Без выхода

Глава 1: ПРОБУЖДЕНИЕ

Без выхода

В серой мгле городской рутины Серафим — обычный парень без планов и надежд — вдруг проваливается в холодный, чужой мир Вереня. Здесь, где дождь шепчет тайны, а тени шевелятся в лесу, его встречают суровые лица и древние камни, хранящие проклятие. Среди пепла былого величия и рёва монстров, рождённых предательством, он ищет путь — не только к спасению, но и к себе.

Каждая глава — шаг через мрак, где тепло очага соседствует с ледяным ветром, а каждый сон раскрывает отголоски прошлого, которое не отпускает. “Без выхода” — это история о выживании, братстве и тайнах, укрытых в сердцевине забытой земли. Погрузись в мир, где надежда — редкий дар, а каждый вдох — вызов судьбе.

Здравствуй, читатель! Мой псевдоним Nioréth, и я рад приветствовать тебя в мире “Без выхода”. Эта история родилась глубокой ночью, когда я сам чувствовал себя потерянным, как Серафим в его первый день в Верене. Идея пришла случайно — шум дождя за окном вдруг превратился в шепот леса, а мысли о прошлом смешались с фантазиями о другом мире.

Я писал эту книгу, вдохновляясь суровой красотой русской зимы и тайнами, которые скрыты в старых деревнях. Здесь нет героев с мечами из легенд — есть люди, выживающие день за днём, и тени, которые они не могут объяснить. Каждая глава — кусочек моей души, выложенный на словах. Иллюстрации (если они появятся) — это мои попытки оживить этот мрак, чтобы ты мог увидеть то, что вижу я.

Глава 1: ПРОБУЖДЕНИЕ

Меня разбудил звук мусоровоза под окном. Удар грохочущего железа о бетон раздался, будто кто-то пытался разбить стекло в черепной коробке. Открываю глаза — серый потолок, с пятнами засохшей краски. Всё как обычно, все родное. В комнате холодно, батарея не работает уже с прошлого месяца, а жаловаться нет желания, да и не кому.

Я живу один. Родителей давно нет рядом, отец когда-то давно свалил в какой-то город, оборвав с нами все связи, а как только мне стукнуло восемьнадцать, мать уехала на ПМЖ к бабке в деревню. Остался я — Серафим. Обычный чувак с затянутыми волосами и отсутствием планов на будущее. Мне двадцать, и у меня даже кота нет. Нет, я имел парочку знакомых, пытался даже завести отношения, но после тщетных попыток я решил забросить это дело. Дело не в том, что я ужасный собеседник или чего еще похуже, а скорее в том, что все это — разговоры, встречи, привязанности – кажется игрой, в которую я устал верить. Люди приходят и уходят, оставляя после себя лишь тихий отголосок чего-то, что могло бы быть, но так и не стало. И, в конце концов, даже одиночество перестает быть тяжким — оно просто есть, как серое небо за окном, как пустая комната, где даже пыль оседает беззвучно, словно ей надоело ждать чего-то, что никогда не случится.

Подхожу к зеркалу — отражение всё то же. Щёки впали, волосы убраны назад, под глазами синяки. Чёрное худи с грозовой тучкой на груди. Тёмные джинсы. Кеды в пыли. Темно-серая кепка валяется на батарее. Всё как всегда. Чуть посмотрев на себя, отправился на кухню.

На кухне было прохладно. Газовая колонка снова глючила, и я долго возился, прежде чем она зажглась. На плите закипал чайник. Я сел за стол, подперев щеку рукой, и уставился в одну точку. На завтрак — чай с одубевшими пряниками. На вкус, словно песка поел, впрочем, чувство голода было заполнено.

В коридоре завибрировал телефон — напоминание о смене. Работал я на складе какого-то предприятия, принеси, унеси, прибери. Платили немного, но главное хватало на какую никакую жизнь. Вышел из квартиры, натянув капюшон. На улице моросило, асфальт блестел, как стекло. Двор был пуст, только бабка с соседнего подъезда стояла под козырьком и что-то пробурчала мне в спину. Я прошёл мимо, не оборачиваясь.

