Без труб и барабанов
Пролог
Какое интересное сочетание. Тонкие каблучки-рюмочки, изумрудная замша, золотистые пуговки… а за ними нежный шелк персиковых чулок и темно-синие подвязки – изумительно.
На подвязках наряд девицы заканчивается.
Ее подружка выглядит не в пример скромнее. Правда, пеньюар цвета пыльной розы ей совсем не идет.
Мой пеньюар.
Не люблю, когда двери скрипят, а у нашей, к тому же, выходит невероятно противное фа диез. Так что, петли смазываю регулярно. Чтобы открывались бесшумно.
Как сейчас.
Стою, обозреваю мизансцену из партера.
Мой будущий бывший муж Сайлас шерудит ложечкой в высоком стакане для коктейля. Из одежды на нем – обручальное кольцо.
Перси сидит на диване между девицами – прикидывает, с которой из них приступить ко второму отделению. Одет он меньше Сайласа – они с Софрой еще не поженились.
Хорошо им. Возни меньше. Успеть бы сегодня в магистрат.
Стою.
Все еще стою.
Не торопясь обдумываю реплику для эффектного появления на сцене.
Но жизнь – дурной драматург.
— Эйлин! — раздается из-за спины. — Ты замерла с таким видом, будто партитура пьет твой коктейль. Бери скорей папку, и пойдем. Ой!
Сайофра (для друзей — Софра), привстав на цыпочки, смотрит из-за моего плеча на немую сцену: замершего с ложечкой в руке Сайласа, двух девиц на диване, и Перси, который успел устроить голову на соседней груди.
— Софра! Дорогая! Ты всё не так поняла! — опомнившись первым, Перси тянется за подушечкой, чтобы прикрыться.
За плечом всхлипнули. Я смотрю на подругу – Софра давится смехом. Действительно…
— Софра, что именно ты не поняла?
От нашего хохота сцена приходит в движение. Сайлас, наконец, роняет ложечку в бокал, а бокал на пол. Девицы с визгом кидаются к куче одежды и немедленно сталкиваются с Перси. По праву сильного он первым хватает штаны и принимается натягивать их поверх подушки-думки.
Мой пока-еще-муж поступает благоразумнее — заматывает чресла в плед. Мой плед. Теперь еще и плед покупать. Будто мало расходов на новый пеньюар.
Мы с Софрой идем мимо троицы, которая все еще копошится в куче одежды, и Сайласа, который порывается что-то сказать. Я завожу в спальню хихикающую подругу и захлопываю дверь.
Когда мы выходим с тюками вещей, ни девиц, ни Перси нет. Сайлас, одетый, застегнутый на все пуговицы, с безукоризненно повязанным шейным платком над выглаженным сюртуком, сидит на том самом диване в позе мужа, который смиренно ждет жену для выхода в театр — мол, эти женщины так долго собираются! Но что делать, он давно привык, и не намерен портить вечер пустым ворчанием.
— Добрый день, Сайофа, — кивает он с самой светской улыбкой. — Дорогая, — он встает у меня на пути. — Как только ты проводишь Сайофу, мы с тобой сядем и поговорим, не так ли?
— Нет, конечно, — обхожу препятствие по широкой дуге.
— Послушай, это всего-лишь поклонницы! — доносится из-за спины. — Ты думаешь, что вы сможете прожить без нас с Перси? Певичка и скрипачка, две женщины? Полагаешь, барабанщики и трубачи стоят к вам в очередь? Уверяю тебя, если и стоят, то отнюдь не ради музицирования.
— Дай-ка подумать, — я разворачиваюсь в дверях, и будто в тяжелых размышлениях смотрю на лепной потолок. Еще и губу прикусываю для пущей убедительности. — Значит, либо с трубой и барабаном, то есть, с вами. Либо без труб и барабанов, то есть, без вас, так?
Сайлас настороженно кивает:
— Да.
— Без вас.
Глава 1 о внезапных приобретениях
– Подумаешь, выкинула его вещи в лужу! И незачем так мелко мстить! – Софра отбросила очередное письмо с отказом и вернулась к полировке ногтей.
– Предпочитаешь крупно?
Уже ясно, что ни один агент не станет с нами связываться. Но я не мешала подруге рассылать письма про дуэт из скрипки и меццо-сопрано. Зачем? Хуже не будет.
Софра отставила тоненькую ручку подальше и пошевелила пальчиками. Налюбовавшись блеском, она вернула замшевую полировку в бархатный футляр.
Жизнь несправедлива.
Сайофра – на четверть эльф. Бабушка не устояла. Это даже не порицают. Все понимают – трудно.
Я же – обыкновенная человеческая женщина двадцати трех лет. У меня, конечно, есть талия, что-то над ней и что-то под ней. Но Софра… миниатюрная Софра родилась на пять лет раньше, а выглядит, будто едва-едва исполнилось шестнадцать.
Я закончила просматривать колонку объявлений и отбросила бесполезную газету.
— Что будем делать?
— Что и сейчас, — беспечно ответила Софра. — Давать уроки, искать нанимателей.
Уроков едва-едва хватает на еду и самые необходимые расходы. Зимой в наших северных краях даже этот маленький домик потребует изрядно угля. И в конце концов, я не могу вечно пользоваться гостеприимством Софры… впрочем, последнее лучше не упоминать: только вчера Софра стенала, что ей-де страшно оставаться одной. Двоюродная тётушка отправилась в Небесные сады всего год назад, и Софра с Перси переехали сюда из съемной комнаты, а до того подруга жила с той же тётушкой, и в одиночестве ничуть не нуждалась.
Перси, должно быть, позабыл в компании “поклонниц”, что этот домик достался Сайофре от тётушки, иначе забрал бы вещи раньше, чем вернулась хозяйка.
Я собиралась остановиться на одну-две ночи, но подруга убедила меня, что вторая спальня все равно пустует, и нечего снимать комнату у чужих существ. Еще непонятно, когда мы новый контракт найдем.
И точно. За месяц не нашли ничего, кроме двух учеников-скрипачей для Софры и трех юных учениц с орчанскими кровями для меня.
Семья переживала, что голоса девушек звучат грубовато. Не могла бы опытная певица поставить им нежную и плавную речь? Я обнаружила у всех троих прекрасное контральто. Кажется, родители и сами были не рады, но отменить уроки не посмели: едва отец семейства заикнулся, что я несколько отошла от целей, как трио воспользовалось плодами учебы – глубокими, проникновенными и сильными голосами девушки закатили скандал.
Закончив одну руку, наследница эльфийского дара принялась за вторую. С раннего детства меня передергивает от визга пилки, но что поделать. Раз живем вместе, приходится привыкать. Домик небольшой, всего на две спальни.
Ладно, сделаю вид, что поверила в страхи Софры. И совсем-совсем не помню, что пару раз в год, когда тепло, она выбирается за город и со скрипкой под мышкой уходит подальше по одной ей известным тропинкам в холмах и перелесках, чтобы поиграть на лоне природы. В одиночку. Иногда музицирует всю ночь напролет. Мол, зов эльфийской крови, ничего не могу с собой поделать.
В этом есть доля правды: эльфийские боги выдали Сайофре лишь отголоски дара искусств, но и того достаточно, чтобы слушатели при ее игре замирали и забывали дышать. Сама Софра без музыки жизни не представляла. За город она ездила без капли страха, без доли сомнения, в уверенности, что ничего дурного с ней не случится.
Возможно, и правда, благоразумные создания держатся подальше от эльфийской музыки среди холмов, подозревая, что музыкантов охраняет пара-тройка собратьев-боевиков. Никто и представить не может, что тоненькая четверть-эльфийка будет танцевать со скрипкой среди трав, включив лишь слабый охранный контур – на сильный денег не хватило.
— О, смотри, посыльный! — Софра вскочила. Ножнички, щипчики и тоненькие пилочки с перламутровыми рукоятками разлетелись по полу.
От двери она вернулась с большим свертком. Отбросив грубое полотно, Софра выставила на стол две дорожные сумки из плотных узорчатых тканей, похожих на шпалеры, какими в старину украшали замки, а позже — особняки богачей.
Когда по дорогам Вавлионда побежали дилижансы, их крыши и заднюю часть облепили бесконечные узлы и сундуки. Но из всех правил есть исключения, и часть багажа брали внутрь. Кому-то в дороге нужен платок, теплая шаль или книжка. Кто-то не желает выпускать из рук единственный узел — а ну как упадет на дорогу и останется лежать в пыли на радость селянам. Или попросту украдут, вытащив сверток из поклажи, и поди поймай ловкача. Вот и сидели на скамье в обнимку с тюком под ворчание соседей.
Достать что-то из связанного куска ткани в трясущемся дилижансе — задача не из легких. Приходится нащупывать искомое вслепую или развязывать узел, рискуя вывалить всё барахло на пол.
Неизвестно, кто первым придумал шить сумки из старой шпалеры, что пылилась в чулане — и как только мыши не погрызли. Плотная узорчатая ткань превратилась в вещь, с которой и в городе показаться не стыдно, и внутрь дилижанса сесть удобно. Но старых шпалер, пригодных для кройки, осталось маловато. Вскоре дварфо Сакво смастерило шпалерный станок с магической механикой внутри. Его подручная орчанка Йаж притащила конструкцию на выставку магмеханических новинок и соткала полотно с узорами из цветов и листьев на глазах у зевак. Теперь всякий путешественник — если, конечно, у него есть немного свободных денег — покупает саквояж.
Но у Сайофры свободных денег нет.
Я схватилась за голову. Только не это…
— Софра… Это ведь не то, что я думаю. Пожалуйста, скажи, что к тебе приехала троюродная тетка с пятью детьми и двумя саквояжами. Нам всего-то предстоит накормить, развлечь и уложить спать шесть существ. Правда?
Подруга мотнула золотистыми локонами и хихикнула:
— Я вчера спряталась от дождя в магазинчике “Опасное дело”. Ты его знаешь, хозяева – два брата-гоблина, такие милашки…
— Да, магазинчик вещей для дороги.
— Именно. Дождик пошел, я не люблю мокнуть, ты же знаешь, а зонта с собой не взяла. Пришлось переждать в лавке, а хозяин как раз выставлял новые модели саквояжей и отдал мне два старых за полцены. Посмотри, какие красавцы!
Сумки и правда хороши: на одной виноград, на другой пышные розы… чтоб их демоны подрали!
Считается, что дара предсказания не существует. У человеческих магов таких способностей определенно нет. Все ярмарочные гадалки с их стеклянными шарами и светящимися кристаллами, загадочными картинками на картах и непонятными знаками на полированных деревяшках — все они признаны коллегией магов шарлатанами. Но и селяне, и горожане обожают недорогое развлечение, хоть ты им с десяток многоумных статей зачитай.
Может быть, все из-за эльфийских кровей? Мы мало знаем про магию эльфов – только то, что нехотя рассказали сами остроухие. Представляю, о чем они умолчали.
О магии орчанских шаманов мы знаем еще меньше, но нет, у миниатюрной изящной Сайофры не может быть предков орков.
Так или иначе, про дар предсказаний пишут только в детских сказках и дешевых книжонках.
Но…
Но всем внезапным покупкам, находкам и подаркам Сайофры очень быстро находится применение. Тяжелый ключ в траве? Деревянный гребень с лотка приставалы-торговца? Тоненькая книжица со стихами – дар соседкиной племянницы? Всему. Очень скорое применение.
— Софра… куда мы едем?
— Зачем нам куда-то ехать?
Нет, вы только посмотрите на эти поднятые бровки. Между прочим, самой модной формы бровки — похожие на крылья птиц. На моей памяти Софра сменила рисунок уже трижды. Кажется, брови сами вырастают, как ей нужно.
Я кивнула на лозы и розы:
— Не знаю. Ты купила саквояжи, ты и говори, куда отправляемся.
Связи между нечаянными покупками и грядущим Софра отрицала. Это все, мол, взбалмошность и совпадения. Ну да, ну да…
— Э-э-эйлин! Ты же знаешь, я бываю такая… м-м… внезапная. Захотелось купить прелестную вещицу, и купила.
Что ж. Пойду в книжный за атласом Вавлионда. Если мы не выберем дорогу сами, дорога выберет нас, и чую, этот выбор нам не понравится.
Глава 2 о пользе кофа
Хоть Софра и не верит в свои способности, заманить ее в пассаж легче легкого.
Я бегала за подругой от лавки к лавке. Гадание о будущем по списку покупок – кто еще таким занимался?
Софру тянет в “Хвост козы”? И вот эта пара пушистых варежек такая чудная, что сил нет отказаться? Дайте две. Мне тоже пригодится. Мы едем на север.
Демоны-ы-ы! Сентябрь!
Но куда именно? Городов на севере не так много.
– Эйлин, как ты думаешь, какую взять?
Подруга облюбовала стенд, где теснились приколотые к доске открытки с видами городов Вавлионда. Я замерла, не дыша.
– Вот эта красивая… и эта… Беру обе!
Продавец протянул ей две карточки. Софра немедленно похвасталась. На одной лошадки в смешных попонах тянули карету на санных полозьях. Надпись: “Зима в Кавире”. М-м-нет… до зимы все же далеко. На другой… вот и решили, куда ехать. На другой серые пятна холмов и зубчатая линия гор увенчаны надписью "Дорога в Дигар". Судьба!
Пока я пыталась смириться с целью путешествия, Софра исчезла в дверях антикварного “Хурда-мурда”.
Фарфоровая чаша с отбитым краем? Скидочку сделайте, сами видите, какой скол.
Тонкий фарфор, аж просвечивает… И как такой паковать?
Магазин игрушек. Карета для кукол… Софра, зачем? Ах, да, у соседки пятилетние дочки-близняшки. Подарим им карету, когда Софра попросит соседку присмотреть за домом, пока мы в отъезде.
Лавка, название которой я не успела заметить. Зонтик с толстой рукоятью в виде орлиной головы?
– Софра, ты уверена?
Софра была уверена. Ее глаза горели, она расплатилась и потянула меня в следующий магазин. Мы не так часто выбираемся в пассаж. И денег жалко, и… страшно подумать, где и как пригодятся покупки Софры.
Не люблю это место.
Вавлионд основали люди. Беглецы из человеческих королевств осели на пустой части континента. Когда селения разрослись в города, появились орки и гоблины из далеких южных степей. Пришли пограбить, получили отпор, зауважали вавлиондцев и остались. Механики из дварфов сговорились с человеческими магами и потянулись целыми кланами из Синих гор. Даже эльфы приезжают к нам пожить, если в Лесах становится скучно. Теперь Вавлионд – многорасовое королевство, и по правде сказать, мы этим гордимся.
Когда-то на этом конце Асунвирака поселились гоблины-торговцы. Город рос, гоблинские лавочки превратились в двухэтажные ряды кирпичных домов. Но северные зимы и торговля вошли в противоречие. Гоблины подумали, подумали… и перестроили домики в два сплошных ряда, а сверху над получившейся улицей возвели общую крышу. Получается, что гуляешь по разным магазинам, а наружу выходить не надо. Пусть и холодно внутри, но хоть ни дождя, ни снега, ни ветра. А значит, можно понаставить лотков в любое время года.
В селениях орки и гоблины не первое поколение мешаются с людьми. В городах пореже. Гоблины Асунвирака живут отдельной общиной, торгуют, варят эль и растят клюкву. Большие болота начинаются к югу, за рекой Асун, но и возле города достаточно таких мест, что хлюпает под ногами.
Гоблины, в сущности, неплохие ребята, но из человеческих представлений о приличиях взяли ровно столько, чтобы их не загнали назад, в степи. На замечания об изяществе языка и красоте слов лишь таращат глаза. Уж на что я не фиалка, но порой и меня пробирает.
Конечно, они всё понимают. Раньше я не верила, но как-то раз меня позвали петь в постановке гоблинских сказаний. Я убедилась – понимают. Только издеваются. Асунвиракцы даже словечко придумали: “гоблинить”.
Для общения с гоблинами-торговцами нужна хорошая выдержка и крепкие нервы. Но нужней всего толстый кошелёк.
Я встряхнула ридикюлем. После прохода по лавкам звон монет стал чрезвычайно неуверенным, а шелест двух ассигнаций и вовсе не расслышать. Увы, придется идти до конца, до последнего медяка.
Из “Чавк и шлёп” мы вышли обладателями медного чайника с роговой ручкой, и Софру сразу потянуло к лотку, где пожилая гоблинша разложила что-то мелкое, но явно недешевое.
– Еще такой громотык есть, но чуть дороже.
Перед Сайофрой лежали пять трубок, от простой латунной, до серебристой с черненым узором на рельефных боках. Гоблинша взяла одну, поднесла к деревяшке и выпустила маленькую трескучую молнию.
Ох ты ж демоны кривые! Новая дварфская причуда, я о таких читала. Бьют недалеко, на расстояние протянутой руки, зато маленькие, лёгкие, и по сравнению с магострелами – недорогие. И Софре они очень и очень нравятся!
– Мы возьмем два. Софра, выбери на свой вкус.
– Зачем? Они, конечно, красивые, но одного хватило бы.
Ну уж нет. Раз Софру после каучуковых сапог из “Скатертью дорога” толкнуло на громотыки, путешествие предстоит непростое.
Что удобно в пассаже, так это общая служба курьеров. Вечером все покупки доставит один носильщик, не придется бегать к двери дюжину раз. Дюжину? Я уже сбилась со счета.
После лотка “Следи за собой” со штуковинами для защиты своего драгоценного тела, магическими, механическими и простыми вроде короткой дубины, мы решили, что тело неплохо бы подкормить.
Кафе “Мостик” выставило столики на перемычке между верхними галереями. Официантка скороговоркой перечислила полдюжины морсов из клюквы с разными травами, и я заказала “Алую кислятину” исключительно потому, что другие названия язык не поворачивался произнести вслух. Я же не гоблин.
Сайофра не стала вникать в быструю речь официантки и нашла выход из положения:
– Что-нибудь средней сладости на ваш вкус, и чашечку кофа.
Не понимаю я этой любви к черной горькой жиже из жареных зерен. Как можно пить эту гадость? А Софра пристрастилась. Гоблины возят коф с Верданского нагорья, что еще южнее степей, и варят котелками.
К счастью, еда здесь называлась просто: курица с грибами, курица без грибов, грибы без курицы.
Повариха плюхнула нам по половнику варева, и официантка живо принесла заказ. От маленькой белой чашечки валил пар – гоблины не жалеют нагревающих артефактов, чтобы держать коф тёплым. По меркам выходцев из жарких степей тёплым.
Морс… Н-да, гоблины и тут… гоблины. Ложки две меда в “Кислятину” положили, не меньше.
Софра попробовала коф. Судя по прикрытым от наслаждения глазами, коф правильный. Никакая любовь к насмешкам не позволила детям степей издеваться над благородным напитком.
Лучше бы они морс так любили.
Итак… Варежки – значит, на север. Север – значит, Дигар, город среди холмов. Не таких, как у нас, редких и невысоких – то холм, то луг, то степь. Настоящих холмов, за которыми начинаются горы. Дигар размером как два Асунвирака, если не три.
Сейчас сентябрь – лучшее время для путешествий в этих краях. Мелкие дожди прибивают пыль, но еще не размывают дороги. Жара уже спала. До настоящих холодов еще целый месяц. Но если мы не найдем себе места в Дигаре, придется как-то дотянуть до весны, или…
– Девушки-и-и!
Рядом нарисовалась довольная физиономия Сайласа. Перси плюхнулся на стул с другой стороны.
Бросать еду и уходить? Еще чего. Не глядя на Сайласа, я продолжила терзать кусочки курицы ложкой. Вилок гоблины не признают и дают на выбор либо столовую ложку, либо столовый кинжал.
– Эйлин, дорогая, ты получила мое письмо?
Молча отвоевав у курицы кусочек нежного мяса, я зачерпнула его вместе соусом. Вкусно. Нет, бросать такой обед – кощунство.
– Мне жаль, мне правда жаль, – без тени раскаяния сообщил Сайлас.
Перси тем временем понемногу двигал стул поближе к Софре. Сайлас же сразу сел так, чтобы касаться меня коленом.
– Мы люди искусства, Эйлин, – зачем-то уточнил бывший муж и сделал паузу в ожидании понимания.
Я поморщилась – фальшивит.
– …немногие люди искусства в этом городе, где, скажем прямо, любителей музыки меньше, чем хотелось бы.
Не обращая никакого внимания на Перси, который уже сидел непозволительно близко, Софра поднесла к лицу чашечку кофа, вдохнула аромат и плеснула жижу вниз, на колено, где расположился посторонний предмет.
– Психопатка!
Опрокинув стул, Перси отлетел от стола и затряс ошпаренной рукой.
Я протянула подруге ладонь, и та вложила в нее ополовиненную чашечку.
Посмотрела на Сайласа… нет, бесполезно.
– Не посмеешь, – осклабился тот. Еще и плечи развернул, будто красовался в белоснежной рубашке и светло-сером элегантном сюртуке.
Я распрямила ладонь, позволив чашечке соскользнуть, кувыркнуться в веере брызг и приземлиться на кремовые брюки.
Дневник Рубиуса Эдрифа. 18 сентября
Север Боденсии – холод, дожди и безлюдье.
Полузаросший проселок ведет меня лесом.
Здесь дилижансы не ходят, и путников мало.
Знаю – погоня отстала. Увы, ненадолго.
Только один из них может держаться в седле.
Глава 3 о мелких неприятностях
Ночь перед отъездом мы провели в кутузке.
Жаловаться страже наши бывшие не стали. Наверное, представили заголовки вроде “Дамы вылили на музыкантов коф”. И объясняй потом, что вовсе не за дурную игру.
К тому же, свидетелей бы не нашлось. По ехидным рожам гоблинов было ясно, что явись стража – они ничего не видели. Доказательства? Какие доказательства? У Софры в ридикюле всегда лежит маленький чистящий артефакт. Эльфийская натура не переносит пятен. А чашечки у гоблинов зачарованные, небьющиеся.
Эти, с позволения сказать, мужчины поступили хитрее.
Начиналось все мирно. Настолько мирно, насколько могут быть мирными сборы в поездку.
Когда мне было пятнадцать, на нашей улице поселилась семья с милой девочкой Милли одних со мной лет. У милой Милли никогда не подгорала каша. У милой Милли стежочки получались ровненькие, хоть линейкой меряй. У милой Милли чулки сами разбивались по парам, панталоны прыгали в комод, а шляпки – в шляпную коробку.
Милая Милли была кошмаром женщин от пяти до пятидесяти пяти, пока милая Милли не сбежала с любовником-гоблином. Ее избранника община изгнала – мол, вырезал какую-то дрянь на священном дереве.
Какую? Гоблины не признались.
У нас с Софрой способностей милой Милли не было, нет и не будет. Поэтому в День Укладки Саквояжей панталоны, лифы, бюстье, чулки и подвязки усеяли обе спальни; платья, юбки и блузы захватили гостиную, а сумочки и шляпки наступали на столовую, разбив на стульях лагеря со штабами. Сам обеденный стол ушел в глухую оборону: ощетинился шпильками и шляпными булавками, выставил бастионы шкатулок и частоколы гребней. Мой швейный набор в ореховой коробочке и бархатный чехол с маникюрными принадлежностями Сайофры заняли стратегическую высоту на полочке рядом со скрипкой.
Подруга отыскала на чердаке старый дорожный сундук, и теперь он разинул льняную глотку посреди гостиной, а мы бегали вокруг, примеряя в его чрево то одну, то другую кучу вещей. Обе сразу помещаться никак не желали.
– Я больше не могу, – Софра села на пол между кружевным лифом и бархатной юбкой. – Я хочу, чтобы все это закончилось.
– Как именно закончилось? – спросила я рассеянно, поскольку никак не могла решить, какую юбку оставить: черничную или кобальтовую.
– Чтобы одежда сама разложилась на нужную и лишнюю. Чтобы нам предложили работу. Чтобы мы познакомились с новыми музыкантами… с музыкантшей! Хотя бы с одной... – Софра критически рассматривала масляную лампу под потолком. – И чтобы все это устроил молодой симпатичный мужчина.
Я бы согласилась и без мужчины. Но увы, увы… Сейчас передохнем, и снова займемся сборами.
На стук в дверь мы обе подскочили и выглянули в окно:
– Молодой! – завопила Софра. – Симпатичный!
– В форме городской стражи, – попыталась я охладить ее пыл.
Танцующей походкой подруга пошла открывать, я за ней. Выглядели мы, должно быть, живописно: растрепанные, в затрапезных домашних платьях. Я забыла, что расстегнула пуговицы у горла, а Софра дома никогда не затягивала завязки лифа.
– Господин капрал, чем могу быть полезна?
– Поступило сообщение…
Его прервала дамочка из дома напротив. Живо перебежав через улицу, она взвизгнула:
– Арестовать их!
– Э? – переспросил страж.
– Полюбуйтесь!
Сложенная в трубку газета указала на мою грудь. Страж полюбовался. Я удивилась.
– Полюбуйтесь, что творится! У нас приличный район, а они… они устроили… – соседка набрала воздуху в грудь и пролаяла: – Бардак!!!
Софра просияла:
– О, госпожа Никист! Как мило, что вы пришли. Если вы так возмущены тем, что происходит внутри моего дома, может быть, вы нам поможете?
– Что?! Я?!
– Госпожа Никист, я наcлышана о ваших способностях. Мы, признаться, целое утро только и делали, что собирали по всему дому то панталоны, то нижние юбки. Ах, господин капрал, вы же знаете это дамское бельё… О, простите, откуда бы вам.
В предках Софры явно не только эльфы с людьми водились. Так лихо загоблинить сразу двоих не удалось бы даже Жухре-скандалистке, владелице кабачка “Бездонная глотка”. Капрал не мог решить, залиться ли ему краской или побелеть от ярости, поэтому пошел пятнами обоих цветов. Соседка определилась быстрее: позеленев, хватала воздух ртом.
– Не скромничайте, госпожа Никист, не скромничайте. Бабушка рассказывала, что вам нет равных в избавлении от лишней одежды.
– Болтливая тварь!!!
Швырнув в Софру газетой и постыдно промазав, соседка с той же скоростью порысила на исходные позиции.
Что-то здесь не то. Вряд ли почтенная госпожа так разъярилась от идеи перебрать поношенные платья.
Под рык капрала я подняла “Вестник Асунвирака” и, не отрывая взгляд от страницы, постучала Софру по плечу. Между “Продам чайный сервиз на пять с половиной персон” и “Предлагаю услуги брадобрея, мясника и садовника” красовалось объявление с двумя игривыми завитушками по бокам:
“Две молодые, но опытные дамы приглашают скучающих кавалеров составить им компанию по адресу Гранитная улица, дом 32. Десять гольденов в час за одну или пятнадцать за обеих.”
Капрал приобрел ровный багряный окрас и гаркнул:
– Отставить бардак!
– Мы вдвоем не справимся, – подруга неслась по тропе ехидства с таким пылом, что не удосужилась глянуть на газету. – Господин капрал, нам понадобится ваша помощь. Может быть, товарищей позовете…
– Софра-а-а!
Увы, мой стон потонул в оглушительном свисте стража.
* * *
– Софра, прошу тебя, когда в следующий раз размечтаешься о работе, уточняй род занятий.
Сайофра не ответила. Она сотрясалась всем телом, закрыв руками лицо, и тихо всхлипывала. Дежурный страж выглядел виноватым и даже предложил воды бедной расстроенной девушке. Он был так участлив, что нам с Софрой стало совестно признаваться – на самом деле подруга беззвучно хохотала.
Когда мы оказались в участке, в общей клетке, я рассказала Софре про объявление и, между прочим, была совершенно серьезна. У нас завтра дилижанс, и что прикажете делать? Тратиться на новые билеты? Лишних гольденов у нас нет.
Перед судом мы предстанем хорошо, если к полудню, когда наш дилижанс покатит по дороге в Кавир.
Еще вчера будущее – по крайней мере, ближайшее – казалось определенным и безоблачным. Мы подарили соседке роскошную игрушку и заручились ее поддержкой. Соседка найдет надежных жильцов, проследит за ними и положит в дварфийский банк половину арендной платы. Вторая останется ей за труды. Мы разослали письма всем знакомым и зашли к паре приятельниц на чашечку чая. Оставалось только сложить багаж, а остальное отнести в лавку подержанной одежды. И вот – пожалуйста. Арестованы за оскорбление стража при исполнении.
Родни в Асунвираке ни у меня, ни у Софры нет. Моя семья решила попытать счастья на островах, где, как они понадеялись, я “брошу дурить” и займусь настоящим делом. Например, выучусь шить шляпки, как мать. И уехали. А я осталась “дурить”.
Семья Софры на юго-западе Вавлионда, в Ксинме.
В Асунвираке нас ничто не держит. Но и помочь некому.
– Тощий, молодой, на носу бородавка?
– Что?
Мы обернулись на голос. С другой стороны скамьи на полу сидела гоблинша неопределенного возраста.
– Страж тот, говорю, тощий с бородавкой?
– Да-а… кажется, – я и правда припомнила “украшение” на носу капрала.
– Он к Йупси за мужживагрой ходил. А вы ему – помочь.
Софра немедленно снова уткнулась носом в ладони. Я рассматривала собеседницу, она – меня. Волос нет – их у гоблинов и не бывает. Хитро накрученный белый шарф на голове, белая блузка с кружевами, короткий кожаный жилет и широкие штаны черного цвета.
Что увидела гоблинша, мне представлять не хотелось. Мысль о завтрашнем суде вызывала зубную боль. Одна надежда – что судья сам не чужд увеселений с “опытными дамами”, и поймет, что две женщины в таком помятом виде никак не могут быть… теми самыми.
– А вы, значит, не вертефлюхи.
Мы понравились гоблинше. Мы очень понравились гоблинше, если она озаботилась подбором слова поприличней.
– Нет. Я певица, Сайофра скрипачка.
– Дудочница нужна?
Вынырнув из ладоней, Софра крикнула “да!” так громко, что спящая на соседней скамье попрошайка что-то недовольно проворчала, а мелкая воровка рядом с ней испуганно заозиралась.
– У нас контрактов нет, – уточнила я сразу.
– Так вы ж уезжаете. А мне шишак наш сказал: внуков подняла, и проваливай. – И на мой вопросительный взгляд ответила: – Скучные они все. А я веселая. А когда я веселая, они злые. Уйду я от них.
– И где ж вы, бабушка, сегодня повеселились? – поинтересовалась прямолинейная Софра.
– Какая я тебе бабушка? Феидхелм я. Так и зови. Рсяк поиграть решила, и нас из ресторации выставить хотели. Грубиян зеленый. Тьфу на него.
Видно, внучка у Феидхелм тоже веселая, раз орк-ресторатор решил их прогнать. А дальше слово за слово… Слов у гоблинов много.
– … если успеем.
Пока я раздумывала, Софра договорилась с Феидхелм: уедем завтра втроем.
Мы все в участке? У Феидхелм нет билета? Дилижанс отправляется в полвосьмого, а судья раньше десяти принимать не будет? Эти мелочи никого не волновали.
* * *
Мне на голову опустили звонкую кастрюлю и принялись колотить по ней молотками, молоточками и молотом.
Я открыла глаза.
Всего лишь гоблины.
Всего лишь гоблины числом две дюжины в гулком коридоре участка стражи в пять утра.
Феидхелм отряхивалась, одергивала одежду и всем своим видом показывала, что ей на выход. Гоблины совали дежурному какую-то бумагу и требовали немедленно выпустить госпожу Феидхелм Хохмучж. Госпожа Феидхелм Хохмучж подошла к решетке и сообщила:
– Эти две со мной.
Дежурный решительно возражал. Гоблины орали двумя кастрюлями с десятком молотков. Стражи бегали.
Из тьмы коридора возник большой пузатый капитан с зеленоватой кожей и слегка выпирающими нижними зубами, больше похожими на клыки. Капитан окинул взглядом происходящее и, колыхнувшись пузом, громыхнул, как самый большой молот. В наступившей тишине взял рапорт капрала.
Долго смотрел на нас. На рапорт. На нас. На приложенную к рапорту газету. На дежурного.
– В редакцию посылали? Кто дал объявление, узнавали?
– Никак нет!
– Бездари, – вздохнул пузатый капитан. – Госпожа Файрен, капрал Дроук утверждает, что вы сделали ему непристойное предложение. Что именно вы сказали?
Софре с ее внешностью легко играть оскорбленную невинность.
– Мы собирались уезжать… вещи разбросали… а он говорит – прекратить бардак. Я и попросила помочь…
Пузатый капитан выпучил глаза, сжал губы в нитку, шумно вдохнул и сдавленно проскрипел:
– Вон. Все вон. И этих двух тоже… вон.
Когда мы поднимались по ступеням к выходу, вслед нам грянул оглушительный капитанский хохот.
Дневник Рубиуса Эдрифа. 20 сентября
Будем надеяться, мне удалось оторваться. Перед границей не стал я меняться в обличьи, чтоб не будить подозрение в бдительных стражах. Но в Вавлионде, сняв клеть при дешевой таверне, я потрудился немало. В зеркальном осколке виден совсем непохожий, другой человек.
Кто бы мог знать, что моё увлеченье театром в годы студенчества вновь пригодится – в побеге! Сколько накладывал грим я, порой превращаясь в крепкого орка, в почтенную гоблиншу, в дварфа. Сколько бород и усов, париков я примерил! Всё мне поможет в скитаниях по Вавлионду. Славься, соседний народ многоцветных мастей!
Я в Вавлионде, в селении рядом с границей. Лошадь придется продать, чтоб запутать следы. Завтра найду себе место в селянской повозке, и – по дороге на запад подальше отсюда. В степи, в болота, в селение, в лес или в город, Лишь бы уйти от погони мне. Лишь бы уйти.
Глава 4 о разнообразии попутчиков
Мы уехали вчетвером: я, Сайофра, Феидхелм и Рсяк.
Когда высокий гоблин с золотой фибулой на кожаном жилете сунул Феидхелм котомку со словами “Рсяк с собой заберешь”, я лишь пожала плечами. Если Феидхелм не возражает, значит, ребенок нас не стеснит.
Нас довезли до дома. Гоблинши осмотрели меня и Софру, разложили вещи на две неравные стопки и одну из них утрамбовали в сундук. Сменную одежду, дорожные мелочи и дамскую дребедень упаковали в саквояжи. Медный чайник зачем-то завернули в два пледа и перевязали бечевой. Остальное собрали в два узла – ненужные вещи мы отдали гоблиншам за пару мешочков мелких монет. Гоблиншам наши наряды вряд ли пригодятся, но продать с выгодой в своих лавках сумеют.
Мы в это время приводили себя в порядок, жевали сэндвичи и собирали остатки провизии для наших почти добровольных помощников.
Всё, как хотела Софра: одежда разложилась без нашего участия, мы познакомились с музыкантшей... правда, от “работы” пришлось отказаться. И началось все с молодого мужчины. Определенно, не стоило спрашивать подругу о желаниях.
Софра вручила зевающей соседке ключ, и гоблины отвезли нас на станцию. Выбрав одинокого юношу в очень потрепанной одежде, наши провожающие выкупили его билет за двойную цену.
Прикинув, сколько времени и денег потратили гоблины, чтобы Феидхелм непременно уехала из города, я оценила степень веселости гоблинши как крайне, крайне высокую.
– А где Рсяк?
Феидхелм протянула мне котомку.
Я непонимающе уставилась внутрь. Внутрь уставилась на меня.
Вообще-то, я люблю животных. И тех, кто с крыльями. И тех, кто с перепончатыми лапами. И тех, у кого острые клычки. И чешуйчатый хвост. Кто выражает неудовольствие тихим рычанием, а удовольствие громким хрюканьем. И даже тех, кто – все это одновременно.
На нашем континенте было три места, где жили монстры: пустыня Ык, Эрстенское плоскогорье и полуостров Тут-Хам. Только артели эльфов-боевиков и редкие команды безумных любителей приключений рисковали отправляться в эти места для добычи ценных материалов. Иногда материалы попадались малоценные, но симпатичные. Например, детеныши маленьких и мирных монстриков, которых можно воспитать если не в послушании, то в сосуществовании с разумными.
Лумигрифы отличались умилительно круглыми глазками, умениями прятать когти и планировать на маленьких крылышках, привязчивостью к одному избранному существу и бескорыстной шкодливостью. К счастью для лумигрифов, мысль привезти живое существо для забавы была противна эльфийской натуре. Команды из прочих разумных существ, не столь щепетильных, отправлялись на Тут-Хам редко, а возвращались еще реже. Обычно лумигрифы оседали в очень, очень богатых домах, где им строили отдельный вольер высотой в два этажа и размером с небольшой садик. Воровать лумигрифа бесполезно – будучи оторванным от избранного существа, он становится совершенно невыносимым и в конце концов сбегает. Каким образом лумигриф оказался у гоблинши – загадка.
За поисками “внучки” и игрой в гляделки с лумигрифом я не заметила другой сверток в руках Феидхелм. Она сказала – дудочница. Она ведь не имела в виду… о нет…
Когда дилижанс набрал ход, и поздно было что-то предпринимать, Феидхелм передала мне котомку с лумигрифом — мол, поговорите, пока я перевяжу инструмент.
О нет.
Волынка.
В глазах семьи напротив отразился ужас.
Рсяк выбрала момент, чтобы высунуть из котомки любопытную морду и одно крыло.
– Кхм… кхм… – высокий господин с лицом потомственного законника прочистил горло. – Это ведь лумигриф, не так ли? О, как интересно. Правда ли, что лумигрифы не выносят резких звуков?
– Не выносят, – подтвердила Феидхелм, и семейство выдохнуло. Ненадолго. – Но Рсяк привыкла.
Насладившись физиономиями напротив, гоблинша упаковала волынку и выпустила Рсяк погулять по коленям – своим, моим, Софры и далее везде.
Очевидно, семейство решило, что расположение к лумигрифу убережет их от внеурочного концерта. Тем более вела себя Рсяк примерно, всего-то обслюнявила завязки капора матери семейства и попыталась откусить запонку отца.
– Рсяк, фу! Фу, кому я сказала! Пуговицу два дня тужила! Господин, да заберите у нее эту вашу цацку! Ничего, порычит и перестанет.
Рсяк и правда перестала. Отлупила господина хвостом и перестала. И запонок больше не жевала.
До Кавира три дня езды. Первую ночь мы провели комнатах при таверне в небольшом, но хорошо устроенном селении.
Несмотря на скудную землю, в этом углу Вавлионда не бедствуют. До северной гряды всего ничего. За ней холодные земли варваров. Королю приходится держать здесь военные части. Частям нужно что-то есть, где-то жить, развлекаться в увольнении, чинить одежду, обувь, сбрую лошадей… а значит, местным перепадает изрядно гольденов из полковой казны.
Государства как такового у варваров нет, живут племенами, но при этом исключительно воинственны. Были бы их земли хоть сколько-нибудь ценными, их бы давно захватили более сильные страны, но вступать в бой ради выстуженных пустых просторов никому не интересно, даже если противники вооружены намного хуже и сами по себе слабее.
Сами варвары время от времени пробуют вавлиондские селения на зуб. До городов давно не доходили, но только потому, что им регулярно дают укорот расквартированные на севере части. Армия диких северян состоит только из людей, закономерно уступая в силе армии из людей, орков, гоблинов и смесков всех рас.
Дома в селении, где мы ночевали, были немаленькие – наверное, здесь часто квартируют полки. Военных сейчас не было, и мы с Софрой сняли большую комнату с ванной. Феидхелм с Рсяк ушла в соседнюю, маленькую, но отказать гоблинше в ванне мы и не думали.
Мы попросили принести ужин и разговорились. Рсяк что-то скрипнула, и Феидхелм посадила ее на шкап.
– Вот уж не знаю, у кого жила Рсяк. Помер, наверно, а наследники возиться не стали.
– Разве лумигрифы могут привязаться еще к одному существу?
Рсяк следила за нами с высоты круглыми глазами. Феидхелм пожала плечами:
– Значит, могут. Она сама ко мне пришла.
Мохнатая тушка спланировала ко мне на колени, неторопливо обнюхала содержимое моей тарелки, вытащила куриное крылышко, спрыгнула на пол и занялась добычей.
– Рсяк тебя признала, – кивнула гоблинша. – Видишь, на полу ест, не на юбке устроилась.
Наутро, едва проснувшись, мы сжевали вареные яйца, запили мутной жижей, которую здесь почему-то называют “коф” (только недостаток времени удержал Феидхелм от немедленного наказания трактирщика за кощунство) и сели в дилижанс досыпать. Вместо солнца висели низкие серые облака. И не жарко, и спать удобнее.
На этот раз соседей у нас не было – господин законник перебрался наверх, желая насладиться свежим воздухом, а его жена с дочерью проявили неожиданный интерес к полуорчанской семье в другой половине дилижанса, заняв место тех, кто сошел в селении.
Едва мы отъехали и поравнялись с перелеском, как дилижанс замедлил ход. Очень резко замедлил. Я едва не слетела с сиденья, Рсяк издала негодующий вопль. Дверца распахнулась, и некое существо, махнув вознице, плюхнулось внутрь.
– Прошу прощения, милые дамы, – прохрипело существо, – но обстоятельства вынудили меня занять место таким необычным способом.
Существо скинуло со спины мешок и устроилось напротив нас с Софрой, рядом с Феидхелм.
Мы вчетвером осмотрели пришельца. Явно мужчина. Возможно, человек. Или нет? Цвет кожи в полутьме не рассмотреть. Фигуру под многослойной мешковатой одеждой тоже. Голос тихий и скрипучий. Неопределенного вида шляпа с обвислыми полями закрывает лицо до глаз, а ниже кустятся нестриженные заросли усов и бороды. Говор неместный, но откуда он... Я не могла понять.
Здесь недалеко граница… Впрочем, манера его речи невозможна для варвара. Из Боденсии? Все может быть. С Боденсией у нас мир, поэтому не столь важно.
Рсяк принюхалась, перепрыгнула к незнакомцу на колени, попробовала на зуб пуговицу и кончик шарфа, лизнула бороду, фыркнула, отплевываясь от волосков, хрюкнула и вернулась к Феидхелм, признав нового пассажира неопасным.
За весь день мы едва перекинулись с новым попутчиком парой фраз. Он дремал, смотрел в окно или читал карманную книжицу. Впрочем, хлопот незнакомец не доставлял.
Пелена облаков начала темнеть, когда дилижанс дернулся, подскочил одной стороной вверх и тут же рухнул вниз, перекосившись направо. Рсяк заверещала и запрыгнула Феидхелм на руки. Я вцепилась в сидение, чтоб не упасть на тоненькую Софру.
Вскоре мы все стояли на обочине и с тоской смотрели на обломки колеса. Кучер, хоть и был бородат, обладал немалым гоблинским лексиконом и сейчас знакомил с ним окружающих. Феидхелм уважительно присвистнула.
– Сколько нам оставалось? – решился кто-то прервать речь возницы.
– Да с час еще, – вздохнул тот и вернулся к излиянию чувств.
Перебрав весь арсенал, кучер собрал пассажиров на разговор. Дорогой этой пользуются, но мало. Сегодня больше дилижансов не будет. На селянские повозки рассчитывать не стоит – ночью в здравом уме никто зря на тракт не выходит. В городке, где мы должны были заночевать, и повозку найти можно, и плотника. Он возьмет одну из лошадей, но раньше утра помощь не появится. Придется дамам и господам как-нибудь устроиться на ночь здесь.
Ознакомив нас с ободряющими новостями, он распряг лошадей, привязал трех к дилижансу на длинные поводы, сел на четвертую и уехал.
А мы остались. Мы – это мы с Софрой, Фиедхелм, еще два гоблина, орк средних лет, семья законника – наши бывшие попутчики, непонятный незнакомец – наш попутчик нынешний, и молодая полуорчанская семья (муж-человек, жена-орчанка и два полуорчонка).
Рсяк побегала вокруг, понюхала землю, уставилась вдаль и заворчала. Шерсть на ее загривке поднялась дыбом. Я похолодела.
– Господа хорошие, нам бы огня добыть, пока нас жрать не начали, – Феидхелм перевела сообщение лумигрифа на понятный всем язык. – Если просто волки, то еще ничего, внутрь набьемся, пересидим. Лошадок, правда, схрупают. А вот если жутковолки… Эти дверцу вынесут, и нам кирдык. Им двуногие вкуснее.
– А его не съедят? – наша бывшая соседка по дилижансу нервно дернула подбородком в сторону, куда уехал кучер.
– Он стае на один зуб, да еще бегай за ним. Нет, сюда они придут, мы-то на месте, и всем достанется, – пожал могучими плечами орк, махнул нашему попутчику и показал на лесок далеко за лугом. – Хворост нужен.
– Должен быть топор, – один из гоблинов полез на место возницы и действительно, нашел топор под сиденьем.
Втроем они направились к лесу.
Темнело.
Я хлопнула себя по лбу и крикнула: “Подождите!” Громотык я укладывала в саквояж сверху, поэтому быстро нашла и протянула орку. Сайофра свой искала дольше, но его мы все же оставим себе. Вдруг те, кого учуяла Рсяк, придут раньше.
Глава 5 о терпении и нетерпении
Сумерки смешали небо и землю в непроглядную темень. Мы едва различали друг друга. Скорей бы принесли хворост. Увидят ли нас орк с командой? Я выскочила из дилижанса:
– Нам нужен огонь.
– Так хвороста еще нет, – развел руками гоблин.
– Если они не поймут, в какую сторону идти, его и не будет!
Существа соображали быстро. Гоблин попробовал зажечь фонарь на дилижансе, но в нем не оказалось масла. Похоже, кучером нам достался беспросветный растяпа.
Пока муж орчанки искал масло, гоблин нашарил в траве обломок колеса, а законник принес газету. Обернули, зажгли – на какое-то время хватит, а там и масло найдется. Может быть.
Не успело прогореть наполовину, как появилась троица с охапками хвороста и ветвей потолще. Орк на одном плече нес короткое бревно. В другой руке держал громотык.
– Хорошая штука, – он уважительно вернул мне оружие. – Я ему р-раз, и в морду. А морда у него – во! И впрямь жуткая. Один был, свезло. Стая рядом, по одному не ходят.
Я стиснула громотык и обернулась в ту сторону, где должен быть лес, но ничего не увидела – ни леса, ни морд.
Пока не увидела.
Лошадей подтянули поближе к дилижансу и развели два костра. Надо бы четыре, но хвороста не хватит. Идти снова? Нет, не доставлять же еду жутковолкам на дом.
Я вытащила пледы с чайником – гоблинши знали толк в длинной дороге. Под сиденьем возницы нашлась баклага воды. У кого-то с собой были травы для отвара, кто-то дальновидно упаковал кружки. Собрали и поделили еду.
Из булыжников устроили подпорку для края дилижанса. Получилось не очень ровно, но теперь внутри можно спать.
Наконец, нашли масло и споро соорудили несколько факелов, пустив на них обломки колеса, ветки потолще и мою нижнюю юбку. Одежда Софры заметно меньше моей и по длине, и по охвату. Просить интимную деталь у жены законника никто не решился. Орчанки же нижних юбок не носили, а наша попутчица была и вовсе в штанах.
Софра и Феидхелм с Рсяк вернулись в нашу половину дилижанса. Я поняла, что все равно не усну в ожидании жутковолков, и мне будет спокойнее снаружи в обнимку с громотыком. Софра пообещала держать свой рядом на случай, если жутковолки и правда выбьют дверь с другой стороны.
Спать рядом с Рсяк решились только полуорчата. Жена законника с дочерью и гоблин преклонных лет укрылись в другой половине. Меня пытались уговорить пойти внутрь, но я закуталась в плед и зарычала не хуже лумигрифа.
Компанию нам с громотыком составила троица наших дровосеков. Законник, орчанка и ее муж-человек залезли наверх. Орчанка долго упиралась, мол, ей на земле биться сподручнее, но орк сказал ей: “Сестра, на тебе другая сторона”, – и вручил факелы, которые следовало зажечь, если жутковолки обойдут дилижанс.
Первым караулить вызвались орк на земле и орчанка на крыше.
– Разбуди меня следующим, – подал голос наш незнакомец.
Орк фыркнул.
И правда. На месте жутковолков я бы долго ждать не стала. Как только все угомонятся, так и пора.
Орк положил рядом с кострами по факелу, сел, прислонившись спиной к уцелевшему колесу дилижанса рядом со мной, и тихо проговорил:
– Не ёрзай, не то полночи мылиться будут.
Мы замерли. Сверху послышался голос законника, короткое “ш-ш!” орчанки, и наступила тишина.
По лугу прокатился шелест травы.
И стих.
Где-то рядом ухнула сова.
И замолчала.
Треск костра – будто удар хлыста.
И ничего.
Ни стрёкота, ни криков птиц.
Нехорошая тишина. Неправильная.
Надвигается что-то дикое, темное, пока невидимое и неслышимое.
Пока…
Сердце колотится где-то в горле, немеют стиснувшие громотык пальцы. Хочется зажмуриться, спрятаться в собственную тьму от тьмы чужой. Почему я не осталась внутри дилижанса? Теперь поздно. Нужно сидеть тихо и не двигаться, иначе они придут потом, может быть, перед самым рассветом, когда нас сморит сном.
Вспыхнули две злые точки.
Еще две.
И тьма хрипло зарокотала.
Первого, кто прыгнул между костров, ткнул факелом наш попутчик. Жутковолк увернулся и бросился на гоблина. Что было дальше, я не видела – второй нацелился на нежное мясо человечки. Моё.
Пальцы послушались не сразу, на мгновение позже, чем нужно. Молния стрельнула прямо в пасть с тысячей зубов. Жутковолк боднул меня в лоб, обдал мерзкой слюной с запахом несвежей требухи, и я ударилась спиной о что-то твердое. Кажется, это земля. Мокрая морда ткнулась мне в лицо, а ее владелец – во всю остальную меня.
Ужинать жутковолк передумал. Разлёгся тут… я пихнула тушу кулаком в брюхо, задергалась, а этому хоть бы хны. Повернула голову набок — дышать стало легче, но все равно ничего не видно.
Зато слышно.
– Уштряб! Хухрюк мырздатый!
– Дугурук! Нюк! Гхаш нюк!
– Невиданно! Господа! Я этого так не… Ах ты!.. не оставлю! За что подати платим! Н-на!
– Айи-и-и!
Где-то визжал жутковолк. Запах паленой шерсти перебил вонь несвежей требухи. Победный клич законника сделал бы честь орку-охотнику, завалившему первого медведя.
Пожалуй, я пока полежу.
Будто у меня есть выбор…
Слева, справа, сверху кричали, рычали, топали.
“Дзынь!” – это стекло.
“И-и-и!” – Софра.
“Тр-ш!” – ее громотык.
“Р-ра-у!” – обиженный вой.
Рычания больше не было слышно, криков тоже. Жутковолк наконец соизволил освободить меня от бремени своего тела, и я поднялась на ноги, опираясь на ладонь гоблина. Наш загадочный попутчик подхватил меня под локоть с другой стороны, и я утвердилась на ногах.
“Мою” тушу положили рядом с двумя другими.
Рукав законника превратился в лохмотья, а сам он сверкал глазами на перемазанном сажей лице:
– Поздравляю, дамы и господа! Мы отбились от стаи и уничтожили трех жутковолков!
Орк хмыкнул:
– Двое ушли. Небольшая стая. Повезло нам.
– Вернутся? – поинтересовался молодой гоблин.
– Не-а. Попалили мы их знатно, да напугали.
– Ресторация закрылась, – нервно хихикнула я.
– Что? – ко мне обернулись все, кто не прятался в дилижансе.
– Ресторация. Закрылась. – Я кивнула на туши. – Не поужинали.
– А-а, – компания засмеялась.
Только наш попутчик быстро вытащил откуда-то из-под накидки фляжку, открутил крышку и прижал горлышко к моим губам. Я от неожиданности сделала пару глотков и закашлялась. Горячая волна кракензоля столкнулась с запоздалой паникой и победила. Надо же, кракензоль. Я бы ожидала самой дешевой хрылки, в крайнем случае сносного кракенздуля, а не хорошо выдержанного дорогущего кракензоля. Впрочем, дешевых кракензолей и не бывает.
Интересное существо подсело к нам на дороге.
Дневник Рубиуса Эдрифа. 22 сентября
Твари, исчадия мрака, чудовища бездны,
не устоять вам, когда против стаи выходит
объединение гордых разумных существ!
Глава 6 о размышлениях в дороге
Проснулась я от стука и тряски. Солнечный свет бил по глазам, глухие удары – по ушам, толчки – по… по мне. Зажмурилась, проморгалась, выглянула. Колесник из селения насаживал на ось дилижанса новое колесо. Пассажиры отдыхали на лугу. Орк, помогавший с колесом, поднял взгляд:
– Доброго здоровья, госпожа. Мы вас не тревожили, вы с жутковолком умаялись, поспать надо было. Скоро поедем.
И мы скоро поехали.
Софра поглядывала на меня с лёгкой завистью – “её” жутковолк после разряда молнии убежал. Рассказывать, куда молния ударила “моего”, я не стала. С нашего дитя эльфийской природы станется в следующий раз подпустить зверюгу поближе.
Что? В какой следующий раз? Что за ерунда в голову лезет. Хорошо, что мне, а не Софре.
– И все же, Эйлин, куда ты так удачно попала? – похоже, подруга решила взять меня измором.
– Зачем вам это, госпожа? – просипел наш попутчик.
– Ну как же! – Сайофра уставилась на него большими удивленными глазами, и я едва не застонала, ожидая неминуемый ответ. – Чтобы знать, куда бить в следующий раз.
* * *
Жизнь решила, что с нас пока хватит. До Кавира добрались без приключений. Не считать же приключениями, что стоило задремать, как мне в лицо щерилась пасть жутковолка, а всякий мало-мальски заметный взбрык дилижанса выдергивал меня из сна, и я подскакивала, едва не ударяясь о потолок кареты – а ну как опять колесо отвалилось?
Странный попутчик предложил подлечиться кракензолем. Я сделала пару глотков для лучшего сна, но от дальнейших возлияний отказалась – этак и спиться недолго. Мы ведь еще и половиной покупок Софры не воспользовались. Что-то нас дальше ждет?
На станцию в Кавире прибыли, когда уже начало темнеть. Уверенно подав руку по всем правилам приличия, странный попутчик помог нам выйти из дилижанса. Я от души пожелала ему разрешить все невзгоды и вернуться в приличествующее положение – про себя, разумеется. Вслух поблагодарила за помощь, и наши пути разошлись.
Кавир встретил нас ветреным вечером с висящей в воздухе моросью. Редкие прохожие спешили по домам, и повозка резво грохотала по пустым улицам.
В гимназии нам рассказывали, что Кавир меньше Асунвирака примерно вдвое, но на северо-востоке Вавлионда и такой город – центр цивилизации, куда приезжают разумные существа со всех окрестностей. Поэтому придорожных таверн с комнатами в Кавире видимо-невидимо, а в центре есть аж три гостиницы. Мы сказали вознице править в самую приличную. Нас, конечно, трое, но все женского пола. Хочется отдохнуть от приключений.
Билеты на дилижанс в Дигар нашлись только через два дня. Мы выспались, отмылись, еще раз выспались. Рсяк увела Феидхельм прогуляться. Мы с Софрой порепетировали, прошлись по главной улице, заглянули в пару лавок, но Софра ничего покупать не стала – на ее вкус здесь было мало достойного. Я тихо выдохнула.
Зашли в музыкальный магазинчик, но быстро вышли – некий субъект решил вспомнить, с какого конца дуть в флейту. Судя по звукам, угадал он не с первого раза. И даже не со второго.
Вечером Феидхельм и Рсяк вернулись из городского парка и сообщили, что произвели фурор среди гуляющих. Не сомневаюсь – этот день кавирцы запомнят надолго. На шее Рсяк красовалась голубая ленточка, на хвосте – белый бантик. Феидхельм сказала – честно выпрошенные трофеи. Никто не мог отказать урчащему лумигрифу, который таращил круглые глазки, топорщил крылышки и оборачивал вокруг лап хвостик с подрагивающим кончиком.
Мелочи, вроде развешанных по деревьям котелков и цилиндров, кавирцы наверняка простят. А мальчишки еще и поблагодарят – заработали, доставая. А что делать. Девочке нужно было размяться.
Утром мы погрузились в дилижанс на Дигар. Стоил он дороже – в предгорьях холмы становятся все выше и выше, поэтому в дилижанс встроен магротор, как в карет-мобилях. Раньше пассажирам приходилось выходить наружу на крутых холмах и подниматься пешком, но теперь возница дергал за рычаг, магротор тихо взрыкивал – и вместе с четверкой лошадей затягивал дилижанс наверх.
Нашими соседями оказались два вчерашних гимназиста, орк и гоблин. Как я поняла из разговоров, всё лето они работали то тут, то там, чтобы скопить на поездку, сбежать из-под опеки старшего поколения, устроиться в большом городе и заработать на учебу в Дигарском колледже. Оба впервые выехали за пределы Кавира и очень робели.
Юный гоблин с опаской поглядывал на Феидхелм и с нескрываемым подозрением – на ее котомку. Через полчаса пути Рсяк соизволила показаться наружу, и гоблин обреченно успокоился: его подозрения подтвердились.
Феидхелм в ответ улыбнулась:
– Ты Марды Курзяк сынок?
– Д-да, – кивнул тот.
– Я пять лет назад в Дигар приезжала, помню и Марду, и тебя вот такого еще.
Судя по размеру “вот такого”, со времени визита Феидхелм прошло лет десять.
Она замолчала и принялась разглядывать наших соседей, чем привела юного гоблина в полное смятение, а его товарища – в боевитое настроение, мол, мы еще посмотрим, кто кого. Рсяк выбралась из котомки, принюхалась, скакнула к гоблину на колени, изучила его и орка, зевнула – ничего интересного – и вернулась к хозяйке.
– На юг вам надо, – внезапно произнесла Феидхелм. – В Боулесин или Иркатун. Там привычны ко всяким нашим и вашим, – кивнула она на орка, – А на севере и наши учиться не любят, и человеки не очень рвутся наших учить.
– Денег не хватит, – проворчал орк.
– Если учиться надумали, голова на что?
Те ничего не ответили, но одинаково наморщили лбы, зеленый и коричневый. Но что меня озадачило – с тем же выражением лица задумалась Софра.
Нет уж. По плану мы сначала попробуем устроиться в Дигаре. Этак у нас все деньги на разъезды уйдут.
– Смотрите, смотрите, красный дуо-мобиль! Ух ты-ы!
Юный гоблин прилип к стеклу, его товарищ навалился следом.
Нас обгонял маленький мобиль на двоих. И у водителя, и у пассажира лица были замотаны платками, глаза закрыты гоглами, а на головах сидели плотные шапки.
– Вот бы прокатиться…
Я усмехнулась: и охота им пыль глотать. Карет-мобили, по крайней мере, застеклены со всех сторон.
– Я хочу на магмеханика выучиться, – протянул гоблин, провожая взглядом мобиль.
– У тебя не может быть магии, – напомнила Феидхелм.
– А и не надо. Надо знать, что и как собирать. У дварфов тоже магии нет, а вон сколько всего придумали.
– Вместе с человеческими магами придумали. К тому же, у дварфов есть чутьё на металлы, камень и механику, – напомнила я.
– Эйлин, не расстраивай ребенка, у дварфов в мастерских кто только не работает.
Софра улыбнулась гоблину, и тот растерялся. Ребенком ему быть не хотелось, тем более, в глазах девушки на вид младше него самого. Однако выяснить, кто же работает у дварфов в мастерских, хотелось сильнее. Софра избавила его от мучений и рассказала:
– Мобилей сейчас всё больше и больше, в мастерских всем дело найдется. Моя дядя особое стекло для дварфов варит, а он, – она кокетливо улыбнулась, – совсем не дварф.
Весь вид Софры говорил о том, что среди ее родни никак не может быть дварфов, даже на четверть не может.
Навстречу нам мчался карет-мобиль, и парни снова прилипли к окну. Вроде, должны были уже видеть мобили – дуо и карет-мобилям пять лет назад разрешили колесить по тем городским улицам, где можно разъехаться. Но пролетевший мимо агрегат вызвал бурный восторг. Наверно, все дело в скорости. На улицах так не разгонишься, как на дороге среди полей, на спуске с холма.
Когда мы с родителями впервые выехали из Асунвирака, я тоже глазела, как носятся по дорогам безлошадные агрегаты. Хотела бы я оказаться внутри? В детстве да, сейчас – сомневаюсь. Мчаться по неизвестной дороге со скоростью полевого галопа внутри жестянки, полагаясь на умение одного-единственного существа? Бр-р…
– Я однажды в целом дом-мобиле сидел, – важно сообщил орк. – Троюродный дядька приезжал из Иркатуна. Жаль, теперь отец с ним в ссоре. Там и кровать внутри, и стол, и кладовая, и холодильный короб есть! Хоть живи.
В города дом-мобили заезжать не могут, они слишком велики даже для широких улиц, не развернуться. Но в городах они не нужны – в домах на колесах путешествуют богатенькие любители поколесить туда-сюда, торговые агенты и всякие странные личности.
Однажды в поездке с родителями, в таверне у тракта, где мы ужинали, я увидела, как остановился большой зеленый дом-мобиль. Водительскую дверцу открыла человеческая женщина в штанах, будто орчанка. Это потом я узнала, что в больших городах многие женщины носят брюки, хоть и предпочитают пошире, вроде юбки. А тогда я стояла едва ли не открыв рот и глазела на женщину. Она ехала одна в дом-мобиле, и держалась так уверенно, что меня зависть взяла.
Мама зашептала мне на ухо, что если буду плохо себя вести, стану такой же. Я едва удержалась, чтоб спросить, насколько плохо и как именно плохо.
Женщина ужинала, я глазела, матушка шипела, женщина расплатилась и поехала дальше, матушка прочитала мне лекцию о женском достоинстве, лишила десерта и отправила спать.
Со временем впечатление от встречи сгладилось, но не забылось.
Не придумав приличных вариантов плохого поведения, я продолжила учиться в гимназии: в географии “отлично”, в арифметике “хорошо”, в рукоделиях “удовлетворительно”. Вскоре преподавательница музыки обнаружила у меня голос. Мы занимались после уроков. Родители не возражали. Они сочли пение еще одним шагом к статусу достойной светской дамы. Зачем владелице маленькой шляпной мастерской и банковскому служащему дочь – светская дама? Разумеется, чтобы выдать ее замуж за кавалера побогаче, пусть не из высшего света, но вроде того. Зачем моим родителям зять, который будет смотреть на них сверху вниз? Этот вопрос стоил мне целой недели без десертов и трех лекций о том, что дети совсем не знают жизни.
В День последнего колокола выпускницы демонстрировали, чему они, то есть мы, выучились за восемь лет гимназии. Никого не интересовало знание квадратных уравнений или расположения материков. В холле устроили выставку живописных картин, рисунков и рукоделия. После наслаждения произведениями нашего искусства гостям пришлось еще и концерт выслушать.
Пара моих одноклассниц рискнула исполнить пьесы попроще, нещадно выжимая громкие звуки из черных и белых клавиш. Остальные танцевали, декламировали стихи, разыгрывали диалоги из известных драм и пели.
Поскольку из музыкальных инструментов нас учили только пианофорте – и, признаться, хоть я и выучилась чему-то, до сих пор его терпеть не могу – для аккомпанемента пригласили небольшой оркестр. Больших в Асунвираке и нет.
Мой номер поставили последним. После концерта ко мне подошла тонкая белокурая скрипачка и представилась:
– Сайофра Файрен.
– Меня зовут Эйлин Рандок, госпожа Файрен.
– Ой, давай без церемоний. Хочешь петь с нами?
Вечером родители закатили скандал. Я уже почти сдалась, но вспомнила женщину из дом-мобиля. Рычаги мобиля мне не нужны. Рычаги своей жизни – очень даже. И я отстояла право решать собственную судьбу.
Из дома меня не выгнали, только с поджатыми губами принимали половину гонораров в счет проживания. Два года меня провожали по утрам и встречали по вечерам пророчествами от “принесешь в подоле” до “закончишь в канаве”.
Когда Сайлас пришел просить моей руки, отец поднял указательный палец вверх и крикнул “я так и знал”, а мать внимательно присмотрелась к моему животу.
Я не скупилась на хорошие зелья, и подозрения не оправдались. Отец расстроился. Мать принялась нудеть о достойной жизни замужних женщин, которые поют исключительно колыбельные детям.
Вскоре родня позвала родителей на острова, обещая в колониях Небесные сады на земле. Родители потребовали, чтобы я перестала их позорить, бросила “этого лабуха-голодранца” и отправилась с ними. Я отказалась. Мы вчетвером уже откололись от оркестра, завели собственную клиентуру, и нам с Сайласом хватало на неплохую жизнь в неплохой квартире – той самой, откуда я ушла месяц назад.
Жалею ли я, что не послушала родителей ни в первый раз, ни во второй?
Нет.
Пусть я свернула не туда и ткнулась в тупик, но было бы хуже, если бы другие привели меня в такой же тупик, или в другой, или в пропасть, в болото, да пусть даже в приличную и привычную жизнь, но – не мою.
В конце концов, наверняка та женщина из дом-мобиля тоже делала ошибки.
Но…
Она знала, куда и зачем едет.
А я?
Дилижанс остановился на окраине небольшого городка: сменить лошадей, дать пассажирам размяться, перекусить и справить разнообразные надобности. На станции были конюшни, будка смотрителя – домом это не назвать – и… больше ничего. Дальше тянулась улица таких неказистых строений, что я побоялась бы войти внутрь – не дай Небеса, обопрусь о стену, а она рухнет. У забора кучей тряпья храпело тело с пустой бутылью у безвольной руки.
– Стоянка час, не опаздывать! – гаркнул возница.
– А с багажом что? – Феидхелм с подозрением смотрела на трех нищих и двух оборванных субъектов поодаль.
Возница ткнул пальцем нам за спину. Мы оглянулись. За нами стояли стражи неопределенной расы, но достаточно солидные.
– За багаж не волнуйтесь, – буркнул капрал.
Мы пожали плечами и потянулись вслед за семьей из другой половины дилижанса. Юноши увязались за нами, делая вид, что им случайно по пути.
Таверна не внушала доверия. Публика тоже – слишком оценивающе нас оглядели. И откуда в середине дня столько народу? Осень – рабочая пора. Но здешние, похоже, не сильно утруждались. Скверное место.
Феидхелм посадила орка и гоблина с нами и заказала им по миске похлебки. Денег у молодежи было мало, они собирались обойтись куском хлеба с сыром. Но мы молчаливо согласились потратить несколько монет, чтобы показать окружающим – дам сопровождают. Пусть сопровождающие еще не раздались в плечах, но все же кулаки при них. Особенно вон та пара зеленых.
В моей миске показалось дно, когда скрип несмазанных петель притянул взгляды к двери. Таверна засвистела, заулюлюкала – солнце в проеме обрисовало силуэт замотанной в шаль женщины. Или девушки? Тонкая фигурка замерла, не решаясь ступить вперед.
Кто-то не поленился, привстал и втянул посетительницу внутрь. Дверь захлопнулась. Девушка застыла, напряженно озираясь. К груди она прижимала сверток из мешковины. Не дав оглядеться, ее потянули к кому-то за стол, вцепившись в рукав и похлопывая по юбке сзади.
– Эй! Ты заблудилась, чтоль! Чего так долго копалась? – Феидхелм вскочила с места, в несколько шагов оказалась рядом с девицей, выдрала ее из рук “кавалеров” и притащила за наш стол. – Двигайтесь.
Орк и гоблин послушно подвинулись на скамье и с интересом уставились на соседку.
– Это южанка, только они так заматываются и глаза мажут, – со знанием дела зашептала дама из дилижанса за соседним столом.
Девушка и правда закрылась платком чуть ли не до глаз. Сами глаза были густо подведены черной краской. Феидхелм продолжала ее отчитывать:
– Теперь без горячего останешься. Сама виновата. Эй! – гоблинша махнула разносчице. – Заверните хлеб с сыром с собой.
Мы доели, расплатились и пошли к станции. Феидхелм потащила южанку с нами. Она не возражала.
Откуда тут южанка? Одна?
В нашей половине дилижанса было свободное место. Феидхелм сунула вознице несколько монет, и южанка села рядом с орком.
Я ожидала, что гоблинша приступит к допросу… то есть, к расспросам, но она молчала и смотрела в окно, будто ничего не изменилось. Видно, давала девице отдышаться и успокоиться.
Дилижанс катил в молчании. Прежние мысли вернулись… будто их кто-то звал.
Сайлас играл на флейте и трубе. На флейте – ненавязчивые мелодии для приверженцев традиций, танцы, аккомпанемент романсам и легким игривым песенками. На трубе – для тех, кто предпочитает новые веяния. Особенно Сайлас гордился нашим дуэтом-диалогом. Не каждый трубач может подстроиться под вокал.
Трубача больше нет. Придется менять часть репертуара.
Я скосила глаза на Феидхелм. Мы пока не обсуждали, как и что будем исполнять втроем. Сначала нужно притереться друг к другу. Все-таки совместные выступления – это не только сыгранность инструментами и голосом. Сыгранность характеров чуть ли не важнее.
Пожалуй, волынка не подойдет. Лучше попробовать с блок-флейтой, техника движений похожая. Может быть, у Феидхелм получится.
Нет, не о том думаю.
Мне-то что делать?
Придя в себя после матримониальных изменений и обнаружив, что спокойно жить нам в Асунвираке не дадут, мы с Софрой рьяно занялись отъездом. Заботы оставляли меньше места для мыслей “как же такое могло произойти”, “почему я связалась с этим мерзавцем” и “что я сделала не так”.
Мы сорвались в путешествие, чтобы вырваться из паутины города, где одни знакомые с азартным блеском в глазах выведывали подробности, другие сочувствовали нашему униженному и пропащему положению, третьи сделали вид, что знать нас не знают.
Из Асунвирака мы уезжали. Но куда?
Софра со свойственной ей беспечностью считала, что куда-нибудь приедем.
Мне же нужна цель.
Юноши напротив бурно обсуждали будущее – гоблин заразил товарища мобилями. У них есть цель. Счастливые.
Девушка-южанка молчала, лишь поправляла съезжающий платок.
Сколько ей лет? Явно не больше, чем мне, когда я ушла в самостоятельную жизнь…
Наш квартет стал достаточно известным в Асунвираке. Мы играли на свадьбах и поминках, на юбилеях и званых вечерах. Раз в неделю мы развлекали посетителей в самой дорогой ресторации города. Трижды за сезон давали полноценный концерт. И конечно, у всех нас были ученики.
Мы с Сайласом начали копить на дом… собирались завести детей… расширять репертуар…
А теперь…
– Эйлин, ты так глубоко задумалась, будто подсчитываешь гонорары за Зимние праздники.
Будут ли эти гонорары…
Я глянула на Феидхелм. Удастся ли сколотить новый квартет… И что мы будем играть… И где…
– Подсчитываю, каковы шансы увидеть хоть какие-нибудь гонорары, – тихо призналась я.
Софра неопределенно пожала плечами. Как всегда.
На ночь дилижанс остановился в городке, где оказалась сносная гостиница. Мы с Софрой заняли один номер, Феидхелм увела подопечную в другой.
К торчащей из котомки мордочке лумигрифа южанка отнеслась без интереса. И вообще ни слова не проронила, беспрекословно выполняя приказы гоблинши. Судя по тому, что Феидхелм выспрашивала про лавки белья рядом с гостиницей, она взялась опекать южанку всерьез.
Оставшиеся два дня прошли одинаково нудно.
Софра нашла рядом с гостиницей магазинчик с дешевыми книжонками и газетами разной свежести. Проезжие – народ не привередливый. Чтобы скуку разогнать, будешь читать и “Путешествие веселой эльфийки в город гоблинов”, и “Сказание о бедном Курдыргаке и несчастной Мардоше”, и “Книгу о пище медленной и пище быстрой” – сборник рецептов оборотничьих княжеств. Медленная пища медленно растет, быстрая пища быстро убегает. Второго вида в книжке было неизмеримо больше. Я углубилась в изучение неизвестной доселе кухни, оставив “Путешествие” со “Сказанием” Сайофре. Сама выбрала, пусть сама и мучается.
На мученицу Софра похожа не была. Когда она не смогла сдержать особо глумливого хихиканья, я скосила глаза на открытую страницу. “Вынужден сообщить вам, о прекрасная Мардоша, что отныне вы моя пленница со всеми вытекающими из сего положения обстоятельствами, – проговорил Курдыргак и положил мощную зеленую ладонь на рукоять кривого кинжала”.
Я отвернулась к окну. Это невозможно. Я тут изо всех сил предаюсь унынию, а Софра… со своим Курдыргаком… и его кривым…
– Эйлин, я совсем забыла. Смотри, что я еще купила.
“Детские песни для исполнения соло, дуэтом и хором”.
Феидхелм, которая с утра загадочно улыбалась, глянула на книжицу и улыбнулась еще загадочней.
Да что, демоны меня задери, нам предстоит? Петь на детских праздниках? Преподавать музыку в пансионе для девочек? При этой мысли меня продрал совсем не сентябрьский мороз. А если вспомнить, что Феидхелм тоже в каком-то смысле приобретение моей подруги, то… нянчить хор гоблинят?
Книжица перекочевала в руки Феидхелм. Там полистала ее и передала южанке:
– На вот. Начни с “Двух гусей”. Авось вспомнишь.
Южанка кивнула и развернула мешковину.
Лютня.
Я прижалась лбом к холодному стеклу и приготовилась к новым вывертам судьбы.
Глава 7 о разнообразии работ
Я почти угадала. Почти.
Гоблинята – лишь половина хора. Остальные – орчата.
И почему я не стала шляпницей…
В Дигар мы приехали после обеда. Наверно, дорогу недавно ремонтировали – дилижанс катился быстрее и меньше подпрыгивал на неровностях. К тому же, здесь удалось проложить путь в низине, и не приходилось тратить время на долгие и медленные подъемы.
На станции Феидхелм мигом договорилась с кэб-гоблином, и нас довезли до гостиницы. Остаток дня мы приводили в порядок себя и вещи.
Утром я оставила Софру нежиться в кровати, а сама отправилась с Феидхелм в музыкальный магазин. К счастью, здесь никто не мучил наши уши, вспоминая детские экзерсисы. Пока гоблинша перебирала блок-флейты, я занялась полкой с песенниками.
Что поделать… Пересматривать репертуар так или иначе пришлось бы. Я решила начать с популярных песенок. Пока мы никому не известны, на балы нас не позовут. Даже на общественные празднества, куда ходит публика попроще, не позовут.
Раньше звали – и на праздники, и на балы. В легких танцах, где пары кружились по паркету, будто порхая, Сайлас предпочитал самую маленькую из труб с высоким чистым звучанием, а Перси ставил ряд звонких треугольников.
Когда танцующие переходили к размеренному вышагиванию под степенную музыку, Сайлас менял трубу на среднюю, тембром пониже, а Перси возвращался к большому барабану и тарелкам. Только скрипки оставались на месте. Для балов обычно приглашали еще парочку знакомых скрипачей.
В перерывах я развлекала публику ариями из оперетт…
Хватит.
Песни. Песенники. За дело.
Наверняка в Дигаре на балах играют оркестры. Большой город, музыкантов много. Наш удел – развлекать жующую публику в ресторациях. Здесь неизвестность может сыграть нам на руку – постоянные посетители обычно рады новым лицам.
А дальше… дальше будет видно. Пока – песни.
Я выбрала несколько сборников и отошла к стойке, за которой примостился трехногий табурет.
Уши заложило от резкого свиста. Я сглотнула и мотнула головой. Вернув слух, выглянула из-за стеллажа с нотами. Хозяин магазинчика хохотал. А Феидхелм… Хорошо, что никто на меня не смотрел. Вытаращенные глаза и отвисшая челюсть никого не украшают. Но… Но…
Но я никогда не видела смущенных гоблинов! Даже не подозревала в них такого умения.
– Это… не… не волынка! – всхлипывая, объяснял хозяин. – Не надо дуть изо всех сил…
Феидхелм приобрела оттенок меди. Покраснела?!
Я спряталась, чтобы не смущать гоблиншу еще сильнее.
Придя в себя от потрясения, я отобрала несколько сборников и прихватила тамбурин. Блок-флейта – для Феидхелм. Тамбурин – для меня. Обойдемся без труб и барабанов.
После обеда мы собрались в нашем с Софрой номере порепетировать – вчетвером. Быстро же разрослась наша компания…
Чего ожидать от пополнения? Южанка все еще не разговаривала, Феидхелм все еще загадочно ухмылялась. Таинственная девушка подчинялась каждому ее слову. Я понадеялась, что гоблинша знает, что делает.
Еще в дороге Феидхелм шепнула мне:
– Лола ее зовут. Жизнь у нее сложная. Не дави на девку, пусть освоится.
И больше ничего не сказала.
Лола – так Лола. Посмотрим.
Играла Лола неплохо… для начинающего. Что ж, подберем песни, где даже простые переборы придутся к месту.
Феидхелм рискнула попробовать вещь чуть сложнее и вполне преуспела, но особых изысков я от нее не ожидала. Значит, ведущей у нас будет скрипка Софры.
Еду заказали в номер. Горничная, молодая орчанка, расставила блюда и удивленно оглядела нашу компанию с инструментами. Феидхелм ей улыбнулась. Горничная отпрянула. Быстро разложив тарелки и приборы, она поспешила уйти.
Утром нам принесли записку: если мы ищем работу, нас ждут к полудню в гимназии на Тростниковой улице.
Гимназия?
Мы собираемся работать… в гимназии?
Глянув на меня, Сайофра протянула:
– Эйлин, это всего лишь гимназия, а не батальон оборотней-наемников.
Помню. Руководство гарнизона, что стоит недалеко от Асунвирака, договорилось с Сайласом и позвало наш квартет на Осеннее Равноденствие. На банкете после выступления Софра шепнула мне, что оборотни реагируют на нас несколько неоднозначно. По мне, так слишком однозначно. Хорошо, что майор оказался медведем строгих правил, субординация у этих… пёсьих мужского пола… работает на инстинктах.
Пожалуй, гимназию мы переживем. Деньги нам нужны. Мужская или женская? Надеюсь, в мужскую квартет из четверых женщин не позвали бы.
Феидхелм идею одобрила:
– Да ладно, не такие уж и страшные эти мальцы. Погодите, схожу кое-куда.
Вернулась она с тремя потрепанными корзинами.
Мы отправились в гимназию. Рсяк осталась в номере с наказом не шалить.
До Тростниковой улицы доехали за полчаса по запруженным улицам. Почти не опоздали.
Навстречу нам вышла директриса. Ее круглое лицо будто освещало гимназический дворик лучами искренней радости.
Мягкая, уютная, госпожа Урсула Бьёрн выглядела доброй бабушкой. Казалось, будто она только что смазала маслом свежие пирожки, сняла испачканный мукой передник и теперь зовет внуков за стол. Свободное платье колыхалось на корпулентной фигуре директрисы, придавая ей задушевно-романтичный вид.
С директрисой моей гимназии в Асунвираке госпожу Бьёрн роднила только седина.
С самого первого класса госпожа Меттил вызывала у меня оторопь. И не только у меня. Гимназистки за глаза переименовали госпожу Меттил в Метлу, и она полностью оправдывала свое прозвище, от металлических набоек на каблуках до взбитой копны седых волос: высокая, сухощавая, в неизменном черном платье по фигуре, с жесткой линией вечно поджатых губ.
Судя по лучикам у глаз и ямочкам на щеках, госпожа Бьёрн часто улыбается, и выглядит доброй бабушкой не только для новых визитеров. Судя по размерам здания, здесь учится несколько десятков детей. Судя по тому, что здание еще цело, впечатление от директрисы обманчиво.
Госпожа Бьёрн приветствовала нас как драгоценных гостей. Бурные чувства очень скоро прояснились: прежняя руководительница хора внезапно оставила должность накануне Дня первого колокола.
Директриса воздела руки, чем привела платье в волнообразное движение.
Ужасно! Дети так готовились, так ждали! Гимназия открывается послезавтра, первого октября. Небесные сады сжалились над бедной госпожой Бьёрн и послали нас на замену.
Мать одного из учеников работает в гостинице, она и принесла госпоже Бьёрн радостную весть.
– Ах, да, в гимназии есть ученики не человеческой расы. – Госпожа Бьёрн тепло улыбнулась и глянула на Феидхелм: – Полагаю, вас это не смущает?
Вскоре привели две дюжины гимназистов.
А вот и он, хор гоблинят. И орчат.
Ох, Софра. Прорицательница ты наша галантерейная.
На вид детям лет по восемь-девять. Одеты в простые темные штаны и разноцветные рубашки. Половина орчат очень коротко пострижена, чуть ли не обрита. У второй половины торчат в стороны по три-четыре косички. Это… девочки? Они учатся вместе с мальчиками?
Отличить девочек и мальчиков у гоблинов было сложнее ввиду отсутствия волос. Но у некоторых по вороту вышиты цветочки.
Я, конечно, ожидала, что в большом городе увижу что-то новое. Орки и гоблины в гимназии… здесь, на севере это не принято, хотя в южных городах встречается повсеместно. Но в этой гимназии девочки и мальчики учатся вместе!
Человеческих детей я не увидела ни одного.
Странно. Это же гимназия.
– Здесь все, кто поет в хоре, или нам стоит подождать остальных?
– Все. – Директриса насторожилась. – Вы не заметили название у входа? Это Степная гимназия Дигара. – Вздохнув, она спросила: – Вы отказываетесь?
– Что? Нет, конечно. Вы знаете, какие песни они учили?
Песен оказалось три.
У меня едва не вырвалось одно из гоблинских слов. Первым номером шли “Два гуся”. Софра, Феидхелм и Лола вчера сыграли их раза четыре, пока подстроились друг к другу.
Ладно. На репетициях еще не то бывало.
Поскольку аккомпанировать мне было не на чем и незачем, подруги справились и сами, а я принялась дирижировать. Госпожа Бьёрн обрадовалась – прежняя руководительница только играла на пианофорте. С дирижером явно будет лучше.
Действительно, уже на второй раз получилось недурно.
Убедившись, что все идет по плану, госпожа Бьёрн совершила чудовищный поступок: она вышла за дверь.
Дети оживились. Я ужаснулась.
Мы спели “Гусей” еще раз.
Феидхелм шепнула мне, что детям пора отдохнуть.
Госпожи Бьёрн не было. Я запаниковала.
Стоило объявить перерыв, как дети раскатились горошинами из стручка. Южанка на всякий случай забилась в угол, за спины Феидхелм и Софры. Я сделала несколько шагов в сторону подруг, но наткнулась на препятствие.
На меня в упор смотрели три существа ростом мне по грудь – два зеленых и одно коричневое. У зеленых было семь косичек на двоих, у коричневого цветочки по вороту. Левое зеленое задрало голову так, чтобы смотреть на меня “сверху вниз”.
– Какого хухрюка ты в юбке?
Юная гоблинша одернула любознательную орчанку страшным шепотом:
– Углукья!
– Ой! Госпожа, позвольте поинтересоваться, почему вы в юбке? Матушка говорит, что длинные юбки носят только дурные человечки. На подол наступишь и на…
– Углукья!
– … упадешь… – она запнулась, – задом кверху.
Мне нельзя работать с детьми.
Феидхелм отложила инструмент и поманила троицу.
– Эй! А ну-ка, подите сюда.
Задор юности против опыта зрелости. Кто кого?
– Ты, мальциха, – Феидхелм ткнула пальцем в гоблинскую девочку, – твоя бабка шальму носит?
Феидхелм коснулась белого шарфа, который наматывала на голову каждое утро.
Девочка кивнула:
– Ага. Только зеленую. И синюю по праздникам.
– А зачем?
– Так ведь… заведено! И мамка носит, у нее желтая. Говорит, что ей так красивей.
– Вот! – Феидхелм назидательно подняла палец. – А у человечек в длинных юбках заведено. И многим так красивей.
– А! Я знаю! – вторая орчанка аж подпрыгнула. – Красивей тем, у кого ноги кривые!
Демоны. Зачем мы сюда пришли? Ах да, за деньгами…
Феидхельм тоже умела смотреть “сверху вниз”, даже сидя на стуле.
– Ты еще скажи, что в шальме красивей, когда голова кривая.
Девочки хихикнули и больше вопросов не задавали.
Опыт победил. Десятки лет практики – не жук чихнул.
На крик Феидхелм “Мальцы, а ну ко мне!” прибежали все: и кто прыгал по подоконнику, и кто боролся за место в шкапу, и кто завернулся в шторы.
Дети сгрудились вокруг Феидхелм.
– Будем в крокодава играть.
Когда хор набегался, Феидхелм усадила их вокруг и рассказала историю, как один ихдык отправился добывать ушкряба, и что из этого получилось. Я глянула на Софру, та пожала плечами. Дети внимали, не шелохнувшись.
После сказки мы дважды спели “Мырдик и кудряшка”, и трижды “Хлоп, топ, бум, хряп”, где движений было больше, чем слов, а в музыке всего две ноты. С последней песней мне помогла Феидхелм. Я не так хорошо знаю гоблинский фольклор.
Под конец за окнами собрались родители. В кабинет заглянула госпожа Бьёрн. Мы закончили репетицию и передали ей целый и невредимый хор. Кажется, это обстоятельство ее немного удивило. Самую малость.
По дороге Феидхелм попросила возницу остановить кэб у магазина хозяйственных мелочей и купила метелку.
В гостиничном коридоре она показала Лоле на нашу дверь:
– Посиди пока с ними, – и вошла к себе.
Любопытство заставило меня заглянуть внутрь.
Рсяк развалилась на кровати, разложив крылья по сторонам вытянутого тела, и тихо сопела. Оформление номера претерпело некоторые изменения. Скатерть перекочевала со стола на подоконник. Ночная сорочка украсила канделябр. Останки корзин ровным слоем покрывали номер и почтили своим присутствием даже те места, где, казалось бы, зацепиться не за что. Например, потолок.
Феидхелм облегченно вздохнула.
Вечером меня напоили отваром из ромашки и мелиссы, куда Феидхелм подмешала неизвестные мне травяные шарики. Мне уже было всё равно. Завтра вторая репетиция. Послезавтра выступление. Дети! Восьмилетние дети!! Две дюжины восьмилетних детей!!!
Меня снова затрясло.
Софра положила ладонь на мои сжатые добела пальцы:
– Эйлин, всё устроилось. Ты переживаешь так, будто это не дети, а хор пьяных кроленей.
– Почему пьяных?
– Потому что трезвых ты научишь. Смотри. Мы аккомпанируем. Ты дирижируешь, Феидхелм командует. Всё хорошо.
– Ага, я командую, – ухмыльнулась гоблинша. – Спать иди.
И я пошла спать.
Утром Феидхелм снова вернулась с ворохом старых корзин, отживших свое ковриков и рваной мешковины. Разделила кучу надвое, одну оставила у нас в комнате – на завтра. Здесь же спрятала метлу.
Вторая репетиция мало отличалась от первой.
Я объявила перерыв и с надеждой посмотрела на Феидхелм. Та сосредоточенно чистила блок-флейту.
На этот раз меня спросили, почему человечки не выходят замуж за орков. Орки же красивей.
Зеленый гимназист с подоконника крикнул “а на хухрюк они нам?” Ревнительница вежливости из гоблинят побежала учить его правильной форме вопроса.
А я ответила:
– Выходят. В других городах, во многих селах человечки замуж за орков выходят, а орчанки за человеков.
Девочки выглядели озадаченными.
Насладившись представлением, Феидхелм позвала “мальцов” играть в крокодава.
Глава 8 о сложностях воспитания
Утром первого октября в меня влили чашку какого-то раствора из трав, по вкусу похожего на смесь золы с дорожной пылью, и повели в гимназию.
Детей в зале было не очень много, чуть больше полусотни. Всего шесть небольших классов. Я не увидела никого старше двенадцати лет. Наверное, гимназия недавно открылась, и ученики еще не доросли. Зато родителей, бабушек, дедушек и прочих родственников было столько, что едва в зал уместились.
Мои хористы стояли под табличками “2” и “3” – второй и третий классы. Хорошо, что не первый. Боюсь, детей, которых не обучили хоть какой-то дисциплине, я бы не пережила. Даже человеческих.
Среди зеленых и коричневых рожиц возвышались учительницы – пять человечек, одетых юбки-брюки.
Госпожа Бьёрн произнесла короткую речь про начало учёбы. Зал похлопал. Настала наша очередь. Феидхелм быстро построила детей в два ряда, на всякий случай случай обвела хор суровым взглядом и уступила мне место ведущего.
Дети старались изо всех сил. Родители умилялись. Остальные ученики скучали. Всё шло как положено.
Когда я объявляла вторую песню, госпожа Бьёрн тихо показала мне большой палец. Странно. Очень странно. Такой жест одобрения принят в столичных университетах. В Асунвираке молодые люди из породы бунтарей переняли его к неудовольствию старшего поколения. Но увидеть палец вверх у седовласой дамы… неожиданно.
После торжества гимназистов развели по классам, а нас проводили в директорский кабинет.
– Госпожа Рандок, госпожа Файрен, госпожа Хохмучж, госпожа Лола, вы не представляете, как я вам благодарна! – Директриса протянула мне стопку ассигнаций, отчего-то замялась, отвела взгляд в окно, и снова посмотрела на нас. – Может быть, вы готовы сотрудничать с нашей гимназией дальше? У нас свободна вакансия преподавательницы музыки.
– Эйлин, Софра, это для вас, – ехидно хмыкнула Феидхелм. – Тут человечки учат.
Госпожа Бьёрн развела руками, и широкие рукава плеснули темно-серой волной.
– Мы готовим детей к жизни вне общин, – призналась она. – Конечно, всё, что положено знать юному орку или гоблину, мы тоже преподаем, но у гимназистов будет возможность выбирать иной путь. Поэтому нам нужны учителя, которые знают… жизнь.
Я никогда не интересовалась, где учатся орчата и гоблинята в Асунвираке. Мой родной город ближе к консервативному северу, чем к прогрессивному югу, но все же нравы в Асунвираке посвободнее. В нашей гимназии училась полуэльфийка, несколько смесков с долей степных кровей, а на некоторые занятия приходили дварфо. По настоянию клана Обсидиана юные дварфо учились в заведениях для мальчиков, но брали некоторые уроки в нашей. Чистокровных орков или гоблинов у нас не было.
Наши попутчики из Кавира закончили школу. Значит, где-то учатся?
Оценив степень нашей осведомленности, госпожа Бьёрн пояснила:
– Здесь, на севере гоблины учат детей в своей общине. Орчат отдают в школы для рабочего сословия и мастеровых. Их научат умножать, делить и писать без грубых ошибок, но не объяснят, как вести себя в обществе. При должной начальной подготовке и изрядном рвении можно постичь науки по книгам, по крайней мере, достаточно для учебы в колледже. Но… представьте себе сельского паренька, который явился на званый вечер. Примут ли беднягу за своего?
Я состроила понимающее лицо. Некоторые плоды подготовки я уже успела оценить.
– После нашей гимназии лучшие из выпускников смогут поступить в колледж или университет. Возможно, не здесь, не на севере. А впрочем, времена меняются.
Мы обещали подумать и попрощались.
Октябрь в этих краях редко радовал хорошей погодой. С утра холодный ветер нагнал тяжелые тучи, но теперь потеплело и посветлело, кое-где виднелось голубое небо, и прорывались косые лучи солнца. День обещал быть приятным. Может, пройтись? Тополя, что выстроились вдоль тротуара у гимназии, щедро набросали листву на дорожку. Почувствовать себя гимназисткой, гулять, беспечно пиная листья…
Сплошные кусты отделяли аллею от дороги. Очень предусмотрительно – рьяные ученики, вырвавшись на свободу из кирпичных стен, не попадут с разбегу под копыта или под колеса.
Мы остановились. Феидхелм с Лолой о чем-то шушкались в стороне. Девушка тихо говорила сквозь платок, и слышать ее гоблинша могла, только потянувшись к самому уху. Отвечала она ничуть не громче.
Софра задрала голову кверху и прикрыла глаза. Солнце добралось до нас через дырищу в облаках, и подруга с неумолчным восторгом ловила “последнее дыхание лета”, “золотые поцелуи”, “утренний дар” – порой в ней просыпается дух предка-поэта, уж не знаю, в каком поколении.
Я же просто смотрела в небо и думала, куда бы отправиться. Город мы пока не знаем. Пройдемся по тополиной аллее, а там видно будет. Направо или налево?
Я посмотрела направо. Мне не понравилось. Я посмотрела налево. Еще больше не понравилось.
За болтовней подруги я не услышала, что с обеих сторон на нас надвигается толпа.
Верней, две толпы. Две разных толпы. Две совершенно разных толпы.
Объединяло их одно: мрачностью лиц и твердым целеустремленным движением эти существа не обещали ничего хорошего.
Отступать было некуда. Двери гимназии запирались изнутри, я явственно слышала щелчок, когда госпожа Бьёрн выпустила нас наружу. С другой стороны эти демоновы кусты.
Софра вопросительно глянула на меня – будто я могу что-то объяснить. Феидхелм и Лола обступили нас с двух сторон, приготовившись защищать. В том, что наша гоблинша – дама боевая, бывала в разных переделках, я не сомневалась. Но Лола? Удивила.
Слева шагала компания респектабельных мужчин и суровых женщин. Длиннополые глухие сюртуки черного цвета с черными же цилиндрами, черные платья, шляпки и зонтики – теплым осенним днем среди яркой листвы собравшиеся смотрелись стаей воронья. Я бы приняла этих людей за похоронную процессию, если бы над цилиндрами и зонтиками не развевались транспаранты с ровными белыми буквами на все том же черном фоне:
“Степную культуру – в степь!”
“Дикости здесь не место!”
“Долой степные обычаи!”
Сборище справа являло собой палитру зеленых и коричневых оттенков. Я будто смотрела в учебник истории, цветная вкладка “Народы Великой степи в национальных костюмах”. Орки – в кожаных штанах и жилетах на голое тело вне зависимости от пола, на лицах – полосы краски. Гоблины замотаны в разноцветные ткани.
Транспарант – один-единственный, не очень ровно написанный, но столь же убедительный:
“Защитим степные обычаи!”
Слева – поджатые губы, сверлящие взгляды, сжатые добела кулаки.
Справа – клыки, воинственно раздутые ноздри, зеленые кулаки размером с мою голову.
Кажется… кажется, все это не для нас. Ни одна, ни другая толпа нас не замечает. Их страсть предназначена оппонентам.
Мы немедленно отступили к кустам, чтобы не стоять на пути у бурных чувств. Вдруг заденут.
Интересно, дамы тоже намерены драться? Человеческие. Про орчанских и гоблинских вопрос неуместен.
Толпы замерли в дюжине шагов друг от друга.
Предводители схлестнулись взглядами.
Слева желчно кривил рот господин средних лет в высоком цилиндре – небось, от отца достался. Рука с холеными пальцами цепко сжимала набалдашник толстой трости – возможно, господин надеялся на нее как на последний аргумент.
Справа расставила массивные ноги и скрестила на груди мощные руки статная орчанка с белыми перьями в копне высоко уложенных волос. На лбу – желтые и красные полосы, на щеках – узор. В вырезе кожаного жилета опасно вздымаются зеленые полушария. На шнурке чей-то коготь, его конец тонет в глубокой ложбинке. По низу жилета волчьи клыки, кости неясного происхождения, металлические бляхи неровной формы – кажется, это строительные заклепки, которым молотком придали первобытный вид.
Всё ясно. “Похоронной” команде не нравится, что степняков учат по-человечески. Наверняка, они требуют закрыть гимназию. А орки и гоблины им противостоят.
Впрочем… нет.
Не очень похоже, что команда “Великой степи” выступает на стороне гимназии. Защитить степные обычаи – то есть, оградить орчат и гоблинят от влияния человеческой культуры. Но тогда, получается, что они против гимназии, а люди… нет, в то, что их оппоненты защищают гимназию, совсем не верится.
Да что происходит?
Меж тем, обе толпы попытались испепелить друг друга взглядами, а потерпев фиаско, принялись воздействовать на слух: “Вон отсюда!” – “Проваливай!” – “Прочь!” – “Хухрюк на курдзяк!” – “Дичь зеленая!” – “Ушкряб хурдючий!” – “Ступай к котлу!” – “Сам дурак!”
И думать нечего, чтобы перекинуться парой слов с подругами, даром мы чуть ли не прижимаемся друг к другу. В таком шуме расслышать что-то сложно. Не кричать же. Привлекать к себе внимание распаленных толп… нет. Постоим, подождем, послушаем.
Существа c транспарантами вспомнили, зачем сюда пришли, обернулись к гимназии и принялись кричать, размахивая руками в сторону окон.
За стеклами показались заинтересованные рожицы и встревоженные лица.
Если раньше я ничего не понимала, теперь стала понимать еще меньше: и “похоронная” команда, и степная требовали закрыть гимназию.
И при этом готовы поубивать друг друга.
Справа донесся боевой клич гоблинов. Непростые трели. Для постановки в гоблинском театре меня научили. В спектакле я “пела” только два – “вождь идет” и “пленных не брать”. Но училась всем. Сказали – вдруг пригодится.
Поэтому теперь я удивилась. Гимназистам и учителям кричали “Ай-яу-йа-й” – “стой, кто идет?” что с моей точки зрения не совсем подходило к ситуации.
У орков был рожок. Он пропел “Жрать пора”. Я понадеялась, что смысла в этом сигнале столько же, сколько и в гоблинском – просто пошуметь.
Я скосила глаза. Феидхелм приподняла бровь – она-то сигналы знала. А Лола с Софрой и правда испугались резких воинственных звуков.
Команда в черном тоже перешла к действию – слева в здание полетели комья грязи. С собой, что ли, принесли? Из-под кустов успели наковырять?
Феидхелм потянула меня назад. Пожалуй, да, лучше продраться сквозь кусты, чем оставаться на поле боя. Я высматривала, где ветви пореже, Феидхелм зачем-то едва ли не висела на Лоле, Софра присела, пытаясь найти проход у корней – ей, миниатюрной, хорошо. Мы не сразу поняли, что всё стихло.
И “похоронные”, и степняки застыли, как подростки, которых поймали за курением убой-травы.
Я обернулась. Медленно, чтоб не спровоцировать резким движением то, что могло напугать таких существ.
И тоже замерла.
От взгляда госпожи Бьёрн хотелось забиться под куст и побежать исправлять содеянное – одновременно. Она даже размером будто бы больше стала. Куда там нашей Метле. Директриса моей гимназии по сравнению с госпожой Бьёрн в гневе – милая женщина.
– Что вы устроили, – негромко прорычала та, кого я ранее посчитала доброй бабушкой. – Как не стыдно.
Стыдно стало даже мне.
Вокруг засопели, зашевелились, кое-кто стал отступать к тем же кустам.
– Кхм… кхм… Госпожа Бьёрн, я… м-м… хотел бы поговорить… Это… – господин в высоком цилиндре махнул тростью на стену с отпечатком земли, – это недоразумение. И тем не менее… кхм…
– И тем не менее? – госпожа Бьёрн приподняла бровь.
– Госпожа Бьёрн, извольте закрыть ваше заведение. – Судя по тону, господин в цилиндре собрал остатки смелости. – Дикари в приличном обществе! Что за нелепость! Совершенно невозможно!
Одновременно с ним статная орчанка выкрикнула:
– Ты портишь наших детей человеческой дрянью. Прекрати! Не то духи равнин обрушат свой гнев на три поколения!
Качнув перьями в прическе, она шагнула вперед, чем вызвала нервный стук трости по дорожке. Бьёрн пристально глянула на орчанку, и та будто в стену уткнулась.
– А теперь по очереди, – приказала директриса. – Госпожа Гобрага?
Господин в цилиндре побагровел, но смолчал.
– Ты учишь детей против наших традиций!
– Каких именно?
– Народы степи свободны! Мы не подчиняемся людям!
– Кроме королевской семьи, королевских чиновников, графа, графских администраторов… впрочем, среди них есть и другие расы. Бургомистр Дигара человек – пока. Ах, да, потомки степняков в армии подчиняются командирам, и далеко не все офицеры происходят из степей.
Госпожа Гобрага на мгновение стушевалась, но быстро нашлась:
– Командир – сам боец! А не икряк хухрючий.
Орчанка кивнула головой на господина Роттена в качестве иллюстрации к “икряку”.
Тот немедленно взвился:
– Будет еще зелень безродная меня оскорблять!
Орчанка повернулась к противнику и развернула плечи, отчего полушария в вырезе жилета выдвинулись вперед, угрожая пошатнуть моральные устои господина Роттена.
– Я – Гобрага, дочь Урдакьи, дочери Бугурьи, дочери Нарзуги, дочери Лурцыри, дочери Фургумы, дочери Варузгы, дочери Мургады, дочери великой шаманши Ыгдаргибурги, что привела племя Умдардриков на эти земли. А ты кто таков?
Роттен поджал губы и так резко вздернул голову, что едва не потерял цилиндр.
– Я не обязан отчитываться!
– Скажи напрямки, что запамятовал, – Гобрага продемонстрировала в улыбке все клыки сразу.
– Благодарю, госпожа Гобрага. – Директриса кивнула с видом учительницы, отпускающей неуча от доски на место. Тема не раскрыта, но ничего толкового и не ожидалось. – Господин Роттен?
– Госпожа Бьёрн, вы же умная женщина. Неужели вы не видите, что это дикари?
– Господин Роттен, ученики третьего класса и выше показывают успехи не хуже, чем их сверстники из других гимназий.
– Они дикари! Вчера из степи вышли!
Орчанка свирепо развернулась к Роттену, будто не отстаивала только что право орков оставаться в первозданном “диком” виде. Но госпожа Бьёрн не дала ей ответить, потребовав властным тоном:
– Господин Роттен, объясните, что вы имеете в виду.
– Они не умеют вести себя в обществе!
Он ткнул пальцем в Гобрагу, та непринужденно клацнула челюстью, и Роттен поспешил вернуть руку на трость.
– Для этого существуют уроки этикета, риторики, истории и литературы. Через несколько лет наши выпускники войдут в общество, ничуть не уступая человеческим отпрыскам. У вас, господин Роттен, не будет ни единого повода упрекнуть потомков степи в неподобающем поведении или невежестве.
“...и выставить их вон” – беззвучно повисло в воздухе.
Подобная перспектива господина Роттена ничуть не успокоила. В толпе за его спиной загудели. Среди степняков послышались глумливые шепотки.
– Госпожа Бьёрн, – проговорил через силу Роттен. – Это королевство основали люди. Другие расы пришли как гости, поэтому… – он внезапно осекся.
– Да-да?
– То есть… я хочу сказать, что Вавлионд, разумеется, принимает все народы, но… м-м… все же основали королевство люди, и наши предки принесли сюда законы, которые и сделали Вавлионд тем, что он есть. Мы требуем уважения к многовековым устоям наших предков!
– Господин Роттен, смею напомнить, что ваш предок сбежал из Боденсии, спасаясь от преследования за растрату.
Орчанка захохотала. Роттен проскрипел сквозь зубы:
– Благодарю за уделенное время, госпожа Бьёрн.
Он снял цилиндр, выудил из него кипу густо исписанных листов и протянул директрисе.
Орчанка вынула из прически перо с черными бусинами, переломила его пополам и вручила госпоже Бьёрн. Обернувшись к противнику, госпожа Гобрага угрожающе выпятила нижнюю челюсть с отбеленными клыками.
Роттен сделал вид, что ничего не заметил, и приподнял цилиндр в прощальном жесте.
Орчанка пошла к своим.
– Стойте, – негромко произнесла директриса.
Все замерли: господин Роттен – с приподнятым цилиндром, госпожа Гобрага – с правой ногой в воздухе. Опомнившись, первый водрузил-таки цилиндр на место, вторая развернулась лицом к директрисе.
– Госпожа Гобрага, господин Роттен. Завтра дочь доктора Кнотта выходит замуж. Полагаю, он уже покинул лечебницу. Кнотты – мои добрые приятели, и если доктор отложит свадебные хлопоты ради разбитой головы или сложного перелома, я буду весьма недовольна. Надеюсь, мы поняли друг друга. Не смею больше вас задерживать.
Бросая друг на друга недовольные взгляды – даже морду противнику не подправить! – толпы принялись расходиться.
Госпожа Бьёрн подошла к нам.
– Надеюсь, с вами все в порядке? Мне казалось, что в прошлом году мы уже выяснили все вопросы. Увы, память коротка, что у людей, что у степняков.
– Вас не закроют?
Толпы выглядели довольно внушительно. Наверняка “похоронные” могут надавить на городские власти. Но госпожа Бьёрн твердо ответила:
– Нет. За пять лет им ничего не удалось предпринять. Господин Роттен снова пойдет к бургомистру, чтобы пожаловаться и на меня, и на госпожу Гобрагу. Послезавтра бургомистр попробует со мной договориться, хоть и знает, что ничего не получится. В газетах выйдет несколько критических статей… Возможно, учительницам снова станут угрожать, и нам придется кое с кем поговорить. В конце концов, всё затихнет до следующего года.
Феидхелм произошедшее удивило даже больше, чем меня:
– Вроде ж и те, и эти, все хотят вас позакрывать, а друг другу чуть зенки не выцарапали. А ну как объединятся?
– Сомневаюсь, – госпожа Бьёрн улыбалась. – В прошлом году они настолько не поделили очередность разговора, что госпожа Гобрага сломала господином Роттеном два куста роз. Мне удалось остановить потасовку, но доктору Кнотту в тот день они добавили работы. Дамы, не выпить ли нам по чашечке чая?
Вернулась прежняя госпожа Бьёрн, милая уютная бабушка. Всегда завидовала умению быстро менять образ.
Мои спутницы дружно выдохнули. Кажется, я тоже. Раствор золы, конечно, помог не удариться в панику, но и у него есть пределы.
Когда мы подходили в кабинету, навстречу нам выбежала гоблинская девочка класса пятого.
– Госпожа Бьёрн! Хирдищк перевернул скамейку, повесил на нее тряпку и объявил, что священное дерево требует кровавого жертвоприношения. Госпожа Кислинг устроила ему экзамен по… – девочка нахмурилась, вспоминая слово, – по процедуре ритуала, но полагаю, требуется ваше вмешательство.
Директриса слушала гоблинку с таким удовольствием, будто любимая внучка исполнила на фортепиано сюиту “Мэллорны на рассвете” и ни разу не сфальшивила.
– Благодарю вас, госпожа Шуcфих. Вы лучшая староста класса во всей гимназии. Дамы, мне снова придется извиниться за задержку. Заходите, там открыто. Я скоро приду.
Она удалилась вслед за подпрыгивающей от нетерпения гоблинкой. Мы вернулись в кабинет.
Лола привычно забилась в дальнее кресло. Феидхелм подсела к ней на подлокотник и принялась что-то объяснять шепотом.
Мы с Софрой рассматривали обстановку. Простой стол хорошего дерева, удобные кресла, диван и пара стульев для визитеров, стеллажи с картонными папками и книгами, детские рисунки на стенах: раскидистое дерево с лентами, цветами и клювастыми черепами; треугольное жилище из жердей и шкур посреди высокой травы; удивительно реалистично изображенный медведь с укоризненным выражением морды; портрет человеческой женщины в шальме; орк и гоблин в военной форме Вавлионда – в армии, действительно служит много потомков степняков и еще больше смесков. Редкий человек может сравниться с ними в силе. Соседние королевства непрерывно треплют друг друга, но к нам больше не суются.
Софра тронула меня за рукав и показала глазами на книжную полку.
Когда директриса вернулась, мы рассматривали корешки книг:
“У. Бьёрн. Природа стратификации гоблинских анклавов. Монография” “У. Бьёрн, А. Сомсонк. Образовательные стратегии смешанных семей в малых городах” “У. Бьёрн и др. “Способы урегулирования социокультурных конфликтов” Урсула Бьёрн “Сказки народов Вавлионда”.
Не меньше десятка книг с именем директрисы. Внизу корешка у каждой сияла золотом на коже, чернела на картоне, белела на материи эмблема столичного университета.
– Доктор Бьёрн, вы ставите в Дигаре эксперимент? – вопрос вылетел у меня прежде, чем я сумела его удержать.
– Скорее, применяю теорию на практике. По нашим расчетам, естественным путем изменения здесь начнутся в лучшем случае через полвека. Север со своей обособленностью мешает реформам, и кабинет министров одобрил прожект моей кафедры.
Вот почему бургомистр ничего не может сделать с гимназией…
– Вам дали указание приобщить местных степняков к человеческой цивилизации?
– А людей – к степной. Если бы степную культуру полностью заменяли той, что господин Роттен считает единственно верной, нареканий с его стороны было бы меньше. В конце концов, орков и гоблинов можно было бы пристроить на должности младшего персонала. Но нет, мы не призываем к полному перерождению под нужды Дигарского света. Многие особенности мы стараемся сохранить, порой даже больше, чем на юге.
– Например, обучать мальчиков и девочек вместе? У степняков так принято?
– Ага, – подала голос Феидхелм. – У нас женщин никто за полуразумных не держит. Меня учили кинжалом махать, а мужа моего, да будет добр Великий Волк к его духу, в детстве и к кухне приставляли, и младших нянчить. А у человеков же как положено? Это не мужское дело, то не женское. Потому ваш Роттен и ярится.
– Именно так. Дигарская провинция во многом сохранила традиции многовековой давности. В остальном Вавлионде влияние других народов – гоблинов, орков, дварфов, оборотней – продвинуло общество вперед.
Я не задумывалась, почему обычаи соседей вызывают у многих вавлиондцев справедливое недоумение. К примеру, в Боденсии женщин не принимают в университеты. Совсем! Для девушек есть отдельные колледжи, и список профессий там небольшой: учительница, что-то лекарское, но не доктор, нет... Замужним и вовсе не положено работать.
Попробовал бы кто-нибудь запретить учиться молодому дварфо, да хоть бы и дварфе после определения в женщину. Дварфы живут вдвое дольше людей, и первую сотню лет то путешествуют, то меняют профессии, и никто им не указ, кроме своего клана. А клан родом из Синих гор – это сила, с которой никто не захочет связываться. Если же дварфийские дамы учатся, то почему нельзя человечкам? Не могу сказать, что в Вавлионде образованных женщин хотя бы вполовину столько же, сколько мужчин, но они есть. Доктор Бьёрн тому пример.
Я не училась в колледже, но мой образ жизни во многих других королевствах был бы невозможен. Там даже певческая элита, оперные примы вынуждены обзаводиться влиятельным мужем или “покровителем”. А прочие певицы, вроде меня… прочие и вовсе за приличных женщин не считаются.
И не один иностранец на собственном печальном опыте узнал, что в Вавлионде не принято лупить почем зря тех, кто ниже по положению. В давние времена оборотни-переселенцы отучили.
Пожалуй, мы сами не представляем, насколько должны быть благодарны иным существам, на которых дигарцы привыкли смотреть свысока.
– Да, – согласилась я. – Могу представить, что будет со здешним “приличным обществом”, когда к нему присоединятся воспитанники гимназии. Шок! Подрыв устоев!
– Именно, – усмехнулась доктор Бьёрн. – Столичные нравы здесь как красная тряпка для дикого буйфыла. Звереют так, что оборотни обзавидуются.
Все засмеялись – кроме Лолы. Она плотнее закуталась в платок, но по глазам я видела, что она с трудом нас понимает. Ничего, Феидхелм потом объяснит.
Гоблинша хмыкнула:
– Ага, и среди наших есть, кто глотки рвать будет за обычай сидеть в своих норах и не высовываться. Я с человеками и с дварфами якшалась, даже с эльфами разок-другой говорила. Внукам книжки читала. Стала как бельмо на глазу. Вот и выставили.
Сдается мне, что не только поэтому. Что-то мне подсказывает, что когда Феидхелм пытались наставить на путь истинный, в долгу она не оставалась.
Будто подтверждая мои мысли, Феидхелм залихватски вздернула подбородок:
– А все ж, доктор, не случится ли так, что наши себя забудут, станут предков стыдиться? Люди-то через поколение всё хорошее за своё считать станут, а мы опять вроде как дикари.
– Не знаю, – покачала директриса головой. – Это… сложный вопрос. Поверьте, у нас в университете немало диспутов о том, в какой степени стоит объединять культуры, и что есть культура того или иного общества.
– Диспуты – это хорошо… – протянула Феидхелм. – А вы наших с орками спрашивали?
– Этих? – доктор кивнула на окно, за которым поредевшие толпы разбредались мелкими группками, стараясь не сталкиваться друг с другом.
– Хех, – Феидхелм повернулась к окну и проводила взглядом степняков. – Так ведь и другие есть. Вон у каждого мальца здесь родня. Что думают? Мальцы выучатся, а как дальше жить будут? И кем?
– Думают, что дети будут жить хотя бы лучше, чем их родители. Эти существа решились рискнуть, потому что большинство из них бедны и малообразованы даже по меркам общин.
– И ваши из столицы им приплачивают, чтоб мальцов в гимназию отдали.
Директриса развела руками.
– А те, кто образован, тот, небось, родился и вырос среди человеков, и говорить с ними пользы нет.
– Именно. Кроме того… Мы пробовали привлечь к преподаванию госпожу Хильтен. Она выросла и выучилась в столице. Увы, ей не удалось найти общий язык ни с учениками, ни с их родителями. Слишком велика оказалась пропасть. Таких, как вы, госпожа Феидхелм, мало.
– Так вот нас и поспрашивайте.
– Приходите завтра к полудню. Поспрашиваю. – Директриса была серьезна. Феидхелм стушевалась, но, помедлив, кивнула.
Всё интересное закончилось. Чай допит. Нам пора. Подруги подхватили инструменты и направились к выходу. Поколебавшись, я задержалась.
– Доктор Бьёрн, мы подумаем над вашим предложением. Если позволите, еще один вопрос. Отчего они так быстро успокоились?
– Побоялись, что она обернётся. Не видишь что ль, – хмыкнула из дверей Феидхелм и ткнула пальцем в картинку с укоризненным медведем.
Директриса рассмеялась:
– Да, пять лет назад они порядком напугали первогодков, и я перешла во вторую ипостась.
Ясно. Доктор Бьёрн совсем не добрая пухлая бабушка. Она придумала оригинальную маскировку свободным колышущимся платьем. Не мягкие бока скрываются под серой шерстяной тканью, а крепкие мускулы.
“Возможно, учительницам снова станут угрожать, и нам придется кое с кем поговорить”, – сказала доктор Бьёрн. Она сама не из Дигара, но община оборотней поддержит свою и “поговорит”. Таковы их традиции.
Я покосилась на детский рисунок. И правда, кто лучше подойдет на должность директора “дикой” гимназии, чем оборотень-медведица?
Доктор Бьёрн вышла нас проводить. Мы прощались. Доктор Бьёрн внезапно удивленно посмотрела куда-то нам за спины.
К крыльцу степенно приближалась госпожа Гобрага. За ней, отставая на полшага, выступала свита – гоблинша в красной шальме с золотым медальоном и молодой орк.
Гоблинша с Феидхелм поприветствовали друг друга, приложив руку к сердцу.
Гобрага вытащила из прически белое перо с большой речной жемчужиной и протянула директрисе.
– Мы тут потолковали... Давайте, учите. Пусть этих скрутит от злости.
Глава 9 о выборе аудитории
Я открыла глаза и уставилась в окно. Стоило предположить, что раз Дигар севернее Асунвирака, то и снег здесь должен пойти пораньше. Но восьмого октября?
Снег был мокрым, оставлял на стекле прозрачные кляксы с крупинками в центре, и оттого вылезать из-под одеяла не хотелось еще больше. Холодно, сыро… брр.
Придется покупать зимнее пальто раньше, чем надеялась. Софра захватила из дома теплую накидку с меховой опушкой. Тонкая на вид, она неплохо грела – эльфийские мастера не чета нашим. У меня не было родителей, которые живут недалеко от границы с Лесами, поэтому обычно я обходилась простым пальто, которое весной отправилось к старьевщику.
Может, в Дигаре придется и зимние сапожки покупать – подбитые мехом. Мне такие достались от бабушки. Терпеть их не могла – грузные, тяжелые, ничуть не изящные, совсем без каблука. Съезжая на квартиру с Сайласом, я оставила их в родительском доме, решив, что позже куплю новые, помоднее. Но увы, на то, что мне нравилось – приятной формы, на небольшом каблучке, с подкрашенным мехом и с завязками на лентах – гонораров все никак не хватало, и я обходилась осенними. В особенно морозные дни в Асунвираке я перебегала из дверей в кэб, под теплый плед, и снова бегом в двери. Жили мы в доходном доме в пять этажей на оживленной улице с тавернами, ресторанами и быстроногими разносчиками. В холода я без нужды по улице не ходила.
Но в Дигаре этак можно большую часть года дома просидеть. Похоже, придется раскошелиться хотя бы на недорогих уродцев.
Сбережений у меня осталось не так много. За неделю нам удалось дважды выступить в ресторане напротив гостиницы и один раз – на собрании женского клуба. С учениками пока не везло. Может быть, придется принять предложение директрисы, но мне было попросту страшно. Я надеялась, что и так справимся.
В гостинице мы прожили недолго. После разговора с госпожой Гобрагой возле гимназии Феидхелм отстала от нас пообщаться с соплеменницей в красной шальме. Вернулась наша гоблинша к вечеру и наказала собирать вещи – утром переедем в квартиру. Так себе квартира, не очень удобная, две комнаты с кроватями, никакой гостиной и столовой нет, только кухня с обеденным столом – типичное жилье рабочего народа. Зато плата – всего два серебряных (ассигнациям степняки не доверяли), и довольно чисто. Сдают по неделям. Как подзаработаем, тут же съедем.
Я усомнилась, что в таком месте женщинам одним безопасно жить.
– Да что ты, – замахала на меня Феидхелм. – Это ж наших квартал.
Пожалуй, среди “приобретений” Софры гоблинша держала первенство по полезности. Она придумала поделить с Лолой нашу программу – всё целиком в несколько дней не освоить даже опытным музыкантам. В одной части песен Феидхелм присоединялась к нам с Софрой на блокфлейте, в другой ее меняла Лола с лютней. Втроем они играли в единственной композиции без вокала, в середине выступления, чтобы я могла отдохнуть.
У нас уже были два приглашения в ресторации на прослушивание. Сегодня вечером мы должны выступать на юбилее некоего местного дельца, любителя экзотики.
Я собиралась возмущенно отказаться, но секретарь пояснил: мне нужно одеться как можно строже, а Софре, наоборот, во что-нибудь легкое, эльфийское. Лола и Феидхелм пусть будут в своих национальных одеждах.
– Полуэльфийка, степнячка и южанка под управлением строгой человечки! Прекрасно, прекрасно! То, что нужно! – восторгался секретарь.
Я обеспокоенно посмотрела на Феидхелм, но та ничуть не смутившись, жестом показала “деньги”. Я кивнула и приступила к торгу. Сошлись на двадцати пяти гольденах – больше, чем я могла помыслить. Мы даже позволили себе отпраздновать сделку, взяв по пирожному в кафе с огромными, открытыми по теплой погоде окнами.
Всего два дня назад! А сегодня погода устроила репетицию зимы.
Мокрый снег шлепал хлопьями по стеклу наискосок, ветер завывал в щелях, и судя по плотному слою туч, эта история надолго. Как Софра пойдет в чем-то легком, эльфийском? Отговаривать бесполезно. Она еще вчера приготовила два самых легких, самых эльфийских наряда. Остается надеяться на силу пелерины из шерсти ардилиэльтийских коз.
Я завернулась в пеньюар – темно-серый, больше никаких роз – и выползла в кухню. Лола гипнотизировала яйца в бурлящей кастрюльке, будто опасаясь, что если глянет в сторону, продукты выпрыгнут и сбегут. Софра, закинув ногу на ногу, не обращая внимания на разошедшиеся полы халатика, покачивала на носке ступни лавандовым тапочком и нарезала кружочками охотничьи колбаски. Рсяк урчала над миской. Гоблинши не было.
– Прибежал мальчишка и куда-то позвал Феидхелм. Сказал – надо.
Софра, как уже бывало, угадала мое недоумение. Выдав короткое пояснение, она придвинула мне корзину со свежими овощами и нож. Предводительница местной степной общины госпожа Гобрага признала Феидхелм за свою, и у нас уже побывали торговцы снедью. Тут смешанный район, орчанско-гоблинский. Похоже, что на степняков в Дигаре давят сильней, чем в Асунвираке, вот они и объединились.
Входная дверь с грохотом впечаталась в стенку, и в квартиру вбежала гоблинша с горящими глазами:
– Мы уезжаем!
Тапочек Софры шлепнулся на дощатый пол, Рсяк оторвалась от куриного бедрышка, и мы втроем воззрились на Феидхелм. Та победно протянула мне сложенную вчетверо афишу.
Большими жирными буквами сообщалось, что музыкальные коллективы приглашаются на конкурс-турнэ.
Афиша вместе с гоблиншей рассказали, что некий выходец из Дигара, господин Кродлар добился изрядных успехов в торговых делах по всему Вавлионду и, как большой любитель изящных искусств, решил дать шанс музыкантам из родного города. Записавшимся оплачивают проезд в столицу. Там агент господина Кродлара даст рекомендации для нескольких прослушиваний, а дальше – как себя проявят. Тех, кто успешно выступит, таким же манером отправят на юг – Ксинм, Боулесин, Иркатун. Впрочем, на Ксинме не настаивают, там эльфы и их потомки. Не всякого примут, а уж поиск ангажементов в таком месте может порядком подорвать веру в себя. После Иркатуна на север по восточной части: Меркатун, Лусмеин, Асунвирак. И оттуда – назад в Дигар, хвастаться успехами.
Кроме отчетов, которые пришлют агенты, предполагается, что об особо успешных выступлениях напишут в газетах. Вот эти газеты надобно прихватить с собой.
На всё про всё дается чуть больше полугода. Тридцать первого мая здесь, в Дигаре, господин Кродлар с комиссией подведет итог.
– Ну?
Феидхелм задрала нос, мол, а не молодец ли я.
Лола решила, что яйца достаточно поддались ее чарам, Софра закончила с колбасными узорами, я дорезала овощи.
Поразмыслив за завтраком, я вернула афишу гоблинше.
– Феидхелм, ты когда-нибудь устраивала выступления?
– Дык… нам всё устроят же.
– Нас порекомендуют к прослушиванию в несколько мест. И только. Это столица. В Корундэйл слетаются музыканты со всего Вавлионда. Еще и заграничные наезжают. И эльфы. Даже мы с Софрой не того уровня, чтобы конкурировать на столичных сценах.
Продолжать я не стала. Феидхелм и сама понимала, что ни она, ни Лола, по сути, не музыканты. Так, подыграть немного… не более того.
– Значит, придется вернуть, – она покрутила в руках тонкую пачку ассигнаций, которую некий эстет перехватил голубым шнурком.
Я удивилась:
– Они всем, кто назовется музыкантами, выдают деньги на проезд?
– Не-а. Наши поручились. Слушай… ты обмозгуй это дело, а? Если до завтра… нет, до послезавтра не передумаешь, верну деньги и скажу, мол, мы тут лучше устроимся.
Я кивнула:
– Нам и правда лучше устроиться в Дигаре. Все же пускаться в подобное турнэ слишком рискованно.
– Да ладно тебе, Эйлин, что нас здесь держит? – Тапочек вновь беспечно танцевал на кукольной ступне. – Холодно, мокро, противно. Может, покатаемся? О, погоди-ка… – тапочек занял положенное ему место и прошлепал в нашу комнату. Вернувшись, Софра положила между тарелок мятую карту. – Смотри, точно, Корундэйл. Это из тех бумаг, что в “Опасном деле” набили в саквояжи для объема. Я потом обувь в них заворачивала.
Нет, нет, нет, только не это. В следующий раз я внимательнейшим образом проверю все, что попадает подруге в руки. И сожгу!
– Хорошо, мы поедем в столицу, но весной. Пока нам нужно найти клиентов. Может быть, и правда поработать в гимназии…
– Ты же боялась!
– Я не боялась, я опасалась. Я и сейчас… Десятки детей… бр-р-р! Но деньги нужны.
Феидхелм будто бы невзначай хрустнула купюрами, но я сделала вид, что не заметила.
– Доедаем, и репетировать. Сегодня выступаем на юбилее господина Эвсти, помните?
Едва закончив завтра, Софра пробежала глазами список номеров.
– А где “Та-ра-ра бум-ди-эй”?
Иногда мне кажется, что Сайофра – не четвертушка эльфа, выросшая в небольшом вавлиондском городе, а какая-нибудь Сайофилириэль, настоящая эльфийка, только вчера приехавшая в жестокий мир из Лесов.
– Софра, ни “Та-ра-ра бум”, ни “Пегги-плясунью”, ни “Я будто птица” мы пока исполнять не будем.
– Почему-у?
Мне не нужно было смотреть на подругу, чтоб видеть выпяченную нижнюю губку.
– Потому что рядом с нами нет мужчин, глядя на которых всем будет ясно, что надеяться не на что.
– Ты будто жалеешь, что рассталась с Сайласом!
– Ничуть. Поменять репертуар – небольшая цена. Но ее придется заплатить.
– И все-таки несправедливо, что я должна отказаться от соло!
В оригинале песни ничего такого не было, но когда мы ввели ее в программу, Софра вставила виртуозный скрипичный проигрыш. Слушателям нравилось.
– Хорошо, сыграй мелодию перед последней песней, без слов, я поддержу тамбурином.
– Эйли-ин, я тебя обожаю!
* * *
Асунвиракские гоблинши с присущей этому племени практичностью упаковали два платья для выступления. Первое – из серебристого атласа и шифона того же цвета, с вышивкой стеклярусом и бисером – моё любимое, но сегодня совсем неподходящее.
Второе – бархатное, цвета фиолетового вина, с воротником-стойкой под горло. То, что нужно для строгой человечки. Эх, жалко, капоры вышли из моды, а моя шляпка слишком кокетливая. Впрочем, для выступления я ее все равно сниму.
Я подошла к зеркалу. Волосы разделить прямым пробором, уложить на затылке простым узлом, и… и… чего-то не хватает.
– Феидхелм, – я позвала гоблиншу, не утруждаясь выглянуть в коридор. Комнаты крохотные, стены тонкие. – Ты не знаешь, где госпожа Гобрага взяла то перо с бусинами?
– Это? – Софра подошла ко мне со спины, оценила вид и принялась вставлять перо в прическу, пряча обломанный конец под пряди. – Мне бусины понравились, и доктор Бьёрн отдала одно. У нее таких уже штуки три.
В первый же день Феидхелм добыла для нас кривоватое зеркало в ободранной раме. Я повертелась влево, вправо, осмотрела себя через плечо. Перо ненавязчиво возвышалось над узлом, бусины сдержанно сверкали. Вот теперь хорошо.
Софра заняла мое место у зеркала. Я вынула Рсяк из сундука, попыталась отнять тесемку бюстье, но махнула рукой – сниму со шкапа, не впервой – и взялась повторять программу. Подруга порхала по комнате с пируэтами на поворотах, раскидывала шпильки, меняла гиацинтовые шелка на лимонные и назад – это у Сайофры называется “подбирать образ”.
Феидхелм вошла в наряде, очевидно одолженном у госпожи Гобраги, только под жилет она прибавила зеленую рубаху и не пожалела краски для полос на щеках и на лбу. У соплеменников она заняла такую пеструю шальму, что зарябило в глазах.
Лола представляла собой сверток из бордовых, лиловых и синих тканей с эклектичной смесью узоров. Поверх платка, прикрывающего нижнюю часть лица, они с Феидхелм подвесили кайму с бисерной бахромой. Небось, с напольной лампы отпороли.
Осмотрев Лолу, Софра взвизгнула:
– Лимонное! – и метнулась переодеваться.
* * *
Встретил нас тот же секретарь. Погладил черные усики, окинул нашу компанию профессиональным взглядом. И еще раз меня – отдельно, снизу доверху, чуть игриво задержавшись в паре мест. Я слегка скривилась – эту партию я знаю до последнего аккорда. Ты – записной ловелас, я – дама строгая, как заказывали. Ты изображаешь флирт, я возмущаюсь. Ты шаловлив, я скандализована.
– Думаю, мы не будем терять время, – и мысленно прибавила “на подобные глупости”.
Секретарь хмыкнул – мол, понял – и повел нас в гримерку:
– Вот здесь, госпожа Рандок, будет удобно и вам, и вашим подопечным. Признаться, я удивлен, что вы взялись управлять таким разнообразным коллективом. И эти дикари вас слушаются! Невероятно! Впрочем, я никогда не сомневался в превосходстве человеческой культуры.
Несколько лет назад меня пригласили играть в оперетте, и я взяла уроки актерского мастерства. Часами у зеркала я отрабатывала “лица”: трепещущие ресницы польщенной кокетки; каменное лицо огорченной дамы; пронзительный, сверлящий до задней стенки черепа взгляд госпожи Метлы.
Партнер по сцене однажды признался: когда я так смотрю, ему хочется закричать не “Дорогая, мы разорены!” а признаться “это я подложил учителю давленого таракана”.
Секретарь господина Эвсти выдавать свои гимназические тайны не спешил, лишь поперхнулся воздухом и быстро раскланялся, пробормотав, что зайдет за нами через четверть часа.
Я обеспокоенно глянула на Феидхелм, но та пожала плечами и пошевелила пальцами – мол, деньги.
– Феидхелм, я могу разорвать договоренность.
– Еще чего, из-за какого-то дурака жирный куш упускать.
Настроение испортилось. Это не один дурак. Высококультурные гости пригласили моих подруг в качестве диковинных зверюшек, а я, значит, дрессировщик. Феидхелм надеется на гонорар, но неужели ей не противно? Я бы на ее месте… Впрочем, я не бывала на месте существа, которого держат даже не за второй – за третий сорт. Могу ли я ее судить.
Что ж. Выступаем.
Переобулись. Мы с Софрой сняли шляпки. Я вернула на место перо. Наша “полуэльфа” распустила кудряшки по плечам – эльфийки на человеческих картинках прическами не утруждаются.
Проверили, не потекла ли краска с глаз и бровей, не размазалась ли помада. Феидхелм укрепила платок, прикрывающий лицо Лолы, еще парой булавок – “чтоб, значит, ни одна пьяная харя не могла вот так запросто тряпки твои сорвать”.
Пора.
Между песнями делали перерывы, чтобы гости могли поговорить друг с другом.
Некоторые выбирали в собеседники нас. И не только в собеседники.
– Я вынуждена отклонить ваше приглашение, мне пора выступать.
Как дивно светит солнце в час заката, Лучами алыми мир занимая, Привет прощальный шлёт, нас покидая, Как дивно светит солнце после бури.
– Да, мы выступаем в ресторациях, но исключительно в респектабельных… Сам бургомистр? Должно быть, у вас отменная кухня. Будем счастливы... После выступления я задержусь, составим договор... наш гонорар... Благодарю за щедрое предложение, но знакомство с бургомистром в качестве оплаты – слишком много для нашего безвестного коллектива. Двадцати пяти золотых будет достаточно. Можно ассигнациями.
Смеяться, право, не грешно Над тем, что нам порой смешно! Хоть неловко мне смеяться, Но от смеха не сдержаться!
– Я, действительно, даю уроки пения детям. Можно заниматься с двумя по полуторной ставке, если разница в возрасте не очень велика. Да, урок один, а ставка полуторная, именно так. Десять лет и пятнадцать? Нет, увы, их придется учить порознь. Нет, по половине урока на каждого я не возьмусь.
Мир богемы это рай и ад. Ты бездарен, дружок, но богат. Мир богемы это ад и рай. Денег нет, есть талант – выбирай.
– Господин, это "прелестное дитя" действительно обладает эльфийской кровью, но находится под моей опекой. Если вы желаете ухаживать за моей воспитанницей – разумеется, с самыми серьезными намерениями – то прошу вас представиться, сообщить, из какой вы семьи, чем занимаетесь в жизни, каким доходом... о, конечно, не смею задерживать.
Холмы оживают под звуки мелодий, Под старую песню - ей тысяча лет, Под строгие гимны, под ноты рапсодий, И золотом красит их солнечный свет.
– Мы выступаем всем квартетом, и гоблинша непременно нужна в нашей программе. Молодежный вечер вашего сына? Боюсь, мы вам не подойдем. Да, и за двести золотых тоже не подойдем. Нет, то, что сейчас прозвучало – просто мелодия. “Та-ра-ра бум-ди-эй” мы не исполняем. Как вы могли подумать, что я пою этакую пошлость?!
Когда бал закончен, И скрипки умолкли, И звезды погасли, И танцам конец, Где глуше, где звонче, Крошатся осколки Надежды напрасной, Разбитых сердец.
– Нет-нет, мы не можем задержаться, увы, увы… Благодарю, у вас милый столик, уютный диван, но все-таки нет.
Распрощавшись с публикой, мы передвинули Феидхелм в арьергард и отступили в гримерку. Гоблинша порядком охладила наиболее пылких кавалеров, распорядитель отвлек оставшихся новым сортом игристого, и мы благополучно добрались до убежища.
В ожидании секретаря переобулись и оделись. Особняк сотрясался от праздничного шума: кричали, свистели, визжали, чем-то громыхали. Похоже, игристого было много, а кракензоля еще больше.
Дробный топот влился диссонансом в какофонию звуков. Треснула вырванная из пазов щеколда, дверь ударилась о стену, и секретарь подстреленным зайцем влетел в комнатушку. Я едва успела заметить изломанный росчерк усиков на белом лице, как его дрожащие пальцы повернули колесико светильника. К счастью, Софра стояла рядом, и даже в полной темноте я успела зажать ей рот, прежде чем возмущенный писк перейдет в истошный визг. Пока не проясним, что случилось, громкие звуки ни к чему.
– Ум-моляю, потише! – шепотом запричитал секретарь. – Мы были уверены, что Апломбо не решится!
– Какой Апломбо, на что не решится?
– У них с господином Эвсти некоторые противоречия. Возможно, праздник показался нашим оппонентам хорошим поводом свести старые счеты. Думаю, сюда они не доберутся…
По коридору затопали несколько пар ног, и писклявый фальцет протявкал, глотая звуки:
– Куда эт’т слизняк нырн’л? К девкам п’дался?
– У девок где-то тут конура, найти надобно, мне те девки нужны.
О, этот надтреснутый тенорок я помню, он интересовался про вечер для сына. Ах ты ж демонский ухрюк…
Послышались хлопки, крики, и фальцет с тенорком умчались решать новые проблемы.
– Хе, как же, не доберутся, – не преминула съехидничать Феидхелм. – Слишком много знаешь, да?
По вздоху секретаря было понятно, что он знал не просто много. Он слишком много знал.
– Деньги-то принес?
– Д-да, н-но…
– Дай свету чуток. Де не боись, не слышно их, а чуть-чуть в щель не рассмотрят.
Из темноты выступило размытое пятно, в котором угадывались руки секретаря с тонкой пачкой ассигнаций. Феидхелм выхватила купюры и разделила их на четыре равные стопки – ловко, быстро, будто карты сдала. Я не вмешивалась – гоблинша побывала в переделках побольше нашего.
Последней, оставшейся купюрой Феидхелм помахала перед бледной кляксой секретарского лица.
– Выведешь нас через черный ход и посадишь в кэб.
– Апломбо не дурак. У черного хода наверняка стоят его бычки.
– Авось впятером прорвемся. Эх, надо было Рсяк с собой взять.
Гоблинша раздала всем по шесть ассигнаций. Это правильно. Кто знает, вдруг нам придется разделиться.
Из тьмы выдвинулась завернутая в ткань фигура. Лола взяла Феидхелм за локоть, оттащила старшую подругу подальше от нас и что-то ей зашептала. Выслушав, гоблинша помолчала, хлопнула Лолу по плечу – даром, что плечо это было на уровне лба Феидхелм – и выдохнула:
– Значит, так тому и быть. Эй, усатик, веди.
Секретарь прикрутил свет. Мы замерли и прислушались. Где-то далеко кричали, грохотали предметами не меньше стульев, смертным боем билась посуда. Похоже, в нашем конце коридора пока никого не было. Приоткрыв дверь, секретарь всмотрелся вперед, махнул нам и потрусил к черной лестнице. Гоблинша побежала за ним, мы с Софрой следом, сзади скользила Лола. Она умела удивительно тихо двигаться, даше тише, чем Феидхелм.
Бежать по лестнице на каблучках – то еще удовольствие. Сейчас я многое отдала бы, чтобы на ногах у меня были не изящные сапожки, а бабушкины уродцы на плоском ходу. Вылетев на площадку перед дверью, я едва не пропахала носом пол, но Софра, которая чувствовала себя хорошо в обуви любой конструкции, вовремя подставила мне плечо.
У дверей действительно стояли “бычки” непростой комплекции с масляными ухмылками – наверняка оценили наш с Софрой стук каблучков. С боевым рыком “уштряб!” Феидхелм пнула одного в колено и прыгнула к другому, целясь скрюченными пальцами в глаза. Тот отшатнулся. Я проскочила к двери, где секретарь отодвинул засов. Вытолкнув Софру наружу, я собиралась помочь Феидхелм, но та внезапно дохнула мне в ухо: “Чего стоишь?” и вывалилась вместе со мной на задворки особняка.
Оглянувшись, я успела увидеть, как один из “быков” отлетает к стенке от кулака Лолы, а другого она придерживает за волосы, собираясь приложить об колено.
Феидхелм потащила меня через заросли хлестких прутьев. Я повиновалась – в темноте гоблины видят лучше людей. Софре тоже досталась толика эльфийского зрения, а секретарь наверняка знает округу как свои пять пальцев.
Передо мной, как живая, встала физиономия “бычка”, который вместо кисейных барышень узрел гоблиншу в боевой раскраске. Неожиданно для себя я всхлипнула и расхохоталась. Увы, на этот раз сунуть мне фляжку с кракензолем было некому, только Феидхелм невозмутимо тянула за собой.
Попетляв вслед за секретарем по проулкам, мы выскочили на широкую улицу с яркими фонарями, где “усатик” уже поймал кэб. Набились внутрь вчетвером.
– Где Лола?!
– Потом! – отозвалась Феидхелм.
Издалека донеслись крики – в особняке все еще шла битва, и кэб быстро набирал ход. Возница старался убраться подальше.
Я перевела дух.
Секретарь выскочил на полдороге.
– Феидхелм! Мы оставили беззащитную девушку… то есть… что это было?!
Против ожидания гоблинша расхохоталась:
– Девушку! Ой, не могу! Да не бойсь, все с ним хорошо будет. Отобьется.
– С ним?!
– Потом расскажу, как доедем.
В квартире, перед тем, как решать, что делать дальше, я насела на Феидхелм:
– Что за “он”?
– Ну что ты колотишься. Парень это, лет пятнадцать, а то и шестнадцать. Не отсюда. – По гоблинской привычке прятать место жительства Феидхелм не стала уточнять, откуда “Лола”, и я понятливо не полезла с расспросами, все равно не скажет. – Драться он умеет. Деньги у него есть, с нами чуток освоился, теперь и сам не пропадет. А вот нас искать будут. Нам или разбегаться, или… Хотя, вы ж не разлей вода. – Мы с Софрой кивнули. – Вашу парочку все одно опознают, вы и без меня приметные. Я-то могу у своих схорониться, а вот вас найдут. Так что… – и она вытащила перевязанную голубым шнурком пачку ассигнаций.
Мой тихий стон утонул в радостном визге Софры.
* * *
Дверь запирать не стали – запутав следы и сменив одежду, “Лола” вернется и заберет оставшиеся вещи. Феидхелм написала ему записку большими печатными буквами: “Мы уехали. И ты езжай”.
Та же станция дилижансов, те же часы, та же брусчатка, даже фонарщик тот же, что и две недели назад. Иней под ногами поскрипывал и бросал последние искры в свете гаснущих фонарей. Еще не вполне рассвело, но город небогатый, кристаллы экономят. Часы все еще светились, и глянув на время, я оставила Феидхелм с Софрой у кучи багажа в небольшом обшарпанном зале, а сама отправилась к окошку с сонным кассиром, стараясь не очень заметно стучать зубами.
Надо было вчера улучить минуту и заехать хотя бы в лавку готовой одежды. Но предвкушая гонорар, я размечталась, что зайду в магазин при салоне модистки, где после примерки пальто подгонят по фигуре. Ночью на бегу я не замечала холода, потом в кэбах пряталась под пледом, но теперь ранние морозы меня догнали. Может, и неплохо, что мы уезжаем южнее.
– Когда ближайший дилижанс в столицу?
– Вот скоро уж пойдет, ток билетов нетути. И на второй нетути. До полудня нетути.
– Давайте на полуденный.
– А для полуденного в одиннадцать приходите, пока что не продаем.
– Эйлин! – ко мне со счастливым лицом бежала Феидхелм. – Погодь, не бери ничего!
Она помахала билетами:
– Во, гляди! За полцены перехватила! Какой-то хмырь предлагал трём лабухам. Видать, тоже в столицу едут по тем же делам, да только я ловчей оказалась. Он пикнуть не успел, как я деньги сунула и билеты забрала. Пошли, наше шмотьё уже грузят!
И правда, дилижанс уже стоял у самых дверей. Носильщики крепили узлы и сундуки. С настила над головой на крышу кареты перебирались пассажиры попроще: одни – в видавших виды сюртуках явно с чужого плеча; другие – замотанные в несколько слоев грубой шерсти. В Дигаре к обладателям дешевых билетов относились по-доброму – построили выход со второго этажа станционного здания. Им не приходилось, как в Асунвираке и на станциях поменьше, карабкаться на крышу по приставной лестнице.
Нашими соседями оказалась пожилая пара с компаньонкой для дамы. Все трое уснули, едва дилижанс набрал ход. Феидхелм укутала меня пледом, и я последовала примеру остальных – бессонная ночь сделала веки тяжелыми-тяжелыми. Сопротивляться было незачем. Последнее, что я увидела, прежде чем уснуть, была Рсяк с перчаткой компаньонки на лапе.
___________________________________________________
Использованы фрагменты следующих произведений:
1. Песня “O sole mio” 2. Оперетта “Летучая мышь” 3. Оперетта “Фиалка Монмартра” 4. Мюзикл “Звуки музыки” – очень вольный перевод автора 5. Песня девятнадцатого века “После бала” – перевод автора
Экзаменационный ответ ученицы девятого класса женской гимназии Асунвирака Эйлин Рандок по истории Большого континента
Вопрос:
Какие общественные перемены в старых королевствах содействовали возникновению Вавлионда?
Ответ:
Новый торговый путь в юго-восточную равнину оказался столь удобен, что обозы в изобилии доставили доселе невиданные земледельческие культуры. Часть из них прижилась и вскоре дала обильные всходы, чем многократно обогатила пропитание селян. Уменьшение числа измождённых голодом привело к приметному возрастанию народонаселения. Вскоре появилось множество людей, не имеющих никакого занятия для пропитания. Власти стали недовольны и подвергли обездоленных гонениям. Некоторые из гонимых заселились на земли, прежде пустовавшие. Земли пустовали, потому что никому не хотелось соседствовать с народами иных кровей – эльфами, дварфами, оборотнями, а ближе к Великой степи, откуда приходили гоблины и орки, жить было опаснее всего. В период перенаселенности старых королевств осваивать пустые земли показалось заманчивей, чем толкаться локтями в собственных. Затем пришла большая волна беженцев, когда старые королевства принялись воевать друг с другом из-за нарастающего перенаселения.
Отметка:
Удовлетворительно. Толкаться локтями? Госпожа Рандок, вы в гимназии или на рынке?
Дневник Лиззи. 25 сентября
Здравствуй, дорогой дневничок. Мне очень страшно записывать сегодняшний день. Вдруг мой тайник найдут? Но если я не запишу, через неделю мне покажется, что я видела необычайный сон, и ничего-ничего не случилось на самом деле.
Будто приснилось, как утром в одной ночной сорочке я вхожу в гардеробную, чтобы выбрать наряд на сегодня, а из-под платьев торчат ноги в сапогах! Я хотела завизжать, но посмотрела выше и наткнулась на чёрные, как ночь, глаза молодого варвара. Ах, дорогой дневничок, какие это были глаза! А потом вышел он сам: проникновенный взгляд, длинные волнистые волосы, красиво очерченные губы, прямой нос, высокий лоб. Тот, кого нарисовали на обложке “Пленницы северян”, никак не может с ним сравниться! Мой варвар совсем-совсем ненамного старше меня. Позже он попытался вспомнить, как будет по-нашему пятнадцать, но в конце концов показал две раскрытые ладони и потом еще одну. А какой у него голос! Слова, конечно, звучат странно. У варваров свой язык, и вавлиондский он знает плохо, хоть и очень старается.
Помнишь, я писала, что мечтаю быть как Ливиетта из “Пленницы”? И вот свершилось! Я и обрадовалась, и испугалась. Все-таки мама очень расстроится, если я уеду с северным варваром прямо сейчас. Но – увы и ах! – прекрасный варвар пришёл за не мной.
Варвара зовут Сотр. Кое-как он объяснил мне, что ему очень-очень нужен наш поющий артефакт. Как бы мне ни хотелось ему помочь, но я не могла отдать такую ценную вещь. Мама огорчится, если подарок отца пропадёт. Сотр прижимал к себе поющий артефакт, и я едва не заплакала, но мне пришла чудесная идея! Взамен поющего артефакта я отдала варвару эту мерзкую бренчалку. На ней висит артефакт громкости. Терпеть ее не могу!!! Завтра ночью осторожно разобью окно, а утром скажу, что лютня пропала.
По счастью, мама и папа уже уехали на пикник к соседям, дома только слуги, а во дворе бегают Гроул и Рульф. Кажется, я знаю, почему Сотру пришлось укрываться в моей гардеробной. Но я ничего ему не сказала. Мне пришлось незаметно вывести Сотра из дома и немножко обмануть слуг. Небесные сады меня простят, я уверена!
Наконец-то я избавилась от ужасного платья, что досталось мне от кузины. Она брюнетка, ей идет сапфировый. А я шатенка, мне совсем не идет! Я отказывалась его носить, но матушка настояла. А прабабушкин пурпурный шарф с ужасно старомодной бахромой? А серая шаль тётушки и черный бабушкин платок? Теперь с ними покончено! Если не зашнуровывать платье, а накинуть на спину шаль, прикрыть лицо платком и намотать на голову шарф, из северного варвара получается прекрасная южанка, и даже ноги в мягких сапогах торчат из-под подола по южному обычаю. Говорят, на юге носят юбки короче, чем у нас, зато обязательно высокие сапоги, чтобы змеи не прокусили.
Как ты думаешь, дорогой дневничок, Сотр когда-нибудь вернется? Лютня ему понравилась, он даже поиграл на ней немного. Ах, как он играет!
Небесные сады, прошу, пусть он вернется через три года. Нет, лучше четыре.
Рубиус Эдриф. 23 Сентября. Кавир
В потерявшей вид бесформенной тунике, неуклюже пригибаясь после тряской дороги, ранним вечером двадцать третьего сентября на станции мокрого после ливня Кавира вышел из дилижанса подданный Боденсии Рубиус Эдриф, инкогнито.
Небо синело прорехами в сизо-оранжевых тучах. Не торопясь, подползала с востока чернильная темень. Вихрь чуть тронутых ржавчиной листьев каштана дерзко метнулся к карете; сунулся было в открытую дверь, передумал и, закрутившись волчком, дальше помчался, теряясь, сливаясь с брусчаткой.
Грохот падающей лестницы и ругань фонарщика выдернули Руби из лирического настроения.
Как и положено джентльмену, он подал руку по очереди трём дамам. Первой – боевой шатенке, затем – мечтательной блондинке со скрипичным футляром, и последней – пожилой гоблинше с котомкой, убежищем лумигрифа. Монстрик вел себя смирно – понимал, когда можно гулять по чужим коленям, а когда стоит сидеть тихо и не ворчать.
По пути Руби удостоился чести провести рукой по блестящей угольной шерстке и почесать под горлышком. Лумигриф прищурился и захрюкал. Гоблинша подобрела и спрятала волынку. Доехали в блаженной тишине.
Дамы благодарно кивнули Руби на прощание, подозвали носильщика и принялись наперебой указывать, какой багаж снимать с крыши.
Еще в первый день Руби оценил саквояжи шатенки и блондинки как весьма, весьма со вкусом подобранные вещицы. Теперь к ним присоединился старый сундук тех времен, когда еще не скупились на украшения обиходных предметов. Кованые углы в форме листьев, узор из заклепок по стенкам, изогнутые ручки по бокам – не то, что продукты нынешних мануфактур; друзья Руби презрительно называют их штамповками.
Эх… Приятно иметь дело с людьми искусства – как он понял из разговора, поездку с ним разделили певица и скрипачка. Увы, увы… Как раз дел с ними Рубиус иметь не мог.
Изящные ручки сундука утонули в лапищах носильщика, кованые углы грохнули о дно повозки, дамы уселись следом, и компания удалилась под аккомпанемент цоканья копыт по мостовой.
Магов в маленьких городках не хватает, но местные все же подзарядили светляк-кристаллы станционных часов, и те горели неровным светом на черном фоне низкой башни. Дернув тонкой стрелкой, горчичный циферблат укоризненно поглядел на Руби – мол, до восьми вечера осталась какая-то четверть часа, пошевеливайся.
Где гостиница, Руби узнал у фонарщика. Тот окинул скептическим взглядом изгвазданные сапоги, заморенные сельским бытом штаны и тунику с отпечатком лапы жутковолка – по счастью, размазанным. Окинул – и посоветовал наивному селянину податься в таверну напротив, там-де комнаты как раз для таковских сдаются. Руби терпеливо повторил вопрос, прибавив для убедительности медяк. Фонарщик пожал плечами – мол, хочет простофиля получить по носу, пускай его – и объяснил, как дойти до “Эдельвейса”, что в трех кварталах.
Тьма, наконец, изгнала последние сполохи золота и принесла с собой зябкую морось. Рубиус перехватил узел поудобнее, завернулся в шерстяной отрез и двинулся вверх по улице. Кавир стоял на холмах – сказывалась близость гор.
Редкие по вечернему часу прохожие его как будто бы не замечали. Сумерки скрадывали детали, и ничто не цепляло взгляд ни разносчиков, ни стражей, ни извозчиков. Грубый кусок шерсти скрывал фигуру, обвислая шляпа прятала лицо в тени – определить, кто он таков, не представлялось возможным, и уж определенно он не был похож на себя самого.
У подобной маскировки есть существенные минусы. Рубиус жалел, что не довелось продолжить знакомство с шатенкой, но увы, при его нынешнем виде любой разговор, кроме самого необходимого, приличная дама должна пресечь с негодованием.
Совсем недавно всё было иначе...
Третьего дня, подъезжая в северной провинции Боденсии к приграничному разъезду, он выглядел обыкновенным джентльменом в дороге. В первую минуту стражи несколько удивились, встретив благопристойного господина так далеко от городов и поместий, в совершеннейшем захолустье. Под цепким взглядом стража он протянул бумагу с гербом королевства и оттиском столичного магистрата.
Сей пашпорт господин Рубиус Эдриф выправил еще для прошлого путешествия в Вавлионд. Два года назад он добрался до Иркатуна, где свел знакомство с местными музыкантами. Дуэт виолончелистов позвал его в поездку на карет-мобиле – самодвижущейся повозке, каковые умеют делать только в Вавлионде. Магмеханическое чудо в два дня домчало их до далекого Боулесина, где они провели чудесный месяц и даже дали несколько концертов втроем. Это были славные времена, когда не приходилось скрываться, и он представлялся новым знакомым, как есть – Руби Эдриф, сын мелкого землевладельца, почитатель изящных искусств; ввиду сего обстоятельства предпочел городскую жизнь сельской буколике. И не приходилось ему носить жалкое тряпьё. В компании музыкантов Руби щеголял в любимом сюртуке старомодного кроя, отчаянно изумрудного цвета и с шестернями вместо пуговиц, кои сам нашил под смех хористки, исколов половину пальцев и обругав каждую шестеренку по три раза. Цилиндр его был, разумеется, малиновый – Руби купил тривиально бежевый и отдал Кляксе покрасить.
Ах, эти чудные дни, полные веселья и беспечности…
В этот раз он ехал в темно-сером пыльнике и черном котелке – ничем не примечательный вид. Приграничные стражи внимательно оглядели его, расценили костюм как признак совершеннейшей обыкновенности, то есть, добропорядочности и благонадежности; мельком глянули документы и пропустили, даже не спросив цель визита.
Когда с очередного холма открылся вид на селение, Руби спустился в лощину, доехал шагом до деревьев и спешился.
Лес звал, манил вкрадчивым шелестом, стелил под ноги пышный ковер, шумел дивным пологом, кружил осенним золотом подкрашенной солнцем листвы. Пугливая горлица заклокотала, забила крыльями и полетела прочь сизым облачком. Всполох клёна вскинулся, взметнулся в порыве ветра и одарил Руби каплей багрянца – гляди, мол, как я хорош.
Руби со вздохом отвлекся от созерцания красот, стряхнул с плеча бордовый лист и принялся разоблачаться до рубахи. От гардероба джентльмена стоило избавиться.
Из седельной сумки вынырнули усы, накладная борода и любимый синий шарф грубой вязки, столь неуместный на шее джентльмена. Еще недавно Руби форсил в нём по кварталу вольных художников, фраппируя добропорядочных горожан и смущая умы их отпрысков.
Он замотал в шарф горло и плечи. Никто не подумает, что джентльмен мог надеть такую простецкую вещь, а значит, и в Руби джентльмена не заподозрят.
Стянутая с чучела на гороховом поле шляпа с полями оказалась слегка великовата, и этим особенно понравилась. Решив не обижать соломенного человека, взамен шляпы Руби водрузил на голову из мешковины свой котелок, а “тело” укутал в пыльник.
Следовало бы точно так же поступить с сюртуком, с прекрасным миндальным сюртуком. Фигурная строчка, отличного качества шерсть, точно выверенная длина… Нет, это выше его сил. Руби скатал сюртук валиком и пристроил к узлу с немногочисленными вещами.
Пришлось размазать горсть земли по рубашке, но после дня верхом она и без того свежей не казалась. Рукава завернул до локтей. Сапоги после скачки по проселку украсились разводами серо-бурой пыли и подозрения в излишнем благородстве не вызывали.
В селении он отыскал трактир и снял комнатушку над залом, где местные уже собирались к вечеру, чтобы пропустить по кружке-другой.
Утром Рубиус старательно растрепал накладную бороду, растолкал трактирщика, что спал в комнате позади стойки, и обменял у него рубашку, пусть и грязную, но хорошего полотна, на селянскую одежду. Выбор был небогатым. Изрядно покопавшись в тряпье, Руби нашел объемную, размером будто на орка, зато целую тунику, а к ней – штаны, которые не спадали, и неприглядный кусок шерсти для тепла. В таких местах порой расплачиваются предметами гардероба, если нет ничего другого, но редкие из оных предметов не зияют дырами и не украшены следами крови.
Сюртук, брюки, вторую белую рубашку и остальные принадлежности джентльмена пришлось туго упаковать в большой узел. Ничего, когда понадобится, в прачечной магпаровиком пару раз проведут, и вещи станут как новые.
Утром, перед тем, как спуститься вниз, Руби еще раз оценил свой вид. В мутном обломке зеркала отражалось существо из низов, не орк и не гоблин, а кто – не понять. Не нищий – одежду Руби выбрал целую, без прорех и заплат – но и не из приличных господ. Замечательно получилось, просто замечательно.
Выбрав дом побогаче, он продал хозяину лошадь. О том, какую смехотворную сумму удалось выручить, старался не думать. К закату Руби пешком добрался до селения на тракте, где и договорился с возницей, что подсядет в дилижанс.
Первый день его попутчицы настороженно косились, но после боя с жутковолками успокоились. Он стал своим. Но, конечно, не настолько своим, чтобы представиться по всем правилам.
Мечтательная скрипачка называла боевую шатенку “Эйлин”. Но что толку, что он знал имя. Не в его положении ухаживать за дамами.
Той ночью, когда жутковолк кинулся на нее с раззявленной пастью, Руби рванул на помощь, но чуть не попался в зубы другому монстру. Пришлось отбиваться. А когда отбился, жутковолк шатенки лежал неподвижно поверх несостоявшейся жертвы, сверкая в свете факелов мёртвым глазом. Крики обороняющихся, пламя факелов и молнии громотыков разогнали стаю, но пережитое не могло не сказаться на молодой даме. Когда дилижанс тронулся, Эйлин старалась держаться спокойно, но вскоре принялась притопывать каблучками крепких дорожных сапожек; то нервно куталась в пелерину, то бегала пальцами по ряду серебристых пуговиц. Но стоило к ней обратиться, как Эйлин ясно дала понять, что помощь не требуется.
Все, что он мог сделать – снова предложить Эйлин кракензоль. Один она раз согласилась, другой – отказалась. Зря. В ее состоянии лучше было бы еще немного глотнуть. А еще лучше – выспаться на настоящей кровати в чистых простынях. Но возница сказал, что и так много времени потеряли. В городке остановились на полчаса, чтобы сменить лошадей, и поехали дальше.
Эйлин то проваливалась в дрёму, то внезапно едва ли не вскакивала, испуганно озиралась и смущенно откидывалась назад, на спинку из рыжей кожи с едва заметными потертостями.
Что ж, у Руби своих проблем хватает. Он пока еще слишком близко к Боденсии, нужно заехать поглубже в Вавлионд и запутать следы получше.
* * *
По дороге к “Эдельвейсу” Руби помыл в луже сапоги, повязал шарф на манер кушака и сдвинул шляпу на затылок, открывая лицо.
Гостиница, конечно, не первый сорт, но и в эту его пустили с сомнением. Пришлось вытащить еще один серебряк и щелчком отправить его катиться в сторону распорядителя:
– Номер извольте с удобствами.
Удивленно покосившись, тот ловко прихлопнул монету ладонью и выдал ключ.
– У нас все с удобствами, – буркнул в ответ. – Не мельтеши перед глазами, и бороду причеши.
По дороге к номеру Руби сунул коридорному несколько монет, чтобы принес ужин из трактира через два квартала. Шагая от станции, он приметил один приличный. Коридорный опешил – не походил этот селянин на того, кто может потратить лишний медяк. Но Рубиус слишком устал.
Бороду он причешет, непременно причешет. Только для начала решит, кем ему теперь сказаться, и куда ехать дальше.
Селянские обозы двигаются медленно, да и селянин из него неважный. Дамы из дилижанса явно поняли, что он не тот, за кого себя выдает. Гоблинша весело зыркнула и еле заметно ухмыльнулась, когда сходила с подножки, на его руку опираясь.
Кроме того, города его привлекали куда больше пасторали, а в городе селянину придется ежедневно отбиваться от желающих подзаработать на простаке. Лучше бы изобразить кого-нибудь издалека, с некоторым образованием, воспитанием и пониманием жизни.
Отклеив от подбородка растительность, Рубиус принялся приводить ее в пристойный вид. С бородой ему было спокойнее, а значит… дварф! Или не совсем дварф, все-таки ростом он чуть выше, чем бывают дварфы, и ширины плеч не хватает. Впрочем, под плечи можно что-то подложить.
Дварфы носят штаны и длинную тунику, и все три пола одеваются одинаково. Отличают дварфов по лицу: если с бородой, то дварф; если с бакенбардами, то дварфа; если с пушком вместо бороды и бакенбард – дварфо, молодое и неопределившееся. Дварфы рождаются бесполыми и только в сорок лет решают, кем дальше жить – мужчиной или женщиной. Удобно, демоны их подери! Особенно, если живешь раза в два дольше чистокровных людей.
Шляп дварфы не носят до самых холодов, и только тогда кутаются в плащи с меховыми капюшонами, которые надвигают чуть ли не до носа – полезная привычка для беглеца.
Наутро он не стал никого удивлять. До трактира дошел сам, поболтал с разносчицей и выяснил, где тут дварфские лавки. К полудню разжился парой добротных штанов, которые тут же подкоротили под его рост, и двумя туниками с вышивкой. Вышивка – значит, дварф не из последних. Но нити простые, не золотые и не серебряные – невелика птица. Он слышал, что дварфов-одиночек, кто без клана живет, не очень много, но и такие встречаются. А если сказаться смеском, то и подавно ни у кого вопросов не возникнет. В мастерской, где шили перины и одеяла, заказал накладки на плечи. Удивились, но обещали к вечеру сделать.
Оставалось найти компанию.
По дороге в гостиницу Руби купил все местные газеты, все две. В одной из них нашлось объявление:
“Сатч Кулгу напоминает, что с утра пораньше в воскресенье ждет молодых и бодрых для прослушки в квартет новейших ритмов. При себе иметь инструмент и ноты. Залётных развернем с порога.”
Говорят, что у дварфов весьма специфический вкус в музыке. Но если Руби назовется смеском, который родился здесь, в Вавлионде, где-нибудь далеко на юге, например, в Боулесине, где он уже бывал, этим можно объяснить и любовь к человеческой музыке, и незнание двагорского – языка дварфов Синих гор, и легкий акцент.
Руби хмыкнул. Это еще как посмотреть, у кого акцент. Язык Вавлионда – тот же, что и в Боденсии, первые поселенцы бежали в этот край от суровых порядков тогдашнего короля. Но прошло несколько сотен лет, и некоторые слова поменялись, а отдельные звуки произносятся чуть-чуть иначе. Но язык-то один, как ни крути, на письме и вовсе не отличить, только словечки в Вавлионде свои бывают, другими расами внесенные.
Кто, к примеру, в Боденсии знает, что такое хухрюк?
Или “безбородый”. В Вавлионде дварфы называют безбородыми всех, кто не дварф. В прошлую поездку Руби слышал, как гостья из Синих гор с кустистыми бакенбардами ругала официанта – тот по ошибке подал ей меню эльфийских блюд. Эльфы и дварфы издревле друг друга недолюбливают. Дварфийскую даму не смутило, что у официанта росли тоненькие усики и изящный клинышек под нижней губой. “Вы, безбородые, кирку от лопаты не отличите, пока по лбу не треснет!”
А уж выражений своеобычных не меньше, чем в любой другой местности. В прошлую поездку Руби слышал про шерсть в кулаке и про зубастую удачу.
Решено! Он придет на прослушивание дварфом и споёт балладу собственного сочинения, которую в прошлом году положил на музыку Форк-Заводила.
Вернувшись в номер, Рубиус принялся репетировать. Хорошо было бы найти пианофорте. Может, инструмент есть в роскошном номере или в ресторации. Но если не то мастеровой, не то селянин спросит про пианофорте, его запомнят надолго и еще друзьям-знакомым об этаком чудаке расскажут. И, конечно, никакого пианофорте ему не будет. Хорошо, если взашей не выставят.
Потому что есть начнут выставлять, он непременно себя выдаст. Никак не мог избавиться господин Эдриф от привычки переходить на речь судебных крючкотворов и канцелярских крыс, если его чести и достоинству намереваются нанести урон физическим образом. Обычно это помогало, но не здесь, не сейчас.
Два года Рубиус отучился на законника, пока не понял, что днем он засыпает над книгами, а ночью, напротив, вскакивает от страшных снов: своды законов обступают его, обступают, сужают круг, угрожающе разевают обложки и зло шелестят страницами. А со страниц проступают фразы, трещащие, словно убитые морозом ветки, каркающие, как ворона на кладбищенской ограде:
Акт 264/4-3. Параграф 29. Лицо или лица, обвиняющие лицо или лица в нарушении обязательств разного толка, как то имущественных, финансовых, работных, матримониальных или прочих, долженствует обратиться к мировому судье, дабы тот установил наличие нарушения и склонил лицо или лица, оное нарушение допустившие, к исполнению обязательства в полной его мере.
Акт 264/4-3. Параграф 30. В случае отказа от исполнения обязательств лицом или лицами, допустившим или допустившими нарушение оного обязательства, дело о нарушении обязательства передается городскому судье, назначенному милостию Его величества, для определения наказания.
Акт 264/4-3. Параграф 31. Нарушения обязательств разного толка, как то имущественных, финансовых, работных, матримониальных или прочих, карается выплатою пострадавшему лицу или лицам, а равно отчуждением десятой части оной выплаты в пользу Короны. Порядок установления выплат...
Кутаясь в одеяло, Руби желал только одного – чтобы поскорей наступили выходные, и он смог бы отправиться в кварталы Синей Мыши, где на каждом углу если не поют, то танцуют, если не танцуют, то играют или читают стихи, где верхние этажи отданы под мастерские художников, а картинные галереи перемежаются с кафе, а внутри – снова! – поют, играют... Там его никакие страшные книги не достанут.
Никакие книги, никакие акты, никакие параграфы… Бренчание гитары, пиликанье скрипки и рёв дюжины глоток, горланящих строчки стародавней песни, не дадут вороньему карканью параграфов никаких шансов.
Усевшись в таверне, куда был ходок, Просил я хозяйку налить эля в долг. Она отказала, мол, знаю я вас, Проваливай лучше, вот мой тебе сказ.
Но выходные заканчивались, и Руби возвращался в дормиторий при университете, где его неизменно встречала стопка книг цвета спитого чая – те, кто угрожал поглотить его жизнь без остатка.
И однажды Руби решил, что хватит. Пусть отец, как обещал, снимет с содержания – хватит. Он и сам проживет.
Бросив университет, Рубиус поселился с друзьями – альтистом Форком-Заводилой и художником Люком-Кляксой – и это было весело.
Конечно, очень быстро разнеслась весть, что в Синей Мыши живет любитель искусств, знающий толк в законах. Творческий люд так мало понимает в приземленных материях, что оставлять их на произвол судьбы, верней, суда, Руби не позволила совесть. К тому же, лишние монеты Руби не помешали бы. И не проходило и дня, чтобы Руби-Параграф не помог составить прошение, подготовить бумаги для тяжбы или дал толковый совет. В ближайшем участке стражи его знали все, от курсанта-курьера до капитана, и приветствовали вопросом “за кем на этот раз?”
Только у Параграфа во всем квартале Синей Мыши водились такие скучные книги, как сборники законов и толкования. Руби притащил их с собой, страстно желая скормить камину, и нате – пригодились. Впрочем, на новом месте коричневые томики потеряли всю злую силу. Присмирели.
Знания, полученные под угрозой отцовского гнева, приносили не очень много монет, но на еду хватало. Платили ему за труды, кто сколько мог. Кроме того, уроки музыки в детстве сделали из Руби сносного аккомпаниатора, и его часто звали подыграть.
Не было ни роскошной обстановки, ни дорогих туалетов, ни дам со сверкающими драгоценностями – ничего такого, к чему стремились его сокурсники. Конюшен с племенными жеребцами, охотничьих магострелов и породистых борзых тоже не было. Эти радости он оставил отцу с братом.
Зато были интереснейшие люди. Зато всегда находилось место в партере. Зато картины он видел раньше прочей публики. Зато он мог всю ночь напролет кочевать от одного праздника к другому, играть на пианофорте, петь, пить и не смотреть на часы.
Он брал уроки вокала, попробовал себя в сочинении стихов и нашел результаты вполне сносными, он… да что говорить! Он благодарил Небесные сады, которые выдали ему ветвь Древа Радости. Жизнь складывалась чудесно и удивительно…
Пока его путь не пересекся с господином Стаборном и его семейством.
Руби очнулся от воспоминаний. Вокруг не было ни Заводилы с альтом, ни Кляксы в забрызганной красками хламиде, ни трёх сестричек из кордебалета. Был серый номер с кроватью у стены, аляповатая картинка в изголовье и крашеный столик у окна. Были выцветшие шторы, когда-то приглушенно-лиловые, теперь с желтоватыми полосками, и кресло того же цвета… тех же цветов. Был совсем небольшой камин в углу с погнутой решеткой и тёмным пустым зевом. И жизнь Руби… была.
Нет, так дело не пойдет.
Руби растянулся на кровати и осмотрел номер снова. Цвет стен – благородный. Картина – пожалуй, напоминает творения Энди-Баламута, который писал плоскими цветными пятнами. Шторы и кресло – неплохо сохранившийся стиль городской сдержанности, что к великому сожалению Руби вышел из моды задолго до его рождения. Тусклые цвета и прямые линии решительно лучше ультрамарина с позументами, что “украшает” гостиную в отцовском доме.
Ванны в номере, правда, нет, только умывальник и “удобства”, зато в конце коридора есть душ. В Боденсии стоячий душ считается устройством “для бедняков”, у которых не хватает места для широкой и глубокой ванны. В Вавлионде же душ стал обыкновенным делом в гостиницах и небольших квартирах. И пусть вода умеренно-теплая – Руби не привыкать. Хоть и провел он детство и юность, нежась в горячей ванне, которую ведрами наполняли отцовские слуги, а все ж в последнем жилище “Параграфа” на десять квартир была всего-то одна ванная комната с видавшей виды лоханью. Руби был уверен, что этот реликт установили еще до рождения Эдрифа-старшего. Повернешь гаечный ключ, который приспособили вместо отломанной рукояти, и гадай какая вода пойдет из некогда медного, ныне зеленого крана: прохладная, холодная или же ледяная – жуть.
Нет, жаловаться не на что. Можно посчитать, что Параграф уехал в путешествие за новыми впечатлениями, которые нужны как воздух всякому творческому человеку.
Теперь в душ и спать. Завтра ему нужно предстать молодым и бодрым.
Рубиус Эдриф. 24 сентября. Кавир
Решив не раздражать будущее начальство, Рубиус пришел за пять минут до назначенного времени. Прослушивание устроили в зале небольшой ресторации, которая откроется для публики ближе к вечеру.
Сатч Кулгу оказался орком угрожающих размеров с несвойственным этой расе добродушием на широком лице. Он занял место рядом с пианофорте, и круглое сиденье стула полностью укрылось под его телесами в объемных кобальтовых штанах. На крышке пианофорте переливалась янтарем начищенная до блеска труба.
Рубиус осмотрелся. Как же забавно выглядят светлым днем места, предназначенные для вечерней, а уж тем более ночной жизни.
Прямоугольники света протянулись по полу от незашторенных окон, заглянули под столы и стулья, тронули паркет, дорожки и выставили напоказ скверно замытые пятна от вина, щербины от дамских каблучков, пыль и не метенный с вечера мелкий мусор. На барной стойке толкутся бокалы и рюмки, все в потеках воды – бармен еще не отоспался, не спустился с чердака, не принялся протирать стекло свежим полотенцем. Следом выстроились напыщенные пузатые графины из прозрачного хрусталя, что взяли в привычку по вечерам разбрасывать брызги блеска от резных граней, будто настоящие бриллианты. Ха! День вам не вечер – ишь, приуныли, на окно недобро поглядывают, мол, зачем свет впустило; хоть бы портьеру задернуло, бесстыжее! Но и сами бархатные портьеры с каймой из переплетенного шнура и многочисленных кистей смотрятся на фоне залитой солнцем улицы в высшей степени неуместно – оттого, небось, и жмутся по углам.
Рубиус хмыкнул. Так вам и надо. Горазды пыль в глаза пускать. Уж он-то подноготную подобных заведений знает до донышка, и владельцев их, и работников.
А вон и сам хозяин. Сидит у окна, возится с учетными книгами. Довольный.
Менее довольный и еще менее выспавшийся официант хмуро расставил бокалы с водой, горячие заварники и кувшины кипятку. Этот молодой человек с подвижным носом и слипающимися глазами едва волочил ноги, таская подносы из кухни в зал и назад, но то ли приказ хозяина, то ли прибавка к жалованью заставляли его шевелиться вновь и вновь. На повороте он едва не наткнулся на стену, но изогнувшись закорючкой из эльфийского письма, чудом выровнял маршрут. Дважды он замирал на полдороги, принюхивался к посуде и возвращался, бормоча что-то ядовитое в адрес посудомоев.
Кухня откроется только вечером, но хозяин распорядился подать напитки – все ж не каждый день лишние монеты сами в карман падают, да еще от публики приличной, которая напиваться допьяна и буянить не будет, только музицировать.
Прочитав эти мысли на благостном лице владельца ресторации, Руби хмыкнул. Уж кому, как не ему, Руби-Параграфу из квартала Синей мыши, знать, насколько быстро музыкальная дуэль перерастает в драку на тромбонах, какой вес брошенного тела выдерживает крышка пианофорте, и с каким звуком лопается окно, если сквозь него пытался выйти бедолага, которому на голову надели барабан.
Но все же Руби ожидал, что прослушивание обойдется без подобных экзерциций. Сию надежду ему внушила квадратная фигура орка, который осматривал претендентов с видом храмовника, набравшего хористов из малолетних воришек для примерного исправления: одна часть добродушной осторожности, две части доброжелательных сомнений и три части обещания проблем, если найдутся желающие. Очевидно, господин Сатч Кулгу с молодыми и бодрыми работает не в первый раз.
За ближайшим к пианофорте столиком сидели два, на первый взгляд, совершенно одинаковых скрипача, дальше – высокий субъект нечеловеческой изящности и наконец, сам Руби.
Во втором ряду, прямо за Руби, устроился занятный посетитель. Он выглядел несколько отрешенно, сидел боком к столу, и взирал на отбор будто бы со стороны. Сюртук цвета свежей полыни пришелся бы Руби по вкусу, если бы не ужасающе широкие лацканы – плоды недолговременной моды пятилетней давности. Неужели в Вавлионде до сих пор такое носят? Не может быть. Сам Руби сию гримасу стиля в те времена проигнорировал. Верней всего, занятный посетитель не следил за модой, а согласился пошить то, что предложил портной, да так и носит годами. Охристый оттенок брюк вошел в употребление примерно тогда же, когда и широкие лацканы, но остался как обыкновенный, принятый в обществе цвет. Довершали наряд ничем не примечательные черные туфли и серые шерстяные гамаши. Руби поднял взгляд выше и позавидовал роскошным седым усам и густой бороде. Свои ему пришлось долго клеить.
Орк поднялся со стула.
– Приветствую всех! К нам на прослушивание пришли профессор столичной консерватории господин Рекрет, – он указал на зеленый сюртук, – и журналист местного издания господин Маниус, – он кивнул куда-то за барную стойку, где смущенно кашлянули. Профессор отчего-то встрепенулся.
– Начнем. – Потирая темно-зеленые ладони величиной с добрую лопату, трубач оглядел конкурсантов и остановился на двух почти неотличимых скрипачах. – Вы из классической школы?
Тот, что сидел справа, степенно кивнул. Левый же фыркнул:
– Шёл бы я сюда играть это фуфло!
Сатч Кулгу расплылся в умильной улыбке и жестом показал на пятачок, которому отвели роль сцены.
По мнению Руби, показал чуть-чуть торопливей, чем надо, и чуть-чуть небрежней, а значит, решение уже принял.
И правда. Выслушав вполне сносную “Жужжащую осу”, все с тем же выражением лица Кулгу спросил, куда прислать ответ, но адреса не записал.
Второй скрипач выстроил сюиту в минорных тонах совершенно академическим образом, на что Кулгу потребовал:
– Сыграйте то же самое, но так, будто аккомпанируете пляске гоблинов у костра?
Выслушав бурю праведного возмущения, орк собирался, было, попрощаться, но не стал утруждаться – дверь за возмущенным представителем классической школы уже захлопнулась.
Что же этому Кулгу надо? Не классика, нет, но к классике он относится уважительно. Танец гоблинов… Надо же.
– Симвэл Лурьи, певец, – отрекомендовался изящный господин.
Руби приуныл. Он-то понадеялся, что сверток нот, торчащий у господина из кармана, выдает в нем пианиста.
Пришлось признать, что игривую песенку Симвэл Лурьи исполнял на неплохом уровне, делая паузы в нужных местах, то ускоряя ритм, то растягивая, а в середине припева картинно разразился заливистым смехом.
