Без страха и упрёка

Глава 1

В течение ночи на 25 июня на Харьковском направлении наши войска вели бои с противником. На других участках фронта никаких изменений не произошло.

От Советского Информбюро 28 июня 1942 года.

Штрафник

Последнее, что он запомнил из прежней жизни словно на снимке, - салон самолёта, ровный гул двигателей и чашка остывающего чая на откидном столике.

Чай оказался хорошим, настоящий дарджилинг второго сбора, купленный у настырного англичанина, уверявшего, что именно такой сорт выбирают люди, которые успели заработать деньги, но ещё не растеряли вкус к жизни. Насчёт вкуса англичанин, конечно, преувеличивал. Люди, заработавшие достаточно большие деньги, обычно пили то, что не требовало долгих церемоний и не мешало думать о более важных вещах.

Самолёт до настоящего «Гольфстрима» не дотягивал, хотя внешне старался изо всех сил. Длинный белый фюзеляж, серая полоса вдоль борта, удобные кресла, мощная система связи и дополнительная защита пилотской кабины. Купили его не для представительских полётов и встреч с журналистами. Самолёт был таким же рабочим инструментом, как оружие, защищённый компьютер или комплект документов на чужие имена: быстро прилететь, сделать работу и уйти прежде, чем местные власти начнут задавать вопросы, на которые им всё равно никто не ответит.

Завершившаяся утром операция прошла удачно. Захваченные люди вернулись домой, человек, решивший заработать на их продаже, остался лежать в подвале загородного дома (видимо что-то случилось), а заказчик уже перевёл всё что следовало, куда нужно.

Они возвращались в Россию с юга, из небольшой жаркой страны, где вооружённые мужчины особенно охотно рассуждали о чести, гостеприимстве и священных обычаях, когда держали связанных заложников, резали головы беззащитным, и насиловали детей.

Кроме него на борту находились два пилота, техник-оператор и Стас, официально числившийся помощником по безопасности. На деле Стас много лет прослужил в одном из специальных подразделений, умел стрелять почти из всего, что помещалось в человеческих руках, говорил мало и даже плохие новости встречал с таким выражением лица, словно заранее подозревал мир в подобной выходке.

Сейчас он сидел напротив, держа на коленях планшет, и уже несколько минут не переворачивал страницу.

– Что случилось? – спросил хозяин самолёта.

Стас поднял глаза не сразу.

– Школу захватили, – произнёс он.

– Где?

– Северная Осетия. Беслан.

Он забрал планшет и быстро прочёл первые строки. Информации было мало, она противоречила сама себе, количество заложников менялось от сообщения к сообщению, но главное оставалось неизменным: вооружённые люди удерживали в школе детей, учителей и родителей.

В салоне ничего не изменилось. Так же негромко работали двигатели, подрагивала в стакане минеральная вода, в иллюминаторе лежали облака, освещённые ярким дневным солнцем. Только лететь домой уже было нельзя.

Он поднялся и направился к кабине.

– Разворачиваемся, – приказал он пилоту. – Запрашивай ближайший аэродром, способный нас принять.

Пилот обернулся.

– У нас заявлен другой маршрут.

– Меняй.

– Нет коридора!

– Через десять минут будет.

Он вернулся в салон, достал из внутреннего кармана телефон и нашёл номер, которым не пользовался несколько лет.

Ответили после третьего сигнала.

– Слушаю, – произнёс незнакомый дежурный голос.

– Мне нужен Карелин. Генерал-полковник Карелин, оперативный штаб. Скажите, что звонит Андрей Сергеевич.

– Назовите организацию и должность.

– Позывной Юпитер.

Связь замолчала, но не прервалась. Через полминуты в трубке раздался другой голос, усталый, хриплый и хорошо знакомый.

– Ты откуда взялся?

– Шёл домой после работы. Мы в воздухе, примерно в сорока минутах от вас.

– Дальше что?

– Дашь коридор, посадк и транспорт.

На другом конце несколько секунд молчали.

– Ты давно не в штате, Андрей.

– Я помню.

– Обстановка неизвестная. Управление на месте разворачивается с колёс. Людей хватает.

– Людей всегда хватает, пока не начинается вход.

Карелин выдохнул в трубку.

– Какой у тебя состав?

– Я и Стас. Оба в форме, оба готовы. Снаряжение частично своё.

– Никакой самостоятельности, – жёстко предупредил Карелин. – Приедешь, доложишься руководителю операции. Куда поставят, там и работаешь. Начнёшь командовать без приказа – лично выкину за оцепление.

– Договорились.

– Записывай частоту и позывной встречающего.

Когда разговор закончился, Стас уже стоял возле открытого оружейного шкафа.

– Нас взяли? – спросил он.

– Пока только обещали не прогонять.

– Уже неплохо.

Они переоделись ещё в воздухе. Бронежилеты, разгрузочные системы, шлемы, оружие, аптечки, запасные магазины. Стас проверил каждый карабин и застёжку с тем спокойным вниманием, с каким хороший механик осматривает машину перед дальней дорогой.

На аэродроме их встретили двое в камуфляже. Никаких приветствий не было. Снаряжение бросили в багажное отделение чёрного микроавтобуса, самолёт остался под охраной, а через несколько минут машина уже неслась по дороге, временами вылетая на встречную полосу.

В оперативном штабе Андрей увидел людей, с которыми когда-то служил. За прошедшие годы лица изменились, но манера двигаться, коротко переговариваться и слушать собеседника осталась прежней.

Карелин встретил его у развёрнутой на капоте карты.

– Времени на объяснения нет, – произнёс полковник. – Войдёшь в группу Седьмого, вторым номером. Задача – левое крыло, первый этаж. Внутри заложники. Стрельба только при уверенной цели. Своих позывных не придумывать, команды выполнять сразу.

– Принял, – ответил Андрей.

Карелин посмотрел на Стаса.

– Ты останешься во внешнем кольце.

– Я с ним пришёл, – возразил Стас.

– А я здесь командую, – отрезал генерал. – На внешнем кольце людей тоже убивают.

Стас хотел ответить, но Андрей коротко коснулся его плеча.

– Выполняй.

К школе их подвезли на бронетранспортёре. Дальше шли пешком, пригибаясь за машинами и временными заграждениями. В воздухе висел дым, по асфальту катились куски бумаги, где-то впереди непрерывно кричали люди. Одни звали детей, другие требовали пропустить их к зданию, третьи пытались навести хотя бы подобие порядка.

Андрей не вслушивался. До входа оставалось меньше минуты, и всё, что не относилось к поставленной задаче, следовало на время отодвинуть.

Седьмой, невысокий капитан с седыми висками, собрал группу за бронемашиной.

– Входим через пролом у пристройки, – произнёс он, показывая маршрут на схеме. – До поворота работаю я. Дальше Андрей берёт правую сторону. За первым коридором два класса и подсобное помещение. Проверяем всё. Заложников выводим назад по тому же маршруту. Не растягиваться.

Взрыв прогремел раньше, чем они успели закончить.

Земля качнулась. Из окон школы вырвался дым, почти сразу внутри и снаружи началась стрельба, до того редкая и беспорядочная, а теперь слившаяся в один тяжёлый грохот.

– Пошли! – приказал Седьмой.

Они перебежали открытый участок и один за другим нырнули в пролом. За стеной лежали обломки кирпича, куски штукатурки и разбитая мебель. Свет проникал через окна и пробоины в стенах, однако дым быстро сгущался, скрадывая расстояния и превращая знакомое по схеме помещение в запутанный лабиринт.

Первый боевик появился возле лестницы. Он выскочил из боковой двери, прижимая автомат к животу, и успел выпустить несколько пуль. Седьмой пошатнулся, но удержался на ногах. Андрей выстрелил дважды, увидел, как человек упал в дверном проёме, и сразу перевёл оружие дальше, на движение за его спиной.

Группа продвинулась к коридору.

Под ногами хрустело стекло. На полу лежала детская туфля, чистая с одной стороны и покрытая серой пылью с другой. Андрей переступил через неё, не позволяя себе остановиться.

Из первого класса вывели семерых детей и женщину. Двое бойцов повели их назад. Во втором помещении обнаружились ещё люди, но проход к ним перекрыл огонь из конца коридора.

– Правую дверь! – крикнул Седьмой.

Андрей подался вперёд, прижался плечом к стене и заглянул в узкую щель между дверью и косяком. За перевёрнутым столом мелькнули рукав, ствол и часть лица.

Он опустился на колено, выстрелил под стол и сразу сместился в сторону. Ответная очередь прошла там, где секунду назад находилась его голова.