На остановке я курил, стоя под козырьком, слушая, как дождь шепчет по крыше. Думал о многом, что пора что-то менять, что завтра же уволюсь и найду работку получше, куплю крутую тачку и забуду все как сон. Но, как правило, докурив и усевшись в автобус, я оставлял эти мысли где-то там, на остановке, до моего следующего прихода.

Сквозь запотевшие окна я смотрел на однообразные панельки. Серые коробки, одна на другую. Жизнь здесь была застывшей. Всё тянулось — будто вечно. Школьники, пенсионеры, люди среднего возраста, все они смотрелись одинаково, мало, кто выделялся в этой «серой» массе. Может потому-что осень, а может просто мне так казалось.

По прибытию на склад всё было как всегда. Ящики, пыль, звук сканера, мужики обсуждали политику или еще что-то, что можно было увидеть по телевизору. Переодевшись, я вышел в зал и сразу же принялся за работу: клал ящики на конвейер, тянулся за следующим, подметал, и в целом старался не попадаться никому на глаза, дабы избежать ненужных разговоров. Спина тянула, пальцы ныли от картонных краёв. Я шёл, как по сценарию. Без пауз, без мыслей. Просто вперёд.

Тело ныло, руки «гудели», я чувствовал, что устал и пора отдохнуть. Обед я провёл в дальнем углу склада, присев на мешки с поддона. Металлические стены гудели от ветра, кто-то кричал через цех, и воздух пах пылью и влажным деревом. Я съел холодный пирожок, запил остатками кофе из пластикового стаканчика и, не заметил как, закрыл глаза.

Голова завалилась назад. Шум машин стал приглушённым, ровным, и в какой-то момент я просто отключился. Сон пришёл без картинок. Пустота. Темнота. И вдруг — резкий холод.

Я вздрогнул. Мешков подо мной больше не было. Вместо них — мокрая, липкая трава. Я вскочил, но тут же упал, поскользнувшись на чем-то вязком. Сердце забилось в панике. Под рукой земля — сырая, скользкая. Дождь? Мелкий, ледяной. Воздух холодный, как в морозильной камере. Я задыхался. Лёгкие сжались, будто кто-то сдавил мне грудь.

— Мужики вы чего меня на улицу вынесли?! — хрипло вырвалось у меня. — Если это шутка, то она совершенно не смешная… — с каждым словом мой голос звучал все более неуверенно.

Я оглянулся, вокруг — лес. Мрачный, тёмный, плотный. Ветви низко свисали, покрытые каплями воды. Деревья казались огромными, кривыми. Небо — серое, низкое, мутное. Я огляделся. Не было ни склада, ни города, ни даже намёка на что-то знакомое. Только дождь, который будто шептал мне что-то в тишине и ржавые листья под ногами.

Моя одежда прилипла к телу, промокла насквозь. Меня трясло. Холод пробирал до костей. Пальцы не слушались. Я сел, обнял колени, зубы выбивали дробь. Паника росла. Шум моего дыхания казался слишком громким — прерывистый, рваный, отчаянный. Я схватился за голову.

— Это сон... Это просто сон... — бормотал я, но язык заплетался.

Меня вывернуло. Резко. Больно. Сгибаясь, я успел отвести лицо в сторону. В рёбрах закололо. Глаза заслезились. Я закашлялся и сполз на бок.

Ничего не было. Ни логики, ни объяснений. Я чувствовал, как мир стал зыбким. Как будто я сорвался с реальности, и теперь меня швыряет куда-то в другое, другое что? Мир? Измерение? Все мои догадки звучали бредово. Я снова задыхался. Плеск воды под телом, грязь на лице, глухой стук сердца в ушах.

Я не знал, где нахожусь. Не знал, как сюда попал. И самое страшное — я не знал, как выбраться.