Сатч Кулгу попросил исполнить еще один номер и принялся объяснять, в какой манере он хотел бы услышать пение на этот раз. Послушать бы, вдруг пригодится, но полынный сюртук двинулся к барной стойке, и что-то толкнуло Руби посмотреть в ту сторону. Профессор поздоровался с журналистом. Тот, как полагается, встал, чтобы подать руку, и Руби, наконец, его увидел.
Увидел – и обмер.
Со времени их последней встречи господин Стаборн сбрил бороду и усы, значительно укоротил шевелюру и сменил цилиндр на котелок, но это был, безусловно, он. Руби заставил себя перевести взгляд на “сцену”, но все же пересел так, чтобы можно было наблюдать за человеком, от которого с таким трудом пытается скрыться едва ли не месяц.
Стаборн не обращал на Руби никакого внимания – маскировка удалась. Зато цепко рассматривал профессора. Профессор же в свою очередь впился глазами в Стаборна. Оба очевидно чувствовали себя не в своей тарелке, но прекращать разговор не собирались.
Первым порывом Руби были тихо выскользнуть за дверь. Вторым – извиниться перед господином Кулгу и тихо выскользнуть… Вот только путь к двери лежал мимо барной стойки.
Сэмвел Лурьи что-то пел, о чем-то говорил с Сатчем Кулгу, и Руби пытался делать вид, что прислушивается, но все внимание было занято другим.
Не прекращая разговора, профессор и Стаборн вышли за дверь.
Пойти за ними? А вдруг они прямо за дверью? Держаться подальше? Но что задумал Стаборн?
– Я не вижу при вас инструмента, – оказалось, Сатч Кулгу стоял у самого столика Руби. – Вы пианист?
– Я певец, – Руби встал и поклонился. – Руфиус Стоун к вашим услугам. Я певец, но собираюсь себе аккомпанировать, если вы не против.
Покорившись судьбе, Руби прошел к пианофорте.
Пальцы бегали по клавишам, Руби, как мог, старательно выводил строки романса, но мысли были заняты Стаборном. Как? Когда успел? И что теперь делать?
Он сам удивился, как быстро закончилась песня.
– М-да, – на лице орка не было написано ничего утешающего. – Дыхалка не поставлена, орешь без опоры. Нижние ноты давишь. Таким голосом будешь в сельском сортире "занято" кричать, а не у меня петь. – Он сделал паузу, но ошарашенный Рубиус и не думал возмущаться. – Вибрато.... М-да. Тебе ведь голос профессионально не ставили?
Руби помотал головой и выдавил из себя:
– Что не так с вибрато?
– Тремоляция это, блеянье баранье, а не вибрато. Выдал бы такое вибрато своей бабе, штаны натянуть бы не успел, как вылетел вон. – Орк сделал широкий жест рукой, будто и правда выбрасывает Руби в окно. – В конце второго куплета в ноты попадать перестал, – забил он последний гвоздь в мечтания Рубиуса. – Что за дребедень ты исполнял? Неужто и текст писал сам?
– Да, это мои стихи…
– Стихи! Это у него стихи! – орк расхохотался, убивая тем самым Руби во второй… нет, уже в третий раз. Отсмеявшись, Сатч Кулгу внезапно спросил: – Пианистом пойдешь?
– А? – Руби показалось, что он ослышался.
– Пианистом. На пианофорте тебя по-настоящему учили, хоть ты и не очень это дело любил. В детстве мучили, да?
Руби кивнул.
– А ну-ка, сыграй танец гоблинов.
– Танец гоблинов? Это… хм… боюсь, не знаю такого произведения. За чьим авторством? Нет ли у вас нот? Я мог бы попробовать с листа...
– С листа-а, – протянул орк с уважением. – Хе-хе, нет. Танец гоблинов – это любая музыка, под которую гоблины решили станцевать. Сыграй то, что ты сейчас играл… только не пой! Сыграй так, чтоб гоблины плясать захотели.
Что там гоблины! Он умел играть так, что три этажа ходуном ходило, и даже не в середине вечера, когда все уже достаточно разогреты вином и настроением, а в самом начале!
Он покажет этому… этому… духовику!
И Руби показал.
Он ударил по клавишам пианофорте так, что хозяин ресторана подхватился, подозревая порчу имущества, но орк махнул зеленой лапищей, и тот вернулся на место с таким выражением, будто от ударов Руби не струны звенят, а нервы владельца.
А Руби играл. Тремоляция? Блеянье? Ритм ему не нравится? Рубиус ломал ритм, выкручивал акценты и складывал из них такие гармонии, чтобы уши в трубочку свернулись не то, что у потомка эльфов Сэмвела Лурьи – чтобы у этого экспериментатора зеленого острые кончики вывернулись и завернулись!
К его удивлению орк засиял почище собственной трубы. Он подхватил инструмент и принялся вплетать протяжную мелодию в какофонию Руби, и вместе это звучало… это звучало!
Проснувшийся официант отбивал ритм ножом и вилкой, ударяя то одной, то другой, то двумя одновременно. Это взбесило хозяина окончательно, и побагровев, он поднялся из-за стола.
Широким взмахом руки Кулгу завершил безумную композицию, и не дожидаясь, пока их выставят вон, вынул из кармана несколько ассигнаций:
– Мы закончили.
При виде денег владелец отчасти стравил пар и начал разворачиваться к бледному официанту. Тот уже понял, что все нерастраченные чувства сейчас придутся по его адресу. Кулгу ткнул в беднягу пальцем:
– Перкуссионист?
– Я?
– Ясно. Научишься. Идёшь с нами.
Официант был счастлив убраться с глаз хозяина, поэтому беспрекословно вышел вместе с остальными.
Вся компания прошествовала в гостиницу на соседней улице. У дверей изящный господин Лурьи сделал орку знак остановиться, они перекинулись парой слов, Лурьи приподнял котелок в жесте прощания и пошел прочь. Сатч Кулгу пожал плечами и открыл дверь гостиницы для Руби и официанта.
* * *
В номере официант представился: Томас Кейн. Настоящая фамилия – Кейнин, но Томас сократил ее с тех пор, как община пёсьих выставила его вон. Это нестрашно, оборотни-одиночки в Вавлионде встречаются повсеместно. С общиной, конечно, легче, но и так ничего. К сожалению, в таком небольшом городке, как Кавир, все друг друга знают, и прошлое будет тащиться за тобой, как растрепанный хвост по пыли. Одно время Томас подумывал вернуться на родину предков, но выписал из столицы сборник законов оборотничьих княжеств, изучил от корки до корки и передумал. Все-таки прадед был не дурак, что уехал оттуда. Самому Томасу, выпускнику лучшей гимназии Кавира, привыкшему к свободным нравам Вавлионда, нечего делать в обществе, которое со времен прадеда и не изменилось совсем. Предок до конца жизни вспоминал, как приехал в Вавлионд, и будто свежего воздуху глотнул. А с тех пор Вавлионд ушел вперед еще дальше, в отличие от оборотничьих земель. Князья-альфы перемен не любят.
И Томас Кейн остался, намереваясь устроить жизнь, пользуясь всем тем, что предоставляет многообразный Вавлионд.
Он привык к резким поворотам судьбы. После выпуска из гимназии его по традиции местной общины псовых пристроили в городские стражи – выискивать и вынюхивать нарушителей. Но там он долго не задержался, уволился, нагрубил патриарху общины и хлопнул дверью. Подружился с волчьими, сходил с ними на охоту, подрался из-за волчицы, залечил рваные раны, остался при лечебнице санитаром. Особенно ценили его способность найти у больных припрятанный кракенздуль, дурман-смолу или стянутые из лекарского шкапчика настойки, невзирая на статус больного. Оказалось, что зря – невзирая.
После лечебницы он работал помощником садовода. Кто ж знал, что юная дама – не внучка заказчика, а жена. Повезло, что просто уволили.
Побегав курьером от городской управы, он влип в неприятную историю, подробности коей сообщать отказался, и вот уже месяц раскладывал вилки, подносил меню и копил на билет в Дигар.
Музыка? С музыкой Томас имел дело лишь однажды – в гимназическом оркестре играл на треугольнике.
– Ага! – хлопнул себя по коленям Сатч Кулгу. – Вот он, ритм! Как приедем в Дигар, пойдешь учиться.
– В Дигар? – спросили хором Томас и Рубиус.
– В Дигар. Там что-то затевается по нашей части, а что, пока не знаю. Сыграться нам надо. А провалимся – от юга далеко, слухи не дойдут. Завтра две семьи из наших туда едут. Лошадки у наших сильные, за неделю доберемся.
– А дилижанс… – заикнулся Руби.
– Денег много? – удивился орк.
Томас согласно закивал. У него, официанта, лишних монет не водилось.
Рубиус Эдриф. 25 сентября – 4 октября. Кавир – Дигар
Сатч Кулгу обманул Томаса – учиться будущий перкуссионист начал еще в повозке. Госпожа Ургыша бросила мягкие тюки поверх ящиков и устроила соплеменника и оборотня с комфортом. Сатч, не теряя времени, сунул Томасу книгу, барабанные палочки и три обитые кожей дощечки.
Руби досталось место на другой повозке, у комода, в тени от нависающего стола, а еще – сшитая вручную стопка исписанных нотами листов и раскрашенная под клавиши доска – практиковаться в новых ритмах, отрабатывая расстановку пальцев в аккордах.
Орки выехали четырьмя повозками на две семьи. В каждой семье было по крепкому отцу, крепкой матери и паре крепких же старших детей. Но дорога длинная, идет между полей и пастбищ, и еще три существа мужского пола в компании не помешают.
Что ж, по крайней мере удалось оторваться от Стаборна. Дварф в орочьем тарантасе никак не может быть господином Рубиусом Эдрифом, представителем хоть и мелкопоместной, но все же аристократии. Определенно не может.
С образом дварфа, правда, вышло неудобно. На первом же привале госпожа Ургыша сказала, что хватит париться под ватными плечами, тут все свои. Если господину… кстати, как господина по правде звать? Рубиус? Ру, значит. Если господину Ру не хочется показываться чужакам на глаза, так и не надо. Шаман сказал, что до заморозков еще дней десять. Ночевать орки собирались в поле, чтобы не тратиться на комнаты. А за провизией молодежь сбегает.
Вечером Руби решил, что на судьбу ему не то, что грех жаловаться, а стоит поблагодарить Небесные сады и заглянуть в храм при случае.
Орки отогнали повозки с дороги и поставили у подножия очередного холма, в лощине, где небольшой лесок укрыл их от чужих глаз. Место выбрали у реки. Руби принес несколько охапок хвороста, и пока старшие орчата занимались ужином, отошел к воде. Искупается он позже, когда стемнеет. Далеко заходить не будет, на мелководье можно безопасно ополоснуться. Несмотря на то, что орки стеснительностью не отличались, сам Руби раздеваться при посторонних не стал.
Впрочем, будь он сейчас один, все равно бы в воду не полез. Как можно нарушать покой золотисто-медовой глади под едва заметной шелковой дымкой, что трепещет, колышется, ластится к нежному зеркалу воды и неслышно шепчет нечто такое, от чего река идет смущенной рябью?
– Да ща… – донеслось от костра. – Солнце уйдет, и позовем. Пусть налюбуется.
Бросив последний взгляд на реку, Руби вернулся к костру.
За едой он поинтересовался, как обстоит дело с охраной. Вдруг жутковолки? Прошлый опыт Руби не очень понравился, и повторять он не желает.
Его забросали вопросами, но главное сказали – есть длиннострел с двумя стволами, а в каждом – по три магических заряда. Жутковолков в этой местности не водится, но если обыкновенные сдуру явятся, отобьемся.
Дежурили по двое. Рубиусу досталась вторая половина ночи и один из орчат-подростков, который не умолкая рассказывал про… про что он только не рассказывал, добравшись до свежих ушей. Руби не возражал. После нескольких дней гонки, переодеваний и пряток судьба дала ему отдохнуть. И хорошо.
И на второй день было хорошо. И на третий. И на шестой. Утром Руби досыпал после ночных дежурств, после “репетировал”. На привалах Сатч Кулгу играл пару мелодий, заставляя Руби шлепать пальцами по раскрашенной доске, а Томаса – стучать по кожаным дощечкам. Орки сначала забавлялись, потом привыкли, потом просили попробовать – все, даже отцы и матери семейств. Деревяшки было не жалко. Трубу… тоже пришлось дать по разочку дунуть. Самый младший, конечно же, захотел стать трубачом. А может, это была девочка? Руби путался.
На девятый день они подъехали к предместьям Дигара.
Таких кварталов Рубиус еще не видел. Вдоль улицы тянулась стена кирпичных домов, будто сросшихся друг с другом. На крышах у них… росла трава?
– Так теплее, – объяснили ему. – Мы, орки, чтоб потеплей любим. И красиво, как в степи.
Но это не главное, что поразило Руби. Они приехали, когда солнце еще только клонилось к горизонту, и на улице было полным-полно народу. Но все – кроме него, человека, и Томаса, оборотня – все остальные были орками и гоблинами.
Родня хозяев повозки пригласила их переночевать – мол, и так намаялись в дороге, еще топать куда-то, гостиницу искать. Их отправили на чердак, откуда согнали младших детей, и показали, где удобства.
Хоть Руби и не уставал озирать по вечерам природные красоты, но настоящая ванна… Все же он городской человек.
Позвали к ужину. К удивлению Руби, здесь на Сатча Кулгу смотрели с неодобрением. Даже показалось, что к нему, Руби, и к Томасу относятся чуть теплее.
Назавтра, когда распаковывали вещи в трехместном номере недорогой гостиницы, Рубиус спросил, отчего такая неприязнь.
– Так я ж с хиляками якшаюсь, – засмеялся Сатч.
– С кем?
– Ха, не знаешь? С хиляками. Кто не орк, тот хиляк. Ну гоблины еще – туда-сюда, а остальные – не.
– И дварфы?
– Ага. Все! – кивнул Сатч.
Том оторвался от чистки сюртука и фыркнул:
– Они как-то нашего вожака хиляком назвали. Свара была-а!
– Во-во! А я, понимаешь, хиляцкий подпевала. Я нашим четыре раза морды правил.
– Но я видел в южных городах, что орки и люди живут вместе, – Руби не упускал случая узнать устройство Вавлионда получше.
– Так то в южных. Ты как, Ру, бороду цеплять будешь?
Руби спохватился – и правда, забыл за неделю, что нужно прятаться. Вздохнув, вытащил маскарад:
– Буду.
Под комментарии Сатча он сотворил из себя дварфа с артистической жилкой – с трудом совместимые понятия, но так даже интереснее.
Сатч снял пару бусин со связки амулетов, и Руби продел в них крайние пряди бороды. Волосы он взбил, пригладил, взбил с боков – нет, не то. На картинках мастеровые дварфы, бывало, носили шнурок через лоб, чтобы волосы не падали. Сбегал в лавку всяческих мелочей через дорогу, купил там три кожаных шнурка разного цвета и две медные пружинки. Из шнурков он сплел косичку и прижал ею волосы, пропустив поперек лба. В пружинки вдел пару прядей волос, что обрамляют лицо.
Орк одобрил. Примостившись на широком подоконнике, он осмотрел Руби, попросив повернуться и так, и этак.
– С первого взгляда видно – дварф-творец! Знаю, знаю, и по камню они режут, и красоту из металла куют, но сами по себе все одинаковые, будто ничего больше придумать не могут.
– Дварфы любят, чтоб все по традиции, – отозвался Томас. – Про что ни спроси, все это у предков бывало. Достанут бумаги, книги, манускрипты и найдут, что тысячу лет назад так решили. Если порыться, может, отыщется, чем творцы выделялись.
Сатч состроил презрительную физиономию:
– В чем смысл заниматься задачей с известным решением? Никакого творчества, одно ремесло! А ты попробуй…
Грохот двери прервал рассуждения об искусстве. Сатч слетел с подоконника, Том уронил вычищенный сюртук, а Руби попытался спрятаться за синий шарф, который как раз пристраивал не то на шею, не то на пояс – еще не придумал.
Ударившись о стенку, дверь с тоскливым скрипом вернулась на место, и рослая орчанка пнула ее еще раз.
Руби разрывало надвое. Одна половина хотела залезть под кровать… Впрочем, чистота пола, укрытого от взоров постояльцев, вызывала сомнения.
Другая половина жалела, что у Руби нет ни малейших талантов художника, иначе он непременно взялся бы за ростовой портрет эффектной дамы: жесткие волосы рвутся из тугого пучка на свободу, жемчужные клыки мерцают на фоне базиликовой кожи, рубашка цвета спелой ржи придает лепным мускулам очарование нефрита, напоминая о скульптурах древних вождей. Плащ из коричневой шерсти, скрепленный у горла фибулой, орчанка откинула за плечи, что лишь добавило ей сходства с воительницей минулого.
Внезапно Руби сообразил, что способ, которым орчанка проникла в их номер, выдает отнюдь не мирные намерения, и минулое вполне может стать настоящим.
– Тётя Гобрага, – пришел в себя Сатч. – Э… какими судьбами?
– Я?!!
Пожалуй, Руби достаточно насладился явившейся картиной. Может быть, не так уж там и грязно, под кроватью.
– Какими судьбами я?! Малец, я живу в этом городе. А вот ты! – палец орчанки ткнул в сторону Сатча, и тот отшатнулся, хоть между пальцем и его грудью было еще добрых два шага. – Ты подался за сладкой жизнью, и теперь имел наглость вернуться!
– Тётя Гобрага…
– Убирайся!
– Тётя Гобрага, смею напомнить, что мне было семь лет, когда мама забрала меня на юг.
– Смеет он… – Орчанка опустила руку, подняла глаза к потолку и зашевелила губами. – Да, точняк. Ну и как там Ардыка?
Огромной ручищей она отодвинула Тома, исполинской ножищей подтянула к себе единственный в номере табурет и устроилась посреди комнаты, будто вождь на самом почетном месте у костра. Том отмер, подобрал сюртук и начал водить щеткой снова – пол и на видимых местах не блистал чистотой.
Орчанка потребовала:
– Рассказывай, как устроились.
Сатч отчего-то смутился.
– Мама работает то там, то сям… А я вот сам по себе.
– В загул, значит, ушла и не вернулась. Рос хоть при ней? – Сатч выглядел как существо, которое вовсе не желает отвечать на этот вопрос. – Ну хоть с нашими рос, или с хиляками?
– Со всеми, – признался, наконец, Кулгу. – В соседях была семья… муж из наших, а жена человечка, и все они там… и наши, и те…
– Ыхдыргуц на хвырк эти ваши юга. Чего приехал?
Сатч достал открыл футляр и показал трубу:
– Я музыкант. Ездил, играл… Слышал, что в Дигаре что-то интересное по нашей части устраивают. Не знаешь, что? Я с утра за газетами еще не успел сходить.
Гобрага долго смотрела на племянника. На ее лице рисовался выбор между презрением к “подпевале хиляков” и гордостью за “нашего мальца”. Наконец, она махнула рукой:
– Не надо тебе газет, я и так скажу. Есть тут один денежный мешок, из человеков. Хоть и хиляк, но без навоза. Он какие-то железяки лудит, а покупают их и в столице, и на ваших югах, и где только не покупают. Цеха у него большие, много кто работает, наши тоже. Денег много. Музыку больно любит. Он в конце весны из столицы вернулся, говорит, у нас музыка не хуже, и велел устроить так, чтоб дать понемножку денег вашему брату, кто захочет поездить и себя показать. – Она снова посмотрела на потолок и что-то считала, загибая по очереди пальцы. – Это если сегодня четвертое, значит, через четыре дня. Восьмого, значит, надо с утра прийти с театр, что на Карнавальной площади. Похоже на то, что ищешь?
Сатч кивнул.
Хлопнув по бедрам ладонями величиной с блюдо для дичи, госпожа Гобрага встала и погрозила пальцем Сатчу:
– Чтоб зашел к нам на днях. Там все меня знают, спросишь, проведут.
Не дожидаясь ответа и прощаний, орчанка вышла за дверь.
Руби понял, что все это время дышал через раз.
– Хорошая у тебя родня…
– Да… хвырк… еще издеваться будешь… Вешайте тряпки, и есть пойдем. Вечерами в кабаках лабать будем. Хоть сколько до отъезда успеем.
Похоже, поговорив с родственницей, Сатч вернулся к семейному способу строить реплики.
Руби удивился:
– Ты уже решил, что мы все едем в турнэ?
– Хочешь – оставайся.
Хочет ли он остаться? Дигар – достаточно большой город, чтобы спрятаться от Стаборна. Дварфов тут мало, можно не бояться, что какой-нибудь въедливый сын Синих гор решит проверить подлинность бороды. Можно найти не таких привередливых слушателей, как Кулгу, и зарабатывать пением. Игру его оценили как сносную, значит, еще и тапером сойдет. Присмотреться к местной богеме, может, его примут… В законах местных разберется, не дурак ведь. Устроится, и будет все как прежде. Разве что, язык отличается, все будто с акцентом говорят, а так – словно ничего не менялось.
Четко, громко, чтобы не выдать малейших сомнений, Руби ответил:
– Конечно, едем.
Рубиус Эдриф. 8 – 9 октября. Дигар
За четыре дня они сыграли в трех заведениях, один вечер уделив ужину в семействе тетушки Гобраги. Количество выпитого в достопочтенном орочьем семействе могло потягаться со всеми тремя вечерами в кабаках, а крепость… в крепости орки толк знали.
Перед первым кабаком Сатч предупредил:
– Значит, так. Если мы кому больно понравимся, станут подносить, мол, выпьем вместе. – Руби хмыкнул. Похоже, традиции в Вавлионде не отличались от боденсийских. – От первой полудюжины отказываемся. Мягонько так, то твердо. Говорим им, что вечер еще только начался, нам работать надо. После полудюжины уже обижаться начнут, поэтому придется пить. Будем по одному принимать: ты, ты, потом я два раза подряд. Потом снова ты, ты… Поняли? Как чуете, что стремно становится, сделаете вот так, – он щелкнул себя под нижней челюстью, – я пойму, что надо на себя брать. А как орать в зале начнут, значит, драка заваривается, так нам на выход.
В отличие от многих друзей и товарищей, Руби в такие моменты вовсе не начинал бить себя в грудь, мол, да я всех вас перепью и еще столько же выпью. Очевидно же, что Сатч сойдет за двух Руби. А еще говорят, что орки пьянеют медленнее. Так что никаких возражений у Руби не было.
Кроме того, нужно побеспокоиться о сохранности маскировки, что в противостоянии телесного толка несколько затруднительно.
В конце концов, свою долю удовольствия от драк в питейных заведениях Руби-Параграф уже получил. И будучи среди публики получил (как только руки уберег?), и охлаждая смутьянов элем со сцены получил, и забравшись на декоративную колонну, откуда командовал наступлением “артистов” на укрывшихся за перевернутыми столами “железячников” – кабачок “Распредвал” стоял как раз между кварталами творческого люда и рядом лавок, за которыми начинались халупы работников мануфактур. Трудяги были многочисленнее, и костяшки их кулаков сбиты намного тверже, но поэты и художники лучше организованы и, чего греха таить, обильнее кормлены в детстве. Победа попеременно доставалась то тем, то другим.
С хозяином “Распредвала” Руби быстро подружился – недоучившийся студент-инженер тоже исполнил свою мечту, когда бросил науки и взялся за варку эля. Поэтому “артистам” многое позволялось: играть не одобряемые властями песни, переворачивать кабак вверх дном (мебель – дубовая, посуда – оловянная, окна – заговоренные), а после удирать от стражи через чердак по крышам.
И ведь какой-то месяц назад Параграф с Кляксой прыгали по балконам во дворик, в ворох листьев, а вслед им разливался свист хранителей закона… Руби пришлось оставить эту жизнь не по своей воле, но теперь становилось все любопытнее, что-то ему еще уготовила проказница-судьба?
Дни пролетели, как собачья свадьба по переулку.
Из последнего кабака они вышли чуть позже, чем стоило. Наутро Том неумело пришивал оторванный воротник к своему единственному сюртуку.
– Паршу им на лысый хвост! Чтоб брюхо от гнилья раздуло!
Руби развязал узел со своим “гардеробом джентльмена”.
– Бери. Мне пока без надобности, а тебе нужно хорошо выглядеть. Ты единственный сойдешь за человека, а в Дигаре людям верят больше. Фигурой ты, кажется, на меня похож.
Сюртук с котелком и впрямь сели отлично. Если Тому удавалось держать лицо, никто бы и не догадался, что перед ними оборотень. Руби внутренне развеселился: в их компании человек прячется под личиной нечеловека, а нечеловек – наоборот. Интересно, что прячет Сатч под маской добродушного здоровяка? Детство у него было явно не безоблачным.
На встрече в театре Руби больше глазел по сторонам и слушал вполуха. Сатч достаточно тертый исполнитель, а местных законов Рубиус все равно еще не знает. Надо бы купить сборник…
Как и говорила госпожа Гобрага, участникам турнэ выдадут деньги на билеты до столицы, там адрес поверенного, и он отведет на прослушивание в несколько мест. Как надумают ехать дальше, у того же поверенного можно взять на билет. И таким же манером по всему Вавлионду. Складывалось интересно.
Толпа в театре на Карнавальной площади выглядела… карнавалом. Один в вечернем фраке и блестящем цилиндре с ярко-красным галстуком-бабочкой; другой рядом с ними – в сером видавшем виды сюртуке с заплатами на локтях и потрепанным воротом; дуэт в таких ярких нарядах, что даже у Руби с его привычкой к пестроте Синей мыши зарябило в глазах; две девушки-сестрички в толстом слое пудры, который делал их старше, а рядом, судя по схожести, отец – так и зыркает по сторонам, чтобы никто не обидел кровиночек; семейная пара с двумя детьми-подростками, у всех в руках одинаковые кофры с инструментами – скрипки и альты.
А вот и господин Лурьи в компании с тремя франтами того же вида – высокие черные цилиндры, брюки в мелкую клетку, длиннополые сюртуки и тонкие тросточки – у всех. Интересно, это новая мода?
Руби вспомнил дам из дилижанса в Кавир. Жаль, что они осели в мелком городишке. Впрочем, в турнэ они все равно не поехали бы – нужно быть очень смелой и готовой к приключениям особой, чтобы решиться на такое путешествие. Руби вздохнул. Сейчас, в образе не чуждого искусствам дварфа он мог бы познакомиться с дамами поближе.
Руби дернул плечом, пытаясь избавиться от непонятной щекотки, и был вознагражден болезненным тычком. Через слои ваты он не почувствовал, как Сатч привлекает его внимание, и орк приступил к более действенным мерам.
– А?
– Уснул там? Пошли записываться.
Перед ними опрашивали франтов в черных цилиндрах. Те представились местным классическим трио, а господин Лурьи приходился одному из них кузеном и согласился сопроводить скрипку, виолончель и флейту лирическим тенором.
Увидев Сатча с компанией, господин Лурьи поприветствовал их исключительно светским кивком, явно не считая достойными конкурентами. Руби пожал плечами – благо, под слоем ваты не было видно. С этими рыбами предстоит плавать в разных прудах.
Орк подал комиссии записку тетушки Гобраги с большими печатными буквами:
“Сатч Кулгу племяш мой отсюдова он”
Внизу красовался пучок из трех стрел за зубастым щитом. Судя по твердости линий – а уж это за годы с художниками Руби-Параграф различать научился – свой знак госпожа Гобрага рисовала чаще, чем писала буквы.
Секретарь комиссии, не скрываясь, перекосил рот и протянул записку невысокому плотному джентльмену в графитовом сюртуке в тонкую гридеперлевую полоску – что, на взгляд Руби, выглядело пестровато. Трость из пурпурного клена, отделанного тусклым серебром, и дымчато-голубой шейный платок из эльфийского шелка с сапфировой булавкой, напротив, были выше всяческих похвал.
– Господин Кродлар, я, право, не знаю… – секретарь со значением пошевелил бровями.
Джентльмен взял бумагу и нацепил пенсне.
– А, Гобрага!
Рассмотрев “вензель”, Кродлар перевел взгляд на Сатча, затем оценивающе прошелся по Тому – тот выглядел вполне благопристойно в сюртуке Рубиуса, а лицом на всякий случай закаменел, будто барельеф в главном зале магистрата. Дольше всего Кродлар задержался на самом Руби, но исключительно из любопытства – Руби мог бы поспорить, что настолько артистически приодетые дварфы встречаются редко в любом городе Вавлионда.
Джентльмен снова повернулся к орку:
– Я слышал тебя в Иркатуне на площади в Зимнепраздник. Губы-то не примерзли? – Кродлар рассмеялся своей собственной шутке.
– Нет, господин Кродлар, у меня на случай игры в холода артефактный мундштук имеется, он всегда теплый, – судя по тону, на морозе Сатч играл не единожды, и не единожды слышал комментарии про примерзшие губы.
– Ах вот оно что! А я-то думал!.. Значит, ты племянник Гобраги. Смотри, не подведи тетушку.
Руби отметил, с каким уважением этот “денежный мешок” отзывается об орчанке. Наверняка она занимает не последнее положение в степной общине.
Отношение же “старой крови” к степнякам и прочим не-людям Руби за эти несколько дней успел оценить, и было это отношение совершенно иным.
– Остальные кто? – поинтересовался Кродлар.
– Перкуссия и пианофорте, – орк кивнул на одного и на другого.
– Вот этот господин на пианофорте? Чудны дела ваши, сады небесные. Записывай их, Дрю.
Сатчу выдали перехваченную голубой ленточкой тонкую стопку ассигнаций, все трое поклонились Кродлару и пропустили к столу следующих.
По дороге к кэбу они приплясывали на мостовой розового кирпича. Сатч даже попытался что-то спеть, но слов не придумал и лишь гудел что-то вроде “ту-би-ду-ду”, отбивая ладонями такт. Отмерший Том прыгал вокруг орка и корчил рожи, какие не под силу ни одному чистокровному человеку. Маскировка Руби не давала ему возможности присоединиться к общему веселью, поэтому шепнув, что ему надо кое-куда зайти, он отправился в другую сторону.
В гостиницу Руби вернулся со сборником основных законов Вавлионда, журналом мужской моды и толстой дубовой тростью с медным набалдашником.
Тросточки, действительно, снова завоевали признание в свете – об этом сообщили на первых же страницах журнала. Но куда дварфу тросточка? Руби нашел в лавке старьевщика две массивные трости – одну с хорошим деревом, вторую – с целым навершием, и в соседней жестяной мастерской попросил собрать из них одну. Шарф он все же перевесил на шею, а взамен купил широкий кожаный пояс со множеством вставок из разных металлов и кости – не то орчанское украшение, не то гоблинское, а скорее, мастер пытался смешать стили в надежде угодить и тем, и другим, и поэтому ни те, ни другие пояс не покупали. Руби сговорил его за полцены. Теперь наряд творческого дварфа был закончен.
И что самое приятное – стоило Руби снять всю амуницию и остаться в рубахе, штанах и без бороды, как узнать в нем “дварфа Руфа” не было никакой возможности.
Утром на станции дилижанса произошла некоторая заминка. Билетов не оказалось, будто кто-то нарочно скупил все места. Некий ушлый господинчик попытался продать им три билета в столицу на самый первый рейс, и кажется, даже недорого просил, но на них налетела пожилая гоблинша и перехватила билеты, буквально вырвав их у господинчика из рук.
Сатч пожал плечами и предложил дождаться другого дилижанса. Вдруг кто-то не придет, и останутся места.
Ждать не пришлось. Станционный смотритель громко возмущался у будки кассира, что дилижанс на столицу стоит пустой. И за чей счет, спрашивается, лошадей кормить? Кассир убеждал, что все билеты продали, поэтому пустым дилижанс быть никак не может. Лошадей прокормим, но зачем гнать пустую повозку?
Томас сообразил первым. Он подскочил к кассе и затараторил, что они готовы ехать, если им уступят места по дешевке. Вскоре компания уже грузилась в пустую карету.
Удобно устроившись среди мягких узлов на свободном сиденьи, Руби снова открыл журнал.
“Ни один истинный джентльмен в этом сезоне не может обходиться без клетчатых брюк”.
Интересно, как будет смотреться в клетчатых штанах артистический дварф?
“Но избегайте клетки на сюртуке – это признак выходца из малообразованного общества. Едва добившись богатства, он спешит в модный салон пополнять гардероб вещами из нарочито дорогих тканей, не имея не только хорошего вкуса, но даже представления о существовании такового, поскольку с детства вращался в кругах вульгарных и не имел ни должного воспитания, ни образования”.
Руби вспомнил сюртук Кродлара, представил себе подобную же клетку и был вынужден согласиться с журналом. Даже для такого любителя эпатажа, как Параграф, сюртук в клетку выглядел чрезвычайно безвкусным. Эпатаж и дурновкусие – плоды радикальнейше разных деревьев, это Руби в квартале Синей Мыши усвоил накрепко.
“Полоска и клетка вполне допустимы на жилете, но в этом случае брюки должны быть однотонными, в том цвете из двух, который имеет более светлый оттенок. Сюртук же – либо черный, либо на тон темнее второго цвета”.
Гравюра рядом с текстом не вполне передавала вид, но наученный общением с художниками Руби живо представил описанный костюм и счел его вполне и вполне элегантным.
Некоторое время Рубиус провел в размышлениях, отчего же одни люди приятны глазу, а другие – сердцу, поскольку эти другие одинаково хороши в своем отношении к разным существам, будь то баритон в модных брюках или орчанка в кожаном жилете. Как бы соединить то и другое в одном человеке... Прежде всего – в себе самом.
Приняв зарок стать примером новой формации, Руби углубился в страницы с изображением джентльменов. Позже, утомившись расцветками шейных платков, формами запонок и кроем сюртуков на все случаи жизни, Руби перешел к чтиву попроще – сборнику законов. И только на второй странице, прочитав о равенстве перед законом всех рас королевства Вавлионд, он вспомнил, где видел ту пожилую гоблиншу. Где и с кем!
Гоблинша выхватила у господинчика билеты со словами “Корундэйл? Беру все три!” Но если дамы тоже ехали в столицу, значит, должны быть в этом же дилижансе. Но их тут нет!
И куда, спрашивается, подевалась эта степнячка, а с ней – тоненькая блондинка и, главное, боевая шатенка?
Господин Креат и его подопечные
"Каким же чудным было время, когда знали всего семь нот, и сотворить до-диез еще не успели," – с этой мыслью господин Креат опустился на кровать.
Профессия господина Креата далека от музыки. Его работа… нет, его страсть, его призвание – делать жизнь людей интересней.
Подопечные – именно на этом слове он остановился, отбросив бездушные “цели”, маловразумительные “задания” и совершенно неэстетичные “прожекты” – подопечные до знакомства с господином Креатом живут обыденно, предсказуемо… то есть, скучно.
Одни копаются в банковских книгах, щелкают счётами, перебирают выписки и гордые, словно клад нашли, заводят в серых папках дела на банкиров-мошенников. Другие – будто нет занятий поинтереснее! – толкаются в цехах мануфактур, бродят как неприкаянные между станками, чихают от пыли и пристают с вопросами к занятым людям – и всё для того, чтобы доложить о нарушениях.
Самые скучные подопечные заседают в судах. А еще некоторые мнят себя талантами и оттого пописывают статейки в городские газетенки, уличая магистрат в излишнем златолюбии. Будто сами отказались бы лишний раз пошелестеть купюрами!
Господин Креат самой судьбой призван вносить в жизнь подопечных не замутненное законами разнообразие. По крайней мере, именно для этого его нанимают банкиры, владельцы мануфактур, финансовые воротилы и политики.
Разумеется, если дело только набирает ход, торопиться не стоит. Для начала к подопечному приходит скромный человечек с папочкой заботливо вырезанных газетных статеек. Большие дружелюбные буквы убедительных заголовков дают подопечному понять, насколько интереснее и разнообразнее стала жизнь его предшественников: “Судья Шрадс попался на взятке”, “Инспектор Бридсон совращает гимназисток”, “Полковник Уарс продает государственные секреты”. Или же, напротив, мелким шрифтом на последней полосе читателям сообщали: “...нашего постоянного корреспондента поразила тяжелая болезнь”.
После демонстрации многогранных возможностей серенький и неприметный человечек скучным голосом предлагает подопечному выбор. Опция нумер один гласит, что подопечный закроет дело против уважаемого владельца траста, подпишет документ о полном порядке на производстве спичек, вынесет решение в пользу землевладельца, а вместо статьи про члена городского совета опубликует репортаж с выставки орхидей.
Опция нумер два таит в себе увлекательные и неожиданные повороты судьбы. В частности, подопечный увидит заголовки газет уже со своим именем. Непременное условие работы господина Креата – подопечный должен проснуться знаменитым и запомнить этот день на долгие годы.
За грубым, радикальным решением вопроса пусть обращаются к другим. Работать надо красиво. И заголовки в газетах будут разными – повторяться господин Креат считает ниже своего достоинства. Обладая немалой долей гоблинских кровей, господин Креат упрямо идет против природы и воспитывает в себе чувство прекрасного.
Увы, на этот раз Креат оказался в тупике. В пухлом конверте лежал вексель с задатком, письмо и газетная вырезка. В статье описывался некий особняк в столице, даже рисунок приложили. Неплохой особняк. Его новая хозяйка, госпожа Никирансон, сделала весьма выгодное вложение. На случай, если читатели “Кавирского листка” не знакомы с достойной дамой, корреспондент сообщает: госпожа Никирансон – тётушка заместителя прокурора, которая живет в его доме из милости, поскольку в свои почтенные годы осталась совсем без гроша. Сие крупное приобретение дама сделала через полгода после того, как ее талантливый племянник вступил в должность.
В сопроводительном письме Креата просили обеспечить корреспонденту самый внушительный и запоминающийся заголовок.
В дилижансе по пути в Кавир у Креата родился замысел – изящный, как платье примы в первом акте “Веселой маркизы”; дерзкий, как ее же пеньюар во втором; и многообещающий, как декольте в финале.
Планам пришлось подождать: под статьей красовалась подпись “Некто М”.
Приехав в Кавир, Креат немедленно отправился в редакцию – не питая, впрочем, никаких надежд на быстрое разрешение вопроса. Действительно, в редакции не знали ни настоящего имени автора, ни как он выглядит. Или она?
По части гонорара тоже ничего выяснить не удалось: корреспондент указал, что гольдены следует отправить городской лечебнице.
Ночью Креат изъял в редакции письма анонимного автора, вернулся в гостиничный номер и углубился в чтение.
Всего писем было четыре, но первые два редакция публиковать не стала. В одном красочно описана коллекция антиквариата в доме полковника городской стражи.
“Разумеется, то, что добрая половина коллекции по описанию схожа с украденными в разное время, но так и не найденными предметами – исключительной силы совпадение. К примеру, ваза шалгенского фарфора с изображением боя орка и эльфа некогда была похищена у господина…”
Приписка, сделанная карандашом на полях, гласила: “Приказано сжечь, но оставим на всякий случай”.
Второе описывало привычку помощника городского казначея употреблять кракендзуль – что само по себе отдает дурным тоном, будто на кракендзоль ему не хватает – вместе с некоторыми эльфийскими травками, отчего воздействие того и другого не только усиливается, но и приобретает некоторые неожиданные черты.
Рука того же дотошного работника редакции оставила пометку: “Отправил письмо кузену в Корундэйл” и чуть ниже “Сняли!”
Интересно, где сейчас этот бывший помощник казначея? Возможно, ему понравится идея наказать Некто М за излишнее рвение. Если пострадавший сейчас находится в стесненных обстоятельствах, Креат согласится взять меньше обычной цены. Знать о том, что господин Креат и так уже занимается подопечным, бывшему помощнику казначея необязательно.
Третьим письмом было то самое, которое опубликовали после некоторых правок, придавших статье более учёный вид.
Наконец, в четвертом нашлась маленькая зацепка – не далее как позавчера корреспондент понадеялся, что “Кавирский листок” заинтересует статья о причудливых нравах в мире музыки, и обещал вскорости прислать текст.
Воодушевлённый, как юный натуралист при виде павлиньего пера, Креат взялся за дело. В следующие дни он почтил своим присутствием все места, которые привлекают ценителей музицирования, как патока муравьев. В небольшом городке их не так-то много – и мест, и музицирования, и ценителей. Муравьев, напротив, предостаточно.
Первым делом Креат переоделся разносчиком еды и доставил корзину с пышными булочками на репетицию сводного оркестра пожарных и стражей. Смущенно попросив разрешения, он с полчаса посидел в углу. Нет, не то. Слишком обыкновенно, чрезвычайно правильно и весьма далеко от причудливости. Разве что… у Креата возникло ясное ощущение, что если дирижёр выйдет хотя бы на пять минут, духовые-пожарные не упустят момент и наденут широкие раструбы валторн на фуражки стражей. Те не останутся в долгу и непременно сотворят из медных труб и пожарных несказанные композиции. Только почтальон, сияя улыбкой, размеренно лупил по барабану размером с собачью будку и смотрел на дирижёра преданным взглядом. Креат на всякий случай записал имя почтальона.
На следующий день Креат подал заявку в театральную труппу, и его пригласили на отбор для водевиля “Тайна герцогини или Магическая любовь в чайном домике”.
Работа Креата предполагает привычку к перевоплощению. Кем только не бывал он в разных городах Вавлионда! Разносчик, бакалейщик, подавальщик, дворник… впрочем, всё это скучно и неинтересно. В каждом деле господин Креат старается найти творческий подход.
К примеру…
Года три назад он вжился в образ преподавательницы пансиона благородных девиц. Господин Креат кивал с достоинством породистой кошки и улыбался как барракуда на отдыхе – словом, сошел за своего… свою. Он провел в пансионе целую неделю, пока не представился случай добыть панталоны директрисы.
Когда у молодого и рьяного храмовника обнаружили коллекцию белья достопочтеннейших дам города, вышел роскошный скандал. Дамы, чьи инициалы опознали на кружевных бюстье, шелковых нижних юбках и прочих предметах интимного толка, негодовали едва ли не месяц.
Прочую коллекцию Креат собрал, встречая служанок на пути в прачечную. Бродячий храмовник – редкий нынче вид – настойчиво предлагал уединенную беседу о тени Небесных садов на земле интимным шепотом из-под глубоко надвинутого капюшона. Под робой прятался утягивающий корсет, сделавший фигуру Креата похожей на сложение подопечного.
Но при пансионе служила собственная прачка. Путь зеленщика-соблазнителя со свиданием на тюках белья Креат уже использовал, и артистическая натура требовала чего-то нового. Образ преподавательницы подошел как нельзя кстати.
Год назад Креат недолго побыл сумасшедшим ученым и ставил опыты по обмену второй ипостасью между оборотнями. Креат не спрашивал, чем не угодил клиенту юный студент-лекарь. В громком деле о незаконных опытах тот фигурировал как добровольный и старательный помощник главного злодея, а поскольку основной фигурант бежал, помощник получил за двоих. Клиент занимал слишком высокую должность и наверняка пожелал бы избавиться от свидетелей. Креат рассудил, что щедрого задатка ему достаточно, и уехал, не дожидаясь финала разбирательств. Наёмных оборотней-”жертв” прихватил с собой – негоже подводить ценных сотрудников.
Орангунзе – огромная обезьяна с далекого юга. В костюме было невероятно жарко, но несмотря на трудности, Креат научился вполне сносно скакать по канатам, громко ухать и глумливо вертеть задом. Мальчишка-посыльный ожидаемо приник к прутьям плетки, и “орангунзе” ловко отнял у ротозея пакет с бумагами. Разумеется, когда “дрессировщик” со всей почтительностью вернул потрепанный сверток стражникам, нужный документ оттуда уже исчез. Кто же заподозрит орангунзе?
Креат мог бы припомнить еще с полдюжины удачных решений, но изображать нежно-розовый чайник ему пришлось в первый раз. Он драматически позвякивал крышечкой и ласково булькал, наклоняя носик над юной Чашечкой; не жалея сил кружил в танце дородное Пирожное; залихватски подхватывал под руки две долговязые Свечи. К концу сцены Креат взял на заметку Каминные Часы и Писчее Перо. Господин с усиками-стрелками раз за разом отлучался за портьеру. Дама в чернильной юбке с пронзительным взглядом многоопытной поэтессы что-то черкала на листе бумаги. Впрочем, позже он решил, что с Часов можно снять подозрения – когда тот в очередной раз выбрался из многочисленных бархатных складок, от него отчетливо несло хрылкой.
Но всё же, всё же… Всё же что-то подсказывало Креату, что его подопечный не здесь. Должно произойти нечто необычное… нечто интересное.
Где можно найти сведения о необычном и интересном? В “Листке” если и печатались объявления из мира музыки, то вида “тромбон и гобой за умеренную плату с удовольствием сыграют на ваших похоронах”. Пришлось обратиться к “Кавирскому еженедельнику” – солидной газете на четырех полосах, благо, городская библиотека хранит по нескольку экземпляров каждого выпуска.
Первую страницу “Еженедельника” занимают указы и постановления, кои городской совет сочиняет с завидным постоянством.
“Фасады домов, выходящих на городские площади, запрещается красить более чем в три цвета во избежание избыточного цветопредставления…”
На той же странице языком безвременно увядших клерков, трескучим, будто высохшие галеты, перечисляются городские новости и происшествия.
“Пятнадцатого сентября сего года на юго-восточном углу перекрестка Студёной улицы и Валежного переулка произошло возмутительное событие. Возница четырехколесного транспорта сельского вида, пребывая в измененном состоянии сознания по причине неуёмного потребления хмельных напитков, ударил кнутом добропорядочного господина, изволившего сделать замечание вследствие распевания неподобающих текстов непубличного содержания.”
Вторую полосу отдали под светскую хронику и статьи о прошлом, настоящем и будущем города.
“Лига Всеобщего благоденствия устроила благотворительный обед в пользу сирот и детей из малоимущих семей. В качестве закусок подали канапе с икрой, суфле из сыра, мусс из утиной печени…”
Или:
“В прошлом номере господин Тэммир изволил поразмышлять о мирном договоре с варварами с позиций любви и сострадания к народам, коим повезло меньше нашего на пути исторического развития. Но давайте рассудим, чем грозит Кавиру…”
Третью посвятили вопросам культуры.
“Вечер поэзии в городском театре. Выступит господин Эрригх Вулфохс, автор поэмы “Проклятый ноктюрн” (“Я в лес уйду под сизою луною, и там завою до утра, и там завою…”).
Креат поморщился: высокая поэзия давалась оборотням плохо.
“В городском краеведческом музее состоится выставка “Запах степи”. На открытии хор под управлением Кучулэйна Горломырло исполнит гоблинские народные песни. Вход только для взрослых”.
Креат записал дату, место и время, но все-таки принялся листать дальше.
“Сатч Кулгу напоминает, что с утра пораньше в воскресенье ждет молодых и бодрых для прослушки в квартет новейших ритмов. При себе иметь инструмент и ноты. Залётных развернем с порога.”
А вот это уже интересно. Будь он, Креат, авантюристом пера, именно к молодым и бодрым и явился бы за чем-нибудь горяченьким.
Креат откинулся в кресле и улыбнулся уголком рта. Осталось решить, в каком качестве знакомиться с Сатчем Кулгу и главное, с другими кандидатами.
Пение? Увы, голосом господина Креата природа обделила. Скрипка, валторна, флейта… Матушка его, госпожа Креат, жена письмоводителя и неудавшаяся актриса, с ранних лет приучала ребенка к прекрасному, нанимая то одного, то другого учителя. Увы, ни один из них не задержался надолго, не в силах объяснить госпоже отсутствие всяческих талантов в ее отпрыске.
Вспомнив детские упражнения, Креат подозвал коридорного и вскоре знал адрес единственного в Кавире музыкального магазинчика. До закрытия оставался еще добрый час. Креат отправил коридорного за кэбом. Магазинчик был в четверти часа езды по тряским улицам. Потянув на себя покосившуюся дверь, Креат оказался в крохотном помещении, заставленном пюпитрами с нотами и стеллажами с инструментами. Великие композиторы угрюмо смотрели с портретов на фоне облезлых обоев. Стойку со счётами и расходными книгами загораживала арфа с бархатным бантом.
– Маэстро, – Креат с порога обратился к типу в розовом фраке с помятым галстуком-бабочкой на складчатой, как у ящерицы, шее, – я желаю опробовать одну из ваших дивных флейт.
Гамма вышла вполне терпимой. “Два гуся” получились несколько неуверенно.
– Кхм, кхм, – обратил на себя внимание владелец магазина, – я порекомендовал бы вам хорошего учителя. Господин Трашт…
– Благодарю. Как только у меня появится свободный день, мы с господином Траштом непременно обменяемся опытом.
К счастью, хозяин отвлекся на звук колокольчика – в открытую дверь шагнул новый посетитель.
После “Трёх медведей” обладатель бабочки подошёл снова, ведя в кильватере группу поддержки. Блондинистый молодой человек в небрежно повязанном фиолетовом шарфе и мятой желтой рубахе обещал правильно поставить Креату пальцы и дыхание: “Два месяца муштры, и вы заиграете, клянусь!” Строгая дама средних лет с внешностью охранницы исправительного пансиона стучала массивной тростью по деревянному полу и вскрикивала: “С душой нужно играть, с душой! Вы не на плацу!”
Креату пришлось признать, что с такими успехами его мигом примут за “залётного” и выставят вон. Задача становилась всё интереснее.
После нескольких наводящих вопросов он выяснил, что Сатч Кулгу – молодой орк откуда-то с юга, верней всего из Иркатуна. Про Иркатун здесь, на севере, говорят с завистливым любопытством: такой смеси рас нет больше ни в одном городе Вавлионда. Бургомистр Иркатуна – орк на одну половину, человек и эльф – на другую. И весь город такой: смешение всего и вся. Многие не одобряют.
Про свою семью Сатч Кулгу ничего не говорит – наверное, совсем бедняки. Зато как он играет на трубе! Да-да, в одиночку играет, представьте себе. Никто больше не знает таких мелодий, какие играет Сатч Кулгу. Необычные, затейливые, ни на что не похожие. Кажется, что сбивается с ритма, ан нет, есть ритм, но будто наизнанку вывернулся, улиткой закрутился... и вдруг как распрямится, как развернётся, словно пружина, вылетевшая из гнезда. Как-то за кружкой эля Сатч проговорился, что путешествовал в Дикие степи, где до сих пор орки кочуют. Сидел с ними у костра, пел их песни, а вернувшись в Вавлионд, переиначил на свой лад.
Сейчас Сатч играет в одиночку по кабакам и ресторациям, но задумал собрать квартет, чтобы давать настоящие концерты в настоящих залах.
– Труба соло? Невероятно! – Креат изобразил удивление.
– Представьте себе! – всплеснула руками “охранница”. – Впрочем… иногда он отбивает себе ритм на большом барабане с педалью.
Когда поток сведений о Сатче Кулгу иссяк, Креат вежливо приподнял котелок в жесте прощания и вернулся в гостиницу. Сидя на кровати он силился придумать предлог, под которым ему удастся прийти на прослушивание.
"Каким же чудным было время, когда знали всего семь нот, и сотворить до-диез еще не успели. Никаких си-бемолей, никаких верхних октав! Никаких интервалов, интерлюдий и интермедий. Разве приходилось пастушку годами корпеть над нотным станом и выслушивать занудство теоретиков… Занудство теоретиков! Ха!” – Креат в возбуждении подскочил с кресла и бросился к сундуку.
Господин Креат и его новая роль
“Главное – ни с кем не разговаривать о музыке и делать лицо, будто оцениваешь выступления чуть ниже ожидаемого. Неплохо, но не то, не то.”
Креат вспоминал всё, что ему рассказывали в детстве про музыку, но в голове роились отдельные слова и складываться в осмысленные фразы не желали, а если вдруг случайно цеплялись одно к другому, Креат не был уверен, что настоящие знатоки не распознают подделку.
Лучше молчать.
Величественные седины как нельзя лучше подошли к сюртуку благородно старомодного кроя. Креат осмотрел себя в зеркале, примерил выражение профессорской снисходительности и остался доволен.
Бутылёк с настойкой гласбрута с толикой магии сделал голос старше, а добавлять разнообразные акценты Креат научился еще в первый год своей непростой работы. В этот раз выбрал говор соседнего королевства.
В ресторацию, где проходило прослушивание, Креат пришел за четверть часа до назначенного срока, чтобы осмотреть местность на случай поспешного отступления.
Вот этот зеленый здоровяк, который с хозяйским видом оглядывает зал, должно быть, Сатч Кулгу. И не подумаешь, что этакий шкап может иметь хоть какое-то отношение к искусству. По улыбке сразу видно – безвольный, будто и не орк вовсе.
Но Креат умел глубоко прятать разочарование.
Осмотрев все возможные ходы и выходы, Креат дождался, пока Сатч Кулгу подойдет поближе, протянул орку руку и приветственно кивнул как равный равному… почти.
– С кем имею честь? Я не вижу при вас инструмента.
М-да, вежливым словам орка научили, а прятать чувства – нет, и настороженность при виде седин Креата явственно читалась на его мягком лице.
– Позвольте представиться – профессор Рекрет. Нахожусь в Кавире проездом. Преподаю в Королевской консерватории Боденсии историю музыки от лиры до клавира.
Эта со всех сторон прекрасная мысль пришла Креату в голову в самый последний момент. В самом деле, никто не будет на прослушивании обсуждать влияние эльфийских гимнов на исполнительские приемы Жемчужного века. Но на случай подобного весьма странного желания Креат сделает всё, чтобы разговор с ним показался нудным и неинтересным.
Орк недоуменно воззрился на “профессора”, и Креат поспешил растолковать очевидное:
– Как человек широчайших взглядов я не мог пройти мимо вашего объявления. Новые веяния! Неутомимая молодежь! Восхитительно! Смею надеяться на ответный визит в нашу консерваторию, – Креат сделал жест, будто указывает на консерваторию, которая по странности находится где-то здесь за углом, а не в неделе пути на дилижансе по кривому проселку.
Удивившись – ах, как легко читаются его чувства! – орк пригласил Креата занять место недалеко от пианофорте.
Сидевший рядом скрипач просиял и подался к Креату:
– Вы профессор истории? Какое счастье, что я вас встретил! Возможно, вы проясните для меня один вопрос. Не так давно я прочитал две книги о музыке Жемчужного века, и в одной утверждается, что канцоньета господина Старьада – это переработка рондо господина Исьюниля. В другой же пишут, что дело обстоит ровно наоборот. Могу ли я услышать ваше мнение на этот счет?
Креат пожевал губами и нахмурился, будто о чем-то размышляя, чем выгадал время, чтобы собраться с мыслями.
– А расскажите, милейший, какое образование вы получили в искусстве музыки?
Незадачливый соискатель смутился:
– Я… я некоторым образом самоучка. Начала мне преподавал отец, а далее сам… по книгам…
– Прекрасно, прекрасно, – проговорил Креат и слегка закатил глаза, совершенно ясно дав понять, что ничего прекрасного в самообразовании он не видит. – Мы непременно побеседуем после сего собрания. Право, я и не надеялся на подобную удачу – оценить знания провинциальной молодежи. Впрочем, я не сомневаюсь, что такому, так сказать, смышленому юноше удалось вычитать что-то полезное.
Стушевавшись, соискатель кивнул и сделал вид, что полностью поглощен партитурой, лишь предательски заалели уши.
Орк объявил о присутствии профессора Рекрета и второго гостя. И вот здесь Креату понадобилась вся его выдержка. Но недаром, недаром его перевоплощения делают честь актерам столичных театров, недаром! Креат и глазом не моргнул. Не меняя выражения лица, он двинулся к барной стойке, где на месте бармена укрылся корреспондент одной из местных газет по фамилии Маниус.
Что ж, господин Некто М, премного благодарностей за такое представление.
Раз все так удачно складывается, непременно нужно познакомиться с подопечным лично.
– Доктор Рекрет, – отрекомендовался Креат.
Чисто выбритый в меру упитанный человечек средних лет поспешно вскочил и пожал поданную руку.
– Маниус. Джоун Маниус.
Ах, какая незадача! Креат представился боденсийцем, чтобы ни у кого не возникло мысли поискать общих знакомых в музыкальных кругах, но по выговору журналиста, по его слегка протяжному “у” и открытому “а” Креат мигом опознал настоящего жителя Боденсии.
В столице соседнего королевства Креат не был ни разу. Остается надеяться, что этот перебежчик не ударится в ностальгию, вызывая Креата на воспоминания о столичных закоулках.
Но каков подлец! Сбежал в Вавлионд – и давай гадить достопочтенным подданным Его Величества. Наверняка в Боденсии занимался тем же, оттого и пришлось бежать.
Пожалуй, Креат не будет устраивать ему ни разоблачений в прессе, ни членовредительства, а делать его банкротом и вовсе бесполезно – судя по одежде, достатком писака похвастаться не может. Креат поступит лучше: сдаст его боденсийским властям. Если дела никакого на него в Боденсии нет, то… будет.
И Креат искренне улыбнулся.
Журналист в ответ нервно дрогнул уголками губ:
– Р-рад, очень рад. Вы к нам прямиком из столицы? Я так давно не был на родине!
Креат едва не крякнул от досады.
– Признаться, некоторое время я прожил на севере.
– Неужели в Норгиде? Никогда там не был!
– В Норгиде. Именно, – Креат, который мог назвать разве что столицу Боденсии, ухватился за возможность не вспоминать остальную географию. – Как видите, решил попутешествовать. Прежние места мне, признаться, приелись.
Маниус не на шутку взволновался. Он впился взглядом в лицо Креата, но вместе с тем сделал движение, будто собирается укрыться за креслом, но тут же одернул себя и быстро заговорил:
– Я здесь ненадолго, лишь ознакомлюсь с методой подбора музыкантов господина Кулгу. Приятно, приятно встретить земляка.
За время их разговора кто-то со скандалом ушел, кто-то начал петь опереточную арию – это орку-то! Что за нелепость.
– Послушайте только, – продолжал Маниус, – он поёт орку арию из “Розы Гиблого Леса”. Будто орк что-то способен понять в оттенках исполнения. Истинная нелепица, не так ли?
Креату даже стало жаль, что придется разделаться с этим человеком, но увы, долг прежде всего.
– О да, совершенно с вами согласен.
– Не знаю, как обстоят дела сейчас, но в мое время нравы нашей благословенной родины были не столь… м… причудливы. Как я скучаю по старой доброй Боденсии!
Если у Креата еще оставались какие-то сомнения, то теперь они унеслись как утренний туман. Фраза о “причудливых нравах” точь-в-точь повторяла последнее письмо Некто М в редакцию.
“Профессор Рекрет” уверил, что в Боденсии подобной чепухи не водится, уж он-то знает в точности, и если господин Маниус желает выпить чашечку кофа и побеседовать о музыке родины, он с радостью составит ему компанию.
Маниус охотно заглотил наживку:
– Я знаю чудное место! Здесь недалеко. Пойдемте же! Думаю, ничего интересного здесь уже не случится.
Не удостоив орка прощанием, они прошли несколько кварталов, свернули в глухой безлюдный тупик и спустились в полуподвал, в зал некоей крохотной забегаловки. Корреспондент твердил, что здесь варят настоящий коф, лучше не бывает, и поговорить никто не помешает.
Креат уверился, что Небесные сады сегодня на его стороне. Маленький пузырёк сонного зелья у него всегда с собой. Надолго этой дозы не хватит, но разыграть сцену “моему приятелю плохо, найдите кэб, я отвезу его к лекарю” и доставить в гостиницу, где коридорному уже достаточно заплачено – на это зелья достанет. Если все складывается столь замечательно, зачем тянуть? До границы какой-нибудь день езды. Раздать приграничным стражам по звенящему мешочку – золото есть золото в любой стране – и вот уже неудачливый контрабандист едет в Боденсийскую тюрьму. Решено!
Принесли по чашечке кофа, но Креат никуда не торопился. Анекдотов о жизни музыкантов у него хватит – достаточно припомнить курьезы, которые по его воле происходили с подопечными, и приписать героям рассказа умение играть или петь.
Сейчас они с журналистом выпьют по чашечке, возьмут по второй, а там выдастся момент подлить зелье.
Коф в этом подвальчике был густой, но немилосердно горчил. Это хорошо, сонное зелье тоже отдает некоторой горчинкой.
И Креат выпил свою чашечку с удовольствием от хорошо сделанной работы.
Пытаясь удержать слипающиеся веки, он осознал, что вытяжка из кродерзийской лилии водится не только у него.
* * *
Первое, что он почувствовал, когда пришел в себя – тонкий матрац на жесткой сетке. Первое, что услышал – скрип старой кровати, когда попробовал пошевелиться. Первое, что увидел, открыв глаза – весьма, весьма расстроенного журналиста.
Подвигав щеками, Креат понял, что ни бороды, ни усов на нем нет. А раз так, то и акцент ни к чему. Он набрал воздуху в грудь, намереваясь хорошенько обругать мошенника, но тот сделал жалостливое лицо и замахал руками.
– Небесных садов ради, не кричите, выслушайте меня.
– Что вам взбрело в голову! Может, развяжете меня для начала?
– Пообещайте, что не полезете в драку! Впрочем, что те обещания… Лучше полежите пока так. – Он вздохнул. – Я принял вас за другого.
– За кого? И кто вы сам, демоны вас побери?
– Я действительно из Боденсии, только не давным-давно, а всего три дня назад. Амброз Стаборн к вашим услугам, владею небольшим поместьем с землями в столичном округе.
– Раз к моим услугам, развяжите меня, болван! Мне нет никаких резонов вас бить, от этого слишком много шума.
Стаборн кивнул и принялся расслаблять узлы.
– Да-да, – хихикнул он, – если бы вам нечего было скрывать, бороду вы не клеили бы и по-боденсийски говорить не стали бы. У вас неплохо получилось!
– Кончайте болтать. За кого вы меня приняли?
– За одного негодяя. Он обещал жениться на моей дочери, но сбежал! Бедняжка слегла и плачет с утра до ночи. Я пообещал, что нагоню его и доставлю назад. Удивительное совпадение! Как я слышал, Рубиус играл в театре университета. Один приятель видел его в роли седого бородатого профессора. Сбежав от моей несчастной дочери, этот негодяй жил в Норгиде, но мне удалось его отыскать, но мерзавцу удалось сбежать, и понимая, что в Боденсии ему не спрятаться, он укрылся в Вавлионде.
Развязав Креата, Стаборн на всякий случай пересел подальше. Креат вовсе не собирался его трогать. Дело с Некто М оказалось более сложным, чем представлялось ранее. Удастся ли найти писаку, пока неизвестно, а за поиск беглого жениха можно взять неплохой куш. Земли заказчика в столичном округе должны приносить достаточный доход. Креат почуял возможность прибавить к счету в банке приятственную сумму, которая утешит его после неудачи с Некто М, буде таковая случится.
Поправив брюки, вернув на место шейный платок и одернув сюртук, Креат пристально посмотрел на Стаборна:
– И как вы не распознали, что я не тот, не жених вашей дочери? Мы с вами довольно близко стояли в ресторации, и света хватало.
Стаборн пожевал губами, и Креат заподозрил, что честного ответа ему не дадут. В лучшем случае – полуправду.
– Так случилось, что я был в отъезде, когда Рубиус стал нас навещать, и я видел его всего один раз в полутемной гостиной, очень недолго. Вскоре после этого негодяй бежал. Но я уверен, что смогу узнать его – если, конечно, на нем не будет бороды и усов, – Стаборн снова хихикнул, на этот раз с некоторым подобострастием.
– Вавлионд большой. С чего вы взяли, что этот Рубиус тут, в Кавире?
Глазки Стаборна забегали, и он начал мямлить что-то нечленораздельное.
– Послушайте, Стаборн. Полагаю, вам нужна помощь. И я, представьте, как раз тот, кто может помочь. Разумеется, я никакой не профессор. Я пришел посмотреть на этот фарс по своему делу и тоже, представьте, принял вас за другого. Но заметьте, не стал действовать поспешно! А вы…
– Простите, господин…
– Зовите Рекретом, это неважно. Итак, откуда вы знаете, что ваша цель в Кавире?
Стаборн вытащил из-под рубахи кривую, будто пожеванную металлическую бляху:
– Старинный амулет орчанских шаманов. Я подозревал, что этот проходимец может сбежать, поэтому купил эту штуку у надежных людей, а дочь моя такая умница, представьте, принялась показывать ему украшения, кольнула палец булавкой броши, а под брошью лежал амулет.
– Работает на крови? Действительно, редкая шаманская вещь.
– Да-да, несказанно повезло. Теперь, если амулет окажется примерно там, где негодяй был не очень давно, скажем, меньше недели назад, то греется с той стороны, куда он направился.
– И как же вам удалось спутать меня, имея такой надежный источник сведений?
– В том-то и дело, что амулет оказался не очень надежным! Его делали в самой Степи, чтобы отъехать подальше от селения и ловить потоки… простите, я не знаю деталей. Если же вокруг слишком много людей.. или нелюдей, амулет не работает. Когда я узнал, что этот мерзавец уехал из Норгида, мне пришлось объехать в седле вокруг всего города, пока я не почувствовал тепло.
– И тепло довело вас до Кавира, а здесь снова ничего не работает. Откуда вы знаете, может, он уже и из Кавира уехал?
– Может быть, всё может быть, – Стаборн развел руками. – Но денег у него должно было остаться не очень много, значит, он станет искать возможность заработка. По словам дочери, он прекрасно поет.
– Вы слышали, чтобы я пел?
– Я решил… возможно… вы.. то есть, он… он решил сначала присмотреться… Я приехал вчера вечером, увидел в газете объявление, что набирают музыкантов, и понадеялся на удачу. Какое совпадение!
– На удачу… – хмыкнул Креат. – Вы удачливы как гость каннибала. И как вы собирались убедить этого Рубиуса связать себя узами с вашей дочерью?
– М… Я… кхм…
– Выкладывайте, тут все свои.
– Я привел вас в чувство вытяжкой из луговой аргенты, иначе вы проспали бы до завтрашнего утра. Хозяин этой гостиницы тот еще тип. Я надеялся найти через него помощь в… доставке. Я попал сюда случайно. Мне, понимаете ли, для путешествия инкогнито пришлось сменить одежду на более… простую.
То есть, на более дешевую.
Креат мысленно потирал руки. Деньги у этого землевладельца и правда имелись. Он, конечно, ловко мешает ложь с истиной, так ловко, что даже Креат пока не разобрался в этой каше. Если Стаборн был в отъезде, и у дочери за это время появился жених, то вернувшись, любящий отец должен был первым делом познакомиться с претендентом на руку кровинушки и на ее приданое. А Стаборн видел его совсем недолго – даже не говорил с ним! – и вскоре после этого Рубиус бежал. Когда же Стаборн успел найти амулет и подослать дочь? Такие амулеты в артефактных лавках не продаются. Особенно – шаманские амулеты в Боденсии, где орки не живут. Где-то вы темните, господин Стаборн!
Но это неважно. Главное – деньги у клиента есть, в этом Креат не мог ошибиться. Клиенту нужно переправить этого Рубиуса в Боденсию. Нет, по самой Боденсии Креат с ним не поедет, но через границу с “грузом” перевезет и возьмет за услуги кругленькую сумму.
Осталось найти “груз”.
Господин Креат и его затруднения
К поискам свежеобразованный синдикат приступил немедленно.
В такой денёк, когда солнечные лучи сияют на отполированной мостовой, будто расстилая под ноги золотистую дорожку, а тёплый ветерок одобрительно похлопывает по плечу – в такой ясный денёк уличные музыканты не упустят своего. Может быть, будущая посылка решит пополнить кошель выступлениями в городском парке?
Совсем скоро октябрь, задуют холодные ветра, а то и снег пойдет. Здесь, в северных предгорьях, зима наступает быстро. И музыканты, и публика переберутся под крыши кабаков, рестораций и концертных залов. Креат тоже надеялся перебраться – туда, где потеплее. Только найдет посылку – и сразу в путь, в Иркатун, что на юго-востоке. Оттуда до границы с Боденсией рукой подать, и прямая дорога в Боденсит, столицу.
Креат с клиентом медленно прогуливались по парку. Землевладелец выглядел в лучшем случае как младший партнер, а то и секретарь. Кроме “сюртука попроще”, Стаборн отличался неумеренной суетливостью, что, по мнению Креата, служило признаком низкого происхождения. Впрочем, что взять с боденсийца. Соседи считали себя носителями истинной человеческой культуры и кичились историей во многие тысячи лет. Но молодое королевство Вавлионд граничило с эльфийскими Лесами. В глазах Креата одно это превращало в степную пыль все потуги боденсийцев на превосходство.
Стаборн говорил без умолку и то принимался размахивать руками, то тянулся губами к уху Креата, то внезапно останавливался и разворачивался к нему всем телом для пущей убедительности. Креат терпеливо выслушал, что судя по встречным гуляющим, в Вавлионде снова входят в моду трости, и надо бы обзавестись такой нужной вещицей, да с тяжелым набалдашником, ведь мало ли что может случиться в их поисках… На этом месте Стаборн громко кашлянул, и когда Креат скосил на него глаза, многозначительно поиграл бровями.
Затем последовал монолог о безвкусных нарядах вавлиондцев, которые набрались пошлых привычек от “нелюдей” – это слово он произносил с ударением на первый слог, да еще слегка растягивая его в презрительной манере. В Вавлионде так говорить не принято даже среди ярых приверженцев верховенства человеческой расы. Это может быть попросту небезопасно. По счастью, вокруг них в парке, кажется, не было никого, кроме людей, а оборотни, если таковые и оказались рядом, предпочли не заметить бестактности.
Сам Креат лишь усмехнулся, услышав, что приличные люди мужеского полу носят только серое и черное, а не эти разноцветные тряпки. Серо-зеленый сюртук Креата не раз оправдал себя как признак солидного господина. Но Стаборн будто бы не видел, как одет его собеседник, лишь жаловался, что боденсийская молодежь перенимает дурные привычки соседей, и сетовал на дурной вкус будущего зятя.
Стаборн так увлекся, что Креату пришлось прервать гневную речь напоминанием, зачем они пришли в парк, и обратить его внимание на скрипача и виолончелиста. Может быть, “цель” играет на каком-нибудь инструменте? Этого Стаборн не знал, поэтому прилежно принялся рассматривать парочку выступающих.
Визг дамы в пышном розовом платье оборвал занудную музыку. Приглаживая растрепанные кудри, она возмущалась хулиганами и показывала на верхние ветки липы, где розовая шляпка-торт живописно трепетала на ветру.
– Ловите его!
– Безобразие!
– Кто привел в приличное общество эту тварь?
– Это я-то тварь? Ах ты заморыш!
– Нет, нет, не вы, нет! Но… Госпожа, могу я попросить вас отозвать вашего милого зверька?
Причиной суматохи был детеныш криптида. Или это уже взрослая особь? Его хозяйка, пожилая гоблинша в белой шальме, в ответ на просьбу пожала плечами. Дождавшись, пока криптид закинет на ёлку третий по счету цилиндр, она все же подозвала прыгающий меховой шарик и взяла его на руки. Не обременяя горожан извинениями, гоблинша пригладила черную шерсть питомца и прошествовала дальше по аллее. Кто-то из джентльменов с непокрытой головой уже протягивал монету мальчишке-газетчику, указывая на дерево. Креат собирался увести Стаборна подальше, но увы, и в его жизни бывают запоздалые решения.
Дождавшись, когда гоблинша окажется рядом, Стаборн прошипел: “Нелюдь”. Гоблинша закатила глаза и вздохнула. Криптид взвился с ее рук, скакнул к Стаборну на плечо и в следующий миг уже пристраивал его котелок в густой кроне каштана.
Креат положил руку на плечо Стаборна, удерживая того от поспешных действий. Люди-северяне, конечно, ставят степняков ниже себя, но чужаков из других стран они откровенно недолюбливают. Пусть это и гоблинша с невоспитанным криптидом, но это вавлиондская гоблинша, и боденсийцу стоит с пониманием отнестись к веселой шутке любимца гуляющей публики.
Криптид улегся на плечо гоблинши на манер горжетки, и они степенно удалились.
Мальчишка вручил стопку газет компаньонке дамы в розовом и собрал заказы на возврат головных уборов. Креат указал подбородком Стаборну на эту сцену, но раздосадованный боденсиец буркнул: “Сам справлюсь”.
Ветки каштана начинались довольно низко, и Креат добрался бы до котелка за минуту-другую. Но Стаборн двигался слишком медленно, подолгу раздумывая, куда поставить ногу, а подтянуться на руках ему удалось не с первой попытки. Гуляющие постепенно стекались поближе и давали воистину бесценные советы.
– Ногу левей! Да не ту!
– Осторожнее! Держитесь крепче!
– Справа ветка удобнее!
– Не свалитесь!
– Ах! Он сейчас упадет! Я не могу на это смотреть!
Воздузив котелок на голову, Стаборн начал спуск. Возможно, он уже устал и решил минутку передохнуть, не подавая, впрочем, вида, а может быть, его взяло тщеславие, но обернувшись, он приветственно помахал рукой советчикам, неуклюже пошатнулся, с удивлением посмотрел на руку с оторванным куском коры, и под треск ветвей рухнул в кусты.
* * *
Дойти до кэба Стаборну помогли сердобольные наблюдатели. Дама в розовом громко выговаривала пострадавшему за неосторожность и таковой лекцией порядком расчистила путь. Встречные предпочли отойти в сторону, чтобы не попасть под поток нравоучений.
Креат открыл дверь кэба и подумал, что раз тросточки снова вошли в обиход, непременно нужно обзавестись подобной вещицей. Сейчас бы он придержал дверь тростью, а не стоял бы как дворецкий какой, пока доброхоты устраивают Стаборна внутри.
Десять шагов до гостиничной двери Стаборну пришлось сделать, опираясь на локоть Креата и подпрыгивая на одной ноге.
– Но это не моя гостиница! – запротестовал он поначалу.
– Послушайте, вы, жертва доморощенной эквилибристики. Либо будете каждое утро приезжать сюда – самостоятельно, замечу, точно так же самостоятельно, как полезли на то демоново дерево! – либо переселяетесь. Я не собираюсь пачкать штиблеты в вашем клоповнике.
Стаборн смирился.
Креат отрекомендовал его коридорному как своего помощника, попросил номер на двоих и кинул серебряный, чтобы его вещи перенесли побыстрее. За багажом Стаборна он пошлет вечером.
Вызванный вскоре лекарь сообщил, что ничего страшного не произошло, но какое-то время ногу лучше держать в покое – пострадали связки. Возможно, в ребрах есть трещины. Так что, покой и тепло, тепло и покой. За сим лекарь отбыл. Креат вознамерился вызвать маг-лекаря, но Стаборн запротестовал. Он не доверял магии и не собирался тратить лишние деньги на “этих прохиндеев”.
Креат пожал плечами. Что ж, если господин Стаборн не желает платить маг-лекарю, будет платить Креату, а его время дороже станет. Но клиенту об этом знать не обязательно.
Оставив Стаборна страдать в одиночестве, Креат вновь отправился по музыкальным местам Кавира, где могли водиться молодые певцы-одиночки. Он наклеил седоватые усы с бородой, надел парик и облачился серо-зеленый сюртук.
Через два часа он уже сидел в кафе-концерте “Шамран” – новомодном заведении, устроенном по столичному образцу. В прошлый раз Креат наведывался сюда неделю назад в другом образе, послушал выступление дуэта скрипачей, за ним – трио теноров, и решил, что интересной статьи из “Шамрана” не выйдет, и Некто М здесь делать нечего.
Но “груз” вполне мог бы здесь появиться.
Официантки подносили чашечки с кофом, высокие бокалы с взварами из сушеных ягод и миниатюрные тарелочки с крохотным печеньем. Отчего-то в их волосы были вплетены бусины, а талию перехватывали широкие кожаные пояса поверх коричневых платьев. Необычно.
Креат внимательно посмотрел на юную девицу с подкрашенными оранжевым глазками:
– Милая барышня, не найдется ли у вас средства погорячее?
Та хихикнула:
– Для такого кавалера – всенепременно.
Через две минуты перед Креатом запотевал графинчик клюквенной настойки, а через пять – подсели двое, один из владельцев и его друг-баритон, который знал, казалось, всех кавирцев, кто умеет читать ноты без подсказок.
– Шамран… шамран… – протянул Креат. – Необычно. Высокий стиль! Но отчего же “Шамран”?
– Потому что назовешь “Шаман”, так орки стулья переломают, – пожал плечами хозяин. – Но все понимают, что… – он пощелкал пальцами, – атмосфэра, дух вольной степи… Вы уже пробовали “Зеленый ветер”?
– М… нет, но пока воздержусь, благодарю. – Креат указал на графинчик, и баритон не преминул разлить еще по одной.
“Зеленый ветер” Креат заказал в прошлый раз, будучи в другом костюме, чтобы найти повод для разговора с официанткой. Коктейль из огуречного сока с порошком сушеного шпината действительно послужил неплохим предлогом – Креат поинтересовался у девицы, сколько стоит противоядие.
Выпили. Хрустнули печеньем. Баритон махнул кому-то рукой.
– Профессор! – за столик плюхнулся давешний скрипач. – Я решил поехать в столицу учиться. Вы правы, самоучкой – не то! Как думаете, меня возьмут?
– Ах, молодое дарование! Мечты, мечты… Увы, я не из тех, кто принимает решения, но уверен, что мы непременно встретимся в коридорах консерватории.
– Профессор? – вскинулся баритон.
– Профессор Рекрет из столичной консерватории к вашим услугам, – Креат склонил голову. – Проездом в Кавире, знакомлюсь с успехами музыки в провинциях.
– И где уже бывали? – поинтересовался баритон.
– Я назначил Кавир первым на моем пути, – и Креат взмахнул бровями, утверждая ценность такого решения.
Собеседники прониклись оказанной честью и заказали еще кувшинчик.
Следующие полчаса распивали клюковку и слушали урчание тромбона в сопровождении флейтовых рулад.
– Я вижу, – начал Креат в долгожданном перерыве, – что Кавир поистине достоин стать музыкальной столицей если не всего королевства, то хотя бы его северной части. Музыка способна преобразить этот город! К вам потянутся исполнители изо всех уголков Вавлионда! Не смейтесь. Вот скажите, молодые люди, часто ли сейчас приезжают в Кавир на гастроли?
– Не очень, – признался баритон. – Кажется, заходил на днях один… И еще…
– О, это интересно! – Креат изобразил неумеренный энтузиазм. – Хотелось бы с ними познакомиться. Как вы понимаете, для полноты картины мне необходимо побеседовать с музыкантами из разных мест.
Будущий студент консерватории выплыл из мечтаний о столичной стезе и внезапно попросил:
– Прочитайте нам лекцию!
– Что? – опешил Креат.
– Лекцию! Как оно там, в столице, по части музыки.
– Прямо сейчас? – “профессор” выгнул бровь.
– Завтра! – выпалил юноша и зарделся.
– И правда, профессор, кому, как не вам, просвещать кипучую молодость, – хозяин “Шамрана” насмешливо посмотрел на скрипача, чем еще больше вогнал того в краску. – Разумеется, небезвозмездно. Я готов предоставить кафе для такого случая. Скажем, послезавтра в полдень. Думаю, нам удастся собрать изрядно публики. Приезжих тоже позовем. Будет вам… как это называется? Материал для исследований?
На такой успех Креат не рассчитывал. Что ж… день, чтобы подготовиться, у него есть.
С утра, надев домашние штаны и свободную рубаху, он уселся в кресло, и закинув руки за голову, размышлял вслух. Стаборн, способный сделать лишь несколько шагов до ванной комнаты и назад, еще накануне растерял весь гонор и теперь затаился в недрах кровати, откуда издавал согласительные звуки.
– Благодаря моей комбинации, – Креат рассматривал потолок, не удостоив провинившегося ни единым взглядом, – завтра я встречусь с полным залом музыкантов. Останется только выбрать из них тех, кто не так давно приехал в Кавир и подходит по возрасту. Ах, демоны, вы же не можете встать! Придется приглашать их сюда. Насколько вы сведущи в музыке?
Поморщившись от боли, Стаборн развел руками.
– На что же вы годны? – спросил Креат у масляного светильника под потолком. Даже не самая дешевая гостиница решила сэкономить на магах. – Будете писателем. Лежите, я в библиотеку.
– Позвольте… зачем?
– Затем, что вы – мой старинный приятель, писатель из Боденсии, собираете материал для книги о севере Вавлионда. Я добуду вам нужные имена и названия издательств. Станете сидеть с надутым видом и делать пометки. – Уже из-за ширмы, меняя рубашку, Креат добавил: – Надеюсь, буквы к завтрашнему дню вы не забудете.
Господин Креат и его гости
Кафе-концерт преобразилось. Столики составили в два ряда по сторонам, оставив по стулу у каждого, а остальные стулья расположили на манер зрительного зала.
Где-то добыли кафедру, и ее дубовая стать смотрелась весьма неуместно в легком декоре кафе. Креат вздохнул. Креат предпочел бы выступать и вовсе без кафедры, будто на сцене, но придется отыграть профессора до конца.
В столичном театре он бывал месяца два назад. Давали приличный водевиль (в глубине души Креат предпочел бы неприличный). А в прошлом году ему подарили билеты на два концерта – классический для пианофорте и опереточные арии. Высокоразвитое образованное существо просто обязано посещать разнообразные выступления, дабы не оказаться на обочине культурного прогресса. Перед классическим концертом Креат по традиции зашел в кофайню напротив Королевской филармонии. И вовсе не для того, чтобы не клевать носом в кресле, а ради исключительного качества кофа, который варит уже пятое поколение гоблинской семьи Кэрэфф.
Здешний коф тоже был недурен, и Креат выпил чашечку, пока слушатели занимали места.
Расправив плечи в хорошо сидящем сюртуке, постукивая новой тросточкой, он взошел на кафедру, пристроил котелок на угол, обвел глазами зал и тепло улыбнулся. Наступал самый любимый момент в каждой из его ролей. Импровизация!
На заре своей карьеры Креат долго готовился к перевоплощениям, изучая необходимые для роли науки: просиживал часами в библиотеках, ходил на публичные лекции, даже классы брал.
Позже он понял, что главное – уверенность в себе. Тон, жестикуляция, экспрессия! Никто и не вспомнит, о чем ты говоришь. В памяти слушателей останется лишь их собственное восхищенное согласие.
Если, конечно, слушатель не относится к породе скептиков, этих несчастных с куцыми чувствами, не способных ценить истинное мастерство риторики. Но и таких Креат умел ставить на место.
– Что есть искусство? – спросил он у зала, и публика восхищенно замерла. – Верней, нам нужно спросить, что может быть искусством? И мой ответ: всё! Эльфы утверждают, что тысячи лет назад они общались с создателями посредством рисунка и музыки, и отсюда пошли известные нам жанры. Но разве эльфы делились оными умениями с людьми и иными народами? Нет и нет! Люди рисовали углем узоры по ободу первых горшков; орки обрезали рога буйфылов и дули в них изо всех сил; гоблины просили дождя, движением изображая гибнущие от засухи травы, а оборотни издавали протяжные звуки в звериной ипостаси, вознося молитвы Небесам – и вот оно, искусство!
Захватив внимание, он кратко прошелся по истории живописи, скульптуры и театра, ни на полшага не отступив от гимназической программы, но излагая школьные истины с такой блестящей проникновенностью, что спроси в зале любого, и вам немедленно ответят, что у них будто бы глаза открылись на всю полноту картины.
Утвердившись в качестве авторитета, он перешел на сегодняшний день. На память Креат не жаловался, поэтому засыпал слушателей именами с афиш Корундэйла, кое-где прибавляя собственные комментарии, вычитанные некогда от скуки в критических статьях. Пара-тройка столичных сплетен сошли за достоверные новости из музыкального мира.
Спустя сорок минут он сделал знак хозяину заведения, что готов отвечать на вопросы.
В подобные моменты Креат чувствовал себя канатоходцем над бушующей толпой. Добраться до конца и не ухнуть с высоты в руки разочарованного собрания – вот оно, истинное искусство!
Из зала поинтересовались мнением о новом направлении в музыке: дуо-анимализм. Креат, до сего дня слышавший лишь название и что-то о связи с оборотнями, разразился пространными рассуждениями о двойной природе выходцев из княжеств к западу от Вавлионда, которая, несомненно, требует иного подхода к искусству, и как просвещенное существо он всецело за попытки сотворить нечто новое, а далее – время рассудит.
На вопрос об известном покровителе оперных трупп, который недавно попал в неприятный скандал, Креат ответил перечислением весьма точных сведений. Кому, как не ему, создателю сего скандала, знать все подробности? Покровитель получил по заслугам – негоже уводить у члена королевского совета двух любовниц сразу.
Третьим был неугомонный скрипач:
– Не будете ли вы так добры рассказать, какие музыкальные произведения наиболее охотно слушают в Корундейле? Что стоит изучить?
Креат посмотрел на юношу с отеческой усмешкой и выдержал паузу, прежде чем задать встречный вопрос:
– Вы действительно считаете, что можете попасть на большую сцену в столице?
Он давно уяснил, что существа, привыкшие к высококультурным беседам, чрезвычайно слабы, когда сталкиваются с примитивнейшим напором. Достаточно громогласно поставить под сомнение любое утверждение, будь то “солнце встает на востоке” или “на руке пять пальцев”, как собеседник тушуется, начинает проверять сам себя, а не перепутал ли что ненароком, едва ли не пальцы пересчитывать. Лишь однажды некий оборотень задрал рыжие брови и провозгласил: “Да, я действительно считаю, что при должной тренировке длиннострел становится грозным оружием”. Не растерявшись, Креат ответил: “Ну и зря” – и немедленно перевел разговор на преимущества метательных клинков перед перочинными. Оборотень оказался прав, но разве это что-то меняет?
Скрипач не обладал той мерой твердости, которая воспитывается в лисьей стае, поэтому смутился и отчаянно покраснел. Его соседи кинули на Креата весьма недружелюбные взгляды, и тот поспешил привнести в разговор некоторое успокоение:
– Полноте, молодой человек, ваши способности здесь ни при чем. Протекция! – Креат поднял палец вверх и сделал многозначительную паузу. – Уверяю, подобных вам молодых людей с честолюбивыми помыслами, ради которых они готовы играть сутки напролет скучнейшие упражнения, я вижу по дюжине каждый год, но лишь те из них, кому повезло свести знакомство, а лучше – родство с нужными личностями, лишь они имеют все шансы исполнить сию мечту. Но вы не отчаивайтесь, не отчаивайтесь. Если будете следовать моим советам, вы сможете немало заработать и без афиш на Пурпурной площади.
Глотнув лимонада с долей вишневки, Креат вытянул вперед руку и направил перст на вопрошающего.
– Забудьте высокоумные фуги, утомительные хоралы и тяжеловесные кантаты! Играйте то, что по вкусу широкой публике! Что толку, если десяток ценителей глубокомысленных ораторий принесет вам по пять золотых, когда тысяча любителей водевильной кадрили заплатит по пять серебряных! – Вспомнив, что знатоки нот обычно плохи в арифметике, он пояснил: – Вы получите гонорар в десять раз больше. Подсчитайте на досуге сами.
Увидев, как вытягиваются лица доброй половины зала, он поспешил завершить речь ехидным замечанием:
– Все это верно, разумеется, если вы очень, очень любите деньги.
Пожалуй, в этот момент никто в зале не стал бы признаваться в подобном чудовищном пристрастии.
* * *
Визит назначили на завтра. Познакомиться с боденсийским писателем согласились местный тромбон, заезжий альт и валторна неопределимого пола. Существо отмалчивалось, недобро зыркало, зарывшись до носа в плащ, и невнятно угукнуло на просьбу альта.
Тромбон Креату понадобился ради будущих связей – двоюродный племянник секретаря городской управы может пригодиться. Молодой человек купился на обещание приема в Боденсии.
Завлечь гостей Кавира было и того легче, достаточно упомянуть, что профессор приглашает их на завтрак. Какой музыкант-путешественник откажется от дармовой еды?
Поскольку завтрак планировался насыщенным, утренние газеты Креат прочитал за чашечкой кофа с утра пораньше в заведении через два квартала. Коф оказался дрянным, новости – и того хуже.
Креат с досадой стукнул чашкой о стол, и коричневая жижа плеснула на страницу, рядом с заголовком “Труба перемен”. Небольшая статья за авторством Некто М повествовала о Сатче Кулгу, который положил начало фундаментально новому виду музыки. Точность, с которой корреспондент изложил события в ресторации, не оставляла сомнений: Некто М сидел совсем рядом, возможно, в двух-трех шагах. Но кто?!
Не сам Сатч. Кляузу про дом заместителя прокурора опубликовали месяц назад. Сатч приехал позже, хоть и успел прославиться в Кавире. Да и не похож он на писаку.
Когда Креат покинул ресторацию, орк принял в команду тенора с эльфийской кровью – позор на острые уши его предков! – и прослушивал игру некоего дварфа.
Креат не мог представить, чтобы дварф мстил человеку посредством человеческой газеты. Не в их натуре такие методы. Значит, тенор. Как же его фамилия?.. За разговором с… – демоны его задери! – со Стаборном Креат упустил из виду остальных подозреваемых.
Статья заканчивалась тем, что трубачу удалось собрать прекрасную команду, но ни имен, ни рода музыкальной деятельности автор не указал.
Ничего, вряд ли в Кавире много теноров. Кто нанялся к орку, здесь узнают быстро.
Дело продолжается! Верней, два дела.
* * *
Торопливость – удел начинающих. Креат был достаточно опытен, чтобы подождать, пока источник сведений придет к нему сам. Местный музыкант наверняка знаком либо с самим тенором, либо с его друзьями-приятелями. Кавир – городок небольшой, цепочки знакомств редко простираются дальше третьего звена, а в узком кругу и вовсе второго.
Гостиничный номер Креата, хоть и состоял из одной комнаты, был достаточно просторным, чтобы вместить софу, два кресла и низкий столик. На случай, если гостей прибудет больше договоренного, Креат попросил добавить мебели, и не прогадал – вместе с секретарским племянником пришел внушительного вида кавирский поэт, и по мнению Креата, без орков в его происхождении не обошлось.
Валторна оказалась девицей лет двадцати. Наметанным глазом Креат оценил ее отношения с альтом как “еще нет, но вот-вот”.
Подали завтрак: варёную с местными травами ветчину тонкой нарезки, мягкий сыр, хлеб с хрусткой корочкой и яйца всмятку. При заказе Креат повертел в руках песочные часы в ресторанной кухне, счел их слишком большими и мазком белого соуса отметил на верхней колбе, сколько должно остаться песка, когда яйца следует вынуть из кастрюли.
За суетой вокруг стола и дегустацией яиц Креат не сразу рассмотрел валторну, а когда она села достаточно близко к окну и улыбнулась хозяевам в сером свете пасмурного утра, Креат почувствовал холодок вдоль спины, будто осенняя промозглость добралась до него сквозь плотно затворенные рамы. Отчего-то эта валторна казалась ему смутно знакомой, и знакомство явно не было приятным… для кого-то из них двоих. Но как ни силился, больше ничего вспомнить не мог.
Коф пили под щедро сдобренные выдумкой рассказы Креата, вздохи “боденсийского писателя” о проснувшейся подагре и шутки зеленоватого поэта на такой тонкой грани между общепринятым этикетом и орчанским пониманием приличий, что валторна дважды назидательно покашляла.
Никто из присутствующих не мог быть Рубиусом, это выяснили довольно быстро, обменявшись со Стаборном условленными знаками, но тому пришлось играть свою роль до конца, а Креат исподволь вызнавал, как дела у Сатча Кулгу.
Необычный трубач уехал. Креат огорчился, что так и не услышал выступление тенора, который пробовался к Сатчу в команду, и Креата тут же успокоили, что тенора Сатч к себе не взял. Или тенор не взялся к Сатчу. Так или иначе, но господин Лурьи уже после отъезда орка и его команды показался с тетушкой на дне рождения чьей-то кузины.
Если же “профессор Рекрет” желает услышать без сомнения великолепный голос отдаленного потомка эльфов, это стоит сделать поскорее – хоть Лурьи и родом из Кавира, но надолго здесь не задержится. Сейчас он гостит у семьи, но скоро вернется в столицу искать достойные его голоса ангажементы.
Внезапно валторна рассмеялась таким смехом, что у Креата нехорошо заиндевело внутри.
– О, я вспомнила, вспомнила! Господин Лурьи сегодня поет в парке у Медового озера! Да-да, уже совсем скоро! Поедемте немедленно!
– Ты… уверена? – поэт пристально посмотрел на девицу.
– Конечно, уверена! Без сомнений!
Компания загомонила, подхватилась, заторопилась, Креата подталкивали к двери, неподъемного “писателя” подняли, невзирая на чрезвычайно натуральные стоны, и пообещали доставить в парк едва ли не на руках. Поэт лично сопровождал Креата, не давая тому ни единого шанса ни улизнуть, ни сунуть в потайной карман громотык, даже новенькая трость – и та осталась у стены за дверью. Котелок на него нахлобучили столь неосторожно, что едва не сдвинули парик.
Не зря Креат не желал иметь дел с существами, которые тратят таланты – истинные ли, мнимые ли – на грошовое лицедейство, на услаждение жующей полупьяной публики, на…
– Нам в первый кэб, ребята с вашим другом следом поедут, – дыхнул ему в ухо поэт.
Внутри Креат оказался зажатым между мощным плечом поэта и острым локотком валторны. Глаза девицы недобро поблескивали с прежней силой.
Креат лихорадочно перебирал возможности. Спрыгнуть на ходу? Но ему нужен Стаборн, верней, его деньги. Покамест они неразделимы, а следовательно, оставлять Стаборна в руках безумных паяцев никак нельзя. Звать стражей? Но он здесь чужак. Кроме того, в потасовке с него наверняка сдерут парик, и что говорить служителям закона?
Ах, как некстати все это случилось. И правда ли Лурьи выступает сегодня в парке?
Знать бы, где этот парк. Кэб уже катил по предместьям.
– Куда вы меня везете, любезнейший? – осведомился Креат, собрав в кулак всю свою непринужденность. – Боюсь, для выступления погода сегодня неподходящая.
– Потерпи, – хохотнул тот в ответ. – для нашего концерта самая что ни на есть наилучшая.
Изогнувшись атакующей гадюкой, рука валторнистки прижала к носу Креата клетчатый платок, пахнуло чем-то горько-кислым, и Креат будто в аквариуме очутился, за толстым стеклом в вязкой и мутной воде.
Пляшущая перед глазами улица сузилась, наступая на пассажиров низкорослыми строениями, но вскоре снова раздалась, пока вовсе не исчезла, и последние домишки растворились среди серых пятен голых деревьев вперемешку с убранными полями. Тряска замотала Креата пуще прежнего, и он предпочел закрыть глаза, чтобы не оконфузиться перед похитителями.
Очнулся он, когда холодная жижа просочилась сквозь гамаши прекрасной шерсти – увы, не умеющих выстоять против грубости безумцев, что вытащили его из кэба в придорожную грязь.
Рядом стонал Стаборн. Его прислонили в мокрому деревцу, и с первого взгляда было неясно, кто за кого держится.
Девица плеснула в лицо Креата что-то невыносимо вонючее, и окружающий мир принял его в свои объятия, словно не отгораживался последние… а сколько, собственно? Серое небо не давало никакого ощущения времени, а пошевелиться, чтобы вытащить хронограф, Креат не рискнул.
Щелчки тонких пальчиков перед носом заставили взглянуть на негодяйку.
– Не узнаешь, проходимец?
Креат приподнял бровь. Это он-то проходимец? Он?!
– Тебе, дядя, за твою подлость мало платят, раз на париках экономишь. Я этот вот прекрасненько помню.
Креат не успел отшатнуться, как девица сильно дернула седую прядь, и парик, не выдержав, съехал на бок. Креат попробовал отмахнуться, но зеленоватый увалень перехватил его руку – что за грубость! не дай небеса останутся синяки! – и мерзавка отодрала усы и бородку, не считаясь с тонкостью и чувствительностью хорошо ухоженной кожи цивилизованного человека.
Сморгнув выступившие от резкой боли слезы, Креат впился глазами в гадину и, наконец, вспомнил. В тот единственный раз, когда Креат ее видел, она утирала платочком заплаканные глазки, прекрасно понимая, что после шума с подложными векселями ее покровителю придется на долгие годы уехать в уединенное поместье и жить на скромные доходы от земли. Ни его трасту, ни его маклерской конторе никто больше не поверит.
Ах, какие негодяи! Он-то принял их за чистых душой творцов, преданную искусству молодежь, алчущую знаний, а они под предлогом интереса задали вопрос о скандале с покровителем искусств, и Креат раскрыл себя, не ожидая подобного коварства!
Если они надеются, что господин Креат унизится мольбами, они просчитались!
Но Стаборна никто не уведомил об избранном пути.
– Послушайте… о-ох… молодые люди. Чего вы от нас хотите? Прошу, верните нас в гостиницу, и клянусь, ни у кого не останется претензий.
– Ах вы… пособник! Как зовут директора “Макс-и-Микс”?
– Прошу прощения?
– Издательства, с которым вы якобы подписали договор! Молчите?
Стаборн и правда замолчал.
Громила обернулся к валтонистке:
– Ну что? Побить обоих, или только этого? – ткнул он каменным пальцем в Креата.
Альт и племянник секретаря нехорошо зашевелились, с чувством разминая кисти. Они-то куда! Им руки беречь надо! Демоны… какая ерунда в голову лезет… Креат мотнул упомянутой частью тела, и сеточка для волос слетела под ноги, в густую жижу.
– Не трогайте их, – кажется, от расстройства валторна едва не шмыгнула носом. – Покамест господа всего-лишь за город прогулялись, с нас взятки гладки.
– Так я ж осторожно, не по лицу. Не докопаются.
– А это мысль… – весело глянул на Креата альт.
– Какая?
– Про “копать”.
Музыкантишки с примкнувшим стихоплетом молча смотрели на Креата. Альт изредка косился на Стаборна, и тот со стоном сполз по стволу вниз, выделяясь на фоне общей серости изрядной бледностию лица.
Небо чуть двинулось, земля качнулась, и последним усилием воли Креат устоял на ногах, не желая присоединяться к боденсийской тряпке.
– Пошли, – скомандовала гадючка, и похитители разбрелись по кэбам. Валторна с альтом в один, племянник и стихоплет в другой.
Возницы за все время не повернули голов в сторону развернувшейся драмы – видно, были в деле. Всюду предательство, низость, бесчестье!
Мерзавцы уехали. Стаборн стонал. Креат боролся с ругательствами, которые стремились наружу, невзирая на привычку к изящным выражениям.
Густая взвесь превратилась в мелкие капли дождя, чья пляска все уверенней оскорбляла обоих джентльменов своим присутствием.
Нечего было и думать вернуться в Кавир самостоятельно.
Лишь когда начало темнеть, а оба промокли до нитки, их подобрал селянин в пустой повозке.
– Не повезло вам, – сочувственно качал он головой, приняв байку об отставших от дилижанса путниках. – А я навозец побросал, назад тащусь, до дождика не поспел, так что уж. Мы быстро, я тут недалече. А хорошо, что навозец побросал, а то б куда я вас, а так – заместо навозца. Э, да вы простыли? От же ж недотепы. Как бы лихорадку не подхватили, бродит тут одна. Ну да ничего, у нас шаманка живет, настоящая степнячка. У ей трав с заговорами видимо-невидимо.
* * *
Эти дни по праву заняли верхние строчки в списке худших дней господина Креата. Память услужливо вытеснила и убранство селянского так называемого дома, и так называемую еду, и крики петухов по утрам, и мычание коров, и блеяние овец, и запахи, и мытье в бочке, и хихиканье хозяйских детей, которые водили соседских посмотреть на “городских недотеп”.
Дети забегали, глазели, шептались и убегали. Перед глазами Креата проносилась вся палитра, от орчанской изумрудности через обыкновенную загорелость к гоблинской темной охре с разнообразными оттенками по пути. В селениях люди с орками и гоблинами давным-давно смешиваются. На форму носа и глаз никто не смотрит. Смески наследуют орчанскую силу, гоблинскую ловкость и человеческие умения приспособиться к новым обстоятельствам.
Креат подобную неразборчивость не одобрял, но занимая на пару со Стаборном хозяйскую кровать и поглощая горячую похлебку, что “вмиг всякую хворь прогонит”, благоразумно молчал.
Перед отъездом они кое-как привели себя в порядок, благо, оба были обучены простым приемам. Креат – в силу рода деятельности, Стаборн – по причине безденежной молодости, пока не улыбнулась удача с женитьбой. Но и теперь, двадцать лет и пять дочерей спустя, он все еще знает, как почистить сюртук.
Потому в Кавир они вернулись хоть и в не самом приличествующем “экипаже”, но в гостиницу их пустили без препон, несмотря на поздний час.
За гостеприимство расплатились парой золотых запонок Стаборна с сапфировой крошкой. Скряга настаивал, что хватит одной, но Креат посоветовал не жадничать ради высокой цели, и вторая запонка легла в ладонь хозяйки дома как плата за молчание.
По возвращении их ждало много дел. Во-первых, принять ванну. Во-вторых, разбудить коридорного и послать его к прачкам – заканчивать начатую чистку. К утру все должно быть готово, и пусть не жалеют артефактов. В-третьих, добыть у того же коридорного расписание дилижансов в Дигар.
Потому что вывезли их из Кавира именно по этой дороге, на запад. И когда Стаборна намазали средствами орчанской шаманки – а говорили, говорили, что нужно к магу-лекарю обратиться! – и клиент пришел в себя достаточно, чтобы взяться за медальон, выяснилось, что теплеет металлический кругляш вовсе не со стороны Кавира, а с прямо противоположной.
Единственным утешением было то, что коридорный тоже знал господина Лурьи. Местная знаменитость еще два дня назад укатила в Дигар к друзьям.
Что ж. Все дороги ведут в Дигар.
Господин Креат и его потрясение
– Господа, – Креат заглянул в дилижанс и приподнял котелок, приветствуя сидящих внутри отца с сыном, не то мелких клерков, не то приказчиков. – Я должен заранее попросить вас простить моего друга. Он несколько нездоров, временами начинает лопотать нечто несуразное и теряет управление конечностями, отчего те живут своей жизнью.
– То есть, руками и ногами машет, – уточнил отец и насупился. – Сажайте его сюда, а сами к нам, не то вам в ухо заедет. Но если что, мы втроем навалимся и угомоним, правда, Мик?
Сын с готовностью кивнул.
Стаборн, вытаращивший глаза от такой перспективы, безропотно позволил уложить себя на сиденье. Хоть мази и немало помогли, но от многодневного сидения клиент не разогнется, а им дело делать надо.
Брать в дилижанс газеты, с шумом резать бумагу, мешать соседям развернутыми листами, а после дышать пропахшим типографской краской воздухом до ближайшей остановки? Скучать над новостями городка, в который, быть может, никогда не вернешься, или зевать над плодами пера светских хроникеров? Нет, нет, ни в коем случае.
В дороге Креат занимал себя чтением выпуска “Журнала искусства” за прошлый год – неплохо изданного томика в палец толщиной, с марморированными обрезами и тонкой прорисовки гравюрами. С тех пор, как крупные издательства научились делать вставки литографий на отличнейшей веленевой бумаге, да еще и прикрывать их полупрозрачным листом от прочих страниц – с тех пор Креат брал только такие, благо, мог себе позволить сию роскошь после крупных заказов. Конечно, покупать подобную книгу в дорогу – сущее безумие. Но поклонники изящных искусств зачастую так безумны в своих увлечениях! В Дигаре Креат отправит новоприобретенную драгоценность на адрес своей столичной квартиры, где она займет приличествующее ей место на книжных полках.
Присмиревший Стаборн лишь изредка хныкал и бормотал о неблагодарной молодежи, которая, сама не понимая своего счастья, стремится в варварские земли, только бы избежать освященных Небесными садами уз. Креат косился на попутчиков, разводил руками, и те сочувственно вздыхали, на всякий случай подбирая ноги и вжимаясь в спинку сиденья. Креату пришлось дважды напоминать Стаборну, что недурно бы изобразить припадок, что тот и проделал с таким старанием, что оказался на полу дилижанса. Попутчики теснились на одном сидении с Креатом, но желания пересесть не выказывали, и за три дня лежания побитая спина Стаборна окончательно окрепла.
В Дигар приехали на третий день, и Креат немедленно бросился к газетному лотку. Газеты Креат не любил и использовал исключительно как источник сведений для работы. А вот газетчики… тоже источник, но гораздо более приятный, чем желтоватая бумага с темно-серыми строчками, которые оставляют на пальцах весьма неприятные следы.
– А что, любезнейший, каково у вас в городе с музыкой?
– С музыкой?
Полугоблин с тонкими прилизанными волосами оторвался от сортировки газет на годные к продаже и отжившие свое, что пойдут за медяки на обертку в торговые ряды. Заложив за ухо карандаш, которым делал пометки на стопках, он окинул взглядом мятый с дороги костюм Креата и с сомнением поинтересовался:
– Господин сам музыкант или любитель этого дела?
– И то, так сказать, и другое.
Через пять минут, оставив полугоблину несколько медяков, Креат едва ли не вприпрыжку мчался к куче из своего саквояжа, кофра, дорожного узла Стаборна и самого Стаборна. Можно поставить золотой против медяка, что Рубиус завтра запишется к господину Кродлару в театре на Карнавальной площади. Креат и сам не отказался бы за чужой счет поездить по королевству, но его здесь никто не знает, а выдумывать личину и вступать в сношения с местными времени не оставалось. Рубиус же приехал заранее и наверняка уже что-то придумал.
И что, как не конкурс-турнэ, привлекло в Дигар господина Лурьи, он же пескарик пера Некто М?
Гостиницу сняли напротив театра, чтобы с утра занять пост у окна, и как только появятся интересующие лица… что делать дальше, Креат придумает на ходу. В его багаже нашлась небольшая зрительная трубочка, которая показывает вещи вдвое ближе. Никакой магии, исключительно человеческая механика – зрительная труба приехала в Вавлионд из человеческих королевств вместе с очередными поселенцами. Правда, показывала она всё вверх ногами, пока один дварф не догадался добавить внутрь пару линз, чтобы поставить картинку на место, небо – вверх, деревья – корнями книзу, как им и положено.
Компаньоны передавали трубочку друг другу и всматривались в тех, кто подходит к высоким дверям театра.
– Вот он! – торжествующе прошептал Стаборн.
– Сатч? – удивился Креат.
Знакомый орк уже тянул дверь на себя. Следом за ним подошел дварф, за дварфом – какой-то юноша в модном сюртуке.
– Да нет же, вот этот, в бежевом сюртуке. Он еще говорил, что это… как его… миндальный! Цвет этого сезона! Там еще строчка по лацканам зигзагом должна быть. Он хвастался, что специально заказывал, ни у кого больше нет. Надо посмотреть вблизи!
– Куда вы? – Креат перехватил Стаборна у двери. – Сидите здесь, болван. Вас могут вспомнить по Кавиру. Отрастите хотя бы усы, что ли. Я посмотрю. Говорите, строчка зигзагом? И таких больше нету?
Креат выхватил из саквояжа блокнот с карандашом, с сожалением оставил трость в номере, пробежал по коридору, выскочил наружу и быстрым шагом пересек улицу. Разумеется, на такое событие пришлют репортеров, а как же иначе?
Без парика его здесь никто не узнает. Парик с проседью, усы и бороду он выбросил еще в Кавире. Второй набор, из кудрявого черного волоса, был слишком приметным, его Креат использовал, когда нужно привлечь внимание. Придется пополнить запасы. Наверняка в Дигаре есть магазинчик для театральных постановок.
С блокнотом наперевес он обошел ожидающих музыкантов, позадавал обычные вопросы “откуда”, “на чем играете” и “как считаете, каковы ваши шансы на успех”. Со знакомой троицей заговорить не решился, но внимательно выслушал разглагольствования баяниста, который зачем-то явился с инструментом наперевес. Тот стоял рядом с миндальным сюртуком. Креат внимательно и незаметно рассмотрел зигзагообразную строчку. Заверив баяниста, что у того есть все возможности покорить Вавлионд, Креат начал медленно двигаться вокруг, чтобы не пропустить ни слова из уст орка, дварфа и – как теперь в точности установлено – Рубиуса. И лицо “груза” стоит запомнить.
Да, молодой человек был, безусловно, настоящим аристократом. Строгое бесстрастное лицо взирало на окружающих с долей скептицизма, не поддаваясь на искушение праздными разговорами и ни единым мускулом не реагируя на непочтительное отношение “коллег”. Ни одному из не-людей так не суметь!
Стараясь выглядеть завзятым писакой, Креат двинулся вокруг троицы Сатча. Он слегка пригнулся, будто вынюхивая сведения поинтересней, и казался самому себе оборотнем из псовых. Увлекшись перевоплощением, он едва не пропустил два слова, сказанных певучим переливчатым голосом:
– Сэмвэл Лурьи, тенор.
Креат даже вздохнул про себя – благородный Рубиус вынужден влачить жалкое существование среди не-людей, а подлый Некто М нашел себе достойную компанию. Как несправедлива жизнь!
– Записано, – ответил некто за столом. – Удачи в Корундэйле, господа!
Крадучись истинно балетным шагом, Креат отодвинулся подальше, чтобы не маячить на глазах у подопечных.
Он дождался, пока Рубиус с орком и дварфом запишутся в турнэ, покрутился еще немного и услышал главное: выезжать собираются завтра с утра дилижансом.
В гостиницу он вернулся в великолепном настроении. Корундэйл займет Лурьи-Некто-М надолго. Найти его там не составит труда – наверняка четверка Лурьи станет выступать на заметных сценах, может быть, на самых больших. Креат мысленно потер руки: первым делом стоит обеспечить им громкий провал. Но это позже. Сначала – посылка.
Спрятав во внутреннем кармане блокнот, Креат прошелся по улице, заглянул в парочку кафе, и в третьем нашел то, что нужно: официанта мужского пола с ссадиной на левой скуле.
Возможно, молодой человек неосторожно принимал любовницу, когда вернулась основная подруга. Или же стукнулся о подсвечник, пробираясь по темному коридору к нужнику. Но Креат ставил на кулак товарища.
Допив чашечку кофа, Креат смотрел на нее, изображая недовольство самого отчаянного толка.
– Что-то не в так с кофом? – мигом подскочил старательный молодой человек.
– Нет-нет, с кофом все хорошо, благодарю. Нехорошо с тем, что… м… – Креат будто бы замялся, – я плохо знаю город, – признался он и доверительным тоном прибавил: – слишком плохо, чтобы найти здесь достойную компанию на вечер…
Он обрисовал пальцами нечто вроде эльфийской талии под орчанской грудью, и далее – бедра волчицы в горячей жизненной поре.
– М… понимаете ли… я несколько опасаюсь идти наугад. – Креат сотворил лицо смущенного провинциала и застенчиво глянул на официанта. – Я знаю, что в больших городах не во всех заведениях можно появляться без ущерба…
– Это да-а, в Нижние Древосклады лучше и не заходить. Это на юго-востоке. Как увидите, что фонари все сплошняком масляные и светят через одного, так заворачивайте. Лучше всего прогуляйтесь вниз по Яблоневому бульвару, там за речкой самые веселые дела и будут.
Вернувшись в номер, Креат описал Стаборну самую радужную будущность в самое ближайшее время, дал себе три часа отдыху и принялся готовиться к вечеру. Хорошенько размявшись, он попинал кулаками составленные вместе подушки, сто раз присел и совершил комплекс гимнастических упражнений.
Нужные ему существа обитают в Нижних Древоскладах. Общение с ними порой приходится начинать с физических воздействий.
Потрепанный сюртук с особым кроем, который дает рукам двигаться свободнее. Тонкие перчатки цвета кожи с накладками изнутри, чтобы не сбить костяшки пальцев. Крепкие полусапоги на плотной шнуровке со спрятанными металлическими носами – на случай неприятного поворота дел. Трость придется оставить – поломают. Вот когда обзаведется специальной, со стальным стержнем и хорошо отлитым набалдашником… но увы, где водятся такие умельцы в Дигаре, он не представляет. Другое дело – столица.
Креат доехал в кэбе до тех мест, где фонари начали светить реже, чем предполагалось, а возница остановился и заявил, что дальше он не поедет ни при каких обстоятельствах, хоть десять золотых ему дай – все равно отнимут.
Креат спорить не стал, расплатился и пошел пешком, нарочно засунув руки в карманы и мурлыкая веселую песенку. Та-ра-ра бум-ди-эй, та-ра-ра бум-ди-эй, та-ра-ра… А вот и они.
Крепенькие. Перегаром не несет. Один молод, другой постарше. Подойдут.
Не дав им возможности завести обычный в таких случаях диалог “не найдется ли огоньку… и кошельку… а что такое у тебя в кармане…” Креат ловким тычком в ухо уложил того, кто помоложе, а второму без обиняков сообщил:
– Поговорить надо. Дело есть. Посидим?
Собеседник оказался сообразительным, хоть задание было и непростое для подобного рода публики: прихватить пару-тройку друзей, остановить дилижанс, проверить, там ли компания из орка, дварфа и человека, и буде такая обнаружится, человека ссадить, остальных отправить дальше. С орком не задираться – во-первых, уж больно здоров, во-вторых, у них тут семья. В-третьих, музыкантов, даже орков, надо беречь, но об этом Креат наемнику не сказал. Не поймет.
На дороге в столицу наемник работать отказался. До глухих мест в той стороне поди доберись, да и возницы не дураки, не остановятся, хоть сам под колеса ложись. Помимо того, там сейчас дожди прошли, а дорог там много, кто знает, какую залило, и по какой дилижанс поедет. Другое дело – путь на Октанвил, городишко на юго-западе, близко к границе с княжествами оборотней. Вот там дорога малоезженая, петляет между холмов, а селится там мало кто, да и почти никто не ездит. Кое-где дилижанс так замедляет ход, что прыгнуть на козлы ничего не стоит. Вот только возницы на ту сторону с длиннострелами ездят, но если никого грабить и убивать не надо, то наемники с возницами договорятся. Тем тоже ради одного пассажира, да еще не местного, под нож лезть неохота.
Креат ненадолго задумался и кивнул. Отъезд компании в Октанвил он обеспечит. Все-таки не первый год своим делом занимается.
На место наемники выедут в кэбе знакомого, как только соберутся, и уже утром будут в засаде. Завтра здесь же в то же время встретятся для отчета. В Нижних Древоскладах есть, где придержать “груз”. Остальной план Креат выложит позже.
Выдав наемнику золотой, Креат рассказал, под каким камнем на перекрестке взять оставшуюся долю задатка, и вернулся в гостиницу.
Разбуженный рано утром Стаборн причитал и жаловался, что его экспедиция влетает в медяк, но согласился выкупить все билеты на столицу до полудня. И три билета на первый же дилижанс в Октанвил, что отправлялся чуть раньше столичного.
На станцию Креат прибыл еще до открытия, одетый как поиздержавшийся в путешествиях неудачливый делец. Сторож получил пяток серебра, и пока приходил в себя от счастья, Креат перехватил кассира. Пожилой гоблин не успел скинуть старую шинель, как Креат выложил деньги за все билеты сразу и пару ассигнаций сверху, чтобы упредить расспросы.
Укрывшись в придорожных кустах, он тут же сжег тисненые картонки с печатями “Корундэйл”. Вернувшись на станцию, он присел у камина и краем глаза стал высматривать орка с дварфом и Рубиусом. Тот, разумеется, будет в другой одежде, но у Креата хорошая память на лица, кроме того, компания настолько приметная, что не перепутать.
Зал наполнялся ранними пассажирами. Кто-то, узнав, что билетов на столицу больше нет, нехорошо выражаясь, отправлялся сидеть в тенечке, пока не начнут продавать места на полуденный дилижанс. Кто-то втаскивал багаж, чтобы ехать в Кавир. Наконец, троица с Сатчем во главе подошла к кассе и тут же отошла.
Удивительное везение продолжалось: дилижанс в Октанвил как раз подогнали к дверям.
Креат двинулся к музыкантам:
– Господа, господа, – он помахал тремя картонками, прижав пальцем штамп с городом назначения. – Моя поездка сорвалась в последнюю минуту, и я отдам билеты в Корундэйл за полцены! Всего за полцены! Если поторопитесь, еще успеете, дилижанс вот-вот отправится! – и для убедительности он махнул рукой в нужную сторону.
Орк расплылся в улыбке и полез в карман. Дварф одобрительно кивнул. Рубиус от счастья потерял аристократическую выдержку – вот к чему приводит общение с нижестоящими существами без выучки и должного воспитания.
Задуманная Креатом композиция близилась к финалу. Еще немного, и настанет время триумфальной развязки.
– Корундэйл? Беру все три!
В кармане Креата оказалось несколько купюр, зато из руки исчезли билеты.
Пожилая гоблинша с добычей быстро удалялась в сторону будки кассира. Миг – и она уже тащила двух дам с саквояжами к дилижансу.
Все произошло столь внезапно, что Креат не сразу осознал масштаб трагедии. Орк, будто извиняясь, развел руками, и компания отошла к креслам, оставив ошеломленного Креата стоять посреди станции.
Будто этаж за этажом он выстраивал прекрасную, хорошо подогнанную конструкцию, но откуда ни возьмись прилетел метеорит и в мгновение ока превратил его труды в пыль.
Пытаясь оправиться от потрясения, Креат бессильно наблюдал, как Рубиус переговорил с кассиром и возницей, как орк подхватил узлы и баулы, зажав футляр с трубой под мышкой, и в сопровождении дварфа и Рубиуса сел в дилижанс, который немедленно покатил в Корундэйл.
А Креат остался смотреть им вслед.
Он глянул на станционные часы. До полуденного дилижанса он успеет привезти Стаборна из гостиницы вместе с вещами.
И господин Креат отправился к кассе.
Конец первой части
Глава 10 о шатрах и хрылке
Дилижанс тряхнуло. Остановка. Толком не проснувшись, я поднялась с сиденья и протиснулась к двери. Правый глаз смотрел на мир сквозь тонкую щель. Левый презирал действительность и открываться напрочь отказывался. Феидхелм поймала меня у подножки с одной стороны, Софра с другой.
– Шляпку надень, – шепнула гоблинша. – Провинция. Не поймут.
Я наконец продрала второй глаз, привела себя в надлежащий вид и огляделась.
Селение вида “захудалое”. Харчевня вида “подозрительная”. Дорога вида “высохшая грязь”.
Есть не хотелось. А уж в этом заведении не хотелось совсем.
Мы нашли кусок дороги поровнее и совершили променад. Для нас – променад. Для аборигенов – городские фифы ковыляют по колдобинам.
Ну и ладно.
– Ты самое интересное пропустила, – Феидхелм сочла, что я выгляжу достаточно бодро, чтобы осмыслить новости. Зря… – На нас бандиты напали.
Я проснулась окончательно.
– Как это?!
– А так! Эта, – кивок на Софру, – тоже спала.
Еще бы – после такой-то ночки: позднее выступление, беготня по задворкам, срочные сборы… Гоблины могут дня два подряд скакать бодрячком. Человечки без зверски вредных эликсиров так не умеют.
– На повороте какой-то мырдзяк на козлы сиганул, ну мы и встали. Четверо их было. Искали орка с дварфом и человеком, да не нашли. Не взяли ничего. Эти, на козлах, сказали, что раз орка нету, проваливайте, не то пальнем. – Феидхелм состроила загадочно-глумливую рожицу. Надо поучиться гоблинской мимике. – А я вот что думаю… Я же билеты увела из-под носа как раз у такой компашки. Какой-то хухрюк собирался им втюхать, только я быстрее была. И вот думаю я, хухрюк этот на них бандитов и навел, чтоб не среди города их трепать.
Только этого нам не хватало.
– Так, девушки, – я обвела глазами подруг, и Феидхелм хмыкнула. – О том, как достались билеты, молчим. Никому не звука.
– Да уж понятно… – кивнула гоблинша.
Софра недоуменно задрала бровки:
– Почему? Это же так смешно!
– Софра! – рявкнули мы с Феидхелм одновременно.
– Что-о?
– Хочешь, чтоб нам бошки поотворачивали, раз бандюганам налет сбили? – Феидхелм была прямолинейна и этим убедительна. Как всегда.
Софра дулась до самого вечера.
По требованию пассажиров дилижанс делал частые, хоть и короткие остановки – не зря харчевня показалась мне неблагонадежной – и возница ворчал, что до темноты не успеем к следующей станции.
Ехали мы и правда долго, медленно и тряско. Дилижанс петлял меж бесконечных холмов, внезапно разгонялся и вдруг сбавлял ход. Заходящее солнце то и дело выныривало из-за склонов и било оранжевым всполохом по глазам. Наши попутчицы, пожилая дама с компаньонкой, хором запретили задергивать занавески – им, мол, будет темно читать. Светляками это семейство не озаботилось.
Компаньонка против всех неписаных правил бубнила под нос нравоучительные повести. Книге исполнилось по меньшей мере полсотни лет. Дама внимала. Я бесилась. Софра дулась. Феидхелм переводила взгляд с узла на котомку, прикидывая, какое из средств применять первым, или стоит раскрыть все козыри сразу.
Рсяк разрешила сомнения хозяйки – выбралась наружу, но от визга обеих дам забилась назад.
Феидхелм расстроилась и развязала узел с волынкой. Старшая дама немедленно потребовала сыграть гимны времен ее юности. Лет тридцать, а то и сорок назад у них в Октанвиле в городском оркестре служили военные в отставке. Волынщики – “душки-гоблины” – играли невероятной силы душеспасительные мелодии. Все дамы города их обожали.
Наша попутчица запела.
Рсяк в глубине котомки завыла. Я позавидовала. Хотелось бы и мне выразить чувства подобным образом. И забиться поглубже я бы не отказалась.
Феидхелм натянула шальму на уши. Софра умоляюще глянула на меня и на гоблиншу, но вспомнила, что весьма на нас обижена, и отвернулась.
В перегородку застучали из передней половины дилижанса, но “певица” лишь поморщилась.
Солнце соизволило зайти за горизонт. Дама перешла ко второму отделению.
– О, эту я помню! – Феидхелм прервала скрипучее фортиссимо. – Старая гоблинская баллада, еще из степей. Да и остальные, наверное, оттудова же. Слова только другие были.
Дама пришла в восторг и попросила исполнить оригинал.
Софра оживилась. Я закаменела лицом – заранее.
Феидхелм затянула песню. За перегородкой захохотали. Дама издала негодующий вопль. Компаньонка поддержала.
Следующая четверть часа прошла в яростном споре, какие же слова были в изначальной песне: “чаша соков Небесного сада” или все же “череп недруга, полный апсинта”.
В разгар полемики проснулся муж “певицы”, вставил в ухо слуховой артефакт, уловил знакомое слово и поинтересовался у Феидхелм, нет ли у нее с собой этого прекрасного напитка. Во времена его юности в Октанвиле был городской оркестр из гоблинов-отставников, у которых не переводился апсинт яркого изумрудного цвета. Волынщик-солист утверждал, что без сего средства местная публика невыносима.
По счастью, в этот момент дилижанс прибыл на станцию, и семейная сцена обошлась без нас.
Мы сняли комнату, загладили несчастную Рсяк, попросили принести ужин на четверых и десерты на шестерых. Рсяк досталась четверть курицы. Софра съела четыре пирожка с яблоками и подобрела достаточно, чтобы поделиться с нами печалью:
– Еще два дня до Корундэйла с этой гусыней ощипанной! Вот если бы…
– Софра, еще пирожок хочешь? – я быстро подсунула ей пятый. – А наливки? У них есть, я видела.
– Не хочу! – но пирожок взяла. Увы, прежде чем откусить, она закончила мысль: – Вот если бы пересесть на другой дилижанс… А лучше мобиль!
Я глухо зарычала. Феидхелм расхохоталась.
Смешно ей…
На следующий день мы покатили по ровной дороге и остановок делали не больше обычного – видно, последствия харчевни исчерпались. Попутчики молчали. Старшая дама – оскорбленно, ее муж – ехидно, компаньонка – настороженно.
Софра впала в поэтичное настроение, выпросила место у окна и рассматривала в однообразных пейзажах нечто, доступное только ей. После полудня тишина начала угнетать эльфийские струны тонкой души, и подруга замурлыкала:
– Та-ра-ра бум-ди-эй, та-ра-ра бум-ди-эй…
Без сомнения, она выбрала чрезвычайно действенный способ расшевелить “гусыню”.
– Это все большие города, – прошипела дама. – В Октанвиле подобные непристойности немыслимы!
– То ли дело в столице, – улыбнулась Софра.
– Сроду там не была и не собираюсь! – Дама повернулась к компаньонке: – Через три дня приедем домой, и больше никогда и никуда не собираюсь!
Софра нахмурилась. Я похолодела. Мы обе глянули на Феидхелм, и та полезла в потайную складку шальмы.
Нет.
Нет.
Не может быть.
Феидхелм поднесла к глазам билет, с шумом втянула воздух и отдала мне тонкую картонку. Я прочитала печать и показала Софре.
Вот же… хухрюк!!!
– Довольна? – не выдержав, я рыкнула на эту прорицательницу доморощенную.
– Тихо, – шикнула Феидхелм. – Какая станция следующая? Если не селение какое, а что побольше, там и сойдем.
Не селение. Городишко.
Топать пришлось довольно далеко от станции – отчего-то все гостиницы и комнаты при тавернах оказались забиты, и для пассажиров дилижанса оставили каморки в так себе месте. Предприимчивая вдова в сезон сдавала половину дома тем, кому деваться некуда.
Что за сезон может быть в такой глуши?
Я отсыпала серебра возницам, чтобы дотащили наш багаж. На что им рук не хватило, пришлось нести нам самим.
– Сходите раньше, значит?
Сходим. Бессмысленно ехать до Октанвила, к самой западной границе, когда нам нужно в столицу, в центр Вавлионда.
Мы с трудом уместились в крохотной комнатушке. Но я не расстроилась. Некуда больше.
Не знаю, что не поделил тот хухрюк с орком и компанией, и знать не хочу, но должок за ними немаленький. За всеми!
Как же нас угораздило вляпаться в чужую ловушку!
– Эй, хватит убиваться! – Феидхелм вела себя как ни в чем не бывало, будто не она схватила билеты, не глянув пункт назначения. – Тут ярмарка или не ярмарка, что-то такое. Говорят, бродячие торговцы всякими всякостями приехали. Стоят шатрами за городом. Музыку играют. Может, подзаработаем. Заодно разузнаем, как до Корундэйла доехать. Напрямки отсюда навряд ли что будет. Сходим завтра?
А куда деваться.
* * *
Ярмарка-неярмарка выросла посреди недавно убранного поля – десять шатров с навесами для торговли, утоптанная площадка для танцев, костры по бокам для мерзнущих.
Впрочем, многие грелись другим способом.
Под первым же навесом торговали горячим вином со специями и теплой медовой настойкой – крамбулей. Одно пришло с первыми переселенцами-людьми, другое позже привезли оборотни-медведи.
У шатра, судя по запаху, наливали хрылку. Но те, кто одет поприличнее прочих, входили внутрь.
Кружек у нас с собой не было, но за несколько медяков нам выдали три побитые жизнью оловянные посудины с кривыми ручками – потом их можно продать назад. В моей немедленно оказалось вино, у Софры – крамбуля, а Феидхелм нырнула в шатер.
Мы выпили. Постояли. Гоблинша не появлялась. Любопытство повело Софру следом за ней. Я решила не отставать от компании.
Сады небесные со всеми их кореньями! На деревянных полках, загадочно подсвеченные светляками, выстроились бутыли разноцветной хрылки.
Я видела хрылку прозрачную, как слеза. Я видела хрылку разной степени мутности. Иногда меня уговаривали попробовать, но один-два глотка, и я делала вид, что увлечена разговором, “забывая” о питии.
Здешняя хрылка переливалась всеми цветами радуги.
– Черничную попробуйте… Как вам яблочно-коричная?
Феидхелм сидела за высокой стойкой между джентльменом, рядом с которым на стойке возлежал хорошо ухоженный цилиндр, и дамой средних лет в шелковом платье и накидке белой шерсти. Перед дегустаторами стояли ряды крохотных рюмочек. Хозяин нацеживал в каждую на полпальца из разных бутылей, и Феидхелм, как и прочие, сначала пробовала на язык, потом делала крохотный глоток, потом еще один… и опустевшая рюмка возвращалась на стойку.
Никогда не видела подобного действа с хрылкой. С кракензолем – да, с апсинтом, с настойками из ягод Эрстенского плоскогорья… Но с хрылкой, которую в каждой второй селянской семье гонят?
Дама поднялась и выложила на стойку несколько ассигнаций.
– Заверните большую бутыль яблочной… нет-нет, не зеленые яблоки. Мне, пожалуйста, на сладких печеных… да… И дубовку с дымом.
Хозяин свистнул, сбоку из-за занавеси выкатился орчонок, принял объемный холщовый пакет и проследовал за дамой к выходу.
– Что стоите, садитесь. Я вот думаю, взять бутылёк, что ли… – Феидхелм рассматривала рюмку с жидкостью цвета начищенной бронзы на донышке.
Пришлось сесть. Кажется, Феидхелм увлеклась, а нам нужно разговорить хозяина.
Передо мной выстроилось полдюжины рюмок. Я глотнула из первой. Хозяин счастливо рассмеялся моему обескураженному виду. Я поинтересовалась:
– Это все еще хрылка?
– Представьте себе!
– Эльф, – догадалась я. – Эту хрылку делает эльф с даром искусств.
– Не совсем, но вы близки к истине. Полудварфа с четвертью эльфийских кровей. У нее небольшой дар искусств и немножко дара жизни. Прошу прощения… – хозяин метнулся к новой паре визитеров.
Понятно. Дварфская родня полукровки смастерила исключительного качества аппарат. Дар жизни указывает ей лучшее сырье, а дар искусств управляет процессом. Действительно, редкость.
Закатив глаза от наслаждения, Софра с упоением приканчивала четвертую порцию. Надеюсь, подруга тут не… упоится. Нам еще выяснять, где подработать, и как отсюда выбраться.
На стойке появились стаканы с водой, хозяин разливал новый рядок джентльмену с цилиндром, а Феидхелм шептала: “С ягодами попробуй”.
Я отхлебнула воды, едва не пролила на себя половину, закашлялась. Так. Мы тут не пить. Мы тут разговаривать. У нас есть цель.
Я огляделась в поисках источника сведений. Снаружи гомонила ярмарка. В шатер продолжали заходить страждущие качественной… хрылки? – к этому надо привыкнуть.
– Прошу прощения, – я окликнула хозяина, когда тот забирал пустые рюмки у Софры. – Можно перекинуться с вами парой слов? Так получилось, что мы здесь застряли…
Тот развел руками:
– Никак, сами видите. Впрочем… Мы закрываемся в семь вечера. Приходите к восьми, я предупрежу наших.
Без фруктовой хрылки Софра уходить отказалась. Феидхелм взяла клюквенную. А я ничего не взяла – деньги тают, нам еще демоны знает сколько здесь жить, о чем они думают?
– Я думаю, что все образуется, – ответила моим мыслям Феидхелм.
Мы вышли наружу, гоблинша любовалась цветом выбранного бутылька и выглядела раздражающе довольной:
– Существа тут хорошие. Что-то да как-то устроится.
– Э-эйлин… не будь бу-укой! Смотри, какой день, а сколько тут всего-о!
Для Феидхелм, пожалуй, и бутылка – хоть бы хны, а сколько выпила Софра? Я прикинула. Получалось – полстакана хрылки, не меньше. Я взяла подружек под руки:
– Ищем еду. Здесь должна быть еда.
– Там! – ответил слаженный дуэт, ткнув в две противоположные стороны.
Еду мы нашли. Феидхелм подмигнула соплеменнику у котла, и у нас в руках образовались три глиняные миски с похлебкой из чана, что стоял поодаль, поменьше размерами. Потрясающий запах и невероятный вкус слегка подправили настроение.
У шатра с вязаными шалями, шапочками и пелеринами устроилась парочка музыкантов. Долговязый темноволосый лютнист с острым лицом выглядел весьма колоритно в костюме стародавнего барда – объемная шляпа с пером, узкие брюки, высокие сапоги, расшитый жилет. На флейтистке рядом с ним была многоцветная шаль и еще более многоцветная юбка. Пели про любовь. Мы прошли дальше. Певец с гитарой и губной гармошкой уже закончил выступление и складывал инструменты. Больше коллег мы не встретили.
Дварф с густой белой бородой показывал фокусы с шариками и платками. Я присмотрелась, но так и не заметила, в чем подвох. Тонкая юная гоблинша в пестрой блузе и ярко-синих шароварах танцевала на веревке между двух столбов. Крохотную шальму она подвязала парой лент под подбородком. Феидхелм одобрительно похлопала.
Я перебирала диковинки на прилавках, краем уха слушала болтовню Софры с продавцами и сочувствовала бедолагам, которым приходится скитаться по разбитым дорогам, а то и вовсе по бездорожью, чтобы заработать несколько монет – ассигнации в таких местах все еще не признавали. Казалось бы, прогресс, магтехника, хорошо устроенные города, но все еще бродят по дорогам бездомные горемыки. Наверно, отсюда они потянутся обозом на юг, чтобы переждать осенние ветра и зимние холода где-нибудь в ущелье на краю Синих гор.
Через два часа я с трудом увела подруг в камору. Феидхелм была сама не своя от разнообразия, и начав разговаривать с торговцами, так и не могла остановиться по дороге назад. Софра несла под мышкой книгу о зельях из горных трав, а ее кудряшки скрепляла заколка в виде дракона. Толковать эти приобретения я не взялась.
Мы попробовали разузнать дорогу в Корундэйл у матери обширного семейства, что превратила половину своего дома в гостиницу. Да, дилижансы ходят, но только в Октанвил и в Дигар. В столицу тут и дороги-то прямой нет, зачем она им, в столице одна зараза и мерзость, здесь у них маленький тихий городок, только раз в год приезжают торговцы всякой всячиной, и сюда съезжаются из селений и городков, кто побогаче, но это все знакомые существа, примерные и приличные, а в столицах делать нечего, там одна мерзость и зараза, вон у соседки муж ездил, болел потом, очень она ругалась, хотя зачем ругаться, сама же его в столицу отправила продать платки напрямую, да только выручил мало, и заболел, неясно только, чем болел, сыпь какая-то, соседка ругалась, шаманку звали, а чем болел, не говорили, хотя с виду и не скажешь, ходил, разговаривал и не кашлял, только сыпь, это младшая их по секрету сказала, зараза одна в этих столицах, ясно дело.
Вечерело. Мы пустились на поиски ужина. Обошли всю дюжину кварталов, что представляла собой центральную часть, но переполненный городок не нашел для нас свободного места в тавернах. В единственной на весь городок ресторации на дверях висело меню с такими ценами, что Феидхелм нелюбезно поинтересовалась у разносчицы, какого размера тарелки, и хватит ли этой порции на всех троих. Та развела руками – заходите, мол, через три дня, когда публика съедет, а пока те, у кого деньги водятся, платят и не жалуются.
Время близилось к восьми. Феидхелм выпросила у хозяйки старую метлу, наказала Рсяк больше ни с чем не шалить, зачем-то прихватила волынку, всучила Софре чехол со скрипкой, и мы двинулись по главной улице за околицу, где на пустом поле янтарно светились шатры.
Питейное заведение преобразилось. Занавесь исчезла, стойку передвинули поближе к стене, вместо стульев поставили скамьи. Светляки потухли. В медных подсвечниках на двух толстых деревянных опорах горели свечи.
Вокруг рассаживались существа, которых я днем видела за прилавками. Хозяин наполнял кружки… я надеюсь, не хрылкой. С такими объемами встреча закончится не начавшись, даже будь здесь только дварфы с орками.
Дварфы и правда были. Самый старший представитель этого племени принес здоровенный толстенный тамбурин, на котором западные дварфы играют двусторонней палочкой, а восточные – всей кистью руки. Этот дварф с длинной седой бородой и венчиком поредевших серебристых волос владел всеми стилями. Его представили: Фредебальд.
Рядом ерзал юноша с тоненьким хвостиком из черных-пречерных волос и того же цвета короткой бородкой. Смесок. Дварфы до сорока лет пола не имеют, и у юных дварфо вместо бороды пушок. Его представили как племянника Фредебальда по имени Робин. Он вытащил флейту-сопилку и взял на пробу несколько чистых звенящих нот. Будет интересно.
Отцом Робина оказался уже известный нам хозяин хрылочного шатра. “Нисефорис, но здесь меня Хрылем кличут”. Понимаю. Выговорить это имя после хорошей дегустации не каждому под силу.
Жена Хрыля, большая рыжая дварфа Хильберта – “можно просто Хиль” – предложила мне горячего вина. На этот раз специй не пожалели, и меда плеснули. Софра пискнула про мед без вина, и разулыбавшаяся Хиль принесла ей кружку с крамбулей. Феидхелм налили эль.
Софра сделала несколько глотков и хихикнула. “Ясно”, – кивнула Хиль и вернулась с тремя плошками похлебки. Вовремя. Моя благодарность к рыжей дварфе была горячее и похлебки, и вина вместе взятых.
К тому же, ощутимо похолодало. Но еда и вино все исправили.
Питейный шатер наполнялся существами. Кажется, собрались все торговцы. Я повертела головой, но из музыкантов заметила только девушку с флейтой, ее звали Веткой. Надеюсь, удастся с ней поговорить.
На соседнюю скамью опустился плечистый продавец эмалированных брошей и остро заточенных кинжалов из узорчатой стали – странный набор.
Продавец пристроил на колене такой же тамбурин, как у дварфа, и достал палочку. Они с Фредебальдом кивнули друг другу и принялись выстукивать затейливый ритм. Вступили флейты Ветки и Робина, волынка Феидхелм, запели гитары, зашуршали мараки, Софра достала скрипку, и голоса, изрядно тронутые вином и элем, принялись выводить старинную песню про зеленые луга среди холмов.
Закончили петь, выпили, запели снова.
– Солдатом удачи я был много лет, Потратил на хрылку немало монет. Теперь возвращаюсь с набитой мошной, Я бросил скитаться, шагаю домой.
Я едва удержалась, чтобы не поморщиться. Репертуар у этой публики оставлял желать лучшего, в отличие от исполнения. Тратить таланты на такие песни!
В перерыве я склонилась к уху гоблинши:
– Феидхелм, ты помнишь, зачем мы тут? Нам нужно выяснить, можно ли подзаработать, и как добраться до столицы.
– Угум…
– Поверь, у нас есть полчаса. Потом лучше уйти.
Гоблинша едва не подавилась элем. Оторвавшись от кружки, она посмотрела на меня с откровенным сочувствием, хлопнула себя по лбу и расхохоталась:
– Не дрейфь. Все путём. Не обидят.
– Феидхелм, мы с Софрой…
– … в таких компаниях никогда не бывали. Знаю я человеков в нашем Асунвираке. Как выпьют, так чисто буйфылы в гоне. Ежель женщина по мордам дать не может, ей с опаской ходить надо.
– Знаешь, оборотни тоже…
– Прошу прощения? – к нам обернулся плечистый продавец. – Мы хорошие. Правда, – и расплылся в доброй улыбке.
– Вы оборотень?
– Оборотень. Хочешь, перекинусь? Только за стойкой. На артефакт зачарования одежды мне не хватает, а шокировать прекрасных дам наготой не в моих правилах.
– Э! – замахал на него Хрыль. – Опять мне стойку повалишь.
– Не возводи напраслины на честного волка, – отозвалась Хиль, – по стойкам у нас Микаэль, но сегодня он в городе у зазнобы. Стефенс все же помельче будет, даром что вожак.
– Бывший, – хмыкнул плечистый продавец.
Это – волк? С расчесанными седыми кудрями и приятными манерами?
Все известные мне оборотни-волки ухоженностью пренебрегали, выглядеть старались как можно суровее, а манеры… про манеры и вспоминать не стоит.
Стефенс подмигнул и вновь взялся за тамбурин. Феидхелм крикнула Хрылю, чтобы мне принесли еще вина.
Пели про прощальную рюмку – традиция некоторых дварфских кланов. Пели и пили. Может, все же и нам попрощаться… мало ли что…
Но Феидхелм с места не сдвинуть – приросла, вжилась, корни пустила, и чувствует себя, как кувшинка в пруду. Софру увести можно, но разревётся же… очень жалобно разревётся. Душераздирающе. Умеет.
Хозяин шатра попытался прошмыгнуть к опоре, чтобы сменить почти догоревшие свечи на новые. С его комплекцией прошмыгнуть было сложно, хоть он очень старался. Когда музыканты остановились промочить горло, Хрыль, наконец, добрался до подсвечника и принялся воевать с воском. В процессе сражения к музыкантам вернулось вдохновение. Хильберта запела, остальные подхватили.
Откинув полог шатра, ввалился бард с лютней.
– Рейнальд!
Он махнул в ответ и принялся обниматься со всеми по очереди. Когда дошел до Хрыля, тот, наконец, воткнул последнюю свечу в прикапанное воском место и предоставил себя в полное бардское распоряжение.
Рейнальд заиграл, и все затихли. Дварф и волк едва слышло постукивали по тамбуринам. Флейты подстроились с исключительно нежной гармонией. Гитаристы едва трогали струны. А Рейнальд играл, и мелодия лилась из-под его пальцев, и это было нечто настоящее.
Пока он не запел. Очарование развеялось – голос был до обидного обыкновенным для таверны. Но диссонанс никого не смутил, и дюжина глоток подхватила старинную песню про рыбацкое судно, коим играет ненастье, бросая с волны на волну. Конечно, ничем хорошим эти игры не закончатся.
Вошедший в раж Рейнальд выскочил на середину шатра, подпрыгнул, закрутился, едва не проехался декой лютни по щеке Робина, но его вовремя остановили. Ничуть не смутившись, бард завертелся с удвоенной силой, не удержал равновесие и рухнул на руки дварфов. Те успели убрать тамбурин с флейтой, подхватили тело в расшитом жилете и вернули барда в вертикальное положение. Песня не прерывалась ни на миг, лишь слегка изменилась – бард внезапно перешел от грустных строк о тонущих рыбаках к трагической гибели большого судна в первом путешествии. Мелодии перетекали одна в другую к восторгу присутствующих, и обе песни допели по очереди.
Разговаривать сегодня не будем.
Ну и ладно.
Феидхелм была права. Опасаться нечего. И это было так… необычно. Так непохоже на вечера в ресторациях, где к полуночи уже не знаешь, куда деваться от масленых взглядов, а от неприятностей спасает только вид дюжих официантов – поздним вечером даже в дорогих заведениях только такие и работают.
Пожалуй, в этой компании можно пить вино, хмельной мед… да хоть бы и хрылку! – и не беспокоиться. В Асунвираке сколько нас ни зазывали за столы, сколько владельцы рестораций не предлагали разделить барыш от проданных угощений, мы с Софрой знали – добром это не кончится, и единожды заработав известность легкомысленных девиц, мы уже не избавимся от сомнительной славы. Наличие жениха или мужа злым языкам не помеха. А уж отсутствие…
– Может, споешь? – шепнула Софра.
– Не стоит. Тут и так хорошо.
Я это сказала?!
Тут и так хорошо.
Хорошо.
В глубоком недоумении я не заметила, как взяла третью кружку вина.
Глава 11 о погоде
Спать нас уложили в шатре южанки среди расписных чашечек с фигурными блюдцами, накидок с яркими узорами и невиданных браслетов: агаты, бирюза, гранаты, топазы, рельефы из переплетающихся листьев и невиданных цветов; медь, серебро, золото – два, а то и три металла рядом.
По секрету хозяйка сказала, что чашечки с браслетами и правда южные, а накидки она шьет сама и сама же наносит на них рисунок. Но вывеска на ее шатре гласит: “Товары знойного юга” – привозное идет лучше, чем изделия местных мастеров. Покупатель с пиететом относится к вещице, что плыла по морю мимо гор в трюме большого судна, слышала крики чаек в порту и ругань грузчиков, тряслась в обозе… впрочем, нет, чашечки тряски не выдержат, они едут в мягких стружках. …Ехала, ехала и приехала, и только для него! За чувство обладания подобной диковиной и переплатить не грех.
Софра еще спала, но учуяв запах кофа сквозь сон, нахмурилась от предстоящей неизбежности. Феидхелм с открытыми глазами лежала на составленных вместе ящиках, поверх которых бросили пледы и одеяла, но вставать тоже не спешила.
С хозяйкой лавки, Суок, мы болтали за кофом с соленым печеньем, который она сервировала снаружи под навесом.
Вокруг шевелилось серое ленивое утро, и зябкая дымка колыхалась у влажной земли.
Суок оценила брожение жижи в котелке на дварфском артефакте и бросила мне:
– Сходи к Хрылю, скажи, чтоб звал остальных.
Я натянула сапожки, и не застегивая их, вышла из-за полога в утоптанное поле. Хорошо утоптанное, каблучки почти не проваливались в сухую землю. Почти. На основной дорожке между шатрами хозяева ярмарки предусмотрительно бросили настилы из старых досок. Если сюда, по словам гостиничной вдовы, приезжают “побогаче”, то не я одна каблучками стучу.
Хорошо на ярмарке, когда посетителей нет. После вчерашнего вечера казалось, что вокруг все свои, и видеть чужих совсем не тянуло.
Торговцы пободрее первыми выползали из шатров, за ними подтягивались полусонные коллеги. Кто поднимал переднюю стенку, кто выносил прилавки под навес, кто раскладывал товар на плетеных ковриках. Едва проснувшиеся, непричесанные, в небрежно накинутых и незастегнутых пальто, а то и закутанные в пледы, торговцы здоровались, переговаривались тихими голосами, зевали, и оттого казались еще ближе, еще роднее.
Весть про готовый коф быстро облетела оставшиеся палатки.
Я медленно прогуливалась, желая доброго утра то одному, то другому новому знакомому, сделала круг по “улочке” и вернулась к Суок. Ее заставленный прилавками шатер не мог вместить всех страждущих, поэтому компания толклась снаружи. Как я успела рассмотреть, здесь все так жили – выгораживали ширмами или пологом клетушку для кровати и кофра с вещами, а в остальном шатре шла торговля.
Я поболтала с Фредебальдом и Стефенсом, помогла Суок разлить коф и пошла будить подруг. Пора возвращаться в гостиницу, одежду переменить, а главное, принять ванну. Хоть и небольшая, сидячая, и вода еле-еле течет, и теплая ровно настолько, чтобы можно было мыться без визга, а все-таки ванна. И печений все же маловато, но незачем отвлекать занятых людей. Позавтракаем в Халстоне.
Идти было недалеко, с полчаса. Многие посетители ярмарки приезжали в собственных каретах или нанятых в городке повозках, но большинство, как и мы, предпочитали добираться пешком. Обувь и одежду, конечно, приходится после этого чистить.
По приходу нас ждали сюрпризы: неприятный, приятный и очень приятный.
Вчера заскучавшая Рсяк выбралась из комнаты и попалась в руки шестерым детям вдовы. Лумигрифы могут жить без еды по три дня, а воду Феидхелм ей оставила. Но компанию лумигрифы ценят больше питания.
К счастью, старшая девочка лет двенадцати взяла на себя командование событиями, и ночевала Рсяк в собственном “дворце” из стульев и покрывал на ложе из диванных подушек. У “входа во дворец” стоял караул из оловянных солдат и деревянной лошадки величиной с ладонь, а рядом в окружении пары кукол ждала своего часа плошка с яйцом всмятку. Третьим по счету.
Мы намекнули, что голодны не меньше, и всего за серебряный вдова сварила нам по паре яиц и отрезала по куску хлеба. Феидхелм согласилась оставить Рсяк под присмотром детей, и мы отправились приводить себя в порядок.
Сегодня последний день ярмарки. Мы вернемся ближе к вечеру, чтобы попасть на танцы, а после посидеть с необычной компанией.
Странные они существа. Обычно на таких ярмарках товар попроще. Торговцы привозят из окрестных сел и городков то, что вырастили в поле или огороде, или поделки вроде глиняных горшков. И никаких “знойных югов”, никаких брошей с эмалью, куколок-фей, сумочек “под эльфийские” и “под степные”, никаких шпилек для волос с навершиями в виде животных из полудрагоценных камней. Джентльмены в цилиндрах и дамы в шелках на подобные ярмарки не заглядывают.
Значит, какие-то деньги у торговцев имеются, но тогда зачем? Ехать в повозке по пыльным дорогам или по грязи после дождя, раскладывать товар и гонять от прилавка местных оборванцев, спать под шевелящимися от ветра стенами – на такое идут не от хорошей жизни. Но существа на ярмарке обделенными не выглядели, напротив, им было весело, будто переезды для них – интересное приключение.
Бр-р… Если бы Сайлас с Перси не выжили нас из Асунвирака, нам не пришлось бы ехать в дилижансе, набившись как огурцы в бочке, выискивать, как бы поужинать и не отравиться, и где бы провести ночь без опаски встрять в неприятности. Хорошо еще, что Софра в пассаже клопогон нашла.
Может, удастся получить постоянное место в столице? Нет, на это надежд мало. Что ж, турнэ даст возможность рассмотреть разные города и решить, куда переехать, где осесть.
Я начинала понимать нашу попутчицу из Октанвила. Когда решим, где жить, и переберемся из Асунвирака, я к дилижансу и близко не подойду!
А может, повезет, на обратном пути заглянем домой. Вдруг Сайлас с Перси про нас уже забыли, и удастся снова набрать учеников, найти ангажементы… Было бы здорово.
Подложив под спину подушку, я вытянула ноги на кровати и прикидывала, когда стоит выходить. Сейчас где-то два часа пополудни… Или уже три? Часов у вдовы не водилось. В который раз я пообещала себе, что как только подзаработаю, куплю карманный хронограф. В последнем каталоге я видела маленькие механизмы, для женщин, и несколько изящных корпусов. Ни одна гоблинша, орчанка или дварфа такое не купит. Они носят большие, мужские. Им нет никакого дела до презрительных взглядов достопочтенных горожан из человеков. Смельчаки, впрочем, находятся редко. Особенно по одиночке. А не толпой, как единомышленники господина Роттена.
Но мне идти против общественного мнения в таких мелочах не с руки.
Решено. Если в столице удастся выгадать немножко гольденов, непременно заведу дамский хронограф.
Вдова для приличия постучала и тут же сунула голову в каморку.
– Госпожа, вы на ярмарку снова собираетесь? Мне дети сказали, будто назад пойдете.
Софра, пропустив нас вперед, дождалась своей очереди в ванной и прочно обосновалась в тепловатой воде. Феидхелм, сняв шальму, водила по ней чистящим артефактом. Я в раздумьях смотрела в окно.
Пришлось оторваться от пейзажа из беленых двухэтажных домиков с курами за изгородью, с брехливыми собаками, с детьми, которые устроили игрища посреди улицы.
– Да, мы во второй половине дня собираемся снова.
– Так не ходите! Орки говорят, что буря будет.
Я приподнялась, глянула на небо – легкие облачка едва прикрывали солнце. Ветра как будто не было совсем.
– Вы уверены?
– У них тут есть один… шаман, не шаман, кто их разберет… но дело знает. К ярмарке уже мальчишку своего отправили, чтоб сказал там.
– Хм. Благодарю вас.
Вдова, исполнив свой долг хозяйки, затопала вниз по лестнице.
Феидхелм встряхнула ткань и начала наматывать шальму на голову.
– Чего стоишь? Обувка другая есть? Как дождь пойдет, не выкаблучивайся, – и гоблинша хохотнула своей шутке.
– Феидхелм, ты куда?
– К Суок и Хиль, – она ответила таким тоном, будто объясняла что-то очевидное.
– Ты представляешь, что будет с шатрами в бурю?
– Ну да. Помочь надо.
– Там достаточно мужчин! Чем мы поможем?
– Ну как знаешь.
– Буря? Правда? – Софра стояла в дверях, замотавшись в одолженное у хозяйки полотенце. Не нравятся мне эти сияющие предвкушением глаза. – Мы идем помогать? О-о, я знала, что пригодятся!
Закопавшись в сундук чуть ли не с головой, она выудила оттуда две пары каучуковых сапог и кинула мне мои бордовые. Ее пара была небесно-голубой.
Я достала грубые чулки и шерстяное платье, которое мне было жальче меньше прочих. Шляпку оставлю в комнате, волосы крепко закручу, и шпилек побольше. Моя пелерина хоть и легкая, но у нее есть капюшон.
На пороге нас догнала Рсяк. Ей надоел “дворец”, хотелось к хозяйке и на волю. Выбрала время. Феидхелм пожала плечами и вернулась за котомкой.
На полпути мы встретились с потоком существ, которые спешили назад, под прочные крыши. А мы шли туда, где колыхались брезентовые стены, и я уже видела суетящиеся фигурки торговцев.
Вскоре упали первые капли, а ветер едва не сорвал с меня капюшон. Мы ускорили шаг.
Торговцы торопились. Кто-то подтягивал стропы, кто-то спешно уносил товар внутрь, кто-то опускал переднюю стену шатра. Ни один не собирался в Халстон. Безумцы.
Эйлин, на себя посмотри.
Я посмотрела и натянула капюшон поглубже.
Под барабанный стук капель по брезенту мы помогли Суок переставить прилавки и переложить накидки так, чтобы их не коснулась вода и грязь, если дождь затянется, и под стены шатра потекут ручьи.
Пришел Рейнальд, проверил, как укреплен шатер, и вбил еще два колышка. Заглянул Робин, убедился, что все хорошо, и побежал к родителям, прикрываясь плотным куском шерсти.
Суок поставила низкий ящик на землю и пристроила на нем нагревательный артефакт с небольшим котелком. Коф варить она умела.
Разговаривать было сложно – дождь стучал все громче, и теперь его грохот напоминал стрельбу из кристалружий. На памятном Осеннем Равноденствии в гарнизоне устроили соревнования, которые наш квартет открывал гимном Вавлионда. Я опасалась, что это было мое последнее выступление – очень тяжело петь, оглохнув от пальбы. Но к вечеру прошло.
Шатер трясся от порывов ветра, ливень тарабанил по брезенту, Суок невозмутимо варила коф, Феидхелм рассматривала вышивку на накидках, Софра с восторгом выглядывала в щель между полотнищами, то и дело поворачивая к нам подмокшее лицо с прилипшими ко лбу кудряшками. Рсяк обследовала шатер, высунула лапу наружу, фыркнула, растопорщила крылышки и села мыться, добавляя в эту ни с чем не сравнимую обстановку своеобразный уют.
Что-то в этом есть. Наверное.
Мы допили коф, Суок спрятала кружки и артефакт, а котелок выставила под дождь – пусть сам моется.
Рсяк снова проверила, а правда ли там мокро, удивленно заворчала и обиженно улеглась на стопку накидок.
Ветер взвыл и тряхнул шатер в одну сторону, в другую, в третью. Софра взвизгнула и присела под защиту стопки ящиков, испуганно озираясь, будто проверяя, на месте ли лавка.
– А! Смотрите! – ее крик перекрывал грохот ливня.
– Хурдюк! – выругалась Суок и кинулась к опасно провисшей части потолка, где снаружи скопилась вода.
Она попробовала толкнуть брезент наверх, чтобы вода выплеснулась вон. Мы с Феидхелм бросились на помощь, но было поздно. Слишком много воды успело собраться в образовавшейся складке после того, как опоры вместе со стенкой накренились внутрь.
С криком “Я позову…” Софра выскочила наружу.
Ливень грохотал так, что треск ткани мы не услышали, зато щель увидели, а поток воды почувствовали, все втроем.
Заглянувший Фредебальд сказал “ага”, исчез и что-то прокричал снаружи.
– Кривые иглы есть? – осведомилась Феидхелм. – И кусок толстой кожи нужен, чтоб иглу толкать. – На немой вопрос Суок она пояснила: – Шить надо, иначе дальше расползется.
Судя по крикам, снаружи Фреденбалд и Хрыль натягивали поверх разрыва другое полотнище. Судя по шевелению стены, кто-то выравнивал стенку, возвращая сорванные стропы на место. Судя по воплям Софры то с одной стороны шатра, то с другой, кто-то допрыгается до простуды.
Хорошо, что сегодня довольно тепло. Ночью даже заморозков не было.
Из-под стен начинает затекать вода и постепенно собирается в тонкие, но уверенные ручейки. Земля становится все мягче, и я благодарю странный дар Софры за каучуковые сапоги.
Полы шатра расходятся, внутрь протискивается нечто мокрое и довольное, ликующе вопит:
– Эйлин! Град пошел! Представляешь?
Полы схлопываются, оставляя нечто под ливнем с градом.
Замечательно.
Дело двигается, но недостаточно быстро. Вот уже в другом месте провисла складка. Руки не достают – пока еще не настолько провисла. А когда провиснет настолько, будет поздно. Схватив табурет за ножки, я нажала сидением снизу вверх и выдавила воду наружу, за край крыши.
– И-и!
Прости, подруга.
Я будто в трюме того самого судна из песни Рейнальда. Грохот бури, дробь дождя, стены шатаются, как пьяные матросы, снаружи крики “Трави! Тяни! Мрздяк! Переворачивай!”
Надеюсь, не утонем.
Мокрая Феидхелм сводит края прорехи суровой ниткой, проталкивая кривую иглу куском кожи на ладони. Сверху больше не льется – уже натянут запасной брезент. Но гоблинша на всякий случай прошивает весь разрыв. Суок придерживает стопку ящиков, на которой стоит наша швея. Рсяк то и дело забирается по опоре под потолок – ей кажется, что там не так страшно, но передумав, расправляет крылышки и планирует на землю, плюхается в ручей и лезет наверх снова.
Я мечусь от одной провисшей складки к другой и выдавливаю воду табуретом, пока снаружи не натянут стропы, как положено, и стена не вернется на место.
Натянули. Вернулась. Можно использовать табурет как табурет.
Феидхелм заканчивает штопать прореху и ворчит, что когда это безобразие закончится, все равно придется клеить.
Софра влетает мокрая от пят до макушки, и Суок выдает ей сухую рубаху с безразмерным платьем – переодеться. Я едва затаскиваю подругу в выгороженный угол, как внутрь вваливаются мужчины. Они разоблачились до пояса – немыслимый скандал! Знал бы кто, в какой я компании нахожусь!
Но отчего-то я не чувствую ничего странного, будто мужское полуобнаженное тело – самое обыкновенное для меня дело.
В руках у Хрыля бутыль с хрылкой.
Совершенно обыкновенное.
Я задернула за нами занавеску и помогла подруге переодеться. Платье оказалось слишком длинным, и она подоткнула подол с двух сторон, как селянка.
До чего нас довела жизнь.
Ужас какой.
Интересно, что будет дальше.
Выходим. На Феидхелм – большая накидка. Кажется, только накидка. У гоблинов с этим проще.
Хиль обтирает мужа льняным полотенцем и убеждает одеться. Все-таки холодно. Ветка проделывает то же самое с Рейнальдом, а Суок – с Фреденбалдом. Я плохо слышу слова, стук ливня все еще заглушает звуки, но по жестам можно понять, что Хрыль сейчас всем нальет – и всякую хворь как рукой…
Наливает. Яблочная хрылка с корицей – что может быть лучше в пострадавшем от бури шатре, где по полу текут ручьи, ничего не слышно из-за грохота воды по крыше, и толчется десяток существ, считая одно полуразумное. Это полуразумное устало скакать по опоре и устроило гнездо в накидках. Надеюсь, лапы оно вымыло.
Как только дождь утих, по лавке зашуршали разговоры. Снаружи донесся звук, будто собака отряхивается от воды, и волчья морда, вся в каплях дождя, раздвинув края шатра, просунулась внутрь.
– Девушки, вы закончили? Мне нужно привести в порядок этого балбеса, – Фреденбалд взял стопку одежды и показал Стефенсу на занавеску.
Вернулся Стефенс в рубахе с расстегнутым воротом и единственных сухих штанах в этом шатре. Оказалось, что его лавку повалило полностью – видно, плохо закрепил. Кинжалам ничего не сделается, а вот сухой одежды у него не осталось совсем.
Мужчин удалось отправить переодеваться, Стефенса завернули в плед, но от предложения съездить к вдове и заплатить ей за горячую ванну торговцы отказались. Скоро стемнеет, и ходить туда-сюда желающих мало. Да и товар оставлять без присмотра не хочется. Так что, идите, девушки.
Девушки, разумеется, никуда не пошли. Феидхелм и Софра – потому что вечер еще не то, что не закончился – даже не начался. Я – потому что куда я без них.
Глава 12 о работе и отдыхе
Рейнальд с Веткой ушли за ужином. Неужели еще и готовить будут?
Хиль позвала всех перейти в хрылочную, там больше места, и есть скамейки. И хрылка. Я не успела опомниться, как у меня в руках плескалась рюмка черничной, а сама я сидела между дварфом и волком с тамбуринами наготове. Кожа то ли пропитанная, то ли заговоренная, раз при такой сырости все еще звучит.
Робин достал флейту и выдал Феидхелм вторую, Софре оставалось страдать, а мне… мне на этот раз не отвертеться.
Что бы такого спеть этим… бродягам… Пожалуй, “Холмы”.
На мое удивление, мелодию подхватили не только тамбурины, которые привыкли встраиваться в любой ритм, не только Феидхелм, которая репетировала со мной в Дигаре, но и Робин.
Холмы оживают под звуки мелодий, Под старую песню – ей тысяча лет, Под строгие гимны, под ноты рапсодий, И золотом красит их солнечный свет.
Мне хочется петь, как поет колокольчик От нежного бриза на склоне холма, Как быстрый ручей покидает источник И катится вниз по блестящим камням.
Смеяться с ручьями, порхать сизой птицей И северным ветром обнять валуны. Столетья пройдут, запылают зарницы, Споет кто-то вновь и разбудит холмы.
Последние трели флейт улетели прочь от шатра, и меж бутылок хрылки раскинулась тишина. Стефенс, Фреденбалд, Суок и Хиль переглянулись и еле заметно кивнули друг другу.
Хозяин хрылочной потянулся за новой бутылью. Я хотела отказаться – ужин когда еще будет – но разве их остановишь.
Мне налили нечто пунцовое, со смесью ягод и фруктов. Едва я пригубила, как Стефенс обрадовал:
– Споешь с нами “Бродягу”? Робин, у тебя, кажется, сборник песен был.
Юный дварф метнулся за занавеску, принес потрепанный песенник и раскрыл на нужной странице. Я глухо застонала. В “Балладах раннего Вавлионда” издали причесанную версию, но рука кого-то из новых знакомых рядом с вычищенными строками подписала оригинал.
Что ж. Никто не узнает, правда?
Солдатом удачи я был много лет, Потратил на хрылку немало монет…
Ко второму куплету я втянулась и вместе со всеми хлопала в припеве. Песня и правда задорная.
Что-то есть в такой жизни. Но все же…
Выпив рюмку дубовки – нет, не моё – я осторожно заметила:
– Наверное, тяжело всю жизнь в переездах. Зимуете где-то на юге?
Стефенс фыркнул:
– Тяжело сидеть в городе безвылазно.
Я решила проявить осведомленность:
– Мне казалось, что оборотни в пригородах устраиваются, чтобы и не город, и с удобствами.
– Так я и живу в пригороде, у меня там мастерская. Думаешь, кто ножи делает? А Фредебальд, – он кивнул на дварфа, – и вовсе в самом Корундэйле, они из мрамора столешницы вытачивают.
Фредебальд сделал затейливый жест, и волк добавил:
– По выходным Фред в варьете на Пурпурной площади фокусы показывает. У Суок швейный салон, Нисефорис с Хильбертой держат клуб для любителей хорошей выпивки. А здесь мы отдыхаем.
– Отдыхаете? – я смотрела на волка во все глаза.
Это – отдых?!
– Отдыхаем. Ладно, мы с Фредом в Корундэйле, хоть разок-другой за месяц можно увидеться, выпить по рюмке, допоздна посидеть. А Суок на побережье, в Эликоне. Нисефорис с Хильбертой и Робином в Боулесине. Рейнальд с Веткой из Ксинма, правда, они-то как раз на месте не сидят, по всей стране гастролируют. Остальные тоже кто где. Так что, мы все вместе каждую осень здесь собираемся – увидеться, поговорить, поиграть, спеть…
… и выпить…
– Но ярмарка вам зачем?
– Мы первые годы просто так встречались. Съезжались в Идолте, это маленький городок на юге, там дешево. Снимали комнаты в гостинице, сидели в ресторациях, но… кому-то скучно, у кого-то товар простаивает, кто-то гольденов подсобрать не смог.
Я кивнула:
– А на ярмарке и товар идет, и гольдены, и жить всем рядом, и развлечение. Понимаю. Но почему в таком месте и в такое время?
– Так это поле кузена Герсинды, – он махнул в сторону семейства орков.
Я вспомнила их прилавок с литыми украшениями из бронзы и латуни. Очень тонкой работы украшениями.
– Ее кузен торговать здесь разрешает только нам, никого чужого не пустит. Представь, если рядом встанут обозы с морковкой и брюквой. Никакого удовольствия!
– А уж что от прекрасной Хрылевой хрылки осталось бы…
– Ничего!
Компания засмеялась. Я обернулась к Суок:
– Но вам же так далеко ехать. Еще и с товаром?
– А наша Хиль из клана Ониксов. Слышала?
Конечно. Кто не слышал про оникс-мобили, здоровенные фургоны с мощными кристалл-роторами. Внутри по сорок существ умещается. Ходят по маршрутам, как дилижансы, только быстрее. И дороже. Намного дороже. Поэтому с легкой руки гоблинов из стали звать “оникбус” – в переводе “жадный толстяк”. Дварфы сначала злились, потом придумали историю, будто есть где-то в Синих горах речка Бус, на том и успокоились.
– Я для Ониксов достаю у южан особые штуки, а они задаром мои ящики на крышу грузят. До столицы от Эликона на оникбусе два дня всего. Там дороги хорошие проложили. Летаешь так, что дух захватывает. Никогда не каталась?
Я помотала головой:
– Нет. Но хотелось бы…
– Кирка послезавтра за нами приезжает, – сообщил волк. – Отсюда до Октанвиля ехать полдня. Там Ониксы берут еще пассажиров и едут в Корундэйл. Вы же не местные?
– Нет! – крикнули мы так слаженно, будто весь день репетировали.
– Можно попросить, чтобы вас по дружеской цене посадили. Вы где живете?
– М… – какой сложный вопрос. – Нам нужно в столицу.
– По рукам! Но… – Стефенс подмигнул остальным, – если выучишь “Бродягу”.
Софра захихикала. Феидхелм взмахнула бровями, мол, ерунда какая.
Ладно. В конце концов, никто не узнает.
Рокот мобиля застал меня врасплох. По брезенту мазнули два светлых пятна, и существа поспешили к выходу. Я вышла вместе со всеми – из любопытства. Кто мог сюда приехать на мобиле?
Сгустившиеся сумерки расступились перед светом кристаллов. Рейнальд вышел с пассажирской стороны и вытащил с заднего сидения корзину. Махнул – мол, помогайте.
Оказалось, что барды путешествуют своими силами, в карет-мобиле. Держат его в сарае у родича Герсинды на краю Холтона, чтобы местные этакое чудо на части не разобрали. В хозяйстве всякая гайка пригодится. Поэтому Рейнальд с Веткой дошли до городка пешком, заказали ужин на всех в таверне и вернулись на колесах.
Похлебку в тряской таратайке везти не рискнули, но ростбиф, несколько запеченных на вертелах куриц, вареная картошка, корзина овощей – после борьбы с погодой то, что нужно.
Рсяк напомнила, что маленьких хорошеньких лумигрифчиков обделять едой нельзя. Умяв два куска мяса, монстрик милостиво позволил погладить себя и потискать, но вскоре начал зевать, недовольно разворчался, забрался в котомку и уснул.
Ветка вызвалась отвезти нас в домик вдовы. Мы не возражали – после экзерсисов в холодной воде хотелось в горячую. Назавтра мы обещались помочь со сборами, а послезавтра на рассвете дварфа Кирилла посадит нас с остальной компанией в оникбус.
Голова кругом идет. Ярмарка – не ярмарка, а встреча старых друзей. Вроде и неплохо устроились в жизни, но раз в год срываются с места, чтобы провести неделю в поле, в шатрах – будто кочевники какие! И “кочуют” эти странные существа на оникс-мобиле, куда не всякий горожанин может взять билет. Я, к примеру, и мечтать не смела.
Всего за какой-то час я прошла путь от сочувствия до легкой зависти. Никогда не считала себя романтичной барышней, но что-то в таком времяпрепровождении есть.
Скажи селянину в глухомани, что можно по доброй воле променять квартиру со всеми удобствами на шатер среди поля – сочтет, что его разыгрывают, и схватится за вилы, дабы неповадно было шутить над честными существами.
Но я, потомственная горожанка, вполне понимаю, как жизнь в шатре может быть отдыхом. Может! Может, если от шатра с брезентовыми стенами, от досок на неровной земле, от ужина из одного котла на всех – когда от всего этого через неделю-другую возвращаешься к водопроводу и теплой туалетной комнате, к лавкам деликатесов и ресторациям, к чисто выметенной мостовой и камину в гостиной.
Одно только смущает меня в подобной игре в кочевников. По утрам, ополоснув котелок после кофа, Суок греет в нем воду, чтобы после, разводя ее в кружке с холодной, быстро-быстро вымыться, стоя босиком в жестяном тазу. Бр-р…
Все же от простых радостей современной цивилизации я не откажусь. Сон на ящиках, которые сквозь тонкое покрывало оставили отпечатки на ребрах, печенье на завтрак и похлебка на ужин – это не страшно. Но раз в день мне нужна ванна! Я настаиваю. Не так уж и много я прошу.
– Вот видишь, – хлопнула меня по плечу Феидхелм, пока Ветка вертела рычагами, медленно выводя мобиль на раскисшую колею. – И существа хорошие, и все устроилось. А песенку выучи, пока до Корундэйла ехать будем.
Разумеется. Такую песню только в столице и исполнять. Но – обещала.
* * *
Вчерашняя буря оставила в воздухе мелкую морось. Солнце едва виднелось сквозь пелену тонких облаков – спасибо, хоть снова тучами не обложило.
Рсяк пришлось оставить детям вдовы. Но лумигрифка, умаявшись вчерашними скачками по столбу, вовсе не возражала. Только приоткрыла один глаз, когда Феидхелм заглянула во “дворец”.
– Пусть дрыхнет, – решила гоблинша и поправила свисающий с вязаного покрывала хвост.
На улицах Халстона то тут, то там возникали ссоры. Посетители ярмарки разъезжались. Мобили, кареты и повозки спорили, кому уступать дорогу, а торопившиеся на дилижанс пешеходы в сопровождении разномастных мальчишек-носильщиков то и дело жались к стенкам.
Мы дошли до конца улицы, где нас подобрала Ветка.
Едва мобиль остановился, как из редеющего тумана на нас выскочили волк и черно-бурый лис. Дуэт приветственно тявкнул и забежал в ближайший шатер. Вскоре оттуда вышли Стефенс с Рейнальдом.
Я вопросительно глянула на Ветку.
– Ага, Рейнальд из лисьих, редкой масти. А я человек. Чистокровный, – развела руками флейтистка.
– Я тоже, – я повторила ее жест.
Солнце вывалилось из облаков и занялось клочьями влаги всерьез.
Мы раскладывали по ящикам фарфоровые чашечки и медные чаши, тонкие браслеты и кованые украшения, кинжалы с рукоятями из лилового клена и красного дуба, и курительные трубки из того же дерева; пестрые шелка, тонкую шерсть, бусы… и хрылку. Много хрылки. Правда, не чрезвычайно много – добрых две трети товара у Хрыля с Хиль раскупили.
Шатры местные орки уберут сами, как те подсохнут на солнце.
Сложили пока только один, шатер Соук. Южанка с Феидхелм сварили что-то вязкое, дурно пахнущее, и принялись промазывать шов.
Ночевать вся компания собиралась в городке – публика разъехалась, теперь мест будет достаточно для всех… я, наконец, пересчитала торговцев – для всех двадцати пяти.
Нераспроданный товар занесли в один шатер, и орк, муж Герсинды, вместе со Стефенсом в волчьем облике остались охранять.
В мобиль бардов погрузили багаж торговцев, и Ветка укатила вперед. Рейнальд шагал с нами, для него места не осталось.
– В девять за вами зайдем. Для оникбуса здесь улицы узкие. Кирка возле поля будет нас ждать.
В девять! И у вдовы нет часов. Придется вставать с петухами. Вот уж этого добра у нее достаточно.
Встретила нас Рсяк с остатками желтка на морде.
Мы не стали тревожить вдову, заказали ужин в таверне, по очереди отмокли в ванной и стали укладывать вещи. По счастью, Софра еще утром вспомнила, что надо бы отослать кое-что прачкам. Старшие дочери вдовы ничего никуда не понесли, сами подзаработали на стирке и развесили наши платья, бюстье и панталоны во дворе – хорошо хоть не на виду у всей улицы. В столицу мы едем с чистым, хоть и несколько влажным гардеробом.
На оникбусе! Мы поедем на оникбусе!
Кажется, я начинаю заражаться восторгами Софры.
Но…
Это же оникбус!
* * *
Когда Герсинда загрохотала в дверь гостиничной половины, мы уже сидели одетые по-дорожному и обутые в каучуковые сапоги. Ночью опять моросило и даже слегка подморозило. Сапоги хорошо сели на толстые шерстяные чулки, а в оникбусе их можно стянуть и остаться в фильдекосовых. Городские сапожки, чтобы сменить, мы привязали к саквояжам.
Кроме Феидхелм, конечно. У нее была одна пара обуви на все случаи жизни: пошитые гоблинскими мастерами боты из кожи бурохлёста. Уж какими зельями их пропитали, а может, и чары вплели, кто знает, но выглядели они по-гоблински неказисто, однако воду не пропускали, и ходить в них можно было хоть в жару, хоть в стылый ливень, только чулки меняй. Может, завести себе такие? Но Феидхелм развеяла мои мечты – гоблины шьют подобные вещи только для своих, и только одну пару, на совершеннолетие. И зелье, которыми нужно протирать боты внутри и снаружи дважды в год, продают только в гоблинских лавках гоблинам. Сколько же ее паре лет? Феидхелм ушла от вопроса.
Дети вдовы уже вертелись под дверью, готовые тащить наш багаж. Полсеребряка в хозяйстве не лишние.
Я мысленно пересчитала оставшиеся гольдены и вздохнула. В столице придется немедленно искать хоть какие ангажементы.
Или…
Нет. От видения шляпной мастерской я отмахнулась. К тому же, с тех пор, как матушка меня учила – гимназия гимназией, а вдруг женихи не сразу сбегутся? – мода изрядно изменилась. Нет, это не моя жизнь.
Глава 13 об освещении дорог
Рсяк беспокоилась. Она наполовину высунулась из котомки и всмотрелась вдаль, туда, где от шатров отъезжало металлическое чудовище. Его крыша поросла ящиками и узлами, отчего оникбус имел вид диво-кракена из гоблинских сказаний. Феидхелм почесала Рсяк за ухом. Наш монстрик нырнул в котомку поглубже и как будто задрожал.
Когда оникбус подъехал ближе, я с тоской вспомнила дилижанс и наших милых попутчиков. Сейчас идея влезть в брюхо металлическому чудищу со всей этой толпой уже не казалась стоящей восторгов. Она вообще не казалась стоящей.
Ветка с Рейнальдом уехали еще утром, но ожидающих прибавилось. Вместе с нами в Октанвил отправлялось два местных семейства. Всем своим видом они утверждали, что гольдены у них имеются, и недобро косились друг на друга, бровями интересуясь “а эта голытьба что забыла в оникбусе”?
