобус придет в десять утра на площадь, прямо к дверям вашей дорогой редакции. Спасибо за помощь! И вообще, рада знакомству.

- Взаимно. Поздравляю с наступающей годовщиной, и передайте мои поздравления герру Рудольфу.

- Вы знакомы с моим мужем? – удивилась она.

- Нет, - честно ответил я, - Но отчего бы не поздравить уважаемого кхазада?

За тонкой перегородкой отчётливо хрюкнул Отто Брунович.

Глава 8. Экскурсия

Не могу сказать, что утро вышло добрым. Хотя с погодой до сих пор везло и дождя не предвиделось – тут всё хорошо, - сам я ощущал некоторую пришибленность – и было, с чего. Распрощавшись с лишившей меня выходного кхазадкой, я бросился искать факты по истории Тарусы, счастье еще, что редакционный комп был подключен к полноценному сетевому каналу. Найденную информацию я, как мог, систематизировал и постарался выучить. Потом, уже в сумерках, прошел по намеченному маршруту[1], репетируя экскурсию. Заскочил домой, поел, не удержавшись, поиграл немного на гитаре. Нафаня, в целом, одобрил, а вот нежные (хоть и толстые) пальцы протестовали против такого издевательства. Ну, да лиха беда начало: ради мечты и не такое потерплю, а мозоли нарастут быстро.

_________________________________

[1] Жителей и знатоков реально существующего на Земле города Таруса прошу не забывать, что дело происходит на Тверди, где все несколько иначе.

Вернулся в редакцию. Еще раз прогнал маршрут, а после принялся учить стихи Марины Цветаевой. Короче говоря, домой вернулся около полуночи, и там, вместо чтобы упасть на кровать, еще часа полтора насиловал пальцы гитарой. В итоге я изрядно не выспался, пальцы левой руки отчаянно саднили, но всего-то две чашки кофе перед выходом – и к бою я был готов.

На моем плече, оставаясь для всех невидимым, сидел Нафаня. Домовой упросил взять его с собой, мотивируя скукой и непреодолимым желанием «развеяться». В последнем прозвучал намек на скрытую угрозу: мол, если он не «развеется», произойдет что-то нехорошее. Но я с устатку не придал этому значения и, как выяснилось чуть позже, напрасно.

Точность – вежливость не только королей, но и аристократов, поэтому небольшой автобус остановился на Серпуховской площади ровно в десять. Из него вышли экскурсанты – два молодых человека и три девушки, в одной из которых я узнал Наташу. Сердце немедленно забилось с частотой дизель-генератора, в голову полезла всякая чушь, и последним усилием угасающего разума я призвал себя-старого. Этот самый я-старый отодвинул меня-молодого подальше, приглушил в голове бурление юношеской дури, натянул на лицо маску спокойствия и повёл меня навстречу гостям. Интересная успокоительная техника, к слову. Надо запомнить, как я это сделал, и взять на вооружение – точно пригодится ещё не раз.

- Приветствую вас в Тарусе, дамы и господа! Меня зовут Фёдор, фамилия – Нетин, работаю редактором местной газеты «Тарусские вести», и сегодня я проведу вас по улицам нашего города и расскажу и его историю, и истории людей, оставивших свой след в нашем милом захолустье.

- Здравствуйте, Фёдор Иванович, - кивнула Наташа. – Не ожидала, право, вас тут встретить…

- Твердь тесна, Наталья Константиновна, а уж наша губерния – и того теснее. Счастлив видеть вас в добром здравии.

- Вы что, знакомы? – округлила глаза высокая брюнетка.

- Да, Надя, потом расскажу, - тихо ответила Наташа.

- Владимир Андреевич Дубровский, - протянул руку тот из молодых людей, что постарше.

- Очень приятно, - ответил я, пожимая руку.

- Кстати, сударь, - довольно неприязненно произнес экскурсант помладше. – Что-то не припомню Дубровских среди дворянства губернии…

- Мое имение Кистенёвка находится в Бобровском уезде Воронежской губернии, - пожал плечами Владимир. – Был в ваших краях проездом и, располагая свободным временем, счел для себя возможным присоединиться к вашей прогулке. Вы возражаете, сударь?

- О, нисколько, - пошёл тот на попятный. И уже мне: - Михаил Телятевский, - но руки не подал.

- Надежда Давыдова, - представилась брюнетка.

- Маргарита Пушкина, - назвалась светловолосая полноватая девушка.

