Без преград| Алла

Бабобаб

Если вам скажут, что сука — это чисто про женщин, не верьте. Мужчин сук в жизни гораздо больше. И это совсем не значит, что я законченная феминистка, просто у меня в один из дней открылся глаз. Не третий, а левый. Правым-то я уже подозревала, что дело — дрянь, а на левом было розовое очко мужа, от которого я, слава швабре, избавилась, вытолкав «фламинго» за дверь.

В вестибюле небольшого медицинского центра, куда направляют по распределению, я стою и брезгливо морщусь, отводя взгляд от коренастого мужчины — очередного представителя бабобабов. Несмотря на то, что одет он в хирургический костюм и на первый взгляд выглядит достойно, однако пялится на меня, как мясник с базара на свежезарезанную тушку. Машинально провожу рукой по волосам, вздергиваю подбородок и достаю из сумки бумагу, полученную в приемной главного врача. Деловой образ, наспех подобранный за десять минут, не особо придает сил. Белый короткий халат, черная юбка-карандаш, рыжие волосы собраны в хвост, на груди голубой бейджик: «Белая Алла Анатольевна, врач—ординатор акушер—гинеколог».

Изначально планировался стильный бежевый костюм, но еще до того, как я успела его надеть, он встретился с черным кофе, неуклюже опрокинутым сонной рукой (не моей, потому что по утрам мои части тела мне не принадлежат), и образовавшим целую сеть загадочных рисунков, среди которых были и крест, и могила, и крест с могилой, и могила под крестом. Я не поклонница оккультных наук, но костюм все же оставила лежать как есть, чтобы показать кому надо, и разобраться в чем не следует. А так как в запасе оставалось лишь десять минут, надела то, что нашла из единственного приличного и поглаженного.

Все будет хорошо. Не стоит нервничать. Что может случиться на новом месте, где я никого не знаю, и никто не знает меня? Правильно! Что угодно!

Встряхиваю головой. Нет, не так. Никаких неожиданностей и неприятностей. Хотя, если один глаз «левый» у меня только в присутствии Женьки, то обе ноги левые у меня всегда. За спиной шесть лет медицинского университета, и все их я прошлепала не в ногу со студенческой жизнью. Вместо вечеринок — разбитое сердце, вместо прогуливания и веселья — непрерывная учеба. И вот она — долгожданная свобода! Начало чего-то нового! Шутки прочь!

Ординатура выбрана давно — акушерство и гинекология, по стопам предков. Хотя никто из них врачеванием не занимался. Но душу тянуло именно туда, а значит — гены.

В руках бумага, исписанная нужной и ненужной информацией.

Волнение понятно. Всё-таки первый день в качестве не студента, а доктора. Хорошо, что пристально наблюдавший извращенец забирает из автомата свой кофе и уходит. Фейс-йога рулит. Некоторые из упражнений настолько ужасающие, что, когда я их проделываю перед зеркалом, пугаюсь сама. Самое отвратительное из них я сейчас продемонстрировала уставившемуся на меня мачо, вытянув рот в букву «О», закатив глаза и засунув под нижнюю губу язык.

Ещё один вдох поглубже. На ближайший год это заведение должно стать чем-то вроде второго дома. Я ещё не полностью изучила лист, знаю только, что первой по плану идёт женская консультация, курс которой продлится три месяца.

— Алка! — звонкий голос разносится по вестибюлю, выводя меня из забытья.

Ко мне подбегает белокурая девушка с красивыми зелёными глазами. Она тоже в медицинском халате, из-под которого видны стройные загорелые ноги. И все. Вероятно, юбка потерялась где-то выше.

— Какими судьбами? — она искренне улыбается, радуясь встрече. — Как тебя-то занесло в наше захолустье?

На счёт захолустья — перебор. Центр хоть и маленький, но один из ведущих в городе. Вестибюль отделан белым мрамором, зеркальные навесные потолки, кожаные диваны для посетителей, большая регистратура, вмещающая пять регистраторов, и широкая мраморная лестница по обе стороны от нее. Запахом свежераспыленного освежителя пропитан весь воздух. Большие окна беспрепятственно впускают внутрь солнечный свет. Обстановка располагает к доверию. И, что самое главное, врачебный состав. Я успеваю ознакомиться на сайте больницы со всеми акулами акушерско-гинекологического отделения, и, стоит признаться, послужной список кафедрантов впечатляет. Поэтому попасть сюда нелегко. Мне просто повезло: ординатор, который должен был проходить здесь практику, в последний момент отказался, выбрав другую больницу, и меня направили вместо него.

— Привет, Светик! — Я тоже рада видеть её. Хоть одна знакомая душа. Света старше меня на два года. Познакомились мы в университете и уже тогда обе планировали стать акушер-гинекологами, но после окончания связь прервалась, и я не знала, как дальше сложилась её судьба, вплоть до сегодняшнего дня. Значит, она тоже тут устроилась, но по всей видимости на работу, так как на бейджике красуется надпись: «врач». — А ты что, давно тут?

— Ну да, уже третий год.

Ее телефон жужжит, оповещая о сообщении. Мельком взглянув, она поднимает на меня глаза:

— Вызывают, надо идти. А тебя к кому определили?

Я пожимаю плечами и пробегаю взглядом по бумаге.

Так: «Распределение… Врач-ординатор… Алла Анатольевна… Многопрофильный Научно-медицинский центр… женская консультация… руководителя… А, вот оно».

И вслух произношу:

— Александра Геннадьевна.

Света хмурится, напрягая память:

— Александра Геннадьевна? Что-то не припомню такую. Может, новенькая? Ну да ладно, потом разберёмся. Ещё увидимся, я наверху, в родильном отделении. Если что, заходи.

И она исчезает, оставив меня одну.

Мимо снуют люди, не обращая на меня никакого внимания, и я расслабляюсь. Центр живёт своей жизнью, скоро и я стану её частью.

В листе указано: кабинет номер десять. Удачное число. Я уверенной походкой направляюсь вперед по коридору, мимо лифтов, следуя за указателями на подвесных табличках. Остаётся надеяться, что неизвестная Александра Геннадьевна не окажется какой-нибудь мымрой. А то всё-таки три месяца.

Поликлинический приём располагается на первом этаже. Отдельной женской консультации тут нет, и все кабинеты грудятся в кучу, друг за другом: хирургический, терапевтический, кабинет офтальмолога, ухо-горло-нос, стоматологический, эндокринолог, кардиолог, кабинет медсестры, опять терапевт.

Гинекологический оказывается последним, в самом конце коридора.

Снова глубокий вдох.

«Ну, была не была».

Народу с утра немного, а к гинекологу вообще никого.

Я коротко стучу в дверь. Не дожидаясь ответа, нажимаю на ручку. Дверь не заперта, и я смело вхожу внутрь. Настрой — это много. А правильный настрой — это все. Меня переполняет энергией! Я делаю глубокий вдох.

Первое, что меня встречает — запах сигарет и наглый взгляд серых глаз, пристально уставившихся на мою грудь.

«Что за… сук? Неужели не туда попала?»

Я поворачиваю голову в сторону двери, за ручку которой все ещё держусь. Табличка на ней гласит: «акушер-гинеколог».

Нет, все правильно, попала по адресу.

Но что за столом врача делает этот напыщенный хмырь?

Моржовый хрен

— Здрас-сте, — выдыхаю я, не решаясь войти.

Парень приподнимает бровь, губы изгибаются в ухмылке, которая не предвещает ничего хорошего.

— Ну, что стоишь в дверях? Проходи, — в голосе проскальзывают надменные нотки. Он откидывается на спинку кожаного кресла, складывает руки за головой и смотрит на меня в упор. Во рту медленно перемещается то ли язык, то ли жвачка. Надеюсь, жвачка.

— Простите, — я все ещё топчусь в дверях. Если данное произведение искусств здесь по ошибке, это полбеды. На пациентку не похож. Да и одет в медицинский костюм, на котором болтается такой же бейджик, как у меня. Совсем не ко времени в голове всплывает картинка пролившегося кофе. — Мне Александру Геннадьевну.

— А я и есть Александр Генадьев, — вновь ухмыляется парень, складывая руки на груди и с любопытством наклоняя голову на бок. По всей видимости, ситуация начинает его забавлять. Меня — нет.

— Чего? — Я нервно тереблю в руках злополучный листок и в недоумении смотрю на парня. — Но у меня написано — Александра Геннадьевна… — потом опускаю глаза и на всякий случай перечитываю содержание:

«…И назначить в качестве руководителя и куратора по прохождению курса акушерства и гинекологии Александра Генадьева — врача-стажера гинекологической практики…»

Этого не может быть! На спине проступает пот, готовый обрушится липким водопадом на блузку. Лицо набирает температуру, как электрический чайник. И главное сейчас — не закипеть.

Тем временем парень берет со стола такую же бумажку и бегло просматривает её.

— Ну и что? У меня написано Белая. А оказалась — рыжая, — усмехается он и кидает лист обратно. — Так и будешь стоять? Не хорошо, опаздываешь, Алла Анатольевна. Проходи уже.

Я с трудом сглатываю слюну. На «ты» мы, вроде, не переходили. Терпеть не могу самодовольных и наглых хмырей. Но делать что-то надо, и я закрываю за собой дверь.

Кабинет выполнен в серо-белых тонах, ничего лишнего. Широкий стол, рядом три кресла, два из которых находятся спереди, одно сбоку.

Я аккуратно присаживаюсь на то, что поближе к выходу, но парень указывает рукой на место подле него:

— Сюда.

«Да что б тебя», — чуть не срывается с губ.

— Спасибо, мне и тут хорошо, — наигранно улыбаясь, выдавливаю из себя я и еле сдерживаюсь, чтобы не зашипеть.

Парень вновь ухмыляется, берёт в руку карандаш и, всё ещё оценивающе разглядывая меня, начинает постукивать им по столу. Мои слуховые рецепторы напрягаются до максимума, и я чувствую, будто гремит в самой голове. Равномерно, с определённой периодичностью, как кувалдой. Словно кто-то хочет выстругать из моего мозга канапе. Моргаю, пытаясь расслабиться, и перевожу внимание на сумку. И руки. Маникюр пора бы сделать. Сдвигаю покрепче ноги. И педикюр. И ещё есть очень хочется. Желудок в знак подтверждения выдаёт недовольный «урк». Звучит ужасающе, так как в столь напряжённой тишине даже пролетающая над головой муха жужжит, как вертолёт. Никогда больше с утра не буду пить кофе! Это же надо такому случиться, что среди огромного выбора докторов мне угораздило попасть к этому незнамо-кому! Да сюда ни одна нормальная женщина не придёт. Становится понятным отсутствие посетителей.

— Водички? — любезно интересуется интеллигентная жопа, придвигая ко мне отпитую бутылку с водой.

Я негодующе поднимаю на него взгляд. Нет, он это серьёзно? Обмен любезностями — ещё куда ни шло, но слюнями? Не в этой жизни!

— Нет, спасибо, я как-нибудь перетерплю, — заявляю я, брезгливо наморщив нос. «Урк-урк», — не соглашается со мной желудок, но я прижимаю к нему ладони, мысленно угрожая, что если не заткнётся, дома его ждёт жестокая расправа: чипсы-чили, селёдка и молоко!

— Можешь называть меня просто Алик, — не обращает внимания на мое недовольство руководитель, отодвигает от меня бутылку, открывает и залпом выпивает из горла оставшуюся половину.

— Формальности ни к чему. При пациентах, конечно, Александр Владимирович, — он выбрасывает пустую тару метким броском через мою голову в мусорку у двери. Затем берет со стола пачку «Парламента», отклоняется на кресле и открывает окно. Вернувшись в исходное положение, достает сигарету и закуривает.

У меня и так достаточно большие глаза, но от такого развязанного поведения они распахиваются на все лицо.

Курение на рабочем месте? Да ещё и в женском кабинете? У него что, директорская «подписка»?

— Будем говорить по существу, — он поворачивается с креслом в пол-оборота к стене. Легкий вдох, протяжный выдох в окно, но ветерок с улицы загоняет никотиновые отходы обратно, и над потолком повисает серая дымка. Я кряхчу, с трудом подавляя кашель.

— Сидение в этом гадюшнике мне надоело. Если бы не обстоятельства, из-за которых меня перевели сюда… Ну да ладно. Поэтому всю основную работу отныне делаешь ты. Надеюсь, гинекологический осмотр провести сможешь?

Я отрицательно качаю головой, но он не смотрит, откинувшись назад и выпуская в потолок серые колечки.

— А ультразвук беременной?

— Нет, — возмущенно провозглашаю я.

— А чем ты занималась в своей академии целых шесть лет? — парень вновь поворачивается ко мне, взгляд удивлённый, и тушит сигарету в пустой стаканчик из-под кофе. По всей видимости, он в университете только и делал, что шлялся по гинекологическим кабинетам.

— Ладно, — наконец он снисходительно прищуривается. — Придётся показывать. Но учти, дамы бывают разные. В основном ко мне ходят сексуально-озабоченные маньячки.

«Ясен пень», — недовольно кряхчу про себя. Хорошо, что понимает, значит, не совсем дурак. Кто ж ещё припрется на обследование к молодому доктору мужчине, особенно к такому! Как бы ни хотелось признаться, но внешними данными он не обделен: большие серые глаза, прямой нос, волевые скулы, светлые волосы, широкие плечи, вот только взгляд — изучающий, насмешливый и наглый. В нем так и читается: «Я — звезда, и пошли все на…» Или нет, не так: «Ты мой трофей, я твой ковбой, снимай трусы, пошли домой…»

Я встряхиваю голову, отгоняя от себя дурацкие рифмы.

— Поэтому я ограничиваю с ними контакт по минимуму, — продолжает Алик, не замечая моих подергиваний. — А ты уж давай, дерзай по полной программе.

— Да научу, — следует ответ на мой немой вопрос: «Что это значит — полная программа?», — так явно отражающийся на перекошенном лице.

Он улыбается:

— Расслабься, Алла Анатольевна. — Сминая бумажный стакан с окурком, он отправляет его вслед за бутылкой. Через мою голову. Баскетболист хренов.

Я прослеживаю его недолгий путь, прикидывая в уме, сколько времени понадобится, чтобы у меня развились нервный тик, как реакция на наглость, астма, хронический бронхит и рак легких, как последствия от въедливого дыма.

Больше всего на свете не выношу, когда люди курят. Такое халатное отношение к себе и окружающим вызывает жуткую неприязнь. Особенно, если невозмутимо дымят тебе в нос, особенно, если это доктор. С которым придется проводить каждый день в течение трех месяцев. Это двенадцать недель! Хренова туча дней! И еще более хренова туча часов! А если перевести в минуты… И ведь, судя по наглой морде, стоит высказаться по этому поводу, как последует еще большая дымовая атака. Так что единственный выход — не дышать. И я уже отчетливо вижу бордовую крышку гроба с посмертной надписью: «Специально для Аллы» и подпись: «Руководитель, моржовый хрен».

На моменте, где меня хоронят, прерываю свои мысли.

«Стоп. Всё не так плохо. Какие-то три месяца. Возьми себя в руки! Обойдётся. Без гроба. Надежда умирает последней».

Импотент

От неожиданного стука в дверь я подскакиваю в кресле. Рассмотрев свои жизненные линии вдоль и поперёк, я прихожу к выводу, что крестов и гробов у меня и на них предостаточно. Разговаривать с руководителем принципиально не хочу, он, к слову, тоже. После короткого ввода в суть дела, он удобно откидывается в кресле, закрывает глаза и полностью теряет ко мне интерес вплоть до того момента, как в дверь протискивается старушка. Невысокого роста, похожая на раздутый замшевый чемоданчик, в который до максимума запихали нужных и ненужных вещей. В руках она аккуратно держит медицинский файл.

— Ты по адресу, бабушка? — протирает глаза Алик, нескромно зевая и потягиваясь. Неужели действительно уснул?

— К тебе, сынок, к тебе, — скрипит бабулька в ответ и, стуча деревянной палкой по кафельной плитке, подходит к столу. Одета она в бархатный балахон бордового цвета предыдущего столетия или двух. Запах одуванчиков окутывает пространство. Правда, я не знаю, как пахнут одуванчики, если они вообще пахнут. Но чувствуется именно так.

Я выпрямляю спину и поджимаю под себя ноги, чтобы ненароком не стать препятствием или жертвой железного наконечника ее клюки.