Молодая дварфа открыла дверь мобиля и, не спускаясь вниз, осмотрела собравшихся. Это, наверно, и есть та самая Кирка, то есть, Кирилла – по дороге я выяснила полное имя. Все же мы с дварфой не так близко знакомы.
Погладив бакенбарды, Кирилла призадумалась, но быстро определила:
– Та-ак. Снова-здорово. Мало было мне прошлогодних. Этих, – ткнула в одну семью, – назад, тех – вперед. А вы, – взмах рукой на ярмарочную братию, – сами рассядетесь, как обычно. Э! Куда? А деньги?
Дварфа назвала цену. Мать “заднего” семейства вздохнула и рассталась с ворохом ассигнаций. Ее коллега из “переднего” попыталась выбить из Кириллы скидку на детей, но получив по-дварфийски прямой ответ, открыла кошель, высыпала на ладонь монеты и задвигала пальцами, пересчитывая серебряные и медяки, пока остальные пассажиры разбирали места на сиденьях.
Наверно, Стефенс уже поговорил с Кириллой. Дварфа посмотрела на нашу троицу и взглядом спросила у Хильберты “они?” Та кивнула.
– С вас по три гольдена до Октанвила или по восемь, если прямиком до столицы, – проговорила дварфа шепотом.
Мы вытащили кошельки.
Если бы возвращались в Дигар, билеты обошлись бы по полтора гольдена на каждую. Оттуда в столицу – еще по три. Но два дня дороги в Дигар, и еще четыре после… Интересно, сколько идет оникбус? Дварфа собирала деньги, и я воспользовалась случаем, чтобы спросить.
Кирилла ответила:
– Если Праматерь шутковать не станет, завтра вечером приедем.
– Завтра вечером?!
Удивилась я весьма громко. Обернулись все, кто еще не вошел в оникбус.
– Ну да. В Октанвиле вместо меня Теофил сядет, а я на боковую брык. Спать буду. После полуночи опять я. Потом снова он. Так и доедем.
Завтра?! Завтра вечером? В окружную через Октанвил? За ночь и день проедут через половину королевства?!! То есть мы – мы проедем!
Феидхелм вынула у меня из рук кошель, вполголоса посоветовала “подобрать челюсть”, отсчитала гольдены и распорядилась, какой багаж куда крепить на крыше.
Я не видела ничего, кроме огромной железной бочки. Я представила, как эта бочка с грохотом и дребезгом продирается сквозь ночь, цепляя боками деревья, едва ли не сваливаясь с мостов… Но бока оникбуса радовали гладкими, ничуть не поцарапанными черными и белыми полосами, и с моста он, кажется, пока не падал.
Я закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула. Шесть дней в дилижансе, шесть ночей в съемных комнатах, лотерея ужинов…
Я почувствовала, как Феидхелм берет меня за руку. Сжав в другой ручку саквояжа, шагнула вперед.
– Ступенька тут. Глаз-то открой, хотя б один.
Сиденье справа, сиденье слева, наверху полочки для шляп, котелков и цилиндров. Посередине оставлено место, чтобы ходить. На каждом сиденье умещается по два существа. Если один из них взрослый орк, то второй ребенок. Или Софра. Журчащим голосочком она попросила брата Герсинды пропустить ее к окну. Хорошо, хоть не мужа. Орк, впрочем, в обиде не был – если бы не Софра, сидеть ему рядом с одним из племянников.
Когда мы с Феидхелм устраивались на своей стороне, позади разгорелся скандал.
– Это как это понимать, как это понимать-та? Всем, значит, на мягком, а нам скамейки деревянные, значит, подсунули? Гривесы, значит, на мягком будут, а нам на скамейках?
Дварфа вздохнула, встала из-за рычагов и протиснулась к скандалистам.
– По-первому, вас больше, от как раз на скамейках и сядете.
– Да всего-то на одного и больше, кто ж ей виноват-та…
– По-второму, – прервала дварфа выяснение соседских отношений, – я с вас меньше взяла, всего-то по пять с половиной за каждого, а с них по шесть.
Ого. По шесть до Октанвила?
– Так не нада нам меньше-та, не нада меньше, я и больше могу! Не то, что…
– Так! – в голосе правительницы оникбуса зазвенела сталь дварфийской ковки. – Сейчас спросим, они у меня скидку хотели..
– Да еще бы!..
– … и если согласятся, значит, их назад. Эй, как там… госпожа Гривес! Господин Гривес!
После коротких переговоров обе семьи вышли из оникбуса, пошелестели купюрами, после чего довольные Гривесы прошли в хвост оникбуса. Светящаяся победой скандалистка с семейством заняли первые сиденья.
– Только чтоб тихо мне тут! – пригрозила им дварфа.
Скандалистка тут же зашикала на детей и на всякий случай на мужа, подумала и раздала по подзатыльнику – хорошо, хоть мужу не досталось.
Дварфа вернулась за рычаги.
Дом кузена Герсинды – последний по улице и первый у поля – дернулся вперед, назад и рывками поскакал прочь. Изгородь, сухие травы, серые стволы деревьев, пятна облаков – все затряслось, будто в лихорадке, и ринулось вслед за домом.
– Эйлин, – прошептала Феидхелм.
– А?
– Ага. Ручку саквояжа сейчас сломаешь. Поставь его на пол и задвинь под сиденье. Ты чулки снять хотела и обувку сменить.
– На остановке сменю… – я едва не подскочила от ужасной мысли, – мы ведь будем останавливаться?
С этой безумной дварфы станется гнать напрямую в Октанвил.
– Будем, – обернулась с сиденья перед нами Герсинда. – Каждые два часа, чтоб ноги размяли и по нужде сходили.
Я кивнула, не обращая внимания на степную бесцеремонность.
Выбравшись на дорогу, оникбус выровнял ход и покатил вперед.
Через четверть часа я смогла посмотреть в окно без ужаса. Правду говорят – человеки быстро ко всему привыкают, и к плохому, и к хорошему. Оникбус я пока отнесла к последнему.
В первый раз мы остановились на опушке леса. Феидхелм вытянула шею, глянула в окно, оценила пейзаж и наказала мне оставаться в сапогах. Теплые чулки можно где-нибудь за кустом снять, а вот каучуковые сапоги на обычную обувь пока менять не стоит. В оникбусе лучше ехать босой, а на стоянках обуваться в каучук непременно.
Едва сойдя с подножки, я погрузилась в мягкую смесь из земли, воды и опавших листьев, и совет Феидхелм оценила. Софра выскочила вслед за мной, завизжала от избытка чувств к настоящей природе и принялась порхать туда-сюда в голубых сапожках – значит, ей выдали те же указания.
С кустами вышел конфуз. Осень лишила дам мало-мальского укрытия, а в этом подлеске даже толстых деревьев не росло.
Все же у дилижанса есть свои преимущества – намного меньше пассажиров. Можно разойтись подальше. А здесь… как нам всем быть?
Но у дварфы оказалось всё продумано.
– Эй, мужики, а ну брысь на другую сторону дороги!
Кирилла открыла в задней части оникбуса небольшую дверцу, вытащила оттуда брезент со следами земли и кинула на самый высокий кустарник.
– Готово. Давайте по одной туда, только быстро, – и протянула небольшую лопатку.
Феидхелм хотела дать мне пояснения, но я отмахнулась – надеюсь, что с этим я управлюсь без руководства.
При возвращении в оникбус вышла заминка. Стефенс решил побегать во второй ипостаси, сложил одежду за кустом, но ветер сдул ее в канавку с водой. Волк пытался зайти, как есть, предоставив оркам нести мокрый узел, но Кирилла преградила ему путь.
Она выставила жесткий коврик, чтобы почистить подошвы, и потребовала у всех стрясти грязь с обуви. Для желающих нашелся артефакт, который омоет обувь, не снимая с ноги – по медяку за штуку. Хоть полы в оникбусе из хорошо пропитанного и прокрашенного дерева, а все-таки грязь туда тащить не стоит.
Стефенс повозил лапами по коврику и страдальчески сморщился. Намного чище волк не стал.
– Нет, с грязными лапами не пущу!
Лапы Стефенсу друзья вымыли, но зубоскалить теперь будут до столицы. Фреденбалд и того дольше.
В четыре часа вечера приехали в Октанвил. Герсинда с семьей и еще пара торговцев забрали багаж и попрощались. Скандалистка и ее соседи прощаться ни с кем не стали – были увлечены друг другом.
Я, наконец, обула свои обычные сапожки. Наши с Софрой каучуковые сапоги Феидхелм загнала поглубже под сиденья.
Станция с надписью казалась сном. Утром мы были в трех днях на дилижансе отсюда! Солнце еще вовсю светит, а мы уже в Октанвиле!
Привычные к такому способу передвижения торговцы рассказали, где таверна получше и не такая дорогая, где можно прогуляться, а куда лучше не ходить. Оникбус отправляется через два часа. В таверне той часы есть, и без четверти шесть лучше выходить.
Первым делом в Корундэйле куплю хронограф. Верней… первым делом, как получим хоть какой-нибудь ангажемент.
Еда оказалась сносной и недорогой. В таверне продавали свертки с холодными пирогами, чтобы взять с собой и не надеяться на придорожные харчевни. Мы купили дюжину с картошкой и дюжину с мясом, я попросила наполнить флягу водой, и нам хватило времени пройтись у станции и заглянуть внутрь.
Станция Октанвила порадовала чистотой и конструкцией по последнему слову магтехники. Через этот городок идет дорога из столицы в княжества оборотней, здесь часто ездят посольства, и Корона озаботилась благоустройством пути. Надеюсь, Кирилла знает, в каких еще местах на тракте столь же предусмотрительны.
К оникбусу мы подошли первыми из тех, кто уже ехал раньше. Разморенная едой и благостными мыслями я не сразу поняла, что Феидхелм посадила нас с Софрой на переднее сиденье, то, что справа по ходу. Ничто не заслоняло от меня дорогу, которая вот-вот полетит под колеса. Я попробовала поменяться местами с гоблиншей и сесть хотя бы за перегородкой водителя, но Феидхелм уже зазвала к себе юную девицу, по виду – вчерашнюю гимназистку. Наставлять будет. Феидхелм, которая наставляет молодежь, даже за чашку прекрасного кофа не оторвется от любимого занятия. Разве что совместит.
Выехали в шесть. За рычагами сидел другой дварф, насупленный и малоразговорчивый. Кирилла устроилась спать где-то сзади. Я вцепилась в саквояж, спохватилась и задвинула его под сиденье, к сапогам – Феидхелм позаботилась.
Оникбус выехал на тракт и покатил вперед, в отброшенные от заходящего солнца тени.
На меня угрожающе двинулись оранжевые росчерки домов и деревьев.
Обеими руками я схватилась за поручень над перегородкой между входом и передним сиденьем, будто могла защититься от атаки.
Когда-то меня учили ездить на лошади, но сие занятие не понравилось ни мне, ни лошади. Гнедая тварь то и дело замирала, оборачивалась и ехидно скалила зубы.
Сейчас же я чувствовала себя на бешеном скакуне. В отличие от той лошади бездушной железяке было все равно.
Это пугало.
От окна, где сидела Софра, послышался восторженный писк.
Они все сошли с ума.
Устав сидеть, словно кавалерист на параде, я откинулась на спинку и закрыла глаза.
Будь, что будет.
* * *
Когда я проснулась, слышно было лишь рокот кристал-ротора.
С моего места хорошо было видно хронограф на передней панели оникбуса. Стрелки догоняли друг друга на двенадцати.
К полуночи затихли все, даже самые громогласные из новых пассажиров – семейство оборотней-росомах с тройкой детей. Сразу после отправления самого младшего выловили в обороте, сделали внушение да так и оставили спать, свернувшимся в клубок на стопке одежды.
Увы, я отдохнула достаточно, чтобы на меня снизошла обидная бодрость.
Ночное путешествие в оникбусе оказалось страшнее дневного. Светляк-кристаллы выхватывали дорогу шагов на двадцать вперед, но мобиль глотал их в мгновение ока. Как Теофил может что-то рассмотреть? Мне казалось – с минуты на минуту нас расплющит о стену, что внезапно встанет поперек дороги.
Да мало ли что может случиться!
Дварф сбавил ход, когда мы проехали то ли по городку, то ли по селению – видно было только с десяток светящихся окон в домах вдоль тракта. Я успела позавидовать их обитателям.
Теофил двинул рычагами, набирая прежнюю скорость, и я втянула воздух, сжав зубы, чтобы не завизжать.
– Ты чего?
От шепота над ухом я едва не шарахнулась, но некуда – справа, поджав под себя ноги в тонких чулках, спала Софра.
– Ты чего бледная такая?
Хорошо говорить шепотом – не слышно, что голос дрожит.
– Ничего же не видно. Как Теофил управляет оникбусом?
Кирилла шепотом расхохоталась:
– Так он же под ночным зельем. Никогда не пробовала? Пьёшь бутылек, и – бах! – все вокруг светится серым. А существа или звери и того пуще видны. Не бойсь, доберемся целиком. Чего не спишь?
– Выспалась…
– О, здорово! Поболтать можно!
Можно. В тишине страшнее.
Дварфа шагнула к водителю:
– Тео, давай, сворачивай, меняемся. Ты, – обернулась ко мне Кирилла. – Выйти хочешь?
На твердую землю, которая не несется как сумасшедшая во тьму? Конечно, хочу.
Кирка спрыгнула первой и достала фонарь со светляк-кристаллом, я за ней ступила на землю. Легкий морозец избавил мои сапожки от грязи, и только листья хрустели под ногами.
– Давай, заходи за куст, я свет уберу.
– Подожди-и-ите! Я с вами! О-о-о, красота какая!
Софра проснулась. Сдается мне, глаза эльфийского потомка видели вокруг не только черноту.
Потоптавшись по тому же коврику, мы вернулись в оникбус.
Теофила за рычагами уже не было. Кирилла села в кресло, обернулась к перегородке и потянула маленький рычажок. Сбоку панели, отделяющей водителя от пассажиров, выехало складное сидение из дерева и металла. Кирилла установила его рядом и сделала приглашающий жест.
– Садитесь! Вы тоненькие, вдвоем поместитесь. Тут дорога ровная. Ой, вас как зовут?
– Я Эйлин, а это Сайофра.
– Софра, – поправила меня подруга.
И правда, дварфа вызывала расположение. К тому же, горный народ не любит церемоний, ко всем сразу обращаются по-свойски. Порой даже слишком.
– Кирка, – представилась дварфа. – Закрывайте двери и садитесь, поедем уже.
Она выпила путырёк настойки, скривилась, проморгалась и посмотрела в окно так, будто видела все подробности окружающего нас леса. Надеюсь, и правда видела.
Я закрыла дверь, устроилась на скамейке рядом с Софрой, Кирка завертела рычагами, и мы поехали.
Софра умела быстро сходиться с разными существами. Кирилла была из тех дварфов, кто только и жаждал с кем-нибудь сойтись. Вскоре мы чувствовали себя, будто сидим с закадычной подругой и пьем чай с пирожными.
Кирка водит оникбусы уже десять лет, почти с самого начала, как их построили и запустили по дорогам Вавлионда. Нравится! Столько мест посмотрела. Столицу Кирка любит больше прочих городов и свои законные три выходных в месяц проводит именно там. Ей даже комнатку в общинном доме дварфов выделили. Жалко, что туда “безбородым” нельзя, а то б она нас зазвала в гости.
Мы узнали, что дварфы думают построить оникс-мобили поменьше, покороче и поуже, всего на пятнадцать существ, потому что сейчас оникбусы не по всем дорогам пройти могут, особенно лесным.
Но некоторые старейшины считают, что нужно надавить на Королевское Инженерное управление. Пусть строят дороги получше. Вот этот тракт ведь спрямили, расширили, сделали ровнее и тверже – значит, могут.
Говорили о столичной моде. У дварфов свои понятия о том, как нужно одеваться, но Кирка с интересом рассматривает другие расы. У человеческих мужчин вошли в обиход плоские шляпы, как цилиндр, но с небольшой тульей. Женщины тут же переняли эти формы себе и украсили шелковыми цветами. Мужчины оскорбились, в газетах появились карикатуры на девушек в “мужских” шляпах, а помимо того – в узких штанах, с тростью и с трубкой в зубах. Хулиганы даже срывали шляпки с модниц. Но когда в плоских шляпах появились на публике принц с принцессой, возмущаться стало неприличным.
У орков был свой модный скандал, даже интереснее человеческого.
Этим летом некий храмовник-морализатор опубликовал в газете “Огни Корундэйла” статью о привычке орчанок носить укороченные спереди юбки – несомненный знак упадка общественной морали.
В эпоху переселения зеленые степнячки согласились надеть “пристойную одежду”, но переиначили ее на свой лад. К примеру, юбки они носят длинные сзади и с боков, зато вырезанные спереди чуть ли не выше колен. Им так удобнее. Штаны орки тоже надели – оба пола. Люди махнули рукой. Города больше не жгут, селения не грабят, срам прикрыли – и ладно.
Но храмовник вовсе не собирался смиряться с положением вещей. Нет, нет и нет, юбки должны прикрывать ноги разумного существа женского пола полностью! Доколе будем терпеть дурное влияние степняков и развращение молодежи! Долой укороченные юбки!
В ответ орчанки скандализировали почтенную публику, явившись на площадь перед королевским дворцом без юбок. Долой – значит, долой.
Сотни две зеленых дам различных оттенков и статей дефилировали взад-вперед в крохотных набедренных повязках. Поскольку блузы смотрелись бы в этом наряде странно, роль верхней части костюма исполняли широкие кожаные полоски, которые больше поддерживали грудь, чем скрывали.
Его величество понаблюдал за сим парадом с балкона в зрительную трубу, после чего приказал: храмовника перевести в самый северный из храмов, пусть варварам юбки измеряет; перед орками извиниться; в газете издать статью о пользе для Вавлионда разнообразных культур.
Сие решение орков устроило, и подобных променадов их дамы больше не совершали к вящему неудовольствию столичных жителей мужеского полу.
Смеяться шепотом было неудобно, и мы с Софрой тихо прыснули в кулак.
В отместку рассказали, как я пела в гоблинской постановке. Моя героиня, морская дева, успокаивала песней разбушевавшегося кракена. Вступать мне следовало одновременно с короткой, но весьма прочувствованной речью капитана корабля о скользком подлом чудовище. Софра помогала мне готовиться к выступлению. К задаче подруга подошла со всей ответственностью – раз за разом громко произносила капитанскую фразу, чтобы я приноровилась к ритму и дыханию.
За этим занятием нас застала матушка. И не только. Матушка ходила на рынок, где встретила пару заклятых приятельниц, и те увязались за ней домой.
Репетировали мы в гостиной.
Во время выступления всякое может случиться, поэтому я привычно исполнила номер до конца, невзирая на вопль одной приятельницы, обморок другой и поток матушкиных нотаций.
Дварфа хохотнула так, что пассажиры передних рядов недовольно заворочались.
В три ночи Кирка согнала оникбус на обочину. Мы с Софрой, кутаясь в пелерины, побродили по замерзшей траве и вскоре начали зевать. Заметив это обстоятельство, Кирилла убрала скамейку, мы вернулись на сиденья и быстро уснули.
Глава 14 о знании традиций
Утром я обнаружила, что приноровилась к скорости и даже начала получать некоторое удовольствие. Софра, напротив, растеряла восторги и принялась скучать. Кирка вновь вернулась за рычаги, но при свете дня на задушевные беседы не тянуло. К тому же оникбус ехал быстрее, и трясло его сильней. Сидеть на жесткой скамейке было бы весьма неудобно.
Завтрак ненадолго развеселил подругу. Мы остановились в селении, где семья дварфов держала мастерскую и небольшой трактир только для пассажиров оникс-мобилей.
Софре захотелось омлет. Ей сделали омлет. Софре захотелось булочек со взбитыми сливками. Трактирщица всплеснула руками – “вот прям перед вашим приездом и взбила, как знала!” – и Софре принесли свежеиспеченные булочки со взбитыми сливками. Софре захотелось отвара из цветов изгибены звездчатой, что растет в Лесу Багряных Рябин. Дварфа назвала цену. Софра отказалась и надула губы. Дварфа предложила взамен горячий сидр с корицей. Пока подруга молча вредничала, я заказала две чашки.
Софра втянула носом белесый парок, выпила махом половину и внезапно поинтересовалась:
– А где Феидхелм?
– На улице завтракает. Их с Рсяк внутрь не пустили.
– Бедняжки.
Софра помахала дварфе-трактирщице и заказала кувшинчик горячего сидра для гоблинши.
Я покончила с черничными пирожками, Софра – с булочками, и мы пошли проверить остальную часть нашей компании. Ее разумная половина уже доела и переплетала шальму. Полуразумной видно не было.
Софра нашла новую причину побрюзжать:
– Столько возишься… Неужели даже в дороге без этого шарфа нельзя?
Н-да. Сидр здесь не только горячий, но и горячительный. Я-то действия не почувствовала…
Гоблинша ничуть не оскорбилась на бестактность.
– Можно. Но не нужно. То солнце печет, то холодно. У мужиков шкура грубее, а нам лучше так.
– Ты же ее и под крышей носишь. Неужели нельзя как шапку снимать и надевать?
– Так это ж ткань особая. На голове хорошо держится – если, конечно, кверху задом не станешь. А как снимешь – расползется. Да легкая она, будто и нет ничего.
Мне стало любопытно:
– Что за ткань?
– Шелк из Эрстенских червей.
Стало понятно, отчего гоблинские шальмы такие дорогие, и не все гоблинши могут позволить себе вторую шальму на смену. Эрстенские черви выглядят как обыкновенные шелкопряды, только величиной с два локтя. Разводят их эльфы и человеческие маги. Больше никто не справляется. Дикие слишком.
Размышления о диких монстрах напомнили о нашем, прирученном.
Еще вопрос, кто кого приручил.
Котомка валялась пустая. Ее хвостатая обитательница исчезла.
– А где Рсяк?
– Да вон сидит. – Гоблинша указала на скат крыши. – Сейчас спустится. Эй, смотри сюда!
Феидхелм вылила остатки сидра в мисочку, Рсяк спланировала к столу и вылакала все до дна.
– Гляди – понравилось!
У меня появились нехорошие предчувствия.
Но ничего страшного не случилось. Когда мы вернулись на сиденья, и оникбус тронулся, Рсяк забралась на полку для шляп и пела песни. Недолго. С полчаса. А потом уснула до следующей остановки.
Когда концерт закончился, некий молодой натуралист уговорил вчерашнюю гимназистку поменяться с ним местами, подсел к Феидхелм и битых два часа расспрашивал о повадках лумигрифов. Он восхищался широтой диапазона и разнообразием звуков: и клокотание, и протяжные крики, и завывания, и утробный рык, и стрекот! А какие рулады! На просьбу уговорить монстрика спеть еще Феидхелм ответила руладой не хуже Рсяк. Натуралист впечатлился, но продолжения не попросил.
* * *
После полуденной остановки Кирилла отправилась в хвост оникбуса и позвала нас с собой. Между последним рядом скамеек и задними окнами втиснули низкий-низкий топчан для отдыхающего водителя.
– Если сидеть, то вдвоем можно, а может, и втроем, сейчас попробуем.
Я отказалась – боюсь, после такой пробы дорожный костюм придется долго приводить в порядок, укрывшись от глаз где-нибудь в закутке столичной станции. Мы и без того будем выглядеть не ахти после двух дней в оникбусе. Низкорослой дварфе и миниатюрной Софре свободнее без меня.
Кирка вздохнула, и девушки отправились секретничать.
* * *
Столичную станцию для своих мобилей Ониксы устроили в предместьях. В городе такой махине не развернуться. На последней остановке Кирка села за рычаги, потребовала нас составить ей компанию на скамейке и принялась просвещать.
Оказалось, что станций оникбусов в столице две – северная и южная. Обе на самых окраинах.
Мы тихо застонали.
Кирка хмыкнула. Ониксы же не звери. Ониксы относятся к пассажирам с пониманием: поэтому построили большие кэбы, аж на шесть персон каждый. За несущественные деньги – в сравнении с билетом на оникбус несущественные – довезут до города, а то и до дома.
Если же пассажир не из столицы, да еще приезжает вечером – как мы – и ничего тут не знает, то для таких гостиница имеется. Небольшая гостиница, без излишнего комфорта, но переночевать можно. Только с утра шумно будет – вокруг дварфские мастерские, где занимаются мобилями.
Мы с Софрой решили – пусть будет шумно. Лучше шумно, чем сразу ехать в незнакомый город. Темнеть стало рано. Столицы никто из нас не знает.
Прощание с новыми знакомыми заняло по меньшей мере четверть часа.
Фреденбалд предложил зайти в выходные в варьете, вдруг удастся договориться про выступления, чем демоны не шутят. Стефенс оставил адрес и пригласил зайти просто так. Можно вместе с Фреденбалдом.
Суок с Феидхелм долго обнимались и выражали друг другу всяческое почтение. Южанка оставила адрес в Эликоне на случай, если доберемся туда в нашем путешествии.
“К нам уж точно заедете!” – Нисефорис с Хильбертой не просто записали название клуба и улицу в Боулесине, но каждую из нас заставили повторить дважды: “Дубок и кукуруза”, Тенистый дол, дом номер двадцать три. Обещали хрылку на любой вкус.
Общинный дом Ониксов был рядом, за мастерскими. Кирка осталась ужинать с нами в таверне при гостинице. До ресторации это заведение не доросло, но как таверна – весьма неплохо.
После ужина мне принесли горячий клюквенный отвар, а остальным по кофу. Когда есть выбор, я предпочитаю иное питьё. И что они все находят в этой горькой жиже?
– А вы правда собираетесь потом в Боулесин?
Кирка поинтересовалась таким небрежным тоном и так старательно рассматривала полупустую чашку, что всем стало ясно – неспроста.
– Собираемся, – я кивнула довольно уверенно. Сомневаюсь, что нам удастся устроить карьеру в столице. – А ты на юг оникбусы водишь?
– Бывает… И по югу тоже бывает.
Кирка заерзала, быстро глянула на меня и снова уткнулась в чашку.
Я не стала мучить девушку:
– Можем подгадать отъезд под твой рейс. А если до Боулесина доберешься, вместе в “Дубок и кукурузу” сходим.
– Да-а, Хрыль для безбородого – во мужик! Я поначалу так… что Хиль в нем нашла, а? Потом гляжу – что надо безбородый.
– И сынок у них чудный, – небрежный тон у Феидхелм получился намного лучше.
Кирка покраснела и принялась кипятить взглядом остатки кофа.
Я кивнула:
– Да, приятный парень. Он ведь недавно определился, да?
Дварфа пробурчала что-то маловразумительное. Феидхелм ухмыльнулась и хлопнула ее по плечу:
– Да ладно тебе стесняться. Ты и сама не так давно баки отрастила, ага? Так вам с ним самое оно.
Засопев, Кирка подняла на нее несчастный взгляд:
– Он в последний год только... Теперь смотрит так… будто не узнает. И не поговорили толком.
– Да ясно-понятно, – Феидхелм пожала плечами. – Оно ж у вас не сразу отрастает, ага? У мужиков побыстрей, конечно, но не в одну ж ночь. Вот и растет у него определение-то, а что с ним делать, пока не понял. Вы ж долго только по рассказам старших знаете, а потом оно оп-па! Ты и сама, вишь, толком не знаешь, как быть с мужиками.
Мы с Софрой едва не подавились питьем.
Кирка вздохнула:
– А может быть, и не дозрело еще…
Я встряла:
– Спрашивать у дварфов не принято?
Дварфа сделала большие страшные глаза, Феидхелм с Софрой покатились со смеху.
– Эйлин, ну ты даешь! Это все равно, как тебя спросить, в каком возрасте у тебя выросла грудь, – хихикнула Софра.
Я пристально посмотрела на подругу, и та задрала бровки, мол, а что я такого сказала. Ох, дорогая, набралась ты от компании…
Про вопрос я и правда сглупила. Дварфов в Асунвираке мало, вот и забылась.
У каждой расы свои неписаные запреты. Есть темы, которые лучше не упоминать, если не хочешь прослыть грубияном, с которым, как говорят гоблины, “под одним кустом не лягу”.
Горный хребет разделил Великий южный полуостров на западную степь и восточную лесостепь. В западной степи орки кочуют большими кланами от стойбища к стойбищу, дольше одного сезона на одном месте не задерживаются.
По другую сторону гор достаточно перелесков и высоких трав, чтобы спрятать маленькие гоблинские поселки – места, где живут немощные, остаются больные и охрана, пока племя кочует в поисках диких буйфылов или перегоняет на новые пастбища буйфылов одомашненных. Конечно же, никому из чужаков не стоило знать, в какой стороне такой поселок.
Традиции изживаются тяжело, поэтому даже те гоблины, чьи предки переселились в Вавлионд десять поколений назад, вопрос “где ты живешь” считают неуместным. Ответ зависит от степени расположения гоблина: “с какой целью интересуетесь”, “да уж где-то живу”, “канай, хухрюк, на кырхик”. И неважно, что в Асунвираке все знают – гоблинские кварталы на юго-востоке города. Спрашивать не положено. Точка.
У орков не принято интересоваться занятием родителей. В степях орчанских детей растят всем кланом, но своих мать и отца орчата знают. Родитель может отправиться резать соседей или воровать у них ценное имущество, или и то, и другое сразу. В племени об этом не говорят. Откуда появились шкуры или прирученный тур? Не твое дело.
Вавлиондские орки давно живут законным трудом, многие стали уважаемыми подданными Его величества, но правило “не спрашивай, откуда у матери кинжал, а у отца сапоги” осталось.
Про магию шаманов с орками разговаривать можно, но бесполезно – ничего толком не расскажут.
Зато гоблины во всех красках распишут священные деревья, камни и шкуры с рунами. Магии у гоблинов нет никакой. Однако же упаси вас Небеса из вежливости поинтересоваться у гоблинов здоровьем родичей. То, что у людей считается правилом хорошего тона, у гоблинов – оскорбление. Как вы могли подумать, что у добропорядочного гоблина может быть хилая и слабая родня? А может, ты выведываешь, кто в тайном поселке остался, пока остальные повели буйфылов на весенний выгон?
Говорят, в военном министерстве лазутчика из Боденсии так поймали. Устроился молодой офицер-человек секретарем – бумаги в порядке, рекомендации есть, всё честь по чести; славный парень из провинции, пробился своим трудом. Полковник его к себе домой на обед пригласил, а секретарь спустя неделю возьми и ляпни: “Как здоровье вашей матушки?” Присмотрелись к парню и вывели на чистую воду. Не знал бедолага, что в Вавлионде у безволосых полковников с темной кожей про матушек интересоваться не стоит, даже если эта самая матушка после обеда демонстрировала метание копья и на пятом заходе согнулась от прострела в спине.
Конечно, Кирка ничего не станет спрашивать.
Дело осложнялось тем, что Робин – полукровка, а с такими ничего толком понять нельзя. Иногда полукровки дварфов сразу рождаются девочками или мальчиками, но отпрыска Хильберты до этого года звали Робио. Приезжал он на ярмарку уже дважды, и обычного для каждого юного дварфо пушка на подбородке у него не было.
– Так может, ему и не сорок лет вовсе? – Феидхелм наморщила лоб, пытаясь что-то подсчитать. – Хрылю еще до меня, вродь, далеко.
На Кирку стало жалко смотреть.
Сошлись на том, что если удастся заглянуть к Хрылю и Хиль в гости, Феидхелм постарается выяснить у Робина окольными путями, кто он таков, и что думает про Кириллу, а сама Кирка заведет с ним разговоры по-дружески. Ей-то в ее сорок два есть, что вспомнить.
* * *
Дварфская гостиница не отличалась красотой и изяществом. Трехэтажное каменное здание длинными узкими коридорами напоминало штольни, как их рисовали на гравюрах из жизни дварфов. Встреться два орка – разойдутся с трудом. Комнаты тоже не радовали просторами. Вопрос, как в такую комнатушку поселить побольше существ, дварфы решили просто – поставили две двухэтажные кровати.
Софра пришла в восторг и тут же взлетела наверх, справа от окна. Слева поселилась Рсяк. Мы с Феидхелм устроились внизу.
Мебель дварфы делали добротную, из хорошего дерева. В этой комнате стойки такие, что моей ладонью не охватить. Дальновидные хозяева не собирались тратиться ни на частый ремонт, ни на скорую замену.
Я оценила крепость замков на двери и толстые рамы с серьезными защелками. Припомнила, что дежурное дварфо, впустив нас, заложило дверь доской, и решила, что место нам досталось неплохое. Пусть Софра и возится над головой – что ничуть не отразилось на устойчивости конструкции – но спать здесь можно спокойно.
Топили дварфы хорошо, а может, не только топили – артефакты нагрева они умели делать разные, от крохотных, для жестяной кружки, до здоровенных, на целый зал. Мы развесили по комнате вещи из Халстона – досохнут за ночь.
Я благодарна оникбусу, что не пришлось трястись в дилижансе неделю без малого, но все же спать в плоской кровати, переодевшись в ночную сорочку, намного приятнее, чем в кресле мобиля.
Кирка позавтракала с нами и протянула два адреса, где сдают комнаты одиноким женщинам. Дварфы пообещали ей, что там чисто и недорого.
Пока носильщики грузили наш сундук и узлы, прибыл новый оникбус. Из его двери повалили существа, которым тоже нужно в город, и мы поделили плату за кэб с троицей студентов.
Молодые люди присматривались к нам с Софрой, гоблинша присматривалась к молодым людям. Те оказались достаточно сообразительными, чтобы не доставлять беспокойства – прежде всего самим себе. Под суровым взглядом Феидхелм они помогли выгрузить вещи у дома по первому адресу.
Дверь открыла пожилая дварфа. Стоя на пороге, она осмотрела всех троих по очереди и огласила правила: мужчин не приводить, тишину соблюдать и возвращаться до одиннадцати вечера. Про мужчин мы согласились, но ни репетиции, ни вечерние выступления не оставляли шансов остальным пунктам списка. Услышав, что мы собираемся зарабатывать выступлениями, дварфа скривилась и захлопнула дверь.
Не с первого раза, но мне удалось найти кэб, чей возница помог нам погрузить вещи.
По второму адресу повезло больше. Две дварфы, мать и дочь, перечислили те же запреты. От тишины и возвращений до одиннадцати мы отказались. Дварфа-мать недовольно сморщилась, но выставлять нас не спешила. Видно, деньги ей нравились больше правил.
– Свистушками вы не выглядите, – задумчиво проговорила старшая. – Но ведь разрешу вам нарушать, так и остальные захотят. Вы-то через месяц-два уедете, а нам с жиличками скандалить.
– Это скрипка? – младшая дварфа показала на футляр у Софры в руках и с уважением уточнила: – Вы скрипачка? Ма-ам, а давай их в домик садовника поселим.
– А и правда. Там вымыть надо, печку почистить… Сами справитесь? Матрацы мы вам дадим, и пару стульев.
По тону было ясно, что никто, кроме нас, печку чистить не собирается, и мы немедленно согласились. В конце концов, в домике Софры мы тоже все делали сами. На прислугу денег не было.
Оставив Феидхелм у сундука с узлами, мы с Софрой прошли за дварфами на задний двор. Кусты, дорожки и клумбы явно обходились без знатока садоводства. Заброшенными их не назовешь, но и хорошо ухоженными тоже. Флигелек выглядел целым, по крайней мере, снаружи. Стены, крыша, печка-толстобрюшка – уже хорошо.
И мы согласились.
Младшая хозяйка помогла занести багаж и по дороге рассказала, что когда-то в особняке жила богатая семья, но видно, род обеднел. Дварфы перекупили место и устроили доходный дом. Их с матерью приставили вести дела. Они и ведут, хорошо ведут. В следующем году этот домик снесут и пристроят еще одно крыло с комнатами. Если надо, нам и до весны флигелек сдадут, пока не снесут. Только зимой тут холодно.
Нет уж, зимой мы здесь жить не будем. Если случится чудо, то снимем квартиру. Если не случится – поедем дальше.
Мы оставили задаток, закрыли за хозяйкой дверь, осмотрели флигель и переглянулись. По меньшей мере, не придется гадать, чем заняться до вечера.
Рсяк высунулась из котомки, повертела головой и проворчала что-то неодобрительное.
Феидхелм открыла дверь в ванную комнату, покрутила кран на раковине и убедилась, что после ржавой воды потекла вполне чистая, хоть и холодная. Ванная сидячая, рядом валялся жестяной кувшин… что ж, и на том спасибо. Гоблинша убедилась, что нужник тоже работает, и объявила:
– Схожу к хозяйкам за ведрами и ветошью. Сами-то они не додумались.
Кровать одна, но достаточно широкая, чтобы устроиться вдвоем. Феидхелм ткнула в пол у противоположной стенки – тут она бросит матрацы, ей хватит, особенно если дадут две штуки. Стул был один, но обещали еще. Стол маленький, но нам хватит. Печка-толстобрюшка – бочка с сетчатой дверцей, сквозь которую виден огонь, а сверху вынимается круглая часть, там можно готовить. Значит, купим у старьевщика котелок и сэкономим на ужинах. Хорошо бы нашелся недорогой нагревательный артефакт. Но артефакты недорогими не бывают, тем более, в столице.
Феидхелм притащила метлу, тряпки, ведро, наполовину заполненное углем, и распорядилась.
– Первым делом печка, а как запалим, согреемся, так и остальным займемся.
Работали быстро. Пачкать хорошую одежду никому не хотелось, поэтому разделись до нижних рубах и панталон. Феидхелм даже шальму с ворчанием сняла.
Вряд ли найдутся желающие шастать по пустому саду в надежде, что в окнах заброшенного флигеля увидят что-нибудь интересное. С трех сторон наше временное пристанище окружают облетевшие кусты и засыпанные листьями дорожки, с четвертой флигель примыкает к высокой, выше крыши, сплошной каменной ограде.
Хорошее место.
Только отдраить надо.
И мы драили.
Потом драили ведро.
Потом мы с Софрой драили друг друга, нагрев воду на печке, а Феидхелм, то и дело поминая хухрюков и мырдзяков, бегала к хозяйкам за постелями и полотенцами.
Потом драили Феидхелм. Даже Рсяк порывалась вылизать ей лицо.
Потом замочили в ведре бывшее белым, ставшее серым белье, и вылили туда остатки мыла.
Потом утешали Софру, что купим ей завтра новую баночку. Моя кончилась еще утром в гостинице дварфов, а запах гоблинского бруска могут вынести только гоблины.
Потом отбирали ветошь у Рсяк. Потом драили Рсяк. Потом ловили мокрую Рсяк. Потом убеждали Рсяк посидеть в гнезде из полотенца. Потом отбирали у Рсяк полотенце.
Потом решали, что делать: превозмогая усталость и лень, отправляться на поиски еды – или спать голодными.
Софра была за спать. Я была за еду. Феидхелм постучала себя по безволосой голове и ткнула пальцем в окно:
– Там похолодало. Если не морозит, то уже близко к тому. Вам только с мокрыми шевелюрами шастать. Пойду, спрошу, что тут рядом есть.
Оказалось, за отдельную плату можно столоваться у дварф. Каждый день будет накладно, но сегодня мы заслужили. Феидхелм принесла горшочек с мясом и овощами.
Завтра нам предстоит сражение с городом. А сегодня жизнь удалась.
Глава 15 о внезапных поворотах
– Что-что сделать?!
Еще оставалась надежда, что я ослышалась.
– Повернуться. Вам двоим.
Агент господина Кродлара покрутил в воздухе пальцем и тонко улыбнулся, будто бы не огласил нам с Софрой непонятное требование – повернуться к нему спиной.
– Прошу прощения, зачем?
– Дамочки, – агент начинал терять терпение. – Для выступления в столице музыкальных талантов мало. Нужно уметь себя подать. А чтобы подать себя, нужно иметь, что подать.
Палец продолжал двигаться в воздухе, описывая некие окружности… округлости?!
– Подать себя, понимаете? Кстати, служанку можете отпустить. Боюсь, что с таким пониманием, верней, непониманием дел вы тут надолго.
– Госпожа Хохмучж, – процедила я, – состоит в нашем трио.
Агент картинно развел руками:
– В таком случае ничего сделать для вас не могу. Песни и пляски степных народов не по моей части. – Он скривился. – А казались культурными…
Я быстро сжала руку Софре. Наговорит некультурного, агент господину Кродлару напишет, и тот вычеркнет нас из турнэ.
Я приблизилась вплотную к письменному столу – невежа даже не предложил нам сесть! – нависла над зачинавшейся лысиной этого субъекта и прошипела:
– Вы. Сейчас. Дадите. Нам. Рекомендации. Слышите? Рекомендации в те места, куда вы отсылаете мужчин-певцов и скрипачей.
Агент откинулся на спинку стула, оказавшись тем самым вне моего воздействия, и широко улыбнулся:
– Что ж, если вы настаиваете… – Он вынул три листа бумаги и быстро набросал на каждом по нескольку строк. – Здесь адреса. Желаю… – не выдержав, он хохотнул, – желаю удачи.
Уходить без добычи мне казалось унизительным. Но уверена – листки эти можно сразу выбросить. Или пустить на растопку.
Мы вышли, не прощаясь.
Феидхелм за всю встречу не произнесла ни слова. Она все еще была подавлена утренними событиями, когда ни гоблин-почтальон, ни хозяин сырной лавки, ни клерк в банке не признали ее за “свою”.
После третьей попытки завести разговор она вспылила:
– Хухрюк на эти ваши человешники! Придумали тоже – понастроить мырдзяк знает что да жить друг у друга на головах! Одно слово – люди! В таком сумасшедшем доме себя забудешь! – Помолчав, произнесла спокойнее: – Видать, наших тут много, да все по кланам разбежались. Кто не из клана, тот все одно что чужак.
Но разумное объяснение ее не успокоило. Оторвавшись от общины, гоблинша чувствовала себя обескураженной. Такого опыта в ее жизни еще не было. Приезжая в чужое место, она всегда знала, что гоблин – это свой. Но в большие города ее жизнь не заносила.
Мы нашли недорогое кафе – такой визит стоило заесть если не воздушными пирожными, то хоть простым печеньем.
– Эйлин, давай посмотрим, что он там накропал, – Софра протянула руку к рекомендациям, и я уступила ей сомнительное удовольствие. – Та-ак… клуб для джентльменов “Дикая роза”...
Феидхелм встрепенулась и высказалась за всех:
– Хухрюк жасыл курбака!
Надо запомнить. Блесну при случае.
– … Офицерское собрание Второго батальона Первого гвардейского полка. Эйлин, это должно быть приличное место. Офице-еры…
– Ты полк оборотней забыла?
– Пф. Тех оборотней только-только с северной границы отозвали. Они там заскучали без общества. А здесь – столичные офицеры!
Я наконец вспомнила. В гимназии казалось, что нас пичкают бессмысленным запоминанием королевских структур. Асунвирак далеко от Корундэйла, что нам до здешних дел…
– Вот именно, Софра, вот именно! Этот полк охраняет Корону. Первый батальон занимается дворцом. Второй сопровождает дальние выезды королевской семьи и приближенных. Третий…
Что делает Третий, я, к стыду своему, забыла, но вспоминать не понадобилось. Феидхелм и так все поняла:
– А между выездами этот Второй, значит, мается от безделья и гуляет на всё жалованье, а потом в долг. Дворцовые на глазах, не забалуешь, а за этими меньше присмотра. Где Собрание-то?
Гоблинша вытащила из-за пазухи карту Корундэйла. Ту самую, которую добрые братья-гоблины положили в саквояж. Небось сами и надоумили мою подругу купить такую необходимую вещь, вдруг, мол, соберетесь в дорогу. И карту подсунули.
И вот теперь мы сидим у окна в большом незнакомом городе, пялимся на суматошные кэбы с нахрапистыми мобилями и пьем дрянной коф. Верней, дрянной коф пьют мои подруги. Пьют и морщатся. На меня при словах “я коф не пью” официант посмотрел как на таракана в королевском пудинге и предложил налить кипятку по той же цене.
В Асунвираке непременно зайду в “Опасное дело” и покажу этим негодяям, что такое настоящие опасности. Им даже выезжать никуда не придется.
Феидхелм и Софра нашли адрес собрания. Окраина рядом с казармами, у южного тракта. Не знаю, кто из участников турнэ туда поедет. Не мы.
– Прочти, пожалуйста, что там осталось.
– Салон госпожи Крутилак.
Сады небесные! В попытках уязвить нас агент напрочь утратил чувство меры, если своей рукой написал нам рекомендацию в веселый дом. Какому еще салону нужны музыканты?
Пожалуй, эту писульку я сжигать не буду. Отправлю господину Кродлару. Полагаю, заведение ему знакомо.
– Смотри, всего в двух кварталах отсюда, – Софра постучала ноготком по карте, нахмурилась, пристально посмотрела на ноготь и поспешно убрала руку.
Чаша моего терпения переполнилась, и я решила вылить на официанта не уместившиеся чувства. Тот как раз подошел спросить, не угодно ли еще чего-нибудь. Его вид ясно говорил, что спрашивает он для порядку. Видит прекрасно, что мы хотели бы, да лишних монет не найдется.
Я изобразила презрительную улыбку:
– Мы уже уходим. А вам стоит отдохнуть перед вечером. Клиенты госпожи Крутилак, наверное, доставляют немало хлопот. Надеюсь, девицы к вам не заглядывают? – отсчитывая медяки, я не переставала говорить: – Мне страшно подумать, что я сидела том же стуле, что и подобные особы.
Я надменно поднялась с упомянутого стула. Официант, против ожидания, давился от смеха.
– Не извольте беспокоиться. – Мерзавец трясся всем телом: – В клиентах, равно как и клиентках госпожи Крутилак исключительно приличная публика. Другим ее услуги по устройству свадебных церемоний не по карману.
Ишь как шпарит, будто нарочно выучился!
Что? Свадебные церемонии?
Глянув на мое ошеломленное лицо, мошенник перестал сдерживаться. Вопреки напыщенным фразам он громко хрюкнул, но тут же взял себя в руки и подпустил шпильку:
– В Корундэйле принято отдавать устройство торжеств в руки специально нанятых существ. Рано или поздно до провинции непременно дойдут новые веяния.
Пока я придумывала, что бы на это ответить, Софра и Феидхелм подхватили меня под локти и вывели прочь. Мне оставалось быстро перебирать ногами. Благо, мостовые в столице устланы хорошо подогнанным плоским камнем.
Через полквартала я попробовала вырваться и выяснить, куда мы так уверенно направляемся.
– К госпоже Крутилак, разумеется!
– Софра, не стоит ожидать от этого салона ничего хорошего. – Я все-таки вырвала руку и пошла сама. – Не мог этот слизень дать нам приличное место.
– Может, он тоже думал, что там… – и подруги совершенно пакостным образом захихикали.
Я промолчала.
У дверей салона я почти успокоилась. Почти. Вернув лицу любезный вид, я вошла в хорошо освещенный коридорчик. В торце его стоял стол, а за столом сидела гоблинская девица. Шальмы на ней не было. Феидхелм едва слышно хмыкнула.
Гоблинка оценила нас взглядом, растянула губы в улыбке – весьма сдержанной улыбке, настоящей любезности мы не заслуживали – и заученно произнесла:
– Добро пожаловать в салон госпожи Крутилак. Чем могу быть полезна?
Салон действительно искал музыкантов для одной свадьбы. Узнав, что мы недавно в столице, гоблинка обрадовалась, заулыбалась уже по-настоящему и затараторила, что хоть сама она родилась в Корундэйле, близко к сердцу принимает сложности приезжих, и если салон госпожи Крутилак поможет нам сделать первые шаги в столице королевства, она посчитает, что сами Сады небесные направили наши стопы в столь уважаемое заведение.
Я мягко вернула ее к свадьбе.
Ах, да, свадьба. Торжество через два дня. Есть трубач, пианист, барабанщик и лютнист. Скрипка, флейта и певица – просто чудесно. То, что нужно.
Нас познакомили с госпожой Крутилак – гоблиншей, на вид ровесницей Феидхелм. На голове у нее сидела шляпка из бархата с шелковыми цветами. Наученная горьким опытом, наша флейтистка лишь приложила руку к сердцу, но заговаривать не стала. Госпожа Крутилак ответила ей тем же жестом, но как мне показалось, несколько торопливо и небрежно.
Гонорар меня устроил. В Асунвираке мне одной платили по четыре гольдена за выступление. В Дигаре мы сошлись на двадцати пяти за четверых, но я посчитала это большой удачей – нас никто не знал. С другой стороны, жизнь в большом городе дороже.
Госпожа Крутилак предложила тридцать. Торговаться я не решилась. Наверняка это меньше, чем просят местные, но с первым ангажементом не стоит жадничать.
Завтра в полдень нам предложили прийти сюда же, чтобы познакомиться с остальными.
Начало положено. Софра повеселела и предложила зайти в то же самое кафе, взять пирожные и сказать официанту какую-нибудь гадость. Я отказалась. И то, и другое – слишком дорогое удовольствие в нашем положении.
Зима близко. Из нас троих зимний плащ есть только у Феидхелм.
Теплая одежда степняков неизменна уже лет триста – плащ из чьей-нибудь шкуры мехом внутрь с большим капюшоном и рукавами из плотной шерсти. Плащ богача отличается от бедняцкого видом меха, качеством и украшениями. Орки шьют короче и красят ярче – кто может позволить себе крашеный мех.
Когда распаковывали вещи в Кавире, Феидхелм похвасталась овчиной хорошей выделки цвета темного кирпича, с узором из бисера по подолу. На севере Феидхелм выглядела как степнячка с достойным, хоть и не очень большим доходом. Мы оценили выделку – мягкая, приятная, будто шелк. Феидхелм гордо пояснила – сама шила, для себя, в своей мастерской. Ей абы в чем ходить не пристало, клиентов не будет. Мастерскую уже года два как снохе передала, а плащ остался.
Кто знает, как ходят гоблины в столице. Одну даму в шляпке мы уже встретили.
Но даже если Феидхелм покажется совершенно отставшей от жизни провинциалкой, мы станем провинциалками совершенно отставшими от жизни и совершенно замерзшими – если, конечно, растратим гонорары на пирожные.
Под стенания Софры мы прошли мимо кафе и даже не заглянули внутрь.
У дварфы-хозяйки мы узнали, где какие лавки, и пошли за покупками. Феидхелм – за едой и к старьевщикам за домашней утварью. Мы с Софрой – за теплой одеждой и мелкими дамскими радостями. Мелкими. Я понадеялась, что мелкими.
Когда мы вернулись, Феидхелм помешивала в котле нечто пахнущее незнакомыми специями. Глянув на нас, она проворчала:
– Мириться до ужина будете или после?
Ничего не ответив, мы разошлись по сторонам кровати разбирать покупки.
Я выложила три пары серых шерстяных чулок, нижнюю серую шерстяную юбку и серую же шерстяную шаль – если поддеть под мою пелерину, зиму можно пережить. В ванную комнату я отнесла два бруска мыла: грубое и шершавое для стирки, белое с желтоватым оттенком – для себя. Главной покупки пока не было – высокие сапожки из толстой кожи обещали сделать за четыре дня. Увы, на меховую опушку и прочие изящества я пока не заработала.
Софра мурлыкала песенку про январские морозы и перебирала две пары чулок из тонкой синей шерсти. Рядом она расправила теплую нижнюю рубаху из мягкой фланели. Налюбовавшись на приобретение, с торжеством во взоре Софра понесла в ванную такой же брусок для стирки, как у меня, а еще – вновь наполненную баночку мыла. Мыла, тонко и ненавязчиво пахнущего изгибеной звездчатой. И вторую – с кремом того же запаха. Мол, у нее после стирки руки шелушатся. На скрипку смотрят, и на руки смотрят. Куда же ей с такими руками.
В магазинчике “Дамские милости” Софра нюхала кремы и вопила от восторга. А я подсчитывала, не дешевле ли отдавать вещи прачкам. Через четверть часа мы обе перестали – Софра вопить, а я считать. Очевидно, что не было бы стирки, подруга припомнила бы грядущие морозы. Да, у нас есть варежки. Но ей, скрипачке, ручки беречь особенно важно.
– Да не боись ты, – Феидхельм разливала варево по мискам грубой лепки. – Заработаем. Пусть детка потешится.
Софра показала мне язык, и мы сели ужинать.
За нравоучения о растрате гольденов подруга мне отомстила – достала наборчик в бархатном футляре. Я засыпала под щелканье щипчиков, визг пилочки и тихое, но жизнерадостное “та-ра-ра-бум”. Спасибо хоть, что света Софре достаточно лунного, из окна. Вот же ж… эльфийская кровь.
* * *
На встречу мы опоздали.
Сначала стражи разнимали драку кучеров – те выясняли, кто кого задел на перекрестке.
Потом каждая карета, каждая пролетка, каждая повозка… каждый экипаж с лошадьми или без сбавлял скорость, чтобы и возницы, и пассажиры могли полюбоваться на два столкнувшихся мобиля.
Напоследок улицу перегородила толпа. Человеческая толпа. От толпы разило чем-то гнилостно-приторным.
Я слышала, что протесты в столице – дело обыкновенное. Сегодня нам особенно повезло.
Мы отпустили кэб. Пешком быстрей будет.
Пока продирались сквозь сутолоку, я волей-неволей узнала, что гильдия сборщиков пиявок требует отказаться от алхимических суррогатов в пользу натуральных средств. “Бездушные грамотеи”, “университетские неучи” и прочие “яйцеголовые” – мол, мозг вырос настолько, что в череп не умещается – эти оторванные от жизни умники лезут нечистыми мыслями в таинство отношений между пиявками и разумными существами.
Будучи зажатыми в плотных рядах протестующих, мы поневоле выслушали отрывок из журнала “Новости академии”. Высокий тощий господин с узким лицом и большими ушами забрался на тумбу для цветов и низким голосом завывал избранные фразы из свежей публикации. По мнению ученых выходило, что кровопускание пиявками не только не полезно, но даже вредно. Ту малую пользу, что приносила слюна этих пресноводных червей, теперь обеспечат созданные алхимиками капли… Возмущенный рев заглушил дальнейшее чтение. Потеряв терпение, Феидхелм пнула кого-то под ребра, кого-то под колено, кому-то прыгнула на ногу, и нам удалось отлепиться от пиявочников.
– А хорошо, что наших из этой драной гильдии выставили, – мы почти бежали, но рассказу Феидхелм сие обстоятельство не мешало. – Слыхала я, господинчик этот, главный их, на дальнюю родню разъярился. Его наследством обделили. И добился, гаденыш этакий, чтоб только люди пиявок ловили. Мол, на гоблинов больные пиявки садятся, а здоровым люди вкуснее.
Даже я знала, что пиявок собирают, приманивая на лошадей. Но видно, чинушам из столичного магистрата то неведомо.
Не удивлюсь, если оскорбленные гоблины заплатили университетским “умникам” за исследование, чем заменить пиявок. Это орки, потерпев поражение, могут пожать плечами – всех битв не выиграть. Гоблины обид не прощают.
Перед дверьми салона я остановила подруг. Нужно одернуть одежду, поправить шляпки, осмотреть, все ли в порядке, перед знакомством со столичными музыкантами.
Гоблинка в приемной просияла искренней улыбкой – мы все же пришли! – и ни словом нас не упрекнула. Похоже, в Корундэйле добраться куда-то вовремя и вовсе невозможно.
Нас провели в просторный кабинет, где за столом восседала госпожа Крутилак, а на диване устроилась четверка существ, затмившая разнообразием нашу троицу: юноша-южанин с деревянной коробкой-”гробиком” – так носят лютни, мандолины и гитары; насупившийся дварф с бусинами в бороде; большой орк, обнявший черный ящик – могу поспорить, там труба; и молодой человек. При виде нас они встали. Южанина дварф слегка потянул за плечо – видно, тот еще не привык к нашим обычаям.
Я открыла рот, чтобы поприветствовать коллег. Не успела.
– Попались! – Феидхелм ткнула пальцем в живот большого орка и обернулась ко мне с победой на всем лице: – Это они!
Кто?
Впрочем, сейчас не до выяснений. Нам нужна работа. Скандал не нужен. Я крепко взяла Феидхелм за локоть и задвинула за спину. Наша понятливая гоблинша изобразила дружелюбный оскал. Гоблинша чужая насторожилась:
– Вы знакомы?
Откуда мне знать. Феидхелм полагает, что знакомы.
– Отчасти. Я уверена, что мы сработаемся.
Судя по одежде коллег, деньги им нужны не меньше, чем нам. А значит, обязательно сработаемся.
– Чудесно. – Госпожа Крутилак обвела взглядом нашу разношерстную компанию. – Всех вас рекомендовало агентство господина Кродлара, и я надеюсь, вы не испортите репутацию ни им, ни себе.
Ах ты ж… Надеюсь, я оскалилась не так явно, как Феидхелм.
– Можем ли мы узнать подробнее о свадьбе, где нам предстоит выступать? Из какой семьи жених, из какой семьи невеста, какие гости ожидаются?
– Уверяю вас, наш салон работает только с самыми благопристойными существами, – госпожа Крутилак попалась на крючок.
– Ничуть не сомневаюсь. Но у нас обширный и разнородный репертуар. У музыкантов нашего класса принято заранее готовить программу под вкусы публики. Вы ведь работали с профессиональными… – я быстро пересчитала, – септетами?
Госпожа Крутилак опешила и озадаченно сдвинула брови. Что, съела, столичная штучка?
– Могу сообщить, что жених из рода Ониксов. На торжество приглашены гости из других дварфийских семей.
– Из рода Ониксов? Других семей?
Госпожа Крутилак кивнула, глянула на нас и изобразила сомнение:
– Ониксы… как бы объяснить…
– Благодарю, мы знаем, кто такие Ониксы. – Я постаралась удержаться от ехидного тона. Вот же, столичная… штучка. – Я удивлена, что будут другие семьи. Верней, я полагаю, что будут гости из семьи невесты, но вы сказали – других семей? Мне казалось, что дварфы разных семей между собой редко дружат настолько, чтобы ходить на свадьбы.
Госпожа Крутилак снисходительно улыбнулась и пояснила нам, невеждам провинциальным:
– В столице четыре дварфийские семьи. Карбиды приехали еще до основания Вавлионда. Уже на моей памяти сюда переселились Ониксы. Но не так давно Карбиды дали разрешение еще двум родам – их собственных сил не хватает для столичных нужд. Разумеется, высшее общество дварфов между собой знакомо.
Госпожа Крутилак закатила глаза и развела руками, всем своим видом показывая, какой особенный город Корундэйл. Даже народ Синих гор поступился давними обычаями.
По сопению вокруг было ясно, что не одна я почувствовала болезненный укол в провинциальное происхождение. Лишь дварф скептически хмыкнул.
Высшее общество дварфов… Чего только не встретишь в столице. Тем более, непонятно, отчего же на такой большой и важный праздник нанимают безвестных провинциалов?
Где-то здесь подвох. Осталось выяснить, где.
Итак, дварфы. Богатые дварфы. Наверняка не простые владельцы мастерских.
Хорошо, что у нас есть дварф.
Надо бы познакомиться с коллегами, обсудить программу и… демоны… откуда их знает Феидхелм? Кто – “они”?
Глава 16 о рваном ритме
Знакомиться решили в нашем флигеле. Орк уже пробовал найти место для репетиций, но в столице очень любили деньги, и даже пустовавший концертный зальчик соглашались открыть в неурочное время едва ли не за стоимость целого концерта. Придется обойтись без пианофорте.
Мы назвали орку с дварфом адрес и попросили пройти к домику тихо, не привлекая внимание хозяек и жиличек в особняке.
Гвоздиков в стене не хватило, и шляпы, котелки, плащи и накидки отправились на подоконник.
Развалившаяся на кровати Рсяк открыла один глаз и спросила “ур-рвяк?”
– Свои, – отозвалась Феидхелм и занялась печкой.
Монстрик перевернулся на живот, вытянул все лапы с крыльями и снова уснул. Гости покосились на четвертого члена нашей компании, но сдержали любопытство.
Я предложила сесть – тут вышла заминка, стульев тоже не хватало – и поставила греться кастрюльку чистой воды. Травки, пожалуй, выберу бодрящие. Эх, жаль, чай в столице дороговат. Посудин у нас мало, но какие-то остатки приличий нужно соблюсти.
Мы с Софрой заняли край кровати, южанин забрался на второй подоконник, Феидхелм пристроилась рядом, оставив орку, дварфу и молодому человеку стулья.
Гоблинша потянулась к уху южанина и что-то сказала. Тот наклонился к ней, и картинка показалась мне настолько знакомой, что я едва не хлопнула себя по лбу. Но откуда здесь Лола? Или как там ее… его.
Сейчас выясним.
– Полагаю, пришло время представиться.
Возникла пауза. Дварф сообразил первым. Вскочив, он показал на орка и на юношей.
– Сатч Кулгу, труба. Томас Кейн, перкуссия. Сотр… Барс, лютня.
Все трое приподнялись и кивнули. Сотр чуть позже других – видно, брал с них пример.
Томас забавно шевельнул носом, и даже уши, кажется, задвигались. Интересный молодой человек. Или не человек? Явно есть вторая ипостась.
Орк махнул на дварфа:
– Руфиус Стоун, пианофорте.
Дварф на пианофорте? Удивительно.
Наша очередь.
Софра театрально протянула руку в мою сторону:
– Эйлин Рандок, вокал.
Я по очереди кивнула на подруг:
– Сайофра Файрен, скрипка. Феидхелм Хохмучж, блок-флейта.
– Да уж куда мне с флейтой поперек трубы, – гоблинша выглядела расстроенной.
Сатч поинтересовался:
– Кроме блок-флейты ничем больше не владеете?
– Волынкой еще, – Феидхелм совсем упала духом.
Против ожидания Сатч хлопнул в ладоши от восторга так, что Рсяк подскочила на кровати, перепрыгнула на спинку, спланировала на пол и подбежала к хозяйке. Та взяла ее на колени, успокоила и вопросительно глянула на орка. Тот пояснил:
– У некоторых дварфских родов волынка в чести, любят они ее. Давай дадим тебе сольный номер. Ты что играешь? А впрочем, потом поговорим, выберем.
Феидхелм с некоторым сомнением кивнула, пересадила Рсяк на плечо и пошла разливать отвар для гостей. Но уже взяв в руки черпак, обернулась к Сатчу. Уперев руки в бока, с черпаком наизготовку, она грозно спросила:
– Признавайтесь, кому вы так насолили в Дигаре, что вас в Октанвил отправили? Билеты, что я у вас увела…
– А! Вот откуда я тебя знаю! – просиял Сатч.
– Цыц. Так вот, билеты те в Октанвил были, а вам их как в Корундэйл всучить хотели. Ну? Кого? И чем?
И Руф, и Томас сделали вид, что разговор их вовсе не касается. Сатч пробормотал:
– Да кто знает… наши пошутить могли... А может, конкуренты подгадить хотели.
– Ах ты ж… шутники зеленопырые! Мы вместо вас на запад поехали, насилу оттуда выбрались! С вас причитается!
– Дык… – Сатч развел руками. – Мы ж не виноваты.
Гоблинша набрала воздуху в грудь. Так… Это надолго. Я поспешно повернула разговор к делам.
– Феидхелм, досыпь мне ромашки, пожалуйста. Господин Руфиус, какой, по вашему мнению, репертуар лучше всего подойдет торжеству дварфов? Полагаю, у вас опыта в подобных празднествах больше, чем у всех присутствующих.
Дварф нахмурился. Орк ответил вместо него:
– Руф в Вавлионде родился, в городишке, где дварфов мало-мало было, их семья с кузенами, да и всё. – Сатч махнул рукой-лопатой: – Ни к чему нам пляски Синих гор. Хотели б Ониксы свои песни слушать, они б своих и позвали. А не позвали, значит, обыкновенное для богачей играть надо, сначала концерт, потом танцы.
Отчего-то сразу начали называть друг друга по именам и на “ты”. Отчасти – потому что степняки предпочитают обходиться без человеческих политесов, отчасти – само получилось.
Мы с Руфом устроились на кровати и разложили песенники. С аккомпанементом пианофорте я могла исполнить несколько ярких романсов. Дварф утверждал, что по меньшей мере три из них были ему знакомы. Похоже, он и правда, имел больше дела с “безбородыми”, чем с народом Синих гор.
Софра забралась к Сотру на подоконник и развернула ноты любимой сюиты для скрипки и лютни. Пыталась выяснить, сможет ли горец разучить ее к завтрашнему вечеру. Авантюристка.
Феидхелм показывала Сатчу, что она может выдуть из волынки. Орк довольно щурился, а одну из вещей украсил аранжировкой на трубе. Видимо, последнее обстоятельство привлекло в наш домик хозяек.
Дварфа-мать возникла на пороге в позе карающей молниеносицы. Глаза дварфы-дочери сверкали из-за материнского плеча таким любопытством, будто у нас тут по меньшей мере оргия.
Препирались недолго. Когда дварфы узнали, ради чего и ради кого мы тут стараемся, замолчали и посмотрели на нас сочувствием.
Да что же такое с этой свадьбой?
Не признались.
Зато разрешили нам музицировать до одиннадцати вечера с условием: приличия ради дварфа-мать наблюдает за нами, дабы не допустить никакого разврата. По-моему, ей просто хотелось бесплатного концерта.
Дварфа-дочь тоже хотела остаться, но вскоре ее отправили в особняк на кухню.
Мы переглянулись и заказали еду на семерых. Сегодня не до экономии.
К ужину мы чувствовали себя так, будто концертируем вместе по меньшей мере год или два. Только Руф не мог участвовать за неимением инструмента. Том использовал поварешку, котелок, вилки и столешницу.
Софра, Сотр и Феидхелм исполнили тот номер, что разучили еще в Дигаре, и Сатч счел его вполне подходящим.
От сюиты с дуэтом лютни и скрипки пришлось отказаться – с листа Сотр играть не умеет, он и ноты-то плохо знает.
Воспользовавшись присутствием столичной дварфы, мы показали ей черновик программы. Она отвергла один романс – в Корундэйле его считают по-провинциальному сентиментальным.
Я разогревалась “Холмами”, но поспешила успокоить нашу критикессу, что в программе этого не будет – песню написали в Ксинме, и в ней чувствуется эльфийский дух. С загадочной улыбкой хозяйка посоветовала “Холмы” исполнить непременно. Я заподозрила, что она издевается.
Руф с энтузиазмом добавил, что не раз аккомпанировал “Холмам”. Дварф? “Холмам”? На мой удивленный взгляд он пробормотал, что жизнь заставила.
Да-да, так заставила, что просиял при первой строчке.
Сатч продемонстрировал, какую музыку играет их квартет. Я впала в ступор. О таком я только в журнале “Вестник музыки” читала. Рваный ритм, смещение акцентов, несовпадение такта, но вместе – музыка. Определенно – музыка. У нее даже названия нет. Пока я не знала, как к ней относиться.
Дварфа, напротив, пришла в восторг, но о причинах сообщать отказалась.
Орк хитро посмотрел на меня, зарылся в стопку нот и выудил несколько листов:
– Помните, мы прогнали пару раз “Беззаботность”?
– Ага, – весело отозвался Том, – Руф еще спеть пытался, а ты…
– Помним, – оборвал дварф приятные воспоминания. – Сатч, ты хочешь, чтобы Эйлин попробовала?
Я посмотрела на ноты. Я пришла в ужас.
– Ой как здорово! – Софра, разумеется, пристроилась у плеча. – Давай!
Я попросила с четверть часа тишины. Объявили перерыв.
Том подошел к хозяйке и зашептал на ухо. Та сделала большие глаза, Том ответил умоляющими, дварфа – закатившимися, но нехотя кивнула. Том вышел наружу.
Да, неплохая идея. Я набросила накидку и спустилась в темноту.
После безумства репетиции показалось, что в саду и правда тишина. Я постояла, посмотрела в безлунную тьму и пошла по дорожке. Проступили звуки. Где-то ржали лошади, цокали копыта, ветки хрустели под ногами, шуршали высохшие листья. Хлопнула створка в особняке.
Я всмотрелась в тусклые квадратики окон. Кое-где мелькают тени на занавесках – одинокие девушки большого города собираются спать. Днем они работают в магазинчиках и лавках, мелких и крупных конторах, в школах и гимназиях, вечером ужинают в общей столовой, затем поднимаются к себе и готовят наряды к завтрашнему дню. Может быть, читают книги или пишут письма при слабеньких светильниках. Если повезло, и сложилась дружба с соседкой, можно посидеть за чашечкой отвара и поболтать. В выходной гуляют в парке, кормят уток в пруду, а раз в месяц могут позволить себе коф с пирожным. Пару раз в сезон ходят в концерт или в театр – на галерку. Их ровная жизнь – будто ритм навязчивой песенки. Та-ра-ра бум-ди-эй, та-ра-ра бум-ди-эй.
Тьфу, пристала.
Я прикрыла глаза и позволила колкому ветерку охладить лицо.
После гимназии меня ждала шляпная мастерская или место в конторе отцовских приятелей; выбор из тех женихов, кого родителям удалось бы приманить на моё образование и какое-никакое приданое – если этот выбор будет.
Я предпочла другую партитуру. Так мне ли удивляться рваному ритму?
В нотах Сатча голос и мелодия то соглашались, то возражали друг другу, то кружили вокруг одной темы, поочередно оспаривая первенство и никогда не вступая одновременно. Невиданно, неслыханно, дерзко.
Но если я собираюсь из года в год петь все те же песенки, стоило ли отказываться от шляпной мастерской? Впрочем, даже у шляпок меняется мода.
Придется признать, что я просто трушу.
К руке прижался холодный мокрый нос. Пес поворчал и показал мордой в сторону флигеля. Я кивнула:
– Иду, иду.
Том шумно отряхнулся и убежал в кусты.
Я вошла во флигель, сняла шляпку и наткнулась на вопросительные взгляды.
– Хорошо, я попробую.
Софра захлопала в ладоши.
Феидхелм качнула головой и вернулась к разговору с дварфой.
Мы с орком сели изучать ноты. Вбежал Том, на ходу застегивая запонки, с размаху плюхнулся на стул и принялся отбивать ритм вилками по тарелке.
– Вот тут вступаешь… тут продолжение фразы… Учти, у аккомпанемента акцент на два-четыре, не на один-три, как ты привыкла.
То, что хотел Сатч, получилось на пятый раз. Не знаю, кто был удивлен больше, я или орк.
Софра и Томас радовались, как дети. Руф смотрел странно блестящими глазами.
С танцами было проще: Софра с Руфом договорились о знакомых обоим мелодиях и быстро набросали список.
– Эйлин! – Софра глянула на меня так игриво, что я поняла, каков будет вопрос.
– Нет, “Та-ра-ра-бум” не для свадьбы. Можете снова сыграть без слов, когда объявят перерыв в танцах. Руф, я не уверена, что ты знаешь эту песню…
– Знаю и не раз аккомпанировал. Да, пожалуй, со скрипкой будет недурно. Но неужели ты поешь этакую фривольность?
Я пожала плечами:
– Жизнь заставила.
Когда дварфа-дочь появилась с шепотом “полночь уже”, программа была готова. Зевающая хозяйка спохватилась и принялась выпроваживать наших гостей – мол, пора и честь знать, и так уже попрали все устои этого дома: и тишину, и время, и мужчин. Мы не возражали – с ног валились все. Надеюсь, поправшим устои удастся найти кэб.
* * *
С утра меня пронял мандраж. На что мы согласились? Выступать на таком торжестве новым составом после одного дня репетиций? Сатч, конечно, трубач высокого класса, и Руф отлично обучен сопровождению вокала, но Том и Сотр – малоопытные новички. Мы, конечно, поставили лучшие номера с самого начала, потом дварфы выпьют и не так заметят огрехи… Но все же, все же…
Я прокручивала в голове программу. Пока гости прибывают и расхаживают туда-сюда с бокалами, Руф с Софрой исполняют три легкие сюиты. Затем у нас длинный перерыв на банкет. Основной концерт мы даем после основных блюд. Гости снова перейдут в бальный зал, пока официанты меняют стол.
Итак, концерт. Я пою два романса и опереточную арию, квартет Сатча и Софра играют популярные мелодии – не сразу же публику шокировать. Феидхелм выйдет с волынкой и выдует из нее “Ветер в горах”; сменит на флейту, чтобы сыграть с Софрой и “Лолой”. Затем – произведение Сатча, и в конце программы – “Беззаботность”.
Надеюсь, десерт поможет гостям переварить наши новшества, и нас допустят к танцам и заплатят. А не погонят взашей, не дожидаясь торта.
Последнее я произнесла вслух.
В меня немедленно влили уже знакомый отвар и пригрозили повторить часов в пять, когда за нами заедет Сатч с компанией. Надо же, не-люди, а воспитаннее многих джентльменов – позаботились, чтобы дамы в концертных нарядах не бегали в поисках кэба.
Верней, в концертных были мы с Софрой. Во что одеть Феидхелм? Мы не ожидали, что такое серьезное выступление будет так скоро. Выручила дварфа-мать, которая исключительно из любви к музыке привела в порядок шальму, белую блузу и черный жилет гоблинши. Дварфа-дочь одолжила Феидхелм лиловый шелковый шарфик.
Мы оделись. За неимением зеркала осмотрели друг друга пристально. И я снова распереживалась.
– Э-эйлин, ну что ты так трясешься? Успокойся, дварфы не такие уж привереды. Вот если бы эльфы…
– Софра!
– Хи-хи. Молчу.
Для эльфов, а особенно для эльфов с даром красоты, человеческое искусство выглядит как ученические потуги. Эльфы, которым взбрело в голову пожить в Вавлионде, ни в оперу, ни в концерт, ни в музеи не стремятся. А концерты и музеи не стремятся заполучить такую аудиторию.
Говорят, однажды некий посредственный стихоплет прочитал эльфийке стихи о любви – собственного сочинения. И остался жив. Утверждают, что дело было на балу, и тому нашлось множество свидетелей. Но все же я уверена – врут.
* * *
По расписанию гостей ожидали в семь вечера. Но мы приехали заранее, чтобы порепетировать, наконец, с настоящими инструментами. Пианофорте в особняке было своё, а набор перкуссии как раз ставили под руководством госпожи Крутилак. Наш приезд ее обрадовал, просьба разрешить порепетировать – не очень, но она сдалась, когда напомнили о репутации.
Руф на удивление быстро подстроился под мою манеру – одного романса хватило. Две сюиты из первого отделения тоже получились достаточно гладко. Внутренне сжавшись, я предложила “Беззаботность”, но Сатч оскалил клыки и сказал – пусть будет сюрпризом. Они с Софрой сыгрались в паре общеизвестных мелодий из середины программы, и госпожа Крутилак попросила закончить. Ждать выступления нас направили в малую гостиную.
Путь лежал через обеденный зал с дварфийским пониманием красоты: золотистая – или золотая? – фольга, друзы величиной с голову младенца посреди каждого стола, вокруг – россыпи многоцветных кристаллов. Один стол выделялся. Не было на нем ни фольги, ни друз, ни кристаллов, лишь несколько хрустальных ваз подчеркнуто простых линий с зелеными ветвями и свежими цветами. Полагаю, золотая фольга в это время года обошлась дешевле.
Меня разобрало любопытство, и я подошла к официанту, который сосредоточенно выравнивал вилки:
– Прошу прощения, что отвлекаю. Для кого этот стол?
Тот удивился:
– А вы не знаете? То-то я смотрю, смелые. Это для семьи невесты. Мать у нее человечка, а отец – самый настоящий эльф.
Та-ра-ра бум.
Глава 17 о черном ящике
Люди бледнеют, а орки светлеют цветом. При новости об эльфе Сатч сменил привычный базиликовый на травяной.
– Ыхдыргуц на хвырк эту свадьбу. Теперь даже дорогу на юг не оплатят… Ладно, сами как-нибудь доберемся.
Остальные молчали. Даже Софра приуныла. Она выросла в Ксинме, городе на берегу реки, что отделяет Вавлионд от Лесов. Нравы предков подруга хорошо знает.
Официант не стал надолго отрываться от дела, но коротко поведал историю необычного брака. Двадцать лет назад местная красотка родила от эльфа дочь – дело обыкновенное. Эльфы на человечках не женятся, но лорд Ивернаруил ребенка признал и обеспечил, благо, средства у самого известного скульптора столицы водятся. Тоже ничего странного.
Когда дочь собралась замуж, женихом оказался внук синьора Ониксов. И вот тут в столице едва не разразилась дварфо-эльфийская война. Сам Ивернаруил отнесся к браку спокойно – мало ли, что полукровки вытворяют. Зато выходцы из Синих гор скандалили так, что Корундэйл месяц гудел. Потом смирились.
На этом моменте госпожа Крутилак поинтересовалась, не заблудилась ли я в поисках гостиной, и мне пришлось прервать увлекательный разговор.
Скульптор. У этого Ивернаруила дар красоты. Если эльф только скривится, еще куда ни шло. Но любое его слово тут же попадет в прессу. На свадьбе будут корреспонденты крупных столичных газет.
И стоило уезжать из Асунвирака…
Принесли легкие закуски. Наш отдых стал похож на поминки по надеждам.
Феидхелм, как в старые добрые времена, шепотом объяснила Сотру причину нашей печали. Горец попытался было вскочить и возмутиться несовершенством мира, но гоблинша утопила его в кресле, еще и придавила сверху. И снова зашептала.
Даже пострадать толком не можем. В проходной гостиной все на виду. Отдельной комнаты мы не удостоились – нас пожелали держать перед глазами.
Госпожа Крутилак пришла за Софрой и Руфом.
Мы молча переживали.
Софра и Руф вернулись. Рассказали, как их приняла публика. Хорошо приняла. Эльфа пока не было. Дварфы, хоть и надутые от важности, но вежливые. Улыбались. К счастью, разговаривать не стремились. Руф, одиночка без семьи, вздохнул с облегчением – пренебрежение лучше, чем презрение.
Среди гостей есть немного человеков, но те вообще слушали дуэт как магический артефакт. Есть музыка, и хорошо.
Мимо сновали официанты, слуги; что-то носили, о чем-то переговаривались, несколько раз прошла сама Крутилак – кажется, проверяла, не сбежали ли мы, узнав подробности.
Внезапно Томас встрепенулся и потянул носом. Поднялся, походил туда-сюда и остановился у кофра, где орк держит трубу и ноты.
– Сатч, ты что, завернул инструмент в старые портянки? Смердит как из лавки старьевщика.
Я оторвалась от переживаний и принюхалась. Ничего необычного. Подруги тоже пожали плечами.
– Что? О чем ты?
Том указал носком ботинка на ящик.
– Дай сюда.
Сатч устроил кофр на коленях и попытался повернуть ключ. Тот не пошевелился. Орк подвигал его туда-сюда и отдал Тому – у него пальцы ловчей. Замок не поддавался.
– Погодь, – Феидхелм присела рядом, присмотрелась, – а это не твой.
– Как не мой?
– А так. Рсяк вчера угол на зуб попробовала, потом цапнула когтем с досады, вот тут отметилась. Я еще думала сказать тебе, а потом передумала. Тут тех отметок нету.
Шепотом, дабы не возбуждать подозрений, Сачт, Феидхелм и Том выясняли, как и где могли подменить инструмент. После репетиции в зале? Нет, Сатч уверен, что сложил трубу, закрыл кофр на ключ, тут же взял ящик в руки и не выпускал до гостиной.
– Значит, слуги перепутали. Больше некому, – сделала Феидхелм очевидный вывод. – Дай-ка мне эту штуку, я похожу, может, кто тоже ищет.
– Почему ты? Я поищу. Вдруг унюхаю.
– Чтоб тебя эта мымра назад завернула? Да и нюх у тебя в человечьей форме не тот.
– Тебя не завернет, значит.
Феидхелм сняла лиловый шарф:
– Глянь на меня.
И правда, без шарфа гоблинша в своей белой блузе, черных штанах и жилете издалека выглядела как слуга без сюртука.
Подхватив кофр, наша отважная подруга оглядела коридор и быстро пошла в сторону залов.
Я принялась лихорадочно перебирать программу. Ноты для первого отделения у Руфа и Софры свои. С романсами тяжелее – я-то спою, но сможет ли Руф сыграть по памяти? И остальное… нет, ноты и труба нужны непременно!
Прошло совсем немного времени, когда вернулась Феидхелм. Она торжествующе водрузила на низкий столик черный деревянный ящик:
– Открывай. Его настройщик прихватил. Я подхожу к пианине, он там пальцем по клавишам стучит и слушает, и ящик у ног. Я не стала отвлекать, подложила тот, забрала наш. У него там, небось, инструмент в ветошь замотан, оттого и пахнет.
Сатч попытался отпереть замок. Не получилось.
– Хангык! Грыдак! Кто там ковырялся?
Том попросил у Софры шпильку, согнул ее и пошевелил в замке.
– Готово! Что вы так смотрите? Всякое в жизни бывало.
Он откинул крышку, и нашему взору предстал набор инструментов настройщика.
Феидхелм произнесла такую фразу, что Софра закашлялась. Потом захихикала. Давясь смехом, она постановила:
– Ты дальше ищи, а я верну.
Руф и Том возмутились. Зачем бы юной деве таскать ящики по коридорам, когда есть готовые на подвиги мужчины. Юная дева похлопала глазками и мило улыбнулась. Мужчины засопели, не зная, чем ответить на такой аргумент.
– Вот! Видите? Так я и буду извиняться. А на вас он наорет и мымре нажалуется. Я пошла.
Стараясь держать ящик подальше от платья, Софра удалилась по коридору. Пробормотав “я еще поищу” Феидхелм двинулась в противоположную сторону торопливой походкой слуги.
– Кхм, – Руф выглядел озадаченным. – Зачем настраивать пианофорте? В первом отделении оно звучало вполне прилично. И на репетиции… Сатч, ты что-нибудь заметил?
– Нет, ничего. Хорошо настроено. Да кто знает, может, остроух этот уже появился и давай возмущаться, что звук не тот.
Софры не было. Феидхелм тоже. За гоблиншу я не волновалась. За Софру не волноваться невозможно.
Вернулись они одновременно, но с разных сторон.
Софра шмыгала носом. Феидхелм мрачно протянула ящик Сатчу:
– Проверяй.
Тот легко повернул ключ, откинул крышку и вытащил трубу.
– Господа музыканты, – от резкого голоса Крутилак мы едва не подпрыгнули. Все. – Через десять минут жду вас в зале. Не опаздывайте, – и ткнула пальцем в угол, где стояли часы.
Я быстро припудрила Софре глаза и нос, мы поправили друг другу прически, вернули на шею Феидхелм шарф, суетливо сделали еще две дюжины дел и двинулись по коридору.
Разумеется, нас вызвали заранее. Мы заняли места и ждали. И ждали. И ждали.
Трубные треволнения отступили, и в первый ряд протиснулось осознание, что мы даем концерт перед эльфом. И не просто эльфом, а знаменитостью в столичном мире искусства. Полный хухрюк.
К началу на меня снизошло спокойствие висельника. Ничто уже не изменит нашу участь, а значит, можно и “Беззаботность” спеть, и “Холмы” – хуже не будет.
Вошли гости, разбрелись по залу.
Жених и невеста с семьями заняли кресла перед нашим балкончиком.
Госпожа Крутилак подниматься к нам не пожелала, объявляла в зале:
– Синьор Оникс, синьора Оникс, лорд Ивернаруил, госпожа Смит, доны, донны, донно, дамы и господа. Надеюсь, концерт нашего септета доставит вам удовольствие. Прошу!
Начали.
Романс. Инструментальный номер. Ария. Эльф слушает с каменным лицом. Романс. Волынка. Дварфы отставили бокалы и в восторге аплодируют. Еще номер, и еще, и еще. Эльф выглядит статуей. Дварфы изредка хлопают.
“Холмы”. Руф играет вслепую, прикрыв глаза от удовольствия. Эльф приподнимает бровь. Дварфы пьют.
Сочинение Сатча. Кто-то ловит ритм и притопывает ногой, кто-то недоуменно переглядывается с соседями, кто-то делает лицо “я не разбираюсь, но что-то в этом есть”. Эльфийская статуя даже не моргает.
Последний номер. “Беззаботность”.
У меня всего раз получилось? Ерунда! Слова простенькие, строки много раз повторяются, мне не нужна партитура. Сатч говорил: ошибешься – не беда, меняй акцент, меняй ритм, здесь можно. Я смотрю на Руфа, Руф смотрит на меня, ему тоже не нужны ноты. Мы с ним ведем в этой игре. Только голос и пианофорте. Труба Сатча вступает между куплетами, труба сейчас на заднем плане.
Пианофорте и голос, голос и пианофорте, мы будто кружим, сближаемся, едва касаемся друг друга, делаем шаг вместе, меняемся местами, сливаемся и расходимся. Я не вижу зал, но мне и не до публики.
С последним звуком я отвожу взгляд. Кажется, я забыла, где я и перед кем.
Дварфы замерли. Тишина. Весьма изумленная тишина.
Стук бокала о столешницу. Полуседой дварф всплескивает руками и произносит: “Праматерь всеблагая, это о…” – его сосед поспешно начинает хлопать. Аплодисменты лавиной катятся от стены к стене. Я решаюсь посмотреть на эльфа и не верю своим глазам: лорд Ивернаруил соизволил соединить ладони четыре раза. В исполнении эльфа это овация.
Когда дварфы успокоились, появилась госпожа Крутилак с приклеенной улыбкой и пригласила молодых разрезать торт, а гостей – уделить внимание десертам.
Выждав, пока вокруг нас никого не осталось, распорядительница приблизилась и не меняя улыбки сквозь зубы зашипела:
– Передайте агенту Кродлара, что я с ним больше не работаю! А вы…! Ваше счастье, что…
– …что дварфам понравилось? – мелодичнейший тенор прервал ее речь.
Лорд Ивернаруил небрежно опирался на крышку пианофорте. Бровь застыла в том же положении.
Корреспонденты подкрадывались с трех сторон, как кошки к голубю.
– Признаться, не ожидал от без… м… от столь разнообразной компании изрядного класса игры. Конечно, до настоящего исполнительского мастерства вам далеко… – он сделал паузу, оставляя нас додумать продолжение; конечно, далеко, без острых ушей не дотянуться. – Но готов признать, что последнее произведение вносит новые ноты в этот полный неожиданностей мир, и мы еще не раз услышим подобные мелодии. Жду вас завтра в полдень в эльфийском посольстве с копией партитуры. Полагаю, сотня гольденов будет справедливой ценой. До встречи.
Корреспонденты строчили с такой скоростью, будто внутри у них маг-механика.
Сатч хватал воздух ртом. Я выглядела не лучше. Каблуки госпожи Крутилак разъяренно отстучали ритм марша в сторону дверей. Корреспонденты растворились в просторах особняка.
– Руф, ты успеешь переписать? У тебя почерк лучше, – выдавил из себя Сатч.
– Кхе… д-ха… перепишу.
Я обернулась на смешок Софры. Она нервно хихикала:
– Повезло нам, что спохватился. Потом бы не объяснились.
– О чем ты?
– Ивернаруил хотел сказать “не ожидал от бездарных”, но увидел писак. Ты не знала? Для остроухих кто не эльф – тот бездарный. Даров же нет.
Бездарные. Замечательно.
У каждой расы есть словечки, отличающие своих от чужих. Орки не орков зовут хиляками. Разве что, гоблинов исключают. Иногда. У дварфов все недварфы – безбородые. У человеков фантазии хватило только на “не-люди”. Ставить ударение на первый слог в Вавлионде считается дурным тоном. Самое забавное слышала от оборотней – у кого нет второй ипостаси, тот брюква.
Интересно, есть ли такое слово у гоблинов? Надо спросить у Феидхелм.
Потом.
Пока приходим в себя. Нам еще танцы пережить.
– Софра, что случилось перед концертом, и куда делись инструменты?
Софра скривила губки:
– Они меня испугали.
– Кто? Инструменты?
– Нет же! Настройщика у пианофорте не было, я посидела, подождала, может, вернется. А тут мымра. Я по коридору и на черную лестницу, она туда же. Я вверх, она вверх. Я до третьего этажа добежала, она по второму пошла. Я стою и думаю, что делать. Ящик легкий, но держать неудобно, а я бегала… Я его поставила на перила. Тут дверь на лестницу распахивается, выбегают двое слуг, куда-то торопились. Я еле отскочить успела. А лестница же узкая… – Софра замолчала.
– Они задели ящик, и он упал вниз, да?
Кивнула.
Ладно. Не лазать же теперь по подвальному этажу. Трогать пианофорте все равно было незачем.
Танцы мы пережили.
С кислой, как лимон, физиономией Крутилак вручила нам с Сатчем по стопке купюр. Не сговариваясь, мы демонстративно пересчитали. Лимон оскорбленно вытянулся. Мы улыбнулись. Особенно очаровательно получилось у Сатча.
Подошел лакей и передал приглашение синьора Оникса присоединиться к нему за чаем.
– Все-таки поить будут, – пробормотал орк.
Мужчинам, действительно, налили по рюмке. Дамам принесли пирожные. Софра немедленно полюбила весь горный народ сразу. А я хотела домой, в наш флигель – и спать.
Вскоре хозяин приказал подать кэбы, и мое желание исполнилось.
У Софры еще хватило сил напевать, пока она смывала пудру изгибеновым мылом. Феидхелм устроила Рсяк под боком, чесала ее за ухом и уговаривала не обижаться.
Уже закрывая глаза, я вспомнила важный вопрос.
– Феидхелм, как гоблины называют негоблинов?
– Зачем тебе?
– Интересно.
– Интересно ей…
– Как?
– Лохматые. Спи.
Глава 18 о внезапной славе
Проснулась я от тявканья Рсяк и недовольного ворчания Феидхелм. Открывшемуся глазу предстала умилительная картина: Феидхелм лежит, отвернувшись к стене; монстрик сидит у нее на плече, и балансируя крылышками, отодвигает одной лапой одеяло, а другой, под звонкое “Тяф!” шлепает гоблиншу по щеке. Та ворчит и пытается укрыться с головой снова.
Я спустила ноги с кровати и шикнула на Рсяк:
– Дай хозяйке поспать. Идем, покормлю.
Лумигрифчик с видом “еще посмотрим, кто тут хозяйка” требовательно уселся у миски. Между рамами, в холоде, мы держали остатки ветчины и сыра. Рсяк хватит, а нам все одно придется идти куда-то завтракать.
Софра пела и плескалась в ванной.
Как же тяжело без часов. Я накинула платье и пошла на кухню особняка. За подробный рассказ о свадьбе меня снабдили здоровенной сковородой омлета и кувшинчиком молока. Заодно узнала время – половина одиннадцатого. А ведь если поторопиться, успею к эльфийскому посольству. На долю от партитуры я не рассчитывала, но безумно хочется поговорить с эльфом. Да и с Сатчем увидеться не помешает. Они знают, где мы живем, но сочтут ли приличным писать? Обращаться за их адресом к агенту не было никакого желания. Вообще не было желания к нему обращаться. Что-то подсказывает, что завтрашними газетами мы начнем отсчет публикаций про турнэ, и таких публикаций, что без агента Кродлара обойдемся.
Мне удалось разбудить Феидхелм и вытащить Софру из ванной.
Составить мне компанию в поездке никто не пожелал.
Помня о столичном движении, я выехала заранее. Но в этот раз кэб добрался без задержек. Сатч ждал в приемной – наверное, тоже знал столицу.
– Эйлин?
Я кивнула:
– Здравствуй. Не думай, я не претендую на гольдены, но мне интересно поговорить с эльфами. Ума не приложу, зачем им ноты… э… бездарных?
Мы негромко рассмеялись, понадеявшись, что говорим достаточно тихо даже для знаменитого эльфийского слуха.
– Сам теряюсь в догадках. – Сатч пожал могучими плечами, и сюртук протестующе затрещал. – Думай, не думай, а тридцать гольденов твои.
– Сатч! Это же твоя музыка!
– Аранжировка моя. Но если б не ты, кто б о ней знал? Думаешь, так просто найти вокалиста, который новую манеру осилит? И который захочет осилить? Такой манере не учат. А ты не просто осилила, ты будто с ней родилась! К тому же, у вас с Руфом случился…
Он запнулся, подбирая слово, и мелодичный тенор закончил:
– … случился великолепный резонанс. Для людей великолепный, конечно же. Проходите.
Я никогда не видела двух эльфов сразу.
А обстановка! Разумеется, для жителей Леса это привычные предметы мебели, но в Вавлионде коралловый дуб, лиловый клен и черный короманд считаются верхом роскоши. Куда до них золотой фольге дварфов.
Лорд Ивернаруил представил нас секретарю посольства по культурным сношениям. Сатч отдал партитуру, и нас усадили в странные кресла без обивки, целиком из дерева, но искусство эльфов столь велико, что кресла были необычайно удобными – обивка и не нужна.
Секретарь изучал листы, и брови его жили отдельной жизнью.
– Однако… Могу я поинтересоваться, как вам пришли в голову такие фантазии, господин Кулгу?
– Матери часто не было дома. Меня растили гоблины и люди. Верней… это юг, там смесков много. Орки тоже заходили. Каждый своё пел. Мне потом стало интересно, что же в степи на самом деле поют, на чем играют. Я нанялся в караван, который в степь шел. Там сидел у костров, слушал… Взял что-то оттуда, что-то отсюда, что-то сам додумал… Пока госпожа Рандок не спела, я, признаться, и не знал, что получится.
Однако… хорошие же новости. Не знал он. А если б я провалилась? Возмущалась я про себя, виду не подала, но Ивернаруил что-то заметил и улыбнулся краем рта. За сотни лет научился читать людей, зараза остроухая, а потешаться над нами не отучился. Одно слово – эльф.
– Что же, это достаточно интересная манера, чтобы рассмотреть в Лесах. Благодарю вас.
Секретарь принялся отсчитывать купюры, а Ивернаруил с той же еле уловимой улыбкой обернулся ко мне:
– Госпожа Рандок, вы о чем-то хотели спросить?
– Да, – решилась я. – Мы знаем, что в искусствах народ Лесов ушел намного дальше всех существ. Зачем вам новшества из Вавлионда? Ваша музыка, ваше пение – само совершенство! Я была на представлении театра Бейлира, когда он приезжал в Асунвирак, и это незабываемое зрелище. Зачем же вам наши… как говорят академики, эксперименты. Зачем?
Эльфы переглянулись, и секретарь взял на себя труд ответить:
– Именно за этим. Эксперименты, как вы изволили выразиться… Ивернаруил, интересное сравнение, не находишь? Научные эксперименты часто бывают неудачными, гораздо чаще, чем удачными. В искусствах, представьте себе, тоже. Можете ли вы вообразить, чего стоит отойти от совершенства ради череды провалов и редкого шанса на успех?
Я кивнула. Представляю. Если бы не кураж и отчаяние моего положения, я бы не взялась за “Беззаботность”. Не настолько я смелый человек.
А эльфы, оказывается… нет, трусами я не могла их назвать даже в мыслях. Скажем, так – слишком осторожны в некоторых вопросах.
* * *
Сатч все-таки всучил мне тридцать гольденов и настоял, что совместный триумф нужно отпраздновать в ресторации. По меньшей мере, сегодня – триумф. Завтра выйдут газеты со статьями о свадьбе. Орк был уверен, что я зря волнуюсь. Дварфы приняли наше выступление так, что стены тряслись. Эльф похвалил настолько, насколько вообще может похвалить эльф. Отчего бы волноваться?
Я не знала. Может быть, привыкла за последние месяцы.
После прозрачнейшего бульона мне принесли утиную грудинку, и я будто вернулась на полгода назад, когда мы с Сайласом еще были женаты и после удачных ангажементов могли посидеть в хорошей ресторации.
– Что, жесткая? – голос орка звучал участливо.
Я покачала головой. Надо жить сегодня. В конце концов, в столичной ресторации я еще не была.
– Сатч, какая муха укусила мымру? То есть, Крутилак. Мне казалось, наш успех – это и ее успех как устроителя. Репутация!
– Ей нужна такая репутация, чтоб не менялась от случая к случаю. Мы сильно рисковали вчера. А она рисковать не может, у нее дело. Кто будет заказывать у нее свадьбы, если музыканты начнут кренделя выкидывать? Одним понравится, другим не понравится. Ей нужно, чтоб без сюрпризов.
– Но ведь она знала, что на свадьбе будет эльф, и что верней всего, он плохо отзовется о музыке.
– Что эльф плохо отозвался о музыкантах – это не ее беда, это музыкантов беда. Ей главное, чтобы заказчики были довольны. Заказчики будут довольны, если им привезут по меньшей мере квартет пристойного качества. И будут очень недовольны, если не привезут никого. Местные-то знали, кто будет на свадьбе, и напрашиваться на перекошенную физиономию остроухого не собирались. Пришлось ей брать приезжих, – он хмыкнул, – провинциалов.
– Но если Крутилак попала в такое сложное положение, она должна была обойтись с нами получше.
– Она и обходилась получше сначала, но натура взяла свое. – Сатч повертел вилкой и снова воткнул ее в ростбиф. – Была бы эта мымра не такой вредной бабой и не смотрела бы на приезжих, как на ветошь, я б или поговорил с ней о новой музыке, или просто взял что полегче, попривычнее, и не стал бы проверять новое на дварфах. А раз она к нам так, то и мы к ней так.
Я рассмеялась:
– Тебе лучше дорогу не заступать!
– Не то, чтоб… Но уж очень она старалась. Неужто ты агенту спустила бы эти его, – он повертел пальцем в воздухе, – “повернитесь”? А? выдайся случай прищучить?
– Софра рассказала, – я не спрашивала, я утверждала. Кто же еще? Не Феидхелм же.
– Ага. Вы к нему теперь не пойдете, я так понимаю. Мне тоже неохота. Но через него на нас может кто получше выйдет. Взять вас в дело? Или сама работать хочешь?
– Дай подумать.
– Ага. Думать за пудингом будем, или тебе что другое?
– Пудинг подойдет.
Гордость, конечно, требовала отказаться от предложения Сатча. Раз уж взялись работать независимо ни от кого, в турнэ поехали сами, то и дальше – сами. Это с одной стороны. С другой – в столице даже Феидхелм не чувствует себя уверенно. Что уж до нас с Софрой… Имею ли я право рисковать подругами? Встрять в неприятности в Корундэйле проще простого. Особенно трем женщинам. Особенно, если две из них еще молоды и представляют собой определенного рода мишень.
Одинокие девушки большого города, что живут в особняке двух дварф, изо дня в день ходят по одним и тем же проверенным дорожкам и подчиняются строгим правилам не только и не столько потому, что не знают иной жизни – так меньше шансов, что случится несчастье. Несчастий с молодыми женщинами может произойти немало. Те истории, которыми стращала меня в девичестве мать, если и были выдуманы, то в основе своей все же имели настоящую жизнь.
И кроме того! Кроме того, мне очень хотелось еще раз спеть “Беззаботность”. А может, и не раз.
Думаю, у меня достаточно причин, чтобы отложить гордость на будущее.
Добив пудинг, я подхватила оставшуюся изюминку и сообщила:
– Я была бы благодарна, если бы мы объединились в септет в Корундэйле. Дальше попробуем сами, – и протянула орку руку, которую он с удивлением осторожно пожал. – Но нам нужно исхитриться попасть в газеты, ты же помнишь, чтобы хоть мое имя упомянули.
– Сделаем, – кивнул орк и тряхнул мою ладонь.
Во флигель я вернулась со свертком из лавки деликатесов и коробкой из кондитерской. Тридцать неожиданных гольденов слегка умерили беспокойство о деньгах.
– Вот видишь, я же говорила – заработаем, – Феидхелм махнула тонкой колбаской, от которой откусывала с видимым удовольствием.
Софра показала мне язык и отрезала еще бисквита.
Я ограничилась одним кусочком. Во мне нет эльфийской крови, а платья расставлять не хочется.
– Мы с Сатчем договорились брать в Корундэйле ангажементы совместно, – сообщила я подругам и спохватилась: – Вы ведь не против? Конечно, мы можем и сами поискать. Договариваться я умею…
Софра пожала плечами, мол, делай, как знаешь, а знаешь ты лучше. Феидхелм покачала головой:
– Умеешь. И что? Предлагают хорошее дело – бери. А что умеешь… Как говорится, дай предки тебе все уметь, но не все делать.
Я с облегчением вздохнула:
– Завтра с утра придет Сатч с ребятами, порепетируем.
– Эт хорошо, и газеты почитаем.
Умеет Феидхелм испортить настроение. Я все еще не верила в благопристойность газетных прохиндеев.
И была права.
Наутро Софра сбегала на свежими выпусками трех главных изданий.
“Огни Корундэйла” отдали свадьбе всю вторую полосу. Огромную статью разделили на части, и наша именовалась: “Музыка”.
“Госпожа Крутилак пригласила на необычное бракосочетание необычнейший же септет под управлением господина Сатча Кулгу. Сей септет может служить примером народностей нашего королевства. Сам господин Кулгу, трубач – орк; вокалистка, несравненная Эйлин Рандок – человек; на пианофорте – дварф; у скрипачки очевидные эльфийские крови; барабанщик, по мнению нашего корреспондента, обладает второй ипостасью; лютню держал в руках гость с жаркого юга; дама из гоблинов выступила с сольным номером на волынке.
Септет великолепно исполнил несколько романсов, арий из оперетт и популярных мелодий, столь полюбившихся публике. Под конец Сатч Кулгу со товарищи познакомили гостей и хозяев с сочинением самого трубача. Произведение показалось нам достаточно смелым, но было благосклонно принято собранием дварфов.”
Вот и думай, похвалили нас или не очень. Но в любом случае, публикация у нас есть. Надеюсь, Сатч купит себе экземпляр. Этот не отдадим.
“Новости столицы” полетят в печку, как только Софра закончит размахивать смятыми листами.
“... и меню выше всяких похвал. Увы, не можем сказать того же о приглашенных музыкантах. Уроженец Дигара, некто Сатч Кулгу, решил попробовать свои силы в столице в составе сомнительного происхождения септета – возможно, надеясь количеством музыкантов заменить качество. Мы не знаем, какие махинации ему пришлось провернуть, чтобы попасть в высшее общество, но присутствовавший на свадьбе лорд Ивернаруил справедливо заметил, что и не ожидал от такой разнообразной компании высокого класса игры. Процитируем уважаемого лорда: “до настоящего исполнительского мастерства вам далеко”.
Я отложила газету, которую тут же подхватила Софра и принялась комкать с проклятиями.
– Интересно, что скажет на это уважаемый лорд?
– А ему не все равно? – пожала плечами Феидхелм. – Третью посмотри.
Она ткнула пальцем в заголовок: “Лорд Ивернаруил: будущее за музыкой орков”
Этого еще не хватало.
“Виртуозное исполнение нового вида песен одинаково приятно поразило таких противоположных по вкусам существ, как дварфы столичных семей и эльф, лорд Ивернаруил. Новое произведение господина Сатча Кулгу показало высокий класс дуэта пианофорте и вокала (господин Руфиус Стоун и госпожа Эйлин Рандок) в сопровождении трубы (господин Кулгу), а равно обозначило незнакомое доселе музыкальное направление. По мнению лорда Ивернаруила, известного нам тонким вкусом и пониманием изящных искусств, произведение господина Кулгу “вносит новые ноты в этот полный неожиданностей мир, и мы еще не раз услышим подобные мелодии.”
Аранжировка, а не произведение! Ну хоть процитировали верно. Но заголовок! Хурхюк на их мырдзяк!
Впрочем, публикацию сохраним.
Увы, “Столичные хроники” не столь популярны, как предыдущие два издания, и невозможно предсказать, кем мы окажемся в глазах корундэйлских ценителей музыки – септетом с великолепными романсами или бездарями в неэльфийском смысле слова.
Компания Сатча появилась к обеду, верней, с обедом. Феидхелм с сомнением посмотрела на кастрюлю густого супа, прикидывая, на сколько персон хватит ее стряпни, но Том водрузил на стол свертки промасленной бумаги; всем досталось и по небольшой плошке горячего – увы, есть пришлось по очереди – и по три-четыре пирога.
Руф с загадочным видом вытащил четыре жестяных кружки и небольшой холщовый мешочек. Чай! Судя по запаху – не из дешевых. То есть, не дешевых даже для чая.
За чаем сегодняшние новости обсуждать легче. Смятую Софрой газету мы с удовольствием сожгли, тем более, Сатч принес еще один экземпляр. В добавок к нашим трем они купили еще два дешевых листка. В одном перепечатали выдержки из “Новостей”, расцветив их описаниями “фальшивых нот”, “бессмысленной какофонии” и “полнейшего непонимания нотной грамоты”. Не зная, о ком идет речь, я бы удивилась, как таких неумех не погнали после первых же тактов.
По второй газете выходило, что жители Лесов вскоре потянутся в Корундэйл и станут драться за место на уроках Сатча.
– Нас теперь будут ангажировать? – робко спросила Софра.
– Уже, – кивнул Сатч. – Я оставлял адрес хозяину, чтоб не через червяка этого, агента, нас искали. Уже две записки пришло, но весь вопрос в том, куда зовут. Местечки так себе, – Орк поморщился. – Может, зря я решил две последние играть… Да еще эльф этот… Слава о нас пошла довольно громкая, но скандального толка. Хорошие сцены будут выжидать, а сомнительные…
– А сомнительные прибавят к скандальной славе сомнительную репутацию, и нам придется быстро ехать на юг, пока туда наша слава не добралась, – закончила я его мысль, и Сатч удрученно кивнул.
Придется брать разговор в свои руки.
– Так, друзья. Первое. Сатч, ты не выбирал свадьбу с эльфом или без эльфа. Куда позвали, туда мы все и пошли. Ты мог не ставить две последних, это правда. “Огни” перечислили бы наш состав, и всё. “Хроники” ничего бы не написали. “Новости”... Возможно, “Новости” все равно нашли бы, за что нас раскритиковать. В лучшем случае наши имена мельком упомянули бы в “Огнях”, в худшем – упомянули бы в “Огнях” и разгромили в “Новостях”. Нам нужно где-то выступить, чтобы склонить весы в свою пользу. Агент Кродлара, конечно, прохиндей…
Компания замахала руками.
Феидхелм укоризненно на меня посмотрела:
– Да ты совсем, что ль, память потеряла. Фред на Пурпурной. Ну?
От расстройства я хлопнула себя по лбу, будто селянка. Конечно же, варьете! Фредебальд приглашал зайти в выходные и договориться про выступление. Я уверена, что до статей шансов было немного, зато теперь – другое дело. Варьете – это не концерт, в варьете могут рискнуть и выпустить на сцену после скандала.
– Софра, ты помнишь адрес Стефенса? Или сразу на Пурпурную, передать Фреду записку?
– Сегодня понедельник, – гоблинша постучала себя по лбу, – а Фред по выходным выступает. – Пиши Стефенсу, так быстрее.
Чернильницу я с собой не возила. Надеюсь, Стефенс не обидится на карандаш. Пока я составляла письмо, Феидхелм с Софрой пересказывали остальной компании наши приключения в Халстоне. Те дружно пожалели, что их не отправили в Октанвил, но Феидхелм вспомнила про бандитов. Отбились бы или нет – кто знает.
Бандиты искали человека, который едет с орком – эта новость вызвала бурное недоумение. С Сатчем ехали дварф и оборотень. Людей тогда не было, Сотр прибился на дороге в Корундэйл. Кроме того, кому они могли помешать за четыре дня в Дигаре? Странно, очень странно.
Поудивлявшись, вернулись к обсуждению планов. Итак, есть шанс выступить в варьете на Пурпурной площади. Судя по карте, Пурпурная площадь не в самом центре, но и не близко к трущобам. И площадь – не пятачок. Скорей всего, заведение не высшего класса, но не из дешевых.
– Вот, – я сложила лист вчетверо. – Попрошу у хозяйки сургуч и узнаю, где почта.
– Зачем… – Сатч махнул Томасу. – Отнесешь? Вот, возьми на кэб, – и протянул ему несколько монет.
Том нашел на карте улицу – как и говорил Стефенс, на окраине, но с нашей стороны. До вечера обернется. Оборотень от восторга аж взвизгнул, забыв, в какой он ипостаси – если окраина, то можно перекинуться и побегать. Феидхелм эта мысль понравилась:
– Ха-ха, а и правда, Стефенс-то волк. Спроси его, где там место хорошее, слово за слово, разговоритесь, может, прям сразу ответ напишет.
Отправив Тома, достали инструменты – те, у кого они были. Мрачный Руф взял у меня карандаш и сделал на столешнице отметки, намереваясь отрабатывать движения пальцев.
Софра не оставила идеи разучить с Сотром сюиту, и утащила его на улицу – сегодня не холодно.
Сатч протянул Феидхелм испещренный нотами листок, а мне дал картонную папку с кривой надписью “Летняя колыбельная”.
– Сатч, – Феидхелм нахмурилась над своим листком. – Это же… наша? “Пляска предков”? Только… не понимаю.
Орк с гоблиншей устроились на полу и принялись разбираться в ритме. Я открыла папку с “Колыбельной”, взяла вокальную партию и… тоже ничего не поняла.
Сатч был занят с Феидхелм, я не стала его отвлекать. Поставила на печь кастрюльку с отваром, глянула в ноты – яснее не стало. За окном, подальше, чтобы не долетали звуки из открытых створок, Софра кружилась со скрипкой, а Сотр старательно водил пальцами по лютне. Хоть кому-то всё понятно. Я снова уткнулась в ноты, но почувствовала чей-то взгляд – полный зависти взгляд Руфа. Развела руками:
– Извини, пианофорте в двери не пройдет.
Дварф улыбнулся:
– Можно через окно. Знаешь… до встречи с Сатчем я думал, что умею петь и писать стихи, а пианофорте так… попутное упражнение. Но Сатч убедил меня, что все наоборот.
– Ты больше не пишешь стихов?
– Не пишу. Поверь, это к лучшему.
Мне пришла идея, и я протянула ему ноты:
– Попробуешь напеть партию пианофорте? Наверное, Сатч при тебе писал.
Попробовал.
Голос у Руфа и правда слабоват, к тому же плохо поставлен. Наверное, для дварфийского пения, больше похожего на вопли и скрежет, этого хватало, поэтому Руф уверился, что умеет петь. Да и на человеческих застольях не заметили бы ни тремоляции, ни сдавленного дыхания.
Для сцены его голос не подходит совершенно.
Но в тот день было неважно, какой у него голос. Руф напевал и отстукивал такт ладонью по столешнице, я вступила партией вокала, и всё сложилось в объемный, цельный образ – будто мозаика, где вблизи видишь отдельные квадратики, а отходишь – и возникают фигуры, лица, птицы, рыбы, свет и тени…
И строчки – с ломким ритмом, слабой рифмой, неровные, неравные – сложились в песню.
Летний зной, Жизнь проста и понятна, Рыбки плещут, Шелестит трава.
Мама рядом с тобой. Твой отец из богатых. Что ж ты плачешь малыш? Засыпай до утра.
– И ты хочешь, чтоб я после вот этого выступала, – расстроенно пробурчала Феидхелм.
– Хочу. Взбодришь их.
– Кого их? Нас еще никуда не звали.
– Куда-нибудь да позовут. И потребуют чего-нибудь нового, что дварфам не играли. Я этих позеров знаю. Начинай.
Сатч начал отбивать ритм по колену и другой рукой показал, мол, поднимайся.
– Да не могу я, не играла такого никогда.
– Заиграешь. Не сидеть же всю жизнь в детских размерах. Пора на взрослые переходить.
Это надолго.
Мы с Руфом позанимались “Колыбельной”, выпили по чашке отвара, напоили замерзших Софру с Сотром, первую отправили к хозяйкам заказывать ужин на всех, второго – туда же за углем, поболтали, вытащили вторую песню, попробовали, посмотрели друг на друга и принялись черкать каждый в своей партии. Сатч, конечно, прекрасный аранжировщик, но чего-то здесь не хватает.
В восемь вечера дварфа-дочь принесла ужин и осталась слушать. В девять пришла дварфа-мать и разогнала кого на кухню, кого по домам.
Судя по отсутствию Тома, оборотни нашли общий язык в обеих ипостасях.
Рубиус Эдриф. 13 октября. Корундэйл
Был яркий холодный осенний день, часы били тринадцать.
Четырнадцать.
Пятнадцать.
– Да сделайте что-нибудь! – орал орк в форме стража кассиру.
Очередь у кассы раздавалась, как волны перед крейсером. Два мальчугана мелкими брызгами подпрыгивали и вытягивали шеи, чтобы рассмотреть грозного дядю получше.
Кассир разводил руками.
Шестнадцать.
– … у смотрителя… – Семнадцать. – … к дочери в...
Восемнадцатый удар заглушил ответные слова стража. Наверное, к лучшему – ничто так не скрасит детям ожидание дилижанса, как пара-тройка новых выражений.
Орк дошел – девятнадцать! – до двери в углу станции, толкнул ее плечом и затопал вверх по лестнице. Двадцать! Раздался треск, грохот, звяканье металла, и больше не раздавалось ничего.
Взмахнув бровями – силен, мол – кассир вернулся к разговору с немолодым господином, которого орк бесцеремонно отодвинул от окошка.
Руби дождался, пока страж вернется в станционный зал, и направился к нему с самой вежливой улыбкой.
Сегодня Руби был одет в любимый миндальный сюртук со строчкой зигзагом.
В дилижансе, едва отъехали от Дигара, он снял бороду и накладки на плечи, благо, ехали без попутчиков. Больше ничего менять не стал – свободная дварфийская туника и мягкие штаны сделали путешествие во сто крат приятней. Вид у Руби при этом получился несуразный, но он махнул рукой – пусть думают, что хотят. Верней, в мелких селениях пусть думают, что хотят, а в городках, где дилижанс остановится на ночь, Руби завернется в плащ.
С этой мыслью он вышел на первой же остановке и замер от удивления: с сидения рядом с кучером соскочила фигура, чей вид нелепостью своей, пожалуй, превосходил наряд Руби. На ногах долговязого молодого человека плотно сидели высокие сапоги, в которые тот заправил кожаные штаны северных варваров, а верхнюю часть юноша замотал в женскую шаль. Чернющие, слегка раскосые глаза, собранные в косицу волосы… да это и есть варвар!
Руби заозирался в поисках банды. Никого! И возница ведет себя спокойно, показывая варвару на дилижанс:
– Назад садись, к этим… Понимаешь? К этим! Они не побоятся.
– По-ни-маю, – медленно проговорил варвар. – Боятся?
Варвар с сомнением оглядел фигуру Сатча, затем перевел взгляд на Тома и Руби.
– Не, не, эти не боятся. Я дальше, может, семьи с дитями посажу, те побоятся, а эти не побоятся. Понимаешь?
– Понимаю. Не боятся.
– Не боимся, – кивнул Сатч и с интересом присмотрелся к юноше. – Ты кто таков будешь? Какими судьбами? Э... – уловив заминку, он ткнул в варвара пальцем: – Ты кто?
Тот стукнул себя кулаком в грудь:
– Сотр, сын Курда. Север… Северный… – Он описал руками что-то большое.
– А-а, с северных гор? Эк тебя занесло. Ну давай с нами, – Сатч подал варвару руку, но Сотр посмотрел на нее с таким удивлением, что Сатч рассмеялся, хлопнул его по плечу и показал в сторону задней части дилижанса.
Варвар снял с козел объемный мешок с привязанным свертком и закинул вещи на новое место.
Размявшись, поехали дальше.
Постепенно, фраза за фразой, то помогая себе жестами, то рисуя что-то отдаленно напоминающее дома, кареты, лошадей и разных существ, варвар выложил занимательнейшую историю своего появления в Вавлионде.
Курд – вождь клана Снежных барсов. Сотр – один из его сыновей. Или единственный сын? Руби так и не понял. Но одно определенно – вожди соседских кланов собрались обсудить некие дела, а юные сыночки от скуки принялись задираться, спорить, хвастаться… слово за слово, и молодежь потянуло на подвиги.
Местом подвигов выбрали небольшой приграничный городок, а целью – безделицы из богатых домов, да поинтереснее, с магией.
Хильдир добыл светящийся кристалл из лавки мага. Добыл просто – закинул липкую петлю через щель в оконной створке. Мало чести в такой добыче. Рауд стянул в мастерской лудильщика крохотную коробочку, которая грелась так, что жгла руки. Этот тоже не утруждал себя – разбил окно, хватанул первую попавшуюся штуку из инструментов, и дал дёру под визг охранных чар.
Настала очередь Сотра. Он, сын Курда, должен показать этим неумехам, что такое настоящая горская ловкость.
Ночью он влез в большой особняк. Наверняка в таком месте полно магических штуковин.
Проникнуть в дом ему удалось просто – подсмотрел, как горничная отключает охранный контур, чтобы сбегать на свидание в соседний лесок. Куда еще может красться поздним вечером молодая девица, хитро сверкая подведенными глазками? Сотру очень хотелось поглазеть, как оно у равнинных, но дело важнее.
В гостиной на низкой резной колонне юный варвар нашел шкатулку с опутанным проводками кристаллом, а вокруг – шестеренки, струны и тонкий длинный цилиндр. Выглядело это творение уж куда интереснее, чем одинокий кристалл Хальдира и коробочка Рауда.
Радостный Сотр проскользнул по спящему дому назад, к черному ходу, но едва приоткрыл дверь, как наткнулся на двух здоровенных псов. Стоящие торчком уши, подрагивающие над клыками губы и прищуренные глаза ясно сказали, что незваным гостям тут не рады. Во всяком случае, выпускать из дома не собираются.
Сквозь лаз из угольного чулана виднелись те же восемь лап.
Парадную дверь Сотр и открывать не стал – за окошечком в двери светились глаза.
За целую ночь он так и не придумал, как выбраться из особняка, и укрылся в крохотной комнате с кучей тряпок – наверное, сюда отправляют старьё, а значит, заходят редко.
Утром его обнаружила дочь хозяев. Сотр так и не смог понять, зачем одной юной деве столько одежды?
Отчего-то она не стала звать на помощь, а смотрела на него большими восхищенными глазами. А Сотр на нее. Он таких никогда не видел: чистая белая кожа, золотистые волосы, голубые глаза! Дух захватило.
Настолько захватило, что он сам и не понял, как оказался одет в платье, шаль и пелерину. Штуку с шестеренками золотоволосая дева отдавать отказалась, но взамен подарила лютню.
На этом месте Сотру пришлось прервать рассказ и развернуть инструмент.
Руби тронул струны, провел пальцем по изогнутой деке с резным листиком на конце, оценил глубокое мерцание красной ели – на качестве предыдущие владельцы не экономили. Поверх обечайки устроилась магмеханика для пущей громкости звука. Да, с такой добычей у Сотра были все шансы выиграть конкурс.
Интересно, где могла выступать “золотоволосая дева” из большого особняка в столь нежном возрасте? Ах, да, разумеется – на семейных вечерах, под строгим оком матушки и придирчивыми взглядами тетушек. То-то она с такой радостью избавилась от лютни.
На лютне везение Сотра закончилось.
Дева приструнила псов, провела юного варвара через сад и выпустила за ограду. Он-то надеялся, что в ближайших же кустах скинет женские тряпки, но Хильдир и Рауд следили за ним от самых ворот. Едва Сотр нырнул в заросли и потянулся к подолу, как эти два сына облезлой кобылицы выскочили из-за куста и принялись насмехаться.
Руби достаточно времени провел среди самой разной публики, чтобы представить, какого рода шутки сыпались из уст конкурентов.
Подобный позор можно смыть только кровью, но Сотр был один против двоих. У него отняли нож, больно пнули под ребра, опрокинули на землю и предвкушающе захохотали. Вот уж повеселятся на сборе кланов! Все, все узнают, что сын Курда стал женщиной!
И Сотр бежал. Подобрал с травы лютню и что есть духу рванул по тропинке, по дороге, и дальше через поле. Сначала за ним гнались, потом отстали.
В клан ему ходу нет. Эти потомки желтой ящерицы наверняка сразу же доложили про его унижение. Отец убьет Сотра своими руками. Руби понял – это вовсе не фигура речи.
В городок беглец идти побоялся. В селении за Сотром увязались собаки, и он скрылся в повозке со множеством узлов и мешков, но без лошади. Сотр слышал про такие, но не верил в подобные чудеса. Повозка мчалась так быстро, что выскочить бедняга не решился.
Сотр нарисовал мобиль с короной на дверце.
– Королевская почта, – угадал Сатч.
Варвар выпрыгнул, едва повозка замедлила ход, и оказался в городке у тракта.
Припасов горские герои не брали – надеялись утром вернуться. Что такое день да ночь без еды для истинного горца? Но теперь Сотр был бы рад даже похлебке из овечьей требухи.
Он пошел на запах еды в надежде, что удастся что-нибудь стащить, а может… наняться? Хоть и сын вождя, но настоящий горец должен всё уметь – и мясо жарить, и клубни чистить.
А теперь… Раз уж он выдает себя за женщину…
Объясняя сие обстоятельство, юноша едва не плакал, и Руби прибег к верному средству.
Прокашлявшись от кракензоля, бедолага закончил грустную повесть.
Запахи манили внутрь таверны, но войти Сотр не решался, мялся у двери. Некая сердобольная селянка подтащила его ко входу и втолкнула внутрь. В таверне его, северянина, приняли за южанку. Смешно!
Компания из трех женщин позвала к себе за стол и накормила. Сотр доехал с дамами до Дигара, но снова попал в неприятности.
Объяснить природу неприятностей Сотр не смог или не захотел. Может быть, замешана честь одной из дам? Или всех сразу? Настаивать не стали.
Оставшись в одиночестве, юный варвар кое-как узнал, откуда идут дилижансы на юг. Он боялся, что в нем распознают горца и заподозрят лазутчика, поэтому решил убраться подальше от границы. Сотр засел на выезде станции и попросился к вознице за серебряный. Увидев монету, тот не стал лупить нелепого пассажира, а после и вовсе – сунул ему вожжи и сам устроился спать.
Руби дал бедолаге глотнуть еще спасительного средства и показал Сатчу глазами на лютню. Орка и без того распирало любопытство.
– Можешь? – и ткнул пальцем в инструмент.
Сотр кивнул и заиграл.
Незатейливые переборы показали не очень высокий уровень умения, но все же юношу кто-то учил. И язык он немного знает… Может, он и правда лазутчик? Выдумал историю, а они так легко поверили.
Но объяснилось все просто – у Снежных барсов целый год прожил некий странный господин с равнин. “С ваших равнин, из города, большо-ого города”.
Странный господин из большого города жил у горских варваров? Вот уж поистине – странный. В Боденсии говорят – половиной головы в Небесных садах.
Варвары таких называют – Льоком-шутником поцелованный. Настолько поцелованным был этот господин, что его даже трогать не стали. Живи, весели народ.
Как он дошел до Снежных барсов через горы невредимый, взяв с собой лишь крохотный ножик для чистки клубней – загадка. Но дошел же. И не просто дошел, а донес заплечный мешок и такую же штуку, как лютня, только побольше. И не съели его, и не убили. Значит, без Льока не обошлось. Трогать поцелованных нельзя, не то небесных погонщиков разгневаешь.
Когда господина спросили, зачем пришел, он ответил – про вашу жизнь поговорить. Тут даже Гунныр-забияка от смеха тесак опустил.
Поцелованный, когда появился, уже немного знал по-горски, а через год чесал языком, будто и не с равнин пришел, а родился в горах, только в другом клане.
Разговаривал Поцелованный много. Со всеми разговаривал, от вождя, если тот был в настроении, до Хревны-вороны, что замужем за Рюхой-неумехой. Даже с детьми Поцелованный говорил. А как поговорит, садился писать в таких толстых… где много листов вместе.
Так и жил Поцелованный: разговоры разговаривает, пишет, вечером к какой-нибудь хозяйке пристроится – с ужином помогает. И все расспрашивает, а это зачем, а что еще кладете, а что значат узоры на платье. Даже верить стали – в каком доме Поцелованный с ужином поможет, там поселится удача на три дня вперед. А если в общинном поможет, так всем удача.
Как поедят, играл на… Сотр нахмурился и вспомнил: гитара!
Тех, кому было интересно, Поцелованный учил своему языку. Сотру было интересно, да дел много. Вот и выучился совсем чуть-чуть. И гитаре тоже выучился – чуть-чуть. Как лютню в руки взял, так и вспомнилось. Струн столько же, строй такой же.
– Ничего, доучим. Хочешь с нами выступать?
Против ожидания, Сотр всё понял.
– В ресторациях?
– И в ресторациях тоже.
Может, он все же лазутчик?
* * *
Сатч знал простые техники гитары и провел четыре дня дороги с Сотром и его лютней. Руби вскоре перестал обращать внимания, а привыкший к шуму Том будто бы и не замечал экзерсисов. Из передней половины иногда стучали, на остановках бросали недружелюбные взгляды, но Сатч широко улыбался, слегка оттопыривая нижнюю губу, и претензии заканчивались, не начавшись.
Ехали свободно, вчетвером. Возница больше никого к такой компании сажать не стал.
На последней остановке перед Корундэйлом Руби решил, что хватит ему прятаться. Даже если Стаборн перерыл весь Кавир и по какой-то причуде поедет в столицу, как он будет искать одного-единственного человека в огромном городе? Наверняка несостоявшийся тесть уже бросил дурную затею и вернулся в Боденсию. Не такой уж Рубиус Эдриф интересный жених.
На вытертую множеством ног, подков и колес брусчатку столичной станции господин Эдриф сошел в любимом сюртуке. Накануне он купил цилиндр в лавчонке подержанных вещей рядом со станцией. Полдня ушло, чтобы придать плюшевому старикану вид если не слегка пожившей вещи, то хотя бы не доживающей последние дни.
Столица немедленно поприветствовала гостей на свой манер – из багажа исчез узел Сатча со всей одеждой. Казалось, и не отворачивались, но вот он был – и вот его нет!
Руби не стал отрывать стража от укрощения разбушевавшихся станционных часов, но теперь, когда те подавились последним ударом, справедливо рассудил, что ему должны уделить внимание.
– Слушаю, – орк в форме столичного патруля осмотрел Рубиуса и надул щеки.
– Произошло пренепреятнейшее происшествие – у моего друга украли часть багажа.
Страж степенно кивнул, не торопясь расстегнул притороченную к поясу сумку, достал блокнот с карандашом и записал – верней, Руби понадеялся, что записал – все подробности про узел из рогожи с два локтя величиной, обернутый пеньковой веревкой, внутри себя содержащий одежду на крупного орка. Утомлять стража подробностями гардероба Руби не стал.
– Са-т-ч Ку-л-гу, – вывел страж. – И где искать вас, господин Эдриф, а равно господина Кулгу?
Рубиус на мгновение запнулся, но немедленно нашелся с ответом:
– Мы будем благодарны, если вы посоветуете нам приличное место, где мы могли бы остановиться. Приличное… но не очень дорогое. Мы с друзьями несколько поиздержались в дороге.
Страж насмешливо фыркнул, но гостиницу назвал: “Лиловый клен” на бульваре Брадобреев.
Руби не питал иллюзий, что патрульный немедленно кинется на поиски узла из рогожи, обернутого пеньковой веревкой. Он обратился к стражу исключительно для того, чтобы не думать об упущенной возможности. Каково же было его удивление, когда резким свистом патрульный отвлек их от посадки в кэб и важно махнул рукой, мол, подойдите.
Руби с Сатчем подошли, а Том, прикрыв Сотра, быстро затолкал горца в карету. Хоть они в меру сил переодели варвара по дороге, отрезать косы тот напрочь отказывался, а без того выдать Сотра за южанина никак невозможно – там стригутся коротко. “Ничего, дозреет”, – махнул рукой Сатч. – “Пусть пока голову платком повяжет на морской манер. В столице еще не то видали”.
Патрульный шел к кустам, где мялся станционный дворник. Раздвинув ветки, тот показал узел из рогожи, перевязанный пеньковой веревкой.
– Ваше?
Пока Руби благодарил столичную стражу, Сатч ощупал багаж, убедился, что все цело, даже узлы на веревке те же – “видно, кто-то жулика спугнул” – и взвалил поклажу на плечо.
Сняли два номера: Руби с Томасом в одном, Сатч с Сотром в другом. Гостиница и правда оказалась недорогой и чистой.
День выдался погожий, теплый. Неторопливо шествуя по вечернему бульвару, Руби рассматривал столицу. В Корундэйле он еще не был. Архитектура немало отличалась от боденсийской. То тут, то там попадались приземистые здания с массивными геометрическими орнаментами; облицовка всех оттенков серого мрамора категорично утверждала: здесь строили дварфы. Будто в насмешку, с легкой улыбкой опровергая свирепый гнёт горных массивов, напротив них вытянулись невесомые, узорные, словно из прозрачного кварца башни эльфийской постройки. Листва на резьбе с точностию указывала, какой Лес приложил руку к созданию сей красоты. Из класса геральдики Руби припоминал, что вот эти, остролистые с загнутыми кончиками – Лес Речной Лазури. Или Лазурных Ручьев? Переводчики не пришли к единому мнению. Остановившись, Руби полюбовался на просвечивающий камень с игрой закатных солнечных лучей, но будучи не раз задетым плечами прохожих, двинулся дальше.
Руби намеревался пройти по магазинам, присмотреть себе сюртук на смену. Запастись и другой одеждой, определенно, не помешало бы. Пора возвращать себе вид достойного джентльмена. Осмотрев архитектуру, Руби приглядывался к человеческим мужчинам: что сейчас носят в Вавлиондской столице?
Тросточки. Первым делом в глаза Руби бросилось, что все встречные человеки из тех, кто одет в сюртуки хорошего кроя, поигрывали тросточками, тростями, а некоторые постукивали по мостовой кончиками туго сложенных зонтов. Интересно, кто впереди моды – зонт или трость? Или же они спорят друг с другом, отвоевывая то одну, то другую часть общества?
Сюртуки стали короче, рукава, напротив, шире. Количество пуговиц и цвета оказались на диво разнообразны. Стоит прежде всего зайти в модный салон, изучить каталог и решить, хочет ли Руби одеться по последнему слову этого сезона, или же, наоборот, выделиться новым прочтением устаревшего… верней, классического фасона.
Жаль миндальный сюртук, ему изрядно досталось. Еще немного, и даже хорошие артефакты дварфийской работы не смогут придать верному товарищу приличный вид. Руби посмотрелся в отражение витрины. Да, хороший сюртук, и так ладно на нем сидит… демоны.
Драные демоны.
Ничем не выдавая, что заметил нечто неожиданное, Руби тем же мерным шагом прошел дальше и завернул в лавку мужского белья. Уж это-то нужно докупить в любом случае. Даже если вечером придется вернуться в личину дварфа.
Но как? Откуда здесь взялся Стаборн?
Рубиус Эдриф. 14 октября. Корундэйл
– Ты верно рассмотрел своего тестя? Вдруг кто похожий.
– Сатч! – Руби потерял терпение, и орк захохотал.
Его невероятно веселило положение дел. Сбежавший от свадьбы жених – что может быть смешнее? Будто живой театр. Ухохочешься.
Руби нацепил бороду и глянул на успевшее надоесть отражение. Дварф. Снова дварф.
– Запомните, я теперь не Рубиус, я теперь Руфиус.
Кое-как растолковали Сотру смысл переодеваний. В отличие от орка, варвар принял горе Руби близко к сердцу. У горцев ушлые девицы могут подпоить парня и проснуться утром будто бы рядом. И все, тащи к священному камню. Правда, если у девицы нет сильного отца, проживет она женой совсем недолго.
– Тебе нельзя ее? – и Сотр провел пальцем наискось по шее.
– Нельзя. Тут никого, – Руби повторил жест Сотра, – нельзя.
Сотр пожал плечами с таким видом, будто осуждал здешние обычаи.
– Ты вот что думай, – Сатч наставил на Сотра мощный палец. – Тебе нельзя. Но и тебя нельзя.
– Меня нельзя? Совсем?
Эта новость так поразила Сотра, что до конца дня он повторял: “Меня нельзя”. И снова удивлялся.
* * *
Агент господина Кродлара принял их без особой радости, долго смотрел, задерживаясь взглядом на Томе и Сотре, барабанил пальцами по столу, вздыхал:
– Орк, дварф, и… положим, два человека. Хм… хм… – по хмыканью было ясно, что и означенные двое у него доверия не вызывают. – Настоятельно советую сменить вот этому господину костюм.
Агент указал на Сотра. Руби понадеялся, что тот внял урокам Сатча и ломать протянутую к нему руку не станет.
Не зная, что избежал опасности ходить по меньшей мере месяц в гипсовой повязке, агент придвинул к себе стопку листов, и не говоря больше ни слова, принялся писать.
– Вот здесь рекомендации в три места, – он откинулся на спинку кресла и протянул Сатчу бумаги. – Вам прочитать?
– Благодарю, мы сами, – Сатч очень старался не рычать.
Агент не делал попыток оторваться от спинки кресла, и орку пришлось подойти ближе. Сатч по очереди просмотрел каждый лист и прочитал вслух:
– Таверна “У Милли”, юбилей господина Грувса, шестнадцатого октября в шесть часов вечера. Обратиться к хозяину накануне. Ресторация “Золотой махаон”, свадьба господина Годрыга и госпожи Арыбары, семнадцатого октября, два часа дня. Обратиться к господину Годрыгу… тут адрес… Салон госпожи Крутилак.
– К госпоже Крутилак советую зайти как можно скорее.
– Это веселый дом, что ли?
Агент посмотрел на Сатча, как на чудака:
– Это салон свадебных и прочих торжеств. Им нужны музыканты на один вечер. Все остальное узнаете у госпожи.
Вчетвером они покинули негостеприимное место, отошли к глухой, без витрин, стене похоронной конторы и стали держать совет.
– Думается мне, друзья, – начал Руби, – что искать ангажементы на значительных сценах нам придется самим. Юбилеи со свадьбами известности не сделают. Вот же подлец!
Остальные согласились, но что толку…
– Надо бы уже сегодня к Крутилак зайти, – Сатч еще раз перечитал торопливые строчки. – Даты нет, времени нет… Не нравится мне это тор-жест-во.
– Нам нужна карта, – Руби об этом думал еще с утра. – Кажется, на углу газетная лавка.
С картой стало яснее, что в салон Крутилак ехать лучше сейчас. Из гостиницы будет дальше, дольше и главное, дороже.
Рассчитываясь с возницей у салона, орк выглядел весьма недовольным. Разъезды изрядно подъели запасы, а сколько они заработают и когда… кто знает.
Убранство салона сообщало, что услуги госпожи Крутилак обойдутся не просто дорого, а баснословно дорого. Взгляд на роскошь, впрочем, отличался от боденсийского. В интерьере, который рассматривал Руби, чувствовалось влияние эльфов: по стенам переливался тисненый перламутровый шелк, гнутые ножки мебели изображали не львиные лапы, как на родине Руби, а скорее ветви деревьев. Люстра являла собой сплетение бронзовых прутьев, с которых на тонких цепочках свешивались хрустальные лилии.
Тем более странно было видеть за столом из светлой, хорошо полированной березы, молодую гоблинку. В ее виде было нечто странное… Руби не сразу понял, что впервые видит гоблинский женский пол с непокрытой головой.
– Чем могу служить? – спросила девица с выученной улыбкой, и тут взгляд ее упал на кофры в руках Сатча и Сотра. – Вы музыканты?!
– Да, мы по поводу торжества от агентства Кродлара.
– О-о, я немедленно сообщу госпоже Крутилак!
Вскоре их провели в кабинет хозяйки. Устроительница свадеб не станет раздражать клиентов эксцентричностью, а напротив, проявит вкус в устройстве интерьера с самой выгодной стороны. Значит, эльфийские мотивы занимают среди роскоши по-вавлиондски почетное место – в обстановке кабинета главенствовала все та же разнообразно изогнутая береза.
Сама же госпожа Крутилак была гоблиншей. Гоблиншей в человеческой шляпке темно-синего бархата с шелковыми цветами. Значит ли это, что к орку и дварфу в музыке она отнесется благосклоннее, чем агент?
Госпожа Крутилак расплылась в сладчайшей улыбке.
– Вы, должно быть, не так давно в Корундэйле?
– Второй день пошел… – ответил Сатч.
Госпожа Крутилак выделила его как главного в этой сборной компании и повернулась к орку.
– О, как вам повезло! В одной семье дварфов намечается свадьба. Ах, это весьма, весьма обеспеченная семья. Верней всего, ваше имя даже попадет в светскую хронику!
– Это было бы хорошо, – кивнул Сатч. – Это было бы очень хорошо. На свадьбе, должно быть, и гости непростые?
– О, гости там будут весьма непростые, весьма. Я уверена, что если вы хорошо себя покажете, вас ждут новые, весьма удачные ангажементы.
Сатч кивнул.
– Госпожа Крутилак, – Руби решил не упускать удобной минуты. – Как велика наша удача в этот раз?
– Сорок гольденов, – произнесла госпожа Крутилак таким тоном, будто предлагала половину королевской сокровищницы.
– Пятьдесят, – постановил Руби.
– Господа, смею заметить, что вы пока неизвестный квартет, и не стоит начинать выступления в столице…
– Сорок пять, – оборвал ее Сатч, что выглядело на вкус Руби довольно-таки грубо, но и не дало возможности госпоже Крутилак наговорить чего-нибудь обидного. – Двадцать задатка.
Госпожа Крутилак согласилась на ставку Сатча, но задаток отдавать отказалась наотрез. Ее заведение здесь все знают, а квартет она видит в первый раз, и сами понимаете, в таких обстоятельствах… Пришлось удовольствоваться горячими заверениями непременно выплатить все до последней медяшки, если выступление пройдет успешно.
– Знаешь, Сатч, – негромко произнес Руби, когда они отошли от салона, и Том отправился ловить кэб. – Знаешь, мне тоже это торжество не нравится.
– А другого у нас нет. “Милли” да “Махаон” хорошо, если заплатят, а в газеты писать будут, только если мы устроим драку или подожжем им бар.
Подобные методы Руби счел преждевременными.
Сатч, Том и Сотр поехали в “Лиловый клен”, а сам Руби поймал еще один кэб.
– Отделение королевской почты.
– Это на Большой Пересыпной, что ли?
– А есть другое?
– Кто его знает, может, и есть.
– Вези на Большую Пересыпную.
Королевской почте Вавлионда боденсийцы могут только позавидовать.
Корона с превеликим интересом изучала все технические, а в особенности магтехнические новшества, и не скупилась на оснащение своих служб полезными изобретениями. Так служба нарочных превратилась в королевскую почту. В добрую дюжину городов Вавлионда, а также в боденсийскую столицу едва ли не каждый день отправлялись карет-мобили, где вместо второго ряда сидений приварили небольшой фургон. В месте назначения курьеры забирали послания в Корундэйл и ехали обратно.
Мобиль может везти куда побольше, чем верховой, так почему бы этим не воспользоваться.
Сначала принимали письма и пакеты только от приближенных. Потом – от столичной аристократии. Не бесплатно. Очень скоро дельцы-толстосумы добились приема у короля и убедили того, что ради процветания Вавлионду нужен скорый обмен посланиями. Пользоваться Королевской почтой разрешили всем, и брали за это впятеро против обыкновенной. А сколько стоило переслать небольшой пакет… Руби не знал, но подозревал, что передают таким образом только весьма ценные бумаги и драгоценности. Что, впрочем, было весьма удобно – за нападение на фургон королевской почты полагалась мучительная казнь, как за покушение на самого короля. Желающих испытать судьбу давно не бывало.
Руби собирался отправить письмо брату. Первым делом спросить, не удалось ли выяснить, отчего Стаборн так жаждет выдать дочь за безземельного джентльмена с весьма скромным содержанием. Того, что ежемесячно появляется на счету Руби, на жизнь одного человека в арендованных апартаментах хватило бы с лихвой, но не на особняк, наряды и балы, которые обожают все пять дочерей Стаборна – нет, на это нужны иные доходы.
Вторым делом – попросить вексель, скажем, на триста золотых – боденсийских, разумеется. Нет, лучше пятьсот. В вавлиондских гольденах будет чуть больше.
Как бы близко ни сошелся Руби с Сатчем и Томом, истинные размеры состояния он не раскрывал – иначе не удалось бы стать своим.
Пять лет назад, желая провести остаток дней на берегу океана, отец отошел от дел и передал поместье Нуриусу Эдрифу, который был младше Руби на целых пятнадцать минут. Но Руби в то время уже обитал в Синей мыши и отказываться от нового образа жизни не желал. Нури, справедливо полагая, что земли достались ему волей случая, положил Рубиусу десятую часть дохода. Рубиус долго спорил, доказывая, что не нуждается. Что это теперь дела Нуриуса, и ему же должны достаться все деньги. Нури отвечал, что в противном случае будет чувствовать себя в вечном долгу. К тому же, управление землями не требует большого внимания. Мануфактуры – да, но не земли.
На том и порешили – десятина аренды земель отходит Руби, частью – гольденами на счет, частью – ценными бумагами. Руби старался запасы не трогать и жить по средствам, которые сам зарабатывает, но сейчас могли образоваться внезапные расходы. Руби попросил прислать вексель. Может быть, придется снова бежать. Может быть, понадобится приплатить нужным существам, скрываясь от Стаборна. И стоило обновить гардероб для обоих – и для дварфа, и для человека. С миндальным сюртуком Руби распрощается. Лучше сшить новый.
Как же Стаборн его нашел? Знать бы, отчего несостоявшийся тесть так прилип.
Может статься, Нури за это время разузнал что-нибудь о семейке Стаборнов, и дело прояснится.
Сатч собирался оставаться в столице по меньшей мере месяц. На почте сообщили, что мобиль идет в Боденсит самое большее три дня. В ответ на удивление Руби посмеялись, что за последние годы Корона проложила две хорошие дороги на юг, одну прямиком в Боулесин, другую – в Иркатун, и мобиль по ней летит как птица. В Боденсии, конечно, ехать приходится медленней.
За столиком в углу почтового зала Руби провел без малого час. Он вкратце поведал брату о своем путешествии, попросил вексель, поинтересовался, нет ли новых сведений, и завершил приветами и пожеланиями всего наилучшего супруге Нури. Когда Руби уезжал, она носила третьего ребенка, и уже должна была разрешиться от бремени. Интересно, девочка или снова мальчик?
Три дня туда, три дня обратно. Руби попросил брата не мешкать и отправить той же королевской почтой Вавлионда письмо за его, Руби, счет с пометкой “адресат востребует в отделении”. А с почты он сам заберет.
Рубиус Эдриф. 15 – 17 октября. Корундэйл
Выступления у Милли и в “Махаоне” прошли без неожиданностей. Таверна ничего из себя не строила – крепкая мебель, тяжелые кружки и разносчики с хитрющими глазками. Юбиляр владел красильной мануфактурой и снял “Милли” для работников. Не в приличную же расторацию их звать, в самом-то деле. Сатч откровенно предупредил хозяина праздника, что как только обстановка начнет нагреваться, музыка закончится. Тот пообещал шепнуть – он-де своих существ знает. И не подвел. Получив гонорар, квартет прошел через кухню к задней двери, как раз когда в зале раздался рев и грохот.
“Золотой махаон”, напротив, пыжился изо всех сил выглядеть заведением шикарным, высшего класса, не всякому на меню у входа смотреть стоит: обилие тяжеленных многоярусных люстр с мириадами хрустальных подвесок, сцены охоты в рамах с фальшивой позолотой, позолоченные же узоры на спинках стульев и – Руби умиленно улыбнулся – ножки в виде звериных лап. Распорядителем в этом шикарном заведении служил орк покрупнее Сатча. Еще один мордоворот скучал рядом с дверьми.
Расшитое стеклярусом платье невесты соперничало с блеском главной люстры, а бриллиантовое ожерелье старалось перекричать их обоих. Матери новобрачных были одеты чуть скромней, зато на обеих мигали россыпью крохотных кристаллов серьги-артефакты.
Жених предпочел вместо фрака кожаный жилет традиционного для орков кроя – наверное, потому что жилет можно расшить каменьями, выложив из них степные узоры.
Руби шепотом поинтересовался у Сатча занятием таких удачливых орков. Тот недовольно проворчал: “Меньше знаешь – дольше проживешь”. Жить Руби очень даже хотел, поэтому вопросов больше не задавал и старался поменьше смотреть в зал.
После горячего потянулись желающие выпить с музыкантами, но распорядитель мягко заворачивал их назад. После десерта тот же орк пробасил: “Вам пора” и сунул Сатчу за пазуху стопку ассигнаций.
Пересчитали уже в гостинице – удачливые орки накинули сверху десять гольденов. Руби лег спать в смешанных чувствах.
Но уснуть не успел – в дверь постучался Сатч и показал письмо. Коридорный просунул под дверь и быстро убежал, глухо топоча ботами по вытертой дорожке.
Письмо оказалось из салона госпожи Крутилак. Назавтра их звали познакомиться с трио, которое наняли на то же торжество.
Что-то было странное с этой свадьбой. Зачем и трио, и квартет? Будто госпожа Крутилак боится, что те или другие откажутся.
Увы, у Руби не было знакомств ни среди столичной богемы, ни среди аристократии Корундэйла. И вообще никаких знакомств тут не было. Совсем некого спросить.
Оставалось надеяться, что как бы не повернулось дело, в газеты они с Сатчем попадут, и желательно, не за поджог.
Рубиус Эдриф. 18 октября. Корундэйл
Открыв глаза, Руби осторожно подошел к окну и посмотрел наружу, прикрываясь занавеской. Ему показалось, что чистильщик обуви уж очень часто поглядывает на дверь гостиницы. Сколько Руби ни присматривался в эти дни, а больше Стаборна не замечал, но его не отпускало ощущение, что за квартетом следили, и слежка эта, безусловно, связана с ним самим. Он переоделся в дварфа, так отчего же…
Ну конечно же! Миндальный сюртук! Именно в миндальном сюртуке господин Рубиус Эдриф последний раз беседовал с господином Амбросом Стаборном, после чего пришлось уехать из Бодесина. В миндальном же сюртуке Стаборн видел его недалеко от гостиницы. А теперь отвергнутый миндальный сюртук перешел в руки Тома, и тот даже надел его на выступление в “Махаоне”. Наверняка Стаборн не сам следит, а нанял столичную шпану. Сложение у них с Томом похожее… Что ж… можно попробовать запутать преследователей, когда выдастся случай.
А пока стоит быть осторожнее и никуда не ходить одному. Если Стаборну удалось найти неких негодяев в Норгиде, то в таком большом городе и подавно отыщет. Вторая попытка похищения может оказаться удачнее первой.
Руби распорядился подать завтрак на всех в номер Сатча. Когда орк разворчался на траты, Руби поделился соображениями с компанией. О таких вещах в кафе не поговоришь.
Том вызвался походить в миндальном сюртуке. Если прикроет лицо лацканами, вполне сойдет за Руби. Ему напомнили, что во-первых, лацканы слишком короткие, во-вторых, это будет выглядеть странно, а в-третьих, гарцевать в одном сюртуке уже холодно даже оборотню. Хоть его пальто и порядком потертое, но все лучше, чем ничего.
– Тогда я расстегнусь, чтоб сюртук был виден, а лицо закрою воротом, будто от ветра.
Сегодня наверняка будут репетировать с новым трио. Завтра эта демонова свадьба. Послезавтра вечером нужно провести рекогносцировку, и на следующий день попробовать стряхнуть “хвост”.
В салоне госпожи Крутилак все соображения, все страхи, все планы улетучились из головы Рубиуса, будто смятая газета под ураганным ветром – летит, кружится, поднимается выше фонаря, а ветер все крепчает, и вот уже печатный листок мечется так, что глазом не уследить. Да и незачем, все эти вчерашние новости, сплетни, скандалы – пустое, когда перед тобой ураган.
Ураган поправил тонкими пальчиками шляпку, обвел присутствующих серыми глазами и перехватил гоблиншу, которая едва не врезалась Сатчу в живот. “Это они!” Ну конечно, они – боевая шатенка, мечтательная блондинка и пожилая гоблинша. Лумигрифа гоблинша с собой не взяла, но Руби и без того был уверен, что это его попутчицы из кавирского дилижанса. И эта же гоблинша выхватила билеты у того типа. Почему же они не оказались вместе?
Договоренности о свадьбе пролетели мимо ушей Руби. Только в кэбе он осознал, что они отправляются к дамскому трио в гости.
Руби поблагодарил судьбу.
И тут же проклял.
Он дварф. Он заросший бородой сутулый дварф. И как в таком виде ухаживать за прекрасной шатенкой?
Никак. Пока он не разберется со Стаборном, никак.
Это он виноват, что девушки поехали на запад. Наверняка в Дигаре видели Тома в сюртуке Руби, и решили всю компанию отправить в глушь. Пока не прекратится эта демонова охота, никаких прелестных сероглазых вокалисток!
За исполнение программы на свадьбе Руби не очень волновался.
Когда отец отменил содержание, Руби хватался за любой способ подзаработать и быстро выяснил, что их таких в квартале Синей мыши немало, кто по клавишам бряцать умеет. Или ты быстро запомнишь все мало-мальски популярные мелодии – или на гулянки с дармовой едой не попадешь. Или ты учишься аккомпанировать по песеннику, стопке листочков, малоразборчивым записям очередного непризнанного гения – или горсть серебра проплывет мимо тебя, к тому, кто умеет. Или с одинаковой ловкостью подстраиваешься что под оперную приму, что под хор пьяных гостей – или в следующий раз наймут другого.
Он бы с удовольствием подстроился под Эйлин.
У Руби аж руки зачесались, до того хотелось репетировать с пианофорте. Еще в Дигаре Сатч показал новые аранжировки с необычным ритмом. Но у Руби вся жизнь такая – с необычным ритмом. Это еще один. Подумаешь…
И только здесь, в маленьком флигеле позади доходного дома, когда Эйлин попробовала вокал в “Беззаботность”, Руби осознал две вещи. Первая: из соединения орчанских и гоблинских ритмов с человеческой традицией музыки Сатч создал что-то потрясающе новое и просто – потрясающее. Вторая: сероглазая вокалистка будто рождена для партии, которую написал Сатч.
Писать музыку Рубиус не умеет. Он умеет играть. Дайте ему пианофорте, и он покажет, чей это дуэт.
Пока же осталось довольствоваться карандашом и воображением.
Рубиус Эдриф. 19 октября. Корундэйл
Возница натянул вожжи, лошадь перешла на шаг, и Руби ударился о твердое плечо Сотра. Приехали? Нет, еще нет. Посреди перекрестка зачем-то воткнули фонтан, и дорога обходила его кругом, заставляя пассажиров в каретах болтаться, как горошины в детской игрушке.
Пока кэб объезжал пустую по холодному времени чашу и зря разинувших рты каменных рыб, Руби успел рассмотреть зубчатую громадину в конце улицы – особняк синьора Оникса, где дварфы праздновали свадьбу. Верней, будут праздновать часа через два.
Нагромождение башенок, портиков и арок расчертило небо зубчатым силуэтом – словно сами Синие горы отдали своим детям частицу исконно дварфских земель.
Вблизи стало видно, что этажей у особняка всего три, если не считать многочисленных мансард, но по высоте каждый этаж стоит двух обыкновенных. Первый отделан светлым мрамором, второй темнее, третий еще темнее, а между этажами белые выступы опоясывают особняк, в точности как полосы камня-прародителя.
Следующий час Руби блаженствовал за пианофорте. Жаль, что Сатч не разрешил попробовать “Беззаботность”, но и в романсах Эйлин чудо как хороша.
Со скрипачкой тоже неплохо сыгрались – Сайофра оказалась на редкость чуткой к ритму и настроению, легко меняя то и другое вслед за пианофорте. После второй сонаты скрипачка энтузиастически одобрила его вариацию:
– Ты прав! Для дварфов эту вещь нужно играть чуть живее. Эйлин, хорошо же получилось?
Эйлин согласилась, и Руби едва не вышел из роли. Увы, не будет дварф подпрыгивать на табурете и размахивать руками. Размахивать руками вообще не стоит – не ровен час кто-нибудь заметит, что плечи странно себя ведут.
* * *
От новости, что кто-то возился с пианофорте, Руби похолодел. Без трубы они обойдутся, но без пианофорте – никак. Помаявшись в неведении, Руби отправился посмотреть на инструмент. Что он надеялся увидеть? Сам не знал. Вряд ли ему дадут сыграть хотя бы пару основных гамм.
Пианофорте стояло на месте. Ни настройщика, ни Софры с ящиком нигде не было видно.
– Что вы здесь делаете? – зашипела госпожа Крутилак, неожиданно появившись из коридора.
– Я… кхм…
Глухой звук заставил ее вздрогнуть и оглянуться. Она прислушалась и качнула головой.
– На черной лестнице что-то уронили, растяпы. Никому ничего нельзя доверить! Так что вы сказали? Зачем вы здесь?
Лучший ответ на претензию – заявление своей собственной.
– Я сказал, что зашел проверить, все ли готово в зале. И я вижу, что не готово! У нас довольно обширная программа. Вы полагаете, что гости будут слушать стоя полтора часа?
– Вы в провинции отстали от новых веяний. Нынче подают напитки, и гости прохаживаются вдоль столов…
– Госпожа Крутилак, вам не кажется, что мне лучше известны привычки дварфов? Зал не готов! Поставьте хотя бы дюжину стульев, а лучше две!
На лице Крутилак сменились одно за другом выражения “как он смеет”, “вдруг он прав”, “будут еще всякие…”, “репутация!”
– Пожалуй… стулья не помешают. Я распоряжусь. Вернитесь в Синюю гостиную немедленно!
И Руби вернулся.
И как-то всё разрешилось. Труба неожиданно нашлась, все собрались, в бальном зале поставили стулья, пианофорте звучало прекрасно, Руби оставалось только следовать за голосом Эйлин и мечтать, чтобы эта дорога не кончалась. Никогда.
Рубиус Эдриф. 20 октября. Корундэйл
Утром Сатч уехал к эльфам. Томас в миндальном сюртуке и пальто нараспашку вышел из дверей гостиницы в сопровождении Сотра и Руби-дварфа. Постояли, дав незримым наблюдателям возможность разглядеть, что вот он, Руби-в-сюртуке. Смотрите.
Выждав время, Руби-Том и Сотр зашли в кафе по соседству, а Руби-дварф прошел два квартала и нанял кэб.
Первым делом отправился в магазин готовой одежды, из новых – огромный, в три этажа, напоминающий не то карусель, не то главную городскую лечебницу. Там он подал приказчику лист с мерками и попросил подобрать полный комплект, от белья до пальто. Здесь найти свободный кэб было труднее. Костеря Стаборна на все лады, Руби прошел с тюком под мышкой четыре квартала, пока, наконец, удалось опуститься на кожаное сиденье. “Гостиницу “Белый лебедь” у Гранатового моста знаешь? Туда вези.”
“Лебедь” не в пример дешевле “Клена”, но главное – совсем в другой стороне. Чистотой номер не отличался, и Руби понадеялся, что за тот час-другой, что тюк пролежит на кровати, в вещах никто не поселится. Зато можно повозить тюком по полу, чтобы придать полотну, в которое обернуты вещи, не такой свежий вид.
В таверне пришлось выпить две кружки мерзкого эля, пока узнал нужный адрес. Идти было добрых полчаса, но собутыльники не соврали, действительно, то, что нужно: длинное мрачное здание с видом на заросший овраг-свалку, с отдельными входами в каждый номер. Даже на второй этаж нужно подниматься по крутой лестнице – отдельной для каждой комнаты.
В дверь с надписью “Платить тут” – краской по ржавой жести – пришлось стучать кулаком.
– Чего тебе? Комнату? – спросила орчанка габаритов Сатча. Другие тут не выживут.
– Да, и чтоб первый этаж.
– За первый доплатить надо.
– Вот прямо доплатить?
– Не, криво!
Руби отсыпал монет за два дня и получил ключ. Тюк он устроил под кроватью, подняв продавленную сетку и затолкав поклажу в дальний угол. Усмехнулся, что зря волновался про живность в “Лебеде” – здесь она гораздо обильнее количеством и разнообразнее качеством. Выждал, пока не начнет смеркаться, запер дверь, сунул ключ в присмотренную щель и быстро пошел прочь.
Рубиус Эдриф. 21 октября. Корундэйл
С утра пораньше Том сбегал за газетами. “Огни Корундэйла” порадовали. “Новости столицы” порадовали еще больше.
Руби затарабанил в дверь Сатча.
– Смотри, как удачно все складывается. Скандал! Провал всего дела! Я с проклятиями покидаю твое общество, чтобы отряхнуть с подошв прах степных выдумок! И с чистого листа начать карьеру в Корундэйле!
Тома быстро одели в дварфа, кое-как приклеили бороду – непрочно, чтобы легко снять – и отправили в тот большой многоэтажный магазин.
Через час, дав соглядатаям достаточно проснуться, на улицу вывалила компания из Сатча, Сотра и Руби в миндальном сюртуке с пальто через руку. Он отмахивался “Новостями” от орка, а тот заступал строптивцу дорогу и едва ли не топал ногами:
– Еще посмотрим, кто кого! Пожалеешь! Назад не возьму! Молокосос!
– Господин Кулгу, я по горло сыт вашими фантазиями. Извольте дать мне пройти.
Подтянулись зеваки. Руби подхватил узел и махнул кэбу, выбрав небольшой и, главное, открытый. Сатч крикнул ему вслед:
– Крыса ты, вот ты кто! Ну и проваливай!
В кэбе Руби громко приказал:
– В “Белый лебедь” у Гранатового моста!
Через три квартала он привлек внимание возницы и сменил направление.
В большом магазине встретились с Томом. Сказали приказчику, что нужно подобрать человечий наряд на дварфа. Нет-нет, обойдутся без помощи.
Том огорченно вздохнул и в последний раз надел миндальный сюртук. Руби вышел из примерочной в дварфийской тунике, свободных штанах, с прочно приклеенной бородой, прошел несколько кварталов и нанял кэб по новому адресу – квартира в доходном доме. Сатч вчера договорился, отдал задаток и получил ключи.
Орк с горцем прибыли раньше. Они съехали из гостиницы тихо, без лишнего внимания.
Позже появился Том. Ему досталась самая сложная роль: приехать в “Белый лебедь”, потребовать отмыть номер – так постояльца в миндальном сюртуке наверняка запомнят. После этого оставить на кровати пальто с сюртуком; стуча зубами от холода, пробраться на задворки, найти глухой угол, перейти во вторую ипостась и добежать до мрачного здания у оврага, где ждет новая одежда. В таком месте голый человек не вызовет переполоха.
Том не встретил никаких препятствий и выполнил все в точности. Руби даже удивился, что все прошло, как намечено, и даже лучше: когда Том в ипостаси пса подошел к номеру у оврага, из комнаты на другом конце здания выскочили две девицы в нижних сорочках и с визгом помчались прочь. За ними, путаясь в штанах, выбежал пожилой господин, остановился в трех шагах от двери, махнул рукой и принялся натягивать одежду. Никто не выглянул. Удачное место.
Долго отдыхать Томасу не дали – пора идти к Эйлин… то есть, к дамской части септета. От нового места до флигеля всего четверть часа ходу – и это обстоятельство, с точки зрения Рубиуса, искупает все недостатки.
– Не хочешь признаться дамам? – спросил Сатч перед выходом.
Руби задумался, но качнул головой:
– Нет. В Эйлин я уверен, в Феидхелм тоже, но способна ли Сайофра удержать в себе тайну?
– Да-а, эта эльфийская кровь может забыться и сболтнуть, или и вовсе не придать значения, – хохотнул Том.
Они пошли пешком, обрадовав тем самым Сотра, которому до смерти надоели тесные кэбы. Сатч, напротив, ворчал, что стоило бы не мелочиться, не ровен час – пойдет дождь. Но остальная компания его не поддержала.
Небо провисло старым складчатым занавесом, сквозь который в тонких местах просвечивает мощный светляк-фонарь. Зал ждет, скоро твой выход, отряхни еще раз фрак, бабочку поправь и понадейся на благосклонность судьбы.
Окно часовщика дюжиной стрелок указало, что времени – полвторого. Судьба проявила исключительную благосклонность: по дороге попалась пекарня со свежими пирожками, а рядом чайная лавка. Руби купил мешочек с ароматом солнца и терпкой горечи, и едва выйдя за двери, отдал его удивленному Сатчу – мол, в его жилете есть карманы.
Но когда перед флигелем Сатч потянул руку к карману, Руби исхитрился ничего не заметить и поспешил постучать, передав орку право вручить подношение хозяйке. Просто не придумал, что сказать.
Господин Креат и его планы
Нет, неудаче не сломить господина Креата. В его работе всякое бывает. Еще не успела осесть пыль от дилижанса, который уносил подопечного в столицу, как Креат уже стоял у окошечка кассы.
Билеты из Дигара в Корундэйл пришлось брать с “доплатой” в карман кассиру. С двумя доплатами. Чтобы не болтал, отчего одному и тому же господину сначала понадобилось выкупить все места и на первом дилижансе, и на втором, да еще три на Октанвил, а потом – еще два на полуденный. И чтобы продали на этот полуденный, не дожидаясь установленного времени.
Креат успел наведаться в контору господина Кродлара, побеседовать с его секретарем и получить адрес столичного агента. Если один и тот же человек станет через одного и того же агента искать обоих, и Рубиуса Эдрифа, и Лурьи-Некто-М, это может показаться подозрительным. Но не бывало еще, чтобы Креат не решил такой простой задачи.
Стаборн попробовал закатить скандал. Сначала – когда собирали вещи. Креат указал на время. Потом в кэбе. Креат указал на чужие уши. Потом на станции, но Креат удачно улизнул подышать воздухом и не появлялся рядом со Стаборном до той самой минуты, когда следовало грузить багаж. А дальше и подавно – вокруг слишком много существ для обсуждения столь деликатных дел. Стаборну оставалось лишь злобно зыркать из-за поднятого воротника, пока Креата не сморил сон.
Вечером, когда сняли комнатушку, Стаборн высказал всё, что накопилось. За день пыл его поугас, но когда дошло до угроз разорвать контракт, Креат насмешливо приподнял бровь:
– Считаете, что найдете кого-то получше? В столице?
Стаборн молча пожевал губами, ничего не ответил и отправился искать ванную в конце коридора.
На следующий день капризная удача снова одарила Креата улыбкой. В дилижансе девочка напротив поминутно задавала матери вопрос, а скоро ли оникбус. Мать терпеливо отвечала, и Креат удостоверился, что это правда – ближе к вечеру дилижанс прибывает в городок, куда дварфы протянули свои руки. Мобили Креат не любил, но в данных обстоятельствах магтехника разрешала немало трудностей.
Когда мать девочки распорядилась сгрузить багаж, Креат растолкал Стаборна. И вот вам новости! Этот болван, этот иноземный невежда, этот недалекий и недальновидный индюк отказывался садиться в оникбус. Мол, это противно человеческой природе – трястись в жестянках за спиной нелюди бородатой.
– Тиш-ше! – Креат огляделся, не слышит ли кто этакого неприличия. – Хотите неприятностей, дремучая вы личность? Не желаете завтра до полудня быть в столице – я еду без вас. А вы возвращайтесь в дилижанс и тряситесь на здоровье еще три дня! И учтите, на оникбусе мы обгоним вашего зятя, и отыскать его будет намного легче. Ах, простите, будущего зятя.
– Как вы намереваетесь его искать? Встретите дилижанс?
– Да, демоны вас задери! Ну, решайте!
К той минуте, когда они со Стаборном вышли на станции оникбуса на окраине Корундэйла, только великолепная, многажды тренированная выдержка Креата не дала ему придушить этого человека. Казалось бы, Стаборн испробовал на нем все способы надоесть до смерти – своей, разумеется. Он ныл, жаловался, сетовал на судьбу, обещался проболеть весь следующий месяц и в конце концов заявил, что если “господин Рекрет” желает получить хоть какой-то гонорар, то обязан поселить Стаборна у себя в апартаментах. Столичные гостиницы – сущее разорение, а эпопея с билетами заставила несколько поиздержаться. Придется идти в банк, выписывать вексель, ждать перевода…
Креат махнул рукой. С этого болвана станется снять какой-нибудь притон подешевле, а там его ограбят или ухлопают. Или поселится на другом конце города, и как с ним сообщаться?
Поэтому вечером Стаборн ужинал в столовой Креата, отлеживался в ванне Креата и уснул в гостевой комнате Креата.
Следующий день Креат посвятил устройству своих дел и ответам на корреспонденцию, коей скопилось немало. Стаборн заскучал, прогулялся в книжную лавку, вернулся с дешевыми романами про воров и сыщиков – и наконец отстал.
Назавтра поехали к северной станции дилижансов.
Одетый в невзрачное пальто, потертый котелок и стоптанные ботинки Креат наставлял:
– Ваше дело – наблюдать издалека. Вы нужны на случай, если я не опознаю нашего подопечного. Пока я не дам знак, оставайтесь в стороне, вы меня поняли?
Стаборн был не против оставаться в стороне. В самом деле, он согласился бы появиться только один раз: в храме, куда доставят Рубиуса.
Оставив Стаборна внутри станции у окна, Креат прогуливался размеренной походкой человека, который ожидает приезда надоедливых родственников.
В вознице подошедшего дилижанса Креат узнал того малого, который сетовал на пустые места.
А вот и господин Рубиус в миндальном сюртуке собственной персоной. И орк рядом с ним. Дварфа Креат не увидел, но бородатых вокруг предостаточно, наверняка просто пропустил. Креат опасался подходить близко – чем чаще его видят, тем верней опознают при следующей встрече. Подходить и не понадобилось. Толклись попутчики, носильщики, встречающие, но миндальный сюртук был такой один-единственный на всю толпу.
Следовать за ними по пятам, чтобы узнать, где поселится подопечный, Креат и не думал. Он применил излюбленный трюк.
Орк остался рядом с багажом, и стащить узел из-под носа этого ротозея было проще простого.
Что делают законопослушные существа, когда у них пропал багаж? Разумеется, обращаются к стражу. А тот непременно интересуется, где искать потерпевших, если багаж, паче чаяния, отыщется.
За спиной миндального сюртука Креат вытряхнул камешек из ботинка, надел его назад на негнущуюся ногу, и услышал все, что желал. Итак, “Лиловый клен”.
Узел он оставил в кустах. Найдет кто-нибудь.
* * *
Всю дорогу до апартаментов Креат потирал руки. Дело, считайте, сделано. Теперь поздно вечером, чтобы не попасться на глаза подопечному, он наведается в гостиницу, даст несколько монет коридорному и выяснит, где остановилась компания орка. Хорошо бы Рубиус жил отдельно от Кулгу. Связываться с зелеными кулаками трубача Креат считал неуместным. К тому же, на орков усыпляющее зелье плохо действует. Сами же орки могут легко усыпить безо всякого зелья.
А пока стоит поговорить с агентом. Если все пойдет, как Креат запланировал, сведения об ангажементах не понадобятся, но всегда есть крохотный шанс на неблагоприятное стечение случайных обстоятельств. Гоблинша на станции, чтоб ее демоны подрали, это ясно показала.
К тому же второй подопечный появится со дня на день.
Разговор с агентом прошел в высшей степени приятно. Прекрасный человек! Узнав, какая чудная компания заявится к нему завтра или послезавтра, агент заливисто расхохотался. Ни на большую сцену, ни в сколь-нибудь заметное место квартет орка – орка! музыканта-орка! – он не отправит… А впрочем… Агент сделал паузу и сообщил, что передумал. Одно заметное место есть. Но поверьте, господин Креат, ах, поверьте, никто из столичных музыкантов не желает, чтобы их заметили подобным образом.
При имени Лурьи лицо агента изменило выражение. Этот господин уже известен в некоторых кругах, и в столице у него свой антрепренер. Вы хотели помочь прекрасному баритону? Нет, его антрепренера агент не знает, но может узнать.
Креат вернулся в чудесном расположении духа. Как ни забавно услышать отзывы лорда Ивернаруила на квартет орка, но дельце должно закончиться раньше.
Виноватый вид Стаборна заставил Креата усомниться в столь легком разрешении вопроса.
– Стаборн, выкладывайте, что случилось.
Глаза нанимателя метались, как почуявшая ладони моль.
– Стаборн! Что вы натворили?
– Я съездил к “Лиловому клену”. Сам не знаю, зачем. Тянуло убедиться…
– И? Убедились?
– Да-да… Это действительно Рубиус Эдриф.
– Он вас видел?
Стаборн смотрел в пыльный угол.
– Вы болван, Стаборн. Вы абсолютный идиот. Если бы еще не эта ваша дурацкая попытка похищения в Норгиде! Зачем вы взялись за дело, в котором не смыслите ни на медный грош?! Теперь ваш Рубиус будет оглядываться через шаг! Вы безмозглый дурак, Стаборн!
Креат опустился в кресло. В самом деле, мог ли он ожидать от этого человека чего-то другого.
Открыв бар, Креат налил себе рюмку кракензоля, потом вторую. Стаборну не предложил. Не заслуживает.
– Послушайте меня, любитель сыскного дела, – Креат вытянул ноги и устроил их на столике поверх книжонки в бумажном переплете. “Констебль Буфф и ужас теней”. Нахватался, болван. – Отныне вы, Стаборн, выходите отсюда, только когда я вам дозволяю, и делаете только то, что я вам дозволяю. Иначе я, право, отказываюсь от вашего предприятия!
В гостиницу Креат все же съездил, переписал имена спутников Сатча и выяснил, что по меньшей мере один человек в квартете есть, но кто именно, коридорный не знает. И кто в каком номере, ему неведомо.
Что ж, менять гостиницу квартет не стал. Неудивительно – когда этот детектив доморощенный следил за подопечным, солнце уже садилось, а если разъезжать с багажом в незнакомом городе наугад, могут случиться вещи пострашнее женитьбы.
Кто стоит над этим районом? Кажется, Торопыга Бэнкс. Придется нанести ему визит. Пусть шепнет рыбёшкам вокруг гостиницы, чтобы присматривали. И если орк все же соберется переехать, пусть проследят, куда.
Креат достал записи, которые он сделал сразу, как вышел от агента. В гостинице подопечный будет настороже. Небось еще и стулом дверь на ночь подпирает. Где и как он окажется один, предсказать невозможно.
Пожалуй, теперь у квартета Кулгу есть все шансы на эльфийское негодование. Интересно, что они сделают дальше?
Креат вскочил и забегал по комнате. Стаборн с ужасом наблюдал за ним, забравшись в кресло с ногами.
Предсказать, где подопечный окажется один, невозможно, если дело пустить на самотек. А если нет? Достаточно обеспечить им такой оглушительный провал, чтобы с именем Кулгу не пожелала связываться ни одна занюханная таверна. Тогда квартет распадется, и подопечный останется в одиночестве. А с одиноким приезжим в столице всякое может случиться.
Нет, на одну эльфийскую заносчивость рассчитывать не стоит.
Креат опустился в кресло, спихнул книжонку со столика на пол, побарабанил пальцами по подлокотнику и неожиданно миролюбиво спросил Стаборна:
– Вы знаете, как открывать пианофорте?
* * *
На подготовку было достаточно времени.
Для поездки в магазин музыкальных инструментов Стаборна пришлось гримировать. Тот стоически вытерпел бритье головы и выпил невероятную дрянь для окрашивания кожи. Креат этим зельем пользовался не раз и непременно запивал кракензолем. Но Стаборну не предложил – не стоит баловать.
Осмотрев плод трудов своих, Креат удостоверился, что из Стаборна получился вполне убедительный гоблин. Только пухловат. Всякая работа должна быть выполнена наилучшим образом, поэтому Креат повозил кистью у носа клиента, слегка тронул щеки и остался удовлетворен результатом. А потом еще раз удовлетворен – когда Стаборн заорал от неожиданности, посмотрев на себя в зеркало. Ванная комната приятно удивила игрой акустики, передав все оттенки изумительно скорбного и бесконечно трагического вопля.
По дороге в магазин Креат развлекал Стаборна рассказами о столичных местах, мимо которых катил их открытый кэб.
– Обратите внимание, первые два этажа этого величественного сооружения возведены из камня, а третий, четвертый и пятый выполнены из кирпича. И это неспроста! Четыреста лет назад здесь воздвигли двухэтажный особняк генерала Уэрида, того самого, который заманил армию степняков в болотистое устье реки… О, простите, наверное, мне не стоило об этом упоминать в вашем присутствии. Но так или иначе, когда Корундэйл рос, и земля стала слишком дорогой, строение хотели снести, но потом рассудили, что стены достаточно крепкие, и достроили еще три этажа. Поначалу на работы наняли ваших соплеменников, но им никак не удавалось объяснить, что по второму этажу можно ходить, не проваливаясь сквозь пол. Забавно, не правда ли?
К приезду в магазин лицо Стаборна являло собой иллюстрацию в старинном манускрипте “Дикия степныя народы” с жаждущим крови орком и свирепым гоблином.
Дождавшись, пока приказчик освободится, Креат попросил показать наборы для настройки пианофорте и выбрал самый большой вовсе не из желания досадить Стаборну, а из любопытства и тяги к крючкам, ключам, камертонам, молоточкам, отверткам – блестящим, как хорошо начищенные клинки, с ручками полированного дерева, сидящим как птенчики каждый в своем гнезде из бордовой кожи.
Приказчик советовал докупить черный деревянный ящик с гнутой медной ручкой на крышке – инструмент сохраннее, и смотрится солидно.
Креат замер от неожиданной мысли.
– Пожалуй, мы возьмем два таких. Да, два.
Приказчик вытащил второй и выписывал счет.
– Зачем вам еще один? – прошипел Стаборн.
Но Креат указал глазами на окружающих и загадочно промолчал.
От доставки Креат отказался. Зажав чехол с инструментами под мышкой, он вручил второй ящик Стаборну и повел его в переулок, где ютились лавчонки классом пониже и мастерские ремесленников. Они прошли мимо жестянщика в крохотной каморке, чьи распахнутые для света двери выставили напоказ чрево мастерской с натертыми до блеска чайниками, крашеными ведрами, оловянными кружками и качающимися на гвоздиках под потолком пустыми оболочками фонарей; мимо сгорбленного точильщика с его мерным вращением колеса и пробирающим до костей скрежетом; мимо лудильщика с очередью медных кастрюль и сковородок; мимо башмачника с чередой голодных, разинувших рты ботинок и сапог. Наконец завернули в мастерскую столяра и отвлекли его от починки резного стула.
– Милейший, у нас весьма странный заказ, но мы хорошо заплатим.
– Ну?
– Не могли бы вы придать этим двум ящикам не такой новый вид?
– Чего?
– Сделай их чуть-чуть обшарпанным. Будто я не только что купил. Смекаешь? Как… – Креат пошарил глазами по мастерской и ткнул пальцем в коробку для столового серебра: – как это.
– А-а!.. Небось, разломали старые, подменить надо, пока хозяин не нашел? Так я еще на ручку патину наведу, уж больно блестит. Только встанет вам это…
– Мы заплатим.
Стаборн недовольно крякнул, но смолчал.
Последним Креат посетил старьевщика в самом конце переулка, где начинались доходные дома невысокой цены, и вручил Стаборну плотный сверток ветоши.
Тот огляделся, убедился, что вокруг никого, и возмущенно зашептал:
– Что вы задумали, Рекрет?!
– Стаборн, вы любопытны, как студент-первогодок в прозекторской, но совершенно недогадливы. Я задумал подменить трубу. В этом случае ничто не сможет заглушить расстроенное пианофорте. Пустой кофр будет ощущаться подозрительно. Пусть орк для начала с замком повозится, решит, что заело.
– Но как…
– Подмену беру на себя. Вам пианофорте хватит.