- Душевно рад, - изобразил я полупоклон. – Ну, раз мы все друг другу теперь представлены, начнем нашу прогулку. И начнем мы ее как раз с Пушкина. Замечательный наш поэт Александр Сергеевич, проезжая эти места, оставил в своем дневнике полушутливое стихотворение:

С лип осыпается листва, Кричат по всей Тарусе гуси – Они лишь, Господи Иисусе, Ждут без восторга Рождества…

Уверяю вас, гусей и кур в Тарусе до сих пор хоть отбавляй. Вероятно, эта площадь – единственное место, где их не увидишь… Хотя, нет, - вон один бежит.

- Скажите, Фёдор Иванович, - прервал меня Дубровский. – А откуда началась Таруса? С этой площади?

- Нет, не отсюда. Строго говоря, одним из начал можно считать место нынешней Торговой площади – это на берегу Оки, в квартале отсюда, оно всегда несло, прежде всего, торговую функцию. Но, так как у нас на Руси историю городов принято привязывать к крепостным сооружениям и резиденциям князей, то есть еще одно место. На нём находился двор первого Тарусского князя Юрия Михайловича, представителя Черниговской ветви Рюриковичей. Там же жили несколько последующих князей, поэтому место это вполне можно считать отправной точкой современного города.

- Очень интересно. Мы его увидим?

- Признаться, не планировал, потому что в наше время смотреть там особо не на что: пустырь и пустырь. В некотором будущем, если будет на то воля и поддержка властей, там может появиться исторический парк, наша газета как раз начинает серию публикаций об этом. Но, если хотите, можем и туда сходить.

- Хотим, - синхронно кивнули Пушкина и Наташа. Надежда и Телятевский промолчали, причем последний еще и губы скривил.

- Как пожелаете, - развел я руками. – Тогда оттуда и начнем.

И по Кладбищенской пошли мы на место, куда меня тянуло в последнюю очередь.

- Эта улица носит название Кладбищенская, поскольку, как несложно догадаться, ведёт к кладбищу, которое расположено сразу за интересующим нас местом. Только что мы с вами миновали дом-музей знаменитой поэтессы Марины Цветаевой, которому, если не возражаете, позже уделим побольше времени.

- Ого! А это у вас что такое? – спросила Надежда Давыдова.

- Да еще с защитой от самого Министерства магии, - добавил Дубровский.

Нашим взорам предстала яма, которую выкопал дед Панфилов. Теперь она была обнесена столбиками с яркой лентой, табличка грозно предупреждала:

Ne podhodit’! Magicheskaya zaschita! Rabotaet Charodeyskiy Prikaz!

Никто сейчас, впрочем, не работал, но и дураков проверять качество защиты как-то не наблюдалось. Экскурсанты с любопытством посмотрели на меня, причем все пятеро.

- Это место происшествия, связанного с магией. Позавчера местный житель, желая обустроить на этом месте игровую площадку для детей окрестных домов, в ходе работ нашел крупный старинный артефакт явно магической сути. Во всяком случае, даже я, бездарь из Земщины, наблюдая его, ощущал значительные эманации. Разумеется, все работы были остановлены, вызваны специалисты из Чародейского приказа. Но наутро, когда они приехали, артефакт бесследно исчез, и теперь его поисками занимается городская милиция.

- Скажите, а как выглядел этот артефакт? – спросил Дубровский.

- Как отлитая из бронзы герметично закрытая емкость, с незначительными украшениями, объемом примерно в три ведра. На крышке удалось разобрать родовой герб князей Ромодановских, не позже середины XVIII века.

- Три ведра?! Ничего себе! – присвистнул Телятевский.

- Мамочки, - еле слышно произнесла Наташа. – Это же готовый прорыв Хтони!

- Да, если сию репону попытается открыть или даже взять в руки кто-либо, кроме природного князя Ромодановского, - заметил Дубровский.

- Но тогда значит, это он забрал?

- Не сходится, - покачал головой Владимир. – По словам уважаемого Фёдора Ивановича, репону украли не позднее вчерашнего утра. А как раз вчера утром на старого князя Ромодановского наложили Государеву Опалу – по всем правилам.

- Вот это да! Но, может, он ночью прилетал и уволок, а Государь его за это и наказал? – предположила Пушкина.

- Не лишено, - пожал плечами Дубровский.