— Чай за ребеночком, что ли? — Алик продолжает открыто издеваться, и, если он разговаривает так со всеми посетителями, шансов на прохождение полноценной практики у меня нет.

— Да если подсобишь, не откажусь, — глухо смеется старушка, к удивлению разделяя его весёлый настрой.

— Ну, присаживайся, коль пришла, — молодой врач глубоко вздыхает. Работать явно не хочется, тем более с таким предметом древнегреческого производства. Я все это время сижу молча и внимательно наблюдаю, оттягивая подушечками пальцев кутикулы на ногтях.

— Что болит, бабушка? — Алик улыбается, и в прищуренных серо-голубых глазах проблёскивают искорки доброты. Хотя нет. Наверное, показалось.

— Ой, да все болит, сынок: и спина, и почки, да вот ещё бяда — кровушка опять вернулась, чай вспомнила молодость, — бабуля кладёт свой толстый файл на стол и плюхается в кресло напротив меня. Клюку припарковывает рядом. Я на всякий случай смотрю на свои руки, чтобы проверить, не прозрачная ли, так как меня, словно пустое место, в упор не замечают. Причем оба. Алик раскрывает файл и бегло пробегает глазами по страницам.

— Кровушка, эт нехорошо, — мычит он. — Много кровушки-то?

— Да нет, она-то по чуть-чуть льет да льет. Мож, беременная я? — старушка тяжело вздыхает, действительно веря, что такое возможно.

— А хотелось бы? — поддерживает её Алик, старательно сохраняя серьёзное выражение лица.

Та смущённо покрякивает.

— А дед-то живой? — продолжает ребячиться Алик, а я с трудом подавляю смешок. Ослу понятно — бабушка в глубокой менопаузе, беременностью тут и не пахнет, но парень не собирается разочаровывать её.

— Да помер уже давно, — машет та рукой.

— А как же забеременела-то, без деда? — Алик удивлённо отрывает взгляд от бумаг и смотрит на неё.

— А бог его знает. С божьей помощью та все может быть, — пожимает плечами старушка.

— От святого духа, значит? — Алик, посмеиваясь, закусывает губу и качает головой из стороны в сторону. Бабулька кряхтит в ответ.

— Ну, давай в смотровую.

— А что делать-то будешь?

— Ребеночка делать, ребеночка.

Я закрываю рот рукой и приглушенно хрюкаю. Бабушка согласно кивает и только сейчас замечает меня.

— А это кто такая, молоденькая? — спрашивает удивлённо. Неужели я до этого действительно числилась напольной лампой?

— А это наш новый стажёр, Алла… Как там тебя по отчеству?

«Курить меньше надо», — чуть не слетает с языка. Клетки мозга не восстанавливаются. А там, наверное, уже все прокурено до дыр.

— Анатольевна, — не глядя на руководителя, обращаюсь я к старушке.

— Хорошо, когда врачи такие молодые и красивые, — заключает та, тяжело приподнимается на подлокотниках, встает и идет в комнату, расположенную рядом.

«Молодые и красивые, — вторит голос в голове, — это самые необходимые качества, которыми должен обладать врач. В особенности, гинеколог-мужчина».

Становится понятным, почему она пришла именно к нему. Но, подумав так, я резко одергиваю себя. Что-то совсем остервенела из-за этого недодоктора. И совсем он не красивый! Так, может, только чуть-чуть.

— Рейтузы-то снимать? — тем временем кричит из смотровой бабуля.

— Снимать, конечно. А то как же в рейтузах-то делать будем? — улыбка преображает лицо Алика, он поворачивается ко мне, прицокивает языком и подмигивает. Настолько неожиданно, что я подмигиваю в ответ. Непроизвольно. Двумя глазами. Нервный тик. Хорошо, что он уже опускает голову и записывает жалобы посетительницы в файл. Параллельно, задаёт мне несколько вопросов по теме кровотечения в пост-менопаузе. Я отвечаю почти на все. Алик довольно хмыкает. Бабуська молчит.

— Ну, готова? Аль померла? — выкрикивает он, поднимаясь и потягиваясь.

— Да жива ещё. Иди ужо, милок.

Мы заходим в смотровую. Вдоль стены кушетка, рядом ультразвуковой аппарат. Гинекологическое кресло расположено посередине, и бабулька на нем. Разделась полностью и ноги цветной простынкой прикрыла.

— Чего блузку-то сняла? — удивляется Алик, разглядывая некогда обширные, но сейчас обрюзгшие формы, словно уши спаниеля, свисающие на бока.

— А як понадобится, — бабушка на полном серьезе поправляет их рукам.

— Ну-ну, — парень нехотя подходит к столику с инструментами, надевает перчатки, открывает одноразовое гинекологическое зеркало и протягивает мне.

— Давай, Алла Анатольевна, вперёд, рули.

— Какой вперёд?! Куда рули?! — шиплю я недоуменно. Нет, конечно, теоретически я знаю, как проводится эта процедура, но практически…

Алик разочаровано вздыхает, понимая, что проку от меня нет и придётся ковыряться самому, как и обещал.

— Показываю первый и последний раз.

Он обильно смазывает гелем одноразовое гинекологическое зеркало и становится между ног бабули. Я рядом. Очень ловко он вставляет инструмент вовнутрь, та даже не крякает.

— Это шейка матки, — нагнувшись, он показывает мне выпуклую кровоточащую часть женского детородного органа. — Что ты видишь? — говорит он тихо, чтобы слышала только я.

— Маточное кровотечение, — я наклоняюсь и по инерции отвечаю тоже шепотом.

— Что надо сделать? — бормочет он, поворачивая голову ко мне.

— Взять мазки на обследование, потом раздельно-диагностическое выскабливание матки и шейки. — Чувствую себя шпионом, разрабатывающим между ног у старушки важную операцию.

— Предварительный диагноз?

— Гиперплазия, подозрение на рак.

Алик молчит.

Я гордо смотрю на него. Съел, да?

Но моего победного взгляда он не видит.

— Что самое главное в осмотре? — выпрямляясь, он вытаскивает зеркало, кидает его в мусор и перекладывает взятые анализы на другой столик.

Вопрос непонятен, я теряюсь.

— Самое главное в осмотре, Алла Анатольевна, не причинить неудобств пациенту. Как самочувствие, бабушка? — он хлопает старушку по торчащей из-под простыни коленке.

— Все хорошо, милок, все хорошо. Можешь начинать, — та лежит, сложив руки на груди и довольно закрыв глаза.

Алик улыбается.

— А второе самое главное, Алла Анатольевна, — его голос меняется и становится вкрадчиво-загадочным, будто вместо только что игравшего военного марша, включили медляк, — не затронуть наиболее чувствительную часть женского органа, а именно… — он вопросительно смотрит на меня, повергая в конфуз.

Я, конечно, знаю ответ, но не могу произнести его вслух, так как в этот момент пронизывающий насквозь взгляд серых глаз, до этого медленно блуждающий по моей груди и шеи, нагло спускается на мой пах и касается именно ее.

«Сраный импотент!» — лицо зардевается, и очень хочется сказать ему какую-нибудь гадость.

Мнение, что все доктора-гинекологи мужского пола импотенты, у меня ещё с университета. Ведь как иначе мужчина может обследовать интимные части женщины, не испытывая возбуждения? Это против природы, так не бывает. И такой позиции я придерживаюсь по сей день. Придерживалась. До момента, пока горячий поток феромонов этого извращенца не приводит меня в жуткое смущение.

Закатываю глаза, переступая с ноги на ногу. Глупости. Просто показалось.

— Так как, затронув её, — невозмутимо продолжает Алик, отвернувшись. — Можно вызвать нежелательные эмоции со стороны женщины, чреватые большими последствиями. Для докторов мужского пола. Хотя…

Ещё раз ухмыльнувшись, он снимает перчатки, метко кидает их в мусорный бак, находящийся рядом с креслом, и выходит из смотровой:

— Одевайся, бабушка, на сегодня все.

УЗИ

Следующий посетитель — беременная молодая женщина. Волосы аккуратно убраны на затылок, широкое платье до колен, без макияжа. И что она тут забыла? Неужели не смогла найти себе кого-нибудь получше? Будь я на ее месте, никогда бы не пришла на обследование к парню, когда полно квалифицированных врачей-женщин.

Алик быстро листает её файл, пара вопросов по жалобам, хроническим заболеваниям, протекании беременности для сбора анамнеза, следом идём в смотровую. Пациентка устраивается на кушетке возле стенки.

— Ты когда-нибудь проводила УЗИ?

Дерьмовый вопрос от дерьмового руководителя, и специально громко. Ведь прекрасно знает, что нет, так как уже спрашивал. Или память у него, как у мухи.

Закатив глаза, молчу. Женщина испуганно косится на меня.

Ещё бы. Никому не захочется, чтобы на тебе экспериментировали.

— Так, значит, не делала?

— Нет, Александр Владимирович.

Довольная морда. Он подходит к аппарату, находящемуся справа от пациентки, берет в руки датчик, обильно смазывает ее живот гелем:

— Ну тогда смотри, Алла Анатольевна…

«Показываю первый и последний раз…»

— Показываю первый и последний раз.

Мы произносим эту фразу одновременно, только я в мыслях. За короткое время знакомства я изучаю этого парня наизусть — самовлюбленный кретин.

Женщина расслабляется и успокаивается.

Я становлюсь рядом с ним.

Алик начинает клацать по клавиатуре аппарата и водить датчиком по животу. На дисплее мельтешит серо-белая картинка размытых линий, дуг и кругов.

— Вот головка ребёнка, лицо, нос, рот, — объясняет парень, показывая пальцем свободной руки на экран, где белеет что-то непонятное, больше похожее на тыкву Хэллоуина. Ни носа, ни рта я разглядеть не могу, одни зияющие дыры.

Женщина тоже смотрит на экран и улыбается.

Неужели что-то различает? Хотя свое — оно и в Африке свое, пусть и с дырой на месте носа.

Далее, продвигаясь вверх по животу, Алик продолжает:

— Грудная клетка, сердце нормальных размеров, — он меняет что-то на клавиатуре, раздаётся бухающий звук. — Ритм нормальный. Какая в норме частота сердцебиения плода, Алла Анатольевна?

— 120-160 ударов в минуту, — отвечаю я.

— А от чего она зависит?

— Н-ну… От разных причин. Если какая-то патология… — я задумываюсь.

— Хорошо, тогда так. От чего зависит частота сердцебиения здорового плода? — Алик продолжает возить аппаратом туда-сюда, производя необходимые замеры, наверно, бедренной кости, больше ни на что не похожа эта белая палка, появившаяся на экране и, о чудо, через секунду я отчётливо вижу ручку ребёнка.

— Во-первых, в покое плод или в движении? — медленно протягиваю я, завороженно наблюдая за маленькими пальчиками.

А не пошёл бы ты куда-то со своими вопросами. Лучше бы объяснял по существу. На какие кнопки нажимать, как обследовать? Но, чувствую, придётся учиться самой.

— Сердцебиение плода, Алла Анатольевна…

«Забодал, АЛЕКСАНДР ВЛАДИМИРОВИЧ».

Он начинает здорово раздражать. Я уже двадцать четыре года Алла Анатольевна, из них даже два месяца побывала замужем, но это не значит, что в каждом предложении нужно упоминать мое полное имя.

— …Зависит, — он, конечно, не видит мой гневный взгляд, прожигающий его аккуратно причесанный затылок, — напрямую от работы сердца матери. И это соотношение, как правило, всегда будет два к одному. Прощупай её пульс.

Я прикладываю руку к запястью женщины и смотрю на часы.

— Семьдесят два, — после произведённых в уме вычислений коротко отвечаю.

Алик возвращает датчик на середину живота и включает доплер. Опять раздается ритмичное бухание. «152» — показывает монитор.

— Что и следовало доказать… — заключает Алик.

Я произвожу в уме быстрый расчёт.

— …Алла Анатольевна не умеет считать, — с улыбкой подмигнув пациентке, он не дает мне возможности возразить.

На этом он убирает датчик, вытирает с него гель и возвращает в стойку. Протягивает пациентке салфетку и нажимает клавишу «принт» на устройстве.

Сеанс закончен. Я, естественно, ничего не поняла.

Молча мы проходим в кабинет, где Алик делает необходимые записи, довольно любезно поясняя посетительнице, что всё в порядке, беременность протекает благополучно, и после того, как та выходит, опять разваливается в кресле:

— Советую тебе…

«Алла Анатольевна».

— Алла Анатольевна…

Я скоро возненавижу свое имя!

— Пройти в процедурную и ознакомиться с аппаратом. Инструкция по его применению справа от него, в ящичке. А назавтра, выучить все основные принципы ультразвукового исследования плода.

— Понятно, — киваю я и плотно сжимаю губы. Я попала на курсы «сделай сам»! Хотя проводить ультразвук не входит в обязанности акушера-гинеколога, но ничего, научусь, раз этот балбес умеет.

Больше я ничего не добавляю, так как не хочу портить отношения в свой первый день, ведь на языке вертятся одни гадости.

Поднимаюсь, беру сумку и выхожу в смотровую, больно задев бедром дверной косяк.

— Падла! — всё-таки не сдерживаюсь. И это относится вовсе не к косяку. И не к бедру.

— Что вы сказали, Алла Анатольевна? — слышу ироничный голос Алика. Боковым зрением замечаю, как он, приподнимается из-за стола, за которым только что наблюдал, как я неуклюже вписалась в дверь.

— Бла-бла, — морщась, я не поворачиваюсь к нему, — это такая зарядка для языка, Александр Владимирович.

Разговор

Я ухожу раньше положенного времени, так как первые два посетителя оказываются и последними, а сидеть рядом со спящим руководителем неинтересно. И чем он занимается по ночам, если весь день на работе дрыхнет?

Нет, я, конечно, добросовестно знакомлюсь с аппаратом УЗИ, но после… Спать рядом, прикорнув на неудобном кресле, неохота, его-то «корабль» раскладывается во все стороны, удобно имитируя рельеф тела.

Полагаю, Александр Задрыхиновича не сильно расстроит моё отсутствие, но для приличия бросаю:

— Все, я пошла.

Он даже глаза полностью не открывает, провожая меня мутным взглядом, и бурчит что-то невнятное, но я уже исчезаю за дверью.

Поднявшись на третий этаж в родильное отделение, я без труда нахожу Светку. Та свободна от работы:

— Сегодня никому не приспичило рожать, — с улыбкой заявляет она, подталкивая меня в ординаторскую, где пьют чай ещё два доктора, но они так увлечены разбором истории болезни, что не обращают на нас внимания.

— Ну, как первый рабочий день? — Света набирает воду из кулера и присаживается на диван.

— Да ничего, — я устраиваюсь рядом и рассказываю ей все, что случилось сегодня, в красках описывая своего начальника. Света смеётся, когда узнает, что Александра Геннадьевна оказывается обычным Аликом, которого знают все.

По секрету она делится информацией о его неудачном романе с заведующей кафедры, после которого «беднягу» ссылают в женскую консультацию в наказание за многочисленные измены.

— Многочисленные измены?! — удивляюсь я. Версия об импотентах-гинекологах даёт большую течь.

— Слушай, ну ты не расстраивайся так, — подруга кладёт свою руку поверх моей, видя, как меняется моё лицо по мере её рассказа. — Не такой уж он и козёл, вообще-то.

— Тебе-то откуда знать? — я угрюмо смотрю на неё. — Вы же с ним близко не общались?

— Общались, — и Светка тяжело вздыхает. — Был у нас романчик недели на две, как только я устроилась.

— Вот так-так, — больше сказать нечего. Со Светой мы дружили около двух лет, познакомились, когда я была на третьем, а она на пятом курсах мед.академии, но о её романах не знала ничего. И не потому, что она не рассказывала, просто к выбору спутника жизни она всегда подходила творчески и с энтузиазмом. Все парни делились в специальном блокноте на красивые разноцветные колонки «неподходящих» и «под вопросом». Последние на «отложенных» и «неотложных». Что в неотложке, на «зануд» и «идиотов». А все зануды и идиоты спускались в унитаз. То есть в колонку «неподходящих». Отложенные же делились на: «подумаю» и «передумала». В «подумаю» было три категории:

1. Как ты могла о них подумать?!

2. Бабники

3. Подходящие.