Господин Креат и его идеи
Агентство ливрейных лакеев было Креату хорошо знакомо. Снова вошли в моду пышные, будто двести лет назад, торжества со множеством слуг в роскошных одеяниях. Бывший мажордом баронского особняка господин Грок лично вышколил несколько дюжин разнообразных существ, нашил ливрей, и теперь любой желающий мог нанять хорошо обученных красавцев открывать двери, подносить блюда, стоять навытяжку и даже не коситься в декольте прекрасных дам.
Разумеется, у Креата в рабочей гардеробной висели ливреи всех трех цветов и оба парика. Для свадьбы дварфы выбрали серый бархат и прическу без завивки – у синьоры Оникс определенно есть вкус.
Но Стаборн сего обстоятельства не оценил.
– Мне тоже придется носить… это?
– Ну что вы, – успокаивающе протянул Креат. – Для персонала в агентстве Грока приняты совсем иные образцы экстерьера. – И дождавшись, пока Стаборн осознает смысл и побагровеет, добавил: – Настройщик придет во фраке. У вас есть с собой фрак? Нет? – Креат изобразил удивление, будто не знал багаж Стаборна наперечет. – Ай-яй-яй, придется одолжить в модном салоне.
Хорошо севший фрак и почти новый цилиндр несколько примирили Стаборна с расходами.
Столичные дварфы прониклись человеческой тягой к бахвальству и умножили ее на присущий им самим основательный подход к делам, что превратило свадьбу в сущий сумасшедший дом. Креат ступил в бальный зал и поправился: нет, в уличный карнавал с участием пациентов сумасшедшего дома.
– Настройщик для пианофорте, – доложил он распорядительнице, гоблинше в человеческом платье.
– Настройщик? Предки! Почему сейчас?
– Господину Кулгу не понравилось, как звучит инструмент, и он вызвал меня поправить дело.
– Предки! Живее!
– Могу я узнать, где разместили квартет? – от волнения заученный вопрос прозвучал прозвучал громче, чем нужно.
– Септет? В Синей гостиной. Зачем… Предки, что там еще произошло?!
Распорядительница подхватила юбки и направилась к яростно спорившим ливрейному лакею и слуге Ониксов.
– Идите, Стаборн, что вы застыли? Вон ваше пианофорте. Давайте второй ящик. Помните, где Малая столовая?
Стаборн кивнул и деревянным шагом направился к работе.
Накануне Креат битый час показывал Стаборну план особняка, но в Боденсии манкируют приличным образованием. Пришлось объяснять на словах: по коридору до черной лестницы, второй этаж, направо, первые двери по левой стороне. В Малой столовой никого быть не должно. Там, исполнив задуманное, они дождутся еще пущей суматохи, когда заскучавшие гости начнут бродить по особняку, и выйдут через парадный вход.
Шагом отягощенного распоряжениями человека Креат быстро двигался по боковому коридору в сторону Синей гостиной. Ящик он нес перед собой, как носят вещи слуги.
Распорядительница упомянула септет. Здесь вовсе не орк с компанией? А впрочем, сейчас увидим.
Улучив минуту, когда никто на него не смотрел, он стянул с постамента вычурную вазу и поставил ее сверху ящика. Теперь встречные запомнят лакея с вазой, а не лакея с ящиком.
Мимо Синей гостиной он прошел дважды. Один раз, чтобы убедиться – Кулгу здесь, а к квартету присоединились какие-то девицы. Вон и подопечный, сидит вполоборота.
Второй раз Креат присмотрелся к кофру с трубой. Орк неосторожно поставил его у кресла со стороны коридора.
– Куда вы несете эту скатерть? Не видите, здесь пятно! – стоя спиной к гостиной, Креат вырвал у ошарашенного юноши в сюртуке слуги темно-синюю тряпку и вручил ему вазу: – Верните на место.
Тот остановился и воззрился на неожиданную ношу. Лакей позади него едва не уронил поднос, огибая внезапное препятствие, и заступил дорогу двум слугам с узким столиком. Креат шагнул вбок и позволил скатерти соскользнуть на пол. Негодница порхнула в сторону, но “ловкий лакей” поймал ее за угол – для чего ему пришлось поставить ящик на ковер. За спиной вполголоса ругались, выясняя, кто на кого наткнулся. Креат быстро двинул ящик к креслу, бросил скатерть поверх кофра, и вот уже он удаляется по коридору, оставив за спиной раздосадованных слуг. Разумеется, раздосадованных друг другом. Про Креата уже никто не помнил.
Если орк и смотрел куда-то, то на столпотворение существ, а не на то, что происходит у него под ногами.
К Малой столовой Креат добрался по коридору второго этажа. Как и ожидалось, здесь не было никого, и горело всего два слабых светляка. На всем свободном пространстве выстроились стулья. Ах, ну да, по новой моде в бальном зале вдоль стен поставили столы с напитками, а стулья убрали сюда, в комнату, которой никто не собирается пользоваться. Великолепно.
Он прикрыл двери, отошел к окну и слился с портьерой. Нужно проверить пути отхода.
Между каменных ваз по ступеням поднимались опоздавшие гости, и существа в точно такой же ливрее, как у Креата, стояли по сторонам лестницы на каждом пролете. Интересно, у них под рубашками шерстяная поддевка, или мерзнут, бедняги? Снаружи не было местных слуг, только нанятые в агентстве лакеи. Достаточно ли хорошо они знакомы, чтобы опознать чужака? Впрочем, его могли принять на службу совсем недавно. К тому же, сегодня магмеханики превратили свет фонарей в мерцающие огни факелов, будто у горного замка. В этакой пляске теней родную мать не узнаешь.
Где же этот болван?
Креат уже начал волноваться, когда появился Стаборн. Вид его не предвещал ничего утешительного.
– Что на этот раз? Сады Небесные, вам можно хоть что-нибудь поручить? – Креат рычал вполголоса, но достаточно грозно, чтобы Стаборн вжал голову в плечи.
– Боюсь… – тот мялся и рассматривал стулья.
– Говорите, демоны вас побери!
– Боюсь, второпях я забрал не тот ящик.
– Что значит – не тот?
– Мне не удалось открыть инструменты, ключ отказывался повернуться… Я и так пытался и этак…
Креат замолчал, вцепившись в медную ручку с фальшивой патиной.
– Дайте сюда!
Он вытащил из кармана ключ от ящика с ветошью и легко открыл замок.
– Стаборн, я уже говорил вам, что вы болван? – Креат с трудом сдерживал раздражение.
– Вы сами схватили не тот!
– Что вы делали столько времени?
– Мимо ходила эта нелюдь в платье. Я делал вид, что проверяю звук. Когда она ушла, я попытался открыть…
– И как долго вы пытались? Демоны!
Креат затолкал кофр с трубой под стул и запер ящик с ветошью.
– Идемте за инструментами. Уж не знаю, как я буду их менять во второй раз. Придумаю что-нибудь по дороге.
Стаборн покорно вышел в коридор. Перед дверью на лестницу он остановился и обернулся:
– Но позвольте, зачем рисковать? Труба у нас…
Креат едва не взвыл:
– Идите же, демоны вас побери! Времени почти не осталось!
Этот болван еще диспут решил устроить!
Подкрепляя слова действием, Креат схватил Стаборна за плечо и вытолкал на черную лестницу.
Там, на столбике с плоским верхом, на широком, будто крепко сбитый дварф, столбике, стоял черный ящик – стоял до того мгновения, как в него впечаталось выдающееся брюшко. А потом полетел вниз, миновал второй этаж, первый, и брякнул где-то в подвале, в пыльной тьме узкого пролета.
Лишь понимание, что со сломанной шеей векселей не выписывают, удержало Креата от пинка под задравшуюся фалду. Но в этот раз Стаборн оказался понятливее и побежал вниз сам, не дожидаясь команды. Не тратя дыхания на ругательства, Креат поскакал за ним.
Вход в подвал перегородила невесть откуда взявшаяся дверь. Под стоны Стаборна Креат долго возился с ржавым замком и пообещал придушить нанимателя, если тот не замолчит. Наконец, он вынул дужку из петель. При свете карманного светляка они собрали разлетевшиеся инструменты. Последний ключ пришлось выуживать из-под старой тумбы, которую некие лодыри бросили у входа. Креат в сердцах пнул ненужный теперь ящик с ветошью, рассовал ключи по карманам, и уже выбравшись на лестницу, понял, что эту схватку со временем он проиграл: из-за двери в коридор первого этажа лились звуки романса.
– Я же говорил… – не преминул заныть Стаборн.
Креат отряхнул ливрею.
– Забираем трубу и уходим.
Поднялись на второй этаж. Двери в малую столовую были распахнуты настеж. Холодея от нехорошего предчувствия, Креат перешел на бег.
Стены качнулись, пол поехал под ногами, заставляя Креата опереться о косяк. Стульев не было. Кофр исчез.
В бальном зале насмешливо запела труба.
* * *
В карете ехали молча. Креат мысленно прикидывал, какой он выставит счет, когда посылку доставят к Боденсийской границе. Нет никаких сомнений, что дело затянулось по вине клиента.
Дома, когда Стаборн достаточно извелся, Креат сообщил:
– У меня есть подходы к двум газетам. Корреспондента одной я видел на свадьбе. Впрочем, я устрою статьи в обеих.
“Новости столицы” не подвели. И выдумывать ничего не пришлось. Тамошний писака показал блокнот со словами эльфа, и Креат живо набросал дюжину строк. Это будет стоить некоторого одолжения редактору. Завтра любовника его жены арестуют за непристойное поведение. Но для Креата это такие пустяки, что и не стоят упоминания.
В обед Креат вернулся домой и сообщил Стаборну, что на три, может быть, четыре дня переселяется в гостиницу. Да-да, ту самую. Нет, Стаборну там появляться не стоит. Стаборну вообще запрещено покидать апартаменты во избежание новых происшествий.
Если за эти дни ничего не произойдет… что ж, придется изобретать новый план. У Креата в запасе еще множество прекрасных идей.
В ответ Стаборн устроил форменный скандал и напомнил, что все же лучше знает в лицо будущего зятя.
Пришлось загримировать этого истерика и провести с собой в “Клен”.
Свободных номеров рядом с музыкантами не было, и Креат снял комнату на третьем этаже, зато с окнами сбоку от входа.
К раннему утру все было готово. На подоконнике раскинулось растение из проволоки и шелка в бутафорском горшке – уже с пяти шагов не отличить от настоящего. Прикрывшись его листьями, при изрядной ловкости можно рассмотреть в зрительную трубу лица выходящих из гостиницы существ.
Из-под каталога писчебумажных товаров торчал уголок белого платка. Взмах – сигнал чистильщику обуви, мальчишке-газетчику, цветочнице, лотошнику – словом, тем, кто платит Торопыге Бэнксу не монетами, а услугой. Кто увидит сигнал, подойдет поближе ко входу и после передаст все, что услышал.
Креат сам караулил гостиничный подъезд, но если появлялся некто, похожий возрастом и статью, звал Стаборна и давал тому трубу – рассмотреть.
Просиживать у открытого окна дни напролет – по-осеннему промозглые дни – небольшое удовольствие, и Креат был благодарен подопечному, что тот быстро сообразил оставить трубача-неудачника.
Когда кэб унес подопечного к новой жизни, Креат закрыл окно и спустился купить имбирного печенья. В этот раз повезло лотошнику.
Итак, “Белый лебедь”. Все-таки Креат – мастер своего дела: после статьи подопечный решил не просто расстаться с орком, а еще и убраться подальше, на другой конец города. У Стаборна будет неглупый зять. Повезло.
Осталась заключительная часть драмы. Если подопечный забарикадирует дверь, не беда. “Белый лебедь” на задворках, и никому нет дела, что кто-то лезет в окно. Лезет – значит, нужно.
Подопечный оказался столь любезен, что оставил дверь свободной.
Креат первым вошел в номер со склянкой усыпительного наготове. Две тени с веревкой и мешком проследовали за ним, вытирая плечами стены тесной комнатушки. Все трое выпили ночное зелье, и для Креата комната тускло светилась.
Подопечного не было. В углу валялся распотрошенный узел. Под подошву сапога попалась запонка. Чуть дальше белел обрывок воротника. На разоренной кровати скрутилось пальто и разметался сюртук. Ночное зелье скрадывает цвета, но Креат не сомневался – тот самый.
Погода такая, что бегать без пальто не будет ни одно здравомыслящее существо, тем более – джентльмен из боденсийской столицы, которая южнее Корундэйла. Этот олух во что-то влип.
Подумав, Креат отпустил подручных. Придется дожидаться утра и поговорить со сведущими людьми.
Чтобы не ездить далеко, Креат снял номер за стенкой. В полдень он отправился к некоему знакомому, который должен знать что происходит в этой части города. Прождав до вечера, Креат получил неутешительный ответ – никаких сведений о молодом боденсийце нет. Если появятся, Креату пришлют весточку.
Стаборн рвал на себе едва отросшие волосы.
– Кто? Кто посмел? Бедный мальчик! – он вытащил из-за ворота медальон, сжал его в руке и замер. – Жив! Амулет теплый.
– Подождем. А теперь сделайте милость, оставьте меня.
На следующий день пришло письмо от агента господина Кродлара. В нем содержалось имя антрепенера, который связан с господином Лурьи. По слухам, сей прекрасный баритон вернулся в столицу и уже ведет переговоры о новых ангажементах.
– А знаете, Стаборн, вы мне надоели, – сообщил Креат за завтраком. – Отдайте мне половину суммы, и мой вам совет: поищите дочери другого мужа.
– Дорогой мой друг, – Стаборн промокнул салфеткой губы и поморщился. – Где вы заказывали завтрак? Все демонски пересолено! Почему бы вам не переехать в апартаменты с кухней и не нанять приличную прислугу? Мне кажется, это вы можете себе позволить. Ваша приходящая горничная так груба!
Что за болван!
– Стаборн, мои апартаменты не имеют к вам ровным счетом никакого отношения. Я даю вам три дня на то, чтобы выписать мне вексель и убраться. Цените мою доброту.
– Дорогой мой, как же я могу убраться, если вы еще не закончили дело? Не говоря уже о векселе. Нет-нет, это решительно невозможно.
– Стаборн, вы издеваетесь? – После треволнений последних дней было не удивительно, что хладнокровие Креата дало трещину. – В таком случае убирайтесь сегодня же.
Стаборн захохотал:
– Вы бы видели себя сейчас! – Швырнув на стол скомканную салфетку, Стаборн подался вперед: – Вы закончите дело. Или считаете, что я не найду на вас управы, господин Креат?
– Вы сильно рискуете, Стаборн.
– Ничуть! Вы думаете, я сидел тут как привязанный? Как бы не так! Я отправил письмо Королевской почтой. Письмо, в котором подробнейшим образом изложил, кто вы, чем занимаетесь, и адреса знакомых с вами людей. Я скопировал их с вашей корреспонденции, которую вы так любезно оставили в моем распоряжении. Мой поверенный найдет, как обойтись с этими сведениями, если я не напишу снова через неделю. Кроме того, исчезновение аж двух подданных Боденсии, аристократов из уважаемых семей, и оба связаны с вами… – Стаборн покачал головой, откинулся на спинку стула и усмехнулся: – Давайте свои прекрасные идеи. Я с нетерпением жду.
Креат махом допил чашку, но коф не помог найти выход из неприятного положения. Следовало признать – этот болван его обыграл. Что ж, Креат умеет признавать поражения и делать выводы из ошибок.
– Хорошо. Послезавтра напишите вашему поверенному еще раз. Пусть выяснит, не требуют ли у семьи Эдриф выкуп. Далее. Если через десять дней мне не удастся найти никаких следов, а поверенный ответит, что вымогательства нет, значит, ваш будущий зять выпутался из неприятностей самостоятельно. В этом случае вы поедете по дороге в Шалбайон, остановитесь там, где ваш амулет снова покажет направление, и будете ждать. Жизнь в столице слишком дорогая, чтобы Эдриф остался здесь надолго, а судя по “Лебедю”, денег у него не очень много. Верней всего, он отправится на юг. Может, уже совсем скоро. Возвращайтесь, как только он двинется. Ах да, прежде чем выезжать из города, предупредите вашего поверенного, что в письмах случится задержка. Будет неприятно, знаете ли…
Стаборн скривил губы:
– Не разочаруйте меня, Креат. У вас слишком много недругов.
Конец второй части
Глава 19 о жизни закулисья
Том явился с рассветом. Феидхелм высунулась из дверей в нижней рубахе и сказала, чтобы гулял еще с полчаса, и в окна не заглядывал, а лучше сходил в булочную за свежим хлебом. И к бакалейщику. И газет купил.
Мы не торопясь привели себя в порядок и поставили на печку взвар.
Вернулся Том с едой и газетами. В стопке оказалось три вчерашних “Огня”. Один Феидхелм попросила купить в лавке, чтобы отправить домой, похвастаться. Два других – если у кого-нибудь из нас возникнет похожее желание.
Ни у меня, ни у Софры желания не возникло. Том тоже замотал головой.
Софра быстро пролистала и выложила рядом две статьи: в “Огнях” – про развитие культуры нашего просвещенного королевства путем перемен; в “Новостях” – про упадок культуры из-за “привнесения низкопробных образцов, чуждых традициям Вавлионда”. В столичной прессе ближайшее время скучно не будет.
Когда Том приехал к Стефенсу, Фред как раз гостил у него: вечера понедельников, после воскресных выступлений Фреда – их время.
Ответ написали оба. Стефенс – что был бы рад нас видеть, например, в следующий понедельник вечером. Фредебальд – что ждет нас в пятницу, в десять утра в варьете. Он берет на себя знакомство с директором. Тот уже восхитился чудесным скандалом, который устроил никому неизвестный септет. Меломаны едва ли не лупили друг друга газетами, выясняя, чья статья правдивее, “Огней” или “Новостей”.
Сатч с командой появились к полудню. Том успел сбегать к мяснику и за овощами. Теперь Феидхелм варила куриный суп. Орк выложил пирог с печенкой, дварф – куль с булочками.
– Зачем вам столько “Огней”? – удивился Сатч.
– А чтобы домой отправить. Хочешь?
– Да что моим те газеты… Тетя Гобрага сказала, что если насовсем после турнэ не вернусь, чтоб больше в городе не показывался. А что я там и где играю, ей дела нет.
Феидхелм невесело усмехнулась:
– М-да… Компания у нас тут подобралась… на диво прям. Меня наши выставили. Эйлин с Софрой уехали, потому что бывшие жизни не давали. Ты вон как… Сотру назад нельзя, убьют. Руф – отрезанный ломоть. Том, дай угадаю, тебя тоже из общины выгнали? Или сам ушел?
– Ну… можно сказать, что сам.
– Хоть книжку пиши, – пробормотал дварф. – Униженные… Оскорбленные…
– Эй! – возмутилась Феидхелм.
– Отвергнутые… О! Отверженные!
– Хо-хо! Отличное название для септета! – Сатч в восторге хлопнул себя по ляжке. – Эйлин, как тебе?
– Нам в публикациях нужны имена, помнишь?
– Эх… Такая идея пропадает.
– Ничего, после турнэ назовешь.
Сатч вовсе не счел мое предложение шуткой и задумался.
Пообедали. Я уныло отказалась от своей порции сладкого, Руф тоже. Из солидарности со мной? Или мне приятно так думать? В то, что дварф тоже решил тоже поберечь фигуру, верилось слабо.
Когда стали прощаться, Сатч внезапно вспомнил:
– Феидхелм, слушай, а ты так и не рассказала, как мою трубу нашла.
Нам гоблинша тоже не призналась.
С нарочитым безразличием она пожала плечами:
– Да не было ничего такого… просто нашла.
– Просто?
– Не поверите – просто!
Я укоризненно глянула – вот зачем снова отпирается?
– Феидхелм, мы поверили, что ты стянула у шишака пуговицу и подбросила вдове, и шишаку пришлось жениться...
– Ну а что они год друг на друга пялились? Я и помогла.
– Пуговица почему? -- удивился Том.
– Старинный гоблинский обычай сватовства.
– Пуговица?!
Феидхелм пояснила:
– В Степи шишаки вместо пуговиц носили кончики рогов гыбрык-козлов. Вот их и подкладывали, когда жениться хотели.
– А...
– Мы ведь поверили тебе? – гнула я свою линию. – Поверили. Мы поверили, что в поле под Асунвираком Рсяк притащила тебе овчарку, а ты сторговалась вернуть пса за бутыль хрылки-первушки.
– Как – притащила? – снова встрял Том. – В зубах?
– Да предки с тобой, – замахала на него руками Феидхелм. – За веревку привела.
– И овчарка шла?
– Будто Рсяк ее спрашивала, – пожала я плечами. – Рсяк вчера здоровую ворону принесла. Живую. За хвост. Пришлось на сосиску менять. Так что, верю, Феидхелм, верю. И в то, что ты перевесила таблички на домах, когда ждали высокую комиссию, отчего королевские чиновники вместо дома вашего шишака завалились к тебе, и...
– Ой ладно, ладно, – замахала руками гоблинша. – Расскажу. Да не было там ничего! Иду я по коридору, значит. Смотрю – навстречу слуги бегут, а сзади мымра орет, что стулья нужны. Ну я с ними и побежала, мне с ней встречаться не резон. Добежали мы на второй этаж, там комната, стульев много, они все стулья хватают, один стул поднимают, а там, Сатч, твой ящик. Я глянула – царапки на месте. Ну и унесла его.
Всем стало смешно, но отчего-то Руфу больше всех.
* * *
В пятницу утром мы всемером входили в двери варьете “На Пурпурной”.
Вестибюль подтвердил мои подозрения. Во многом он напоминал холл асунвиракского театра, но вместо позолоты на капителях колонн сиял пурпур. Пурпур же раскрасил решетки галереи, лепнину и подставки светильников.
– Хочешь, угадаю, какого цвета у них занавес? – шепнула Софра.
Пелерины, накидки и пальто перекочевали в руки скучающему гардеробщику. Мы с Софрой переобулись. Новые сапожки прекрасно чувствовали себя в октябрьских холодах, но для помещения, особенно – такого, начисто не подходили.
Я едва успела поправить перед зеркалом жакет – хорошо, зеркал много, соседнее прочно заняла Софра – как Фредебальд замахал нам от входа в зал.
– Феидхелм! Эйлин! Софра!
Фред бросился обниматься с Феидхелм, они хорошенько помяли друг друга, и Фредебальд повернулся в нашу сторону с широко раскрытыми руками – мол, обнял бы, если бы не приходилось соблюдать дурацкие человеческие приличия.
Вошли внутрь.
Занавес не подвел. На этом архитектор решил остановиться и вернулся к золотой классике.
Размерами зал всерьез уступал театральному. Зрительскую часть устроили необыкновенным способом – на широких, уходящих вверх ступенях, выстроились ряды столиков.
Оркестровая яма совсем небольшая, на дюжину существ. Между ней и зрителями – узкий просцений. Надеюсь, мне не придется расхаживать там во время пения. Терпеть не могу подходить близко к публике.
Тощий нервный тип сидел за центральным столиком первого ряда в окружении зеленоватой дамы средних лет и чопорного молодого… на первый взгляд человека. Они поднялись, и Фредебальд познакомил нас с директором варьете, его помощницей и секретарем. Затем назвал меня с подругами. Я представила квартет Сатча.
– Приятно, да… приятно познакомиться с героями свежих слухов. Сразу скажу, что “Новостям” я не верю. Ивернаруил высказал бы неудовольствие гораздо изящнее. – Директор поморщился, и я посочувствовала жертве эльфийской изысканности. – Каков на самом деле отзыв лорда?
Софра передала слова эльфа в точности, и ее исполнение не оставило никаких сомнений. В устах Сатча цитата звучала бы не столь убедительно.
– Да, вот это на него похоже. Итак, – он хлопнул в ладоши, и Том вздрогнул. – Есть ли у вас наготове другие номера из новых?
Сатч победно посмотрел на Феидхелм:
– Разумеется. – Он достал из кофра стопку листов, выудил из нее список и подал директору.
– Так… так… “Колыбельная”? М… А впрочем, послушаем. Сольный номер на волынке, вариация на тему “Пляски предков”? Это… м… может быть скандал… да, определенно хотя бы один из кланов выразит негодование, а мы ответим… Да, подойдет. Если, разумеется, меня удовлетворит ваше исполнение, госпожа Хохмучж. Дамы, господа, сцена в вашем распоряжении.
Троица вернулась в кресла.
Вот так сразу? Мне нужно распеться, но не здесь же! Фредебальд снова махал, на этот раз из-за кулис. Под какофонию настройки я подбежала к Фреду. Он завел меня в какой-то чулан с реквизитом и предупредил:
– Не задерживайся. Бригитта не любит ждать, а если ей не понравится, то всё. Мучойрис против нее не пойдет.
Как же плохо без часов! Я почти закончила разогреваться, когда Сатч заиграл первый номер. Вокала эта мелодия не требовала. Спасибо, друг.
Ко второму я уже стояла у входа на сцену.
Мы начали с “Колыбельной”. Директор покачал головой, но оживился на следующей – “Чудный мир” звучал пободрее. Феидхелм исполнила свой сольным номер, и господин Мучойрис расплылся в удовлетворенной улыбке. Наверное, уже предвкушал отзывы. На лице госпожи помощницы появилось такое хищное выражение, что я поняла: если нас и не примут, то Феидхелм возьмут обязательно, исключительно чтобы поцапаться с какой-нибудь из гоблинских общин.
Закончили “Ветром на озере” – той самой вещью, что мы с Руфом переправили под себя. Сатч сначала возмутился, потом махнул – попробуем.
И мы попробовали. Сейчас. А что еще оставалось.
– Немного не хватает согласованности, – вынес вердикт директор, – но в целом… в целом… м…
– Господин Мучойрис, если вы дадите нам возможность репетировать сегодня и завтра, я уверена, что согласованности у нас прибавится. Увы, ни в гостинице, ни в комнате, которую мы снимаем, нет ни пианофорте, ни барабанов. В сущности, в полном составе мы сыграли эти вещи только сейчас.
Брови помощницы поползли кверху. Мучойрис медленно осмотрел каждого из нас и качнул головой:
– Однако… сильны! Хорошо, у вас есть два часа сегодня и… скажем, завтра с десяти до полудня. В полдень я вас снова прослушаю. Кроме госпожи Хохмучж, разумеется. Вас, госпожа, я готов взять, даже если остальные меня не устроят.
Я мелко закивала, глядя на Феидхелм, мол, соглашайся! Та, помявшись, кивнула.
– Ах, да! Чуть не забыл. Перепишите слова “Колыбельной”, пусть это будет не колыбельная, а… Не знаю, что, но не это сонное нытьё!
Пока мы репетировали, с Феидхелм заключили контракт до конца ноября.
Однако!
* * *
– Руф, у тебя есть сегодняшний вечер, чтобы переписать слова Колыбельной, – обрадовала я дварфа, когда он подал мне накидку.
И откуда только нахватался джентльменских привычек? Посмотрев на нас, Сатч попытался завернуть Феидхелм в ее плащ, а Томас с некоторой неловкостью накинул Софре на плечи пелерину. Сотр наблюдал за действиями товарищей с таким удивлением, будто ни разу не видел… а впрочем, и правда – не видел.
– Эйлин, мы уже выяснили – стихосложение не входит в мои таланты. Увы.
В его голосе прорезалась обида. Мне и самой не хотелось давить на больную мозоль, но отказываться от такого номера хотелось еще меньше. Снимем один из трех вокальных, и шансы на контракт уменьшатся вдвое.
– Больше некому, – я постаралась придать звучанию голоса убедительности, и едва не пропела эту реплику. Руф, подававший мне шляпку, вздрогнул и выронил ее на гранитную плитку пола.
– Хорошо, – он подобрал шляпку и охрипнув от волнения ли, расстройства ли, согласился: – Я постараюсь.
– Рифма не важна, главное – ритм.
– Угу…
Я почувствовала себя совсем неловко.
– Если хочешь, поедем сейчас к нам. Мы с Софрой проследим, может, что-то подскажем. У нее есть некоторые крохи дара искусств, как ты знаешь.
– Да, это и правда было бы неплохо. Я предупрежу Сатча.
* * *
Определенно, Руф слишком строг к своим способностям. Я напевала строфы, что выходили из-под его карандаша, или мелодию без слов, он что-то черкал, менял, порой Софра махала руками “не то, не то, слова не сходятся!” и наигрывала пассажи на скрипке. Он снова переписывал, вымарывал целые строки, но в конце концов получилось весьма недурно, на мой вкус. По меньшей мере, когда я это спела, дар Софры не протестовал.
Назавтра к полудню мы были готовы. Я чувствовала себя на пике голоса – ох, не растерять бы запал к вечеру.
Директор со свитой снова сели за столик у сцены.
Перед бывшей “Колыбельной” Руф помрачнел, и я решилась на немыслимую вольность: подошла к роялю и сжала его руку, готовую играть первый аккорд. Дварф закаменел, тряхнул головой, сбросил оцепенение и выдал лиричнейшую вариацию вступления. Если бы он не кивнул мне, я упустила бы первую строчку.
Летний зной Словно гладит мне плечи, Сладость дня Нашептал ручей.
День окутал нас Луговым ароматом И укрыл пеленой Золотых лучей.
Руф играл, запрокинув лицо с закрытыми глазами, я вплетала голос в звуки пианофорте, и слова стали совсем не важны. Директор от глубины чувств дирижировал, неплохо попадая в сложный ритм, а помощница приподняла бровь.
– А теперь, милочка, – госпожа Бригитта поднялась на сцену. – Исполните еще раз, но добавьте немного живости, вот так. У нас все же не филармония и не опера.
Волнообразным движением ее корпулентное тело плавно повело в три стороны сразу. Сатч шумно вдохнул.
Мне ни за что ни повторить, и не потому, что объемов меньше. Просто не повторить, и всё!
Прочитав по моему лицу всю меру моих сомнений, Бригитта махнула рукой:
– Показывайте последний номер, а с вами, милочка, мы после поработаем.
Я постаралась выкинуть из головы, как именно и над чем мы будем работать с жутковатой дамой, и провела свою партию “Бури над озером”, как могла.
– Что ж, вполне сносно, – вынесла вердикт госпожа Бригитта. – Муч, я думаю, можно подписать на эти выходные, а если вокалистка, – ткнула она пальцем в мою сторону, – научится не трястись, то и до конца ноября.
Я едва сдержала возмущение. Я не первый раз на сцене! Сама же меня… А впрочем, что и кому я сейчас докажу…
Заглянул Фред и вопросительно посмотрел на директора.
– На сегодня и завтра берем, дальше видно будет. Отведи мужчин в костюмерную. У дам, полагаю, платья для сцены найдутся.
Мы с Софрой кивнули, Феидхелм издала невнятный звук.
Бригитта окинула ее взглядом и постановила:
– Оденем в степное. За мной.
Разумеется, мы с Софрой потянулись следом. Интересно же.
В первую сотню лет, когда гоблины решили жить с людьми мирно, им пришлось согласиться на человеческую одежду. Позже нравы стали проще. Гоблинские мужчины и женщины вернулись к штанам. Правда, туники сменились рубахами и блузами, а жилеты стали больше похожи на человеческие. Но отчего-то на праздники гоблинши продолжали наряжаться в платья человеческого кроя времен переселения из степи, только шили их из ярких тканей.
Да, пожалуй, такой наряд на Феидхелм будет смотреться неплохо, особенно, если еще и шальму похожую подберут.
В женской костюмерной Бригитта прошла в самый дальний угол и с торжеством во взгляде вытащила черный, усыпанный блестками комплект из рубахи, брюк и жилета:
– Примерьте, госпожа Хохмучж.
– Но это же орчанский наряд!
– Это степной костюм, – с недоумением возразила Бригитта.
– Это костюм орчанки.
– Да… степнячки. Вы же степнячка.
– Я гоблинша!
– Разве есть разница в одежде? – Бригитта искренне удивилась.
Феидхелм глубоко вздохнула и постаралась говорить спокойно:
– У орчанок жилеты короче, вырез глубже, и на блузе тоже, чтобы вот здесь, – Феидхелм обрисовала декольте, – сильно торчало. У них есть, чему торчать.
Помощница директора хотела возразить, но я привела последний аргумент:
– Госпожа Бригитта, вы ведь хотите, чтобы возмущались собственно номером, а не видом волынщицы.
Помощница возражений не нашла, но и решения сложной задачи тоже.
– Блузу можно заколоть брошью у ворота, – задумчиво предложила Софра. – А вместо жилета… что-то… что-нибудь.
– Шарф? – я вспомнила Феидхелм на свадьбе. – Шаль? Пурпурную?
Бригитта зарылась в стопки на полках и, наконец, выудила палантин из шелка нужного цвета, отделанный по концам крашеным мехом. Разумеется, без переливающегося бисера не обошлось – что-то должно блестеть в свете мощных кристалл-светляков, не зря же варьете разорилось на подсветку.
Палантин накинули на Феидхелм, подпоясали блестящим ремнем, гоблинша достала волынку, подвигала руками и кивнула – и не мешает, и смотрится.
– Даже похоже на те штуки, что наши в степи по праздникам носили. – И на вопросительные взгляды пояснила: – Как рассказывают, покрывала были, расшитые. Помните, в Дигаре наши у гимназии в тряпки замотались? Это они как раньше хотели. В платьях уже тут ходить стали. – Она обернулась к Бригитте. – Госпожа, шальму эту оставить? Другой у меня нету…
– Оставь. Брошь повесим. Белая шальма, черная блуза, черные штаны и пурпурный палантин – пойдет. – Она грозно посмотрела на нас с Софрой: – Какого цвета платья?
– Серебристое. Шелк, шифон, расшито бисером, – надеюсь, Бригитта не заметила сарказма.
– Одно гиацинтовое, другое лимонное. Но без бисера, – Софра пожала плечами, мол, что есть, то есть.
– Гиацинтовое, – выбрала Бригитта и повернулась ко мне, – за мной.
Мы вернулись на сцену.
Мои мучения длились по меньшей мере час, может быть, больше. Так плавно двигаться, как эта дама, я не научилась, но в конце концов она сдалась и решила, что легких движений корпусом достаточно, будто я пританцовываю.
Софра от скуки ли, от любопытства ли повторяла все, чему меня учили, и я старалась на нее не смотреть. Подруга и так порой, вовсе не желая того, рождает у меня острое чувство собственного несовершенства.
Отправив меня за столик, Бригитта приказала Софре:
– Бери скрипку. В первом номере вокала нет, не так ли?
За какие наши провинности Небесные сады привели в этот мир эльфов?
Неутомимая Бригитта поставила Софре несколько движений, поправила огрехи, но с потомком остроухих дело шло не в пример лучше. В восторге от разрешения играть и танцевать одновременно, Софра порхала по сцене от одного края к другому, а Бригитта покрикивала: “Поворот! Замри! Плавнее!”
– Здесь по вторникам, средам и четвергам с девяти до одиннадцати классы балета. Если господин Мучойрис подпишет контракт, быть обеим.
Я застонала про себя, а Софра от счастья попыталась взлететь.
В зал заглянул директор:
– Бригитта, посмотри, – и пропустил вперед четверку Сатча, одетую во фраки.
Сам трубач выглядел на удивление неплохо. Ему выбрали модель без застежки впереди и рубашку с фигурным краем. Даже галстук-бабочка сидел уместно. Никогда бы не подумала.
Томас будто родился джентльменом и носил фрак с малых лет. Бабочка и вовсе делала из него записного сердцееда.
Сотр двигался скованно, деревянно, но и на нем фрак с брюками смотрелись терпимо.
Хуже всего обстояло дело с Руфом – будто голову дварфа приставили к чуждому телу и не очень позаботились пригнать одно к другому. Бригитта сквозь зубы произнесла “сасык ширак”. Различию между гоблинскими и орчанскими жилетами ее не научили, зато степным ругательствам – очень даже.
– Я руками двигать не могу, – пожаловался Руф. – Неужели нет ничего другого?
Бригитта махнула рукой:
– Дварфа переодеть в просторную черную рубаху, может, с жилетом. Свет на него давать не будем.
При последних словах Руф облегченно вздохнул.
Глава 20 о дварфийской настойчивости
Наши номера разбросали по программе между выступлениями других артистов. “Пустынный конвой”, бывшую “Колыбельную”, ныне “Летний день” – в начало первого отделения. “Чудный мир” мы играли перед перерывом. Феидхелм открывала вторую часть “Пляской предков” – ой что будет! В середину добавили новый инструментальный номер. “Бурей над озером” директор рискнул закончить вечер.
Господин Мучойрис дал мне собственный карет-мобиль с шофером, чтобы съездить за платьем. Софре решили подобрать костюм танцовщицы. Подруга удивленно пискнула, но возражать не стала. Может, потому что очень хотелось получить контракт на настоящей столичной сцене. А может, идея показать ножки пришлась по вкусу. Не замечала за Софрой подобных желаний. Не слишком ли сильно меняет нас столица?
Гримерку нашему трио выделили хоть и тесную, зато с двумя зеркалами и собственной уборной. Флаконы притираний и коробочку с пудрой я привезла вместе с платьем. Делать прически прислали укладчицу волос.
Мои лохмы беспощадно дергали расческой, пытаясь придать несвойственный им объем. Феидхелм завернулась в палантин. Софра вертелась у зеркала, так и сяк разглядывая новый образ: золотистая ткань, пышные рукава-фонарики, тонкая талия… впрочем, она у Софры всегда тонкая… объемная юбка чуть ниже колен – совсем чуть-чуть.
– Софра, у тебя громотык с собой?
– Конечно. Я его из ридикюля не вынимаю.
– Это хорошо.
– Да ладно тебе. Мучойрис обещал, что если все пройдет как надо, его мобиль подвезет нас домой. Сам он живет к нам по пути. Правда, сначала придется назад втроем сесть.
Небесные сады, пусть все пройдет как надо. Очень не хочется снова отдавать громотык на зарядку. Во-первых, это дорого…
* * *
Сатч шел третьим по счету, после танца в южном стиле и пары акробаток на лентах.
Мне показали, откуда можно незаметно следить за сценой и залом. Я не видела выражений лиц в рядах дальше третьего, но и того, что я могла обозреть, было достаточно. После первых па Софры зал разделился на две части: мужскую с разными степенями восторга, восхищения, завороженности происходящим, и женскую с немым вопросом “как это допустили?” Впрочем, нет, пара дам постарше рассматривали Софру как интересное произведением искусства.
Надеюсь, к концу программы страсти поулягутся, иначе до карет-мобиля без громотыков не дойдем.
“Летний день” шел следующим номером. Бригитта стояла за кулисами так, чтобы ее было видно только нам, и хмурила брови. Ах, да, я же не двигаюсь. Нам нужен контракт, нам нужен этот демонов контракт. Пришлось себя заставить. Разогретая публика восприняла меня как второе блюдо.
Я не хочу знать, о чем джентльмены шепчут друг другу, косясь на сцену.
Когда мы вышли на “Чудный мир”, публика слегка успокоилась, но лишь слегка.
В перерыве нас пригласили за столики.
Руф придержал меня за локоть:
– Эйлин, у тебя сзади прядь выбилась. Позволь поправить.
Я хотела позвать Софру или Феидхелм, но они уже вышли в зал, а дварф утянул меня в боковой коридорчик.
– Эйлин, мы сейчас идем к публике за стол. Хочешь совет?
Что он себе позволяет? Будто я новичок в этих делах.
– Благодарю, но я не раз выступала в ресторациях и разговаривать с почитателями умею.
Дварф не внял предупреждению:
– Не пей.
– Что?
– Не пей. Вообще ничего.
– Благодарю, но я думаю, что способна сама…
– Знаю, – усмехнулся он. – И знаю таких, кто тоже думал. Ты выступала вместе с мужем, не так ли? И он, верней всего, брал питие на себя, допуская тебе иногда половину бокала.
Нахал! Конечно, так и было, но это не повод думать о себе как о знатоке!
– Кроме того, – продолжал этот невежа, – ваша прежняя публика слушала более гладкие и благопристойные номера. Мы ступаем в земли буйного веселья и безграничных гуляний, и поверь, недостойных представителей мужской братии здесь немало.
– Благодарю, но я уверена, что смогу самостоятельно отличить достойного от недостойного.
Дварф закатил глаза и покачал головой:
– Эйлин, ты поешь в новой манере, и для себя новой, и для публики. Мандражируешь? Конечно, мандражируешь. Хочешь знать, что будет дальше, если ты меня не послушаешь? – и не дав мне ответить, продолжал: – После вина ты почувствуешь, что мандраж отступил. Сначала бы будешь пить полбокальчика для куража, чтобы снять нервическое состояние. Позже – целый бокальчик якобы для правильного расположения духа. Потом прибавится еще один в середине выступления, чтобы поддержать общее веселье. Потом еще один в конце – не обижать же благодарных слушателей, которые с такой приятностию манер зазывают тебя за столики – а после вина тебе все манеры будут казаться приятными.
– Что ты себе позволяешь?
– А потом ты проснешься утром там, где не собиралась просыпаться, – неожиданно жестко закончил Руф.
Нет, это уже выходит за всякие границы.
– Да как ты смеешь? Что ты о себе думаешь?
Он приблизился и будто выше стал. Глянул на меня сверху вниз:
– Я многое думаю после того, как мы с друзьями вытаскивали драматическое сопрано в полуобнаженном виде с холостяцкой вечеринки, и поутру она совсем не помнила, как туда попала. Это не единственная история. Я жил в кварталах людей искусства… неважно, какого города, не суть важно. Там было весело, там были потрясающие знакомства, но и у такой жизни есть своя изнанка. И ты не представляешь, как просто женщине запутаться в ее узлах и оборванных нитях. Мужчине тоже, но женщине намного легче.
– Ну знаешь!
– Не пейте вина, госпожа Рандок. Ничего не пейте.
Он поклонился, будто старомодный аристократ на прощание, и пошел в зал.
Интересная, должно быть, судьба у этого дварфа. Если он определился, ему уже по меньшей мере сорок лет, а верней всего, намного больше. Но это не дозволяет ему учить меня жизни! Все-то он видел, везде-то он побывал! Хам!
Хотя пить и правда не стоит.
Нас посадили сбоку зала. Мы с Софрой и Руфом оказались за одним столом. Я немедленно сделала глоток из бокала аргунского – так себе вино. Руф помрачнел. Гости подсаживались, знакомились, выражали восторги, поднимали тосты. Дварф то ли дело кидал на меня суровые взгляды, и я делала вид, что пью. Не спускать же ему непрошенную нотацию!
До “Озера” мы c Софрой оставались в зале. Феидхелм отошла на свой номер и вернулась к нам, принимать поздравления и подношения.
Фреденбалда я не сразу узнала в пурпурном фраке, серебристом цилиндре, и с двумя юными помощницами. Была ли на нем бабочка, я не знаю – хоть он стриг бороду короче, чем дварфы обычно стригут, но шею она все же закрывала.
После выступления он подсел к нам, и я с удовольствием подняла с ним бокал легкого фруктового вина. Руф вернулся после инструментального номера, посидел с нами, укоризненно посмотрел на соплеменника, но ничего не сказал.
Наш номер. “Озеро”.
Первую фразу я спела чуть резче, чем на репетиции. Руф ответил назидательным аккордом. Я огрызнулась. Он исполнил легчайший проигрыш с жизнеутверждающей концовкой – мол, ругайся, сколько угодно, я сказал то, что считал нужным. Во втором куплете я сменила тесситуру и взвилась в возмущении едва ли не в третью октаву. Руф обрушился с упреками. Между куплетами Сатч усердно дул в трубу, будто мог затушить этот огненный смерч, таращил страшные глаза, но в конце концов отступил. Финал остался в нашем распоряжении: я растянула на два такта верхнее ля, Руф в то же время прошелся по клавишам бурной вариацией на манер тапера в кабаке.
Таких оваций со сцены я еще не слышала. Изобразив улыбку, я кивнула публике, и мы ушли за кулисы.
– Э-эйлин, – Софра давилась смехом, – вы чуть не подрались!
– И правда, Эйлин, что это было? – Сатч утирал пот со лба. Распереживался, бедняга.
– Госпожа Рандок решила доказать мне, что справится и без моих советов, – Руф сверкнул глазами над торчащей во все стороны бородой и ушел в мужскую гримерку.
– Ясно, – отозвался Сатч тоном, говорившим обратное.
Софра хихикнула. Феидхелм закатила глаза. Том пожал плечами – мол, моё дело маленькое, стучу себе, а вы сами разбирайтесь.
Нас пригласили за тот же стол. Руф не появился. А жаль, мне снова налили, но без мрачного дварфа не так забавно делать вид, что я пью.
Контракт подписали в тот же вечер, и до конца ноября, как и Феидхелм. Руф поторговался за всех. Сумма, на которой он сошелся с директором, была столь велика, что можно было не искать сомнительные приключения в ресторациях или доверяться незнакомым агентам. Верней… для столичных музыкантов гонорар был бы обыкновенным, и они не преминули бы подработать среди недели, но мы не снимали дорогих апартаментов, не обзаводились гардеробом по последнему крику моды, и Феидхелм настояла, что она все равно будет готовить ужины дома. Да, после репетиции. Гоблины – народ крепкий, а когда дело касается экономии, крепкий вдвойне.
Я попросила внести строчку о том, что наше трио будут доставлять домой на карет-мобиле. Директор удивился. Неожиданно меня поддержал ревнитель дамской чести Руфиус:
– Господин Мучойрис, если незваные поклонники таланта госпожи Файрен и госпожи Рандок перейдут границы, вам же самому это доставит немало хлопот.
– М… пожалуй, пожалуй. К тому же, холодает… Простудитесь, а заменить некем, особенно госпожу Рандок. Пожалуй, да, – и дописал пункт.
По договору нас с Софрой обязали брать классы балета. Я потребовала указать “за счет заказчика”. Сатч вспомнил, что неплохо бы закрепить за нами место и время для репетиций. Директор достал толстую тетрадь, открыл на расчерченном в таблицу развороте, долго водил пальцем и объявил: сцена свободна в среду и пятницу с двух до четырех.
Что ж, придется нам с Софрой ездить в варьете каждый день, кроме понедельника, когда варьете закрыто. Но это не страшно. Длинный ангажемент в столице того стоит.
Как и обещали, домой нас доставили в грохочущей жестянке. В окне особняка я заметила любопытные лица обеих дварф. Чую, утром придется объясняться. Что нас наняло варьете, скрывать бесполезно – они узнают из газет. Не подняли бы плату…
Глава 21 о нелюбви к балету
Разговаривать с хозяйкой мы отрядили Феидхелм. Добрых полчаса с улицы неслись возмущенные крики, ахи, охи – как обычно, когда гоблины и дварфы обсуждают дела. Рсяк удобно устроилась на моем животе, и только ухом водила время от времени. Привыкла, наверное.
Феидхелм с хозяйкой сошлись на том, что трижды в неделю мы будем заказывать ужин на кухне особняка – это раз; обеспечим и дварфу-мать, и дварфу-дочь, и ухажера дочери контрамарками в варьете – это два; сыграем на празднике их семьи – это три. Всего септета мы не обещали, но их устроили скрипка с вокалом и непременно волынка.
За контрамарки мы не волновались: по договору наше трио могло записать за собой столик на балконе на один из вечеров.
Рсяк спрыгнула на пол и побежала к хозяйке – выпрашивать вкусненькое. Я смогла встать. Интересно, который час? О!
– Софра, пойдем по магазинам? Я хочу купить хронограф и трико для занятий.
– Конечно! Мне нужно в писчебумажный, в галантерею и… и…
Софра задумалась, а меня пробрал озноб. И кто меня тянул за язык…
* * *
Механизм хронографа я выбрала не из дорогих, но и не для тех, кто на всем экономит – мне все-таки важна точность. Корпус и цепочку, сколько Софра ни ныла, пришлось взять самые дешевые. Подруга расстроилась, будто я не себе покупаю хронограф, а ей. Сама она обзаводиться нужной вещицей не пожелала – мол и так достаточно хорошо чувствует время. И тут же поинтересовалась, а не нужен ли нам будильный артефакт.
Хозяин магазина с готовностью показал те, что легко навешиваются на хронограф и легко снимаются. Выглядели они ужасно, но нам как-то нужно вставать на классы.
После “Заводного зайца” я попробовала остановить подругу – все гонорары заканчиваются раньше, чем планы на их трату. Но Софра уже побежала в “Резвое перышко”, где купила всего-лишь несколько листов обычной сероватой бумаги, три листика тонкой розовой, конверт с тиснеными узорами, самую простую перьевую ручку и самый дешевый бутылек с чернилами.
– Я хочу написать родителям в Ксинм. Мы ведь туда поедем, как контракт закончится, правда?
Я неуверенно кивнула.
С лордом Ивернаруилом нам крупно повезло, но выступать в Ксинме, где эльфов едва ли не вдвое больше, чем в столице, причем сам городок меньше раз в шесть… Меня терзали сомнения. Конечно, все еще может измениться. Софра со своей семьей не очень хорошо рассталась, когда возжелала самостоятельной жизни и переехала к тетушке в Асунвирак. Может статься, после ответного письма идея заезжать в Ксинм у нее пропадет.
Галантерейный обошелся нам в несколько шпилек с россыпью хрусталиков в золотистых навершиях – под цвет платья для выступления.
Я перевела дух. В этот раз прошлись без неожиданностей.
– О! Нам сюда!
Подруга уверенно потащила меня в “Кругару” – магазин затейливых сумок. За стеклом витрины плотоядно облизывался сам кругару. Деревянный, конечно. Этот монстр Эрстенского плоскогорья совсем небольшой, ростом в холке человеку до пояса. И на зайца похож. На очень большого и очень хозяйственного зайца. Славится кругару тем, что любит воровать мелкие вещи, засовывать их в сумку на груди и уносить в гнездо на скале. По слухам, лазают эти твари невероятно ловко.
Если же найдутся смельчаки и попытаются вернуть похищенное, вся семья кругару отбивается мощными задними ногами. Семьи у кругару большие.
Однажды компания любителей приключений потеряла столь важный артефакт, что на два дня задержалась рядом со скалой. Растяпы ходили на разведку, раскладывали приманки, сидели в засаде… и, наконец, застали гнездо пустым. Пока кругару не вернулись, ушлые путешественники набили два мешка вещами и после сделали выставку.
Сумки в этом магазинчике были под стать самому кругару – такие же необычные, а встреча с ними обойдется так же дорого.
– Софра, у нас уже есть саквояжи!
– Во-первых, ты забыла про Феидхелм. У нее саквояжа нет. А во-вторых, тут столько интересного!
Я обреченно двигалась за подругой. Про третий саквояж она, конечно, права. Я, правда, не представляю гоблиншу с саквояжем… по крайней мере, не с растительными узорами, как у нас. Но “что-нибудь интересное” в устах Софры звучит угрожающе.
Но… но. Если бы не лозы и розы, мы бы и не подумали высунуться из Асунвирака. Подрабатывали бы то там, то сям. Считали бы медяки. Кутались бы дома в пледы ради экономии угля.
Бр-р. Пойду-ка и я себе что-нибудь присмотрю.
Подходящий для Феидхелм саквояж никак не находился. Узнав про наши затруднения, продавец предложил заплечную сумку из толстого, пропитанного секретными зельями брезента. Кроме обычной ручки у сумки имелись два вертикальных ремня, чтобы носить за спиной. Замок у сумки вшили с обратной стороны и прикрыли сверху толстым, в два слоя, лоскутом – чтобы не впивался в кожу под тонкой рубахой. Все продумали, кроме…
– Носить сумку на спине? В толпе кто-нибудь да разрежет.
Приказчик с довольным видом выложил на прилавок здоровенный нож:
– Режьте, – и когда я засомневалась, убедительно закивал, – режьте, режьте. Ай, давайте я сам.
Он пырнул заплечную сумку сбоку, снизу, спереди и сверху, попытался пропилить по шву:
– Видите? Ничего не берет!
– В таком брезенте только по ночам в трущобах ходить, – восхитилась я.
Приказчик развел руками:
– Это ткань нож не прорвет, а кожу и кишки под тканью – за милую душу, и брезента еще в рану натолкает…
Я остановила приказчика жестом. Обойдемся без подробностей.
Стоила сумка как два наших саквояжа, но Феидхелм такое приобретение оценит.
– И вот эти! Три штуки! Нет, четыре!
Софра стучала ноготком по стеклу над стаканами из металлических ярусов. Приказчик с готовностью достал эту странную конструкцию с витрины и продемонстрировал ее работу: нажимаешь – складывается, тянешь – раскладывается. Сложенный стакан накрывается крышкой, которая в ином положении служит подставкой.
Не надеясь на разъяснение, я все-таки спросила:
– Зачем?
– Ну как? В дороге пить.
– В мобиле трясет, в дилижансе – тем более. Только фляги помогут. А фляги у нас есть, у всех.
– Не знаю… стаканчики такие смешные! Может, пригодятся?
Да-да, непременно пригодятся. Знаем, уже покупали внезапные “штучки”.
– Хорошо, дайте эти стаканы.
– Четыре!
– Четыре.
Софра едва не легла животом на витрину:
– Вот этот, с розой на крышке, тот с виноградом, еще с солнцем… и… и…
Я замерла. Роза – ей, виноград – мне, под саквояжи. Солнце – для степнячки Феидхелм. Для кого четвертый?
– … и вот этот, с узорчиком загогулинами.
По дороге домой я попробовала представить, где и как может пригодиться такая вещь.
В очень-очень грязной таверне? Нет, мы там есть не станем.
Посреди леса? Раз нет таверны, значит, остановились где-то в лесах-полях. Но такие стаканы, с узорчиками, просятся на белую скатерть. Стол с белой скатертью среди поля? Скатерть на траве? Скатерть на опавших листьях? В моей голове мелькали картинки одна причудливее другой.
К тому же, Софра не клюнула на корзину с набором для пикника. Корзина большая, плетеная, с ремнями под крышкой для тарелок и приборов, с кожаным отделением для чашечек, с небольшим чайником, фляжкой уж побольше наших и комфоркой – была бы практичная покупка. Как раз на четверых. Но нет, эта вещь Софру не привлекла. Только стаканы. Загадка.
С количеством все ясно: в нашу компанию вольется еще одно существо. Узорчик на четвертом стакане похож на дварфийские. Надеюсь, не Руф… Бр-р, и лезет же в голову такая ерунда.
Настырный дварф был первым, кого я увидела, открыв дверь во флигель. Сатч – вторым. Не жалея пальцев, они собирали из толстых реек вешалку для одежды.
– Мы тут подумали, вам же, дамы, без шкапа неудобно, – не поворачиваясь, объяснился Сатч. – Шкап-то на месяц покупать дорого, так мы соберем.
Дварф орудовал молотком и отвлекаться на нас не стал. Я поблагодарила Сатчеву спину и пошла к сундуку, доставать со дна вешалки-плечики. Интересно, чья это была идея? На орка не похоже. Про дварфа думать не хотелось. Про него вообще не хотелось думать.
Работники наши собрались уходить, но Феидхелм загнала их за стол – дамы пока платья вешают, не до еды. За поглощением рагу Сатч размышлял о планах после Корундэйла. Дварф угрюмо молчал и даже не смотрел в мою сторону.
Мне же легче.
Мне же легче делать вид, что его здесь нет.
Сатч и дварф ушли как раз, когда мы закончили с верхним гардеробом. Прочие вещи, пожалуй, оставим в сундуке – квартет Сатча к нам еще не раз придет. Не блистать же перед ними нижними юбками и бюстье. Феидхелм взяла у меня одну вешалку, ей хватило. Хмыкнула, мол, чего только люди не придумают.
После обеда разложили покупки. Не знаю, кто обрадовался заплечной сумке больше, сама гоблинша или Рсяк.
– Нет, дорогуша, – сказала ей Феидхелм, когда та сверкала глазами изнутри приобретения. – За спиной ты не поедешь, мне тебя в оба видеть надо. Да и не знаю, зачарованное, не зачарованное, а твою морду никакая пропитка не остановит. Ну, сиди пока.
Монстрик скептически хрюкнул и попробовал брезент когтем. Выдержали оба. Рсяк обиженно тявкнула. Свою котомку она уже не раз проверила, видно по следам. Кожа толстая, пока не поддалась. И то… в оба надо, это точно.
* * *
Воскресное выступление начиналось раньше субботнего. Мы с Руби побурчали друг на друга в “Буре над озером”, но повинуясь грозному рыку трубы, выдали довольно яркий финал, правда, без прежней экспрессии. Мучойрис остался доволен – разнообразное исполнение одного и того же номера обещает, что завсегдатаи не станут скучать. Сатч долго разорялся про важность импровизации в новых ритмах, а я думала, что если дварф снова умудрится что-нибудь посоветовать, мы еще не так исполнение разнообразим.
Но дварф молчал.
Ну и ладно. Пусть молчит, горняк надутый.
К моему огромному облегчению, в воскресенье с почитателями долго не засиживались.
Муч сдержал обещание, и нас довезли до дома на карет-мобиле.
Не успели мы ступить на кружную дорожку во флигель, как дварфа-мать выскочила из дверей особняка:
– А меня уже спрашивают, кто это тут на мобиле каждый день ездит, что за фифы такие? А я говорю: певички, в варьете выступают. Так уже три кавалера захаживали, узнать, когда принимают.
– Никогда! – рявкнули мы хором, и с фонаря заполошно слетела мелкая птица.
Где-то недалеко громыхнула повозка, цокнули копыта о мостовую, и недовольный возница прикрикнул: “Куда ты, дура пугливая, ну орут какие-то бабы, тебе-то что за дело”.
Я собрала все свое терпение:
– Донна Леона, я надеюсь, вы понимаете, насколько не обоснованы эти предположения.
– Дык я так и говорю, у меня-то дом-то приличный, а они – знаем, мол, приличия. Столько мороки теперь…
Феидхелм выступила вперед:
– Прибавлять плату мы не станем! А если у тебя язык такой длинный, что нам теперь покоя не будет, так еще и скинешь! Учти, за каждого, кто постучится к нам за этим делом, серебряный долой. А уж я их встречу!
– Вообще-то, мы можем съехать, – от усталости я говорила негромко, и все вокруг притихли. – Гонораров нам хватит на пристойные апартаменты. Месяц всего.
Дварфа-мать немедленно замахала руками, мол, она уж как-нибудь со страждущими разберется, да и забор давно пора поставить, и калитку с замком, ключ нам даст, вот прямо завтра и займется, она же понимает, что слухи разные про порядочных дам пускают, а ее дело – жиличек оградить.
– Ограждай, – милостиво разрешила Феидхелм, и мы, наконец, пошли к флигелю.
Гоблинша ускорила шаг, оказалась у темного крыльца раньше нас и вытащила откуда-то за ухо ойкнувшую тень:
– Ну-ка, расступитесь.
И когда мы с Софрой шагнули в стороны, гоблинский ботинок направил незваного гостя в сторону улицы.
– Ладно, этот пусть бесплатно, – проворчала Феидхелм, – но если Леона еще языком что ляпнет, видят предки, ей это в медяк встанет.
* * *
Понедельник пробежал, как и не бывало. Всего и сделали, что выспались. А во вторник с утра пораньше, в молочных сумерках, под мерзейший клекот будильного артефакта мы с Софрой поднялись на класс балета. Я поплелась в ванную. Софра спорхнула с кровати и принялась танцевать с кофшиком вокруг печки – Феидхелм купила странную посудину для варки кофа. Не пойму я их.
– На меня тоже сделай, – буркнула Феидхелм, не открывая глаз. Рсяк стекла с ее живота и уселась у пустой миски с видом “я не ела шесть дней”.
В варьете мы вошли без четверти девять, переоделись в гримерке, и когда большая стрелка на стенных часах остановилась строго вверху, стояли в ряду тонких и юрких балерин. Я небольшого роста и вполне обычных для человечьей девушки пропорций, но здесь я чувствовала себя как дварф-обжора. То ли дело Софра!
Преподавательница поморщилась. Я начала закипать. Я обычная человечка, обычная!
– Стоило бы заняться вами обеими отдельно, – покачала головой высокая брюнетка с отлично прорисованными под трико мускулами. – Но варьете мне не заплатит за дополнительные классы, а вы, госпожа Рандок, очевидно не горите желанием брать классы танца, не говоря уже о том, чтобы за них платить, не так ли?
Я пожала плечами, сочтя прямой ответ невежливым, но и против истины идти нехорошо. Вместо этого я пояснила:
– Госпожа Бригитта считает, что мне нужно слегка двигаться во время пения, и хочет, чтобы это выглядело изящно. Она показывала. Сайофра же в действительности танцует на сцене, когда играет на скрипке соло.
По лицу преподавательницы промчалась гамма чувств от “свалились на мою голову” до “жаль ее, несчастную”.
– Надеюсь, госпожа Бригитта понимает, чего хочет. Она-то на балерину училась не две недели. Но я сделаю, что смогу.
Разминались мы вместе со всеми. И растягивались. Верней, считалось, что растягивались. Даже Софра с ее природной гибкостью не могла сравниться с обученными танцовщицами. Но подруга восприняла сие обстоятельство как интересный вызов судьбы и с искрящимся азартом принялась упражняться у перекладины на стене – как сказали, у станка.
В гимназии нас учили бальным танцам, но я и помыслить не могла ни о каких растяжках. Теперь я чувствовала себя даже не дварфом, а орогривом косолапым.
Эта неповоротливая тварь живет на краю пустыни Ык, легко переносит удушающую жару и ест любые растения, не брезгуя ни кактусами, ни морской капустой – академики ставили подобные опыты на привезенном в Вавлионд экземпляре. Мясо его, впрочем, несъедобно, а шкура превращается в кисель уже через три часа после смерти. Приручаться орогрив не желает – он слишком ленив, чтобы выполнять приказы.
Вдоволь наигравшись с орогривом и сделав выводы, что ни для науки, ни для магов, ни для промысловиков эта тварь интереса не представляет, ученые мужи отправили монстра в путешествие по королевству – подзаработать монет на следующую экспедицию за более полезными собратьями. В Асунвирак его тоже завезли. На три дня для орогрива собрали вольер на лужайке для скачек, и мы с подружками прилипли к ограде. Развлечениями орогрив нас не баловал: раз в полчаса туша величиной с две коровы вставала на толстенькие лапы и, переваливаясь с боку на бок, шла в другой угол. На этом представление заканчивалось.
Я бы тоже поискала другой угол, но приходилось терпеть пытки в этом.
В гримерку я плелась, проклиная всех существ и все явления, которые довели и довезли меня до сего плачевного состояния: Бригитту, все варьете целиком, Сатча, ярмарку-неярмарку, ониксмобили, дилижансы, типа с подложными билетами, Сайласа с его девицами, свою дурную голову и прочие беспокойные части тела.
Части тела стенали едва ли не громче внутреннего голоса.
Из кэба я вышла походкой беременной утки, которую разбили радикулит и подагра с частичным параличом. Опираясь на руку Софры, я медленно ковыляла к тропинке через сад. У дварфы-матери было достаточно времени, чтобы увидеть нашу компанию и высунуться за дверь черного хода. Вытирая мокрые руки о передник, она с печальной миной посочувствовала:
– Неужто поклонники ретивые оказались? Это ж надо, какая молодежь пошла.
Пока я собиралась с силами, чтобы прошипеть что-нибудь из гоблинского репертуара, Софра невинным голосочком поинтересовалась:
– Завидуете?
Дварфа-мать издала звук не то согласия, не то бурного негодования, и скрылась за дверью.
Феидхелм прямо с порога сунула нам с Софрой по кружке отвара с запахом прогорклого масла.
– Давайте, одним махом. – И ехидно добавила: – Эйлин, тебе помочь?
Мне было проще опрокинуть в себя это варево, чем выяснять, зачем оно нужно. Но Софра более любопытна:
– Это от чего?
– От болей, конечно.
– А у меня ничего не болит!
– Будет, – пообещала гоблинша и не сводила с Софры глаз, пока та не выпила все до дна.
Вскоре я и правда смогла ходить, не поминая Бригитту, варьете и так далее каждой мышцей и каждой косточкой каждую секунду. Феидхелм накормила нас, загнала меня в горячую ванну, после дала остыть и отправила прогуляться – мол, нечего застаиваться. Бурча про лошадей и нерадивого погонщика мы прошлись до бульвара, походили туда-сюда и опустились на скамейку.
Софра махнула мальчишке с “Огнями Корундэйла” – прочие издания мы с некоторых пор игнорировали. Я запрокинула лицо к серому небу. Софра шуршала газетой.
– Ух ты! Дварфы теперь всем разрешают по их рельсам кататься!
– Что? Каким рельсам? – Я наслаждалась свободой от боли и с трудом понимала, о чем щебечет Софра.
– Ну помнишь, они на юге пустили рельсовую дорогу, как у них внутри гор, но снаружи, чтобы товары всякие возить, сами тоже ездили, а больше никому не дозволяли, дорога от Синих гор в Боулесин шла.
– Помню. Нам в Синие горы не нужно.
– Да не в горы! Они проложили рельсы до Иркатуна! Представляешь? Цепляют один за другим пять… – она глянула в газету, – вагонов. И всем можно ездить!
– Всем повезло, – я проваливалась в блаженную дрему. Подруга и сама справится с разговором.
– … едешь… в окно… за день!.. из Боулесина, да?
– Да…
Я плыла в полусне, пока где-то далеко Софра захлебывалась восторгом. На щеку упала капля, я вынырнула в явь и с сожалением поднялась.
– Пойдем, пока не хлынуло.
– Пойдем! Как здорово, что ты согласилась!
На что я могла согласиться?.. Спрашивать чревато. Может, забудет?
Глава 22 о мирных переговорах
Из сна меня вытряхнул будильный клекот, так и не ставший со вчерашнего дня приятнее.
– Пей давай, – приказ Феидхелм оборвал звук артефакта.
Я открыла рот, потом глаза, но увидеть, что я пью, не успела – всё выпила. Обоняние и вкус, наконец, проснулись и доложили: вчерашнее “прогорклое масло”.
– А теперь вставай потихоньку.
Почему потихоньку?
Я попыталась подняться, взвыла раненым буйфылом и рухнула назад, на кровать. С другой стороны матраца послышалось тоненькое, жалостное:
– Феидхе-елм, а мо-ожно мне то-оже?
Страдальческий голосок Софры пробудил во мне недостойные чувства.
Встать все-таки пришлось.
И собраться.
Руки напрочь отказывались брать сверток с трико. Софра в нетерпении притопывала рядом, будто это не она сползала с кровати, сидела на коврике и подниматься не собиралась. Устав ждать, пока я договорюсь с организмом, Софра схватила мой сверток и потащила меня к двери. Я потащилась. Куда деваться.
* * *
– Не смотрите на меня с такой ненавистью, госпожа Рандок. На следующей неделе станет легче, особенно, если не забудете упражняться между классами.
Я удивленно приподняла бровь:
– Вы так уверены, что я доживу?
– Постарайтесь. Иначе я лишусь целого серебряного за каждое занятие. Работаем, девочки, работаем!
В гримерку я возвращалась в твердой уверенности, что еще пара-тройка таких занятий, и госпожа Круазэ определенно потеряет в гонораре.
За обедом… или поздним завтраком? – Феидхелм обрадовала напоминанием, что сегодня репетиция в зале. И нам предстоит возвращаться в варьете.
Мне захотелось назад в Асунвирак, или в шляпную мастерскую, или к демонам в каверны, только не на репетицию.
– Коф выпей, будешь как новенькая, – Феидхелм уже помешивала в кофшике черную жижу. – Я молока сегодня взяла.
То-то у Рсяк морда довольная, и язык туда-сюда ходит.
На коф с молоком и сахаром пришлось согласиться.
Все равно гадость!
Действительно, в кэб я садилась, как новенькая: с непослушными руками и ногами, хлопая глазами по сторонам, с трудом осознавая – и где я нахожусь? Но шла сама и даже не чувствовала боли. Я вообще ничего не чувствовала.
За полчаса дороги некоторые ощущения вернулись. Некоторые – нет. К примеру, мне было совершенно все равно, существует ли на свете некий нравоучающий дварф.
Я распелась у дальнего столика, Сатч отрепетировал инструментальные номера, позвал меня и сразу перешел к “Буре надо озером”. Они с Руфом сыграли вступление, я начала первый куплет – все как обычно.
Резким звуком Сатч оборвал песню и неожиданно заявил:
– Мы с Феидхелм займемся следующим номером для волынки. Том, Софра и Сотр, у вас полчаса отдыха. А вы, – он указал на Руфа, затем на меня, – идете в кафе через дорогу, берете по чашке какой хотите бурды, и пока не помиритесь, чтоб вас тут не было! Бревна бездушные! Бестолочи деревянные! В механической звякалке больше чувства, чем у вас обоих вместе взятых! В гробу я видал это бесхребетное ля-ля-ля!
Я пожала плечами, достала хронометр, посмотрела – без четверти три. Потянулась за пелериной. Ту уже развернул воспитаннейший и галантнейший из дварфов.
К выходу из варьете я едва ли не бежала. Еще вздумает дверь передо мной открыть.
Дварф пыхтел сзади и что-то бормотал себе в бороду. Быстрым шагом я дошла до кафе и заказала отвар из сушеных листьев малины. А впрочем… мелочиться не буду. Чай!
Что взял дварф, я не знаю, не интересовалась. Я ждала, пока чай остынет, намереваясь выпить чашку и вернуться в варьете. Не будет же Сатч и правда нас разгонять. А после его требования помириться с этим бородатым я спою не хуже, чем в субботу. Чувства ему нужны? Будут ему чувства.
Дварф низко склонил голову над чашкой, только что бороду в свою бурду не макал.
А, нет, макнул-таки.
– Эйлин, – задвигалась мокрая борода. – Я был слишком резок. Я не должен разговаривать с тобой в таком тоне. В зале уже появились довольно разгоряченные музыкой и кракензолем мужчины, я это хорошо вижу, поверь… Я заволновался. Конечно, я не допустил бы… Но тебе самой… О, демоны, я снова что-то не то говорю.
Следовало бы ответить “Да! Не то!”, – но злость уже схлынула, и мне захотелось запустить в него чашкой. Я для чего все эти дни старалась о нем не думать? Чтобы он вот просто взял и извинился?
Я попыталась поднять внутри бурю негодования, но та свернулась в клубок и мурлыкнула, что парень беспокоится, старается как может, прощения просит, а я не ценю.
Помолчали. Я сделала глоток – все еще горячий.
– Руф… – еще глотнула, едва не поперхнулась, собралась. – Ты был прав, мне не стоило пить. Я и не пила, только делала вид.
Он кивнул:
– Я наблюдал сверху и вскоре понял. Ты хорошо скрывала, они не заметили.
Наблюдал он! Нет, посмотрите на этого защитника.
Но вслух возмутиться не получилось. Пока я соображала, чем бы завершить примирение, Руф догнал официанта, и вскоре тот принес четыре пирожных, по штуке каждого вида. Вот нахал… не официант.
Я выбрала лимонное и малиновое… Потом еще чая… Надо иногда выбираться в кафе, сидеть с чашечкой, смотреть на мелькающие по мокрой мостовой колеса карет, кэбов, мобилей… А когда есть, с кем поговорить, то время летит… Время! Я вспомнила про хронометр.
– Руф, половина четвертого! Бежим! Где официант?
– Я уже заплатил. Бежим!
На новые выяснения времени не было, я нырнула в подставленную пелерину и ринулась к двери. Руф поймал меня и принялся застегивать, начиная с пуговицы под горлом. Я взялась за пуговицы снизу. За ту, что посередине, мы какое-то время боролись, и я отступила, дав ему закончить начатое.
Руф на бегу завернулся в кусок шерсти, и когда мы влетели в двери варьете, я крикнула:
– Пошей пальто!
– Кто бы говорил!
Он, конечно, прав… снова! Меня останавливали столичные цены, но месяц в пелерине я не прохожу. Без последствий не прохожу. На срыве контракта потеряем больше. Кроме того, на юге тоже бывают холодные дни. И еще доехать нужно…
Сатч кивнул на пианофорте как ни в чем не бывало:
– Готовы? Приступайте. Времени почти не осталось.
В этот раз “Буря над озером” вышла вполне убедительной: ветер вел в танце волны, кружился с камышами, трепал кроны сосенок на берегах, а в финале явственно проглянуло солнце.
* * *
Это казалось невероятным, но и третье занятие балетом я тоже пережила. И все же в пятницу, день без классов, я проснулась совершенно счастливой. Только репетиция, и всё!
Утром к нам заявилась дварфа-мать и о чем-то долго ругалась с Феидхелм. Они отошли подальше от флигеля, и сути спора я так и не услышала. Вернулась гоблинша злая и на расспросы махнула рукой – потом.
Когда мы садились в кэб, у дома уже вовсю орудовала бригада дварфов с маленькой землекопательной машинкой. Железный жук впился в землю шестью тонкими лапками, скрипел, стучал, клацал, мерцал кристаллами, ввинчивал в землю толстый бур и вываливал наружу комья влажного грунта. В уже проделанные углубления дварфы втыкали столбики. Хозяйка выполняла обещание поставить забор, и это радовало.
Сатч предложил подготовить два номера на смену, вокальный и инструментальный. Вдохновившись классами балета, Софра предложила сюиту с ведущей скрипкой – она-де готова поставить целый танец, если Мучойрис оплатит несколько приватных уроков с госпожой Круазэ.
Мы отработали все, что могли, за два часа. Сатч спросил:
– Ну что, завтра к полудню у вас? Разомнемся. Феидхелм, с тобой дальше новое посмотрим. Тебе тоже репертуар нужен. И ты еще хотела блок-флейте получше выучиться?
– Хотела, – угрюмо буркнула гоблинша, – только не получится. Эта… курыйгын её жулып… забор-то ставит, но сказала, чтоб мужиковского духу больше не было. Не то не поверят, что у нее тут приличные дамочки, а не дом свиданок. Она флигель этот сносить передумала, по весне достроит там, чтоб грело, и ей приличные жилички нужны. И так уже одного хухрюка в кальсонах с третьего этажа гнала, а девка ей – что это певичкам можно, а мне нельзя.
Настроение рухнуло в оркестровую яму.
– Неужели выселит? – Софра едва не плакала.
Окрыленная классами, сегодня рано утром, в предрассветных сумерках она выскочила во двор – повторить уроки на прихваченной морозцем траве. Увы, без скрипки, иначе перебудила бы не только нас, но и всю улицу, но и такой безмолвный танец подпитал радостью эльфийскую часть ее души.
– Может, и выселила б, да только она своим уже обещала, что мы сыграем, а я ей говорю – в выходные только после контракта можем. Так что, до первых чисел декабря ей нас и так, и так терпеть надо. У нас первого последний раз тут. Значит, седьмого мы у дварфов. А до того не погонит. Только мужиков больше нельзя.
– Мы не мужики! – возмутился Сатч, и никто даже не улыбнулся.
Я-то уже представила, как завтра мы засядем с Руфом за новую партитуру. Может быть, Софра с Сотром доучат, наконец, сюиту. А Феидхелм очень надеялась, что Сатч подтянет ее флейту… Вот же жаба.
Я уже смотрела объявления в газетах, какие дома можно снять, и пришла к неутешительному выводу – отдельные строения остались в совсем бедных кварталах, или в очень богатых, там, где из всего варьете может жить разве что Мучойрис. Земля в столице слишком дорогая, и нашему кошельку подойдут либо комнаты в доходных домах, либо общие с соседями стены, хоть и называется это “городской дом”. Ни там, ни там не порепетируешь что с мужчинами, что без. Сейчас Софра может на скрипке поупражняться без ворчания соседей, и я распеваюсь, и Феидхелм пробует безумные переборы из партитуры Сатча на волынке… Боюсь, в “городском доме” ни волынку, ни безумные переборы не потерпят, ни по отдельности, ни тем более вместе.
– Будете к нам приходить, – решил Сатч. – У нас пекарня хорошая рядом, там позавтракаем. Потом у нас поразбираем… – Он обернулся к Феидхелм, – а дудку твою через толстые стенки слышно не будет.
Пожалуй, пальто и правда заказать придется. До комнат Сатча топать с четверть часа. В пелерине не побегаешь. Нужна одежда потеплее, и на кэбе сэкономим. Кто знает, перепадет ли нам хоть какой-нибудь заработок в Ксинме. Как бы не впустую проехаться, и хорошо еще, если без новых остроухих цитат в газетах.
* * *
Я ждала, что еще выкинет судьба, но три недели промчались без тряски и резких поворотов, плавно, как оникбус по прямому тракту.
Пальто я действительно пошила. Госпожа Бригитта подсказала мне салон своей родственницы. Зеленокожая хозяйка приняла заказ. Обмерила меня юная гоблинка – на этот раз в шальме. Кто шил, осталось загадкой, но через неделю меня одели в отличное пальто, хоть и без модных изысков. За изыски пришлось бы доплатить, но столичные цены и так вызывают оторопь.
Трижды в неделю к нам приходила “Лола”. Идею снова напялить женское Сотр встретил длинной речью на родном языке, но Софра положила ладонь на его плечо и тихо спросила:
– Значит, ты не хочешь разучивать сюиту вместе?
Извиняет подругу лишь то, что свои способности она применяет редко и только на пользу общих дел.
Визит к агенту Кродлара, безусловно, был общим делом. Разговаривать с ним начала Софра, выложив под нос публикацию “Огней”. Тот замялся, и я поинтересовалась, стоит ли нам отправить письмо самому господину Кродлару. Скривившись, прохиндей выдал нам десять гольденов на дорогу до Ксинма и адрес следующего агента.
Десять!
Я уже успела изучить расписание дилижансов и ужаснуться ценам. Если выезжать утром, то в Шалбайон мы приедем на следующей день после полудня, и это обойдется по два гольдена на каждую – билеты из столицы дорогие. Утверждается, что из Шалбайона немедленно отправляются дилижансы в Ксинм, но дорога займет еще три дня и еще по два гольдена и шесть серебряных за существо. Всего – тринадцать гольденов и восемь серебряных.
Комнаты при станциях, завтраки, ужины – это все еще два гольдена, а если не повезет, то три. По сравнению с тратами на билеты – немного. Но какие это будут комнаты, какая это будет еда… Уж определенно не то, что готовят дварфы-хозяйки, пекарь на Томатном спуске или Феидхелм. Не представляю, как живут заядлые путешественники. Возят с собой припасы и повара? Маглекаря и запас зелий?
Итак, на переезд в Ксинм мы потратим по меньшей мере шестнадцать гольденов и пять дней. Пять дней, полных маеты, тряски, сырых простыней и ругани с разносчицами, чтобы заменила дурно отмытую ложку на другую, почище.
Есть еще оникбусы. Дварфы регулярно печатают в городских газетах объявления о рейсах. Можно рано утром сесть на южной станции и к полуночи следующего дня доехать прямиком до Ксинма. И багаж будет в сохранности, и самим не придется ночевать демоны знают где. Около станции, как водится, есть гостиница для пассажиров.
Но обойдется это удовольствие в такую сумму, что даже Софра со слезой в голосе признала – билеты на оникбус не для нас.
Недорогое по столичным меркам жилье и неплохой даже по столичным меркам ангажемент оставили нас в порядочном прибытке. Но если в Ксинме нам не удастся ничего заработать, придется ехать в Боулесин за свои, а это новые траты.
А ехать в Ксинм придется. Софра не получила никакого ответа, и несмотря на наши увещевания твердо вознамерилась навестить родню.
Что ж… значит, в Ксинм.
Мне не хотелось пользоваться мимолетным знакомством с правительницей оникбуса, но кто знает, вдруг Кирилла еще нас помнит. Я отправила ей письмо и неожиданно быстро получила ответ: в первой половине декабря Ониксы перегоняют в Ксинм несколько малых оникбусов – специально для сообщения между Лесами. Собирали их около столицы с тем, чтобы эльфийское посольство, сморщив высоко задранные носы, могло наблюдать за производством. Надо же, остроухие перестали надеяться только на магию и подтягиваются к всеобщему прогрессу.
Вместе с Киркой отправится сменщик. Остальные места свободны. Кирка уже узнала – если она поручится за трех существ, то их, то есть нас, можно взять с собой.
Софра пришла в восторг. Я, признаться, тоже – по другой причине. Мы, конечно, наберем с собой в оникбус и деликатесы, и выпечку – пекарня на Томатном спуске, по дороге от флигеля к комнатам Сатча чудо как хороша. Феидхелм обещала поискать в развалах хорошую дорожную флягу, и мы заварим лучший чай, чтобы пить его вместе с Киркой, пока болтаем между ее сменами. Но все это обойдется дешевле, чем дилижанс.
Письмо Кирки я читала в кэбе по дороге на класс, и моё хорошее настроение продержалось аж до самого входа в пыточную.
Вторник, среда и четверг неизменно проходили под скрип суставов и зубов. Первые начинали, а вторые подхватывали, переживая за первых. Я медленно приседала с прямой спиной, развернув пятки и колени под противными природе углами; я водила туда-сюда ногой, а госпожа Круазэ командовала замереть и выставляла мои конечности в немыслимые положения; я прогибалась, едва не падая… ладно, один раз упала, но только один! – и госпожа Круазэ сетовала, что у меня никак не подбирается то, что положено подбирать, и что ей бы меня на полгодика… Я заставила себя понимающе кивнуть, но внутренне порадовалась, что таковых возможностей госпоже Круазэ не представится.
На последнюю репетицию заглянула Бригитта и сказала, что двигаться я стала лучше, плавнее, естественнее. И что мне непременно нужно продолжать даже после окончания контракта. Промолчать мне стоило немалого труда.
Субботу и воскресенье мы работали. Пока все обходилось мирно, невоздержанность поклонников госпожа Бригитта гасила в зародыше, а пару раз, когда желание набедокурить успело пустить заметные ростки, вмешались Сатч с Фреденбалдом.
Всей компанией мы побывали в гостях у Стефенса. Жаль, что Руф в тот день приболел. Мне так хотелось их познакомить. Да и с Фредом у них пока знакомства толком не сложилось. До и после выступлений Руф превращался в типичного жителя подгорья – угрюмого любителя темного угла. Он говорил, что не любит толп. Однако по рассказам о прошлом у меня сложилось обратное впечатление. Может быть, на дварфа так повлияли разгульные годы в каком-то из южных городков? Действительно, опыт у Руфа… разнообразный.
Среду и пятницу мы репетировали. Я и сама не поняла, почему каждый раз мы с Руфом задерживались, чтобы зайти в кафе. Это стало традицией. И отменять ее совсем не хотелось. В конце концов, сколько там осталось ноября… В эту пятницу я сидела в кэбе рядом с Руфом; наговорившись в кафе, мы уютно молчали, и мысль о том, что ноябрь скоро закончится, а с ним закончатся и наши репетиции, выступления, кафе и кэбы… эта мысль мне не понравилась.
Но если я отменю все планы, то так и не узнаю, чего я стою. Этого я себе никогда не прощу.
Самым тяжелым днем оказался, как ни странно, понедельник – наш выходной.
Мы отсыпались, поднимаясь едва ли не к полудню – как в те времена, когда… Против воли, картинки сами лезли в голову. Когда я или Сайлас брали учеников, то не назначали уроков по понедельникам. Это наш день, только наш. После субботы и воскресенья, когда мы пели и играли на свадьбах, семейных торжествах, в кафе или ресторациях – после шума, мелькания лиц и множества разговоров хотелось провести день в тишине. Вдвоем.
Софра объявила, что по понедельникам она не хочет ничего делать. Подруга сидела с маникюрным набором, чинила и чистила одежду, гуляла по заброшенному саду… даже разговаривать не желала.
Феидхелм уходила в гоблинские кварталы, как она говорила – на гоблинов посмотреть, себя показать. Она больше не пыталась стать своей, но жизнь других общин была ей любопытна. Конечно же, гоблиншу на Пурпурной сцене бурно обсуждали в лавках и тавернах. Последний совет старейшин закончился поломанным столом, россыпью синяков и расцарапанными физиономиями. К единому мнению так и не пришли.
Возвращалась Феидхелм довольная, но очень уставшая. Обеды и ужины по понедельникам мы заказывали у хозяек, как и обещали.
В наш выходной дело нашлось всем, кроме меня.
Мне оставалось скучать и гнать мысли о прошлом… и о будущем – том, которое могло бы быть, не будь у меня цели. Но я представляла себя лет через десять, а лучше – пятнадцать. Все время на вторых ролях, все время идти за кем-то вслед… Раз почувствовав свободу, я хотела напиться ею сполна. Нет, мы закончим турнэ так, как его начали, и тогда решим, как быть дальше.
– Маешься.
Вернувшись с гоблинского рынка, Феидхелм застала меня расхаживающей кругами по флигелю.
– Ну чего ты маешься? Решилась – делай. А то будешь, как я…
От неожиданности я остановилась.
– Как ты?
– Ну да. Оторвалась от своих, к другим не пристала, и как голышом по болоту.
Я непонимающе смотрела на гоблиншу. Та пояснила:
– Я ж всегда знала: если что не так – найду, кто подмогнёт. Сама управлялась, а все равно знала, что наши за меня горой. А тут нет. Есть ты да Софра, две соплюхи, и всё. Никогда такого не было. Веришь или нет, первую неделю по дюжину раз за ночь просыпалась, страшно было. Теперь пообвыклась, конечно. Вижу, что и сама не пропаду, вроде как.
Сказать, что признание Феидхелм меня потрясло – ничего не сказать.
– Так что, – продолжала гоблинша, – второго или третьего декабря они поедут, и мы сами по себе останемся. А ты среди нас главная.
– Но ты же сама говорила, что если предлагают хорошую вещь – бери.
– Один раз бери. На второй раз подумай. На третий откажись. Не все надо брать, что дают. Давать перестанут.
– Феидхелм, только не говори, что мудрость у тебя тоже общинная.
В проеме распахнутой двери на фоне сумерек нарисовался тоненький силуэт Софры:
– Над чем так хохочете?
– Над тем, – гоблинша показала на ее ноги, – что кому-то сейчас уши драть будут. Опять в туфлях по лужам танцевала? Снимай чулки. Я горложег сварю.
Софра надула губы, но на Феидхелм эти трюки не действовали.
С другой стороны, если эта неделя – последняя в варьете, то и последняя для занятий балетом.
Этой мыслью я закончила примирение с избранной будущностью.
Глава 23 о конкурентах
Подсвеченная утренним солнцем афишная тумба на Пурпурной воззрилась на меня четырьмя парами глаз. Художник изобразил весьма приятных молодых людей в цилиндрах, но привлекло меня не это. Надпись гласила: “Классическое трио из Дигара при участии господина Сэмвела Лурьи”. И ниже – “лирический тенор”. Конкуренты?
Отчего-то подумалось, что я сама давно не смотрела на сцену из зрительного зала. В последний раз – еще с Сайласом. После скоротечного развода контрамарки на местные концерты нам никто не давал, а выступления гастролеров были для нас с Софрой тем более дороги.
Сейчас у нас есть и деньги, и… в четверг вечером мы ничем не заняты!
Мучойрис говорил, что когда-то давно, когда варьете владел еще Мучойрис-старший, представления шли четыре дня в неделю. Но постепенно публика по будним дням стала весьма буйной и выпивку покупала самую дешевую. Когда изменили меню, ушлые джентльмены стали проносить фляжки под полой сюртука или цилиндром. Официантки жаловались на вовсе не джентльменское обращение, а танцовщицы отказывались выходить на просцений.
Приняв наследство, новый директор разговорился с клиентами и выяснил, что нынче деньги водятся у тех, кто по будним дням сидит в высоких кабинетах – присутствия ли, управления мануфактурами, банками ли, конторами… словом, у тех, кто по будням занят. Аристократы, живущие за счет большого состояния, предпочитают развлекаться в собственных клубах, а те, кто пожиже – вон они, официанток щипают.
И тогда Мучойрис закрыл варьете на целых два месяца. Обновили интерьер – меньше золота, больше красок. Поменяли программу – меньше разудалого старья, больше остромодных исполнителей, а еще – дерзких, эпатирующих номеров. Представления давали только по субботам и воскресеньям, и вход стоил в два раза дороже прежнего. Вскоре после открытия Мучойрис с удовольствием отметил, что идут к нему существа новой формации и, главное, с “новыми” деньгами, которые, в отличие от “старых”, лишь набирают вес.
Классические концертные залы все еще работали по-старинке, по будням. Оно и понятно: кракензоль там не наливают, щипать некого, да и не любят буяны классику.
– О-о! Пойдем! – Софра проследила за моим взглядом и правильно меня поняла. – А давай ребят позовем?
Феидхелм идти отказалась – ей, мол, репетировать нужно. Мы не настаивали – в любви к классическим ариям гоблинша замечена не была. Сотра и подавно мучить не стали. Томасу, напротив, Сатч наказал идти непременно – без того, что сочиняли раньше, нового не выучить.
Софра нашла удачный повод заманить меня в магазин готовой одежды. Мы и правда давно не покупали обновок. В последний раз еще… Бр-р.
– Чего морщишься? – Феидхелм оторвалась от чистки волынки. – Болит что? У меня травки есть для зелья, все наши бабы пьют, когда надо.
– Нет, – я покачала головой, спохватилась, поправила съехавшую шляпку и вогнала булавку на место. – Вспомнилось…
И когда уже отпустит?
– Отпустит, когда время пройдет, и не просто время, а заново поживешь. Вот ты сейчас, небось, подумала, что последнюю юбку купила еще замужем, да?
Я с удивлением посмотрела на Феидхелм. Никак не привыкну к ее прозорливости.
– Во-от. Идите в магазин. Теперь будешь думать, что последнюю юбку купила в Корундэйле. И так со всем, не только с юбками.
И мы пошли.
Впрочем, юбок у меня достаточно. Я присмотрела бархатный жакет густого темно-красного цвета.
– Гранатовый тебе к лицу! – хлопала в ладоши Софра, пока помощница швеи закалывала по швам.
Посадить по фигуре обещали завтра к вечеру. Мы взяли билеты на четверг – успеют.
* * *
Феидхелм довела нас до улицы и дождалась, пока подъедут кэбы.
Судя по виду Сатча, Тома и Руфа, в магазин готовой одежды заходили не только мы. Сатч и Руф обзавелись пальто-плащами, сшитыми из большого куска шерсти с прорезями для рук. Что орки, что дварфы любили этот фасон. Не в приталенных же им ходить.
Оборотень щеголял новым серо-голубым сюртуком и темно-синим котелком – нарочно расстегнулся, чтобы все видели.
– Красивый, ага, – оценила его старания Феидхелм. – А теперь запахивайся давай, простынешь.
– Я крепкий, – ответил Том и немедленно закашлялся.
– Жди, – приказала гоблинша и отправилась во флигель. Вернувшись, сунула ему в руки маленькую плоскую флягу с горложёгом.
– Пей по дороге маленькими глотками. Пока доберетесь, попустит.
Троица приехала на двух кэбах. Сатч с Томом сели в один, Руф со мной и Софрой – в другой.
В концерт мы входили, будто класс на прогулке вслед за учителем: Сатч впереди, за ним я с Руфом, сзади – Софра с Томом. Похоже, Руф преподал нашему оборотню несколько уроков по обращению с дамской верхней одеждой… я имею в виду пальто и пелерины, конечно же. Том помог Софре разоблачиться почти с той же ловкостью, что и Руф – мне.
Нам показали новый сюртук во всем его великолепии – и спереди, и сзади, и с боков. Мы с Софрой выразили полное и безоговорочное восхищение.
С гораздо большим интересом я рассматривала Руфа и Сатча.
Орк был в черной шелковой тунике – я уже видела ее на памятной свадьбе дварфа и полуэльфийки. В этот раз поверх туники Сатч надел длинный жаккардовый жилет в дварфийском стиле. Я аж залюбовалась, как переливаются узоры, тканые черным по черному. Софра тронула меня за локоть. Я обернулась – мой самоназначенный кавалер тоже жаждал внимания. Руф выбрал шелк с жаккардом серого цвета. Его узоры поблескивали дюжиной оттенков серебра.
– Тебе удивительно идет, – одобрила я, и борода расползлась в стороны от довольной улыбки.
– Гранатовый на тебе бесподобен, – вернул он мне комплимент.
Может, нам с Софрой поменяться сопровождающими? Они с Руфом мило обсудят цветовые гаммы и оттенки на общем языке…
По зрелому размышлению эта мысль мне не понравилась.
Мы пришли довольно рано. Руф предложил купить по бокалу игристого, но мне было интереснее осмотреть концертный зал – таких огромных в Асунвираке не было. Вот бы пробраться за кулисы!
В глазах кавалеров зажегся огонек.
Зачем я это сказала?
Руф с Томасом переглянулись:
– Кажется, вон та дверь ведет во внутренние помещения. За кулисами сейчас кавардак, – Руф говорил со знанием дела. Явно не раз бывал в больших залах.
Сатч наклонился к друзьям и что-то тихо сказал.
Том предложил локоть Софре, Руф – мне, а орк двинулся к служителю. К моменту, когда мы достигли заветной двери, следящий за порядком гоблин был чрезвычайно увлечен беседой. Наверное. Обзор Сатч надежно загородил.
Один за другим мы прошли в узкий коридор, будто имели на то полное право. Через несколько шагов оказались в небольшом фойе с рядом вешалок, где уже висели пальто и плащи. Еще коридор мимо входа для артистов, поворот…
За кулисами кипела жизнь.
Рыскающим волком пробежал человечек с лицом администратора в пятом поколении. Он вопил:
– Директор! Где директор! – и свернул куда-то вглубь.
Размеренно вышагивал конферансье в красном длиннополом фраке и желтой бабочке. Обращаясь к потолку, он старательно артикулировал каждый звук:
– Гильберт Рейн. Сюита номер двенадцать. Келий Ревилл. Каприз до минор. Нет, нет, скучно! Дамы и господа, широко известный среди истинных ценителей музыки…
Он остановился и замер; мы прижались к стене. Но нет, внимание конферансье было целиком приковано к воображаемой публике.
– М… м… Как вы понимаете, – доверительным тоном обратился он к завитушкам на карнизе, – истинных ценителей невообразимо мало. Даже вообразить невозможно, насколько невообразимо мало… кхм… м… Широко известный в невообразимо малых кругах истинных ценителей музыки, обладающих исключительно утонченным вкусом… Муфлоны! Слонопотамы!
Мимо промчался рой рабочих сцены.
– Невежи! Невообразимые невежи, не так ли? – призвав нас в свидетели безобразия, конферансье не стал дожидаться ответа, вернулся взглядом к потолку и вскоре исчез за поворотом.
В конце коридора открылась дверь. Помахивая драпировками, на нас плыл голубой задник. Следом выскочил оформитель в перепачканной красками рубахе и съехавших подтяжках:
– Не туда! Наверх!
Рабочие зачем-то попытались развернуться. Не дожидаясь результата, мы нырнули в боковое ответвление и отошли подальше.
– Руф, там кто-то есть. Стоит ли…
– Э-эйлин, я хочу посмотреть гримерки! – заныла Софра.
Как она себе это представляет?
– Мы ведь могли заблудиться, не так ли? – шепнул дварф.
Мог бы и не шептать.
В гримерках кричали.
Нет.
В гримерках стонали, ругались и кажется, даже рыдали.
“Всё пропало! Всё!” – судя по тенору, это сам господин Лурьи.
Мы остановились, переглянулись – теперь вчетвером. И быстро зашагали на звук.
Дверь была приоткрыта, и Том не озаботился постучать.
Пожилой господин расхаживал из угла в угол. Его сцепленные за спиной пальцы боролись друг с другом, и левая рука побеждала.
Бледный флейтист с инструментом на коленях смотрел в окно невидящим взглядом. Третий человек, сидящий в кресле, закрыл лицо руками.
– Джентльмены, могу я поинтересоваться, что здесь происходит? – произнес Руф самым светским тоном. Интересно, где только научился.
Пожилой господин замер. Флейтист медленно перевел взгляд на Руфа. Человек в кресле отнял руки от лица – судя по портрету, это сам господин Лурьи, и я буду не я, если он не совсем человек. Скорей всего, эльфы там отметились не меньше, чем у Софры.
– Вы кто? – прохрипел пожилой господин. – Что вы здесь делаете, кто вас сюда пустил?
– Небесные сады, я полагаю, – не сдавался Руф.
– Я вас помню! – Лурьи вскочил из кресла. – Вы были у господина Кулгу на прослушивании… Я читал о вашем септете в газетах, вы ведь с ним выступаете, не так ли?
– Да, господин Лурьи, это именно я. – Руф повел рукой в сторону Тома. – Господин Кейн служил в той ресторации официантом, нынче он наш перкуссионист. О, прошу прощения, дамы! Госпожа Рандок, меццо-сопрано. Госпожа Файрен, скрипка.
– Скрипка! – господин Лурьи всплеснул руками. – Рамир, слышите! Скрипка!
– А виолончелиста у вас, случайно, нет? – Пожилой господин радости не выказывал.
– Позвольте мне угадать. – Руф подошел ближе к несчастному Лурьи. – Вы лишились скрипача и виолончелиста, не так ли? И ваше турнэ рискует закончиться, не начавшись.
– Нас преследуют несчастья! Будто сонмы демонов сговорились и ограждают меня от сцены! Один ангажемент внезапно отменили, в другой раз прямо перед концертом в зале случился пожар. К счастью, никто не погиб, выгорело всего два ряда, но приходится ремонтировать. Господин Пиажен, – он поклонился в сторону пожилого человека, – старинный приятель моего отца, и я знал, что здесь найду самый радушный прием. И вот! Представьте себе! Ниварда вызвали письмом домой. Прислали королевской почтой, значит, дело нешуточное. Мы собирались перестроить программу так, чтобы выступить без виолончели, но по дороге сюда Герульф сломал ногу!
– Хорошо, что не руку, – Софру аж передернуло от ужасной мысли.
Я удивилась:
– Позвольте, но как же оркестр?
Директор махнул рукой:
– Эти две недели я дал всем отпуск. Мне точно известно, что первая скрипка уехал подработать в провинции, а единственная виолончель, которой я мог бы доверить сие представление, не далее как два дня назад вышла замуж и уехала в свадебное путешествие.
Я вытащила хронограф.
– До начала еще двадцать минут. Господин Лурьи, у вас есть партитуры? Виолончелиста не обещаю, но Руф – прекрасный аккомпаниатор и великолепно играет с листа.
Лурьи тряхнул головой, будто просыпаясь, и окинул нас подозрительным взглядом:
– Дамы… господа… Но позвольте… Мы же составляем вам прямую конкуренцию.
Софра с картинным стоном закатила глаза. Том, забывшись, коротко взвыл. Руф ничего не произнес, но судя по движению спины, изобразил оторопь от подобной мысли.
Я выразилась словами:
– Ай-яй-яй, господин Лурьи, нехорошо подозревать коллег. Неужели вы думаете, что мы воспользуемся вашими затруднениями? Давайте партитуры.
Господин Пиажен сурово проскрипел:
– И сколько вы берете за выступление?
Я все-таки закатила глаза:
– Горячую благодарность, господин Пиажен! Поверьте, в наше время это очень много! – и обернулась к мешкающему Лурьи: – Партитуры, демон вас побери!
Тот отмер и бросился к папкам.
Руф, Софра и флейтист склонились над нотами, пошептались, и дварф вынес вердикт:
– Нам нужно около часа, чтобы подготовиться. Эти вещи вполне можно играть с пианофорте.
– Начало можно задержать на десять минут. Конферансье развлечет зал, он у вас достаточно говорлив. После этого я дам еще полчаса. Итого, – я посмотрела на хронограф, – почти час. Господин Пиажен, проводите наше трио в репетиционный зал. Господин Лурьи, какие романсы вы знаете?
– Без аккомпанемента? Господин… – он неуверенно посмотрел вслед Руфу.
– … Стоун.
– Господин Стоун будет занят подготовкой, – с сомнением покачал головой Лурьи.
Я вздохнула:
– Меня тоже учили пианофорте.
… и я его возненавидела. Это чувство оказалось взаимным. В гимназии мне давались лишь простенькие пьески. В последний раз я садилась за инструмент полгода назад – Сайлас порой настаивал… Нет, вспоминать с благодарностью бывшего мужа совершенно ни к чему.
Аккомпанировать популярным романсам не очень сложно – их пишут для домашнего исполнения юными девицами, которых с детства мучают пианофорте. Не реже четырех раз за сезон родители несчастной устраивают званый вечер, куда заманивают две или три семьи с подросшими сыновьями. Чтобы цель не выглядела чересчур откровенно, приглашают сонм двоюродных дядюшек и троюродных тетушек. После обильного ужина и не менее обильных возлияний разморенных гостей проводят в зал, где несчастную деву сажают на круглый стульчик и заставляют открыть инструмент. Троюродная тетушка, а может быть, матушка одного из молодых людей кокетничает, отнекивается, она-де сегодня не в голосе, но все же уступает настойчивым просьбам – пусть только попробуют не настоять! Если девице повезет, у гостьи окажется достаточно силы, чтобы перекричать аккомпанемент, и бедняжке за пианофорте не придется мучительно высчитывать доли и дрожать, что не попадает в ноты. Добрых полчаса, а то и целый час тетушка терзает слух присутствующих стенаниями о заброшенных садах, ночных садах, утренних садах, вечерних садах и зимних садах; о любви прошедшей, любви несчастной и любви счастливой – временно, конечно; о страданиях и переживаниях мятущейся души, что мается грустью, тоской и сердечной болью – то есть, ипохондрией и бездельем.
Лурьи перекрикивать пианофорте не будет, но и я не собираюсь промахиваться мимо ритма. С нотами дело обстоит посложнее.
В репетиционном зале я положила перед собой хронограф и сыграла пару гамм. Один куплет одного романса. Один куплет другого. Надо же, пальцы что-то помнят!
Том собрался вернуться к Сатчу в зрительный зал, но отчего-то пришел вместе с Сатчем.
Орк осторожно хлопнул Лурьи по плечу:
– Не дрейфь, вытащим мы тебя. – Посмотрел на потолок, подумал: – Скажу-ка им, чтоб трубу мне нашли. Мало ли… Я одно хорошее соло знаю из классики.
Семь часов пятнадцать минут. Пора.
Зал встретил нас аплодисментами на грани между “о, начинается!” и “наконец-то явились”.
Лурьи с первой строки подстроился под аккомпанемент – другого я от исполнителя его уровня и его талантов не ожидала. Главное, чтобы аккомпанемент не подкачал.
Два романса он спел безукоризненно. Если я и ошибалась, никто не заметил – по крайней мере, аплодировали зрители от души.
Третий романс требовал сосредоточения, но мне приходилось чутко прислушиваться к певцу, чтобы не дай Небесные сады не отвлечь внимание на себя, если для пущей проникновенности Лурьи решит приглушить голос. Мою игру ни в коем случае нельзя выводить на передний план. Не та у меня игра.
Я давила на клавиши, натянутая, как струна этого самого пианофорте, готовая порваться, но не сыграть фальшиво.
Наверно, поэтому к концу второго куплета я услышала в пении еле заметные хрипы. Последние строки Лурьи пел будто через силу.
Я вставила длинный проигрыш, которым не раз разминалась после гимназии, и посмотрела на Лурьи. Он держал улыбку, но кидал на меня полные отчаяния взгляды.
Да что же такое?
Он не может петь?
Я подхватила последний куплет. Больше, чем играть на пианофорте, я не люблю только играть на пианофорте и петь одновременно. Такими экзертициями меня только в гимназии мучили. Но сейчас оставалось всего восемь строк. Вытянула.
Пока я пела, Лурьи подошел к роялю, облокотился и постоял до конца романса в изысканной позиции, глядя на меня так, как положено смотреть лирическому герою на даму сердца. Между строфами я улыбнулась, кокетливо склонила голову и повела плечами.
Когда стихла последняя нота, Лурьи протянул мне руку и подвел к краю сцены на поклон.
Мое исполнение ни в коем случае нельзя поставить рядом с тем, как владеет голосом опытный и хорошо выученный человек с кровью эльфов, но разыгранная романтическая сценка сгладила разницу. По крайней мере, аплодировали не хуже.
Мы вернулись за кулисы.
Пальцы директора сошлись в последней битве. Как бы не переломал.
Или его раньше удар хватит?
Сатч с Томом сидели здесь же, у выхода на сцену.
– Сатч! Трубу тебе нашли? Твой номер!
Тот не стал ничего спрашивать – натянул улыбку и вышел так, будто программу составили по меньшей мере неделю назад.
Заиграл.
Мы с Томом и Лурьи двинулись в сторону гримерки. Директор побежал за нами и страшным шепотом возопил:
– Что происходит?
– Сейчас узнаем. – Я обернулась к бледному певцу.
– Что с вами?
Тот едва слышно зашептал:
– Голос… пропал…
Этого еще не хватало! Половина номеров в их программе инструментальные, концерт состоится, но для самого Лурьи это провал.
Директор схватился за короткие вихры и прислонился к стенке.
– Возьмите. Мелкими глотками надо. – Томас протянул несчастному тенору фляжку Феидхелм.
– Что это?
– Не знаю. Горложёг какой-то. У меня кашель прошел. Хуже ж уже не будет, да?
Оставив их в гримерке разбираться с горлом, голосом, фляжкой и всеми демонами, включая директорского, я побежала в репетиционный зал.
– Больше времени нет! Пора! Сначала инструменталки. Идите, Сатч скоро закончит. Лурьи потом выйдет… если сможет.
– Если сможет?!
Я махнула рукой – не сейчас. У Сатча только одно небольшое соло.
Возвращались быстрым шагом. Наше новое трио – на сцену. Я – в гримерку.
Меня встретил Томас. В одной руке графин, в другой – стакан.
– В воде какая-то дрянь, – сообщил оборотень. – Господин Лурьи, вы это пили?
Тот удрученно кивнул.
Том задергал носом, налил половину стакана, едва не нырнул внутрь, но разочарованно покачал головой:
– Нет, не пойму. Явно что-то подсыпали, но что...
Посылать за лекарем нет времени, да и кто знает, от чего лечить! Одна надежда на гоблинский горложёг.
И горложёг не подвел. К концу третьего инструментального номера Лурьи выцедил остатки зелья, запил чистой водой – Томас проверил! – тихо взял несколько нот и сообщил, что готов.
Мы довели его до выхода. Тенор подхватил мою руку для поцелуя, слегка сжал пальцы, приложился губами и ушел на сцену.
Под аплодисменты я опустилась на стул рядом с директором и скосила глаза на его конечности. Надо же, целые. И сам живой.
Наверное, господином Лурьи двигало отчаяние. Иначе зачем бы он первым номером запел сложную арию. Я за такие и вовсе не берусь. А он будто бы бросился с обрыва в бушующую реку – если сейчас не выплывет, остальное уже неважно.
В начале казалось – он будто пробует голосом воздух, сцену, пятно света под ногами, но постепенно звучание набирало сил, крепло, разливалось по подмосткам, поднималось волной, серебристым кружевом летело через рампу и ряд за рядом окутало весь зал.
Выплыл. Вытянул. И повел концерт дальше.
Глава 24 об исполнении желаний
Моя мечта, наконец, осуществилась: второе отделение мы с Сатчем и Томом слушали в зале.
Занавес, еще один выход на поклон, бурные овации… все хорошее когда-нибудь заканчивается.
Мы ждали наших выступающих в холле, и я раздумывала, чего бы еще пожелать, пока мы в Корундэйле? В столичных магазинах мы уже потратились. Уделить внимание прочим видам искусств и сходить в музеи? Пожалуй. Прогуляться по Королевскому бульвару? Холодно. А ресторации на Королевском дорогие. Разве что в кафе... Нет, лучше с видом на дворец. Ах, да, на сам дворец стоит посмотреть. Когда еще представится случай.
Я успела вообразить весь путь по столице, когда Руф замахал нам из двери во внутренние помещения.
Директор предложил Софре включить два сольных номера на следующую неделю. Подруга трясла кудряшками в горячем согласии.
Лурьи пригласил всех в ресторацию – отблагодарить за спасение. Мы отказались – поздно уже. Руф и Софра устали. Я, признаться, тоже. К тому же, с нами нет Феидхелм. Если бы не гоблинский горложёг, спасение удалось бы лишь наполовину. Лурьи признал наши доводы справедливыми и перенес встречу на завтра. Это даже удобнее – он закажет отдельный кабинет в “Белом кролике”. Прекрасное заведение недалеко от дворца. О ценах беспокоиться не стоит – по договоренности ему делают изрядную скидку за выступления. На том и порешили.
* * *
Ресторация на Королевском – выполнено. “Белый кролик” и впрямь хорош.
Окна в отдельном кабинете на третьем этаже начинались на уровне колена и доходили до весьма высокого потолка. Я села так, чтобы видеть город, благо, за круглым столом можно было не беспокоиться, не слишком ли почетное место я выбрала.
Серо-черная толпа на широких тротуарах, черно-серый поток мобилей, кэбов и карет постепенно уступали сумеркам, сливаясь в поблескивающую черную ленту. Два фонарщика, каждый на своей стороне, будто устроили состязание, быстро отвоевывая у ночи островки голубоватого света – в самом центре Корундэйла на кристалл-светляки не скупились. Лишь середина бульвара, там, где летом прохаживаются гуляющие, оставалась темной и пустой.
– Ночью большой город выглядит совсем иначе, не так ли? – Лурьи занял стул слева от меня и тоже смотрел в окно. – Первое время мне было не по себе. Но как оказалось, на главных улицах и вечером безопасно. Видите, вон там конная стража, и еще двое с другой стороны. Порой я люблю пройтись после концерта. Вы никогда не гуляли по ночному городу?
Я покачала головой:
– Нет, признаться, ни разу не находила в этом прелести. Впрочем, я не уверена, что стража в Асунвираке столь же бдительна, как на Королевском бульваре.
– Тогда я просто обязан пригласить вас на прогулку. – Он галантно обернулся к Софре, которая сидела с другой стороны. – Госпожа Файрен, как вам покажется идея посмотреть на Корундэйл после ужина?
– Восхитительно! И прошу вас, называйте меня – Сайофра.
Разумеется, он пригласил остальных. Руф хотел что-то сказать, но дернулся, осекся и возмущенно посмотрел на Сатча. Тот пожал плечами – не рассчитал, бывает.
После десерта Лурьи изловчился – помог одеться и мне, и Софре. Тротуар был достаточно широк, чтобы мы могли взять Сэмвела под руки с двух сторон.
Феидхелм решила отправиться домой – ночные прогулки для молодых. Сотр рвался нас охранять и просил Сатча одолжить на кухне ресторации самый длинный нож, но его переубедили. Сам Сатч с Томасом не выказали желания ходить по темноте и поймали кэб. Руфа они забрали с собой.
Во время прогулки как-то само собой получилось, что мы пригласили Сэмвела на субботнее представление, пообещав если не место за столиком, то уж в ложе непременно – некоторые дальние часто пустовали.
* * *
Настала суббота. Нам не пришлось беспокоиться – пройдя по контрамарке, известный тенор был немедленно узнан и приглашен аж двумя компаниями сразу, еще и спорили.
После представления Сэмвел собирался проводить нас до флигеля, но увы, места в директорском мобиле для него не было. Трястись ночью в холодном кэбе даже ради Лурьи ни я, ни Софра не решились. Пришлось попрощаться у варьете, но я заверила, что мы с большим удовольствием сходим с ним в музей.
В воскресенье за полчаса до выступления госпожа Бригитта созвала всех в репетиционный зал – господин Мучойрис пожелал что-то сообщить.
– Фред! – пока мы ждали директора, я подошла к Фреденбальду. – Ты не знаешь, что-то случилось?
– Сегодня же последнее представление осеннего сезона. Полночи отмечать будут. Я из мастерских на завтра отпросился, не тот уже возраст, чтобы пить-гулять, а потом работать. О, идет.
Мучойрис вышел на середину и заговорил. Все стихли.
– Осенний сезон прошел прекрасно, даже, можно сказать, превосходно. Благодарю всех, а особенно присоединившихся к нам госпожу Хохмучж и секстет господина Кулгу. Фреденбальд, я рад, что ты убедил своих друзей попробовать себя в нашем варьете.
Фред приосанился. Надеюсь, благодарность Мучойриса будет не только словесной.
– Те, кто работают здесь не первый сезон, уже знают, что этот вечер – особый. Остальным я спешу сообщить: этот вечер – особый!
Ему ответили сдержанными смешками – шутки начальства оставлять без внимания никак нельзя.
– После представления состоится небольшое празднование с участием наших уважаемых гостей. И в этот раз – премного уважаемых! Один из столиков забронировал за собой господин Грегал.
“О-о” артисты протянули вполне искренне. Я посмотрела на Фреда. Тот шепнул:
– Бургомистр.
– О-о…
Непременно напишу матушке, перед кем я выступала.
– Знаешь, Эйлин, – Руф догнал меня по дороге к гримеркам. – Сегодня для исключения можешь глотнуть вина перед выступлением.
Я остановилась.
– Ах, господин Стоун, я не могу поверить! Вы мне разрешаете? Неужели? А сколько глотков можно сделать? Я непременно буду считать!
– Эйлин! Ради Небесных садов, прости! Я имел в виду, что понимаю волнение перед такими высокими зрителями. Ты, наверное, переживаешь.
– Это ты переживаешь, – одернула я зарвавшегося дварфа. Нет, скандалить сейчас ни к чему. – Руф, я справлюсь. Не первый год на сцене.
И улыбнувшись, чтобы сгладить резкость, ушла в гримерку.
А впрочем, заслужил.
Разумеется, я справилась. Не первый год на сцене.
Но “небольшое празднование”… Сегодня зал был взбудоражен как никогда, нам свистели и что-то кричали, порой не дожидаясь конца номера. Официантки бегали быстрее, а значит, выпивки заказывали больше – уже начали отмечать. Бургомистр блестел глазками на круглом лице, а его сосед – судя по схожести, брат? – таращился на ноги танцовщиц, Софры и даже мои – даром, что юбка до щиколоток.
После второго отделения мы с Софрой и Феидхелм устроили в отведенной нам комнатушке совет. Даже гоблинша не была уверена, что хочет появляться в зале.
Сбежать? Но последний вексель нам привезут только завтра. Вычтут штраф за нарушение контракта. А может, пусть их?
С другой стороны, вдруг мы с Софрой захотим снова выступить в столице. Лучше не приобретать подобную репутацию.
А скандальную приобретать? В своем воображении я уже рисовала, как разряжаю громотык в самого бургомистра Корундэйла.
В дверь постучали. Феидхелм крикнула “войдите”.
Четверка Сатча забила нашу гримерку до отказа. Фред втиснулся последним.
– Мы тут подумали, – начал Сатч, – Эйлин, я сяду с одной стороны, Руф с другой. Софра, с тобой пойдут Том и Фред.
Я не стала возражать не потому, что это Сатч, а потому что говорил он вполне дельные вещи.
Нас прервал голос директора:
– Господа, прошу меня пропустить!
Мужчины зашевелились, расступились и дали пробраться Мучойрису внутрь.
– Госпожа Рандок, у меня к вам просьба.
Он замолчал. Я ждала. Директор мялся, жевал губами, ломал пальцы, всей фигурой выражая сожаления и извинения. Пантомима затянулась.
– Господин Мучойрис, я теряюсь в догадках, с какой просьбой вы пришли.
– Не могли бы вы спеть еще одну песню?
Сады Небесные, я поставлю три свечки в храме, если это не то, что я думаю!
– Какую же?
– У господина Олафа Грегала разносторонние вкусы.
– У бургомистра?
– Нет, у его брата. Он владеет “Изящным Вавлиондом”. Я полагаю, вы знаете…
Я кивнула. Конечно, я знаю самый уважаемый журнал королевства, посвященный музыке и театру. Так вот кто на ножки пялился.
– Господин Олаф Грегал восхищен нашей программой, он сделал комплимент подбору произведений – и вам, господин Кулгу, и вам, госпожа Рандок. Но… У него весьма необычное желание. Поверьте, я понимаю, что исполнение подобных песен сопряжено с некоторым риском, но я готов положить десять гольденов сверху!
Кажется, мои брови поползли вверх сами по себе.
– Вам настолько важен этот номер?
– Как вы можете догадаться, мне хотелось бы поддерживать хорошие отношения с обоими Грегалами. Да, исполнение желания господина Олафа в моих интересах. И в ваших.
– Хотелось бы услышать название, наконец.
С отчаянием висельника, который сам прыгает с помоста, директор выдавил ответ:
– Не могли бы вы спеть “Та-ра-ра бум-ди-эй”?
Храм обойдется без свечек.
– Нет, госпожа Рандок не могла бы спеть “Та-ра-ра бум-ди-эй”, – ровно-рычащим голосом ответил Руф.
Он несносен.
– Господин Стоун, благодарю за совет, но позвольте…
– Эйлин! Ты видела зал?
– Руф, угомонись. Случись что, мы ее вытащим, – вставил Сатч.
– Господа, беспокоиться не из-за чего! – господин Мучойрис всплеснул руками. – Да, песня не для заведений высокого уровня, но это всего-лишь один номер в конце сезона! Все-таки у нас приличная публика, не гильдия извозчиков! Вы подозреваете, что господин Грегал позволит себе лишнее?
Королевский чиновник первого класса однажды позволил и ушел с синяком на скуле. Впрочем, ни один, ни второй Грегал на буянов не похожи при всех их масленых взглядах: сидели смирно, руками не махали, только зыркали.
– Господин Мучойрис, – Руф каким-то невероятным образом оттер Сатча. – Для беспорядков достаточно, чтобы в зале оказалось с полдюжины тех, чьи приличия растворились в бокале. В наше время среди “новых денег” понятия о пристойности и без того весьма зыбки.
– Господин Стоун, вы забываетесь! Обвинять невесть в чем наших гостей!
Поднялся такой гвалт, что мой голос не слышала даже я. Перекричать спорщиков было невозможно.
Ладно, я не скрипачка, и на пианофорте играть не собираюсь. Я с размаху опустила ладонь на туалетный столик.
Склянки звякнули.
Мужчины вздрогнули.
Софра на всякий случай поджала ноги.
– Господа, я приняла решение спеть эту демонову песню при определенных условиях.
Сатч сгреб в охапку разъяренного дварфа и вынес в коридор. Директор встал в позицию полного внимания, едва ли не прогнулся в пояснице.
– Первое. Господин Мучойрис, сразу же после исполнения мы с Софрой и Феидхелм уедем. Даже один слишком горячий поклонник испортит весь вечер. Скандалы не нужны ни вам, ни нам.
Мучойрис помедлил, но подумав, кивнул.
– Второе. Никому и ни под каким предлогом вы не дадите нашего адреса даже за тысячу гольденов. Даже Грегалам.
На этот раз директор кивнул быстрее.
– И третье. В “Изящном Вавлионде” выйдет хвалебная статья обо всех нас с перечислением всех имен. Без! – я пристально посмотрела на диреатора: – Без упоминания этой песни.
– Полагаю… полагаю, это можно устроить.
– Дайте бумагу, – подал голос вернувшийся Сатч, – напишу адрес в Иркатуне, куда прислать два… нет, три номера.
– Разумеется, господин Кулгу, мне несложно это сделать. – Директор перевел дух и был согласен на все. – Я рад, госпожа Рандок, господа… – он слегка поклонился всем сразу, – что мы пришли к согласию.
Мучойрис вышел. Из коридора просочился голос дварфа – Руф снова затеял склоку:
– Я не буду аккомпанировать этому безумию!
– Господин Стоун, я и не осмелился бы просить вас разменивать таланты на подобные песни. В нашем оркестре есть пианист.
Пожав плечами, я потянулась к пуховке.
Через двадцать минут директор вернулся с указаниями:
– В первом куплете вы дойдете до левого края сцены, потом до правого, потом возвращайтесь в центр. Во время припева выйдет кордебалет. Они и подпоют. Во втором стойте в центре, девушки танцуют вокруг вас до конца припева. В прогрыше…
– Я сыграю соло после второго! – подскочила Софра.
– Соло? О, предупредите Джоша. Так… Во время этого соло идите к просцению. Оркестровую яму обойдете слева, там есть дверь. Вам подадут цветы, раскидаете во время третьего куплета, – и с сомнением закончил: – Надеюсь, зрители отвлекутся.
– Живые?
– Кто?!
– Цветы.
– О, нет, конечно. Бригитта сейчас нарезает из гирлянды. Все равно пора менять. Постарайтесь разбросать все к концу песни. Уходить будете…
– Не нужно уходить, – Сатч вошел без стука. – Эйлин, с последней строчкой шагни в зал.
– Куда? Там высота тебе по плечи. Ты рехнулся?
– Тебя поймают.
– Господин Кулгу, что вы задумали? – замученно удивился директор.
– Запоминающийся финал, – и Сатч подмигнул.
* * *
Та-а… … ра-а… … ра-а… … бум-ди-эй! Та-ра-ра бум-ди-эй, Та-ра-ра бум-ди-эй, Та-ра-ра бум-ди-эй…
Ненавижу. Надеюсь, на моем лице сейчас улыбка, а не оскал орка, воспитанного северными варварами.
Говорят, что я мила, Говорят, что я нежна, Что умею веселиться, День и вечер, до утра.
Молода, но не юна, Не робка и не смела, Та, что нужно постараться, Удержать в своих руках.
Замираю в центре сцены. Сзади топает кордебалет. Хор подхватывает “та-ра-ра бум-ди-эй”. Вокруг мельтешат девушки в разноцветных платьях со множеством нижних юбок – сохранить остатки приличий, когда туфелька поднимается выше макушки.
От макушки и до пят Ни плоха, ни хороша. “Потеряла здравый смысл!” – Девы старые шипят.
Парни часто говорят – От меня глаза горят. От меня сердца пылают. Руки прочь, я не такая!
Не пожалею серебряных на перезарядку громотыка, если встречу автора этих, так сказать, стихов.
Та-ра-ра бум-ди-эй!
Танцовщицы уже не поют – кричат. Зал отвлекается на соло Софры – подозреваю, больше на танец, чем на музыку. Я беру из рук Бригитты охапку цветов. Как они представляют себе – раскидывать? Я едва держу эту кучу обеими руками.
Теперь главное – не рассмеяться на последнем куплете: “Я – невинности цветок”. Разбрасывать сейчас “букет”, определенно, лишнее. Не так поймут.
Королева бальных залов Избегаю я скандалов. Светский шик и светский блеск Стоят папе капиталов.
Я – невинности цветок, Преподам же вам урок: Хоть найти меня непросто, Потерять меня легко.
У подножья просцения с одной стороны ждет Томас, с другой – некий молодой человек одного с ним роста и похожей фигуры. Говорите, ловить будут…
Та-ра-ра бум-ди-эй!
Та-ра-ра бум-ди-эй!
Пританцовывая, я иду к краю.
Та-ра-ра бум-ди-эй!
Томас с молодым человеком подают мне руки.
Та-ра-ра бум-ди-эй!
Широким жестом разметав цветы, я делаю шаг в пустоту…
И подлетаю вверх.
Над ухом поет труба Сатча – все тот же мерзотный мотив.
Ближайшие столики отбиваются от мусора.
Меня несут к выходу.
Изворачиваюсь лицом к зрителям, улыбаюсь, машу рукой – представление, даже такое, должно закончиться красиво.
Краем глаза вижу: Сатч медленно пятится за нами. Между мной и желающими пообщаться поближе – труба, клыки и кулаки. Желающих нет.
Зал машет в такт трубе, топает, свистит, кричит от восторга.
Занавес опускается, отрезая кордебалет от жадных взглядов.
Дверь зала беззвучно хлопает за спиной, грохот безумного празднества разом стихает, и меня опускают на пол.
Глава 25 о дорожных развилках
Я упала на кровать прямо в платье, но Софра с Феидхелм подняли меня переодеться.
Последние полчаса перемешались, как стеклышки в калейдоскопе: крики нетрезвой публики, я балансирую на руках мужчин, улыбаюсь до сведенных скул; тишина холла, пол под ногами; незнакомец смотрит пристально, слишком пристально; Том тянет меня за руку, мы быстро идем в гримерку; я сбрасываю туфли, сую ноги в сапожки, не застегиваю, кто-то накидывает мне пальто на плечи; садимся в мобиль под охраной Сотра… Кровать.
Неутомимая гоблинша стянула с меня платье, нижнюю юбку, камисоль… Я влезла в ночную сорочку и наконец-то забралась под одеяло.
* * *
Ворвавшись внутрь флигеля, утренний свет принес ощущение свободы. Целую неделю нам не нужно ни о чем беспокоиться! Ни классов, ни репетиций! Хоть последнее, в отличие от первого, я любила, но иногда неплохо сделать перерыв.
Никаких агентов! Мы достаточно заработали в варьете. Свобода!
Даже солнце светило по-особому ярко. И воздух – бодрящий, свежий, словно вольный ветер!
– Феидхе-е-ельм, зачем ты открыла окно-о?
Софра проснулась не в настроении.
– Так проветрить надо, душно у нас. – Феидхелм недовольно рассматривала створки. – У… грязюка по всему стеклу…
Я потянулась, высунувшись из-под одеяла:
– Не мыть же перед отъездом.
И тут же зарылась обратно – в комнате и правда было чересчур свежо. Вылезать нужно постепенно, привыкая к духу свободы по частям.
Вскоре я все-таки уговорила себя добраться до ванной. Феидхелм занималась яичницей, на столе ждали своей участи хлеб с сыром, моя кружка малинового взвара и коф Феидхелм. Софра полулежала в кровати с чашкой в руке, и судя по тому, что взгляд подруги уже достаточно прояснился, кофа там не осталось.
Потянувшись, Софра выскочила из кровати, взвизгнула и умчалась приводить себя в порядок.
Мы сели завтракать.
Хотелось чем-нибудь занять этот день.
– Может, прогуляемся ко дворцу?
– Ты и впрямь вчера уснула, что ль? – удивилась гоблинша. – Говорили ж, что к трем часам нам к ребятам.
– Зачем?
– Э-эйлин! Они завтра уезжают.
О… Мне стало стыдно. Забыла! Действительно, с Сатчем надо попрощаться. И с Томасом – из него стал получаться интересный перкуссионист. И с Сотром – за этот месяц варвар подтянул язык, и теперь с ним можно разговаривать не только жестами.
Я посмотрела на хронограф – полдень. Хорошо, когда не нужно спешить.
– Значит, ко дворцу завтра? В среду мы с Сэмвелом идем в музей.
– Помню, только завтра с утра пойдем. Вечером у меня сольный, – напомнила Софра. – И в четверг, и в пятницу.
– Может, зря… Тебе бы тоже отдохнуть.
– Ай, – подруга махнула ручкой, посмотрела на ногти и на мгновение нахмурилась. – Пять гольденов за выход! Имя в столице! Сама знаешь, нельзя упускать случай. В Ксинме… ну… тоже знаешь.
– В Ксинме пригодится и то, и другое, знаю. Не забудь взять у директора благодарственное письмо.
При мысли о Ксинме подруга заметно погрустнела. Ответа от родителей она так и не получила.
Я успела прогуляться за газетами, посидеть на скамейке, выяснить, что раскрыто дерзкое ограбление отделения банка; что распоряжением бургомистра началось строительство пятой городской лечебницы – я даже устыдилась за мысли о громотыке; что комиссия по проверке воды с негодованием отметила плохое качество водоснабжения в юго-западных районах города, а поскольку финансирование шло обычным путем, дело передано на расследование; что вавлиондская почта получила у Ониксов первый десяток почтовых фургон-мобилей – они медленнее мобилей Королевской почты, зато больше, и цена отправлений останется неизменной при существенном повышении скорости; что любитель путешествий господин Плантаин прокатился из Боулесина в Иркатун по рельсовой дороге в вагоне дварфов и остался в полном восторге от проносящихся пейзажей, возможности вытянуть ноги, встать, размяться и прочих необходимых удобств.
Новости о почте меня порадовали. Наличие таких любителей путешествий, как Плантаин – не очень. Что за рельсовая дорога, и почему она так впечатлила господина Плантаина, осталось неизвестным.
Когда мы уже были готовы, явилась дварфа-дочь и почему-то шепотом сообщила, что нас ждет молодой человек с кэбом. Глаза ее быстро перебегали с меня на Софру и назад. На лице большими буквами рисовался вопрос “Чей?”
Том помог подняться в кэб мне, Софре и Феидхелм. В окне торчали озадаченные дварфы.
Доходный дом, где Сатч снимал комнаты, выглядел проще того, где жили мы с Сайласом, а платил Сатч в два раза больше. Столица!
Ведущая на второй этаж лестница выглядела чрезвычайно потертой. Перила давно просили замены. Входную дверь недавно покрасили серо-зеленым, не потрудившись снять старый слой, порядком облупившийся. Страшно представить, сколько платят жильцы добротных домов. Пожалуй, из размышлений о будущем столицу можно исключить.
Из-за открытой двери повеяло теплым духом специй и сдобы. Прихожая не могла вместить всех четверых, поэтому Феидхелм споро сняла накидку и прошла внутрь. Томас помог раздеться мне и Софре, и мы присоединились к остальной компании в небольшой гостиной, она же столовая: диван, короткий диван, два кресла, в другом конце стол со стульями на четверых. Все мы туда не уместимся, но хозяева нашли выход из положения. На большом овальном блюде высилась пирамида из маленьких, величиной с мою ладонь, пирогов. Те, что слева, манили рубленым мясом, справа – белой пеной растертой картошки. На круглой подставке ждали своей очереди плюшки с вареньем, имбирное печенье и кексы с изюмом. Стопка из разномастных тарелок, тарелочек и блюдец намекала, что нужно взять кушанье и устроиться на диване или в кресле.
– Дамы, угощайтесь! – объявил Руф. – Извините, что придется есть столь неизысканным способом. Сатч, может, все-таки стоило пойти в ресторацию?
– Опять ты заладил. Там не поговорить толком.
И правда, после вчерашнего вечера идти в шумное место совсем не хотелось. Я поддержала орка:
– Насколько я знаю, среди нас нет аристократов. Никто не станет требовать пять видов ножей и девять видов вилок.
Кустистые брови дварфа поползли вверх. Сатч изумился:
– Девять?!
Я кивнула:
– Закусочная, кокотная, салатная, для устриц, для мясного, для рыбы, для креветок и крабов, десертная для пирожных и тортов, еще одна десертная для мороженого, – и в наступившем молчании пояснила: – Мы в гимназии сдавали экзамен по сервировке.
Отмирать друзья не собирались, поэтому я прошла к столу, положила себе пирог с мясом, пирог с картошкой и устроилась на диванчике.
– Однако… не подозревал в вас, госпожа Рандок, подобных талантов, – дварф снова изобразил поклон.
Я не поняла, какой именно талант он имел в виду: знание сервировки или умение есть пирог пальцами. Но уточнять не стала. Он еще за вчерашнюю выходку не извинился.
Феидхелм закатила глаза, покачала головой и положила себе по две штуки. Софра сразу перешла к сладкому. Джентльмены тоже не остались в стороне. Том быстро слопал свой кусок и объявил, что сделает чай.
Сатч с тарелкой, которая смотрелась в его руке чайным блюдцем, опустился на вторую половину диванчика.
– Слушай, – он откусил половину пирога сразу, прожевал, прокашлялся и наконец, продолжил речь: – Не сердись на парня. Он же рассказывал тебе, что знался с театральной братией? И с музыкантами тоже. И еще со всякими-разными.
Я кивнула. К чему ведет этот защитник скандалистов?
– Руф много дерьма повидал, поэтому беспокоится сильно.
– Сатч, я большая девочка, я сама о себе побеспокоюсь.
– Знаю, – орк доел второй пирог и воззрился на пустую тарелку. – Тут дело такое… Тетка Гобрага верно угадала. Моя мать в загул пошла. Я, почитай, с соседями жил. Мужик в той семье у лекаря работал. Ну знаешь, больных таскать туда-сюда, в ванне мыть, с инструментом бегать, простыни менять, такое всё. Так он от каждой царапины в такой ужас приходил, сразу зелье тащил, чтоб мазать. Чуть кашляну, он лоб щупает. А если заболею, пичкал разной дрянью и рядом сидел, боялся. Я как-то раз говорю, что это ты такой заполошный, а он – да привозят таких вот дураков все время. Кашлял, кашлял, думал, что само пройдет, а потом враз к предкам наладился. Добро, если вытащить успеют. А баба на кухне порежется, кровь оботрет, тряпкой повяжет, а потом руку отнимать надо. Понимаешь, к чему я?
– К тому, что у Руфа тоже мозги набекрень?
– Хе… ну, можно и так сказать. Прости его.
Я неопределенно пожала плечами. Пусть сначала попросит прощения, тогда посмотрим.
Сатч понял, что больше ничего от меня не добьется и сменил тему:
– Куда вы дальше? В Ксинм?
– В Ксинм. Но выступать там… – я покачала головой.
– Ты да Софра… Про Феидхелм и правда не знаю. Но ты с Софрой можешь попробовать.
– Сатч, там эльфы! И полуэльфы. Куда нам…
– До них уже, должно быть, дошли мои партитуры.
– Чтобы играть твои аранжировки, тебе самому ехать надо.
– Меня оттуда погонят, не поздоровавшись. Это здешние к степнякам привычные, а тамошние и слушать не будут. Зуб даю, Ивернаруил не сказал своим, что ноты от орка. Так что, мне хода нет. А ты попробуй.
– Что попробовать, Сатч? Я вокалистка, я не пианистка. Скрипки и блокфлейты мало. Так что…
На меня навалилась тоска.
Том взял пустую тарелку, подал мне блюдце с чашкой чая, и я смотрела как над бурой жидкостью вьется белесый парок… Раз попробовав чай, я тянулась к нему снова и снова. Чтобы чаевничать каждый день, моих гонораров недоставало. Я обходилась взваром, а в плохие времена пустым кипятком. Но скажи мне, что я больше не смогу купить чай…
Сатч состроил сочувствующую физиономию:
– Я ж не спорю, тебе и старые песни удаются. Не нравилось бы петь, ты б в модистки пошла.
– В шляпницы, – пробормотала я, не отрывая взгляда от чашки.
– Хе… в шляпницы… Н-да… Так вот. Раньше в ресторациях тебе заказывали, небось, какие-нибудь “Розы любви”, и ты пела – работа такая.
Я кивнула – угадал. Ни радости, ни интересности – спела, заработала, и хорошо.
Сатч отхлебнул свой взвар из каких-то зеленых трав, хмыкнул:
– Я тоже с того начинал. Сначала на улице медяки зашибали… Ну, ты знаешь, что там играть надо. Потом в полковом оркестре.
Я едва не поперхнулась чаем. Представила.
– Ага. Погнали меня. Опять на улице играл… Надоело. До степи с обозом дошел. Вернулся – стал играть иначе. И вот тут меня заметили. – Он вернул на столик пустую чашку. – Тебе ведь тоже “Розы” надоели.
Давай, давай, дави на больную мозоль.
Я посмотрела на него, стараясь выглядеть безразлично:
– Можно “Розы” не петь. В Дигаре у нас неплохо получились арии из оперетт… Без лютни будет хуже, но мы что-нибудь придумаем.
– И ты сможешь пробавляться оперетками после “Кофа на двоих”? – решил добить меня этот зеленый гад.
Я пожала плечами.
– Как в Иркатуне встретимся, покажешь, что надумала, – он подмигнул и оперся руками о колени, чтобы встать.
– Погоди. Как в Иркатуне? Вы же впереди нас поедете.
– Когда думаешь в Иркатун добраться?
– В Ксинме так или иначе надолго не задержимся. Потом Боулесин… К концу февраля, может, а скорее, в марте.
– В марте мы там еще будем. Сама понимаешь, знакомцев много. Будете уходить, я тебе адрес дам. Как приедете, пришли туда записку.
Я неуверенно кивнула. Отчего-то мне показалось, будто Сатч, хоть и перестал быть главным всего септета, все же пытается подобрать меня под свое крыло. На будущее.
Орк пересел на пол рядом с креслом Феидхелм.
Я сходила за имбирным печеньем. Одним. Томас принес еще чая и подсел рядом.
– Только не начинай про Руфа, прошу.
– Ла-адно. Хотя зря ты…
– Том!
– Молчу, молчу. Слушай, мы в музыкальном магазине были. Сотр как увидел контрабас, схватил его и попробовал, как на лютне. Все смеются, а Сатч говорит: ну-ка еще раз. Только взять пришлось ну как обычно контрабас держат, все же большой он. Плечом и щекой зажал и давай струны щипать. Ну там конечно аппликатуры другие нужны, но дело не в этом. Получилось такое… бум-бум, бум-бум. Как барабан, только с разной высотой нот.
– Этак он тебя заменит.
– Не… мы там до вечера проторчали, разное пробовали. Жалко, таскать контрабас за собой – это свой мобиль нужен. Но в Боулесине что-нибудь придумаем.
У оборотня глаза горели так, что я забеспокоилась. Неровен час – перейдет во вторую ипостась. Одежду порвет. Или не порвет? Его пёс не очень большой.
– Представь, сколько всего можно еще придумать! Сатч – он… он голова!
Орк, наверно, услышал, стрельнул глазами в нашу сторону и скорчил Тому рожу. Тот в ответ показал язык.
– Я к прачкам заходил, доску увидел, дай, думаю, попробую. Знаешь, какой звук получается! Эх, жаль, кухни тут нет, я бы на кастрюлях…
Том еще долго рассказывал про идеи, на чем еще можно играть необычные ритмы. Я втянулась и даже посоветовала купить в селениях коровьи колокольчики разных размеров. Томас от восторга едва не слетел с дивана. Дорога в Боулесин, конечно, разъезженная, и ночевать дилижанс, наверняка, будет в городках, но вдруг повезет, и где-то на остановке встретится селение.
После Тома ко мне подсел Сотр. У него накопились вопросы. Зачем мужчины подают женщинам накидки? А руку зачем? Сколько юбок женщины носят зимой, а сколько летом? Зачем я покрывала лицо пылью перед концертом? Правда ли, что мой муж живой, а я уехала, и он даже не догоняет? А не убьет меня, когда вернусь?
Я просвещала горца, как могла, но на некоторые вопросы ответить было непросто. Зачем я хочу казаться выше? Ходить на подпорках снизу пятки неудобно!
Мы проговорили до сумерек. Том поймал для нас кэб. Прощаться с Сатчем было жаль, но с другой стороны, эту страницу я тоже перевернула.
Руф держался в стороне и кивнул мне на прощание. Демоны с ним, скандалистом.
После пирогов ужинать мы не собирались. Так, перекусить, разве что. Я взялась за свежий номер “Изящного Вавлионда” – визит бургомистрского брата напомнил, что надо бы проверить газетную лавку. Софра занялась маникюром. Феидхелм играла с Рсяк в “поймай палку и убей”.
Вороны заорали так, что Рсяк подскочила на два локтя и приземлилась сразу в охотничью стойку. За карканьем мы едва расслышали стук в дверь.
– Странно, – удивилась гоблинша. – Я предупредила Леону, чтоб ужин завтра приносила.
Приоткрыв дверь, Феидхелм перекинулась с кем-то парой слов и обернулась:
– Эйлин, это к тебе. Пальто накинь.
И кто это собирается поговорить со мной наедине? Застегиваясь, я перебрала с дюжину вариантов, от жилички из особняка, которая желает стать музыкантшей, до дварфы-дочери, которая хочет сбежать от матери.
Реальность оказалась простой, но удивительной: за дверью меня ждал Руф.
– Как вы сюда попали?
В прошлую ссору Руф перешел на “вы”. Могла ли я не отплатить ему той же монетой?
– Я забрался на дерево, потом на стену, спустился на эту сторону по веревке.
В темноте я дерева не увидела, но кажется, оно растет шагах в пяти от стены. Значит, прыгал дварф как гоблин-клюквенник. Говорят, по болотам приходится изрядно поскакать.
– Я вас слушаю.
Руф молчал. Света из окон флигеля было слишком мало, чтобы рассмотреть в этой бороде выражение лица. Пауза затягивалась.
– Дон Стоун?
– Я хотел объясниться, почему я за тебя так сильно волнуюсь.
– Потому что ты видел слишком много неприятных случаев в прошлом. Мне уже объяснили. Но это не дает тебе права вмешиваться в мою жизнь.
– Не дает, – кивнул Руф и замолчал.
Я ждала. Ночная птица просвистела простенькую трель, прогрохотали колеса кэба, из открытого окна особняка послышался смех девушек, а я все ждала.
– Эйлин… госпожа Рандок, это не единственная причина. Существует вторая, безусловно, связанная с первой, которая, впрочем, тоже не дает мне права вмешиваться в вашу жизнь, но тем не менее, я смею надеяться, хоть сколько-нибудь объяснит, отчего я вчера не смог сдержаться. Дело в том, что я… что ты… вы…
Он снова замолк.
Демоны. Этого еще не хватало.
Я постаралась затолкать поглубже нечто, отдаленно напоминающее смесь радости с надеждой, и прикрыла сверху страхом и разочарованием. Все шло так, как должно было идти – я еду в Ксинм со своим трио, он – в Боулесин. Не мог до Иркатуна подождать?
Руф заговорил так тихо, что я едва удержалась, чтобы не подойти ближе.
– Демоны. Хотел бы я, чтобы моя жизнь повернулась иначе. Чтобы надо мной не довлели неодолимые обстоятельства. Чтобы я мог быть самим собой и распоряжаться своей судьбой без оглядки. Но в существующих обстоятельствах сие невозможно, как невозможно мое объяснение.
Я еду в Ксинм. Он – в Боулесин. Он едет в Боулесин со всеми его обстоятельствами. А подросшее разочарование мы отправим поглубже, благо, освободилось место от испарившихся… непонятно чего.
– Благодарю вас, дон Стоун, за подробнейшие разъяснения. Желаю счастливого пути и удачных ангажементов в Боулесине.
– Эйлин!.. Да, ты права... Госпожа Рандок, простите, что отнял у вас столько времени, и примите мои искренние пожелания здоровья и благополучия.
Он потянулся, будто бы за цилиндром, но наткнулся на капюшон плаща. Поклонился, махнув воображаемой шляпой, и пошел к стене.
Дешевый фигляр!
Я плохо видела, как он поднимался, лишь слышала шорохи. Наконец, силуэт дварфа выпрямился на фоне темно-серого неба и замер. Смотрел… на меня? Наверное. Ничего больше в темном саду не было. Подождав невесть чего, он исчез под истошные вопли ворон.
Я подождала еще. Вороны угомонились. Кажется, никто не стонал. Значит, до земли дварф добрался без членовредительства.
Теперь можно и во флигель вернуться.
Феидхелм чесала брюшко развалившейся на ее одеяле Рсяк. Не отрываясь от важного занятия, гоблинша глянула на меня искоса с еле сдерживаемым любопытством.
Софра сдерживаться не стала – соскочила с кровати, подбежала ко мне и помогла снять пальто.
– Ну как? Поговорили?
– Да. Поговорили.
Подруги замерли в ожидании.
Терпение Феидхелм имеет свои пределы:
– И? О чем говорил-то?
Я скривилась:
– У него обстоятельства.
Подруги разочарованно вздохнули.
– А… Обстоя-а-ательства. Поня-атно. – Гоблинша поднялась с корточек, и сняла крышку с кастрюльки. Повалил пар. – Тебе чай или малину?
– Чай, но послабее. С малиной.
Чай пили молча. Софра то порывалась что-то сказать, то, осекшись, утыкалась в чашку. Все-таки мы неплохо изучили друг друга.
Только ночью, заворачиваясь в одеяло, я услышала с другого конца кровати тихое “Ну и тьфу на него. Тоже мне, горняк угрюмый”.
* * *
И все же оставшиеся дни в Корундэйле были испорчены. Я гуляла по Королевскому бульвару, рассматривала картины в музее, покупала открытки с видами дворца у самого дворца, пила чай с Фредом и Стефенсом, пела на празднике дварфов, паковала вещи в сундук и саквояж, выбирала в бакалее сыры и колбасы, печенье в кондитерской и хлеб в пекарне – и над всем этим, будто тонкая, едва заметная вуаль, колыхалось неуместное разочарование.
Кирилла подобрала нас на южной станции Ониксов. В малом оникбусе сидений всего на двенадцать существ, но расстояния между рядами сделали больше, чтобы было, куда ноги вытянуть. Это-то понятно – эльфы обычно высокие. В одном ряду сидеть могли только трое – эльфы не любят зря рубить деревья, и вместо того, чтобы расширять дороги, заказали мобиль поуже.
Сзади оникбуса открывалось отделение для багажа. Судя по размерам, на каждого эльфа должен приходиться сундук едва ли не вдвое больше нашего. Похоже, что эльфы собираются ездить из Леса в Лес, не ограничивая себя в выборе гардероба. А еще эльфы любят путешествовать с удобствами, и эти удобства дварфы расположили в конце прохода, за последним рядом. Ради одного этого стоило родиться в Лесу.
– Кирка, а кто будет управлять оникбусами в Лесах? Неужели эльфы смогли привыкнуть к магмеханике?
– Какое там. Эльф как за рычаги сядет, так сразу – брык! Наши сейчас полукровок учат недалеко от Ксинма. Некоторые тоже не могут, а некоторые ничего. Таких отобрали. Мы туда и едем. Оттуда местные дилижансы в город ходят.
Кирка задвигала рычагами, оникбус выполз на ровный, залитый битумом тракт.
– Это на Боулесин, – Кирка ничуть не досадовала, что приходится едва ли не кричать; голосовые связки у двафов крепкие, мощи грудного резонанса оперные примы позавидуют. – Хороший тракт! Мало пока таких, этот первый был. Мы полдня проедем, а потом свернем на Ксинм, там дорога похуже, но тоже ничего, ровная, из укатанного щебня, битумом только слегка полили.
Было тепло, как при хорошо прогретой печке. Рсяк развалилась на двойном сиденьи. Феидхелм с Киркиным сменщиком сели за ней и, судя по всему, нашли общие темы. Софра устроилась на краешке, поближе к Кирке – здесь тоже общих тем много. Мне же хотелось помолчать.
Столичные предместья тянулись далеко за южную окраину, но и они начали редеть, сменяясь полями, перелесками и селениями.
Феидхелм права.
Права наша мудрая гоблинша.
Я больше не вспоминаю зеленое платье, на которое Сайлас уломал меня за неделю до развода. Я прикидываю, какие еще блузки, кроме белой, подойдут под темно-красный жакет из столицы.
Я больше не вспоминаю пирожные в кондитерской возле моей гимназии – однажды я ехала мимо нее с тюками одежды и следом от кольца на пальце. Не вспоминаю. Я жалею, что вчера в пекарне на Томатном спуске осталась только одна лепешка с маслинами; пришлось взять три с сыром, впрочем, тоже вкусные.
Я больше не вспоминаю Сайласа с его любовницами. Я думаю про… демоны драные! – про Руфиуса Стоуна с его обстоятельствами.
Рубиус Эдриф. 7 ноября. Корундэйл
Все счастливые влюбленные счастливы по-своему, а все несчастливые несчастливы одинаково.
Руби чувствовал себя очень, очень несчастливым.
По дороге в отделение Королевской почты, глядя из окна кэба на серое небо между камнями мокрой мостовой, он признался себе в природе своих чувств к Эйлин. Ссора в варьете и последующее примирение не оставляли иных толкований: он влюблен. Влюблен напрасно, влюблен безнадежно! В существующих обстоятельствах никакой роман никак не возможен.
Обстоятельство первое: он вынужден представляться дварфом. Простит ли Эйлин ложь? Раскрыться до того, как он узнает об ответных чувствах, значит сильно рисковать. А пробуждать в женщине чувства, пребывая в чужой личине, есть ложь еще худшая, еще более непростительная.
Обстоятельство второе, на которое ему раскрыл глаза Сатч: Эйлин с трудом приняла помощь Сатча в столице, и то во многом потому, что Сатчу нужна помощь Эйлин – с вокалом задумки Сатча имеют все шансы развиваться как настоящее новое направление, а не временная мода, игрушка для виртуозов. Но Эйлин, начав путь в музыке под крылом мужа, хочет узнать, чего она стоит сама по себе, без покровительства коллег. Получив эти сведения, Руби понял, что отношения с мужчиной немедленно покажутся Эйлин ловушкой, петлей на крыльях, стенками клетки, и всякое чувство угаснет, не разгоревшись.
Обстоятельство третье, которое возникло после того, как Руби прочитал письмо от брата: Стаборн не отступится. Слишком большие деньги стоят на кону.
Уже через год Руби достанется изрядная сумма. Лет через десять он станет весьма богатым человеком. Но и это не всё.
В квартиру на Томатном спуске Руби пришел в таких расстроенных чувствах, что Сотр вызвался перерезать горло всем недругам по очереди. И пусть нельзя – он постарается тихо. Его учили.
Сотра убедили, что резать горло никому не надо, даже если очень хочется. Во-первых, это не решит затруднения. Во-вторых, добавит новых.
Все оказалось еще хуже, чем Руби думал, и даже надвигающееся богатство не подняло настроения. Скорее, наоборот. Эта сумма получается слишком значительной, чтобы принимать ее как дар. Совесть не позволит. Придется помогать в делах тем или иным образом.
Но сейчас… сейчас нужно признаться друзьям.
Томас сбегал за мясным пирогом и овощами. Сатч достал бутылку столового вина. Разложили, разлили, утолили первый голод, разлили снова и с интересом уставились на Руби. Тот собрался с силами.
– Моя семья владеет землями к югу от Боденсита.
Томас присвистнул. Сотр вопросительно посмотрел на Сатча. Тот пояснил:
– Такой же город, как этот, в Боденсии. Земли хорошие. Денег много. Много же? А, тебя же отец выгнал!
– Землями сейчас управляет брат, и он положил мне небольшую долю дохода от земель на содержание. В наших кругах так положено. Считается, что предки обеспечивали всех потомков.
– Поэтому Стаборн за тобой гоняется?
– Нет. Этого хватило бы неплохо жить в Боденсите одному. Золотыми не сорить, но неплохо. Дело в другом…
Руби замялся. Том не выдержал:
– Ну! Не тяни!
– На нашей земле нашли каменное масло.
Томас присвистнул еще протяжнее. Сатч нахмурился, что-то припоминая. Сотр снова ничего не понял.
Руби пояснил:
– Черное такое, тягучее, горит. – Он постучал по светильнику: – Вот это масло из каменного делают. И еще много всего. – Он уронил руки на стол и сам чуть ли не скукожился от навалившегося груза. – Мы и не подозревали ни о чем. Недавно королевские землезнавцы предоставили канцелярии Его величества отчет о территориях, где, возможно, есть каменное масло. Против нашего имения там стоит “весьма вероятно”. Отчет попал на глаза некоему родственнику Стаборна. А Стаборн как раз выяснял, стоит ли выдавать за меня дочь. Узнав от родственника про такие вот дела, Стаборн нанял мага и втихаря проверил. Тот говорит – есть каменное масло, есть. И место показал. – Руби продолжал рассматривать руки, боясь прочитать по лицам друзей отчуждение.
И Сатч подтвердил его опасения:
– Вы теперь, значит, богатенькие будете.
Руби кивнул, не поднимая глаз.
– И тебе часть полагается, значит, – проворчал орк.
– Все хуже. Я бы не взял денег…
– Тесть возьмет, – развеселился Том.
Смешно ему… собаке…
– Тесть возьмет всё, – сказал Руби вслух. – Он поднимет бумаги о моем первородстве и добьется передачи земель мне. То есть, себе, по сути.
– Погоди, но отец же еще жив.
Рубиус пожал плечами:
– Стаборн докажет, что раз он уже пять лет не занимается делами, а значит, неспособен или болен.
– А теперь, – Сатч поставил локти на стол и посмотрел на Руби в упор, – расскажи, почему ты не можешь отправить Стаборнов далеко на север с их бреднями.
– Потому что я трус! Я струсил!
Компания молча ждала продолжения. Руби глотнул еще вина, с сомнением посмотрел на кружку и сам себя устыдился. А еще Эйлин не советовал…
– Когда я ушел из университета, брат попросил хоть изредка появляться на светских вечерах, чтобы про семью не шло унизительных слухов. В конце весны на одном таком вечере я решил, что достаточно помелькал на глазах света и спустился в сад.
– Дай угадаю! – Том едва не подскочил на стуле. – Ты заступился за девицу! Ее хмырь из ваших, благородных, в кустах зажал, да?
– Почти. Хмырей, как ты выразился, было трое, один настаивал на поцелуе, дружки смеялись… Я потребовал оставить девушку в покое. Они намекнули, что если я не оставлю в покое их и не пойду своей дорогой, будет драка.
– Что-то я не верю, что ты драки испугался, – Сатч с сомнением покачал головой.
– А ты поверь. Следующим вечером у нас с ребятами был ангажемент на свадьбу у одного столичного дельца.
– Ясно-понятно. С битой рожей играть для денежных мешков не пустят, – Том явно немало свадеб повидал, работая в ресторации.
– Да. Я подвел бы ребят. И мне пришла в голову весьма странная идея. Может быть, я слишком много игристого выпил… Я назвался женихом этой девицы. В этом случае задираться чревато – на моей стороне честь рода, а значит, и сам род. Они ушли. Я представился, она тоже… Я проводил ее в зал, а поскольку мы вошли вместе, счел неверным сразу ее бросить, станцевал с ней один танец и отвел к отцу. Она нас представила, мы раскланялись, и я посчитал, что на этом приключение закончилось.
– Ха! Только началось!
– Только началось. У Стаборна пять дочерей, три в брачном возрасте, еще две скоро войдут… Майра – старшая. Через неделю госпожа Стаборн прислала на адрес поместья приглашение на обед. Как оказалось после, Стаборны навели обо мне справки и вознамерились во что бы то ни стало выдать за меня хотя бы одну дочь, – и на глумливый хохот слушателей поправился: – То есть… какую-нибудь из дочерей.
Сотр заинтересовался, есть ли в Вавлионде многоженство. В некоторых горских кланах есть. Его разочаровали.
Руби переждал всеобщее веселье и продолжил грустную – в самом деле грустную! – повесть.
– Тогда я еще не знал, отчего такой интерес, но намерения Стаборнов понял. Увы, разделить их я не мог – девицы оказались малообразованными и неинтересными. После обеда меня битый час мучили игрой на пианофорте и пением – то и другое даже для домашних концертов недостаточно хорошо. Мне, разумеется, пришлось изобразить внимательного слушателя. Не придумав, чем еще остановить поток их щебетания, я предложил сыграть и спеть. По всей видимости, это окончательно убедило барышень в моей ценности как брачной добычи. Девицы засыпали меня восторгами и потянули показывать особняк, картинную галерею, фамильные украшения – словом, вели себя так, будто я уже чей-то жених, только они пока не решили, чей.
Руби сделал паузу, размышляя, обидеться ли на новый взрыв смеха, но решил, что не стоит.
– Через месяц Стаборн приехал в наш особняк в страшном гневе – как утверждает брат, довольно-таки неискреннем. Он принял Нури за меня. Мы очень похожи, и если не стоим рядом, малознакомые люди нас путают. Брат не стал поправлять его ошибку, а выслушал претензии: я слишком затянул помолвку, моя будущая родня начинает волноваться. На удивление брата, что ему неизвестно ни о какой помолвке, Стаборн заявил, что меня, должно быть, подводит память. И у него есть три свидетеля, не считая дочери, которые могут поклясться в храме, что я назвал Майру своей невестой.
– Ах ты ж тартылган!
– Вот же поганец! Он с теми хмырями стакнулся?
Руби кивнул.
– Нури раскрыл, кто он таков, и сказал, что я на деле уехал в путешествие. И семья Эдриф не советует Стаборну предавать дело огласке – репутация девушки, от которой сбежал жених перед свадьбой, непременно пострадает. Ее сестрам будет чрезвычайно трудно найти приличную партию. На что Стаборн ответил: “Сбежал? Догоним” – и ушел. Брат немедленно послал в Синюю Мышь курьера с письмом, где пересказал визит Стаборна и посоветовал и правда уехать. Он предложил переждать где-нибудь в провинции несколько месяцев в надежде, что со временем Стаборн оставит свой план. Если я отрекусь от невесты прилюдно, наша репутация пострадает сильней, чем Стаборнов. Поэтому до храма лучше не доводить.
– Репутация, репутация… – проворчал Сатч. – Как хорошо, что у нас ваших закорючек не водится.
С серьезным видом Руби заметил:
– О да, вам своих хватает, – и мог поспорить, что Сатч тоже вспомнил тетушку Гобрагу. Иначе отчего бы на короткое мгновение орк втянул голову в плечи?
– Ты сразу уехал, – проявил догадливость Том.
– Да, в Норгид. Не прошло и месяца, как меня попытались похитить. На следующий день я купил коня и поскакал в Вавлионд, надеясь оторваться от преследования. Как видите, не удалось.
– Значит, тебя собираются приволочь в храм, а там деваться некуда, так?
– Так. Угроза, действительно, серьезная. Стаборны небогаты, но у них едва ли не три дюжины близких и дальних родственников на разных постах.
– Да-а, лучше не попадаться.
– Ты вот что скажи, – Сатч достал вторую бутылку. – Как выкручиваться будешь? Не век же бегать.
– Нури пообещал поднять связи и найти что-нибудь, чем можно прижать Стаборна. Мы условились, что недели через две он снова напишет. Хорошо, что у вас есть Королевская почта.
Том и Сатч одинаково хмыкнули, и Руби вспомнил, сколько эта почта стоит, и что его друзья вряд ли хоть раз задумались отправить послание таким путем. Он поторопился загладить неловкость:
– Брат прислал вексель. Хватит и на Королевскую почту, и на апартаменты получше.
– Нет уж, – Сатч хлебнул полкружки вина сразу. – Будем жить по средствам. И тебе сорить гольденами не советую, заметят. Ну разве что, теми, что Муч платит.
Руби вздохнул, но пару бутылок хорошего вина решил все-таки купить.
Рубиус Эдриф. 10 ноября. Корундэйл
Помня урок, он больше не давал Эйлин советов, но когда после концерта ее зазвали за стол весьма неприятные типы, на всякий случай подсел с другой стороны.
Типы были из породы молодых бездельников – это Руби-Параграф увидел сразу. Скверно. Господину Мучойрису иногда приходится выпроваживать таких с поддержкой дюжих работников сцены – те принимаются многозначительно двигать стульями вокруг припозднившегося зрителя. Если гость сообразителен, то понимает – пора бы и честь знать. Если нет, ему сообщают напрямую.
К полуночи варьете опустело – как обычно в воскресные вечера. Уже разошлись и зрители, и артисты, а эти заказали еще две бутылки игристого – после кракензоля! – и расходились, и расходились…
Бездельники устроились вокруг Эйлин. Мучойрис при поддержке Сатча прямо заявил, что варьете закрывается. На что ему ответили, что вот только сейчас все допьют вместе с милой дамой, и сразу уйдут.
Эйлин держала лицо, но Руби видел – сидит как на иголках.
– Ха, игристое! – фыркнул он. – Господа, позвольте угостить вас самым дварфийским напитком, который только можно сотворить из недостойных человеческих ингредиентов. Могу я попросить еще два раза кракензоля? Немного, на два пальца хватит, но непременно в высоком стакане.
Мучойриса перекосило, но Сатч ему что-то шепнул, и директор кивнул официантке. Та мухой метнулась к бару и принесла заказ.
Руби недрогнувшей рукой долил кракензоль игристым.
– А ты?! Э! Борода, ты с нами пить не будешь? И бороде два пальца!
Что ж… Сатч его как-нибудь дотащит.
– Господа, выпьем за суровые ледники на вершинах Синих гор – место для настоящих мужчин!
Он сделал глоток, и убедившись, что оба типа заняты выпивкой, показал Эйлин глазами “иди”. Та бесшумно вскочила и выбралась из окружения, перепрыгнув на следующий ряд – благо, один из работников сцены сообразил отодвинуть там столик.
Но типам уже было не до дамы.
– О-о! – заорали они на два голоса. – Повторить!
– Суровые ледники, господа! – Руби нес, сам не зная что. После демонской смеси ему хотелось спасти не только Эйлин, но и все варьете сразу. – “Ледяное сияние” лучше пить под снегом! Здесь не Синие горы, но сегодня идет снег!
– П-пальто… Где мое п-пальто? Будем… эп… под снег… гом!
Принесли пальто для обоих типов и плащ для Руби-Руфа, быстро налили еще три порции, и вот уже дварф выходит из варьете вместе с новыми знакомыми. По дороге они чокаются и что-то орут, его объявляют “отличным парнем, хоть и борода”. Расставаться с ним вовсе не желают и крепко держат с двух сторон. Или держатся за него?
Как и обещалось, на ступенях варьете допивают стаканы и оставляют их на парапете. Типы следят, чтобы “борода” тоже выпил все, после зовут к себе продолжить. Здесь недалеко… Совсе-ем недалеко…
Рубиус Эдриф. 11 ноября. Утро…
Первым делом Руби ощупал лицо. Все на месте: и борода, и усы, и брови. Не зря он потратился на самое стойкое зелье. Ничего не отклеилось. Маг-алхимики в Вавлионде знают свое дело.
Глаза открылись с трудом.
Сквозь узкие щелочки Руби смотрел на потолок. Ресницы мешали оценить его чистоту и качество, но распахиваться шире глаза отказались.
– Плохо, да?
Сотр. Его гортанный выговор ни с чем не перепутаешь.
Рука горца подняла голову Руби и влила ему в рот пару глотков воды. А потом еще. И еще.
– Отец говорит: пьешь ыран – пьешь ыран. Пьешь геалач – пьешь геалач. Но не… не… не ыран, потом геалач. А ты и ыран, и геалач.
– Нельзя мешать, да. Знаю. – Руби едва ворочал языком. Закрыл глаза – стало легче. – – Так надо было.
– А нельзя?..
Руби приоткрыл глаз, чтобы проверить, действительно ли Сотр предлагает перерезать глотки тем типам. Но Сотр изображал “дать по башке, и дело с концом”.
– Нет… а-ы-ы…
Мотать головой определенно не стоило.
Он в брюках или нет? Засомневавшись, что сможет определить на ощупь, Руби откинул одеяло и скосил глаза.
Не иначе, “Сияние” придумали демоны. Руби даже показалось, что один из них стоит рядом, и в руках у него почему-то накрытый белой салфеткой поднос.
Брюк не было, рубашки тоже. Руби лежал в кальсонах. Сотр в кальсонах сидел напротив.
Вместо демона в черном костюме обнаружился фрак с жилетом на спинке кресла, а вместо подноса – стопка прочей одежды с блестящими запонками поверх белой рубашки.
Привидится же.
Горец помог Руби сесть и дал стакан с водой. Выпив до дна, Руби медленно повернул голову влево, вправо, вверх… хотя на потолок он уже смотрел, и с тех пор ничего не изменилось.
В окно сочувствующе заглядывал серый день. Солнечный луч на миг выскользнул из-за облачных лохмотьев, издевательски блеснул в стекле фонаря, остро царапнул глаза и пропал, будто шаловливый мальчишка, которого строгая мать загнала домой.
Проморгавшись, Руби осознал, что улица двухэтажных отдельных особняков выглядела совсем не похоже на столичную.
– Сотр, где мы?
– Они хотели домой. И показать тебе домой… дом. Показать их дом. Сели на этот… без лошадей.
– Так… – на этот раз Руби вовремя сообразил, что трясти головой не стоит. – Давай с начала. Я вышел из варьете вместе с ними. А ты?
– Ты… – он повертел пальцами у головы… – поцелованный Льоком. Такого нельзя оставлять. Я сапоги, плащ, и за тобой. Сатч медленно.
– Ясно.
Еще бы он не был поцелованным Льоком после “Ледяного сияния”. Первый стакан он не допил, из второго часть пролил на ступени. А типы по два полных выдули. Интересно, как они сейчас? О типах после “сияний” Руби подумал с удовольствием.
– Я за тобой. Они в… в это…
– Мобиль?
– Да! Они в мобиль, и тебя в мобиль. Я говорю – нельзя. Ходите плохо, совсем нельзя. Они говорят – тогда ты давай.
– Ты – что?
Сорт изобразил, как он двигает рычагами.
Руби понял, что всех четверых Льок не просто поцеловал, а облобызал с ног до головы – если они живы после того, как горец вел мобиль. Наверное, уехали совсем недалеко от Пурпурной. Может быть, в тех местах есть очень богатые кварталы с особняками. Не могли же далеко уехать.
Не могли ведь?
Оставив воображаемые рычаги, Сотр продолжил рассказ:
– Мне дали пить зелье. Сказали – видеть ночью и не спать. Я пил. – У горца загорелись глаза. – Я видел! Не спал! В горах такое не варят. Я ехал. Ночь ехал. Утром один проснулся, говорит, что он теперь.
Могли. Уехали.
– Сотр, где мы? Ты знаешь, где мы?
– Не знаю.
– Ты быстро ехал? Мобиль быстрый?
Сотр наморщил лоб, пожал плечами.
Руби поднялся, сглотнул и протянул пустой стакан. Горец налил еще воды из кувшина. Руби пил мелкими глотками, смотрел из окна на тихую улочку с небедными двухэтажными домами и восстанавливал вчерашний вечер.
Наверное, он отключился на ступенях варьете, когда закончилось “сияние”. Ребята не оставили бы его в беде, но мобиль, по видимому, стоял недалеко. Сотр переобулся и оделся быстрее всех, поэтому успел подскочить к мобилю, куда грузилась пьяная компания. Горца пристроили к рычагам. Одному Льоку известно, как ему удалось править мобилем.
Судя по солнцу, сейчас часов одиннадцать утра.
Из дальнейших расспросов выяснилось – куда они ехали, Сотр сам не знал. Ему говорили, направо или налево поворачивать, вывели на тракт и уснули. Руби спал, типы спали. Он ехал. Ехал медленно, но долго. В утренних сумерках проснулся один тип, крикнул, чтобы остановились. Сотр крутил рычагами, пока не удалось свернуть на обочину и встать в кустарнике – наверное, тоже Льок помог. Тип вышел, долго озирался, говорил непонятные слова, смотрел на Сотра, на Руби, на спящего товарища, хватался за голову, отошел в заросли… потом вернулся, пересадил Сотра назад, сам за рычаги, и поехал дальше. Сотр устал, уснул. Проснулся уже у этого дома. Один тип кое-как поднял второго. Сотр повел Руби. Им показали эту комнату, и Сотр положил Руби на кровать, сам тоже лег.
– Сотр, почему ты не остановился, как только они уснули? Не повернул назад?
Горец вздохнул.
– Повернуть – нет. Не знаю повернуть. Там никого, вдруг звери. Ехать лучше. Я мог.
Руби сомневался, что около столицы рыщут жутковолки. Скорее всего, парень не стал разворачивать мобиль с риском съехать в темное топкое поле. В первый день за рычагами не до таких трюков. Тем более – в первую ночь. А вот к медленной езде по тракту он уже приноровился, может, ему даже понравилось. Вот и рулил до рассвета.
Комната была небольшая, с двумя кроватями, но хорошо устроенная – шкап, комод, столик со стульями, два кресла. Наверное, гостевая спальня. Одежду, и свою, и Руби, Сотр аккуратно расположил на кресле, даже бабочку развязал. Руби уже замечал, что горец с превеликим пиететом относится к нарядным костюмам.
За дверью обнаружилась ванная комната со всеми современным удобствами, мылом и полотенцами. Замечательно.
Вот и пригодились два маленьких пузырька, которые Руби всегда носил в кармане брюк: один – отклеить бороду, второй – приклеить назад.
К тому времени, как Сотр и Руби привели себя в порядок и оделись, в доме зашевелились, заговорили, затопали. На осторожный стук Руби ответил: “Войдите”.
Слуга с любопытствующей физиономией замер на пороге:
– Завтрак, господа. Если вы готовы, прошу за мной.
От мысли про еду Руби замутило, но Сотру он махнул – мол, пошли. По совету Руби, тот оставил бабочку и фрак в спальне, только жилет надел.
Типы за столом выглядели помятыми и виноватыми. Перед каждым стояла тарелка с овсяной кашей. На свету было хорошо видно, что типам лет по девятнадцать-двадцать, не больше, хоть и вымахали здоровыми. И похожи. Братья?
Руби сел, развернул салфетку и заложил ее за ворот. Сотр повторил его действия. Слуга тут же подскочил с кофшинчиком и вопросительно задрал бровь. Руби кивнул, и в чашечку полилась целебная, горько пахнущая жижа. Руби сделал глоток – недурно. Положил в рот ложку каши. Плевать на приличия, тем более, он дварф. Пусть юные господа посидят, подумают.
Сотр застучал ложкой. Руби выпил еще кофа и поднял глаза на хозяев дома.
– С кем имею честь?
– Билли Балдиз, – младший представил старшего.
– Дилли Балдиз, – кивнул старший на младшего.
– Сотр Барс, – Руби указал на Сотра; мучить этикетом горца не стал, представился сам: – Руфиус Стоун.
Теперь следовало замолчать, взять еще ложку овсянки и ждать, что скажут Билли-Дилли.
Старший вздохнул, поерзал и заскулил:
– Дон Стоун, господин Барс, поверьте, нам весьма неловко. Я приношу вам извинения от нас обоих за вчерашнее, – последнее он произнес с сомнением, будто не все помнил.
– Полагаю, даме вы тоже должны принести извинения.
– Даме? – в двойном вопле слышался невыразимый ужас.
– Даме, которую вы зазвали за свой стол и пытались напоить безмерным количеством игристого, а выпускать не желали.
– И… и что было дальше?
Побледнели. Это хорошо.
– Я отвлек вас “ледяным сиянием”, дама ушла, вы решили выпить под снегом, а после сели в мобиль и куда-то направились. Куда? Где мы?
– Липовая, дом тридцать пять… Особняк семьи Балдиз…
– К демонам адрес! – Руби начинал терять терпение. – В каком мы городе?
– Мы в Шалбайоне… Дон Стоун, могу я попросить вас об одном превеликом одолжении?
– Разумеется, вы можете попросить меня об одолжении.
– Умоляю! не говорите отцу и матушке, что я… демоны! Что кто-то из нас вел мобиль в подобном состоянии!
Рубиус насладился отчаянием юношества, съел еще ложку овсянки, сделал глоток из чашки тонкого фарфора – а ведь здесь умеют варить отличный коф! – и наконец ответил:
– Кто-то из вас и не вел мобиль в подобном состоянии. Кто-то из вас дал господину Барсу ночное зелье и бодрящее, и господин Барс управлял мобилем до рассвета, после чего кто-то из вас сменил его за рычагами.
– О! Господин Барс умеет управлять мобилем?
– Вчера вечером не умел. Но кто-то из вас оказался неплохим учителем и объяснил, какие рычаги когда поворачивать.
Остаток завтрака прошел в потрясенном молчании.
Рубиус Эдриф. 11 ноября. День. Шалбайон
Закончив с овсянкой, Руби встал со стула, вслед за ним вскочили оба Балдиза. Сотр с сожалением смотрел на давно опустевшую тарелку.
Руби усмехнулся:
– Господа, могу ли я попросить вас позаботиться о моем друге? Он не участвовал в возлияниях.
Господа его поняли, и Билли распорядился:
– Передайте кухарке сделать для господина Барса что-нибудь посущественнее.
Дворецкий изобразил легкий поклон:
– Слушаюсь. Полагаю, яи… – и глянув на зеленеющее лицо молодого хозяина, осекся. – Слушаюсь. Немедленно передам. Господин Барс, второй завтрак будет готов через четверть часа.
Оставив Сотра за столом, Руби прошел за братьями в гостиную. Пора брать бразды правления в свои руки.
– Итак, господа. Вчера утром вы взяли мобиль отца…
– Нам можно, – пискнул Дилли.
– Чтобы покутить в Корундэйле? Сколько отсюда до столицы на мобиле? Тракт, полагаю, из старых. Пять часов? Шесть?
Билли и Дилли опустили головы, и Руби почувствовал себя директором гимназии, который отчитывает неуспевающих. Приятное чувство оказалось! Хоть и весьма недостойное.
– Шесть… – признался младший. – Этот ваш… Ой! – получив тычок от старшего, он поправился: – господин Барс за пять часов и половины дороги не проехал.
Хлопок входной двери и гневный голос дали знать, что Руби может не беспокоиться про воспитание шалопаев. Эту обязанность выполнит тот, кому положено.
Вошедший в гостиную был, очевидно, господином Балдизом старшим. Госпожа Балдиз семенила за ним следом.
– Молокососы!
– Отец? Ты уже вернулся?
– Разумеется, я вернулся, как только мне сообщили, что мои сыновья не ночевали дома, а под утро заявились с некими неизвестными субъектами. Пришлось прервать визит к Ранкивам. Вечером я должен был отыграться! – Он перевел взгляд на Руби. – Дварф?
– Руфиус Стоун к вашим услугам.
– Хм. Из какого рода?
– Я… м… без семьи.
Балдиз скептически дернул ртом – лицо Руби все еще хранило следы вчерашнего.
– В таком случае, чем вы занимаетесь, когда не раскатываете на чужих мобилях с малолетними гуляками? Прожигаете жизнь? Пьете кракендзуль и танцуете при луне в непристойном виде?
Балдизы младшие хором шмыгнули носами, покраснели и спрятали глаза. Руби, напротив, смотрел прямо на отца этих охламонов:
– Я пианист, господин Балдиз.
– Дорогой! – госпожа Балдиз всплеснула руками. – Это же тот дварф, который играет новые ритмы с орком и людьми! Неужели не помнишь? Ну же, вчера говорили за десертом. Ардина показывала газету, и я прочла статью. Да-да, я запомнила, дон Стоун. Это же вы?
Рубиус поклонился любительнице столичных новостей:
– К вашим услугам.
– О… Прошу вас, расскажите, что за новые ритмы? Признаться, я ничего не поняла.
Руби лихорадочно шевелил мозгами.
В среду репетиция. Если он не приедет, Сатч расскажет Эйлин о том, как Руф напился после ее ухода – разумеется, из самых лучших побуждений расскажет – цени, на что наш пианист пошел, чтобы помочь даме в затруднительной ситуации!
Но спаситель дамы, вызвавший на себя внимание негодяев – это одно. Спаситель дамы, надравшийся до состояния беспамятного багажа – совсем другое.
Придется спасти еще и задницы этих бездельников от отцовского гнева. Но в отличие от Эйлин, младшим Балдизам он поможет отнюдь не из бескорыстия.
– Господин Балдиз, госпожа Балдиз, полагаю, ваши сыновья тоже наслышаны о новой музыке, и потому приехали в Корундэйл, со всей страстью желая приобщиться к нашему искусству. Господин Билли и господин Дилли были столь убедительны, что мы с моим другом сочли возможным навестить вас и дать камерный концерт. К сожалению, наше время расписано, но сегодня мы свободны.
Придавив отпрысков тяжелым взглядом, господин Балдиз шевельнул усом:
– Мы возвращаемся к Ранкивам. Я жду вас, дети, с вашими новыми знакомыми к семи часам вечера. Разумеется, на ночь вы не останетесь. Дон Стоун, благодарю вас за щедрое предложение. Когда проложили новый тракт на юг, Шалбайон оказался несколько на обочине культурной жизни. Я купил мобиль в надежде, что мы с госпожой Балдиз сможем выбираться в столицу хотя бы раз в месяц, но увы, увы… В отличие от моих сыновей я не просто развлекаюсь. У Ранкивов собрались весьма нужные для моего дела существа.
– Могу я поинтересоваться природой вашего дела?
– Мануфактуры тканей из эльфийского сырья в смеси с обыкновенным. Получается не так дорого, как без примесей, но красотой и прочностью превосходит все, что производят прочие народы. – Он хитро глянул на Руби. – Дон Стоун, вы предпочитаете черный?
– Только для выступлений. Мне больше по душе мокрый камень и грозовые тучи.
– Хороший вкус. А ваш друг?
– Земляные оттенки.
Они раскланялись, и чета Балдизов вернулась в карету.
– Странно, – Руби из окна видел, как они уезжают под цокот копыт прекрасной гнедой пары. – Почему ваш отец не пользуется мобилем?