- В любом случае, будем ждать официальных результатов расследования, а нам пора дальше, - поспешил я увести гостей подальше от чародейской ямы, а разговор – от скользкой темы Ромодановских. Но вот то, что князь попал в опалу – это да, это новость. Интересно, чего ещё наворотил старый хрыч?

Княжий пустырь тоже был обнесен предупреждающими лентами и табличками, на сей раз милицейского происхождения. Бурые пятна снажьей крови то ли в интересах следствия, то ли по обычной халатности никто не подумал присыпать песком или опилками. Мы остановились на примыкающем к кладбищу краю.

- Вот, собственно, то место, на котором и помещался двор первого тарусского князя.

- Кровищи тут, однако, - заметил Дубровский. – Причем свежей…

- Два дня назад на этом месте кто-то вырезал в полном составе ватагу снага, - все так же спокойно продолжал я. – Подробности неизвестны никому, сотрудники милиции ведут следствие.

- Весело тут у вас в Тарусе, как я погляжу, - задумчиво прокомментировал Владимир. – А с виду – забубёный городишко, простите на честном слове…

- И магией фонит, как из пушки, - поддакнула Давыдова.

- Интересные дела, - задумчиво протянул Дубровский, разглядывая табличку про «часную тириторею». – Насколько помню «Уложение о Земщине», земля, на которой хоть день была резиденция князей Рюриковой крови, никому, кроме Рюриковичей либо казны, принадлежать не может. Так что, либо тут были сами, - он поднял глаза к небу, - либо кто-то не сведущ в законах. Судя по грамотности – второе.

Со стороны кладбища подул легкий ветерок, и в дуновении его мне почудился знакомый скрип:

- Хозяин! Что, есть работа?

В ту же секунду в ухо шепнул Нафаня:

- Я разберусь, - и почти невесомая нагрузка исчезла с левого плеча. А я, натурально, едва не остолбенел: как это, интересно, он собирается утихомиривать мертвецов, если их поднял я?! К тому же, он – нечистая сила, кладбище освящено, и ему туда ходу нет. Ничего не понимаю!

- Что это было? Мне же не послышалось? – спросила Наташа, и глаза ее стали большие и круглые.

Телятевского отчетливо затрясло от страха, Давыдова и Пушкина озирались с некоторым интересом, лицо Дубровского оставалось непроницаемым.

- Кладбища, как вам хорошо известно, во все времена были источником страхов и суеверий, - уверенным менторским тоном начал я. – На этих страхах и суевериях любит играть не только нечистая сила – коей, к слову, тут быть не должно, поскольку кладбище должным образом освящено, - но и шаловливые мальчишки. Эти сметливые бестии из обычных глины и палок, без помощи какой-либо магии изготавливают особые свистульки, которые под воздействием ветра издают определенные звуки. Так что то, что нам всем нечто послышалось одновременно с дуновением ветра, как раз подтверждает такую версию. Никаких страшных чудес, дамы и господа, всего лишь детские проказы. Но вернемся в город.

Я снова почувствовал домового на плече.

- Все в порядке, заткнул, - прошептал Нафаня.

Мы обошли всю значимую часть Тарусы – всё близко, всё рядом, городок-то крохотный, не Москвища XXI века. Я показал им место, где прежде стоял дом эксцентричного боярина Смородины, который в 1354 году собирался напугать голым задом ежа, но обратил в бегство разведывательный разъезд степняков, что позволило избежать налёта на Тарусу.

Мы посетили музей художника Хользунова, который по молодости изумительно иллюстрировал классику русской литературы, а на склоне лет ударился в пафосное возвеличивание правящей династии.

В музее-мастерской скульптора Заблудовского мы осматривали увеличенные экскизы его очаровательных работ: в готовом виде они редко превышают полметра в высоту, так что внезапно обнаружить в изрядно заросшем парке Калязина, например, скульптурную группу «Новгородец Садко сотоварищи собирает караван в Астрахань» - это надо обладать немалой удачей: пятнадцать бронзовых лодий с крохотными человечками, всё это высочайшей детализации, занимают едва метр в русле навечно заросшего лопухами ручья. Вспомнили и про писателя Паустовского.

А после сытного обеда в трактире пошли наконец в дом Марины Цветаевой. Дверь нам открыла смотрительница, женщина лет около тридцати, одетая хоть и современно, но лицом напоминающая фото молодой поэтессы в начале прошлого века.

- Это про вас Марта говорила? Что ж, племя младое, незнакомое, проходите. Но уговор: руками ничего не трогать, ясненько?