Столбик с «подходящими» был самым тонким и девственно чистым. Поэтому я и удивляюсь, узнав, что замарал ее своими пахабными росписями Алик Подходящий. Как она в нем углядела нечто, чего углядеть невозможно, остается загадкой, которую разгадывать я не собираюсь.

— Дурочкой я ещё тогда была, — не обращает внимания на мой растерянный вид подруга. — Да и никто, как тебя, не предупредил. Алик-то, он ведь, когда захочет — верх совершенства.

Она невесело улыбается. Видимо, задел чувства бедной студентки Алик Бабникович.

Мне становится жаль Свету. В таких делах я тоже полный профан, сама связалась с ловеласом, хоть наш роман и продлился немного дольше, и был оформлен по всем правилам, только от этого не стал более удачным и счастливым. Но я не смогла бы так спокойно сидеть и рассказывать о своём замужестве, а потом ещё и высказываться в защиту бывшего.

— Слушай, Алка, — Света отвлекает меня от мыслей, дёргая за руку. — На выходных Черёмуха устраивает вечеринку, приходи, а? Потусим, как в старые добрые времена.

Черемуха — Светкина подруга ещё с института. Правда, почему у неё такое прозвище, мне до сих пор непонятно: ни к имени, ни к фамилии оно не подходит. Разве что волосы у неё — белые и кудрявые, торчат постоянно в разные стороны. Глянешь, и впрямь — Черемуха, по-другому не назовешь.

Оказывается, она тоже работает тут детским врачом и на данную вечеринку собирает все детское отделение вместе с акушерско-гинекологическим впридачу. Это хороший повод, чтобы познакомиться с коллективом во внерабочей обстановке. Единственное, что смущает, будет ли в числе приглашенных Алик Говнянович? Хотя, какая разница? Что-то слишком много внимания его персоне.

Поэтому я оставляю этот вопрос невысказанным. Что он мне, в конце концов, сдался? И соглашаюсь.

До выходных уйма времени, а это значит, что нужно тщательно подготовиться, дабы не упасть лицом в грязь. Давненько я не посещала салон красоты и не обзаводилась обновками.

Светка выражает полную солидарность, и мы договариваемся на неделе обязательно наверстать упущенное.

На сегодня рабочий день закончен. И хотя он проходит совсем не так, как я ожидала, в принципе, могло быть и хуже.

На этой позитивной ноте я покидаю центр, выходя на освещенную солнцем площадку. Вдоль пушистых кустарников направляюсь к стоянке такси.

— Алла?! — но удивленный голос за спиной, отчётливо произносящий моё имя, заставляет обернуться.

Встреча

Широкоплечий шатен с пленительной улыбкой прожженного ловеласа. Вот уж кого точно не ожидаю тут увидеть, так это моего бывшего. После развода я забываю о нем раз и навсегда, игнорируя редкие встречи в академии, а потом он уходит на практику.

О своём замужестве я не распространяюсь: знают о нем лишь немногие, и те уже в прошлом.

Рыцарь на белом коне — таким он представляется мне во время знакомства и, недолго думая, дабы оправдать образ, предлагает руку и сердце.

А после…

Бабник, он и в Африке бабник. Вкусив запретный плод, он тут же возвращается к прежнему образу жизни. И кто сказал, что женитьба помеха? Терплю я недолго, ведь он и не скрывается вовсе, после задаривая меня подарками и клянясь в любви до гроба.

Мама просит не торопиться, мол, парень молодой, одумается, но такая жизнь не для меня. И в один из дней я подаю заявление о разводе. К слову, Женя не расстраивается сильно, съезжая с моей квартиры в общежитие и обещая, что рано или поздно я об этом пожалею. Он в этом абсолютно уверен, ведь с его мнением о себе может конкурировать только космос. Собирая чемодан, он непринужденно кидает через плечо острую, как бритва, фразу, что лучше него мне никого не найти. И оставляет в шкафу трусы. Женские. Видимо, подумав, что они мои. Не мои. Чем окончательно убеждает меня в правильности принятого решения.

Но после ни один из моих романов не складывается удачно. Все кандидаты на руку и сердце не выдерживают простого испытания временем.

Светку я не посвящаю в эту историю — чем тут хвастаться, ведь знакомимся мы с ней гораздо позже.

И вот Женька — Евгений Борисович Красавин, своей собственной персоной сейчас стоит передо мной.

Судя по одежде — фирменный хирургический костюм цвета хаки — он тут работает. Но кем? Хирургом? Он же хотел стать дерматологом. Хотя, как давно это было.

Вот только его мне и не хватает для полного счастья.

— Какая встреча, Оленёнок, — он, искренне улыбаясь, распахивает широченные объятья и заключает меня в них. Я с размаху врезаюсь носом в его плечо и чуть не теряю сознание от неожиданности. Выдох приходится делать ртом.

Его запах, тот же одеколон…

Спокойно, Алла, это всего лишь Женька!

— Отпуфти, Квафавин, — картавлю, слюнявя его блузку, — задуфифь.

Кое-как, с большим трудом, мне удаётся оторваться от него.

— Слушай, ну что ты вытворяешь?! — приглаживая помятую рубашку, я искоса смотрю на него. Как будто, подрос? Нет, просто я больше не ношу каблуки. Но плечи точно стали шире.

Он щурится от яркого солнца:

— Очень рад тебя видеть, — и улыбается коронной улыбкой, некогда сведшей меня с ума. — Какими судьбами? Ты что, тоже тут?

— Н-нет… — «Зачем ты врешь?» — Просто жду… своего жениха. — «Ну, понесло…» — Он как раз сейчас должен подойти.

«Вот ду-у-у-р-а-а!»

Только признаться, что все еще одна, смерти подобно. Тем более кому? Ему! В его глазах так и читается заинтересованность и нездоровое любопытство. Сбылись его предсказания или нет? Колдун хренов!

— М-м-м… — задумчиво кивает головой Женька, явно не веря. — А кто он? Тут работает?

— Да, — я безразлично пожимаю плечами. — Тут, а что?

— Ну, может, я его знаю. Как зовут?

— А ты тоже тут? — хороший вопрос. Нет, он просто так разгуливает в хирургическом костюме рядом с больницей — прикид такой.

— Да. Я в хирургии.

«Замечательно!»

— Вот уже второй год в аспирантуре. А ты как? Где устроилась?

«Ну что за любопытный болван?»

Чего не хочется совершенно, так это видеться с ним каждый день. Тем более, учитывая мою странную реакцию на него.

А он действительно похорошел. И этот блуждающий взгляд карих глаз по моему телу, отнюдь не дружеский.

Нет. Я определенно не могу этого допустить. Нельзя повторять одну и ту же ошибку дважды. Хотя грабли меня очень любят. Но прошлого не вернуть. Да и не думаю, что он исправился. Такой же бабник, если не хуже.

Все это время я тереблю ремешок свой сумки. Он смотрит на меня, засунув руки в карманы костюмных брюк и хитро прищурив глаза. Если узнает, что я тут, проблем не оберешься. Ведь он, как банный лист. Прилипает только на голое тело.

Надо что-то соврать. Только врать я не умею. Перевожу взгляд с одного кустарника на другой, следом на вход в больницу. В стеклянных дверях здания появляется Алик. Он тоже видит меня. Хмурится.

— Алла, — зовёт, и впервые с момента знакомства я рада мистеру Говняновичу.

Женька поворачивает голову в его сторону:

— Это что, он что ли? — взгляд экс-муженька становится серьезным.

— Ага… — киваю головой я, не сразу разобрав, что он имеет в виду. — Ну все, Жень, пока.

Поворачиваюсь к Женьке задом, к руководителю передом и, быстро передвигая ногами, почти бегу вприпрыжку.

Как реагирует на это Женька, неизвестно. Сейчас я сосредоточена лишь на том, чтобы поскорее уйти от пробудившего старые чувства монстра.

По мере отдаления мысли проясняются. И первая разумная из них: а какого лешего Алик Храпелович меня позвал? А вторая, не менее разумная, но более тревожная — Женька подумал, что Алик и есть мой жених?!

Караул!

Но делать нечего. Я оглядываюсь, притворяясь спотыкнувшейся. На голову. Так как действительно спотыкаюсь по-настоящему и начинаю полет пьяной кукушки. Хорошо, что успеваю сбалансировать на устоявшей ноге. Зато вижу, как, кривя губу, коварный Женька смотрит на Алика.

И какое его-то дело?

Выровнявшись, я гордой походкой, насколько позволяет подвернутая лодыжка, дохожу до Алика.

Главное — улыбаться. Ведь Женька не услышит, что я скажу, зато увидит.

И я улыбаюсь во весь рот.

— Здрассте, Александр Вонь… — «Надо перестать обзывать его за глаза. А то гов… бед потом не оберешься». — …Владимирович.

И приближаюсь к нему насколько позволяет ситуация.

Алик смотрит насторожено.

— С вами все в порядке, Алла Анатольевна? Что за несерьёзное поведение?

— Я очень даже серьёзна, — отвечаю я, пытаясь стянуть рот поуже, но тот расползается до ушей.

— Вы издеваетесь, Алла Анатольевна?

— Нет, ну что вы? — уменьшаю улыбку на четыре зуба. Одним глазом вижу: Женька недоверчиво чешет нос, следя за нами.

— Аха-ха, — поднимаю руки и дружески хлопаю Алика по груди. Потом, слегка пошатываясь, прижимаюсь к нему, склоняя голову на плечо.

«Ну все, кранты!»

Алик, определённо, в шоке, но не отпихивает — что хорошо, слегка притягивая меня за талию. А это плохо!

Быстро отстраняюсь от него. Женька уже повернулся к нам спиной и направляется в сторону другого корпуса. Переводить взгляд на нью-жениха страшно. Поверить не могу, что все это проделала я.

— Пьянство на рабочем месте, Алла Анатольевна? — ехидно замечает руководитель.

Глупая улыбка тут же сползает с моего лица:

— Да как вы могли подумать! — я злобно смотрю на него. — Какого черта? Не до такой же степени! Да за кого вы меня принимаете?!

Поправляю волосы. Алик в растерянности.

— Вы что-то хотели, Александр Владимирович? — но я уже сама неприступность.

— Вы очень странная девушка, Алла, — заключает вонючка, но уже не так сердито.

«А где же Анатольевна? Аж непривычно как-то».

— Ладно, потом разберёмся. Хотел предупредить, что завтра с утра меня не будет, так что приём на тебе… — он достаёт из кармана брюк ключи от машины и ловко прокручивает их на пальце.

«Замечательно. И опять на ты».

Лицо Алика вновь принимает хищный вид с не предвещающей ничего хорошего ухмылкой.

— До завтра, Алла…

«Просто Алла? Прогресс. Но лучше бы Анатольевна».

И он отворачивается, перед этим странно причмокнув языком и окинув меня задумчивым взглядом.

Приехали. Первый день, а он уже решил, что я алкашка, принимающая на грудь в рабочее время. Великолепно, Алла Анатольевна! Так держать!

Первый пациент

На следующий день первое, что я делаю, поудобнее устраиваюсь в кожаном кресле Алика. Почему бы и не воспользоваться привилегией его отсутствия и почувствовать себя человеком? Кресло оказывается с несколькими режимами вибрации. Я включаю их все и откидываюсь назад. Трясусь вся: коленки, руки, живот. При увеличении амплитуды начинают трястись груди и щеки. И пока я получаю так называемую недельную порцию удовольствия, в кабинет врывается запыхавшаяся грузная медсестра:

— Авария, беременная женщина двадцать один год, срочно, к вам на приём… — не поздоровавшись, орет она. Потом видит меня и осекается на последнем слове. Я продолжаю, но уже напряженно, дергаться, так как попасть сразу пальцем в нужную кнопку не получается. Когда наконец я вырубаю кресло, мозги еще не соображают, так как превратились в коктейль. И я смотрю, часто моргая, пытаясь уловить суть сказанного. Хотя в голове крутится лишь одно: даже не находясь на рабочем месте Алик Засранович умудряется устроить мне подлянку. Ну почему именно сегодня и сейчас, когда я решила расслабиться и активно отдохнуть за его счет?

— А-а-а… — протягиваю я, возвращая подвижность онемевшему языку, — А-алик Владим-мрович овсувсвует, — стараюсь смотреть серьезно, но буква «т» проваливается под язык, и я начинаю заикаться.

Медсестра хмурится, становится в позу «руки в боки», глаза, будто два лазера, оценивающе проходят по валяющимся на разложенном кресле частям моего тела. Матёрая тетка. Лет под пятьдесят, не меньше. С такой лучше не связываться.

— А ты тут для чего? Для крафофы, что ли? — некультурно передразнивает она меня. — Раз сидишь здесь, значит и принимаешь ты! — не дав мне вставить и полуслова, заключает она.

«Что за фамильярность?!» — взрывается во мне проснувшаяся гордость. И я хочу высказаться по этому поводу, но не успеваю. Она, не дожидаясь моего ответа, вылетает в коридор, а буквально через две минуты в кабинет на каталке ввозят беременную.

Выглядит та, к счастью, неплохо: постанывает, лёжа на боку и держась за живот, но больше ничего. Ни лужи крови, ни размозженной физиономии.

Мое лицо серьезно, я принимаю вертикальное положение и выхожу из-за стола. Только по дрожащим коленкам можно понять, насколько я нервничаю. Хотя те, скорее всего, трясутся из-за кресла.

Прошу медсестру перевезти женщину в смотровой кабинет, уже полностью вернув себе уверенность и букву «с», и первой захожу туда. Медсестра — на этот раз совсем молоденькая девочка, послушно кивает и, вцепившись в ручки каталки до побеления костяшек, ввозит ее за мной. Беременная беспрестанно кусает нижнюю губу и напугана больше меня. Это придаёт сил. Все-таки я хозяйка положения, а значит, надо действовать.

Взяв из рук медсестры карту, где собраны краткие сведения с приёмного покоя, я бегло просматриваю ее.

ДТП… Врезалась в мусорный бак… Первая беременность… Хронических заболеваний нет… Давление и сердечные показатели в норме.

Эта женщина тут неслучайный гость. Она находится под наблюдением за развивающейся беременностью у Алика Кидаловича. Надо признаться, оформлено всё достойно, не к чему придраться.

Медсестра помогает перелечь женщине на кушетку для УЗИ.

«Последняя менструация, предполагаемая дата родов… — записи сделаны врачом приемного покоя. — Срок — двадцать семь недель. Двойня. Состояние стабильное… Стоп, стоп…»

Мой взгляд быстро возвращается назад.

«Двойня?! Только этого мне не хватало!»

Закрыв карту, я кидаю ее на рядом стоящий столик и смотрю на пациентку.

«За какие праведные поступки мне Бог подбросил её? Как будто мне без неё не хватало проблем!»

Та лежит и хлопает ресницами, в свою очередь подозрительно рассматривая меня.

Не доверяет. Боится. Я бы тоже не доверяла доктору, у которого трясутся пальцы и во все стороны бегают глаза. Надо взять себя в руки.

Медсестра уже освободила ее живот от одежды… огро-о-омный живот… и обильно смазала гелем.

Кстати, а почему Алик Бабникович работает без медсестры?

Эта вполне естественная мысль посещает меня почему-то только сейчас.

Ладно, потом выясню.

— Вероника Игоревна? — я серьезно обращаюсь к беременной. Ладони приходится засунуть в карман халата, чтобы унять внезапно взбесившийся мизинец. — Как самочувствие? Боли есть?

— Немного, внизу живота… — с натугой бормочет девушка, морща лоб.

— Какие-нибудь выделения, кровь?

— Нет, — она отрицательно качает головой.

— Шевеление плодов в норме?

— М-м-м… — мычит она, то ли от боли, то ли от стресса, игнорируя мой вопрос.

— Хорошо. Успокойтесь. Дышите размеренно и глубоко. Сейчас мы сделаем УЗИ, чтобы убедиться, действительно ли все нормально, — решаю больше не донимать ее расспросами.

Вероника согласно кивает.

Я беру датчик. Он начинает вибрировать в моей трясущейся руке. Быстро прикладываю его к животу, нажимаю кнопку на клавиатуре. На экране высвечивается «что-то». В буквальном смысле этого слова. Что это, разобрать невозможно. Медленно провожу прибором по гладкой поверхности кожи. Слава Богу, пациентка не замечает моего напряженно-недоуменного состояния, её внимание полностью приковано к монитору.