Ветви хрустнули слева. Я резко повернулся. Холод отступил на миг, уступая месту настороженности. Из-за деревьев вышел человек. Высокий, широкоплечий. Густая тёмная борода, глубокие морщины, тяжёлый взгляд из-под нахмуренных бровей. На нём — длинная куртка из потемневшей от времени кожи, сапоги по колено, на плече — охапка хвороста. Он остановился, молча уставился на меня.

Я поднялся на ноги, мокрый и дрожащий. Мы молчали несколько секунд.

— Откуда ты взялся, кто такой? — спросил он, не двигаясь.

Голос у него был низкий, ровный, как будто усталый от всего. Я попытался собраться, но получилось только хрипло:

— Сам бы хотел знать…

Он не ответил. Просто смотрел. Затем нахмурился еще сильнее и медленно кивнул, подошёл к дереву и махнул рукой:

— Пошли.

Я шёл за ним, не зная, зачем. Просто двигался, потому что иначе пришлось бы остаться одному, а учитывая холод, и что уже вечерело оставаться крайне не хотелось. Ноги тонули в грязи. Капли с веток стекали мне за воротник. В голове гудело.

Через несколько минут мы вышли к просёлку. На обочине стояла деревянная телега, запряжённая парой лошадей. Они лениво фыркали, переминаясь. Мужик закинул хворост и обернулся ко мне:

— Садись.

Я забрался на телегу и достал сигареты. Руки немного дрожали, но удалось прикурить. Первый вдох дал по горлу, и даже немного привел в чувства. Я выдохнул дым в серое небо. Мужик залез рядом и взял вожжи.

— Как звать? — спросил он, не глядя на меня.

— Серафим.

— Торс, рад знакомству. — сказал он без каких-либо эмоций.

Мы поехали. Колёса скрипели по гравию. Лошади шли неторопливо. Воздух был густой, пах землёй и мокрой корой. Я докуривал, не зная, что сказать. Он тоже молчал, и в этом молчании было что-то спокойное. Потом он заговорил:

— И что ты забыл один в лесу вечером, да еще и в такую погоду? Или мозги отшибли, и забыл всё?

— Я всё помню. Просто... не знаю, как оказался здесь. Один миг — работа, потом — лес.

— Не первый раз вижу таких. Только не с твоим видом. Обычно два слова связать не могут и воняет перегаром. — в его словах было слышно, что он ухмыльнулся. — А что за вещи у тебя? Я таких здесь у нас не видел.

Я не ответил. Просто затушил сигарету о край телеги и выкинул окурок.

— Где мы вообще? — спросил я.

— Верень. Деревня. Края суровые, но живые. Сначала отогреешься, поешь. Потом будет видно.

Я молчал. Он тоже замолчал. Мы ехали между деревьев, и лес медленно редел. Впереди начал вырисовываться силуэт поселения.

Деревня появилась не сразу. Сначала был редкий лес, потом покатый склон, и только после — тёмные силуэты домов. Я сидел в телеге, зябко кутаясь в кофту, и молчал. В груди сидело ощущение, будто я наблюдаю за происходящим не изнутри, а снаружи. Как зритель.

Первое, что бросилось в глаза — лица. Уставшие, промокшие, будто натянутые ветром и работой. Люди были заняты: кто-то рубил дрова, кто-то нес вёдра, кто-то кормил своих животных. Никто не оборачивался. Но я чувствовал взгляды — быстрые, резкие, сдержанные. Словно я был чем-то, что лучше бы прошло мимо.

Дома — простые, деревянные, почерневшие от времени и дождей. Заборы местами сломаны, дворы утоптаны, кое-где — капустные грядки. Ни асфальта, ни машин. Только земля, трава, деревья.

— Слезай, — сказал Торс, останавливая лошадей. — Пойдём.

Я спрыгнул с телеги, ступив в грязь. Ноги утонули почти по щиколотку. Я пошел за ним, по узкой тропке между домами. Дождь усиливался. Пахло дымом и навозом.

Он свернул к дому с низким крыльцом и потемневшими ставнями. Дверь скрипнула. Внутри было полутемно. Внутри было тепло, и стоял запах хлеба, варёной капусты, печи.