- Ясненько, - кивнул я. Мы вошли, огляделись и я принялся пересказывать биографию Цветаевой.

- …хотя сама она отождествляла себя с изменчивой морской стихией, жила Марина Ивановна чаще в удаленных от моря местах…

- Ну, почему же, - возразила смотрительница. – У Макса в Коктебеле, например… К тому же, воздушные потоки оказались куда более изменчивыми. Но продолжайте, продолжайте!

И я продолжил, а под занавес прочел стихотворение, называвшееся «Таруса».

Я летала, как птица, то здесь, то там. Воспевала я лица – во вред словам. И никак не напиться мне тех небес, И никак не забыться… Но – тсс! – я здесь!

- Я тоже, - громко шепнула смотрительница и заговорщицки подмигнула.

- В этом стихотворении Марина Ивановна… - но тут смотрительница протестующе замахала руками, и я замолчал.

- Молодой человек, - укоризненно качая головой, произнесла она. – Никогда, слышите? – никогда не пытайтесь рассказать о смыслах стихов, даже если вам кажется, что эти смыслы вы вполне понимаете, при рядом стоящем авторе. Договорились?

Я машинально кивнул, неуклюже свернул культурную программу, а девушки немедленно купили у «смотрительницы» книги и потянулись за автографами. А я в полусне хлопал глазами и пытался осознать, что вот сейчас 2013 год, а рядом со мной – живая-здоровая Марина Цветаева, выглядящая так же, как сто лет назад, разве, на ногах у нее не туфли, а вполне соответствующие времени кроссовки. Ну, да: я отлично помню, когда и чем окончилась ее жизнь на Земле, но здесь в биографии не было финальной точки… Офигеть! Интересно, кого еще мне суждено здесь встретить?

- Отомрите, молодой человек, - улыбнулась Цветаева, подходя ко мне. – И приходите как-нибудь – чаю попьём, с малиной. Стихи почитаем. А вдруг вы пишете стихи? Если да, приносите непременно, обожаю молодых поэтов!

Краем глаза заметил тень, мелькнувшую на Наташином лице.

- Всенепременно, Марина Ивановна, - поклонился я. – Но нам пора. До свидания!

Строго говоря, на этом мои мучения в качестве экскурсовода закончились. Главным из этих мучений было заставить себя не пялиться на Наташу, а она, как на грех, в легком светлом платьице была чудо как хороша.

Во время наших хождений по городу девушки заметили висячий мост над оврагом, и теперь рвались туда, чтобы сфотографироваться. Фотографировал их я на свой планшет, с тем чтобы потом разослать всем фотографии, для чего взял у всех – да-да, у Наташи тоже! – сетевые адреса.

Последний кадр – групповое фото, все пятеро экскурсантов выстроились посреди моста. За их спиной – уютно-захолустная Таруса и два гуся на мосту. С моей стороны – Заовражье, там кроме гусей и хибар снимать нечего, так что ракурс верный.

- Что-то погода портится, - заметила Надя Давыдова.

- Да, и весьма стремительно, - подтвердил Дубровский. – Фёдор, эпическая сила, сворачиваемся!

Но мы не успели. Задул ураганной силы ветер, заставивший всех нас вцепиться в ржавый трос, служащий на этом мостике перилами. Я едва успел сунуть планшет в карман и застегнуть его. Нафаня крепко ухватился за мой воротник.

Из ниоткуда возникшие в только что ясном небе черные тучи сгустились прямо над нами, в них вдруг проявилось знакомое лицо – мы видели его буквально только что.

- Мерсссские воришшшшки! – прошипела Цветаевская туча. – Умрите же!

Из тучи ударила могучая молния, перерубившая мост пополам, и мы посыпались вниз. Первым – ваш покорный слуга.

Глава 9. Гнев поэтессы

Словно в дурном фильме, я висел над глубоким оврагом, ухватившись за ржавую стойку, через которую проходил трос-перила. Стойка медленно гнулась и начинала потрескивать. В правое плечо ногами упиралась Наташа, и я оставался ее единственной опорой. Глянул вниз – там, метрах в десяти под нами, располагался впечатляющий завал серых сухих деревьев с острыми на вид сучьями. Падать туда не хотелось вот совсем.

А Цветаева всё не унималась:

- Капитошшшшшка! Мой Капитошшшшка! Верните Капитошшшшку, сссукины дети!!!!