— Ну как? — резонный вопрос.

— Подождите. — Я с умным видом вглядываюсь в постоянно меняющуюся бело-черную картинку. Найти бы хоть голову или сердце, хотя бы одного из них. — Все вопросы после окончания исследования.

Как странно. Когда Алик вчера производил те же самые манипуляции, у него получалось достаточно просто и легко. Пусть и нечетко, но я смогла увидеть пальцы. Сейчас же — тёмный лес.

Что делать?

Я исследую практически весь живот. Да где же вы: руки, ноги, голова?! Это как рассматривать негативы плёнки. Вечером. Под едва дышащей мигающей неоновой лампой. Гадство!

Несколько раз совершенно случайно мне удаётся наехать на сердце одного из партизан, находящегося слева. Братик справа усиленно маскируется. Как только я подъезжаю к месту, где по моим расчётам должен находиться его пульсирующий орган, он тут же переворачивается на другой бок, полностью меняя картинку. В конце концов, мне надоедает гоняться за ловким малым, и я, логично рассудив, что раз шевелится, значит, с ним тоже все в порядке, заканчиваю исследование.

Надо бы ещё изучить плаценту, но тогда осмотр продлится два часа, не меньше, и в итоге я все равно ничего не пойму.

Судя по мягкому животу женщины, гипертонуса матки нет, а значит, остаётся полагаться на Бога и надеяться, что с плацентой тоже все хорошо.

Я с тем же серьёзным выражением лица вытираю датчик салфеткой.

— Помогите ей встать и проводите в мой кабинет, — отдаю приказ медсестре, стараясь не смотреть на пациентку, и направляюсь к двери, проклиная жизнь, работу и Александра Свиньяловича.

— Доктор. — Голос Вероники заставляет обернуться. — А кто у меня? Мальчик или девочка?

Я удивлённо смотрю на неё.

— Сейчас это самое важное? — недовольно качаю головой. — Одевайтесь.

И выхожу за дверь.

Быстро пролистав файл с записями Алика, нахожу-таки заметку о том, что двойня состоит из мальчика и девочки. Ну, будет теперь, что сказать.

В кабинет Вероника входит на своих двоих, но с поддержкой медсестры.

Вот и ладненько.

— Как самочувствие? — вновь осведомляюсь.

— Да, вроде…

— Понятно. — Я складываю руки на столе. — Значит так, Вероника Игоревна, детки ваши в полном порядке. Никаких серьёзных нарушений в развитии беременности нет, кстати, у вас мальчик и девочка.

Вероника улыбается:

— Как и сказал Александр Владимирович.

Мое лицо расплывается в снисходительной ухмылке.

— А какой их вес?

Рано обрадовалась. Стягиваю губы и быстро моргаю, как испорченный компьютер, пытаясь найти в голове нужный файл для ответа.

— Вес нормальный, соответствует неделям развития, — следом бурчу под нос, опуская глаза и сжимая покрепче руки: мизинец начинает танец гопака. Надо срочно менять тему.

— Вы, Вероника, не о том сейчас беспокоитесь. Хотя, как я и сказала, с вами все в порядке, в плане подстраховки вас следует оформить в стационар для наблюдения в течение двадцати четырёх часов. Мало ли, что может случиться?

Подстраховка, конечно, больше для себя. Ведь я совершенно не уверена, все ли там действительно нормально.

Вероника беспокойно ёрзает на стуле, но я не даю ей повторно открыть рот:

— Всё будет хорошо. Не переживайте. Это техническая формальность, которая относится абсолютно ко всем беременным, попавшим в аварию. Особенно, с двойной.

И, как ни странно, оказываюсь права, получив спустя полчаса, первую в моей жизни похвалу от Алика Пропадаловича.

Он уже в курсе произошедшего, так как эта дама — жена крутого «мэна». Не обследовав её, а ещё хуже, отпустив, у моего креативного начальника возникли бы большие проблемы.

В общем, Алик остаётся доволен моей работой и даже посылает уборщицу купить нам конфет, видимо, чтобы загладить неприятное впечатление от вчерашнего дня.

Дёшево, но всерьез

Что может быть лучше похода по магазинам? Особенно, если позволяют средства. Но тут-то и зарыта кошка. После окончания института я твёрдо решаю существовать сугубо на заработанные мной деньги. И совсем не потому, что помогать некому, скорее, наоборот, вопреки им всем и на зло.

Отец сильно расстраивается, когда я поступаю в медицинский. Ещё со школы он старательно выкладывает для меня золотой плиткой проторенную им дорожку на факультет управления и финансов. Но увидев, как вместо шпилек-лодочек я втискиваюсь в галоши-кроссовки и тараном беру на абордаж медицину, не вмешивается, припрятав хрустальные туфельки про запас. В том, что в этот запас я рано или поздно уйду, он не сомневается вплоть до окончания университета.

— Медициной сыт не будешь, — неустанно повторяет он на протяжении шести лет, вразумительно потряхивая чековой книжкой и заглядывая мне в глаза. Правда, в них он не обнаруживает ни капельки солидарности. Ведь я, как упрямый ребёнок, упорно гну свою линию, и чем больше он настаивает, тем более желаю доказать обратное. Поэтому по окончании мед.вуза я официально заявляю, что отныне буду существовать исключительно на свою зарплату. Отец согласно кивает и как подарок к диплому преподносит мне ключи от новой квартиры и кредитную карту. Его хитрый замысел предугадать несложно, поживет мол, одна, помыкается, а потом прибежит обратно, утираясь соплями и каясь в неправильном выборе. И я гордо отказываюсь от подарков, но на следующий день все-таки принимаю их от мамы.

«Квартира и больше ничего», — оправдываюсь потом перед недоумевающей совестью. И та умолкает на время, буквально на месяц. Так как жить самостоятельно оказывается очень здорово. Ни тебе фитнеса по утрам от мамы, с хлопьями в качестве здоровой пищи. Ни вечерних телепрограмм, про политику и финансы от папы. Исключение составляет лишь катастрофическая нехватка денег. В первое время приходится-таки принять руку помощи от родителей, чтобы не помереть с голоду, и я полностью опустошаю папину кредитку.

Вновь возмутившуюся совесть затыкаю тем, что вовсе это не рука, а так, маленький пальчик… от ноги. И вообще, деньги я обязательно верну, как только получу зарплату. Правда, с теми копейками, которые мне причитаются в ординатуре, это кажется неосуществимым. Но можно же отдавать по частям. И, хотя совесть кипит с гордостью наперевес, я затыкаю их обеих за пояс, который утягиваю туже некуда, и вступаю в новую жизнь.

И вот сейчас, разгуливая со Светкой по элитным магазинам, я в шоке рассматриваю цены, мысленно подсчитывая, на какую часть от наряда мне хватит состояния, покоящегося в кошельке. Доселе на бирки от ценников я не обращала внимания, спокойно расплачиваясь папиной картой. И поэтому нахожусь сейчас в большом недоумении.

— О’бана! Алка, смотри, какое суперское платье! Как раз на тебя! И это точно то, что ты ищешь! — из раздумий меня выводит восхищенный голос Светки. — Ты просто обязана его примерить.

Я поворачиваюсь к ней. Действительно, глаз-алмаз. Платье хоть куда. Приталенное, в широкую, черно-белую полоску, длиной до колен, удлиненный рукав и вырез лодочкой от плеча до плеча. Скромное, но в то же время очень эффектно подчеркивающее только достоинства. Смотрю на этикетку — фирма веников не вяжет: на такую сумму я могу прожить целый месяц.

— Думаю, нет, — неоднозначно мотаю головой, в который раз отказываясь от выгодного варианта.

— Что? — не выдерживает Светка. Она уже купила себе брючный костюм, и теперь мы два часа слоняемся в поисках подходящего наряда для. Выбора — море, но, из всего имеющегося, под мои финансы подходят лишь лямки от сумочки.

Мне стыдно признаться в истинной причине чрезмерной критичности, и, видя, насколько бесплодны труды найти среди хорошего дешевое, я все больше склоняюсь к покупке ничего. В конце концов, почему обязательно новое? Это ведь всего-навсего вечеринка. Можно надеть что-нибудь из старого. Как будто меня там кто-то будет разглядывать?

— Ты с ума сошла? — возмущается Светка. — Лучшего не найти. Как раз то, что ты ищешь.

И тянет меня за язык вурдалак, когда на очередной отказ в вычурном платье, я описываю нетерпеливой подруге, что именно мне надо. И надо же такому случиться, что в этом магазине мы находим именно его. Но пока я придумываю разумный ответ на неразумный отказ, Светка зовет девушку-консультанта и требует показать платье.

— О, к сожалению, это последний экземпляр, и размер, думаю, вам не подойдёт, — девушка профессиональным взглядом окидывает Светкину фигуру.

Подруга надувает губы и приподнимает бровь. Я забываю про свои терзания и наблюдаю за развивающейся сценой. Сейчас разразится гром. Да, Света немного упитанная, но нет, это совершенно не отражается ни на её талии, ни на бедрах. Все равномерно распределено в стратегически важных местах, одно из которых подруга ещё пуще выпячивает вперёд:

— А ты не думай! Ты платье давай. Думать мы сами будем.

Ее ответ вызывает у меня улыбку. Интересно, с роженицами этот врач-акушер также разговаривает?

«А ну не думать! Быстро рожай! И хорош орать, ребёнок в пузе оглохнет!»

Девушка-консультант смущается, но лишь на секунду, тут же возвращая на лицо дежурную улыбку. Видно, не впервой.

— Да, да, конечно. Позвольте заметить, — вновь щебечет она, ловко снимая с манекена платье, — в связи с тем, что этот экземпляр последний, а скоро ожидается новая коллекция, на него действует распродажная скидка семьдесят процентов. Очень выгодный для вас вариант.

Девушка точно сегодня хочет расстаться с жизнью, так как Света пыжится, как ёж, и уже собирается пульнуть в неё иголкой, но я делаю шаг вперёд, принимая платье, и закрываю собой покрасневшую подругу.

— Спасибо. Это для меня.

Чувствую, что иголка достаётся мне. Света с силой щипает меня за задницу, но я лишь отбиваюсь от неё рукой и иду в примерочную.

Платье садится как влитое. Довольная, я кручусь перед зеркалом минут пять, а когда появляюсь, чтобы продемонстрировать наряд подруге, девушка-продавец ещё жива. Она угощает Светку кофе, и подруга тихо пыхтит на диванчике, держа в руках крошечную чашечку. Опытная консультант тут же заламывает от восторга руки и сыплет комплиментами. И хотя, я понимаю, что половина из них лицемерная ложь — все равно приятно. Света тоже довольно щурится и одобрительно кивает головой.

Ухожу из магазина воодушевленная и возродившаяся к жизни, как стебель лопуха. Еще бы, купить элитную вещь по цене базарной подделки.

Чтобы окончательно задобрить все еще бурчащую Светку, девушка дарит каждой по дисконтной карте со скидкой на следующую покупку в любом бутике их сети.

До вечеринки еще уйма времени. Все складывается лучше некуда.

Светка быстро переходит улицу, направляясь к машине. Её верный конь на колёсах припаркован за углом.

Я отстаю немного, находясь под эффектом от выгодной покупки. А когда отрываю взгляд от заветного пакета, с ужасом замечаю, что прямо по направлению ко мне движется…

Попадос

Прямо по направлению ко мне движется чёрный кот.

Нет. Я не суеверная, но все же когда желтоглазое животное вальяжно переходит мне дорогу, хочется швырнуть в него что-то, пусть даже и новое платье, и включить заднюю.

Замираю, как вкопанная.

— Ну и? — раздается недовольный голос Светки с другой стороны улицы. Она разводит руки в стороны и стучит каблуком об асфальт. — Долго ещё раздумывать будешь?

Похоже, она злится. Ее пышущее, как из духовки, лицо светит ярче, чем светофор. Поэтому наворачивать круги, чтобы обойти траекторию кота, я не решаюсь.

Делаю глубокий вдох и медленно отрываю ногу от бордюра. Мимо проезжает машина. Одна. Нет, чтобы вереница, тогда можно бы было с чистой совестью пройтись до пешеходного перехода. И пусть подруга орет. Жизнь дороже. Но нет. Все водители на этот промежуток времени забывают о существовании проезжей части в самом центре города.

Была-не была. Да и выбор невелик. Либо умереть вечером от пакости кота, либо сейчас от прожигающих насквозь глаз Светки.

На вечеринку мы все-таки приезжаем с опозданием. На половине дороги у подруги глохнет мотор, а случайно пойманный таксист не знает город, и мы долго катаемся по неведомым улицам. Но сборище еще не пьяных гинекологов и педиатров выглядит прилично, хотя одеты они совсем неофициально. Мужчины не во фраках и женщины не в платьях, обычная повседневная одежда: джинсы, майки, хвост. Я злобно шиплю на Светку, так как на их фоне, с начесом в двести баксов, которые пришлось у неё же и занять, в туфлях на высоком каблуке и в обтягивающем платье от кутюрье я чувствую себя как верблюд в курятнике.

Света не реагирует. Своей улыбкой она обезоруживает окруживших её мужчин. Её вид тоже бросается в глаза: зауженный брючный костюм, шпильки и роскошные локоны, спадающие на плечи крупной волной, — но для неё это обычная ситуация, она избалована вниманием с юности, и чувствует себя среди серых рыб, как клубника в талой воде.

Проглатываю воспитанную с детства скромность и привычку не выделяться сильно. Если уж на то пошло, сильно выделиться все равно не получится, когда рядом сияет Света. Здороваюсь с уже знакомыми представителями мужского пола, а незнакомым меня представляет Светка, которая конечно же знает всех, притом лично. Так, переходя от одной группы к другой, мы проходим в гостиную. Обстановка вокруг доброжелательная, и чувство напряжения постепенно отпускает.

Оставив меня у импровизированного бара, в роли которого выступает стол с обилием спиртных и безалкогольных напитков, она теряется среди толпы.

— Замечательно выглядишь, — кто-то со спины осторожно касается моего плеча.

Повернувшись, я растеряно хлопаю глазами:

— Женька…

Спасибо, котик. Вот как после такого не верить в сверхъестественное?

— Привет, — он ослепляет меня белоснежной улыбкой. Отбелил, что ли?

— Привет. А ты почему здесь? — вопрос слетает с уст прежде, чем я успеваю подумать о его некультурности. Ну в самом деле. Он же хирург.

Женьку веселит моя прямота, и он вновь показывает мне зубы.

— Тебе так неприятно меня видеть? — читает он мои мысли.

Честно говоря, да. Совершенно неприятно. Лучше бы ты провалился под стол, а потом под пол и затерялся где-то в бетоне. На той стороне планеты, — но я не говорю это вслух. Лишь пожимаю плечами и оглядываюсь вокруг в поисках подмоги. Подмога подоспевает быстро, в виде Светкиной подруги — Черемухи.

— Оу, какие люди?! — выдавливает из себя она и по-хозяйски цепляется за Женьку. — Вижу, вы уже познакомились?

Она в кроссовках и трениках. Недобрым взглядом сканирует мою одежду, втягивая живот и поправляя футболку. Похоже, на вечеринке действует пижамный дресс-код, который я нарушаю по всем пунктам. Женя почему-то мгновенно меняется в лице, начиная глупо хихикать. Он тоже ей под стать. В зеленом спортивном костюме и шлепках. Точь-в-точь как русские на отдыхе в Турции: шлепанцы на носки не первой свежести, неизменные адидасы и тонна косметики на лице. Последнее правда, касается только Черемухи.

«Стоп! Они пара!» — приходит в голову странная мысль. Впрочем, не такая и странная. Это вполне объясняет Женино присутствие здесь.

Я натянуто улыбаюсь:

— Да мы, вроде как, давно уже…

От моих слов, Женькин правый глаз предупреждающе дёргается.

Какая прелесть, Черемуха не в курсе о его «тёмном» прошлом!

— Да ну? — Девушка переводит взгляд на моего экс-муженька.

— П-х-фа… — тот обнимает ее за плечи и как можно непринуждённее чирикает:

— Ну что ты, Танюська, мы же в одном институте учились… — а на меня, пока Таня размышляет, верить или нет, смотрит умоляюще, мол, не-на-до! Хотя, что в этом такого? Ну были когда-то мужем и женой, ну спали в одной постели, ну ходили друг перед другом голые…

Но для Черемухи, похоже, есть что. По её лицу, словно в немом кинофильме, прокатывают эмоции: от удивления, через неодобрение и неприязнь, до плохо скрываемой наигранной гостеприимности. Похоже, Светка её не предупредила, и я появилась здесь, как нежданный и совершенно неприятный сюрприз.