– Вы же слышали, дон Стоун, мы здесь на обочине культурной жизни. На важные встречи все еще принято приезжать в карете, пусть даже вся она вместе с лошадьми стоит меньше мобиля. Откровенно попирать традиции не может даже такой человек, как наш отец. – Старший Балдиз покраснел: – Дон Стоун, вы нас весьма выручили. И тем, что оградили от… от безумных поступков в Корундэйле, и сейчас… Сколько мы вам должны?
После намека Балдиза-старшего брать гольдены горстями с младших было бы не совсем прилично. Кроме того, садиться завтра утром на дилижанс, который все одно приедет только в среду вечером… Нет, есть другой выход.
– Молодые люди, вы должны нам два гольдена на расходы – это раз, одолжить одежду господину Сотру, а если найдете рубаху достаточной ширины, то и мне, – это два. Как угодно, где угодно, но добудете лютню с артефактом громкости на сегодняшний вечер для Сотра – это три. И отвезти нас завтра в Корундэйл – четыре.
Дилли окинул взглядом фигуру “дварфа”:
– Отец когда-то купил рубаху Джеку на случай выхода к гостям… Это наш истопник. У него плечи как у вас.
У истопника нашлась не только рубаха, но и штаны, широкие и короткие. Руби пришлось подвязать их ремнем, чтобы скрыть фигуру. Сотру брюки Билли были коротковаты, но горец заправил их в сапоги – провинциальная мода вполне допускала такой стиль. Рукава, которые не доходили до запястий, скрылись под плащом. Концертную одежду отправили к прачке, наказав подготовить для вечера.
На четыре серебряных они купили по смене белья, еще два Руби отдал за пузырек для приклеивания бороды. Зелье снятия еще осталось, а вот клейкое закончилось совсем.
Когда кэб подъехал на Липовую, дом тридцать пять, карет-мобиль Балдиза уже стоял за воротами. Быстро управились.
Но в гостиной сидели удрученные Билли и Дилли.
– Из всех наших знакомых лютня с артефактом есть только у госпожи Ингерем.
– Но с госпожой Ингерем вы в ссоре?
– Не мы. Господин Ингерем попытался завести такую же мануфактуру, как у отца, но прогорел.
– Потому что…?
– … он пытался подкупить помощника отца и распорядителя из прядильного цеха, чтобы узнать рецепт нитей. Они все отцу рассказали. Отец через них подсунул неверный рецепт. У господина Ингерема много дорогого сырья пропало.
– Будет ли господин Ингерем у Ранкивов?
– Матушка говорила, что они редко выезжают.
Руби посмотрел на стенные часы. Половина третьего.
– Сколько ехать к Ранкивам? И сколько к Ингеремам?
– К Ранкивам на мобиле меньше получаса! К Ингеремам по городу что на кэбе, что на мобиле – десять минут.
Дом Ингеремов был поменьше, а сад выглядел запущенным. Нестриженные кусты, неубранные дорожки, некрашеная скамейка свидетельствовали, что господин Ингерем все еще не заштопал дыру в финансах. Сомнительно, что госпожа Ингерем выезжает – наверняка не на что купить новые наряды. А в провинции к нарядам еще более пристрастны, чем в столице. По меньшей мере, в Боденсии именно так, и вряд ли в Вавлионде принято иначе.
Руби с досадой поджал губы, отчего борода встопорщилась, будто нечесаная. Лютню госпожа Ингерем, возможно, и одолжит, но за такие деньги, что дешевле будет купить новую.
Сатч с Руби уже ходили по музыкальным магазинам и в Дигаре, и в Корундэйле. Такая, как у Сотра, обойдется в три гольдена. Но артефакт… артефакты дорогие.
Госпоже Ингерем нужны деньги, и от обиды, что у нее нет наряда пойти к Ранкивам, она непременно заломит цену. Нет-нет, о деньгах говорить и вовсе нельзя.
Руби взмолился садам Небесным, чтобы дали ему сок вдохновения для беседы с дамой. Позже он думал, что вопреки мнению храмовников, Льок пробрался в Небесные сады и набрал там забродивших плодов.
Служанка с мокрыми руками сообщила, что господина Ингерема нет дома и не будет до пятницы. Руби настоял, что им непременно нужно увидеть госпожу Ингерем – дело чрезвычайной важности.
Госпожа Ингерем с первого же мгновения неуловимо напомнила Томаса, но Руби никак не мог понять, чем. Она была светлее мастью, шире, плотнее… На лице замерзла гримаса неудовольствия: как ее посмели беспокоить некие сомнительные личности?
Никакого сходства с вечно веселым Томасом. И все же…
– Позвольте представиться: Руфиус Стоун. Мой друг Сотр Барс.
– Южанин в наших краях? Дварф? Я не вижу на вас знаков рода.
– Я без семьи, а сегодня попал в неудобное положение, и мне пришлось одолжить гардероб. Мой друг все еще плохо говорит на здешнем языке, но весьма сведущ в иных искусствах.
– В каких же?
– В музыке. Мы музыканты. Я пианист.
Госпожа Ингерем расхохоталась. И глядя на ее мимику, на ее движения, Руби, наконец, всё понял.
– Далеко же вы забрались, господин южанин и бездомный дон дварф-пианист.
Держать лицо Руби учили получше, чем эту госпожу. Но внутри он позволил себе выговориться: стерва, гадина, су… Нет, она не из псовых.
– Полагаю, не дальше, чем вы.
– Что-о?! – и приняв прежнее застывшее выражение, осведомилась: – Что вы имеете в виду, дон дварф?
– Что ваши предки в княжествах живут неблизко. О, прошу прощения, неужели это тайна?
Госпожа Ингерем медленно поднялась, и Руф забеспокоился. Обернется? Нрав у нее отнюдь не мирный.
– Как вы думаете, дварф и южанин, сколько у вас шансов выйти отсюда живыми?
– Вы испачкаете обстановку. Госпожа Ингерем, ведь вы не скрываетесь от семьи, не так ли? Иначе уехали бы подальше на юг. Вы скрываетесь от людей. Местное общество все еще подвержено предрассудкам. Вы мечтали о высшем свете, вышли замуж за человека, сподвигли мужа начать свое дело – увы, он потерпел крах. И теперь ваша мечта оказалась еще дальше.
По сузившимся глазам Руби понял, что несколько перегнул. Он сделал шаг к Сотру и шепнул: “Плед”.
Вовремя.
Оторванные пуговицы брызнули в сторону, и оскалившаяся росомаха метнулась к его горлу. Руби метнулся в сторону. Сотр метнулся с пледом наперевес.
Горец умел двигаться тихо, когда нужно, поэтому шума они не произвели. Руби понадеялся, что слуг в доме осталось мало, и в гостиную никто не войдет, пока хозяйка не позовет горничную, она же, вероятно, кухарка и все прочие должности.
Глухо рычащую, закутанную по горло в плед госпожу Ингерем ловкий Сотр прижал к креслу, с легкостью уворачиваясь от щелкающих челюстей. Руби счел, что можно продолжить беседу.
– И все-таки поговорим. Светское общество небольшого городка – неужели оно того стоит? Выпрыгивать из своей шкуры, чтобы влезть в чужую; скрутить истинную сущность, запереть тоскующего зверя – вы поселились близко к центру, далеко от окраин, и вам нечасто выпадает шанс побегать в ипостаси. И все для чего? Чтобы выпить чашку чая среди расфуфыренных клуш, чьи мысли заняты завистью к таким же клушам и способами вызвать ответную зависть?
Госпожа Ингерем больше не пыталась укусить Сотра. Она взглядом обещала Руби убить его, только дайте шанс.
– Вы хотите провести сегодня вечер у Ранкивов, не так ли? Будут выступать два известных столичных музыканта, которые волей случая оказались здесь, в Шалбайоне.
Госпожа Ингерем перестала рычать и замерла.
– Мы можем вам помочь. У вас нет платья? Не беда. У вас будет платье по последней столичной моде – если, разумеется, вы оставите попытки меня съесть. Я помогу вам, но вы все же подумайте, нужно ли вам то, к чему вы так стремитесь. Сотр, отпусти госпожу Ингерем, и давай отвернемся.
– Тебя опять Льок поцеловал? – изумился Сотр.
– Если она вцепится мне в затылок, завещаю тебе трость.
Сзади зарычало… Руби вцепился Сотру в плечо, чтобы тот не поворачивался. Зашуршало, зашлепало босыми ногами, затопало домашними туфлями, зашептало ругательства, громко хлопнуло дверью, затопало по лестнице.
Минут через десять госпожа Ингерем спустилась в гостиную.
– Можете повернуться.
Госпожа Ингерем переоделась. Визитеров она встречала в коричневом платье с бежевой клеткой, сейчас же выбрала сиреневое с изумрудными цветами и розовыми листьями. По мнению Руби – невероятно безвкусное.
И еще госпожа Ингерем была зла, не понять, на кого больше – на них с Сотром или на себя.
– Чем же вы можете мне помочь? Вы не модистка, дон дварф. С южанина спросу и того меньше. Вы полагаете, я поверю, что вы можете обеспечить меня платьем за оставшиеся часы?
– Я в этом уверен. Для начала мне хотелось бы посмотреть ваш гардероб.
Фыркнув, хозяйка повела их наверх.
С четверть часа Руби рассматривал ее вечерние платья, после чего потребовал достать те, которые безнадежно вышли из моды еще несколько сезонов назад. Не может быть, чтобы госпожа Ингерем их не хранила. Наверняка отложила, чтобы перешить, когда “свет” их надежно забудет.
– Вот это! Жженая умбра! Великолепно.
– Так я и знала! Дон дварф, вам следовало определиться донной, если вы желаете разбираться в платьях. Турнюры вышли из моды. Рукава сейчас должны быть пышнее. Уходите! – последнее она произнесла с рычанием, намекающим, что госпожа Ингерем может вернуться в прежнее настроение.
– Отпарывайте лиф. Отрежьте место, где складки зашиты, и у вас окажется достаточно объемная юбка, чтобы заложить новые по всей окружности.
– О да! Боковые швы окажутся спереди!
– Их никто не заметит. В столичном модном салоне висело платье этого сезона с верхней юбкой без складок, а из-под нее на две ладони виднелась вторая, в складку. Отрежьте верхнюю юбку от другого… вот этого – золотистая охра к жженой умбре подойдет прекрасно.
– А рукава?!
– Не нужны! В витринах столичных салонов висят платья с широким кружевом по пелерине на лифе и длинными перчатками.
– Какая еще пелерина?!
– Дайте карандаш и лист бумаги, я нарисую. На пелерину пойдут остатки охряной юбки.
– У меня нет широкого кружева!
– Будет! Сотр, останься и помоги, если надо.
– Я помочь?
Руби не ответил. Он сбегал по ступеням, и в голове у него щелкали колесики хронографа. Сейчас четвертый час. К половине пятого “дварф” должен вернуться назад с кружевом. За полтора часа они дошьют платье госпоже росомахе. Затем в особняк одеться и… ай! К демонам местную политику! Они довезут госпожу Ингерем до Ранкивов на мобиле Балдизов.
В первом же модном салоне Рубиусу сообщили, что магазинов, где может быть широкое кружево, всего два. И адреса дали. Шалбайон – небольшой город. Дам, которые могут одеваться по столичной моде, не так много.
Руби поехал в ближайший и изрядно поторговался, чтобы взять достаточно кружева на оставшиеся серебряные.
Образец, который он выбрал, был в две ладони шириной и выглядел достаточно богато. Хозяйка салона ушла внутрь – дорогие вещи запирались в шкапу. Вскоре она вернулась бледная с подрагивающими губами.
– Прошу прощения, дон Стоун, вам придется подождать два, может быть, три дня. Замок заело! Или… вы умеете работать с механизмами? Он не самый сложный, но работы ваших соплеменников.
– Я – нет. Но почему бы вам не послать за теми, кто его устанавливал?
– Сердоликами? Я, разумеется, пошлю немедленно, но они придут завтра или послезавтра. Впрочем… Может быть, если вы поговорите с собратьями… Я не вижу знаков рода…
– У меня нет семьи. Но вы правы, я что-нибудь придумаю. Прошу, не закрывайте лавку по крайней мере до семи.
Он кинул вознице лишние пару медяков, чтобы тот поторапливался, и к дому Ингеремов они подлетели с грохотом колес по выщербленой брусчатке, звоном упряжи и криками возницы, обещающими лошади яркую, но короткую жизнь.
Госпожа Ингерем разложила платье на обеденном столе и увлеченно орудовала иглой. Сотр, сидя на полу, обложился листами нот и разучивал сонату.
– Очень даровитый молодой человек, – заметила хозяйка, не отрываясь от пришивания лифа. – Вам следовало бы сразу сказать, зачем вы пришли, дон дварф.
– И вы одолжили бы лютню, госпожа росомаха?
Та хмыкнула и ничего не ответила.
– Сотр, пойдем. Ты мне нужен.
Горец с сожалением отложил лютню и покорно последовал за Руби.
Переодевались в кэбе. Руби нарочно нанял закрытый, пусть это и стоило лишних медяков. Он собирался купить что-нибудь у разносчика – утренняя овсяная каша уступила место неприятной пустоте – но на еду уже не было ни минуты.
Бороду и брови он снял, усы оставил. Такие усы люди-горожане вполне могут носить в провинции, а возиться меньше. Потом же назад клеить. Сюртук был узковат в плечах, но если не совершать излишних движений, это не очень заметно. А если совершать, треснуть может. Это ни к чему.
В дверь конторы Сердоликов пришлось стучать кулаком.
– Пошто дверь ломаешь, а? – высунувшийся дварф грозно уставился на Руби из-под кустистых, истинно дварфийских бровей.
– Дело чрезвычайной важности, дон Сердолик. Один из замков вашей работы отказывается открываться, а мне до зарезу нужен товар, который госпожа Лейс вздумала защитить таким образом.
– Завтра приходи.
– Мне непременно нужно сегодня, причем в течение часа.
– Я сказал – завтра!
Руби вздохнул. Он не любил подобных методов, но что поделать.
– В таком случае мне придется идти на рынок. Кажется, он еще открыт, не так ли? Полагаю, первый же карманник за полсеребра проводит меня к местным специалистам по замкам и запорам. Скажите, дорогой дон Сердолик, неужели вы хотите, чтобы они попробовали силы на вашем произведении за изрядную плату? В случае удачи слух, разумеется, немедленно разнесется по округе.
– Вымогатель! Жулик! Плут!
Дварф разъяренно двигал бородой, но дверь не захлопывал.
– Слушай, – Руби доверительно наклонился к бородатой физиономии. – Ты работать будешь? У меня и правда времени нет.
– Жди в кэбе. Тьфу на тебя, – и скрылся за дверью, где зазвенели инструменты.
Через три минуты они уже неслись к лавке изящных товаров. Ругань Сердолика заглушала неизменный грохот колес, но для Руби звучала музыкой.
Сотр в пальто поверх белья забился в угол. Благо, сапоги высокие, из-под полы голые ноги не видны. Руби выпустил грозного дварфа из кэба в лавку, закрыл дверцу и принялся быстро разоблачаться. Бороду ему клеил Сотр – без зеркала самому было бы невозможно.
Дварф Руф вошел в обитель дорогой галантереи, когда счастливая хозяйка расплачивалась с Сердоликом. Замок кто-то пытался вскрыть, хоть и неудачно, но дел натворил.
– Конкуренты это ваши, больше некому, – ворчал Сердолик. – Кому еще тряпки нужны.
Он глянул на “Руфа”, захохотал и вышел за дверь. Что ж, имени его дварф не знает, а если и пойдут слухи, с Руфиусом Стоуном их никто не свяжет. Хозяйка лавки ничего не заметила.
Кружева госпоже Ингерем досталось немного больше, чем Руби заказывал – извинение за задержку и труды. Та обрадовалась, потом развела руками:
– Увы, я все равно не успею. До Ранкивов на кэбе добираться с час.
– Вы поедете на мобиле. Будьте готовы в половину седьмого.
И забрав Сотра с лютней, вернулся к Балдизам.
Рубиус Эдриф. 11 ноября. Вечер. Шалбайон
Когда Руби сообщил, что платой за аренду лютни будет доставка госпожи Ингерем на бал, младшие Балдизы состроили одинаково недовольные гримасы, но промолчали. То, что к Ранкивам войдут порознь, братьев несколько успокоило. Но втискиваясь на заднее сиденье вместе с Руби, они позволили себе весьма недовольно пыхтеть.
Упираясь бедрами в жесткие колени Сотра, Руби и сам недоумевал, зачем он все это затеял. Сотворить из ничего платье модного фасона, потратить оставшиеся серебряные на кружево, переупрямить дварфа-ремонтника – и все ради того, чтобы Эйлин не узнала, как именно он выпроводил юных гуляк?
Получается, что так.
С другой стороны, провести этот день в разъездах по Шалбайону, переговорах с Балдизами, госпожой Ингерем и дварфом-ремонтником куда как приятнее, чем трястись в дилижансе. И ночь в гостевой комнате Балдизов, а не в пристанционном клоповнике… Определенно, оно того стоило.
Уже поднимаясь по ступеням особняка Ранкивов в загородном поместье, Сотр, будто стесняясь, спросил:
– Что мы играть?
И Руби почувствовал себя форменным идиотом.
Музыкальную программу назначили после первых закусок. Рубиус жевал очередную тарталетку и перебирал в уме возможные варианты. Перкуссию можно убрать, но что делать с партией трубы?
Мимо прошел слуга с подносом игристого. Руби ничего не пил до сего момента. После вчерашнего “Ледяного сияния” сама мысль о новых возлияниях вызывала отвращение. Даже жаль… Быть может, после игристого появился бы кураж…
А впрочем, он кто? Гимназистка на выпускном концерте? Или Руби-Параграф, который играл с листа в полутемных ресторациях, гостиных, кабаре, ночных заведениях сомнительного толка, а если разгулявшиеся гости смахивали ноты – то и без листа? Все равно к тому моменту никто уже не распознал бы отсебятину. Здесь существа приличные, но Руби с Сотром играют новую музыку, никому доселе незнакомые мелодии. К демонам партитуры!
Он обойдется без игристого. Нести отсебятину подобного толка лучше на трезвую голову.
– Сотр, ты сможешь сыграть “Южную грусть”, “Освободи моё племя” и “Пустынный конвой”, не слушая, что играю я?
– Сатч говорит, слушать надо.
– Я буду свое играть. Слушай только себя. Поверь, все получится.
Сотр с сомнением кивнул, но затем покачал головой:
– Три. Еще надо.
– Еще “Когда духи шагают” и “Колыбельную”.
– Ты поёшь?
Руби вздохнул и передернул плечами от застарелого разочарования в самом себе.
– Нет. Но я сыграю так, как она поет.
И снова вздохнул – по другой причине.
Сотр пожал плечами и устроился на стуле.
Руби сел на новенький круглый табурет, откинул крышку, прикрыл глаза…
Он не стал отгонять образ Эйлин. Напротив, он попросил ее петь и принялся ткать кружева аккомпанемента вокруг ему одному слышного голоса. Труба? Сегодня он вместо трубы. И ритм – два-четыре, два-четыре, четче, громче, хотелось бы быстрее… как бы хотелось быстрее! но Сотр…
Сотр будто уловил его настроение и чуть ускорил темп. Руби одобрительно улыбнулся горцу и закрутил мелодию. Он скользил с одной клавиши на другую, внезапно резал ритм и бросался в паузу с обрыва.
Взмахнув головой, Рубиус дал Сотру знак остановиться.
Кланяясь под аплодисменты, он был уверен, что и половина из здешней публики не поняла его игры. Но это же музыканты из самой столицы! Нужно восхищаться!
Три следующих номера не предполагали вокала, а партию трубы можно было заменить пианофорте без потерь.
И последнее – “Колыбельная”. Игра вместо вокала, конечно, не то… Но петь Руби не решился.
В конце им аплодировали вполне искренне. Публика вжилась в новый стиль, и уже на “Конвое” кто-то стал отбивать ритм каблуком. Плавная колыбельная окончательно уверила шалбайонцев, что если новая музыка и сотрясает основы, то в меру.
Отыграв обещанное, Руби облегченно направился к столам. Где-то здесь должен быть Сотр. Юные барышни определённо стреляли в него глазками. Как бы не засмущали… Где он?
Сотр обнаружился в дверях, сопровождаемый двумя обеспокоенными официантами. В руках у горца были здоровенные кухонные ножи.
Выйдя в центр зала, северянин громко объявил:
– Я танцую ритингур. Вы, – он указал филейным ножом на официантов. – Стучать. Так, так, так, так, – отбил ритм ногой. – Я скажу.
Испуганно-изумленные официанты кинули взгляд на хозяина дома, но тот, заинтригованный происходящим, кивнул, мол, разрешаю – возможно, потому что господин Ранкив стоял довольно далеко от юноши с ножами.
Официанты споро сняли бокалы с подносов и вооружились – один щипцами для тарталеток, другой сервировочной лопаткой.
Сотр встал в середине зала – разумеется, уже опустевшей, вытянулся в струнку, расставил руки в сторону и издал резкий клич, переходящий в клекот орла. Замолчав, он припал на одно колено и выбросил руку в сторону “перкуссии”. Официанты немедленно принялись громыхать приборами по подносам – сначала вразнобой, но постепенно выровняли ритм.
Его танец не был похож ни на что, виденное Руби ранее. Резкие движения, выпады, прыжки. Северянин будто дрался с невидимым врагом, дрался с дикой грацией, словно опасное и прекрасное животное. Возглас, крик, зов – как называть то, что вырывалось из горла горца?
Он упал на колени и завертелся волчком, вскочил и с размаху кинул ножи в пол, где они послушно воткнулись в хорошо вощеный паркет.
Кажется, хозяев порча имущества ничуть не смутила. Они хлопали едва ли не громче прочих гостей. Да, Ранкивы сегодня утерли нос всему шалбайонскому свету. Этот вечер будут вспоминать до лета.
Сотра немедленно окружили барышни, и он польщенно что-то им объяснял – в силу своих способностей, разумеется. Руби решил не мешать, но на всякий случай поглядывал в его сторону. Кто знает, как он воспримет привычное для света ничего не значащее кокетство.
Подали горячее. В этот раз прошли в столовую и сели за стол. Сотра устроили рядом с Руби. При виде разнообразия мяса у горца загорелись глаза. Барышни были позабыты.
Из размера особняка, из обстановки и стола Руби заключил, что хозяева бала, Ранкивы – если не самая богатая семья Шалбайона, то в первых строках определенно. Закуски и основные блюда вполне соответствовали представлениям Рубиуса Эдрифа о провинциальных столах. В те времена, когда он еще не порвал с отцом, на званых вечерах в поместье Эдрифов устраивали похожие застолья, только дичи было поменьше, зато присутствовали рыба и моллюски – сказывалась близость имения Эдрифов к океану. В остальном же всё напоминало приемы у Руби дома – столь же напыщенные господа, столь же разряженные дамы, столь же пустые разговоры.
Стараясь не привлекать внимание, Руби рассмотрел дам и убедился, что плоды его трудов на госпоже Ингерем смотрелись вполне и вполне достойно. Хозяйка вечера была в платье похожего фасона – очевидно, ей журналы моды доставляли едва ли не прямиком из типографии. Лишь одна гостья с манерами леди выбивалась из общего ряда – ее наряд выглядел так, будто пошит задолго до рождения Руби. При этом обращались к ней с неменьшим пиететом, чем к госпоже Ранкив. Возможно, в Вавлионде для аристократии свои правила.
Сотра потрясли семь блюд горячего: три мясных и четыре из птицы. Он попробовал каждое, не обращая внимания на любопытные взгляды и шепотки.
В том, что их с Сотром, рассматривали, Руби не видел ничего странного. Но ему показалось, что господин с широкими бакенбардами приглядывался чуть пристальнее других, и что-то промелькнуло в его глазах… что-то иное, нежели пустое любопытство.
После горячего объявили перерыв, и Руби уволок Сотра на балкон. Стараясь не рычать, он прошипел:
– Зачем ты танцевал?
– Там этот… с такими, – Сотр обрисовал бакенбарды, – показал вот так, – и сделал знак, соединив большой и указательный пальцы в кольцо.
Руби едва не взвыл:
– На юге это значит “хорошо”!
– Это значит “женщина”!
– У вас в северных горах, да?!
Ответ был очевиден.
– Я танцевать! Показать! Я мужчина!
Руби медленно вдохнул и выдохнул. Бестолочь ты горская, а не мужчина. Внимательный господин поймал Сотра как ребенка. Остается надеяться, что его интерес не выходит за рамки обыкновенной любознательности.
Вернулись в зал. Там подали десерты.
К выпечке у жителей Шалбайона особенная страсть. Это Руби заметил еще в разъездах по городу – едва ли не в каждом квартале была пекарня, кондитерская или кафе с изображениями булочек, крендельков и пирожных.
Сладкий стол у Ранкивов поражал воображение. Имбирные пряники с глянцевой глазурью, белой, блестящей, как платье дебютантки на первом балу; ореховые бисквиты, мягкие, пышные, как грудь оперной примы; помадки сливочные, нежные, как руки юной скрипачки в первой ноте ноктюрна; меренги легкие, воздушные, игривые, как ножки балерины, крутящей фуэте; корзиночки с кремом, сладким, манящим, розовым, как губы вокалистки…
Руби тряхнул головой – слишком долго он смотрит на десерты, а думает невесть о чем. Подошел, засунул в рот миндальное пирожное с клубничным конфитюром – никогда такого не встречал. Поискал глазами госпожу Ингерем. Вон она, стоит в кругу респектабельных клуш, куда так долго стремилась. Судя по взглядам и жестам, дамы обсуждали платье. Руби съел крохотный шарик из песочного теста с марципанами, решил, что хватит, но не удержался, подхватил еще одно пирожное.
– О, я вижу, вам понравились наши “жаворонки”.
Господин Балдиз показал на удивившие Руби пирожные.
– Жаворонки?
– Да, представьте, их делают только у нас, в Шалбайоне. Жаль, что вы ненадолго. Две кондитерские пекут их особенно удачно.
– Увы, в среду утром репетиция. Выступления не дают отлучаться надолго.
– Жаль, жаль… Но если снова окажетесь у нас, рекомендую “Сладкую ягоду” на Карамельной площади.
На Карамельной. Кто бы мог подумать.
– Господин Балдиз, могу я попросить вас кое о чем весьма деликатном?
– Разумеется, дон Стоун, разумеется.
– Нам пришлось одолжить инструмент у госпожи Ингерем. – И на полные удивления глаза Балдиза подтвердил: – Да-да, представьте себе. А поскольку господина Ингерема нет в городе, в благодарность мы обещали подвезти ее с бала. Но мы уезжаем слишком рано. Нанимать кэб, чтобы ждал ее все это время, чрезвычайно накладно, а здесь, за городом, кэба не найти. Не могли бы вы взять на себя эту обязанность?
– Подвезти господу Ингерем? Не может быть, чтобы давая такое обещание, мои сыновья упустили сущую мелочь…
– Нет-нет, не упустили. Но ведь у вас разногласия с господином Ингеремом, а не с его женой? Неужели вы откажете бедной женщине в такой малости – насладиться всем вечером целиком и доехать домой в комфорте и безопасности?
Балдиз-старший долго смотрел на Руби и, наконец, кивнул:
– Демоны с вами. Довезем вашу Ингерем.
– Премного вам благодарен.
Руби поклонился и отыскал молодежь:
– Господа, еще четверть часа, и мы поедем. Вино я вам не рекомендую, – Руби постарался не слишком ехидничать и подсластил тональность: – Но у вас есть время на десерты…
Он не договорил и быстрым шагом догнал Сотра.
– Куда? Нож положи!
– Он опять!
В двери балкона стоял тот самый господин с широкими бакенбардами. Издевается, мерзавец.
– Я его!..
Руби схватил Сотра за руку, тот попытался извернуться, но практика в тавернах Боденсита прошла не зря.
– Нож на стол!
Северянин вздохнул и повиновался – видно, вспомнил, что резать в этом странном королевстве никого нельзя.
– Теперь отдаем лютню, прощаемся и уезжаем.
Он отыскал госпожу Ингерем.
– Благодарю, – и протянул ей инструмент.
– О!.. У вас кровь!
Демоны. Хватая Сотра, он наткнулся ребром ладони на лезвие. Еще и на артефакт попало…
– Прошу прощения. Кажется, ваша лютня пострадала.
Замотав руку платком, Рубиус рассыпался в извинениях, но госпожа Ингерем махнула рукой – муж по возвращении все равно собирался разобрать артефакт и почистить. Он любит возиться с механикой и магмеханикой, даже у дварфов учился.
– Но отчего же вы возвращаете мне лютню сейчас? Я думала, что уезжаю с вами.
– Господин Балдиз-старший был столь любезен, что согласился подвезти вас после конца бала. Вам не придется оставлять общество столь рано.
Госпожа Ингерем расплылась от счастья, как шалбайонское пирожное, и Руби отправился прощаться с хозяевами. Сотра он на всякий случай вел под локоток.
Раскланявшись, Рубиус отыскал отпрысков Балдиза у десертного стола. Братья увлеклись пирожными не меньше, чем кракензолем накануне. Очень увлекающиеся молодые люди.
Горец на десерты не обратил внимания – так и не привык к сахару.
Назад ехали быстрее – вечером карет и кэбов меньше, а повозок и вовсе не было.
Говорили про сладкое. Руби был прав в наблюдениях – Шалбайон считал себя родиной доброй половины десертов. А когда их авторство отказались признавать, шалбайонцы выдумали еще несколько новых, и уж эти-то пекут только здесь. Братья оказались достойными знатоками истории кондитерского Шалбайона и его настоящего.
– Я в книжном как-то листал “Конфетное искусство”. Совершенно не то, совершенно! – горячился Билли. – Но никто не пишет книг про наш Шалбайон!
– Напишите, – пожал плечами Руби. – Вы люди образованные, вас, небось, еще и рисовать учили. Поговорите с мастерами. Наверняка есть те, кто хочет прославиться и отдаст рецепты.
Братья заспорили. Выяснили, что Дилли больше по рисовальной части, а Билли – по словесной. Идея внезапно показалась им интересной.
– А печатать где? В Шалбайоне книг не печатают!
Руби покопался в памяти.
– Я слышал, что в Боулесине есть печатная мастерская, где выпускают очень красивые книги на хорошей бумаге.
Дилли пришел в восторг, уже представляя себе издание про десерты в виде альбома с прекрасными гравюрами. Он-то сам эскизы сделает, а дальше дело за художниками.
– Да, да, это серьезный прожект, – Руби придал голосу тембр отеческого одобрения. – Вам, молодые люди, давно пора взяться за настоящее дело. Господин Балдиз не может на два дня в столицу съездить – на производстве занят. А вы бездельничаете. Нехорошо, нехорошо.
– Так он нас к делам не пустит, – заныл старший.
– А вы, надо думать, сразу управлять хотели? Так не бывает, молодые люди, так не бывает. Сначала в цех сходите. К станку вас, конечно, не поставят, но учетчиками какими-нибудь – вполне.
Он не очень хорошо знал внутреннюю работу мануфактур, но полагал, что между мастеровыми и хозяином стоит много других работников. Вот пусть и займутся делами, не все же на папином мобиле по столичным варьете разъезжать.
– А как поймете, – продолжал он тоном доброго дядюшки, – чем живет производство, подниметесь выше. Я уверен, отец вам не откажет. Или хотите, чтобы мануфактуры ушли из семьи? Господин Балдиз рано или поздно отправится на покой, и захочет ли он передавать дело всей своей жизни в руки… в руки столь несведущих отпрысков?
Руби хотел было сказать “в руки гуляк”, но осекся. Начнут спорить, и весь эффект насмарку.
Эта мысль так поразила младших Балдизов, что они погрузились в размышления до самого особняка. На прямых участках старший даже отрывал одну руку от рычагов и принимался что-то чертить в воздухе.
– Узоры у отца самые простые. А ведь можно… – бормотал Дилли, который по рисовальной части. – А могут ли эти его станки… или другие надо ставить…
Рубиус Эдриф. 12 ноября. Шалбайон – Корундэйл
Слуга поднял серебряную крышку с вензелями Балдизов, и яичница издевательски глянула на Руби маслянистыми радужками желтков. Куски бекона вальяжно разлеглись среди белков в окружении ломтей картофеля в мундире и помидорок-мажореток.
Невыспавшийся Руби не мог впихнуть в себя ни кусочка. Пришлось подняться достаточно рано, чтобы привести себя в порядок и не показаться хозяевам без бороды, усов, бровей и накладных плеч. Облака в ночном небе неуверенно подернулись белесой пеленой – солнце то ли встает, то ли еще нет; рассветать, или обойдутся?..
Вчера засиделись. Братья разложили вокруг Рубиуса альбомы гравюр и редкие, пока еще дорогие книги с цветными вклейками. Такой знающий, не чуждый миру искусств дварф непременно должен поучаствовать в обсуждениях прожекта.
Руби насилу уговорил их пойти спать. Билли и Дилли, конечно, будут меняться за рычагами, но все же выезжать в дальнюю дорогу после короткого сна – не лучшая затея.
Поиграв с яичницей в гляделки, он подтолкнул тарелку горцу. Тот уже слопал свою порцию и с превеликим сожалением отдергивал руку от тостов – собирать остатки хлебом, если едят в приличных местах, Сотра отучили еще в первые дни. Делиться едой, конечно, тоже против этикета, но кто знает, какие привычки у “дварфов” с “южанами”. Тосты достались Руби – на это его организм милостиво согласился.
После завтрака жизнь стала казаться чуть веселее. Рука почти не болела. У Балдизов оказалась прекрасная мазь от мага с тремя лекарскими звездами.
Ко входу подогнали мобиль. В притороченный сзади сундук для багажа уложили два саквояжа хозяев, фрак Сотра и парадные брюки Руби – братья поделились с гостями одеждой, чтобы те не ехали в концертных нарядах. Выбежал мажордом, всплеснул руками, вернулся назад и вынес две штуки полотна: одно цвета грозовых туч, второе – фундука. Уложили поверх остальных вещей, захлопнули крышку, повернули ключик в замке, затянули ремни – вот теперь всё.
– Не скрадут? – засомневался Сотр.
Руби уже шепнул, что полотно цвета лесного ореха – для него, и горец забеспокоился. Дилли толкнул сундук туда-сюда, тот не пошевелился:
– Видишь? Такими болтами прикручен, что и три орка не оторвут.
Руби предложили сесть вперед, но он отказался. Сотру все еще неуютно плечом к плечу с чужими.
День выдался светлый и довольно теплый для середины осени. Выехали с откинутым верхом. Руби опасался, что под таким встречным ветром борода отклеится, поэтому сполз пониже на сиденье. Сотр, напротив, подставлял лицо ветру и солнцу, которое уже поднялось на ладонь от горизонта. Он нарочно сел справа. Вокруг, сколько хватало глаз, тянулись голые поля, и скучнейший пейзаж привел горца в полный восторг – таких плоских и пустых мест он видел мало.
Все-таки большие города не для уроженца гор. Многие народы, переселяясь, искали привычные ландшафты или же создавали похожие. Руби слышал, что первые поколения дварфов строились больше вглубь, чем вверх. Теперь привыкли к открытому воздуху, но все равно каждый общинный дварфийский дом уходит вниз этажей на пять. Интересно, сколько нижних этажей было в особняке Ониксов, где проходила свадьба?
Когда солнце поднялось достаточно высоко, Билли покрутил рукоять с голубой эмалью. Крыша мобиля поднялась из-за спины, расправила складки и надвинулась до самого ветрового стекла, отрезая пассажиров и от солнечных лучей, и от встречного потока ветра. Сотр огорченно вздохнул, Руби вздохнул облегченно. Видно, утром он пожадничал, побоялся, что зелья на всё не хватит, и в дороге усы с бородой начали отходить от кожи. Теперь хотя бы не улетят.
Сотр заметил непорядок и придвинулся ближе:
– Этот спит. Этот не видит. Помогу?
И правда, Билли на рычагами не мог видеть ничего, что происходило у него за спиной, а Дилли в кресле справа от него уснул. Руби осторожно отцепил бороду и усы, похлопал себя по щекам.
Мобиль подпрыгнул – начался неровный участок дороги. Билли сбавил ход. В такой тряске нечего было и думать, чтобы клеить бороду назад. Руби прижался щекой к стеклу и попытался рассмотреть, далеко ли простираются каменистые колдобины и рытвины в засохшем суглинке. Навстречу ехал дуо-мобиль – смешная штука на трех колесах: одно обыкновенное впереди и два огромных сзади. Таких огромных, что верхняя кромка выше сидений. Ни стен, ни крыши нет, а единственный пассажир – за водителем. Бывают совсем занятные, где колес всего два. И как только не падают? Но этот был на трёх, а все равно узкий, намного уже карет-мобиля – в самый раз для старых улочек, где раньше с трудом разъезжались двое конных.
Дуо тоже замедлил ход и переваливаясь, поплелся по негодному участку. Руби уже различал, что пользуясь моментом, пассажир снял гогглы и платком протирает стекла – видно, запылились. На головах у обоих забавные кожаные шапочки – без полей и, кажется, на тонком ремешке под подбородком.
Два мобиля почти поравнялись друг с другом. Пассажир поднял голову, посмотрел на встречных. Руби посмотрел на пассажира.
Демоны, уже и здесь Стаборн мерещится.
Или…
Нет. Нет-нет-нет, не может быть!
Бесконечно долгую секунду Стаборн смотрел на Руби, а Руби смотрел на Стаборна.
Смотрел, и понимал всю глубину своей глупости. Это же надо – быть настолько неосторожным! Месяцами скрываться, убегать, строить хитроумные планы, и все для того, чтобы среди полей на пустой дороге снять бороду, и тут же быть узнанным!
Мобили разъехались. Руби без церемоний пихнул Сотра плечом и приник к заднему окошечку: Стаборн стучал водителя по плечу.
Демоны!
Он сунул Сотру в руки бороду, усы и пузырек. Хоть брови не отклеились! Зашипел:
– Живей! Стаборн!
Билли как раз вывел мобиль на ровный участок и вертел рычагами, набирая ход.
Сотр посмотрел в заднее окошечко и одними губами прошептал:
– Они сюда, – и подумав секунду, показал на Руби, потом на себя, потом снова на Руби: – ты туда, я сюда. Будто я был.
Как можно перепутать черноволосого и смуглого горца с бледнокожим темно-русым боденсийцем? Но попробовать стоило.
Вырвавшись на хорошую дорогу, Билли погнал вперед так, что в другое время Руби попросил бы сбавить темп, но сейчас юношеская прыть была на руку. Несмотря на то, что мобиль продолжало болтать – теперь из-за скорости – Сотр точными движениями налепил на Руби бороду и усы, кивнул, мол, все в порядке. Руби присел между сиденьями, Сотр перекинул легкое и гибкое тело в левую часть, и Руби, стараясь не мять “плечи”, вывернулся в правой.
Сотр глянул в оконце сзади:
– Скоро. Ты спи.
Руби прислонился углу между окном и сиденьем, подтянул плащ повыше и “уснул”. Разумеется, в щелочку из-под ресниц он посматривал, что происходит.
Дуо поравнялся с карет-мобилем, и водитель помахал затянутой в краги рукой – сворачивайте.
Билли сворачивать не спешил. Придерживая левой рукой главный рычаг правой он растолкал Дилли:
– Ты его знаешь?
– Нет… Чего он хочет?
– А кто его…
– Громотык с собой?
– Да уж не забыл.
– Ну так что?
– Что – что? Ты старший, решай.
Дилли подумал и показал на обочину. Билли заработал рычагами, мобиль замедлился и съехал на кромку поля.
Встали. Дилли и Билли вышли из машины. Младший с рукой в кармане сюртука встал рядом с братом. Старший дождался, пока парочка сойдет с дуо-мобиля и приблизится на достаточное расстояние, чтобы не приходилось орать, будто зеленщица поутру.
– Кто вы, и по какому праву нас остановили?
Он так старательно копировал твердый тон отца, что от натуги и тщания в конце едва не дал “петуха”.
Водитель дуо шел впереди, Стаборн держался за ним.
Подняв гогглы, водитель важно изрек:
– Уполномоченный королевской комиссии по расследованиям смертоубийств и крупных ограблений. Извольте пропустить нас к мобилю. Мы ищем опасного преступника.
Недоуменно глянув друг на друга, братья расступились. Руби внутри себя едва не взвыл: хоть бы документы спросили! А впрочем, помогло бы? Порадовало, что Билли все еще держит руку в кармане.
Стаборн вырвался вперед, подбежал к карет-мобилю, дернул дверцу и воззрился на Сотра. Потом, едва не просунув голову внутрь – на Руби. Тот дал плащу упасть с бороды, хмуро глянул на Стаборна исподлобья и хрипло буркнул:
– Чего надо?
Стаборн выпрямился и плаксиво крикнул своему спутнику:
– Его здесь нет! Но я же ясно видел!..
– Стаборн, вы… кхм… Господа, прошу извинить за задержку. Всего хорошего.
Они заспорили, и Стаборн зачем-то направился к полю, поглаживая грудь, будто болело. Да, в его возрасте такие путешествия – не шутка.
Сотр высунулся из мобиля и махнул братьям – мол, поехали. И правда, незачем задерживаться рядом со Стаборном.
– Можно и побыстрее, – посоветовал Руби, когда Дилли выводил мобиль на дорогу. – И так на этих камнях время потеряли, а еще и эти… уполномоченные, хе.
Потеряли они совсем немного, но как Руби и предполагал, разрешение поехать побыстрее Дилли воспринял с энтузиатичностью рьяной юности и разогнал мобиль, пожалуй, до его крайней скорости. Как бы не развалился, все же тракт здесь не из лучших. И все равно хорошо бы убраться подальше.
Интересно, что Стаборну понадобилось в поле? И, демоны его побери, как Стаборн его нашел?!
* * *
Доехали в ранних сумерках. Пользуясь руководством Руби, Билли подвел мобиль прямо к дому на Томатном спуске. В качестве ответной любезности Руби рассказал, где здесь рядом хорошие кафе и недорогие ресторации. Все были зверски голодны, поскольку к еде на трактах питали объяснимое предубеждение, а после встречи со Стаборном Рубиус старательно поддерживал это чувство во всех своих спутниках – останавливаться было бы недальновидным.
Сатч поприветствовал их громогласным:
– Слава духам, явились! Где были?! Ты, алкаш благородный, какого угрыхряка полез в мобиль?
Том сбегал к хозяйке дома и вернулся с двумя кружками отвара и мясным пирогом. На голодный желудок Руби говорить отказался.
Рассказывали долго. Сотр, как мог, участвовал, а в нужное время даже сделал несколько па из “танца с кинжалами”. Сатч восхитился:
– Сейчас программу менять не будем, но на будущее… Эт-то интересно!
Спать Руби лег рано. Это Сотр может день и ночь куролесить, и не запыхаться, а Руби почти в два раза старше. Завтра репетиция, и выглядеть нужно свежим, чтобы ни у кого и мысли не возникло, будто Руф по ночам не спит, а демоны знают с кем демоны знают чем занимается.
Снились корзиночки с кремом, сладким, манящим, розовым, как…
Рубиус Эдриф. 13-16 ноября. Корундэйл
Над загадкой Стаборна ломали голову все четверо. Идею подал, как ни странно, Сотр:
– Дети Тырка и Хидра как-то пошли искать… это… деньги? Но не деньги. Гнур спрятал. Убили давно.
– Сокровища искать ушли?
– Да, сокровища, да. Гнур много убивал, много воровал.
– Разбойник?
Сотр кивнул и продолжил.
По его словам выходило, что пятеро детей ушли искать сокровища убитого разбойника и назад не вернулись. Не то заблудились, не то далеко ушли, но так или иначе, в горах дети не выживут. Отец Сотра съездил за Видящей. Старуха-видящая порылась в вещах Тырков и Хидров, нашла в тряпье остатки рубахи, в которой сын Тырка когда-то дрался, и обрадовалась. Там кровь засохла. Долго что-то делала у костра, шептала, лоскут отрезала и сожгла, потом дала отцу камень с темным пятном. Нужно поворачивать камень пятном туда-сюда, как нагреется, значит, там дети. Или, по крайней мере, сын Тырка там.
Детей нашли голодных, замерзших, но живых.
Руби задумался, и чем больше он думал и вспоминал, как его находил Стаборн, тем больше он уверялся, что такой амулет и правда все объяснил невероятные способности Стаборна. Но где этот мерзавец взял кровь?
Демоны! Драные демоны!
От отчаяния Руби едва не треснулся лбом о столешницу. Когда Стаборновские вертихвостки показывали ему драгоценности, Майра щебетала про брошь тонкой работы и подала Руби “прелестную вещицу”, чтобы рассмотрел получше. Подала неловко, едва не выронив, Руби подхватил брошь и укололся. Булавка у броши оказалась острой и широкой, рана сильно кровоточила. Майра протянула ему платок. Руби прижал его к пальцу и держал, пока кровь не остановилась, изрядно испачкав батист с кружевами.
Выслушав историю, Сатч с сомнениями покачал головой. Стаборн раз за разом приезжает в город, где остановился Руби, но в городе от него удается скрыться. Почему?
Поскольку других предположений не было, решили проверить версию с кровавым амулетом. Для начала нужно сходить к магу. Вдруг человеческим магам что-нибудь известно про такие штуки? А Сатч попробует поговорить с местными орками. Наверняка в Корундэйле есть шаман, а если не в Корундэйле, так где-то рядом. И Рубиус, и сам орк понимали, что добиться встречи с шаманом “подхиляцкому” Сатчу будет непросто, но что поделать.
Мага нашли быстро – в газетах публиковали объявления тех артефакторов, кто принимает приходящих клиентов.
К визиту Том купил у старьевщика потрепанную одежду для Руби. Сочетание разных даров – дело редкое, но вдруг попадется маг с лекарским даром и привычкой проверять клиентов. Даже слабое внутреннее зрение обнаружит маскарад. Поэтому Рубиус решил идти как человек, а чтобы его случайно не узнали, переодеться не то уличного торговца углем, не то трубочиста, который старательно приводил костюм в порядок, но увы – полностью очиститься невозможно. Лекарский дар различает дварфа и человека, но не аристократа и простолюдина.
После репетиции всем квартетом ехали к доктору магических наук. Тот взял один серебряный и сообщил, что в человеческой магии таких штук не знает, но орки много занимаются кровью, их спрашивать надо. После долгих переговоров маг признался, что есть у него связь с шаманом, есть. Некоторые заказы сочетают в себе артефакт и амулет, и без шамана не обойтись. Посыльный от орков должен прийти как раз завтра. Можно письмо передать.
Долго спорили, кто будет писать. Сатч все-таки орк. Но с другой стороны – орк с подмоченной репутацией. Рубиус заявил, что поскольку заказчик услуг он, то это его дело.
Сочинять старался коротко, без заумностей. Дал адрес, куда прислать ответ. Оставалось ждать.
В субботу в квартиру на Томатном спуске постучался орчонок лет десяти и без слов протянул записку. Сатч развернул, глянул, отдал Руби:
– Тебе.
“Приходи. Проведут”.
Руби облачился в “трубочиста” и завернулся в кусок шерсти. Сатч решил идти в пристойном городском – все равно орки наверняка знают, кто он таков. Но орчонок помахал пальцем – нет, мол. И сказал:
– Один. Сказали – один. Кто писал.
От злости Сатч потемнел кожей и несколько увеличился в размерах, но делать нечего.
У подъезда Руби встретили два крепких молодых орка и махнули рукой на кэб. На козлах сидел возница-орк – значит, свой кэб, и возница свой. Внутри окна закрыли плотными черными шторами, что, впрочем, было излишним – Руби все равно не знал столицу настолько, чтобы понять, куда они едут. По центральным кварталам он еще походил, но вряд ли орочий шаман живет на шумной улице рядом с дворцом.
Шаман оказался шаманкой. Про человеческую женщину Руби сказал бы – лет пятидесяти, но с орками было непонятно.
– Матушка Ыгг, – представил ее один из сопровождавших Руби бугаев.
На него вопросительно смотрели. Он запнулся, но решил в конце концов назваться настоящим именем. Мало ли чего можно ожидать от этих шаманов. Вряд ли Стаборн знает местных орков, причем именно этих. Орков в столице много.
После церемоний перешли к собственно вопросу.
– Ну есть такая магия. Говоришь, платок испачкал? Хороший шаман мог сделать поискуху на кровавке, ага. Давно дело было?
– В начале лета.
– Если все еще на тебя кажет, то сильный шаман был. Может до конца зимы казать. Потом нет, потом выдохнется.
– От него можно укрыться?
– Так в городе укрываешься. Магия-то степная, в степи придумана, существ мало. А в городе много. На город покажет, но как в город приедешь – архгык. Когда существ вокруг как мух у поганой ямы, ничего не узнаешь. – Шаманка задумалась и припомнила еще: – Магмеханика ваша кровавку давить может. Если этот, который с амулетом, в мобиле, а то и рядом, кровавка ничего не кажет.
– А если я буду в мобиле?
– Вот чего не знаю, того не знаю. Попробуй в мобиле жить, авось не найдет, – и хохотнула, оскалясь клыками, всеми двумя с половиной.
Руби задумался. Значит, именно орчанский амулет Стаборн и использовал. В поле Стаборн пошел, потому что рядом с мобилем “поискуха” не работала. Но отчего-то Стаборн с компаньоном не стали догонять мобиль Балдизов? Неужели и правда, когда Руби рядом с мощным магмеханическим устройством, амулет его не видит? Кровь и магмеханика… что-то еще вертелось в голове…
– Память у тебя, Ыгг, как у кошки, – проскрипела дремавшая в углу куча тряпья, в которой Руби рассмотрел копию шаманки, только лет на двадцать постарше.
– Чего-чего? Ты, бабка, заговариваться стала?
– Как у кошки, как у кошки, – захихикала куча тряпья. – Тут помню, тут не помню, тут рыбу съела. Забыла уже, как тебя внук надул, а?
Матушка Ыгг одарила кучу тряпья убийственным взглядом и буркнула Руби:
– Кровавку можно обмануть. – Глянула на Руби с сомнением. – Но то секрет секретный. Если кто узнает, я потом ни одной поискухи не продам. Ни гу-гу никому! Кровь дашь? Проболтаешься – кровь мне скажет.
Казалось, в комнатушке потемнело. Голос шаманки колыхался болотным огоньком, и Руби медленно кивнул.
Его ладонь чем-то укололи, мазнули красным по белому камню. Шаманка пела, шептала, подвывала, рычала, накрыла камень ладонью…
Руби недоуменно воззрился на ее пальцы, что щелкают у его носа.
– Эк тебя пробрало. Не бойсь, ничего с твоей кровью не сделаем. Но сам понимаешь, секрет большой открываю. А то ляпнешь где, а я денег лишайся. Кому оно надо, если так просто укрыться. Понял? – Руби снова кивнул. – Так вот. Я сделала поискуху для дочери, чтоб за младшим поганцем следила, так он наловчился. Стащил где-то осколки кристалла, капнет кровью на крошку и подкладывает на дерево, а сам деру. Амулет на этот осколок и кажет. Слабенько кажет, да поганцу много и не надо, близко все. Ежели хочешь, чтоб издаля казало, так возьми хорошо заряженный кристалл, измажь в крови и засунь в кусты. А сам, хе-хе, деру. Надолго не хватит, но день-два должно на себя амулет перетягивать.
Возвращался Руби легкой походкой, едва ли не приплясывая от восторга. Теперь все встало на свои места. На вечере у Ранкивов он поранил руку, капля крови попала на кристалл в артефакте на лютне, и Стаборн в поле уверился, что Руби все еще в Шалбайоне. Удачно получилось! Что ж, когда придет время уезжать из столицы, он купит кристалл и пошлёт его королевской почтой в Кавир, до востребования на выдуманное имя. И пусть Стаборн с этим его “уполномоченным” отправляются на север.
Рубиус Эдриф. 29 ноября. Корундэйл
После “Белого кролика” Эйлин с Лурьи и Софрой ушли гулять, а Руби трясся в кэбе на пути домой. Остатки здравого смысла подсказали, что Сатча он не переборет. Когда с другой стороны “дварфа” подхватил Томас, положение стало и вовсе безнадежным.
Корундэйл сверкал огнями, шумел перестуком копыт и лошадиным ржанием, рычал магроторами, визжал свистками стражи, гомонил, бормотал, кричал дюжиной октав. Казалось, столичные жители только и ждали наступления сумерек, чтобы высыпать на подсвеченные голубоватыми фонарями улицы, заполонить тротуары, забить дороги каретами, кэбами и мобилями. Сотр и Томас глазели в окна. Зрелище, привычное для Руби-Параграфа, было для них в новинку. Вечерний Корундэйл ничем не отличался от вечернего Боденсита, разве что, свет фонарей здесь голубоватый от магических кристаллов, а не теплый от масляных ламп. Но и светят они посильней боденсийских, хоть и придают окружающему привкус театральщины.
Руби горько усмехнулся. Вся его жизнь в последние месяцы – театр. А он – персонаж второго плана, шут, паяц, фигляр. Главной роли ему не досталось. Не он дерется на дуэлях, не он штурмует крепость, не он испытан злыми духами, не он спасает прекрасную даму. Его удел – пощечины, оплеухи и тумаки на радость невидимой публики. И пока горят огни рампы, пока герои не ушли за кулисы, пока зал не опустел – представление продолжается. Смейся, паяц!
Весь вечер Эйлин флиртовала с Лурьи. То едва бровями шевельнет, то кинет на потомка эльфов мимолетный взгляд – ах, какие у нее глаза сегодня! Томные, бездонные, нездешние!.. То улыбнется – светло, нежно, будто поутру первый солнечный луч пробился сквозь насупленные тучи и коснулся росинки на резном лепестке колокольчика…
Огни поредели, прохожих стало меньше, копыта лошади застучали бодрей. Через каких-то полчаса Руби уже снимал бороду в ванной, с отвращением глядя на свое отражение. Даже без бороды… никакого сравнения с утонченным Лурьи! Неудивительно, что Эйлин выбрала этого… певуна…
Руби никоим образом не жалел, что спас карьеру лирического тенора. Поступи он иначе, и вовсе в зеркало не смог бы смотреться. Но сам променял бы все свои таланты на прогулку с Эйлин по столичным улицам. Это его она должна была держать под руку, его!
Перед внутренним взором Рубиуса развернулась комическая картина: по мокрому от тающего снега тротуару шли двое – стройная девушка в темно-синем пальто простого кроя, которое так мило облегало точеную фигурку, а ниже расходилось мягкими волнами… и нескладный дварф в мешковатой одежде.
– Налить? Или будешь изводить себя на трезвую голову?
Руби едва не ответил на прямолинейность Сатча таким же прямолинейным указанием дороги, но махнул рукой и ушел спать.
Рубиус Эдриф. 1 декабря. Корундэйл
К удивлению Руби, никаких последствий прогулка не имела. Эйлин не упоминала Лурьи, только кивнула ему со сцены, когда тот пришел на субботнее представление. Совершенно дружески кивнула. Руби уже не был уверен, что правильно понял ее взгляды и улыбки в ресторане.
Но что толку! Последнее выступление – и всё. Когда они еще увидятся с Эйлин? И увидятся ли?
Он ловил каждую ноту, каждое движение. Сегодня их дуэт двигался мягко, плавно, будто ветер качает волну, а она рассыпает брызги, и воздух сверкает россыпью бриллиантовых капель, и вместе они поднимаются выше, и выше, и выше, и движутся шире, быстрее, и вот уже кружатся, кружатся, кружатся, и пусть те, кто снаружи, в ужасе от пляшущей воронки смерча – ветру и воде дела до того нет.
Аплодисменты вернули его из хрустальных высей в темный, душный зал с ненасытной публикой. Руби будто ударился о подмостки и крохотное мгновение удивленно смотрел вокруг: кто все эти существа, и почему они мешают единению с Эйлин?
Публика этим вечером изрядно нагрета. Достаточно искры, чтобы вспыхнули безобразные сцены. Последний поклон – и Руби поспешил в дамскую гримерку.
– Ру, ты куда? К дамам?
– Сатч, их нужно уводить. Стоит сказать Мучойрису, что девушки утомились и общаться с поклонниками не выйдут. Не те сегодня поклонники.
– И разругаемся с Мучем? Брось. Посидим рядом с нашими дамами в зале. Муч не дурак, это-то разрешит. Ты с Эйлин… – и не выдержав, ухмыльнулся.
Они зашли в гримерку вчетвером. Сатч выложил предложение, но тут явился Мучойрис со своей идеей – Эйлин предлагалось исполнить весьма фривольную песенку. Сегодня! При подобной публике!
Руби высказал опасения, но его не поддержали, а Эйлин… судя по убийственному взгляду серых глаз, Эйлин вновь на него рассердилась.
Неужели она не понимает?!
Руби неистовствовал, пока не оказался в коридоре, а потом еще немножко.
Орк попросту вынес его из гримерки. Руби привел с дюжину совершенно логичных аргументов, но ничто не помогало. Эйлин согласилась выступать. В сердцах Руби отказался аккомпанировать этакому безобразию, но в оркестре варьете был свой пианист.
Мучойрис ушел, и Рубиус накинулся на орка:
– Сатч! Этого нельзя допустить! Да еще с выходом на просцений!
Кто-то зажал Руби рот. Ни в малейшей степени не обратив внимания на возмущенное мычание, Сатч заговорил:
– Охолони, герой-любовник. Мы тебя переоденем, и ты ее оттуда заберешь. Сам, ага. Своими руками, – и довольно расхохотался.
Руби сбросил ладонь Томаса и мрачно осведомился:
– Что ты придумал?
* * *
Переодевали его быстро. Очень быстро. Госпожа Бригитта была занята подготовкой реквизита для номера и только указала подбородком на вешалки с фраками. Новое лицо – верней, старое, но без бороды – она будто и вовсе не заметила.
Томас с Руби прошмыгнули мимо шуршащего многослойными юбками кордебалета. Девушки нервно хихикали и обещали страшную месть некоему Тиму, если он замешкается и не опустит занавес вовремя.
Фрак для Руби нашли быстро – благо, глаз у него наметанный, первый же подошел. Брюк пришлось примерить три пары.
В одинаковой одежде и одинаковых цилиндрах Рубиус и Томас выглядели если не близнецами, то близкими родственниками. Все же удачно, что у них почти один рост и очень похожие фигуры.
Они заняли места на разных концах прохода, чтобы во время последнего припева подойти к краю просцения.
Эйлин пела эту дурацкую песню и приближалась к залу. От публики до Руби долетали обрывки фраз про сладкий цветочек, и он едва держал себя в руках, держал единственной мыслью: двинь он по морде хотя бы одному “джентльмену” – и начнется свалка. Ни о каком спасении и речи не будет.
Эйлин его не узнала. Шаг – и они с Томом подхватывают певицу на плечи. Верней, подхватывает по большей части Рубиус – оборотень разумно решил предоставить ему эту честь. Сам Томас лишь придерживал ткань, создавая иллюзию симметрии.
Хотелось выбежать бегом, но Руби двигался, ступая в ритм, и был готов драться за Эйлин со всеми мужчинами в зале. К счастью или к сожалению, его решимость не понадобилась; Эйлин благополучно доехала на его плече до дверей и спрыгнула на пол за хлопнувшими створками.
Она подняла взгляд на Руби, и мир перестал существовать.
Этот мерзавец Том потянул ее за руку… Да, пора. Руби – возвращаться в личину дварфа, а Эйлин с Софрой и Феидхелм – уезжать.
Он плохо помнил, как переоделся, как Сотр наклеил ему бороду, он совсем не помнил, с кем сидел и что пил. Ничто больше не имело значения... Только те секунды, когда Эйлин была в его руках.
Рубиус Эдриф. 2 декабря. Корундэйл
Прощались.
Идею посидеть где-нибудь в ресторации остальная компания немедленно отвергла. Сатч – потому что “не поговоришь толком”, Томас – потому что навидался этих рестораций будучи официантом, а Сотр все еще чувствовал себя неуютно в подобных местах. Перед “Белым кроликом” Руби с Томом часа три учили его, как есть и как не есть. Подвергать горца новому испытанию и впрямь не стоило.
Том сервировал стол – и сделал это, надо признать, ловко и толково. Сесть рядом всемером в их небольшой гостиной не получится, но Том сказал, что и не нужно. Дамы приходят не поесть, а поговорить. Еда – это приятное дополнение. Берешь тарелку, садишься в кресло или на диван, а то и просто у окна встаешь, разговариваешь и дополняешься. Руби сходил за угощением и купил то, что не требовало ножей и вилок.
И все же, когда пришли девушки и гоблинша, Руби счел необходимым извиниться и еще раз предложить ресторацию.
Ответ Эйлин воткнул в его сердце новый кинжал. Будто прежних мало.
“...среди нас нет аристократов.”
В ее голосе чувствовался сарказм, а упоминая парадную сервировку – надо же, ее и этому учили! – Эйлин и вовсе скривилась.
Чтобы не стоять истуканом посреди комнаты, Руби взял пирог, налил себе вина и отошел к окну.
Значит, и в настоящем виде, виде человека – и не просто человека, а еще и аристократа – он ей не понравится.
Больно…
Очень.
Сделав над собой усилие, Руби перекинулся парой слов с Феидхелм и Софрой. Приблизиться к Эйлин он не решился.
* * *
Том поймал кэб. Они всей гурьбой проводили дам, и Руби поблагодарил Небесные сады за то, что квартет больше трио ровно на одно существо: Сатч помог подняться на подножку Эйлин, Томас – Софре, Сотр – гоблинше, и Руби оставалось только кивнуть на прощание.
Кэб тронулся.
Вот и всё.
– Эй, ты идешь?
Оказывается, он стоял посреди тротуара и смотрел вслед кэбу, не замечая, что прохожие толкают его плечами и бормочут ругательства, а Сатч ждет у открытой двери.
Поднялись в квартиру.
– Дурак ты, – хмыкнул орк.
Руби ничего не ответил и занялся багажом.
Упаковались. Доели пироги. Руби делал все молча, монотонно двигая руками; то и дело замирал, глядя в одну точку.
От вина отказался.
Сидел, смотрел в темное окно, на светлые пятна окон в доме напротив. Там метались, парили, появлялись и исчезали чьи-то силуэты, будто в театре теней. А он сидел и смотрел, сидел и смотрел, словно актер массовки – даже на поклон выйти не зовут.
– Хорош страдать. Чего не поговорил-то с ней?
Руби обернулся к Сатчу. Взять бы его и встряхнуть, чтобы заткнулся…
– Зато ты поговорил, – буркнул в ответ. – Что ты сказал Эйлин? Вы на меня косились.
– Что надо, то и сказал. – И без тени улыбки повторил: – Дурак ты.
Стул с грохотом отлетел к стенке.
Вернуть бороду на место заняло три минуты. Сотр сунулся помочь, но отшатнулся.
Руби схватил плащ и вышел под тусклые фонари, здесь – привычно масляные и так же привычно редкие.
На полпути к особняку рядом выросли две тени, на плечо легла чья-то рука, и Руби дал выход накопившемуся. Ковыляя назад в подворотню, тени высказывали в адрес бешеных горняков нездоровые желания, но воплощение решили отложить до лучших времен.
Дошел до особняка. Посмотрел на запертую калитку. Лезть через дварфийскую ограду не решился – кто их знает, какие артефакты понаставили.
Обошел квартал. Огляделся – никого. Нырнул в щель между домами, протиснулся во двор. Да, он верно вспомнил – у стены стояло дерево.
Он поднялся до половины, когда сообразил, что с той стороны у стены никаких деревьев нет. Зато с этой к суку дерева привязана бельевая веревка. Другой конец намотан на крюк в стене шагах в десяти. По счастью, сейчас ничего не сушилось. Развязал тут и там. Снова полез. Привязал веревку к ветке. Спустился вниз.
Орали потревоженные вороны. Он замер перед дверью флигеля, но мысленно подтолкнул себя вперед.
Дверь открыла Феидхелм.
– Руф? Забыл чего?
– Госпожа Хохмучж, – прошептал неверным голосом, – могу я поговорить с госпожой Рандок?
В темноте он не видел лица, но судя по еле слышному “о как”, своим приходом ему удалось гоблиншу изумить.
Даже больше, чем себя.
Эйлин вышла быстрее, чем он ожидал. Отчего-то порадовал вид наспех застегнутого пальто, верней, полузастегнутого.
Разговор не задался. Он бормотал что-то про волнение, про объяснение, про причины… и умолк, понимая, что говорит совершенно не то.
Эйлин ждала. Он плохо различал ее лицо, он не мог понять, злится ли она, смотрит ли на него с презрением, а может быть, с брезгливостью…
Что ей сказать? И что он имеет право ей сказать?
Он набрал воздуху и начал:
– Дело в том, что я… – осекся.
Нужно ли ей его признание? Стоит ли ей знать, кто она для него?
– … что ты… вы…
Как глупо. Еще недавно Руби-Параграф умел перемигнуться с девицей без слов, чтобы предложить провести время вместе. А теперь не может объяснить Эйлин, отчего он рядом с ней такой дурак.
Он заговорил снова – про судьбу, про жизнь, про обстоятельства, и с каждым словом уверялся, что не в его положении обременять девушку признаниями.
Тем и закончил.
Попрощался, полез на стену, спустился по дереву, вернул веревку на место и пошел назад.
Дурак он.
Дурак.
Господин Креат и его выход
Выпроводив Стаборна в селение к югу от Корундэйла, Креат отложил его дело в сторону. Рано или поздно что-нибудь прояснится. Или подопечный выедет из столицы, и Стаборн узнает об этом по амулету. Или осведомители наведут на след. Это только кажется, что в столице легко затеряться. Изрядную часть занимают рабочие районы, местами переходящие в трущобы. Креат сомневался, что подопечный задержится там надолго. Залечь на дно, затаиться на время – да, но не его это стихия. Да и не уживется он ни с работягами, ни с обитателями городского дна.
Часть степных общин предпочитала селиться вместе, а значит, в этих местах человек – тем более, новый человек – будет заметен. На респектабельные кварталы у господина Рубиуса Эдрифа денег нет. Впрочем, он может подзаработать у богачей музыкой. Пару раз Креату доставляли адреса пианистов, которые играли на званых вечерах, но все они ничуть не походили на подопечного.
Следовательно, это дело стоит отложить и заняться другими страждущими.
Креат подменил документы в кабинете главы траста фальшивками; помог бежать девице с ухажером и привел обоих прямехонько в руки разъяренному отцу; вытащил из-за решетки одних, отправил туда других; устроил пьяную драку с ограблением; под видом официанта подал вместо игристого дварфийский коктейль “Ледяное сияние”, заранее пригласив репортеров засвидетельствовать безобразия и красочно описать непотребства в новостях; подкинул розовые шелковые панталоны миниатюрного размера в карман благопристойного отца семейства. Его супруге хотелось освободиться от семейных кандалов, повернув суд в свою пользу. “Мне это подложили!” – возмущался отец семейства, привлекая в свидетели партнеров по карточному столу. – “Дорогая, неужели ты думала, что я свяжусь с девицей, которая носит подобную безвкусицу? Дешевку? Спроси в салоне госпожи Фентиш, я покупаю вещи исключительного качества!.. То есть… я хотел сказать… ты не так поняла!”
И, разумеется, Креат не забывал про премию, которую ему обещали за “Некто М”. Если бы господину Креату вздумалось писать мемуары, он бы непременно рассказал, как по крохотным осколкам сведений раскрыл личность премерзкого сплетника. Ах, какой чудесный вышел бы скандал – небезызвестный тенор опустился до подметного письма! Разумеется, Некто М – это он, Лурьи, больше некому. Лурьи происходит из Кавира, Лурьи подолгу живет в столице, Лурьи раз в год наведывается в родные места, и главное, он был на прослушивании. Креат давно перестал удивляться, как в одном существе могут скрываться самые разнообразные грани личности, и Лурьи лег еще одним любопытным экземпляром в его коллекцию: талант к изящным искусствам – и гадкий взгляд в чужой кошель. Дался ему этот товарищ прокурора и его столичный особняк!
Слухи, шепотки, пара одолжений – и вот уже контракты Лурьи срываются один за другим. С самым упорным директором пришлось поступить жестко. А впрочем, зал был застрахован от пожара. Чтобы не привлекать внимание стражей, Креат устроил все, когда никого не было – нет ни свидетелей, ни жертв, а значит, дознание не станет усердствовать. Но ремонта на месяц, а то и два.
Заказчик поблагодарил за работу векселем и посулил премию, если Лурьи устроят не просто срыв турнэ, а позор непосредственно на сцене. От столь дивной задачи Креат пришел в упоительный восторг.
Ему непременно сообщат, если Лурьи отважится заключить еще один контракт. Вряд ли “Некто М” уедет из столицы, не попытавшись выступить хоть раз со своими друзьями.
Пополнив счет в банке, Креат решился исполнить давнюю мечту. Некогда он брал уроки управления мобилем, но дуо-мобиль ему так и не покорился – норовил завалиться на бок и сбросить седока в дорожную пыль. Для карет-мобиля в тех кварталах, где обитал Креат, не нашлось бы места. Но с некоторых пор дварфы стали делать дуо-мобиль на трех колесах. Единственный пассажир все так же располагался за спиной возницы, но по бокам торчали два высоких задних колеса, а впереди вертелось одно обыкновенное. Трехколесный дуо был ненамного шире двухколесного. Креат тщательно измерил ширину арки, которая вела с улицы во двор, договорился с хозяевами дома о месте в сарае и отправился к дварфам.
Вернулся Креат на мобиле, поразив обывателей полной экипировкой мобилиста нового времени. Узкая кожаная куртка, краги, толстые медные гогглы, и надо всем этим великолепием – облегающая шапочка из черной кожи. Шапочка застегивалась ремешком под подбородком, чтобы не сдуло во время езды. Дварфы назвали ее “шлем мобилиста”. Гогглы и шлем Креату понравились особо – ни парика не нужно, ни грима. Вторая пара гоглов из латуни и вторая шапочка из коричневой кожи с нарочными потертостями ехали в притороченном сзади мобиля деревянном ящике для небольшого багажа. Достаточно поменять шлем и гогглы, и перед вами предстанет совсем другой человек.
На следующий день в девять утра, когда ливень прекратился, и вода начала уходить по водостокам, Креат собирался прогуляться на трех колесах до окраины и покататься по сельским дорогам.
Стук дверного молотка ознаменовал возвращение Стаборна.
– Он в Шалбайоне! Верней, амулет показал куда-то туда, но это наверняка Шалбайон, больше нечему быть!.. Что у вас на голове?
– Это шлем мобилиста, Стаборн. В вашу Боденсию таких вещей еще не завезли?
Стаборн пропустил шпильку мимо ушей и вперился в лицо Креата раздраженным взглядом.
– Мобилиста! Где вы возьмете мобиль?
– В сарае за домом. Прикупил, понимаете ли, третьего дня.
Увы, боденсиец не имел никакого представления о ценности прогресса. Мобиль для него – не символ покорения просторов, не торжество разума над законами природы, а лишь средство передвижения. Приземленный невежда потащил Креата к сараю:
– Едем! Немедленно едем в Шалбайон!
Креат хотел воспротивиться такому напору, но… зачем? Он прокатится по тракту в свое удовольствие, а зарядку истраченных на поездку кристаллов оплатит Стаборн.
– Едем, – кивнул Креат, доставая второй шлем и вторую пару гогглов.
Они мчались по дороге на юго-запад, дороге старой, давно не чиненой. Местами приходилось объезжать выбоины, но Креата ничто не могло расстроить. Он наслаждался скоростью и пообещал себе, что непременно опробует мобиль на южном тракте – ту дорогу не так давно обновили и расширили.
Креат вытащил хронометр и присмотрелся к стрелкам сквозь запылившиеся стекла гогглов. Эти места ему знакомы. Сделав немудрящие вычисления, он поразился. Таким манером после полудня они со Стаборном будут в Шалбайоне!
Впереди показался совсем негодящий участок, пришлось сбросить скорость. Хотелось, конечно, пролететь по колдобинам с ветерком, но вдруг колесо отвалится, или ось сломается. Не хотелось бы застрять среди полей и перелесков. К тому же, навстречу ехал карет-мобиль. Эти широкие таратайки порой встречались на тракте, и попутные Креат легко объезжал, а со встречными разъезжался с большим запасом, но на разбитом участке придется быть осторожнее.
Креат не смотрел в сторону карет-мобиля. Вот еще. Что он, карет-мобилей не видел. Проехав по колдобинам, он выбрался на ровную дорогу и начал набирать ход.
Стаборн, о котором Креат уже почти что позабыл, внезапно застучал его по плечу, что-то прокричал… требует остановиться? Креату хотелось погнать дальше, но кто знает, что случилось с этим болваном.
Пришлось съехать к обочине.
– Ну что у вас, Стаборн?
– Там Эдриф! Я его видел!
– Уверены?! Вам не померещилось? Мы быстро проехали.
– Это он! Догоняйте!
Хорошо, что шлем мобилиста прикрывал уши, иначе их неминуемо заложило бы от визга господина клиента.
Креат развернул мобиль, чуть быстрее проехал сложный участок и ринулся в погоню. Карет-мобиль двигался довольно резво, но расстояние между ними все же сокращалось. Наконец, Креату удалось привлечь внимание молодого человека за рычагами и потребовать свернуть на обочину.
Из карет-мобиля вышли два желторотика. Ни один из них не мог быть Эдрифом, но в карет-мобиле есть еще задние сиденья.
Не снимая шлема, Креат представился уполномоченным королевской комиссии. Если этот желторотик потребует документы, придется действовать иначе. Не хотелось бы… Тот, что слева, держит руку в кармане – точно так же, как и сам Креат. Тоже громотык?
К счастью, юнцы ничего не заподозрили и позволили проверить пассажиров. Стаборн ринулся к мобилю. Креат приготовился выпустить молнию, но внезапно Стаборн отлетел от дверцы с разочарованным воплем:
– Его здесь нет! Но я же ясно видел!..
Креат вздохнул и убрал руку с громотыка.
– Стаборн, вы… кхм… Господа, прошу извинить за задержку. Всего хорошего.
И когда карет-мобиль отъехал, устало договорил:
– Стаборн, вы болван. Впрочем, чего еще я мог ожидать.
– Я же ясно видел Эдрифа.
– И что же?
– И ничего! Мальчишка какой-то. Второй бородой по уши зарос.
– Идите, проверьте по амулету.
Они уже выяснили, что рядом с мобилем амулет не работает. Видно, магмеханика мешает магии степняков. Хорошо еще, что мобиль к амулету нечувствителен.
Стаборн ушел в поле, покрутился там, вернулся и угрюмо доложил:
– Едем в Шалбайон.
И они поехали.
Как оказалось – зря. Если Эдриф и был здесь, то хорошо спрятался. Концертов не давал, в скандалах никто из приезжих похожей наружности замечен не был.
Под видом столичного корреспондента Креат заявился в редакцию местной газеты. Его интересовала культурная жизнь Шалбайона. Гостю из самого Корундэйла с готовностью предоставили список концертов местных талантов и посетовали, что гастролеры к ним заезжают редко, а если и заезжают, то не лучшего качества. “Передайте тем, в Корундэйле, что у нас тут просвещенные люди водятся, и платить готовы”. Креат, разумеется, передаст – должники среди агентов не помешают. Но следов Эдрифа не было. Единственные музыканты из столицы, которых упоминали шалбайонцы – некий южанин, станцевавший невероятный танец с кинжалами, и дварф с дикими ритмами.
При всем своем богатом воображении Креат не мог представить Эдрифа в виде южанина с кинжалами и тем более в виде дварфа, который отстукивает ему ритм на… что там дварфы считают музыкальными инструментами? Кажется, большие грубые барабаны и стойку с медными цилиндрами разного размера. На них дварфы играют то, что считают музыкой. Нет, боденсийский аристократ в этой истории выглядел чужеродно.
Два дня они провели в поисках: собирали местные сплетни, ходили по базару, прислушивались к разговорам в лавках. Однажды Креату показалось, что они ухватили кончик ниточки – на базаре обсуждали, что некий молодой джентльмен не из местных, то ли с южным, то ли с северным говором, кто их там разберет, поскандалил с Сердоликами и заставил ехать в лавку к Гризельде, открывать шкаф с дорогим кружевом, заело что-то. Оказалось – Гризельду ограбить хотели, замок повредили.
Креат не представлял, зачем бы подопечному понадобилось кружево в Шалбайоне, но к Сердоликам съездил.
Дварфы выслушали вполне стройную сказку, что Креат ищет товарища, с которым разминулся, и что возможно, этот самый товарищ вчера возил кого-то из достойных донов в галантерею. Дварфы расхохотались и ответили, что коли его товарищи – мошенники и грубияны, так и сам такой, и проваливай. Когда же Креат вздумал настаивать, один дварф разразился подлинно подгорной тирадой, а второй молча повертел в пальцах громотык.
Зашел к самой Гризельде, но та никаких джентльменов не помнила, а кружево дварфы и покупали. Ниточка оборвалась.
Утром третьего дня они выехали из Шалбайона, чтобы проверить амулет, и под причитания Стаборна двинулись назад в столицу.
Всю дорогу Креату не давала покоя некая неловкость при мыслях о неудачной поездке. По опыту он знал: подобная неловкость означает – он что-то упустил. Что?
Подпрыгивая на сиденьи, когда дуо-мобиль переваливался через давешний разбитый участок тракта, Креат, наконец, соединил две точки на мысленной карте: южанин с дварфом на светском рауте и пассажиры карет-мобиля – юнец и второй, заросший бородой. Карет-мобиль ехал в столицу.
Где-то рядом плавала третья точка – приезжий джентльмен с неместным говором, который исчез, а кружево покупали дварфы. Есть ли в головоломке место для этой части…
И тут его осенило.
* * *
По возвращении в столицу Стаборн заявил, что по горло сыт сельской буколикой и останется здесь по меньшей мере на три дня. Креат пожал плечами и занялся другими делами. Но предварительно отправил знакомому агенту письмо. На двух страницах он делился впечатлениями о Шалбайоне и расписывал, с каким нетерпением шалбайонцы ждут столичных музыкантов уровнем повыше вечно голодных неудачников. Настроения среди тамошних меломанов обещают аншлаги и неплохие прибыли. Уже подписавшись, он будто вспомнил о мучавшем его любопытстве: где нынче скандальный септет этого орка, Сатча Кулгу?
На следующий день к вечеру пришел ответ. Агент благодарил за интересные сведения и в свою очередь сообщал, что Сатч Кулгу выступает в варьете на Пурпурной.
Креат нашел объявление о представлениях.
За час до начала Креат со Стаборном вышли из кэба у варьете.
Прогулочным шагом обойдя здание, Креат нашел вход для служащих и увел Стаборна за собой. Подпрыгивая на непривычном южному жителю морозце, Стаборн проклинал погоду в Корундэйле и выдумки Креата.
– Тише вы. Идут.
Действительно, приближалась корпулентная фигура орка с компанией. Четверка прошествовала мимо и скрылась в дверях варьете.
– Да, это те самые дварф и южанин, – нехотя проворчал Стаборн. – Но зачем вам сии сведения? Креат, признайтесь, вы стали использовать меня для других дел!
Креат обожал простофиль. Они непременно сами подскажут ответ, который сочтут правильным. Креат развел руками и улыбнулся.
В глазах Стаборна зажегся огонек. Видно, он уже воображал себя констеблем Буффом из книжонок по медяку. Креат мысленно потер руки – этот доморощенный сыщик сам насаживается на крючок.
– Если будете выполнять все мои поручения, Стаборн, возьму вас еще в одно дело, – полушутя, полусерьезно забросил он наживку.
Теперь нужно погонять этого простака по городу, пусть развлечется и перестанет путаться под ногами.
Через четверть часа Стаборн ехал на бульвар Трех Мостов к ресторации на углу наблюдать, не появится ли господин в клетчатом шарфе. Клетка должна быть синей и белой. Стаборну следовало пройти за ним и незаметно посмотреть, с кем господин будет встречаться. А если придет не один, описать спутника или спутницу.
Отослав новоиспеченного сыщика, Стаборн сел в кафе напротив варьете и заказал коф. Под коф ему легче думалось. Итак, молодого человека из квартета Стаборн не признал. Но ведь именно этот юноша ходил в миндальном сюртуке с фигурной строчкой. Креат подумал бы, что все это время они гонялись за призраком, а сразу после приезда Стаборн, этот филёр-любитель, принял за подопечного кого-то другого, весьма похожего. Но обознаться второй раз в скандале у гостиницы, который учинил господин Эдриф, Стаборн не мог. Это было бы слишком даже для такого болвана.
Что-то нечисто с квартетом орка. Нужно собрать побольше сведений.
Допив коф, Креат вернулся к варьете, к фронтону, где висела афиша. В отличие от той, что мокла на тумбе, эта упрятана под стекло – наверное, потому что не напечатана, а нарисована кем-то из местных умельцев. Афиша была подробнейшая, со всей программой и именами выступающих. Креат достал блокнотик с карандашом и переписал: господин Сатч Кулгу – труба, господин Томас Кейнин – перкуссия, господин Сотр Барс – лютня, дон Руфиус Стоун – пианофорте, госпожа Сайофра Файрен – скрипка, госпожа Эйлин Рандок – вокал.
Дварф был один. И в Дигаре дварф был один. В Дигаре для турнэ заявились орк, дварф и тот молодой человек, который оказался вовсе не Эдрифом.
Возможно, случилось чрезвычайно редкое совпадение. Возможно, тот дварф, что был с Сатчем в Дигаре, отстал по дороге, а подопечный присоединился позже – присоединился именно к той компании, за которой Креат уже следил. А этот дварф – другой, он заменил ушедшего Эдрифа. И немыслимым образом на молодом человеке оказался похожий сюртук.
Креат в Дигаре не рискнул подойти поближе и не узнал, как дварф представился. Но все же, все же, многовато совпадений, многовато веточек должно было сойтись: дигарский дварф-музыкант, потом Эдриф, потом другой дварф, пианист – как и Эдриф… и миндаль с фигурной строчкой.
Нет, в такие совпадения Креат не верит. Верней всего он, Креат, не видел того, что у него под носом. А Стаборн… Стаборн – болван, с него какой спрос.
Но Креат умеет признавать ошибки. И сейчас он не будет лгать себе и списывать появление и исчезновение подопечного на происки демонов или на плоды Небесных садов, сладкие ли, гнилые ль. Он проверит ту мысль, которая кажется ему намного верней, чем призрачный шанс на совпадение.
Креат поймал кэб и поехал в городскую библиотеку. Там он взял подшивки газет за октябрь месяц и пролистал их в поисках упоминания о квартете или септете Кулгу. Неужели ни один писака не удосужился привести состав выступавших на той демоновой свадьбе?
“Огни Корундэйла”. Имен не было, но… “на пианофорте – дварф”.
Один-единственный дварф на всю компанию. Креат довольно откинулся на спинку жесткого стула и улыбнулся гипсовым веткам яблони, украшающим свод потолка.
Вы попались, господин Эдриф.
Стаборн – истинный болван. Смотреть на того, за кем он гоняется уже едва ли не полгода – и не узнать! Подумаешь, борода приклеенная, пф…
Креат вертел в пальцах карандашик и размышлял. В Дигаре ему сообщили, что музыкантам следует объехать все большие города. На посещении Ксинма не настаивают, хотя дали понять, что положительный отзыв в городе рядом с Лесами стоит трех статей в столичной газете. Но тут уж как повезет. А Корундэйл, Боулесин, Иркатун – обязательно. Желательно навестить еще два или три города поменьше, к примеру, Меркатун и Асунвирак.
Так ли нужно раскрывать подопечного Стаборну здесь, в Корундэйле? Столичные головорезы дорого возьмут за то, чтобы упаковать посылку, и еще дороже – довезти ее до границы. А везти придется долго и все это время рисковать, что верткий аристократишка сбежит… а то еще и к стражам сунется… Не будет ли разумнее подождать, пока посылка доберется до Иркатуна или Меркатуна своим ходом? Оба города недалеко от границы с Боденсией. В провинции помощники берут меньше, и везти – всего ничего. Из Корундэйла орк с компанией наверняка отправятся в Боулесин, а затем, думается, навестят Иркатун. Впрочем, это можно узнать открыто. На той же афише стояла дата последнего выступления. Значит, до конца ноября месяца можно не волноваться.
Да и потом не стоит.
Стаборну, разумеется, ни о чем знать не следует. Он непременно захочет посмотреть на дварфа и снова спугнет Эдрифа. А может статься, болван наймет каких-нибудь неумех, и те испортят все дело.
Креат вернул газеты и вышел из библиотеки. Библиотеку он любил. Чувствовалась некая гармония в присутствии Креата рядом с родником наук. Окинув взглядом величественный мрамор с хрустальными стеклами, Креат задержался на собственном отражении. Осиянный знаниями импозантный джентльмен с печатью забот на челе ответил понимающим взглядом.
Легонько постукивая тросточкой по мостовой, Креат прошелся по улице, подождал, пока с ним поравняется кэб, и махнул вознице.
– В клуб на Часовой площади.
Давненько он там не бывал. Цены кусаются, но стоит иногда наведываться и поддерживать знакомства. К тому же, сегодня Креат решил непростую, весьма хитроумную загадку. Разумеется, рано или поздно он настиг бы этого ряженого прохиндея где-нибудь на дороге между городами, среди полей, лугов, лесов, и загнал бы в угол. Но это было бы… неизящно. Креат дошел до всего исключительно силой интеллекта. Впрочем, могло ли быть иначе?
Господин Креат и его пьеса
Агент Кродлара пообещал написать Креату, как только узнает, куда отправляется квартет Кулгу.
Тем временем господин Лурьи сделал новую попытку дать концерт. На сей раз он выбрал зал, принадлежащий давнему знакомому.
Рабочих сцены Креат нашел в забегаловке. Взял по кружке на всех, подсел. По одежде его можно было принять за возницу кэба, подручного в овощной лавке или фонарщика. Одного с ними поля ягода, только чуть крупнее, самую малость крупнее, ровно настолько, чтобы отжалеть несколько медяков на четыре кружки третьесортного эля ради хорошей компании холодным вечером. Но объяснить такую щедрость стоило.
– Жена ушла, – мрачным тоном с крохотной ноткой надрыва сообщил он. – К Дрюху ушла. Мы ж с ним вместе… еще пешком под стол… как так, а? Не… Он, канешн, теперь большой человек, железяки у дварфов крутит, а она…
Рабочие сочувственно покивали. Дело ясное – жена ушла к лучшему другу, и обманутому мужу даже выпить не с кем. Кого хошь поить будешь, чтоб составили компанию.
Они и выпили. Потекли обычные разговоры – жалобы на жизнь, скабрёзные анекдоты, как, где и что подешевле купить, каким клеем чинить обувку, поносить этот котелок или отдать старьевщику и приплатить за другой, поновее… Креат кивал, слушал, позже заказал еще по одной, подкидывал нужные вопросы и, наконец, выяснил главное – вон тот худосочный с залысиной мечтает уехать к родне куда-то в провинцию.
Самый дешевый билет на крышу дилижанса стоит аж три гольдена. Худосочный думал скопить до морозов, да не судьба. Подрабатывает то там, то тут, но койка в конуре, где обитает вся честная компания, и кое-какие харчи съедают большую часть заработанного. Один раз приболел, пришлось пять серебряных за лечение отдать. Хотел было так обойтись, но жарко стало, и яркие шарики вокруг летали. Тут уж друзья его под руки к лекарю отволокли. Всего-то полтора гольдена отложить удалось. Скоро зима, на уголь расходы, так и вовсе до весны ничего не прибавится. Всей радости, что он себе позволяет – два раза в неделю эль по медяку за кружку. Не пить эля – и вовсе в петлю полезешь от такой жизни.
Креат досидел с компанией до конца, каждому пожал руку, горячо благодарил за отдохновение души, а худосочного похлопал по плечу и пообещал, что все наладится.
Еще бы не наладилось, если направляясь мимо него к выходу, Креат кинул в карман худосочному два гольдена. Ни рукавиц, ни перчаток у болезного не было. На улице тот руки в карманы засунет, а там – благословение Небесных садов.
Чтобы убедиться, что план сработал, как надо, Креат с шести утра отирался у спуска в полуподвал, ту самую “конуру”. В половину седьмого худосочный вылетел наружу с узлом пожитков за спиной и потрусил по переулку. Изображая спешащего мастерового, Креат дошел за ним следом до большой улицы и успел услышать, как тот крикнул вознице кэба: “На южную станцию дилижансов”.
В концертный зал Креат пришел в четверть третьего, дав директору время убедиться, что одного рабочего сцены не хватает. Разумеется, хорошо выбритый, опрятный, хоть и бедно одетый мужчина средних лет немедленно получил заветное место. Без накладных усов и парика вчерашние знакомые его не узнали.
Потаскав мебель и задники, забив гвоздей без счету и выполнив множество прочих поручений, Креат украдкой проследил за парой репетиций, поговорил по душам с юным фаготом из местного оркестра и составил план. Виолончелиста и скрипача из квартета Лурьи следовало убрать.
В те две недели, что будет выступать Лурьи, оркестру дадут каникулы, но если первая скрипка останется в столице, его могут вызвать на замену. Следовало также избавиться от одной из виолончелей, госпожи Лорджен. Прочие программу не потянут, их можно не опасаться.
Первая скрипка, заядлый любитель скачек, вечно сидел на мели. Креат написал одному должнику, и первая скрипка получил ангажемент в Асунвираке. Прекрасный город – достаточно большой, чтобы дать по меньшей мере три концерта; достаточно маленький, чтобы не быть избалованным столичными гастролями; достаточно далеко от Корундэйла – без малого три дня на дилижансе. Можно быть покойным, опасный скрипач уедет сразу же, как только отыграет последний концерт.
У господина Ниварда, друга Лурьи, виолончелиста, оказался сонм престарелых родственников. Состряпать неотложный вызов к двоюродной тетушке не составило труда. Письмо придет Королевской почтой вечером накануне выступления. Печать с золотистыми искрами на конверте будет совершенно подлинной – Креат отправил доверенному лицу в Бридаж инструкции, вексель и само письмо о плачевном состоянии госпожи Нивард.
Коллегой Ниварда из оркестра оказалась дама среднего возраста, серьезная как присяжные в деле о душегубстве, непреклонная как прокурор, упорная как адвокат на проценте от тяжбы.
Подступиться к такой особе было непросто. Креат уже склонялся к простому похищению, но услышал ее спор с контрабасистом.
– Вы ленивы, Архниц, и в этом ваша беда. Вы стараетесь, но лишь настолько, насколько это нужно, чтобы удержаться на нынешнем месте.
– А вы, госпожа Лорджен, надеетесь, что ваши усилия приведут вас в Королевскую Филармонию?
– Cкопище дурновкусия! – немедленно взвилась виолончелистка, но быстро успокоившись, продолжила назидания: – Нет, Архниц, я надеюсь играть лучше вовсе не ради филармонии. Стремление к совершенству — не прихоть, но долг, возложенный на всякое разумное создание Небесными Садами. Как может существо, довольствующееся сегодняшними успехами, надеяться достичь подлинных вершин?! Нет большего преступления перед собственной личностью, чем позволить лености взять верх! Труд над собой, Архниц, есть величайшая добродетель.
Опешивший от такого напора контрабас пробормотал что-то об удовлетворенности нынешним положением и ретировался.
А Креат вспомнил, где он слышал подобные речи. Некогда судьба забросила его на встречу поклонников учения о беспрестанном улучшении тела, разума и духа. Промозглым мартовским утром, стоя босиком в одних портках, эти безумцы обливались ледяной водой и растирали друг друга снегом. Креат дождался, пока от него отвернутся, и решительно бежал. В тот раз женщин среди любителей самоистязания не было – по очевидным причинам. Может быть, госпожа Лорджен ходит на лекции и диспуты?
Вечером того же дня он явился в клуб, куда, по его сведениям, захаживает один из рьяных улучшателей, позволил тому улучшить материальное положение за счет партии в карты и предложил совместное познание кракензоля. Потек светский разговор, который Креат умело свернул на совершенствование музыкальных вкусов. Упомянул несколько имен из оркестра господина Пиажена, но ни одно из них не было знакомо его собеседнику.
Рьяный улучшатель пригласил Креата на завтрашнее собрание. Отказываться было бы невежливым. Кроме того, Креат искренне верил, что в подобные моменты нужно отдаться на волю Ветра в Небесных садах.
С самого начала собрание оправдало все ожидания скучнейшими рассуждениями об улучшении собственной природы. Креат заметил несколько дам, но госпожи Лорджен среди них действительно не было.
– Что есть разумное существо без стремления к лучшему? – вопрошал очередной докладчик. – Мы рождены не для примитивного физиологического бытия. Мы рождены, чтобы расти, познавать и преодолевать свою природу. Мир вокруг нас полон возможностей, но эти возможности требуют от нас усилий, мужества и постоянной работы над собой.
Креат покосился по сторонам. Ему казалось, что от подобных развесистых громокипящих словес публику должно клонить в сон. Но нет, существа вокруг внимали оратору, кто-то с восторгом, кто-то скептически, кто-то покачивал головой, кто-то даже делал пометки в блокноте.
– Не стоит забывать, что совершенство подобно горизонту. Мы никогда не достигнем его, как бы далеко ни продвинулись, но именно в этом вечном стремлении и заключается наша истинная сила. Стремясь к недостижимому, с каждым шагом мы становимся лучше, сильнее, мы обретаем новые знания, углубляем своё понимание мира и укрепляем дух. Пускай же невозможность достижения цели не пугает нас, но вдохновляет на открытия и преодоления. Ведь в конечном счёте не цель, а сам путь делает нас теми, кем мы стремимся быть.
Раздались аплодисменты, однако хлопали не все.
– Ерунда, молодой человек! Е-рун-да!
К трибуне подошел господин с физиономией завзятого кляузника. Именно такие скандалят в ресторациях, если чай горячее или холоднее, чем они привыкли, если приборы лежат чуть криво, а на тарелке осталось крохотное, еле заметное пятнышко от воды.
– Я не первый год… да что там, не первое десятилетие изучаю природу поведения как людей, так и степняков. И должен вам сказать, что при всей физиологической разнице мы невероятно схожи в путях мыслительных процессов. Разумным существам всенепременно необходимо регулярнейше вкушать удовольствие от достижения цели. Без этого разумное существо будет несчастливо, и может, даже умрет. Посему я всегда советую ставить себе возможные для достижения цели и достигать их со всяческим тщанием, добиваясь наилучшего результата, какового вообще может добиться разумное существо, а если такового добиться не представляется возможным, и вовсе не начинать сие предприятие.
– И вовсе не начинать?! – с ужасом произнес докладчик.
– Именно! Лучше отказаться от цели и оставить силы для достижения совершенства в другом начинании!
Становилось интересно. Оратор и его оппонент принялись кричать, не давая друг другу договорить, к ним присоединились слушатели, и вскоре диспут развернулся во всю силу, захватив собрание улучшателей едва ли не целиком. Жаль, что расслышать аргументы не представлялось возможным.
Только двое, мужчина и женщина, остались равнодушными к разыгравшейся баталии. Они беседовали в стороне, и мужчина выглядел удрученным, женщина – решительной, и бросив несколько слов, резко развернулась и зашагала к выходу, яростно плеща юбками и зло постукивая зонтиком по ковровой дорожке.
Мужчина остался стоять, будто не сознавая, где находится.
Креат подошел к нему и учтиво осведомился, все ли в порядке, и не нужна ли ему помощь.
– Помощь! Увы… Сомневаюсь, что кто-либо в силах мне помочь. Думается мне, доктор Румпелло прав. Не стоит и затевать дело, если если хотя бы мельчайший шанс, что не выгорит. Но я так долго размышляю над шансами, что само промедление лишает предприятие успеха.
План сложился мгновенно.
Разговор продолжили в пабе. Философия улучшения и стремления к совершенству никогда не интересовала Креата – он прекрасно совершенствовался и безо всяких философий, но господин Анульт оказался недурным собеседником, а поскольку Креат помог ему встряхнуться после неудачи, Анульт всячески показывал, что рад знакомству и предложил встретиться завтра, чтобы передать Креату книгу “Ступени великого пути: размышления о совершенстве”.
Осталось совсем немного – попасться с этой книгой на глаза госпоже Лорджен.
Уже назавтра Креат сидел с кафе с виолончелисткой и новым знакомым. Очень скоро он распрощался и исчез. Госпожа Лорджен и господин Анульт едва удостоили его прощанием и вернулись к беседе.
Вернувшись домой, Креат задумался, как быть с последним, с виолончелистом Лурьи. Ничего, за что он мог бы зацепить этого господина, Креат не нашел.
Проще всего было, конечно, нанять пару проходимцев, чтобы в темной подворотне обшарили карманы и поломали пару пальцев, но Креат понял, что такой приказ отдать не сможет. Одно дело – сломать руку картежнику-ловкачу, который выиграл у клиента призового коня. Или выбить сустав жокею накануне скачек. Или обработать кастетом лицо красавчику, который увел у заказчика невесту. (Увы, негодяй съездил к эльфам и залечил шрамы, оставив один через бровь, отчего в глазах дам стал совершенно неотразим).
Но пальцы музыканта!..
Проклиная себя за непростительную слабость, Креат составил иной план. В конце концов, он профессионал своего дела или констебль Буфф?
Понаблюдав за виолончелистом на репетициях, Креат перебрал подходящих дам из тех, кому он мог доверить сие деликатное дело, и остановился на Зизели, помощнице модистки — пухлой, рыженькой, с личиком жизнерадостного пупса. Зизель изредка зарабатывала поручениями Креата пару-тройку гольденов. Не откажет и на этот раз.
Случайное знакомство на улице, свидание в кафе, совместный обед в ресторации, еще свидание... В четверг молодой человек зайдет за дамой сердца к ней домой. “Тетушке”, конечно же, немедленно понадобится уйти, и день у молодого человека получится намного интереснее, чем он рассчитывал. Позже виолончелист станет думать, что уснул после весьма трудоемких, но необычайно сладостных утех.
До концерта Лурьи оставались считанные дни.
В воскресенье Креат убедился, что первая скрипка сел в асунвиракский дилижанс.
В тот же вечер Креат явился к Анульту и провел с ним проникновенную беседу о прелестях внезапности, о совершенстве стремительных решений, о разнообразии опыта, в коем непременно должно быть место для непреднамеренно появившегося плода Небесных садов. Если все заранее продумать, составить планы и расписания, то для сладких фруктов места не останется. Зато горькие упадут, куда не ждали.
В понедельник Креат – издалека, разумеется – наблюдал за романтичнейшей сценой, когда Анульт опустился на одно колено, а затем усадил ошарашенную таким напором госпожу Лорджен в кэб. Закутанный по самые брови в шинель возницы Креат прохрипел: “Куда изволите?” – и с облегчением тряхнул вожжами, услышав “В храм!”
Во вторник утром Креат провожал новоиспеченную чету Анультов в свадебное путешествие.
В четверг Креат совершил все необходимые приготовления: уложил в один тайный карман отмычку, в другой – флакончик с невидимой и едва пахнущей тягучей субстанцией, которой предполагалось измазать стенки графина изнутри. Флакончик был заказан у хорошего мага, а это весьма, весьма недешево, но товарищ прокурора прислал недурной вексель на траты, присовокупив, что средств жалеть не нужно.
Все шло по расписанию. Доведя стремительность решений до совершенства и обладая разнообразным опытом, сегодня Креат не собирался оставить прелестям внезапности ни малейшего шанса.
За полчаса до концерта прибежал мальчишка и потребовал господина Лурьи – у него, мол, срочное сообщение. Заинтригованный Креат проводил посланника в гримерку. Как прилежный работник, он остался присмотреть за чужаком и узнал, что господин Герульф, виолончелист, просит прощения. Он задержался по неотложным делам, едва не упустил время и так торопился поймать кэб, что поскользнулся на мостовой и сломал ногу.
Креат с неудовольствием отметил, что судьба действовала грубее, чем надо бы. То ли Зизель подсыпала мало сонного порошка, то ли Герульф спешил познакомиться с девицей поближе и не стал пить вина, но и так неплохо вышло.
Пока никто не видел, Креат прислонился к колонне и подмигнул отражению в зеркале. Итак… Скрипач на пути к болящим родственникам, виолончелист в лечебнице, первая скрипка оркестра на гастролях, виолончелистка – в свадебном путешествии.
Близился последний акт драмы. Фигуры в мизансцене расставлены, приготовления завершены. Лурьи рвет волосы в гримерке, а корреспондент “Новостей столицы” под руку с роскошной дамой уже зашел в зал. Грандиозный успех Креата, грандиозный провал “Некто М”, грандиозный гонорар от товарища прокурора – безусловно, началась светлая полоса.
Первые признаки того, что нечто идет не так, Креат заметил, когда тащил часть задника. В коридоре откуда ни возьмись появился “дварф Стоун”, он же Эдриф, в компании барабанщика, вокалистки и скрипачки. Скрипачки! Спокойно, спокойно, она не знает произведений, а виолончели среди них нет. И главное, главное, прекрасная тягучая субстанция уже во всем питье, которое только могло попасть в руки Лурьи.
Репетируют? Пианофорте вместо виолончели? Демоны. Но ничего, ничего, есть еще питьё…
Пользуясь тем, что работа сделана, а новой пока не дали, Креат вскарабкался наверх, туда, где крепятся лампы, и наблюдал за выступлением. Вот Лурьи изменился в лице. Вот вокалистка подхватила романс. Вот они ушли со сцены.
До свидания, господин Лурьи. Инструментальные номера закроют зияющую дыру, но некоторые зрители останутся недовольны, а уж он, Креат, подскажет корреспонденту, как именно описать и на кого списать недовольство.
Путь к выходу преградил администратор.
– Эй, ты, хватит прохлаждаться! После трубы вытащите пианофорте ближе к середине. Стульев всего два, для скрипки и флейты. На саму середину ничего не ставить, там встанет вокалист.
Взмахом руки он отправил Креата к другим рабочим.
Ах, наивные. Ваш вокалист сейчас хрипит и шепчет в гримерке.
Пряча улыбку, Креат с другими рабочими передвинул пианофорте и вернулся за кулисы.
– Благодарю.
От этого тихого голоса Креат застыл на месте. Голоса не должно быть, не должно!
Креат обернулся. Господин Лурьи целовал руку вокалистке… как ее… Рэндок, что ли.
Кто-то взял Креата за плечо и оттащил подальше, мимо нахмуренной певички и ломающего руки директора. И оттуда Креат бессильно наблюдал, как Лурьи выходит на сцену, что-то говорит музыкантам… под стихающие аплодисменты встает у края сцены… И музыканты играют вступление. И Лурьи поет. Ах, как он поет!
Но он не должен петь!
Креат попятился и вышел в коридор.
Концерт еще не окончен. Еще что-то можно придумать… Вслед за Креатом из дверей вышли директор и барабанщик. Последний что-то горячо зашептал. До Креата долетали отдельные слова:
– … в воде… чужие?
Что ж. Он что-нибудь непременно придумает. Потом, позже. А сейчас лучше исчезнуть.
Креат подхватил из каморки рабочих пальто с котелком и быстро направился к выходу.
* * *
Слабая надежда на то, что удастся убедить корреспондента дать разгромный отзыв, разбилась о следующую неприятность: роскошная дама оказалась одним из столичных музыкальных критиков, и статью в “Новостях” писала именно она. Разумеется, ни о каком провале там речи не шло.
Нечасто, нечасто неудачи выбивают Креата из седла. Стараясь забыться в работе, он взялся за три заказа, которые потребовали разъездов.
Вернувшись, он обнаружил письмо от агента Кродлара.
Тот сообщил, что в первых числах декабря квартет Кулгу заканчивает сезон на Пурпурной, после чего уедет. Куда, не сообщили. А трио госпожи Рандок, эти скандальные дамочки, весьма невежливо потребовало гольдены на билеты до Ксинма.
Девицы Креата не интересовали; пусть едут, куда хотят.
Креат написал своему доверенному лицу в Иркатун, чтобы сообщил Королевской почтой немедленно, как только Сатч Кулгу с дварфом объявятся в городе.
Назавтра явился разъяренный Стаборн:
– У меня украли амулет!
Через полчаса криков, обвинений, угроз, требований, воззваний к Небесным садам и демонам, когда Креат уже порядком устал и заткнул Стаборна стопкой кракензоля, картина более-менее прояснилась. Этот олух поселился у вдовы в Ройгеле, небольшом городке на южном тракте. В ожидании, пока амулет укажет направление, боденсиец жил в свое удовольствие, охотился то на фазанов, то на вдову, и судя по всему, имел успех в обоих предприятиях. Изредка у порога вдовы появлялись не то дальние родичи, не то знакомые приятелей усопшего мужа – засвидетельствовать почтение и распить бутылочку в компании благородного гостя, о котором в Ройгеле уже шла молва.
Эти двое отрекомендовались сослуживцами усопшего и поставили на стол бутыль немалой крепости, от которой помутился разум. О чем разговаривали, Стаборн не помнил, но проспавшись, недосчитался золотых запонок и амулета. У вдовы пропала ее гордость – набор для подачи моллюсков с настоящим жемчугом, подарок не то на юбилей, не то на именины в то время, когда еще живой муж служил в прибрежном Эликоне. Моллюсков в Ройгеле не водилось, поэтому набор занимал почетное место в буфете. “Сослуживцев” в городке уже, разумеется, не было.
– Вы, вы виноваты! Из-за вас я ждал невесть чего в этой дыре! Дела дома требуют моего присутствия, а я здесь, в захолустье! Теперь, Креат, вы обязаны найти Эдрифа, и мне плевать, как вы это сделаете! Выясните, где он находится!
– Выяснить, где находится господин Рубиус Эдриф, не представляется возможным, но…
– Никаких но!!!
– Но я знаю, где он будет находиться в конце зимы, в крайнем случае, в марте месяце.
Стаборн замер.
– Что?
– Мне доподлинно известно, что в это время господин Эдриф приедет в Иркатун.
– Вы предлагаете мне до тех пор торчать в вашей конуре?! Ищите его немедленно!
– Помилуйте, Стаборн, я ни минуты не собирался задерживать вас в моих скромных апартаментах. Я предлагаю вам вернуться к семье, к делам, а как только мне сообщат, что Эдриф доехал до Иркатуна, я немедленно напишу вам, и мы встретимся в этом чудесном городе, который, замечу, не так уж далеко от границы с Боденсией. Вам не придется волочь упрямого зятя через половину Вавлионда.
Стабор стравил пар и задумался. Что-то прикинув, он упрямо сжал губы в нитку, просверлил Креата взглядом – без особого успеха, разумеется – и процедил:
– Хорошо. В середине февраля я приеду в Иркатун и надеюсь встретить вас там же. И если не встречу, если вы решите улизнуть, помните, я знаю про вас достаточно.
– А я про вас, Стаборн, – мягко улыбнулся Креат. – У вас прелестные дочери, не правда ли? Будет жаль, если некие сплетники создадут им такую репутацию, что не то, что замуж, не в каждую обитель возьмут. – И, насладившись живописными пятнами на лице Стаборна, заключил: – Полагаю, мы договорились.
Поутру, посадив Стаборна на кэб, который повез столь неудобного заказчика на ранний дилижанс, Креат откинул крышку секретера и вынул оба ящика по центру – ящики глубокие, но короткие. Затем он выдвинул до половины второй сверху ящичек на правой стороне, и нажал на рычажок в перегородке секретера, как раз напротив овального отверстия во внутренней стенке ящичка, будто из среза сучок выпал. Внутри секретера щелкнуло, и скрытая пружина распахнула задник, за которым укрылся короб со множеством отделений.
Креат вытащил пачку карточек, нашел две нужные и поперек их начертал сангиновым карандашом: “Мелкие ворюги. Не нанимать”, – после чего переложил в угол для отработанного материала.
Нехорошо со вдовой получилось. Что запонки сняли – это правильно; болван списал пропажу вещей на простое ограбление. А вот у вдовицы приборы зря унесли. Креат же ясно сказал: обворовать господина постояльца. С теми, кто выполняет столь творчески те поручения, в которых не стоило отходить от инструкций, Креат больше не работал.
Амулет ему принесли с утра пораньше, и занятная вещица покоилась в другом хранилище, за фальшивой стенкой шкапа. Не стоило оставлять его в руках Стаборна. Для дела шаманский амулет больше не нужен, но Стаборн мог бы попытаться самостоятельно перехватить Эдрифа и вновь всё испортить. А Креат вознамерился еще подоить эту золотую коровку.
В дверь постучали. Этот стук Креат тоже хорошо знал. Мелькнула мысль вылезти на крышу через балкон, но как показывал опыт, ни к чему хорошему это не приведет. У дома уже дежурят подчиненные визитера.
Креат поплелся открывать.
Он принял у седоватого господина с широкими баками пальто, цилиндр, трость из лунного эбена, и они прошли в кабинет. Следовало сдержать нетерпение и не интересоваться причиной визита. Сначала кракензоль, потом ничего не значащая беседа, потом, когда визитер сочтет нужным, он сам даст Креату знать, с какой целью явился.
Приказав себе расслабить члены и улыбнуться, Креат отпил из своего бокала.
Гость не спешил.
– У вас, Креат, как всегда, водится хорошая выдержка, – двусмысленно заметил он.
– Увы, – пропустив намек, Креат развел руками. – После того, как я попробовал “черную ленту”, не могу пить ничего иного.
– Хороший выбор, – кивнул гость. – Хотел бы и я всегда иметь возможность выбирать, что пить, что есть, с кем вести дела… Но увы, в разъездах зачастую приходится мириться с дурными вкусами провинциалов.
– Понимаю вас, – кивнул Креат. – Мне тоже порой приходится выезжать из Корундэйла, и всякий раз я возвращаюсь с радостью.
Гость состроил сочувствующее выражение лица, но ничего не произнес. Значит, речь пойдет не о поездке в Кавир.
– Надо сказать, некоторые провинциалы умеют удивить, – после паузы заговорил господин с широкими баками. – Вы слышали, с какой страстью наши любители музыки обсуждали септет некоего Сатча Кулгу?
Креат был готов немедленно броситься к мобилю и погнаться за дилижансом, чтобы сдать Стаборна прямо в руки гостю. Огромным усилием он заставил себя удержаться на месте.
– Да, я читал статьи, но мне самому пока не удалось послушать…
Он осекся под нарочито скептическим взглядом.
– Мне нужен амулет, Креат.
Всего-то? Волна облегчения нахлынула на Креата, но немедленно замерзла от мысли, что господину с широкими баками… верней, службе, которую он представляет, зачем-то понадобился подопечный, и Креату придется разбираться с разочарованным Стаборном.
Наверное, визитер прочитал эти панические мысли на лице Креата.
– Не волнуйтесь так, Креат. Господин Эдриф нам не нужен. Но к другому человеку есть некоторые вопросы.
К человеку. Значит, и не сам Сатч. Что ж, если тому департаменту, о котором Креату и думать не хочется, зачем-то понадобился южанин или барабанщик, пусть их. Сатч все равно продолжит путешествие вместе с Эдрифом и, надо надеяться, эти двое доедут до Иркатуна в нужный срок.
Конец третьей части
Глава 26 о сельских противоречиях
Погода портилась. На фоне стремительно темнеющего пейзажа в окна билась белая крупа. После ее сменило бесформенное подобие потрепанных жизнью снежинок, которые превратились в грузные и неопрятные хлопья снега.
Моя вера в могущество дварфийской магтехники была столь велика, что я, ничуть не беспокоясь, дождалась, пока за окном разольется кромешная тьма, устроилась поудобнее, накрылась пледом и задремала.
Проснулась я от резкого толчка, тоненького “ой” Софры, негодующего вопля Рсяк и дварфийской ругани на два голоса. Сидела я как-то криво, привалившись к окну.
Когда Кирилла и ее напарник, дварфо Альбизо, закончили с выражением чувств, сонный голос гоблинши поинтересовался:
– Поломались или въехали куда?
– Съехали, – мрачно ответила Кирка. – Этот кадалах дунсайд не стал принимать бодрячку, ночдадх дхес. Носом в рычаг – тюк! Торчим теперь в кювете задом на обочину. Хорошо еще, снег нападал, мягко съехали, не побились. Было бы дерево, мы б об него хрясь! Уйди из-за рычагов, балбес пушочный.
Альбизо обиженно засопело, потерло пух на подбородке с таким видом, будто сейчас расплачется, но место уступило.
Кирка завертела рукоятью на небольшом толстом колесике. Мобиль тряхнуло.
– Иди глянь, правильно колеса вышли?
Альбизо открыло дверь, легло на живот и заглянуло под днище. Я вопросительно посмотрела на дварфу.
– На зиму еще два колеса цепляют. Так-то не надо, но если надо, вот это вот крутишь, колеса вываливаются из днища и – бумс! – стают на дорогу. Они и пошире будут, зимние ж.
– Вышли, ага, – откликнулось дварфо и забралось назад.
Выехать из кювета Кирка не смогла, только целиком въехала в кювет и выровняла мобиль так, чтобы пол был похож на пол, а не на склон этого самого кювета.
– Всё, ночуем тут. Наши поймут. В Ксинме тоже, небось, не лето.
– Думаешь, утром выедем?
– Думаю, утром посмотрим, где дымок, там селение. Сходим за подмогой. Доставай, что там осталось.
Осталось много. Я не поскупилась, закупая провизию в дорогу – целая корзина с разнообразной выпечкой, сырами, вяленым мясом, ветчиной и мешочком трав для заварки обошлась мне всего-то как один билет на дилижанс. Ни завтрак, ни обед даже не ополовинили запасов.
Кирка поставила котелок на греющий артефакт, достала из собственных запасов ячмень, нарезала ветчины, всыпала специй, и пока мы делали сэндвичи, ели сэндвичи, думали, а не съесть ли еще по сэндвичу, сварилась недурная похлебка. На десерт был взвар с булочками.
– А теперь спать, – объявила Кирка.
– Дай мне размяться, а… – заныло дварфо.
– Зачем тебе? Нужник вон, в конце.
– Да мне хоть подышать.
– Тогда посуду снегом протри, чтоб тут воду не тратить.
Говорят, что едва стукнет сорок лет, возраст полной зрелости, многие дварфы уходят из клана на поиски приключений. Некоторые и в двадцать уходят, кто посмелее. Кажется, я понимаю, почему.
Мы помогли Кирке разложить кресла так, чтобы у каждого было по короткой, но все-таки лежанке, отругали Альбизо за то, что извалялось в снегу, очистили Альбизо от снега, разоблачились настолько, насколько позволяли приличия и подогрев оникбуса, и улеглись спать, укрывшись пледами – благо, кроме наших, у Кирки была еще и своя стопка в шкафчике.
– Ну что ты топчешься, залезай сюда. Греть меня будешь.
– Рфмаурф?
– Когти убери.
Я позавидовала Феилхелм. У нее Рсяк. Когда устроюсь на одном месте, заведу себе какую-нибудь зверюшку, чтобы забиралась ко мне под бок на ночь. Или две. Или больше.
Снились мне лумигрифы, много маленьких лумигрифчиков, а с ними рутифирли, мурмелимики, мимблы и крумбяки, хотя возможность приручения последних все еще под вопросом. Монстрики топтались по плечам и коленям, сопели в ухо, а некто, чьего лица я разглядеть не могла, угрюмо стоял возле кровати, поглаживал бороду и глядел на меня с надеждой из-под кустистых бровей.
* * *
Утром стало ясно, что своими силами мы отсюда не выберемся. Тракт был пуст – обычное дело после снегопада. На колесах далеко не уедешь – если, конечно, не зимние дварфийские, а селяне на санях еще когда появятся. Да и незачем им пока на тракт.
К тому же, солнце едва виднелось под слоем мутных облаков, и это означало, что снег может пойти вновь.
По свету мы еще раз осмотрелись. Дварфы обошли мобиль, мы глазели из окон. Оникбус сполз по слишком крутому склону. Кирилла покачала головой – въехать обратно выше магмеханических сил. Не повезло.
Альбизо почесало пушок на подбородке, будто это настоящая борода, и виновато глянуло на Кириллу.
– Может, проехать вперед? А там, глядишь, найдем местечко получше.
– Если селений не видать, так и сделаем. Но это ж мы тут до вечера можем пробултыхаться. День-то короток. Лезь на крышу.
Селение обнаружилось в стороне от дороги.
Кто пойдет, кого отправить?
Спрыгивая с лестницы, Альбизо подвернуло ногу и теперь хромало. Я заподозрила в этом определенную хитрость, но ничего говорить не стала, только вызвалась составить компанию Кирке. Дварфо с облегчением отдало мне свои сапоги.
Феидхелм с лумигрифом в котомке хотела было присоединиться третьей, но едва она соскочила с подножки, как Рсяк заверещала и принялась рваться обратно. Оставить бедняжку тоже не было никакой возможности – монстрик цеплялся за хозяйку, обнимал ее лапами за плечи и жалобно хныкал.
Только мы с Киркой ступили на снег, как наша главная любительница приключений объявила, что пойдет с нами.
– Софра, у тебя нет таких сапог, чтобы пройти по снегу!
– А я возьму твои каучуковые и надену несколько чулок.
Возражений она не слушала. Прыгнув в снег, подруга подоткнула подол, потопталась, повизжала от счастья и побежала вперед, помахивая футляром с инструментом.
– Софра, зачем тебе скрипка?
Неукротимая любительница зимних пейзажей оглянулась и ответила таким тоном, каким объясняют совершенно очевидные вещи:
– Играть!
Ну да, ну да, не зря она заплатила втрое против обычного за струны из Леса Серебряной Луны.
Каким-то образом Кирка угадала, где дорога. По засыпанному снегом проселку идти было легче, чем по засыпанной снегом смерзшейся борозде.
На полпути Софра вынула инструмент. Дитя природы не могло упустить возможность помузицировать на фоне заснеженного поля и редких елей с шапками снега на широких лапах. Ее шапочка сбилась, кудри растрепались, щеки раскраснелись – даже сейчас она умудряется выглядеть не просто великолепно, а невероятно и потрясающе. Не то, что мы с Киркой, нахмуренные и замотанные по уши.
В селение мы вошли с мечтой о горячем взваре – от быстрой ходьбы достаточно разогрелись, но холодный воздух неприятно колол нос и снаружи, и внутри.
Перед нами предстала картинка, будто сошедшая со слащавой открытки с зимним пейзажем или с иллюстрации к статейке о прелестях жизни на лоне природы в противовес безудержному градостроительству. После снегопада даже покосившиеся и давно не чиненые домишки выглядят мило и опрятно. А если еще и дымок вьется из трубы, то и уютно.
Из ближайшей двери вывалились два тела, принялись барахтаться в снегу и издавать разухабистые звуки, чем непоправимо нарушили картиночный пейзаж.
Мы переглянулись, но делать нечего. Для помощи нам нужны местные, правда, по возможности – на двух конечностях.
Селение было довольно большим, и я могла предположить, что домишко, извергший из своих недр нестоячие тела – здешняя рюмочная. Таверна тут вряд ли водится, селение не у самого тракта, но мелкой наливайке отчего ж не быть. И теперь селяне празднуют первый снег.
С одной стороны, это хорошо. Наш оникбус хоть и маленький для оникбуса, но вытаскивать его нужна добрая дюжина существ. С другой… как бы хозяйкам не пришлось этих существ самих тащить после возлияний. Надо спешить, пока не все повыпадали.
Тем временем разгулявшаяся парочка, извалявшись в снегу, встала на четвереньки, потом утвердилась в вертикальном положении и вернулась в дом. Из дверей нам уже махали:
– Девки! Гля, девки! Эй, давайте к нам!
Придется. Мобиль сам не выедет.
Кирка пошла первой, мы с Софрой за ней.
После новенькой белизны снежных покровов, залитых хоть и приглушенным, но все же ровным светом, внутренность рюмочной показалась особенно темной. А после морозной свежести – еще и затхлой, с кислым запахом дешевого эля.
– Эт бородатая, что ли?
Насколько могли привыкнуть глаза, я рассмотрела ближайшее существо неопределенной расы. Существо было явно мужского пола, и сейчас оно тыкало пальцем в Кирку, едва не упираясь ей в грудь.
– Я Кирилла из рода Ониксов. А это мои подруги Эйлин и Сайофра, – зычно оповестила присутствующих дварфа. – Наш оникбус съехал в кювет. Мы ищем, кто бы помог вернуть мобиль на дорогу.
Вокруг загалдели. День обещал быть скучным и пьяным, а тут такое развлечение само пришло. Окружающие нас существа, не стесняясь, обсуждали всех трёх “девок” и мобиль. Я не знала, за кого следовало опасаться больше, но настроения мне не нравились.
Заметили скрипку, и в речах замелькали шуточки про актёрок.
– Выпейте с нами, красавицы, – пробулькал орк размерами побольше Сатча, и протянул оловянную кружку. Его отливающее синевой лицо довольно осклабилось.
Что делать, что делать…
– Бродяга, – прошипела Софра.
Что? Где бродяга? Еще бродяг тут не хватало!
А!
Да.
“Бродяга”.
Песня бродячих артистов, которую сочинили, когда Вавлионд еще не был Вавлиондом, а может, привезли из стародавних королевств. Песня, столь любимая в тавернах и трактирах, требующая луженой глотки. А в припеве положено хлопать.
Я взяла кружку из рук “добряка” – к счастью, почти пустую – на соседнем столе одолжила нож, и отбивая себе ритм, запела. Софра присоединилась, виртуозно выдирая из скрипки жесткие ритмичные аккорды.
Солдатом удачи я был много лет, Потратил на хрылку немало монет. Теперь возвращаюсь с набитой мошной, Я бросил скитаться, шагаю домой.
Нет, нет, нет, не буду, (там-пам-пам-пам) По дорогам бродить, Ни добру, ни худу Мне мечом не служить.
Публика нам сегодня попалась благодарная, не то, что в последний день на Пурпурной. Селение в стороне от тракта концертами не балуют.
Затихли, слушают, кто-то губами шевелит, кто-то похлопал в ритм стуку.
Усевшись в таверне, куда был ходок, Просил я хозяйку налить эля в долг. Она отказала, мол, знаю я вас, Проваливай лучше, вот мой тебе сказ.
Нет, нет, нет, не буду,
(хлоп-хлоп-хлоп-хлоп)
По дорогам бродить, Ни добру, ни худу Мне мечом не служить.
К пению присоединялись все больше и больше голосов. Да падут Стефенсу в руки самые сладкие плоды Небесных садов. Если бы не его хитрая настойчивость, я бы не стала учить эту песню.
Достал я серебряный, с ним золотой, Подбросил, подумал, убрал их долой. Коль я так решил, значит, все, вышел срок. От траты пустой дал я небу зарок.
Нет, нет, нет, не буду,
(хлопал весь зал)
По дорогам бродить, Ни добру, ни худу Мне мечом не служить.
При виде монет загорелись глаза, И стала хозяйка мила и нежна, Вина предложила – лей, лей, не жалей – А после подняться наверх вместе с ней.
Люди, орки, гоблины и смески разных цветов и габаритов расслабились, расчувствовались, размахивали кружками и подмигивали друг другу.
Нет, нет, нет, не буду, По дорогам бродить, Ни добру, ни худу Мне мечом не служить.
Но я возвращаюсь домой – решено! Покаюсь, раскаюсь, что было – прошло. И если добры будут мать и отец, Скитаниям сына настанет конец.
Нет, нет, нет, не буду, По дорогам бродить, Ни добру, ни худу Мне мечом не служить.
– Налей им горячего! За мой счет! – заорал орк. – Садитесь, красавицы. Рдухр, – представился он. – Что приключилась-та?
Вокруг стола собрались любопытствующие. Хозяин заведения едва пробился к нам с горячим взваром. Судя по запаху, плеснули по рюмке хрылки.
Кирка попыталась коротко объяснить, что случилось. Коротко не удалось. Местным было интересно всё. Какие мобили делают Ониксы? На тракте видят всякое, а что да как, не знают. Эльфы заказали этакие штуки? Тоже очень интересно. И не страшно таким красавицам путешествовать в одиночку?
На слова о том, что сейчас мобиль в кювете у тракта, окружающие озабоченно покачали головой и поцокали. Есть, мол, селение с другой стороны, Восходье, там голь перекатная, ну не то, чтоб голь, но так, неумехи, то не родится у них, то побьет, то пожрет, не то, что здесь, все хозяева серьезные, так нет этим восходским веры, а ну как найдут мобиль да растащат на гайки.
– Ну что, братцы, выручим, а? – поднялся Рдухр со скамьи.
Братцы подтвердили, что выручат непременно, только за обувкой и рукавицами сходят. Это сюда пробежать недолго, а через поле идти да по яме лазать, тут приодеться надо.
Изумрудный орк обнял одной лапищей человека, мало уступающего ему размером, другой — смеска с круглыми ушами, оливковой кожей и крупными клыками.
— Ты не сомневайся, Киркуха, сделаем честь по чести. И вытянем, и на дорогу поставим, и никакая зеленая харя из восходских к нам не сунется.
Вскоре стали подтягиваться существа в разлапистых сапогах на меху. Подогнали сани. Сказали – для дорогих гостий будут лучшие сани в Западничье.
Низкорослая крепенькая лошадка с мохнатыми ногами глянула на нас презрительно и кажется, даже скривилась – мол, это оскорбление для приличного тяжеловоза, этаких пигалиц возить. Заметив, что я на нее смотрю, лошадка насмешливо задрала верхнюю губу. Хозяин, видно, уже знал ее привычки, поэтому прикрикнул:
– Э! Ты тут мне не это!
Он получил в ответ презрительное “пф-ф”, выражение морды “а я что, я ничего”, и на этом представление закончилось.
Кирка сказала, что лучше пройдется. Мы с Софрой сели в сани, укрылись грубо выделанными, пахнущими мокрой псиной шкурами, и процессия двинулась к тракту.
Существа возбужденно переговаривались. Настоящий мобиль, да еще предназначенный для эльфов – о таком событии даже внукам будут рассказывать.
По дороге Софра еще поиграла. Петь на морозе я не решилась, но жителям Западничья и того хватило.
Около мобиля и правда уже крутились некие личности – один человек, другой, насколько я смогла рассмотреть, орк. Феидхелм с ними разговаривала через приоткрытое окно. “Наши” существа с улюлюканьем посыпались по склону, и пришлых как ветром сдуло. Им вслед покричали про восходское ворье и взялись за дело.
Вытащили нас и правда быстро. Под аккомпанемент Софры я спела старинную балладу про любовь, а Феидхелм вытащила волынку и сыграла гоблинскую плясовую. Мы распрощались с благодарной публикой и поехали.
Я перегнулась через проход и окликнула гоблиншу, которая почесыпала брюшко Рсяк. Толпа громких существ разбудила лумигрифчика, чем немало его расстроила.
– Феидхелм, чего хотели те двое?
– Да торговались они. Обещали привести подмогу за пять серебряных. Говорили, что эти, с Западничья, втрое больше возьмут. – Гоблинша глумливо хмыкнула. – Не любят они друг друга. Если не с того селения – всё, чужак чужаком. А вы, вижу, за так сговорились, за песни с плясками? Молодцы!
Пока светло, Кирка усадила Альбизо за рычаги, а сама устроилась поспать, наказав Феидхелм разбудить ее, когда будет темнеть. Напарнику она больше не доверяла.
Тот куксился, но спорить не решался.
На шести колесах мобиль двигался довольно быстро, хоть и не сравнить с тем, как мы ехали до снега. Проснувшись, Кирка прикинула, что к утру будем под Ксинмом.
Мы поужинали на ходу, не останавливаясь.
В сине-серых сумерках Кирка приказала притормозить и выгнала дварфо из-за рычагов.
– Ты всю ночь будешь ехать?
– Ага. Через пару часов выпью, чего надо, и доведу. Да не впервой. Я бы и сама могла поехать, но не дали, навязали этого оболтуса.
Сзади всхлипнули.
– Тебе его или ему тебя? – уточнила я.
– Да кто ж их знает. Зимой нас только по двое отпускают, а не то мало ли. Хотя что будет, а? Это раньше магроторы еще не такие были, глохли. Или вот. Ось. Теперь-то прочнее делают. А раньше ось – тресь! Мобиль – фьють! – падает стремительным домкратом.
– Чем-чем падает?
– Домкратом. Штука такая, мобили поднимать, или на стройке что.
– Благодарю, я знаю. Но разве домкрат падает?
– Если дварфы сделали, то не падает. А как человеки за нами повторять стали, так первые партии падали – только свист стоял. Металла потому что хорошего жалели. Домкрат – хрясь, и все, что держал – бум. Теперь, конечно, поняли, приноровились, но память-то осталась.
_________________________
Песня "Бродяга" представляет собой хоть и вольный, но близкий к тексту перевод песни ...надцатых веков "Wild Rover" (прим. автора, как и перевод)
Глава 27 о делах семейных
– На остров к эльфякам не суйтесь, – наставляла нас Кирка, когда мы выгружались из оникбуса, но глянув на меня, махнула рукой: – Ладно, утром расскажу, что и как.
Приехали мы далеко заполночь. Дварфы выносливее людей и могут не спать дольше, но Кирка не рисковала и прилежно пила “бодрячку” вместе с ночным зельем. Теперь полная сил дварфа руководила сонной командой.
Не до конца проснувшееся Альбизо влезло в заднюю часть мобиля и вытолкало наш сундук, потом скинуло тюки, после чего сообщило, что все сделано, село на пол и задремало. Кирка так рявкнула “Подъем!”, что встрепенулись все четверо: и Альбизо, и я, и Софра в криво надетой шапочке – она пыталась спать стоя, прислонившись к Феидхелм; и сама Феидхелм, которая другим боком опиралась на мобиль.
Дварфы потащили наш сундук и свои узлы. Мы с подругами несли оставшуюся часть багажа. У Феидхелм за плечами болтался подарок – дорожная сумка из непробиваемого брезента. Сопяще-посвистывающую котомку она повесила на шею.
Таким манером мы дошли до общинного дома. Кирилла отдала охраннику-дварфо артефакт-ключ и двумя краткими, но емкими фразами добилась комнаты на четверых. Да, так поздно или уже рано. Да, это свои. Бороду отрасти сначала, потом вопросы задавай.
Софра первой побежала в душ, потом пустила меня, а сама забралась на верхний этаж кровати. Вскоре и я, чистая и довольная, растянулась на хрустящей простыне.
* * *
Завтракать мы устроились в местной таверне за столом на шестерых. Рсяк грациозно уселась на вытертой столешнице, дождалась своей порции и принялась цеплять на коготь куски яичницы – будто с вилки ела. Хозяйка явно задумалась, а не прекратить ли подобное безобразие, но посетители были не против бесплатного развлечения, и разносчица принесла для монстрика миску простокваши.
По дороге к таверне я поняла, что мы приехали вовсе не на станцию оникбусов или дилижансов. Ониксы перевозили будущие эльфийские мобили в дварфское поселение под Ксинмом. Считалось, что это все еще часть города, но от самого Ксинма поселение отделялось полосой не то леса, не то парка.
За едой Кирилла объяснила:
– Эльфяки ж тут! Наши с ними чуть что, так р-р-р! Сюда вообще никто ехать не хотел. Так бургомистр тутошний написал, что земли бесплатно подарит, прям вот берите и стройтесь, и налоги три года не платите, только приезжайте, уж очень маг-механика нужна, а люди так не могут, как дварфы. Жадеиты – шасть! – и приехали. Вот тут мастерские, еще дальше есть Мануфактуры, поселок такой, но все равно мало наших. Эльфяки, вишь, даже лес вырастили, чтоб нас не видать. Здесь и называется – Колесье. Около леса, значит. Хотя наши говорят, что от колеса.
– А в самом городе дварфы есть?
– Это же Ксинм, – пожала плечами Кирка. – А, да! На остров и не пробуйте суваться. Там не только жить, туда эльфяки никого не пускают.
– Эльфяки?
Мы с Феидхелм непонимающе переглянулись. Вздохнув, Кирка поняла, что от рассказа не увильнуть.
– Остров, это который между рекой и притоком, туда можно только тем, кто сам эльф хотя бы на четвертушку. Мы их эльфяками зовем. Ну то есть, так-то они эльфиниты, – поправилась Кирилла, покосившись на Софру. И указала на нее вилкой: – Тебе на остров можно.
Та сделала вид, что не услышала.
– А кто же их там обслуживает?
– Кто с эльфийскими кровями, тому можно. Но если меньше четверти, живи под надзором господ и кроме как на рынок, в лавку или к прачкам, не ходи. Рынок вон прямо у моста с нашей стороны. А на мосту стража, и непременно кто-то с лекарским даром у них, чтобы видеть кровь, если так непонятно.
Ну и порядочки у них в Ксинме.
С другой стороны, может быть, и неплохо – сразу ясно, куда за ангажементом идти не стоит.
Может быть, никуда не стоит. Но мы все-таки попробуем.
– Если никому больше на остров нельзя, – я размышляла вслух, – значит, с этой стороны тоже есть концертные залы. Правда, там наверное выступают эльфы и эльфиниты…
– Здешние эльфы по большей части на острове поют, а приезжие везде выступают, – внезапно пробурчала Софра, глядя в тарелку. – В самом городе эльфинитов как блох на бездомной собаке.
Мы с Феидхелм переглянулись. Я пожалела, что не отказалась от Ксинма. Могла бы настоять. Софра обвинила бы меня в тирании, но с совестью быстро бы договорилась. Уж это-то подруга умеет.
– А! Ты ж четвертушка! – Кирилла явно не поняла общих настроений. – Ты может, тутошняя? А где жила? Небось, на острове.
Софра попыталась беспечно пожать плечами:
– На острове.
Наконец-то дварфа сообразила – дальше спрашивать не стоит.
Софра мало рассказывала про детство. Отец – человек, мать – полуэльфийка, родители матери – тоже полуэльфы... Она упоминала, что иногда ездила под Ксинм к бабушке и дедушке со стороны отца. Но если отец – человек, как родители Софры на острове жили?
Оказалось, Софра все это время смотрела на меня, а я не озаботилась сокрытием чувств.
– То ли заплатили, то ли подписали бумагу, то ли и правда у отца какая-то кровь эльфов была…
Подруга замолчала. Кирка занялась едой. Феидхелм делала мне какие-то знаки. Я недоумевала. Жить ведь можно только четверть-эльфам по крайней мере, а это уже не “какая-то кровь”.
– Он дворецкий, – ровным голосом пояснила подруга. – Служил у аристократа под Корундэйлом. У матери дар искусств, она декламирует стихи. Эльфийские, конечно. Переводит с эльварина и декламирует.
Сайофра говорила тихо и отрывисто, глядя куда-то сквозь меня. Говорят, эльфы могут грезить наяву, видя прошлое так, будто оно происходит сейчас. Может, нечто подобное и с Софрой случается…
– Мать выступала на балу, они познакомились. Отец красив. Был красив. Не знаю, почему и зачем, но вот… вот я. Отца устроили к нам служить. Семья его сюда переехала…
У меня появилась идея, как убить одной стрелой двух перепёлок. Бабушка и дедушка Софры уже умерли, но есть еще родные.
– Может быть, нам повидаться с твоим дядей? Ты говорила, дядя у дварфов стекло варит.
Софра, наконец, отмерла и отвела взгляд.
– Я не знаю адреса. Он в Мануфактурах. В том, втором поселке. Но где…
– Палки-дранки, ну ты даешь, – развеселилась Кирка. – Зовут его как? Бус на Корундэйл только в полдень уходит, я успею разузнать. – Доев яичницу, она распорядилась: – Возьмите пироги с яблоками, у Габреллы такие – ух! Я скоро назад.
Пироги с яблоками и правда оказались ух. Я остановилась после второго куска. Феидхелм поделила четвертый пополам с Рсяк. Софра попросила завернуть с собой, подумала, пошепталась с разносчицей, и та вернулась с увесистым свертком. Надеюсь, подруга позаботилась о чаепитии с дядей, а не собирается слопать все самостоятельно. С пирожками Габреллы в таких количествах даже эльфийская кровь не справится. Придется платья расставлять.
Вернулась Кирка с хорошими новостями: дядя Софры, действительно, работает в Мануфактурах.
– Туда тягачка отправляется, платформы пустые. Довезут вас, сказали.
Кирка переговорила с пожилым дварфом, и тот показал нам на три телеги без бортов. Одну за другой их прицепили к “тягачке” размерами с карет-мобиль, но с местом на одного – того, кто за рычагами. Мобиль сердито рычал и подрагивал на широких мощных колесах из рифленого каучука.
Дварфа помогла нам занести на переднюю телегу багаж и устроиться между узлов, пожелала не свалиться по дороге, попрощалась и размашистым шагом двинулась к оникс-мобилю, куда уже грузились разные существа.
От первого толчка мы и правда так резко качнулись, что Софра завизжала, а Феидхелм пожелала дварфу за рычагами как можно ближе познакомиться с неким сакалдалыпом.
Вскоре мы приноровились к ходу “тягачки” и принялись осматривать пейзаж. Нельзя сказать, что вокруг было что-нибудь любопытное: только белое поле и белая же дорога, утоптанная санями и колесами мобилей. Но больше смотреть было некуда, а задремать страшно.
Постепенно Колесье слилось с горизонтом, а Мануфактуры, напротив, из неразличимой полоски превратились в нагромождение здоровенных кирпичных зданий, явно не предназначенных для жизни.
Дварф вылез из “тягачки” и направился к нам.
– Что, растрясло? Тюки давайте под навес и идите, ищите своего безбородого. Не боись, не возьмет никто, тут хоть спи с кошелем навыворот – не возьмут. Свои все. Стекло варят там, дальше, по правой стороне.
Вывески в Мануфактурах предусмотрительно сделали на двух языках, и “Стекловарку” мы нашли быстро. Внутрь нас не пустили, но Тиля Тудена согласились позвать.
– Племяшка! Хо-хо, сколько зим!
Только по росту можно было бы сказать, что Тиль Туден никоим образом не относится к уважаемому подгорному народу. Все остальное – широкие плечи, мощная полуседая борода и кустистые брови – были ровно такими, как и у всех встреченных дварфов. Впрочем, может быть, не все они были дварфами, кто их тут знает.
– Дядя Тиль, я… заехала в гости. – Кажется, Сайофра смутилась.
– В гости! Это ж, значит, сколько тебя не было? Погоди-ка…
– Дядя Тиль, потом посчитаем, ладно? – она торопливо замахала руками. – Познакомься с моими подругами. Это Эйлин, это Феидхелм… и Рсяк.
Монстрик вовремя высунулся проверить обстановку, недовольно фыркнул и воззрился на дядю Тиля. Дядя Тиль уставился на диковину и какое-то время они рассматривали друг друга с одинаковым восторженным любопытством. Неизвестно, кто удивился больше.
Покачав головой, мол, чего только в жизни не бывает, дядя окинул нас взглядом и понимающе хмыкнул:
– Без подруг, значит, не хочешь, а на Остров, значит… ага. Давайте в конец улицы, вдоль цеха, значит, а как увидишь голубой дом, длинный такой, там второй вход справа, значит.
– А ключ? И еще у нас багаж. Боюсь, далеко нести.
– Забыла уже за столько-то лет? У нас ключей не держат. Багаж-то где?
Дядя Тиль пообещал, что как кто-нибудь освободится, а может, он сам, так и принесут нам и сундук, и тюки.
Мы подхватили саквояжи и пошли к голубому дому, вторая дверь справа. Замков ни на одной двери не было.
Мы пили по второй чашке взвара, когда принесли сундук и тюки, а вскоре вернулась тетя Катлин, жена дяди Тиля, крепкая женщина лет шестидесяти. Мы узнали, что она работает в едальне, но сегодня ее отпустили пораньше – Тиль прислал весточку, что племянница вернулась.
– Я не вернулась, тетя Катлин, я в гости, – поправила ее Сайофра.
Та лишь махнула рукой:
– Да все одно, хорошо, что к нам, а то мы тебя так и не видели, а потом ты и вовсе уехала. Это ж когда было…
– Тетя Катлин, может, я помогу ужин приготовить? Когда дядя вернется?
– Да что ж его готовить, из едальни все принесут. Рассказывай, как ты там, да что и где. Интересно – жуть!
Мы с Феидхелм оставили родственниц беседовать и отправились раскладывать вещи в комнате, которую отвели нам на троих. Или на четверых, если считать Рсяк. Раньше здесь жили сыновья Тиля, теперь иногда гостят внуки. Старший с семьей двинулся южнее, младший осел в Ксинме. Так что, комната в нашем распоряжении.
Кроватей было всего две, но мы с Софрой вполне можем уместиться на одну – порода Туденов крепкая, кровати делали с размахом.
Интересно, почему у Софры другая фамилия? А впрочем, кто бы ей на эльфийском острове позволил человеческую взять. Наверняка вписали в род матери. Странная у них семейная история. Мать эльфийка, отец – дворецкий…
Мы переоделись, отдохнули и вышли в гостиную – она же столовая, она же просто общая комната – когда вернулся дядя Тиль. Вскоре принесли похлебку из крупно нарезанных овощей с обилием мяса и свежий хлеб. Как объяснила Катлин, рачительные дварфы подсчитали: готовить в едальне на все Мануфактуры будет выгоднее и по деньгам, и по силам, и по времени.
За едой поболтали о дороге, рассказали о буре. После ужина за Софру взялся дядя Тиль, а Катлин – за нас. Верней, за Феидхелм. Степняков ни в Мануфактурах, ни в Колесье не было, только дварфы и люди. Тете Софры всё было интересно.
Казалось, мне нет места ни в том, ни в другом разговоре, но возмущенный вопль Софры заставил повернуться в их с дядей сторону.
– Нет, ты мне скажи, вот скажи, как он может так жить? Как? Вечно у матери на побегушках, вечно в услужении!
– Ты, значит, не кипятись…
– И как мать может!.. Вот скажи?!
Дядю надо спасать. Повторять “ты мне скажи” подруга может еще с полчаса, не давая и слова вставить.
– Софра, если ты хочешь, чтобы дядя тебе ответил, дай ему такую возможность.
Она пожала плечами:
– Будто я чего-то еще не знаю.
Дядя Тиль пожевал бороду.
– А вдруг не знаешь, а? Ты же малая еще уехала, тебе и не скажи ничего, сразу, значит, в крик или в слезы. Это ж сколько тебе было… По-вашему-то совсем малая. Так вот слушай, племяшка. Знаешь же, чем твой дед промышлял?
– Ну да. Стекло варил. А отец не захотел! Подался в слуги…
Под нашими взглядами Софра осеклась и замолчала.
– Представь, племяшка. Городок небольшой, стекловарная мастерская – гарь, жар, дышишь через раз… ох, как вспомню… У дварфов-то иначе устроено, воздуху больше, ветерок туда-сюда, они хитро продувку сделали. Я сюда отца-то с матерью привез, так лет десять жизни им накинул. Старший-то брат наш, значит, рано помер. Отец ему мастерскую оставил. Я предлагал к дварфам, но он сам жить захотел. Моложе меня был, когда… так-то. Твой отец средним из нас был, знаешь? Я младший, а Клод средний.
– Знаю, – буркнула Софра.
– Мастерская, значит, старшему, как водится. А мы с Клодом, как вырастем, так в подмастерья или в работники к кому. Да только у Клода с детства душа к простому стеклу не лежала, а чтобы не простое варить, чтобы красивше было, учиться надо. А где? Отец только простое умел. Да и кто знает, получилось бы у Клода что-то другое. А ему красивое все нравилось, Клоду, отцу, значит, твоему. Если стекло, то ваза чтоб или цветы дутые. Если металл, то брошь или подсвечник. И дерево резное, и одежда… такая чтоб, – дядя Тиль обрисовал в воздухе нечто витиеватое, явно не рабочую рубаху. – Ему хотелось среди красоты жить, а делать красивое не получалось. И он решил пойти в услужение... Да не кривись ты!
Дядя Тиль грохнул кулаком по столу так, что Феидхелм и Катлин замолчали, настороженно глянув в нашу сторону.
– Девчонка! – похоже, у дядюшки накипело. – Клод с малолетства у печки! Работы не боялся! Но не нравилось ему. Так что ж, а? Тебе, значит, можно жить, как хочешь, а ему нет?
Подруга опустила голову, и что самое странное – молчала.
– Отец наш раз в неделю мастерскую закрывал, чтоб, значит, в себя прийти, не то быстро того… Так Клод в этот день убегал к Гриффиту учиться. Старый Гриффит у баронов дворецким был, а как на покой ушел, так поселился недалеко. Клод ему дрова колол, дом прибирал, а взамен Гриффит его школил. Поняла, да? Я сплю-отдыхаю, а он, значит, к Гриффиту. Ну и подучился. И уехал. Гриффит письмо с ним передал, мол, натаскал его как мог, пристройте к делу. Не дворецким сразу, конечно, но все равно. Клоду на роду написано в мастерской у печки бегать да пот с сажей по морде растирать, а он, вишь, во дворце ходить стал, среди картин да портьер, бреется каждое утро, сам в ливрее. Я ездил как-то посмотреть на него, весточку передать. Красавец! И ведь, значит, добился, значит, чего хотел!
Дядя Тиль замолчал. Только ветер подвывал снаружи.
– Так они с твоей матерью и познакомились. Она б и не сказала, что понесла, но ей уже под триста стукнуло, и первый раз получилось. Леди Эннет приехала к тому барону снова, поговорить с Клодом, узнать, откуда он таков, кто мать да отец. Поговорили, значит, а Клод и попросил взять с собой. Договорились, значит, что он дворецким будет. Дом, значит, вести. От стекольной печки из нашей конурки к эльфам дом вести! И не только дом. Мать твоя другим мужиком так и не обзавелась, не надо ей, раз Клод есть. Лорд Велуэрил на десять лет тебя младше, а?
Я вопросительно посмотрела на Софру.
– Брат, – нехотя пояснила подруга. – Эльфиниты, то есть, полукровки и четвертинки, здесь считаются благородными. Я тоже… – она скривилась, – в Ксинме как бы леди. Да ну их…
Ого, какие интересные подробности открываются. Софра так не любила разговаривать о семье, что я даже не знала про брата.
– Ну что? – дядя Тиль едва ли не нависал над племянницей. – Поняла теперь?
Софра не была бы Софрой, если бы так просто сдалась.
– Но все равно, – пожав плечами, она смотрела куда-то в угол. – Мой отец прислуживает моей матери. Как-то это неправильно.
– Не прислуживает, а служит, – подала голос тётя. – Тебе неправильно, а им правильно. Не знаешь, как бабы обычно живут? Моя-то мать полдня подавальщицей работала, а как вернется домой, так и кухарит, и убирает, и обшивает всех, и на рынок. Дом вела. Господин Клод тоже ведет дом, только ему ни убирать, ни кухарить, ни шить не надо. И с рынка сам мешки не таскает. Уяснила?
Не дождавшись ответа, Катлин поднялась, чтобы поставить котелок для взвара.
– Ты сколько тут будешь? – перевел разговор дядя Тиль. – Я завтра Клоду весточку пошлю. И не спорь.
– Мы пока не знаем, – я ответила вместо подруги, которая все еще смотрела в угол и дула губы. – Если позволите пожить недельку, мы бы осмотрелись.
– А чего тут осматриваться? – удивился Тиль. – Живите, сколько надо.
– Не хотелось бы вас стеснять…
– Чего это? Комната есть, а похлебки – так дварфы не крохоборы какие. Если вас в Мануфактуры пустили, то и кормить будут. Сейчас взвару попьем, и расскажешь, что вы да как тут думаете. С этой толку-то, – кивнул он на Софру.
Подруга будто бы не обратила внимания. Не глядя на родственников, она вытащила сверток с пирогами. Дварфы заулыбались – произведения Габреллы узнали.
Толку… Будто от меня есть толк. Что я ему скажу? Что в Ксинме, где эльфинитов с даром искусств “как блох на собаке” – в этом городе человечка, гоблинша и четвертушка решили давать концерты? Боюсь, дядя засомневается в моей способности трезво смотреть на жизнь. Я и сама в ней последние месяцы сомневаюсь.
Может, сказать, что завернули сюда, чтобы Софра увиделась с родными? Правда, подруга пока никак не выказала желания навестить мать и отца.
Узнаю Сайофру. Поддаться внезапной идее. Позже осознать, что идея была так себе. Не признаваться в ошибке ни себе, ни нам. Зато всячески затягивать дело, откладывать, мешать самой себе и всем вокруг. Но ничего не делать по существу.
Обожаю ее.
Ладно. Раз уж оказались в общине подгорного народа, надо хоть узнать их музыку. Я только читала про “бренчащую дисгармонию” и “таковые напевы, по сравнению с коими завывания орчанских боевых шаманов покажутся вершиной мелодичности”.
Не знаю, где автор сей заметки услышал музыку дварфов. Вообще-то, дварфы ревностно относятся к своей культуре и с кем попало достижениями на ниве искусств не делятся.
Несколько лет назад вышел альбом с рисунками узоров Синих гор. Купить эту дорогущую книжку я не могла, но в лавке нарочно выложили один экземпляр в раскрытом виде, правда, под присмотром приказчика. Каждый желающий мог полистать и ознакомиться. Некий гимназист даже перерисовывал одну страницу. Я тоже полистала – удивительные вещи! Злые языки говорили, что не могло такого быть, и наверняка издатель все выдумал. Дварфы редко кого к себе пускают.
– Так, девицы-красотули, – дядя Тиль отчего-то посмотрел на Феидхелм. – Рассказывайте, зачем приехали. Уж явно не повидаться с родней нашей пигалицы.
Софра возмущенно открыла рот, но я ее опередила:
– Нам интересно, что в Ксинме делается по части музыки. Мы музыканты. К эльфинитам на выступления непременно сходим.
– Вон оно что, – протянул дядя Тиль. – Значит, в Мануфактурах не задержитесь. А я думал, племяшке голову на место поставлю.
Я глубоко вдохнула и выдохнула, набралась смелости и решилась:
– Господин Туден, если так сложилось, что мы живем в поселке дварфов, нельзя ли как-то услышать дварфийскую музыку?
Лицо дяди Тиля вытянулось, брови уползли повыше, подальше от глаз, борода встала дыбом, и посидев немного с вытаращенными глазами, хозяин хмыкнул:
– А, шуткуете так!
– Нет, – Софра обрела дар речи. – Мы путешествуем, чтобы узнать разную музыку. Орки с юга нам свою показали. Гоблины, – кивнула на Феидхелм, – тоже. Но с дварфами, дядя Тиль, без тебя никак. Проведешь нас на концерт?
В том, что Софра поддержит мои начинания, я не сомневалась. Даже самые безумные поддержит. В первую очередь – самые безумные.
По-детски непосредственная “племяшка” смотрела на дядю таким умоляющим взглядом, что перед Софрой распахнули бы двери подгорного замка синьора Золотых.
– Хех… Эк вы, значит, высоко замахнулись. Да нету здесь концертов, нету. Музыку на свадьбах играют, на юбилеях, или если кто повышение отметить захочет. А просто так – не, дварфы просто так ничего не любят. Очень уж они существа практические. – Дядя Тиль погладил бороду. – На будущей неделе мастеру моему сто лет грянет. Весь цех гуляет с семьями. Нас-то с Катлин позвали, но чужих нет, нельзя…
– Тиль! – Катлин улыбалась. – Если меня позвали, значит, в едальне на одного работника меньше станет. Помощь нужна. Вы, девицы, кухарите? Я могу попросить, чтоб разносить поставили. Вот вам и музыка будет.
В гимназические годы не раз устраивалась продавать билеты и раздавать программки, чтобы попасть на концерты знаменитостей. Но резать морковку и таскать подносы ради искусства я буду впервые.
Глава 28 о внезапных визитах
Утром совсем не хотелось вставать. Накануне мы засиделись, болтая о жизни с Катлин. Как дядя Тиль ни уговаривал ее отправиться спать, та лишь отмахивалась – утром глотнет бодрячки и пойдет работать, а пока дайте поговорить с молодежью.
Молодежь удовлетворила любопытство старших про жизнь и путешествие, напилась взвара и растянулась на мягких простынях. Феидхелм ушла еще в начале вечера, перекинув спящую Рсяк через плечо.
Открыв глаза, я покосилась на настенные часы. Неудивительно, что в доме, устроенном дварфами, тишайшие ходики были в каждой комнате. Без четверти полдень. Я высунула из-под одеяла пятку – свежо, но терпимо.
– Софра, – я пощекотала подругу уголком одеяла.
– Ы?
– Чем тут греются?
– Угля подкинь. Своих магов у дварфов нету, кристаллы зря не жгут. А где Феидхелм?
Я огляделась, прислушалась к домашней тишине, открыла окно и выглянула, повертев головой по сторонам. Под едва слышные отсюда рык и тявканье черное всклокоченное пятно прокладывало рваную борозду на белой глади снега – за ночь снова нападало. Феидхелм поодаль, скинув плащ, не то танцевала что-то боевое, не то отрабатывала удары по воображаемому оппоненту. Помахав руками и поприседав, она снова накинула расшитую шкуру и вынула из свертка волынку.
Когда мы с Софрой привели себя в порядок, вокруг Феидхелм уже сновали маленькие фигурки. Рсяк раскинула крылья по снегу и подставила живот. Гоблинша что-то объяснила детям, и они разбрелись на две волнующиеся цепочки.
Жуя хлеб с сыром, мы с Софрой наблюдали, как юные дварфо и человеческие дети играют в гоблинского крокодава.
Взрослые не пришли. Подумаешь, гоблинша с волынкой и с лумигрифом, которых во всем Вавлионде хорошо, если три-четыре дюжины наберется. Работать надо.
Ничего более примечательного, чем черный монстрик на белом снегу и многорасовый крокодав вокруг, в этот день не случилось.
Назавтра, еще затемно, дядя Тиль посадил нас в крохотный фургон, который прицепили к обозу из платформ за “тягачкой”, и мы затряслись по дороге в Колесье.
Позавтракали в таверне. Сели в кэб. Не прошло и часа, как были в Ксинме.
Город завораживал. Главной улицей Ксинм выбрал бульвар, широкий и светлый. Пустые ветви деревьев переливались голубыми и сиреневыми огоньками. По обе стороны Подзвездного бульвара тянулись странные здания – устроенные террасами по три-четыре этажа, где вдоль длинных балконов торчали прутья голых по зиме деревьев, и на каждом этаже непременно блестела стеклами оранжерея с зеленью за частым переплетением металлических полос каркаса. Создавалось впечатление, что дома вырастали сами по себе, по воле стихий и Небесных садов. Как правило, эльфиниты обладают одним из трех даров – жизни, боя или искусств – хоть и не таким сильным, как у чистокровных эльфов. Но все же хорошо обученный потомок эльфов превосходит своего коллегу-”бездарного”. Ксинм очевидно строили эльфиниты.
В просветах между домами по западной стороне я видела рядок сосен и елей вдоль берега, а за ними голубел свежий лед.
Дома расступились, будто занавес распахнулся, и на несколько секунд перед нами показалась прямая, как солнечный луч, дорога через мост на остров.
Как называется приток? Я не помнила. С другой стороны острова широкая Эльвенсира. Вряд ли река замерзает даже в самые лютые морозы, хотя лютых здесь, пожалуй, не бывает. Ниже по течению Эльвенсира соединяется с Боуласуной. В гимназии нам говорили, что в месте соединения воды бурлят, будто в кипящем котле.
Пока я упражнялась в географии, мы проехали мимо.
Наконец Софра скомандовала остановиться.
– Вот! Нам туда! Такого больше нигде не увидите, ну разве что в Леса ехать.
Дар жизни позволял эльфам многое, и я слышала про оранжереи, где круглый год растут цветы и фрукты, но эта оранжерея была высотой с трехэтажный дом, а внутрь уместился небольшой сад.
– Стой! Куда без меня?!
Феидхелм не глядя кинула плащ гардеробщику и побежала за стремительно удаляющимся лумигрифом.
Мы не торопясь сняли пальто, поправили прически и медленно пошли по дорожке между цветущих кустов. Хорошо-то как стало… никого… к центру пока не пойдем. У меня нет настроения для толпы, а лумигрифа, который планирует с деревьев и выпрашивает у зевак мелкие подношения, я уже видела.
Надышались летом. Выпили по чашечке сбора из Лесных трав в крохотном, на три столика, кафе между кустов огненного жасмина. Нашли Феидхелм – это было нетрудно, Рсяк все еще забавлялась с публикой. Спросили, как скоро криптид наиграется – оказалось, что нескоро.
– Идите дальше без меня. Вы ж ночевать тут будете? Я все ж в Колесье поеду, а может, и в Мастерские подбросят. Пока я тут вроде еще одной зверюшки, но в гостиницу не хочу. Э, за крыло не хватай, цапнет! Уже? Сам виноват!
Оставив Рсяк жевать чей-то палец, а Феидхелм увещевать выплюнуть “бяку”, потому что “кости мелкие, подавишься”, мы с Софрой зашли в лавку при оранжерее.
Я побаивалась ходить по лавкам, магазинам и магазинчикам в Ксинме.
Как нам рассказывали в гимназии, вавлиондцы побогаче и боденсийцы посмелее приезжают в Ксинм поглазеть на творения одаренных, полюбоваться на множество юных и красивых лиц, попробовать яства в ресторациях… интересно, какой дар у здешних поваров? Конечно же, эльфиниты с даром искусств не упустят возможности продать гостям горку безделиц на память, да подороже. Учительница географии, побывавшая в Ксинме, наставляла нас, что сначала нужно обойти все интересные места, погулять по бульвару и обеим площадям, а потом решать, где оставить гольдены.
Но со мной была Софра. Подруга выросла в Ксинме и наверняка знала все “опасные” места наперечет, но все же магия местных лавок была сильнее всяких разумных доводов.
Я ничуть не удивилась, когда Софра направилась к выгороженному углу, где в дверном проеме виднелись полки со всякой всячиной.
Добрая половина товара не имела никакого отношения к оранжерее.
Будто хищная ласка, Софра метнулась к прилавку.
– Покажите этот кулон… а сумочка из какого шелка?.. Вы уверены, что из Леса Золотого рассвета? Не из Изумрудных Лугов? За три гольдена? Эйлин, посмотри, какой прелестный ножичек! Он складывается!
О нет… Если Софре понадобился прелестный складной ножичек величиной с мою руку от локтя до кончиков пальцев…
К счастью, ножичек был благополучно забыт.
– Эйлин! Топорик! Я этот металл знаю, такие разводы получаются у мастера Тарэлиона Файрэндаэна Аэльдримора Тарханила Ковалиэля. Ему Гематиты поставляют сплавы – через Вавлионд, конечно, сам он с дварфами дел нипочем иметь не станет. А рукоять из… – Софра пробежала словами строки на привязанной к топорику картонке, – из карликового лунного кедра, он в этой оранжерее рос.
Та-ак… Топорик, значит.
Но и топорик Софра отложила.
Я посчитала, что нам очень повезло, когда мы вышли из оранжереи всего лишь с пояском работы местного умельца – двойная косичка из полосок кожи грондара. Эта помесь ящерицы и рыбы водится в подземных реках на другой стороне Синих гор. Пока эльфы не взялись за отлов грондаров в местах, где реки близко подходят к пещерам, дварфы в тех краях на нижних уровнях пещер не селились. Но ни эльфы, не дварфы не признают связи между этими событиями. Дварфы – потому что не благодарить же остроухих. Эльфы – потому что будут они еще бородатым бездарям помогать. Много чести.
Зачем Софре пояс длиной в дюжину шагов, я так и не поняла. Софра что-то объясняла о том, что по последней моде – эльфийской? Ксинмской? – такой пояс следует наматывать в пять-шесть оборотов, а длинные концы спускать едва ли не до полу, но я уверена, что даже если Софру завернуть в этот с позволения сказать пояс раз десять, концы будут волочиться за ней по земле, верней, по снегу. Покупку плотно свернули, и Софра затолкала приобретение в ридикюль, с трудом защелкнув замок.
Я распорядилась подать одежду. Гардеробщица, пожилая человечка, сунула мне пальто с очевидным презрением. По ткани и крою видно – его обладательница вовсе не того достатка, что прочие гости Ксинма, а по самой обладательнице – что эльфийских кровей во мне нет. Чего церемониться.
– Ты все так же несносна, Рида, – прошипела Сайофра.
– Меня зовут Мильдрида, – сквозь зубы ответила гардеробщица, поворачиваясь к подруге с ее пелериной. – О… леди Файрен! Какая неожиданность! – Рида-Мильдрида немедленно расплылась в улыбке. – Ваша матушка на днях…
Но Софра уже забрала пелерину и шла к выходу, запахиваясь на ходу – немыслимая вольность для леди.
Откуда в этой невысокой фигурке столько стремительности? Подруга едва не бежала по дорожке мимо набросанных лопатами сугробов, а я быстро шагала вслед за ней.
Ноги вынесли Софру на берег, туда, где за блестящим на солнце льдом поднимался остров.
– Софра…
Подруга шла, будто бы ничего не замечая.
– Сайофра! Ты знаешь, что мы уже на льду?
– Знаю. Я еще немного пройдусь. Тут обычно хорошо замерзает. Стремнина дальше.
Ее голос звучал зло, но тихо. Так тихо, так непохоже на задиристую Софру, которую я знала уже семь лет, что я растерялась и позволила ей сделать еще несколько шагов.
Потом говорили, что некий молодой эльфинит попробовал силы в расцветающем боевом даре. Унаследованные от бабушки крови человеческих магов причудливо переплелись с эльфийскими способностями, что породило россыпь небольших и быстрых огненных шаров. А незрелость эльфийской юности вкупе с человеческой бесшабашностью направили эту россыпь в сторону двух девиц на льду – пусть повизжат.
Визжать девицы не стали. Софра – потому что слишком медленно выплывала из меланхолии. Я – потому что несказанно удивилась шипению за спиной и обернулась, только когда от протопленного огненными шарами льда с тихим треском отделился изрядный кусок и потыкавшись туда-сюда, будто выбирая направление, двинулся в сторону стремнины.
Я смотрела на темную полосу и не могла поверить, что это действительно происходит: мы с Софрой стоим на льдине в несколько шагов шириной, и ее несет в быстрый поток еще не замерзшего русла.
Где-то кричали.
Я глянула на Софру. Софра глянула на меня. Мы шагнули друг к другу и присели в центре.
Парк вдоль реки пустовал, и я сомневалась, что кому-нибудь придет в голову рассматривать приток достаточно пристально, чтобы заметить две фигуры на льду. С другой стороны, на острове, особняки стояли довольно далеко от воды, будто их обитатели не желали иметь с городом ничего общего.
– Софра…
– А?
– Что там дальше?
Подруга пожала плечами, небрежно махнула рукой вдаль и ответила тоном местного жителя, который от нечего делать остановился поболтать с праздным гостем:
– Там дальше мост. За мостом берег острова уходит дальше, пока остров не кончится, и приток не сольется с Эльвенсиром. А дальше с Боласуной. Там лед будет откалываться еще больше. Потоки какие-то…
Замечательно.
Что выбрать? Все такое привлекательное, такое заманчивое. Столкнуться с другой льдиной и рухнуть в мерзлое крошево? Дождаться, пока скачущая на волнах льдина, словно норовистый конь, сама сбросит нас в реку? А может нам удастся добраться до столкновения двух потоков, чтобы утонуть наверняка, посреди самого широкого русла, где, как говорят, сразу обоих берегов не увидать?
Мост виднелся как переплетение серых веточек поперек реки. Остров заселили эльфы, значит, и мост строили эльфы или хотя бы рисовали, а значит, он и будет как переплетение древесных ветвей.
Если повезет, то нашу льдину прибьет к опоре моста, и появится шанс зацепиться. Если нет… Я прикинула расстояние между опорами.
– Софра, ты этот мост хорошо помнишь? Как он устроен внизу?
– Ну как… пф… краси-иво, как все у эльфов.
Красиво. Будем надеяться.
– Давай сюда пояс.
Выдергиваю шляпную булавку. Хорошая она у меня, дварфийская, Сайлас подарил, еще когда ухаживал. Тьфу, нашла, что вспомнить…
Просунув булавку между пластинами на концах пояска, отгибаю металл сначала на одном конце, потом на другом. Это не дварфийская выплавка, это где-то у людей покупали недорого.
Ненужный зажим брякает о лед, скачет к краю и с отчаянием бросается в воду.
Скидываю перчатки, распускаю плетение с одного конца, Софра с другого.
Мост медленно надвигается, темнеет, прочнеет, обретает вес и стать.
Плетение на поясе не плотное, достаточно свободное плетение, модное… хорошая мода. Иначе не успеть.
Я уже не смотрю по сторонам, не надеюсь, что кто-то нас заметит. Махать руками и кричать все одно недосуг.
Довязываю последний узел на кожаных полосках. Софра свою сторону закончила чуточку раньше.
Забираю у Софры ридикюль, он мягкий, комкаю и заталкиваю внутрь моего. Привязываю конструкцию к веревке-поясу, оставляя торчать кусок в два локтя. Скручиваю из него петлю.
Пусть дварфы со мной не согласятся, но Небесные сады хорошо придумали с грондарами, верней, с их прочнейшей кожей.
Мост все ближе, ближе, все шире разевает зияющий между опорами пролет – готовится сглотнуть нас и отправить дальше, в слияние рек, а там льдины нас пережуют и костей не оставят. И тонуть не придется.
Левая опора увязает во льду. По сторонам торчат осколки, мелкие торосы, трещины видны. Можно накинуть петлю на торос, но скорее всего, “чужие” льдины раскрошат нашу прежде, чем мы успеем выкарабкаться на прочный участок. А может статься, захватят в плен, и поди выберись оттуда. Идти по торосам – проще сразу утопиться.
Правая опора торчит из чистой воды.
Мост действительно красивый, с узорами. По сторонам опоры скалятся высеченные из камня морды монстров. Наверное, по летнему времени весело плыть на лодочке из красного дерева, вертеть в пальчиках костяную рукоять кружевного зонтика и ахать, какая ужасная у грондара морда, какие мощные нижние клыки, аж загибаются.
Натягиваю перчатки. Наматываю конец веревки-пояса на запястье.
Беру ридикюль-груз. Прикидываю вес.
У меня будет две попытки, не больше.
Размахиваюсь.
Небесные сады добры сегодня. Хватает одной.
Петля цепляется за нижний клык грондара, Софра цепляется за меня, я выбираю веревку-пояс, и когда проплываем под мостом, тяну, наматывая на локоть.
Льдина уходит из-под ног.
Вода глушит визг Софры.
Тяну. Наматываю. Зажмуриваюсь. Тяну. Тяну. Не чувствую ни тела, ни рук. Может, и не двигаюсь вовсе.
Тяну.
Удар каменного основания по груди выбивает дух. Подтягиваюсь на немеющих руках. Софра карабкается по мне, первой становится на плиту и затаскивает меня следом.
– Ж-жива?
Киваю.
Плита неширокая, но нам хватает, чтобы стоять, прижавшись спиной к камням опоры, и грондар дышит мне в ухо.
Или ветер.
Запал состязания с рекой иссяк. Мысли на лету превращаются в пугающе острые сосульки.
– Ид-дем, а то не увид-дят.
Софра тянет меня за собой, и мы мелкими шажками двигаемся из-под моста на ту сторону, откуда приплыли.
Я с трудом оторвала взгляд от упустившей добычу воды, проморгалась и сосредоточилась на эльфийском берегу.
На острове нас заметили. Лиц было не разглядеть, но жесты говорили нечто вроде “обратите внимание, на опоре живой человек стоит, а чем живет и как туда попал, тоже неизвестно”.
Интересно, доживем ли до ночи? Может, приморозит, лед нарастет, дойдем…
Жаль, я не канатоходец…
Софра лёгкая…
Сверху обрушился некто высокий с длинными руками, оторвал от меня Софру и крикнул “Тук ам!”
Не успела я порадоваться за подругу, как подобные же действия произвели со мной.
Пиетет перед разными формами жизни, даже такими нелепыми, как две девицы посреди реки, победил – жители эльфийского острова снарядили спасательную экспедицию. Летать эльфы пока не научились, зато умеют делать крепкие веревочные лестницы, которые хранят на мосту, чтобы производить осмотр опор.
Очнулась я от вкуса мяты с толченой хвоей. Вокруг были стенки кэба. Я в удивлении воззрилась на горлышко серебряной фляги. Убедившись, что я способна дышать и вращать глазами, остроухий напротив меня кивнул второму такому же, и оба повернулись к Софре.
– Госпожа…
– Леди, – сипло прошипела та. – Леди Сайофра Файрен к ваш-шим услугам.
– Леди, – согласился эльфинит, а может быть, целый эльф. – Вашей подруге нельзя оставаться на острове.
– Плевать, – фыркнула наша леди. – Эннерет Файрен… Леди Эннерет Файрен – моя мать. Доставьте нас к дверям особняка под ответственность рода Файрен и забудьте об этом!
– Но…
Последний раз я видела Сайофру такой разъяренной в середине июля. Тетушка ее ученицы громогласно заявила, что у девочки слишком толстые и короткие пальцы, и ей ни за что не выучиться приличной игре.
– Пос-слуш-шайте, лорд. Либо, – Софра помахала перед лицами напротив пятерней и загнула указательный палец, – вы отвозите нас в особняк Файренов. Либо, – пришел черед среднего, – вам придется потратить на человечку крошку драгоценного дара безвозмездно. Либо, – она повертела рукой с нарочито оттопыренным безымянным, – вы будете жить оставшиеся сотни лет, зная, что подорвали здоровье, а может быть, даже убили живое существо, поскольку пока мы доедем до города, пока найдем лекаря… ах, да, вам придется возить нас в поисках лекаря. Наши сумочки…
– Ах, леди, вы умеете убеждать, – картинно закатил глаза эльфинит.
Вряд ли Софра говорила бы с эльфом подобным тоном.
А впрочем… после купания…
Нам помогли выйти из кэба и дошагать до дверей. Я даже не успела превратиться в ледяную статую.
Софра нажала на нос огнегривого льва из начищенной меди. Внутри раздался мелодичный звон. Ручка повернулась.
– Леди Сайофра?!
– Здравствуй, Плитт.
Подруга скинула плащ, стянула второй с моих плеч второй, вернула вещи спасителям, и меня забрали внутрь.
Кто-то ругался демонами, кто-то ругал того, кто ругался демонами, кто-то голосил в ухо, сдирая с меня мокрую одежду в ванной комнате; окунули в тепловатую воду, потом в теплую, потом в горячую, влили что-то благоухающее невероятного вкуса, и окружающий мир постепенно обрел устойчивые черты.
Я лежала, пока не почувствовала, что еще немного, и превращусь в медузу. Вода не остыла ни на градус – Жадеиты исправно поставляли артефакты тем, кого и знать не хотят.
Судя по обмолвкам Катлин, своих лекарей у местных дварфов не водится, раз под боком даровитые живут. Интересно, как эльфиниты лечат горный народ? С закрытыми глазами? Или делают вид, что борода у пациента случайно выросла?
Принесли одежду. Белье вынули из нежно-розовой бумаги – то ли у хозяйки хранилось новое, то ли послали в магазин готовой одежды. Интересно, на острове есть магазины готовой одежды?
Удивленно-отстраненные служанки помогли мне одеться и принесли бульон с утиным паштетом. Видно, в представлении потомков эльфов я оправилась от тяжелой болезни лишь чуть быстрее, чем обыкновенно для человеков – всего-то два часа вместо двух недель. Невелика разница.
Я встала перед зеркалом в несимметричной раме – что-то новенькое, а может, напротив, не новенькое, но вне пронизанного даром искусств острова не понятое. Полосы металла извивались, закручивались, переплетались внезапными изгибами… полюбовавшись на своеобразную красоту, я глянула собственно на отражение. Зря. Вид у меня – словно жертва вивисектора чудом встала на ноги и сбежала от послеоперационного надзора.
Диванчик-кушетку создавали для высоких эльфинитов, но я тоже неплохо устроилась – вытянула ноги вдоль сидения, откинулась на боковую спинку, устроила затылок между подушками.
За окном порядком стемнело, когда меня пригласили к семье.
Стройный, хоть и низкорослый господин с лицом тонкой резьбы пропустил меня в зал, закрыл дверь и замер рядом статуей из музея изящных искусств.
– Папенька, перестань изображать прислугу! Изволь вернуться в кресло. Эйлин – моя ближайшая подруга, и знает о нашей семье больше, чем я сама хотела бы знать.
– Сайофрилиэнь, вы забываетесь! Садись, Клодиэль.
Приказной тон эльфинитки заставил поёжиться. Я бы после такого окрика рассыпалась в извинениях и постаралась исчезнуть с глаз долой. Но это я.
Отец Софры сел рядом с ее матерью.
В отличие от меня Софра вовсе не выглядела только что отошедшей от опасного недуга. Софра выглядела яростно взбудораженной.
– Маменька, позволь представить тебе госпожу Эйлин Рандок, мою ближайшую подругу… Да сядь ты! Мнешься, как гимназистка у директора.
И что прикажете делать? К счастью, леди маменька кивнула мне на диванчик, рядом с Софрой.
Две статуи произвели вежливый осмотр моей персоны. Та, что повыше, и чье каменное состояние выглядело натуральнее, произнесла вердикт:
– Госпожа Рандок, я искренне признательна вам за вашу заботу о моей неразумной дочери, за то, что с терпением направляли её, удерживая от безрассудных поступков, насколько это было в ваших силах, а равно за то, что вы сумели избыть те неблагоразумные деяния, от которых удержать не удалось.
Я сочла, что отвечать что-либо будет неблагоразумным и рассудительно промолчала, лишь осторожно кивнув в знак благодарности за оценку моих скромнейших усилий.
Софра кипела.
– Дитя моё, – статуя-отец повернул голову в ее сторону, – я льщу себя надеждой, что однажды ты поймешь, какие добросердечные мотивы движут твоей матерью.
Вид Софры напомнил мне запаянную колбу на уроке алхимии в держателе над дрожащим пламенем горелки.
– Леди Файрен, господин Туден, благодарю, что согласились принять меня в вашем доме, невзирая на суровые правила этого места. Дружба с вашей дочерью большая честь для меня, но я и в мечтах не могла пожелать быть знакомой с вашей семьей лично.
Уф. Кажется, удалось не сплоховать. Хотя что скажешь по этим лицам.
Леди матушка, мгновение подумав, благосклонно кивнула. Софра начала постепенно стравливать пар – меня приняли, воевать будто бы не за что. Пока не придумает новый повод.
– Берите пример с подруги, Сайофрилиэнь, и быть может однажды вы откроете в себе талант к подобной учтивости.
Заче-ем? Таланта к воспитанию детей у леди матушки определенно не было. Интересно, младший брат Софры тоже бунтует? Здесь его нет.
– Матушка, может быть, прекратим этот балаган?
Статуя матушки слегка, на один волосок шевельнула бровью.
– О чем бы ты хотела поговорить, дитя мое?
– Уж не о том, как я неправильно живу! Мы об этом два часа говорили! Вы даже не интересовались мной эти годы!
– Ты сама не желала вступать с нами в сообщения, когда покидала этот дом.
Мне смертельно захотелось вылить по ушату холодной воды на всех присутствующих. Впрочем, Софра сегодня уже имела сие удовольствие в многократном размере. Не помогло.
– Леди Файрен, если позволите…
– Разумеется, госпожа Рандок.
Софра стрельнула в меня огненным взглядом.
Я говорила медленно, стараясь не частить в щекотливом объяснении:
– Мое расставание с отчим домом было не столь драматичным, но тем не менее, мои любящие родители точно так же не желали выпускать меня из-под крыла. – Надеюсь, гордая эльфинитка не оскорбится на сравнение с какими-то человеками. – И все же, птенцы вылетают из гнезда, и это неизбежно, это необходимо, чтобы встать на крыло. Сайофра многого достигла за эти годы. Лорд Ивернаруил из Сияющего Леса, который ныне проживает в Корундэйле, засвидетельствовал успехи нашего трио.