— Марта! — позвал он, сбрасывая сапоги. — Гость у нас. Надо отогреть.

Из-за печи вышла женщина, невысокая, в грубом платье, с закатанными рукавами. На вид лет сорок. Волосы собраны в тугой пучок. Лицо строгое, но в глазах — тепло.

Она не сказала ни слова. Только кивнула мне, затем подошла к печи и бросила пару поленьев. Потом исчезла за занавеской. Торс указал мне на скамью у огня:

— Садись. Промок насквозь.

Я молча сел. Внутри дома было тихо. Только потрескивание дров. Я стянул кофту, чувствуя, как кожа стягивается от холода.

Из другой комнаты вышел парень. Лет пятнадцати-шестнадцати. Худощавый, светлые короткие волосы, взгляд внимательный, но отстранённый. Он быстро окинул меня глазами, потом перевёл взгляд на Торса:

— Кто это?

— Не местный. Приютили на ночь.

Парень кивнул и ушёл обратно. Не сказал больше ни слова.

— Это Торстен. Сын мой. Не болтливый, но умелый — пробормотал Торс, усаживаясь у стены.

Я кивнул. Было странно. Я чувствовал, как напряжение не спадает. Словно я всё ещё в том лесу. И вот сейчас проснусь. Или исчезну. Но я просто сидел у чужой печи в чужом мире — мокрый, немой, потерянный.

Я сидел у печи, вытянув ноги к огню. Одежда сушилась на верёвке у стены, капая водой на пол. Тело ещё немного дрожало, но жар от камней постепенно возвращал чувствительность в пальцы. Пахло хлебом, дымом, капустой и чем-то знакомым — уютом, наверное. Но я не мог расслабиться.

Голова гудела. Мысли ходили по кругу. Лес. Телега. Люди, которые смотрели, будто я заразный. Тишина. Это место, оно лишком реально, чтобы быть сном. И в то же время — абсолютно невозможно. Я пытался найти в этом смысл, но не находил.

Я встал, подошёл к двери и вышел. Дождь почти прекратился, только редкие капли падали с крыши. Я закурил, глядя на тёмное небо. Звёзды были тусклыми, будто через грязное стекло.

— Не сон… Или всё же? — выдохнул я в воздух. Дым растворился в сырости.

Во дворе было пусто. Тихо. Соседние дома погасли. Люди словно исчезли. Я вернулся внутрь.

— А куда все подевались? На улицах никого, — спросил я, сев обратно у печи.

Торс потянулся за кружкой, хлебнул чего-то горячего и пожал плечами:

— Ночь. А ночью твари всякие шатаются. Людей душат, кости ломают. Местные по ночам не высовываются.

— Твари? — я приподнял бровь. — В смысле?..

— Ну, не часто, конечно. Давненько не случалось ничего. У нас охрана надежная, но всё равно. Ты не в курсе? Ты ж вроде как городской, из столицы? Странно это всё, парень… Очень странно.

Я промолчал. Торс смотрел внимательно, будто пытался что-то разглядеть во мне. Я отвёл взгляд, грея ладони у печи.

Марта подошла ближе, присела рядом, оглядела мою одежду и негромко сказала:

— У тебя туника... странная. У нас таких не носят. Ткань блестит. И молнии эти. Как будто из театра какого или балагана.

Я ничего не ответил. Просто смотрел в огонь. Ни одна из версий не подходила. Меня, похоже, действительно занесло в чёрт знает что. Или кто-то решил очень изощрённо пошутить. Но это было слишком реально. Холод, боль, запахи, лица. Не сон. Не галлюцинация.

Хотелось только одного — спать. Я молча поднялся, Торс кивнул на лежанку в углу.

— Ложись. Завтра разберёмся.

Я лёг. Накрылся толстым колючим одеялом. Темнота сжала меня, как вода. Я не чувствовал даже тяжести тела. Только звуки огня и удары собственного сердца. Мысли уходили в вязкое чувство охватывающего сна.

Никаких решений. Только одно — уснуть.