— Ну как, развлекаешься? — к нам подруливает Света. Рядом с ней топчется симпатичный брюнет. — Со всеми познакомилась?

Вопрос обращен ко мне, но отвечает Черемуха.

— Да уж, как выяснилось, с некоторыми знакома давно, — язвит она, прожигая меня маленькими карими глазками, обведёнными жирным чёрным карандашом.

— А, Тань, — морщит нос и шлепает себя по лбу блондинка, — забыла предупредить, что приду не одна.

Чего и требовалось доказать.

— Алла у нас ординатором устроилась. Так что, я пригласила её для знакомства с коллективом, — она не замечает недовольства в глазах подруги. А Женя от ее слов напрягается и в упор смотрит на меня. Для него это действительно новость, вот только заговорить со мной он не решается. Хоть какая-то польза от Тани.

В институте, Свете так и не удалось нас подружить, хотя она всячески пыталась, приглашая на совместный посиделки и походы втроём. Причина тому — Танина беспочвенная неприязнь. Теперь почвенная. Судя по всему.

— Да бога ради, — оттаивает Черемуха, — коль не третья, так не лишняя. Да, Жепусик? — И она прилипает к своему парню всем телом, вытягивая губы трубочкой, отчего протяжная «же» превращается во французскую «жё».

Стоп-стоп-стоп! Перемотайте этот момент на секунду назад. Она и вправду назвала его «Жопусиком»?!

Мои глаза непроизвольно расширяются, как и лёгкие, которые наполняются веселящим газом.

«Нет, — пытаюсь успокоить себя я, — наверно, послышалось».

— Ну ты иди-иди, Жё-пуся, — Черемуха отлипает от Женьки, поворачивает его к себе задом и подталкивает в спину, — принеси мне чего-нибудь вкусненького.

Я же начинаю громко и выразительно кашлять. Это единственный способ не подавиться от смеха.

Таня неодобрительно косится на меня. Светка заботливо хлопает по спине:

— Все в порядке?

— Да, — хриплю я. Смех давит и распирает изнутри. Приходится нагнуться, чтобы никто не увидел мое раскрасневшееся лицо, и, схватившись за живот, я пячусь, выдавливая из себя: — Приступ колики, сейчас пройдёт.

Оказавшись в коридоре, где свободного воздуха больше и Жопусика рядом нет, я даю волю легким, взрываясь неприличным смехом от переполняющих эмоций.

— Веселимся, Алла Анатольевна? В одиночестве? — голос со стороны заставляет обернуться. Икаю в последний раз, тут же принимая вертикальное положение.

Конечно, Алик, собственной персоной. Он стоит, прислонившись плечом к стене, и потягивает коктейль.

Я все ещё глупо улыбаюсь. Хотя чувствую, как на нервной почве начинает чесаться лоб. Медленно, от глаза через середину носа, зудящее чувство распространяется по лицу. Сначала я чешу губы и подбородок, но тут начинает свербеть спина.

— Да уж, веселее некуда, — обхватываю себя руками, почесывая локти. И как я не заметила руководителя! В очередной раз предстаю перед ним не в самом пристойном виде. Похоже, это уже порядковая закономерность. Начинает чесаться колено.

— Ну-ну… — Алик смотрит исподлобья. Он единственный пришёл в костюме, что одновременно удивляет и радует. Слегка нагнув голову, он ловит языком трубочку и тянет из нее напиток. Приглушённый свет в коридоре никак не способствует просветлению моего сознания. И это я ещё не пила! Его затуманенные глаза смотрят на мою слегка приподнятую коленку. Скулы остро очерчены, а щеки слегка впалые. Он медленно опустошает коктейль, не останавливаясь, не переводя дыхания, словно одним разом хочет выпить его до дна. Коленка начинает дергаться, но отвести от него взгляд я не могу. Как заворожённая, я наблюдаю за уменьшением количества напитка в стакане. Дыхание останавливается, я будто подключаюсь к процессу. Губы вытягиваются, и теперь мы вместе тянем этот идиотский шейк, только он по-настоящему, а я как дура. Зато перестаёт чесаться коленка.

— Вот ты где! — вырывает меня из тумана мыслей запыхавшийся Женька. Он останавливается в дверном проёме и по раскрасневшемуся лицу видно — бежал он от Таньки быстро. — Чего это на тебя нашло?

Он тоже наваливается на стену и выдыхает в потолок воздух свободы.

Я смотрю на него, и перед глазами сразу, причём на месте головы, представляется довольно объёмистая попа Таньки. Жопусик… и опять волна неприличного смеха подкатывает к горлу.

Женька растеряно хлопает глазами, не понимая причину моего веселья.

— Ал, ты чего?

— Да у неё бывает, находит временами.

Вздрогнув от неожиданности, я давлюсь слюной. Это кто тут что-то сказал?!

Мы разом, я и Женька, поворачиваемся в сторону Алика. Я с вызовом, Женя с интересом. И тут я вспоминаю, что утром представила его в качестве жениха! И угораздило же такое придумать!

Женя надувает грудь, сводит брови к переносице и опускает руки в карманы трико. Нога перекрещивает одна другую. Алик, приподняв бровь, вновь невозмутимо прикладывается к коктейлю.

— А это, собственно, и есть твой же… — мрачно выплевывает Женька, но я резко поворачиваюсь к нему и закрываю рот ладонью, оборвав на полуслове.

— Женя, пойдём, пройдемся, — придают голосу значимость и выразительность, хотя понимаю, как нелепо сейчас выгляжу в глазах обоих.

— Нет, постой, — Женя, дернув головой, освобождает губы и отодвигает меня в сторону. — Я хочу с ним познакомиться поближе. Все-таки не чужого человека в его руки отдаю.

Мысленно распилив себя на части, я вновь подаюсь к нему, но он уже подошел к Алику и протягивает тому руку:

— Евгений Красавин, — официально представляется, и, хотя я успеваю ущипнуть его за поясницу, он не реагирует. Алик отрывается от напитка:

— Александр Генадьев, — произносит спокойно.

— Значит, ты и есть он, — по тону Женя настроен решительно. И даже пинки под коленку не останавливают его. — Ну и как тебе Алла?

— Никак, — Алик удивлённо ведет плечами. Я в ужасе закусываю губу и закрываю глаза. — Ничему ее раньше не научили. Начинаем с азов.

Чувствую, как тело Женьки напрягается:

— Что ты имеешь в виду? — голос тоже.

— Что-что? — Алик усмехается. — Профан она полный, во всех делах. Сплошная теория и никакой практики.

У меня немеют ноги. Пытаюсь не думать о том, как растолковал это замечание Женька. Я не вижу его лица, но уверена, что оно стало пунцовым. Он всегда закипает, когда ситуация не поддаётся контролю.

— Жень, тебе, наверно, пора, а то Таня уже обыскалась, — тяну я его за локоть. Но он словно окаменел и не шевелится.

Алик ухмыляется вновь и обхватывает губами трубочку.

— На свадьбу хоть пригласишь? — выдаёт вдруг Женька, и у меня останавливается дыхание. Надежда, что пронесет, и они разойдутся, каждый ничего не поняв, раскалывается на кусочки под тяжестью его слов.

Алик удивленно открывает рот, и трубочка вываливается, медленно скользя по стакану. Он поднимает бровь и смотрит на меня, прячущуюся за спиной Жени. От страха подкашиваются коленки, и я не специально, просто слабость, приседаю на корточки, лишь бы не встречаться взглядом с руководителем.

— Какую свадьбу? — лица Алика я больше не вижу, но слышу, насколько устрашающе звучит вопрос.

Перед глазами все плывет, и лишь толстовка Женьки, за которую я все ещё держусь, позволяет мне не упасть.

— Ну как, какую? Вашу, с Аллой! — не унимается Красавин.

Напряжение в коридоре достигает апогея, и не хватает только взрыва, который действительно происходит. Во дворе. Там начинается фейерверк.

С шумом на нас вываливается восторженный народ. И Танька.

— Ах, вот ты где!

Никогда бы не подумала, что буду рада её видеть!

Она хмурится, заметив меня, повисшей на её кавалере. Выхватывает Женьку из моих рук и тащит за собой. В миг несдвигаемая скала превращается в податливое тесто, и Женя покидает место боевых действий, так и не узнав ответа Алика. Я чуть не падаю, внезапно оставшись без физической поддержки. И с Женей так всегда. Свое крепкое плечо он подставляет только в постели. В остальных же случаях тоже крепкий, но зад.

Коридор пустеет быстро, и мы остаёмся с руководителем наедине. Я — потому что вросла в пол, как памятник ослу-любителю. На лице пожар, в голове скандал. Алик — потому что до него дошёл смысл сказанного. Он смотри на меня, коварно прищурившись и приподняв уголок рта, и я понимаю, пришла моя смерть.

Готовься, Алла Анатольевна!

***

П.С. из жизни автора.

Прочитала эту часть Человеку, чтобы тот оценил перед публикацией.

Смеялась все время: ну, смешно мне.

Человек не улыбнулся ни разу. В конце скривил недовольную гримасу:

— Ну и что это за имя, Женька? — сложил он руки на груди. — Что, не могла другого придумать?

Я удивлённо смотрю на него:

— А что? Имя, как имя… Само в голову пришло.

— Нет, как-то стремно звучит, — он задумывается на секунду. — Пусть будет Миша.

— П-ф-ф, — я усмехаюсь. — Миша? Если будет Миша, тогда не получится Жопусик. — Мне опять смешно.

Человек не меняется в лице и с жалостью смотрит на меня:

— На мой взгляд, очень тупая шутка. Все, для меня он будет Миша, продолжай.

— Да я, вроде, уже закончила… — растерянно поджимаю плечами я.

— Да? — Человек задумчиво прикладывает палец к губам. — Вот скажи мне, почему все главные герои должны быть красавчики с сикс-пак.

— А у тебя в книге все уроды? — язвлю я.

— Нет, но без сикс-пак, — тут же отвечает Человек.

— А кто тебе сказал, что у меня с сикс-пак? Вообще, откуда я знаю, они же голыми не ходят?

Человек пыхтит.

— Всё, слушай, давай иди делай мне обложку, — я уже жалею, что прочитала ему часть.

Он уходит, все ещё что-то ворча, но уже себе под нос.

— А Женьку твоего на обложку ставить? — выкрикивает из комнаты.

— Ну да, наверно, — немного подумав, отвечаю я.

— И как он выглядит?

— Черноволосый, высокий…. С сикс-пак.

Караул

Вечеринка, которая обещала быть ознакомительной и неинтересной, вмиг превращается в увеселительное развлечение со мной в роли главного клоуна. Немало этому способствуют петарды, взрывающиеся на улице и освещающие ночь яркими цветами радуги. Не предвещающая ничего хорошего улыбка Алика на фоне искрящегося света выглядит особенно жутко. Поэтому самым умным решением является скрыться от него куда подальше, что без лишних объяснений я и делаю. Две первые попавшиеся на пути комнаты предусмотрительно закрыты на ключ. Из мест, куда дозволено свободно ступить ноге гостя, только гостиная, коридор и кухня. Но те распахнуты друг на друга широкими арками, и укрыться можно лишь за кактусом у окна.

Выбора не остается, и я залетаю в единственное место, где меня точно не найдут, впопыхах закрывая за собой дверь, опуская крышку унитаза и падая на него.

На всем этаже туалет один. Шум взлетающих ракет сменяют восторженные возгласы людей, постепенно наполняющих дом, и на толчке, к сожалению, долго просидеть не удаётся: через полчаса ко мне настойчиво стучат. Приходится собраться с духом и выползти из укрытия, а потом поплыть по стене тенью, как заправский шпион, не обращая внимания на недовольные взгляды столпившихся по нужде в длинную очередь представителей гинекологии и педиатрии.

Свет в гостиной потушен, и мерцающий голубой неон освещает тела дергающихся на импровизированной танцевальной площадке докторов. Искать среди них Алика бесполезно. Женьку, наверняка, где-то бдительно пасет Черемуха. Сейчас бы самое время уйти, но среди беснующейся толпы белокурой башки Светки тоже не видно. Бросить ее тут не позволяет совесть, так как тогда подруга останется без телефона: она закинула его в мою сумочку ещё при входе. Ничего не остаётся, как найти свободное место в углу комнаты и пристроиться там, закрыв лицо журналом с рядом стоящего столика. Подобная конспирация хоть ненадолго должна сокрыть от ненужного внимания двух пар мужских глаз: прежнего и вновь случайно обретенного муженьков.

Отсчитывая минуты и время от времени выглядывая из-за края журнала в ожидании Светки, я надеюсь лишь на одно, что пронесёт. Ведь логичного объяснения своим действиям, которое можно аргументировать руководителю, я не нахожу.

— Скучаешь? — не проносит. — А я тебе коктейльчика принёс.

Опустив по подбородок журнал, я недовольно смотрю на Алика. Он стоит с длинным бокалом в руке, наполненным подозрительной жидкостью.

«И все это мне?»

По заплетающимся словам понимаю — таких коктейлей он выпил гору.

Вот только пьяного руководителя, которого просветили, что он мой будущий муж, сейчас не хватает для полного счастья.

— Ну и как? Увлекательное чтиво?

— Да, знаешь ли, очень познавательно и интересно... было, пока ты не пришел, — я тоже перехожу на ты. Сейчас мы не в рабочей обстановке, и уважительно класняться перед высокомерным выскочкой я не собираюсь. Неважно, что он напридумывал себе после слов Женьки. Всегда можно прикинуться дурой и сказать, что ничего подобного я не говорила.

Я хмыкаю, удовлетворенная своей сообразительностью, и с умным видом закрываю журнал. .

— Ну, ну... — Алик ухмыляется. — Нисколько не сомневался в твоих способностях, Алла Анатольевна. Коктейльчик-то возьми.

И он протягивает мне руку.

Немного горючего топлива не повредит, но неизвестно, что намешано в этом напитке.

— Спасибо, Александр Владимирович, но я лучше пойду, свежим воздухом подышу, — и я поднимаюсь с твердым намерением уйти.

Быструю мелодию сменяет медляк.

— Может, хоть потанцуем, Алла Анатольевна, — но Алик не отходит, загораживая дорогу своим телом. — Всё лучше, чем телефонные номера в темноте вверх ногами читать. Правда, я уже ничему не удивляюсь. От вас всего можно ожидать.

Я искоса смотрю на обложку журнала. «Телефонный справочник» — гласит надпись, и держу я его, как и полагается, задом наперёд.

Надеюсь, что при мерцающем свете не заметно, как мое лицо покрывается красными пятнами.

«От вас, Алла Анатольевна... — картавым голосом бубнит в голове внутреннее я. — Забодал!»

Я наружное тем временем под стать внутреннему кривит подходящую голосу гримасу. Но учитывая то, что вслух я ничего не говорю, а лишь злобно открываю и закрываю рот, выгляжу в этот момент не очень, и любой нормальный мужик должен пуститься в бега.

Алик из разряда ненормальных. Он улыбается и, не отводя взгляда от моих пылающих щёк, медленно прикладывается губами к трубочке от вроде бы моего коктейля, начиная потягивать содержимое.

От подобной наглости я краснею ещё больше и уже собираюсь сказать, что компания телефонного справочника лучше, но тут вижу, как в гостиную входит Женька. Вернее, въезжает, повиснув на плечах Черемухи. И сразу берет курс на меня.

— Развлекаетесь? — Если Алик в меру поддатый, товарищ Красавин уже здорово переборщил. Ноги его не держат, а значит, и язык будет сдержать трудно.

— Да, весело тут у вас, — отвечает Алик, отпуская трубочку.

— Ага. И вы, видно, не скучаете, — Женька переводит взгляд на него, потом на меня и останавливается на...

— Книжки интересные читаете... — усмехается и икает.

Я вздрагиваю от неожиданности. Совсем забыла, что так некстати попавшийся под руку журнал все ещё в руках, и откидываю тот в сторону.