Боец сзади бросил светошумовую гранату и после хлопка группа ворвалась в помещение. Двое боевиков лежали возле окон, третий попытался уйти через соседнюю дверь, но был остановлен короткой очередью.

В дальнем углу, тесно прижавшись друг к другу, сидели дети. Некоторые плакали, остальные смотрели молча, и это молчание казалось страшнее криков.

– Выводим! – приказал Седьмой.

Первых повели к пролому. Андрей остался у двери, прикрывая коридор, пока бойцы один за другим поднимали детей и передавали их назад.

С лестницы донёсся топот.

Он увидел человека с автоматом, появившегося из дыма, и выстрелил. Тот упал, но почти одновременно из-за перил вылетела граната.

Андрей успел отвернуться и прижаться к стене.

Взрыв ударил в бок. Бронежилет принял часть осколков, но один вошёл ниже защитной пластины, другой пробил бедро. Ногу обожгло, затем она сразу стала тяжёлой и чужой.

– Ранен? – крикнул Седьмой.

– Работай! – ответил Андрей.

Оставалось трое детей. Потом двое.

Кровь быстро наполняла одежду под бронежилетом. Андрей чувствовал это по теплу, растекавшемуся вдоль живота, но пока мог стоять и удерживать оружие.

Последнего ребёнка вынес здоровый боец, прижав к груди так осторожно, словно держал не человеческое тело, а хрупкий стеклянный сосуд.

– Уходим! – приказал Седьмой.

Андрей отступил на несколько шагов. Из боковой двери внезапно показался ещё один боевик. Между ними было меньше двух метров, а за спиной противника метались люди, поэтому стрелять очередью было нельзя.

Автомат боевика зацепился ремнём за край двери. Андрей отбил ствол, шагнул вплотную и выдернул нож.

Удар пришёлся в стык брони и шлема. Человек дёрнулся, попытался схватить его за разгрузочную систему, но Андрей ударил снова и оттолкнул обмякшее тело.

Почти сразу в грудь толкнуло чем-то тяжёлым. Он не услышал выстрела, только понял, что воздух перестал входить в лёгкие.

Ноги подогнулись.

Кто-то схватил его за плечевую лямку и потянул к пролому. Андрей попытался помочь, но руки уже не слушались. Над ним качался пробитый потолок, из которого сыпалась мелкая пыль.

– Детей вывели? – хотел спросить он.

Вместо слов из горла вышел хрип.

– Всех! – крикнул боец, тащивший его по коридору. – Всех вывели, слышишь?

Андрей услышал.

Этого оказалось достаточно.

Свет померк быстро, без белого туннеля, голосов и ощущения полёта. На несколько мгновений осталась только ладонь, сжимавшая плечевую лямку, затем исчезла и она.

Кто-то снова схватил его за ворот и сильно дёрнул.

– Вставай! Лёха, вставай!

Он открыл глаза.

Над ним висело низкое серое небо. Вместо потолка школы он увидел рваный край воронки, комья сухой земли и склонившегося над ним солдата в пилотке.

– Штурмин! – позвал солдат. – Ты живой?

Андрей попытался вдохнуть. Воздух вошёл в лёгкие легко, без боли, и уже одно это показалось неправильным. Он провёл рукой по боку, ожидая нащупать пробитую одежду и кровь, но пальцы наткнулись на грубую ткань гимнастёрки.

Тело было другим.

Молодым, худым, истощённым и измученным, но не смертельно раненым. В животе сводило от голода, мышцы дрожали от слабости, в голове стоял тяжёлый звон. На левой ладони лопнул волдырь, ногти были забиты землёй, правая щека горела после недавнего удара.

Он медленно повернул голову.

Они лежали в неглубокой балке, пересекавшей склон. Её передний край закрывал людей от прямого огня, но стоило подняться выше гребня, как открывалось поле до немецких позиций и на этом поле густо лежали красноармейцы. Десятки тел тянулись от балки к проволоке, за которой на высоте виднелись окопы, тёмные амбразуры и свежие воронки.

Справа коротко ударил пулемёт. Пули прошли над краем балки, срезали траву и выбили пыль из противоположного склона.

Он посмотрел на солдата.

– Какой год? – спросил Андрей.

Тот замер.

– Ты чего, Лёха?

– Год какой?

– Сорок второй, – испуганно ответил солдат. – Июнь. Тебя контузило, что ли?

Андрей закрыл глаза на несколько секунд.

В памяти возникли чужие картины. Низкая изба под Рязанью. Мать, стирающая у колодца. Отец в старой рубахе, запах сена, районный военкомат, запасной полк, марш под палящим солнцем. Воспоминания были обрывочными, словно принадлежали человеку, которого он знал плохо и видел всего несколько раз.

Имя всплыло само.

Алексей Иванович Штурмин. Двадцать один год. Рядовой стрелковой роты.

Вчера рота получила приказ взять высоту. Артиллерия стреляла недолго, немецкие огневые точки почти не пострадали. Первая атака захлебнулась перед проволокой. Во второй дошли ещё меньше. После третьей остатки роты скатились в балку и больше не поднимались.

Прежний хозяин тела потерял сознание во время миномётного обстрела. Возможно, умер. Андрей не знал, что произошло потом и почему именно он открыл глаза в этом теле, но разбираться следовало не сейчас.

Справа снова ударил пулемёт.

– Сколько осталось? – спросил он.

– Чего? – не понял солдат.

– Живых сколько?

– На ногах человек тридцать, может, – ответил тот, помолчав. – Раненых поболе. Комвзводов побило, политрука тоже. Старшина вон там, с перевязанной башкой.

Чужая память подсказала имя солдата.

Михаил. Мишка Назаров. До войны работал механиком на мельнице.

Штурмин осторожно приподнялся, не высовывая головы над краем балки. Рядом лежала винтовка «Мосина». Затвор открыт, в подсумке две обоймы. Чуть дальше красноармеец с перевязанной рукой прижимал к земле ручной пулемёт «ДП», возле которого лежали два почти пустых диска.

Немецкие позиции были устроены грамотно. Два пулемёта перекрывали подходы к проволоке, ещё один, вероятно, стоял правее и мог вести фланговый огонь вдоль склона. Слева время от времени били миномёты. Прямо перед балкой местность поднималась, вынуждая атакующих выходить на гребень в полный рост. Справа тянулась заросшая лощина, но её нижняя часть отсюда не просматривалась.

Нужны были разведка, дым и артиллерия. Или ночь, люди, способные ползти тихо, и точные сведения о правом фланге.

Вместо этого из глубины балки донёсся крик:

– Рота, приготовиться!

Солдаты зашевелились. Никто не торопился вставать, но люди проверяли винтовки, подтягивали ремни и молча смотрели на передний склон.

Между воронками появился капитан. На петлицах виднелась одна шпала. Гимнастёрка была покрыта пылью, левый рукав потемнел от крови, лицо осунулось, а глаза воспалились от бессонницы.

Капитан Гапонов.

Вместе с именем в памяти Штурмина поднялась тяжёлая неприязнь. Гапонов принял роту незадолго до наступления и всё утро пытался исполнить приказ батальона, не имея ни средств, ни плана. После каждой неудачи он становился только упрямее, словно количество погибших обязывало оставшихся повторить их путь.

За капитаном бежал связист, догоняя.

– Товарищ капитан, из батальона опять передали, – доложил он. – Высоту взять до подхода темноты. Обещали миномётный налёт.

– Когда? – спросил Гапонов.

– Не сказали.

Капитан несколько секунд смотрел на связного, потом провёл ладонью по лицу.

– Передай, что рота готовится.

Связной хотел что-то добавить, но промолчал и ушёл.

Гапонов поднял пистолет.

– Слушай приказ! – крикнул он. – По моему сигналу выходим на гребень, разворачиваемся в цепь и атакуем высоту! Не останавливаться! За проволокой залечь и ждать дальнейшей команды!

Солдаты слушали молча.

Штурмин понял, что сейчас они всё-таки пойдут. Не потому, что поверили в возможность добраться до проволоки, а потому, что слишком устали сопротивляться приказу.

Он поднялся, оставаясь ниже гребня.

– Товарищ капитан, разрешите обратиться, – произнёс Алексей.

Гапонов повернулся к нему.

– Что тебе?

– Без подавления пулемётов рота до проволоки не дойдёт.

– Я знаю, что не дойдёт, – ответил капитан. – Но приказ никто не отменял.

– Тогда нужно требовать огонь артиллерии и проверить правую лощину. По ней можно выйти к высоте сбоку.

– Разведка уже проверяла.

– Когда?

Гапонов помолчал.

– Утром.

– До трёх атак?