Налетел новый порыв ветра, мимо меня вниз полетел Дубровский. В последний момент я успел поймать его за руку, и теперь держался одной левой, особенно хорошо ощущая, как она болит после гитарных упражнений. Наташа завизжала, пытаясь восстановить опору. Перебирая в панике ногами, она неслабо звезданула меня по голове, чуть все вместе не улетели. Правую руку мне, похоже, вот-вот оторвёт Володя. Он, молодец такой, смог ухватиться за меня и второй рукой. Но кто бы знал, как это больно! И кто бы знал, как трудно удержаться и удержать всех…

Ветер, тем временем, развернулся и обрушился персонально на меня.

- Ой-ой-ой-ой! Спасите! – заверещал Нафаня, ставший видимым. – Хозя-а-а-ин, спаси-и-и-и…

С треском от рубашки оторвался воротник, и вместе с ним ветер унес моего несчастного домового в неведомые дали.

И почти тут же всё кончилось. Исчез ветер, исчезли тучи, и только половинка разорванного моста скрипела под весом шестерых молодых людей обоего пола. Я напрягся и постарался подтянуть Володю поближе к мосту. Но, наверное, такое бывает только в тех самых фильмах – я сделал только хуже, та стойка, за которую единственно и держался, стала сгибаться быстрее, а скрипеть и трещать при этом – отчетливее, и держаться стало еще труднее, если только такое возможно

- Володя, хватайся крепче, держу с трудом! – крикнул я.

Он ничего не ответил, но хватку усилил, молодец. Полетим вместе.

- Надя, колдуй, упадем ведь, - крикнула Наташа.

- Не могу, мне руки нужны! – огрызнулась Давыдова. – А держаться чем?

Иначе, чем бредом, не могу объяснить: по моей голове гулял страх. Оно бы, в такой ситуации, вполне объяснимо, но это был не мой страх, а чей-то чужой.

. В это время Телятевский, тоненько заверещав, тоже посыпался вниз, и единственным препятствием на его невеселом пути остался всё тот же я. Сразу стало не до чужих страхов: ещё совсем немного - и всё...

Мы висели, глаза мои давно залил багровый мрак, и оставалось только гадать, через сколько минут или секунд мы полетим прямиком на сучья.

Но какое же счастье, что Таруса – такой маленький город…

Дежурный сотрудник пожарной охраны с каланчи видел всё, и машина по тревоге выехала всего через минуту после удара молнии. Спасатели вытащили нас на берег оврага, прибывшие медики смазали ссадины и заклеили порезы, а милиционеры составили протокол.

- Так, - капитан Копейкин, которого дёрнули на столь значимое событие, как обрушение моста, по случаю субботнего вызова восторгов явно не испытывал. – Фёдор! Что-то дофига фигни вокруг тебя, не кажется? В понедельник ко мне, сказал!

Девушки привели в порядок одежду, Телятевский пребывал в прострации, Дубровский поклонился мне:

- Спасибо. Я должник.

После этого, ещё в растрёпанных чувствах, добрели до Серпуховской площади, где всё так же стоял автобус.

- До свидания, дамы и господа. Прошу прощения, что наша прогулка закончилась столь волнующим внезапным приключением, - меня била крупная дрожь, но старался держать фасон. – Но тешу себя надеждой, что вам хоть немного понравилось в Тарусе.

- Не извольте сомневаться, сударь, - попробовала улыбнуться Давыдова, но получилось у нее кривовато. Махнув мне рукой, она скрылась в автобусе.

- Спасибо большое, это было действительно незабываемо, - у Пушкиной с улыбкой тоже вышло так себе, но она старалась. Телятевский молча, не прощаясь, юркнул в средней руки авто с персональным водителем, сразу стартовавшее с пробуксовкой.

- Можно, я потом напишу? – нерешительно спросила Наташа.

- Конечно, можно, - теперь настала моя очередь улыбаться. – Я буду очень ждать.

- Спасибо тебе, - едва коснувшись меня рукой, Наташа ушла.

- А я задержусь в Тарусе. У меня тут дела образовались, - сказал Дубровский и махнул водителю: - Трогай!

Водитель послушно закрыл дверь, автобус уехал. Володя потащил из кармана сигарету.

- Можно и мне? – спросил я.

- Конечно.

Закурили, я с отвычки закашлялся.

- Нам совершенно необходимо поговорить, Фёдор Юрьевич, - сказал Дубровский.