Отец-дворецкий вопросительно посмотрел на леди-мать. Та пояснила:
– Скульптор. Дар искусств. – И обратившись ко мне, позволила легкий намек на улыбку. – Мне было приятно познакомиться с вами, госпожа Рандок. Вас проводят в спальню.
Отец Софры довел меня до дверей и передал слуге в коридоре.
К счастью, ужин подали вполне питательный. В спальню. Но это было к лучшему со всех сторон. Неизвестно еще, сколько предметов в эльфийской сервировке, и какое у них назначение. Я бы не стала полагаться на знания из человеческой гимназии.
Глава 29 о лекарской арифметике
Софра зашла ко мне после ужина. Не обременяя себя стуком, она влетела в комнату и плюхнулась на канапе. Я сдвинула ноги, чтобы дать подруге место.
– Это ты хорошо придумала с Ивернаруилом.
– А ты сама им не рассказала?
– Ха! Думаешь, меня спрашивали, как я живу, как устроилась? Битых два часа отчитывали как ребенка!
– Насколько я поняла, ты с ними рассталась со скандалом.
– А как надо было?!
– Объяснить…
Я вспомнила свои “объяснения” с семьей… Пожалуй, не мне Софру учить.
– Хм… Объяснишь им… Про столицу и матери, и отцу интересно стало, конечно.
– Про Сатча ты не рассказывала.
– Рассказывала, – ответила подруга с серьезным лицом, но не выдержав, расхохоталась, – Правда, рассказывала. Ну как... Трубач, композитор…
И правда, зачем леди Файрен-старшей знать, откуда трубач-композитор взялся и как он выглядит.
– Софра, здесь всегда так?
– Как?
Я попыталась подобрать слова, чтобы не обидеть семью. Все-таки, это семья, хоть Софра и сама их обижает.
– Как на королевском приеме.
– Нет. Бывает хуже, – фыркнула подруга. – Поживее тоже бывает, но не намного. Если бы бабушка и дедушка со стороны папы не брали бы меня к себе надолго… – она вздохнула.
– Для тебя жизнь острова была бы естественным порядком вещей, разве не так?
– Так. Ужас, правда? Хотя брату нравится. А я не могу. Вот скажи, папа ведь был живым раньше, не мог он таким родиться! Ты же дядю Тиля видела!
Софра говорила с такой болью, что хотелось ее обнять, утешить… но чем?
– Послушай… твой папа был уже взрослым человеком, когда попросил твою маму взять его с собой. Значит, он выбрал такую жизнь сам. Ему такая жизнь нравится, понимаешь?
– Нет!
– Тебе бы понравилось есть руками, подтыкать юбку, чтобы не в ногах не путалась, и для веселья петь “Ах ты ж хрылкова корова”?
В кои-то веки у Софры закончились слова. Пока она не подобрала новых, я пояснила:
– А многие живут именно так и считают, что мы с тобой мучаемся от надуманных правил.
Софра помолчала, скуксилась, нахмурилась и проворчала:
– Хрылкова корова все же слишком… слишком! А тебе спать надо.
И убежала к себе.
* * *
Видно, с утра пораньше Софра была к родителям добрее, и они списали это на мое благотворное влияние. Иначе я не могу объяснить приглашение на семейный завтрак. Папа-дворецкий проследил за тем, как расставляют приборы и приносят блюда на круглый столик в маленькой столовой, после чего присоединился к супруге по левую руку.
Завтрак прошел в совершенно обыкновенном стиле семьи аристократов, даже и не скажешь, что хозяйка – наполовину эльф, а хозяин – дворецкий из семьи стекольщика.
Зря я переживала про сервировку. Я не узнала только ложечку для грейпура, но леди матушка была настроена ко мне весьма благожелательно и подала пример с фиолетовым фруктом и зубчатым прибором на длинной ручке.
Софра отложила революционные настроения и вжилась в роль принцессы крови так, что мне смертельно захотелось рассказать скабрёзный анекдот, чтобы проверить, моя ли подруга пришла на завтрак, или у нее есть сестра-близнец.
Мой жакет с прочими вещами в безукоризненном состоянии завернули в тонкую крашеную серым мешковину, а пальто, сапоги, шляпка и перчатки выглядели лучше, чем в день покупки. Артефактами чистки эльфиниты не брезгуют.
Островной кэб довез нас до Колесья, оставив ожидать попутного мобиля в Мануфактуры.
Доехали, устроившись вдвоем на пассажирском сиденье фургона – к большой железной коробке пристыковали кабину с магротором. Гремит, жужжит, но везёт тяжелый груз вчетверо быстрее лошадей.
Я оставила Софру рассказывать Феидхелм о наших приключениях, а сама прокралась в кухню и поставила на плиту котелок с водой. В горле першило, глотать становилось все больнее. Вернувшись в гостиную, я поинтересовалось, нет ли здесь каких-нибудь микстур. Несмотря на все мои старания состроить полнейшую беззаботность, Софра мигом приняла боевую позицию.
– Завтра к маглекарю! И не спорь! Голос же!
Мне хотелось бы думать, что все само обойдется. Хотелось бы. Но не получалось.
– Софра, снова в Ксинм… трястись на попутной телеге, там в кэбе… Честное слово, мне полезнее отлежаться в тепле.
– Тебе полезнее вылечиться! А если на месяц голос потеряешь?! Или на два! Не спорь!
Когда Софра упирала кулачки в бока и сверкала глазками, сжав тонкие губки в нитку, я по опыту знала – спорить и правда бесполезно. Несмотря на облик миленького рассерженного котенка, подруга умела устроить такой скандал с такими доводами, что гоблины смотрели с уважением. И заменяли кружку с выщербиной на целую.
В тот день я отлежалась под одеялом. Назавтра Софра повезла меня к лекарю. Я сопротивлялась, но подруга была неумолима.
Тем более, в Ксинм все равно нужно. В Мануфактурах была только одна лавка, и водились там товары совсем простые и по-дварфийски… крепкие. Надежные. Непритязательных форм. Не то место, где можно купить новые ридикюли.
Пока же пришлось повесить на пояс кошель, в котором я обычно хранила в сундуке запасы, зарыв его для надежности среди белья.
Мы устроились в пассажирском прицепе за вереницей платформ с грузом и медленно потрюхали в Колесье. Рядом тряслась дюжина людей и дварфов. В Колесье пополам со смешанной семьей наняли кэб и к полудню добрались до города.
В узкую, как оникбус, книжную лавку на окраине Ксинма заходил народ попроще. Полки занимали книжицы вроде “Как развить малый дар в большой” и “Рисуй деревья всякие будто эльфинит”.
Мы нашли сборник “Полезные адреса Ксинма”. Маги-лекари: одна звезда, две, три. Лекари-эльфиниты: две звезды, три звезды. Эльфы с даром жизни – полдюжина адресов тех, кому отчего-то захотелось попрактиковать в Ксинме. Четверо на острове, двое в городе.
Либо лекарей без дара здесь не водилось, либо на них не стали тратить бумагу. Я хотела расспросить хозяина лавки, но у Софры были свои соображения: нам-де непременно нужно попасть к одному из настоящих чистокровных эльфов. Я сомневалась, что у меня, человечки, хватит гольденов. В конце концов, я же не умираю, у меня всего-то горло. Подумаешь, второй день говорить не могу…
В Асунвираке принимал только один маг-лекарь с двумя звездами, и к счастью, мне с ним встречаться не доводилось – его пациентами становились либо самые богатые, либо самые больные. Богатой я не была, и настолько больной, к счастью, тоже.
Мы сошлись на эльфините, и Софра бросилась ловить кэб, пока я не передумала.
Ждать в приемной пришлось с полчаса. Появился помощник. Он проводил Софру таким манером, будто меня и вовсе не было рядом. Подруга вошла в смотровую. Я едва не столкнулась с закрывавшейся дверью. Помощник изобразил удивленную сконфуженность – ах, простите, не заметил. Я скорчила гримасу “да-да, разумеется” и ступила внутрь.
Тощий лорд рыжей масти сложил пальцы “домиком” и нетерпеливо постукивал подушечками. Торчащие во все стороны вихры подрагивали в такт, открывая кончики острых ушей.
Софра уселась в кресло, я – на кушетку, но лекарь не обратил на меня ни малейшего внимания. Он привстал, потом и вовсе вышел из-за стола и подошел поближе. С любознательностью мальчишки, впервые поймавшего ужа, лекарь водил светящимися глазами по фигурке Софры.
– Так-так-та-ак… Четвертушечка, но какая! Мать – эльфинит в… третьем поколении, верно? Половинная кровь передавалась от таких же половинок, не так ли? Отец – человек! Невероятно, невероятно! Кхм. Сорок два года…
Сколько? Что за неуч!
Разулыбавшись во все впалые щеки лекарь тараторил так, что никакое шипение Софры не могло его остановить.
– Как интересно, как интересьненько! Я бы рискнул утверждать, что несмотря на четвертушечку, физиологически вы во многом ближе к эльфам, и я бы сказал, что ваши годы стоило бы считать эльфийскими, а эльфы, бывает, и в пятьдесят еще не вполне повзрослевшие, хоть и выглядят таковыми, но что поделать, их природа медлительна… ах, ах, вы еще так юны, каких-то сорок два!
– Лорд Линдораниэль…
– Да-да, дорогая, так юны! Тысячу лет вам, конечно, не обещаю. Полтысячи… м… четыре сотни вы определенно проживете, определенно. Детей заводить покамест не советую, лет двадцать подождите. Эльфийки в первые сто лет и не могут зачать. Как у вас сложится, уж не знаю, но лучше погодить, может быть, пока вторую сотню не разменяете. Но что же с вашим здоровьем? Я не вижу…
– Лор-рд Линдораниэль! Пациентка – моя подруга, госпожа Р-р-рандок!
Я повернулась к Софре, чтобы высказать сомнения в познаниях сего лорда, но она смотрела на меня таким виноватым взглядом, что… что мы непременно побеседуем позже.
– Хм, - вихрастый поскучнел и нехотя подошел ко мне. Присмотрелся. – Гольден за склянку бальзама из морнокорня, мазать горло утром и вечером. Неделю лучше разговаривать поменьше.
– А петь? – просипела я. – То есть, сколько мне нельзя петь?
– Пе-еть? – удивленно протянул Линдораниэль. – А зачем… м... Могу дать за два гольдена пузырек шептокрылатки из Леса Лунной Росы, если хотите. – Весь его вид показывал, что “бездарной” незачем тратиться на дорогие лекарства. – А не хотите, так само пройдет когда-нибудь. Не думаю, что вы заметите разницу с тем, что было раньше.
Я дернула за руку Софру, которая уже набрала воздуху для ответа и прошептала:
– Оба средства, пожалуйста.
Пузырек был крохотный, но его следовало капать по одной капле в столовую ложку воды трижды в день, на две недели должно хватить. И петь все это время даже не пытаться.
Упрятав богатство в кошель под пальто, я потянула Софру в кафе по соседству. Знаками заказала пару пирожных и чашку чая из Меднолесья. Софра – некий морниэль, который на поверку оказался кофом. Действительно, не будут же в Ксинме пользоваться гоблинским словом. Понюхав меднолесский сбор, я пришла в бравое расположение духа и приступила к допросу. Шепотом.
– Софра…
– М?
Софра двинула бровками, мол, не отвлекай от чудесного, дарованного Небесными садами блаженства – наперстка черной жижи.
Со мной эти фокусы не пройдут, подруга. Я тоже умею шевелить бровями:
– Сорок два.
Сайофра закатила глаза:
– Тебе нельзя разговаривать.
Я смотрела на нее в упор и выстукивала по столешнице марш королевской штурмовой пехоты.
Там… Там… Там… Там, там-там, там, там-там…
Я так долго могу.
Софра знает.
Допив мелкими вдохами коф, она пожала плечами:
– Ну… Ты же слышала… Это только так… ну сорок два, ну да, ну и что, по-человеческим меркам мне правда меньше!
– Меньше, – согласилась я. – Лет пятнадцать. Ты мне и о третьем поколении эльфинитов не говорила.
Софра надула губы и заказала еще кофа.
Несмотря на нелюбовь к степнякам, к самому кофу эльфиниты относились с должным почтением. По меньшей мере, лицо Софры выказало полное одобрение напитку. Не прошло и полчашечки, как подруга принялась перечислять, куда еще непременно нужно сходить, пока мы в Ксинме. А мы в Ксинме до конца зимних праздников, правда? А то и дольше. Скоро один за одним пойдут: и эльфийские Три Дня Безмолвия, и орчанское Кровавое солнце, и гоблинское Скрипание, и дварфийская Ночь Гордой Луны, и конечно же, человеческий Первый День Года.
Когда-то давно, когда на месте Вавлионда простирались необжитые земли, год исчислялся с самой короткой ночи. Если в степи случалось голодное время, а вожди племен могли договориться о совместных действиях, то по осени орки или гоблины становились лагерями у границы Боденсии и устраивали набеги, чтобы пощипать свежий урожай, а с первыми морозами возвращались назад. Кайсар Четвертый, узнав о походе степняков, загодя собрал армию и встретил неприятеля как подобается. Взяли в плен самого Слышащего Ветры. На допросе выяснилось неожиданное: гоблинский праздник Скрипание совпадает с днем рождения самого короля! Оскорбленный такими сведениями король немедленным указом сдвинул календарь. Степняки же по-прежнему считают главным днем зимнее солнцестояние, и на человеческую дурь не оглядываются.
– Ой, забыла! – Софра развернулась в дверях, когда я стремительно выходила из кафе вслед за ней. – А еще…
Два пожилых господина поймали нашу весьма юную эльфинитку, придержали дверь, выпутали мой рукав из дверной ручки, и учтиво приподняв котелки, пошли своей дорогой.
– … непременно на Подлесную ярмарку! – закончила подруга, как ни в чем не бывало. – Это сразу после Трех Дней Безмолвия, мол, сонм создателей празднует новые голоса, и всем остальным тоже можно праздновать. Ярмарку дварфы ставят, а торгуют все, а приходят совсем все, и эльфы, и эльфиниты. Мы как-то с мамиными приятелями ходили, так они еще первую пом…
Софра замолчала и остановилась. Вытаращила вдаль остекленевшие глаза, закусила губу… Я отвела ее к скамейке, посадила, погладила по руке в тонкой перчатке:
– Что?
В ответ Сайофра длинно всхлипнула и разрыдалась. Добрую четверть часа она утирала глаза сначала своим платком, потом моим, и добиться от нее причины этакого расстройства не было никакой возможности. Наконец, когда плач перешел в икоту, подруга с трудом проговорила:
– Как ж… же… ик… я бу… буд… ду… без… тебя-а-а!
Шепотом, стараясь экономить слова, я убеждала ее, что до “без меня” еще несколько десятков лет, я ей еще надоесть успею (что вызвало яростный поток отрицаний вперемешку со слезами). В конце концов я пообещала вести исключительно здоровую жизнь, не допускать никаких излишеств, регулярно посещать лекарей, а когда начну стареть, мы с Софрой вместе приедем в Ксинм, и она добьется для меня лучших магических эликсиров. Вон отца ее явно чем-то поят, уж больно он молодо выглядит в свои семьдесят лет, дядя в шестьдесят и то похуже, даром что хорошо живет у дварфов, а все же без эликсиров.
На том и порешили.
– По лавкам, – едва слышно скомандовала я.
Софра воззрилась на меня так, будто я пожелала бросить турнэ, выйти замуж за владельца рюмочной в селении и завести дюжину коз.
Я повертела пустой левой рукой и правой обрисовала круги вокруг запястья. Софра аж подпрыгнула:
– Ридикюли! Нам же новые нужны!
Расходы, конечно… в утонувших было лишь немного мелочи, за сумочки и то больше заплатим. Но Софра забыла о таком печальном обстоятельстве, как впятеро более долгая жизнь, и оно того стоит.
По словам Софры, немногое изменилось в Ксинме за двадцать лет. Она уверенно назвала вознице кэба перекресток, откуда расходится улица с модными лавками.
Покупки не доставляли мне того удовольствия, что подруге, но было любопытно, известно ли здешним обитателям понятие моды. Посетители оранжереи носили самое разнообразное, но нельзя было сказать с уверенностью, кто местный, а кто приезжий. На улицах я видела многослойные объемные плащи и пелерины – черные, коричневые, цветные, простые или с узорами. Попадались укороченные, по талию, жакеты из кожи с мехом, выглядывающим из-за отворотов. Носили их исключительно высокие и стройные обладатели острых ушей, многие – с тонким коротким мечом за спиной. Разумно – не будет эльф-боевик бегать в плаще по лесу. Неудобно. Интересно, были ли среди них эльфийки? Говорят, с боевым даром рождаются оба пола.
– Эльфийки ридикюлей не носят, – поясняла Софра под стук колес по мерзлой мостовой. – У них или сумища через плечо, или сумища за плечами, или ничего. По городу сумища не нужна, так у них ничего, ну разве что кошель на пояс с гребнем и монетами. А эльфиниты кто как. Человечки пытались по-эльфийски одеться. Видела на картинках? Длинные туники, а то и туники до середины бедра с брюками, представляешь? Смеялись и эльфы, и люди. Знаешь, что на эльфийке хорошо, то на человечке смешно. Так что, найдем что-нибудь, тут же и чистых людей много, и у кого эльфийской крови чуть-чуть совсем.
Искали мы долго. Верней, долго искала Софра. Я в первой же лавке обзавелась тканой сумочкой с узором из веток лилового клена и защелкой в виде двукрылатки – кленовых плодов. И недалеко отошло от человеческой моды, и достаточно по-эльфийски – лиловый клен растет только в Лесах.
Еще полгода назад я взяла бы обычный серый ридикюль с черным узором, скромный и достойный, под стать приличной молодой женщине. И на три серебряных дешевле. Но что-то изменилось во мне с тех пор. Женщина с серо-черным ридикюлем не будет петь “Ветер над озером” так, что труба замолкнет, оставив паузы для контраста. А женщина с лиловым кленом и крылатками будет.
Как бы еще через полгода не купить что-нибудь оранжевое с синим, как то невозможное произведение из лоскутков бархата и шелка авторства какого-то эльфинита-экспериментатора, что Софра долго вертела в руках, но слава Небесным садам, отложила.
Мы заглянули в букинистическую лавку. Софра замерла у полки с партитурами. Я долго перебирала приключенческие романы и остановилась на бежевой обложке с эльфинитом, который держал в одной рукой кружку, в другой – длиннострел. Вокруг художник изобразил очевидно человеческие лица.
Уговорив Софру, что трех сборников нот ей хватит, мы купили к столу сластей и наняли кэб до Колесья в надежде, что еще не все дварфы сегодня отправились в Мануфактуры на своих тарахтелках.
В фургоне мы столкнулись с Феидхелм. Она сидела в обнимку с тюком из крашеной мешковины и вид имела самый загадочный.
Мы выбрались наружу, когда уже порядком стемнело. С ближайшего фонаря спланировало черное пятно и со счастливым писком прыгнуло Феидхелм на плечи. Гоблинша отряхнула с шерсти любимицы нечто подозрительно похожее на птичий пух.
Вслед за криптидом налетела гурьба детей.
– Она летать умеет! С крыши – вжух!
– Я ей булку вынес, так она у тетки еще две выпросила!
– В кухарне дверь открыли, она туда шмыг!..
Рсяк в кухарне – попахивало изгнанием из Мануфактур.
Но мудрые дварфы выкинули наружу неощипанную тушку курицы, Рсяк выскочила вслед добыче и больше на кухарню не покушалась. Монстрик счастливо гонял тушку по снегу, взбирался с ней под крышу, бросал и ловил в полете. Донно Эррудо, преподающее в местной школе, собрало учеников и устроило наглядный урок естествознания. Польщенная вниманием Рсяк устроила целое представление из разделки курицы и последующей трапезы.
Под рассказы мы дошли до дома Туденов.
После ужина Феидхелм развязала концы тючка и вывалила содержимое на стол в гостиной. Рсяк немедленно плюхнулась на кучу обрезков ткани и тесьмы, зарылась носом, вытащила кусочек меха и удрала с ним на ламбрекен. Гоблинша удовлетворенно хмыкнула и принялась оценивать приобретение. Вид у нее был столь хищный, что ни мы с Софрой, ни тетушка Катлин докучать расспросами не решились.
Чтобы не соблазняться любопытством, Софра ушла в нашу комнату размяться со скрипкой. Катлин подшивала платье, Тиль читал свежий выпуск “Вести Ксинма”. Я устроилась на софе с книжкой “Похождения бравого эльфинита на войне между Боденсией и Ленорией”. Чтиво тщилось казаться комедией, но совсем скоро внутренности скрутило от отвращения. Подробности окопной жизни оказались слишком… подробными. Возможно, в этаком смешении и состоял замысел автора.
Через полчаса я окончательно отложила невыносимое сочинение и подняла взгляд на гоблиншу. Феидхелм творила с тем же выражением, что Рсяк жевала кусочек меха. Нет, мешать не стоит ни одной, ни другой.
Я нехотя взялась за книжку. В свете прочитанного обложка смотрелась иначе – эльфинит глумился над читателями, а человеческие лица приобрели легкую степенью умственной отсталости. Катлин поймала мой разочарованный взгляд, пошуршала на полке и протянула стопочку дамских журналов. Местных! “Серебряная паутинка”, – переливалось искрами одноименной краски. Мелкая надпись ниже гласила: “Бытовое чудодейство без магии”. Катлин собрала все номера за прошлый год, все четыре!
Тиль читал, Катлин вышивала, Софра музицировала, Феидхелм творила, а я изучала прикладное искусство Ксинма по нарядам для оперы на лоне природы; по оформлению стола для визитов “хозяев Леса и к ним приближенных”; по вышивке узоров, которые высокие лорды милостиво согласились отдать для изучения с декоративными намерениями; по рецептам из серебристого альмелина (один к трем с мукой); по сотворению цветов из лирэлиса… Я показала Кэтлин страницу и постучала пальцем по незнакомому слову. Та пояснила: ”Шелк такой, в Лесу Звездного света делают. Вон, смотри, она кусочек на птичью кость вяжет”.
Феидхелм закончила затейливый узел и надела украшение на шею. Что это с ней? Не замечала за Феидхелм привычки наряжаться таким образом.
Гоблинша махнула мне, мол, помоги.
На столе лежала безрукавка, длинная безрукавка из некрашеной шерсти. Гоблинша щедро расцвечивала ее лоскутами, тесемочками, шнурочками, бусинами и мелкими косточками. которые чернила кусочком угля. Я придержала странную конструкцию, пока Феидхелм влезала внутрь. Одернув произведение с боков, она повязала кожаный ремень и поинтересовалась:
– Ну? Как? – и удовлетворившись моим ошарашенным видом ухмыльнулась, – А… тебе ж говорить нельзя. Софра! Поди сюда!
Со стороны хозяев дома послышалось удивленное “и-ик”. Дуэтом.
Софра вытаращилась – прямо как я.
Встреть я Феидхелм в таком виде на улице, решила бы, что заезжая степнячка решила ошарашить местных обывателей.
– З-зачем? – просипела я.
– Цыц! – погрозила мне заботливая гоблинша. – Нам с Рсяк завтра в оранжерее выступать. И в чем мне прикажешь? Не в дорожном же с волынкой.
То есть, как – выступать?!
Феидхелм выступает в Ксинме?!
Глава 30 о славе и признании
Феидхелм выступает в Ксинме.
Мы молчали.
Стояли и молчали.
Софра моргала.
Тудены переглядывались.
Я пыталась осознать.
Феидхелм наслаждалась.
Софра опомнилась первой. Пролепетала:
– М-можно одеться как в варьете…
– Не-е… Они хотели гоблиншу с лумигрифом, ну вроде как в зоосаду глазеть. Пусть глядят.
Мы отмерли. Ну если как в зоосаду…
Как в зоосаду. Зря они. Оранжерея устоит?
Выяснилось, что администратор оранжереи позвал Феидхелм прийти еще раз, чтобы ученики Подлесной гимназии посмотрели на молодого лумигрифа. В Ксинме жили только взрослые особи, уже не столь игривые. А Рсяк – администратор-эльфинит определил это даром жизни – едва разменяла четвертый десяток. Феидхелм поинтересовалась, не жаль ли ему оранжерею. Тот замахал руками: “Ну что вы, что вы! Леди Аривилиэнь как-то раз привела своего Ронрона. Он весь день сидел наверху стрелистого сабьяля, объедал ветки и кидался шишками”.
Феидхелм подозревала – и вероятно, подозревала справедливо – что наглядным пособием послужит не только Рсяк, но и ее хозяйка. Гоблинов в Ксинме меньше, чем лумигрифов. Гоблинов в Ксинме совсем нет.
По этой же причине в Ксинме дел с гоблинами напрямую не вели и опыта в переговорах не имели. Не успел администратор опомниться, как подписал с Феидхелм контракт на шесть демонстраций монстрика в оранжерее, две недели по вторникам, пятницам и воскресеньям. С музыкальным сопровождением.
Не имели местные с гоблинами дел.
И еще долго не будут.
После рассказа Тиль удивился еще больше:
– Как это – с музыкальным? Я думал, вы это… соплюх охраняете.
Феидхелм принесла волынку и сыграла куплет из “Кач да круть” – гоблинской плясовой новых времен.
– Я сейчас, – дядя Тиль надел кожух и вышел за дверь. Через четверть часа вернулся и объявил: – Катлин, нас на завтра отпустили. Вместе поедем. Фургон прицепят. Но это… Попросили… Юбилей…
– Ага, будем на юбилее. Без контракта, – кивнула Феидхелм. – Вам сильно гоблинское играть или не очень?
– Сильно, – осклабился дядя.
Похоже, какие-то счеты у него с начальником все-таки имеются.
* * *
В фургоне тряслись теплой компанией: чета Туденов, четверо дварфов – сами посмотрят и другим расскажут, – Феидхелм с тюком, Рсяк в котомке, Софра со скрипкой и я с тамбурином в тугом свертке, чтобы не звякал. Раз Софра решила поддержать нашу старшую подругу, не отставать же мне. Петь не могу, пришлось доставать бубен со дна сундука.
В оранжерее Феидхелм завели в кабинет администратора: переодеться и подготовиться. Мы с Софрой изображали посетительниц, кто пришел отдельно и любуется листьями золотистых леирвенов.
Ровно в полдень из центра, где сходятся дорожки, раздался мелодичный звон.
Посетители потянулись на зов. И мы со всеми.
Гимназисты и гимназистки расселись на скамьях. Кто на оранжерейных, витиевато кованых. Кто на простых деревянных, временно принесенных. Взрослые разошлись по кругу. В центре установили невысокий, в локоть, помост. Наверное, выступления тут не в первый раз проходят.
– Леди и лорды, дамы и господа, городская оранжерея Ксинма имеет честь представить вам наших гостей: юный лумигриф женского полу по имени Рсяк и его сопровождающий… сопровождающая госпожа Феидхелм. Прошу! Что за… – вытаращил он глаза за спину гимназистам, – что за прелесть, не правда ли? Прос… сим… просим… да… сюда просим.
Первой шла Рсяк, растопырив крылья, хвост трубой, клыки наружу.
Глаза публики метались от лумигрифа к “сопровождающей”: бусины, косточки, шнуры, тесемочки, лоскуты кожи и меха – пораженный вздох “степнячка!” заглушил мрачный стук украшений.
Лицо гоблинша сделала… сделала лицо.
Некогда в гимназии новый учитель истории принес на урок картинку, тщательно перерисованную, как он утверждал, из старинной, весьма авторитетной книги. С листа бумаги величиной в два локтя на зрителя угрожающе смотрели оскаленный орк и рассвирепевший гоблин. Учитель принялся рассказывать про дикие степные народы, обладающие безмерной и неукротимой злобностью, но задние ряды захохотали, к ним присоединились остальные, и оскорбленный в лучших чувствах просветитель убежал жаловаться директрисе. Госпожа Метла пришла в класс с явным намерением увещевать неразумных девиц и начала речь со слов “Как не стыдно! Кто повесил эту мерзость! Будете извиняться перед госпожой Шваркбум! Она не один год следит за чистотой…” – но увидев побагровевшее лицо жалобщика, поняла первопричину беспорядка и удалилась вместе с ним за двери. Больше мы этого господина не видели.
Лицо Феидхелм порадовало бы незадачливого учителя точным соответствием изображению.
Феидхелм кинула кусочек мяса:
– Лови!
Немыслимым пируэтом Рсяк взвилась вверх, перевернулась, приземлилась и в один укус проглотила приманку.
– А-ах! – заволновались вокруг.
Полудюжиной кусочков Феидхелм показывала прыгучесть любимицы, но едва криптид замер, присматриваясь к головам окружающих, вытащила из тюка помятый берет и забросила его на сабьяль. Рсяк в три прыжка нагнала добычу и затащила на верхушку. Положила на широкий лист, подумала, забрала. Перепрыгнула на соседнее дерево. Повесила на ветку. Подумала. Только пятый выбор ее устроил, и лумигриф удовлетворенно вернулся к хозяйке.
– Вяжи, – Феидхелм протянула ленточку ближайшей гимназистке. – На хвост.
Та начала падать в обморок, но заметила завистливые взгляды и гордо пошла выполнять поручение. Рсяк приняла подношение и лизнула палец.
– Откусит! – заволновались ряды.
– Мойте руки перед едой, – нервно хихикнули в толпе.
Рсяк глянула на публику, скорчила выражение на манер хозяйкиного, широко зевнула (“А-ах!”) и лизнула руку гимназистки еще раз (“И-и!!!”)
Устав от работы на благо Ксинма, лумигриф развалился посреди дорожки кверху лапами, а Феидхелм вытащила волынку.
Администратор осторожно огляделся и шагнул назад.
“Кач да круть” – бесподобно привязчивая мелодия. Я услышала ее впервые в театре гоблинов Асунвирака. Исполняли ололеле и две трещотки. Три дня я не могла вытряхнуть эту гадость из головы.
А потом мне дали слова.
“Но солнце бряк, и тут же кач да круть устали мы вертеть, "Ну что за жизнь", - вздохнул шаман, - "Ни грюкнуть мне, не пить, ни петь".
Две недели.
Мы не были уверены, что волынка возымеет подобный эффект, к тому же, без голоса, поэтому после первой пары строф из прохода протиснулась Софра и присоединила скрипичные напевы. Еще немного – и пришел черед нас с тамбурином для пущего ритма.
Феидхелм скинула сапоги и принялась выделывать всякие штуки в такт, ставя ноги то на один носок, то на другой.
Через куплет за ней повторяла добрая половина гимназистов.
Хорошо, что петь не могу. Верней, плохо. Жалко.
После выступления публика расходилась весьма довольная необычным зрелищем, разумеется, всемерно подтверждающим, что мир степняков бесконечно далек от изящной культуры здешних мест. Администратор помогал нам одеться и сетовал, что мне с Софрой, скорее всего, будет чересчур накладно приезжать на каждое выступление. Мы немедленно согласились – разумеется, накладно.
Мы и так не собирались.
Мимо нас к выходу прошли две гимназистки, тихо, но отчетливо мурлыча: “и тут же кач и круть устали мы вертеть”.
Администратор сбледнул с лица.
Когда приехали, я шепотом задала вопрос, который меня мучил еще с тех пор, когда я пела у гоблинов.
– Феидхелм, откуда в песне шаманы? У вас же нет шаманов.
– Цыц! Ну нету, ну и что. Лохматым так понятнее.
– У себя вы иначе поете? – оживилась Софра. – Там, может, и другие слова поменяли?
Феидхелм нехотя кивнула. Софра смотрела умоляющими глазами, но гоблинша была тверда, как никогда:
– Нет. И не проси. Наши как-то в порту Эликона ее спели, так местные драться полезли. А местные там были ого, еще не такое слыхали, а вот ведь. Вы в Ксинме даже порт ставить не стали, а?
– Порт, сказали, некрасиво, непотребства творятся, и степняков звать надо. Есть один порт на северном берегу Боласуны и два на южном, но это дальше.
Уловка сработала, и Софра еще долго распиналась, как эстетические вкусы эльфинитов вредят экономике Вавлионда. О песне она забыла.
Глава 31 о крепком цементе
– Что это? – я едва не забылась и не заговорила в полный голос.
– Так одежда же. Подавальщицы-человечки на таких праздниках по-дварфски ходят. – Катлин приложила штаны ко мне и радостно сообщила: – Смотри-ка, даже подшивать не надо, только в талии поясок утянешь, и хорошо будет. Попробуй.
Она сунула мне в руки тунику чуть выше колен и те самые штаны.
Но… но… как?
– Ты вот это носишь? Это?!
– Ну да. Дварфы только в туниках и штанах, спокон веку так. Да и поднос таскать удобнее. Ты не боись, они на человеческих женщин не глазеют, у них это срамно считается. И не видно ничего. Подумаешь, кусок ноги, не голый же. А и голый, что такого? Не по самое не могу же.
Некоторые человеческие женщины Вавлионда носили юбки-брюки, а то и просто широкие брюки. Но эти были едва ли не по ноге, как у мужчин.
Катлин обмерила мне ногу и одолжила у кого-то из дварфов удобные ботиночки. Непременно закажу себе такие на весну. Приличия приличиями, но без каблуков бегать приятнее.
Как бы после юбилея не подумать то же самое про брюки.
Но другого случая послушать настоящую дварфскую музыку не будет. Настоящее только в самих Синих горах, но туда человеков пускают столь редко, что лишь легенды ходят.
До начала еще оставался час. Целый час я буду привыкать в новому облику. Чего не сделаешь ради искусства.
В эльфийских туниках человеческие девушки смотрелись смешно по словам Софры. Но эта была дварфийского кроя, для более крупных фигур со всеми объемами. Шили, конечно, не на дварфу, шили на Катлин, но, наверное, фасон больше подходит крупной человечке.
Я повертелась. Если не считать вызывающе торчащей голени в брюках, выглядит… не так уж и страшно.
Зато дварфийская музыка!
Катлин была права – бегать с подносом в брюках и тунике удобнее.
За первыми столами сидели семейные дварфы и люди – тоже семейные. Дальше – одинокие дварфы обоих полов и два человеческих парня. Неопределившимся дварфо поставили отдельные столы.
На мои ноги не пялился никто, даже человеческие мужчины. Не принято. Все-таки люди – и я об этом слышала не раз – лучше прочих рас перенимают чужие правила. На том Вавлионд и стоит, что мы можем под всех подстроиться, всех связать, как цемент связывает воедино самые разные материалы, которые без цемента будут тереться друг о друга и друг другу мешать.
Осознав себя той самой человечкой, которая умеет подстроиться, я зашагала с яствами к столам и обратно на кухню с осознанием своей миссии – и как “цемента”, и как лазутчика от искусства. Кому, как не мне, связать воедино орчанские новые ритмы, гоблинские пляски и дварфийское… пока не знаю, что.
Бегать пришлось много. Еду дварфы уважали. Утешало только то, что подавальщицы-дварфы устали едва ли не раньше. Когда объявили музыку, нам всем разрешили сесть и передохнуть.
Я прокралась в уголок зала и устроилась в предвкушении.
Вышли семь дварфов и вынесли… инструменты? Два барабана, большой и маленький – длинные и узкие. Их поставили на козлы натянутой кожей по сторонам.
Еще три барабана удивительной формы – будто бокалы с толстой ножкой. Их установили обыкновенно, кожей кверху. Рядом с одним села седоватая дварфа и застучала по нему руками, прислушиваясь к звуку. Пересела к другому, проверила, покачала головой, что-то подкрутила сбоку. Палочек у этих барабанов не было.
Вынесли три стойки с грубыми железяками – висят, раскачиваются. Дварф в синей рубахе постучал по каждому металлическим стержнем и кивнул седоватой дварфе, мол, все в порядке.
Первым начал играть дварф на большом барабане: бум, бум-бум, бум, бум-бум.
Следом за ним второй, поменьше: пам-пам, пам-пам-пам… Сильные удары перемежались со слабыми, но совсем не так, как сыграли бы люди.
Вступили “бокалы”, зазвенели железяки под ударами стержней, и каждый вел свою партию, будто отдельно от других, но вместе… Наверное, если бы я не поработала с Сатчем, не привыкла к его рваному ритму, я и здесь услышала бы лишь “бренчащую дисгармонию”. Впрочем, это и было дисгармонией, но какой!
Я следила за движениями и постепенно стала улавливать закономерность. Ритмический рисунок получался весьма необычным… если это можно назвать ритмом. Но с другой стороны, как еще это называть? На средней железяке выстукивают: восьмая с точкой, шестнадцатая слабая, четвертая, восьмая с точкой, шестнадцатая слабая, четвертая… В то же время фраза малой железки: восьмая, шестнадцатая слабая, шестнадцая, шестнадцатая слабая… шестнадцатая сильная? восьмая сильная?! И еще три слабых восьмых!
Это и не привычные ритмы, человеческие или эльфийские. Это не ритмы Сатча, это нечто своё, напоминающее и то, и это. Интересно, слышал ли дварфийские ритмы Сатч?
Жаль, что записать некуда. Надеюсь, мне удалось запомнить хотя бы четыре ритма, и главное, главное – как именно их сочетали.
Вышла Феилхелм с волынкой. Жаль… То есть.. Я не прочь послушать Феидхелм, но гоблинша сыграет для меня в любое время, а дварфы – только здесь.
Феидхелм встала на сцене столь непринужденно, будто выступала перед дварфами не первый раз. Наверное, сказывалось ощущение родства по статусу чужачки. Рсяк чинно уселась рядом на стул – за компанию. Лапки вместе, хвостиком обернулась, усики топорщатся – приличная девочка, не подумайте чего.
Этим вечером гоблинша не наряжалась, одевшись в обыкновенную блузу и жилет, лишь повесила парочку парадных украшений, к которым прибавилась кость на мерцающем шнурке.
Мы с Софрой и спрашивать не стали, а не присоединиться ли к музыкальному номеру. Этого дварфы определенно бы не поняли. Что люди с эльфинитами могут понимать в хорошей музыке?
* * *
За то время, что мы провели в Мануфактурах, Феидхелм выступала еще дважды. Нам с Софрой было совестно – нашей старшей подруге заплатили по два гольдена за выступление в оранжерее, мы же ничем кошельки не порадовали. Столовались в Мануфактурах все, а отрабатывала только Феидхелм на юбилее. Но мне дела не нашлось, а Софру хоть и не обижали, но и не замечали.
Лишь однажды, когда я долечила горло, нас позвали в местную школу показать разные виды музыки Вавлионда. Пианофорте у них водилось вполне приличное и хорошо настроенное – пусть здесь никто не играл, но у дварфов слишком сильна привычка держать инструменты в порядке, и неважно, какого рода эти инструменты.
Мы провели два часа, наигрывая на пианофорте и скрипке простенькие мелодии из популярных оперетт, я спела несколько детских песен и однажды полюбившиеся дварфам “Холмы” – благо, голос уже вернулся. Софра закончила “Полетом сердитой пчелы”. Дварфо младших классов впечатлились – едва выскочив в коридор, растопырили локти и замахали руками. По школе разнеслось многоголосое “з-з-з-з”.
На следующий день Феидхелм играла им гоблинские плясовые. Вернулась довольная: “Хорошие малыши. Скамейку сломали. Слабые скамейки. Четыре дварфо, что поверху скачут, держит, а пятое уже нет”.
Дварфы в Мануфактурах отмечали и Ночь Гордой Луны, и Первый день года. Гордая Луна назначалась на первое полнолуние или на первое новолуние после зимнего солнцестояния – смотря, что случится раньше. В этот раз выпало новолуние.
Сначала выходные, потом Луна, затем Первый день года – дварфы закатывали глаза и качали головой. Дозволяет ли Праматерь отдыхать ажно пять день подряд? Но традиция, ничего не попишешь. Надо – значит, надо. Придется постараться.
Кухарня с едальней тоже закрывались, наготовив пищи впрок. Накануне такого долгого отдыха даже Софру пустили помочь.
Совместная нарезка овощей и таскание противней подействовали на диво умиротворяюще. Внутри разлилось спокойствие и уверенность, что непременно всё наладится и будет хорошо.
Феидхелм шагала рядом, кутаясь в меховой плащ. Хоть идти недалеко, но после жаркой кухарни можно быстро простыть, а на праздниках валяться больной было бы уж очень обидно.
Гоблинша покосилась на мое довольное лицо и тоже улыбнулась:
– Хорошо-то как, будто у нас на Осенней неделе. Только там по три семьи целиком собираются и кухарят, кухарят… пока не устанут. Что солить, что квасить, что толочь и в коробах закопать. В степи-то зима потеплее, чем тут, а все одно холода, и не запасешься – не продержишься. Вот и получилась традиция. Вместе веселей кухарить и полезней. Один хорошо коренья закатывать умеет, другой знает, какую траву с какой лучше сушить, так и повелось, что вместе к зиме готовятся. Хех… Здесь-то в наши годы, конечно уже так не особо надо запасаться, лавки есть, то да сё, а все равно собираемся как заведено. Ну и свои соленья тоже хорошо… И знаешь, – Феидхелм поправила шальму и глянула на меня, мол, не обижусь ли, если что-то про людей скажет. – И знаешь, человекам в городах это, думаю, тоже надо. Вы же раньше, давно-давно, как мы жили, тоже – соберешься племенем, еду наготовишь, а значит, всё хорошо, и еда есть, и племя вместе. Где-то внутрях память осталась. Потому так хорошо становится.
Я кивнула. Вполне может статься, Феидхелм права, вполне…
После музыки в школе и готовки в кухарне нас с Софрой посчитали если не за своих, то почти за своих. На Гордую Луну мы вместе со всеми днем штурмовали снежную гору, а ночью кружились в хороводе вокруг костра. В последний вечер года мы глазели на дварфийские летучие огни в поле под Мануфактурой, а утром накрыли Перводенный стол, где блюда по традиции должны стоять с утра до вечера, чтобы все угощались, когда хотят – и гости, и хозяева. Мы с Туденами обошли несколько домов с дварфами и человеками, и я убедилась, что “цемент” в Мануфактурах крепкий – дварфийские и человеческие столы мало отличались друг от друга.
Софра вытащила фруктовую хрылку, Феидхелм – клюквенную. Я жалела, что пожадничала на ярмарке, и мне нечего поставить на стол.
Гости заходили, наливали себе по стопочке, кто-то вспомнил Хильберту.
Большой и статный дварф тихо прогудел Тилю в ухо: “Ишь, каков ты у нас воспитатель. Вроде эльфячка с гонором, а глянь – справная донна вышла. Подкормить бы еще”.
Нас окончательно признали.
– Вишь, племяшка, как все сложилось. Может, останетесь до весны? Что вам по холоду в дилижансе туда-сюда, а застрянет где – то еще удовольствие.
– Нет, дядя Тиль, спасибо, но мы поедем дальше сразу после Подлесной ярмарки.
– Ну гляди…
* * *
Первый, на кого мы наткнулись на ярмарке, был господин Лурьи собственной персоной. В отличие от нас он получил ангажемент в одном из залов Ксинма – не в самом главном, но камерный концерт в Ксинме стоит филармонии Дигара. Мы двинулись по рядам впятером – я, Софра, Феидхелм, Лурьи и его альт, но тот вскоре отстал. Феидхелм тоже задержалась у лотка с копчениями – и для хозяев, и для Рсяк, которую оставили развлекаться в Мануфактурах.
Мы шли втроем и рассматривали диковины, изредка перебрасываясь светскими репликами.
– Господин Лурьи, как прошли остальные концерты в Корундэйле?
– Благодарю, великолепно. Мне удалось договориться со скрипкой и виолончелью из Королевской консерватории. Мои приятели, увы, так и не смогли к нам присоединиться.
– Вот как? До сих пор?
– Увы. Нивард потратился на ониксмобиль и едва успел к смертному одру тетушки – единственный из всей родни. Он провел со старушкой последние два дня, и в благодарность, что ей не пришлось уходить в Небесные сады, будучи окруженной лишь слугами, эта достойная дама отписала ему всё состояние. Камеристка составила под ее диктовку новое завещание, госпожа Нивард сумела подписаться, в свидетелях – дворецкий и повар. Остальных племянников ни словом не упомянула. Ниварду пришлось остаться, чтобы уладить дела. Впрочем, теперь, имея собственный дом и ренту, он и не станет нас нагонять. Ниварду никогда не нравились разъезды.
– О. И кто же оказался тем благодетелем? Кто предупредил господина Ниварда?
– Представьте себе, сие осталось неизвестным! Кто бы то ни был, но Нирваду несказанно повезло иметь тайного друга с подобной осведомленностью.
– Жаль, что тайного.
– Да… Герульф тоже прислал письмо с извинениями. Он сделал предложение руки и сердца девушке из лечебницы и теперь живет в столице. К тому же, нога все еще не дает ему свободно двигаться.
– Но вы продолжили турнэ.
– Разумеется. Там, в Дигаре, я решил помочь приятелям, но теперь мне и самому интересно попробовать себя в таковом деле. Эйлин, Сайофра – он остановился и смотрел на нас с Софрой, но обратился ко мне, – не хотели бы вы присоединиться ко мне и продолжить путешествие вместе? Я уверен, что и в Ксинме мне удастся найти для вас место в нашей программе. Мы расширим и дополним дуэтом, а добавить вторую скрипку и вовсе не составит труда.
Я покачала головой:
– Благодарю, но у меня свой путь. Софра, если ты…
Подруга тряхнула выпавшими из-под шапочки кудряшками:
– Нет, конечно. У нас свои выступления. А что вы играете?
Теперь отстала я. Двум существам с эльфийской кровью было, о чем поговорить, а мне стало интереснее останавливаться у прилавков подольше.
Орков и гоблинов здесь не было. В Ксинме степняки не селятся, из других городов в Ксинм не ездят. Не запрещено, конечно – Феидхелм никто не гнал, даже выступать пригласили. Но… не принято. А до Ксинма от ярмарки всего-то полчаса небыстрым ходом на специально пущеном дилижансе по утоптанной дороге или телеге с тюками сена, переставленной на полозья. Впрочем, телеги все больше ходили в соседнее селение, где жители неплохо подзаработали на сдаче комнат. По обрывкам разговоров я поняла, что торговцы-человеки приезжают закупить товары из Лесов крупными партиями и после перепродать.
Ярмарку заполнили люди, дварфы и смески с кровями эльфов. Я видела и самих ушастых, чистокровных или полукровок – кто разберет под меховыми пальто. Не сомневаюсь, что приезжие, как и я, глазели не только на товары, но и на прочих посетителей.
Орков с гоблинами не было, зато были их товары, привезенные все теми же торговцами из людей. Существа с острыми и островатыми ушами делали вид, что не догадываются о происхождении.
Один такой подошел к прилавку с шеренгой склянок неровного стекла от бледнорозового до бордового. Продавец немедленно засуетился.
– Здоровьичка желаем, давно ли из Лесов?.. Нет-нет, ни в коем случае… Вот, смотрите, мой лорд, кремики с клюквой. Намажешь на личико, и ровненькое, бархатное, тут белое, там румяное, прям на глазах расцветает! Последний крик сезона, цвет бедра испуганной эльфы!.. Ай! За что?
– Не эльфы, а эльфийки.
– Прощеньица просим. Цвет бедра испуганной эльфийки. Ай!
– А теперь ты расскажешь, чего испугалась эльфийка, и как ты смог увидеть ее бедро.
Над прилавком со шкатулками из разноцветного агата схлестнулись взглядами дварф и эльфинит. Продавец с широкой бородой сидел на высокой бочке, поэтому смотрел клиенту прямо в глаза, не задирая подбородка.
– Десять.
– Восемь.
– Десять.
– Восемь.
– Десять.
– Восемь.
Судя по всему, беседовали они давно.
Не отрывая от противника глаз, дварф нашарил монету, подкинул, хлопнул, ощупал.
– Праматерь говорит – девять.
– Девять. И синюю.
– Шесть.
– Пять.
– Шесть.
– Пять.
Я не стала мешать.
Дварфо с блондинистым пушком вертело в руках железного петушка. Я подошла к прилавку, заставленному мелкими механизмами. По плотно сбитым доскам скакали зайцы, белки, птицы, рутифирли, мимблы и бегал крупный жук с медными прожилками на крыльях. Когда кто-нибудь останавливался, дварфо прихватывало лентяя поперек тулова и чем-то стрекотало на брюшке, отчего лапы, ноги или крылья двигались вновь.
Справа приблизилась дама в шляпе эльфийского фасона, с ридикюлем, вышитым узором из осеннего номера “Серебристой паутинки”, в перчатках из кожи ардилиэльтийских коз. Только у этой породы расходятся веером изумрудные прожилки такого цвета и качества, что никакой краской не закрыть. Мне Софра рассказала. Сначала пытались красить, но сдались и объявили сие обстоятельство не изъяном, но изначальным замыслом. Интересно, продаются ли здесь такие? Захотелось примерить.
Дама протянула руку к рутифирлю, повертела его так и сяк. Перчатки сидели неплохо, но стало видно, что у основания большого пальца “прожилка” стерлась. Интересно, эльфийские крови у этой дамы тоже нарисованные?
– Почем этот таракан?
– Рутифирль. Все по пять серебряных.
– Дорого.
– Для кого?
Дама швырнула игрушку и ретировалась. Дварфо поймало механизм на лету. Я улыбнулась. Дварфо подало мне рутифирля, который как раз перестал дрыгать лапами, и показало колесико на брюшке:
– Вот тут придержи, тут крути.
Когда рутифирль снова принялся сновать между курицей и жуком, дварфо сообщило:
– Два серебра. За жука три.
– Ты говорило – пять.
– Для нее пять. Для всех – два и три.
– Нет ли чего покрупнее?
– Покрупнее неинтересно делать.
– Мне для лумигрифа. Настоящего. Маленького она раздавит и не заметит.
– Ух ты! Я думало, лумигрифы только с эльфяками. Или тебе в подарок?
– В подарок.
– А…
– Этот лумигриф у гоблинши живет.
– Дрын нефритовый! Ой. Прости. Давай знакомиться.
Поболтали. Я пошла дальше по рядам. Любовалась, как переливаются чешуйки бронтозыка на широких поясах. Смотрела на свет через тонкие стенки кубков из рога иньонинга. Купила мешочек клыков грубозуба для Феидхелм, а Софре подвеску с когтем того же происхождения и тремя мелкими жемчужинами. Потрогала настоящие ардилиэльтийские перчатки – ничего особенного, и прожилки на ощупь жесткие. Съела рогалик с засахаренной клюквой. Запила морсом той же природы. Где-то гоблины удачно сдали товар перекупщикам.
У прилавка с подозрительно знакомыми бутылочками решилась попробовать по паре капелек. Попросила еще раз ополоснуть стаканчик, протерла платком. Малиновая… А это… странная смесь, с горчинкой… Берем.
И механического жука берем. Рсяк порадуется.
Глава 32 о внезапных сведениях
Я вернулась. Рсяк, будто учуяв, что ей несут подарочек, со всех лап примчалась домой и едва не сшибла меня с ног у дверей. Я поймала криптиду за мокрые бока, извинилась перед ней за непочтительность и, стараясь держать подальше от пальто, – ох и тяжелая зверюга! – отнесла гуляку в ванную.
Лапы пришлось хорошенько вымыть – наша монстрица где-то разрыла подтаявший снег и хорошенько его помесила вместе с черноземом и песком. Рсяк попробовала отмахаться крыльями и стукнуть меня хвостом, но я строго сказала: “Жука не дам”. Озадачившись, монстрик безропотно дождался конца процедуры.
Полотенце бросила в грязное. По словам Катлин, стирка в Мануфактурах не доставляет забот – вместо прачек в отдельном домике стоят механические агрегаты. Кидаешь белье в котел – и оно месит себе лопастями. Хорошая вещь, наверное, и должно быть, дорогая. Прачек нанимать дешевле. Но дварфы считают, что чем держать существ для малопочтенной работы, лучше поставить механическое или магмеханическое устройство.
Вопреки ожиданиям, Рсяк не стала убивать игрушку до смерти. Заразившись дварфийской любознательностью, она переносила жука в зубах под гардероб, под подушку, в мой опрокинутый сапог и наблюдала, выберется оттуда эта странная добыча или нет. Больше всего ей понравилось, что когда завод кончался, можно было стукнуть по жуку лапой, и он пробегал еще несколько шагов.
Пришла Феидхелм. Рсяк, нетерпеливо постукивая хвостом, дождалась снятого сапога и заботливо упаковала жука туда.
Феидхелм тоже не обошла лавку с хрылкой стороной. В отличие от меня, она купила большую бутыль обыкновенной, хорошо отфильтрованной. Тиль потирал руки, как удачно сложилось – в эти выходные была его очередь принимать компанию друзей и приятелей, дварфов и человеков. Скоро придут.
Гостиная наполнилась существами, бутылями, блюдами из кухарни. Катлин испекла пирог. Гости и хозяева сначала сели за стол, но вскоре принялись бродить туда-сюда, прихватывая из тарелки то кус пирога, то крохотные пирожки, то шарики сыра. И, разумеется, то тут, то там мелькали стопки хрылки.
– Чудно у вас придумано, – Феидхелм присела рядом с пожилым дварфом и отсалютовала ему рюмкой. Выпили. – Стирать, тесто месить, снег грести – все механика. Не обленитесь?
– Дварфы-то? Дварфы лениться не умеют. Нет у нас такого, чтоб лениться.
Феидхелм прищурилась:
– А если б тебе не надо было на еду зарабатывать, а? Дом есть, одежа есть, все есть. Неужели и дальше в цеху бы торчал?
– Как это? А откуда бы оно взялось?
– Упало. Какой-то чудак помер и оставил тебе столько гольденов, что на твои оставшиеся полсотни хватит и еще детям с внуками останется.
Дварф задумался, и когда уже Феидхелм расцвела ехидной улыбкой, веско изрек:
– Цветное стекло варил бы и складывал так и сяк.
– Во! – с другой стороны от гоблинши плюхнулось дварфо со стопкой малиновой хрылки в руках и щеками того же цвета. – Скоро столько механизмов сделаем, что разумным существам останется только мозгой шевелить! Выпьем за механику, доны! И дамы тоже.
– Не хватит тебе, а? Мозга? – поинтересовался дварф.
– Не… – отмахнулось дварфо. – А то еще, как механизмы работать будут, можно из камня всякое резать! Для красоты! Сейчас-то мало кто режет, а будет много! Или вот… петь! Или с музыкой это вот. Может, если бы мы меньше мозоли натирали, то и не только на стукалках наяривали, а?
– Зря я Маркиано в Боулесин с собой брала, – вздохнула донна с роскошными бакенбардами. – Нахваталось невесть чего. Там один дварф на пьянофорте бренчит, так Маркиано размечталось.
Я замерла.
– Дварф на пианофорте? – удивился кто-то из гостей-человеков.
– Ага. Вот же ж чучел, а?
– И как? Получается? – вокруг нас образовался кружок любопытных.
– Кому нравилось, кому не очень, но музыка и впрямь не такая, как у безбородых. Главный у них орк, еще два человека и вот этот, дварф. Из какого рода, не знаю, может и безродный. А играют… ну вот как если бы ты вместо своего барабана на пьянофорте стучал.
Дварф, которого я и правда помню по юбилею, задумался.
– Нет, не представляю.
– Иэх… заехали бы они к нам. Но не… орк в Ксинм не поедет.
Вокруг удрученно закивали головами с бородами и без.
Настроение испортилось.
У входа загомонили – вернулась Софра. Лурьи, как порядочное существо, довел ее до дверей. Эльфинита затащили внутрь, заставили снять пальто и цилиндр, сунули в руки стопку малиновой хрылки и повели к столу.
Оставив дварфов с новым развлечением, я ускользнула в нашу спальню.
* * *
Вставать не хотелось. Чугунная голова отказалась расставаться с подушкой. Левый глаз приоткрылся, обозрел сереющее утро и с лязгом захлопнулся.
Все-таки хрылка – коварная штука. Я и выпила всего-то три рюмки. Или четыре.
Феидхелм ворчала на неустойчивых человечек, но все же утвердила мою верхнюю часть сидя. Мнением ее хозяйки гоблинша не интересовалась. Катлин влила в меня острое и соленое питье.
Голова стала легкой, глаза открылись, мысли улетучились.
– Говорить хоть может? – деловито поинтересовалась гоблинша у хозяйки.
– Может, – кивнула та. – Но не хочет. Феидхелм, ты уверена?
– У тебя всё молоко скиснет, если задержимся. Ты ж ее физиономию вчера видела. Эй, вставай и одевайся. Давай, давай.
Я зачем-то встала и зачем-то оделась. Зачем-то сунула ногу в сапог. Высунула, достала жука, положила в ридикюль, сунула ногу в сапог снова. Зачем-то.
Пальто, шапка, перчатки. Ручка саквояжа ткнулась в ладонь.
Вышла на улицу. Свежо. Еще не рассвело.
Дошли до конца, где впереди поле.
В пустой звенящей голове бились рыки магроторов и хихиканье Софры.
Внутри мобиля пахло сдобой и сыром. Я закрыла глаза, положила голову на плечо Феидхелм и уснула.
Содержание осеннего номера “Серебристой паутинки”
Секреты вышивки блестящей нитью леди Мелиссабель Эрлиань, чей дар искусства признан в Серебряном Лесу.
Как выбрать украшение, что поёт с душою в такт? Советы лорда Альбитруэлина Варниэля (мастерская на углу Летнего Ливня и проезда Колокольцев)
Следы в звездной пыли Сарифалимирнаэль Верелиэнь Кирунианарин Алгадирандэль Ингирин из Леса Серых туманов. Стихи
Стили и этикет укладки волос для завтрака у хозяев Леса Рисунки и подробные описания леди Руливиань Даринфиэль (салон "Звездное зерцало")
Силуэты на фоне заката Три выкройки воротничков. Выкройки и схемы шитья лорда Арфирэня Гурниоля
Символика и магия цветов из лирэлиса Леди Тинсфериэль Иналин Иглен'рэн Фарлалин Веэмэ из леса Лилового Луга
Отражение истинной красоты Размышления леди Эннерет Файрен о влиянии Лесных искусств на культуру Вавлионда.
Солнцелучистый сидрарин осенним вечером Рецепт горячего напитка.
Для приготовления солнцелучистого сидрарина согрейте в посеребренном сосуде настой морозного лотоса (или заварить сухой цветок жасмина с каплей лавандового масла), добавьте ложку Лесного мёда, желательно, собранного на рассвете, несколько капель лунной росы (можно заменить лимонным соком) и щепотку тёртой коры звёздного дуба (за неимением оной – корицу). Употреблять из хрустальных бокалов в виде тюльпана на короткой ножке.
Глава 33 о демонах
Ехали мрачно. Подруги отговорились тем, что подвернулась удачная оказия сразу к станции дилижансов. И дилижанс ранний, удобный, завтра к полудню будем в Боулесине. По отсутствующему виду Феидхелм и честным глазкам Софры было очевидно – дело совсем не в этом. Дело в том, что некий дварф чудесно играет на пианофорте, а я имела неосторожность скукситься при воспоминании об этом знакомстве.
Феидхелм сделала новую попытку поднять всем настроение:
– Глянь, меня даже нарисовали.
На станции она купила аж четыре номера “Утренней звезды”, где напечатали заметку о весьма, весьма необычных для Ксинма демонстрациях в Оранжерее. Гравер тщательнейшим образом вывел шерстинки Рсяк и прекрасно передал залихватское выражение морды. Феидхелм он изобразил попроще, но достаточно узнаваемо, а главное, главное – они расщедрились на упоминание ее имени и фамилии. Возможно, первое упоминание гоблинов по имени и фамилии в газете Ксинма.
Артистка наша лучилась довольством:
– А я к тебе приписана. Значит, мы все в Ксинме отметились.
Я скептически хмыкнула. У Лурьи будет статья на второй полосе со всеми именами, и выступает он не в Оранжерее.
А правда… почему…
Дилижанс действительно был удобным – в такой морозный день заполнился только наполовину, и в нашей части не было никого, кроме нас. Я пересела напротив. Самое время поговорить.
– Софра?
– Ну что-о? – подруга мигом приняла вид оскорбленной невинности, будто не она тут заговоры на пару с гоблиншей устраивала.
– Почему ты не согласилась выступать с Лурьи?
– А зачем он мне? – решив, что больше за выходку с отъездом выговаривать не будут, подруга повеселела.
– Хм… Дай подумать. Зачем тебе мастер высокого уровня, рядом с которым раскроются все твои таланты в полной мере, и ты сможешь показать исполнительское мастерство на самых сложных номерах? Действительно, зачем.
– Да, зачем? Зачем мне раскрываться рядом с ним?
– А лучше рядом со мной?
– Да. – Софра смотрела на меня совершенно серьезно, без иронии. – Вот ты почему отказалась с Сатчем ехать? Ты не из-за бородатого отказалась, я знаю.
– Конечно, нет. Ты и сама знаешь, почему.
– Нет, ты скажи, скажи.
Она несносна. Что ж, если Софра так желает…
– Потому что никто не верил, что я смогу добиться успеха без мужчин.
– Вот!
– Что – вот? Софра, тебе почти полсотни лет. Сколько тебе было, когда ты уехала из дома?
– Двадцать пять. Я не сразу в Асунвирак, я сначала в Шалбайон, там тоже родня была, потом в Брум, потом только… Если бы я тебе сказала, сколько мне, ты стала бы со мной дружить? Вот честно?
Да о чем она?..
– Софра, это ты мне скажи, честно. Ты за семнадцать лет еще не всё себе доказала?
– Нет! Заработать деньги эльфиниту с даром не штука, знаешь ли. А чтобы заметили, чтобы признали – тут совсем другое. Лурьи уже признали, понимаешь? И что мне толку с того, что меня признают заодно с ним?
Никогда не знаешь, какие демоны грызут душу даже самого близкого существа. Я доказываю, что могу чего-то добиться без мужчин. Софра, как выяснилось, утверждается в том, что чего-то стоит без других эльфинитов. Одна Феидхелм… впрочем, нет. Я вспомнила растерянность Феидхелм в столице, когда гоблинша задалась вопросом, как жить без общины.
Унылый вид за окном словно кисеей подернулся. Мелкая ледяная крупа оседала на стеклах и размазывалась нотным станом с обилием линеек, будто композитор поленился перейти в другую октаву. В городе мне не приходило в голову любоваться пейзажами. А сейчас я смотрела в окно не отрываясь, словно слушала тихий наигрыш из редких перелесков среди выбеленных снегом пауз полей.
Что ж… у нас есть Боулесин, Иркатун и Меркатун, чтобы найти ответы. Что-то подсказывало мне, что к приезду в Асунвирак мы должны всё про себя знать.
Можно подумать – экзамен сдавать придется.
И ведь придется.
Я посмотрела на подруг:
– Это хорошо, что вы все понимаете. А теперь напомните, зачем мы сорвались в Боулесин?
– Ну…
– М? Не слышу.
– Нам туда все равно надо.
И лица такие честные-честные. Я состроила глумливо-сочувствующую мину:
– Вчера хорошо погуляли, да? – Феидхелм с Софрой переглянулись и отвернулись к окнам. – Стыдно?
Софра выпятила нижнюю губу, Феидхелм усмехнулась:
– А Лурьи ваш хорош, малиновку оценил. Ну чего ты шумишь? Мы же сами поехали, а не кого другого отправили. Помню, сделала я отличную наливочку из яблок. Яблоки с соседской яблони, кислые, твердые. Яблоня у забора прямо стоит. Я соседу говорю – у нас весь угол засыпало, или убирай сам, или сруби ты ее на хухрюк. А он смеется. Так я из них наливочку сделала и его в гости зазвала. А наутро от наших обоз в Дигар уходил…
Ох.
Гоблинская плясовая “Кач да круть”
Публичный вариант
Два недозрелка шур и мур. Шишак им дал нору. Ты глянь на них, они сплелись как два ужа в пору. У Громодрева гости весь день стучали в медь, "Такая жизнь", - сказал шаман, - "Ни грюкнуть мне, ни пить, ни петь".
Один там-там, другой тум-тум, и бяк, тук, цок, и в пляс. Кому по рылу, а кому по морде шварк и хрясь. Но солнце бряк, и тут же кач да круть устали мы вертеть, "Такая жизнь", - сказал шаман, - "Ни грюкнуть мне, ни пить, ни петь".
Рубиус Эдриф. 11-12 декабря. Заболужье
Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Рубиус Эдриф обнаружил, что у себя в постели он превратился в мерзкую медузу. Конечности отказывались двигаться, будто их и не существовало вовсе. Горло жгло болезненными стрекалами. Повернуться на бок стоило огромного труда, столь огромного, что Руби бросил это занятие и удовольствовался лишь поворотом головы.
– Продрыхся? – Сатч недовольно застегивал жилет. – Тебя добудиться не могли. Вставай давай, в дилижансе уже поешь. Взяли чуток с собой, раз с нами не успел.
Он уже дошел до двери, но обернулся, сделал шаг к Руби и присмотрелся:
– Что-то ты выглядишь неважнецки, лоб мокрый весь. – Орк приложил лапищу ко лбу Руби и аж просветлел лицом: – Да ты болеешь! Хех. Том, сбегай к вознице, скажи, чтобы наши места продал. Если сможешь, выдури из него хоть половину оставшегося. Нам еще два дня, так хоть за день. И хозяйке скажи, что мы тут... А, нет, этого не говори. Тут дорого. Я посмотрю, что есть подальше.
Хлопнула дверь, и Руби с облегчением закрыл глаза. Можно не вставать.
Хорошо, что Сатча растил работник лечебницы. Иначе волокли бы сейчас Руби в дилижанс, а тот и подумать бы не мог сопротивляться. С этой мыслью он провалился в сон.
В дом, где Сатч снял комнату, Руби перетащили на одеяле. Впереди держал два угла Сатч, сзади схватились Сотр с Томом.
Кое-как устроились. Сатч с Томом на кровати. Хозяева, семья орков чистейшего зеленого цвета, внесли топчан для Руби и два кресла, между которыми кинули доску с тюфяком – для Сотра. Руби распереживался, но Сотр пожал плечами и объяснил, что все хорошо, еще и не так ночевать доводилось, тут хоть тепло, и крыша хорошая.
– Глянул я на местного лекаришку, – ворчал орк. – Коновал какой-то. Магии ни на полмедяка. Если совсем припрет, так приведу его, а нет – так и не надо. Сейчас у местных наших травки спрошу.
Руби поили куриным бульоном и вонючим отваром из какого-то тухлого сена. Он спал, пил и снова спал. Следующим утром смог сесть.
Сатч мрачно слушал Тома, а тот что-то быстро говорил и разводил руками с таким видом, будто он гонец, что принес императору весть о разгроме его лучшего полка, и теперь ожидает неминуемой кары.
– Шт… кхе-кхе… Что? – просипел Руби.
– Да лежи… придумаем что-нибудь, – махнул рукой орк.
– Что?
– Вот же неуемный. Плохо мы тут застряли, вот что. Это не главный тракт.
Руби что-то такое припоминал. Десятого вечером возница сообщил, что ему пришлось свернуть на объездную дорогу из-за снежного заноса впереди – об этом сказал селянин на санях, мол, и не суйтесь дальше, его лошадь – низенькая, крепкая, не то, что эти упряжные – и то еле прошла, а теперь побольше нападало. Селянин на санях проторил путь, дальше нашлась разъезженная дорога, и ночевали они довольно далеко от тракта, не то в маленьком городке, не то в большом селении.
– Дилижансы сюда не ходят? – догадался Руби.
– Не ходят. У них тут будто сто лет назад всё. Вродь по всей округе так. У тракта еще ничего, там деньги платят, а здесь… – он махнул рукой.
– И как отсюда выбираются, если нужно в город?
– Им не нужно, – усмехнулся Том. – Торговцы привозят, по мелочи, а так у них всё по-старинке, своё.
– Погоди… Сатч, здесь же орки есть?
– Есть. В этой половине Заболужья степняки и пара семей оборотней. Люди в другой.
Руби аж присвистнул от удивления.
– Тебе лучше человеком ходить, – задумчиво проговорил Томас. – Я тут дварфов вообще не видел, и вроде как местные считают, что дварфы со своей механикой только народ баламутят. Тащат в наши земли, мол, бездушные машины, ни тепла от них, ни радости.
Вот же угораздило.
– Сегодня, значит, двенадцатое. Скрипание и Кровавое солнце через десять дней. Там ярмарка будет. Если кто из торговцев порожняком поедет, мы к ним присоседимся. До тракта довезут.
Руби вздохнул:
– Десять дней… Сколько стоит эта дыра?
– Да не бойсь, деньги-то у нас есть после столицы.
– Сатч, я не хочу спустить все только из-за того, что меня угораздило подцепить какую-то хворь. Если тут есть гостиница… хм, хоть такая, то есть таверны, где можно выступить.
– Тут даже ресторация есть или что такое… Но она на человеческой половине.
– Где-е?
– На человеческой половине. А мы на степной. На человеческой со мной даже говорить не стали.
– Со мной поговорят, – решил Руби. – Где там ваши травки?
Рубиус Эдриф. 13-14 декабря. Заболужье
Назавтра он уже кое-как утвердился на ногах, а горло… О горле никому знать не надобно.
Напившись с утра теплого молока с медом, Руби настоял, что сходит в ту самую человеческую ресторацию. Сатч отказался отпускать его в одиночку. Пошли втроем: господин Рубиус Эдриф в недавно пошитом сюртуке под пальто и в старательно расправленном цилиндре, Томас, который никому не признался в своей истинной натуре, и Сотр, чья внешность не оставляла сомнений в его человеческом происхождении. Он уже погулял по Заболужью и уверился, что южанин здесь пользуется почетом вдвойне – и как человек, и как чужестранец. Перед чужестранцами здесь испытывали необъяснимый пиетет – может быть, потому что видели жителей других земель не каждый год.
– Милейший, могу я поговорить с вашим хозяином?
Сегодня Руби не старался спрятать боденсийский акцент. Впрочем, как и всякий боденсиец, он считал, что акцент, напротив, у вавлиондцев.
Разносчик мелкой рысью побежал вглубь заведения. Назвать это ресторацией было большим комплиментом Заболужью. Никаких скатертей, грубый белый фарфор, железные приборы простой формы – разве что вместо кружек для эля подают высокие стаканы толстого стекла, и завели ажно два вида бокалов для вина – для красного и для белого. И разумеется, никаких пяти видов ножей и девяти видов вилок.
Руби спрятал скептическую ухмылку и продолжил осмотр зала.
В углу, упираясь декой в стенку, стояло пианофорте. Судя по положению, никто на нем и не думал играть, но местные где-то слышали, что ресторациям положено пианофорте.
Ну хоть что-то. Петь он сейчас не может, хотя его умений для подобного места было бы достаточно.
Руби приподнял подбородок и выпрямился в струнку, чтобы оказаться на одном уровне в хозяином ресторации “Трапезная”. И кто только выдумал название. Вот этот вот сморчок с носом картошкой?
– Я Рубиус Эдриф из Боденсита. – И сделал паузу, подождав, пока брови хозяина закончат путешествие к макушке, не добежав совсем немного до конечного пункта. – Это мои друзья и коллеги. С кем имею честь?
Представление Тома и Сотра он опустил. Фамилия Тома могла его выдать, а то, что они придумали для Сотра, ничуть не подходило для подобных отсталых мест.
– Джейкоб Джейкобс, – хозяин поклонился чуть ниже, чем положено. – Чем могу служить? Столик на троих?
– Мы музыканты. Из-за бури мы застряли в этой… прошу прощения… из-за бури мы были вынуждены посетить ваш город. Признаться, не ожидал увидеть столь превосходное единение с природой после столицы, не ожидал. – Руби решил подпустить чуточку лести с той долей ехидства, заметить которую у хозяина не было никаких возможностей. – Дабы скрасить вынужденное безделье, могли бы взять ангажемент в вашей ресторации. Я играю на пианофорте. – Он указал на Тома с Сотром: – Перкуссия, лютня, и с нами трубач.
Руби опасался, что хозяина хватит удар. Музыканты! Столица! Чужестранец! Чужестранец из чужестранной столицы! Перестарался… Но хозяин оказался крепче, чем думалось. Он быстро пришел в себя и предложил по гольдену за выступление с ужином за счет заведения. Два выступления на этой неделе, два на той и пятое – в солнцестояние, когда в город приедут торговцы, а у них… сами понимаете… Руби кивнул – разумеется, он понимает, что у торговцев к вечеру появятся деньги. Ни о праздниках, ни о ярмарке хозяин не упомянул ни словом. Похоже, что на человеческой половине того, что местные упорно называют городом, приличия требуют не замечать степняков.
Откладывать не стали и первое выступление назначили на этот же вечер.
Около семи, когда процессия из Руби, Тома, Сотра и замыкающего шествие Сатча пересекла незримую границу между двумя частями города, казалось, даже снежинки замерли в воздухе.
Второй раз за день брови хозяина отправились на прогулку, а его здоровье оказалось в опасности.
– Господин Сатч Кулгу, – указал Руби на орка. – Да-да, тот самый, о котором писали в столичных газетах.
Не дав хозяину произнести ни слова, Руби сунул ему под нос прихваченный номер “Огней Корундэйла”.
На лице владельца “Трапезной” промелькнула широкая и многообразная гамма чувств. Он обвел взглядом притихший зал и… указал на угол с пианофорте, где выделили место на четверых:
– Располагайтесь.
Для настройки пианофорте у Руби было полчаса – маловато, но Руби справедливо полагал, что местные жители разницы не заметят. А завтра он придет сюда днем и поработает над инструментом как следует. Сегодня Сатч запретил. Все же настойки и травки у орков не такие сильные, чтобы весь день после них пробегать. “Сыграешь часок, и хватит с них на сегодня. Если нас еще, хе-хе, допустят”.
Вопреки опасениям, их допустили. Они внесли одолженный у шамана бубен, самый большой, в три локтя поперек – будет сегодня барабаном. Только пришлось оборачивать с боков в старую скатерть.
Сатч составил программу из легких известных мелодий, которые Руби помнил еще с университета, а сам Сатч – со своих уличных странствий в юности. Сотру достаточно было записи немудрящих аккордов для каждого произведения – обошлись без ведущих партий.
Не сговариваясь, все четверо решили, что новых ритмов сия публика недостойна. Сельская местность… Не поймут.
К концу выступления у Руби запершило в горле, и под понимающие взгляды публики он сделал пару глотков из фляжки. Господин за ближайшим столиком подмигнул – мол, столичный ты или боденсиец, а от горячительного не откажешься.
Руби с большим удовольствием не отказался бы от просто горячего. Увы, отвар для горла во фляжке безнадежно остыл. Ничего, скоро ужин.
Но играть пришлось еще часа полтора. Подбегают, суют два серебряка и просят “это… знаешь… тарам-пам-пам”. Серебряные на дороге не валяются, тем более, на сельской дороге вдали от тракта.
За столики их тут не зазывали, но пару раз посетители выпили с Томасом, сочтя его наиболее подходящей для приличного человека компанией.
Наконец, раскланялись. Подбежал хозяин, сунул в руку Рубиусу гольден и сообщил:
– Ужин уже пакуют.
– Что?! – господин Рубиус Эдриф приподнял бровь. Одну. – Что вы имеете в виду?
– Я полагаю, – засуетился Джейкоб Джейкобс, – что в данных обстоятельствах это будет наилучшим решением.
– Да как вы…
Руби осекся, когда железные пальцы Сатча сомкнулись у него на локте.
– Идём, – припечатал орк. – Тебе все равно пора. Том, Сотр, принесете еду.
И вывел Руби наружу.
– Сатч! Каких драных четырежды шомполом через колено демонов!
– Угомонись. Тут так принято. Эта часть города для человеков. Не то место и не то время, чтобы лезть на рожон.
– Сатч! Слушать тебя им было не зазорно, а пустить за столик нельзя? Неужели тебе самому…
– Мне много чего. Но я свое возьму. Потом. Пошли уже, ты упадёшь скоро. Фляжка-то, небось, пустая уже.
Руби и правда было бы неплохо прилечь. В ожидании ужина Сатч попросил у хозяйки горячий отвар, и Руби удалось протянуть до ужина, который был, вопреки ожиданиям, вполне сносен для подобного места и даже напоминал боденсийскую ресторацию средней руки – очевидно, “Трапезная” придерживалась человеческой кухни, надежно отгородившись от чуждых влияний.
А после ужина разделся, лег и уснул.
Рубиус Эдриф. 15-22 декабря. Заболужье
Сатч хотел договориться о выступлениях для местных степняков за пару серебряных и еду, но Руби ему отсоветовал. Вряд ли культурное объединение частей Заболужья возымеет успех, и тогда из ресторации их выгонят. Придется жить в убыток. Еще неизвестно, сколько попросят торговцы за проезд. Так что, пока отдыхать и репетировать. Из городка к тракту порой отправлялись телеги и повозки, но взять четырех существ с багажом никто не мог. Разделяться же в этих местах единодушно посчитали дурной затеей.
На Руби в степных кварталах смотрели с удивлением. Не выдержав, он спросил у хозяина дома, отчего же такая вражда, и не обидно ли им такое отношение людей.
– Почему вражда, какая вражда? Нет никакой вражды. Мы вас тут почему принимаем? Потому что по Кулгу видно сразу – правильный орк, за степь, если что, горой. Ну и вы при нем, значит. А так нет, оркам нужно отдельно, хиля… людям, значит, отдельно. Вот это будет правильно.
– Погоди, погоди, но ведь бывают смешанные семьи. Говорят, орчанки за человеков идут. В селах особенно много.
– Тьфу. Селение – оно и есть селение. Что люди, что орки блюсти себя перестали, традиций не чтут, им абы брюхо набить, а чтоб брюхо набить чем побольше, смешиваются. Мол, смески и ловкие руками получаются, и сильные. Тьфу! Каждому Предки свою дорогу отмерили, и путать дороги не след. Ясно?
– Но мы и в городах видели…
– В Иркатуне этом, небось? Или в Боулесине? Да, намешались без удержу, но и там есть наши, кто честь по чести живет. Есть такие кварталы, где людям показываться не след, там орочьи дела творятся. Говорю я тебе, справные орки ни за что с людьми мешаться не будут. Люди сами по себе, мы сами по себе, у каждого свой шесток, каждому свой вершок, есть путь для орков, — он выложил вилку ровненько вдоль края стола, – а есть для людей, — вторая вилка, прихваченная рядом, легла чуть поодаль. – Видишь? А пересекутся, толку не будет.
Положив одну вилку поперек другой он постучал зубьями верхней о стол и довольно вернул приборы на место, закончив урок.
– Что, понял? – хохотнул Сатч, когда обескураженный Руби вернулся в комнату. – Вот потому-то я в ресторации и не стал щеки надувать. Они тут по-своему живут, и пусть живут. А то еще воевать будут… Не, пусть их.
– Интересно, а как стражи у них тут? И прочие власти.
– Да так же. Здесь степняки, там люди.
– А главный кто?
– Вроде как человек, но первый помощник – орк. А ты думал, только люди цепляются за привычное? Наши тоже. И гоблины. Дварфы только железячки новые любят, а молодняк свой как держали тыщу лет в железной рукавице, так и держат. Эльфы и вовсе не понимают, зачем что-то делать иначе, у них всё и так хорошо. Знаешь, зачем мою партитуру в эльфийском посольстве купили?
– Признаться, для меня это так и осталось загадкой. Неужели тебе сказали истинную причину?
– Ага. Ну не мне, Эйлин твоей сказали.
– Сатч!
– Хе. Ладно. Эльфы сказали, что им тяжко новое выдумывать, потому что у них все уже прекрасно. А попробуй признать, что не прекрасно, свои же сожрут. Ну они не так сказали, но дело ясное. Потому и живут среди бездарных, что нет-нет, а здесь что-то новое появляется. И я вот что тебе скажу, – он оглянулся на дверь, убедился, что закрыто, и наклонился к Руби, перегнувшись через узкий проход между кроватью и топчаном: – Я-то, конечно, новые ритмы сделал, но глянь, кто их принял первыми? Наши-то меня погнали, мол, испортил степную музыку, смешал с человеческим трынчанием. А человекам интересно стало, что это такое новенькое, надо еще послушать. Потому что человеки гибче прочих, потому и всех соединили тут. Вот так-то.
– Ты б видел Боденсию, – невесело усмехнулся Руби.
– Так все гибкие из Боденсии сюда приехали. Вот как ты. А? Ага! Ладно, не кисни, пойдем глянем, как там к ярмарке ставятся. Да и подышать тебе надо. Только оденься теплей.
Ярмарку ставили на заснеженном поле, где вдоль рядов уже протоптали дорожки, взбивая белые буруны вокруг деревянных киосков из крашенного дерева. Торговцы будто состязались, чье место первым увидят издалека, на кого прежде прочих взгляд упадет. Яркие пятна на белом снегу: шафран, аметист, киноварь – дерзким мазком на чистом холсте. Что бы сказал Энди-Баламут? Скривился бы от столь примитивных вкусов или бросился к мольберту – перекроить действительность в искусство? И как бы он изобразил рядок прилавков? Может, брызнул краской на непросохший слой белого, и пусть гадают, какую форму задумал художник.
Рядом заливали каток: собирали в ведра снег, топили его тут же на костерке и несли к утоптанной площадке. Наверно, всю зиму кататься будут. Поодаль ставили карусель с фигурами огромных, в половину человеческого роста, лумигрифов, рутифирлей, мурмелимиков, мимблов и единственного пони. Живого. Неужели его заставят тащить всю конструкцию? Но нет, похоже, пони повезет лишь одного маленького седока. Двигать карусель будут три огромных орка в таких сапогах, что Руби мог бы встать в любой из них обеими ногами, и еще осталось бы место.
На ярмарку съедется вся округа, все, кто может добраться до Заболужья, не тратясь на ночевку по дороге. Хозяева комнаты уже предупредили, что в эти дни постояльцев прибавится, даже в гостиной спать будут, и отказать они никак не могут. Существа в здесь живут небогатые, всякий серебряк к делу пристроят.
Пока Руби глазел на прилавки и предавался воспоминаниям о мастерской Баламута, Сатч пошел поговорить с торговцами. Торговали тут и люди, и степняки. Никакие идеи о чистоте крови не помешают заработать серебряк или купить повыгоднее то, что в другое время, может, и вовсе не привезут.
В день солнцестояния, оно же гоблинское Скрипание, оно же орчанское Кровавое Солнце Сатч решил, что подработать на ярмарке его репутации не помешает – только он и Том с бубном-барабаном, который в этот раз можно выставить как есть. Резать пальцы холодными струнами Сатч Сотру запретил, как тот ни упирал, что еще не то в горах бывало. Да и струнам вредно – и это послужило решающим аргументом.
Пианофорте на ярмарке не было, а когда Руби заикнулся о пении, Сатч рыкнул с выражениями, которые, разве что у гоблинов подцепить можно, да и то не у всяких.
– Степное играть будем. Том, главное, ритм держи, – распорядился Сатч.
Кожу бубна явно заговорили, иначе ей нипочем не выдержать игры в морозный день. А Томас старался от души, и получалось громко, звонко и так радостно, будто они не застряли у демона на загривке, а играют посреди Боулессинской площади, и вокруг уже вьются проныры-щелкоперы – строчат заметки для завтрашнего номера.
Сатч притопывал в такт. Труба превратилась в рожок, очень громкий рожок с отрывистыми… даже не звуками – словами, будто историю излагает. И не стихами, не древними напевами о славных битвах, а так, как хороший рассказчик, душа компании, похваляется вечерком костра – бежал, бежал за косулей, влетел в болото, насилу выбрался и ну бежать дальше, только травы шелестят, да топот: топ-топ, топ-топ, топ… бух! топ-топ-топ… пока не догонит. Вот он, тот самый ритм, что Сатч перенес от костра на сцену – бежал, бежал, ухнул куда-то, взвился, вернулся, вновь бежит, и вот кульминация, пик напряжения… и развязка. Потрескивает костер, качают головами старейшины, таращит глазенки ребятня, эта история рассказана... Следующая.
Тройка орков и пятеро гоблинов скинули плащи с накидками и принялись подпрыгивать с движениями, которые в другом месте и в другое время Руби счел бы угрозой. Но ясно же – танцы, те самые, степные. Труба Сатча пробудила память. Может и правы здешние орки… в чем-то. Не во всем, конечно. Но если смешать то, другое, пятое, десятое до потери памяти о том, кто твои предки – столько интересного пропадет.
Конец выступления Руби слушал с горячим вином в обнимку – снова заболеть было бы совсем некстати.
В “Трапезной” собралась прелюбопытная публика. Ради такого праздника… впрочем, кто сказал праздник? У людей сегодня никакого праздника нет. Но ради таких гостей хозяин постелил белые скатерти и разложил списки меню.
За лучшим столиком сидел городской голова. Дальше – гордый тип в мундире стража, очевидно, начальник по этой части. “Спорим, вон там директор местной школы?” – прошептал Томас и кивнул в сторону господина с серьезным взглядом, который читал перечень блюд так, будто выискивал грамматические ошибки. Официант встал перед ним с видом провинившегося школьника, и сомнений не осталось. “А спорим, его жена преподает чистописание?” – ответил Руби, пока дама постукивала пальцем по кривой строчке. “А спорим, по сути, школой она и заведует?” – отозвался Том.
За высшим светом Заболужья сидели успешные торговцы и приезжие побогаче, как тот в меховом жилете и шелковой ярко-синей рубахе – наверняка хороший охотник, и кроме мехов добывает дичь, которую поставляет в “Трапезную”. На него не косились, а значит, эта компания заседает здесь не первый год, им все наскучило, а тут Сатч с квартетом… что-то новенькое.
– Сатч…
– А?
– Под конец сыграем из твоего.
– Тут?!
– Да. А что? Последний же раз. Я объявлю, что это новая музыка из столицы.
– Ну как знаешь. Если что, мы все одно у орков живем. За сегодня не заплатят… ну так тому и быть.
И последним номером, перед которым Рубиус долго распинался о столичных гастролях квартета, они сыграли “Пустынный конвой” – мелодию хоть и с новым, неожиданным ритмическим рисунком, но достаточно запоминающуюся, чтобы со второй части даже неподготовленная публика могла ее узнать. А то, что ты можешь узнать, больше не шокирует.
После завершающей фразы зал замер и все, как один, уставились на школьную чету – даже охотник, даже хозяин “Трапезной”. Возможно, последний даже не дышал. Похвально. Кому, как не учителям, определять культуру этого забытого демонами места.
Чистописательная дама улыбнулась Сатчу, сверкнула перстнями и захлопала. Зал присоединился. Хозяин глубоко вдохнул, выдохнул и убежал на кухню.
Школьный муж поднялся со своего места, протиснулся к Рубиусу, протянул ему три серебра и хорошо поставленным голосом опытного преподавателя спросил:
– Не могли бы вы сыграть песню… м-м… простите, не знаю названия… Там в начале так: на… на… на… бум-ди-эй… Знаете?
Рубиус Эдриф. 23-24 декабря. Заболужье
День после ярмарки отдыхали.
Накануне играли заполночь. Раздухарившись, охотник зазвал к себе за стол всех четверых, а на возмущенный писк хозяина бросил “годовалый кабанчик сверх уговора”, и вопрос был решен. Полчаса ели и пили, слушали охотничьи байки, еще выпили и вновь вернулись к инструментам.
Расставаясь, Рубиус обменял у хозяина горсть серебра на гольдены и за дверью быстро отдал Сатчу – кого-кого, а орка ограбить не решится даже самый отчаянный ворюга. Четыре гольдена для этих мест – приличные деньги, но здоровье дороже.
Поднялись только к полудню. Сатч сходил за водой, запил комочек сухих травок, осторожно оделся и пошел узнавать, кто из торговцев завтра сможет взять к себе пассажиров. Сегодня ярмарка сворачивалась, утром разъедутся.
Руби в возлияниях не усердствовал, отдав сию долю на откуп Томасу, а когда половине зала уже стало все равно, какого цвета собутыльник – Сатчу. Но все же от травяного шарика и Руби не отказался бы. Что касается Томаса… Едва тот приоткрыл глаза, как Руби метнулся за водой. Говорят, оборотням в звериной ипостаси болеть легче, но перекидываться в таком состоянии Том не рискнул.
День прошел… сложно. Сотр, которому не дали пить по малолетству, зарекся от горячительного навсегда при виде товарищей. Чтобы не раздражать их бодрым видом, горец ушел погулять в одиночку. Добрая половина Заболужья сегодня чувствовала себя так же, как и Томас с Сатчем: один угрюмо лежал полдня, второй выглядел невеселым, сидел в кресле, глазел в окно. К вечеру оба кое-как пришли в себя. Руби вновь пил орчанские травки и чувствовал себя гораздо лучше.
С утра дошли до поля, где вместо шатров стояли обозы, и устроились на тюках непроданного товара. Сатчу с Сотром пришлось ехать лежа, иначе макушками они поднимали брезентовый полог. Руби с Томом могли бы и сесть при желании, но особого желания не испытывали. Несколько часов можно и полежать, а потом они сойдут в городишке на тракте и попробуют занять места в дилижансе.
Рубиус Эдриф. 27-28 декабря. Боулесин
Номер в гостинице “Вечерняя звезда” вышел дороже, чем Сатч посчитал разумным, но Руби настоял принять его помощь в оплате. Во-первых, после всех дорожных треволнений хотелось не заботиться о приземленных вещах и спать на удобных кроватях. Во-вторых, это большая гостиница, в ней всегда есть свободные комнаты, а искать место для ночлега в незнакомом городе, когда на станционных часах уже половина десятого – так себе идея. В-третьих, это была единственная гостиница, название которой Руби запомнил с прошлого приезда, поскольку в “Звезде” он с друзьями и останавливался. Именно эту гостиницу он назвал Тому как место для связи, когда Руби с Сатчем садились в дилижанс. Найти на промежуточной станции места для всех четверых было бы слишком большой удачей. Пришлось разделиться. Том с Сотром приедут позже. Переселяться и оставлять записку портье – слишком много мороки.
В конце концов, Руби может позволить себе некоторые траты. Он удачно улизнул от охотников – за десять дней в Залужье никто не появился, никто его не искал и не вынюхивал. Значит, хитрость с отправкой кристалла в Кавир удалась. Выступать он, тем не менее, продолжит в образе дварфа. Руби привел Сатчу дюжину аргументов, начиная с того, что именно как дварф он записался в турнэ, но оба прекрасно понимали, в чем настоящая причина. Если Рубиус когда-нибудь и признается некоей вокалистке, кто он есть на самом деле, он сделает это по своему разумению и лицом к лицу.
Оставив записку у распорядителя, они с Сатчем отправились к агенту за ангажементом. Орк на всякий случай взял трубу. Руби на всякий случай оделся как джентльмен.
Их встретили холодно. Секретарь буркнул, что до конца праздников господин агент занят. Приходите третьего января… ах, нет, это пятница. Пятого, не раньше. Сатч выпятил клыки, но на секретаря это не произвело никакого впечатления – еще и не таких видали. Он сам непонятно какой масти, кровей намешано.
Вышли злые. Сатч рычал.
– Спорю на лучший мундштук, что им приплатили. Кто-то доехал раньше, из тех, кто прознал про наши дела в столице, и теперь перебежали дорожку, чтоб мы на праздниках ничего не получили. А праздники тут ого-го. Вовсе не принять нас не могут, но я-то думал, на Гордую Луну и Первый день что отхватим.
– Ты уверен, что мне можно на Гордую Луну?
– Нужно. Ты ж у нас без рода, а если без рода, к тебе близко не подойдут и говорить не станут. Вот как бы туда попасть… Тут два рода нынче, так много механики надо, что второй род приехал. Но не знаю никого.
– А безродные здесь есть? Может, у них свой праздник? И еще… как думаешь, эльфы уже передали твою партитуру? В Боулесине известный театр Бейлира. Лорд Бейлир – очень необычный эльф, и если…
– Ха-ха! Голова ты, Руф, хоть и хиляк. Да ладно, шучу я. Поехали к Бейлиру. Конечно, у него уже должна быть моя партитура. Клык даю – должна.
А пустят ли их к самому лорду Бейлиру? Руби посмотрел на отражение в окне. В Боулесине сегодня было на удивление тепло, поэтому сюртука оказалось достаточно. Нового, хорошо подогнанного сюртука из столицы. А вот на голове…
– Сатч, сначала к шляпникам.
– А?
– Мне нужен новый цилиндр.
* * *
Выйдя перед театром из кэба, они замерли.
– Предки-костогрызы!
Сатч первым выскочил из кэба и теперь глазел на белоснежное здание, которое всё, казалось, состояло из арок и гнуто-ломаных линий. Ни листика, ни цветочка, но Рубиус считал в его облике несомненные растительные мотивы. С прошлого раза, кажется, прибавилась пара балкончиков.
– Сатч, как получилось, что ты ни разу не бывал в Боулесине?
– Так денег не было.
– Ты же из Иркатуна, там музыкой можно заработать.
– Ага. Там в кого ни плюнь, все музыкой зарабатывают. Я и решил куда-нибудь уехать, где музыкантов поменьше.
– Но почему в Кавир?
– Туда обоз гнали. Нанялся к ним возницей. А что? Тепло же было, проезд задарма, и еще приплатили. Приехал, купил газету, чтобы посмотреть, как тут и что, а там про турнэ. Ладно, поглазели на красоту эту и хватит, пошли дело делать.
С эльфинитом, который выглянул на стук, говорил Рубиус. Оценив его облик, эльфинит с сомнением посторонился и проводил обоих в зал.
– О, у нас гости! Орк-трубач? Однако!
Голос звенел под высоким куполом, и Руби не сразу разглядел фигуру в тренировочном трико.
– Если не затруднит, подождите четверть часа, я завершу этот прогон и буду в вашем полном распоряжении.
Руби задрал голову вверх и провел в таком положении всю четверть часа.
Раз за разом эльф исполнял куплет на эльфийском с вокализом в середине, когда под протяжные ноты перелетал с одной конструкции на другую. Издавая те самые ноты. Меняя высоту. Вверх и вниз. Вверх – в кувырке.
По дороге в кабинет владельца театра, автора представления и главного артиста лорда Бейлира, прокручивая в голове увиденное, Руби отказался от карьеры музыканта и согласился на должность младшего рабочего сцены в этом благословенном Небесными садами месте.
Вслух он этого, разумеется, не сказал.
– Пара минут, господа, я приведу себя в порядок и вернусь. Присаживайтесь.
Вернулся Бейлир и правда быстро. По его виду невозможно сказать, что только что он кувыркался и прыгал без передышки. Шелковые волосы плещут блестящей волной, вышитую тунику будто только-только отгладили, пояс из перевитых полос с застежкой, похожей на стиль самого здания – и не сдвинулся ни на полмизинца. Руби аж залюбовался, как любуются скульптурами в музее. Опомнившись, он начал:
– Высокочтимый лорд, позвольте…
Эльф замахал руками:
– Бейлир! Безо всяких лордов! Пока выговорят Бейрулираламил Доргулаэл Амрилион Анафалионар Полудар Тремларин из Леса Серых Туманов, я усну от скуки! Так что, прошу вас – Бейлир.
Ошарашенный обилием эльфийских имен Руби изобразил полукивок-полупоклон:
– Да… разумеется. Лорд Бейлир, меня зовут Рубиус Эдриф, я аккомпаниатор, выступаю в образе дварфа Руфиуса Стоуна. Это мой друг, Сатч Кулгу, трубач. Также в нашем квартете лютня и перкуссия.
– Так вы те самые, о которых писал “Изящный Вавлионд”!
– Уже опубликовали статью? – удивился Руби.
– Мне присылают свежие номера королевской почтой, едва отпечатают первые экземпляры. Вот, взгляните, два дня как доставили.
Он выхватил номер из стопки под мраморной фигуркой танцовщицы и развернул:
– “Новые ритмы новой музыки”!
Тратить время знаменитого артиста на чтение статьи было бы невежливо, поэтому Руби с Сатчем только бросили взгляд, чтобы убедиться – статья хвалебная, и свое место уделили всем участникам… и участницам. Эльф уложил журнал назад и вперил взгляд в Сатча:
– Господин Кулгу, вы играете новые ритмы, которым даже названия не придумали. Вы не знакомы с господином Стронгом? Позвольте… минуту…
Он бросился к стеллажам и вытащил тонкую книжку партитур.
– Мне прислали из Лесов. Весьма, весьма интересная музыка за авторством господина Арманда Стронга. Не знакомы?
Руби с первых строк узнал партитуру, которую в спешке переписывал одним прекрасным вечером и отчасти прекрасной ночью в квартире на Томатном спуске.
Со стороны Сатча послышалось глухое рычание. Руби быстро сказал:
– Лорд Бейлир, верней всего, в Лесах не принято использовать орчанские имена. На деле автор сей музыки, господин Кулгу, перед вами. Эту партитуру выкупило эльфийское посольство в Корундэйле… м… двадцатого октября, если мне не изменяет память.
Бейлир нахмурился, задумался, снова кинулся к стеллажу, вытащил с верхней полки толстый том и быстро его полистал.
– Ха-ха, конечно! Наши в Лесах не могли стерпеть, что какой-то степняк выдумал новую музыку, поэтому перевели ваше имя на древнебоденский! Ха-ха! Орчанское Кулгу на древнебоденском – Стронг! Я непременно напишу им достойный ответ, непременно! Ха-ха!
Руби показалось, что кончики ушей Бейлира слегка оттопырились в стороны. Но возможно, только показалось.
Остаток дня они провели у Бейлира, переместившись в зальчик для репетиций, где пианофорте соседствовало с зеркальной стенкой и балетным станком. Руби едва не прослезился от нахлынувших воспоминаний – точно такой же укрепили в коридоре на третьем этаже того дома в Синей мыши, где он снимал комнату. На его памяти там всегда проживали танцовщицы, хотя бы три или четыре.
Бейлир возжелал устроить представление с новой музыкой и тотчас же набросал план, какие номера из нынешней программы следует выкинуть прочь – все одно надоели. Остальные поставить в первое отделение, а второе отдать под музыку Сатча.
Руби изумился:
– Второе?
– Ну да! А что? Не стоит сразу обрушивать новое на головы обывателей.
Руби занял место у рояля, Сатч достал трубу. Бейлир делал па у станка, производил среди комнаты немыслимые пируэты, все лучше, все глубже чувствуя настроение музыки, будто предугадывая паузы и смену ритма.
Будто Синяя мышь переместилась сюда, в эту комнату, вся сразу.
– Потрясающе! Господа, это просто потрясающе! Думаю, в Гордую луну мы можем дать первое представление.
– Когда?!
Руби и Сатч были поражены настолько, что одновременно задали вопрос не очень вежливым тоном. Не успел Руби извиниться, как эльф, ничуть не смутившись, пояснил:
– Через три дня. Следующее представление будет тридцатого декабря, и затем – в Первый день года. Я немедленно отдам распоряжение напечатать новые афиши. Завтра повесят.
– Завтра?!
– У меня есть некоторые связи в типографии. Сделают за ночь. Господин Эдриф, будьте добры, запишите все четыре имени.
Руби обалдело кивнул.
– Лорд Бейлир, могу я попросить два экземпляра афиши для представления в конце турнэ?
– Разумеется. Я даже поставлю мою магпечать.
Когда они погрузились в кэб – взмокшие, уставшие так, что хоть сейчас ложись – Сатч нашел в себе силы хохотнуть:
– Как думаешь, с печатью Бейлира на афише можно сразу ехать в Дигар, или для порядка прокатимся в Иркатун?
Руби посмеялся в ответ. Сатч, конечно, шутил, но вряд ли прочим участникам доведется выступать с Бейлиром… Впрочем, нет. Руби очень надеялся, что одно трио все-таки в его театр попадет. Непременно найдется момент, чтобы рассказать эльфу про способности некоей вокалистки.
– Не вздумай. Она тебе не простит.
– Что? Сатч, ты о чем?
– О том, что ты решил составить Эйлин протекцию у Бейлира. У тебя физиономия стала такая… – Сатч втянул щеки и закатил глаза. – О ней думал, да? Так слушай, не мешай ей. Она хочет всего добиться сама, помнишь? Ага, помнишь. Что ей радости в том, чтобы ушастый ее принял, потому что ты попросил? В “Изящных” всехние имена были, так что, столкуются как-нибудь.
Руби кивнул, признавая его правоту. Увы… придется молчать.
В номере их ждали Том с Сотром. Судя по тому, что оба спали в исподнем, а в ванной на полу полно воды, путь оказался весьма нелегким.
Однако, отдыха не предвиделось. Завтра к десяти на репетицию.
Руби перебрал собственный узел, в который раз пообещал себе купить саквояж и подозвал коридорного, чтобы отдать вещи в стирку. С гонорарами, которые платит Бейлир, они в “Вечерней звезде” надолго.
Конечно, можно снова поискать комнаты, и даже столоваться у хозяев, но при виде большого города со всеми чудесами прогресса в Рубиусе Эдрифе проснулся аристократ с его привычками к устроенному быту: достаточно дернуть за шнур колокольчика, как в двери предупредительно стучится коридорный и выполняет любое приказание – от доставки кофа из ресторации на первом этаже и свежих газет из киоска напротив до чистки цилиндра. Потом, позже, Руби-Параграф снова загонит этого наглеца поглубже, а пока пусть порезвится. Заслужил в Заболужье.
Два дня прошло в трудах и спорах. Бейлир достал кларнет и возжелал сыграть вместе с квартетом хотя бы одну мелодию, после совершить несколько трюков под “Беззаботность” и закончить танцем с жонглированием под “Бурю над озером” – увы, исключительно инструментальный вариант. Добавлять голос Бейлира орк отказался наотрез, и Руби стало неожиданно приятно.
Эльф нашел, что партитуры не отражают того, что играет Сатч, и принялся доучивать его музыкальной грамоте. Руби видел по лицу орка, что у того поминутно возникает едва преодолимое желание надеть трубу ушастому на голову. Останавливает только, что даже для эльфов Бейлир был весьма необычным существом.
– А у меня всего половина дара искусств, – заявил он, когда Сатч в очередной раз проворчал про невозможность сравниться с теми, кто едва ли не рождается мастером. – Представьте себе, создатели надо мной пошутили, разделив мой дар между искусством и боями.
– Вы боевик? – удивился Руби.
– Наполовину, ха-ха! Но если этот зеленый попробует стукнуть меня трубой, я завяжу эту штуку галстуком у него же на шее, и свистнуть не успеет. Давай, давай, клыкастый, пиши как пунктир: восьмая с точкой, шестнадцатая с точкой…
– Тут эта… трое которой.
– Триоль. Так и пиши.
Но едва брались за инструменты, как Сатч выходил из роли ученика и напускался на Бейлира, невзирая на все эльфийские дары:
– Куда жмешь! Два-четыре, два-четыре! Выделяем слабую, чувствуем сильную! Руф… тьфу, Руби! Начинай левой четвертные потихоньку, сейчас я этому ушастому покажу, у кого дар, а у кого удар.
Отчего-то Бейлир спускал Сатчу все обидные прозвища, но и сам в долгу не оставался.
Как-то иначе Руби представлял себе одаренных искусствами эльфов. Впрочем, он подозревал, что в эти моменты с ними имела дело боевая половина.
– Зеленый, что-то мы лютню совсем глушим. О! Может, ей струны на басы перетянуть, а? Дварфы здешние еще не то умеют.
– Ха! – Сатч хлопнул себя по лбу. – Зачем перетягивать! Где тут музыкальная лавка побольше?
– Через два квартала. Что ты задумал, зеленый?
– Зови своего прощелыгу, пусть кэб кликнет. Том, Сотр, дуйте за контрабасом.
Пока ездили за контрабасом, Руби устроил себе перерыв, а Сатч с Бейлиром едва не передрались над листками с нотами.
– Что ты тут за веселый дом устраиваешь? – вопрошал Бейлир, тыча пальцами в черканые-перечерканые листы. – Хватит того, что мы уходим в четвертую ступень, а не в пятую.
– Здесь отставание будет, – гудел в ответ Сатч. – Руби, давай сюда. Смотри. Чуть-чуть отстанешь.
– А потом догонять? – ехидствовал Бейлир.
– Не надо. Руф через пять тактов встроится. Сейчас попробуем.
Руби взял ноты, попробовал и потянулся за карандашом:
– Это лучше в соль мажоре, чтобы с черных на белые перекатываться.
– Играй как чувствуешь, – махнул лапищей Сатч. – Ты у меня уже тертый клавишист. Это ушастый новичок, – хохотнул орк и насладился вытянувшимся лицом Бейлира, который играл уже тогда, когда Сатч еще не родился.
– Кто-кто я? – удивился Руби.
– Ну этот, который по клавишам тынц-тынц. Эй, остроух, начинай, – он поднял руку и пошевелил пальцами в воздухе, – со своим стручком.
Руби боялся, что дело закончится члено- и инструментовредительством, но эльф лишь сверкнул улыбкой и поднял кларнет. Перепалки отчего-то весьма веселили Бейлира.
Долго-долго впятером пытались пристроить контрабас так, чтобы Сотру было удобно играть, наконец, поставили в самое обыкновенное положение, уперев верхнюю часть северянину в ребра. У него отлично получилось взять два простых аккорда, а перебирать струны Сотр уже умел. Гибкость юности мгновенно перестроилась с лежащего инструмента на стоящий, и все согласились, что контрабас высокому горцу подходит намного больше.
Разошлись в пять часов вечера. Бейлир уговаривал их остаться на вечернее представление, но ни у кого, даже орка, не было сил.
– Сатч, – уже в кэбе Руби решил задать мучивший его вопрос.
– А?
– Куда контрабас потом денем?
– А… тьфу, разбудил. Они подержанный взяли. Туда же сдадим.
Руби решил, если такой же трюк провернуть и в Иркатуне, то вполне можно Сотра совсем на контрабас перевести. Хорошо ведь получилось. Очень хорошо.
Рубиус Эдриф. 30 декабря – 16 января. Боулесин
Бейлир нечасто выступал со сторонними музыкантами, артистами и танцорами. Появление новых лиц на сцене знаменитого театра вызвало немалую ажитацию среди любителей музыки. За два часа до начала у входа уже толпились те, кому не хватило билетов, и чуть позже – ловкачи, купившие лишние, чтобы нажиться. По всему выходило, что барыги от высокого искусства не прогадали.
Руби смотрел на растущую толпу из окна на третьем этаже и пытался поймать внутри себя хоть какое-то волнение. Ведь должно быть! Перед такой премьерой положено хмуро кусать губы, нервически теребить безразличную пуговицу, беспокойно расхаживать от стены с гравюрами до другой, с горкой красного дуба, пнуть издевательски выставленную ножку кресла и в конце концов потянуть за серебристый ключик, распахнуть заартачившуюся дверцу, достать призывно мерцающий штоф, встряхнуть – а нечего дразниться! – и плеснуть в пузатую стопку пахучей изумрудной жидкости, что наполняет радостью эльфийское сердце, а человеческому, как говорят, придает осмысленность бытия.
Волнения Руби не чувствовал, но жидкости плеснул – не ради смысла, не ради вкуса, а чтобы занять чем-нибудь руки, раз к пуговице не тянет.
Первое отделение смотрели из ложи для почетных гостей. Бейлир представил квартет владетельной семье. Барон Боулес изучил всех четверых с нескрываемым любопытством, баронесса – с неплохо скрытой подозрительностью, которую она спрятала за светской улыбкой и легким кивком. Но взгляд… Такой анатомирующий взгляд Руби встречал разве что у капитана стражи и майора специальных королевских войск. Захаживая к Эдрифу-старшему на обеды, и майор, и капитан беспрестанно препарировали прочих гостей, начиная друг с друга.
Рубиус полагал, что после репетиций с Бейлиром его уже ничем не удивить, но выступление эльфа потрясло, заворожило и в конце концов подарило – нет, не волнение. Невозможно назвать волнением чувство совершенной неуместности потуг на музицирование рядом с дарами Небесных садов.
– Во дает ушастый, а? – прошептал Сатч на ухо Руби, и тот вернулся из пучин самоуничижения к обыкновенной неловкости перед неоспоримым провалом.
Тем сильнее было его удивление, что провала не состоялось. Руби немедленно нашел объяснение в высочайшем положении Бейлира, в огромнейшем весе его мнения и в обширном влиянии эльфа. Если сам лорд Бейлир пригласил к себе в программу неких существ, то пусть они играют неразборчивую сумятицу, как детишки в первом классе общественной школы, что прокрались в незапертый зал и ну бренчать на пианофорте – даже если рядом с эльфом квартет выглядит как те детишки, “бездарной” публике стоит сделать вид, что все прекрасно, и не ставить под сомнение выбор самого лорда Бейлира.
Завтра же, определенно, стоит ожидать полупустой зал, а после перерыва и вовсе опустевший.
Публика даже несколько разочаровала. Зал был полон и оставался таковым во втором отделении.
Пришлось признать – опыты Сатча с Бейлиром и скромный вклад самого Руби потрафили вкусам публики.
В театре Бейлира представления давали три раза в неделю: в среду, пятницу и субботу, кроме того – накануне праздников и по праздникам. Квартет впервые показался тридцатого декабря, на Гордую луну – понедельник. Второй раз – назавтра, в последний день года, и еще в первый день нового. Дальше расписали выступления на весь январь по обычным дням.
Всю следующую неделю репетировали. Бейлир летал по залу – не обязательно на трапеции, иногда гарцевал по сцене так, что порой Руби казалось – эльф перебирает ногами исключительно для видимости. Немыслимым для “бездарных” чутьем угадывал, где сделать акцент, где затянуть ноту, чтобы в рисунок мелодии встал последний кусочек головоломки, завершив великолепную картину, и валился на голову Сатчу с новой идеей. С той же проницательностью он внезапно возникал возле Руби и кричал:
– Ты боишься! Вот здесь ты боишься! Не бойся! Ты можешь всё! Чувствуешь же, что нужно оторваться от ритма, да? Отрывайся!
И Руби отрывался, уходил в полет, как расправивший крылья кондор, и парил, парил… пока не приходило время рухнуть с высоты к началу следующей фразы в объятия тарелок и контрабаса.
С Томом Бейлир обходился бесцеремонно – вставал рядом и отбивал нужный ритм. Тот ничуть не обижался – водил носом, улыбался и перенимал новые движения.
С северянином эльф был деликатнее – то ли потому что считал его совсем ребенком, то ли понимал, насколько парню тяжело: изгой среди своих, беглец среди чужеземцев, коему приходится учиться всему и сразу – языку, законам, обычаям, занятию для пропитания. И Руби, и Сатч, и Том отметили необычную для эльфов чуткость.
Публика неизменно заполняла зал, а дерзкие особы разного пола, цвета и статей поджидали квартет у выхода, дабы выразить всемерное восхищение. Больше всего восхищения доставалось Сатчу – казалось, все, у кого в предках отметились орки, а в карманах достаточно гольденов, стремились поздравить собрата с покорением высокой сцены. Зеленые дамы в объемных плащах с меховой оторочкой и ярко блестящими массивными застежками, что говорило о немалом достатке и высоком положении – эти зеленые дамы, внимательно глядя Сатчу в глаза, снимали рукавицы и со значением помахивали нагой ладонью.
После третьей подобной демонстрации Руф спросил у Сатча, что сие значит.
– Познакомиться хотят, – орк польщенно показал клыки. – Старая традиция.
– Снимать рукавицы? В степи? – удивился Руф.
– В степи – не рукавицы.
У Сотра поклонников не было, но поклонницы не уступали количеством Сатчевым. Рукавиц они не снимали, зато немилосердно стреляли глазками. В один из вечеров две девицы с яркой живописью на лице едва ли не повисли на Сотре с двух сторон, зазывая его на празднество, и непременно утащили бы горца в карет-мобиль, если бы Том не выразил желание отправиться вместе с ними. Отчего-то девиц это охладило, они фыркнули и уехали без кавалеров. Том расстроился, Сотр – не очень: девы были смуглы, сверкали темными подведенными глазками, а горцу нравились блондинки.
– Он еще выбирает! – Томас выразительно закатывал глаза.
В отличие от старшего и младшего товарищей, перкуссионист не мог похвастаться вниманием. Руби утешал его, что с перкуссионистами это случается повсеместно. Если с альтом или валторной барабанщики еще могут посостязаться за внимание прекрасного пола, то с трубой или гитарой – дело гиблое. А контрабас в руках Сотра, считай, очень большая гитара. Да, очень большая.
Сам Руби привлекал внимание исключительно человеческих томных дев с острой нехваткой романтики. Этот голод он помнил еще по Синей мыши. Не проходило сезона, чтобы в квартале не появилась новая жиличка с тягой к воспетым в стихах идеалам нежной мужественности. Отчего-то их внимания всенепременно удостаивались самые мрачные, малообщительные и безденежные служители искусства.
Здесь Руби сам был мрачным и малообщительным. Двух из трёх признаков хватало. Образом изгоя он с лихвой искупил безденежность. Отверженный своими соплеменниками музыкант – что может быть прекраснее?
Но, пользуясь преимуществами положения, Руби угрюмо смотрел на воздыхательниц и быстро шагал к кэбу.
Однако к концу второй недели Сатч вполне мог поспорить с Руби по части угрюмости. На репетиции орк не выдержал:
– У вас здесь что, писаки совсем дел не чуют?
– А?
Эльф замер с трубой, изогнутой на манер лебединой шеи – изобретением какого-то сумасшедшего дварфа. Новый инструмент называли "акс" – на древнедварфийском "топор". Сатч уже опробовал это недоразумение и вернулся к своей обыкновенной трубе. Бейлир репетировал на аксе “Пустынный конвой”, но пока ему не нравилось.
– Писаки ваши дел не чуют! – взорвался орк. – Сколько ни смотрю газеты, ничего про нас нет! Только в одной какой-то мелкой, мол, у Бейлира приезжие выступают. Ни имен, ни про музыку! Объявления-то не считаются. За деньги любой бездарь может.
– А… – эльф махнул рукой. – Напишут еще. Давай снова “Красную луну”.
В газетах и правда ничего не было. Руби думал, может, и к лучшему. Чем дальше, тем больше он погружался в необъяснимую после столичного триумфа меланхолию. Том попытался заговорить с ним о тщетности самокопаний, но отступился. Сатч же ничего не замечал, обратив всё внимание на коварство судьбы. Три выступления… четыре… пять… А публикаций нет! Про трио и два дуэта конкурентов уже были публикации, даже про играющего на аккордеоне старые песни древних королевств заметка вышла, а про новые ритмы Сатча ничего!
В ином случае орк не поддался бы искушению выступить где-то помимо знаменитого театра, но внезапно пришло письмо от агентства, того самого, что не нашло для них времени перед праздниками. В письме сообщалось, что известная в городе семья владельцев типографии желает нанять квартет на день рождения. Обговорить условия квартет приглашают в ресторацию “Господин кабан”.
Владельцы типографии! На лице Сатча расплылся хищный оскал. Нечего было и думать, чтобы отговаривать его от этой затеи.
Дабы поддержать привычный вид квартета, Руби пошел в образе дварфа.
Снаружи ресторация щеголяла сочетанием потертой позолоты и крашеного черным дуба. Под верхним слоем угадывался облупившийся нижний, который не сочли нужным счистить перед ремонтом.
Внутри под ноги лег потертый паркет, стулья предложили бархат столь же удручающего состояния, а яркие краски на лепнине уравновешивались мутными подвесками люстры – бедняжка пыжилась казаться хрустальной.
Официант с подносом ловко увернулся от широкого пьяного жеста посетителя, доставил полдюжины кружек по назначению и согнулся перед Сатчем в привычном “чего изволите”.
– Изволим подождать господина Крумпта.
Квартет проводили за столик в глубине зала. Том огляделся, его лицо пришло в движение. Скривилось.
– Не нравится мне тут. У нас и то лучше пахло.
Руби потянул носом, но ничего не заметил. Сатч пожал плечами:
– Большой город, не ваш Кавир.
Зная ресторации больших городов куда лучше Сатча, Руби осторожно огляделся. Что-то было не так, неправильно. Это место подошло бы для провинциальных коммерциантов, что тщатся выглядеть богато; для чиновников средней руки, когда они берут пример с начальства – насколько позволяет кошель; для карточных шулеров, которые непременно присядут за столик и к тем, и к другим. По мнению Рубиуса Эдрифа, эсквайра из-под боденсийской столицы, владельцу типографии, а равно его помощникам здесь делать решительно нечего.
Компания за соседним столиком выглядела так, что обчистит безо всяких карт. С другой стороны примостился щуплый проныра с лицом профессионального наводчика.
– Господа заскучали? – к их столику подошла дама в платье темного шелка неопределимого цвета. Глаза дамы были подведены чуть больше, чем стоило, помада чуть поплыла, пудра лежала чуть неровно.
Сотр отшатнулся, Сатч удивился, Том сжал губы в нитку, а Руби быстро ответил:
– Господа уже ангажированы, не извольте беспокоиться, прекрасная незнакомка.
С точки зрения Руби данный ответ никак не мог показаться грубым даже самому взыскательному слуху. Но увы, роли в этой пьесе розданы заранее, реплики отрепетированы, развязка предрешена.
Дама громко ахнула и плаксиво заявила:
– Грубиян!
– Как с леди говоришь, щенок! – немедленно отозвались от соседнего столика.
Сатч расстроенно зарычал, верней всего, не из-за самого угрожающего положения, а из-за того, что понял – господин Крумпт не придет.
Встали, огляделись. Посадили их нарочно подальше от стен. Обороняться придется на все четыре стороны. Стол тяжелый или и вовсе прикрученный к полу. Руби и Том передвинулись на сторону Сатча, захватив по дороге Сотра.
– Глянь, чтоб сзади не треснули, – буркнул орк. – Да руки береги. Если неспроста все…
– Том, как думаешь, сколько? Я вижу полдюжины.
– Вроде как семеро.
Руби заподозрил, что ни руки, ни бороду ему сберечь не удастся. Сегодня понедельник. Смогут ли эльфы-лекари залечить поломанные кости за три дня?
Сзади и правда тянулись.
Треск громотыка – и тот, что надвигался с бутылью, упал животом на стол и сполз на пол.
Через растянувшуюся на полу фигуру переступил “наводчик” и быстро замахал руками:
– Господа, господа, я в уверенности, что мои друзья не хотевши никого обидеть! Мы уже уходим!
Щуплый господин бочком протиснулся к столу.
Заступивший ему дорогу детина охнул и согнулся.
– Мне кажется, здесь душненько, ай-яй-яй. Позвольте, позвольте… друзья, нам пора.
Он тронул за плечо Тома, повел рукой в сторону выхода, продолжил движение и ткнул мрачного соседа под подбородок. Сосед присоединился на полу к товарищу.
Защитники дамской чести нервически переглянулись.
– Слышь, отойди, нам с хамами поговорить надо, – начал один и беспечно протянул руку к Сотру.
Тот расплылся в невыразимо счастливой улыбке, шагнул в сторону и взял нападающего за локоть. Раздался треск, и тело с той стороны руки заорало от боли.
– Уходим, уходим! – верещал человечек, толкая Тома к двери.
Наткнувшись на препятствие, он неуловимо шевельнулся, и препятствие осело на пол.
Оставшиеся на ногах отступили. Квартет выскочил наружу вслед за щуплым господином. Господин немедленно остановил кэб, велел Тому лезть к вознице, а сам прыгнул внутрь, устроившись едва ли не на коленях у Сатча.
– Эй, ты кто такой? – орк попытался избавиться от ноши, и человечек понятливо ввинтился в узенький проем на скамье между бедром орка и стенкой кэба.
– Да так… сидевши, глядевши… ты про руки говоривши, это вы те, с афиши?
Сатч кивнул.
Руби изучал человечка. Ни на кого, виденного ранее, щуплый господин похож не был. По виду не то мелкий уголовник, не то мелкий же чиновник. По говору – какое-никакое образование имеется, но можно поспорить, что его родители чтением книг не утруждались. Разве что, расходных. По манерам… манеры у человечка были такие, какие могли бы быть у выпускника гимназии в городке вроде Кавира. А вот движения интересные – точные, ловкие… Этому щуплого господина учили хорошо. Руби и представить не мог, как и у кого нужно учиться, чтобы разметать бандитов, как порывистый ветер – осенние листья. При том, что каждый из “листочков” на голову выше и раза в два шире. Интересный человечек – будто муравей, который может поднять многажды больший вес, чем он сам. Интересный… и опасный.
– С кем имею честь?
– Матиус Слимслик, – человечек приподнял котелок, который удивительным образом удержался на его голове.
Руби представил друзей и представился сам – под сценическим именем, разумеется.
– Вы хорошо деретесь, господин Слимслик.
Тот дернул ртом, стрельнул по сторонам глазами и счел за лучшее объясниться:
– Представьте, с детства мечтавши про армию! Я в офицеры, а там говорят – таких, кого, извиняюсь, плевком перешибить можно, не берём. Я научимшись так, чтоб меня не перешибить. Но все одно не взявши.
Руби отметил, что сказка получилась складненькая, но чего-то в истории недоставало. Он заподозрил бы сговор, если бы опытным, наметанным на драках в ресторациях глазом не видел, что и громотыком стрелял, и под челюсть Слимслик бил по-настоящему, с риском серьезного членовредительства.
Томас велел вознице править к агентству, откуда пришло письмо. Внутрь они ввалились впятером. Агент удивленно заявил, что никакого письма они не отправляли, ни с каким Крумптом не знакомы, и среди владельцев местных типографий таких нет.
Несмотря на все неудовольствие от предпраздничного приема, теперь Руби предполагал, что агент не лжет. Конечно же, письмо от имени агента мог отправить кто угодно.
– А он не врёт, – подтвердил мысли Рубиуса Слимслик, когда вышли на улицу. – Это кто же вас прибить-то хотевши?
– Да конкуренты, кому еще, – скрипнул клыками Сатч. – Ядролык нанык, опять придется друг за дружкой ходить. Слышите, по одному нигде не шлёндрать. Уж больно нас не любят, что мы с Бейлиром столковались.
Слимслик кивнул:
– Кто с лордом Бейлиром выступает, тот ого-го. В прошлом году лорд Бейлир чужих только два раза бравши. Один петь приезжал из столицы, другая прима нашего балета. А так у него в театре только свои, кого он учит.
Новый знакомец сел вместе с ними в кэб, и никто не нашел слов, чтобы от него отвязаться. Некрасиво бы вышло. Надо хоть выпить с тем, кто помог им избежать членовредительства.
Руби решил, что знаток города им не помешает. А в том, что Слимслик знает больше, чем кажется, Руби был уверен.
Новый знакомый просидел у них до полуночи и, казалось, нашел общий язык со всеми, даже с Сотром, который все еще дичился чужаков.
Слимслик оказался почтальоном. Это объясняло и обширные познания в человеческой натуре и в городе, и цепкий взгляд… Но слишком уж умен он для почтаря.
На вопрос, почему не пойдет в чиновники, Слимлик ответил:
– Я бывавши, в кабинете-то. Скукотища несказанная, и начальство так и зыркает, рыкает грубит поминутно. А почтальоном благодать, гуляешь и бед не знаешь.
– По дождю? По морозу?
– Я зонт хороший, большой купивши. Морозы тут недолго, и я поддевку одевавши, хорошую, гоблины вязали и в чем-то вымачивали. Все веселей, чем в четырех стенах книжную пылью глотать-то.
Платили почтарю и правда неплохо – два гольдена в день, хоть выходной всего один, а форма за свой счет. Но это ничего. Рабочие, что чинят дороги, получают в день по восемь-девять серебряков, а зонт подержать нечем.
Ушел он около полуночи – завтра с рання вставать и тащиться по мокрому городу с сумкой. Сатч пообещал провести его на концерт, посадить в магтехнической будке. Все же жалование нижних городских чинов не таково, чтобы легко купить билет на Бейлира. Раз в год Слимслик позволял себе подобные расходы, но осенью он уже в этот знаменитый театр ходил, и еще долго на новый билет не скопит.
На том и расстались.
Рубиус Эдриф. 18 января. Боулесин
Шутки шутками, но в правилах про афиши ничего сказано не было. Нужны статьи в газетах.
Статей не было. Даже Слимслик, уж на что далекое от искусства существо, а и то возмущался. Посмотрев выступление Бейлира и квартет Сатча из будки билетера, он чуть ли не обнимался от чувств и взахлеб выражал всяческую благодарность, мол, не думавши никогда, не гадавши, что такое бывает. Корреспонденты, конечно, всякое видали, но подобная музыка в театре Бейлира не должна была обойти их стороной.
Статей не было. Бейлир уже подумывал над тем, чтобы позвать корреспондентов лично, но Руби с Сатчем переглянулись и отказались. Нет радости в том, чтобы вытянуть похвалу каминными щипцами. Пусть сами пишут.
Статей не было, и это значило, что отъезд откладывается на неопределенный срок. Сатч хотел поехать в Иркатун уже в начале февраля, но… увы.
Настроение у орка было чрезвычайно скверное.
Он вышел из кэба и с неприязнью глянул на плавные линии здания театра. Руби казалось, что едва ли не плюнул. Но сдержался. Все же взрослое существо, понимает, что к чему. Однако радости это понимание не прибавляет.
И чем хуже было настроение, тем жестче орк командовал подъемы и репетиции. Вот и сегодня – можно было бы поспать, набраться сил перед выступлением, ан нет, разбудил всех и погнал к девяти в театр, мол, надо новую мелодию опробовать.
Посреди холла их ждала необычайная картина. К четырем колоннам были привязаны четыре пройдохи. По ним сразу было видно: пройдохи, которые за медяк отколошматят, кого скажут, сопрут, что укажут, а вечером на этот медяк купят эля. И так по кругу.
Пройдохи сидели на полу со скрученными за колоннами руками. Первый злобно зыркал; второй пытался дремать; третий, несмотря на весьма крепкую конституцию, кривился так, будто вот-вот заплачет; четвертый, самый молодой и самый тощий смотрел на Бейлира стеклянными глазами.
В кресле у стены дремал секретарь. Поодаль маячила пара работников сцены.
Бейлир расхаживал туда-сюда, как офицер перед строем новобранцев, помахивал гвоздодером на длинной тонкой ручке и мелодичным баритоном вещал:
– Таким образом, в процессе становления личности нравственное осознание выступает не как внешне навязанная категория, но как внутренняя потребность, обусловленная стремлением к гармонии с социокультурными нормами и онтологическими принципами бытия. – Эльф постучал по подошве второго слева: – Не спать, не спать. Неужели вам не интересно, что в отличие от бездумной адаптации к общественным требованиям, истинное нравственное сознание предполагает самодостаточное принятие моралистического руководства, основанного на глубоком понимании их ценностной природы? Да-да, мой друг, эта способность коренится в мыслительных и чувственных процессах, связывающих личное и пристрастное переживание добра и зла с натуральными законами общественного бытия. А какая нравственная категория позволяет различать зло и добро? Ну же, дорогие мои, не стесняйтесь.
Третий всхлипнул и пустил слезу.
Глаза четвертого ожили и сошлись на эльфе.
– Да-да? – Бейлир направил на него гвоздодёр. – Слушаю?
– Эта… совесть, кажись, да?
Бейлир расцвел в такой улыбке, будто его подопечный защитил звание доктора философии.
– Именно!
От его радостного вопля секретарь открыл глаз, встрепенулся, вскочил на ноги и подбежал к квартету.
– Что происходит? – спросил его Руби.
– Да под утро влезли, часа так в три ночи. А у нас артефакты дорогие, ну и звякнуло и у меня, и у лорда.
– А где стражи?
– Я еще не звал, лорд велел погодить, поговорит с ними сначала. Вот… говорит… – и не удержавшись, зевнул. – Меня-то, конечно, спать отпускал…
– Он что, прямо с трёх и говорит?
– Ну да. Уже седьмой час просвещает. Сказал, что их никто с детства не воспитывал, никто не научил, что хорошо, что плохо, оттого они такими и стали. И прежде чем отдавать бедняг, – секретарь не выдержал и хмыкнул, – этих-то вот бедняг стражам, нужно дать им шанс на исправление.
Руби подумал, что несмотря на всю университетскую закалку, если бы кто-то вздумал и дальше читать ему курс философии, он исправился бы в тот же момент и зарекся от любых нарушений закона.
Сатч поинтересовался:
– Если стражей не звали, кто же их?..
Секретарь глянул на орка с недоумением:
– Как – кто? Сам лорд и скрутил. Зачем ему кто-то еще. Боевой дар-то есть, даром что не целый, а все ж на таких-то хватит.
Бейлир закончил мысль и обернулся:
– О, пришли мои друзья!
Лица бандитов осветились надеждой, третий даже рыдать перестал. Эльф немедленно обернулся к ним и с нотками удрученности провозгласил:
– Придется сделать перерыв.
– Перерыв? – заорали бандиты в четыре глотки.
– Ах, дорогие, мне столь приятно, что вы желаете продолжения нашей лекции немедленно, но увы, увы, придется потерпеть. Обещаю вернуться!
Руби был уверен, что бандиты своим вопросом имели в виду нечто иное.
Оставив четверку во власти работников сцены, эльф повел квартет в зал.
Услышав мерный стук, Руби оглянулся. Третий в ряду и правда был крепче других. Иначе как объяснить, что при той силе, с которой он бился головой о колонну, бандит все еще оставался в сознании?
В зале Бейлир показал на зрительские кресла, и когда квартет расселся, принялся расхаживать точно как перед бандитами, но с другим настроением.
– Господа, у меня возникла интересная мысль! Господин Кулгу, господин Эдриф, я предлагаю вам написать оперу!
– Чего-о?
– Позвольте?
Сотр и Том молча переглянулись.
– Оперу! Я, разумеется, добавлю балет, но изначально это будет опера!
– Ушастый, тебя кто-то из тех хмырей по башке треснул?
Эльф разулыбался, подпрыгнул и примостился на краю сцены, свесив ноги в зал.
– Оперу в вашем ключе, разумеется. С вашими ритмами. Зеленый, ты же не только аранжировал, там добрая половина твоих собственных тем, ты только стесняешься признать, что от степных песен они уже так далеко ушли, что отсюда не видно. Руби, смени лицо, тебе такое длинное не идет, ха-ха! Я же вижу, как ты вошел в ритм, отполировал и своего добавил. Вот и пишите вместе. И репетируйте. Все, что нужно, у вас есть, – он показал на Тома с Сотром. – Контрабасу партию не забудьте. И я потом расскажу, как для акса писать надо. Ну что, договорились?
– Нам в Иркатун, – начал Сатч.
Но Бейлир махнул рукой:
– Так напишете в Иркатуне. Пришлете королевской почтой. До конца вашего турнэ поставить представление не обещаю, но в следующем сезоне непременно. Стихи я напишу. Вы мне музыку дайте, да поинтереснее.
В обед праздновали договор и начало нового дела. Сатч выглядел оглушенным. Том предвкушал новое приключение. Сотр пожал плечами – ну музыка, ну много музыки, будто до сих пор иначе было.
Руби боялся дышать. Опера – это уже не мимолетная мода. Эльфы такие вещи чуют. Опера – это значит, что новые ритмы скоро будут не новыми, а еще одним музыкальным направлением, которое станет шириться, изменяться, пройдет через десятки, сотни рук… а дальше страшно подумать.
Мог ли подумать Рубиус Эдриф – сын мелкого землевладельца, неудавшийся студент-законник… Руби-Параграф – тапер из кварталов артистических бессребреников… Руф – беглец в чужой личине… что он встанет у истоков… ну пусть не у истоков, а рядом с истоками… Он встанет рядом с истоками нового музыкального стиля?!
– Эй, Ру, лопай давай. Набирайся сил, – Сатч наконец отмер. – Нам еще оперу писать. Вот же ж придумал… остроухий.
Рубиус Эдриф. 23 января. Боулесин
Утром их разбудил стук в дверь. Сатч потянул задвижку и отпрянул – в его живот врезалась щуплая фигура Слимслика в серо-желтой форме почтовика. Едва оказавшись внутри номера, Слимслик мгновенно захлопнул дверь и шепотом застенал:
– Тише! Умоляю, тише! У них наверное есть свой человек среди коридорных!
– У них? У кого – них?
– Не знаю! Но за вами следят!
Сатч долго смотрел на человечка, но тот ничуть не испугался.
– Ну? – рыкнул Сатч. – Говори давай. Кто следит, откуда знаешь, кто ты вообще таков?
– Ну как кто таков… вот же, – Слимслик смущенно улыбнулся и провел рукой по форме. – Кто следит, откуда ж мне… Я только разговор слыхавши. Виду я неприметного, так еще зашел в “Кабан”. Я еще тогда подумавши, что неспроста они на вас. Раз зашел, два зашел, а на третий вот... Уши-то у меня хорошие, – подмигнул он.
Книжки про констебля Буфа никак не могли обойти Руби стороной. Он прочел две или три, после чего сделал вывод, что эта писанина не стоит его внимания, однако же сейчас он припомнил, как констебль выуживает самые крохотные сведения. Даже единственное слово может натолкнуть на правильную мысль, подобно тому, как мудрец по капле воды догадается о наличии океанов. Правда, такой мудрец сочтет океанскую воду пресной, поскольку узнать о соленых водах ему неоткуда, но это уже частности.
– Господин Слимслик, повторите, пожалуйста, все, что вы слышали, дословно.
– Один, стало быть, говорит “в гостинице пригляд организуй”, а второй отвечает – да толку приглядывать, этот орк с трубой по пятам за ним ходит. Как до дела, говорит, дойдем, надо что-то с орком делать. Дальше там шуметь стали, а потом они ушли.
– “За ним”? – переспросил Руби. – То есть, следят за кем-то из нас, за одним. И что за дело?
Слимслик развел руками, но странно прищурился, будто оценивал, догадается Руби или нет.
Рубиусу очень хотелось взять его за шкирку и потрясти. Останавливали способности, проявленные этим господинчиком в “Кабане”.
– Благодарю вас, господин Слимслик, за важные сведения, – Руби кивнул так, как кивают на прощание.
Слимслик понимающе ухмыльнулся, нащупал за спиной ручку двери и быстро исчез.
– Ру, ты чего его прогнал? – Сатч сделал шаг к двери, будто хотел догнать и вернуть странного знакомца.
– С того, Сатч, что этот почтоносец явно знает больше, чем говорит. Но не говорит. Значит, и не скажет.
– А не врал? – засомневался Том. – Ты думаешь, это Стаборн? А дело – значит, тебя опять скрутить хотят?
Руби мрачно пожал плечами. Неужели уловка с кристаллом не удалась? Или кто-то узнал его здесь и написал Стаборну. Или…
– Вот что, – решил Сатч. – Ходим только вместе, и кэб берем большой. Бейлир у нас наполовину боевик и эльф… Тьфу ты. Эльф он целиком, но боевик в нем есть. Может, дело посоветует. Поехали.
И они поехали в театр.
Бейлира пришлось ждать – он ездил в гости к баронской семье. Секретарь заключил, что существа они доверенные, поэтому оставил в их распоряжении личную гостиную Бейлира и библиотеку вместе с репетиционным залом, заказал обед и счел свою работу на этом законченой.
В библиотеке сидело еще одно существо. Руби не мог вспомнить, где он видел этого человека или смеска. Скорее, смеска. Он сидел, забившись в угол и, шевеля губами, изучал энциклопедию.
Бейлир вернулся под вечер, когда Том прочел половину “Приключений в затерянных землях”, Сотр рассмотрел все картинки в двух томах “Свода тварей и чудес” – перепечатки старинного, весьма любопытного, но совершенно потерявшего научное значение манускрипта.
Руби и Сатч уже нарепетировались, испортили добрую дюжину листов нотной бумаги, нарепетировались снова и теперь возились с партитурами, каждый со своей. Руби писал, Сатч по большей части черкал.
По приходу Бейлир весело удивился, но мигом стал серьезным, когда ему сообщили беспокоящие сведения. Вся компания перешла в гостиную. Эльф вызвал секретаря, чтобы тот подал чай.
Выслушав Руби, Бейлир пришел в тревожное воодушевление.
– Переезжайте сюда, – немедленно предложил он. – Театр хорошо защищен. Здесь много дорогих артефактов. В жилом крыле я, мой секретарь, четверо работников сцены, экономка и горничная. Ах, да, еще гость. Но две комнаты свободны. Полагаю, вас можно устроить. Мебели в театре предостаточно. Еду доставляют из ресторации. И непременно нужно выяснить, за кем именно следят. Рубиус, твоя история, разумеется, весьма занятная, но все же, все же, вдруг это вовсе не господин Стаборн?
Руби покачал головой. Чем дальше, тем больше он впадал в уныние, будучи уверенным, что все ухищрения оказались напрасными.
Бейлир поднялся в мансарду, присмотрелся к окрестностям театра, после чего влез в пространство между верхом зала и крышей, обозрел близлежащие улицы и дома сквозь отверстия для вентиляции, побегал по театру еще немного, чтобы изучить вопрос с разных точек, и пришел с неутешительным ответом:
– Следят. Их по меньшей мере трое. Два с фронта, один сзади. Возница, уличный разносчик печенья, и кто-то прячется в доме напротив, у него зрительная труба. Но то сегодня, завтра они могут придумать другие личины. Я смог рассмотреть лица возницы и разносчика. Мне кажется, раньше я их не встречал. Либо господин Стаборн обладает весьма немалыми средствами, чтобы нанять столь умелую команду, либо это не Стаборн. Если бы он обратился к местным мастерам плаща и кинжала – ха-ха! – о, простите, я понимаю, для вас ничего смешного… Если бы он обратился к местным представителям преступности, то по меньшей мере разносчик был бы мне знаком. Не секрет, что если преступникам нужны какие-то сведения, они приплачивают тем, кто добывает свои медяки полезной и законной работой на улицах, а разносчики годами ходят по одним и тем же кварталам. Вот что, господа. Если вы принимаете мое предложение – а я весьма, весьма советую его принять – Рубиус с Томасом отправятся в гостиницу за вещами, а я посмотрю, бросится ли кто-нибудь из этой примечательной компании следить. Напрямую в гостиницу ехать не стоит, покружите, зайдите куда-нибудь, пропустите пару рюмок.
– Там-то Руби и сцапают, – мрачно отозвался Сатч.
– Томас, полагаю, ваша тайна все еще осталась тайной, и если случится подобная неприятность, вы обернетесь. Но вы правы, дело рискованное… Пожалуй, отправлю с вами одного из наших работников.
Бейлир задумался.
В дверях гостиной появился тот смесок из библиотеки – вероятно, упомянутый Бейлиром гость. В руках визитер держал раскрытый на середине том энциклопедии. Короткий палец придерживал нужное место.
– Лорд Бейлирулимил, я с вопросцем…
– Да-да, друг мой, не стесняйтесь.
Старательно рассматривая строчки, тот забубнил:
– Я что-то не пойму. Де… фе… кация и дефене… страция, – медленно прочитал он. – Вроде как разное, а вроде и похожи. Чем одно от другого отличается?
Бейлир развеселился и тепло посмотрел на “ученика”:
– Местом выпадения, друг мой. Я закончу репетицию и непременно обсужу с вами этот вопрос. М… Бобби, а знаете, вы мне пригодитесь.
И тут Руби его узнал. Еще недавно этот Бобби сидел с остановившимся взглядом у колонны и правильно отвечал про совесть. Только теперь он был отмыт, переодет и чисто выбрит. На вид Бобби было не больше лет, чем Сотру.
Кто бы мог подумать, что методы воспитания лорда Бейлира будут успешны по меньшей мере на двадцать пять процентов.
– Присаживайтесь. У меня к вам несколько вопросов. Вы говорили, что вас наняли подложить артефакты, дабы испортить представление, не так ли?
– Угу, – Бобби покраснел.
– Не припомните ли, может быть, ваши наниматели сообщали, чье именно выступление они хотели испортить? Моё или квартета?
Увы, наниматели общались с тем, кто злобно зыркал, а он и стражам ничего не сказал. Бобби морщил лоб, пучил глаза и наконец выудил из дальнего чулана памяти воспоминание о словах главного бандита: “...чтоб этим лабухам поплохело”.
Сатч хмыкнул:
– Я бы думал, что конкуренты, но следить зачем?
Никаких мыслей ни у кого не появилось, и Бейлир дал Бобби задание: когда Руби, Томас и один из работников пойдут по рюмочным, следовать за ними, пока Руби с Томасом не сядут в кэб. Если Бобби заметит что-то интересное, пусть потом расскажет.
Руби и Томас вернулись вечером с вещами. Бейлир и Сатч встретили их с полным недоумением: слежка не сдвинулась. Возница иногда объезжал квартал и становился в другое место, но это было определенно то же самое существо на том же самом кэбе. В окне, откуда следили, менялись наблюдатели, но все же продолжали рассматривать театр. Разносчик печенья исчез только в сумерках, но вместо него то и дело пробегала слишком ухоженная и слишком смелая собака.
Если не Сатч, то…
– Сотр? Но почему? – удивился Руби.
Горец развел руками, Бейлир пребывал в подобном же недоумении.
– Не представляю, кому может понадобиться ваш юный южанин. В любом случае, здесь вы в безопасности.
Рубиус Эдриф. 24 января. Боулесин
С утра проверили еще раз. Сотр вышел полгуляться по бульвару в книжную лавку и назад в компании двух работников сцены. В этот раз давешний разносчик печенья продавал открытки с видами столицы, и отчего-то наскоро выдав покупателю товар, заспешил прочь. Даже не стал уговаривать взять еще парочку. Примечательный кэб, выждав время, медленно поехал по обрамлявшей бульвар дороге.
– И зрительная труба исчезла! – Бейлир радовался, как ребенок, подтвердив наблюдения. – Руби, ты думай, думай, что с вашим южанином.
Руби думал. Но если бы в Сотре заподозрили лазутчика, разве стали бы следить так долго? Верней всего, они всей компанией уже сидели бы в каменном мешке и по одному отвечали на вопросы.
Бейлир отправил работникас письмом к семье барона Боулес, где изложил суть вопроса и попросил разузнать о странных происшествиях, пользуясь своими связями.
“Воспитанника”, бывшего проходимца Щепку, ныне честного подданного Вавлионда Бобби Брауна, эльф отправил в “Кабан”. Пусть выяснит, что там помнят про едва не случившуюся драку, и знают ли Слимслика.
Сотр вернулся из лавки с учебниками для третьего класса и засел за учебу. Руби стало стыдно – про образование горца никто из них не подумал. Ладно бы Сатч и Томас. Один учился кое-как не понять, где. Том тоже за тягой к просвещению не замечен, но Руби! Руби просто обязан был.
Бобби вернулся заполночь, когда рабочие приводили театр в порядок после выступления. Бейлир с Сотром, Сатчем и Томом потягивали теплое вино с пряностями – лучше не бывает в такую промозглую сырость, а Сотр, утомившись учением и выступлениями, уже спал.
По словам Бобби выходило, что драку устроила команда мелких наемников. Убийц среди них не водится, а вот ребра кому помять, нос набок своротить или обчистить догола – это пожалуйста. Особенно обчистить. Для этого у них имелась Жюльетка – дамочка хоть и потрепанная, но в полутьме еще ничего. Заманит, а там из-за угла кто-нибудь по башке даст. Жюльетка потом и рассказала, что наняли их музыкантишкам руки переломать – на их место у других музыкантишек планы имеются. И похвалились ей, что вроде как в газеты занесли, чтобы про лабухов этих ни гу-гу. Ну разве что, из лечебницы. На этом месте, по словам Жюльетки, заказчик подмигнул и сунул ей серебряный. Она, как девушка догадливая, понимает, что за молчание, но прямо же не сказал, нет?
– Все-таки кто-то из турнэ, – заключил Сатч. – А шибздик этот? Ну, Слимслик.
– Его там не знают, в тот вечер первый раз видели. И последний. Я дал два серебра, как вы велели, так хозяин клялся Небесными садами, что больше этого жука не видел. Запомнил хорошо, уж больно здорово тот дерется, и дал вышибалам наказ – коль появится, сказать. Но не появлялся.
Еще непонятнее. Если Слимслик не был больше в “Кабане”, где он мог подслушать разговор?
И был ли разговор?
Да кто он таков, этот Слимслик?
Рубиус Эдриф. 25-26 января. Боулесин
За два дня страсти подуспокоились. Накануне Бейлир съездил к баронскому семейству, и барон Боулес пообещал разузнать, кто бы мог заинтересоваться Сотром, и зачем. Странные возницы то появлялись, то пропадали, продавцы открыток и лотошники исправно сменяли друг друга на посту, и в окне то ли дело острый глаз эльфа замечал зрительную трубу. На всякий случай Сотр из театра не выходил – впрочем, желания у него особо и не было. Он увлекся гимназическими учебниками, и то и дело просил разъяснений у Бейлира, Руби или Томаса. Сатчу он в делах науки не доверял.
Концерт начался как обычно. Зрители заполняли зал, Руби, уже одетый дварфом, поглядывал из-за кулис. Бейлир нарочно сделал театр не очень большим – шесть сотен мест, включая те, что в именных ложах и на галерке. Порой эльф проделывал акробатические трюки над разными концами зала, а для этого его должно быть видно из любого угла. Стоили места немало – от десяти гольденов в первые десять рядов партера до двух на галерку. Оттого и публика была особая – либо те, кто мог позволить себе таковые билеты, либо те, кто так жаждал приобщиться к высокому искусству, что долго-долго собирал на билет по монете.
Руби рассматривал зрителей, которые рассаживались по креслам, читали программки и прикладывали к глазам театральные лорнеты – соединенные между собой две крохотные зрительные трубы, золоченые, серебристые, отделанные роговыми пластинами или перламутром, и непременно на тонких ручках.
В бытность Руби в Синей мыши после свадьбы младшей боденсийской принцессы и прославленного адмирала в моду вошли лорнеты такого размера и веса, что не всякие дамские пальчики удержат: медные, с клепками, с толстенными стеклами, с шестернями вместо колесика. Мода быстро прошла. От “капитанских” лорнетов оторвали ручки и заполировали места крепления, после чего сии чудовища перешли во владение семей военных и морских офицеров, чьи жены по три, а то и четыре раза за сезон выводили супругов в оперу, балет или театр. В самом деле, не в перламутровые лорнетки же ножки балерин рассматривать. Несколько отставных “лорнетов”, ныне бинокуляров, попали в Синюю мышь. Один немедленно был захвачен Энди-Баламутом и теперь висел у дальней стены мастерской настроенный таким образом, что глянешь – и две картины сливаются в одну. Другой занял почетное место адмиральского реквизита в опере про веселых пиратов. Третий кочевал по рукам и ни у кого подолгу не задерживался. Руби использовал заслуженный бинокуляр по непосредственному назначению – смотрел с галерки гастроли вавлиондского балета. Стекла были преотличнейшие.
Увы, увы, сейчас бинокуляров у Руби не было. Приходилось обходиться природными данными.
Партер. Промышленник с дочерью… кажется, все-таки с дочерью. Светлые тона, скромный вырез, никаких прикосновений, кроме обыкновенной учтивости. Определенно, отец – вот раскланялся с молодыми людьми в соседних креслах и перекинулся парой слов, представив им девушку, которая кокетливо поправила шляпку и заложила за ушко локон. Для того, кто справа – шляпку, для того, кто впереди – локон.
Балкон. Семейство чиновника средней руки. Доход небольшой, но все же чиновник в состоянии дать сыновьям приличное образование. Сыновья сидят рядом со скучающими лицами – видно, у Бейлира в первый раз. Руби не мог представить, чтобы в свои десять-одиннадцать лет остался равнодушным к такому представлению.
Галерка. Два человека и два смеска – явно студенты. С ними рядом три девушки – быть может, тоже студентки, а может, подруги студентов. Дальше две гувернантки, одна посветлее, другая позеленее. Или это школьные учительницы? Дальше гоблинша в белой шальме, рядом миниатюрная светловолосая девица и дама в темно-красном жакете.
Они уже в Боулесине?
Небесные сады, за что…
Концерт он отыграл не хуже и не лучше, чем обычно. Все же на сцене он… сколько? Впервые вышел в восемнадцать, на первом году университета. Значит, десять лет. Чего только за эти годы не бывало.
Концерт он отыграл. Снял бороду, усы и брови. Переоделся.
В конце концов, любитель искусств может познакомиться с дамами, которые сидели недалеко на галерке.
Зрители с верхней галереи последними спускаются к гардеробу и выходят последними. Он успел.
Центральные улицы освещаются ярко даже поздним вечером, а тем более те улицы, по которым толпа растекается после вечерних представлений. Троица дам была достаточно заметна среди чужих спин и плеч, чтобы он пусть и медленно, пусть и беспрестанно лавируя между шляпами, цилиндрами и тросточками, фонарными столбами и бдящими за порядком стражами – чтобы он все же приближался к белой шальме Феидхелм, мерцающей в свете огней как маяк.
Он почти рядом. Дамы беседуют. Неужели обсуждают концерт? Чего они еще не слышали, чего не знали, выступая вместе?
– Мне кажется, я поняла…
– Ах, душка Бейлир! – визжит кто-то в ухо. – Чудо как хорош!
Руби изворачивается, чтобы обойти восторженную даму.
Троица замирает у витрин, и Руби тихо подходит, чтобы сделать последний, самый решительный шаг. Снова голос Эйлин:
– … И правда, хорошо, что мы разъехались…
– А его локоны! – не унимается воздыхательница.
Руби придвигается ближе, чтобы услышать последнее, самое последнее, что произносит госпожа Рандок:
– … мне Руф не нужен.
Его задели, толкнули, “случайно” попали тростью под колено. Он отошел в сторону и прислонился к кирпичной кладке возле витрины.
Три дамы удалялись.
А Руби стоял.
Хорошо, что разъехались. Руф не нужен. Сегодня Эйлин это поняла. Она сходила на концерт нарочно, чтобы понять, что Руф не нужен, и хорошо, что они разъехались.
Хотелось уехать немедленно, завтра. Но не получить ни одной публикации в большой газете было бы обидно. Стоит подождать… А впрочем, зачем полагаться на милость Небесных садов?
Он едва уснул этой ночью, а с утра пораньше решительным шагом направился к газетному киоску и вчитался в убористые строчки выставленных на витрине номеров.
“... задуматься, какие последствия для будущих поколений несут предлагаемые дварфами новшества”.
Не то.
“...разрушается фундамент нравственности и порядка.”
Тоже не то.
“...выкованные веками традиции…”
Совсем не то.
“... Невозможно требовать у существа, которое живет в век кристаллов и мобилей, покорности правилам века свечей и лошадей. Общественный прогресс…”.
Руби купил “Новости юга”, подозвал кэб и поехал на центральную почту.
Он отдал два медяка и получил конверт, лист бумаги в половину обыкновенного и казенный прибор во временное пользование.
– Сколько мне заплатить, чтобы письма дошли по адресу в Боулесине как можно скорее?
– Дык это, как и все, ещё две медяшки. Если до шести успеете, с утречка и доставим.
Руби устроился на стуле в углу огромного зала с круглой крышей и принялся выводить ровные буквы образцовым почерком записного кляузника:
“Дорогая редакция. Довожу до вашего сведения, что скандальный квартет орка Сатча Кулгу, который попрал все традиции и устои погрязшей в непристойностях столицы, теперь добрался и до нашего благонравного города. Прочтя сии новости, у меня захолонуло сердце в опасениях, каковые несчастья принесет…”
Руби съест свой цилиндр, если корреспондента “Новостей” не будет в среду на концерте. Прогрессивное издание не может не поинтересоваться, на кого точат зуб местные ревнители устоев, а после, какими бы ни были причины их молчания раньше, “Новости” непременно напечатают статью – просто в пику ревнителям.
И дело будет сделано. Можно ехать дальше.
Рубиус Эдриф. 31 января. Боулесин
Статей вышло две. Разумеется, конкурирующие издания держали друг у друга соглядатаев, и стоило одной газете вопреки договоренностям с конкурентами – а в существовании таковых были уверены и Сатч, и Руби, и Том – вопреки договоренностям с конкурентами отправить корреспондента на концерт, как другие поступили точно так же.
“Новости юга” прилежно перечислили весь состав квартета с указанием рас и инструментов, и разлили три абзаца славословий. Что же, за продажи билетов на сегодня и завтра можно не беспокоиться.
Статья в “Южных манускриптах” показалась Руби настолько любопытной, что он зачитал сей текст друзьям вслух.
“В первую неделю января жители Боулесина могли увидеть афиши уважаемого "Театра Бейлира" с именами приглашенных артистов. Квартет господина Кулгу отметился на столичной сцене, теперь же совершает турнэ по прочим вавлиондским городам. Самые разные существа обсуждали так называемые новые ритмы, сначала – с воодушевлением, но постепенно начали недоумевать: "А правда, что каждый из них ведет собственную партию, мало заботясь о том, что играют другие?"
Наконец, в нашу редакцию поступило обстоятельное письмо, в котором обсуждаются причины шумного успеха, а верней – успешного шума квартета. “
Однако!
Далее приводилось письмо – якобы письмо.
“В последнее время сценическое искусство в нашем королевстве сделало заметный шаг вперед. Магтехника наших дней, помноженная на способности молодых исполнителей, порой дает поразительные результаты. Усиливающие звук артефакты, которые нынче цепляются на инструменты, позволяют охватить все большие и большие залы. Так случилось с квартетом господина Кулгу, который выступает не на камерных сценах, не в салонах, а в самых настоящих больших залах, кои ранее были доступны лишь оркестрам.
Господин Кулгу отказался от услуг композиторов и аранжировщиков, посвятивших жизнь изучению опыта прошлого, обучению у лучших представителей наших дней и совершенствованию мастерства. Посмотрим, что же из этого вышло.
Когда играет юноша-скрипач или, допустим, девица в гостиной на пианофорте, но делает это не так хорошо, как мы привыкли слышать, мы понимаем: пусть существо не умеет музицировать в общепринятом смысле, но весьма старается вложить душу в исполнение. Но когда выясняется, что четверо музыкантов на большой сцене не в состоянии попасть в единый такт, неверно интонируют, допускают обидные дисгармонии и попросту не могут отличить слабой доли от сильной – становится страшновато, что со временем таковое невежество могут посчитать за норму выступления.
Господин Кулгу утверждает, что истоки его "новых ритмов" лежат в песнопениях степняков. Увы, пересаженное на нашу почву чужеземное растение не дало сладких плодов.
Мы оставляем за достойнейшим лордом Бейлиром несомненное право ставить опыты на своей сцене – это необходимо творческим существам, иначе не было бы никакого движения вперед. Однако не стоит упускать из внимания следующий, весьма необходимый шаг – отделение полезных зерен от бесполезных и даже вредных сорняков. Попрание музыкальных традиций и культурных устоев нашего пусть и сравнительно молодого, но все же основанного на многовековом наследии королевства, явно относится к последнему.”
Рубиус счастливо рассмеялся. Теперь стоило беспокоиться не за продажи билетов, а за билетера. К счастью, занимался этим пожилой и весьма сведущий в обращении с существами орк, а стекло его будки варили дварфы и зачаровывали маги. Но как бы стены не треснули от напора.
Сатч едва ли не приплясыпал с экземпляром “Новостей” в обнимку. Одно определенно – нужно немедленно сообщить эльфу, чтобы на афишах сделали приписку – эти два дня для квартета господина Кулгу в Боулесине последние.
Бейлир огорчился, но скоро понял, что уговаривать квартет бесполезно. Впрочем, через две недели должны приехать гастролеры из столицы.
– Я надеюсь, вы не откажетесь от ужина в компании Лори и Аларика… то есть, барона и баронессы Боулес? По воскресеньям у них собирается небольшой круг добрых друзей. Договорились! – вскричал эльф с таким воодушевлением, что возразить никто не решился.
Интересно, какому изданию барон поверит больше, “Новостям” или “Манускрипту”? Баронская чета была на концерте, но их мнения о новых ритмах Руби не знал.
Рубиус Эдриф. 2-3 февраля. Боулесин
Последние два концерта получились весьма беспокойными. Ложи заполнились до отказа. На галерку и, кажется, даже балконы непонятным образом пробилось больше существ, чем продали билетов. Бейлир махнул рукой – пусть смотрят и слушают, ему не жаль. Но все же расставил одетых в светлые ливреи работников сцены по концам проходов, чтобы охладить чрезмерный пыл любителей искусства.
На ужин к Боулесам приехала семья бургомистра, один из чиновников магистрата и его супруга, маглекарь с двумя звездами и, как понял Руби из разговоров, с армейским прошлым – любопытная особа. Она упомянула службу на севере, и Руби покосился на Сотра, но тот, по счастью, был увлечен бараньим боком с клюквенным соусом.
Барон поинтересовался, отчего господин Эдриф выступает в образе дварфа.
– Я происхожу из семьи аристократов, пусть и нетитулованных, мелкопоместных, так сказать. По счастью, мой брат-близнец смог взять на себя управление землями, предоставив мне свободу действий. Вам может показаться странным, но иногда прошлое такого рода лучше оставить в прошлом и представиться кем-то другим.
Барон понимающе кивнул, хотя что может понимать в этаких делах барон.
Старший сын Боулесов, Феликс, вызвался показать Сотру лаз на маленькую башню, куда не всякое существо просочится, и вернулись они покрытые паутиной, но весьма довольные. Баронесса закатила глаза.
Ничуть не смущаясь, Феликс заявил:
– Господин Барс сообщил, что квартет господина Кулгу едет в Иркатун. Я бы хотел предложить для этой цели наш мобиль. – И на удивление родителей пояснил без светских ужимок: – Помните? Я в понедельник собирался заехать к Альфу, – он обернулся к Руби и Сатчу. – У Альфреда имение к северу от тракта на полдороги в Ксинм, там день-другой погостить, а потом мы с Альфом в Иркатун. У Альфа такое озеро! Даже сейчас красиво. Мы бы с Альфом и Сотром там на островок сплавали. Рыба водится, вокруг леса. – И спохватившись, вернул “баронское” лицо: – Господа, может быть, вам хочется отдохнуть после города?
Руби заметил, как сверкнули глаза Тома. Да, бедняга давно не бегал в ипостаси по дикой природе. И Сотр как бы не зачах среди кирпича и камня. Поймав взгляд Сатча, Рубиус одобрительно кивнул.
Баронесса покачала головой:
– Феликс, даже без Альфреда разместиться всем в мобиле будет затруднительно.
– Леди мама, неужели ты не дашь отпрыску столь славного рода наш дом-мобиль?
– Дам, если пообещаешь не гонять по темноте.
– Не гонять обещаю!
– Феликс…
– Ну ма-ам. Я буду осторожен, честное слово Боулесов!
Леди Лориетта закатила глаза, но все-таки кивнула.
Внутренне Руби возликовал. Дом-мобиль – это интересно. Это весьма и весьма интересно.
Возвращаться в театр не стали. Только Том съездил на мобиле Боулесов забрать вещи. Ночевали в замке. Для всех, кроме Руби, это было первым опытом такого рода. Сотр с молодым Боулесом полночи лазали по каким-то закоулкам и старым ходам. Том наведался в лес по-соседству. Узнавая, где здесь можно погулять вечерком, он не удержался и дернул носом в предвкушении, на что баронесса улыбнулась:
– Вы можете сменить ипостась в привратницкой. Вас выпустят и дождутся назад. Прошу только не приближаться к пансиону. Видите, он к северу от замка, за забором? Пансионерки могут принять вас за дикое животное.
– Понимаю, – кивнул Томас, – не хотелось бы пугать нежных дев.
Отчего-то баронессу это весьма развеселило.
* * *
В дом-мобиле Руби еще не ездил. Интересное устройство! Везде рычаги, повернешь, покрутишь – и что-то раскладывается, опускается и поднимается. Днем в салоне шесть кресел, а на ночь образуются лежачие места для четверых существ. Есть удобства и душ, есть даже небольшой кухонный артефакт и холодильный шкаф. Невозможно представить, чтобы баронская семья предпочла ночевать на лоне природы вместо высококлассной гостиницы, но Феликс подтвердил, что именно так: в его детстве всей семьей не раз выезжали в леса. Странные бароны.
Договорились, что на пассажирском сидении впереди поедут по очереди. Том первым вызвался смотреть на дорогу, что летит прямо под колеса. Руби устроился в кресле у правого окна.
По проезду от замка ехали медленно. У выезда Феликс сбавил скорость, и дом-мобиль медленно вырулил на дорогу. Налево – через реку в Боулесин. Направо – на новый тракт с востока на запад.
– О, глянь! – крикнул сзади Сатч. – А, не, не успеешь.
– Что там? – обернулся Руби.
Но Сатч лишь усмехнулся и махнул рукой:
– Да ладно. Неважно.
Значит, неважно.
Боулесин остался позади. Месяц с Бейлиром был столь насыщенным, что Руби еще предстояло осмыслить произошедшее. Эльф с даром искусства, действительно, многое дал и квартету, и Рубиусу как аккомпаниатору.
А что касается… что касается того, что он слышал в среду… Впереди дорога, отдых в загородном поместье баронских друзей, снова дорога и работа в Иркатуне. К тому времени, как они снова встретятся с Эйлин, эта рана отболит, заживет и зарастет.
Только шрамик останется.
Наверное.
Из обмена сообщениями между центральным управлением специальной королевской службы и агентами
3 декабря. Корундэйл Приказ по отделу внешнего наблюдения
Отстранить от работы агентов Шило и Мочало как не оправдавших доверие, и впредь к наблюдению за обжектами не допускать.
Выдать амулет агенту Шнурок.
Агенту Шнурок предписывается объехать Корундэйл и определить направление, по которому отправился обжект.
Обо всем докладывать мне лично.
Начальник управления Футляр.
4 декабря. К северу от Корундэйла Агент Шнурок начальнику управления господину Футляру
Доподлинно установлено, что согласно амулету обжект движется на северо-северо-восток. Прикажете следовать за обжектом?
4 декабря. Корундэйл Начальник управления Футляр агенту Шнурок
Бери мобиль и езжай!
7 декабря. Кавир Агент Шнурок начальнику управления господину Футляру Доставлено в Корундэйл королевской почтой
Мобиль специального департамента сломался посередь дорог. Я к тому времени уже видел, что обжект направляется в Кавир. Добравшись до Кавира приступаю к поискам обжекта потому что вы совершенно правильно утверждали что в городе амулет работать не будет.
8 декабря. Корундэйл, далее везде Приказ по отделу внешнего наблюдения
Агенту Вошь и агенту Гребень отправиться в Кавир в помощь агенту Шнурок.
9 декабря. Кавир Агент Гребень начальнику управления господину Футляру Доставлено в Корундэйл королевской почтой
Поступил в распоряжение агенту Шнурку.
11 декабря. Корундэйл Начальник управления Футляр агенту Шнурку Доставлено в Кавир королевской почтой
Вошь где?
13 декабря. Кавир Агент Шнурок начальнику управления господину Футляру Доставлено в Корундэйл королевской почтой
Не могу знать. Агент Вошь возле меня не появлялся.
Ищем обжект.
15 декабря. Корундэйл, далее везде Приказ по отделу внешнего наблюдения
При обнаружении местоположения агента Вошь немедленно сообщить. Агенту Вошь незамедлительно отрапортовать в центральное управление.
20 декабря. Кавир Агент Шнурок начальнику управления господину Футляру Доставлено в Корундэйл королевской почтой
Арестовали лазутчика из Боденсии кой старался внедриться путем найма в Кавирские стражи.
Обжекты все равно не обнаружены. Вши мы так же самое не видели.
22 декабря. Боулесин Агент Вошь начальнику управления господину Футляру Доставлено в Корундэйл королевской почтой
Нахожусь в Боулесине. Ваши степные штуки должно быть врут. Обжект приедет сюда. Нечего ему в Кавире делать. Кавир недалеко от гор где его свои же прижучить могут. Также должен доложить что из моих сведений по варварам этот мальчишка для объединения недовольных в горах совершенно не пригодящ.
25 декабря. Корундэйл Начальник управления Футляр агенту Вошь Доставлено в Боулесин королевской почтой
Вша ты матрацная! Тебе одного разжалования мало?! Я тебя плевательницы в казематах чистить приставлю! Немедленно в Кавир заниматься делом! Считает он. Тараканов считать будешь!
28 декабря. Боулесин Агент Вошь начальнику управления господину Футляру Доставлено в Корундэйл королевской почтой
А толку-то туда ехать, если обжекта там нету? Я лучше тут подожду. Вдруг что узнаю.
29 декабря. Кавир Агент Шнурок начальнику управления господину Футляру Доставлено в Корундэйл королевской почтой
Вспомоществовали стражам разогнать к демонам банду Кистеня. Самого Кистеня агент Гребень из бочки в подвале выволок и стражам сдал.
Обжекты все одно не обнаружены.
30 декабря. Корундэйл Начальник управления Футляр агенту Вошь Доставлено в Боулесин королевской почтой
Или сам возвращайся, или привезут под конвоем.
2 января. Боулесин Агент Вошь начальнику управления Футляру Доставлено в Корундэйл королевской почтой
Есть у меня сведения что обжект сотоварищи в южной стороне.
4 января. Корундэйл Начальник управления Футляр агенту Вошь Доставлено в Боулесин королевской почтой
Немедленно доложить, какие сведения и откуда получены.
7 января. Корундэйл Начальник управления Футляр агенту Вошь Доставлено в Боулесин королевской почтой
Вошь, доложить обстановку!
11 января. Корундэйл Начальник управления Футляр агенту Вошь Передано в Боулесин со старшим агентом Перстень
Поступаешь в распоряжение старшего агента Перстень.
14 января. Боулесин Агент Вошь начальнику управления господину Футляру Доставлено в Корундэйл королевской почтой
Олух ваш Перстень. Музыкантов как искать надо? Афиши читать надо. А Перстень в трущобах отребье всякое нанимавши для поисков отчего никакого толку. Тьфу.
Меня этот ваш Перстень допросить пытавшись. Не извольте волноваться он уже снова здоровый.
А обжекты наши в театре.
Докладываю.
Обжект самолично ни с кем окромя подразделения музыкантов в коем он и состоит не встречамшись. Только с эльфом Бейлиром. Вы его сами знаете. Подразделение музыкантов в театре Бейлира выступает. На каждом столбе написано. А ваш Перстень читать не умеет наверное.
Рассудивши что от членовредительства обжект надобно ограждать я был за подразделением музыкантов в кабаке сомнительных качеств. Когда местноживущие им морды бить удумали я на их сторону встамши и нужным криком других местноживущих кричал отчего все достопочтенным образом передрались но обжект целехонек.
Через это я в доверии объекта сотоварищи.
Обжект мне доложил, что едва он объявится в горах, как его тут же прирежут за честь клана и я так думаю что в этом обжект против истины не идет. По-прежнему считаю что обжект надобно дружески учить и примерно наставлять, дабы через дюжину лет делать образчиком для молодых варваров и вот вам тихо-мирно горные кланы угомонятся да еще нас благодарить за науку будут.
А Фонарь который прожектировал вам про единение недовольных посредством этого мальчишки, неуч хуже Перстня вашего да еще плут и бестолковый служака. От его прожектов завсегда один вред был. Сами в архиве поглядите.
Также подаю прошение на смену прозвания. До назначения в центральный департамент меня Зонтом звавши.
16 января. Корундэйл Начальник управления Футляр агенту Вошь Доставлено в Боулесин королевской почтой
Прекратить самодеятельность!
Будешь Вошью, пока не научишься выполнять приказы. Грамотный больно выискался.
За обжектом следить, о каждом шаге докладывать, все разговоры записать. Как Перстень прикажет – так на захват пойдешь как миленький. Не ерепенься, Вошь, не в том ты положении.
16 января. Корундэйл Начальник управления Футляр старшему агенту Перстень Доставлено в Боулесин королевской почтой
С агента Вошь глаз не спускай. За обжектом организуй наблюдение и днем, и ночью.
18 января. Боулесин Старший агент Перстень начальнику управления господину Футляру Доставлено королевской почтой
Пригляд организовал и в гостинице тоже. Этот орк с трубой по пятам за обжектом ходит. Как до дела дойдем, надо что-то с орком делать.
24 января. Боулесин Старший агент Перстень начальнику управления господину Футляру Доставлено в Корундэйл королевской почтой
Обжект с остальным квартетом переехал жить в театр Бейлира. Ведем наблюдение.
27 января. Корундэйл Начальник управления Футляр старшему агенту Перстень Доставлено в Боулесин королевской почтой
Принято решение о захвате. Команду агентов разместить и ввести в курс дела. При первом же удобном случае обжект взять и немедленно доставить в столицу. Разрешаю использовать для этого мобиль королевской почты.
Захват следует производить в отсутствие эльфа Бейлира. Ни в коем случае в противостояние с эльфом не вступать, дабы не осложнить отношения с Лесами. Кроме того, по нашим сведениям у Бейлира, помимо дара искусств, имеется боевой дар.
30 января. Боулесин Агент Вошь начальнику управления господину Футляру Доставлено в Корундэйл королевской почтой
К моему величайшему сожалению агенты весьма негодными оказавшись. Черпак дурной эль пивши (эль дурной но Черпак тоже дурной) и теперь животом мается так что далеко отходить не может. Перстень после драки в таверне к лекарю отправившись и там же оставшись. А Примочку я самолично стражам сдавши когда он гольдены вами на дело выдаденные на веселых девок пустил. У стражи его заберите, мне тут такие не надобны. Помимо меня двое остамшись а для захвата того мало. Продолжаем наблюдение.
1 февраля. Корундэйл Начальник управления Футляр старшему агенту Гвоздь Доставлено в Корундэйл королевской почтой
Доложить, что происходит.
3 февраля. Боулесин Старший агент Гвоздь начальнику управления господину Футляру Доставлено в Корундэйл королевской почтой
Старший агент Перстень едва оправился от полученных ран и не обладает достаточными способностями к передвижениям для полноценного участия в работе. Агент Черпак неумерен в выборе еды и пития, вследствие чего лишен возможности действовать физиологическим образом, что подтверждается моим лекарским даром. Агент Примочка находится под стражей за растрату средств, в коей я самолично убедился, побеседовав приватным образом с девицей по прозвищу Жюльетка. Агент Вошь исправно выполняет поручения, не проявляя излишнего рвения, но и не нарушая приказов непосредственным образом. В причастности к вышеописанным событиям замечен не был.
Обжект вместе с остальным квартетом посетил светский вечер в замке барона Боулес, переночевал в вышеуказанном замке, после чего отбыл в неизвестном направлении на доме-мобиле, находящемся в собственности вышеуказанного барона. Свидетели у перекрестка дороги на Боулесин и тракта с запада на восток указали, что дом-мобиль в баронских цветах свернул на запад.
Агент Обух оказался столь несведущ во взаимодействиях с гражданскими существами, что при попытке выяснить у персонала вышеуказанного замка предположительный пункт назначения вышеуказанного дом-мобиля получил травмы средней тяжести и был отправлен под лекарский надзор.
Продолжаем выяснение пути следования квартета. Как только появятся достоверные сведения, немедленно доложу.
Осмелюсь заметить, что из всей команды резоны работать есть только с агентом Вошь.
Письма старшего агента Гвоздь
Ответ агента Гвоздь на запрос надзорной комиссии специальной королевской службы
На ваш запрос характеристических сведений об агенте Вошь смею доложить, что агент Вошь обладает недостатком академического образования, что объясняется его низким происхождением (сын приехавшей из селения поденщицы, вырос в трущобах Иркатуна). Тем не менее, а может статься, и вследствие того агент Вошь обладает несомненным талантом в познании натуры разумных существ, особенно их сильных и слабых сторон, равно как и в использовании данных познаний для пользы дела. Исходя из вышесказанного беру на себя смелость оценить умозаключения агента Вошь о действиях в отношении северных варваров как весьма и весьма вероятные.
Записка старшего агента Гвоздь агенту Вошь, написанная проявляющимся зельем между строк делового письма, но неотправленная и по зрелом размышлении сожженная.
Слик, мне писали из надзорки, спросили, что я про тебя думаю. Я им ответил как есть: и что ты безграмотный как уличный мальчишка, каким ты и был. И что самым лучшим образом понимаешь, что существам надобно, а от чего с души воротит; кто делу поможет, а кто дело запорет. И что если ты говоришь, что с варварами так нельзя, то скорей всего прав, потому что и в варварской натуре ты неплохо разобрался.
Чуешь, о чем я?
Нет, конечно, я не сказал им, что ты наверняка увидел страсть Примочки к картам и дамам, поэтому дождался, пока он проиграется, и отправил опрашивать Жюльку.
Ты знал, что Перстень – бастард какого-то аристократишки, поэтому в ответ на “ублюдка” полезет драться. И при всем своем незнании грамматики привычные словечки ты вычленяешь в два счета.
Еще ты заметил, что Черпак любит жрать от пуза, поэтому довести его до маеты животом проще простого, хотя капельками зелья ты ему еду вроде как приправил, но лекарский дар у меня слабый, даже до одной звезды не дотянет, я могу ошибиться, и незачем дергать начальство пустыми подозрениями.
Про тупого Обуха и думать нечего, как ты мастерски подзуживал его побежать в замок вперед нас обоих.
Мне плевать на этих музыкантов и на варваров тоже плевать. Варварёнок противный, на моего младшего брата похож, я бы его упаковал и отправил Футляру. Но ты прикрыл меня, когда я оплошал в Бруме, поэтому я против тебя не пошел. Теперь в расчете.
Ты ведь и об этом подумал?
Глава 34 о полезных прогулках
Когда-нибудь у меня будет достаточно гольденов, чтобы передвигаться на оникбусах, которые дварфы гонят и днем, и ночью. А может быть, эти скупердяи найдут способ сделать проезд дешевле? Но пока нам пришлось на ночь снимать комнатушку над таверной при станции. До Боулесина осталось всего-то пять часов езды. Тракт здесь хороший, ровный, места населенные.
Но некогда возницы объединились и добились закона, по которому передвижение дилижансов ночью запрещено, и с одиннадцати вечера до шести утра изволь останавливаться на ночлег. Я подозревала в этом тайный сговор – половина возниц была степняками, половина держателей комнат вдоль трактов – тоже.
Кровати здесь довольно широкие, и мы сэкономили, сняв одну комнату на всех. Слева – мы с Софрой, справа – Феидхелм и Рсяк. Однажды обнаружив, что под одеялом теплее, монстрик наловчился подлезать гоблинше под бок.
Мы уже собирались спать, когда в дверь постучали. Софра копалась в сундуке ближе всех к двери. В приоткрытую щель она шепнула: “Минуту”. Вытянула из сундука пеньюар, набросила на сорочку и выскочила за дверь босиком.
Я успела заволноваться, когда Софра, как ни в чем не бывало, вернулась, бросила пеньюар в сундук и молча полезла в кровать. Софра – молча? Ничем не поделившись? Хм…
– Что случилось? Кому ты понадобилась?
– Да так, одной эльфинитке. Она хотела кое-что узнать. Да ничего серьезного, спи.
“Да ничего серьезного” в устах Софры звучит более чем подозрительно. Надо бы утром расспросить.
Но утром Софры в комнате не оказалось.
Мы проснулись от стука в дверь и крика: “Полчаса! Через полчаса отправляемся!”
Я продрала глаза, напротив зевала Феидхелм, а Софры не было, как не было ни ее пелерины, ни сапог, ни шляпки с перчатками, ни ридикюля. Саквояж с розами стоял у кровати. Скрипичный футляр лежал на подоконнике. Я открыла, проверила скрипку. Здесь.
– Может, оголодала? – предположила Феидхелм. – В таверну пошла?
Ключ лежал на полу у входа – Софра сунула его под дверь, заперев замок снаружи.
Наскоро одевшись, я сбежала вниз, но и там Софры не обнаружилось. И у дилижанса, куда уже начали стекаться пассажиры. И вокруг станции. Нигде.