Глава 2: ЧУЖОЙ

ГЛАВА 2: ЧУЖОЙ

Мне снился сон, глубокий непонятный сон. Перед глазами мелькали тёмные, благородные земли, где жили люди и рогатые существа. Их союз процветал, строились поселения, рождались дети, убирались поля, потом появились всадники, жгли деревни, убивали всех на своем пути. Они сеяли хаос и жестокость. Человек в короне молился у алтаря и слезно просил помощи у кого-то свыше, время шло и «царь» видя, что он обречен, решил предать свой народ, в тот же миг земля опустела, раскололась, и царь обратился в камень, а люди, жившие, в той стране превратились в тени с красными глазами.

Резкий треск разорвал тишину. Печь рядом вздрогнула, жар ударил в лицо, и колючее одеяло упало на пол. Сердце билось быстро.

— Где я? Что это было? — прохрипел я в потолок, вскакивая с кровати.

— В чем дело Серафим? — сухо спросил Торс. — Ты дома, в гостях у нас.

— Сон… плохой сон приснился — проговорил я себе поднос, покачивая головой в стороны.

Я даже сначала не придал значения тому, где я нахожусь, словно вчера не было никакого перемещения в другие миры или измерения, во что мне слабо верилось даже после осознания всех «масштабов» проблемы. Я где-то в глубине себя считал, что надо мной шутят, что вот-вот кто-нибудь выскочит и скажет, попался? Ловко мы тебя разыграли. Вот только проблема в том, что разыгрывать меня было некому, да и незачем. В любом случае, как бы там ни было, я должен найти ответ на два интересующих меня вопроса: как я сюда попал и как мне вернуться домой.

Комната была тёмной, воздух — тяжёлым, пахнущим печным дымом и пеплом. На полу лежала моя куртка, ещё влажная. Рядом — сложенная стопкой одежда. Я дотронулся — грубая ткань, шероховатая, будто мешковина. И тут послышался голос Марты:

— Это тебе, не стесняйся, одевай. Твои вещи совсем никуда не годятся — замерзнешь в них.

Я поблагодарил, натянул штаны и рубаху. Всё чесалось, давило подмышки, сидело криво. На вид — сказать честно, как будто с помойки достал, но сухо и тепло, уже за это можно было быть благодарным.

На кухне Торс молча жевал хлеб. Марта мешала кашу. Торстен стоял у окна. Он повернулся, бросил мне на стол пару тусклых монет:

— На папиросы. У нас на площади есть лавка, называется «У Берга».

Я кивнул, поблагодарил ведь деньги они и в аду деньги, особенно когда твои последние сигареты испарились вместе с рассудком. Торстен только пожал плечами. Всё было как-то… буднично. Казалось, для них я здесь жил уже неделю, стал привычной тенью в углу. Но стоило выйти за порог — как всё снова напомнило: я чужой.

Деревня оживала. Люди таскали воду, стучали молотками, перекрикивались через заборы. Но стоило мне пройти — разговоры стихали. Кто-то оглядывался. Кто-то бросал косой взгляд. Женщина с корзиной хмыкнула, прошипела что-то мужику рядом. Он глянул на меня как мокрую псину и что-то пробурчал себе под нос.

Я шёл, не поднимая глаз. Мимо дома, где вчера в окне горел свет. Мимо курятников и собаки, что лаяла, пока я не скрылся за поворотом. Мимо запахов навоза, мокрой земли, дыма от костров. Деревня жила своей жизнью. А я — вроде, как и среди них, но не с ними.

— Черт, да я же не просил попадать сюда! — внутреннее возмущение начинало нарастать, но тут же угасало, как вспышка спички на ветру. Всё это было слишком абсурдно, чтобы по-настоящему злиться.

Я разжал кулаки, которых сам не заметил, как сжал. Ну и что теперь? Кричать на деревья? Топать ногами, пока местные смотрят, как на сумасшедшего?

Ладно, — подумал я, пнув камешек. — Пока не придумаю, как выяснить что к чему... буду делать вид, что так и надо. В конце концов, не валяться же в этой грязи, ревя как дитя. Пусть думают, что я просто молчаливый. Но лучше эта полу-притворная жизнь, чем полная беспомощность. Хуже точно не будет.