– Ты мне допрос устроил, рядовой?!

Штурмин посмотрел на поле перед высотой.

– После трёх атак немцы могли перенести огонь и усилить левый фланг. По лощине ночью можно провести группу к их окопам.

– Ночью, – повторил Гапонов. – А высоту приказано взять сейчас.

– Сейчас её можно только завалить оставшимися людьми.

В балке стало тихо. Даже раненые повернули головы к ним.

Гапонов медленно подошёл ближе.

– Фамилия?

– Штурмин.

– Я помню тебя, Штурмин. Ты ещё утром застрял перед проволокой и отполз назад.

Чужая память отозвалась вспышкой стыда и страха. Алексей действительно полз обратно, таща раненого товарища, пока тот не умер у него на руках.

– Я вынес раненого, товарищ капитан, – ответил Штурмин.

– Ты оставил позицию.

– Позиции там не было. Было поле под пулемётным огнём.

Гапонов побледнел.

– В строй.

– Не пойду.

Мишка рядом тихо выдохнул.

Капитан будто не сразу понял услышанное.

– Повтори.

– В эту атаку не пойду, – произнёс Штурмин. – И людей вести нельзя.

Гапонов шагнул к нему и ударил Алексея пистолетом по лицу.

Он успел немного отвернуться, поэтому ствол пришёлся по скуле, а не по виску. В глазах потемнело, ноги дрогнули, однако он удержался.

– В строй, падла! – крикнул капитан. – Или я тебя пристрелю перед всеми!

Он поднял «ТТ».

Штурмин взял руку с пистолетом и повернув к себе, уткнул в грудь напротив сердца.

- Стреляй если не зассышь. У тебя ствол чистый, ты за сегодня ни разу на крючок не нажал.

Палец уже лежал на спуске, ствол находился слишком близко, а в движениях капитана не осталось ничего, кроме страха и ярости.

- Ну! Давай, жми, говно охуевшее.

Глаза у капитана стали огромными словно два блюдца, и он широко раскрыл рот, но Алексей уже отвёл пистолет, одновременно разворачивая кисть Гапонова наружу, и коротко ударил правой в челюсть.

Капитан подломился в коленях и упал на бок. «ТТ» выскользнул из его пальцев.

Несколько секунд никто не двигался.

Потом Мишка прошептал.

– Лёха, ты чего наделал?

Штурмин поднял пистолет, вынул магазин, передёрнул затвор и положил оружие рядом с лежавшим капитаном.

– То, что нужно, – ответил он. – Но в атаку пока никто не идёт.

Гапонов застонал и попытался подняться. Челюсть, судя по всему, осталась цела, однако говорить он пока не мог.

Со стороны тыла донёсся шум моторов.

Мишка выглянул из-за изгиба балки.

– Начальство едет.

По разбитой дороге приближались открытая штабная машина и два бронетранспортёра. Они остановились за складкой местности, откуда к балке спустились несколько командиров и автоматчики.

Первым шёл невысокий сухощавый генерал-майор. Он двигался быстро, не ожидая сопровождающих, и ещё на подходе рассматривал склон, тела перед проволокой и немецкую высоту.

– Кто здесь командует? – спросил генерал.

Старшина поднялся у бруствера.

– Командир роты капитан Гапонов, товарищ генерал. Только он…

Старшина посмотрел на лежавшего капитана.

Генерал тоже перевёл на него взгляд.

– Что произошло?

Гапонов уже сидел, придерживая челюсть. Он попытался заговорить, но изо рта вышло невнятное мычание.

– Рядовой ударил его, – сообщил старшина.

Генерал остановился перед Штурминым.

– Ты?

– Я, товарищ генерал-майор. – Алексей шагнул вперёд.

– Фамилия и звание.

– Рядовой Штурмин Алексей Иванович.

– Оружие сдать.

Штурмин разрядил винтовку и крутану в воздухе строевым приёмом, толкнул прикладом вперёд в руки подошедшему сержанту.

Генерал больше ничего не спросил. Он поднялся к краю балки, несколько секунд рассматривал высоту в бинокль, затем повернулся к сопровождавшему его майору.

– Атаку прекратить. Остатки роты отвести в укрытие. Раненых эвакуировать немедленно. Пулемёты с бронетранспортёров поставить по краям балки, но без команды не открывать, позиции не выдавать.

– Есть, товарищ генерал, – ответил майор.

– Связь с артиллерией восстановить. Потребовать дым и десятиминутный налёт по переднему краю и правому флангу. Разведчикам проверить лощину. До темноты людей больше не поднимать.

Майор передал распоряжения офицерам.

Только после этого генерал вернулся к Гапонову и Штурмину.

– Сколько раз рота атаковала? – спросил он.

Старшина ответил после короткой паузы:

– Три раза, товарищ генерал.

– Потери?

– Утром в строю было сто двадцать семь человек. Сейчас на ногах тридцать один. Раненых здесь двадцать два. Остальные там.

Старшина показал на склон.

Генерал посмотрел на Гапонова.

– Почему не доложили о невозможности повторной атаки?

Капитан с трудом поднялся. Его речь оставалась невнятной.

– Докладывал, товарищ генерал. Батальон требовал выполнять приказ.

– Кто приказал поднять роту в четвёртый раз?

– Командир батальона.

– Письменный приказ или по связи?

– По связи.

– Кто принял?

Связной выступил вперёд.

– Я, товарищ генерал.

– Запись в журнале есть?

– Так точно.

– Журнал изъять, – распорядился генерал. – Командира батальона вызвать в штаб дивизии. Капитана Гапонова отстранить от командования до окончания разбирательства.

Гапонов дёрнулся.

– Товарищ генерал, я выполнял приказ!

– Это установит особый отдел, – ответил генерал. – Вместе с тем, почему вы не организовали разведку, не потребовали дым и после трёх неудачных атак собирались повторить то же самое в четвёртый раз.

Он повернулся к Штурмину.

– Теперь ты. Почему ударил командира?

– Потому что он потерял контроль, и понимание ситуации. Поднимать в атаку на пулемёты людей, всё равно что бросать их в мясорубку.

– До этого что было?

– Я отказался идти в атаку и потребовал не поднимать роту.

– Требовал?

– Так точно.

– Рядовой требовал от командира роты?

– Так точно.

– А когда он ударил тебя пистолетом, ты решил восстановить справедливость?

– Нет. Когда он положил палец на спуск, я предложил ему застрелить меня, сделав таким образом первый за день выстрел.

Генерал подхватил с земли пистолет, коротко понюхал обрез ствола и подняв глаза долго смотрел на Штурмина.

– Свидетели есть?

– Вся рота, товарищ генерал-майор, – ответил старшина.

– Хорошо. Разберутся. Обоих под охрану и в особый отдел армии.

Мишка шагнул вперёд.

– Товарищ генерал, Штурмин людей спас.

Генерал повернулся к нему.

– Фамилия?

– Рядовой Назаров.

– Что именно сделал Штурмин?

– Не дал капитану поднять нас. Мы бы там вообще все легли.

– Возможно, – согласился генерал. – Но это не даёт рядовому права бить командира и принимать командование ротой. Если каждый солдат станет решать, какой приказ выполнять, армия рассыплется за сутки.

Мишка опустил голову.

– Виноват, товарищ генерал.

Генерал снова посмотрел на Штурмина.

– Ты что увидел справа?

Вопрос прозвучал неожиданно.

– Лощину, товарищ генерал. Она подходит к высоте сбоку и частично закрыта кустарником. Если прощупать её разведкой, а ночью провести группу, можно выйти к немецкому флангу. После начала атаки с тыла рота может подняться и отсюда, но сначала надо подавить пулемёт у проволоки.

– Откуда знаешь?

Штурмин чуть не ответил привычно, но вовремя остановился.

– Видно по местности.

Генерал перевёл взгляд на правый склон.

– Майор!

Офицер подбежал к нему.

– Пошлите туда разведчиков. Двух человек, не больше. Пусть проверят проход до кустарника и установят, откуда немцы простреливают дно.

– Есть.

Генерал ещё раз оглядел Штурмина, его молодое лицо, изношенную гимнастёрку и сорванные ладони.

– Где служил до армии?

– Нигде, товарищ генерал. Из деревни призван.

– Военную подготовку где проходил?

Алексей не нашёл ответа.

– В запасном полку.

– Тогда откуда говоришь, как командир разведывательной группы?

– Не знаю.

Генерал нахмурился, но продолжать разговор не стал.

– Особисты выяснят. Уведите обоих.

К Штурмину подошли двое автоматчиков. Один забрал подсумки, второй молча показал двигаться к дороге.