— Пойдём танцевать? — мило улыбнувшись Женьке и проигнорировав хмурую Таньку, я хватаю за руку руководителя, вырываю трубочку, к которой он опять присосался, забираю бокал и ставлю на столик. Алик ничуть не смущён. Он податливо продвигается за мной в гущу толпы и к большому разочарованию подыгрывает слишком натурально. Остановившись на середине танцплощадки, он крепко обхватает меня за талию и прижимает к себе. Запах прокисшей вишни ударяет в нос. Женька следит, не упуская из виду, поэтому приходится позволить вести себя в танце, отвернув голову. Красавин недовольно хмурится. Хоть маленькая, да радость.

Отрешившись от жизни и улетев в другую реальность, я вдруг резко падаю обратно, почувствовав, как по шее скользит что-то липкое, а заднюю часть тела оприходовали чужие руки.

Сменив воображаемого Женьку на невоображаемого Алика, я с силой отталкиваю позволившего себе лишнее руководителя и влепляю ему пощёчину. Песня как раз закончилась, и в возникшей паузе удар получается нереально громким, оглушающим своим звоном не только нахала, но и меня. Танцующие вокруг тоже останавливаются и устремляют свои взоры на нас. Алик смотрит в упор, вмиг протрезвев, но если окружающие пялятся с нескрываемым любопытством, то он...

Наверное переборщила.

На следующий день на работу я прихожу с опозданием. В надежде, что руководитель опоздает больше или вообще не придёт, забываю сначала ключи от дома, потом сумку, следом на полпути возвращаюсь бдительно проверить, выключила ли утюг, так как не помню, когда последний раз включала, а потом полчаса на улице жду такси, специально пропуская пустых водителей. Такой позор.

С вечеринки, не дожидаясь вопросов и не желая что-либо объяснять, я сразу же делаю ноги. Весь последующий промежуток жизни, вплоть до утра, вспоминается, как отдельные кадры: вот ловлю машину, вот добираюсь до дома, валюсь на кровать и засыпаю прямо в вещах.

И сейчас мне предстоит самое ужасное — встреча с Аликом. Когда спросонья отключаю будильник, возникает мысль прикинуться больной и не пойти на работу, но это как-то совсем по-детски. В конце концов, он получил то, что заслужил.

В вестибюле больницы меня ловит за локоть старшая медсестра и тянет к себе в кабинет. По ходу объясняет, что в течение недели следует пройти медосмотр. Небольшая формальность, но без неё никак.

Забрав новенькую, подписанную моим именем санкнижку, я покидаю ее кабинет, направляясь в отделение поликлиники, но не успеваю сделать и пару шагов, как на меня налетает Светка.

— И как это понимать? — ухватив за талию и злобно шипя, она тянет меня в сторону: — Натворила делов и смоталась? С моим телефоном?

— И тебе привет, — высвобождаюсь из ее цепкого захвата и достаю из сумочки разряженный телефон. — Вот, — протягиваю его. — Прости. Забыла.

— Что ты там устроила вообще? — Светка забирает трубку, продолжая приглушенно-сердито шептать. — Не успела познакомиться с коллективом, а уже «Звезда»?

Не хочется вспоминать о вчерашнем инциденте. Не здесь и не сейчас. Достаточно было бессонной ночи.

— Ты о чем? — морщусь я, пытаясь выкинуть из сознания без спросу наплывающую картинку злополучного вечера.

— Да ладно, — Светка хмурится еще больше. — Вся больница болтает о том, что ты заехала Алику по морде.

Я поджимаю губы:

— Слушай, Свет, давай потом поговорим, я спешу.

— Нет, нет, постой, — но Светик вновь хватает меня за рукав, — так это правда?

— Да. Правда, — выдыхаю от безысходности. Может, теперь отвяжется. Но она вместо того, чтобы отвязаться, вдруг начинает смеяться:

— Ну ты даёшь, подруга. А я думала, очередная борода, — она хлопает меня по плечу:

— Жаль, я не видела его лица.

Но мне совсем не смешно. Ведь я-то видела. И перекошено-искаженная, злобная мина не предвещала ничего хорошего.

Но это, оказывается, ещё полбеды.

— Кстати, а что за история с приближающейся свадьбой?

Оперативная разведка в этом заведении на высоте. Или это все Женька?

— Бре-е-е-ед... — я закрываю лицо руками, боясь даже представить, какими подробностями теперь обрастёт история. Света права, не успела появится, а уже в топе номер один среди людей, о которых можно сплетни слагать. После Алика Звездаловича, разумеется.

— Ну, я тоже подумала, что бред, — перестав смеяться, Света вновь морщит лоб. — Когда ты могла успеть-то?

Я тяжело вздыхаю. Приходится по-быстрому объяснять, что послужило причиной моего нелепого завирательства. По мере повествования глаза Светки то округляются, то сужаются до уровня едва заметных щелочек, и рот при этом отрывается и закрывается, как у рыбы.

— Ох, ничего ж себе, — в конце присвистывает она.

— Только не проговорись, — прошу я, касаясь ее руки. — Сама заварила, сама разберусь.

— Обижаешь, — подруга хмурится. — Буду молчать, как рыба.

Вдруг она ахает, смотрит на часы и выкрикивает:

— Черт! Опоздала на планерку. Ну все, пока! — хватает меня за плечи, целует в щеки и только сейчас замечает в моих руках санитарную книжку.

— Что, ещё или уже? — не дожидаясь ответа, она выхватывает ее и пролистывает пустые страницы.

— Ну-ну, удачи, — суёт обратно. — Всё, увидимся позже, — и бежит по коридору к лифтам.

Удача — это то, что мне сейчас жизненно необходимо. Сделав глубокий вдох, я направляюсь по кабинетам за сбором подписей.

Обойти врачей и сделать необходимые анализы удается за полчаса. Видя, что я сотрудник, мне все приветливо улыбаются, знакомятся и без придирок ставят штамп. Книжка почти заполнена. Последний кабинет — гинеколога.

Очереди перед дубовой дверью нет. Я стучу в надежде, что Алик тоже отсутствует и, не дождавшись ответа, захожу в кабинет. Увы, сидя за столом и опустив голову, он водит карандашом по пустому файлу, но, завидев меня, оставляет это занятие и откидывается на спинку кресла.

— Здравствуйте, — сказать что-то надо, и лучше в официальной форме.

Я подхожу. Алик игнорирует мое приветствие, следя исподлобья.

Становится не по себе. Сглатываю слюну. Закончу дело, а потом можно перевестись в другое отделение, в крайнем случае, в другую больницу.

— Подпишите, пожалуйста, Александр Владимирович, — протягиваю ему санкнижку. На этот раз ответная реакция есть. Он поднимает бровь, возвращается в исходное положение, облокачивается об стол и берет книжку из моих рук. Медленно открывает, листает и задерживает взгляд на пустой строке с надписью «Гинеколог». Усмехается.

Все это время я напряжённо наблюдаю за ним, мучаясь от сомнений. Может, всё-таки извиниться? Как бы то ни было, не стоило распускать руки при толпе народа. Но он небрежно бросает книжку на стол и вновь откидывается на спинку кресла, сложив руки на груди. Взгляд изменился. Из ничегоневыражающего на торжествующий:

— Что ж. Проходите, раздевайтесь, Алла Анатольевна...

Желание извиниться вмиг пропадает. Под дых. Нокаут. Каюк.

ТормозЯ

— Проходите, раздевайтесь, Алла Анатольевна, — нескрываемая издевка в тоне, и Алик переводит взгляд с моего лица на ту часть, которая вмиг становится горячей. Ощущение, будто уже стою перед ним без халата и тапочек. Да что там тапочек, без белья! И на кресло лезть не надо. Он, словно сканером, исследует мои внутренние органы вплоть до крестца, от чего температура поднимается во всем теле.

Переминаюсь с ноги на ногу, одной коленкой прикрывая другую, но спрятаться не удаётся.

Поворачиваюсь полубоком и, пятясь назад, сажусь в кресло перед столом. Ноги вместе, руки вместе, все на месте, кроме дымящихся мозгов.

Хмурюсь.

И что, спрашивается, я ему сделала? Ну, аккуратно съездила по лицу, немножко опозорила на вечеринке, слегка выставила в качестве будущего мужа, чуть-чуть об этом все узнали. И что? Это должно послужить поводом, чтобы так откровенно издеваться надо мной? Ладно. Сдаюсь. Полная задница. Я бы за такое убила, не то, что на кресло заставила лезть.

Но как-то выкручиваться надо.

Слегка опускаю уголки рта и моргаю пять раз. Считаю. Должно быть ровно пять, не больше, ни меньше, иначе не сработает.

— Александр Владимирович, давайте я вам сейчас все поясню… — пока еще сама не знаю, что собираюсь говорить, но главное — сделать первый шаг, а потом само поедет. Пусть и на хромой кобыле. В разваливающейся телеге. Без колёс. Но это неважно. Способ давно проверен. Женькой на мне. Только одно дело, когда озабоченный гуляка-муж после очередного похождения тянет тебя виновато в постель, другое — когда озлобленный руководитель на гинекологическое кресло.

Алик поднимает бровь. Сейчас его взгляду недоступно тщательно заблокированное руками и ногами тело, но зато открыто лицо. Смотрит он совсем не по-руководительски.

— М-да? Интересно послушать, — привычно откидывается на спинку широкого кресла, скрещивает пальцы на груди и склоняет голову налево.

Я опускаю глаза.

— Извиняюсь, что… — делаю концентрированный выдох в пол, — случайно зацепила вас ладонью по лицу на вечеринке…

«Ф-фух».

Теперь можно вдохнуть.

«Не, ну, вроде, неплохо сказала».

— Зацепила. — Алик выдаёт какой-то странный, ничего хорошего не предвещающий смешок. — Значит, зацепила. Случайно, — повторяет, специально ставя после каждого слова точку. — Аж три раза. Хм-м… — подносит указательный палец к губам, ладонью обхватив подбородок.

Я поднимаю глаза.

Как три раза?! Неужели?! Вот это на меня нашло. Настолько, что сама забыла. А ведь и правда, три. Сначала звонко и сильно, а потом мягко и слабо. По инерции и как бы подтирая следы. Но это же защитная реакция. Абсолютно нормальная. Или раньше за распускание рук и слюней его по головке гладили?

Жмурюсь, пытаясь не представлять никакие головки. Когда открываю глаза, по выражению его лица не заметно, что он что-то понял. И, тем более, простил. Он берет мою санкнижку и вертит перед собой.

— Ну нет, Алла Анатольевна, просто так не отделаешься. Залепить по-полной, — сказав это, он тыльной стороной руки проводит по заметно ощетинившейся щеке, — опозорить перед коллективом и заявить, что собираешься за меня замуж после первого знакомства, — усмехается. — С таким я, конечно, встречаюсь впервые.

— Ты знаешь? — вдруг он резко облокачивается на стол, и теперь его лицо кажется так близко, что приходится отпрянуть назад. Взгляд жжёт до иголок в пояснице. Но я не в силах отвернуться. Его глаза магнитом затягивают в себя, сковывая движения, и о былой свободе напоминает лишь начинающий подергиваться палец левой ноги. — Всё это очень смешно, если бы не было так грустно, — наконец, он отпускает меня, сменив взгляд на безразличный, вновь возвращается в прежнее положение и откидывает голову назад. — С Людочкой Ивановной знакома? — спрашивает у потолка.

На всякий случай я тоже смотрю вверх, может, там действительно кто-то есть, но потом трясу головой, выбрасывая из неё идиотские мысли: кому вздумается забираться на потолок к гинекологу?! — и отрицательно мычу.

— Людмила Ивановна — Людочка, заведующая кафедры, — Алик уже само спокойствие. В темно серых глазах не бушует пожар, и холодный пеплом он осыпает меня с головы до ног. — Она-то и сослала меня сюда… ммм, — чешет затылок, — за чрезмерную рабочую инициативу.

«Ну да», — хмыкаю про себя.

— Так вот, — от встряхивает модной шевелюрой. — Она вызвала сегодня… — делает паузу, задумчиво разглядывая отполированные ногти. Я же превращаюсь в одно большое ухо. Если его понизили ещё больше из-за меня, кранты. Тогда грозит осмотр не только гинекологический, но и ректальный.

— И сердечно поздравила со свадьбой, — продолжает Алик, специально затормаживая время. В промежутках между слов я слышу, как бухает мое сердце, перекочевавшее под шею. — И сказала, что…

Раздается громкий и нетерпеливый стук. Мы оба вздрагиваем, я с подскоком, и смотрим в сторону двери. Не дожидаясь нашего ответа, та распахивается, и в кабинет врывается очумелая леди. Очень умелая! Ведь чтобы так накраситься и одеться к девяти часам утра, нужно приложить немало умения и сил.

— Александр Владимирович! — она театрально всплескивает руками с длинными квадратными ногтями. Голос не менее драматически театральный. — Как я рада, что вы на месте!

«Очередная жертва», — делает вывод мой изнасилованный мозг.

Перевожу взгляд на Алика, и определение «жертвы» зависает под сомнительным вопросом. Он как-то кисло улыбается и даже кажется напуганным.

Дама, тем временем, ловко орудуя бёдрами, проходит мимо меня и становится в позу раком к Алле Анатольевне, опуская ладони на стол. Будто меня и нет.

— Алик Владимирович, дорогой, я в печали! — она трясёт аккуратной головкой с причёской за много баксов, садится на противоположное кресло и закидывает ногу на ногу. Очень печально закидывает, ещё больше оголяя и без того откровенно выглядящие ляжки.

— Э-э-э… — раздается протяжный и о многом говорящий ответ Алика. Я бы тоже так отреагировала будь на его месте. И вдруг мне становится его жалко. На меня, кстати, дама до сих пор не обращает внимания. Будто я шкафчик с глазами-дверцами, которые время от времени открываются и закрываются.

Она наклоняется к растерянному Алику, пышная грудь чуть не вываливается на стол из широкого выреза декольте, и хватает его за край рубашки, притягивая к себе.

— Вероника Александровна! — Вот я так и думала, что знает. Гад! — Прошу вас, поспокойней. Хочу представить нашего нового доктора, Аллу Анатольевну, которая вскоре займёт моё место, — Алик аккуратно высвобождает воротничок из цепкой хватки брюнетки, пока та недоуменно распахивает глазища и только сейчас обнаруживает меня, сидящую напротив. Я тоже, к слову, несколько в недоумении, но не от пялящейся во всю дамочки, а от слов руководителя.

«Как это, займёт мое место? Он что, совсем рехнулся?!» — но разумно не комментирую.

— Поэтому вы проходите, Вероника Александровна, в смотровую, раздевайтесь. Там и поговорим, — Алик приглашает жестом женщину в другую комнату.

Без лишних слов это огородное чучело поднимается, одаривает меня надменной улыбкой и, виляя бёдрами, как переполненная лодка в шторм, шествует туда.

Я перевожу негодующий взгляд на Алика.

— Ты с ума сошёл? — шиплю, когда за ней закрывается дверь. — Что все это значит?

— Обследовать молочные железы умеешь? — быстро реагирует он, шаря рукой под столом и выуживая оттуда сигарету. Отточенным движением закидывает ту в рот, клацает безрезультатно несколько раз зажигалкой и только выпустив ровное колечко дыма полностью расслабляется, откидываясь назад.

Конечно, глупо ожидать, что он начнёт отчитываться передо мной.

Получив утвердительный ответ, он лишь кивает в сторону, где скрылась пациентка:

— Тогда вперёд. Твой выход, — и разваливается в кресле, зажав сигарету в зубах и довольно прищурившись.

— Может, хоть объяснишь, в чем дело? — его чрезмерная наглость бьет ключом. Гаечным. По раздражённому мозгу.

Алик замечает моё негодование и смягчается во взгляде. Понимает, что стоит чуток перегнуть, и обследовать небесное создание придётся самому.

— Да запарила она уже, — тоже шёпотом, но в сердцах, произносит. — Ходит третью неделю, груди проверяет. Озабоченная. Прилипла, как банный лист. Уже и ультразвук и маммограмму сделали — ни-че-го, а ей все болит да болит. Прется, наверно, от меня, вот и ходит. Иди теперь ты её пощупай, может, отстанет.

Дела.

Я недоуменно качаю головой. С одной стороны, странно. С другой — совсем нет. А вот нечего было с такой рожей в гинекологи подаваться. Это кто тут еще озабоченный!