Я достал монеты, подаренные Торстеном, перебрал их в пальцах. На одной было странное клеймо — не то птица, не то дракон.

— У Берга, говорил... Ну что ж, начну с этого. Раз уж решил играть по их правилам.

И, сунув деньги обратно в карман, я зашагал к площади, стараясь идти так, будто знал дорогу. Лавка была на углу. Маленькое здание с выцветшей табличкой. Я подошёл, стараясь выглядеть уверенно, но внутри было как-то неловко. Из-под двери тянуло сладковатым дымком — не табак, а что-то другое. Травы? Коренья?

Открывая дверь, я не знал, чего ждать. Ни цен, ни слов, ни правил. Я был чужаком. И все это знали. Я толкнул дверь лавки. Скрип. Внутри пахло сушёными травами, древесной смолой и чем-то сладковатым — не табаком, а скорее мёдом или сушёными ягодами.

За прилавком стояла девушка. Лет восемнадцати, не больше. Светлая коса, перекинутая через плечо, серый холщовый сарафан, закатанные по локоть рукава. Красивая. Не деревенской грубоватой красотой, а какой-то... другой. Чистой, что ли.

Она подняла глаза — серо-голубые, как дымка над рекой по утрам.

— Доброе утро, Вам что-то нужно? — спросила она. Голос тихий, но чёткий.

Я вдруг осознал, что стою, как дурак, уставившись.

— Сигареты, — выдавил я. — То есть, папиросы.

— Какие? — она слегка наклонила голову.

— Аа какие... есть?

Девушка улыбнулась уголком рта — не то смеётся, не то удивляется.

— Есть крепкие, с дымком, а есть с добавкой трав, для горла мягче. Вам какие?

Я потянулся к карману, высыпал монеты на прилавок.

— Дайте... крепкие.

Она взяла одну монету, повертела в пальцах.

— Вы не здешний.

— Да.

— Надолго?

— Не знаю.

Девушка кивнула, будто мой ответ что-то ей объяснил. Потом протянула маленькую холщовую сумочку с папиросами.

— Три медяка.

Я кивнул на монеты. Она отсчитала высыпанные мной монеты. Её пальцы были в мелких царапинах — то ли от трав, то ли от работы.

— Я Эльна, — вдруг сказала она. — Если что-то ещё понадобится — спрашивайте.

— Серафим.

— Знаю. — Я замер.

— Как... знаете?

Эльна улыбнулась чуть шире.

— У нас тут все всё знают. Особенно про чужаков.

Она повернулась, чтобы что-то достать с полки, и разговор, будто сам собой закончился. Но не тут-то было, неприятный прокуренный голос какого-то парня окликнул меня.

— Ты из хлева сбежал, что ли?

Я обернулся. Парень в тёмной жилетке, с легкой щетиной и широкой ухмылкой. Глаза колючие. Стоял, уперевшись в косяк, будто ждал своего момента. Я не ответил. Просто молча смотрел.

— Слышь, я с тобой разговариваю. Или курево дороже, чем уши?

Напряжение повисло, как перед грозой. Эльна бросила на Драна взгляд, полный усталого раздражения. Будто он уже сто раз так делал. Старик за прилавком замер с каким-то счётом в руках. Этот парень громко цыкнул и вышел на улицу.

Я задержался. Не хотелось выходить сразу. Я сделал вид, что пересчитываю монеты, осматриваю сигареты в мешочке. Понимая, что времени тянуть я больше не могу, шагнул за порог — и увидел, что он стоит сбоку, прислонившись к стене. Ждал. Я сжал челюсть. Но из-за поворота раздался знакомый грубый голос:

— Серафим! Живо в повозку, лес ждёт! — Это был Торс.