Солдаты начали выходить из балки. Санитары осматривали раненых, автоматчики занимали позиции, экипажи бронетранспортёров снимали пулемёты. Приказ генерала сразу превратил беспорядочную толпу в воинское подразделение, которое пусть понесло огромные потери, но ещё могло выполнять задачи.

Мишка догнал Штурмина у машины.

– Лёха, погоди.

Конвоир хотел остановить его, но лишь махнул рукой.

Мишка достал из кармана два сухаря и сунул их Штурмину.

– Возьми. Там неизвестно, когда накормят.

– Спасибо, Миш.

– Ты и вправду ничего не помнишь?

Штурмин посмотрел на него.

– Кое-что помню.

– Ты раньше другим был.

– Каким?

Мишка задумался.

– Обычным.

– Может, головой ударило? – Алексей развёл руками.

– Может. - Мишка хотел сказать что-то ещё, но с высоты снова ударил немецкий пулемёт. Пули прошли далеко в стороне, по склону, где уже не было живых.

– Держись, Лёха, – произнёс Мишка.

– Постараюсь.

Штурмина посадили в кузов грузовика. Гапонова разместили напротив. Капитан держал возле лица окровавленную тряпку и смотрел на рядового тяжёлым неподвижным взглядом.

Алексей сел у борта. Всё тело болело, желудок сводило от голода, в голове гудело после контузии и удара пистолетом. Он отломил половину сухаря и медленно разжевал.

За бортом осталась высота. Рота отходила в балку, санитары вытаскивали раненых, разведчики уже ползли к заросшей лощине. Генерал стоял у переднего склона и продолжал рассматривать немецкие позиции.

Грузовик тронулся.

Ещё несколько часов назад Андрей находился в другом времени, в другом теле и входил в захваченную школу. Теперь его звали Алексеем Штурминым, шёл июнь сорок второго года, а впереди ждали допрос, трибунал и наказание за удар командира.

Он не знал, почему остался жив и зачем оказался здесь.

Пока было достаточно того, что тридцать человек не поднялись в четвёртую атаку.

Глава 2

На одном из участков Брянского фронта бойцы нашей части под командованием тов. Анашкина отбили у немцев укреплённую высоту. Противник отошёл, оставив на поле боя свыше 450 убитых и раненых солдат и офицеров.

От Советского Информбюро 29 июня 1942 года.

Три варианта

Разбирательство заняло двое суток.

Штурмина допрашивали по очереди особист, следователь военной прокуратуры и незнакомый майор с усталым лицом, который больше слушал, чем задавал вопросы. Потом привели Мишку Назарова, старшину роты и связного капитана Гапонова. Их показания в главном совпали: четвёртая атака готовилась, немецкие пулемёты подавлены не были, Гапонов ударил Штурмина пистолетом и навёл оружие ему в грудь.

Это спасло Алексея от расстрела, но не от наказания.

Военный трибунал признал, что капитан Гапонов, и майор Сивцов грубо нарушили порядок управления подразделением и допустили неоправданные потери. Их оставили под следствием и отправили в распоряжение особого отдела армии. Штурмина признали виновным в открытом отказе от выполнения приказа, нападении на командира и самовольном принятии командования остатками роты.

Наказание определили коротко: три месяца штрафной роты.

Председатель трибунала, сухой полковник с красными от бессонницы глазами, зачитал решение, положил бумагу на стол и посмотрел на Алексея.

– Решение понятно, красноармеец Штурмин? – спросил полковник.

– Понятно, товарищ полковник, – ответил Алексей.

– Обжаловать будете?

– А смысл?

Полковник немного помолчал, словно ждал другого ответа.

– Командира бить нельзя, – произнёс он наконец.

– Когда как, товарищ полковник, – ответил Штурмин. – Но как правило да.

– Тогда почему ударили?

– Потому что он иначе убил бы всех.

– До этого вы уже отказались выполнять приказ.

– Отказался.

– И снова поступили бы так же?

Штурмин вспомнил поле перед высотой, тела у проволоки и оставшихся в балке солдат.

– Так же, товарищ полковник, – ответил он. – Там у высоты этот трус оставил без малого сотню чьих-то отцов, сыновей, братьев и просто советских людей. И всё потому что ему было удобнее выполнить преступный приказ, чем отстоять наши жизни перед ещё одним мерзавцем. А у нас не Китай товарищ полковник. Людей беречь надо, а не жечь их в топке.

Председатель трибунала тяжело вздохнул.

– Вот потому и поедете в штрафную роту. Уведите.

Через час Штурмин сидел в кузове грузовика вместе с ещё шестью осуждёнными.

Машина была из тех, в которых возили всё подряд: боеприпасы, продукты, раненых, разобранные миномёты и пополнение, если другого транспорта поблизости не находилось. Борта дребезжали, рессоры скрипели, под ногами перекатывались пустая гильза, помятая алюминиевая ложка и засохший ком земли, издали похожий на кусок чёрного хлеба. Впрочем, настоящий хлеб на в грузовике долго бы не пролежал.

Напротив Алексея сидел пожилой сержант с перевязанным плечом, рядом с ним устроились молодой связист, красноармеец в треснувших очках и широколицый боец, всю дорогу державший руки на коленях, чтобы конвоир видел их каждое движение. Ещё двое лежали у переднего борта, подложив под головы скатки.

Никто не разговаривал.

За машиной тянулась пыль. Дорога шла через выгоревшие поля, разбитые деревни и редкие посадки, от которых местами остались только иссечённые осколками стволы. Навстречу двигались санитарные машины и подводы с ранеными, а к фронту шли орудия, грузовики с боеприпасами и пехота. Между колоннами пробирались связные, регулировщики махали флажками, освобождая проезд, и над всем этим висел запах горячего металла, конского пота, гари и давно не снимавшегося обмундирования.

Штурмин прислонился плечом к борту и закрыл глаза.

Тело Алексея постепенно приходило в себя. Оно было молодым, выносливым и ещё не испорченным старыми травмами, но несколько недель недоедания, маршей и боёв не прошли бесследно. Руки быстро уставали, ноги временами начинали дрожать, а голод возвращался почти сразу после еды.

Чужая память тоже понемногу оживала.

Вспоминались деревня, низкий отцовский дом, мать, выходившая по утрам к колодцу, младшая сестра с двумя тонкими косичками. Потом возникло письмо, сложенное вчетверо. Прежний Алексей начал читать его перед последней атакой, но успел добраться только до строчки о том, что в деревне рано убрали рожь.

Штурмин не стал продолжать.

Эти люди пока оставались для него чужими, но память тела уже отзывалась на них теплом и тревогой, и он не знал, что произойдёт, если прочитает письмо до конца.

Штрафная рота располагалась в широкой балке за редкой посадкой. Никаких ворот или отдельного ограждения не было. Десяток землянок, щели для укрытия, кухня, медицинский блиндаж, штабная землянка и два пулемётных гнезда на въезде. Между ними двигались бойцы, таскали ящики, чистили оружие и укрепляли перекрытия.

От обычной пехотной части рота отличалась не устройством лагеря, а людьми.

У многих знаки различия, одежда была собрана из разных комплектов, а лица сохраняли настороженное выражение даже тогда, когда человек просто сидел возле кухни с котелком. Здесь почти никто не смотрел по сторонам без причины и не поворачивался спиной к незнакомым.

Прибывших построили возле штабной землянки.

Худой лейтенант сверил списки, передал бумаги писарю и по одному направил людей к фельдшеру. Штурмину измерили температуру, осмотрели голову, проверили реакцию зрачков и заставили пройти несколько шагов по прямой.

– Контузия была? – спросил фельдшер, придерживая его за подбородок.

– Так точно, товарищ военврач, – ответил Алексей.

– Тошнило?

– Не помню.

– Голова болит?

– Иногда.

Фельдшер посветил ему в глаза и недовольно покачал головой.

– Неделю бы тебе полежать, – произнёс он. – Только неделю никто не даст. Если начнёт рвать, поплывёт зрение или перестанешь слышать одним ухом, сразу ко мне. Не после боя, а сразу. Понял?

– Понял, товарищ военврач, – ответил Штурмин.

После осмотра ему выдали винтовку, подсумки и тридцать патронов. Винтовка оказалась старой, но ухоженной. Затвор двигался без заеданий, канал ствола был чистым, а штык держался плотно.

В штабную землянку Штурмин вошёл уже с оружием.

Командир роты капитан Руденко сидел за столом, на котором лежала карта местности. Углы карты были прижаты гильзами, возле локтя стояла кружка с давно остывшим чаем. В углу работал писарь.

Руденко просмотрел бумаги, поднял глаза и несколько секунд молча рассматривал новенького.