- Согласен, Владимир Андреевич, - невозмутимо ответил я. – Только прямо сейчас недосуг мне: домового выручать надо. Предлагаю встретиться в семь вечера в трактире… да хоть вон в том, и спокойно обсудить любые вопросы.

- А не сбежите? – хмыкнул он.

- Нет. У меня такой контракт с местной редакцией, что захочешь, не сбежишь.

- Тогда до встречи.

***

Автобус вырулил на Калужскую, и уже через минуту Таруса осталась позади.

- Офигеть денёк, - многозначительно изрекла Надя.

- Да уж, - фыркнула Марго. – Прогулялись, называется. Платье всё испачкала…

- А по-моему, было очень круто, - тихонько не согласилась Наташа.

- Ну, это да: погулять под магфоном у кладбища, услышать шепот зомби, получить автограф у самой Цветаевой и чуть не сгинуть в овраге благодаря ей же… Не, девчонки, реально круто прогулялись, - согласилась Надя.

- А ещё наш экскурсовод, - улыбнулась Пушкина. – Не человек, а сплошная загадка!

- Да какая там загадка, - скривилась Надя. – Сплошная печаль.

- Да что ж там печального-то? – не поняла Наташа, и подозрительно посмотрела на подругу.

- Происхождения он, очевидно, знатнейшего. Знатнее и богаче всех нас, вместе взятых – это очевидно. Образован отменно. Хладнокровен: выдержка – дай Бог каждому. Но при этом – Нетин, мещанин бессемейный. Значит – изгнан.

- А с чего ты взяла, что он богат? – удивилась Пушкина. – Одет он был, мягко говоря, незатейливо даже для мещанина в земщине.

- Маргош, ты чего? У него же домовой, да еще, насколько я успела разглядеть, арагонский! Он заоблачных денег же стоит! И его невозможно заполучить, если ты не аристократ!

- Да ну?..

- Ну – не ну, а на позапрошлый день рождения, когда отец спросил, что подарить, я попросила домового. Отец тогда долго хохотал, а потом объяснил, что, если продать наше имение и вообще всё имущество, денег едва на половину цены наберется. А арагонские – самые дорогие, круче эльдарских даже.

- Ни фига себе…

- Воот. А у него – как раз такой. Представляешь себе, сколько у него на самом деле денег?

- Да нисколько, - устало вступила в разговор Наташа. – Он же изгнан.

- Ой, девочки! – воскликнула Пушкина. Я вспомнила! Вспомнила, где его видела! Это ж целое видео было, завирусилось несколько дней назад. Щас… - она достала из сумочки планшет и принялась лихорадочно что-то в нем искать. – Ой…

На экране был заголовок видео: «Staryi aristokrat vygonyaet iz doma ochen tolstogo gologo syna». И ниже надпись: «Video udaleno po trebovaniyu Razryadnogo Prikaza».

- Одна-ако, - задумчиво протянула Давыдова. – Разрядного, значит. А ведь это может означать, что изгнание-то отменено. Маргош, а фамилию его не вспомнишь, а? Давай, у тебя ж феноменальная память.

- Попробую, - неуверенно ответила Пушкина, закрыла глаза и откинулась в кресле. – Да. Ромодановский, - твердо ответила она через минуту. – Старый князь выгнал сына и объявил о пресечении рода.

- А вчера тот же князь угодил в опалу, как сказал нам этот Дубровский, а Разрядный удалил видео. Вот вам и разгадка, - кивнула Надя. – Натаашкаа, пляши! Быть тебе княгиней Ромодановской!

- С чего это вдруг? – покраснев, буркнула Наташа.

- Ой, да ладно, а? А то мы все не видели, как он на тебя смотрел! Да и ты на него!

- Да мне без разницы, князь он там или не князь, - досадливо проговорила Кудашева. – Он мне жизнь спас. Дважды. Второй раз – сегодня.

***

Первым побуждением было идти к Цветаевой «как есть», то есть грязным и с оторванным воротником. Но, чуть остыв, решил всё же привести себя в порядок. Зашёл домой, умылся, переоделся. Выпил холодного чаю. Вот теперь пора.

Поэтесса открыла не сразу. Сперва, отодвинув штору, посмотрела сквозь застекленную дверь, развернулась и ушла. Я молча стоял, не предпринимая ничего. Снова выглянула, снова ушла. Я набрался терпения. На третий раз открыла дверь и тут же пошла вглубь дома. Я остановился на пороге.