Спасение. Я двинулся вперёд, не глядя на Драна. Тот хмыкнул:

— Поиграем позже, герой…

Я не ответил. Просто пошёл к Торсу, чувствуя, как от напряжения ломит плечи. Честно, я не понимал, что ему надо было от меня, может мои монеты? Или просто поиздеваться над чужаком. Как бы там ни было, я был спасен. Повозка скрипнула подо мной, лошади тронулись. Я выдохнул. Только сидя в повозке, я задался вопросом: какой лес? Я сжал мешочек с папиросами в кулаке. Лес? Тот самый, где я проснулся? Или там, где водятся те самые "твари"? Торстен подметив мою нервозность сказал:

— Мы едем рубить лес, бояться здесь нечего.

У меня как будто бы отлегло, лучше уж рубить лес, чем разбираться с тем парнем. Да и подальше от деревни и всех этих косых взглядов.

Повозка громыхала по ухабам, доски подо мной скрипели, ветер бил в лицо. Торс молчал. Впереди, рядом с вожжами, сидел Торстен. Он обернулся, кивнул мне, потом снова уставился вперёд. Я закурил, дым дал сильного толчка по горлу от неожиданности я закашлялся и стал жадно хватать воздух ртом. Про себя отметив, что таких сигарет прежде не курил, они даже не сравнятся с той самой «первой». Запах дыма мешался с запахом мокрой еловой древесины и создавал приятный аромат.

— Это был Дран, — сказал Торстен, не оборачиваясь.

— Кто? — переспросил я, пытаясь все еще откашляться.

— Парень у лавки. Хамоватый. Он за Эльной давно бегает. Типа ухаживает. Но она с ним не особо, а он злой от этого, срывается на всех. У нас тут такой — любит показать, кто вожак. Его если сразу не поставить на место, на голову сядет. Особенно к чужим цепляется.

Я кивнул. В голове пролетело «поставить на место», я прежде никогда не дрался и никогда не считал себя бойцом. Я даже не знал, как реагировать при следующей встрече, надеюсь, ее просто не будет.

Дорога привела нас к опушке, где другие мужики уже собирались. Утрамбованная грязь, горка с инструментами, бревно на козлах, топоры и лошади, привязанные к деревьям. Торс слез, хлопнул по борту:

— Вылезай. Сегодня поработаешь с нами.

Работа была простой, но выматывающей. Я не валил деревья — просто бегал. То принеси верёвку, то отнеси инструменты, то помоги двоим затянуть бревно на повозку. Кора впивалась в ладони, ноги скользили, мышцы ныли. Мелкий дождь, мокрая одежда, пот под воротом. И всё это — в молчании. Никто не смеялся, не разговаривал без дела. Люди работали. Словно от этого зависела жизнь.

Я чувствовал, как моё тело сдаёт. К концу дня руки тряслись, в груди жгло, а в голове пульсировала только одна мысль — не упасть.

Когда всё было закончено, Торс подозвал меня. Сунул в ладонь пару монет. Я удивился.

— Помогал — получил. Тут так. Всё по делу, — сказал он и пошёл к повозке.

Я стоял, глядя на медь в ладони. И тут впервые я почувствовал некий комфорт. К этой паре монет было совершенно другое отношение, нежели на складе, там просто оплата труда, а тут как будто какое-то признание, что дало почувствовать себя, если не своим так хотя бы не совсем чужим.

Поездка домой была тише. Я сидел, чувствуя, как ломит спину. Торстен молчал. Но иногда я ловил его взгляд. Не осуждающий. Скорее — оценивающий. В нём было то, чего я давно не видел — уважение?

Когда мы вернулись в деревню, солнце уже скрылось за лесом. Воздух стал влажным, с привкусом дыма. В доме Марта хлопотала у печи, Торс переодевался в сухое, а я молча стоял у двери. Спина ныла, руки дрожали. Всё тело просило одного — лечь и не вставать. Но что-то внутри гнало наружу.

Я вышел на крыльцо и закурил. Вечер был тихий. Изредка лаяли собаки, где-то вдали хлопала дверь. Небо тяжело нависало, в воздухе чувствовался дождь. Я решил пройтись по улице, осмотреться, людей на улице уже практически не было.