– Рядовой Штурмин? – уточнил капитан.

– Так точно, товарищ капитан, – ответил Алексей.

– Командира роты ударили?

– Ударил, товарищ капитан.

– Приказ выполнять отказались?

– Отказался.

– Оружие у командира забрали?

– Разрядил и положил рядом.

Руденко перелистнул страницу.

– В показаниях написано, что после этого вы приказали остаткам роты лечь.

– Так точно.

– Кто дал вам право командовать?

– Здравый смысл.

Руденко постучал пальцем по бумаге.

– Почему решили, что понимаете обстановку лучше капитана?

– Потому что он трижды провёл людей по одному и тому же месту под пулемётами, положив три четверти состава и собирался повторить это убив остальных, – ответил Штурмин.

Писарь в углу перестал писать, но головы не поднял.

– До контузии вы тактикой интересовались? – спросил Руденко.

– Не помню, товарищ капитан.

– Удобный ответ.

– Другого не будет.

Руденко откинулся на спинку стула.

– Особист просил за вами присмотреть. Не потому, что считает немецким разведчиком. После допросов они решили, что вы либо сильно изменились после контузии, либо хорошо скрывали, что у вас в голове.

– Ясно, товарищ капитан.

– Мне не ясно, – возразил Руденко. – Но разбираться некогда. Второй взвод, третье отделение. Командир отделения сержант Корнеев. Будете выполнять его приказы и не пытаться исправлять начальство кулаками.

– Есть, товарищ капитан, – ответил Алексей.

– Завтра утром рота вступает в бой, – продолжил Руденко. – Сегодня приведёте себя в порядок, получите питание и постараетесь поспать. Остальное объяснит командир взвода.

Капитан вернулся к бумагам, показывая, что разговор окончен.

Возле землянки Штурмина ждал тот же лейтенант.

– За мной, – приказал он.

Они прошли мимо кухни, медицинского блиндажа и бойцов, разгружавших ящики с винтовочными патронами. Второй взвод занимал три землянки у восточного края балки. Третье отделение разместилось в самой дальней.

У входа сидел крепкий сержант лет тридцати с небольшим. Он чистил затвор винтовки и разговаривал с широкоплечим бойцом, устроившимся рядом на перевёрнутом ящике.

– Корнеев, пополнение, – сообщил лейтенант. – Рядовой Штурмин. Документы вечером получишь у писаря.

Сержант поднялся.

– За что? – спросил он.

– Командира роты ударил, – ответил лейтенант.

Корнеев посмотрел на Штурмина внимательнее.

– Насмерть?

– Нет, товарищ сержант, – ответил Алексей.

– Значит, недоработал, – произнёс широкоплечий боец на ящике.

Корнеев покосился на него.

– Копчёный, тебя никто не спрашивал.

– Я переживаю за качество пополнения, товарищ сержант, – ответил тот.

– Переживай молча.

Лейтенант ушёл.

Корнеев повёл Штурмина в землянку. Внутри было душно и темно. Коптилка освещала нары вдоль стен, котелки, скатки и прислонённые к брёвнам винтовки. В отделении находились восемь человек. Двое спали, остальные чистили оружие, штопали гимнастёрки или разговаривали вполголоса.

– Это Штурмин, – представил новенького сержант Корнеев. – С сегодняшнего дня служит с нами. Место у дальней стены. Филя, подвинешься.

Невысокий жилистый боец с длинными руками поднял голову.

– Там мои вещи, товарищ сержант, – недовольно сказал Филя.

– Переложишь, – ответил Корнеев. – Через полчаса построение возле землянки взводного. Оружие проверить, котелки взять.

Сержант вышел.

Штурмин прошёл к указанному месту и поставил винтовку у стены. На нарах лежала чужая скатка и полотняная сумка.

– Я же сказал, там занято, – произнёс Филя.

– Сержант сказал освободить, – ответил Алексей.

– Сержант ушёл.

Штурмин посмотрел на него.

– Вернётся.

В землянке стало тише.

У входа появился Копчёный. Он пригнулся под низкой притолокой, прошёл внутрь и сел возле стены. Теперь Алексей смог его рассмотреть. Ему было около тридцати пяти. Широкие плечи, сломанный нос, надорванное ухо и короткие сильные пальцы. По лицу нельзя было понять, кем он был до войны, но человеком мирным он не выглядел.

Филя подошёл к Штурмину и взялся за ремень его вещевого мешка.

– Давай сюда, – потребовал он. – Посмотрим, что принёс.

Алексей перехватил его запястье, шагнул в сторону и надавил большим пальцем на основание кисти. Филя дёрнулся, попытался освободиться и сразу оказался лицом к стене с заломленной рукой.

Вторая рука Фили потянулась к поясу.

Штурмин ударил его под колено. Боец опустился на пол, а нож, который он пытался достать, уже находился у Алексея.

В землянке никто не поднялся, но все повернулись к ним.

– Отпусти, – приказал Копчёный.

Штурмин посмотрел на него.

– Он ещё не понял.

– Поймёт, – ответил Копчёный.

Алексей разжал пальцы и отступил. Филя поднялся, растирая запястье.

Штурмин протянул ему нож рукояткой вперёд.

– Ещё раз полезешь в мои вещи – сломаю руку, – спокойно предупредил Алексей. – Полезешь снова сверну шею.

Филя выхватил нож, но нападать не стал.

– Посмотрим, – процедил он.

– Если будет чем, – возразил Штурмин.

Копчёный коротко усмехнулся.

Филя переложил скатку и сумку на другое место. Алексей сел у стены, поставил винтовку между коленями и достал один из сухарей, которые дал ему Мишка. Второй он оставил в мешке.

Копчёный наблюдал за ним несколько секунд.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Алексей Штурмин, – ответил новенький.

– Я Копчёный.

– Слышал.

– За что командира ударил?

– Он хотел погнать людей в четвёртую атаку.

– А чего отказался? – поинтересовался Копчёный.

– До нас три раза прошли тем же местом. Пулемёты остались целы.

– Может, в четвёртый раз повезло бы?

– Немцам?

Кто-то тихо засмеялся.

Копчёный тоже улыбнулся, но сразу посерьёзнел.

– Здесь умных хватает, – сказал он. – До первого обстрела.

– Я никуда не тороплюсь, – ответил Штурмин. – Утром увидим.

Корнеев вернулся через двадцать минут и вывел отделение к землянке командира взвода.

Лейтенант Тарасов расстелил на ящике карту и дождался, пока командиры отделений расположатся ближе. Остальные бойцы встали полукругом за их спинами.

На карте была обозначена небольшая деревня, вытянувшаяся вдоль дороги. С севера к ней подходил неглубокий овраг, с запада лежало открытое поле, а с юга тянулись огороды и редкий сад.

– Немцы заняли деревню вчера вечером, – начал лейтенант Тарасов. – Разведка насчитала до роты пехоты. Пулемётные точки находятся в каменной школе, на мельнице и в крайнем доме возле дороги. Миномёты предположительно стоят за северной окраиной.

Лейтенант провёл карандашом по карте.

– После десятиминутного артиллерийского налёта первый взвод входит с запада. Второй идёт правее, через огороды, и выходит к школе. Третий остаётся в резерве командира роты. Наша задача – подавить огонь из школы, закрепиться в центре деревни и дать первому взводу возможность пройти вдоль дороги.

Копчёный, стоявший позади Корнеева, внимательно рассматривал карту.

– А сад проверяли? – спросил он.

Тарасов поднял глаза.

– Разведчики доходили до края. Немцев не обнаружили.

– До деревни прошли?

– Нет. Дальше простреливается от школы.

Корнеев нахмурился.

– Значит, после огородов нас встретит огонь из школы, – произнёс сержант.

– Встретит, – согласился Тарасов. – Поэтому пойдём после артиллерии.

Штурмин смотрел на карту. От южной окраины к саду тянулась тонкая синяя линия.

– Товарищ лейтенант, разрешите вопрос? – обратился Алексей.

Тарасов нашёл его взглядом.

– Спрашивайте, рядовой.

– Здесь канава или ручей?

– Ирригационная канава, – ответил лейтенант. – Летом почти сухая.

– Глубина известна?

– Местами до полутора метров. А что?

Штурмин наклонился к карте.

– Если идти через огороды, из школы нас сразу увидят, как только выйдем из балки. А если спуститься в канаву раньше и пройти по ней до сада, можно приблизиться к южной окраине, не показываясь пулемётчику.

Корнеев внимательно посмотрел на линию.

– Канава до самого сада идёт, – произнёс сержант.