Но я молча поднимаюсь и иду, куда послали.

Зайдя в смотровую, понимаю, что ошиблась в предположениях. Дамочка и впрямь озабоченная. Голая по пояс, она лежит на кушетке в позе Венеры. Увидев меня, фыркает и прикрывает грудь рукой. А потом кривит недовольную мину. Я, в свою очередь, непробиваемую.

— На что жалуетесь, Вероника Александровна? — достаточно вежливо пропускаю её нервное сопение мимо ушей и надеваю перчатки.

— Где Алик? — раздраженно бросает она, приподнимаясь на локтях.

— Сегодня вас буду обследовать я, — очень чётко и строго отвечаю я. — В чем проблема?

Мой резкий тон действует отрезвляюще и, уяснив, что-либо я, либо ничего, она хрипит:

— Не видно что ль?

Да куда уж виднее, хочется сказать, но я игнорирую ее дерзкий выпад. Она вновь роняет себя на кушетку. Две торчащие ракеты выглядят необычно и не спадают даже лежа.

— Ну что ж, посмотрим.

Я кладу ладони ей на грудь:

— Где болит?

Женщина кривится:

— Везде, — бурчит под нос.

Начинаю по кругу ощупывать достаточно плотную ткань молочных желез, и закрадывается подозрение, что тут что-то не так. А может, зря Алик её футболит? Может, у неё опухоль? Две опухоли, поросшие обе груди!

«Вот же балбес!» — мысленно кричу. Но врачебный этикет нарушать нельзя. Поэтому, спокойно закончив с одной железой, перехожу на другую.

К концу осмотра я на сто процентов уверена — эта несчастная женщина больна. Ну не может быть нормальная грудь такой твёрдой консистенции!

И смотрю на нее совсем другим взглядом. Сочувствующим и понимающим. Выхожу из комнаты, и мне, честно, жаль размалеванную дуреху. Попала к хреновому доктору, который кроме себя никого не видит. А человеку-то действительно плохо! Может, и жить осталось совсем недолго! Там метастазы, наверно, уже повсюду. Поэтому и болит!

Озлобленная, подхожу к недоврачу.

— Ну что? — Алик отрывает взгляд от телефона и удивленно смотрит на мои расширяющиеся ноздри. Кладет трубку дисплеем вниз.

Я высокомерно складываю руки на груди:

— У пациентки, к вашему сведению, огроменные опухоли в обеих грудях, возможно, злокачественные, а вы тут херней страдаете, на бедных девушек бочку катите: «Озабоченная… запарила…» — передразниваю его.

Алик чертовски умело выгибает одну бровь, потом другую, и как него получается? Чтобы без морщин на лбу? Репетировал, наверное, перед зеркалом. По задумчивому взгляду понимаю: переваривает полученную информацию. Еще бы! Проворонить такое. Тут дело и до суда может дойти. Потом вдруг кашляет. Раз, другой, прикрыв кулаком рот, и странно смотрит на меня. Точно нервы. Его сейчас не то, что с женской консультации, со всей больницы попрут! Бабёнка-то при деньгах!

Но он вдруг не выдерживает и начинает ржать. Как конь.

Чем сбивает меня с толку. Не до такой же степени! Как можно быть столь бесчеловечным?

Я в растерянности опускаю руки.

И что тут скажешь, когда он подпрыгивает в кресле, скрючившись и держась за живот, и ничего, кроме осипшего подвывания, не произносит.

В кабинет вплывает недовольная пациентка. Она уже оделась и притормаживает рядом, лицезря очумевшего Алика.

— Может, водички? — мне вдруг становится страшно за него. Видимо, крыша поехала на нервной почве. Сначала опозорила его на вечеринке, теперь на работе. Если диагноз подтвердится, ему хана.

Но Алик лишь машет на нас рукой, чтобы отошли.

Отходим. Он успокаивается и извиняется перед Викторией, предлагая сесть. Я стою. Культурно объясняет, что у нее все в порядке и выпроваживает. О моем диагнозе ни слова. Хоть я и кашляю, и подмигиваю, и даже незаметно стучу ногой по ножке стола. Отпускает домой вот так, просто так, чем совершает еще большую диагностическую ошибку!

Дамочка уходит рассерженной. Алик, кроме всего прочего, сообщает, что делать ей тут больше нечего, а если она еще раз появится, обследовать ее буду снова я.

Вплотную прижимаюсь к столу и становлюсь в позу Виктории, вот только бюст надежно спрятан под халатом.

— Ты с ума сошёл? — говорю, отчётливо разделяя каждое слово. На всякий случай для большей убедительности, кручу пальцем у виска. — Я же тебе сказала! У нее рак! Видел бы ты эти опухоли!

— Я видел, — спокойствие в его голосе поражает, и я так и замираю с поднятым пальцем.

— И что? Видел и отпустил?

— Отпустил и послал, — теперь он смотрит серьезно и немного жалостливо. Вздыхает, отворачивается и берет телефон. На дисплее высвечивается фото красивой девушки, и создаётся впечатление, что это не просто заставка из интернета. — Потому что задолбала до лысых чертиков. А в грудях у нее не опухоли, а низкокачественный силикон. Учиться тебе ещё и учиться, Алла Анатольевна…

Откровение

Обескураженная и опустошенная я падаю на стул. Так облажаться, да перед кем? Перед Аликом! Сейчас он точно подумает, что я полная и беспросветная дура! Вернее, утвердится в своем давно поставленном диагнозе.

Алик ухмыляется. Снисходительно хмыкает, мол: ну ниче, Алла Анатольевна, у всех бывает приступ тупости, только у вас он пожизненный.

— Ну ниче, Алла Анатольевна, у всех бывает…

Всё! Я — экстрасенс!

— Не расстраивайся так…

Немножко не угадала.

— У меня тоже как-то конфуз вышел, — он задумчиво смотрит куда-то в угол. — Интерном был. Пришла на приём одна дамочка. С мужем пришла, вернее, тот привел.

Алик неоднозначно ведет бровью. Достаёт новую пачку сигарет, аккуратно открывает, зубами вытягивает среднюю и закуривает. Кабинет наполняется контрастным дымом, ведь запах прежней еще не полностью выветрился через приоткрытое окно. Я кашляю. Второй раз — специально-показательно. Жутко хочется высказаться по этому поводу, да положение не позволяет. Сейчас самое лучшее — косить под страуса: голову в песок, и зад санитарной книжкой прикрыть. Авось пронесёт.

— Как сейчас помню, целый венерический букет у неё обнаружился. — Алик не реагирует на мои откровенные намёки по поводу курения мне в нос. — Уж где нагуляла и с кем? В общем, полечил её. Хорошо полечил — вылечилась. На повторном приёме жалуется: живот, мол, болит. А я, как назло, один оказался. Куратор моя на больничный ушла. И мадам без мужа. Медсестра свалила куда-то. Это потом я узнал, что ее дамочка конфетами подкупила и выпроводила из кабинета.

Длинная затяжка, выдох. Я напряженно сглатываю слюну, забыв, что позволяю себя безоговорочно отравлять.

— Не чувствуя подвоха, пригласил я дамочку в смотровую, — продолжает Алик. — Разделась она, легла. Все, вроде бы, нормально. Посмотрел в зеркалах — чисто, мазки необходимые повторно взял, мало ли? На очереди ручное обследование — живот-то болит, жалуется. И вот засунул я в нее руку: где болит? Тут? А она вдруг как подскочит на кушетке, как хвать меня, и давай в себя пихать. В общем, изнасиловала меня морально, а себя по-полной моей же рукой.

«Охренеть!» — я забываю, как глотать, да что там глотать, дышать как забываю.

На языке вертится, а где же сейчас твоя медсестра? Почему один в кабинете работаешь? Или это тоже наказание от Людочки? Но я молчу, замерев, как истукан. Может, забудет про меня и кресло, если сделаю вид, что я стул?

— С тех пор зарекся я дамочек в одиночку смотреть. — Алик невесело усмехается. — Ситуация, конечно, не совсем похожая на твою, но это так, чтобы ты не расстраивалась.

Такая откровенность поражает. Быть может, все-таки человек?

— Ну что, проходим, раздеваемся? — Нет, ошиблась.

Как ни в чем не бывало, он встряхивает головой, словно сбросив маску, и довольно потирает руки в предвкушении расправы. Хотя, после такого откровения я и за сан.книжку с наваленной на нее кучей долларов на кресло к мужику не полезу. Пусть даже и не его вина.

Сижу, глазами хлопаю. Смерть моя пришла.

— А как же зарекание? Не смотреть дамочек в одиночку? — нахожусь в самую последнюю минуту.

Молодец, Алла Анатольевна! Так его! Не для красоты все-таки у тебя выросли по обе стороны от головы уши. Иногда ими ты умеешь слушать.

Аж щёки приятно пощипывает от возобновившегося притока крови. До этого чувствую себя мертвецом, обесточенным из-за стрессового спазма сосудов и в белых тапочках.

Алик щурится.

— Не хотим, значит, обследоваться по-настоящему, — пропускает мое замечание мимо ушей. Берет злосчастную книженцию и вертит в руках. — Тогда предлагаю альтернативный вариант.

«Неужели? Хотя с вами, Александр Владимирович, не понос, так золотуха — все говно».

— Я же сказал, что Людочка Ивановна пригласила к себе в кабинет, поздравила со свадьбой? Остепенился, мол, человеком стал, — он медленно открывает книжку, опираясь локтями на стол и внимательно читает пустые страницы.

«Значит, раньше, как и у меня, животным числился, — резюмирую я. — Интересно, в разряде какого подвида: мерзопакостных макак или омерзительных козлов?»

— Обрадовала повышением, — продолжает Алик, не замечая, как я брезгливо морщу нос. — Что в отделение вернуть собирается…

Я ожидаю, когда он закончит ходить вокруг да около и объявит приговор. Слегка повернув голову, он исподлобья смотрит на меня. Будто решая, готова я или нет принять гильотину на шею?

— Так что, Алла Анатольевна, выбирай, — взгляд задумчивый, а от моего лица вновь отливает кровь и от волнения и недостатка кислорода я чуть не падаю со стула. — Либо кресло, либо… загс.

Новое знакомство

Альтернатива — зашибись тапочком: либо загс с койкой, либо койка в кресле, в любом случае, поимеет по-полной, только с загсом — законно.

— Чего молчишь? — поток мыслей прерывает Алик. — Не бойся, приставать не буду, — он закатывает глаза, словно разгадав мои мысли.

Смыкаю губы и стараюсь думать менее физиономично.

— Оформим по-быстренькому: сегодня свадьба, завтра развод — мы же взрослые люди. Думаешь, мне самому штамп в паспорте нужен? — Он закидывает руки за голову и теребит волосы на затылке. Прическа от этого не портится. Волосы шелковистыми прядями рассыпаются меж его пальцев и падают обратно одна в одну. — Услуга за услугу: я благодаря тебе возвращаюсь на старое место, а ты — утираешь нос бывшему.

Коронный взгляд, бровь изогнута в идеальную дугу и поднята кверху. Меткий выстрел последней фразой. Откуда он узнал про Женьку?! Глаза прищурены. Он точно решает, что добил меня до конца. Но нет. Размечтался, Алик Гавнянович, голыми руками не возьмёшь! Для кого-то просто ненужный штамп в паспорте, а для меня — так уже второй ненужный! И вообще! А как же принципы? Идеалы? Я дала себе слово, что в очередной раз выйду только по любви и за достойного мужчину. И этот достойный — не ты!

— Вы меня извините, Александр Владимирович, но я как-нибудь справлюсь. Без вас, — гордо опускаю ресницы и говорю в стол. Неожиданный поворот, и он повержен. Замечаю краем глаза, как мимика его лица меняется с ядовито-ухмыляющейся на обескураженную. Медленно, чтобы придать больше эффекта, поднимаюсь со стула, аккуратно вытаскиваю санкнижку из его лапищ. Аккуратно не получается, ведь он держит, как клещами, и с минуту мы молча смотрим друг другу в глаза.

«Пожалеете, Алла Анатольевна», — буравит он взглядом.

«Отвалите, Александр Владимирович», — отсверливаюсь в ответ.

«Назад ходу не будет», — его брови съезжают к переносице.

«Иди сам себе в зад, а я лучше удавлюсь», — я расплываюсь в глупой улыбке, когда представляю такую картину.

В итоге побеждает дружба, и мы вместе ослабеваем хватку, но Алик первым, так как книженция трещит по швам, а статус «разрывателя санкнижек» не очень клеится к его новому — «прилежного женящегося мальчика».

— Ваше право, Алла Анатольевна, — сквозь зубы скрипит он. — Валяйте, думаете, у вас что-то без меня получится?

— Спасибо, Александр Владимирович, — я не собираюсь обсуждать с ним последующие действия, а лишь поправляю халат, кладу книжку в сумку и гордо выхожу из кабинета.

— А с рабочего места вас никто не отпускал, — слышу летящий вслед недовольный крик, после чего ловко и чисто по-женски пинаю чертову дверь. — И моя дверь в вашей слабохарактерности не виновата… — Это долетает до ушей, когда я уже нахожусь в коридоре.

Стыдно. Ведь не только до моих. И несколько сидящих подле стенки больных провожают взглядом мою удаляющуюся фигуру.

Курс — отделение акушерства и гинекологии. Цель — Светка.

Надеюсь, та в состоянии помочь. Оказывается — не в состоянии. В ординаторской стоит шум и гам. Несколько докторов отчаянно ругаются друг на друга. По обрывкам фраз понимаю, из-за пациента. Подруга сидит, склонившись над историей болезни, и каллиграфическим почерком, состоящим сплошь из буков «и», заполняет пустые строфы. Разобрать, где начало предложения, можно только по их величине и точкам. Такое сплошь волнообразное полотно, будто энцефалограмма человека с психозом.

Время от времени кто-то отвлекается на неё и даёт распоряжение, что писать. Она сердито рычит, в истории болезни исправлять нельзя, и начинает вписывать между строк. После очередной перепалки ей дают новое указание, она закатывает глаза, трясёт головой и дописывает что-то сверху. Понимаю, что в такой момент я со своими проблемами совсем не к месту, поэтому стою рядом молча. Уходить все равно некуда. Когда в третий раз ей прилетает новый приказ, она в сердцах отшвыривает от себя документ, бросает на стол ручку и, выкатив глаза на ругающихся, уведомляет их, что пусть сначала определятся с диагнозом, а потом она продолжит. Орёт она чётко и ровно, чтобы до всех дошло. На время в кабинете воцаряется тишина, доктора смотрят на неё, как на ядовитого дикобраза. На него она, собственно, сейчас и похожа: всклоченные, как иголки, волосы, беспорядочно торчат из некогда аккуратного пучка, а яд ещё чуть-чуть и закапает изо рта в виде резких словечек. Но она не опускается до уровня допотопного животного, поднимается из-за стола и быстро выходит. Я следом.

В коридоре она делает глубокий выдох и опирается на стену. Дежурство выдалось тяжелым. На мой вопрос тем не менее даёт достаточно понятный ответ. Печать медосмотра у Алика, и только он, являясь единственным гинекологом в женской консультации, заведует ей и вправе опечатывать невинных женщин по своему разумению.

В свою очередь она удивляется, на время забыв про конфликт в кабинете, что Алик отказал в таком простецком деле, но потом вспоминает вчерашний концерт со мной в главной роли и нервно смеется. Таким образом она выказывает солидарность руководителю, подчеркивая, что я еще легко отделалась. Змея.

Сердечно благодарю ее за непомощь и, рассерженная, собираюсь уйти, но она останавливает.

— Подожди, — осаживает она меня по-дружески, — ну что ты, как маленькая, — доверительно берет за руку. — Попробуй сходить к Людочке. Может, та поможет?

Следом кривит губу, как-то неопределенно пожимает плечами, из чего вытекает: скорее всего — не поможет, но другого выбора нет.

— Спасибо, Свет, — после такого предложения ощущаю себя человеком на виселице. Что я скажу Людочке?

— Нет, ну правда, заодно и познакомишься, её ведь не было на вечеринке, а начальство надо знать в лицо, — последние слова она добавляет так, будто под начальством подразумевается нечто иное, и плохое предчувствие удваивается.

Неспроста. Ведь то, что предстаёт моему взору, когда я стучу и открываю дверь кабинета заведующей, окончательно рушит надежду на получение медосмотра «бесплатно».