Нам удалось перепродать места семье гоблинов за полцены. Феидхелм отвела душу в скандале с возницей, гоблином же. Хоть у кого-то утро прошло с пользой и удовольствием.
Колеса дилижанса покатили по утоптанному снегу. Я вернулась в таверну и оплатила комнату еще на день. Надеюсь, наша пропажа вернется, и когда мы надерем ей островатые ушки – я одно, Феидхелм другое – на проходящем дилижансе найдутся свободные места. До Боулесина часа четыре. Дилижансов много.
В то, что случилось нечто дурное, верить не хотелось.
Софра сказала, что вчера говорила с эльфиниткой. Надеюсь, это была настоящая эльфинитка. Никто, в ком течет хотя бы четверть крови эльфов, не способен причинить зло живому существу. По крайней мере, с умыслом. Если, конечно, эльф или эльфинит не защищает другое живое существо или себя. Я была уверена, что Софра хотя бы попытается себя защитить. Чашечка кофа в “Мостике” тому порукой.
– Кофа хочу, – будто откликнулась на мои мысли Феидхелм. – Пошли в город. Заодно и позавтракаем. Не в этой же… таверне.
Приятно, что Феидхелм поправляет речь под наши нежные уши.
– Идем, – согласилась я. – Рсяк умеет вынюхивать следы?
– А кто ее знает. Хошь проверить?
Поразмыслив, я отказалась от этой идеи. Не время для опытов.
– Ей погулять бы… Хех… Одна ушастая у нас уже гуляет. Ладно, спрошу, может, есть ветоши на медяк.
Рсяк осталась веселиться с драной мешковиной. Мы отправились в городок.
Улица начиналась позади станции. Вряд ли длинная. Но, судя по лавкам, главная.
Через два квартала Феидхелм внезапно свернула к двери, из которой вышел мальчишка с корзиной свежего хлеба. В окне виднелись полки с выпечкой, а к стеклу с той стороны прислонили грифельную доску. Старательно выведенные мелом буквы гласили, что тут есть коф.
Понятно.
Феидхелм приняли так, будто всю жизнь именно ее и ждали. Во взгляде на меня читалось “ну раз вы вместе…”
Нас посадили за крохотный столик в углу и пообещали сделать чашечку “вот прям немедленно, сию же минуту”. Хозяйствовали в пекарне смески по меньшей мере трех рас. На гоблинскую общинность такой радушный прием не спишешь.
Непонятно.
Плюшки с сыром. Коф с каплей рябиновки для Феидхелм. Горячая вода с недоумением для меня.
Готовы к поискам.
Мы уже вышли за дверь, когда я сообразила вернуться и спросить, не заходила ли к ним эльфинитка со светлыми волосами в серо-коричневой пелерине. На меня злобно зыркнули и буркнули: “Ходят тут всякие, всех не упомнишь”.
Пошли дальше.
Могла ли Софра зайти в лавку готовой одежды? Я засомневалась, но галантерею за следующей дверью она бы не пропустила.
– Ты иди туда, а я к мяснику, – Феидхелм ткнула в открытое окно напротив, за которым гоблин поигрывал топориком.
Зачем бы Софре к мяснику? Но я послушно потянула на себя бордовую дверь с остатками сине-зеленого орнамента.
Попросив оливковую орчанку показать пару простеньких шпилек – других здесь и не водилось – я как можно более безмятежно сказала:
– Хорошая у вас лавка, красивая. Даже эльфиниты, наверно, захаживают?
В мгновение ока я оказалась на улице, над ухом у меня гаркнули “...всяких ушастых” и захлопнули дверь за спиной.
Я перешла улицу и решила подождать Феидхелм снаружи. Гоблинша задержалась ненадолго.
– Хе, выставили, да? Навела она тут шороху.
– Софра?! Шороху? Точно она?
– А может, и не точно. Но какая-то ушастая недозрелка в бурой накидке сначала на коф жаловалась, потом потявкалась с Крумырдой, будто гребни у той скучные, и дальше пошла.
Мы тоже пошли дальше.
– Феидхелм, почему эльфов называют ушастыми или остроухими? У орков и гоблинов тоже острые уши. Почему только эльфов?
Гоблинша пожала плечами:
– Надо же их как-то называть.
В бакалее я предоставила говорить Феидхелм. Она вчиталась в названия на банках варенья и разносолов, рассмотрела колбасы, принюхалась к сыру.
– Духовитый сырок, а? – подбежал хозяин. Феидхелм кивнула. – Во-от. А то некоторые ходят, носик морщат, морду кривят.
– Ушастые, небось.
– А то!
Совсем ничего не понятно.
Софра обнаружилась в лавке старьевщика на перекрестке. Она отчаянно торговалась, пытаясь всучить ему фарфоровую чашу с отколотым краем. Ту самую, невесть зачем купленную за серебряный в магазинчике антиквариата “Хурда-мурда”. Слава Небесным садам, пригодилась. Я уже волноваться начала.
– …и ни медяком меньше! – Софра била миниатюрной ладонью по затертому прилавку.
– Дамочка, ну откуда у здешних жителей деньги на этакую вещь? Да еще отколотая.
– Я леди!
– Леди…
– Почините! Эльфийская работа, с самого острова!
– Только из благорасположения к вашим ушкам: серебряный и пять медяков.
– Восемь!
– Семь, – сдался приказчик. – Пожалуй, и правда, подлатаю и к окну поставлю, может, возьмет кто.
Пока он считал деньги, Софра увидела нас и махнула рукой – ждите снаружи.
Мы переглянулись и вышли. И ждали. И ждали. И зашли снова.
Приказчик рассматривал приобретение.
– Прошу прощения, а где эта… м… леди?
– Через заднюю дверь выскочила. Что, сбежала ваша воспитанница? Дайте ребенку на свободе погулять, успеете еще помуштровать.
Преследовать “леди” мы не стали. Вышли наружу через ту же, дверь, что и вошли.
Я глянула на Феидхелм.
– Что думаешь?
Та хмыкнула:
– Помозговать надо. Вроде едальня на углу. Посидим.
Внутри Феидхелм нашла места у окна и подозвала разносчицу.
– Что-нибудь горячее. Стой. Скажи, какие лавки в той стороне?
Недовольная девица быстро перечислила:
– Обувщик сидит, портной, ткани еще, аптека с чаями.
– Ага. Хорошо. Ну, неси. – отпустила ее Феидхелм и повернулась ко мне: – Хронограф-то с собой?
Я расстегнула пальто и вытащила хронограф, насколько позволяла цепочка. После памятного купания Тиль нашел, кто из мануфактурских возится с мелкими устройствами. Механизм перебрали и почистили. Даже точнее стал.
Подперев щеку рукой, Феидхелм смотрела в окно на узкую улочку:
– Думаю, с полчаса побегает, но на всяк поглядывать надо. – В раздумьях, она поправила шальму, расстегнула верхнюю пуговицу жилета и снова застегнула. – Давай мозговать. Она ж такая никогда не была? Леди наша. Или была?
– Не была. А сейчас скандалит, будто нарочно. Нарочно! – Мне захотелось приложиться головой о столешницу. – Вечером поговорила с эльфиниткой, и теперь…
– Во-от. И я так думаю. Похоже, ага?
Понятно. Теперь все понятно.
Обидно едва ли не до слез.
Я тихо взвыла:
– Почему она нам не сказала?
Феидхелм развела руками:
– Ты же сама жаловалась после острова того, что хоть ей за сорок, а на деле будто пятнадцать. А пятнадцать – это ж недозрелки.
– Какой недозрелок! Она столько лет живет взрослой жизнью. Вроде бы… – я припомнила некоторые истории и засомневалась. – Кажется, взрослой.
– С недозрелками так и есть. То взрослые, а то – шмяк!
Нам принесли кувшин теплого клюквенного морса.
Минут через двадцать Феидхелм с грохотом отодвинула стул:
– Жди тут.
Через окно я увидела, как она перехватила Софру, сказала ей пару слов и повела беглую леди внутрь.
Софра села подальше от меня и принялась разглядывать потолок в другом конце зала. Я ждала объяснений, но подруга проявила алмазную стойкость. Поскольку мы обе были слишком заняты, Феидхелм подозвала разносчицу и сделала заказ на всех.
Возвращались на станцию молча. Так же молча зашли в комнату, усадили Софру на кровать, устроились напротив.
Софра посмотрела в пол, в окно, поболтала ногами и пошла в атаку:
– Ну что? Так надо было! А вы бы мне не разрешили!
– Откуда ты знаешь? – взвились мы с Феидхелм.
Гоблинша качала головой и возводила очи горе. А меня и правда подбросило на кровати от таких обвинений.
– Дорогая моя, если ты пускаешься в подобные авантюры, мы должны всё знать! Зачем ты вообще в это ввязалась?
– Не понимаете?
Надо же, она еще обижается. Мы все утро бегаем по снежной каше как оборотни-ищейки, выслушиваем невесть что, а обижается она.
– И чего мы не понимаем? – проскрипела Феидхелм.
Даже ее терпение с “недозрелками” небесконечно.
Для пущей убедительности Софра задрала подбородок:
– Арилирия – она же как я!
И замолчала.
А мне догадывайся. Что ж, будем догадываться:
– Тоже эльфинитка, тоже уехала из Ксинма от милых семейных традиций? – Софра кивнула. – Прятаться ей зачем? Ты тоже пряталась?
Пособница беглых эльфинитов помотала головой:
– Нет, я из Ксинма поехала к родне отца. На острове думали, что мне быстро надоест, и я вернусь. А потом привыкли. – Она помолчала и вздохнула. – Арилирия в университет хочет.
– И что с ней сделают, если догонят? Не потащат же назад силком.
– Ой, будто не знаешь, как можно мешать и жить не давать. Когда она устроится, а семья остынет, она им напишет. Но потом.
– Погоди, погоди, что значит – жить не давать? Даже эльфиниты не могут творить зло.
Софра усмехнулась:
– Эти уверены, что творят благо. У человеческой гибкости, знаешь ли, есть разные стороны. А у эльфинитов и человеческого достаточно.
Надо же, какие тайны открываются.
Пожалуй, стоит свести всю историю воедино:
– Значит, дело было так. Твоя Арилирия доехала сюда, чтобы запутать родителей. И такая удача – похожая на нее эльфинитка с шилом… с желанием помочь. Ты должна наследить здесь под ее именем и пустить погоню по ложному пути, правильно? Кстати, куда?
– Ну куда… в Боулесин. Я чашу когда сдавала, сказала, что мне нужны деньги устроиться в Боулесине, каждый медяк пригодится. Чаша и правда с острова! Там таких полно.
– А сама она в столицу поехала. Ясно. Когда должны обнаружить ее отсутствие?
– Сегодня утром. Она будто бы провела вчерашний день у подруги, там же и заночевала.
– Понятно. Что ж, наследила ты достаточно. С утра ее родители явились к подруге, расспрашивали… Поймут, что она уехала… У нас есть остаток дня сегодня и завтрашнее утро, чтобы найти места в дилижансе.
Тоном бабушки-миротворца Феидхелм посочувствовала:
– Тяжко вам, остроухим. То нельзя, это нельзя…
– Ой, будто у вас всё можно! У нас от семьи зависит. Кто на острове, у тех неписанные законы, а ее семья самая-рассамая островная. Я немного их помню. Прадед Арилирии был первым эльфинитом, который на острове поселился. Может, слышали, как оно было… Хотя нет, вы не слышали. Давно-давно остров пустой стоял, его весной заливало. Кто ж там жить будет. Когда Ксинм строился, эльфы что-то там напели, теперь вода обходит, а эльфиниты берег подняли. Ее прадед и поднимал. Поэтому семья очень гордая. Всякие механические штуки для удобства у них есть, а манеры – будто со времен прадеда остались. Представь себе, лакей в трех туниках до земли с золотой вышивкой, с рукавами как ведро, знаешь, как на старых картинах – и лакей в таком виде распахивает дверь мобиля! И артефактов…
– У них есть мобиль?
– Ну… да… Ой.
– Софра!
Собрались мы быстро. Я нашла, кто спустит сундук вниз за четыре медяка – хапуги! – и мы стали ждать ближайшего же дилижанса в Боулесин. Благо, к западу отсюда сошлись два тракта, и на восток едут из многих городов.
– Если будет место на одного, сядешь сама.
– Угу…
– Если на двоих, вы с Феидхелм.
– А ты?
– Нас видели вместе. С семьей твоей Арилирии говорить лучше мне, а не Феидхелм. – Я повернулась к гоблинше. – Оставьте на станции у смотрителя записку, куда отправитесь.
– Зачем на станции? – Феидхелм постучала себя по лбу. – “Дубок и кукуруза”, Тенистый дол, дом номер двадцать три. Так?
И правда! Наши знакомые с безумной ярмарки хотя бы подскажут, где можно остановиться.
Места на двоих нашлись. Погрузили багаж. Феидхелм прикрикнула “Ари, пошевеливайся”. Я помахала обеим рукой, чем обратила на себя внимание окружающих. Софра махнула в ответ. Подруги забрались внутрь, осчастливив лумигрифом семейство с детьми.
Остались только я и мой саквояж. Ничего. Комната оплачена до утра, и если не сегодня, то завтра местечко в дилижансе для меня найдется.
Останавливались здесь и правда часто. Может быть, я и нашла бы свободное место, но раз уж взялись помогать, доиграем спектакль до конца.
Я вернулась в номер – не мерзнуть же. Из окна все хорошо видно.
Глава 35 об убедительности
В четверть пятого подъехал карет-мобиль плавных линий и небесно-голубого цвета – насколько можно было рассмотреть в наступающих сумерках. Из-за рычагов выскочил изящный юноша и открыл заднюю дверь. Оттуда вышел… спорю на свой тамбурин, но это эльф, самый настоящий эльф. Женщина, которой он подал руку, верней всего, обладала некоторой долей человеческой крови. Они огляделись и пошли к окошку кассы.
Я подхватила саквояж и спустилась вниз. Прошлась туда-сюда и дождалась, пока кассир указал рукой в мою сторону – мол, видел эльфинитку со мной.
Троица немедленно направилась ко мне: впереди быстрым шагом эльфинитка, за ней степенно, но ничуть не отставая, шагал эльф, и на почтительном расстоянии – изящный юноша.
– Это правда, что моя дочь уехала в Боулесин? С какой-то… степнячкой? Не отпирайтесь, с вами ее тоже видели!
Я приподняла бровь:
– Прошу прощения, с кем имею честь?
Тень улыбки промелькнула на восковом, бесстрастном лице эльфа. Он разлепил скульптурные губы и указал глазами на эльфинитку:
– Леди Вальлария Минья. – Обозначив кивок, представился сам: – Килдриен Витайел Ингвелиас Аркитедрил Аллелатар из Леса Серебряной Луны. Прошу ответить на наши вопросы о дочери леди Вальларии.
Ого, какой бас-баритон!
И еще раз ого. Эльф из самих Лесов, даже не из Ксинма. По словам Софры, немногочисленные эльфы, кто родился в Ксинме, теряют право представляться как принадлежащие Лесу. Поэтому таких не больше полудюжины – чьи родители вошли в неразрешимые противоречия с Лесами. Остров населен по большей части эльфинитами и по меньшей части – гостями из Лесов, кому показалось интересным на какую-нибудь сотню лет сменить обстановку.
Подскочила тетка в подоткнутой по бокам юбке – явно кто-то из местных, кто эльфа в жизни не видел:
– Там она, там, в Боулесин подалась! Мне Хен рассказывал. Влетела эльфяка и сбагрила ему чашку какую-то раскрашенную. Ух и злая она у вас!
Эльф обратил ледяной взор на тетку:
– Чашка?
– Не… эта… ухатая… Пойду я, ага.
Стушевавшись, она попятилась и исчезла за спинами зевак.
Эльфинитка скривила губы:
– Вы едете с нами.
Я посмотрела на лорда Килдриена Витайела и далее. Тот дернул углом рта:
– Не соблаговолите ли составить нам компанию по дороге в Боулесин? Если, разумеется, ваши стопы направляются в ту же сторону, госпожа…
– Рандок. Эйлин Рандок.
При всей вежливости обращения его тон не оставлял сомнений, что если мои стопы и были обращены в какую-то другую сторону, им лучше переменить направление.
Леди Вальлария села на переднее сиденье. Изящный юноша открыл заднюю дверцу. Эльф пропустил меня вперед. Подозреваю, что не из вежливости, или не только из вежливости, а чтобы не вздумала удрать.
Но я и не собиралась. Добраться до Боулесина в мобиле вместо дилижанса? Бесплатно? Рассмотреть вблизи эльфа с таким бас-баритоном? Ни в жизнь бы не отказалась.
Мобиль шел невероятно плавно. Мы то подлетали на легкой волне, то медленно скользили вниз, но без рывков и даже без мелкой тряски. Дорогу от Ксинма через весь юг спрямили, расширили и перестроили, когда появились мобили, но все же этот мобиль делали по особому заказу и подозреваю, за особую сумму. Разница с дилижансом была существенная.
Однако же… как убедить этих двоих оставить Арилирию в покое? Забавно, что я так пекусь о судьбе эльфинитки, которую даже не видела. Но с другой стороны… Она не только как Софра. Она еще и как я. Может быть, мы с Софрой потому и сошлись так легко, что несмотря на разницу крови все же из одного теста сделаны.
Но Арилирия зачем-то так им нужна, что в погоню за ней отрядили аж целого эльфа. Даже если он родственник… все равно странно.
За окном мобиля то и дело мелькали россыпи огней, сменяясь непроглядной чернотой. Я осторожно выглянула из-за плеча леди Вальларии. Впереди стояли сильные светляк-кристаллы. Я глазела на серую полоску дороги, пролетавшие мимо деревья, будто вырезанные из бумаги, и едва не стукнулась головой о крышу, когда подпрыгнула от бас-баритона:
– Вы не первый раз в мобиле.
Я обернулась к лорду Килдриену:
– Не первый. Я уже ездила с Ониксами. Один раз на обычном оникбусе и второй – на том, что собрали для Лесов. – И на приподнятую бровь добавила: – Его вели из мастерских Корундэйла в Ксинм. Он очень удобный. Но ваш идет более плавно.
– Это не мой, это семьи Минья.
Значит, не родственник.
– Я, – продолжил эльф, – признаться, был на стороне тех, кто не одобрял мобили в Лесах. Но должен сказать, еще десять лет назад это были громыхающие чудовища! Странно, как быстро у вас течет время. Теперь мне и самому любопытно, что получится из этой затеи. Но я предпочел бы подождать еще лет двадцать.
В эту минуту я была готова посочувствовать эльфу. Говорят, в последние полвека магтехника развивается быстрее, чем раньше, и многие жалуются, что им не поспеть за переменами. Для эльфов с их тысячелетней жизнью, наверное, это и вовсе выглядит как моргнул – и всё иначе.
– Полагаю, через двадцать лет мобили станут еще быстрее, и надеюсь, еще мягче, – прибавила я, когда мобиль не справился с неожиданной ямкой.
Лорд Килдриен изволил улыбнуться.
– Как вы можете догадаться, даже этот тракт недостаточно хорош для Лесов. Нам пришлось порядком потрудиться, чтобы построить ровные дороги. К счастью, оказалось, что боевой запал наших юных воинов чудесно для этого подходит.
Я представила толпу молоденьких эльфов-боевиков за дорожными работами и с трудом подавила картинку, где те же эльфы махали лопатами без верхних туник. Придумается же…
Мобиль вошел в поворот. Я едва успела ухватиться за край сидения, чтобы не качнуться в сторону эльфа слишком сильно. Куда мы свернули? Я снова выглянула из-за плеча леди Вальларии и не сдержалась:
– О… красота какая!
Дорога вела к мосту через Боласуну. Слева, в стороне от дороги на фоне темного неба угадывался замок с парой горящих точками окон. А впереди переливался сотнями огней Боулесин.
Леди Вальлария фыркнула. Эльф мой восторг одобрил:
– Да, человеческий город интересно выглядит ночью издалека.
Или же это была ирония? Мол, днем и вблизи – так себе.
Когда подъехали к мосту, юноша за рычагами спросил:
– Куда ехать в городе?
– Проедь по улице, и поосторожней! – приказала леди Вальлария. – Выберем ресторацию.
– Друг мой, – добавил лорд Килдриен, – когда высадишь нас у ресторации, будь добр, найди хорошую гостиницу со свободными комнатами.
Пожалуй, я предпочту иронию Килдриена прямоте Вальларии.
* * *
Лорд и леди были столь добры, что подождали с дознанием до перерыва между закусками и горячим.
К моему восторгу, подали устрицы.
В гимназии нам показывали картинки с порядком действий. Матушка возмущалась ограниченностью обучения. По ее мнению, в этом деле практика совершенно необходима. Вдруг обеспеченный молодой человек позовет ее дочь на светский вечер, подадут устрицы, и… Она стенала до самой зимы, пока отец не купил три штуки. Доставленные по морозу, они стоили вчетверо меньше, чем ехавшие в коробах с холодильной магмеханикой.
Под пристальным взором семейства я вскрыла все три раковины и по очереди отделила вилочкой мякоть. Первую – не сразу, но третью – вполне уверенно. Проследив, как я отправляю в рот влажную скользкую массу, мои дорогие родители нервно поморщились и отказались от своей доли в мою пользу.
Теперь же все три устрицы сразу предназначались мне одной. Их подали без верхней раковины. Первую я съела как есть, на вторую капнула чуть лимонного сока, на третью – немного соуса.
Кажется, я невежливо занялась исключительно блюдом, забыв про остроухую компанию.
– Леди, лорд, благодарю, устрицы восхитительны.
Леди смотрела на меня с недоверием. Лорд отчего-то веселился. Выстроив на лице сложную смесь понимания и разочарования, леди Вальлария качнула головой:
– Должно быть, дом, где вы служили экономкой, содержался на достойном уровне.
На мгновение я растерялась:
– Леди Вальлария, отчего вы подумали, что я служила экономкой?
– Нет? Хм. Неужели вы блистаете кулинарным талантом при кухне ресторации высокого класса?
Ах ты… одно слово – остроухая.
– Леди Вальлария, в моем аттестате зрелости из женской гимназии перечислено множество предметов, от светского этикета и домашнего хозяйства до природознания и начал геометрии.
Сдаваться леди Язва не привыкла:
– Полагаю, больше всего вы преуспели в светском этикете. Или же в домашнем хозяйстве?
Что ж. Видят Небесные сады, я никому не желала зла.
– Леди Вальлария, больше всего я преуспела в изящных науках, а именно в музицировании и пении. Именно поэтому я стала певицей и этой осенью в Корундэйле заслужила похвалу от лорда Ивернаруила.
Ротик леди Язвы быстро сменил несколько фигур от “о” через “а” к досадливо закушенной губе. Лорд Килдриен выбрал удивление с небольшой, почти незаметной долей глумливости:
– Вильлария, неужели ты могла подумать, что твоя дочь и моя ученица могла связаться с низкой компанией?
К счастью леди, в эту секунду принесли горячее, и ей не пришлось отвечать.
И хорошо.
О том, что “Ари” садилась в дилижанс в компании степнячки, вспоминать было ни к чему.
За десертом к Вальларии вернулся дар язвительной речи:
– Итак, где нам искать леди Арилирию?
– Леди Вальлария, мне об этом ничего не известно.
Леди с трудом разгладила лицо.
– Быть может, она упоминала кого-то? Арилирия вбила себе в голову, что ей нужно учиться этому вашему, – все-таки не выдержала, скривилась, – изящному искусству. Того, что скопили Леса за тысячи лет, ей показалось мало! Невообразимо! – леди уставилась на меня как матушка в тот день, когда я заявила, что хочу петь с оркестром. – Арилирия должна была хотя бы упомянуть, кого она предпочла лорду Килдриену.
Я едва удержалась от улыбки. Возможно, эльфы что-то и слышали про университеты, но сочли это несущественным. Мало ли, что там бездарные выдумают. В их представлении знания и умения передаются от учителя к ученику. То-то они меня с собой потащили, а не рванули в Боденсийский университет. Для них университет – как для нас гигантские муравейники в южных странах. Где-то, по слухам, есть и такие сооружения, но какая разница, что там далеко-далеко происходит у каких-то муравьев.
– Леди Вальлария, до сего момента мне даже не было известно, что леди Арилирия собиралась учиться.
Леди отодвинула вазочку с недоеденным муссом и вынесла приговор:
– Вы оказались бесполезны. Моё дитя в порыве сумасбродства решило навредить своей судьбе, и вы, кто видел ее последним, не проявили ни малейшего желания ее спасти!
Ну точно как моя мать. Интересно, какого рода “шляпную мастерскую” определили для Арилирии?
И ведь из благих намерений.
Наверное.
Я не смогла ничего объяснить своей матери. Переубедить эльфинитку, которой по меньшей мере сотня лет, я и подавно не возьмусь.
Поэтому я сочла за лучшее промолчать.
Стоит побыстрее покончить со всем этим. Мне еще место для ночлега искать. Не здесь же, не в центре, рядом с набережной. Даже не хочу думать, сколько стоят комнаты с видом на реку.
– Госпожа Рандок, – мягко начал лорд Килдриен. – В Лесах леди Арилирия изучала творения, которым две, три, пять тысяч лет, чтобы стать достойной преемницей предков. Мне досадно, что моей ученице эта стезя пришлась не по нраву, и я хотел бы по меньшей мере побеседовать с ней, чтобы понять, что ею движет. Почему она отказалась от столь обширного наследия и предпочла переметнуться к переменчивым поветриям безд… м… здешних творцов?
Леди страдальчески закатила глаза.
– Могу я узнать, какими именно искусствами вы, лорд Килдриен, занимались с Арилирией?
Леди сложила губы в скорбную скобку.
– В этом нет большого секрета. Возведением строений и красотами живой природы вокруг.
Архитектура и парковое искусство. Наверное, за тысячи лет у эльфов много чего накопилось для изучения. Интересно, сколько в этом наследии разнообразия? Ивернаруил говорил, что эльфы нечасто привносят что-то радикально новое.
– Лорд Килдриен, не выказывала ли Арилирия желания сделать что-то иначе, нечто необычное?
Леди плаксиво нахмурилась. Лорд ответил:
– Разумеется, неопытный творец не сразу достигает совершенства предков.
– Я не имею в виду ошибки. Я имею в виду нарочный путь в другую сторону.
Леди смотрела на меня так, будто я предложила сделать из лилового клена топорище.
– В сторону от пути к совершенству? – лорд искренне пытался меня понять. – Госпожа Рандок, вы музыкант, не так ли? Представьте себе, что некто нарушает все известные правила гармонии, отбрасывает столетиями выверенные созвучия. Неужели это можно будет слушать?
Я давно вышла из возраста “недозрелков”, но теперь едва удержалась, чтобы не подскочить от радости.
– Позвольте ответить на этот вопрос делом.
Эта ресторация высокого класса, и здесь должно быть… о, да. В десяти шагах за спиной.
Разумеется, как аккомпаниатор я и в подметки Руфу не гожусь. Но мне достаточно подыграть голосу. Собственному голосу.
Крышка сдвинулась легко, будто застоявшаяся лошадь. Или это я… застоялась? После бурного успеха в столице вынужденное безделье в Ксинме не пошло мне на пользу. Я скучаю по сцене.
Пара взятых на пробу аккордов, всеобщее внимание… Недобрый взгляд распорядителя – неважно. Я заиграла вступление. Первым номером “Холмы”.
Килдриен поднял бровь точь-в-точь как Ивернаруил.
Что дальше? Оперетку? Или лучше “Солнце в час заката”? Выбрав второе, я не прогадала – Килдриен будто чуть подался в мою сторону.
А теперь…
Внутри зашевелился страх. Я послала его к демонам.
Сначала вокал. Пианофорте подтянется.
Начнем: октава ля...
Летний зной…
Октава си вливается в голос.
…словно гладит мне плечи…
… и та же пара октав подхватывает вокал, как пара молодых людей подхватила отчаянную певицу, шагнувшую с просцения в зал.
Сладость дня…
Чуть запоздать, как учил Сатч, как играл Руф.
…нашептал ручей.
…доминанта в ля-миноре и ещё один малый мажорный септаккорд.
Я кожей чувствовала недоумение зала, но с того… Я нанизывала созвучия на бьющий внутри, никому больше не слышимый ритм, и оплетала конструкцию голосом.
День окутал нас Луговым ароматом И укрыл пеленой Золотых лучей.
Последний такт взлетел, истончился, пропал среди белизны салфеток, блеска столовых приборов и гирлянды удивленных лиц.
Кто-то неуверенно захлопал. Кто-то важно вещал, что читал про новую столичную моду на музыку без ритма. Некая дама обмахивалась платочком – ей-де дурно от надругательства над искусствами.
Леди Вальлария нервно оглядывалась. В ее глазах читалось желание объявить, что она меня совсем не знает. Эта певичка здесь случайно.
Лорд Килдриен всей фигурой выражал замешательство.
Я вернулась за столик. На этот раз эльф приподнял обе брови – слегка.
– Это… та песня, которую хвалил Ивернаруил?
– Нет. “Беззаботность” еще дальше от привычных ритмов, чем “Летний день”.
Леди Вальлария больше не смотрела на меня. Меня не существовало. Вымученно улыбнувшись лорду Килдриену, она прошелестела:
– Нам пора. Я устала с дороги.
Что ж… не получилось. Надеюсь, мне не забудут отдать саквояж.
Глава 36 об эльфийской натуре
Эльф сделал приглашающий жест, когда изящный юноша, так ловко управляющийся с рычагами, открыл заднюю дверцу. Интересно, куда это они меня решили везти.
Недалеко. В гостиницу. Эльф оплатил три номера (себе – с комнатой прислуги для изящного юноши) и вручил мне ключ. Ключ от номера, где одна ночь стоит три гольдена. Я посмотрела на ключ, на лорда Килдриена и снова на ключ. Ни тот, ни другой никуда не делись. Пришлось взять. Ключ, конечно.
Носильщик отобрал у меня саквояж. Его товарищи тащили эльфийские сундуки. Кажется, положено дать пару медяков.
Носильщик удалился и старательно прикрыл дверь за собой. Я подпрыгнула и приземлилась задом на край высокой кровати. Поглазела на горящий камин. Еще немножко попрыгала сидя. Сползла вниз, проверила ванную комнату. Едва не заверещала от восторга при виде глубокой и длинной ванны на когтистых лапах. Рядом выстроились склянки. Открыла, понюхала. Перенюхала все три. Пожалела, что со мной нет Софры. И вздрогнула от стука в дверь.
Коридорный вручил мне записку и коротко откланялся. Я развернула листок и прежде, чем прочитать, полюбовалась на завитушки – мечту учителей чистописания.
“Мне хотелось бы с вами поговорить. Прошу дождаться. К.”
Я уселась в кресло у камина. Надеюсь, он не будет ждать полуночи. Во-первых, я дама приличная. Во-вторых – ванна!
Ждать долго не пришлось. Даже стук у него вышел мелодичным.
– Войдите, лорд Килдриен.
Он сразу устроился во втором кресле и принялся изображать невозмутимую статую. Я не отставала. Наверное, у меня хуже получалось, но он напросился – ему и начинать разговор.
– Леди Рандок, мне хотелось бы знать, о чем вы говорили с моей ученицей.
– Лорд Килдриен, полагаю, ваша ученица не хотела бы разглашения ее разговоров.
Эльф смотрел на меня с укоризной.
– Вы, люди, странные существа.
Килдриен слегка дернул ртом, показывая, какое неудовольствие ему доставляет тот факт, что люди – странные существа. Я промолчала. Да, странные, и что теперь.
– В Арилирии много человеческого. Эта ваша суетливость, нетерпеливость, разбросанность в делах и в мыслях…
– Вы хотели сказать – подвижность, рвение, разносторонность и гибкость ума?
Если он учитель, ему уже по меньшей мере две, а то и три сотни лет. А может, все пять или шесть. И я берусь его переспорить?
А что делать.
Сам пришел.
Я не виновата.
Эльф хмыкнул:
– Человеческая способность перевернуть все с ног на голову тоже вызывает восхищение. Мне нужно понять, почему Арилирию потянуло учиться у человеков.
– Потому что человеки могут пробовать, ошибаться, но в конце концов сотворить нечто совершенно новое?
– Новое… Как эта ваша последняя песня? Она мне показалась… – он посмотрел на потолок и пошевелил пальцами в воздухе, будто играл на невидимых клавишах. – Она показалась настолько затейливо сумасбродной, что к концу я даже начал улавливать некую гармонию. Будто кто-то нарезал на ленты эльфийские гимны и боевые кличи наших соседей оборотней, а затем переплел.
Он продолжал “наигрывать” в воздухе, и… кажется, подставь под его пальцы клавиатуру пианофорте, и я услышу “Летний день”.
– По настоянию лорда Ивернаруила эльфийское посольство выкупило у нашего септета ряд партитур с новыми ритмами. Если новая музыка привлекла лорда Ивернаруила, то почему бы Арилирии не узнать, что нового делают люди на поприще искусств? И не попробовать самой? Не понимаю, почему вы так настаиваете, чтобы она вернулась в Леса. Она ведь даже не эльф.
Откуда-то в руке эльфа появился короткий и тонкий стилет. Я даже не испугалась. Смысла нет пугаться. Лорд глянул на меня остро, будто полоснул этим самым стилетом, и резко сказал:
– Госпожа Рандок, вы дадите клятву на крови, что все, что я вам скажу, не пойдет дальше вас.
Я протянула руку. Если эльфу я еще могла бы сопротивляться, то собственному любопытству – никогда.
Он уколол ладонь и что-то прошептал. Капля крови заискрилась и пропала. Стилет тоже исчез.
– Каждый эльф рождается с одним из трех даров: дар жизни, дар искусства или боевой дар. История знает только одного эльфа с двумя дарами – известный всему Вавлионду Бейрулираламил Доргулаэл из Леса Серых Туманов.
– Лорд Бейлир? У которого театр Бейлира?
– Да, он. Увы, каждый его дар по силе лишь половина от полного. Впрочем, впечатлить бездарных хватает. Но я отвлекся. Эльфиниты, рожденные от эльфа и бездарной… Чаще всего это именно так, наоборот случается крайне редко. Эльфиниты, рожденные от эльфа и бездарной, обладают весьма слабым даром, едва ли в четверть настоящего. В потомках дар дробится на крохи, чего, впрочем, в Вавлионде все равно достаточно, чтобы считаться талантливыми. Но будто для утешения некоторым потомкам создатели дают крохи сразу двух даров.
– Я и раньше слышала о том, что некоторые эльфиниты обладают двумя небольшими дарами. Разве это та тайна, ради которой стоило брать у меня клятву?
– Нет, это и правда известно многим. Тайна в том, что Арилирия обладает двумя дарами – искусства и жизни, и оба пусть не такие сильные, как у эльфов, даже не такие, как у Бейрулираламила, но все же хорошо развиты. Крохами их не назовешь. Мы надеялись, что изучив искусство Лесов и управление даром жизни, Арилирия сможет повторить строения лучших мастеров Лесов в живом исполнении. Ей отмерено пять или шесть веков, и за это время она могла бы вырастить живое здание, а может быть, и не одно! Я учил ее тридцать пять лет, и собирался учить еще столько же, но она посчитала, что все это не стоит усилий, ни моих, ни ее.
Живое здание – конечно, интересно. Но мне всего-то за пять лет повторять одно и то же надоело. Представляю, как опостылело Арилирии за тридцать пять.
– Лорд Килдриен, вы сегодня слышали новые ритмы и нашли, что и в них возможна гармония. Почему вы отказываете Арилирии в праве найти гармонию в чем-то новом?
– Да потому что, неразумное вы дитя, путь к гармонии чрезвычайно долог, вашего века не хватает! Я не желаю, чтобы Арилирия потратила отмеренные ей пять сотен на поиски невесть чего, быть может, того, что и вовсе невозможно найти.
– Вы не желаете. А она? Вы не желаете, чтобы она тратила свои годы на поиски, поэтому решили сломать ей жизнь.
Отлетевшее кресло глухо стукнулось о кровать. Лорд навис надо мной, его черты будто заострились, и сам он словно выше ростом стал. Еще выше. Уже не бас-баритоном, а настоящим басом он прорычал:
– Как вы смеете обвинять меня в таком злодействе?
Отчего-то мне вовсе не было страшно. Я полюбовалась на олицетворение остроухой ярости и пошла в атаку:
– А разве не это вы собираетесь сделать?
– Лишить ее жизни?!
Ого, какой надрыв.
– Почему лишить?
Лорд подуспокоился, вернулся в привычные размеры, поставил кресло на место и уселся снова. Пояснил:
– В Лесах сломать жизнь – значит убить. Я удивился, что вам пришло в голову обвинять меня в таковых намерениях.
– У нас “сломать жизнь” означает, что существо продолжает жить телом, но дух убит. Вы собираетесь убить ее душу, лорд Килдриен. Арилирия мечтает искать свой путь. Если же она подчинится вашим уговорам и настояниям матери, вернется в Леса и продолжит учиться тому, что делали сотни эльфов до нее, то ее собственные мечты и устремления станут мертвы. Она будет дышать, ходить, говорить, выполнять ваши наказы, но все то, что составляет ее саму, погибнет от ваших рук.
Мой учитель риторики мог бы мной гордиться. А говорил – мямлю, не умею свести мысль воедино. Тоже был… повторитель достижений предков. Заставлял нас пересказывать труды мудрецов, рожденных раньше Килдриена. А может, в один с ним год.
Идея, что передо мной существо, которое, возможно, жило во времена “древних мыслителей”, могла бы меня напугать. Могла бы. Если бы это существо не сидело, уставившись в одну точку куда-то за моей головой.
Эльф посерел лицом и беззвучно шевелил губами.
– Лорд Килдриен?
Он перевел взгляд на меня и удивился. Будто не ожидал увидеть здесь некую человечку.
– Это… ужасно.
– Что?
– Что вы сказали. Я верил, что Арилирия от неопытности делает странные вещи и с терпением возвращал ее на намеченный путь. Она захотела посетить родных, и когда мы приехали на остров, сбежала. Но если все так…
Он замолчал.
Я ждала.
Эльфы не могут причинять зло невинным существам. Эльфиниты с гибкостью человеческой крови смогут объяснить себе, что это и не зло вовсе, что их действия во благо. Эльфы же не умеют играть в прятки с совестью.
Он ведь не зарежется этим своим стилетиком? Наверняка Килдриен не первый эльф, который совершил ошибку и ненамеренно пошел против эльфийской природы.
– Благодарю вас, госпожа Рандок, – от его ровного бесстрастного тона мне наконец-то стало страшно. – Завтра я скажу Вальларии, что мы возвращаемся.
– Лорд Килдриен, я надеюсь, наш разговор… он ведь не приведет ни к каким ужасным последствиям для вас?
– Мне предстоит провести год или два в беседах с мудрейшими о том, как избыть совершенное зло.
Придется сдать этой жертве эльфийской совести большую человеческую тайну.
– Позвольте подсказать вам, как его избыть.
– Еще вчера я бы не поверил, что это возможно. Но сегодня… Слушаю, госпожа Рандок.
– В Вавлионде не учатся у отдельных мастеров. Здесь учатся в университетах.
– Да, я слышал что-то такое… но не представляю, каким образом.
– Езжайте в университет. Лучше всего в Корундэйл. Посмотрите, как идет обучение, и может быть, вы и сами станете учить вавлиондцев эльфийским искусствам, хотя бы началам. Вы узнаете, что именно привлекло Арилирию, и когда снова увидитесь – а она обещала написать родным, когда устроится – когда снова увидитесь, вы будете лучше понимать друг друга.
– Мне нужно подумать над этим… Благодарю вас, госпожа Рандок.
Килдриен приобрел нормальный цвет, изобразил поклон и исчез за дверью.
А теперь ванна! Длинная глубокая ванна! И вся моя!
Глава 37 о выученных уроках
Утром меня разбудил стук коридорного. Он вкатил в номер тележку и сервировал завтрак: омлет, ломтики холодной телятины, гренки, взбитые сливки, пустая чашка. Коф или взвар? Взвар, разумеется. Рядом с чашкой коридорный положил сложенную записку и откланялся.
“Госпожа Рандок, мы возвращаемся в Ксинм. Благодарю за все. К.”
Я пожала плечами и занялась омлетом.
День выдался, как омлет – ясный, солнечный, воздушный. По меньшей мере, так казалось с третьего этажа дорогой гостиницы. Я постояла у окна и полюбовалась на суету существ, кэбов, мобилей. Недолго. Пора приводить себя в порядок, одеваться и присоединяться к этой суете.
Из кэба город выглядел иначе. Слежавшиеся тонкие пласты снега там, где их сгребли дворники, смотрелись неопрятно, будто грязное белье. Говорят, зима на юге нестойкая, то потеплеет, то снова мороз. Наверное, оттого козырьки над лавками и магазинами освободились от снега едва ли не наполовину, зато по краю украсились мелкими блескучими сосульками. Красиво, но ходить под ними страшновато.
Над “Дубком и кукурузой” сосулек не было. Их обломки валялись вдоль стенки – Нисефорис с Хильбертой берегут посетителей. Клуб ожидаемо закрыт. Я погромыхала старомодным кованым кольцом по дубовой двери и осмотрелась. Если никого нет, можно провести час-другой-третий вон в том…
– Эйлин! – Из распахнутого на втором этаже окна смотрела счастливая физиономия Софры. – Я сейчас!
Она так быстро открыла дверь, что должна была съехать по перилам, не иначе. Но подобных наклонностей я за Софрой пока не наблюдала.
– Ну? Как? Рассказывай!
Сверху спешила Хиль.
– Да что ж ты за чудо такое! Дай Эйлин раздеться хоть!
Мы обнялись, меня завели наверх. Хиль ничего и слышать не хотела о том, чтобы отпускать нас в гостиницу, и Феидхелм с Софрой поселили в гостевой комнате. Весь второй этаж у дварфо-человеческой пары был занят под жилье. Места было предостаточно.
Не желая оставаться в долгу, мои подруги пожелали веселить публику в клубе три, а может, и все четыре раза в неделю – разумеется, в свободные от прочих выступлений вечера.
Хрыля с сыном не было дома. Мы выпили чаю женской компанией. Я рассказала, как убедила эльфа-учителя дать Арилирии возможность искать свой путь. Добрые четверть часа Софра восторженно щебетала, пока Феидхелм не напомнила, что раз уж есть свободное место, хорошо бы порепетировать. Днем клуб пустует.
Мы повторили романсы и перешли к ариям. Софра недовольно на меня поглядывала, и после первого куплета развеселой опереточной песенки хмуро оборвала игру и наставила на меня смычок:
– Что ты пела эльфу?
– “Холмы”, “Солнце в час заката” и “Летний день”, но…
– Пой “Холмы”.
Я спела. Смычок снова указал на меня.
– Вот!
– Что?
– Теперь ты живая. А то будто картон жуешь. Или как кукла на ниточках. Рот открываешь, и – вя… вя… вя…
Когда мы начали работать вместе, Софра со всем пылом юности… то есть, я думала, что юности… а впрочем… со всем пылом эльфийской юности учила меня, вчерашнюю гимназистку, слушать оркестр, следить за оркестром, не пытаться перекричать оркестр, и вливать голос как еще один инструмент. Если бы не наука Софры, мне бы нипочем не освоить то, что задумал Сатч. В его музыке вокалист не солирует, у вокалиста равная другим партия. И Софра научила меня этому задолго до встречи в Корундэйле. Я еще удивлялась, откуда в ее возрасте столько глубоких познаний. Да и теперь она порой дает дельные советы.
Но сегодня Софра не собиралась советовать. Софра собиралась проткнуть меня смычком, а я силилась понять, за что.
– Софра, я пела как обычно.
– Нет! Ты будто докладывала плохо выученный урок, абы скорее отвязаться.
Я огляделась, нашла ближайший стул, села.
Она права.
Я смотрела на темные доски пола, и думала о том, что Софра права.
Меня словно вернули в стены гимназии, в обыкновенные крашеные белым стены с черными досками для письма мелом – спереди, сбоку, сзади; с партами на кованых ножках под наклонной столешницей – двадцать одинаковых парт и одинаковых стульев; с картами, сводкой мер длины и весов, правилами граматики и схемой черепа; с книжным стеллажом, в котором если что и меняется, то за ветхостью переплета.
Я знаю все уроки, я напишу что диктант, что сочинение, что работу по пересчету воды в трубах, но из года в год меня ждут одни и те же темы и одни и те же задачи.
У меня недостает таланта для оперы. Разумеется, каждый год появляются песни и оперетты, которыми стоит заняться, опробовать, освоить и разнообразить репертуар. Что-то отживает, что-то появляется, все течет, все меняется как река.
Но ритмы Сатча – целый океан с множеством неизведанных земель. Жизни не хватит все обойти.
Для ритмов Сатча нужен другой состав и… и… и другая публика. Что дозволено орку с трубой, то не дозволено вокалистке-человечке.
Нужно встряхнуться. Нужно найти в себе силы если не полюбить романсы и песенки снова, то по меньшей мере отыскать в них достаточно ценности, чтобы вызвать к жизни, наполнить голосом, развернуть, расцветить, придать объем и подарить публике.
Сил не находилось. Добрая половина репертуара виделась плоской и пресной.
Когда-то я радовалась лишь тому, что пою. Теперь мне важно, что именно я пою.
– Ты вот что, – подала голос Феидхелм. – Сядь и напиши, которые ты хочешь петь, как раньше. Не что можешь, а что хочешь. Дальше мозговать будем.
– “Летний день” хочу, – призналась я сразу, – но для него нужен инструмент. Да и примут ли…
Да. Ради “Летнего дня” я готова снова сесть за пианофорте.
– Помозгуем. Пиши давай.
Я сходила наверх за листом бумаги и карандашом, устроилась за столиком и принялась писать.
Романсы надоели. “Холмы” определенно оставим. Там есть, где поиграть голосом, и песня красивая. И эльфам нравится. А что нравится эльфам, стоит исполнять хотя бы престижу ради. Страдания “После бала” – нет. “Солнце в час заката” – да…
Вернулись Хрыль с Робином. Гоблинша наобнималась с одним и другим, я приветственно махнула и вернулась к списку.
Я то напевала, то шевелила пальцами в воздухе, припоминая аккорды – вдруг и правда пианофорте найдется, и писала, писала, нещадно отбрасывая всё то, к чему не хочется возвращаться даже за сотню гольденов. Впрочем – разве что за сотню.
Феидхелм разговаривала с Хиль, Хрылем и Робином. Гоблинша и дварфа что-то доказывали мужской половине. Робин выглядел, как пятилетка, которого тащат к пианофорте играть гаммы. Хрыль постепенно сдавался.
Вся компания двинулась ко мне.
Хиль всплеснула руками:
– А я давно говорю, пианофорте нужно! Пианофортошников звали бы. Наш балбес поучился б. Вон, угол пустой есть. – И пояснила мне: – Соседи продают, а я говорю, купить надо, пусть у нас тоже будет.
– Ма-ам, я не хочу учиться на пианофорте…
– Цыц! У Бейлира дварф на пианофорте играет, чем ты хуже?
Я попыталась спасти несчастного:
– Хиль, беглость пальцев нужно с детства развивать. Я знаю этого дварфа, они наши конкуренты в турнэ, – мне удалось сказать это гладко, ни разу не запнувшись. – Руфа с пяти лет учили. Но пианофорте действительно украсило бы ваш клуб.
Я себе не враг – отказываться от такого подарка судьбы.
Хрыль сдался. Семейство отправилось к соседям. Через два часа пара орков внесла инструмент. По пыльной полировке перекатывались сухие веточки. Я стряхнула с крышки пожухлые листья.
– Оно у соседей в кустах стояло?
Хиль махнула на переносчиков:
– Напролом тащили, олухи.
Робин отправился за настройщиком.
Клуб открывается в шесть. Хрыль решил, что настройщик посетителям не помешает, так даже интереснее. К тому же, сегодня среда, народу не очень много будет.
Хиль спохватилась, что за всеми треволнениями пропустили обед, и мы сходили в небольшую и недорогую ресторацию по соседству.
Пришел настройщик. Я узнала у него, где продаются ноты и песенники. Завтра объеду две книжные лавки и музыкальный магазин. Возможно, найду что-нибудь интересное и по силам.
При должном старании мне, возможно, удастся подобрать аккомпанемент паре-тройке песен из тех, что я пела с Сатчем. Теперь даже идея играть обыкновенную музыку уже не казалась такой унылой, как раньше.
Я, конечно, предпочла бы видеть за пианофорте кого-то другого.
Но я не буду думать, кого.
Глава 38 о хороших идеях
Меня и правда будто вернули в гимназию, но не в класс с задачником, а в зал, где стояло пианофорте, с упражнениями.
Два дня я играла гаммы, этюды и пьесы для начинающих. Прежде чем приступать к сложной части, нужно разыграться, не так ли? Софра кивала с серьезным видом – так, именно так. О том, что я без затруднений аккомпанировала Лурьи, никто не вспоминал. Мало ли, что натворишь в запале.
На третий день Софра напомнила, что вечером у Хрыля соберется много народу, и нам надо бы выступить. Пора репетировать.
И мы репетировали.
Я клятвенно пообещала себе начать опыты с новыми ритмами на будущей неделе.
В понедельник я была полна уверенности – что-то да получится.
Во вторник уверенность несколько померкла. Софра сообщила, что надо съездить к агенту за рекомендациями. Хлопнув крышкой, я заявила, что пока не составлю репертуар, и с места не сдвинусь. “Ой, ну ясно”, – фыркнула подруга. “Во шлея под хвост попала”, – восхитилась Феидхелм. И они пошли по лавкам.
Дорого нам встанет моя шлея. Но я уже закусила удила.
Ритм срывался, превращался то в марш, то в блеяние, то в какофонию без признаков гармонии. Как Руф это делал? Как?
Я – бестолочь! Надо было на руки смотреть, а не устраивать баталию сентиментов!
В четверг я сбила с полки кувшин сборником нот для начинающих. Кувшин был медным. Хоть и не разбился, но грохотал на весь дом. Я пообещала Хиль больше не кидаться предметами не глядя.
В пятницу я рыдала в ванной комнате, заглушая звуки полотенцем. Не заглушила.
Феидхелм с Хиль выглянули с кухни, но ничего не сказали и вернулись к готовке. Или к разговорам. Или к тому и другому. Дамы быстро нашли общий язык.
Софра где-то гуляла с Робином. Подруга подцепила у гоблинши страсть к просвещению юношества. Робин смотрел на нее как на посланницу Небесных садов и забывал дышать.
Сыну Хрыля и Хиль оказалось семнадцать лет. Софра взялась написать Кирке.
Это хорошо. Мне не до того было. Я оплакивала свои мечты и ежечасно бегала в ванную сполоснуть лицо.
Зря я за всё это взялась. И за это зря, и за то зря. За всё зря.
Ныть про розы и морозы я больше не могу.
Чую – романсы скоро выйдут из моды. Песенки – нет, появятся новые, еще задорнее, еще быстрее. Но тынц-тынц, пусть и быстрый, все равно не по мне.
А что по мне, не получается.
Я бездарь.
Я просто бездарь.
Надо было шить шляпки.
Я прорыдала полночи.
Назавтра мне сделали коф с молоком и сахаром – в субботу и воскресенье мы играли в ресторации знакомых Хрыля. Нужно прийти в себя.
Сыграли. Хоть что-то заработали.
В “Дубке”, конечно, тоже играли, но денег с хозяев не брали.
Софра ввела в программу сольный номер с танцем. Они с Хиль укоротили лимонное платье на ладонь. Софра крутилась, юбка плескалась, скрипка пела в притихшем полумраке “Дубка”, и на лице подруги я заметила нечто новое – наслаждение от власти над залом.
Надеюсь, эльфийские крови не дадут этому чувству переродиться в нечто недостойное.
Посетителей по будням прибавилось. И странное дело – здесь, среди любителей хрылки, я не чувствовала никакой опасности. Существа глазели на Софру, да и на меня поглядывали, но не было в этих взглядах опасных огоньков, знакомых каждой, кто выходит на сцену.
В воскресенье, в разгар веселья, я заметила, что в дверях появилась парочка существ, от которых зашевелилось притихшее чувство тревоги. Робин поставил на чей-то стол полные рюмки, и небрежно вертя подносом, направился к вошедшим и что-то им сказал. Те недовольно скривились, но исчезли.
Улучив минуту, я поинтересовалась у Хрыля:
– Робин их выставил?
– Ага. Сказал, что у нас закрытый клуб.
– А он закрытый?
– Для таких закрытый. Робин тут с малолетства. Уж выучил, кого на порог пускать нельзя.
Наступил понедельник. Я вернулась к издевательствам над пианофорте. Пианофорте платило мне тем же.
Как? Как он это играет? Как?!
Я не умею играть то, что хочу.
Я не хочу играть то, что умею.
Жаль, что у меня нет гоблинской привычки к выражению чувств. Может, легче бы стало.
Я остановила терзания клавиш и уронила руки на колени. Узоры на полированном дереве вероломно расплывались.
Перед лицом замельтешило светлое пятно. Я подняла голову.
– Эйлин, смотри, что у меня есть!
Легко сказать – смотри.
Я промокнула глаза платком, поморгала и уставилась на прямоугольник плотной бумаги в руке Софры.
Вензеля. Ровные буквы “Боулесин. Январь”. Штампом дата – 25. Кудрявая надпись “Театр Бейлира”. Большими, жирными: “Верхняя галерея”. Ниже снова штамп: “Три места”.
– Что это? Зачем? Сколько это стоило?
– Сколько надо, столько и стоило. – Феидхелм стояла, уперев руки в бока.
Сия поза означала совершенную уверенность в трех вещах. Первая: она всё сделала правильно. Вторая: другие так не думают. Третья: ей плевать. Она права.
Я вопросительно посмотрела на гоблиншу. Несмотря на ее соло на волынке и участие в наших выступлениях с блок-флейтой, стремления к изящным искусствам Феидхелм раньше не выказывала.
И что бы это значило?
– Сейчас дыру во мне проглядишь. Мы туда по делу!
– По какому делу? Та-ак… – я попробовала догадаться. – Вы меня потащили в Боулесин раньше времени, потому что у Бейлира играет квартет Сатча.
– О! – Феидхелм указала пальцем на потолочные балки. – Ну?
Я подавила желание пыхнуть огненным шаром – все равно магии нету – и тихо, чтобы не сорваться на позорный визг, напомнила:
– Мы же договорились, что в Боулесине выступаем отдельно.
– Да что ж ты бестолковая такая! – Феидхелм театрально развела руками. – Хиль у своих трубу возьмет, ну эту, чтоб видно было.
– Зрительную трубу! – Софра снова радовалась непонятно чему. – Ты понаблюдаешь за руками Руфа. Правда мы здорово придумали?
Я сдулась, как рыбий пузырь. Всего-то… Идея действительно неплохая.
Хорошая идея!
– Здорово, – я кивнула Софре, и та счастливо взмахнула билетом. – Вы здорово придумали. Я уже пожалела, что мало обращала внимания, как Руф играет.
– Вот! Видишь! Я знала!
Да, хорошо бы посмотреть на руки Руфа. На самого дварфа смотреть совсем необязательно.
И правда здорово.
* * *
Театр Бейлира поражал. Сам Бейлир… тоже поражал, и ничуть не меньше, чем в первый раз. Даже Феидхелм пробрало. Уж на что она скептически относится к искусствам “остроухих”, но когда Бейлир совершил кульбит и пролетел мимо галерки, успев сверкнуть улыбкой по нашим рядам, даже гоблинша пробормотала малопонятные и столь же малоприличные слова восхищения.
На этот раз в основу представления легло сказание эльфов о древнем зле (разумеется) и древних же героях (а как же иначе). Один эльф пожертвовал кость своего бедра для клинка, другой зарядил его своей смертью, и третий, древний герой, распорол брюхо древнего зла изнутри – сам, конечно же, отправился в небесные чертоги.
Но что необычно, рассказ велся от лица оружия. Бейлир показал путь меча от рождения до распада.
После арии клинка мне хотелось бросить пение – никогда, никогда я и близко не подойду к подобному уровню мастерства. И это лишь половина дара!
Как Сатч с компанией решится выйти на сцену после… такого?
Но они решились. И заиграли.
Я поднесла зрительную трубу к глазам… к глазу и впилась взглядом в руки Руби.
Как он это делает, как?
Сильные и слабые доли менялись местами, ритм на левой руке, тема на правой, а теперь тема растворяется, и правая рука живет своей жизнью.
Как он это делает?
Терция, восьмая, восьмая…
Две доли триоли... снять...
Пятая ступень – и за ней четвертая? Но так нельзя! Странно, когда мы играли вместе, я не замечала несоответствия всему, чему меня учили раньше, настолько гармонично это звучало, и только теперь, присмотревшись, я увидела, что Сатч руками Руби ломает всё, что раньше знали о музыке.
Аккорд, аккорд, аккорд... пауза... Тоника, два такта четвертой ступени, назад в тонику... А дальше…
… а дальше – нет, то, что он вытворяет на клавишах, я буду делать голосом.
Софра потянула меня за рукав. Пришлось вернуться на скамью – сама того не замечая, я поднялась и опасно накренилась вперед.
Тон, полутон, скатиться назад на тон... Нет, так живо мне без долгой практики не повторить.
“Летний день”. Я впилась взглядом в левую руку – да-да, вот и она, знакомая ля-минор. И педалью Руф тоже работает. Все же меня чему-то научили.
Созвучия плавно сменяют друг друга. Никакой спешки, никаких обрывов, никаких просветов между звучанием нот. Так мать укачивает ребенка, так густая, жаркая вуаль разливается на солнце по телу, так плывут по клавишам руки одного… Эйлин!
И самое сложное, разумеется, в конце выступления. В последних двух композициях я уже не старалась разобраться – это было невозможно. Я только наслаждалась виртуозными движениями пальцев и очень, очень старалась не думать об их хозяине.
Очнулась я на улице.
Редкие звезды пробились сквозь свет фонарей и мерцали робкими точками в белесом небе. Есть в жизни большого города своя прелесть. Можно сходить на вечерний концерт, а после не торопясь фланировать мимо золотистых окон рестораций и серебристых витрин магазинов – на центральных улицах по ночам оставляют светильники возле выставленного за стеклом товара. И выглядит заманчиво, вдруг кто-нибудь соблазнится и днем зайдет. И, если полезет воришка, стражи сразу увидят. Вон они, стоят, важные, взирают на гуляющих. И даже не спросят у трех дам без кавалеров, куда те направляются, и не пора ли домой, дабы не сотворили неприличий. Напротив, улыбаются тем, кто помоложе, усы топорщат, плечи расправляют.
В Асунвираке концерты давали редко, а вечерние – еще реже. Гулять следовало днем, по парку или бульвару. Что может быть интересного в вечерней улице?
Раньше я и сама не понимала. Теперь… теперь, после Дигара, Корундэйла и Боулесина возвращаться в Асунвирак к прежней жизни совсем не хотелось. Правду говорят – нас портит большой город. Перестаем довольствоваться прежними наезженными тропинками.
– Эйлин! О чем задумалась? Расскажи, ты рассмотрела? Сможешь повторить?
– Нет, – я покачала головой. – Повторить не смогу. Такого уровня игры, как у Руфа, мне не достичь. Но мне и не нужно. Я смогу наиграть основу, а голосом сделать остальное.
– Вот! Видишь! Сможешь!
– Верней… не знаю… я надеюсь, что смогу.
– Сможешь! Ты ведь рассмотрела, да?
– Мне кажется, я поняла, как он играет аккорды в основе. Всё я, конечно, не спою, но кое-что… – я остановилась, водила взглядом по изгибам фарфоровых ваз за стеклом и перебирала песни, которые можно попробовать без дварфа. – Да, пожалуй.. пожалуй… для некоторых песен… даже интересно, что получится без Руфа. И правда, хорошо, что мы разъехались. Попробую силы сама, для этого мне Руф не нужен.
Глава 39 о новой пользе кофа
Я провела за пианофорте еще три дня. У нас есть стол и крыша над головой, есть пианофорте с утра и до вечера… раннего вечера, пока посетителей нет. Нужно пользоваться. В дни выступлений выручка в “Дубке” заметно приподнималась. Надеюсь, гостеприимство Хиль и Хрыля окупилось. Феидхелм помогала Хиль готовить закуски для клиентов и еду для живущих в доме. Софра проводила с Робином краткий курс истории живописи, архитектуры и музыки, что до какой-то степени удовлетворило порывы Хиль приобщить отпрыска к изящным искусствам. А я репетировала, и репетировала, и репетировала…
И еще играла. Играла и пела. Играла и пела то, чего не играла и не пела раньше. Сначала в “Дубке”. Потом, когда в “Дубке” одобрили – у приятелей Хиль.
Наконец я решила, что можно и к агенту сходить.
Нас приняли довольно дружелюбно. Агент был занят, но его помощница заварила для меня травяной сбор, а с Феидхелм и Софрой поделилась кофом. В ее предках были представители двух гоблинских племен, и с четверть часа они с Феидхелм обсуждали степень прожарки в зависимости от времени сбора и влажности сезона.
Перешли к делу. Помощница задумчиво перебирала папку с заявками.
– Я постараюсь вам помочь. Увы, прочие были здесь до вас и разобрали всё самое интересное… Госпожа Рандок, я могу порекомендовать вас на прослушивание в оперу. Там собираются ставить “Несчастную Лючию”. Премьеру назначили на десятое марта, но на роль горничной все еще никого не нашли, представьте себе! Я уверена, у вас достаточно умений, чтобы исполнить небольшую арию и пропеть несколько реплик. И контракт до конца мая!
– Благодарю, но я ищу ангажемент для всего трио. Помимо этого, мы собираемся уехать самое позднее в начале марта. Может быть, вы порекомендуете нас в концертные залы?
Помощница развела руками:
– В этом сезоне программы уже составлены.
– Может быть, музыканты нужны на публичные празднества? Известные персоны ищут выступающих на балах или приемах? Светская хроника вполне подойдет для отчета о турнэ. В самом крайнем случае, мы можем играть вечерами в дорогих ресторациях. Событием это не станет, но есть шанс на нужные знакомства.
Помощница зарылась в папку:
– Ресторации… Вот здесь кофайня, это очень приличное место, почти в центре. По вечерам у них иногда играет живая музыка, и пианофорте имеется. Я уверена, что вас там заметят. И еще… Где-то я видела нечто подходящее. Вот! Пансион “Лиловая пантера”. Весьма известный пансион под патронажем самой баронессы Боулес. – Она набросала записку и добавила. – Оставьте адрес. Как только появится что-то подходящее, я вам непременно напишу!
В кофайню мы поехали сразу от агентства. Кофайня… И пансион. Мне казалось, что Боулесин способен на большее.
С другой стороны, есть некоторая, пусть и слабая надежда, что патронесса посетит праздник в пансионе. Хорошо бы свести с ней знакомство.
Мне представилась величественная дама с двумя подбородками, восседающая на роскошном кресле среди ученических стульев. Что ж, если на праздник придет таковая фигура, придется отказаться от новых ритмов. Пожалуй, я сделаю две программы: с патронессой и без патронессы. Сомнительно, чтобы представительница старинной владетельной семьи одобрила нечто настолько новое, особенно для отпрысков из благопристойных родов – кто же еще может учиться в пансионе под ее покровительством.
Может быть, спеть хотя бы “Летний день”? А впрочем, нет, для пансиона больше подойдет “Колыбельная”. Или нет?
Так ничего и не решив, я вышла из кэба вслед за подругами у кофайни.
Зачем кофайне музыка? В кофайню обычно забегают, чтобы выпить чашечку с утра или взбодриться между делами.
В отличие от “Дубка” это заведение и правда было почти в центре. Над полукруглыми окнами сверкали начищенные до блеска буквы: “Медный кофшик”. Сам медный кофшик свисал на цепочке с фигурной перекладины над тротуаром. Обычно в кофайне подают два-три вида кофа и печенье на закуску, но вид “Медного кофшика” намекал на иное.
Бабушка моя рассказывала про времена своего детства, когда гоблины только-только открыли в Вавлионде кофайни. Позже коф повезли в Боденсию, но соседи не поняли, зачем пить, но ничего не есть. Добро бы еще хмелеть – рюмочные с давних пор раскиданы по городам и селениям всех человеческих королевств. Но вот эту горькую жижу пить зачем?
Однако вскоре человеческие женщины, скованные по рукам и ногам массой правил, облюбовали кофайни как место, где можно посидеть с подругами без кривых ухмылок блюстителей морали. Хмельное ведь не подают? Не подают. Всё на виду? Всё на виду – маленькие кофайни целиком просматриваются через окна. Открыты кофайни с самого утра, и мужчин почти что и нет – то, что нужно для добропорядочной девушки или матери семейства. Приличия соблюдены.
Владельцы – а чаще владелицы – боденсийских кофаен догадались подавать не только коф, но и чай, и взвары, и пирожные, и булочки, и печенья много разного. Мода на заведения с разнообразным питьем и десертами вернулась в Вавлионд. Боденсийское произношение превратило кофайни сначала в кафайни, а потом в кафе.
“Медный кофшик” и был по сути кафе, но отчего-то назывался кофайней.
Увидев нашу компанию – а Софра нарочно выставила футляр со скрипкой – хозяйка махнула помощнице, чтобы та занялась клиентами, и подошла к нам. Поздоровалась она первым делом с Феидхелм – соплеменники как-никак.
Я подала ей записку из агентства.
– Да что мне та писулька, я бы вас и так взяла. Чтоб наша – да с человечкой, да с остроухой в придачу!
Госпожа Кэрэфф с гордостью показала нам кофайню.
– Все как триста лет назад! Мебель маленько зачаровать пришлось, посуду тоже менять, а остальное как было!
– Триста?
– Ну да. Это же первая кофайня. Вот как привезли коф в впервый раз, так тут и поили. Плевались поначалу, но ничего, вишь… привыкли.
Что ж, все не так плохо. Мы пришли вовсе не в мелкую забегаловку с парой видов кофа, а в исторически известное место. Здесь собираются не только ради питья и еды, но за ощущением избранности и сопричастности, которое не купишь за гольдены. Интересно посмотреть на таких существ вблизи.
Феидхелм и Софра выпили по чашечке за счет заведения. Я отказалась. Госпожа Кэрэфф хитро сощурила глаз и пообещала вечером непременно сделать чашечку, которая понравится.
По стенкам висело с дюжину гравюр и рисунков. Госпожа Кэрэфф пояснила.
– Это если кто знаменитый коф пил, потом нам рисует. Традиция такая. Не трожь только, охранка зазвенит. Королевскую филармонию вишь? Там родичи наши кофайню открыли, прям рядом. Да только наша первая была. Их-то кофайня больше, конечно, но на такую прорву народу разве ж хорошо коф нажаришь. Я сама все жарю, до секундочки отмериваю. А есть, кто со сливками любит, так сливки те моя сестра присылает, она коровок нарочно для меня лучшей травкой кормит, сенцом отборным. Вечерком сделаю тебе с ее сливочками.
Мы пообещали вернуться прямо сегодня к шести. А по выходным можно и днем играть. Это хорошо. Днем тут, вечером в “Дубке” – везде успеем.
В “Лиловую пантеру” мы не поехали. Пансион устроился на другой стороне реки, рядом с баронским замком – наверное, чтобы патронесса не утруждалась, если решит посмотреть, как пансионерки разучивают реверансы. Нет, тратиться на поездку мы не станем. Центральное почтовое отделение было как раз недалеко от “Кофшика”. Я заплатила два медяка и отправила в пансион письмо, куда вложила рекомендацию. Вот так. Ответ пишите на Тенистый дол, дом номер двадцать три. Сегодня среда, выступление в понедельник – успеют.
* * *
Я постучала пальцем по клавишам – настроено пианофорте вполне сносно. Госпожа Кэрэфф повозилась у стойки и принесла мне не то большую рюмку, не то бокал толстого стекла с ручкой на боку, как у чашки. В бокалочашке плескалось нечто цвета хорошо уваренной карамели.
– Вот. Шокошмурд. Тебе понравится. Зуб даю, – она щелкнула пальцем по клыку и вернулась к клиентам.
Я осторожно попробовала. Надо же. Сливки и шоколад даже коф сделают вкусным. Не заметила, как выпила треть, а потом еще треть.
Подругам принесли черную жижу без примесей.
Мы начали с пары инструментальных номеров. Софра вела, мы с Феидхелм подыгрывали. Нам хватило пары репетиций, мы давно друг друга знаем.
Может быть, зря я не любила пианофорте? Клавиши, казалось, сами проседали под пальцами, а если я чуть быстрей надавлю на педали, пианофорте разгонится как мобиль, протаранит стену и помчится вдоль сиреневых теней под бледно-желтыми фонарями.
Я оставила пианофорте и спела “Холмы”. Жаль, жаль, что кофайня так мала. Я пела и крутилась, и пела, и крутилась, и хотелось обнять весь зальчик и весь мир.
В перерыве я допила шокошмурд. У меня в руке немедленно оказался второй.
Арии из опереток исполнились будто сами собой. В конце я даже попробовала танцевать – мои мучения на классах балета не должны пройти даром.
Феидхелм взяла мою бокалочашку, понюхала и покачала головой:
– Странно.
– Что странного? – я забрала у нее шокошмурд и сделала несколько глотков.
– Вроде… просто коф с шоколадом.
– А что ты подумала?
– Да так… Лады, мой выход.
Феидхелм взялась за волынку и дала нам отдохнуть. Публика пришла в восторг.
А теперь… теперь “Летний день”.
“Летний день” поется медленно, но музыка тянула меня дальше и дальше, выше и выше, и всю скопившуюся силу я вложила в вокал.
Зал аплодировал и требовал еще. Наружную дверь открыли – и неважно, что конец января, и даже здесь, на юге, отнюдь не тепло, а по ночам то и дело прихватывает морозцем. Здесь было жарко, слишком жарко, а с улицы все заглядывали, заглядывали – и оставались.
Кофайня была небольшой, но Софре хватило пятачка, чтобы исполнить танец со скрипкой, пока я набиралась смелости.
“Беззаботность”. Эта вещь поживее. Ещё, ещё живее, ведь можно играть и петь ещё живей, правда? Публика хлопает и топочет в такт – верней, старается попасть в такт, все же новые ритмы не всем даются, но это никого не смущает, даже меня. Особенно меня.
“Буря над озером”. Мне никто не нужен. Я играю основу, Софра ведет свою партию, флейта Феидхелм вполне заменяет трубу.
Последняя строка, но играть я не перестаю. Поддавшись всеобщему куражу, я оставляю левую руку резвиться на клавишах, правой снимаю чашечку кофа с пианофорте, подмигиваю залу – зал ревет – делаю пару глотков – зал ревет – пальцы левой бегают как умалишенные – зал ревет – салютую зрителям – зал неистово ревет – ставлю чашку назад и бью завершающий аккорд.
Вокруг свистят, улюлюкают, хлопают от души. Я поворачиваюсь туда-сюда с легкими реверансами, Софра посылает воздушные поцелуи, широким жестом сбивая с пианофорте мою бокалочашку, я пытаюсь ее поймать, но та выворачивается из рук, и ближайшим зрителям достается остаток шокошмурда.
* * *
В кэбе я уснула. Враз кончились силы, кураж отпустил, и я пристроилась на плече Феидхелм. Проснулась на три минуты – только чтобы дойти до спальни и переодеться в сорочку.
А утром встала на удивление выспавшейся.
Из кухни тянуло свежими булочками.
– Эк ты вчера дала жару, – поприветствовала меня Феидхелм. – Тебе и впрямь кофа не надо. Ишь, как разбежалась.
Я пожала плечами. Вечер получился и правда удачным. Нам заплатили двадцать гольденов, а зрители добавили еще десять медью и серебром.
Сегодня выступаем в “Дубке”, завтра в кофайне, в субботу снова в “Дубке”, в воскресенье и тут, и там. А в понедельник поедем в пансион – если, конечно, нам ответят.
Глава 40 о праздниках
Нам ответили. В четверг пришло письмо: нас ждали в указанный день к полудню.
Стоило почтовику отойти, как вернулась Софра – она бегала к газетной лавке. Наша остроухая ворвалась в “Дубок” и, сияя от радости, размахивала добычей.
– О нас написали! Представляешь? Написали! – и бросила мне номер “Городских событий”.
Я не могла разделить ее восторгов – песочный оттенок бумаги и краска на пальцах подруги говорили, что это издание не первого сорта. Что ж, посмотрим.
“Вечер среды в “Медном кофшике” начинался обыкновенно, как и положено вечеру в благопристойном заведении с давней историей – неспешными беседами за чашечкой кофа под чарующие мелодии. На сей раз госпожа Кэрэфф пригласила трио госпожи Рандок (вокал и пианофорте). Госпожа Файрен весьма украсила вечер игрой на скрипке, и наш корреспондент склонен предположить у нее некоторый дар искусств. Госпожа Хохмучж проявила талант в игре на двух инструментах поочередно: блок-флейте и волынке.
Исполнив несколько прекрасных мелодий и арий из оперетт, госпожа Рандок перешла к так называемым новым ритмам. Искусство семьи Кэрэфф тому причиной, или же вокальные данные госпожи Рандок столь пришлись публике по вкусу, но вскоре гости кофайни перестали сдерживать себя в проявлениях чувств. Наш корреспондент заподозрил бы здесь влияние напитков не столь изысканных или же и вовсе зелья неизвестной природы, если бы не кристально чистая репутация владельцев “Кофшика” и лекарская магия нашего корреспондента, которая показала полное отсутствие всяческих примесей в чашках кофа.
Сначала гости лишь хлопали и притопывали в такт, но когда госпожа Файрен, не прекращая игры на скрипке, исполнила зажигательный балетный номер, по кофайне пронесся вихрь безумия. Стулья отлетали в стороны, скатерти покидали столы, существа разных возрастов все разом будто лишились здравомыслия, юные девицы визжали в восторге, почтенные дамы хохотали, а какой-то солидный господин и вовсе влез на стол, размахивая платком. В конце выступления то ли в порыве благодарности, то ли по иной неведомой причине, музыкальные дамы вылили на зрителей коф.”
Оставалось надеяться, что директриса пансиона достаточно блюдет себя, чтобы не читать “Городских событий”.
* * *
Под утро выпал снег и теперь лежал у стен домов тонким мокрым слоем. Воздух был неприятный, влажный и колючий. Мы собрались пораньше и ждали у дверей, пока Робин искал закрытый кэб. Хоть отсюда до Болусны недалеко, а замок с пансионом, как нам рассказала Хиль, почти на берегу, но вдоль реки в такие дни гуляет ветер. Мне хрипеть ни к чему. Софре с Феидхелм тоже лучше поберечься. А Рсяк любит сухой холод и совсем не любит влажный.
В последние дни монстрик все чаще хныкал, когда мы уходили, а по возвращении обнимал гоблиншу лапами и отказывался слезать с рук, поэтому сегодня кроме тамбурина я несла флейту и волынку, а на груди Феидхелм висела котомка.
Кэбгоблин запросил восемь серебряных, чтобы довезти нас за реку. Феидхелм сторговалась на шести. Все-таки, гоблинские традиции сильны что на севере, что на юге.
– Как мы обратно поедем?
Софра прижимала к себе скрипку, рассматривала идущих по мосту существ и, кажется, собиралась присоединиться к ним после концерта.
Я пожала плечами:
– Что-нибудь да придумаем. А может быть, пусть пансион придумает.
На повороте к замку кэбгоблин натянул вожжи, пропуская выезжающий навстречу дом-мобиль с баронским гербом. Едва тот вывернул на дорогу, как кэб тронулся.
– А этот тут откуда? – Феилхелм прилипла к окну, провожая взглядом удаляющийся дом-мобиль.
– Кто?
– Да зеленый наш. Все, не видно уже. Сатч в окне сзади торчал.
– Сатч?!
– Ага… Поехали куда-то на баронских колесах.
Внутри что-то колыхнулось, но я приказала себе успокоиться. Потом. Сейчас предстоит встреча с двумя подбородками баронессы и толпой юных зазнаек.
Мы вышли из кэба у ворот пансиона и огляделись. До засыпанного замкового рва отсюда минут десять ходьбы. С одной стороны здание пансиона, с другой лес и пустой луг с мокрым снегом. И по этому мокрому снегу бежит женщина в штанах, а за ней дюжина ужасных существ: детей, которые вот-вот превратятся в подростков.
Женщина что-то крикнула, и странная команда перешла на шаг.
Все почти-подростки оказались женского полу. Помню, помню себя в этом возрасте…
– Что, замерзла? – Феидхелм заметила, как я передернула плечами.
– Пока не очень.
Пугающая команда приближалась. Растрепанная, раскрасневшаяся предводительница кого-то мне напоминала…
– Леди Лориетта, смотрите, цирк!
Цирк?
Ну да, кем еще может быть гоблинша с лумигрифом, а рядом – эльфинитка со скрипкой.
– Линни, полагаю, это приехали музыканты для нашего праздника.
Рсяк потребовала выпустить ее из котомки и пошла знакомиться. Она села на снег в ожидании зрителей и завернула хвост дугой. Я полюбовалась бы образовавшимся басовым ключом – черный на белом, ни одной помарки – если бы девочки не окружили лумигрифа с кипучим любопытством. Рсяк вертела головой – выбирала.
Кто-то протянул к криптиде руку. Феидхелм рявкнула:
– Пальцев много?
Ничуть не волнуясь, леди в штанах заметила:
– Пожалуй, да, Линни, не стоит. Откусить – не откусит, но с повязкой проходишь долго.
Феидхелм подошла ближе, оценила взгляд Рсяк и указала на двух девочек:
– Ты можешь погладить. И ты. Недолго. – И пояснила для леди. – Видите, какие глазки кругленькие, когда на вашу Линни смотрит, и зрачок на весь глаз? Значит – тяпнет. А если щурится, то нет. Если щурится и хвостом так меленько тык-тык-тык – это она делает вид, что нет, а сама тяпнет.
Пришлось подойти ближе. Из этой демоновой дюжины монстров я доверяла только Рсяк.
Я представила подруг и назвала свое имя, стараясь придать своему голосу “светский тон”.
“Светский тон!” – рычала госпожа Метла, – “Светский! Вы не торгуетесь!”
Торговаться мне приходилось чаще.
“Светский тон” мы репетировали на случай, если окажемся в “самом благопристойном обществе”. Считать ли общество леди в штанах с пятнами земли на коленях благопристойным? Впрочем, неважно. Я представилась и вопросительно посмотрела на леди в ожидании ответной любезности:
Леди в штанах улыбнулась:
– Зовите меня, как и мои воспитанницы – леди Лориетта. Девочки, вы уже достаточно насмотрелись на лумигрифа?
Нет, конечно. Разве можно насмотреться на лумигрифа?
И тут память нарисовала картинку, которую я вспоминала каждый раз, когда приходилось утверждать право на мечту.
Я чуть младше этих девиц. Придорожная таверна. Зеленый дом-мобиль. И эта женщина. Это она – намного моложе, но именно она. В штанах, как орчанка. Я помнила ее уверенность в себе, ее достоинство – совсем не то “женское достоинство”, о котором назидательно шептала матушка.
Как странно, что теперь она работает в пансионе для аристократических зазнаек…
Хм…
Я смотрела на изгваздавшихся в земле и снегу пансионерок и окончательно поняла, что ничего не понимаю.
А еще она леди.
Не понимаю. Ничего не понимаю.
Леди открыла калитку в высокой фигурной ограде. Воспитанницы быстрым ручейком пожурчали внутрь. Рсяк путалась у них под ногами и дважды клацнула зубами на попытки погладить. Леди Лориетта ничего не сказала. Наверное, решила, что ее подопечным полезно самим проверить, сколько пальцев достаточно для жизни.
Я обратила внимание, что и калитка, и ворота запирались на легкие запоры, которые отрыть мог бы любой ребенок с любой стороны. Впрочем… таких пансионерок запором и не удержишь. Двум девицам пройти в калитку показалось менее интересным, чем лезть через ограду, что они и проделали с невиданной ловкостью.
– Забор лишь для того, чтобы звери не подходили к пансиону, – пояснила леди, поймав мой взгляд. – Здесь рядом лес.
Я кивнула:
– Да, в последнее время много пишут, что диких животных нужно беречь.
Леди рассмеялась.
Интересно, как баронесса относится к экзертициям пансионерок? Кажется, бегающих по лугу девиц можно увидеть и из замка.
Нас провели в обеденный зал и напоили горячим взваром с булочками.
Выпив по чашке, Феидхельм с Софрой ушли. Одна – мыть лапы Рсяк, другая – исследовать балкончики на третьем этаже, откуда открывается “прелестный вид” на потрепанные неустойчивой южной зимой окрестности, серое небо и бурый лес.
Мне же не хотелось двигаться, и я попросила еще теплого питья. Леди Лориетта привела себя в порядок, переоделась в платье и присоединилась ко мне за столом.
– Директриса придет позже, но она доверяет моему вкусу в выборе программы. Позвольте взглянуть?
Я протянула ей лист, над которым сидела всё утро.
– Нам не сообщили, будут ли танцы. Если желаете, Сайофра может включить несколько вещей из бальной программы.
Леди Лориетта выбрала три мелодии поживее – чинно вышагивать ее подопечные определенно не собираются – и вернулась к моему списку.
– Мне хотелось бы внести несколько изменений.
– Каких же? Добавить еще романсов?
– О нет, романсы стоит вычеркнуть. Мне было бы любопытно послушать ваши новые ритмы. – По тому, с каким нажимом она произнесла “ваши”, стало очевидно, что Сатча леди Лориетта уже слышала. – И тот номер, о котором писали в “Событиях”, соединение балета и скрипичной мелодии.
Я бы заподозрила, что над нами смеются перед тем, как выставить за дверь, но леди выглядела совершенно серьезной.
Пожалуй, стоит прояснить прямо сейчас один важный вопрос.
– Леди Лориетта, будет ли на празднике баронесса Боулес?
Леди подняла на меня изумленный взгляд и пару мгновений смотрела молча. Затем ответила:
– Разумеется.
– Я не уверена, что новые ритмы придутся баронессе по вкусу, и тем более танец Сайофры.
Леди Лориетта пыталась скрыть улыбку, но не выдержав, рассмеялась.
– Госпожа Рэндок, вас не смутило, что воспитанницы зовут меня не по фамилии, а по имени?
– О…
До меня начала доходить невозможность происходящего.
– Да, да, именно. У меня слишком громкая фамилия, чтобы произносить ее посреди урока, где я учу обороняться зонтиком, а “Ваша светлость” во время пробежки по заснеженному лесу будет выглядеть несколько некстати, вы не находите?
– Но как же… в зеленом дом-мобиле…
Баронесса Боулес приняла настолько серьезный вид, что мне показалось – я подошла к той грани откровенности, за которой слишком любопытные существа отправляются в канаву с перерезанным горлом. Разумеется, невозможно представить, чтобы баронесса Боулес занималась столь отвратительным делом, но отчего-то мне стало не по себе.
– Тогда я еще не была баронессой Боулес, – медленно произнесла леди Лориетта. – Барон знает о моей прежней жизни, но я надеюсь, госпожа Рандок, вы понимаете, что это не те сведения, о которых стоит упоминать.
Я кивнула. Если существо с таким взглядом говорит, что чего-то упоминать не стоит, значит, не стоит. И все же…
– И все же мне хотелось бы поблагодарить вас, прежде чем я забуду то, что видела много лет назад в придорожной таверне. Мне было одиннадцать лет, и вы произвели на меня сильное впечатление. В тот день я впервые задумалась, что даже если я не стану жить той жизнью, которую придумала для меня матушка, это совершенно не обязательно приведет к печальнейшим последствиям, о которых она поминутно предупреждала.
Как-то само собой получилось, что за следующие полчаса я поведала всю свою биографию.
Баронесса попросила меня уделить на празднике четверть часа рассказу о том, как я стала певицей вместо того, чтобы шить шляпки.
Я удивилась:
– Но зачем? Неужели юным леди нужны таковые сведения?
– Юным леди?.. О… Госпожа Рандок, вы слышали о “Диком шиповнике”?
– О да! Меня неоднократно пугали, что именно там я и закончу образование.
– Пугали?!
– Увы, порой я была не самой прилежной гимназисткой.
Нам подали еще взвара. Леди Лориетта начала рассказывать про пансион, который она когда-то закончила и после служила преподавательницей. Вскоре я уже пожалела, что угроза так и осталась угрозой, и что меня не отправили в “Шиповник”.
Леди Лориетта – тогда она еще не была леди – росла достаточно беспокойной особой, поэтому закончила заведение для подобных же беспокойных особ. В “Диком шиповнике” девиц готовили к настоящей жизни, к жизни без опеки родителей, родственников или мужа. Как же мне этого не хватало!
Я уверена, что беспокойных особ в Вавлионде наберется достаточно для дюжины дюжин подобных пансионов, но “Лиловая пантера” – всего лишь третий.
– Поэтому, Эйлин, мне очень хотелось бы вставить в программу праздника и ваш рассказ, и ваши новые ритмы. Эти девочки сами по себе – новые ритмы, которые с каждым тактом подтачивают закостеневшие устои. Как и вы сама.
Я покачала головой:
– Ваша светлость… леди Лориетта, бунт никогда не был моей целью.
– Эйлин, бунт и не должен быть целью; бунт – это средство получить желаемое или же избавиться от нежелаемого. Даже самой, самой беспокойной особе я не рекомендовала мятежничать исключительно удовольствия ради.
Девочки разных возрастов сновали по обеденному залу, развешивали самодельные гирлянды, расстилали скатерти и расставляли вазы с сухостоем и бумажными цветами.
– Леди Лориетта, я позабыла спросить, какой сегодня праздник?
Она улыбнулась:
– Праздник Ничего.
– Простите?
– В году есть три месяца, на которые не выпадает никаких праздников: февраль, май и август. Но в этих краях май – благословленное Небесными садами время, когда еще не очень жарко, а вокруг природные красоты. Август – пора свежих фруктов и ярмарок. В феврале же нет ничего. Мы учим наших воспитанниц, что не стоит ждать милостей от мира, если можно устроить приятное время себе самостоятельно. День мы выбрали неслучайно – пусть неделя начнется с праздника.
– Леди Лориетта, вы не принимаете в пансион девочек двадцати трех лет? Мне кажется, в моем образовании полным-полно пробелов.
Праздник начинался в четыре часа. За окном стемнело – низкие тяжелые тучи изрядно приглушили солнечный свет. Пришлось зажечь светильники. Повалил снег. В двух концах зала запылали камины, на столах появились кушанья, и серый день превратился в празднество. Стол преподавательниц, за которым сидели и мы, и леди Лориетта, на вид ничем не отличался от ученических. Я попробовала ростбиф и сырные тарталетки. Почему, почему мне не двенадцать лет?
Для концерта столы сдвинули по сторонам, а стулья расставили по рядам. Я заметила, что к баронессе присоединилось двое мужчин – наверное, один из них барон. Второй кутался в бесформенный плащ – замерз, бедняга, пока шел сюда под снегом.
Леди Лориетта оказалась права. Первую арию пансионерки слушали не очень охотно, но стоило начать повествование: “Мне была уготована судьба шляпницы” – как на меня уставились дюжины глаз.
Танец Софры, волынка Феидхелм в сопровождении Рсяк, которая стащила часть одной гирлянды и бегала с ней по залу – такого концерта подопечные баронессы не ожидали.
Я спела “Холмы”, и заметила, что некоторые шевелили губами вслед за мной. Интересно, эту песню проходят на классах музыки, или они сами нашли песенники?
Перед новыми ритмами я уделила пять минут истории появления этой музыки. Среди девочек были и орчанки, и смески. Рассказ вызвал воодушевление в зале. Я спела “Летний день”, “Беззаботность” и “Бурю над озером” – всё, что у меня было в запасе из нового. Но и этого было довольно. Баронесса хорошо знала своих воспитанниц, и бунт посредством музыки пришелся беспокойным девицам по вкусу.
После концерта нас всех втроем окружили и засыпали вопросами. Феидхелм – про Рсяк и про волынку. Софру просили еще раз показать несколько па. А меня – научить новым ритмам. Я отнекивалась, объясняя, что это дело довольно новое, а я и вовсе не преподаватель. Научить могу разве что “Холмам”. Мне сообщили, что “Холмы” им уже пообещали на классе музыки, а от меня нужны новые ритмы.
– Пантерки, дорогие мои, вы сейчас растерзаете госпожу Рандок!
О нет, такой мелодичный голос может принадлежать только эльфу. К тому же я помню этот тембр, помню!
Как хорошо, что я и не заметила, когда гость баронской четы снял плащ. Я бы ни за что, ни за какие гольдены не решилась выступить с моими потугами на аккомпанемент перед лордом Бейлиром.
Я едва удержалась от книксена – если вокруг меня никто не приседал, а лишь тоненько хихикал и строил глазки, то и мне не стоит. Строить глазки тоже не стоит. Хотя девиц можно понять – вид у лорда Бейлира был отнюдь не такой замороженный, как у прочих детей Лесов. Он широко улыбался, шевелил бровями и даже сказал пару комплиментов, пробираясь ко мне через толпу пансионерок.
– Госпожа Рандок, позвольте представиться.
– Лорд Бейлир, не стоит. Я была на вашем представлении и в Асунвираке, и здесь, совсем недавно.
– Как! – лорд Бейлир драматически схватился за сердце. – Вы сидели в зрительном зале и не вышли на сцену?! Госпожа Рандок, позвольте, – он трагически заломил графично очерченные брови: – Но отчего же вы не выступаете с квартетом господина Кулгу? Я читал, что в Корундэйле вы давали совместные представления. Отчего же ваше трио так обделило Боулесин? Сатчу отчаянно не хватает хорошего вокала!
А мне хорошего аккомпанемента. Понимаю.
– Мы решили попробовать силы в самостоятельных выступлениях.
Лорд хотел, было, возразить, но замер, задумался и внезапно кивнул. Очень и очень понимающе кивнул.
– Что ж, квартет господина Кулгу уже покинул наш город. Я надеюсь, вы не откажетесь от моей сцены?
Что?!
Мы – в театре Бейлира?
Слева ахнуло голосом Софры, справа проскрипело “Соглашайся уже, чего мнешься”.
И я согласилась.
Внутри все сжалось от ужаса.
Я – в театре Бейлира?
Я?!
Глава 41 о буднях
Я все-таки отказалась выступать у Бейлира.
Не насовсем отказалась.
Только пока не отрепетирую три новых номера как следует. Под руководством эльфа отрепетирую. Все-таки клуб любителей хрылки и кофайня – это одно, а сцена известного во всем Вавлионде театра – другое.
Мы договорились на неделю репетиций и неделю выступлений. Всего три номера после основного представления. Больше не стоит. Через две недели к Бейлиру приезжают гастролеры из столицы.
Софра тоже воспользовалась необычным дружелюбием эльфа. Бейлир изменил постановку ее танца. Если раньше балет со скрипкой выглядел интересным, то теперь – потрясающим.
Бейлир показал нам новый инструмент – изогнутую с двух концов трубу. Феидхелм заинтересовалась. Происходило сие чудо из дварфийских мастерских, и назвали его дварфы на своем древнем языке – акс, что значит “топор”. Звучание мне показалось странным – будто разом играют несколько полупридушенных труб. Но когда Бейлир исполнил “Пустынный конвой”, я согласилась – на аксе эта вещь звучит даже лучше, чем на трубе. Акс поёт с приятной хрипотцой. А еще шипит, шуршит, и кажется, будто ветер шелестит песками под бархатным небом с крупными звездами, а смуглые девы в шелковых покрывалах скользят по коврам босыми ногами, и бронзовые браслеты с подвесками постукивают на тонких щиколотках.
После исполнения “Конвоя” акс окончательно перешел в руки Феидхелм.
Следующие семь дней были похожи один на другой. Мы вставали не позже половины восьмого, а в девять уже входили в театр. Я – в главный зал, к пианофорте. Софра – в репетиционный зал, разминаться к станку, а после танцевать со скрипкой. Феидхелм захватила гостиную в апартаментах Бейлира.
Сам эльф метался между нами и кажется, был вполне счастлив.
Феидхелм играла гаммы и простенькие упражнения; Софра порхала; я пахала едва тронутую целину вокала для новой музыки, оттачивала тот несложный аккомпанемент, на который была способна, и даже – невероятно, невозможно себе представить – спорила с Бейлиром, который то и дело срывался на общепринятые ритмы, проверенные, но ни к “Беззаботности”, ни к “Буре” совсем не подходящие.
Мы репетировали без выходных, а по вечерам играли то в “Дубке”, то в “Кофшике”. Больше статей про нас не печатали – к счастью. И все же я надеялась, что какой-нибудь корреспондент зайдет в театр на представление. А нет – Бейлир пообещал нам афишу со всеми именами и личной магической печатью.
В среду перед первым выступлением Бейлир сказал, чтобы раньше пяти в театре не показывались. Феидхелм пообещала напоить меня травками и привязать к кровати, чтобы я не вскочила до срока. Настроена гоблинша была решительно. Я выпила травки и пообещала выспаться.
* * *
Театр.
Двери.
Гримерка.
Платье.
Взгляд рывками движется по тоннелю кулис навстречу резкому свету рампы. Тело бьет липкая дрожь.
Куда я иду? После Бейлира. После Сатча и Руфа на прошлой неделе.
Куда?
Зачем?!
Мне заступает дорогу Феидхелм, берет железными пальцами за подбородок и вливает ложку горчащей кислятины. Трясущиеся поджилки безвольно обвисают.
– Махом давай, – она сует мне в руки полупустую фляжку.
Шокошмурд. Вот куда Феидхелм отправляла секретаря на бейлировском карет-мобиле…
Зал вспыхивает кристаллами огней. Пианофорте само собой оказывается рядом. Я беру первый аккорд.
Летний зной Словно гладит мне плечи…
Свиста нет. Но это ничего не значит. Все же репутация Бейлира достаточно прочна, чтобы зрители поверили его вкусу.
Сладость дня Нашептал ручей.
Меня слушают. Меня слушают после Бейлира, а многие, наверное, и после Сатча – в именные ложи иногда ходят провести вечер, внимая высокому искусству, едва ли не каждую неделю. Меня слушают, и это странно.
Мне даже поаплодировали – искренне, что показалось еще более странным.
К выходу Феидхелм зрители решили, что нынче в моде изящная умалишенность, поэтому к концу “Гоблинской плясовой” хлопали в такт, а кое-где подпевали.
Софру приняли так, как обычно принимают Софру с ее танцем. Что варьете, что один из лучших театров королевства – мужчины глазеют, молодые женщины кривятся, женщины постарше благосклонно нисходят до высокого исполнительского мастерства.
После “Беззаботности” я подошла к краю сцены на поклон и сделала легкий реверанс. Феидхелм встала рядом и поклонилась по-мужски. Нам аплодировали с невиданной энтузиастичностью. Софра выбежала на носочках, сделала пируэт и, отставив назад ножку, слегка присела и принялась посылать в зал воздушные поцелуи. Зал взревел и устроил овацию стоя.
Меня вывели едва ли не под руки. Феидхелм взяла у работника сцены стакан и заставила меня выпить ромашку с мелиссой.
Бейлир сиял.
– Я же говорил! Госпожа Рандок, вы себя недооцениваете!
* * *
Репетиции мы не прекратили. Только теперь Бейлир приказал нам высыпаться и приходить в театр не раньше полудня.
Феидхелм делала успехи с аксом.
Софре Бейлир дал номер в середине собственной программы – она изображала духа древней альвы, которая игрой на скрипке вдохновляет воителя на подвиг.
Я осмелилась вставить в “Бурю над озером” проигрыш – не такой виртуозный, как у Руби, но смелее и сложнее всего, что я играла раньше. Софра вела в “Буре” свою партию, но на время проигрыша взяла паузу, чтобы подхватить в куплете. А потом предложила:
– Давай я попробую в финале то же самое на скрипке, а закончим вместе?
И мы попробовали. И получилось… нечто. Нечто получилось. Софра сыграла свою часть с эльфийской виртуозностью, но подчиняясь степным ритмам, а пианофорте будто сшило воедино многослойную ткань.
Перед вторым выступлением меня взяли сомнения. Может быть, по кругам любителей изящных искусств уже пошли слухи, что у Бейлира подвизалась певичка из кофайни… нет, певичка из “Дубка”, которая, будучи оторванной от привычной стойки с хрылкой, в незамутненном возлияниями состоянии давит на клавиши мимо ритма и поет безо всякого понимания тональности. Придет ли кто-нибудь? Впрочем, к Бейлиру придет. Останется ли после представления знаменитого эльфа на ту часть, где выступает певичка из “Дубка”?
К моему несказанному удивлению и пришли, и остались.
Когда мы вышли на поклон, на сцену поднялся некий господин неопределимой расы. По дороге он разложил цилиндр и водрузил его на голову для пущей солидности. Бейлир в мгновение ока оказался рядом и представил залу Вавлиондского бургомистра.
– Ты на пол-то не брякнись, – прошептала Феидхелм.
Легко ей говорить.
Бургомистр произнес прочувствованную речь о прекрасном, превосходном, восхитительном единении искусства рас и народов, населяющих Вавлионд, и выразил непоколебимую надежду, что новые направления займут свое место на сценах нашего прекрасного, превосходного, восхитительного в своем многообразии королевства. Трио госпожи Рандок выражается безмерная, безграничная и всеобъемлющая благодарность за открытие новых возможностей. После чего приложился к моей ручке, облобызал пальчики Сайофры, попытался проделать то же самое с рукой Феидхелм, но одумался и просто пожал.
Позже, когда секретарь принес коф и взвары, я поинтересовалась:
– Лорд Бейлир, отчего же бургомистр выразил благодарность нам? Квартет господина Кулгу тоже состоит из разных рас.
– У них эльфинитов нет. Степняки и эльфиниты на одной сцене в одну минуту – это большая редкость. Даже в мой театр пока не пытался поступить никто из тех, у кого видна кровь степняков. Разве что сам Кулгу, но у нас временное сотрудничество. К тому же, в самой музыке – у Сатча слышны орчанские традиции ритмов, приложенные к человеческим мелодиям, а госпожа Файрен добавила в “Беззаботность” еще и очевидные нотки Лесов. Я буду счастлив, если вы запишете для меня партитуру. Это еще более необычно, чем то, что играл этот зеленый… прошу прощения, что играл господин Кулгу.
– Хех, ты только ему не скажи, что он зеленый, – усмехнулась Феидхелм.
– Отчего же? – Бейлир изобразил недоумение. – Говорил! И не раз! Как видите, все целы и невредимы.
В эту минуту я пожалела, что не согласилась выступать вместе с Сатчем. Мне до демонов захотелось хоть одним глазком глянуть на эту репетицию.
* * *
В субботу был аншлаг. Среди толпы у театра сновали страждущие лишних билетиков.
Я наблюдала из-за кулис, как зрители рассаживаются в зале, не оставляя ни единого пустого кресла, и удивлялась.
– А ты не видела? – Феидхелм развернула газету. – Статья ж вышла прямо с утра. Вот, гляди. Видать, вчера бургомистр писак с собой привел, и место в номере оставили.
Действительно – статья. Речь бургомистра передали слово в слово. Каждой из нас уделили по короткому, но весьма восторженному абзацу.
– Феидхелм, я понимаю их интерес, но откуда они знают, что я из Асунвирака, а Софра из Ксинма? И что значит – ныне обитают в Дигаре?
– Ну… поговорила я с ним. А что? Писака смесок был, у него папаша из наших. Он, значит, ко мне и подошел. А в Дигаре – так мы же в турнэ будто от Дигара едем. А что? Хороший город, я бы там и осталась. Чуток холодней, чем у нас, но и красивее тоже, холмы-то после наших болот. Может, и останусь, вон как меня в гимназию звали. А что… – Феидхелм, казалось, говорила сама с собой. – Я давно думаю, что в гимназии-то у этой медведицы интересно будет. Как раз по мне. А вы с ушастой как? Может, тоже?
А мы… мы с Софрой пока не обсуждали, что будем делать после турнэ, только решили, что столица не по нам. Боулесин… Бейлир приглашал вернуться на следующий сезон. Мы договорились списаться. Но жить в Боулесине… Пока не знаю. Мне понравился город. Работать с Бейлиром и полезно, и интересно. Кажется, этот странный эльф, так непохожий на прочих детей Лесов, готов был делиться мастерством, не спрашивая награды.
В Боулесин я еще обязательно приеду. А жить… посмотрим.
В воскресенье, на следующий день после третьего представления, нас пригласили на ужин к баронской семье.
Феидхелм привела в порядок нарядную блузку и села чистить шальму. Я достала бархатное платье цвета фиолетового вина. В кофайне и “Дубке” я выступала в темно-красном жакете, в театре – серебристом атласе со стеклярусом. Пришел черед проверенной временем скромности. Я осмотрела платье, расправила складки и теперь вертела в руках обломок пера с жемчужинами. Очень хотелось пристроить его в волосы, но для ужина у барона и баронессы Боулес перья не подходят, даже если баронессу я впервые увидела в изгвазданных брюках. Хиль застала меня в раздумьях, выслушала сомнения, забрала жемчужины и отнесла соседу-дварфу, который промышлял недорогими украшениями из серебра. Вернулась она довольно скоро и протянула узкий гребень с тремя длинными зубцами, украшенный тем самым жемчугом:
– Будет тебе от меня на память, – и на возражения махнула рукой.
Орчанский жемчуг на дварфийском гребне. Из эльфийского… ах, да, ридикюль с лиловым кленом. Мне понравилось увязывать вместе столь разные культуры. Если увижусь с Сотром, нужно узнать, что бы такого позаимствовать у варваров.
Софра заявила, что концертные платья она надевать не станет, они слишком… концертные. Она еще успеет зайти в магазин готового платья. И ушла с Хиль. В другое время я бы волновалась, что платье нужно подогнать по фигуре, но Хиль знала в этих окрестностях если не всех, то через одного.
Вернулись они через три часа. С шелковым платьем цвета закатного солнца. По фигуре.
Если я решу устроиться в Боулесине, поищу квартиру недалеко от Хиль. Это удобно – когда не нужно искать ни швею, ни сапожника, ни лавку с хорошей бакалеей – все уже известно.
При всей прелести Томатного спуска у меня ни на минуту не возникала мысль поселиться в Корундэйле. Столицу я из возможных городов вычеркнула, как и Ксинм. А напротив Боулесина в моем мысленном списке вырос знак вопроса.
* * *
Сейчас баронесса Боулес нисколько не напоминала преподавательницу гимнастических упражнений. Эта дама умеет перевоплощаться получше многих актеров.
По счастью, учили меня не только сервировке, но и светским разговорам. Моя подруга, воспитанная в семье ксинмской леди, тоже чувствовала себя великолепно. Я скосила глаза на другую свою подругу, но и Феидхелм не выказывала неудобства. Рядом с ней посадили бургомистра, и они вели весьма оживленную беседу.
После десертов барон пригласил желающих сыграть пару партий в карты. Остальных баронесса повела в оранжерею. Из дам в карты играла только жена бургомистра. Из мужчин в оранжерею отправился только лорд Бейлир. Очевидно, что в этой компании эльф давно занял место всеобщего любимца.
Подали чай, коф и взвары. Феидхелм под руководством некоей любительницы садов рассматривала растения из других краев. Бейлир с Софрой устроились под гигантской орхидеей и обсуждали нечто свое, эльфийское. Меня же леди Лориетта расспросила про турнэ.
Я решила, что личность Сотра раскрывать не стоит. Южанин и южанин, в Вавлионде всякие бывают. Его участие в Дигарских баталиях я и вовсе опустила.
Зато Бейлиру было, что рассказать. Он незаметно присоединился к нашей компании, уступив Софру даме с двумя маг-лекарскими звездами на браслете. Интересные у Боулесов гости.
Эльф с веселым удивлением сообщил, что отчего-то за юным лютнистом следили. Впрочем, уже не лютнистом – Сотр рьяно взялся осваивать контрабас.
– Я просил Аларика… то есть, барона, узнать, нет ли на него наводки в кругах местных мерзавцев.
– Почему не меня? – вскинулась баронесса.
– Потому что ты обещала зазря не лезть к дракону, помнишь? – И, сверкнув на меня улыбкой, пояснил: – Я знаю, госпожа Рандок, что вы видели нашу Лори, когда она еще не была леди Боулес. Вероятно, я в тот день остался спать в дом-мобиле, а может быть, это было незадолго до нашего с Лори знакомства, иначе бы вы еще и меня видели, ха-ха!
Но при всем веселье глаза у эльфа были жесткие, холодные. Ах да, Килдриен говорил, что у Бейлира половина боевого дара. Интересная баронесса. Однако же очевидно, что Бейлир сообщил мне эти сведения не просто так. Знай, госпожа Рандок, что стоит тебе раскрыть тайну “нашей Лори”, дело будешь иметь не только с Боулесами, но и с певучим боевиком.
Что ж, я себе не враг. Да и Боулесам тоже.
– Лорд Бейлир, леди Лориентта, я думаю, мне стоит сказать об этом прямо: да, я помню, что об этой странице вашей жизни никому рассказывать не стоит. – И перехватив взгляд Бейлира на моих подруг, подтвердила: – И Софре с Феидхелм тоже.
А теперь лучше перевести тему.
– Лорд Бейлир, я помню Сотра как милого и талантливого юношу. Мы провели вместе полтора месяца, и мне будет жаль, если с ним что-то случится. Не расскажете подробнее, что вы знаете о слежке?
Бейлир рассказал. Я удивилась. Баронесса задумалась.
– Странно… это похоже на методы… м… одной знакомой нам службы. Был бы господин Барс сыном какого-нибудь шултана или падишейха, такой интерес был бы понятен. Но чем их привлек обыкновенный юноша?
Я поднесла чашку к губам. Хороший взвар. Теплый. То, что нужно, когда пробирает озноб.
– Госпожа Рандок, – баронесса хмурилась. – Если я что-нибудь выясню, я непременно дам вам знать.
– Лори, ты обещала не только мне и Аларику, ты обещала дракону.
Так-так-так, это не те тайны, которые мне стоит знать.
– Леди Лориетта, не стоит беспокойства. Нам пора ехать в Иркатун. Лорд Бейлир, мы всемерно благодарим за гостеприимство, но вы правы, нашему трио стоит снова объединиться с квартетом господина Кулгу.
– Великолепно! Вы приняли верное решение, госпожа Рандок.
Мы друг друга поняли. Я доеду до Иркатуна и передам Сатчу догадку баронессы о “неких службах”. Верней всего, Бейлир не знает, кто Сотр на самом деле, но подозревает, что эта догадка может быть важной. А когда я уеду, ему будет легче удержать баронессу от рискованных поступков – мол, сведения передали, а дальше взрослые мальчики и девочки сами разберутся.
Надеюсь, лорд Бейлир не откажет такой полезной госпоже Рандок в сущей мелочи?
– Могу я попросить вас об услуге? Если выйдет статья о нашем выступлении в театре, не могли бы вы отправить ее на главную почту Иркатуна до востребования? Лучше всего три экземпляра.
Получив заверения, что мы непременно получим и столько газет, сколько выпустит о нас отзывы, мы стали прощаться.
Баронесса отвела меня в сторону.
– Госпожа Рандок, мне хотелось бы дать вам один совет.
Я вся обратилась в слух.
– В то время, когда вы видели меня за рычагами зеленого дом-мобиля, я работала порученцем.
Что?!
Леди Лориетта улыбнулась:
– Все исключительно в рамках закона: сопровождение и охрана дам, девиц, детей или всех вместе, перевозка важных документов, порой – помощь тем, кто по каким-либо причинам не мог обратиться к стражам.
– Вы работали на королевские службы? Поэтому вы так хорошо знаете их манеру?
– М… Однажды я взяла контракт у специальных королевских служб, но итог не понравился ни мне, ни службам. По договоренности с бароном они забыли обо мне, а я не подхожу к их делам и на две тысячи шагов.
И свое слово баронесса держит: если Сатча сейчас нет в Боулесине, значит, до Сотра значительно больше двух тысяч.
– Но мой совет о другом. Вы хотите доказать себе и остальному миру, что чего-то стоите сама по себе. – В ответ я кивнула. – Это верный путь. Таким, как мы, подобная уверенность необходима, причем основанная не на девических мечтаниях, а на самом что ни на есть практическом опыте.
Я снова кивнула. Леди-порученец умеет превосходно читать в чужих сердцах.
– Но это не цель всей жизни, Эйлин. Однажды, если вы прислушаетесь к себе, вы поймете, что достигли этой вершины, и стоит поставить перед собой иную задачу.
* * *
Назад мы ехали в карет-мобиле Боулесов. Софра дремала на переднем сиденьи. Я сидела сзади – хотела поговорить с Феидхелм. Сама гоблинша обнимала ящик с аксом. Бейлир решил, что он себе еще купит, а талантливая степнячка должна и дальше объединять искусства. Феидхелм трижды пообещала продолжать экзертиции, и я видела – ей не терпится приступить прямо сейчас.
Передний ряд был отделен от нас перегородкой.
Жаль вырывать Феидхелм из грез о музыке, но дело не терпит.
Я пересказала разговор про слежку за Сотром.
– И во что же этот малец вляпался…
– Он же недозрелок.
– Если вляпался, то малец. Как думаешь, во что?
– Феидхелм, ты знаешь, кто такие шултаны?
Та на мгновение задумалась и предположила:
– Надзирающие за хмырями в трущобах? Или из шпионов кто? Шу-шу-шу которые.
Я сдержала улыбку и качнула головой:
– Нет. Это правители в южных королевствах. Понимаешь? Правители.
– Хвырк шрякнык. Надо писать нашему зеленому. Хухрюк! Такое бумаге нельзя. Ехать надо. Газету, если будет, пусть ушастый пришлет, не вспотеет.
– Пришлет. Уже обещал.
– Значит, едем?
– Едем.
Глава 42 о полезных знакомствах
Наутро мы поговорили с Хиль и принялись складывать вещи. Софре сказали только, что все дела в Боулесине мы закончили, поэтому пора. Она заволновалась про статьи. Я ответила, что Бейлир обещал. Софра достала карандаш, выбрала из оставшихся листов бумаги самый приличный и написала Бейлиру письмо с адресом родителей – туда тоже экземпляр отправить. А если многоуважаемый лорд приложит еще и афишу, Сайофра будет премного благодарна.
Что ж, не зря мы съездили в Ксинм.
Я сходила за газетой, где печатали расценки на дилижанс, и принялась считать, во сколько обойдется поездка.
– Как – дилижанс? – прошептала Софра упавшим голосом и закончила со звенящей слезой: – Ты же обещала!
– Что обещала? Когда?
– В Корундэйле на бульваре после первого класса балета, помнишь? Что мы поедем по рельсовой дороге!
Демоны. Так вот что это было…
Софра дрожала губками и сверкала влажными глазками. И вот это чудо едва ли не вдвое старше меня?
– Софра, сколько тебе лет, напомни?
– Сорок два! И что? Это всего лишь цифра! И да, мне целых сорок два года, а я еще ни разу не ездила по рельсовой дороге!
Не знаю, как у нее это получается, но через четверть часа мы вчетвером уже сидели в кэбе на пути к рельсовой станции. Мы не взяли Рсяк на ужин к Боулесам, и сегодня монстрик отказался оставаться в одиночестве.
На станции нас ждало разочарование. Вернее, оно ждало Софру, а мы так, за компанию.
К маговозу цепляют по семь вагонов: два с грузами, три пассажирских (“золотой”, “серебряный” и “оловянный”), ресторацию и еще один, тоже пассажирский, но особый, там горняки ездят. Рельсовая дорога стала пользоваться успехом, и все места в пассажирских вагонах “для всех” выкупают едва ли не на неделю вперед. А поскольку нам нужно аж три места, то через неделю как раз и есть свободные.
Софра застыла перед подробными рисунками вагонов внутри. В “золотой” семьи пассажиров входят каждая в свой закуток прямо с улицы. Внутри мягкие диваны, хочешь сиди, хочешь – спи. Даже удобства есть.
В “серебряных” мягкие лежаки вдоль одной стены, в два ряда, один над другим, а под самым потолком – крюки для шляп. На схеме лежаки обозначены как “полки”. По другой стене столики и кресла. Удобства в конце вагона.
В “оловянных” полки вдоль обеих стен, тоже по два в ряд. Три стола со скамейками в торце. В другом торце, как водится, удобства.
Вагон-ресторация – один на весь поезд, поэтому еду там подают в разное время: сначала для “золотых” с “серебряными”, потом для “оловянных”. Тут же примеры меню с ценами. Я рассмотрела рисунки блюд и надписи. Неплохо! С ценами дело обстояло похуже.
Софра читала и жалобно вздыхала. Мы с Феидхелм мучительно решали, отложить отъезд на неделю или поехать на дилижансе. Неполных три дня. Всего-то неполных три дня страданий Софры. Если она, конечно, потом отвлечется, а не станет припоминать нам, как ее лишили счастья. Тогда не три.
Бежавшее мимо дварфо остановилось возле нас, присмотрелось и едва ли не заорало:
– Я тебя помню, ты жука купила! Как там ваш монстрик? Я так и не зашел в Мануфактуры, иэх!
Рсяк высунула нос. Дварфо зашлось в восторге.
Через пять минут нас уже вели в управление рельсовой дорогой, представить двоюродному дядюшке, познакомить его с Рсяк – и с нами заодно. А напоследок взять обещание, что раз на завтрашний вечер в вагоне горняков есть свободные места, то вот они-то как раз и нужны этой странной компании из человечки, гоблинши, эльфинитки и лумигрифа.
– Вечер?
– Ага. Или утром хотите? Через ночь сподручнее. Есть, где лечь. А встанешь – целый день твой. Если вечером выехать, так к полудню приедете. А если утром, так к полуночи.
Мы согласились на вечер. Действительно, приехать днем в незнакомый город удобнее.
В законе о ночном передвижении говорится только про дилижансы. Ни оникбусы, ни рельсовая дорога в те годы, когда писался закон, еще не существовали. Поэтому теперь дилижансы останавливаются на ночь, а дварфы свои изобретения водят по темноте без препон.
Идея провести на рельсовой дороге ночь привела Софру в состояние полного и бескомпромиссного воодушевления. Такого бескомпромиссного, что я задумалась, чем нам это грозит.
Дядюшка-начальник подвигал в сомнениях бородой:
– Только глядите. Сам-то вагон ничего. Он внутри как “оловянный”, ну места одно за одним, чтоб побольше, но и спать можно, и ходить, все как положено. Но там горняки, и они… ну… горняки. Да.
– Разберемся мы с вашими горняками, – пообещала Феидхелм.
– Да-а, ты разберешься. – Дядюшка-начальник обвел нас взглядом. – Вам в компанию еще дварфа не хватает.
И эти… подруги… захихикали дуэтом.
Вечером в последний раз выступили в “Дубке”, посидели заполночь с хозяевами, пообещали еще непременно приехать. Проснулись едва ли не около полудня, сложили оставшиеся вещи, подкупили провизии в дорогу и погрузились в кэб. Хиль, Хрыль и Робио заняли второй. В узле, замотанные в мое домашнее платье, ехали три бутылька: яблочная с корицей, медовая и на семи горьких травах.
Без пяти семь прощались у вагона. Булькающий узел со всем остальным багажом уже был внутри – в горняцком вагоне вещи еще в большей безопасности, чем в “золотом”. Даже хрылка.
Софра выбрала верхнюю полку. Феидхелм тоже – все равно Рсяк будет сидеть наверху, так лучше с хозяйкой, а не к чужим прибьется или по нежной Софре топтаться начнет. Мне оставалось устроиться внизу, но я не жалела. Это наша танцовщица может вспорхнуть на второй уровень в юбке так, будто крылья отросли. Гоблинша же и вовсе в штанах. А мне проверять изящество лазания в дорожном костюме – юбке и жакете – не очень хочется.
Дварфы шляп не носят, но полочки для них тут все равно были – там лежали стопки простыней, пледов и крохотные подушки. Мы с Софрой разобрали свои и водрузили вместо них две шляпки.
Багаж пристроили под мою полку. Она достаточно высокая, даже сундук влез.
Осмотрелись. Поглазели в окна, послушали стук колес и радостный писк Софры.
Время ужинать.
Как нам сказал дядюшка-начальник, пассажиров из горняцких вагонов кормят вместе с оловянными, только горняки редко ходят в ресторацию. Но если мы захотим, наш ужин – с девяти, завтрак – тоже с девяти. Вон часы над входом.
Мы заняли столик в торце. Одна скамья прикручена к полу лицом по ходу вагона, другая, с противоположной стороны – спиной. И обе короткие, на одно существо. Верней, на одного дварфа, которые, как известно, обладают седалищами пошире, чем человеки. Мы с Софрой вполне уместились там, где принято сидеть одному горняку. Феидхелм устроилась на своей стороне. Рсяк осталась лежать на полке, вызывая умеренный интерес.
Дварфы поглядывали на нас с неудовольствием – навязали каких-то фиф к их теплой компании.
Я разложила снедь, глотнула холодной воды из фляжки и вздохнула. Столик маленький, симпатичный, будто кафе поставили на колеса. Отчего-то казалось, что чашечка чаю была бы на этом столике весьма к месту. Если не наливать до краев, не прольется. Не так уж и трясет.
– Эх, сейчас бы горячего, – Феидхелм думала о том же.
– Дамочки любят погорячее! – развеселились за соседним столом.
– Гор-рячего! Бороду из ушей вынь! – рыкнула наша подруга.
Гоблинша была не в настроении. Утром она купила новый сорт кофа, а попробовать не успела.
Ни за что не буду пить эту гадость.
То ли дело чай.
– Чего орешь? – удивились на полке. – Вон шкафец открой, будет тебе горячее. В первый раз едешь, что ли?
– А если и в первый? – проворчала Феидхелм, но встала, обогнула скамью, открыла шкафчик и расплылась в улыбке.
Ни слова ни говоря, она вытащила из-под полки наш сундук и, повозившись с запорами, извлекла наружу кофшик с двумя бумажными свертками: дробленые зерна кофа и смесь сушеных ягод.
Я удивилась:
– Феидхелм, ты коф во фляжку выльешь?
Гоблинша замерла с таким видом, будто мои слова лишили ее смысла жизни.
С воплем “И-и-й-я знала!” Софра метнулась к нашим местам, принесла саквояж и достала три складных стаканчика: один с солнцем для Феидхелм, другой с розами для себя, третий с виноградной лозой для меня.
В шкафчике зажурчало, и Феидхелм вернула мне стаканчик, в котором на две трети плескалась вода:
– Ты в перчатке бери, горячий больно. Или погодь, пока остынет.
Я попробовала пальцем стенку – и правда горячо – насыпала туда ягод и принялась вдыхать раскрывающийся аромат. Феидхелм возилась у шкафчика и бормотала “хорошая штука, сверху поставить можно”. Да что же там? Я бы встала посмотреть, но не хотелось беспокоить Софру. Потом.
Запахло кофом.
Дварфы с ехидными физиономиями наблюдали за гоблиншей, но язвить под руку существу, которое возится с кипятком, не стали. Вот когда закончит…
Феидхелм вернулась за наш столик, разлила черную жижу по стаканчикам, понюхала и утонула в блаженстве.
– Эх, дамочки, заняли чашки какой-то дурью, – дварфа с рыжеватыми бакенбардами взмахнула бутылью такого темного стекла, что было неясно, налито ли там что-то, и если налито, то что. – А настоящего громовара не попробуете. Безбородые, что с вас взять! Щас греть будем. Братва, доставайте кружки.
– Куда б ты им громовар налила? В эти, с цветочками, что ли? Громовар?! – ее сосед изумился тоном актера, который старательно заучивал роль, и вот, наконец, его долгожданный выход.
– А и правда, – с готовностью гыгыкнула дварфа.
Медленно, торжественно, едва сдерживая хихиканье, Софра подняла из-под ног саквояж и достала четвертый стакан.
Конец четвертой части
Господин Креат и его поэзия
От идеи доехать до Иркатуна на собственном дуо-мобиле Креат отказался. Слишком длинная дорога для таких опытов. Он купил билет на оникбус до Боулесина. Там отдохнет денёк и поедет в Иркатун.
Настроение у него было преотличнейшее. Поверенному в Иркатуне удалось сойтись с агентом Кродлара достаточно коротко, чтобы тот отправил письмо королевской почтой, как только Кулгу заявится в его контору. И не подвел.
Креат лелеял надежду, что господин Кулгу сможет продолжать концертировать и без аккомпаниатора. Успехи квартета на столичной сцене и в театре Бейлира весьма и весьма впечатляют. Самому Креату еще не доводилось слышать новые ритмы, о которых не раз писала самая авторитетная пресса, но столь лестные отзывы маститых критиков не могли возникнуть на пустом месте.
Пожалуй, когда дело закончится, Креат непременно посетит выступление орка.
Тринадцатого февраля утром он сел в оникбус на южной станции Корундэйла, а после полудня следующего дня уже выходил в Боулесине. Переночевав в недурственной гостинице с видом на реку, утром пятнадцатого он садился в оникбус на Иркатун.
Какое счастье жить в прогрессивном государстве, кое привечает разнообразные народности со всеми их новшествами! Техника дварфов продвинула Вавлионд на тысячу шагов вперед старых человеческих королевств. Искусство эльфов никогда не вызывало сомнений, но теперь еще и степняки внесли свою долю, и это настоящее чудо разнообразия, и всякое образованное и свободно мыслящее существо долженствует ценить вклад разных народностей, рас и племен.
Быть может, Креат даже окажет услугу господину Кулгу, избавив его от закостеневшего в древних традициях боденсийца.
Однако же и самому Креату стоит отойти от устаревших, побитых молью, посыпанных затхлой пылью традиций – собственных. Раньше он вел дела так, будто писал витиеватые старомодные поэмы. Но дух времени требует не растекаться более шмыгликом по меллорну!
Красться через черный ход, втискиваться в щель приоткрытого окна – не для него. Не для него пригибаться и прятаться.
Дверь заперта? Прочь отмычку. Прочь! Отмычка – для тех, кто боится смотреть оппонентам в лицо. Нет. Господин Креат не вползает – он входит, широко распахивая дверь. Напрямик!
В этот раз Креат не будет ни нанимать бандитов, ни переодеваться в коридорных или разносчиков. Нет!
В Иркатуне живет один давний заказчик, у которого – Креат еще дома освежил память по картотеке – зять служит немалым чином в стражах. Арестовать боденсийца и сопроводить до границы в нужный день – сущий пустяк.
По словам агента, представитель квартета должен прийти к нему числа девятнадцатого-двадцатого. Может быть, на день-два позже. К этому времени у Креата все будет готово – комната в доме напротив конторы, приказ страже, и даже если не повезет, и придет кто-то другой, не подопечный, того арестуют и допросят, а там уже и до Эдрифа доберутся.
Но отчего-то Креат был уверен, что ему повезет, и Эдриф явится сам.
Рубиус Эдриф. 12 – 20 февраля. Иркатун
– Моя дядя занемог.
– И оставил тебе наследство?
– Сатч! – не на шутку возмутился Руби, но быстро замолк.
Склонность орка с грубому подтруниванию иногда утомляла, но сегодня не стоило задираться.
Руби вернулся к письму, которое забрал с центральной почты.
Едва они приехали, как он немедленно отправил весточку брату, благо, Вавлиондская королевская почта проезжает в Боденсит через Иркатун, прихватывая по дороге послания в столицу соседей. Оттуда, конечно, в поместье письма идут обычным путем, но и так вышло быстрее, чем было бы лет десять назад. Рассказывая о путешествии, он упомянул, где остановился, но ответы по-прежнему просил посылать в центральное отделение. Так надежнее.
Главное Нури приберег под конец. Стаборн вернулся, но в разговоре с кредиторами туманно намекнул, что дайте срок, и совсем скоро ему достанется изрядный куш. А значит, Руби стоит опасаться нового витка охоты. Но есть и хорошие новости: один из Стаборновских свидетелей проигрался в прах и уехал на недавно открытые острова. Второй женился на богатой вдове и отбыл в ее поместье на другом конце страны. С третьим пока еще неясно, но дайте срок…
Интересно, как Нури знакомил этого проходимца с вдовой?
У Стаборна тоже не все так хорошо, как хотелось бы думать несостоявшемуся родственнику, и если Руби задержится в Иркатуне по меньшей мере на месяц, может статься, еще здесь он получит обнадеживающую весть.
Пока всё шло неплохо. В Иркатуне сняли комнату у приятелей Сатча, неболтливых держателей таверны. После роскошного номера гостиницы и не менее приятных гостевых комнат в театре, в замке и в особняке баронских друзей, комнатушка с двумя кроватями казалась издевкой. Гляна на обстановку, Руби поморщился, но тут же мысленно отвесил себе подзатыльник: ишь, разбаловался. Тем более, что одну кровать уступили ему – после той болезни, когда пришлось отлеживаться в какой-то отсталой дыре, Сатч за здоровьем Руби приглядывал. Самого орка уложили на второй кровати, а на полу, на тощем матраце, устроились Сотр и Томас в обороте. Горец считал, что если крыша не протекает, стены не продувает, есть подстилка толщиной хоть в два пальца, то жизнь удалась. А Тому в собачьей шкуре и голая земля нипочем.
Шкап пришлось развернуть боком, чтобы пристроить контрабас.
Хозяева сказали, что как только освободится вторая комната, так сразу им отдадут.
В зале таверны нашлось пианофорте, и хозяева согласились предоставить место для репетиций, поглядывая при этом на Рубиуса. Он понял намек – тапер принесет владельцам немножко лишних монет.
Пианофорте было старым, плохо настроенным. Руби успел огорчиться, но хозяин таверны позвал местного умельца, и тот кое-как привел инструмент в порядок – не для настоящих концертов, конечно.
Даже после “лечения” не было уверенности в том, что жизнь вернулась к этой без пяти минут куче дров. Пианофорте громоздилось в углу, будто издохший кракен на берегу океана, с траченной мышами спиной, с облезшими ножками-плавниками, с мертвыми глазами давно не чищенных подсвечников.
Наверное, дварфы списали это чудище со счетов, если при всем своем внимании к порядку допустили этакое непотребство. В самых дешевых подвальчиках Синей мыши и то за инструментами лучше следили.
Руби сел на деревянный табурет – крутящемуся стулу неоткуда взяться, придется так – и решился открыть это недоразумение.
Отражения светильников скатились с полированной крышки. Бесхитростная улыбка обнажила пожелтевшие кости клавиш – будто старик обрадовался внукам, что в кои-то веки приехали навестить деда в забытую Небесами глухомань. Что ж, посмотрим, вспомнит ли былую славу этот ветеран музыкальных баталий.
Руби посмотрел, послушал… Что ж, бывало и хуже.
Вечерами Руби одевался в купленные у старьевщика сюртук с котелком и работал тапером в таверне – как в старые добрые времена… которые закончились всего-то полгода назад, а кажется, что с тех пор прошла целая жизнь. Пианофорте едва ли не ежедневно подстраивали и в конце концов добились сносного звучания.
С утра и до полудня таверна была в распоряжении квартета для музыкальных экзерциций. Крышка от кастрюли изображала тарелку, старый шаманский барабан нашли у знакомых, а палочки Томас еще из Дигара возил свои.
Всё устроилось наилучшим образом. К Сотру никто не проявлял излишнего интереса. Зоркого эльфа больше не было рядом, поэтому пришлось обходиться своими силами. Как могли, проверили, не ходит ли кто по пятам, но слежки не обнаружили.
Том, как самый неприметный, съездил к агенту и сообщил, что квартет Сатча Кулгу прибыл в Иркатун, но на кабаки и ресторации размениваться не желает. Если же будет возможность ангажемента на настоящей сцене, они с удовольствием рассмотрят предложения. Таких возможностей пока не было, и Томас пообещал заглянуть через две недели. Адрес он оставлять не стал. Было решено выждать время и увериться, что интерес сомнительных личностей к горцу остался в Боулесине.
Пока же квартету было не до выступлений. Задание Бейлира захватило всех четверых.
В первый день Сатч и Руби долго смотрели на лист с пустыми линейками, потом на инструменты, пока Томас не предложил записать в качестве первой арии “Летний день”. Слова тоже подойдут. А не подойдут – перепишет.
И дело пошло.
К концу второй недели были готовы первые пятнадцать минут из часовой оперы. Руби переписал партитуры начисто и вместе со всей компанией отправился в отделение королевской почты, а оттуда – к агенту Кродлара.
Чем ближе они подъезжали к деловым кварталам, тем больше Руби беспокоился. Он настоял сменить кэб на полпути, и друзья, хоть и не верили, что его опасения имеют под собой основу, все же подчинились. Если ему так спокойнее – пусть.
Но тревога Руби не стала меньше. Не слишком ли пристально смотрит на него уличный торговец с лотком имбирного печенья? Гоблин на козлах кэба – ждет пассажиров или следит за квартетом? Господин с чашкой в руке в окне второго этажа – праздно смотрит на улицу, или наблюдает за входом к агенту?
Этак и с ума сойти недолго. Но все же перед поездкой Руби принял меры предосторожности. В одной потайной складке жилета скрывались два пузырька для бороды, в другой – три гольдена, полдюжины серебряных и несколько медяков. В сюртуке – фляжка с кракензолем.
С тех пор, как сероглазая попутчица, собственноручно уложившая жутковолка в придорожную траву, глотнула кракензоль десятилетней выдержки, Руби старался держать нужное средство под рукой. Кракензоль там уже, конечно, не тот, а несколько попроще, всего-то шестилетний, но все же, кто знает, когда и зачем пригодится.
Может, стоило еще пашпорт в подкладку зашить?
В конторе агента их усадили ждать в приемной. Это никому не показалось странным. Они пришли, не назначая визита. И на том спасибо, что вскоре обещались принять.
Квартету предложили взвары и коф, который пах на редкость гадко. Отказались.
Четверть часа спустя распахнулась дверь, в которую они недавно вошли, и три стража заполнили приемную до отказа. Еще две фуражки со знаками маячили за окном.
– Господин Эдриф, – обратился к Руби капрал, и внутренности слиплись в морозный ком. – Следуйте за нами.
Всё существо Руби возопило, что следовать за стражем нельзя.
– По какому вопросу вы забираете моего пианиста? – Сатч встал во весь рост, отчего секретарь сделал такое движение, будто хотел вжаться в стену.
– По приказу свыше. Не сметь препятствовать!
– Сатч, не задирайся, – вздохнул Руби.
Если арестуют обоих, а верней, всех четверых, будет намного хуже. Сотру и вовсе попадать в руки закона не стоит.
И все же он может попытаться улизнуть. От боденсийских стражей после потасовок он не раз уходил.
– Господин капрал, вы уверены, что я тот, кто вам нужен?
– Уверен, Эдриф. Борода у тебя клееная.
– Да, это правда, я выступаю в образе дварфа, но позвольте мне снять грим, и вы сами убедитесь – я не тот.
Сатч выглядел удивленным, но подыграл:
– А и правда, с чего вы взяли, что это некий… как его там… Дриф? Есть у вас, кто этого Дрифа в физиономию знает?
На лице капрала отразились мучительные раздумия, он даже бровями подвигал, чтобы мысли живей шевелились. Обернувшись к рядовому, он приказал:
– Зови того господина. Эдриф, или как там тебя, снимай бороду.
– Мне нужно туалетное зеркало.
Наверняка здесь где-то есть комната с удобствами, а мимо нее можно проскочить к задней двери… если там не выставили охрану. Но Руби сомневался, что его брали как разбойника, по всем правилам.
– Т-там есть, – секретарь ткнул пальцем в дверь за спиной Руби. – Первая дверь направо.
– Стоять.
Капрал пошел первым. Третий страж, цветом и габаритами ненамного уступавший Сатчу, надежно перекрыл собой дверь на улицу.
Заглянув в комнатку, капрал оценил ее размер, вздохнул – вдвоем не уместиться никак, присмотрелся к окошку, окинул взглядом плечи Руби и кивнул сам себе.
– Поживей давай. Сейчас приведут, кто тебя в лицо знает. Не отвертишься, – и встал так, что задуманный Руби маневр оказался совершенно невозможным.
Руби вошел в туалетную комнату. Крохотная, едва развернуться, лишь нужник и маленький рукомойник, да окно.
Окно действительно такого размера, что будь Руби дварфом, ни за что не протиснулся бы наружу.
Он порадовался, что не стал снимать в прихожей плащ – сидел напротив двери, откуда тянуло неприятным холодом. Но сейчас плащ пришлось скинуть. Повозившись, он сдвинул плечевые накладки. Вот теперь точно пролезет.
Надо бы снять бороду и превратиться в человека, но у него нет с собой никакого головного убора. Для нищего слишком приличный вид, а все прочие человеки без котелка или цилиндра будут смотреться странно, а главное – приметно. Если из-под наброшенного капюшона не торчит борода, это бросается в глаза.
Створки он открывал медленно, чтобы не скрипели. Выскакивал, напротив, быстро – страж вот-вот сообразит, что слишком долго господин Дриф-Эдриф возится с бородой.
Руби приземлился на утоптанную землю в проулке, куда выходили безликие стены с редкими окнами. Редко когда украшали ту сторону дома, которую видит прислуга, мусорщики и зеленщики с молочниками.
Стражей не было ни с одной стороны, ни с другой. Руби побежал, на ходу возвращая накладки на место и набрасывая плащ.
Он вынырнул из подворотни на незнакомую улицу, прошел немного неспешным шагом и махнул кэбу.
– Куда? – буркнул гоблин.
– К мастерским, – вырвалось прежде, чем он задумался.
– К Янтарям или к Нефритам?
– А кто где?
– Ну как? Нефриты тут рядом, а Янтари почти что за окраиной на юге.
– К Янтарям.
– Это шесть серебряков будет, надо аж за окраину ехать.
Руби был уверен, что по меньшей мере один серебряный гоблин взял сверх, но торговаться сил не было. Ему нужно убраться поскорее и без скандала.
Города он не знает. В Дымклочье, где они живут, возвращаться пока нельзя. Придется где-то спрятаться и разузнать, что происходит. И, наверное, вернуть себе вид человека. Не джентльмена, конечно, а слегка потрепанного жизнью тапера.
С другой стороны, близко подходить к дварфам тоже опасно – распознают подделку. Это пока чужак без знаков рода за пианофорте, никому дела нет, а если придет сам и полезет устраиваться у них в кварталах – тут местные присмотрятся.
С третьей стороны, завтра каждому стражу будет известно, что ищут дварфа без клана, и кто-нибудь да вспомнит, что проходил такой. А неприличные нужно хорошо знать, чтобы не попасться ни соглядатаям, ни местным воротилам, которые могут и невзлюбить чужака.
Пожалуй, он поступит как в Корундэйле.
– Долго ли еще до мастерских?
– Как Пестряки проедем.
– Скажешь, как Пестряки будут.
Они проехали центр и выехали на широкую улицу с высокими домами по сторонам – похоже на столичную, где соединялись разные культуры. Постепенно высокие дома сменялись трехэтажными. Пропали портики, балюстрады и галереи, арки и эркеры, колонны и барельефы. Все больше встречалось простого темного кирпича. Последними сдались балконы и карнизы, уступив место железным лестницам по мрачно-коричневому фронту. Весь вид кварталов будто говорил: “Тебе и вправду сюда надо? Знаешь, куда идешь? Ну, гляди”.
– От те Пестряки, – бросил гоблин через плечо.
Население и правда было весьма пестрое, а улица, напротив, однообразная, невзрачная, с нечищенными пятнами копоти и грязи на стенах домов.
– Ага, точно, мне ж сюда и надо, – гаркнул Руби.
Он расплатился и спрыгнул на щербатую мостовую – дорогой здесь не занимались, наверное, лет двести.
А теперь в таверну: и поесть, и поговорить.
Если бы у Руби и были знаки рода, их никто не стал бы разглядывать в полуподвальном зале под низким потолком. Существа здесь сидели самых разных форм и цветов. На Руби никто не обратил внимания. Вон там оборотни, наверное, и здесь не то дварф, не то… кто-то еще. Похож на смеска с человеком – редкость пока еще.
Перед Руби поставили кружку эля и оловянную плошку с овощным варевом. Он отдал серебряк и принялся за еду. Вскоре рядом села пара работяг и завистливо потянула носом в сторону эля. Руби махнул разносчице.
– По кружке за мой счет, – он бросил два медяка и повернулся к удивленным местным: – Я тут новый, кой-что узнать надо.
Двумя кружками он не обошелся, но скоро знал, что Янтари – они не как Нефриты, они шушера всякая, и правила Праматери для них то писаны, то не писаны, не разберешь. Поставили себе отдельный город, Барнстен называется, прямо рядом с Иркатуном, а все же наособицу. Там и хорошие дома есть, и поплоше, и совсем так-сяк.
А если старьевщик нужен, то сейчас проведут к старьевщику. Они в красильне как раз рядом со старьевщиком работают, вот вышли поесть хоть раз за день. Эти сведения стоили Руби еще два медяка. Интересно, что они накрасят после трех кружек на брата.
У старьевщика Руби объяснял, что есть у него тут, в Иркатуне, зазноба, она по-человечески все любит, и он решил одеться вроде как человек, ну чтобы понравиться побольше. Старьевщик покивал, мол, да, есть у янтарной шушеры такая мода, многие дварфо как человеки одеваться стали. Старшие ворчат, конечно. Нет, в платьях никого не видели, но сюртуки примеряют и котелки носят. Так, глядишь, скоро и определившиеся в котелках ходить станут.
С узлом покупок Руби зашагал, куда показали, а потом все же нанял кэб и доехал в Барнстен, в ту часть, где “так-сяк”: низкорослые двухэтажные дома; темный, неравномерно обожженный кирпич на втором этаже; облупившаяся краска на первом, уходящем наполовину в землю; и еще один, чердачный. Потолки там, должно быть, низкие-низкие – дварфы для себя строили. Мансардой этакое недоразумение не назовешь, но это явно жилые этажи – кое-где окна завешаны тряпками, а из одного выглядывает существо.
По всей улице видны следы ремонта, и не одного, но явно не самыми умелыми представителями горного племени.
Руби нашел вывеску с котлом, под которым в жести прорезаны языки огня, и спустился вниз. Был бы он чуть выше, пришлось бы пригибаться. Все же в скромном – по человеческим меркам – росте есть свои преимущества. Руби успел пожалеть, что уже поел – пахло тут лучше, чем в прошлом заведении. Но эля нужно взять, иначе разговора с хозяйкой не получится.
Здешний эль стоил две медяшки за кружку. Брать вторую Руби не рискнул, сразу приступил к делу и снял комнату на том самом чердаке, который ему так не понравился. Все равно придется переехать. Завтра он переоденется в человека, но постоялец, который меняет расы, обязательно обратит на себя внимание.
С утра пораньше он в образе дварфа найдет какой-нибудь закоулок, где можно снять бороду, вынуть подкладки и нацепить котелок. Что под плащом не сюртук, а туника, никто не увидит. Сюртук доедет свернутым до новой комнаты. А дальше Руби будет думать, что делать, как отправить сообщение Сатчу и вызнать, что, демоны подери, все-таки происходит.
А пока он сидел на продавленном топчане и смотрел в крохотное, давно не мытое оконце.
Сумерки заливали Барнстен чернилами февральского вечера. Прохожих стало меньше. Пробежал мальчишка – слишком коренастый для человека. Дварфо, значит. Прошла полусогнутая, определенно старческая фигура. Немного погодя появились две человечки. Мать с дочерью? Сестры? А впрочем, неважно! За ними крались два зверя.
Волков в городе не водится, бродячие собаки ведут себя иначе. Оборотни! Эйлин пару раз упоминала о неприятных происшествиях с участием этого племени. Далеко не все оборотни хорошо воспитаны, как Том, и придерживаются правил, приличествующих джентльмену.
Впрочем, откуда в этих местах джентльмену взяться…
Додумывал Руби, едва ли не кувырком скатываясь по лестнице.
Глава 43 о пирогах и лепешках
Четвертый стаканчик возымел поистине магическое воздействие на дварфов. Они рассматривали узоры, цокали языками, удивлялись. Безбородые – а так умеют с металлом работать. Каждый из дварфов сложил и разложил стаканчик по два раза. Вернули его, наполнив громоваром.
Мы с Софрой продегустировали это ядреное пойло… то есть, простите, огненный дварфийский напиток, и передали стаканчик Феидхелм. Та еще не такое пила. Гоблинша попробовала и кивнула: отменное качество, отменное. После чего опустошила стакан одним глотком.
Рсяк пришла проверить, что у нас происходит, и сунула нос в стакан. К восторгу дварфов громко расчихалась, походила по столам, покрасовалась на коленях у Феидхелм и вернулась на полку, откуда свесила морду и лапы.
Я достала хронограф. Девять вечера. За окном смотреть не на что. Составленная из маговоза и вагонов грохочущая гусеница летела сквозь темные поля и леса. Дварфы так и называли ее – состав.
Луна в третьей четверти то скрывалась за тучами, то снова подсвечивала однообразный пейзаж. Рельсовую дорогу проложили подальше от селений. Городки тоже показывались нечасто. Порой россыпи огней появлялись на полпути к горизонту, и только однажды состав сбавил ход совсем недалеко от города. Дварфы сказали, что тут наверное магистрат поумнее, чем в прочих. Понимают, что еще десяток-другой лет, и станет рельсовая дорога как тракт, только не для дилижансов и мобилей, а для вагонов.
Уже сейчас новые мануфактуры открывают там, где есть тракты. Дварфы были уверены – с рельсовой дорогой случится то же самое. Пройдет время, и кто не испугался, окажется в выигрыше. А те, кто кричали, мол, подальше от нас прокладывайте, еще сто раз пожалеют.
Через полчаса мы остановились. Не то селение, не то городок. Над ближайшим к составу крохотным домиком тускло светилась надпись “Фыркяч”. Дварфы вывалили наружу и потянулись к окну. Вышло с дюжину пассажиров из других вагонов. Софра устроилась на своей полке в обнимку с монстриком, уютно завернулась в плед и сходить отказалась. Я решила подышать свежим воздухом и посмотреть, что это за Фыркяч.
– Хе, наши своего не упустят, – хмыкнула Феидхелм, почесала Рсяк под горлышком, оставила ее в объятиях Софры и наказала никуда не ходить.
В открытом окошке домика виднелась голова в шальме. Сзади сновали гоблинята и тащили к окошку свежую выпечку.
– С капустой и яйцом – по пять медяков! – зазывала гоблинша. – С мясом – серебряк!
Существа отдавали монеты и получали теплые свертки с пирогами. Мы тоже взяли один с мясом и два без.
Маговоз глухо рокотал. Мы ходили туда-сюда по дощатому настилу. Там, куда стоял носом наш состав, стал расти огонек. Вскоре он разделился на три. Огни стали ярче. Еще ярче. И еще ярче. Рокот чужого маговоза перекрыл “наш”. С грохотом и лязгом мимо проехал точно такой же состав. Составы погудели друг другу короткими трубными кряками, и пришлый умчался в ночь. Только оранжевые огоньки дрожали какое-то время во тьме, а потом пропали и они.
– Это мы его ждали? – догадалась Феидхелм.
– Ага, – кивнул бывалый дварф. – Так-то рельс одна пара идет, а тут надвое расходится, чтобы пропустить, который в Боулесин. Под Иркатуном в Гыршаке уже нас пропускать будут.
– Гыршак – это ж орчанское, вроде. Орки пироги пекут? – удивилась Феидхелм.
– Не… Они лепешки хитро сворачивают, а внутрь все сразу намешано и с сыром запечено. Едешь в Боулесин – лепешки. Едешь в Иркатун – пироги. Пошли внутрь, скоро тронемся.
Последние пассажиры получили свои свертки, и местная гоблинша закрыла окно.
Тронулись. Заварили пахучий сбор, нарезали пироги. Дварфы устраивались с едой на лежаках. Софра завернула свой кусок в платочек и поднялась наверх, где поделилась с Рсяк, после чего потребовала подать ей стаканчик с взваром. Попав в такое приключение, подруга решила взять от жизни всё и еще больше.
По приобретенной в последние месяцы привычке я понюхала пирог и осторожно попробовала кусочек. Придорожная еда порой устраивала неприятные сюрпризы.
– Ешь, не бойсь, хорошие пироги, – отозвались от соседнего стола.
– Хорошие, – подтвердила Феидхелм. – Это когда на дилижансах мимо едут, то если одним тухлятину скормишь, они скривятся и уедут, так другие приедут. А тут что не то, так горняки же вернутся. Да и сами наши неумех погонят. Место-то на общинной земле, и община свой медяк имеет.
Я ожидала, что после еды попутчики станут укладываться спать, но дварфы пожелали веселиться. Одна компания попросила у нас стаканчик – тот, который с будто бы горными узорами – и принялась играть в кости. Судя по всему, на гранях были вовсе не точки или цифры, а какие-то знаки. Выкинувшие их песни орали или байки травили. То и дело вспыхивали споры, подошло ли рассказанное под сочетание.
Мне показали такие же кости – забавные, треугольные с острыми вершинами, по четыре грани. Каждая кость определяла какое-то условие. К примеру, одна – балладу спеть, добрую сказку рассказать или страшную историю, а может, просто что-то из жизни. Другая кость: герой эльф, дварф, человек или степняк. Третья – кто с кем ссорится. Четвертая – о чем… Всего костей шесть. Если не знаешь готовое сочинение под все условия, придумывай своё.
В нашем конце играли в “клёп-клёп-бах”. Два игрока садились за стол друг напротив друга, ведущий вставал сбоку. Клёп-клёп – игроки стучали обоими кулаками по столу. Ведущий кидал клёпку между ними. Выигрывал тот, кто – бах! – ловил ее внутрь хлопнувших ладоней. Проигравший шел по вагону на четвереньках, изображая перестук колес, а в конце свистел. Порой клепка пролетала мимо ладоней и ударялась в металлическую обшивку стены. “Бах” получался особенно звонким.
Следующего игрока выбирали, выкидывая “камень-кирка-кузня”: кулак, оттопыренный большой палец, распрямленные пальцы. Кирка дробит камень, камень бьет кузню, кузня кует кирку.
Порой вагон сотрясался на поворотах, и тогда дварфы орали “Камень! Уходим по полкам!” Подпрыгивая, они цеплялись руками за верхнюю лежанку, вставали на край нижней и быстро двигались в сторону. Столкнувшиеся дварфы выдавали друг другу тумака и возвращались на место.
Рсяк с интересом проследила за передвижениями, после чего внесла свою долю веселья: лупила “уходящего по полкам” дварфа лапой. Горняки мигом приняли новые правила игры и старались увернуться от когтистой черной молнии. Над тем, кому не удалось, неизменно смеялись. Попробовать себя в аттракционе “Рсяк и ее лапа” хотели все.
Мы познакомились с дамами. Старшая – Ингрида, главная сортировщица бригады. Родилась в Иркатуне, но решила поработать в горах, потому что интересно же. Две другие, наоборот, из гор, но решили пожить в Иркатуне месяц-другой, посмотреть на город. Кого-то из них пригласили, вторая поехала с подругой за компанию.
В полночь Софра вытащила скрипку, протянула мне тамбурин, а Феидхелм достала блок-флейту. После первой мелодии пришли из соседнего, вагона, “оловянного” – им, мол, слишком громко. Но старшая дварфа сказала, чтобы как пришли, так и ушли. Полчаса мы музицируем, хоть они тут у порога лягут.
– А если не уйдем? – господин потрепанных лет в таком же котелке выпятил вперед нижнюю губу, что должно было свидетельствовать о твердости намерений.
Микаэла пожала плечами:
– Если не уйдете, тогда час.
Мы поиграли обещанное время. Потом еще немножко поговорили. Потом дварфа объявила, что в нашем конце девочки ложатся спать, и чтоб не бегали тут. Она заняла лежанку под полкой Феидхелм и зевая, пробурчала:
– Если что, будите.
Две дварфы устроились напротив нас, а за ними – три дварфо. Остальные перешли подальше и продолжили “беседы” вполголоса.
Я задернула занавесь, отделяющую полку от прохода. Извиваясь как ужик, разделась до сорочки, повесила одежду на крючок и нырнула под два пледа, один наш, другой вагонный.
Лежать и двигаться одновременно было непривычно. Я приподнялась на локте и посмотрела проносящийся мимо тусклый пейзаж. Стало еще непривычнее. Легла. Посмотрела на луну. Луна посмотрела на меня. Я выпростала руку из-под пледа, чтобы занавесить окно, но не дотянулась. Приподниматься снова стало лень. Так и уснула.
* * *
Проснулась я от того, что по мне топталась Рсяк. В вагоне бормотала дюжина голосов. Я достала хронограф – половина девятого. Почесала монстрика за ухом. Отодвинула край занавески.
Дварфы-горняки – народ простой. По вагону бродили растрепанные бородачи в подштанниках и нижних рубахах. Обладательницы бакенбард красовались в тех же нарядах. Самые скромные завернулись в пледы поверх исподнего. Половина населения еще спала.
Феидхелм скромностью никогда не страдала, поэтому варила коф в короткой комисоли и узких панталонах до колена. Без шальмы.
Я извернулась, чтобы задрать голову. Занавеска Софры была задернута.
– Да не спит она уже. Так, прочухивается. Эй, остроухая, коф будешь?
Сверху послышалось несчастное курлыканье. Рсяк отозвалась руладой, а Феидхелм сунула под занавеску стаканчик с кофом.
– Через плед возьми, горячий же. – И обернулась ко мне: – Чай заварю, если из саквояжа достанешь.
Я кое-как натянула плед, засунула руку под свою полку и вытащила саквояж. Достала пакетик с чаем и чехол с туалетными принадлежностями.
Убедившись, что на меня никто не обращает внимания, после добычи чая я спустила ноги на пол – бр-р, холодно – кое-как завернулась в мягкую шерсть и побрела в другой конец вагона к удобствам.
Вернулась. Посмотрела на одежду. На лежбище. Сидя я почти достаю макушкой до верхней полки. Чтобы одеться, придется изогнуться уже не ужом, а…
– Та-ак парни! – от крика Ингриды я едва не присела. – Мы сейчас пледом перегородим, и чтоб сюда не сувались. А ты, – она кивнула баками на Феидхелм, – гляди, чтоб с того вагона не шли. Я потом сменю.
Дварфийские дамы быстро повесили плед поперек прохода. Из-за верхней занавески показались кудряшки Софры, рука с пустым стаканом и пятка. Стакан я забрала, и Софта с охапкой одежды прыгнула вниз.
Одевались мы быстро. Зеркала не было, поэтому собрали волосы друг другу, закрепили шпильками и гребнями. Софра вспорхнула под крышу вагона за шляпками – идти в вагон-ресторацию с непокрытой головой, наверное, неприлично.
Ингрида сменила Феидхелм, и та быстро привела себя в порядок. Мы все полюбовались, как она точными и ловкими движениями наматывает шальму без зеркала. Дварфийские дамы в восхищении цокали языками.
Горняки вытащили припасы к завтраку, а мы все же пошли в ресторацию. Поехать по рельсовой дороге и не зайти в ресторацию хоть раз – этого Софра мне не простит.
Мы успели занять последний свободный столик. Перед каждой поставили завтрак: маленькая плошка ячменной каши с маслом, маленькая чугунная сковородка яичницы на одно яйцо, а вокруг желтка кусочки ветчины, дольки слегка обжаренного лука, самую чуточку помидоров – из закруток, конечно, откуда бы свежим взяться в феврале. Никаких заказов, всем одинаково. К счастью, питье дали выбрать – коф или взвар. Я согласилась на пахнущий сеном серо-зеленый раствор. Едва официант стал наполнять чашку Феидхелм кофом, как она его остановила, понюхала коричневую жижу, сделала глоток, и я поняла – лишь осознание, что официант сам коф не варил, а до повара она не доберется, удержало Феидхелм от членовредительства.
– Принеси чистую, – только и сказала она, и официант с облегчением метнулся к кухне.
Софра и пробовать не стала, сразу попросила взвар. Подруга рассматривала ресторацию с таким интересом, будто старалась сохранить в памяти все до мельчайших подробностей: простые, деревянные без украшений стены с крючками для цилиндров и котелков, простые деревянные скамьи с обитыми грубой тканью спинками, простые деревянные столы без скатертей – последние скатерти сняли, когда мы входили в ресторацию. Видно, эта роскошь положена только обитателям “золотого” и “серебряного” вагонов.
Даже без скатертей ресторация выглядела лучше, чем многие придорожные таверны, а уж кормили тут вкуснее, и продукты не в пример свежее, но все это не стоило того восторга, который рисовался на лице Софры.
– И чего ты здесь не видела? – Феидхелм посетили те же мысли.
– Как чего? Ничего не видела! Это же ресторация в рельсовом составе!
Вернувшись, мы обнаружили, что дварфийские дамы рассматривают разошедшийся шов на тунике самой молодой. Дварфа едва не плакала – ехала к кавалеру, он встречать будет, а тут… Первый кавалер после определения!
Я достала со дна саквояжа ореховую коробочку, которую семья подарила мне на шестнадцать лет. Приличная девица должна уметь шить, подшивать, приметывать, заштопывать, подхватывать петли на чулках и главное, всегда быть во всеоружии, чтобы успеть зашить, подшить и далее, пока никто не заметил беды.
Дварфа благодарила за спасение, и нас окончательно приняли в дорожное братство… верней, в сестринство. Само собой разумелось, что вместо поисков приличной гостиницы мы снимем комнаты у дварфов. Для начала.
Рельсовая дорога огибала Иркатун с востока и уходила на юг, к побережью, в Эликон. Сами дварфы океан не любят, но сдались, когда подсчитали прибыль от доставки грузов. Скоро и туда пассажирские вагоны пустят.
Софра восхищенно вздохнула. А я порадовалась, что еще не пустили. Пришлось бы убеждать подругу, что ехать в портовый город – не лучшая затея для дамского трио.
Состав остановился у длинного деревянного настила. Два крепких низкорослых бородача вынесли наш сундук. С узлами мы управились сами.
Мне стало не по себе от такой толчеи – будто разом приехал десяток дилижансов.
“Золотые” расселись в мобили и кареты. Если хватило на одну из шести комнат в лучшем вагоне, то хватит и сообщить королевской почтой, когда следует встречать важных путешественников.
Для остальных, кто собирался прямиком в город, подогнали оникбус. Всем мест не хватило, велели еще час ждать.
Нас же посадили в открытую повозку с рядом скамеек. Две таких прицепили к “тягачке” и потащили к ряду четырехэтажных домов дальше, за мастерскими.
Я рассматривала жилье Янтарей. Казалось бы, никаких специальных деталей для украшения. Всё исключительно практического свойства, но форма и сочетание делают строения интересными: полукруглые дверные проемы, окна разных размеров, то по одному, то парой с общим выступом, и балконы, казалось бы, разбросанные без всякого порядка, разных форм и размеров.
– Любуешься? – подмигнула Ингрида. – У нас молодежь на строителей учат. Как новое готово работать, так для выпускного прожекта дают кусок дома строить. А материала – только-только чтоб закончить. И думай, дварфо, да чтоб жить можно было думай, да крепкий чтоб был. Вот и придумывают каждый свое.
И правда здорово.
– Все знают, что если в Барнстене кусок дома построил, значит, справный строитель, хорошо выучили.
– Где-где?
– В Барнстене. У нас тут вроде как свой город, не Иркатун. Барнстен называется. Мы вроде как отдельно от них, – продолжала наша спутница. – Сюда осколки пришли жить. Сто лет назад было дело.
– Осколки?
– Ну да. Отколовшиеся от клана. Первые дварфы в этих местах были неопределившиеся. Надоело им, что старшие шпыняют, так собрались из нескольких семей да и пошли жить отдельно. Так-то клан тут тоже есть, Нефриты в самом городе живут. А в Барнстене – мы, Янтарные. Это теперь наш клан. Янтарь – то ж не камень, ага, это смола набрала то и сё, сплылось оно вместе да и застыло. Вот как мы. Потому здесь у нас вроде как по правилам, как Праматерь завещала, а кой-где и не так. Праматерь же не только камни создала, но янтарь тоже.
Я оглянулась на подруг. Тот же огонь любопытства, что и у меня самой. Да, хорошо, что мы здесь остановились. Неправильных дварфов стоит рассмотреть получше.
Глава 44 о неуместных прогулках
Ингрида отвела нас к своей дальней родственнице, которая сдавала меблированные комнаты. У той как раз оказалась свободна небольшая квартирка – две спальни и гостиная. Мы отдали плату за неделю и получили ключ.
– Ты Сатчу писать будешь? – нарочито между делом поинтересовалась Феидхелм.
Адрес, куда писать, чтобы встретиться с квартетом, лежал у меня в заметках, а Феидхелм помнила его наизусть. Но сейчас я не была уверена, что хочу сразу вливаться в старую компанию. Стоит освоить и усвоить то, что мы делали с Бейлиром.
– Лучше ты... Узнай, где их можно найти.
Пока письмо дойдет, пока передадут Сатчу, пока он напишет ответ, я уже решу, что делать дальше.
Софра хотела задать вопрос, для чего состроила физиономию юной наивной барышни самого романтического толка, но Феидхелм на нее шикнула, и та дернула плечиком, мол, а я что – я ничего. Сменив выражение лица на “где тут ближайшие приключения”, подруга пожелала прогуляться по ряду лавок.
Торговая улица в Барнстене была одна-единственная, в самом центре. В мясную лавку и бакалею мы не заходили – Феидхелм сказала, что разведает, где в городке хорошая едальня, а нас попросила присмотреть недорогой нагревательный артефакт. В столице мы тратиться не решились. В Боулесине у Хиль была настоящая большая кухня. Здесь же кухни нет, но цены должны быть приятнее столичных раза этак в два, а может, три – все ж таки дварфийская вотчина.
И разумеется, эта дварфийская вотчина чрезвычайно привлекала леди Сайофру Файрен. Потомок эльфов вознамерился засунуть носик во все закоулки, полуподвалы и щели, куда могла бы протиснуться ее фигурка (в половину дварфийской), если подозревала, что там торгуют чем-то интересным.
А интересно Софре было всё.
Она рассматривала дверные ручки в “Глухом звоне”, будто ей скоро сдавать экзамен на строителя. В “Шаговале” разулась и засунула обе ноги в один сапог. Следующим был “Шов и клёпка” – здесь понадобилось пощупать ткань штанов для опасной работы в мастерских. Она медленно шла вдоль полок с инструментами в просторном магазинчике “Двенадцать зубьев”, стучала ногтем по стеклянным колбам, ретортам, вазам, стаканам и кружкам в “Треск и блеск”, нюхала смазки, полироли и совсем непонятные баночки в подвальчике с непонятным же названием “Пятый уголь”.
Наконец, в “Клепке-Бум” мы нашли целую полку нагревательных артефактов. Софру больше всего заинтересовал тот, к которому прилагалась емкость для песка.
– Как зачем? – удивилась Софра. – Коф делать! Песок греется, возишь по песку кофшик, коф варится.
– А если греть на артефакте?
– Не то! – дуэтом ответили Софра и “клёпочная” хозяйка.
Я не стала напоминать, что до сих пор было “то”. Очевидно, для меня разыграли бы представление “ах, как мы мучились; но зачем же мучиться впредь”. Я только спросила:
– И как его везти? Или будешь набирать песок при дороге каждый раз?
– Где-то крышка была, была крышка, – засуетилась хозяйка.
Крышка завалилась за стеллаж. Стеллаж двигали. И теперь крышка была вмята посередине, как раз там, где сходятся линии узора. Бортики, наоборот, выгибались наружу.
Дварфа почесала бакенбарды:
– Вы вот что. Ходьте в мастерскую к брату моему. Там, может, выпрямят. Другой у меня нету.
Из-за мятой крышки с нас взяли на пять серебряных меньше. Не девять гольденов, а всего восемь с половиной. Но вещь и правда полезная. И в два раза дешевле, чем предлагали в столице.
Софра прижала к себе добычу и бодро направилась к кирпичному зданию указанной мастерской. Изрядная часть лавок осталась необследованной. Полагаю, ненадолго.
Едва мы открыли дверь, как меня чуть не снесло с ног скрежетом, треском и раскатами грома. Дварфо в больших гоглах махнуло рукой в рукавице до локтя, мол, встаньте в угол и ждите.
Мы встали и ждали. Я ёжилась от шума. Софра огромными глазищами рассматривала устройство мастерской, которая, скорее, напоминала небольшой завод. Впрочем, кажется, у дварфов мастерскими зовется всё, от будки жестянщика до цеха в пять этажей.
– Пе-ре-ры-ы-ыв!
Грохот и скрежет стихли. Осталось шипение и глухой рокот.
К нам подошел дварф, тот или другой, я не могла бы сказать.
– Ну? Чего надо?
Показали крышку. Объяснили про “Клёпка-Бум”. Дварф пытался вспомнить, у кого из здешних в “Клёпке” сестра, потом махнул рукой:
– А все одно тут не возьмутся. Мы сейчас на штамп для мобиля молот настроили, вашу крышечку оно плюх в лепешку. Вам к мелкоделам надо. Как зайдете на северную сторону, направо по проулку, потом налево по Отжиговой, и дальше будут дома в три этажа, там вывеска с чайником. Спросите у Армара. Может, сделает.
Софра выскочила за дверь, едва пискнув благодарность, и побежала вдоль стены к северной стороне.
Не к добру.
Вынырнув из проулка на Отжиговую улицу, мы влетели в середину жаркого спора. Я ухватила Софру за ворот, остановила и потянула к стенке дома.
Дварфы, конечно, не степняки и даже не дигарские приверженцы традиций, но все-таки между яростно вздымающихся бород и усов лучше не становиться. Бакенбарды и пух в обеих толпах тоже наличествовали. Особенно пух. Молодежь, что человеческая, что дварфийская, обожает громкие противостояния и яростные споры. Неоперившиеся дварфо стояли в первом ряду и слева, и справа. За ними – дварфы в самом расцвете лет и те, кто уже начал седеть.
И все орали. Все три возраста и все три пола оглушительно орали.
Я не сразу заметила, что рядом с нами к стене прижимается совсем юное дварфо с чем-то странным в руках – с одной стороны винт, чтобы прикрутить к столешнице, с другой отчего-то катушка ниток, с одного боку шестерня с рукоятью, с другой – из захвата с винтом торчала иголка. Посередине – перекладины, шестеренки, пружины, винты, и все наружу.
Софра проследила за моим взглядом:
– Ой, что это? Какое… жуткое.
Казалось, мне в уши напихали шерстяного куделя. Только что две дюжины дварфов оглушительно кричали, и вдруг – тишина. На нас уставились и слева, и справа.
– Это остроухая, что ли?
– На четверть, – не задумываясь, ответила я.
– То-то им красивенькое подавай, – скривилась дварфа из толпы слева, повернулась к оппонентам и показала рукой на несчастное дварфо с устройством. – Ребенка обидели! Это красиво, да? Оно со всей душой, мол, чтобы всем польза была, даже тем, кто платить много не может! А вы как насыпались! Остроухую еще притащили с безбородой! Красиво?
– Не тащили мы! – возмутились справа и тут же продолжили против всякой логики: – Остроухие понимают в красоте! Не то что вы!
Снова поднялся ор.
Но не такой сильный, чтобы я не услышала, как дварфо со странной штуковиной шмыгнуло носом. А чтобы увидеть краснеющие глаза, и слуха не надо.
Я сделала шаг вперед и дважды хлопнула в ладоши. Замолчали не все и не полностью, но все же дварфа слева спросила:
– Ну? Чего надо?
– Позвольте поинтересоваться, поскольку мы оказались в этом месте… О чем идет спор?
– Я машинку для шитья сделало! Недорогую! А им не нравится! – со слезами в голосе откликнулось дварфо.
Поминутно уговаривая дварфов не кричать, я выяснила, что Фродио сделало машинку для шитья. Работала она по-старому – следовало одной рукой крутить ручку или попросить кого-нибудь. Ни ножной педали, ни магмеханики ей не полагалось. Как не полагалось ни красоты в деталях, ни росписи, ни выпуклых узоров, даже корпуса не полагалось – ничего, за что придется брать лишний гольден.
– Это же скажут, что Янтари совсем чуйку потеряли, раз уродище выпускают! – заволновались по правую руку.
– И правда, – я обернулась к Фродио. – Кто будет такой страх покупать?
Тот задрал пушок на подбородке и голосом задиристого цыпленка крикнул:
– Те, кому красоты не по карману! Зарабатывать будут!
Одна мамина приятельница одолжила у нее изрядную сумму, отдав в залог все украшения и столовое серебро. Она хотела уйти из салона, где хозяйка требовала трудиться, не разгибая спины. Пусть приятельница была лучшей швеей, но платили ей как всем, только работы больше давали. И решила она шить заказчикам самостоятельно. Но агрегат для шитья был слишком дорогим, чтобы накопить на него наемным трудом. А еще прочие необходимые вещи…
– По сколько ты свою штуку продавать хочешь?
– По шесть гольденов! Так-то меньше двенадцати не будет, если ногами вертеть да с цветочками. Еще кованые узоры на стойке делают! А зачем? У кого денег нет, тому цветочки не нужны.
Дварфы взяли перерыв от спора. Все же дварфийские споры – дело трудоемкое. В Корундэйле Феидхелм после споров с домовладелицей коф пила, а та – я видела однажды – шла отдыхать.
– И правда, – я повернулась направо. – Я знаю существ, кому такое устройство пришлось бы по вкусу. А у кого деньги есть, будут покупать красивое.
– Как же! Будут! – дварф из правой толпы невесело усмехнулся. – Сначала будут, а потом раскусят, что подешевше можно, и всё! Всё!
– Что – всё?
– Не будет больше красоты! – Он поднял руку вверх: – Глянь на дом.
Я глянула.
– Красивый?
Я кивнула:
– Да, я заметила, когда мы еще приехали, что вы тут интересно строите. Все такое разное, хотя и без цветочков, без узоров. Можно ведь и так?
– Можно, – кивнул дварф. – Если сначала выучить, то можно. А учить долго – как цвет класть, как линии, какие пропорции… знаешь, что такое пропорции? – Я кивнула. Все же не зря меня в гимназию отдали. – Так вот, линии не просто так проложили, а со смыслом. А если просто строить, раз-два-три-готово, то будет на двадцать, а то и тридцать процентов дешевле. Знаешь, что такое процент?
Проценты я тоже знала.
– Так вот, значит. Можно и дешевле, но без красоты. И ведь попривыкнут без красоты! И всё!
И эти правы, и те правы. Таким, как мамина приятельница, не до пропорций. Им бы прожить. Но с другой стороны, если и правда все кинутся покупать то, что дешево, и никакой красоты…
– А если красоты не будет, эльфы уйдут, и эльфиниты тоже, и красоты будет еще меньше, – еле слышно прошептала Софра.
Справа закивали:
– Вот! Дело остроухая говорит! Ну что, поняла, человечка? Иди, куда шла.
Софра испуганно отпрянула – осознала, что стала невольным камешком на одной из чаш дварфийских весов – и посмотрела на меня с надеждой.
Да что я ей, великий древний мыслитель, что ли? Что я могу?
Ах да. Я же цемент. Который призван скреплять.
Наверное, и раньше люди становились между двумя силами и находили путь. Поэтому вырос Вавлионд.
И все еще растет. Здесь, сейчас…
Но я же не механик, я даже не художник! Зачем она на меня так смотрит? И Фродио это… Смотрит. Одна как несчастный котенок, второе как побитый щенок.
И я посередине.
– Простите, дон…
– Герар.
– Дон Герар. Неужели это так дорого – подобрать линии, формы и цвета для одного небольшого предмета?
– Эх, человечка, человечка. Учиться долго надо! И потом каждой партии делать – тоже долго! Это же как, не просто нарисовал. А нарисовал – склепал, не понравилось – новое рисуй. И опять клепай. За время платить надо, да не как за молотком тук-тук. Хорошие придумщики много берут. А придумывать для каждой партии надо. Не будешь ведь клепать тысячу штук одинаково!
– Почему?
По обеим толпам пронесся возмущенный вздох, будто я спросила, почему нужно есть или пить.
– Ну как… это… представь, что во всяком доме будет одно и то же.
– Молотки ведь одинаковые. А машинка эта – как молоток. Она же для заработка. Один дварф, который уже обучен цвета и линии складывать, придумает всё, нарисует, а потом только клепайте. – Я поймала презрительные взгляды с обеих сторон и постаралась объяснить. – Вы говорите – посмотри на дом. Но сейчас в королевстве живет множество семей, которые были бы рады конурке хоть в самом простом доме. Им не до красивых линий. И мастерицы работают с раннего утра до позднего вечера на злых и прижимистых хозяек, потому что не могут купить свою собственную машинку для шитья. Думаете, у них и сейчас много красоты вокруг?
Фродио завозился:
– Ну если чуть-чуть красивей, то будет семь гольденов стоить или даже шесть с половиной. Все равно ведь дешевей, да?
Как там говорила моя матушка, когда клиентка, жгучая брюнетка с острыми чертами, заказывала ей чепец с розовыми цветочками в салатовых кружевах: “Не сделаю я – сделают другие, а мне денег не достанется”.
– Дон Герар, если не сделаете вы, сделают другие.
Дварфы думали. Наконец, Герар махнул рукой:
– Добро. Фродио, даю тебе неделю с Арслонгой, сделайте твою дешевую штуку, чтобы можно было без слез смотреть. Ежель получится, триста штук склепаем, а может, и все пятьсот. Только повезем в разные места! И все равно… попомните мое слово. Когда-то будет всё один на другой похоже, и без красоты. И дома как коробки, и мобили – как из прямых листов железа собраны. Сами взвоете. Ты, – он ткнул в меня пальцем, – не доживешь, а вот подруга твоя очень даже. И ты, Фродио, еще увидишь, что я был прав, а только поздно будет. Вспомнишь тогда дядюшку Герара.
Дварфы разошлись работать. Мы двинулись дальше по Отжиговой.
И то, что было дальше, мне не понравилось.
Странные они здесь. Только что орали друг на друга, что им красоты не хватает, и тут же рядом, пять минут пройди – облупившаяся краска, кирпичная кладка с выщербинами, старая и не лучшего качества. Я вынула хронограф: половина пятого. Что ж, часок у нас есть. Потом начнет темнеть. Настолько потертым кварталам я не доверяла бы даже в Ксинме.
Сквозь ткань ридикюля пальцы нащупали громотык. На месте. Повезло, что перед памятным купанием мы как раз отдали наше грозное оружие на подзарядку, а потом я чудом вспомнила забрать.
– Софра, у тебя громотык с собой?
– Пф, зачем? Здесь же дварфы.
И на что я надеялась…
Хотелось бы за час всё успеть.
Вывеска с чайником свисала с перекладины на двух клочьях проволоки. Я заволновалась за нашу крышечку.
Окна выходили на теневую сторону дома, и когда мы оказались внутри, глаза не сразу привыкли к полумраку.
– Дон Армар?
– Я это. С чем пожаловали?
Если Армар, а не Армаро, значит, определился. Точно, сквозь пух на подбородке уже пробиваются черные волоски. Что ж, попробуем поверить, что для выпрямления крышечки у него опыта достаточно.
А впрочем, ему же сорок лет. После поездки в вагоне горняков я стала мыслить как дварфы.
– Нам нужно выпрямить крышку для ящичка.
Армар осмотрел пострадавший предмет:
– Бахалка нужна. Ну такая, большая и мягкая. Ай… заверните за пекарню, там будет вывеска рогаликом. Пройдите еще два квартала и по левой стороне будет синяя дверь. За угол зайдите, спуститесь в подвал, там Хрындуль сидит. Он у меня бахалку взял. Я б сам сходил, да подвернул утром ногу. Так что, если надо вам, идите к Хрындулю. Да поосторожнее, там уже совсем край, всякие живут. До темноты обернуться надо.
Я бы не пошла. Я бы отложила починку крышки до лучших времен. В конце концов, нам еще нескоро ехать. Использовать песок можно и без крышки.
Но Софра удрала вперед.
Пришлось быстро идти за ней.
Интересно, этой остроухой “недозрелке” сорока с лишним лет так хочется крышку починить, или нашелся повод побегать по кварталам, где “всякие живут”?
Я нагнала Софру на полдороге к синей двери. Пока уговорю, уже и дойдем.
Кварталы эти мне совсем не нравились. Вокруг прибавилось разных существ. В дварфийских днем все работают, а здесь явно слонялись просто так. Или же работают ночью… Нет, не нравилось мне тут.
К тому же, я переоценила длину дня. Небо затянуло плотными облаками, а близко стоящие дома загораживали улицу от остатков лучей. Я взяла Софру под руку и ускорила шаг.
Хрындуль велел подождать, стучал по каким-то жестянкам колотушкой с каучуковым концом, потом проворчал, чтоб мы шли назад к Армару. Он как с бахалкой закончит, так сам ее принесет. А штуку починить – так у Армара можно оставить и забрать завтра.
Едва прошли синюю дверь, как я затылком почувствовала опасность. Прислушалась. Странно. Будто когти постукивают по неровному камню. Хотелось побежать. Но старая, плохо уложенная мостовая не дружит с сапожками на каблучке. Жаль, что потеплело. Я бы еще ходила в зимних, на плоском ходу.
Перевесила ридикюль на левую руку. Правой влезла внутрь и припрятала громотык в рукав. Шепотом спросила:
– Софра, ты слышишь? Сзади.
– Ой… там…
За спиной рычаще рассмеялись. Оборотень? У них тоже хороший слух.
– Беги.
– Ну нет!
Я развернулась на каблуке. Левой рукой затолкала Софру за спину, правую выкинула вперед и стрельнула в морду того, кто прыгнул первым.
Двое. Их двое.
Первый заскулил, осел, закрутился, закашлялся. Второй зарычал уже вовсе не весело и вцепился мне в запястье – по счастью, сквозь рукав, но громотык я выронила.
С воинственным визгом Софра лупила волка ридикюлем.
Справа метнулось нечто в белой рубахе с бородой, в бок волку прилетела подошва сапога, и когда он удивленно посмотрел на нового противника, вторая нога нашего защитника приземлилась на морду.
– Дамы, полагаю, вам лучше подняться ко мне. Софра?
– Руф? Ты-ы?
Пока Софра захлебывалась восторгом, я подобрала громотык, взяла подругу за руку и быстрым шагом пошла туда, куда указывал дон Стоун.
Откуда он тут?!
Мы зашли в обшарпанную дверь. Прошли через коридор со стенами, которые красили, должно быть, когда еще только построили это здание, лет двести назад. Руф топал сзади. Размер коридора никак не позволял идти рядом.
– Дамы, сейчас налево, на лестницу, и под самую крышу. Увы, я живу там.
– Вы? Здесь?
– Я один.
– Вы один?
– Эйлин!
Софра захихикала. Я обернулась. Ладно. И правда, что это я…
– Ты здесь живешь?
– Сегодня въехал.
В голосе Руфа звучало такое облегчение, что я аж устыдилась. Немного.
Мы вошли в конуру с одной скошенной стеной, низким топчаном и окном, которое начиналось едва ли не от пола, а заканчивалось у пояса. Похоже, что от мансардного этажа под нами отделили еще и чердачный этаж, чтобы сдавать одно место вдвое дороже.
– Руф, как ты здесь оказался? И что ты предлагаешь делать дальше? Мы не можем ночевать в этой комнате.
– Хм… Я устроюсь на полу.
Я покачала головой.
– Эйлин, если ты полагаешь, что моё присутствие неуместно, я могу…
– Руф! – Я нервно рассмеялась. – Здесь даже нам с Софрой на двоих места не хватит. К тому же, дверь не кажется мне слишком надежной, а ты один не справишься с тремя-четырьмя негодяями. Странно, будто и не дварфийские кварталы.
– Когда-то были дварфийскими, но сейчас кто только не живет. Как вы здесь оказались?