- Ну, что, что, что вам еще от меня? – быстрым шагом вернулась она. – Ну да, я, вероятно, немного погорячилась, но я в своем праве, потому что вы, - она обличающе указала на меня пальцем, - вы украли у меня очень важную и ценную для меня вещь, которая ни денежной, ни какой еще стоимости ни для кого, кроме меня не имеет. Так что мой гнев оправдан! Все живы? – спросила она без паузы после филиппики.

- Да.

- Ну и слава Богу, - перекрестилась она. – Тогда что вам от меня надо?

- Много что, - спокойно ответил я. – Для начала, хотя бы узнать, что такое и каким образом я у вас украл, что вы едва не угробили шесть человек, пятеро из которых - дворяне?

- Та-ак, интересно! То есть, теперь вы пришли ко мне разыгрывать комедию?! Да вы… Да я вас вон сейчас вышвырну!

- И это будет перебор. Без магии вы не справитесь, а с ней – придется отвечать.

- А это необходимая самооборона, потому что вы на меня напали!

- А я буду отрицать.

- Что ваше слово против моего? Пыль! Кто вы – мелкий винтик из земщины, и кто я – академик магии?!

- Отлично. Тогда скажите мне, сударыня, как «винтик из земщины» может без единого шанса на успех напасть на академика магии, если он не одержим самоубийством? Где ваша логика, Марина Ивановна?

- Какая логика у женщины, да ещё поэтессы?, - махнула рукой она и разревелась. – Садитесь, я сейчас.

Она ушла, а я огляделся и сразу нашёл Нафаню. Мой домовой, спеленутный, кажется, воздушным потоком, неподвижно застыл на старинном трюмо. Вернулась Цветаева, посвежевшая, без следа слёз.

- У меня был когда-то домовой. Не такой, как у вас, другой. Давно. Я обменяла его на дом в Праге. Бог мой, какая там была шикарная лаборатория! Представьте, меня уверяли, что дом стоял ровно на том месте, где угробили Франкенштейнов Ужас… Работалось там, конечно, как нигде больше. Но потом… Потом я тосковала по моему Капитошке, проклинала себя за слабость – ну зачем, зачем мне та лаборатория? Что я, в Тарусе работать не могла? Могла, еще как – вон, по сей день работаю, и ничего, ничего. Да и уехала я оттуда скоро, и дом тот продала… И тогда Макс Волошин своими руками сделал крохотную куколку. Дурацкую – Макс вообще рукодельник был не очень, зато поэт прекрасный, и друг чудесный, таких больше нет. Дурацкую, но бесконечно милую. А после вашего визита она пропала… - тут голос ее зачерствел: - В общем, так. Давайте меняться. Вы мне – моего Капитошку, я вам – вот это недоразумение. Идёт?

- Идёт, Марина Ивановна. Только вот если кто из нас и взял вашего Капитошку, так это как раз вот это недоразумение, как вы изволили выразиться, а вовсе не я. Давайте поступим так. Вы его развяжете, вместе допросим, а там видно будет?

- Чёрт с вами, давайте. Но не верю я, что этот безмозглый клубок эманаций мог что-то взять без вашей на то воли…- она щёлкнула пальцами и что-то пробормотала. Окутывавший домового поток исчез.

- А это ничего, вообще, что вы тут колдуете? - спросил я.

- Ничего, ничего. Дом заэкранирован, есть сертификат от Чародейского приказа - я же академик, мне можно. Но давайте, будите его.

- Нафаня! – позвал я. Ноль реакции. – Нафаня! – опять нет ответа. - Хосе Натаниэль де Лос Трес Барбосес Террибле Бромиста! – рявкнул я, но снова тишина в ответ, домовой как стоял неподвижной статуей, так и оставался стоять.

- А он точно ваш? – ехидно поинтересовалась Цветаева.

- Мой, мой. Во всяком случае, он много раз называл меня то «хозяин», то «мой добрый сеньор».

- Хм, занятно. Тогда давайте попробуем так. Повторяйте за мной, - и академическим тоном, медленно она начала диктовать: - Иплеатур вигоре эт эвигилет э сомно![1]

________________________________________________ [1] Наполнись жизненной силой и пробудись ото сна (лат).

- Так, сейчас… Блин, покойника какого ненароком не поднять бы… Ой…

- А вы что, умеете? – изумилась Цветаева. – Какая прелесть! Честное слово, я никому не скажу!