Отойдя с десяток метров, я не заметил, как подошли. Удар пришёл сбоку — под дых. Я согнулся, и сразу — второй, с ноги по ребрам. Трое. Быстро. Тени в сумерках. Кто-то схватил за ворот, бросил в грязь.

— Это же ты к Эльне в лавке лез? — голос Драна. Я поднял голову — он стоял надо мной, ухмыляясь. — У нас тут свои порядки, чужак. Запомни, придурок: ты тут никто и звать тебя никак. Еще раз с Эльной увижу, закопаю за деревней, понял? — Следом последовал удар в грудь.

Я попытался встать, но сапог снова врезался в бок и, поскользнувшись снова, свалился в грязь.

— Ты даже стонешь как баба. Вставай, пес, давай, давай!

Грязь лезла в рот, Пару раз прилетело в лицо сапогом. Я не мог защищаться. Просто сжался, прикрываясь руками.

— Вот и лежи там, где твоё место, — бросил кто-то.

Они ушли, смеясь и говоря еще какие-то издевки. Оставив меня мокрым, избитым, валяющимся в грязи. Дождь начал моросить. Я лежал, чувствуя, как холод проникает под рубаху. Привкус железа во рту давал понять, что разбита губа. В моменте я почувствовал, как что-то сломалось во мне, нет, не кости, а что-то внутри, что-то личное.

Шаги. Торстен. Он остановился рядом, посмотрел сверху вниз.

— Чего ты так? — спросил просто, почти без эмоций. — Драться не умеешь, что ли?

Я с трудом поднялся на локтях, отплёвываясь от грязи:

— Их было трое… я не успел…

Он молчал. Я посмотрел на него. Он не уходил.

— Да, — выдохнул я. — Я не умею драться.

Торстен посмотрел ещё пару секунд. Молча. Потом подошёл, взял меня под руку и поднял.

— Пошли.

Я не сопротивлялся. Он вёл меня обратно к дому. Под мелким дождём. Сквозь темноту. Не знаю, поднялся бы я сам, но Торстен подошел очень кстати, конечно было бы еще лучше, подойдя он на пару минут раньше, но что есть то, есть.

Когда мы вошли в дом, Марта даже не удивилась. Она просто вздохнула, поставила кружку и пошла за тряпкой. Я сидел на табурете, не в силах снять сапоги — всё тело болело. Лицо саднило, а от привкуса крови во рту уже становилось дурно.

Торстен прислонился к косяку, скрестил руки:

— Это Дран и его дружки. Я ведь предупреждал.

Я мысленно ответил — a что толку от всех этих предупреждений?

Марта молча вытерла кровь с моей губы. Ласково, но быстро. Не задавала вопросов. Просто делала, что надо. Потом помогла лечь, и накрыла одеялом. Свет от печи согревал, но в руках чувствовалась дрожь.

Я лежал и смотрел в потолок. Всё болело. Особенно внутри, болело чувство собственного достоинства, я раньше и подумать не мог, что окажусь в чем-то подобном.

— Какого чёрта я тут делаю? Что это за место вообще? Почему я? Куда я попал? — в голове звучали одни и те же вопросы.

Я не знал. Ни одного ответа. Только эта комната, чужие люди, странная деревня и вот, теперь еще избит и унижен. Так держать, если что-то захотело мне изрядно насолить, то пока все получается идеально.

Я уснул плохо. Сквозь боль. Сквозь злость. Сквозь бессилие.

Утром всё болело ещё больше. Но мысли были чётче.

Я сел. Посмотрел на замятые штаны, на синяк на руке.

— Надо что-то менять, — прошептал я. — Еще одну стычку с Драном я не переживу, вернее, я бы не хотел, чтоб она прошла как вчера.

На дворе был ранний рассвет. Пахло сырой землёй. Я вышел. Торстен точил нож у стены. Посмотрел на меня:

— Ну что, драться будешь учиться или вчера понравилось? — Сказал он ухмыляясь.

Я кивнул. Он ничего не сказал, просто пошёл за дом. Я — за ним.