– И дальше поворачивает к мельнице, – добавил Штурмин. – Если проход свободен, отделение сможет выйти между школой и мельницей.

– Сразу под два пулемёта, – заметил Копчёный.

– Только если они нас заметят, – ответил Алексей. – Поэтому сначала нужно проверить канаву.

Тарасов постучал карандашом по карте.

– Разведку ночью туда не пошлют. До атаки пять часов.

– Тогда вариантов три, товарищ лейтенант, – сказал Штурмин. – Первый – идти всем взводом через огороды. Школа откроет огонь, как только мы появимся. Второй – растянуться по садам и дворам. Тогда потеряем управление, а немцы станут выбивать группы по отдельности. Третий – пустить по канаве одно отделение, а два других оставить в огородах. Когда отделение выйдет к саду и откроет огонь по школе с фланга, остальные поднимутся.

Лейтенант не ответил сразу.

– Вы местность не видели, – сказал он наконец.

– Не видел, товарищ лейтенант, – согласился Штурмин. – Поэтому перед атакой надо проверить хотя бы первые двести метров.

Копчёный усмехнулся.

– Ползти кто будет? – спросил он.

– Я, – ответил Алексей.

– Один не пойдёшь, – вмешался Корнеев. – Если лейтенант разрешит, возьму Филю и Штурмина. Дойдём до поворота, осмотрим канаву и сад.

Тарасов снова склонился над картой.

– До темноты около часа. Выйдете через сорок минут. За поворот не заходить, при встрече с немцами в бой не ввязываться. К полуночи быть здесь.

– Есть, товарищ лейтенант, – ответил Корнеев.

Тарасов уточнил порядок движения и условные сигналы. Штурмин больше в разговор не вступал.

После построения отделение вернулось в землянку. Корнеев велел Филе и Алексею проверить оружие, а сам отправился за гранатами и дополнительными патронами. Остальные тоже начали собираться: чистили винтовки, перематывали портянки, раскладывали по подсумкам боеприпасы. Двое молодых бойцов делили махорку, отсыпая каждому на ближайшие сутки.

Филя устроился напротив Штурмина и вынул затвор из винтовки.

– Значит, вместе пойдём, – сказал он.

– Вместе, – подтвердил Алексей.

Филя протёр затвор промасленной тряпкой и, не поднимая головы, спросил:

– В канаве прикроешь?

– Прикрою.

Филя помолчал, вставил затвор на место и проверил его ход.

– А если немцы отрежут?

– Корнеев приказал в бой не ввязываться, – напомнил Штурмин.

Филя посмотрел на него.

– Я не об этом спрашиваю.

Алексей выдержал его взгляд.

– Не брошу.

Филя кивнул и вернулся к винтовке.

Копчёный сидел возле входа и набивал махоркой самокрутку.

– Три варианта, значит, – произнёс он.

– Было три, – ответил Алексей. – После разведки останется либо один, либо ни одного.

Копчёный прикурил от коптилки и выпустил дым к потолку.

– Ты точно простой рядовой?

– Сейчас – простой.

– А раньше?

– Раньше это никого здесь не касается.

Копчёный не стал спорить.

Корнеев вернулся с брезентовой сумкой. Он раздал патроны, выложил на нары три гранаты и проверил, как бойцы снарядились к выходу.

– Гранаты не берём, – распорядился сержант. – В бой не вступаем, шума не поднимаем. Филя идёт первым, я за ним, Штурмин замыкает. Если заметите движение, сразу ложитесь и показываете рукой. Разговаривать только шёпотом.

– Есть, товарищ сержант, – ответил Филя.

– Есть, – повторил Штурмин.

Дождавшись темноты, они вышли из землянки.

В балке уже почти не горели огни. Возле кухни возился дневальный, из штабной землянки доносились приглушённые голоса, в стороне кашлял заведённый двигатель грузовика.

Корнеев остановился у края посадки, осмотрел склон и махнул рукой.

Филя первым лёг на землю и пополз к тёмной полосе канавы. За ним двинулся сержант.

Штурмин поправил ремень винтовки, подождал, пока Корнеев скроется за перегибом, и полез следом.

Глава 3

На одном из участков Брянского фронта немцы силой до трёх батальонов пехоты предприняли наступление на наши позиции. Бойцы под командованием тов. Нечаева успешно отразили атаку противника. На поле боя осталось свыше 300 убитых и раненых немецких солдат и офицеров. На другом участке гитлеровцы сделали попытку захватить населённый пункт, занятый нашей частью. Встретив стойкий отпор и потеряв 170 солдат и офицеров, немцы отступили. Наши бойцы захватили 10 пулемётов, 23 винтовки, 10 автоматов, 2 ротных миномёта и много боеприпасов.

От Советского Информбюро 30 июня 1942 года.

Каша, чай и бой

Канава оказалась глубже, чем выглядела с позиции.

Филя первым добрался до дна и махнул рукой. Корнеев спустился следом, проверил ногой сухую глину и пропустил вперёд Штурмина. Двигаться здесь можно было почти не пригибаясь: с обеих сторон поднимались заросшие травой стенки, а редкие кусты закрывали просветы со стороны деревни.

Ночь стояла тёплая и безветренная. Из Дубровки доносились приглушённые голоса, лязг металла и редкие удары топора. Немцы укрепляли позиции и не особенно старались соблюдать тишину, уверенные, что подступы к деревне простреливаются.

Филя шёл впереди, осторожно ставя сапоги на твёрдые участки дна. В нескольких местах под ногами хрустела пересохшая глина. Каждый такой звук казался громче винтовочного выстрела, но из деревни никто не отзывался.

Тело Алексея непривычное к такому движению везде тянуло, ошибалось, но железная воля заставляла его двигаться как нужно.

Через сотню метров канава повернула вправо и стала заметно мельче.

Корнеев коснулся плеча Фили и показал рукой лечь. Дальше трое двигались ползком.

Штурмин замыкал и следил не только за деревней, но и за тем, что оставалось позади. Ночная разведка редко погибала от того, на что смотрела. Гораздо чаще неприятности приходили сбоку или появлялись за спиной, когда люди слишком увлекались целью.

У следующего поворота Филя внезапно замер.

Поперёк канавы, в нескольких сантиметрах над землёй, тянулась тонкая проволока, а к ней были привязаны пустые консервные банки, спрятанные в траве возле стенки. Стоило задеть проволоку сапогом, и банки загремели бы достаточно громко, чтобы разбудить ближайший пост.

Филя медленно повернул голову.

– Не заметил бы, – одними губами произнёс он.

Штурмин показал, чтобы тот не двигался. Затем подполз ближе, прижал проволоку к земле двумя небольшими комьями глины и освободил проход у правой стенки.

Корнеев пропустил Филю вперёд, сам перебрался следом и дождался Штурмина.

За проволокой канава шла почти прямо до деревенских огородов, слева начинался сад, справа темнела задняя стена каменного амбара. До неё оставалось около шестидесяти метров. Нижних окон с этой стороны не было, только узкая погрузочная дверь и высокий проём под крышей.

У края сада стоял немецкий пост.

Двое солдат расположились в небольшой ячейке возле деревянного мостика через канаву. Один сидел, прислонившись к стенке, второй время от времени поднимался и смотрел в сторону балки. Между ними лежал ручной пулемёт.

Корнеев показал отходить, но Штурмин коснулся его рукава и указал выше, на крыши.

Из нижнего окна амбара торчал ствол станкового пулемёта, направленный вдоль дороги. Третью огневую точку оборудовали возле колодца, прикрыв мешками с землёй и брёвнами. Она контролировала огороды, но по канаве стрелять не могла: мешала крайняя изба и спуск к ручью.

Школа находилась глубже в деревне. Света в окнах не было, однако возле бокового входа Штурмин заметил движение. Оттуда к колодцу протянули телефонный провод заметный на фоне побеленной стены строения.

Корнеев тоже увидел провод и кивнул.

Они пролежали ещё несколько минут, запоминая расположение построек и промежутки между ними. Затем со стороны школы появился патруль из трёх человек. Немцы прошли вдоль огородов, остановились у колодца и направились к посту возле мостика.

Корнеев показал отступать.

Обратный путь занял вдвое больше времени. Проволоку с банками пришлось вернуть на место, стараясь не оставить заметных следов, после чего трое по одному поползли к балке.

Филя добрался до посадки первым. Когда Корнеев и Штурмин оказались рядом, он вытер рукавом мокрое лицо.

– Хорошо они устроились, – прошептал Филя.

– Поэтому утром пойдём не туда, где нас ждут, – ответил Корнеев.

В штабе ещё горела лампа.