- Умею, хоть и нечаянно…

- За нечаянно у нас, как правило, бьют отчаянно, молодой человек! Но, может быть, всё же представитесь настоящим именем?

- Меня могли бы звать Фёдор Юрьевич Ромодановский. Но десятого июля отец изгнал меня и пресек род. С тех пор я Иванович и Нетин, даже настоящий земский паспорт есть, - я продемонстрировал ей документ.

- Однако, какие страсти! За что ж он вас так?

- За полную никчемность. Но на второй после изгнания день я инициировался, и теперь резонно опасаюсь, как бы чего не вышло.

- Понимаю вас. Но не волнуйтесь. Смотрите на вашего мерзавца, думайте только о его пробуждении и повторяйте за мной: Иплеатур вигоре эт эвигилет э сомно!

Я повторил, не отрывая взгляда от домового. Нафаня шевельнулся, захлопал глазками, - короче, ожил.

- Где я? – спросил он, и хорошо, что не по-арагонски.

- В плену, мой друг, - ответил я.

- О, хозяин! – обрадовался домовой. – Вы здесь! Но почему я тогда в плену?

– Тебя при драматических обстоятельствах пленила могущественная волшебница, у которой ты украл ценный талисман.

- Я? Украл?! – очень натурально удивился Нафаня. Потом полез за пазуху и смутился: - Да, действительно. Украл. Не удержался, простите, - он достал из-за пазухи выцветшую от времени простенькую тряпичную куколку в половину себя размером - и где она там только поместилась? Посмотрел на нее с обожанием, вздохнул, спрыгнул с трюмо, подошёл и с новым тяжёлым вздохом положил добычу к ногам поэтессы. – Простите меня, госпожа. Я никак не мог удержаться. Потому что это шедевр, это само совершенство!

- Я сейчас опять расплачусь, - пробормотала Марина Ивановна. – Ты прощён. Возвращайся к хозяину.

Нафаня огляделся, подошел ко мне, потоптался нерешительно.

- Хозяин, а можно я домой пойду? – робко спросил он.

- Нужно, - строго ответил я. – Но, чтобы больше никаких приключений! Из-под земли достану!

- Слушаюсь и повинуюсь, - серьезно кивнул домовой и исчез.

- Какой всё-таки прекрасный день, - задумчиво произнесла Цветаева. – Может, чаю попьём?

До встречи с Дубровским оставалось не больше часа, кроме того, мне позарез надо было в редакцию с ее мощным компом. Но отказать этой женщине? Да вы, верно, шутите!

- В ближайшие сорок пять минут я всецело в вашем распоряжении, - ответил я.

- А потом? – подняла она бровь.

- А потом у меня деловая встреча, на которую лучше бы не опаздывать.

- Какая насыщенная жизнь, аж завидно! – вздохнула она, и пошли мы пить чай.

И мы пили чай, и она говорила без умолку, перемежая воспоминания о Париже начала прошлого века с какой-то заумью из области теоретической аэромантии и, конечно, со стихами. Очень душевно, хоть и многое непонятно.

- Скажите, Федя, ведь наверняка вы всё-таки поэт? – вдруг спросила она. – Мне кажется, все некроманты просто обязаны быть поэтами. Вечный триализм: жизнь, смерть – и любовь! Ах, как это захватывающе!

- Увы, Марина Ивановна, не поэт я. Может, и стану им когда, но пока не чувствую ничего такого. Но вот песню спеть – могу. Позволите взять вашу гитару? Я видел там, на стене.

- Берите, конечно. Ее сто лет никто не трогал.

Я подумал, что в её устах «сто лет» вполне могли и не быть фигурой речи – и вздрогнул. Взял гитару, настроил, запел.

Мне нравится, что вы больны не мной. Мне нравится, что я больна не вами…

- Уделал ты меня, Фёдор Юрьевич. Как говорится, нашим салом – да по нашим же сусалам. И то верно, всему свое время и каждому – своё, - вздохнула Цветаева. – Но романс превосходен. Музыка твоя?

- Нет, автор ее мне неизвестен, к сожалению[2].

- Жаль… Но будь готов, что однажды я возникну на пороге твоего жилища и попрошу спеть ещё.

- Договорились, Марина Ивановна.

- И пригласи на свадьбу. Я расскажу твоей жене, как никогда не стать старой, - сказала она, закрывая за мной дверь.

[2] Микаэл Таривердиев, если что. Федя просто не пожелал сознаваться ещё и в попаданчестве – и так наговорил лишнего.