– Долгая история. Давай сначала доберемся до нашей квартиры. Мы снимаем в приличном месте, и тебя там тоже устроим. – Я выглянула в окно. – Ого!
На темнеющей улице стоял страж с фонарем. Одного голого проходимца кутали в драное одеяло, второй натягивал штаны – видно, принесли. Страж что-то им выговаривал.
– Пойдем. Пока там страж, мы доберемся до конца улицы, где уже и фонари есть, и места поприличнее.
Страж тем временем совершил странное: остановил двух дварфов, поманил пальцем одного из них, поднял фонарь и пристально рассмотрел его бороду… даже пальцем попробовал?!
Руф покачал головой:
– Мне нельзя показываться стражам. Меня ищут.
– За что?
– Это тоже долгая история. Я посмотрю, может, есть второй выход.
В дверях он обернулся:
– Признаться, я боялся, что оборотень не выдержит молнии. Но этому повезло больше, чем жутковолку.
И ушел.
Так.
Так.
Так!
– Софра, ты рассказывала кому-нибудь про поломку дилижанса?
– Пф, нет, конечно, я и вспоминать не хочу.
Жутковолку не повезло…
Дварфов в дилижансе не было. Откуда он мог знать?
Если только…
Руфа ищут. Страж проверял, не приклеенная ли борода у дварфа-прохожего.
В посольстве эльф сказал, что наш резонанс великолепен “для людей”. Тогда я не обратила внимания.
Так…
Руф вернулся.
– Увы, черный ход заколочен.
Я присмотрелась к его фигуре. Кто в дилижансе был из людей… Слишком низок для человека, мужа орчанки, слишком молод для законника.
А значит…
– Скажи, у тебя не осталось того замечательного кракензоля? Мне бы снова, – я сделала паузу со значением, – снова пару глотков не помешало бы.
Вздрогнул. Вздохнул:
– Надо же так бездарно попасться. Увы, нет, десятилетнего не осталось. Сейчас во фляжке шестилетний, но тоже неплох. Хочешь?
– А бороду снимешь?
Софра веселилась.
Руф замялся.
Только сейчас я сообразила, что человек под личиной дварфа не просто так скрывается. Меня пробрал озноб. Нет, я не хочу верить, что такой великолепный музыкант совершил некое ужасное преступление… в Боденсии? Если у него акцент не дварфийского рода, то боденсийский.
– Ты ведь из Боденсии, да?
– Да… Эйлин, что ты себе надумала? Что я шпион? Или убийца, скрывающийся от правосудия под бородой в квартете Сатча?
Я молчала. Не признаваться же.
– Всё наоборот. За мной охотятся некие нечистоплотные господа. Если меня найдут, то… Нет, не убьют, но… Дамы, я непременно расскажу вам эту историю, но сейчас и правда нужно выбираться.
Я глянула за окно. Страж не уходил, он с кем-то еще разговаривал.
– Так… Нам нужно пройти мимо так, чтобы страж не узнал в тебе человека… но и дварфа тоже видеть не должен. О! Они же мужчину ищут, не так ли?
Даже в полутьме я заметила, что Руф запаниковал.
– Эйлин, что ты задумала?
– Раздевайся.
– Что-о?
Нам нельзя шуметь. Рухнув на лежанку, Софра беззвучно тряслась от хохота.
Глава 45 о важности фляжек
Руф… то есть, Рубиус смущался, оставшись в одних подштанниках и длинной рубахе. Софра пищала от восторга и утирала слезы. Я объясняла, что он не первый мужчина, которого я вижу в подштанниках с подвязками для носков под коленями. Второй – но об этом я не говорила. Я говорила о том, что сейчас почти темно, деталей его одеяния все равно не разобрать. Нам нужно закончить, пока не стемнело совсем.
– Эйлин, я неплохо вижу в темноте, – выдавила Софра, чем ничуть не улучшила положение.
Я отвернулась. Расстегнула нижние пуговицы жакета и развязала тесемки юбки. Пальто у меня достаточно длинное, нижняя юбка сегодня серая, никто не заметит.
Софра сообразила, что при виде Рубиуса в юбке смеяться все-таки не стоит.
Его плащ доходил до середины бедра. Женщины обычно носят длиннее, но в бедных кварталах существа надевают то, что попалось по сходной цене, поэтому никто не удивится. Юбка, правда, поднималась на две ладони выше, чем положено. Сапоги у Рубиуса довольно высокие, до середины икры, и видно, что мужские.
Рубиус подумал о том же.
– Прости, но у тебя нет второй пары чулок?
Подол моего пальто приходился на обрез сапожек… не заметят.
– Я могу разок и без чулок пройтись. Пояс нужен?
– М… пожалуй, нет, я подверну и застегну на своих подвязках.
Я снова отвернулась. Сняла чулки. Бросила Рубиусу один, потом другой. Тот их натянул, защелкнул. Сапоги наполовину расшнуровал и вывернул голенища наружу, обвязав концами шнурков. Получилось недурно, хоть и несколько вызывающе.
Теперь шляпка… Я сняла шарфик и свернула нечто на манер гоблинской шальмы, закрепив брошью. Пойдет. Концы волос бывшего “дварфа” я упрятала внутрь.
Если бы я не заметила рваное дыхание Рубиуса, над которым проводила манипуляции, то не поняла бы, что к чему. Но я заметила. Поняла. Замерла. А потом отошла на шаг так поспешно, что сама удивилась. Рубиус и вовсе дышать перестал.
– А если страж к нам все же прицепится? – засомневалась Софра. – Нас примут за веселых дам. Другие в таких местах вечером без мужчин не показываются.
Иногда я люблю подругу… то есть, больше, чем обычно. Ее вопрос будто разбил странное стекло между мной и Руфом… Рубиусом. Рубиусом-Руфом.
Бывший дварф задумался, порылся в свертке одежды и выудил фляжку.
– Эйлин, и правда, хочешь глотнуть? Последний шанс! Похоже, нам с этой дамой придется расстаться.
Я отказалась.
Рубиус, уже ничего не стесняясь, задрал подол и засунул фляжку под подвязку.
* * *
– И как вы в этом ходите?
– Руку на место! Привыкнешь. Держи узел двумя руками, чтобы не дергать то, что не положено.
По коридорчику Рубиус двигался впереди нас – я настояла осмотреть его в полный рост. Пусть и тусклый, но какой-никакой светильник на первом этаже был.
И конечно же, страж с кокардой капрала немедленно нас заметил.
– Тэк-с… что у нас тут? – капрал сделал круг, оглядев мои чулки на Рубиусе со всех сторон, и ничуть не смущаясь, осветил их фонарем. – Тут вам не столица, госпожа, чтоб юбки коротить… – он быстро глянул в лицо “госпоже” и вернулся к созерцанию подола и ниже.
Ножки у Рубиуса и правда красивые. Зря он стеснялся снимать штаны.
– Госпожа, боюсь, придется препроводить вас в участок, переговорить, – капрал шевельнул бровями и показал подбородком на ту самую синюю дверь, – обыскать…
– За что? – тоненько пискнул мой соратник и, элегантно заплетая ножку за ножку, в смятении сделал шажок назад. – Ах!..
Выскользнув из-под подвязки, фляжка ткнулась ребром в мостовую, помедлила и улеглась плашмя на отполированный ногами камень.
– Тэ-эк-с, – капрал живенько подобрал озорной сосуд и хохотнул: – Придется проверить, что скрывает наша прелестница под юбками.
Софра скороговоркой взвизгнула “что вы себе позволяете”. Я изобразила возмущение на грани обморока. Рубиус довольно точно меня скопировал. Капрал убедился, что скабрёзность смутила всех задержанных, отвернул крышечку и принюхался. На его лице промелькнула гамма чувств от радостного узнавания через недоверие к решительному предвкушению.
– Хм… хм… однако… Дамочки, не видели, у кого выпало, нет? Не видели?
Рубиус мотнул головой – нет, мол, впервые вижу. Я пожала плечами.
– Подождем, может, кто-нибудь станет искать такую ценную вещь.
Приоритеты у капрала немедленно поменялись: не глядя больше на ножки “дамочки”, он прошествовал в участок, мыслями находясь в компании намного более привлекательной госпожи Фляжки.
* * *
Брови Феидхелм уползли под шальму.
– Это кого вы притащили?
Прищурившись, она водила взглядом по Рубиусу:
– Где-то я тебя, парень, видала.
Дамский маскарад гоблиншу ничуть не обманул. В отличие от маскарада “Руфа Стоуна”.
Рубиус потянул из узла бороду:
– Госпожа Хохмучж, вы знали меня как…
– Ах ты поганец! – гоблинша замахнулась на него полотенцем.
Замахнулась, но не стукнула. Зато хорошенько треснула себя по колену – от расстройства.
– И как я не увидела, что борода клееная, а? Позор на мои морщины.
Гоблинша рыкнула от обиды и пошла за тарелками.
Рубиус заперся в ванной комнате и вышел оттуда человеком в рубашке, жилете и брюках. Мужского пола.
Надо сказать, человек из него получился лучше, чем дварф. Даже пришлось напомнить себе, что не стоит молодой даме так пристально рассматривать молодого джентльмена. А в том, что Рубиус джентльмен, а не работяга или селянин, я была уверена. Работяг сызмальства на пианофорте не учат. В этой части биографии он явно не соврал.
Ужинали впятером. Феидхелм купила столько колбасок, что хватило на всех – наверное, запасалась на случай внезапного аппетита Рсяк.
Греющему артефакту с ящиком для песка гоблинша обрадовалась едва ли не больше, чем Софра. Я давно подозревала, что Феидхелм готовит не только из необходимости питаться.
К колбаскам прибавилась плошка с тушеными кореньями. Хозяйственная Феидхелм замотала варево в полотенце, чтобы не остыло.
Часть гостиной владельцы отвели под столовую: стол на четверых, буфет с посудой. Внизу буфета, за левой дверцей – маленький холодильный короб. Гоблинша уже и кристалл зарядила. В коробе ждали своей участи яйца, сыр и остаток колбасок.
За ужином Феидхелм предложила:
– Давайте-ка наоборот ляжем. Вы две в ту спальню, где одна большая кровать, вам не привыкать. А мы с этим пройдохой в ту, где две маленькие.
Согласились. Пока Феидхелм делала на новоприобретенном артефакте взвар для меня и коф для остальных, мы с Софрой перенесли вещи. Разумно, что Феидхелм и Рубиусу достанется по односпальной кровати. В комнате с “Лолой” Феидхелм уже жила и никаких неудобств не выказывала, а раскусила она Сотра еще там, по дороге в Дигар, в таверне, едва он подошел к нашему столу.
Что же касается Руфа-Рубиуса, то… я ехидно улыбнулась. Одна на двоих спальня с Феидхелм будет ему карой за притворство. Мог бы и раньше признаться.
Вернулись за стол. Феидхелм поставила коф, чай с булочками и вопросительно посмотрела на Рубиуса:
– Сейчас расскажешь, или как попьем?
– Можно и сейчас.
Рубиус правильно понял, что от гоблинши спасения нет, и лучше признаться сразу.
И признался.
Против ожидания, развеселила история только Феидхелм. Софра осталась серьезной:
– Пять дочерей? – уточнила она. – А имение, наверное, майорат?
– Да. В этом-то все и дело.
– Это что за зверь? – не поняла гоблинша.
Я объяснила:
– Наследует старший из ближайших родственников мужского пола. Если сына нет, то кто-то из побочных ветвей.
– А вдову с дочерьми, значит, на улицу, – Феидхелм перестала улыбаться. – Значит, кровь из носу надо пристроить всех девок замуж, и чтоб хотя бы один муж был при деньгах, и лучше слюнтяй, чтоб его самого к рукам прибрать, да?
– Да. И знаете, дамы, как-то обидно, что меня таковым посчитали.
– Слюнтяем? Ой ладно. Это не тебя слюнтяем посчитали, это у него связи есть, чтоб травки добыть или амулетики, чтоб у тебя разжижение мозги случилось, – легко объяснила Феидхелм. Руби передернуло. – Поискуху ту, с которой он тебя находил, просто так чужакам не дадут. Ты вон как извернулся, чтобы тебе секрет рассказали. – Гоблинша покачала головой: – Да-а, жениться тебе никак нельзя. Дрянной у вас обычай, человеки.
– В Вавлионде майората нет, – вставила я. – Нас учили, что майорат признан негодным порядком наследования. У нас через пять лет брака хозяйство считается принадлежащим мужу и жене в равной степени. После смерти одного переходит второму. А после смерти обоих достается либо тому из детей, кого назначили в завещании, либо старшему, если завещания нет. Сын это или дочь, неважно.
– Тебя неплохо учили, – улыбнулся Рубиус.
Подлизывается.
– В предпоследнем году у нас был класс по законам Вавлионда, а в последнем – других стран. Чем дальше, тем, конечно, меньше рассказывали. А вашу аристократию, Рубиус, я ненавижу. Ой, прости! Я не аристократов ненавижу, а все эти ваши младшие, средние, старшие, титулованные, нетитулованные… У нас как-то проще.
– Ну да, ну да, проще у нас, – проворчала Феидхелм. – Остроухая наша вон тоже то ли леди, то ли нет.
Софра картинно закатила глаза:
– В Ксинме всех эльфинитов, у кого хоть четверть, называют леди. Это местная традиция. А так я не аристократка, конечно. В Вавлионде аристократов чуть-чуть осталось. Графы и бароны над землями надзирают, а остальные так… Дай еще булочку, будь добра.
Рсяк мявкнула, напоминая, что ей бы тоже булочку. И колбаску. С каждого. Феидхелм дала одну от всех и отправила на буфет трапезничать.
– А интересно, кто не такой верткий, как твой Стаборн, как управляется? – Феидхелм вспомнила, с чего начался разговор.
– Стаборн не верткий. Те, кто верткие, заранее озаботились счетом в банке. Обычно, как только принимают наследство, начинают копить для следующего поколения. Если наберется достаточная сумма, можно снимать проценты и как-то прожить. Это называется рента. Если недвижимостью распоряжаться разумно и еще к тому же завести дело, с дохода можно купить дом где-нибудь в городке, куда семья переедет после смерти главы. Но даже при подобных предосторожностях стараются выдать дочерей замуж пораньше. Незамужняя дочь после смерти отца, если денег совсем нет, пойдёт в приживалки к дальней родне или гувернанткой. Но это значит, что в свой круг ей уже не вернуться даже через замужество.
– Какой круг?
– Круг мелкой аристократии в мелком городке, где все всё про всех знают, и не дай Небеса тебе прийти на званый вечер в платье прошлого сезона. В наших разъездах был один случай…
От рассказа про приключения в Шалбайоне хохотали все. Никогда бы не подумала, что “дварф Руф” обладает способностями на лету сочинить модное платье.
– Потрясающе! А как вы оказались там без Сатча?
Рубиус стрельнул глазами по сторонам, будто что-то скрывал. Ну и ладно, подумаешь.
Я переменила тему.
– И вы без Сатча выступали? С Сотром?
– Да, представь. Этот балбес еще станцевать решил. Горский танец! Хозяева были в восторге. Такого в этом сезоне ни у кого не будет. Но рисковал Сотр, конечно, зря. Кажется, один господин его раскусил, но надеюсь… хм… Демоны!
– Что?
Рубиус выглядел так, будто у него заболел зуб.
– За Сотром в Боулесине кто-то следил. Мы так и не поняли, кто. Я должен был подумать, вдруг это связано с тем господином.
Я хлопнула себя по лбу. Феидхелм кивнула:
– Ага. Вот-вот. Забыла? Говори давай, нарочно же раньше сорвались.
– Не намного раньше. Рубиус, когда мы посещали званый вечер баронской семьи, лорд Бейлир упомянул, что за Сотром следили, и… я не буду вдаваться в подробности, если позволишь, но знающие существа сказали, что это похоже на методы специальных служб. По меньшей мере, я поняла это именно так. И что интерес к Сотру не очень понятен, потому что Сотр обыкновенный парень, а не сын шултана.
Рубиус побледнел.
– Он ведь горского шишака сын, да? – уточнила Феидхелм. – Ну я так поняла, когда ваш малец еще Лолой был. Он мне рассказывал, как дёру дал.
– Да. Сын вождя. – Рубиус помолчал. – Значит, королевская служба. Демоны! – И внезапно стукнул кулаком по ладони. – Слимслик! Он от них. Мне еще тогда показалась странной его история. Вроде бы и правду говорил, но не всю. Теперь понятно. Определенно, он от них! Но ведь он же нас и предупредил. Ничего не понимаю. И арестовать пытались меня, а не Сотра.
Какое-то время мы обменивались сведениями. Похождения квартета в Боулесине, история нападения на театр, непонятный господинчик-почтовик – все это выглядело очень странно, хотя и невероятно занимательно.
В Иркатун квартет ехал ночью. Баронский сын любит крутить рычагами по темноте. Возможно, наблюдатели их потеряли. На темном тракте, конечно, не очень много мобилей едет, но поди разгляди, какие там цвета.
– А может, конкуренты – конкурентами, а специальные службы отдельно? – задалась вопросом гоблинша. – Хотя ты говоришь, что Слимслик против своих вроде как был.
– Получается, что так. Конкуренты действительно отдельно. Надо Сатча предупредить.
– Тебе нельзя соваться. – Феидхелм погрозила Рубиусу пальцем. – Я завтра поеду. Шальму только надо сменить на какой-нибудь шарфик посерее. А вы тут сидите.
– Феидхелм, – возмутилась я. – Нас ведь не ищут.
– Остроухая тоже приметная, а ты… хе-хе… за компанию, – и улыбнулась самым гнусным образом.
Глава 46 о продвижении в должности
Уснула я быстро. То ли Феидхелм добавила сонных травок мне в чашку, то ли и правда треволнения этого дня выжили все силы, но я едва коснулась подушки, а открыла глаза – и новый день.
Софра уже встала. Я накинула пеньюар и вышла в гостиную. Подруга, прикрыв глаза, потягивала коф. Феидхелм не было. Но… Демоны, я совсем забыла, что в нашу женскую компанию затесался этот недодварф.
Рубиус вскочил из-за стола и отвесил поклон:
– Доброе утро. Эйлин, присоединяйся, я сделал яичницу с сыром и колбасками.
От удивления я даже забыла, что выплыла к чужому мужчине в ночной сорочке и пеньюаре.
– Рубиус, твои таланты поражают мое воображение.
– Сначала попробуй, вдруг меня не за что хвалить? И прошу, для друзей я Руби.
Я кивнула, быстро заскочила в ванную комнату, пробежалась назад и оделась как можно быстрее.
Яичницу Руби жарил все в том же коробе для песка. Кухонной утвари здесь не было. Нож Феидхелм возила с собой еще из дома, остальное в Корундэйле мы добрали у старьевщика и сдали ему же за несколько медяков перед отъездом. Теперь же у нас есть нагревательный артефакт. Боюсь, гоблинша захочет разжиться и сковородой, и кастрюлей... Кажется, скоро придется покупать еще один сундук.
Я покончила с яичницей – вполне недурственной, надо сказать – и пила отдающий кофом взвар под рассказы Руби о жизни в Синей мыши, когда из прихожей послышался стук. Голос Феидхелм поминал множественных хухрюков. Не успела я подняться, как Руби подскочил на помощь.
В гостиную он вернулся с грубо сколоченным ящиком, в котором грохотали две кастрюли, чугунная сковорода, половник, дуршлаг, разделочная доска и странное устройство с колесиком, ручкой и двумя лопатками из металлических полосок.
– Вот. Девять серебряков. Новое! Эх, жалко, там за три с половиной гольдена всё, что надо, продавали, одним чохом. Но куда нам столько.
– А это… – я показала на странное устройство.
– А это яйца взбивать.
Феидхелм крутанула ручку. Полоски слились в сплошное серебристое мерцание.
– Ну все, я поеду. Через четверть часа с конца Торговой дилижанс едет. Узкий такой, чтоб по городу удобно. Почти до центра Иркатуна довезет. Я узнаю, где твое Дымклочье. Если сегодня меня не будет, не тряситесь. Могу и у Сатча заночевать. Там вроде наших много.
Феидхелм посадила Рсяк в котомку и уехала.
Софра допила коф, покрутила ручку на яйцевзбивателе и ушла прогуляться. Еще бы. Вторая половина Торговой ждет. Подруга взяла два гольдена. Остальные деньги оставила дома. Мудро.
А я принесла записи. И те, что сделала у Бейлира, и тот ритмический рисунок, что играли дварфы.
В дварфийских кварталах днём существа обычно на работе. Поэтому можно не опасаться, что на звуки придут соседи. Неподготовленное существо решило бы, что происходит нечто нездоровое. А если бы еще и увидело…
Я записала четыре партии. Две простые, две сложные. Все четыре мы с Руби изобразить не смогли. Я взяла на себя одну сложную, он двумя руками выстукивал две простых, но и так получилось неплохо.
Теперь заглянувшее существо непременно попятилось бы, тихо прикрыло дверь и побежало за лекарем: Руби крутился по гостиной, размахивал руками и перебирал пальцами по воображаемому пианофорте, напевая мелодию, которая выходила из-под невидимых клавиш, а я стучала ложками по столу те две партии дварфийского ритма, что мы выбрали для основы. Немного покрутившись, Руби бросался к карандашу с разлинованным листом и записывал, записывал, записывал, а после снова крутился. Я же стучала, не останавливаясь, чтобы не сбиться.
Лекаря, однозначно лекаря.
Софра вернулась с коробочкой засахаренных орехов, пузырьком красных чернил и голубыми перчатками с застежками нового вида – две металлические части легко соединялись с еле слышным щелчком, а держались крепко. Для Софры с ее тонкими запястьями это было настоящей находкой.
Коробочку с орехами поставили среди записей. Чернила Софра открыла, засунула внутрь зубец вилки и провела полоску по краю бумаги. Подула. Еще подула. Красный след исчез.
– Вот. А теперь смотри, – она капнула водой, и полоска появилась снова. – Как высохнет, опять пропадет. Сказали, что через три-четыре дня пропадет совсем. Но и так здорово, правда?
Я кивнула – конечно, правда. Новая игрушка Софры, по крайней мере, много места не займет.
Попробовав чернила еще пару раз, Софра спрятала пузырек и присоединилась к нам четвертой партией. Наконец, весь ритм прозвучал, как надо.
Руби водил руками, перебирал пальцами, напевал, писал ноты. Закончив с привычным инструментом, он пробормотал: “А теперь для трубы”, вытянул губы и от “пам-пам-пам” перешел к “ту-ру-ру-у”. Я придвинула к себе партию пианофорте и принялась петь вместо него. Руби застрочил по скоростью пишмашинки – недавнего изобретения безо всякой магии, исключительно на сочетании металла и ловкости рук. Эту штуку держат в некоторых конторах пока еще больше для форсу, чем для дела, но в умелых руках пишмашинка стрекочет песню бешеного кузнечика с припевом из звонкого “блямс”.
Пальцы Руби двигались, конечно, помедленнее, но все же я никогда не видела, чтобы так быстро выводили нотные знаки. Казалось, он старается поймать ускользающие идеи, пока они не исчезли окончательно, вильнув на прощание хвостом из смутных ощущений правильности и неправильности. Софра выстукивала заданный ритм, я пела вместо пианофорте и только просила Небесные сады дать нам сил вести свои партии подольше, чтобы не спугнуть такую хрупкую и капризную леди Мысль.
– По дороге в Боулесин мы застряли в Заболужье. Это маленький городок в стороне от тракта. Пришлось свернуть из-за метели. Там я видел настоящие танцы степняков. Они в этой глуши живут по-старому, отдельно люди, отдельно степняки. И знаешь… Подумалось, что смешение – это, конечно, и здорово, и полезно для общества, но все же жалко, если забудется то, что было изначально.
Я не удержалась и фыркнула.
– Руби, ты хотел бы жить, как двести лет назад? А впрочем, ты может и хотел бы. Мне же пришлось бы и правда шляпки шить. С тем, как раньше относились к артисткам, я бы и сама выступать не стала.
– Нет-нет! Мне тоже, представь, не улыбается объезжать арендаторов или… чем там занимались младшие сыновья? Служить в полку или при храме. Нет, конечно. Я говорю о чем-то вроде музея. Биться с армией степняков тоже, знаешь ли, не хочется, но будет здорово, если нынешние танцоры разучат и передадут дальше боевые танцы орков и гоблинов. Смотри, здесь на стене все еще висит подсвечник, но свечу, кажется, не зажигали уже много лет. Это просто красиво.
Как музей… Сохранять, не пользуясь, можно не только красивые предметы. Я об этом никогда не думала.
– Нужно с Феидхелм поговорить, она собиралась после турнэ остаться в Дигаре. Там есть степная гимназия, и директриса на самом деле доктор наук из столицы. Они пытаются решить, как можно объединить культуры, но пока сами не знают, насколько стоит объединять. Твоя идея этакого музея традиций должна разрешить некоторые противоречия.
– Степная гимназия? Надо же! Я и не думал о том, где и как учатся степняки. И правда, нужно как-то соединять образование разных существ. Значит, Феидхелм осядет в Дигаре. А вы, дамы? Вернетесь в Асунвирак?
Софра фыркнула.
Я покачала головой:
– Нет уж, определенно не в Асунвирак!
– Полагаешь, твой бывший муж примется снова строить козни?
Я могла бы поклясться, что в глазах Руби сверкнул боевой задор. Нет-нет-нет, чего мне точно не нужно, так это драки между бывшим мужем и настоящим… другом. Другом!
– Признаться, я и не думала про него. Дело в другом. Асунвирак отличается от Дигара или Боулесина не только размерами, но и по духу. Уж на что Дигар чтит традиции, но даже там разнообразной жизни больше. А Боулесин и вовсе выглядит… – я поискала сравнение, – выглядит как опера. Асунвирак – это романс вроде “Розы любви”, который исполнять можно уже через полгода обучения музыке, а Боулесин – это “Магическая арфа”. Ты наверняка ее слышал. Какая она многоплановая, сколько сложных партий! Я не взялась бы даже за роль второго плана, но мне выйти в составе трио пажей было бы интереснее, чем ныть простенькие романсы соло.
Руби искренне удивился:
– Эйлин, но… но зачем тебе трио пажей? Да, я не буду тебе льстить, ария Императрицы Тьмы тебе не по плечу, но в той опере, которую мы пишем с Сатчем, главную роль я примеряю на тебя. Я не знаю еще, о чем будет эта опера, но здесь уже заложена партия для женского голоса, и она твоя.
– Оперу? Какую оперу?
– Оперу? – подскочила Софра.
Руби сконфузился.
И рассказал.
Мы онемели.
Невероятно.
Потрясающе.
Разве такое может быть?
Я сидела, оглушенная новыми сведениями.
– И знаешь, – решил добить меня Руби, – опера начнется тем, что ты уже пела. “Летний день” или “Колыбельная”. Или то, что придумает на эту музыку лорд Бейлир. Эта партия твоя, Эйлин.
– Но… ты уверен, что лорд Бейлир согласится?
– Ты уже выступала в его театре. Бейлир мало кого приглашает со стороны. Когда мы вернемся в Дымклочье… то есть, я вернусь, но надеюсь, вы нас посетите, а может быть, поселитесь рядом? В Дымклочье лежат все записи. Пока же ты могла бы попробовать спеть эту мелодию без слов.
– Попробовать определенно не откажусь. Но прежде чем строить планы, хорошо бы написать Бейлиру.
– Напишу. Непременно напишу. – Он протянул руку к листам с нотами. – Эту часть я задумал как инструментальную, но может быть, вставить вокал под конец? Попробуй.
– Напишешь слова?
– Пока просто напой. Или… о, нет, слова и не нужны! Помнишь вокализ Императрицы Тьмы в “Арфе”?
Софра принесла скрипку. Руби отбивал ритм. А я пыталась соединить вокализ с этой странной, ни на что не похожей музыкой. Через несколько попыток Руби решил, что после скрипичного соло музыке стоит утихнуть, а мне петь и вовсе без сопровождения. И без слов. Только голос, только невиданные перепады и паузы, только новый рисунок.
К той минуте, когда пришла соседка сообщить, что порядочные дварфы возвращаются с дневной смены, и непорядочным безбородым стоит перестать шуметь – к той минуте Руби уже делал последние записи на черканых-перечерканых листах, и мы уже видели, что рождается нечто… к демонам скромность! Нечто изумительно бесподобное!
Я сходила за ужином. Софра достала бутылёк из запасов Хиль. Нам было, что отметить.
Не каждый день повышают из пажей в императрицы.
Глава 47 о насекомых
Феидхелм приехала на следующий день после полудня.
Руби исписал еще несколько листов. Я изображала то пианофорте, то трубу, то вокал без слов – на этот раз я все же настояла, что позже слова стоит добавить. Софра присоединялась скрипкой, и Руби исстрадался из-за отсутствия пианофорте.
Не знаю, как Софра услышала стук в дверь. В качестве финала небольшой интерлюдии мы устроили сущую какофонию, но Софра внезапно положила скрипку и порхнула в прихожую.
В дверях гостиной появилась Феидхелм и сообщила Руби:
– Все, можешь возвращаться. – Оглянувшись, она крикнула: – Заходи.
Человечек был похож на муравья, который деловито шевелил усиками в поисках нужной сосновой иголки – в точности таков, как его описывал Руби. Настолько в точности, что я узнала его еще до того, как Руби прошипел:
– Слимслик.
Тот насмешливо приподнял котелок.
Руби вдохнул, выдохнул и проговорил:
– Выкладывай, зачем твоим сослуживцам Сотр понадобился.
– Присаживайтесь, господин Слимслик, – я показала рукой на софу.
Возможно, боденсийским аристократам этикет не писан, но в меня правила поведения приличной хозяйки вбивали и матушка, и учителя.
Слимслик сел, остальные заняли стулья, только Феидхелм с улыбкой подпирала стену.
– Господин Эдриф, какие-такие сослуживцы? – И на рычание Руби легко улыбнулся: – Помилуйте. Сами посудите, если нет сослуживцев, о чем бы мне рассказывать? А если есть сослуживцы, разве б я рассказавши?
Взмахом бровей Руби подтвердил, что понял: сослуживцы есть, но увы, никаких сведений мы не получим.
– Можете возвращаться в Дымклочье, – продолжал Слимслик. – Я уладил недоразумение со стражами. Поверьте, оно по другой части. По вашей, стало быть, части, – он указал котелком на Руби.
– Стаборн.
Руби не спрашивал – утверждал.
– Не имею чести быть знакомым с этим господином, но некто вопреки всяческим законам приказавши вас арестовать и выставить вон. Вас должны были до Прикордонских Валунов довезти, это отсюда на запад, селение таковское. А дальше уж сами думайте, что да почему.
Руби кивнул с таким видом, что уже подумал. Кому-то от этих мыслей станет нехорошо.
Слимслик перестал улыбаться.
– Что же касается вашего друга… Я разумеется, ни в коем разе не знавши… ничего не знавши. Но хорошо бы ему не быть никому нужным, – и он постучал пальцем по виску. Со значением постучал. – Всем, поверьте, всем будет лучше, ежель он никому не будет нужен. Даже тем, кто думавши, что нужен..
Слимслик встал, надел котелок и без слов исчез за дверью.
– Видали? – Феидхелм махнула головой в сторону хлопнувшей двери. – Серьезный господинчик. Пока ехали, я ни слова вытянуть не могла.
– Феидхелм, как ты вообще решилась его сюда привезти?
– Так он же при мне стражам какую-то штучку мерцающую показал, а стражи по струнке вытянулись, и рожи такие сделали, будто он генерал какой. А он и говорит: приказ арестовать господина Эдрифа отменяю, немедленно курьеров разошлите. И выясните, кто у вас там деньгу за такой приказ взял, оно ж не просто так.
Стало немного легче. А главное, теперь объединим с пианофорте всё, что мы сочинили.
Поскольку Руби безопасно появляться на улице, мы обедали в ресторации – недорогой, дорогих у Янтарей и нет, но вполне приличной.
Посетителей днём пришло немного, и столики рядом с нами оказались не заняты. Можно поговорить.
– Значит, с позволения сказать, сослуживцы Слимслика хотят Сотра для чего-то использовать, – вполголоса проговорил Руби.
– Он какие-то знаки давал, Слимслик этот твой, – Феидхелм терзала запеченый кусок мяса и размышляла вслух. – Вот только не пойму.
Софра пожала плечами. А я вспомнила:
– У нас в Асунвираке одно время молодежь начала перенимать жест столичных студентов, палец вверх, мол, очень нравится. Мы тоже попробовали. Учителя кричать стали… И только госпожа Геригасон объяснила нам про эти жесты. Она только-только вернулась из столицы. Проучилась там год, но ей пришлось вернуться домой. Ее мать заболела… Госпожа Геригасон рассказала нам про жесты побольше. И был один жест, покрутить у виска – значит, ты… не очень умен.
– Дурак, – ухмыльнулась Феидхелм.
– Да, – кивнула я, оценив гоблинскую прямолинейность. – Но то покрутить, а не постучать.
– В Боденсите есть жест постучать по виску, и он означает “думай”. Но Слимслик стучал не совсем так, а будто чуть покручивая пальцем.
Думай… ты дурак… Я едва не вскочила, но удержалась, чтобы не привлекать внимание других посетителей:
– Нужно сделать что-то такое, чтобы они решили, что у Сотра с головой не в порядке, а значит, его использовать нельзя! Феидхелм, у тебя есть такие травки, чтобы Сотра дураком представить?!
В прямолинейности есть свои достоинства.
– Хе, а точно. Если он у нас дурак, то кому он нужен? Только ведь знают, что не дурак.
– А может, он временами дурак? – Софра вставила свои пять медяков, и они оказались весьма к месту.
– Терять ясность ума время от времени присуще, скорее, старикам, – задумчиво проговорил Руби. – Но что если у Сотра приключаются припадки? Есть подобные средства?
– Должны быть, – уверенно кивнула Феидхелм. – Такое надо, чтоб даже лекарский дар не заметил, что фальшак. Орки мастаки на мутные дела. В Дымклочье поспрашиваю.
Мы отговорили Руби ехать в Дымклочье немедленно.
Одного его отпускать не следовало. Если это действительно Стаборн – а кто же еще! – то после неудачи со стражами он придумает новый ход. До границы здесь и правда недалеко. Значит, Феидхелм снова нужно ехать к Сатчу, а лучше – всем сразу. В присутствии гоблинши и двух человеческих дам, которые умеют весьма громко визжать, сомнительно, чтобы кто-то решился на похищение.
Но погода портилась. Небо закрыли низкие тучи оттенка стали, местами с воронением. Ни я, ни Софра, ни Рсяк не любили в такие дни выходить наружу без острой надобности. У нас с Софрой был зонт один на двоих, и при нужде мы могли прижаться друг к другу, чтобы уберечь от воды хотя бы голову и плечи, но мокрый подол, мокрые чулки, мокрые перчатки… бр-р. Рсяк же, почуяв дождь, забивалась в котомку поглубже и поскуливала под накидкой, а после укоризненно смотрела, мол, разве вы не могли выйти в ту дверь, где солнце? Раньше же получалось.
Ехать в Дымклочье решили завтра. Руби – возвращаться, мы – встретиться с Сатчем, поговорить про планы и разузнать, где можно поселиться.
Мысль встретиться с квартетом больше не пугала. Все же и мне для репетиций нужно пианофорте. После того, что мы сочиняли с Руби, страх потеряться в тени квартета почти исчез. Им нужен вокал для того, что они пишут, и пока этот вокал только мой.
Пока.
Когда Сатч, Руби и Бейлир выведут новые ритмы на новую же высоту, появится множество вокалисток получше меня на эту роль. Но никто из них до сих пор не рискнул попробовать петь то, что предлагает Сатч. Я первая!
Мне казалось, что это сон. Мне неполных двадцать четыре, и я участвую в прожекте известнейшего в Вавлионде творца.
Нет, такого быть не может. Наверное, лорд Бейлир ответит, что у него уже есть на роль примы в этой опере другие певицы.
По возвращении Руби вернулся к записям, Софра засела за книжку, а я ходила от окна к окну и предавалась сомнениям.
Феидхелм заметила мое бесцельное кружение по гостиной:
– Что задумалась?
Я покосилась на Руби. Но тот, ничего не замечая, строчил новую идею. Я кивнула на спальню.
Мы устроились на краю кровати рядом со спящей Рсяк.
– Не верится мне, что всё сложится столь превосходно. Прима в опере Бейлира? Феидхелм, ты себе и представить не можешь, на какую высоту мы воспарили, когда лорд Бейлир удостоил нас приглашения. Но разовый успех провинциального трио еще возможен. Такое бывает. Взять же длинный ангажемент… Не стоит и думать об этом. Даже певице с сильным голосом главные роли на лучших сценах дают хорошо, если к тридцати годам!
– Хех. Ты знаешь, сколько Бейлиру? Нет? Шестьдесят. Я спросила. Глянь на нашу недозрелку. Вот он, как в Вавлионд приехал, чуть старше был. Не то, чтоб недозрелок, но недалеко ушел. А вот ведь, театр свой.
– Он эльф.
– А ты первая стала петь ритмы Сатча. Эльфы-то на это не сподобились. Ну что ты трясешься? Не возьмет Бейлир, так Сатч тебе все равно две-три песни из этой оперы даст, будешь их сама петь. Не в Боулесине, так где еще. Таких как ты все равно еще дюжину лет на всех не наберется.
Я кивнула. Да, она права. Верней всего, так и случится. Сольные выступления в местах рангом пониже – это звучит более правдоподобно. Все же примой на одной из трех лучших сцен Вавлионда мне не быть – ни в столичной опере, ни в опере Ксинма, ни в теарте Бейлира.
Быть может, если новое направление приживется, и правда спою всю партию где-нибудь… в Асунвираке, ха! Пусть Сайлас лопнет от злости.
– Ага, твой бывший будет цветом как Сатч, когда новое споешь.
– Феидхелм, признайся, гоблины умеют читать мысли?
– Да не… У тебя, как про бывшего мужа думаешь, такая физиономия бывает…
– Какая?
– То будто таракана раздавить хочешь, а то будто уже раздавила и любуешься. Вот сейчас – будто раздавила.
– Увы… пока таракан жив и здоров. Как думаешь, нам стоит проехать через Асунвирак?
– Непременно! Раздавим! – и Феидхелм с такой силой хлопнула рукой по кровати, что Рсяк вскочила на лапы и прыгнула, не открывая глаз, влетев хозяйке в бок.
Господин Креат и его письма
Госпоже Аннет Фонни 22 февраля. Иркатун – Идолта
Дорогая госпожа Фонни. Позвольте отрекомендоваться: личный представитель по вопросам урегулирования частных дел в деликатных обстоятельствах. Мне посоветовали Вас как весьма артистичную особу, не чуждую высокого искусства. И то, и другое имеет для меня весьма замечательную ценность. По моим сведениям, вы не получали достойных вас ангажементов со времен одного прискорбного случая, о коем я упоминать не стану. У меня есть для вас ангажемент частного порядка и ангажемент этот в Иркатуне. Если вас заинтересовало мое предложение, прошу вас приехать в сей славный город, воспользовавшись рельсовой дорогой. Я остановился в гостинице “Синий фонарь”. Прилагаю вексель на дорожные расходы.
Господину Стаборну 22 февраля. Иркатун – Прикордонские Валуны
Не смейте появляться в Иркатуне. Дело не выгорело вчера, так выгорит завтра. Эдрифу нравятся певички – будет ему певичка получше нынешней. Ждите.
Глава 48 о кирпиче и камне
Дилижанс на Иркатун уходил каждый час. Феидхелм поторопила нас прийти заранее – как только закончим с завтраком. Дорвавшись до готовки, вечером гоблинша сделала рагу, а утром – яичницу.
Здешний дилижанс называли общевозкой. Как рассказали словоохотливые дварфы, которые ждали общевозку вместе с нами, такие ходят не только из Барнстена. Их пустили по Иркатуну и вдоль, и поперек, и наискось. Очень удобно, если знать, как он идет. Намного дешевле кэба. В Корундэйле такое уже сколько лет хотят устроить, но что-то у них не клеится. Видно, держатели кэбов недовольны.
Подошел дилижанс-общевозка, низкий и узкий. Внутри вдоль обеих стен поставили скамьи, а выпрямиться и вовсе невозможно. Зашло полторы дюжины существ. Оставшийся пяток дварфов мрачно посмотрел на нас, безбородых, занявших вожделенные места.
– Хе-хе, Рофлио опоздало, – обернулась ко мне дварфа с места впереди. – Теперь на кэб потратится. Ничего, Нефриты скоро оникбусы обещали. Говорят, выдурили из Ониксов обещание сперва для нас сделать, а потом уже для Боулесина.
– Но ведь проезд дороже встанет. Все же кристаллы заряжать нужно.
– Они что-то там мудрят не только с кристаллами, но и с кристаллами тоже. Мне троюродко еще одну штуку рассказало. Наши инженера думают поставить общевозки на рельсы. Тогда, говорят, еще меньше сил надо.
Утомившись разговором, дварфа отвернулась и прислонилась к окну подремать.
Я в очередной раз пожалела эльфов. Они только-только смирились с мобилями, а тут – рельсовая дорога, дилижансы-общевозки, рельсовые дилижансы-общевозки… С такими скоростями и у человека голова кругом пойдет, не то, что у эльфа.
Мы быстро проехали через весь Барнстен, даже не заметив, как те кварталы, где мы встретили Руби, сменились на похожие, но уже не дварфами устроенные – мрачные однообразные дома с железными лестницами, которые, казалось, вот-вот рухнут. Дварфы такого себе не позволили бы.
Постепенно улицы стали чище и шире, здания повеселели, обзавелись краской и кое-какими истинно человеческими ухищрениями расцветить одинаковые стены.
Возле дома, где белый и красный кирпич образовывал узор ромбами, Руби попросил остановиться.
Мы вышли.
– Отсюда кэбом на запад.
Проехали через похожие кварталы, потом через не очень похожие, и вскоре углубились в переплетение улочек со странной архитектурой. Стены здешних домов сложили не просто из камня, а из подогнанных друг к другу глыб разных форм и размеров. Крыши сильно выдавались вперед, нависая над тротуарами.
Когда остановились, и Руби протянул зелено-коричневому вознице два серебра, Феидхелм показала на особенно приметный дом с полукруглыми окнами от самой земли:
– Что за дома тут, не знаешь?
– А как же, – в голосе возницы звучало столько гордости, будто он сам клал половину камней. – Как наши из степей пришли, так сначала в глиняном жили, а потом на лохматых хиляков посмотрели и каменные строить стали. Вот тут прямо первый наш город и был. Раньше из глины только, а здесь камень. Крыши, вишь, делали, будто все еще в степи.
Сцапав два серебряка, он прыгнул на козлы и помчал кэб дальше, громыхая колесами по старой брусчатке. Сдачу он отдавать не стал, посчитав ее платой за экскурсию.
Если переедем сюда, непременно прогуляемся.
– Слушай, а тебя в гимназии рисовать-то учили? – задумчиво спросила Феидхелм.
– Да, чему-то учили.
– Дома эти нарисовать можешь? Мне бы в Дигаре в тамошней гимназии показать. Им интересно будет.
Действительно, Дигар выглядел намного новее, и степная община там, наверное, и не знает, как их соплеменники начинали свой путь в Вавлионде.
Квартет снимал комнаты над таверной. Сатч и Феидхелм с ревом бросились обниматься.
– Сатч, ты был прав, – неожиданно провозгласил Руби. – Лорд Бейлир сам заметил дам и предложил выступать.
– Во-от! Говорил я тебе, чтоб не рвался!
Я вопросительно посмотрела на Руби. Неужели… этот недодварф…
– Нет-нет, я ничего не говорил. Сатч убедил меня, что так правильнее.
Я кивнула орку с благодарностью. По зрелом размышлении мне стало приятно, что Руби хотел поспособствовать нашему продвижению, но что Сатч понял мое стремление сделать всё самой – приятно вдвойне.
– Ну все теперь, можно же разом, да? – осклабился орк.
– Сатч! Эйлин такие ритмы нашла! Дварфийские! Эйлин записала, мы попробовали сделать одну мелодию для оперы, посмотри, – он вынул наши записи. – И голос… как думаешь…
– Ха! Я ушастому сегодня же и напишу, что у нас есть прима! Да он сам знает. Так вы рядом поселитесь, да?
Я уже не была так уверена.
Феидхелм пнула меня локтем в бок и прошептала:
– Соглашайся. Если что, отобьемся.
Мы договорились, что за два дня нам подыщут пару-тройку квартир. А мы пока закончим исследование кварталов Янтарей. Мне тоже было интересно зайти еще в пару мест и посмотреть, чем живут “осколки”.
В воскресенье мы осмотрели вещи. Узлов получалось слишком много. Делать нечего. Софра на прощание обняла сундук, и мы пошли менять его на более объемный.
Плотник жил в конце Торговой. Мы сомневались, что его мастерская открыта. Все же воскресенье в цехах и мастерских выходной, но первый же спрошенный дварф, осмотрев сундук, убедил, что даже если закрыто – откроют. И сундук у нас забрал, мол, нечего дамам тяжести таскать, когда мужчины имеются.
По случаю выходного дварфов было больше обычного раз этак в дюжину. Невысокий, но широкий помощник нес наш сундук так торжественно, что вокруг собралась небольшая толпа. Дварфы наперебой давали советы, и к концу шествия убедили, что Плудонио должно взять металлические части от нашего сундука – кованые, старинные, с узорами – и приставить их к другому, побольше. Негоже от такой красоты отказываться.
Донно Плудонио попробовало было покочевряжиться, но против знатоков изящества не пойдешь.
– Ты же форму-то с них сними, – советовали ему. – Смотри, красотень какая, а? Будешь похожие делать. Давай, не ленись.
– Что я буду делать! Я плотник! Я плотничаю!
– Дык к Сиргиду отнесешь, он тебе сделаешь, а ты знай приставляй. Вот же непонятко пушочное. Идите, дамы, завтра вечером заберете новый со старой красотенью.
И правда, к вечеру понедельника новый сундук был готов. Софра радостно танцевала вокруг и гладила заново отполированные ручки, замки и уголки – не пришлось расставаться с памятью о предках окончательно.
Во вторник около полудня мы вошли в гостиную квартета. Поставили на пол сундук и узлы. Выслушали шуточки на тему раздобревшего на дварфийских харчах багажа.
– Ага, считай, в дюжине лавок подкормили, – отозвалась Феидхелм, ехидно глядя на Софру.
Зря она так. Если б не ее узел с кухонными принадлежностями, можно было бы и не перекладывать часть купленного в сундук. Но кастрюля, сковородка и нагревательный артефакт с ящиком для песка, которому выпрямили-таки крышку, не оставили никаких шансов удержать багаж в рамках разумного.
– Зачем сундук? Покупали бы сразу мобиль, – захохотал Сатч и вдруг осекся и вытаращил глаза. – А это что? Акс? Остроухий подарил тебе акс?!
Смотреть квартиры пошли мы с Томом. Оторвать Феидхелм с аксом от Сатча было невозможно. А Софра немедленно возжелала проверить, как звучит скрипка на пару с контрабасом. У них еще сюита недоразученная.
Рубиусу пришлось остаться. Одной паре аккомпанемент на пианофорте был необходим просто до зарезу, второй – очень-очень нужен (и бровки домиком). Не передрались бы. Зал-то один.
А хорошо устроились. Таверна – считай, репетиционный зал. Местные уже, похоже, привыкли, что днями там кто-то бренчит странную музыку.
Мы с Томасом прошли по трем адресам.
Первым был аж целый дом. Верней, целый домик. Как сказал хозяин-гоблин, его прапрадед держал здесь кузню. Но уже на веку прадеда приехали дварфы со своими блямкалками, которые куют и быстрее, и дешевле, поэтому из кузни сделали мастерскую жестянщика, а отец и вовсе решил, что сдавать выгодней. Город разросся, жилье подорожало. Кузня превратилась в общую комнату с удобствами в выгороженном углу и ванной – прямо тут, у стенки. Деревянный пол явно старше водопровода – труба с краном торчала из неровно прорезанной дыры.
Вход сразу в комнату, никакой прихожей. У двери полочка для шляп, под полочкой крюки для одежды.
В середине общей комнаты – очаг с выведенной вбок жестяной трубой. Наверное, тут горн был. По бокам скамейки, в углу стол с табуретами. В буфете скромных размеров угнездилась нехитрая утварь: тарелки, чашки, ложки – всего по четыре. И котелок.
Над кузней надстроили две спальни. Разнообразием комнаты не радовали: дубовые кровати с неумелой резьбой и умывальники как сто лет назад, куда воду нужно самим заливать. Шкап только один, в той спальне, что чуть побольше.
Хозяин просил за всё гольден и семь серебряных.
Феидхелм, когда наставляла меня для переговоров, наказала у гоблинов сразу снижать цену на четыре серебряка. Это традиция. Продавец завышает, покупатель занижает, сходятся посередине. Но я к такому не привыкла. С трудом я выдавила из себя:
– Шесть.
– Пять, и ни медяком меньше! – с готовностью вскричал гоблин и осёкся, осознав, что торговля пошла несколько непривычным образом.
Я сделала серьезное лицо.
– Только из уважения к вам: гольден и пять серебряных. Благодарю. Возможно, я зайду.
Оставив поминающего демонов хозяина, мы с Томасом вышли наружу и расхохотались.
Вторым номером шли комнаты, которые сдавал Ржаг – сын той самой семьи, что вырастила Сатча. Что случилось с матерью нашего трубача, я не спрашивала, а сам Сатч этот вопрос обходил стороной.
Кровей в хозяевах было намешано изрядно. Ржаг – полуорк, получеловек. Его жена носила персиковую шальму и серое платье с оборками того же цвета, но из-за складки торчал белокурый локон. Черты лица у нее были острые, удлиненные, однако цвет – коф с молоком.
Доходный дом был ее приданым. Наверное, сотни три или четыре лет назад его построила гоблинская семья, чтобы жить в городе, как живут человеки. Толстые каменные стены, крыша сводом, два этажа. Четыре комнаты наверху, две внизу, там же кухня и столовая, где за серебряный в день можно получить завтрак, а еще за полтора – ужин. Комнатушки крохотные, в каждой по двуспальной кровати, две тумбочки и шкап. Окна полукруглые, подоконники толстого мрамора, гардины хорошего качества, плотные. Умывальник в углу. Удобства на каждом этаже отдельно от комнат, и отдельно – ванные.
Сейчас свободны как раз две комнаты, одна на первом этаже, другая на втором.
В столовой, рядом с буфетом, примостились книжные полки с недурным выбором книг на самые разные вкусы.
– Хлодыга у меня учительница в школе, – гордо объявил хозяин. – Книги, они же всем нужны, чтобы учение не застывалось. Я сам как начал читать, так читал, читал, а потом на помощника лекаря выучился.
По словам Сатча, их отец работал в лекарне на подхвате. Ржак – уже помощник лекаря. Интересно, в каком поколении до лекарей доберутся?
Я подошла к полкам.
“Легенды и мифы Древней Степи в пересказе доктора Кхына” – да, это я читала.
Сию полезную книгу матушка взяла для меня в городской библиотеке, поскольку в гимназии подобные издания не водились. Мы с одноклассницами застали спор учительницы литературы и госпожи Метлы. Директриса кричала, что “чтение, развращающее души изрядным натурализмом” она в свои стены не допустит. Разумеется, мы немедленно возжелали заполучить такую привлекательную книгу. Матушке я честно сказала, что услышала про “Легенды и мифы” от преподавательницы изящной словесности. В следующие две недели соученицы зачастили ко мне, чтобы заняться шитьем платьев к зимнему балу. Я дала клятву, что без них книгу не открою. Читали мы вслух и по очереди, порой останавливаясь, чтобы все рассмотрели картинки. Матушка слышала из моей комнаты девичий смех и хвалила, что у меня очень хорошие подруги – как соберемся, так чудесно проводим время: шьем и весело болтаем.
Книжка оказалась действительно интересной и невероятно познавательной.
Следующей за ней стояла “Арифметика на закате”. Я заинтересованно потянула книгу – оказалось, что сим поэтичным названием обозначили учебник для тех, кто пришел к фундаменту наук лишь в зрелом возрасте.
За арифметикой нашелся анатомический атлас. Необычное соседство.
– Это, наверное, ваш? – спросила я с сомнением. Атлас был довольно новым.
– Нет, это дочь решила сюда поставить, когда купила другой, подробнее, со всеми косточками. Она в этом году пошла на лекаря учиться.
Цену нам назвали за одну комнату шесть серебряных. Значит, гольден и два серебра за две.
Еще на подходе к третьему адресу меня обволокла душная тоска.
Зря дон Герар волновался, что если делать дешевые вещи, красота пропадет у всех, даже у тех, кто мог бы и заплатить пару монет за изящество. Зря. Таковое положение дел уже существовало по меньшей мере столько, сколько стоит это здание.
Перед нами высилась кирпичная коробка с квадратными окнами, одинаковыми на всех трех этажах. И кирпич был одинаковый, ровный, серо-песочный. И скаты крыши были ровными.
– Мне говорили, тут из дерева дома стояли, так сгорели, и вместо них один построили. Ну да, некрасивый, зато потолки высоченные, как в особняке каком, и комнаты большие. Пошли к хозяину постучим, он на первом этаже в такой же комнате живет.
Хозяин, смесок трёх кровей гордо провел нас по длинному длинному коридору. Я насчитала по десять дверей с каждой стороны. Первая – с изображением горшка черной краской по серому. Затем три двери пустые. На пятой нарисована ванна, на шестой – еще горшок. И снова три двери пустые. И еще один горшок. Та же картина повторялась на противоположной стороне.
– Видите, сколько у нас удобств? На всех хватит! Половина комнат уже заселена. – Он достал тетрадь и открыл планы этажей. – Хотите, есть свободные на первом, хотите – на втором, и на третьем почти все еще свободны.
Он распахнул дверь.
Действительно, большая. В три раза больше, чем спальни у Хлодыги. В каждой комнате шкап, тумбочка и маленький столик с двумя стульями. Кроватей не было. Я вопросительно посмотрела на хозяина.
– Так я не знаю, кто жить будет. Если надо, поставлю одну большую. А если не надо – две отдельных. Или вообще одну отдельную, тогда места больше. И цену я сразу говорю: шесть серебряных за одну комнату. Без торговли! Я существо делами занятое. Тратить ни ваше, ни свое время не хочу.
Когда мы вышли, я впилась глазами в дом напротив: первые два этажа из камней разной формы, потом карниз с выступающими кронштейнами, и еще два из кирпича, такого же серо-песочного. Однако здесь нашли способ украсить стену – между парами окон устроили выступы, будто колонна из стены выходит. Дальше новый выступ-капитель.
В чем-то дон Герар прав.
Отдохнув глазами от деловой занятости, я обернулась к Тому:
– Как думаешь, кузня или Сатчев приятель? – и перехватив его взгляд за спину, добавила: – Нет, нет и нет. У меня даже сейчас, едва гляну на эту коробку, настроение портится.
У Хлодыги и Ржака мне понравилось. Особенно понравились книжные полки. Но все же отдельный дом удобнее, чтобы распеться. Софре может взбрести в голову поводить смычком по скрипке, как размечтается. Феидхелм непременно станет упражняться с аксом.
Мы вернулись в бывшую кузню. Я заплатила за неделю пятнадцать серебряных и получила ключ. К прочим соображениями прибавилось еще одно: Феидхелм наверняка не упустит возможности готовить на очаге.
Дабы восполнить гоблинше пропущенное обсуждение аренды, попрошу ее поговорить с хозяином про ширму. Ванну стоит отгородить.
Когда мы вернулись, Софры не было, а остальные сияли от счастья. Меня начала грызть чернейшая зависть.
Центром дела была Феидхелм с аксом.
Увидев меня, она замахала, мол, подойди.
– Давайте-ка покажем, что ли, – голос гоблинши звучал спокойно, но по блеску глаз и нетерпеливой дрожи пальца на клапане я поняла, что ее распирает от гордости и желания продемонстрировать достижения.
– Иди на место, без тебя не то, – махнул Тому Сатч.
– А что играем-то?
– “Пустынный конвой”.
Руби начал вступление – мне показалось, чуть бодрее, чем обычно. Том поймал ритм и повел свою партию на барабане и двух крышках-тарелках, Сотр присоединил басы. Сатч и Феидхелм поднесли к губам инструменты, и там, где раньше играла труба, теперь солировал акс. Труба отошла на второй план, лишь коротко поддакивала извилистой линии акса, его протяжно-шершавым звукам, будто змея извивается по песку. Пианофорте потерялось. Кажется, Руби им нужен был как основа, канва для вышивки, которую можно вынуть, когда узор сложится воедино, и все узелки окажутся затянуты.
В куплете снова вперед вышла труба, провела свою половину темы и в припеве уступила место тягучему аксу. Затем оба замолчали, Руби взял на себя проигрыш, вернулись к аксово-трубной теме, и в конце – громкий, всеобщий финал с барабанным соло напоследок.
Когда они закончили, я искренне зааплодировала вместе с остальным залом. Посетителей пока было не очень много, с дюжину.
– Однако! – протянул рядом некто в котелке. – Вот так зайдешь за кружкой эля… кстати, дрянной эль, не рекомендую… зайдешь за кружкой эля по дороге от старого приятеля, а окажешься будто в зале на Пурпурной.
– Вы слышали нас на Пурпурной? В Корундэйле?
– Вас? О, вы солистка! Но почему ваш септет выступает в таком странном?... – он обвел руками таверну, не находя слов.
– Здесь мы нашли удобное место для репетиций.
– Хм… Помнится, на Пурпурной акса не было.
– Это подарок лорда Бейлира. Госпожа Хохмучж только начала изучать акс. Вы видели госпожу Феидхелм с волынкой.
Я рассматривала господина, господин рассматривал меня. С двух сторон приблизились Сатч и Руби.
– Эйлин?
– Все в порядке. Господин помнит нас по залу на Пурпурной.
Господин встал и протянул руку Сатчу, потом мне и Рубиусу. Представился:
– Осгурд Дитмен, профессор изящных искусств Иркатунского университета. Я сам по части живописи, но если вы желаете, могу познакомить вас с деканом факультета. В городе нет ваших афиш. Полагаю, вы еще не искали ангажементов? Смею надеяться, вы примете приглашение выступить перед студиозусами.
Обсуждать условия мы оставили Сатча и Софру. Условия, конечно, предварительные. Профессор Дитмен не уполномочен заключать контракты, но нам дали понять, что если не будем требовать слишком многого, нам оплатят две лекции и три концерта с некоторыми вариациями в программе, а еще познакомят с образованной элитой Иркатуна.
Том сбегал за кэбом. Пока грузились, нашел второй, и мы поехали в бывшую кузню – тут езды всего-то пять минут, можно и пешком, но у нас столько багажа, что нельзя.
Феидхелм мой выбор жилья понравился. Гоблинша поселилась в меньшей спальне без шкапа. Подождала, пока Рсяк займет одну из кроватей и бросила заплечную сумку на вторую.
От возможности готовить на очаге Феидхелм пришла в восторг. От идеи потребовать у хозяина ширму – в еще больший восторг. Даже задумалась, какой из восторгов привести в жизнь первым. Мы убедили ее, что сегодня, после поездки, репетиции и переезда лучше заказать ужин в таверне. Гоблинша поправила шальму, одернула жилет и отправилась стучать в дверь соседнего дома.
Через полчаса счастливая, кирпичного цвета после яростной битвы, с чувством исполненного долга Феидхелм вернулась и доложила, что ширму купят завтра. И еще какую-нибудь софу. Да, у гоблинов не принято держать отдельное мягкое место для сидения, но Феидхелм убедила хозяина, что раз уж лохматых селит, софа нужна.
Поздравив Феидхелм с победой, мы пошли ужинать.
Глава 49 о башнях и фонтанах
Первый концерт-лекцию назначили в пятницу, последний день февраля, на семь часов вечера.
Мы приехали на трех кэбах и занесли инструменты в кабинет декана. Еще оставалось достаточно времени, чтобы пройтись по университетскому кварталу.
Софра разрывалась надвое. А может быть, и натрое. С одной стороны – высоченная центральная башня университета. Аж девять этажей! С другой – фонтан со множеством струй, бьющих из бортиков к центру. С третьей из прохода между двумя зданиями виднелся призывный блеск мелких лавок.
Я никогда не была в университетах. Я только в книгах про университеты читала. Не знаю, бывала ли в университете Софра. Почему-то не приходило в голову спросить. Но судя по тому, как Софра нетерпеливо теребит ридикюль, это уже неважно.
Я представила, какие можно сделать приобретения в этих местах, и ужаснулась.
Но было поздно. Софра потянула меня за собой.
Первой на нашем пути оказалась “Отметка-2” – книги, справочники, учебники, многотомные труды, монографии и полочка путеводителей по Иркатуну для тех, кто приехал учиться из других городов. “Песчаный землепашец” мог поспорить с дварфийской лавкой инструментов – здесь собрали все необходимое оборудование, от реторт до увеличительных стекол, от лопаток для образцов до заплечных сумок наподобие той, что мы купили для Феидхелм. Следом притаился крохотный, с чулан величиной “Дикий олень” – закуски из сушеного мяса. За ним орчанская булочная “Тучный лев” и гоблинская кофайня “Тряси копьем”.
В ранних сумерках Софра успела дать собственный концерт – разумеется, возле фонтана. Стоило ей вытащить скрипку, как откуда ни возьмись появился фонарщик, что-то ей шепнул, достал длинный ключ, перегнулся через бортик, засунул руку в воду, повозился там, и к восторгу всех присутствующих вокруг струй вспыхнули артефакты-светляки. Софра вспорхнула на бортик и добрых четверть часа танцевала и играла, играла и танцевала – дерзко, необузданно, завораживающе… Подол сушить придется.
Впрочем, нам все одно переодеваться в концертные платья.
В качестве гримерки приспособили комнату с зеркалом, выселив оттуда кого-то из университетских правителей, а секретарша ректора, орчанка средних лет, принесла одежный артефакт: и выгладить, и почистить, и подсушить.
Она и выгладила, и почистила, и подсушила; и сноровисто уложила мне волосы, и поцокала языком, загоняя гребнем с жемчугом на место.
Феидхелм возилась у зеркала с шарфом и брошью. Секретарша отняла у нее то и другое, и в каких-то две минуты задрапировала гоблиншу живописным каскадом ткани.
Софру она лишь критически осмотрела и покачала головой от вида щиколоток.
– Как у вас ловко вышло, – отвлекла я ее комплиментом.
Та пожала плечами:
– Четыре дочери, и все такие же финтифлюхи, как ваша ушастая.
– Мне казалось, что орчанки спереди платье едва не до колен укорачивают.
– Та то ж наши, не хиляки! У нас сразу видно – мощ-ща! А тут… плюнешь – перешибешь. Незачем такое показывать, не то ж захотят пошшупать, а ты им что?
Софра молча достала из ридикюля громотык. Орчанка одобрила, рассмотрела, расспросила и вознамерилась купить четыре таких же. Моща мощой, а молния – дело хорошее.
В зеркале я заметила, что Феидхелм делает секретарше знаки поговорить отдельно. Они отошли и принялись шушукаться. Странно… что за секреты?
Начали с инструментального номера без вокала. Под аплодисменты один из профессоров вскочил и гневно засверкал пенсне. Дождавшись пока хлопки стихнут, и всё внимание обратится на него самого, он патетически вопросил:
– Вы называете это музыкой?! Сия какофония, господа, более походит на пьяную драку пианофорте и трубы. Вынужден вас покинуть, коллеги, пока мой слух не подал на меня в суд. – И ушел, нарочно хлопнув дверью зала.
Ректор сделал знак, мол, все в порядке, продолжайте.
Рубиус добрых полчаса рассказывал теорию новых ритмов. Сбросив личину дварфа, он будто и внутренне стал другим существом – ярче, полнее. А впрочем, верней всего, он и был таким, пока не пришлось втискивать себя в шкуру потомка горняков.
Цилиндр ему шел больше, чем борода. Жаль, что сейчас пришлось снять.
Не вставая из-за пианофорте, Рубиус щедро иллюстрировал лекцию короткими наигрышами или парой аккордов. Порой он играл и диктовал, что именно он делает – одновременно. Из всей нашей компании настоящее музыкальное образование получили только он и Софра. Даже мои уроки не сравнятся с тем, что знал Руби. Я, разумеется, понимала всё, о чем он говорит, но самой описать теорию того, что Сатч начал делать по наитию – нет, я ни за что не смогла бы.
После лекции я спела “Летний день”, “Бурю над озером”, и “Беззаботность”. Объявили перерыв.
– Профессор Дитмен, – обратилась я к знакомому лицу. – Чем мы так огорчили вашего коллегу?
– Ах, не обращайте внимания. Профессор Бурьен не уважает ни одной ноты, написанные менее, чем триста лет назад, но неизменно посещает университетские концерты. И если содержимое не подходит под его строгие критерии, громко выражает свое мнение, после чего покидает зал.
– Ухатый, небось? – высказала догадку Феидхелм.
– Да, эльфинит. На четверть, по отцовской линии. А по материнской, – Дитмен широко улыбнулся, – по материнской на восьмую часть гоблин. И, полагаю, эти крови тоже сильны.
Феидхелм поперхнулась воздухом, застыла, отмерла и расхохоталась.
Да, существо с эльфийской тягой к совершенству и гоблинской манерой высказываний – тяжкое испытание для окружающих.
К нам пробирался некий профессор неопределимых цветов:
– Дайте же мне перекинуться парой слов с этими восхитительными хулиганами, – он встал напротив Сатча и оказался ему по подбородок. – Полагаю, вы не учились музыке академическим образом, нет? То-то и оно! В мои времена из столичной консерватории за подобное выгоняли. – И сделав паузу, добавил: – Я дважды возвращался.
Мы молчали, не зная, что на это ответить. Поднявшись на цыпочки, профессор хлопнул Сатча по плечу:
– А молодец! Пора расшевелить это болотце. – Обернувшись к Руби, наставил на него палец: – Господин Эдриф, если захотите написать учебник, найдите меня. Проведу вас, так сказать, за руку по всем тропинкам. Господин Кулгу, скорее, практик, не так ли?
Сатч кивнул, и спохватившись, спросил:
– А вы кто?
– Орфис Консианс, к вашим услугам, читаю лекции по теории музыки.
Рубиус смотрел на нового знакомого с явственным благоговением.
Во втором отделении мы только играли и пели. Перед финальным номером Руби продемонстрировал слушателям новый инструмент – акс, который будто создан для новых ритмов. “Пустынный конвой” вызвал овации. Феидхелм приобрела кирпичный оттенок – зарделась от удовольствия.
После концерта мы принимали поздравления профессуры.
Я чувствовала себя самозванкой.
В Вавлионде множество певиц, кому я и в подметки не гожусь. Пусть она поёт второстепенные роли в самой захудалой опере, но стоит ей выйти вместо меня на сцену… даже лучше будет.
Я здесь случайно.
Стараясь улыбаться, я выскользнула из толпы и отправилась переодеваться.
Когда остальные вырвались из рук новообретенных поклонников, Сатч предложил отметить успех в ресторации.
Успех…
Отчего-то, несмотря на овации, сегодня я была полна сомнений.
Может быть, слишком рано мы воссоединились с Сатчем?
Меня разрывало похлеще, чем Софру между башней, фонтаном и лавками. К тому же, она успела и то, и другое, и третье. Мой выбор сложнее.
Работать дальше с Сатчем? Над оперой… Дварфийские ритмы, которые я едва успела ему показать… Пара новых вещей, которые он едва успел показать мне... Все же, несмотря на выступления с Бейлиром, я все сильней уверялась, что на подобных сценах я временно. Бейлир преподал мне несколько уроков, но учителей такого уровня мало, а тех, кто будет работать с моим голосом, который не подходит для больших залов – и того меньше.
Вернуться к выступлению трио? Феидхелм расцвела с аксом в руках, но соединять с вокалом его рано. А Софра… Софра слишком хорошо понимает, насколько для меня важна работа с Сатчем.
И что я буду петь одна? Уже очевидно, что для новых ритмов вокалисту нужен не просто аккомпанемент, а хорошо сплоченная группа музыкантов. Вокал – лишь один из инструментов.
В ресторации Руби сел рядом:
– Эйлин, хочешь, угадаю, о чем ты задумалась после концерта?
Без бороды его лицо казалось неприлично голым. Надеюсь, если я и покраснела, в полумраке ресторации не видно.
– Д-да?
– Ты думаешь, что твой успех среди цвета музыкального мира случаен и не заслужен. Угадал?
– Неужели это так очевидно?
– Только тому, кто не далее как месяц назад маялся подобными же мыслями.
– Руф… Руби! У тебя образование и опыт! А меня учила преподавательница гимназии провинциального города и местные же мастера похожего толку. К тому же, признаем честно, голос у меня вовсе не так силен, как нужно для оперы.
– Поэтому ты не поешь оперу. Ты поешь новые ритмы. Те, кто прочно занял место в опере, не станут испытывать судьбу и пробовать петь нечто спорное.
Я вздохнула:
– Это значит, что в тот день, когда за новые ритмы возьмется вокалистка с сильным оперным голосом, мне можно уходить со сцены.
– Вовсе нет! Поверь, то, как ты чувствуешь ритмы Сатча, большая редкость. Перейти от классического исполнения на новую стезю не каждая прима сможет. Сама увидишь.
Я пожала плечами. Боюсь, увижу совсем не то, что думает Рубиус. Увижу… и вернусь к песенкам в ресторациях и урокам для юниц.
* * *
Сатч, Софра и Руби будто сговорились. А может быть, и правда сговорились
Мне не давали продыху.
Я пела без слов то, что Руби с Сатчем писали для Бейлира.
Я согласилась на безумные эксперименты со старыми стихами в новых ритмах – промучившись три дня, мы решили, что идея того не стоит.
В минуту безрассудной самонадеянности я решила спеть второй куплет “Беззаботности” на октаву выше и чуть быстрее. Сатч пришел в восторг. Руби восхитился так, что едва не разломал пианофорте. Софра с подхваченной у Феидхелм прямолинейностью заявила, что всегда знала – в конце концов из меня выйдет толк.
Сатч вцепился в идею дварфийских барабанов. Вместе с Руби мы съездили в Барнстен, долго уговаривали дварфов, ходили от одного к другому, но в конце концов удостоились чести побывать на празднике, где “стучат” – в обмен на копию моих записей из Мастерских. К тем, кто уехал жить рядом с эльфами, отношение у прочих дварфов было настороженно-удивленным. Даже у “осколков”, к которым настороженно относились старые кланы.
Еще в кэбе по пути назад Руби начал делать заметки, а Сатч решил во что бы то ни стало написать танец, вдохновленный дварфийской перкуссией.
Ну и куда я теперь от них денусь…
Денусь куда-нибудь. Рано или поздно на мое место придет высококлассная вокалистка. И мне придется куда-нибудь деться.
Руби пытался было и дальше заводить разговоры о вере в свои силы, но разве можно верить в то, чего так мало?
Глава 50 о прошлом и будущем
Не прошло и трех дней после первого выступления в университете, как нам стали приходить приглашения. Верней, не нам – септету Сатча.
Мы с подругами съездили к агенту. Едва нас выслушав, агент порадовался, что недоразумение с господином Эдрифом благополучно разрешилось, и охотно кивнул, что для септета господина Сатча у него есть несколько интересных предложений. Услышав, что речь идет о нашем трио, агент поскучнел и написал адрес дамского клуба, попросив отложить музыкальные опыты и исполнить лучшее из того, что я умела до встречи с господином Кулгу. Я вежливо, очень вежливо поблагодарила и отказалась.
Выйдя от агента, я кивнула на кофайню.
– Давайте поговорим.
Дождались двух чашек с черным раствором и бокалом пряного взвара для меня.
– Что к дамочкам не пошла, это правильно, – начала Феидхелм. – Ты высоко взлетела, и нечего тут…
– Взлетела, – усмехнулась я. – Знаешь, далеко, на другом континенте, где холодно, есть такая птица, пингвин.
– Ага, слыхала. Не летает, а только плавает.
– Эйлин! – Софра прикончила свою чашечку, промокнула губы и пошла в наступление. – Ну и что с того, что запомнили Сатча? Он… он мужчина, он орк, он большой и зеленый!
Несмотря на настроение, я едва не подавилась питьем.
– Так, дорогуша, давай напрямки, – взялась за меня Феидхелм. – Ты хочешь состязаться с этими… – она обрисовала объемный бюст, – которые в опере поют. Это будто хиляк будет с орком канат перетягивать.
– Именно так. Пока я держу канат в одиночку, и на другом конце никого нет. Но скоро…
– Цыц! Молчи и слушай. Так вот. Никакого каната тебе не надо. Ты в оперу не собираешься.
– Боюсь, опера соберется к нам.
Феидхелм подняла глаза вверх, будто спрашивая у Великого Волка, за что ей это. Великий Волк не ответил, и гоблинша зашла с другой стороны:
– Что после турнэ делать будешь, решила уже?
Я покачала головой.
– Не знаю. Одно могу сказать: в Асунвирак я не вернусь.
Опомнившись, я вопросительно посмотрела на Софру, и та согласно качнула кудряшками:
– Ни в жизнь. Будем проезжать, выставлю дом на продажу. Мне на память хватит уголков от сундука.
– Во! Значит, еще куда подадитесь. В столицу хотите?
– Нет! – ответили мы хором.
Все же не зря мы с Софрой столько лет дружим. У нас много общего.
Но речь не о городе.
– Феидхелм, дело не в том, где. Дело в том, чем заниматься. А ты сама? Ты же хотела принять предложение госпожи Бьёрн, но теперь у тебя есть акс.
– Есть. Только я ж не по музыке все равно. Уж меня-то Сатчу заменить придется. Так что, я в Дигар, растить степняков по-новому. Но я – не ты. А ты – не я. Сама-то чего хочешь?
Чего я хочу…
Разве непонятно…
Я следила взглядом за одиноким бутоном гвоздики, который плавал по поверхности взвара, будто солируя в неслышимом балете. Тоже, наверное, хотел цвести, но кинули в кипяток, и пришлось только пахнуть.
– Дело не в том, чего я хочу, а в том, что для меня возможно.
– Не скажи, не скажи… Ты все ж подумай. Сколько там на стрелках-то?
Я достала хронограф. Пора было возвращаться. Работу над оперой никто не отменял.
* * *
В центральном почтовом отделении мне выдали пакет от лорда Бейлира – как и обещал, несколько номеров газеты, которая в заметке о культурных событиях недели посвятила нашему трио аж целый абзац. Меня назвали многообещающей вокалисткой, которая расцветила голосом мелодию господина Сатча Кулгу. Танец Софры отметили как свежайшее слово в искусстве эльфинитов. Феидхелм похвалили за сохранение первозданной степной культуры. Что ж, с выступлением бургомистра не сравнить, но как лишний камешек на чашу весов пойдет.
Сатч вручил мне часть задатка, который получил от Бейлира. На мои возражения орк заявил, что во-первых, я вместе с ними пишу оперу; без меня они не осмелились бы вывести такие интересные вокальные партии. Во-вторых, если я хочу подрабатывать по дамским клубам, дело, конечно, моё, но ему кажется, что для нас троих и так дел навалом.
Сам же он не считает разумным размениваться на ресторации и прочую мелочь – кроме этой самой таверны, где мы репетировали. Ангажементы же мы примем только от настоящих залов. В крайнем случае, согласимся с приглашением на званый вечер, если там окажутся нужные существа.
На вопрос, для чего нужные, он и сам не знал ответа. Сатч хотел вывести новые ритмы на публику, завоевать признание, но плохо представлял, что ему с этим признанием делать.
Руби от вопросов о будущности и вовсе уходил. По его мнению, пока не разрешится дело Стаборна, загадывать у него права нет. Противник затаился, но вряд ли отступится.
Увы, но посидеть в кафе так, как мы это делали в Корундэйле, не представлялось возможным. Без сопровождения друзей Руби за стены таверны не выходил.
Софра через день оставалась в бывшей кузне. Ее занимал вопрос, получится ли поставить еще один танец со скрипкой – не короткое выступление между моими куплетами, не те простенькие па, которые она выделывала на бортике фонтана, а настоящий, не хуже первого, который они разучили с бывшей балериной и оттачивали с эльфом.
Мы показали, что придумали с “Бурей” у Бейлира, и партию Софры включили в новом виде.
Феидхелм, ссылаясь на то, что в ее возрасте весь день не продудишь, занималась с Сатчем первый час, а после куда-то пропадала. С переездом в кузню Рсяк успокоилась и мирно отпускала хозяйку, глазея с буфета в окно.
Том с упоением изучал дварфийский метод перестука на разных предметах и пытался свести ритмический рисунок под две руки. Пока не выходило.
Я осторожно расспросила Сатча про Тома и Сотра. Выяснилось, что ни одному, ни другому за свое положение волноваться не стоит.
– Эйлин, я с готовым перкуссионистом работать не буду. Переучивать с “бум-бум-ца-ца” на наши ритмы у меня жизни не хватит. Или у него не хватит. Я ж его тресну в конце концов, если будет мне марши выдавать. Пробовал уже один, так сам ушел. Мы тут, в Иркатуне, с оркестром ходили, чуток играли со степным духом. Про нас писали даже, но дальше того не пошло.
– Да, я читала когда-то.
– Так вот. Я как Тома учить начал, сразу понял, что вот так и надо было, брать неученого, но с чутьем на это дело. А Сотр вообще один такой. Ты ж глянь – высокий, пальцы жилистые, длинные, ритм чувствует не хуже Тома. И морду не воротит. Другой бы уже на дыбки встал, мол, ты что мне предложил – пальцами контрабас щипать. А этот сам, видишь, захотел.
У всех нашлось дело, в котором они стали незаменимыми. Кроме меня. За это время мне окончательно стало ясно – вокал новых ритмов невозможен без крепко сбитой группы музыкантов.
Бейлир счел меня достаточно интересной для совместной работы, но я уверена – его захватила новизна. С Сатчем я выступаю, потому что никто больше не хотел петь его сочинения. А если захотят?
Как существо неглупое, Сатч быстро понял, отчего такие расспросы.
– Ты-то что трясешься? Думаешь, я тебя на какую фифу оперную променяю?
Я постаралась как можно беззаботнее пожать плечами:
– Твоя музыка очень быстро вышла на такой уровень признания, где мне места нет.
В гимназии мы проходили “Сагу о Баюволке” – повествование о том, как изгнанный из своего княжества волк-оборотень пришел на земли будущего Вавлионда и нанялся в армию. Когда Боденсия решила прибрать к рукам вольный край, он участвовал в сражениях на востоке бок о бок с людьми и степняками.
Нынче тысяча дюжин стоит супротив Баюволка на поле. С первым орочьим рёвом строй вражий дрожит что осина. Птицы с древ сорвались и умчались от рёва далёко. Не подняв топоров, орки ужасом полнят сердца.
По мнению ученых, автор сей летописи и есть сам Баюволк.
В те же годы некий юный эльф-боевик принял близко к сердцу беду поселенцев и отправился воевать на стороне смешанной армии. Уже в наши дни он приезжал в Корундэйл к историкам, вспоминал молодость. По его словам, в сражениях участвовало не больше трех тысяч существ с каждой стороны. Размеры армий Баюволк несколько преувеличил. Но то, что человеческие войска, уже три поколения не видевшие орочьих набегов, дрожали от боевого рыка степняков – это, по словам эльфа, чистая правда.
Ученые, тем не менее, списали его свидетельство на давние восторги юности.
Сейчас же я была склонна согласиться и с Баюволком, и с эльфом-свидетелем. Рык разъяренного орка – это очень и очень страшно.
Проревевшись, Сатч смутился:
– Кхм. Ты это. Прости. Уж очень ты меня расстроила.
– Сатч, давай, как говорит Феидхелм, напрямки. Ты музыкант гораздо более высокого полета, чем я когда-либо смогу быть. А быть при тебе как вагончик в рельсовом составе… – И на непонимающий взгляд Сатча пояснила: – Ты тянешь, а я только по рельсам качусь.
Орк вскочил из-за стола, подошел в хозяину таверны и рыкнул:
– Кипятку мне.
Тот налил кружку. Орк сжал ее в руках, постоял и вернул на место.
– Так, – он вернулся. – Эйлин, если хотя бы десятая часть оперных див сможет петь то, что поешь ты, я дам Бейлиру завязать трубу на моей шее, как он однажды грозился.
– Ты не представляешь, что такое хорошее образование.
– А ты не представляешь, что такое привычка к одним и тем же песням. Да, большой зал тебе не осилить, так и я туда не рвусь. Театр Бейлира – это самое большое, на что мы пойдем, и то, там артефакты были и какая-то магия эльфов. Остроух ушел от вопроса, отчего так замечательно все слышно. А по-хорошему, и это для нас много. Залы типа Пурпурной – вот что я ищу.
– Но даже там…
– Даже там прима будет петь так, как она привыкла, а не так, как мне надо! Всё, пошли работать.
Всем нашлось дело, где они были бы незаменимы. Я же была незаменима… пока.
* * *
Феидхелм раскрыла тайну своих исчезновений. Накануне второго концерта она созвала нас всех наверх, в комнату, которую Сатч делил с Сотром, едва ли не обнюхала все углы, наказала закрыть дверь, и Тома послушать, нет ли чужих ушей. Ушей не было.
– Вот, – она достала флакон на цепочке и протянула Сотру: – Вставь в ноздрю, нажми на штучку сбоку и вдохни.
Сотр вставил, нажал, вдохнул, закатил глаза, задергался, выгнулся и упал бы, не подхвати его Сатч.
– Ты, коряга хвыркова, предупредила бы! – вышел из себя Сатч.
– Так мы ж говорили, – удивилась Феидхелм.
– Мы когда говорили… ай…. Сколько он так будет?
– С четверть часа. Хоть каким глазом на него смотри, а видно, что не в себе малец. Еще полдня можно смотреть.
Придя в себя, Сотр немного пообижался, самую малость, но цепочку на шею послушно надел.
– Во. Не снимай даже ночью. Как захотят тебя взять, так нюхни.
Не лучшее решение. Нужно успеть понюхать… что там, порошок или зелье… неважно. А если не успеет? Но другого, похоже, не нашлось.
Рано или поздно за Сотром придут.
И они пришли.
Они пришли в тот вечер, когда Сатч отлучился к друзьям, Том решил побегать в ипостаси по вечернему парку, а бывшего дварфа и бывшего горца Феидхелм зазвала к нам в кузню на ужин.
В восторге от компании Рсяк полежала у Сотра на коленях, затащила цилиндр Руби на буфет, потребовала у каждого из нас завести ей жука, гоняла игрушку из угла в угол, в конце концов пристроила ее в мою пустую чашку, прыгнула на буфет, удивилась, что любимое место занято цилиндром, обиделась и легла спать на полке для шляп.
В дверь постучали.
– Кто? – спросила Феидхелм.
– Я тут это, насчет платы, – ответил голос хозяина.
– Завтра же, – гоблинша пошла к двери.
– Тут такое дело…
Феидхелм отодвинула засов. Дверь распахнулась и едва не снесла ее с ног.
Хозяин с перекошенной физиономией скрылся из вида.
Феидхелм попятилась. Вошли двое в одинаковых серых сюртуках, одинаковых черных котелках, с одинаково каменным выражением лиц. Всех различий, что один толстый, другой тонкий. Одинаковым движением они отвернули лацканы и показали знаки с мерцающими гербами Вавлионда. В правой руке у каждый сжимал по громотыку.
Все же идея с зельем оказалась не очень хорошей. Как, скажите на милость, Сотр будет нюхать пузырек у них на глазах?
– Сотр Барс, вы идёте с нами. Идёте тихо, бежать не пытаетесь, внимания к своей особе не привлекаете. Всё понятно?
Мне страшно. Рядом скрипит зубами Руби. На другом конце стола нервически сглатывает Сотр. Софра забилась в угол.
Толстый и тонкий стоят ровно между нами и входом. Левое дуло слегка качается из стороны в сторону. Выбирает: Феидхелм, я, Руби, я, Феидхелм... Правое не отрываясь смотрит на Сотра.
Громотыки небольшие. Не убьют.
Рискнём.
Других идей все равно нет.
Шажок в сторону – будто к Руби поближе, от страха.
Легкий толчок локтем. Моя чашка летит на пол.
Толстый кривится, тонкий улыбается.
Из чашки нехотя вываливается жук и скребет лапами по полу.
С боевым кличем "м-ря-у!" Рсяк планирует к жуку. Голова тонкого, плечо толстого – отличные опоры на полпути.
Толстый и тонкий ломают строй, заряд тонкого уходит в стену, толстого - в окно.
Тонкий ловит шляпу. Толстый орет: “К вырбыкам демонову тварь!”
Феидхелм упирает руки в бока, задирает подбородок, цедит: “Сам хухрюк”.
Хищно прижав уши, демонова тварь марширует мимо с жуком в зубах.
– Ряшвырк лысый хухряком деланый! – толстый показывает на Сотра громотыком, но спохватывается и убирает его в карман. – Это еще что?!
Сотр лежит на полу. Он выгнулся в судороге, его руки и ноги беспорядочно бьются как рыбы на суше.
Феидхелм кидается к Сотру, срывает с себя шальму, подкладывает ему под голову. Кричит:
– Испугали мальца! Он как пуганётся, так сразу брык! Недогрызки лохматые!
Толстый внимательно смотрит Сотра. Прячет громотык. Разочарованно сплевывает:
– Наши что, не проверяли лекарским? Ясно же видно, что у обжекта нервное расстройство с возможностью припадков. Мырздюки гхыровы.
Не сказав больше ни слова, агенты развернулись и скрылись за дверью.
Когда Сотр пришел в себя, Феидхелм посоветовала:
– Ты все ж недельку, а лучше больше, дважды в день эту дрянь нюхай. Вдруг еще захотят на тебя посмотреть.
Через три дня Руби передали записку. Он развернул ее и прочитал вслух: “Молодцы. Сообразивши”. Мы все от любопытства сгрудились вокруг, но успели только увидеть, как слова истаяли без следа.
Глава 51 о серебре и золоте
Сатч дождался приглашения из концертного зала, небольшого по размеру, но в центре Иркатуна. Размер гонорара и стоимость билетов намекали, что это место высоко ценится почитателями искусства. Сатч потирал руки. Уже на следующей неделе у нас два выступления.
Мы долго сидели над программой. Вдруг оказалось, что это будет самый длинный концерт из тех, что когда-либо давал и квартет Сатча, и наше трио. Таверны и ресторации предполагали частые перерывы. На Пурпурной у нас было несколько номеров. У Бейлира и вовсе короткое второе отделение. В университете первое отделение почти целиком состояло из лекции. И вот теперь – настоящий большой концерт.
Нам с Софрой не привыкать. Руби, кажется, тоже. Остальным было неуютно. Даже Сатчу!
Мы составили программу так, чтобы у каждого были небольшие перерывы внутри отделения. У меня – во время инструментальных номеров. У остальных – пока я пою веселые опереточные арии под аккомпанемент Рубиуса. Перекроили “Пустынный конвой” так, чтобы убрать оттуда партию пианофорте – теперь и у Руби будет возможность отдохнуть. Во второе отделение вставили танец-соло Софры – еще одна передышка.
Сатч с Руби съездили посмотреть на зал, проверить, как настроено пианофорте, достаточно ли хороша установка перкуссии, каков в зале звук. Вернувшись, орк выглядел таким встревоженным, что я улучила момент поговорить наедине.
– Сатч, что стряслось? Ты же мечтал о таких залах.
– Мечтал. Но боюсь, это не мое. На Пурпурной я впервые вывел квартет на сцену, да и все равно были мы там не одни, поэтому хорошо пошло. А так… чую – не моё. – Он осклабился, сверкнув клыками. – Что, думала, одна ты маешься не понять чем?
– Вполне понять…
Мы помолчали.
– Сатч, как выглядит то, что будет твоё? Как то, что тебе надо? Помечтай!
– Хе. Смеяться будешь.
– Я?!
Обидно!
– Ладно. Я хочу зал, может, поменьше Пурпурной. Со столиками, чтобы не просто на нас пялились, а отдыхали. И чтобы выступали не только мы, а вроде как такие, как мы тоже. Если новые ритмы и впрямь пойдут, то и другие будут… А ведь дело говоришь! Надо это обмозговать.
Он едва не хлопнул меня по плечу, но вовремя одумался.
Разве я что-то сказала?
* * *
После первого большого настоящего концерта мы заказали ужин в ресторации. Вопреки этикету и понятиям о приличиях всей компанией мы приехали в кузню. Стол здесь небольшой, но мы как-нибудь устроимся. Поговорить нужно.
Достали оставшуюся хрылку. Сделали взвар.
Сотра после еды разморило, и он задремал на софе. Рядом с ним пристроился Том. Он выглядел как тряпичная кукла – устал с непривычки. Искусство перкуссии нелегко даётся телу, даже такому хорошо развитому и сильному, как тело молодого оборотня. Феидхелм набрала ванну горячей воды.
– Иди, полежи. Ты не бойсь, мы подсматривать не будем, а тебе руки и плечи греть надо, не то завтра заболит. Не усни только.
А сама стала варить зелье со знакомым запахом. Я посочувствовала Тому.
Сатч сидел на скамейке, уперев локти в столешницу. Рубиус налил ему третью рюмку.
Нервическое напряжение все никак не отпускало орка. Казалось бы – крепкая раса, но похоже, Сатч заразился от эльфов стремлением к безупречности. Помноженные на два часовых отделения, эти усилия выжали Сатча досуха.
Он поднял на меня глаза:
– Хе… а ты говоришь, тебе со мной на сцене не место. Вон какая живая.
Я пожала плечами:
– Ты тоже привыкнешь.
И только тут заметила изумленного Руби:
– Эйлин? Ты всё еще так думаешь?
– Руби, – вздохнула. – Я не знаю, что думать. Пока получается, что сама по себе я ничего не стою.
– Ты же выступала у Бейлира.
– Да. У Бейлира. А сейчас с Сатчем. Сама же…
Руби обернулся к Сатчу:
– Слушай, скажи, как ты играл до того, как нас собрал?
Встрепенувшись, Сатч ухмыльнулся во все клыки:
– Плохо играл! Труба одна, да барабаном от ноги дрыг-дрыг. В парках играл, в кафе пару номеров, да и всё. Я был вроде забавной диковинки. Знаешь, есть умельцы, которые на пиле играют или на бокалах. Сколько ты их сможешь слушать? Песню-другую, и всё. Вот так и я был, пока вас всех не собрал. Диковина такая. Про меня писали в рубрике “Музыкальные курьёзы”.
Руби плеснул мне яблочной хрылки.
– Видишь? Новые ритмы в одиночку не играются и не поются. Нужно хотя бы три хорошо сыгранных существа, а если с вокалом, то четверо. Эйлин, мы тут все на одном плоту.
– Время такое настает, – Софра оторвалась от мечтательного разглядывания потолка и заговорила с эльфийской мудростью в тоне. – У дварфов теперь цеха. А у нас – мы.
– Софра, но ты танцуешь и играешь соло.
– Два номера, и то, думаю, во второй нужно будет, чтобы мне подыграли, иначе скучно.
За ширмой послышался плеск, и наружу выскочил мокрый пес. Рсяк шикнула с буфета. Феидхелм шикнула из-за стола:
– Ты мне тут не отряхивайся. Выпустить?
Пёс кивнул. Феидхелм открыла дверь. Он выбежал, вскоре вернулся и поскакал наверх. Ванна и правда помогла. Феидхелм последовала за Томом с ворохом одежды.
Сатч помотал головой и счел, что достаточно пришел в себя, чтобы встать:
– Так что, Эйлин, если хочешь и дальше петь новое, ты эту дурь брось. По одному никто из нас залу не нужен. Даже Руф. Руби, то есть.
– Даже я, – подтвердил тот. – Ну что, я за кэбом, а ты Сотра будишь?
– Да незачем будить, так дотащим.
* * *
Нам прислали приглашение на вечер к бургомистру.
От счастья Сатч летал в Небесных садах.
– Я там потолкую с кем надо про твою затею, глядишь – и дело пойдёт!
– Мою?
– А… Ну ту, которая мне в башку вдарилась, когда мы с тобой говорили.
Феидхелм с Руби переглянулись.
– Какую затею?
– Да я вот думаю, что… ай, если выгорит, расскажу, а нет, ну так нет. Пошли репетировать. Том, открой, пожалуйста, там стучат. Скажи, что пока не работаем.
Том отложил палочки, потянулся и прошел к двери.
– Закрыто пока. Э… А-а-а!!! Тьфу, да ты же… как там… Руф! Руби! Иди сюда!
Руби подбежал к двери, счастливо рассмеялся, обнялся с кем-то и провел гостя внутрь:
– Дамы, господа! Мой брат Нуриус Эдриф! Нури, почему не предупредил?
– Я не собирался в Вавлионд, но был недалеко от границы по нашему делу, а потом думаю – заеду-ка, повидаемся. Заодно всё сам расскажу.
– Есть, что рассказать?
– Представь себе, да! Но где твои манеры, братец?
– Ах, да, прости.
Руби представил нас брату и показал ему, где наверху можно привести себя в порядок.
Забавно было смотреть на двух Руби рядом… Впрочем, и правда, их сложно было спутать. Нуриус чуть круглее и… приземленнее, что ли. Я не могла бы представить Нуриуса за пианофорте.
Через полчаса мы собрались вокруг стола.
– Последнего свидетеля, который мог бы поклясться, что ты назвал себя женихом госпожи Стаборн, арестовали за мошенничество. Я, представь, ни при чем. Он сам постарался. Но главное, Стаборн влез в невероятные долги.
– Ты выкупил его векселя? – Руби едва не подскочил из-за стола.
Нуриус закатил глаза:
– Руби, дорогой, умоляю, не приближайся к денежным делам. Сам посуди, зачем мне выкупать необеспеченные векселя? Нет, напротив, я постарался перезнакомить кредиторов друг с другом и намекнул, что этот господин может попытаться занять еще у кого-нибудь. Скоро всем станет известно о его платежеспособности, и больше никто не одолжит ему ни медяка. Кроме того, я предложил одному из кредиторов Стаборна вступить на паях в выгодное дело, и тот немедленно отправил должнику письмо с требованием поскорей расчитаться. Я уверен, кто бы ни занимался твоей поимкой здесь, в Иркатуне, он скоро проявит себя. – Он посерьезнел. – А такое существо, безусловно, есть. Надеюсь, мы с ним скоро познакомимся.
Нуриуса пригласили на концерт – последний из тех, что мы давали в зале. Он дал понять, что приготовил для Стаборна еще один сюрприз, а для этого не стоит показываться неизвестному ловцу на глаза рядом с Руби. Мы загримировали Нуриуса во что-то невообразимое, и он смотрел концерт из-за кулис.
Ужинали мы снова в кузне. Нуриус заказал три бутылки игристого и произнес тост:
– Руби, когда ты попросил меня принять дела, чтобы жить по своему разумению, я согласился вовсе не потому, что считал твой путь верным, а исключительно из нежелания доставлять любимому брату страдания. Я по-прежнему считаю, что жизнь в Синей мыши была тебя недостойна. Но теперь, полагаю, нам нужно поблагодарить господина Стаборна за то, что убегая от его козней, ты встретил своё истинное предназначение. Я уверен, что твоя жизнь будет полнее и лучше той, что выбрало для тебя общество в Боденсии. Если когда-нибудь захочешь вернуться, у тебя есть дом. А нет – в Вавлионде найдешь всё, что нужно твоей буйной натуре. За твой верный выбор, брат!
* * *
– Может, пошьешь еще одно, а? – ворчала Феидхелм, помогая мне переодеться в серебристое платье со стеклярусом.
– Полагаешь, мы с собой мало багажа возим?
– Да вродь теперь с компанией, поднесут.
– Я не хочу ни на кого полагаться.
Подумав, гоблинша кивнула:
– И то верно. Все, готово, давай гребень.
Программу разделили на четыре отрезка по три номера.
Мы начали с новой “Вниз по Томатному” – Софра насела на Руби и заставила его написать слова под последнюю мелодию Сатча. А потом переписать. И еще раз. И так, пока ее чувство прекрасного не осталось довольно.
Следом поставили инструментальный номер и закончили “Беззаботностью”.
Нам отвели отдельный стол. Есть я не собиралась, но от пары глотков взвара не отказалась бы.
Рассматривать гостей было интересно. Добрая половина дам красовалась в платьях того фасона, который Руби воспроизвел в Шалбайоне. Действительно, интересный силуэт… но не когда таких платьев с дюжину. Не желая выглядеть одинаково, дамы старались перещеголять друг друга яркостью красок. Одна и вовсе пришла в юбке, переливающейся, словно золото. Широкое кружево слепило стеклярусом – его расшили так, будто гостья собиралась выступать. Джентльмен рядом с “золотой” дамой совершенно терялся на ее фоне, несмотря на множество мелких движений, которыми он старался привлечь внимание окружающих к своей спутнице. Вот они подошли к хозяевам вечера. Жена бургомистра чему-то удивилась, выразила восторг и кивнула.
Бургомистр дал знак дворецкому, что намеревается сделать объявление.
– Дамы и господа! Культура нашего королевства не стоит на месте. Господин Кулгу, полагаю, вам будет приятно знать, что ваши произведения нашли почитателей в самых разных кругах общества. Леди Аннибелла Фонни, наследница древней фамилии, сегодня исполнит для нас новые ритмы! Летний!.. День!
Леди села за пианофорте, расправила платье, взяла четыре вступительных аккорда и запела.
У леди Аннибеллы Фонни было прекрасное, чистое, глубокое контральто. Поначалу я даже допустила мысль, что моё время в новых ритмах закончилось. Пришли по-настоящему сильные голоса.
Я не сразу осознала, что остальные из нашей компании недоуменно переглядываются.
Погодите… Это – “Летний день”?
Это… это ария из оперы по древним сагам, храмовый гимн, романс времен дедушки нынешнего короля – что угодно, только не тот “Летний день”, который создал Сатч.
Руби быстро вернул лицу невозмутимость. Орк ехидно ухмылялся.
Мы отмерили певице положенные аплодисменты. Сатч наклонился ко мне:
– Ну что, поняла, о чем я, а?
Нет, я не поняла. Я совсем не поняла, как такое возможно.
– Сатч, ее голос мастерски поставлен, у нее великолепная техника игры. Быть может, она ни разу не слышала нас вживую, иначе знала бы, что у тебя иная манера.
– Спорим, что слышала, но не смогла повторить?
Я не успела ответить. Бургомистр вел леди Фонни к нам.
Погодите… Леди? Наследница древней фамилии – и в таком платье, будто ее муж владеет банком?
Бургомистр представил нас всех еще раз. Спутник леди оказался ее дальним кузеном.
Глазки оперной дивы перебегали с Сатча на Руби:
– Господа, я мечтала познакомиться с вами лично, как только увидела выступление в университете, но не осмеливалась. И тут – такая удача! Как вы думаете, господин Эдриф, я достаточно хорошо исполнила вашу партию? – леди сверкнула глазками и кокетливо поправила локон, который, разумеется, вовсе в том не нуждался.
С церемонным лицом Руби отвесил легкий поклон:
– Вы проделали великолепную работу.
– О, я чувствую некоторую неискренность в ваших словах и буду счастлива получить несколько уроков!
Нахалка.
– К вашим услугам, леди, – снова поклонился Руби.
Аристократ.
– Нам пора выступать, леди Фонни, – выдавил из себя Сатч и увлек нас на место сцены. Взяв трубу, он ехидно прошептал мне: – Так я прав, а?
Все три номера эта леди, не отрываясь, смотрела на Руби, а после “Бури над озером” едва не выскочила из декольте, адресуя восторги в сторону пианофорте.
Спутник “леди” что-то ей сказал, она дернула плечиком и поморщилась. Спутник ответил сквозь зубы, и леди присмирела.
Странные они.
Странные?
Мне захотелось хлопнуть себя по лбу.
За столом я сделала Руби знак, и когда он слегка наклонился, тихо проговорила:
– Ты не хотел бы и правда дать пару уроков этой леди?
– Эйлин, ты… ты ревнуешь?
Мне захотелось хорошенько его треснуть.
– Руби! Она такая же леди, как я прима королевского балета! И посмотри внимательно на ее “кузена”, – в этот момент приметная парочка с кем-то разговаривала; “кузен” изображал подобострастное обожание родственницы. – Он переигрывает. Но не просто переигрывает, а… будто режиссер взял на себя выход “чего изволите”, и теперь путается в том, какое положение он занимает.
– Демоны. Ты права. Пора заканчивать этот балаган. Сатч, не желаешь посмотреть картины?
Удивленный орк поднялся вместе с Руби и отошел. Они переговорили.
После третьего отделения Руби продефилировал мимо “кузена”, раскланялся с ним, изобразил задумчивость и сказал пару слов. Тот разыграл мизансцену бесконечной благодарности и невиданного воодушевления. Разыграл так ненатурально, что я уверилась – именно он и есть режиссер этой пьесы. Наёмного актера за такую игру давно выгнали бы взашей.
Рубиус вернулся к столу и кивнул мне – все в порядке.
Глава 52 о делах тайных и делах явных
С утра мы все собрались в комнате Сатча и Сотра. Было тесно, но что с того. Не в общем же зале обсуждать такие дела.
– Вечером за мной пришлют карету, – сообщил Руби. – Могу поспорить, что на козлах будет этот “кузен”.
– А если нет? – спросил Нуриус.
– Если нет, все равно кто-то из этой компании.
– Предлагаешь с ним побеседовать?
– Разумеется. Думаю, это и есть подручный Стаборна.
– Здесь?
– Не внизу же.
Условились, что Сатч с Сотром приведут возницу, а Том с Феидхелм изобразят гуляющих на случай, если придется отвлечь внимание. С хозяином таверны договорятся, чтобы дал протащить “гостя” через черный ход.
К вечеру все было готово. Матрацы с кроватей перенесли в комнату Руби и Тома, сами кровати поставили на бок к стенкам – так больше места. Хватит для допроса.
Карета остановилась на том пятачке, куда свет фонарей доставал хуже всего. Что ж, нам на руку.
К вознице подошли четыре тени, смешались и быстро вернулись внутрь.
В комнату вошла довольная Феидхелм. За ней Сатч с Сотром втащили существо с мешком на голове и руками за спиной. Том закрыл дверь.
С возницы стянули мешок. Да, это он, спутник “золотой леди”.
– Вы что себе позволяете? – начал “кузен”, едва сняли повязку со рта. Какая банальность! – Я буду…
Он осекся, наткнувшись взглядом на братьев Эдрифов. Все понял. Умный.
– Как ваше имя, милейший? – таким тоном Нуриус, должно быть, собирает задолженности с арендаторов.
– Моё имя вам ничего не скажет, – скривился ловец беглых женихов.
Он храбрился, но маска то и дело сползала. Очевидно, “кузен” был ошеломлен поворотом. На его лице читалось “откуда вы здесь?” И это лицо, и это выражение показались мне смутно знакомыми.
И я вспомнила.
– Вы лишили голоса Лурьи!
Именно это лицо и это выражение мелькнули среди рабочих, что несли часть задника в коридоре концертного зала. А в совпадения мне не верилось. Не стало бы подобное существо пробавляться медяками, что платят рабочим сцены.
Вопреки моим ожиданиям “кузен” отпираться не стал.
– Я, – и кивнул, лучась довольством. – Я удалил его виолончелиста и скрипача, равно как и их коллег из оркестра. Я подлил ему прекрасное зелье. И если бы не ваше случайное появление, господа, наш тенор возымел бы несказанный провал! Но ничего, ничего, всему свое время.
Он выпрямился настолько гордо, насколько это возможно со связанными руками. И ножку в сторону отставил. Прямо генерал. Опереточный.
А ведь он и правда воображает себя на сцене.
Забавный тип.
– И чем же вам не угодил господин Лурьи?
– Не мне, – пожал плечами ловец. – Моему клиенту. Господин Лурьи совершенно напрасно прислал в одну кавирскую газету порочащее моего клиента письмо с невообразимыми измышлениями. Весьма опрометчиво, надо сказать, весьма, весьма. Уважаемых существ надо… э… уважать. Иначе уважаемое существо может написать мне. А я, представьте, обладаю некоторыми обширными талантами. В частности, сопоставив некоторые сведения, я догадался, что наш даровитый господин Лурьи – это и есть загадочный корреспондент “Некто М”.
– Кто-кто? – удивился Сатч.
– Не-к-то Э-м-м, – едва ли не по буквам проговорил ловец. – Но увы, даже это имя его не спасло. Господину Лурьи еще предстоит расплатиться за свой недостойный эльфинита поступок.
Мне мало верилось, чтобы Лурьи занимался написанием кляуз в провинциальную газету.
Некто М, говорите… Нек-то М-м из Кавира…
– Сколько человек в вашей банде? – вернулся Нуриус к нашему делу.
– Существ сколько? – уточнил привыкший к Вавлионду Руби.
– Банда! Ха! Я все проворачивал сам! Сам! Кого ни наймешь, одни тупицы. Даже эта оперная курица. Захотела представиться ле-еди. Бездарность!
– А вы, значит, талант, – съехидничала я.
– Зря вы говорите об этом с таким сарказмом, госпожа Рандок. Вы даже не представляете, сколько раз и вы, и господа вокруг вас, смотрели на меня, не замечая, кто я, и не зная, сколько всего про вас замечаю я!
– Вы, может быть, и замечательная личность, господин без имени, но не настолько примечательная.
Ответом меня не удостоили.
Нуриус продолжил допрос:
– Следовательно, сейчас в деле только вы и нанятая певица, не так ли? Вы взяли в аренду карету. Собирались усыпить Руби и отвезти в Прикордонские Валуны?
Опереточный генерал смерил нас взглядом… опереточного генерала.
Мне захотелось стереть это самодовольное выражение.
– А знаете, почему у вас ничего не получилось?
Ловец хмыкнул и пожал плечами, мол, расскажите, если охота поговорить. Но глаза буравили меня с такой старательностью, что я уверилась – ему и правда интересно, пусть “кузен” и тщится показать иное.
– Вы переигрывали. Вы вели себя как бездарный кривляка, который отчего-то возомнил, что обладает талантом, и пришел на пробы. Вы вели себя столь ненатурально, что я предупредила господина Эдрифа – вы не тот, кем представляетесь.
Ловец воззрился на меня так, будто я заявила, что солнце садится на востоке. “Этого не может быть!” – говорило всё его существо.
– Я работала с театром в Асунвираке, с варьете “На Пурпурной” в Корундэйле, с самим Бейлиром в Боулесине. Никто, ни наши гоблины, ни господин Мучайрис, ни Бейлир не взяли бы вас даже в массовку. Вы слишком упиваетесь собой, а такие на акты истинного творения неспособны.
Сатч театрально приподнял брови и весело обратился к ловцу:
– Ты и правда считаешь себя актером? В самом деле считаешь? Ха! Это ж надо!
Лицо ловца быстро сменило несколько выражений: “этого не может быть”, “сами вы!..”, “не может быть, чтобы все было так…”, “нет… нет, нет и нет!” и наконец взял себя в руки.
– Может быть, господин Кулгу незнаком со школой господина Ниисверда и его принципом вообразимости?
– Не знаю, как господин Кулгу, – рассмеялся Руби, – но я знаком. Господин Ниисверд давал уроки актерского мастерства в нашем студенческом театре и учил меня лично. Я уверен, что вас он выгнал бы еще с первого занятия.
Пока ловец собирался с мыслями, стараясь удержать остатки лица, я решила добавить:
– Платят вам, наверное, немало. – Ловец расплылся в улыбке. Я закончила: – Хоть какое-то утешение.
Его улыбка померкла лишь на мгновение, и он снова задрал подбородок:
– Да, представьте себе, мои, как вы называете, кривляния, принесут мне гонорара уж побольше, чем ваши выступления вместе взятые. Только за дело Лурьи товарищ про… Хм… Только за это дело мой клиент…
– Погодите, погодите, – Томас аж подскочил. – Товарищ прокурора? Раз в Кавире, значит… это тот, которого недавно арестовали?
– Как арестовали? Откуда вы знаете?
– Так я ж сам из Кавира. Мне кузен написал, там весь город об этом судачит. Даже заметку прислал. Сейчас… – он выбежал в спальню, пошуршал бумагами и скоро вернулся. – Вот, глядите.
С поджатыми губами ловец прочитал вырезку, обвел нас холодными злыми глазами, и еще раз пробежал заметку взглядом. Он собирался еще что-то сказать, но Сатч прочистил горло рычанием, а Руби перевел на понятный язык:
– Полагаю, мы прояснили все вопросы. Надеюсь, мы больше не увидимся, господин… неудачник.
Ловец не совладал с лицом, и на мгновение промелькнула такая разочарованность в жизни, что будь это незнакомое мне существо, я бы непременно спросила, не нужна ли помощь. Но всего лишь на мгновение.
Нуриус поднялся, зашел за спину ловцу и принялся развязывать ему руки.
– А знаете, у меня к вам деловое предложение.
Мы все с удивлением воззрились на брата Руби.
– Как вы договорились с Стаборном?
Ловец попытался изобразить гордость, но “деловое предложение” пересилило. Растирая руки, он подтвердил сведения Слимслика:
– Стаборн ждет нас в приграничном городке с мобилем, чтобы довести господина Эдрифа до Боденсита.
– Мобиль! Великолепно! Лучше, чем я мог надеяться! Ведь вам хочется получить оставшуюся часть гонорара, не так ли?
– Ты с ума сошел! – Руби сделал шаг к брату.
– Ничуть. Стаборн влез в изрядные долги, но часть средств все еще у него на счету. Полагаю, он выпишет этому господину вексель. Стаборн заставил нас побегать, и будет справедливым разорить его дотла, как ты считаешь? Не волнуйся, друзья со стороны жениха, которые непременно явятся в храм, под всеми клятвами подтвердят, что я – это я.
Руби помолчал, затем пожал плечами:
– Делай, как знаешь.
Нуриус надел котелок, обнял Руби на прощание, подхватил саквояж и кивнул ловцу:
– Пойдемте.
Я ошарашенно смотрела за закрывшуюся за ними дверь. Господин Эдриф-землевладелец казался мне слишком здравомыслящим для такой авантюры.
– Руби, я правильно поняла? Твой брат действительно поедет вместе с этим ловцом в Прикордонные Валуны? И ловец передаст его Стаборну как Рубиуса Эдрифа?
Руби пожал плечами:
– Нуриус решил, что так лучше. За поимку беглого жениха ловец сможет выдоить из Стаборна весьма крупную сумму. Без денег и без свидетелей моего обещания Стаборн неопасен.
Кажется, страсть к авантюрам у этого семейства в крови.
Но остался еще один вопрос. Я позвала нашего оборотня:
– Том, зря ты это сделал.
– Да? Что? – он сделал крошечный шажок назад.
Угадала.
– Ты весьма неаккуратен. Еще немного, и он бы всё понял. Зачем ты показал заметку? Пусть бы сам выяснял.
– А? Что понял?
Невинный вид получился на “отлично”. Наверное, брал уроки у Софры.
– Что "Некто М” и “Кейн Том" – это одно лицо, – и чтобы не вздумал отпираться, проговорила медленней: – Нек-то-м. Кейн-то-м.
Впервые вижу, как пёс-оборотень пытается поджать хвост в человеческой ипостаси.
– Но ведь не понял же.
– Чем тебе товарищ прокурора насолил?
– Я, когда в душелечебнице работал, он туда родичу своему дурман-смолу передавал! А я нашел. Пациентам же нельзя ничего такого… Они и так буянят. Так-то я что находил, так меня лекари хвалили и пару монет подбрасывали. Радовались, что есть такой у них с нюхом. А как-то положили к нам одного… палата без соседей, камердинера своего привели. Сказали – допился, зеленых дракончиков ловит. Лежал спокойно, почти что в себя пришел, и вдруг ну драться. Так я у него дурман-смолу нашел. Пахло от него, ну я и дальше стал… в матрас спрятал. А мне говорят – сам мог сообразить, что у этакого-то больного ничего искать не надо. И выпнули! Вот так вот… И ничего я не измышлял! Этот товарищ прокурора и правда купил за взятку особняк в столице и записал его на тетушку. А заметку мне кузен прислал, порадовать, мол, гляди, как давешнего твоего гаденыша прижучили. Я кузену пишу иногда, мол, так и так, жив-здоров…
– И откуда ты узнал про особняк?
– Так они же в нашей ресторации сделку отмечали. Этот товарищ прокурора те деньги получил за то, что дело одно нехорошее закрыл. Купишь сразу особняк – спросят. Так он придумал на тетушку купить. Сидели, пили, хвалились, как всё ловко обстряпали. Кто ж на официантов внимание обращает. Его-то конечно в лечебнице без имени держали, и выглядел… но запах-то помню.
Глава 53 о новом пути
Утром собирались в кузне. Феидхелм сотворила поистине королевский завтрак – роскошный омлет с ветчиной. Взять у нее уроки кулинарии? Яйца я могла только сварить. Ария гризетки – всмятку, романс “Зимние ночи” – вкрутую. Если не отвлекаться.
Рядом с омлетом Феидхелм выложила миску маринованных огурцов, свежий хлеб на доске и масло на блюдце. Мужская часть нашей компании принесла две банки варенья, чай и свежую прессу.
О нас писали. Колонка светской хроники в одной газете и заметка в другой – этого достаточно, чтобы показать в Дигаре.
По кузне расплывалось ощущение праздника.
Мы болтали о всякой всячине и подтрунивали над странным положением, в котором оказались: и конкуренты, и соратники. Томас сообщил, что непременно положит судьям на стол статью в “Южных манускриптах”. Пусть снимут с квартета баллы и отдадут трио госпожи Рандок! Рубиус ответил, что дело рискованное – вдруг и в Дигаре известна слава этого издания? Злопыхательство в сторону квартета судьи посчитают положительным отзывом.
Странное дело, но чем дальше, тем мрачнее становился Сатч. Он пытался спрятать настроение, но по обеспокоенному взгляду Руби я поняла, что не одна заметила состояние орка.
Я показала Руби глазами на дверь. Тот с готовностью предложил дамам пройтись. Феидхелм и Софра немедленно отказались. Жаль. Советы гоблинши пригодились бы.
Рубиус подал мне пелерину. Манеры Руфа казались мне странными. Теперь же все встало на свои места. Я даже удивлялась, как мы с Феидхелм могли так обманываться. Просто в голову не могло прийти, что джентльмен прикидывается дварфом.
Мы пошли вдоль улицы под прозрачной зеленью каштанов. В Асунвираке в конце марта листвы еще и в помине нет, а здесь уже совсем тепло.
На скамье в небольшом скверике было так хорошо и спокойно, что говорить ни о чем не хотелось. Но надо.
– Руби, что происходит с Сатчем?
– Ты тоже заметила?
Я кивнула. Руби вздохнул:
– Он понял, чего хочет, но осознал, что достичь этого не так-то просто.
– Собственное варьете?
– Да, нечто вроде того, только для новых ритмов. К нему уже подходят молодые музыканты, спрашивают, как научиться его музыке. Но где их учить?
– Кажется, он хотел поговорить с нужными существами на вечере.
– Поговорил. В Иркатуне аренда слишком дорого встанет. Университет согласен нанять его на жалование, но концерты – раз в месяц, и тоже за жалование.
– А значит, будут одобрять то, что ему предстоит играть, и чему учить.
– Или не одобрять.
Мы помолчали. Я спохватилась:
– Послушай, а как же турнэ?
– Он поехал в турнэ, чтобы заявить о себе. Представься сейчас случай завести свое место, ему турнэ станет не нужно, – Руби улыбнулся: – а вы избавились бы от конкурентов… Шучу, шучу!
Я еще раз грозно глянула на этого недодварфа и вернулась к раздумьям. Что-то вертелось в голове из уроков истории и географии Вавлионда… Точно!
– Меркатун. Нам говорили, что долгое время Меркатун старался перетянуть на себя славу культурного центра юго-востока Вавлионда, но не сложилось. Может быть, сейчас, после всех публикаций, Меркатуну понравится идея Сатча? Здесь вы уже в любом случае сделали всё, что хотели.
Руби схватил мою руку и приложился губами к перчатке.
– Чудесная мысль! Пойдем, скажем нашему страдальцу. Погоди… ты сказала – вы? А твое трио?
Солнце светило сквозь ажурную листву. Теплый ветерок осторожно гладил лицо. Я готова была согласиться еще раз поехать на каком-нибудь новом средстве передвижения, но не отвечать на вопрос.
Выбора никто не предлагал.
– Я не уверена, что мы закончили все дела. Пока у нас публикации только вместе с вами.
– Тебе так хочется выиграть конкурс?
– Мне так хочется понять, что я могу без помощи тех, кто лучше и сильнее.
– Эйлин, это не помощь. Это сотрудничество.
– Тебе легко говорить. Ты и соло играть можешь, даже новые ритмы можешь играть соло. Не возражай, я пробовала. В Боулесине у меня не получалось подобрать аккомпанемент к “Летнему дню”. Мы сходили на ваш концерт. Я смотрела на твои руки. Полностью повторить мне не удалось, но я смогла наиграть аккорды и петь. Если мне другой инструмент был не нужен, то тебе и подавно.
Отчего-то Руби обрадовался, но постарался это скрыть.
– У пианофорте есть некоторые… м… преимущества. Но видишь, даже я предпочитаю выступать с Сатчем. А если не с Сатчем, то еще с кем-нибудь. Ты попала к Сатчу без протекции. Ты попала к Бейлиру без протекции, и я рад, что Сатч меня удержал от разговора с Бейлиром о тебе. Ты знаешь, что в Кавире к Сатчу пробовались два вокалиста?
Я приподняла брови. Не знала.
– Лурьи и я.
– Лурьи? Ты?!
– Да, представь. Но Лурьи отказался петь то, что предлагал Сатч. А от моего вокала отказался сам господин Кулгу, – Руби усмехнулся. Было видно, что его до сих пор гложет неудача. – Ты слышала оперную диву на вечере. Она и вовсе не справилась. Голос у этой дамы хорошо поставлен, она талантлива и старалась поразить меня всем своим талантом – тем не менее, она провалилась. Эйлин, сейчас все школы вокалистов похожи друг на друга. Мастера учат петь оперные арии, романсы или песни вроде “Холмов”. Новым ритмам они не учат. Тебе же идеи Сатча дались довольно легко, у тебя талант быть гибкой в исполнении, и ты не представляешь, какая же это редкость.
Талант? У меня?
– И еще… – Руби будто бы смутился. – Ты, когда новые ритмы поешь, словно светишься.
Я не знала, что ему ответить. Поэтому предложила вернуться.
Уже взявшись за ручку двери, чтобы открыть дверь в кузню, Руби неожиданно спросил:
– Хочешь, поставим тебе еще пару номеров под твой собственный аккомпанемент?
Я не Софра. Визжать от радости для меня непристойно. Но очень хотелось.
Войдя за мной, Рубиус с порога огорошил компанию:
– Едем в Меркатун!
– Чего-о?
Когда он разъяснил идею – разумеется, через слово упоминая мою скромную особу – и квартету, и моим подругам планы пришлись по вкусу.
Ехать решили вместе. Сотр заявил, что контрабас у него теперь, как раньше кинжал, и расставаться он с инструментом не желает. Том предложил взять контрабасу отдельный билет. Феидхелм сказала, что проще уж выкупить все места внутри дилижанса. До Меркатуна всего день езды, недорого выйдет. А еще проще… и позвала Сатча навестить новых знакомых, через которых доставала зелье.
Похоже, что Феидхелм освоилась в больших городах.
Софра села учить Сотра нотной грамоте. Том попросил разрешения воспользоваться спальней, чтобы обернуться и размяться в ипостаси. Мы с Руби прогулялись до таверны и сели за пианофорте.
Про “обстоятельства” дварфа Руфа никто не вспоминал.
Феидхелм с Сатчем вернулись изрядно веселые, что изумило и меня, и Рубиуса. Зная способности обоих…
За цену десяти билетов в наше распоряжение отдают аж целый дилижанс, и подгонят его к ближайшей большой улице, которая ведет прямиком на тракт. Чудесно.
Выезжаем послезавтра.
Следующий день мы провели в экзертициях на пианофорте и сборах. Софра подобрала удачное сопровождение скрипкой, Феидхелм отбивала ритм на тамбурине, и к моему багажу прибавились два номера: “Беззаботность” и “Холмы” в ритмах Сатча. Я сама не заметила, как у нас с Руби получилось придать старой мелодии новые акценты. Теперь в песне, которая равно нравилась и эльфам, и дварфам, зазвучал намек на степные мотивы – пусть в степях никаких холмов и в помине нет. Но это Вавлионд, а в Вавлионде чего только не бывает.
В девять утра мы выехали из Иркатуна и уже через час катили по лесной дороге.
И разумные, и неразумные местные жители запомнят надолго наш дилижанс.
На пустую, без попутчиков, крышу привязали изрядную часть багажа, предполагая, что никто там не поедет – места на крыше считаются неудобными и потому дешевыми. Но сегодня погода радовала почти летним теплом, лес укрыл дилижанс от прямых солнечных лучей, и на первой же остановке Сотр с Томом заявили, что перебираются наверх. Том убежал в загустевшие листвой кусты и вернулся в ипостаси. Сатч подставил спину, пёс запрыгнул на крышу и развалился на тюках.
Сотр втащил на крышу контрабас, Сатч влез туда же с трубой, и следующий час они пугали лесных обитателей маршами, балладами, песнями известными мне и неизвестными. Потом отдыхали. Потом к ним присоединилась Софра со скрипкой и Феидхелм с волынкой. Том вернулся в двуногое состояние и спустился к нам – там, мол, и так много народу.
Селений тут водилось совсем мало, и единственная таверна пахла столь отвратительно, что Феидхелм выскандалила две дюжины яиц с тремя кругляшами свежего хлеба, достала из багажа артефакт, сковородку и сделала нам яичницу, которую мы ели, положив на толстые ржаные ломти. Возницу тоже накормили, чтобы не ворчал про задержку. Нам еще чай заваривать и коф варить.
Как-то само собой получилось, что Сатч, ехидно скалясь, выступал в роли кавалера Феидхелм. Томас учил Сотра манерам на примере Софры. Ему самому в детстве показали лишь самые начала, но наблюдательность у оборотня такая, что остается только позавидовать.
Остались мы с Руби. Если кто-нибудь сказал бы мне год назад, что за мной со всей возможной старомодной учтивостью будет ухаживать джентльмен, урожденный наследником старой земельной аристократии, я бы, может, и поверила. Но в то, что меня это ни капельки не будет раздражать – ни за что.
* * *
Меркатун – город небольшой, размером как Асунвирак, но не так давно здесь располагалась резиденция графского рода Меркатов, поэтому он выглядел поживее, без сонной провинциальности. По меньшей мере, центральная улица вечером все еще полнилась дефилирующими толпами. Возница, вопреки правилам для дилижансов, довез нас до самого входа в гостиницу рядом с главной площадью.
Том с Сотром проследили, как вносят багаж. Ящики с инструментами не доверяли никому.
В холле гостиницы нас оглушил визг некоей дамы в вечернем наряде:
– О-о! Это же они! Септет! Дорогой, помнишь, я тебе показывала статью в “Изящном Вавлионде”!
Сатч выпятил грудь. “Дорогой” подошел к орку, приподнял цилиндр и сообщил, что оч-чень рад.
На нас оборачивались. Нас обсуждали. Хорошо это или плохо, я пока не знала.
Мы с подругами подошли к стойке. Распорядитель сообщил, что есть апартаменты за три с половиной гольдена в день. Гостиная и две спальни – то, что нужно для таких знаменитых гостей.
Все-таки плохо. Лучше бы нас узнали после того, как мы сняли номер.
– Для дорогих, говоришь, – нехорошим голосом повторила Феидхелм и пристально посмотрела на распорядителя-смеска. – Ты цену-то не попутал?
– М-м… – минутку, – парень засуетился, зашуршал листами. – Ах, да, есть за три гольдена. С едой!
Феидхелм обернулась ко мне:
– На два дня пойдет, потом посмотрим.
Что ж, мы заплатили за дилижанс меньше, чем собирались. Два дня можно пожить в роскоши.
Сатч с компанией сняли такие же комнаты – орк был уверен, что ангажемент он найдет в ближайшие же дни.
Мы привели себя в порядок с дороги и переоделись. Том уже ждал нас в гостиной.
– Я пойду скажу, что вы готовы, – и выбежал прочь.
За дверьми нас встретила вся компания, и в ресторацию мы зашли вместе.
Как певица я побывала во всех ресторациях Асунвирака, куда ходили существа при деньгах. Гостиничная могла поспорить с самым дорогим заведением моего родного города, но выглядела новее и отделана с лучшим вкусом. Все же графская семья, пока не потеряла положение, влияла на город.
К концу ужина Сатч уже договорился о выступлениях. Не сегодня, конечно же. Завтра.
Глава 54 об удачных шутках
С нашим приездом Меркатун действительно ухватил свой шанс.
За двести лет своего существования этот город проиграл дважды: сначала – пытаясь оспорить первенство у Иркатуна, потом – потеряв статус резиденции владетельной семьи. Десять лет назад Меркаты вознамерились откусить кусок не по зубам. Я была еще ребенком, но хорошо помню, как новость обсуждалась на всех углах: едва ли не заговор, а может, и правда заговор. Верхушка семьи Меркат арестована, земли переданы другим родам…
Уже на третьем вечере в ресторации за ближайшим столиком сидел бургомистр с женой. После выступления нас с Сатчем пригласили разделить игристое. Сатч чувствовал себя не в своей тарелке. Сюда бы нашего джентльмена, господина Рубиуса Эдрифа… но бургомистр решил, что ему достаточно главы септета и солистки.
Второй тост я подняла за грядущее процветание города. Бургомистр изогнул бровь в знак невысказанного вопроса: вы издеваетесь или что-то знаете?
– Господин Кулгу, – я кивнула на Сатча, – ищет место, дабы развивать новую музыку. Для дел такого масштаба нужно не только давать концерты. Следует проводить классы, преподавать уроки мастерства… Сообществу музыкантов, какое бы направление они ни представляли, поначалу нужно некое ядро для объединения. Мы искали возможность устроить нечто подобное в Иркатуне, но условия университета оказались не столь хороши, как мы надеялись. В прочих местах дело пока не сложилось.
Бургомистр долго смотрел на меня, потом на Сатча. Думал. Наконец спросил:
– Вы действительно считаете, что ваша музыка – не временная мода?
Упреждая неопределенный ответ Сатча, я сообщила:
– Лорд Бейлир заказал господину Кулгу и господину Эдрифу оперу в новых ритмах для своего театра.
Супруга бургомистра ахнула и приложила руку к груди. Бургомистр задумался.
Я подлила масла в огонь:
– Пока еще мы не рассматривали Боулесин, хотя лорд Бейлир, возможно, поспособствовал бы становлению прожекта. Но господин Кулгу предпочитает города поменьше.
… и переживающие культурный упадок, чтобы квартет мог занять всё возможное внимание – этого я не сказала, но бургомистр прочитал между строк. И решился:
– На балансе города есть два здания. Они принадлежали графской семье, но теперь пустуют. В одном был клуб, другое – жилой особняк с бальным залом. Город может сдать одно из них на три года по символической цене. Если дела пойдут хорошо, сможете выкупить. Приводить в порядок придется вам самим, уж не обессудьте. Я распоряжусь, чтобы вам благоприятствовали во всех начинаниях, но в казне, уж простите, лишних денег нет.
В апартаменты мы вернулись, изумленные неожиданным поворотом. Своей речью я думала натолкнуть бургомистра на мысль, что хорошо бы познакомить господина Кулгу с местными меценатами и деловыми существами… Но предложение бургомистра превзошло все ожидания.
С шумящей после игристого головой я убеждала Руби принять отступные от брата. Нехорошо, если господин Нуриус будет чувствовать себя обязанным за земли, не так ли? Руби обещал подумать.
Назавтра поехали смотреть здания. Клуб выглядел более заброшенным, чем особняк, но и более удобным. К тому же, осталась кое-какая мебель.
Клуб строился так, чтобы в нем давали небольшие концерты время от времени. Сцена, кулисы, две гримерки… Но всем помещениям требовался ремонт и переустройство.
Со стороны улицы нашлось место, где удобно пробить отдельный вход в малый зал. Я рассказала про “Медный кофшик”. Мне пришла идея устроить подобную же кофайню, придумав что-нибудь особенное для настроения; здесь могут играть ученики… Будет нечто вроде маленького клуба для тех, кто не в силах потратиться на большой, или, может быть, хочет зайти на полчасика. В кофайне и днем можно играть для мамаш с детьми, чтобы с ранних лет приучались к новым ритмам…
Осталось всего ничего – привести задуманное в жизнь.
В старших классах мне преподавали счетоводство, но этого было мало. Рубиуса учили лучше, однако он вознамерился последовать совету Нуриуса и не приближаться к денежным делам. Феидхелм, обнаружившая в себе талант к поискам необходимых существ где угодно, через два дня привела соплеменника с опытом устройства строительных прожектов. Соплеменник принес кипу каталогов по ремонту, а на следующий день познакомил нас с бывшим распорядителем графского клуба.
Нашу гостиную захватили бумаги с подсчетами расходов. Меня все же сочли самой осведомленной. Тем более, что стол в гостиной квартета давно скрылся под записями нот.
Руби признался, что брат регулярно высылает ему двадцатую часть дохода от земель, но тратить этот джентльмен старается лишь то, что заработал музыкой. На счету накопилась довольно приличная сумма. Господин Эдриф снял часть средств, и у нас появился начальный капитал.
Я оглянуться не успела, как передо мной лежал документ. Росчерк пера – и я стану одним из трёх пайщиков.
Действительно ли я этого хочу?
– Сатч, погоди. Я все равно доеду до конца турнэ. Еще полтора месяца. Как раз успеем… нет, в Лусмеин не поедем, там вокруг болота, и сейчас может залить дороги. Застрянем. Но в Асунвирак и Кавир мы еще успеем непременно.
– Зачем? – удивился Сатч.
Я смотрела на него и понимала, как сложно это объяснить.
Наконец, произнесла тихо:
– Потому что это было моим решением. И я не хочу от него отступать.
– Даже если нашлось что получше?
– Я пока не знаю. Но я хочу закончить турнэ.
Сатч выглядел недовольным. Он поискал поддержки в Руби, не нашел и притянул к себе бумагу:
– Хоть десятую часть возьмешь? Я хочу, чтоб ты сюда вернулась.
Он хочет. А я хочу?
– Эйлин, – Руби взял в руки договор. – Давай так. Десятая часть за тобой, но если, скажем, через полгода или год ты решишь от нее отказаться, передашь долю нам или продашь. И дело с концом. Ты уже столько сил вложила в это дело, что оставлять тебя ни с чем кажется мне неверным.
На это я согласилась.
Половина отошла Сатчу, сорок процентов – Руби. И десять мне.
– А назовете вы его как? Надо, чтоб все сразу знали, что за оно, – Феидхелм держалась подальше, пока мы обсуждали деньги, но теперь подошла к столу.
Через четверть часа мы уже ехали в городскую библиотеку. Ехали вчетвером.
Софра с Сотром остались мучить контрабас, а Том решил побегать в ближайшем парке. Он вызвал коридорного – договориться, чтобы его выпустили и впустили. Оказалось, в этом парке для оборотней специальная кабинка со служителем есть, чтобы разоблачиться и одежду оставить. Нынче во всех приличных городах имеется. Только надо знать, где.
В библиотеке мы обложились словарями древних степных языков и шепотом спорили. Сатч нашел название одного из боевых танцев: джарг. Сам танец никто не помнил, но название осталось. Феидхелм упирала на гоблинское “заза” – ритм. А лучше “рихюс заза” – новый ритм. Я закончила их спор, предложив объединить: зазджарг. Руби, после поэтических экзерциций лучше чувствующий язык, поменял на джаргзаз. И прибавил:
– Со временем сократят до “джарзз”, вот увидите.
Короткое слово неожиданно всем понравилось.
У Сатча появилось два ученика. Верней, у Сатча и Рубиуса. Ко мне попробовала напроситься на классы одна юная девица, но я отговорилась тем, что мой способ обучения еще не готов. На самом деле у девицы совсем не было голоса.
В двадцатых числах апреля, когда ремонт в будущем варьете “Джарзз” шел полным ходом, я попробовала поговорить с Сатчем. Он отмахнулся. С его точки зрения, ехать мне было некуда и незачем.
Я не могла сказать, что мне самой хотелось глотать дорожную пыль. Но если я сейчас останусь, буду корить себя пусть не всю оставшуюся жизнь, то года три определенно. Может быть, даже четыре.
Нас приглашали играть в другие ресторации и клубы. Кажется, весь город стремился услышать, по выражению одной из газет, “ритм ревущего будущего”. Впрочем, все чаще стало мелькать другое название – джарзз. Варьете еще не открылось, а музыку уже называли его именем.
Сатч стал уставать и часто порыкивал, едва его что-то расстраивало. Мы уговаривали орка отложить выступления в ресторации, взять перерыв, подыскать лучшее место для жизни. С нынешними гонорарами после оплаты гостиничных апартаментов у нас даже откладывать получалось, но если орк вознамерился осесть в Меркатуне, стоит найти место потише, и может быть, даже прислугу нанять.
Сатч отмахивался.
Я поняла, что скоро тоже буду порыкивать в самом что ни на есть степном стиле.
Утром двадцать восьмого апреля мы с Феидхелм и Софрой составили заговор. Последняя попробовала чуть-чуть поныть, но первая объяснила ей, что к чему, и Софра внезапно вспомнила, что ей все равно нужно в Асунвирак.
Рано утром двадцать девятого, когда белесые сумерки спорили с припозднившимися звездами, мы грузились в кэб. Пакет со всеми заметками Феидхелм оставила у коридорного.
Сначала решили, что до Бридажа поедем на оникбусе. Там до Асунвирака останется три дня на дилижансе. Но услышав, что этот же оникбус идет в Асунвирак напрямую, и на месте мы будем уже под утро – завтра! – я открыла кошель даже без жалоб Софры. Мне самой опостылели бесконечные путешествия в трясущейся карете. Оникбус трясло меньше – и по неровностям, и по времени.
На станции Асунвирака часы показывали четыре утра. Феидхелм немедленно нашла полузнакомых. Возница оказался дальним родственником, и до гостиницы “Пять грифонов” мы добрались без приключений. Место, конечно, не так хорошо устроено, как то, где мы жили в Меркатуне, но лучшего в Асунвираке не было.
Услышав мой вздох, Софра расхохоталась:
– Эйлин, еще недавно ты была рада, что мы тут два вечера пели!
Я пожала плечами. Времена меняются.
А ведь и правда. Еще и года не прошло, как неудачливая певица ночевала в клетушках придорожных таверн, а утром снова садилась в пропыленный скрипучий дилижанс, чтобы провести еще один унылый день на пути к неизвестности.
В “Грифонах” мы сняли апартаменты с гостиной и двумя спальнями. К хорошему быстро привыкаешь.
Наше утро началось едва ли не к полудню. Феидхелм обнаружила родню среди коридорных, поэтому Рсяк досталась старая диванная подушка. Родне – целый серебряк, чтобы уничтожили последствия. Но разделываться с подушкой монстрик не спешил. Криптида надорвала жаккардовую ткань и принялась прятать жука в набивку, откапывать его и ходить по гостиной с добычей в зубах и счастливой мордой в перьях.
Родня Феидхелм посоветовала спуститься в ресторацию. Там, мол, сюрприз будет.
Заинтригованные, мы решили пообедать в этом недоступном ранее месте.
Сюрприз удался. Над стойкой распорядителя в золоченых рамках висели три статьи о наших выступлениях: в Корундэйле, у Бейлира и главная – вырезка из “Изящного Вавлионда”. Пояснительная надпись гласила, что трио госпожи Рандок происходит из Асунвирака, и сама госпожа Рандок с госпожой Файрен неоднократно выступали в этой самой ресторации.
Да, неоднократно. Дважды.
Нас узнали, рассыпались в заверениях обожания нашего таланта, посадили за столик у окна, объявили обед в счет заведения и предложили ангажемент. Столичных гонораров нам, увы, пообещать не могут, но оплатят по высшей местной ставке. Мы ненадолго? О, значит, прямо сегодня вечером. Живая музыка играет здесь три раза в неделю, по средам, пятницам и субботам. Местный квартет можно и позже послушать. И хозяин усмехнулся в усы.
Я предложила новую программу. Ту, в которой не было романсов. Владелец одобрил – романсы, разумеется, вчерашний день. Три номера с новыми ритмами? Даже без септета? Распорядитель получил распоряжение разослать приглашения послезавтра на вечер… он знает, кому.
Две горгульи, которые считаются моими подругами, вцепились в меня так, что сопротивляться не осталось сил. Меня затащили в кэб и повезли в дорогущий салон готового платья, обещая, что двоюродная племянница Феидхелм успеет все подогнать уже к сегодняшнему вечеру. И еще одно – к завтрашнему. На мои возражения, что сегодня можно и в старом выступить, подруги переглянулись и хором закатили глаза.
– Это хорошо, что ты не понимаешь, – добавила Феидхелм.
Чего я не понимаю, выяснилось после первого номера. Я закончила “Летний день”, встала из-за пианофорте и кивнула залу в благодарность за щедрые овации. “Холмы” я решила исполнить дважды: сначала по-старому, а последним номером – в обработке Рубиуса.
В дверях мелькнуло знакомое лицо. Очень знакомое. Со знакомым же выражением недовольного превосходства. Под руку с этим выражением блистала дама в расшитых шелках – вероятно, кто-то из поклонниц.
На распорядителя выражение не произвело никакого впечатления. Внутрь Сайласа не пропустили.
Еще полгода назад я вернулась бы за пианофорте и спела “Холмы” сразу в новом виде. Но теперь мне было всё равно, слышал ли Сайлас новые ритмы в моем исполнении или нет. Задумка подать песню дважды мне столь понравилась, что отменять ее ради очень бывшего мужа я не стала бы и за двойной гонорар.
Феидхелм незаметно для зала показала мне большой палец. Я не поняла, почему. Кажется, пела я как обычно.
Вечер завершился без происшествий. Сайласа удалили до того, как мы закончили выступление.
Утро выдалось жарким, необычно жарким для начала мая в этих местах. Парило как перед грозой, хоть облака пока висели редкие. Но многообещающие.
Я сходила за газетами и теперь допивала бодрящий взвар, подсчитывая доходы и расходы. Пришла идея отправить в Кавир письмо агенту Кродлара: трио госпожи Рандок пробудет в городе всего несколько дней и может выступить один-два раза. Публикаций мы не дождемся, но хотя бы свидетельство агента будет.
По расчетам выходило, что до Кавира мы можем доехать на оникбусе. Эта новость привела нашу большую поклонницу магтехники в такое прекрасное расположение духа, что я начала всерьез опасаться последствий. Пока же она только подсунула мне красные чернила. Я слишком глубоко задумалась, чтобы обратить внимание на цвет, и теперь Софра хихикая наблюдала, как на черновике письма исчезают строчки.
В дверь постучали. Манера стука была настолько же знакома, как давешнее выражение лица.
– Войдите, – проскрипела Феидхелм самым что ни на есть противным голосом.
Фигура в распахнутой двери была одна. Видимо, Перси устал от игрищ в злого бывшего и отказался сопровождать борца за попранное достоинство.
– Значит, госпожа Рандок, вы теперь звезда.
А хорошо, что в свое время я сохранила девичью фамилию как сценический псевдоним. После развода я к ней вернулась. Не пришлось отвыкать и снова привыкать.
Сайлас замер в ожидании ответа.
Ответа на что? Вопроса не было. Зачем-то пришел и объявил очевидное. Да, звезда достаточной величины, чтобы город мной гордился. И что теперь? Кричать об этом в… я глянула на хронограф. Кричать об этом в десять тридцать утра по четвергам?
Не потрудившись прикрыть дверь, Сайлас приблизился к столику, на котором я разложила письменные принадлежности, и воззрился на меня сверху вниз.
Я глянула на него снизу вверх и, не дождавшись новой реплики, попросила:
– Сайлас, ступай прочь. Я занята.
– Что?.. – поперхнулся он.
Похоже, что некая реплика все-таки была заготовлена, но от моей фразы встала поперек горла.
– Прочь. Я занята.
– Ты думаешь, что можешь вот так запросто вернуться, перебить мой ангажемент и кривляться без чувства стиля и меры на потребу минутной моде?
А вот и реплика. Однако, какой слог.
– Да. Думаю.
Не спорить же с ним.
– Со мной ты пела иначе! Где гармония, где благозвучие, где изящество?!
Я подождала еще немного. Конец? Или еще что-то есть?
Есть:
– Попомни моё слово. Скоро публике надоест забавляться ужимками дикарей, благородные вкусы вернутся на приличествующее им место, и тебя освистают, оставив репутацию непристойной певички для низкопробных водевилей.
Почему водевилей… А впрочем, неважно.
Феидхелм не выдержала и загоготала:
– И ты, конечно, примешь сердешную под свое крыло, да?
Зачем она торопится. Пусть бы выговорился и ушел.
Сайлас состроил выражение изящного благородства. Есть у них с господином ловцом нечто общее.
Надоел.
– Сайлас, выйди вон.
– Ты…
– Вон.
Я махнула рукой, и Софрины чернила полетели на светлые брюки нашего визитера. Ничему его жизнь не учит.
– Ты! – Сайлас смотрел на расплывающееся пятно. На этот раз красное. – У меня важная встреча! – Его взгляд упал в окно. – Я этого так не оставлю.
Он стремительно вышел. И дверью хлопнул.
А что у нас за окном?
А за окном у нас страж.
Сайлас быстро пересек улицу, обратил на себя внимание служителя закона и показал на брюки. Страж удивился. Ах да, сегодня жарко. Чернила сохнут даже быстрее обычного.
Бросив злобный взгляд на наше окно, Сайлас пошел прочь.
Я не сразу поняла, почему Софра развеселилась, когда через несколько минут хлынул ливень.
Впрочем, неприятностей со стражей у нас и в этот раз не случится – есть свидетель, что брюки Сайласа после гостиницы были исключительно чистыми.
Глава 55 о том, что будет, если сидеть на берегу реки
Второй за это утро стук был тихим и осторожным, будто боялись нас спугнуть.
– Ага, – удовлетворенно кивнула Феидхелм. – Входи уже!
Вошел.
Вот же… заговорщики.
Руби заметно волновался. Цилиндр крутился у него в руках как заводной жук. Зонта не было, но сам сухой. Значит, давно стоит.
Так и подмывало закатить легкий театрализованный скандал. От меня явно ждали.
Но сегодня я выбрала непредсказуемость – встала из-за стола и с улыбкой сказала:
– Благодарю.
Мне удалось удивить не только Софру, но и Феидхелм.
– З-за что? – округлил глаза Руби.
– За то, что не полез в драку.
– А… – Руби перестал убивать цилиндр, – по счастью, этот господин оставил дверь открытой, и я был наготове. Но ты сама великолепно справилась. А после… не стоило превращать его из клоуна в страдальца. Чем ты его облила?
– Софриным приобретением. Чернила, которые исчезают, высыхая. Как намокнет, снова появятся.
– Уже, – Софра ткнула пальчиком за окно на сплошную стену дождя.
– Коф сделать? – гоблинша направилась в ванную за водой. – Проходи, чего встал
После второй чашечки Руби осмелел настолько, что признался – ехал тем же оникбусом, что и мы. В гриме.
Терпеливый.
Дождь закончился, и мокрая брусчатка золотилась под косыми лучами.
Феидхелм прямолинейно выгнала нас с бывшим дварфом пройтись.
Через два квартала начинался городской парк и тянулся на добрых полчаса неспешной прогулки. Сегодня дорожки были пусты – горожане все еще боялись, что снова хлынет.
Когда я была здесь в последний раз?..
Стоит шагнуть в сторону, свернуть за кусты и чуть пройти вдоль ручья, как окажешься в укромном месте, с дорожек его не видно. После дождя ручей поднимается настолько, что если снять туфли и чулки, можно коснуться воды.
Давно я так не сидела. С гимназических времен.
Чтобы не увязнуть каблуком в мокрой земле, я шла на цыпочках. Руби ступал за мной и не задавал вопросов.
Я остановилась у невысокого обрыва.
За разговорами совсем забылось, что за мной идет не подружка, а молодой джентльмен.
Руби понял меня без слов. Скинул сюртук, вывернул его наизнанку, положил над обрывчиком.
– Хочешь стянуть чулки? Я отвернусь.
И отвернулся.
Я скинула туфли, сняла чулки, села и взвизгнула от холодной воды. То ли я выросла с последнего раза, то ли теперь ручей поднялся выше, но ступня ушла в воду едва ли не по щиколотку.
Руби опустился рядом. Подвернутые штанины его брюк плотно обхватывали ногу под коленом. А ноги у него… я еще в тот раз оценила.
– Эйлин, не хочешь вернуться к Сатчу? Ты была права. Перед отъездом я читал городские газеты. В Меркатуне уже предвкушают, как к ним потянутся любители новых ритмов. Пишут о возрождении города под знаком слияния культур.
– Да, Сатч оказался в нужное время в нужном месте. А вернуться… Мы намерены доехать до конца. Я, считай, дала обещание самой себе, что это-то у меня должно получиться.
– Будто у тебя мало что получается… Но я понимаю. А после турнэ?
– Не знаю.
Я обвела взглядом знакомый пейзаж. Те же кусты, те же крохотные фиолетовые цветочки в траве, те же некогда острые, ныне приглаженные куски базальта, которыми укрепляли берег много лет назад, задолго до моего рождения.
Пейзаж тот же. Я не та.
– Год назад пределом моих мечтаний был ангажемент на вечер буднего дня в “Пяти грифонах”. А когда нас звали на два номера в концертный зал, как оправу для более солидных выступающих, я была вне себя от счастья. Теперь же… утром пришло письмо из этого самого зала с приглашением поговорить про ангажемент на три месяца вперед. Придется огорчить их, что трио госпожи Рандок здесь ненадолго.
– Мы все несколько ошарашены взлетом, – кивнул Руби. – Ты по меньшей мере занимаешься тем же, чем и раньше. Томас же был далек от музыки. Став перкуссионистом, он переменил стезю.
– А Сотр – всю жизнь, правда, не по своей воле. Я не жалуюсь, но я пока не знаю, где и как найти свое настоящее место.
– Сатч рассказывал, каким образом ты навела его на мысль про своё варьете. Не хочешь повторить то же самое для себя? Помечтать?
– Хм…
И правда, чего бы мне хотелось?
Я задумалась. Мне хотелось всего и сразу.
– Совсем не представляю, что выбрать. Я, конечно, с удовольствием пела бы с Сатчем… но не только с ним. Попробовала бы вашу оперу.
– Нашу, – улыбнулся Руби.
– Не знаю, не знаю… Не уверена, что Бейлир поручил бы мне главную партию, но выступить у Бейлира снова было бы замечательно. И еще… он прекрасный преподаватель, ты знаешь?
– Да. Видела бы ты их с Сатчем! А впрочем, может быть, еще и увидишь.
– Не знаю… Софра пока не уверена, что хочет продолжать выступать в стиле джарзза. Она и вовсе не представляет, чего хочет, но у нее жизнь длинная, и она заявила, что поедет со мной, куда бы я не решила. Ей даже интересно, что будет дальше. Феидхелм же останется в Дигаре при степной гимназии. Мне, признаться, самой любопытно посмотреть, что у них получится. Кроме того, ей пришлось по вкусу отношение к некоторым традициям как к музейным экспонатам. Это разрешает противоречие между сохранением наследия предков и прогрессом.
– Уезжая, я убедил Сатча взять паузу до конца июня, когда откроется “Джарзз”. Бейлир писал, что собирается репетировать зимой, чтобы следующий весенний сезон начать оперой, а потом повезти ее по Вавлионду. Но если тебе надоело переезжать…
– Боюсь, мне все одно придется то и дело ездить куда-то, чтобы не вернуться к “Грифонам” как в самому большому достижению.
– Понимаю. Я отчасти благодарен Стаборну, и не только за то, что я познакомился с Сатчем… и со всеми вами. В Синей Мыши меня так увлекла сама жизнь в кругу творческих людей, что я и не думал, что следует расти, искать новые вершины. Не случись той неприятности на балу, я бы остался вечным тапером.
Я кивнула. Нет, благодарить Сайласа я не буду, но… мне тоже повезло получить пинок от судьбы.
– Значит, летом я пою у Сатча… К октябрю могу поехать к Дигар, поработать с Феидхелм и профессором Бьёрн, зимой и весной с Бейлиром… вы же присоединитесь?
– Уверен, что да. Надеюсь, Сатч к тому времени привыкнет к залу, а в “Джарззе” соберутся и другие музыканты. С подобными ритмами опыты ставил не только Сатч, но только у него получилось настолько хорошо. Теперь они объединятся.
– Да… настает новая эпоха.
Руби кивнул.
Мы помолчали.
Ручей журчал мимо. Тучка набежала на солнце, пококетничала переливами света и удрала прочь. Мы сидели и молчали.
Становилось неуютно.
– Ты надолго приехал? Мы могли бы выступить вместе. – И на недоверчивый взгляд пояснила: – Я думаю, что уже достаточно утвердилась в своем положении... Но в “Холмах” я хочу аккомпанировать себе по-прежнему… верней, по-новому!
– А в “Летнем дне”?
– Мне кажется, в “Летнем дне” можно сделать интересный дуэт.
Руби неожиданно серьезно кивнул и посмотрел на меня тем взглядом, от которого юные особы краснеют и зовут мамаш, чтобы оповестить о счастливом событии, а дамы постарше делают такое лицо, что кавалер не уверен, переживет ли он следующую минуту.
Делать лицо я не умела.
– Госпожа Рандок, – голос Руби чуть дрогнул. – Я предлагаю вам составить дуэт.
И продолжал смотреть на меня прямо, ожидая ответа.
Я не невинная барышня. Я не невинная барышня. Я не буду краснеть. Изображать непонимание я тоже не буду.
Но, кажется, все-таки покраснела.
Что делать? Что сказать?
Сидела бы я с ним босиком у ручья, если бы ответом было определенное “нет”.
Но слишком много вопросов у “да”.
Пока я не связана ни с кем и ни с чем, в любой момент могу разорвать неугодный и неудобный контракт. Ну хорошо, не сразу, пусть и подыскав замену, если потребуется… Но все же, когда я решила уехать из Меркатуна, когда я решила, что Сатч слишком сильно вмешивается в мои планы – я уехала.
А если буду связана?
Я собрала трио… ну ладно, само собралось. Но я провела нас всех из Асунвирака через Кавир в Дигар. Мы начали давать концерты. Затем Корундэйл… ладно, в Корундэйл мы не собирались, можно сказать, случайно попали. Но в Боулесин поехало трио Эйлин Рандок: я и две мои подруги. Это были мои планы, мои контракты, мои ангажементы.
С одной стороны, я все себе доказала. Я могу. У меня получается. У нас получается, хотя ни Феидхелм, ни Софра не умеют того, что делаю я. Феидхелм не разбирается в мире музыки, у Софры никаких способностей к деловым переговорам.
С другой – там, где есть мужчины, женщины зачастую оказываются на вторых ролях, а то и на третьих.
Еще год назад все решал Сайлас в первую очередь и Перси – во вторую. Мы с Софрой разве что могли высказать пожелания по репертуару. Теперь я понимала, что для Софры это было игрой. Но для меня – сама жизнь.
Тогда меня всё устраивало.
А не должно бы… На моё замечание, что выступать в гарнизоне с двумя молодыми женщинами может быть чревато неприятностями, мужчины лишь отмахнулись. Позже нам объяснили, что в жизни всякое случается, всё обошлось, и не стоит разговоров.
Ни за что Сайлас не стал бы пробовать новый, неизведанный еще вид музыки. А я подстраивалась под него.
И не только в музыке.
Не повторится ли история снова?
– Руби, как ты видишь жизнь нашего… дуэта?
– Сейчас так, как мы с тобой обсудили. Если же что-то пойдет не так… Не знаю, – честно признался он. – Обсудим снова, правда? Кроме того… я могу играть в разных стилях, и даже если тебе снова полюбятся романсы, мне ничего не стоит вернуться к такому роду аккомпанемента.
– А как же джарзз?
– Если понадобится, стану играть какие-то вещи соло. Эйлин, у моего инструмента больше свободы.
Больше свободы с его умениями, конечно.
Я неуверенно кивнула. Руби вскочил и протянул мне руку, помогая подняться. Взяв в руки чулок, я вопросительно на посмотрела на своего кавалера. С тихим смешком он отвернулся и принялся обуваться.
Ранним вечером Руби постучался в наш номер и спросил, не может ли он похитить меня на остаток дня. Софра старательно сдерживала хихиканье. Феидхелм пристально посмотрела на Руби и грозно приподняла бровь. Тот приложил руку к сердцу и отвесил гоблинский поклон учтивости. Феидхелм качнула шальмой – “смотри мне”.
Я оценила вид Руби в темно-сером сюртуке и блестящем цилиндре, вздохнула и попросила подождать меня с четверть часа.
Софра вытащила из шкафа все мои наряды и развила кипучую деятельность. Феидхелм заняла должность строгого критика и ничуть не собиралась останавливать это безумие. Еще и волосы посоветовала уложить иначе. Подруги…
Никто не сомневался, что у нас свидание.
Даже я.
В гостиную я вышла в черничной юбке, жемчужной блузе и гранатовом бархатном жакете. К шляпке Софра прицепила брошь для пущей нарядности. Волосы мне уложили непривычно пышно, серьги выбрали самые длинные, висящие.
Руби сверкнул глазами и предложил руку.
Вечер мы начали в небольшой уютной ресторации, а закончили в номере этого нахала.
Вернулась я после завтрака.
Подруги отнеслись к сему обстоятельству как к разумеющемуся. Феидхелм деловито спросила:
– Вещи укладывать, или так донесешь?
Вот же ж…
– Тут через три двери. Так донесу.
Донести мне, конечно, не дали, уже в гостиной без смущения подхватив ворох платьев, блуз и юбок.
Глава 56 о сценах, разных
В Дигар мы приехали за неделю до срока. Было бы обидно не успеть на завершение конкурса из-за дорожных неурядиц, поэтому выехали заранее. Три дня в дилижансе… В Кавир оникбусы уже ходили, в Дигар пока нет – что-то у дварфов не складывалось с ротором, который провел бы оникбус по холмам быстрее дилижанса, но при этом не истратил бы слишком много заряда. В газете много писали о новом сочетании каменного масла и магтехники, а именно так, оказывается, и ездят рельсовые составы. Скоро будут тянуть рельсовую дорогу на север, а потом, может статься, спрямят путь через холмы, чтобы проложить и там.
Но пока дилижанс.
В Кавире наш единственный концерт посетил господин Лурьи. В родном городе его, разумеется, знал последний рабочий сцены, поэтому господин Лурьи беспрепятственно прошел за кулисы, раскланялся и вручил нам с Феидхелм и Софрой по розе – несказанное богатство в это время года на севере.
Софра приколола розу к шляпке, прощебетала, чтобы ее не ждали, и упорхнула под руку со столичным тенором.
Впрочем, больше не столичным. Он присоединился к нам за завтраком, поинтересовался, не будем ли мы против, если он составит компанию до самого Дигара, а после сообщил, что столица ему наскучила, а турнэ, напротив, придало вкус к жизни. На пороге второго столетия он решил переменить стезю и поездить по разным городам.
Теперь нас было пятеро. Мы выкупили все билеты в половине дилижанса, и Рсяк устроилась на пустом сиденье с солнечной стороны.
Новое существо в компании принесло новые темы для разговоров, но все же к концу третьего дня я готова была пожертвовать пару гольденов на статую дварфийской Праматери, только чтобы рельсовую дорогу проложили поскорее.
Желательно – по всему Вавлионду. В ближайшие годы нам предстоит много разъездов.
Неделю в Дигаре мы потратили не зря. Первые два дня провели в гостинице, затем нашли прекрасный дом из двух половин с отдельными входами: для нас с Руби и для Феидхелм с Софрой. Рсяк разницы не видела и весь дом посчитала своим. И общий сад. И два соседских.
Феидхелм подписала контракт со Степной гимназией в качестве помощницы директора по классному наставничеству. Я приняла должность руководителя самодеятельного театра. Мы успеем поставить одно представление, прежде чем я поеду к Бейлиру. А поеду я непременно. Руби написал эльфу еще из Асунвирака с просьбой отправить ответ в Дигар, и вот я читала письмо. Лорд Бейлир сообщал, что с удовольствием даст мне в опере одну из главных ролей.
Софру ждало письмо от родителей. Ее достижения признали. Ее хвалили. Ее пригласили выступить вместе с мамой – леди Эннет готовила перевод нового сборника эльфийской поэзии. Соло Софры украсит декламацию стиха “Шаг воды, что скользит, не тревожа земную пыль” – что бы оно ни значило. Разумеется, родители по-прежнему звали леди Сайофрилиэнь вернуться в Ксинм.
Подруга решительно отказалась.
– Не в ближайшую сотню лет. Там слишком скучно.
– В Ксинме?!
– Ну да. Одни эльфиниты и люди. Это папеньке моему всё эльфийское так нравится, что и забыл бы, что человек. А может, и забыл. А мне нравится, когда все по-разному. – Она помолчала. – Знаешь… мама, оказывается, предлагала папе жить в городе… Но он сам на Остров захотел. Может, если бы я росла при такой стекольной мастерской, как дядя рассказывал, я бы тоже на Остров переселилась и носу на берег не казала.
– То-то тебя наоборот, с Острова в рельсовый состав потянуло.
– Ой, хорошо, что напомнила! Смотри! – она протянула газету.
В статье говорилось, что от Боулесина проложат две новые ветки: одна в Корундэйл, другая в Ксинм. Первую уже начали строить. Предполагают, что и от Ксинма в столицу протянут рельсы, верней всего – через Шалбайон.
Корона образовала специальное товарищество на паях для дорог на западе. В конце заметки туманно намекалось, что Леса собираются увеличить финансовое участие в прожектах Вавлионда.
Значит, эльфы вложатся в королевское товарищество, а затем Корона наймет подрядчиков-дварфов. Никаких дел напрямую Леса и Синие горы иметь не станут. И так уже который век.
Софра уже мечтала, как поедет по Вавлионду пусть не в “золотом”, но уж точно в “серебряном” вагоне.
Интересно, как эльфы свои вагоны назовут?
* * *
Для подведения итогов турнэ заняли театр. Жюри сидело за столом на сцене. В зале собралось достаточно любопытных. Первые два ряда отвели участникам.
До конца добрались немногие: наше трио; семейно-струнный квартет – отец, мать и два подростка; еще одно трио, как они гордо отрекомендовались, трио старинной музыки – пианофорте, гобой, скрипка; и господин Сэмвел Лурьи.
На стол жюри легли три папки. Господин Кродлар вопросительно посмотрел на господина Лурьи, и тот неожиданно заявил:
– Как видите, мои спутники по разным причинам отказались от участия. Я же приехал исключительно из праздного любопытства. И как вы знаете, я сам вовсе не из Дигара.
Ого.
Что ж, три группы музыкантов. По меньшей мере, каждая может рассчитывать на призовое место.
А ведь кто-то из присутствующих попытался вывести из игры Сатча еще в Боулесине. Интересно, кто? Я была уверена, что после таких стараний нечестные конкуренты непременно доберутся до Дигара.
На меловой доске позади жюри писали баллы. Центральным газетам Корундэйла назначалось по три, изданиям меньшего формата – по два. Прессе больших городов – два и один. Прочих – по баллу.
Самая тонкая стопка газет принадлежала старинному трио. Им удалось получить две публикации в столице на три и два балла, одну в Ксинме – а это определенно два балла. В “Кавирском листке” про трио вышла статья в половину полосы – один балл. Три строчки в колонке светской хроники Иркатуна – еще один. Немного, но с другой стороны, они доехали до конца. Большинство и этого не сумело.
Теперь мы. Столичные газеты: три, два и два. “Изящному Вавлионду” после небольшого спора присвоили четыре – невероятное событие. Ксинм? Гоблинша в газете Ксинма? Дали бы все три, но правила есть правила – два. Боулесин: два и один. Меркатун – два раза по баллу. Могу поспорить, что через несколько лет Меркатун перейдет в разряд “один и два”. Асунвирак – еще балл. Девятнадцать.
– Минутку! – глава семейного квартета положил на стол жюри три газеты. – Если хвалебные статьи прибавляют баллы, то как считать критические? Вот, полюбуйтесь: “присутствовавший на свадьбе лорд Ивернаруил справедливо заметил, что и не ожидал от такой разнообразной компании высокого класса игры. Процитируем уважаемого лорда: “до настоящего исполнительского мастерства вам далеко”. Это пишут о септете господина Кулгу, но трио госпожи Рандок входило на той свадьбе в его состав. А вот две публикации из Боулесина. Позвольте, зачту выдержку из “Южных манускриптов”.
Он торжественно развернул газету, продемонстрировав тем самым, что издание большое, солидное, на восьми полосах, и принялся читать:
– На прошлой неделе мы писали о немыслимом надругательстве над изящным искусством со стороны квартета господина Кулгу. Увы, мы вынуждены признать прискорбнейший факт: у господина Кулгу появилась первая – и мы надеемся, последняя – подражательница. Некая госпожа Рандок немыслимым образом вывела на сцену свое трио, состоящее из трех существ, замечу, женского полу: одна со скрипкой, другая с волынкой, и сама госпожа Рандок, с позволения сказать, вокалистка. По меньшей мере, госпожа Рандок так себя называет, поскольку она… едва не сказал – поет! Трудно себе даже представить, какие звуки издает эта молодая особа под собственный аккомпанемент. Я не берусь предположить, за какие достоинства лорд Бейлир допустил выступление госпожи Рандок под сводами известнейшего театра – как джентльмен, я оставлю догадки при себе…
Я успела перехватить Руби, который собирался сотворить с чтецом нечто вовсе не джентльменское, а Софра повисла на Феидхелм.
– …Но готов биться об заклад, с подобным исполнительским мастерством госпожа Рандок протянет еще год-полтора, а потом ей на смену появится более молодая девица…
– Довольно! – оборвал его господин Кродлар. – Я весьма огорчен. Это слишком даже для “Южных манускриптов”.
– Господин Иргуст, – Лурьи внезапно выступил вперед. – Отдаю должное кузену вашей супруги: у него весьма бойкое перо. И весьма обширные связи, не правда ли? Ему удалось неким образом добиться, чтобы о выступлениях квартета господина Кулгу в одном из лучших театров Вавлионда долгое время не появлялось ни строчки. Когда же игнорировать сей квартет более не представлялось возможным, ваш родственник опубликовал потрясающе лживый пасквиль. Я слышал и господина Кулгу, и госпожу Рандок в Корундэйле, поэтому весьма удивился сему опусу и навестил редакцию. Узнать истинное положение дел не составило труда. Господин Кродлар, боюсь, с вашим агентом в Боулесине они также вступили в сговор.
– Демоны… – Господин Кродлар выглядел огорченным. – Я надеялся, что по меньшей мере изящные искусства избавлены от той грязи, которую я наблюдаю в делах.
Наивный.
Иргуст собирался что-то сказать, но Кродлар махнул в сторону двери:
– Вон. – И обернувшись ко мне, начал: – Госпожа Рандок…
– Они даже не из Дигара! – крикнула госпожа Иргуст уже из прохода.
Я поднялась:
– И я, и госпожа Феидхелм Хохмучж работаем в Дигарской степной гимназии.
По залу пронесся вздох удивления. Верней, два вздоха – негодующий и восхищенный. Я переждала бурю чувств и продолжила:
– Но мы доехали до конца турнэ по большей части из желания закончить начатое, а вовсе не ради состязания. С благодарностью за предоставленные возможности я отдаю наш приз трио старинной музыки. Неизвестным музыкантам весьма трудно получить ангажементы в новом, незнакомом месте, и ваше упорство, господа, заслуживает признания. А найти сцену в Ксинме, не будучи эльфийских кровей, и добиться признания в тех мелодиях, что некоторые ксинмцы слышали еще в исполнении авторов – господа, вы совершили невозможное. Я уверена, что с поддержкой господина Кродлара дигарское трио старинной музыки покорит еще не одну сцену Вавлионда.
Мне аплодировали. Феидхелм показала большой палец. Софра подмигнула. Руби с сожалением смотрел на выход – во время моей речи бесчестное семейство успело ретироваться. Пришлось ему остаться на месте. Ничего-ничего, ему теперь руки беречь надо.
Трио всем составом краснело от неожиданной славы.
Такое собрание не могло завершиться без концерта. Выступили победители. Выступил Лурьи. Выступили победители с вокалом Лурьи. Софра исполнила танец со скрипкой. Феидхелм сыграла “Кач да круть”.
Я начала с “Холмов” – первый куплет в традиционном исполнении, второй – в стиле джарзза. Настроения публики разделились. Затем я уступила место за пианофорте Рубиусу. “Летний день” приняли благосклоннее. Напоследок я потрафила вкусам местных консерваторов не очень сложной арией из известной оперы. Когда мы собрались уйти со сцены, столкнулись со старинным трио под предводительством Феидхелм. За ними с видом “я правда это делаю?” шел Лурьи.
– Мы решили, что надо кое-что спеть, что все знают. Всем вместе, значит, сыграть.
Нет.
Нет-нет-нет.
– Э-эйлин, – веселилась Софра. – Не кривись. Тебе же понравился “Бродяга”.
Я облегченно выдохнула.
Всего лишь “Бродяга”.
Погодите.
“Бродяга”? С большой сцены?!
Трио заиграло как ни в чем не бывало. Ах, да… “Бродяга” – тоже, можно сказать, старинная музыка. Руби подхватил на пианофорте, Софра – скрипкой, Феидхелм присоединилась с волынкой.
Нам с Лурьи только и оставалось, что запеть:
Солдатом удачи я был много лет, Потратил на хрылку немало монет. Теперь возвращаюсь с набитой мошной, Я бросил скитаться, шагаю домой.
Нет, нет, нет, не буду…
Хлопал весь зал.
Эпилог
Руби протянул мне фляжку:
– Глотни.
– С ума сошел? Перед самым выходом связки сушить?
– Эйлин, это отвар по рецепту Феидхелм!
– Даже не шокошмурд? – я с подозрением посмотрела на мужа.
– Нет, упаси Небесные сады тебя сейчас бодрить. Напротив.
Я попробовала. Действительно, тепловатый отвар с капелькой меда.
Но чтобы успокоить меня перед премьерой, этого мало.
Софра забежала в мою гримерку, оповестила, что волноваться вовсе не о чем, в зале ангшлаг, и убежала. Легко ей… Они с Лурьи уже выступали на больших сценах. Танцы нашей эльфинитки примут под любую музыку.
Жаль, что Феидхелм не удалось приехать. Я так и слышу ее ехидный голос. Но гоблинша не может оторваться от дел. Вместе с доктором Бьёрн они перерабатывают гимназический курс наук. В последнем письме Феидхелм хвасталась, что один из директоров человеческой гимназии заинтересовался их выкладками. Будет для своих классов перенимать.
Музыка осталась ее увлечением. Осенью, когда мы ставили в степной гимназии “Приключения юного Хурмуса и его лумигрифа Тыгдыка”, Феидхелм выписала еще пару аксов и устроила кружок любителей нового инструмента. Им даже удалось изобразить куплет из “Пустынного конвоя” для вступления к спектаклю.
Если Феидхелм убедит госпожу Гобрагу простить племянника, Сатч летом может съездить в Дигар на гастроли.
Меркатун действительно взорвался музыкальным бумом. Летом магистрат планирует фестиваль джарзза, для чего спешно ремонтируют гостиницы и концертные залы. Сатч сообщил, что никаких других вокалисток в свой “Джарзз” он звать не будет. Мое место за мной. Про силу голоса мне и вовсе волноваться не стоит: приезжали два эльфа из Лесов, отрекомендовались друзьями лорда Бейлира, после концерта отказались уходить – мол, такое интересное здание, нужно послушать его ночную песню. А наутро, как Сатч репетировать начал, оказалось, что звучание теперь намного лучше и полнее. На все вопросы эльфы поднимали брови и качали головой, мол, им всего-лишь было интересно побывать в новом месте и послушать новую музыку.
Если в Меркатуне господствовало редкое единодушие, то дигарское общество раскололось аж на три части. Теперь господин Роттен ополчился против первого в Вавлионде музея степной культуры, а некоторая часть гоблинов и – сложно представить, но это так – человеческой молодежи настаивает, что следует выкупить часть земли и позволить степнякам жить там по своему старинному укладу. Десятка два молодых человеков и гоблинских “недозрелков” устроили свой собственный поселок из мазанок и шатров. Человеки брились наголо и старались как можно сильнее загореть, чтобы походить на гоблинов.
Феидхелм писала, что с наступлением морозов пришлось посылать туда обозы с дровами и привозить лекаря. Если пропитанием эти “дети нетронутой природы” еще сообразили запастись, то их способности справиться с холодом самостоятельно оказались весьма плачевными. Традиции южной степи отчего-то не рассказали любителям первозданного быта, как защищаться от дигарских морозов.
Я посмотрелась в зеркало. Мне загорать не пришлось: коже придали зелено-коричневый оттенок, намазав каким-то отваром. Говорят, часов шесть продержится. На голове цветной шарф, но волосы он закрывает не полностью. Уши, к счастью, трогать не стали, оставили человеческими, зато в мочки вдели длинные сверкающие серьги. Туника до колен, широкие штаны, мягкие сапожки, переливающийся пояс и многослойное ожерелье. Хорошо еще, что у моей героини в предках всего три крови. Дварфы в нашем произведении появятся отдельно со своими горными ритмами, а эльф выйдет последним, как провозвестник новой магии – магии музыки.
Опера начинается “Летним днем” – моя героиня встречает утро в квартале вроде Дымклочья. Старинные человеческие напевы в исполнении дигарского трио; пляска гоблинской молодежи, благо, балерины нужного вида нашлись в местном балете; боевые танцы орков (Сатч поначалу отказывался, но все же написал джарзз-марш) – три части сцены спорят между собой, а где-то под потолком несется дварфийский рельсовый состав, дребезжит колокольцами с барабанами и трубит, будто в рог, вступая в звуковую схватку.
Сначала противостоящие стороны играют и поют по очереди, затем звуки сливаются в безумную какофонию, и несмотря на предупреждение старейшин, всеобщее помешательство пробуждает… Бейлир и тут остался верен себе – безумная какофония пробуждает Древнее Зло. Благо, декорации в театре уже имеются и часто используются.
Моя героиня переходит от одной группы к другой, пытается воззвать к здравому смыслу, но противостояние продолжается. Древнее Зло крепнет с каждой нотой.
Все, конечно, закончится хорошо. Бейлир воспоёт новую магию, Софра станцует со скрипкой стихию эльфийских даров, дварфы сыграют на трех барабанах и колокольцах (Том даже бороду отрастил), объединенный оркестр исполнит магическую песню, и Руби задаст тему, на которую, как бусины на нитку, станут нанизываться все инструменты по очереди. Посрамленное Древнее Зло отправится спать до нового сезона.
Бейлир решил, что финалом станет “Колыбельная”. Жители квартала устали после тяжелой битвы, город засыпает, зал погружается во тьму. Над зрителями загораются мелкие редкие звезды-светляки. Вокруг героини собираются дети погибших героев – воспитанницы “Лиловой пантеры” приводят за руки двух механических кукол и приносят сверток, изображающий младенца.
Своих детей мы с Руби решили пока не заводить. Пусть дварфы проложат побольше рельсовых дорог. Через несколько лет путешествия из конца в конец королевства станут намного проще и быстрее, без тряски в дилижансе. С детьми даже в оникбусе не очень удобно, а вот в “золотом” вагоне можно устроиться. К тому времени у нас будет достаточно средств. Так что обзаведение потомством мы отложим на несколько лет.
Пока же в финале оперы моя героиня, освещенная лунным светом, укачивает бутафорский сверток и поёт:
Летний зной, Жизнь проста и понятна, Рыбки плещут, Шелестит трава.
Мама здесь, с тобой, Здесь красавица-мама, Что ж ты плачешь малыш? Засыпай до утра.
Одним ясным утром Ты встанешь с рассветом, Расправишь впервые крылья И с песней, с песней взлетишь.
До этого утра Никто не посмеет Тебя потревожить. Я рядом, малыш.
КОНЕЦ
Приложение
Краткая история Вавлионда
Считается, что за пять тысяч лет до современных событий Небесные сады даровали людям разум и обучили пользоваться огнем. В какой части света это произошло, до сих пор идут споры, но ясно одно – где-то в нынешних человеческих королевствах, поскольку в летописях эльфов о первой тысяче лет существования людей не сказано ничего.
4200-4250-е годы от дарования людям разума – установился путь из северных человеческих королевств в юго-восточные равнины с восточными шултанатами и южными кфанствами. Оттуда привезли новые сельскохозяйственные культуры. Часть из них в северных землях с обилием воды дала невиданные урожаи.
4300-4400 – рост населения, войны за передел земель.
4400-4500 – эпоха первопоселенцев в Вавлионде. Основываются поселения и города. Набеги орков и гоблинов на новые поселения.
4500-4600 – начало миграции и ассимиляции степняков.
4697 – Боденсия пытается захватить новые земли. Поселенцы собирают армию.
4605 – генерал объединенной армии поселенцев Родрик по прозванию Хитрый объявляет об основании Вавлионда и становится первым королем.
5138 – родилась Лориетта Долран (главная героиня “Стрекозы).
5168-69 – события “Стрекозы”.
5155 – родилась Эйлин Рандок.
5178 – Эйлин Рандок отправляется в турнэ.
Благодарности
Семинару "Дикая литература" и лично Роману Бобкову (он же Аврыло Селянинович) – за редактуру, моральную поддержку и плечо рядом.
Люке Брин – за расстановку запятых и отлов ляпов.
Любови Федоровой – за консультацию по оперному вокалу и музыке.
Эффе Кэр – за моральную поддержку, бетаридинг и воодушевляющий трёп.
Асе Михеевой (aka Джиджи Рацирахонана) за книгу "Автор, жги!" и вебинар по конфликтологии.
Читателям в комментариях – за поддержку, без которой я бы ничего не дописала.
Это была непростая книга, и писалась она непросто. Спасибо всем!
Примечания. О музыке
"Летняя колыбельная" – это, конечно, Summertimes. Перевод автора. "Летний день" – отсебятина автора в том же ритме.
Гоблинская плясовая "Кач да круть" написана на основе You Never Can Tell (Чак Берри). Название... переведите его дословно на английский.
"Бродяга" представляет собой хоть и вольный, но близкий к тексту перевод песни ...надцатых веков "Wild Rover". Автор перевода – автор.
"Пустынный конвой" – "Караван" (Caravan)
"Освободи мое племя" – "Сойди, Моисей" (Go Down Moses). В русскоязычном культурном пространстве эту песню обычно называют по строчке припева: Let my people go. Наиболее известна она в исполнении Луи Армстронга.
"Когда духи шагают" – "Когда святые маршируют" (When the Saints Go Marching In)
"Беззаботность" – от "Careless Love", одного из ранних джазовых стандартов, но наши герои играли и пели что-то поживее. "Красная луна" – от "Голубой луны", джаз тридцатых.
"Полет сердитой пчелы" в исполнении Софры – "Полет шмеля".
"Буря над озером" – плод авторской фантазии.
А вы знали, что в оригинале "Каравана" основную партию вела труба? Саксофоном ее заменили позже. Автор вычитала сей факт уже после того, как написала текст, где "Пустынный конвой" сначала исполняется Сатчем на трубе, а потом переходит к Феидхелм на аксе.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