Капитан Руденко выслушал доклад стоя над картой. Рядом находились командир второго взвода лейтенант Тарасов, артиллерийский связной и командир первого взвода.

Корнеев показал маршрут по канаве, немецкий пост, проволоку с банками и огневые точки.

– До задней стены амбара можно подойти скрытно, – закончил сержант. – Последние пятьдесят-шестьдесят метров просматривает пост у мостика. В амбаре пулемёт, направлен на дорогу. У колодца ещё один. Между колодцем и школой телефон.

Руденко повернулся к Штурмину.

– Что добавишь? – спросил капитан.

– Пост возле мостика надо убрать одновременно с началом артиллерийского огня, – ответил Алексей. – Если сделать раньше, немцы обнаружат пропажу часовых. Если позже, пулемёт у колодца прижмёт нас в канаве.

– Как предлагаешь убрать? – спросил Тарасов.

– Подойти до проволоки ещё в темноте. Когда начнёт работать артиллерия, снять пост, остальные проходят к амбару. Пулемёт в амбаре будет стрелять по первому взводу и не увидит людей у задней стены.

Командир первого взвода нахмурился.

– Значит, моих людей подставить под пулемёт?

– Не подставить, товарищ лейтенант, – ответил Штурмин. – Показать движение с дальней дистанции и сразу лечь. Пулемёт откроет огонь, но до дороги первый взвод не пойдёт, пока мы не возьмём амбар.

Руденко провёл карандашом по карте.

– Первый взвод начинает движение после второго артиллерийского залпа и обозначает атаку по дороге. Не кучковаться и ближе ста пятидесяти метров к окраине не подходить. Второй взвод входит по канаве. Корнеев со своим отделением снимает пост и берёт амбар с тыла. После захвата даёте красную ракету.

– Ракета сразу покажет немцам, где мы, – заметил Штурмин.

Руденко посмотрел на него.

– Предлагай другое.

– Развернем их пулемёт и всадим очередь по колодцу. Первый взвод услышит.

Командир первого взвода кивнул.

– Услышим.

Руденко постучал карандашом по карте.

– Хорошо. Сигнал – длинная очередь из немецкого пулемёта по позиции у колодца. После неё первый взвод поднимается и входит в деревню. Тарасов ведёт остальной второй взвод через огороды к школе.

Капитан обвёл взглядом офицеров.

– До начала артиллерии никаких выстрелов. Ночью людей по канаве не вести, чтобы немцы не услышали. Выход за час до рассвета. Корнеев, своих накорми и дай им поспать хотя бы два часа.

– Есть, товарищ капитан, – ответил сержант.

К землянке они вернулись под утро.

Копчёный сидел возле входа и курил. Увидев троих, он поднялся.

– Нашли дорогу? – спросил Копчёный.

– Нашли, – ответил Корнеев. – Через два часа подъём. До этого спать.

– А немцы? – спросил Филя.

– Тоже пока спят, – ответил сержант. – Не мешай им.

Штурмин лёг у стены, не разуваясь. Закрыть глаза он успел, но заснуть – нет. В голове снова проходили изгиб канавы, мостик, часовые и задняя дверь амбара. Через несколько минут усталость всё же взяла своё.

Разбудил его Корнеев.

– Подъём. Бегом на кухню и обратно, – приказал сержант. – Через двадцать минут выходим.

Каша была пшённая, густая и горячая. Ели молча, сидя возле ложбинки, чтобы не мешать бойцам других взводов. Чай налили из закопчённого ведра. Он пах дымом и отдавал железом, но согревал руки.

Филя быстро выскреб котелок и посмотрел на Штурмина.

– Проволоку первым ты проходишь, – сказал Филя. – Я ночью чуть не влез.

– Первым пойдёт сержант, – возразил Алексей. – Мы выполняем приказ.

Корнеев, сидевший рядом, кивнул.

– До поста веду я. Филя снимает левого часового, Штурмин – правого. Без стрельбы, если получится. Копчёный и Чума сразу проходят к амбару. Остальные за ними.

Копчёный проверил диск своего «ППШ».

– А если не получится тихо? – спросил он.

– Тогда быстро, – ответил Корнеев.

После еды отделение вернулось к землянке.

Вместе со Штурминым и Корнеевым в нём было девять человек. Семеро несли винтовки, у Копчёного был «ППШ», у Чумы – ручной пулемёт «ДП». К нему имелись три полных диска, а четвёртый, стоял на пулемёте. Гранаты выдали перед выходом: по одной Филе, Копчёному и Штурмину, ещё две нёс Алим.

Корнеев проверил оружие и распределил порядок движения.

– До канавы идём цепочкой, – распорядился сержант. – В самой канаве дистанция пять шагов. Если передний остановился, остальные не толкаются ему в спину. Чума держит пулемёт под чехлом до начала огня. Копчёный, без команды не стреляешь.

Отделение вышло ещё в темноте.

До канавы добрались без происшествий. Корнеев провёл людей по вчерашнему маршруту, нашёл проволоку и по одному пропустил всех у правой стенки. Немецкий пост возле мостика оставался на месте. Один часовой сидел в ячейке, второй стоял, обхватив себя руками от утренней прохлады.

Штурмин и Филя подползли ближе.

До начала артиллерийского налёта оставалось несколько минут. В темноте этого не было видно, но время ощущалось по неподвижности людей: никто уже не менял положение и не поправлял ремни без необходимости.

Первый залп грохнул тяжёлым раскатом. Снаряды прошли над канавой и разорвались в центре деревни. Один ударил возле школы, второй поднял землю за амбаром.

Стоявший часовой обернулся на взрыв.

Филя первым перемахнул через стенку канавы. Он навалился на сидевшего немца и ударил ножом в бок под рёбра. Почти одновременно Штурмин схватил второго за ворот, потянул вниз и насадил на клинок шеей, от чего тот сразу расслабился и мягко упал на землю.

Оба тела опустили в ячейку.

– Чисто, – прошептал Корнеев.

Копчёный и Чума прошли через мостик. Остальные двинулись следом.

Артиллерия продолжала бить по центру деревни. Снаряды ложились редко, но немцам этого хватило, чтобы покинуть открытые позиции и укрыться в зданиях.

У задней стены амбара Корнеев разделил отделение.

Чума с двумя бойцами остался возле сада, прикрывая подход. Корнеев, Штурмин, Копчёный, Филя и Алим двинулись к погрузочной двери.

Она оказалась заперта изнутри, и из амбара доносились голоса. Немецкий расчёт возвращался к пулемёту после разрывов.

Корнеев показал Филе на гранату.

Филя достал её, но Штурмин коснулся его руки и указал на высокий проём между стеной и крышей. Через него граната могла упасть прямо в середину амбара, не отскочив от двери.

Копчёный сложил ладони у стены. Филя поставил на них сапог, подтянулся и забросил гранату в проём.

Люди прижались к земле.

Взрыв глухо прогремел внутри. Почти сразу Корнеев и Копчёный ударили плечами в дверь. Засов не выдержал, доски распахнулись внутрь.

Штурмин вошёл вслед за сержантом.

В амбаре стояла пыль. Один немец лежал возле пулемёта, второй полз к стене. Третий, оглушённый, пытался поднять автомат.

Корнеев выстрелил в него из винтовки, Копчёный дал короткую очередь по фигуре возле перегородки а Штурмин добрался до пулемёта и проверил передний двор.

На дороге уже показался первый взвод.

Немцы у колодца открыли огонь. Бойцы залегли в поле, не дойдя до деревни примерно ста пятидесяти метров.

– Разворачиваем пулемёт! – приказал Корнеев.

«МГ–34» стоял на станке, направленном в сторону дороги. Штурмин и Алим развернули его к боковому окну. В ленте оставались патроны, рядом лежали два закрытых короба.

Позиция у колодца была видна между крайней избой и плетнём.

– Готово, товарищ сержант, – доложил Штурмин.

– Бей их, – приказал Корнеев.

Алексей дал длинную очередь по мешкам и каменной кладке. Немецкий пулемётчик попытался перенести огонь на амбар, но не успел. Вторая очередь прошла по краю позиции, заставив расчёт прижаться к земле.

Первый взвод поднялся.

Одновременно из канавы вышли остальные отделения Тарасова. Они перебежали через огороды и двинулись к школе.

Немцы быстро поняли, что амбар захвачен. Со стороны дворов по нему ударили винтовки и автомат. Пули застучали по каменной стене и выбили щепу из дверей.

– Чума, внутрь! – крикнул Корнеев.

Чума перебежал через сад вместе с двумя бойцами. Едва он добрался до двери, у плетня разорвалась мина. Одного из бегущих бросило на землю, второй дополз до стены самостоятельно.

– Раненого сюда! – приказал Корнеев.

Чума установил «ДП» у задней двери. Алим занял боковое окно, а Копчёный перешёл к передним воротам.

Немецкая группа появилась из-за крайней избы. Пятеро двигались вдоль забора, стараясь выйти к слепой стене амбара.

– Чума, забор! – приказал Корнеев.

Ручной пулемёт дал короткую очередь. Передний немец упал, остальные залегли. Копчёный ударил по ним из «ППШ», но почти сразу дёрнулся и отступил от ворот.

На гимнастёрке возле правого плеча проступила кровь.

– Кость цела? – спросил Штурмин.

Копчёный осторожно пошевелил рукой.

– Пока двигается, – ответил он.

– Алим, перевяжи его, – распорядился Корнеев. – Штурмин, к воротам.

Алексей занял место Копчёного.

Первый взвод уже вошёл на западную окраину. У колодца шёл ближний бой. Гранаты рвались возле мешков, по улице перебегали отдельные бойцы, стараясь не задерживаться в простреливаемых местах.

Со стороны школы ударил ещё один пулемёт.

Тарасов залёг с людьми за огородной изгородью. Продвинуться дальше они не могли: огонь из нижнего окна перекрывал двор и подход к боковому входу.

Штурмин показал Корнееву на узкий проход между амбаром и соседним сараем.

– Через двор можно выйти к стене школы, – сказал Алексей. – Пулемёт оттуда не увидит.

Корнеев выглянул в ворота и сразу отступил, когда пули звонко ударили по камню.

– Сколько людей нужно? – спросил сержант.

– Четверо. Остальные держат амбар.

– Я, ты, Филя и Сивый, – решил Корнеев. – Алим остаётся за старшего. Чума держит заднюю дверь.

Сивый, до этого почти не говоривший, проверил винтовку.

– Через улицу бежать? – спросил он.

– Через двор и забор, – объяснил Штурмин. – Стреляют из школы. Пока не увидят нас сбоку.

Они вышли через заднюю дверь, обогнули сарай и один за другим перебрались через низкий плетень.

До стены школы оставалось около сорока метров. Первую половину пути закрывали яблони и хозяйственные постройки, дальше начинался открытый двор.

Корнеев пропустил Штурмина вперёд.

Алексей добрался до последнего сарая и осмотрел школу. Пулемёт стоял в крайнем окне первого этажа. Ствол был направлен в сторону огородов, расчёт следил за людьми Тарасова.

Под стеной школы лежала куча дров. До неё оставалось примерно двадцать метров.

Штурмин показал перебегать по одному.

Первым прошёл Филя, затем Сивый. Когда побежал Корнеев, пулемёт возле колодца снова ожил и ударил по двору. Сержант упал за дровами, не дойдя нескольких шагов.

– Ранен? – крикнул Штурмин.

– Цел! – ответил Корнеев. – Доски посекло!

Штурмин перебежал последним.

Отсюда пулемётное окно находилось почти над ними. Немцы не могли опустить ствол достаточно низко.

Филя показал на боковую дверь школы.

Она была закрыта, но рама выглядела слабой.

– Граната есть? – спросил Корнеев.

– Одна, – ответил Филя.

– В дверь не бросать, – предупредил Штурмин. – Рванёт снаружи и предупредит весь этаж. Сначала ломаем дверь, потом гранату внутрь.

Корнеев кивнул.

Сивый и Филя ударили прикладами возле замка. Доска треснула после третьего удара. Корнеев рванул дверь на себя, Филя бросил гранату в тёмный коридор, и все четверо укрылись за стеной.

После взрыва они вошли.

В коридоре лежал немецкий солдат. Из ближайшего класса кто-то выстрелил, пуля прошла над плечом Штурмина и ударила в дверной косяк.

Корнеев ответил двумя выстрелами.

– Пулемётная комната справа! – крикнул сержант. – Штурмин, со мной! Филя и Сивый держат коридор!

Они ворвались в класс.

Расчёт пытался развернуть пулемёт от окна к двери но Штурмин выстрелил в первого номера, Корнеев ударил штыком второго, а третий немец бросился к разбитому окну, но снаружи его встретили бойцы Тарасова.

Пулемёт замолчал.

– Товарищ лейтенант! – крикнул Корнеев через окно. – Путь открыт!

Второй взвод поднялся и пошёл к школе.

Немцы удерживали ещё два класса и лестницу на второй этаж. Бой внутри здания распался на короткие схватки у дверей и в коридорах. Стрелять приходилось почти в упор. В одном из классов немец бросил гранату, но она ударилась о ножку перевёрнутой парты и осталась возле окна. Сивый успел выскочить в коридор, а Филя лёг за стеной.

Взрыв выбил остатки рамы.

Когда дым рассеялся, Филя поднялся и сделал несколько шагов, но правая нога подломилась. Осколок вошёл ниже колена.

– Садись! – приказал Корнеев.

– Потом, – ответил Филя, прижимая ладонь к сапогу.

– Сейчас, – жёстко повторил сержант. – Сивый, перевяжи его и оставь у входа.

Сивый потащил Филю к стене.

На втором этаже сопротивление продержалось ещё несколько минут. Затем оставшиеся немцы выпрыгнули во двор и попытались отойти к северной окраине. По ним открыли огонь из амбара и от колодца, который к тому времени занял первый взвод.

К середине утра Дубровка перешла под контроль штрафной роты.

Стрелковый батальон вошёл в деревню следом, занял восточную окраину и выставил пулемёты вдоль дороги. Санитары собирали раненых, связисты тянули провод к школе, бойцы вытаскивали из домов боеприпасы и воду.

Немецкие миномёты продолжали стрелять из-за сада.

Одна мина разорвалась возле амбара. Когда Штурмин вернулся туда вместе с Корнеевым, Чума лежал у задней двери. Осколок попал ему в грудь. Рядом стоял Сивый с «ДП» в руках.

– Подхватил после взрыва, – объяснил Сивый. – Диск целый.

Корнеев опустился возле Чумы, проверил пульс и накрыл ему лицо краем плащ-палатки.

– Пулемёт теперь твой, – распорядился сержант. – Сектор на сад. Не расходуй патроны без цели.

– Есть, товарищ сержант, – ответил Сивый.

Копчёному перевязали плечо, но в медпункт он идти отказался. Алим проверил повязку и заставил его сесть у стены.

Филя лежал возле боковой двери школы. Ногу ему перетянули, кровь остановилась. Увидев Штурмина, он поднял голову.

– Канава пригодилась, – произнёс Филя.

– Пригодилась, – согласился Алексей.

– Значит, не зря ночью ползали.

– Не зря.

К ним подошёл капитан Руденко. Гимнастёрка на его плече была разорвана, над левой бровью запеклась кровь.

– Третье отделение кто собирал? – спросил капитан.

– Я, товарищ капитан, – ответил Корнеев.

– Потери?

– Чума убит. Один боец ранен при входе в деревню, Филя ранен в школе, Копчёный в плечо. Остальные на ногах.

Руденко посмотрел на Штурмина.

– Амбар взяли по результатам разведки?

– Так точно, товарищ капитан, – ответил Алексей.

– Пулемёт развернули вы?

– Вместе с Алимом.

Капитан повернулся к Корнееву.

– Отделение остаётся в амбаре. Корнеев, организуйте оборону со стороны сада. Немцы отходят недалеко и попробуют вернуть деревню. Патроны и воду поднесут. Раненых отправить в медпункт, без разговоров.

Копчёный попытался подняться.

– Товарищ капитан, я…

– В медпункт, – перебил его Руденко. – Это приказ.

Копчёный посмотрел на Корнеева, затем на Штурмина и нехотя направился к школе, где работали санитары.

Сивый установил «ДП» у бокового окна, Алим занял место возле ворот, Корнеев проверил подходы и отправил двух бойцов за патронами к захваченному «МГ–34».

Штурмин лёг за немецкий пулемёт.

В коробе оставалась неполная лента. Второй короб оказался целым. Он проверил подачу, поправил станок и навёл ствол на край сада.

За деревьями мелькнуло движение.

Сначала показались двое немецких солдат, затем ещё несколько человек. Они шли пригнувшись, разворачиваясь в цепь перед выходом из сада.

– Сад, прямо! – предупредил Штурмин.

Сивый прижался к «ДП». Алим дослал патрон. Корнеев опустился возле окна и поднял бинокль.

– Подпустить ближе, – приказал сержант.

Немцы пересекли край сада и побежали к огородам.

– Огонь! – скомандовал Корнеев.

Штурмин мягко нажал на спуск.