За большим дубовым столом сидит ангельское создание неопределенного возраста и щуплой консистенции. Издалека кажется, что это подросток, негармонично устроившийся за огромным столом. Но данной мадам как минимум лет пятьдесят, а, может, с хвостиком, что изначально, когда просвещают о связи с Аликом, повергает в шок. Но сейчас становится все понятно: она делает апгрейд своему телу и лицу если не каждый год, то раз в два точно.

Что ж, была не была. И я решаю идти до конца. Нажаловаться по полной. И…

«Так, что там по плану? Пристает на рабочем месте? Силком замуж зовёт? Шантажирует креслом? Женитьба на самом деле обман и фарс? Это я случайно все придумала. Муж бывший заставил», — короче, клубок несвязанных мыслей, хотя до того, как войти, у меня готова нужная речь. Специально отрабатываю её в туалете перед зеркалом минут двадцать и повторяю всю дорогу. Но на входе спотыкаюсь и забываю.

— А-м-м… Добрый день, — топчусь я на пороге.

Людочка отрывает глаза от накрашенных ногтей, которыми любуется до моего прихода. Удивленно хлопает веками с накладными ресницами. Если в ней и осталось что-то от Бога, это пренебрежительное выражение лица и взгляд прожженной стервы. Такое не ушьешь.

— Слушаю вас, уважаемая, — голос прокуренный, нотки сарказма черными прожилками так и сквозят через него.

— Меня зовут Алла Анатольевна, я ваш новый ординатор, — собравшись с духом, выдаю я.

Взгляд меняется на неподдельно заинтересованный.

— Вот как? Ну проходите, милочка, присаживайтесь.

Я следую приглашению.

От двери до кресла путь немалый. Кабинет огромный, и, пока я иду, она не сводит с меня глаз. Страшно боюсь подвернуть каблук и упасть. Подворачиваю каблук, но хватаюсь за спинку стула. Фух. Выпрямляюсь, улыбаюсь и присаживаюсь перед ней. Смотрю в бесцветные глаза, которые вблизи кажутся призрачно-пустыми. И мне становится жаль Алика. Как же он с ней спал-то? Но стоит о нем подумать, как кровь закипает вновь. Это насколько надо быть бабником, чтобы не побрезговать старушкой? Пусть и в шоколадной обертке.

— Я, в общем, здесь по поводу Александра Владимировича, — не хочу показать нервозность, но ремешок сумки сам наматывается на пальцы и начинает их теребить.

— Да, да, конечно, я уже в курсе, — реагирует Людочка, расплываясь в крысиной улыбке. — Если вас что-то не устраивает на счёт распоряжения о его переводе в отделение, то уверяю — это для его же блага. А вам я назначу в качестве куратора другого доктора. Я уже подыскиваю подходящую кандидатуру.

Она замолкает, поправляет причёску, скорее всего, парик, и несколько раз мигает, плотно сжав рот. Похоже, это означает, что разговор окончен, никакие претензии не принимаются и я свободна.

Но меня не удовлетворяет ее ответ. Повышение уважаемого Барана Барановича обойдётся мне слишком дорого, поэтому я нарушаю созданную ей тишину:

— Вы меня неправильно поняли, Людмила Ивановна, — но тут в кабинет без стука влетает возбуждённый Алик:

— Ах, вот ты где! — и данная фраза относится ко мне. Ведь глупо предполагать, что он не ожидал увидеть тут заведующую. — Знакомитесь, девочки?

Слово «девочки» режет слух своей фамильярностью, но вызывает противоположный эффект у старшего руководителя. Людочка, до этого чопорная и недосягаемая, расплывается в наисладчайшей улыбке и молодеет на глазах:

— О, Алик, дорогой, — она раскидывает руки в стороны, готовая заключить его в объятия прямо на столе, а я понимаю — она все ещё у него на крючке. Причем повисла плотно. Как рыба, заглотившая вкусную наживку и мусолящая ту вплоть до смерти. Они обмениваются многозначными взглядами, я же чувствую себя третьей лишней. Внезапно в мозг поступает странный сигнал:

«Постойте! Я пока что законная невеста!»

И это отнюдь не ревность. Ущемленное самолюбие — вот какое определение я даю данному импульсу. Ведь утянутое чучело нагло заигрывает с мнимым без пяти минут мужем у меня на глазах!

— Кхм-кхм, — ну все. С меня хватит! Откашливаюсь в кулачок. Пришла смерть твоя, Алик Засранович! — Вообще-то, я совсем по другому вопросу.

Но не успеваю договорить, так как случается нечто настолько неожиданное, что я теряю дар речи.

Здравствуйте, дорогие читатели! Хотелось бы узнать ваше мнение по поводу книги. Буду рада любым комментариям. Абсолютно любым! И еще, как это у меня получилось взять этот текст в такие скобочки? Что-то нечаянно нажалось, но что? Если кто-то из вас в курсе, пожалуйста, отпишитесь, как это делается? Уж больно понравилось) Спасибо всем, кто читает, а тем, кто комментирует, отдельный плюс).

Зашибись тапочком

Я выхожу замуж.

Сама не знаю, как так получилось.

После того, как я открываю рот, чтобы сказать правду и навсегда избавиться от наглого Алика, он неожиданно признается сам.

Прям так и говорит, что наша затея с браком — чистый бред, мною придуманный, и он извиняется перед Людмилой Ивановной за введение её в заблуждение, так как невеста — то есть я, сегодня уже не хочет замуж выходить. Короче, выставляет меня в роли хрустальной туфельки, превратившейся в калошу, себя же благородным принцем, что получился из жабы. Правда, от этого он не становится менее противным и зелёным, хотя в этот момент зелёная как раз я.

В итоге моё эго вспенивается дальше некуда. И я хватаюсь за ручки кресла, пыхтя и придумывая на ходу, что бы такого сказать в ответ.

Пыхтеть получается лучше, чем придумывать, ведь в проигрыше, как ни крути, оказываюсь только я.

Откажись я от своих слов, и перед глазами вырисовывается картинка смеющейся Таньки и жалостливо смотрящего Женьки — это в лучшем случае. Посмеивающаяся втихаря вся больница — суровая реальность. И ведь не объяснишь, что цель была — отвязаться от экс-муженька.

Вариант с замужеством — тут же во всей красе встает Алик. Нижняя его часть. Которую я четко не вижу, но представляю размер катастрофы, судя по любвеобильности обладателя.

Я быстро моргаю, чтобы сменить картинку.

Людочка распахивает не только глаза, но и рот, и выглядит сейчас очень естественно и безобразно, абсолютно ничего не понимая. Она переводит взгляд с жабАлика на меня, но такое состояние длится долго не может.

Почему-то перспектива оказаться вруньей удручает больше, чем возможность стать женой лягушки. В конце концов — это просто фикция, ни к чему не обязывающий брак по расчёту на один день.

Алик находится первым, решая, что сама я себе помочь не в силах, а может потому, что замечает, как нервно дергается мой глаз.

— Водички, Аллочка? — он заботливо обнимает меня за плечи. — У неё очередной приступ, — лучше бы не помогал, — стрессово-гормональный шок. Последствие длительного целомудренного воздержания.

Теперь глаза и рот распахиваются у меня.

«Что ты несёшь!» — чуть не выкрикиваю я, но вовремя беру себя в руки, так как взгляд Людочки становится прежним: подозрительным и хищным. В нём мелькает недоверие. Или ревность? Хотя, в таком возрасте какая ревность? Да с ее-то положением. Тут только «хочу — беру». Если дадут. Не до игры в чувства.

Она медленно крутит меж пальцев позолоченную ручку с выгравированными на её ребре инициалами, и буквально расплавляет меня бесцветными глазами-пуговками, как оловянного солдатики. К лицу подкатывает жар. К некоторым его частям. Краснеть пятнами — любимое свойство моего организма, отчего от природы бедная кожу превращается в красное решето.

Как можно осторожнее я высвобождаю свое плечо из назойливых рук псевдо-муженька.

— Ну что ты, дорогой… — ядовито улыбаюсь, подняв глаза. — Я взяла и передумала обратно — не могу же я оставить такого жениха без невесты. И пришла сюда поблагодарить Людмилу Ивановну за то, что та повысила тебя. На этаж. Так скоро. А то гормончики твои плохо влияют на моё целомудренное состояние до свадьбы.

Алик смотрит с ухмылкой. Еще бы, и пню понятно, насколько я негодую и злюсь, а он далеко не пень, а настоящее дубовое дерево, которое, хоть и кажется временами тупым, на самом деле прожжённое опытом и сломить его обычным дуновением ветерка, коим в данном случае выступаю я, не представляется возможным. В его глазах ясно читается, что именно этого он от меня и ждет, поэтому я перевожу взгляд на Людмилу Ивановну, безрезультатно успокаивая себя тем, что решение мое — только моё, и погружаюсь я в это болото совершенно добровольно, без пинка под зад от какой-то лягушки. И без акваланга. О последнем лучше не думать.

Если и остается надежда, что заведующая не сочтет меня больной на голову, то и та лопается после столь красноречивой речи, как мыльный пузырь.

Людочка смотрит на нас с сожалением. Поправочка. На одного из нас. На меня она не смотрит вообще.

«Молодец, Алла Анатольевна! Многообещающее знакомство с начальством».

После такого концерта, извиняясь, кланяясь и шипя друг на друга, вернее, шиплю только я, Алик же посмеивается, не размыкая губ, мы вываливаемся из кабинета в приёмную. О дальнейшем состоянии Людмилы Ивановны можно только догадываться, так как все время нашего одновременного проталкивания через дверь провожает она нас взглядом прищуренным и недобрым. Сомнений после себя оставляем море. Единственное безсомнительное одно: покидаю я её обитель с черной ленточкой на груди и надписью на мраморной плитке моей могилки — невеста Алика.

Кому выход, кому вход

Я банкрот!

Первую зарплату выплатят через три месяца — одна большая сумма за всё отработанное время. Такой ответ я получаю в финансовом отделе, после чего долго стою и хлопаю глазами, как ядовитая бабочка, вытаращившись на парня, что сидит по ту сторону баррикады. Разделяющее нас стекло ужасно толстое и точно пуленепробиваемое. Кричать, плеваться и бить локтями не поможет.

Успокаиваю в себе зверя и в маленькое окошечко, предназначенное для переговоров, попеременно просовываю то нос, то ухо, так как ты либо говоришь и не слышишь, либо наоборот. Парень отвечает коротко и четко. Но я не успеваю за ним. Переспрашиваю несколько раз, но постоянно получаю быстрый ответ в нос. Через пять минут наша безрезультатная беседа надоедает. Тем, кто в очереди и сильно спешат. Поэтому я удаляюсь недовольная, так и не поняв, что за дурацкая система в этом заведении и как мне дальше жить? На всякий случай звоню Светке, но та подтверждает информацию, урывками полученную от парня: первая зарплата за ординатуру через три месяца. К слову, в подписанном мной договоре ничего об этом не сказано, но не судиться же теперь с заведением.

Всю дорогу до дома ломаю себе голову и ноги: ехать приходится на автобусе, а потом пешком через парк. Маршрутка и такси становятся недопустимыми предметами роскоши.

Вариант обращения к родителям отметаю сразу. Такой оболом. А ведь я уже распланировала свой копеечный бюджет на месяц вперед: на одну половину зарплаты покупаю диетическую пищу — ничего мучного, сладкого, никакого фаст-фуда, только дешёвые каши, фрукты и молоко. На вторую половину живу на широкую ногу. Один день. Так как нога у той половины очень короткая. Но сейчас даже ее не будет! Я чувствую себя безногим инвалидом! В наличии только руки, которые опять беспомощно потянутся к папе.

Зажмуриваюсь на секунду, не желая представлять отцовское довольное лицо. Но оно все равно беспардонно пролезает в мой мозг.

Первым делом папа, ехидно усмехнувшись, конечно скажет:

«Ну вот! А что я говорил?» — и кинет с барского плеча золотую монету.

Я отчетливо вижу перед собой его гладко выбритую физиономию с двумя залысинами на лбу, как он щурится, потирает живот и причмокивает от радости. Ну уж нет.

Мама, понятное дело, начнёт махать руками и причитать про голодных врачей, и в конце концов я уйду с деньгами и ведром помоев на голове.

Может, обратиться к Светке? Но не хочется напрягать подругу. Та сама на мели. После вечеринки, на которую зазря спущено немало денег, она ходит с голым карманом и существует за счёт бойфренда. Какого-то. Очередного. В подробности ее личной жизни я не вникаю, со своей бы разобраться.

В принципе, можно обнаглеть и занять денег у будущего мужа. Хоть какая-то польза от фиктивного брака. Но эту мысль я тоже отвергаю, не успевает она добраться до сознания и начать соблазнять своими преимуществами, которых всего одно: у него точно есть деньги. Судя по машине, на которой он разъезжает, и по часам, болтающимся на руке, живёт он не на одну зарплату.

«Даже думать не смей!» — приказываю сама себе. После выступления у заведующей Алик ещё долго посмеивается мне вслед. Медосмотр, правда, ставит, когда мы спускаемся в его кабинет, а потом начинает глупо шутить, что у всех нормальных женщин путь к сердцу мужчины лежит через желудок, а у меня — через другого мужчину и кресло, которое мне легко удается избежать. На счет легко — согласна, хорошая шутка. Только мне не смешно. Ухожу, оставив его с довольной рожей, а себя с заполненной санкнижкой. Победой это назвать трудно. Но что за война без поражений?

Забываюсь за своими мыслями и соскальзываю с тротуара. Баланс сохранить удается: спасают кроссовки. В очередной раз убеждаюсь, что каблуки и Женька — зло. Была бы сейчас в туфлях, точно не обошлось бы без последствий. Женька — одно из них. Теперь в эту категорию входит и Алик. Он — последствие Женьки. Не жизнь, а какой-то паровоз из причинных неудач. Будто я стою посередине коридора огромного дома, и вокруг так много пустых комнат, но меня тянет либо в подвал, либо в чулан.

Останавливаюсь и чихаю от внезапно посетившей идеи — а почему бы не сдать в аренду один из углов в моей квартире?

Свободного места хоть отбавляй. Четырёхкомнатные апартаменты, предусмотрительно купленные отцом «про запас», в основном пустуют, так как тремя из комнат я вообще не пользуюсь. Кухня просторная, коридор большой, все спальни расположены отдельно друг от друга. Ещё со времен учёбы я мечтаю пожить в общежитии. Но мне так и не удается. Заботливые родственники аргументируют запрет тем, что в общаге слишком много народу и тараканов. На последнем делается особый акцент, так как насекомые там наглые и хлорофосоустойчивые. Абсолютно не вытравляемые. Потому что бомжи-кочевники. Родители знают, куда давить, чтобы наверняка. С детства у меня боязнь к подобной живности. Один из их подвида, а именно, навозный жук, бомбардировал как-то в школьном походе мой глаз. После этого меня прозвали жукоглазкой, и проходила с этим прозвищем я до восьмого класса.

Так что настает время реализовать свою давнюю мечту. Найти какую-нибудь скромную девочку-студентку. Можно двух. Которые за приемлемую плату будут блюсти мой порядок и покой.

Дома я вооружаюсь телефоном, карандашом и газетой и плюхаюсь на диван. С наслаждением утопаю в его подушках. Этот диван специальный. Плюхательный. Я его выбираю долго, преплюхавшись на все диваны в мебельных магазинах. Критерием отбора служит то, что после падения я должна раствориться в нём полностью. Но когда я всё же нахожу подходящий, папа заявляет, что плюхательный спальный гарнитур и плюхательные стулья в столовую со мной искать не будет. Хватит ему недовольных взглядов консультантов и продавцов, которыми они провожают меня, разбегающуюся для опробования очередного варианта.

Развернув газету, я сразу натыкаюсь на нужное предложение:

«Сниму квартиру-комнату за любую цену. Срочно!»

Коротко и ясно. Ниже следует номер телефона и имя — Джульетта Петровна.

Мне тоже нужно срочно!

Обвожу карандашом объявление в надежде на то, что дивная Джульета еще не нашла свою обитель, и следом набираю её номер.

«Ну что ж, Джульетта, так Джульетта, — отгоняю мысль о странном имени. — Главное, чтобы без Ромео».

В ожидании начинаю грызть карандаш. Но отвечают сразу:

— Алло, Джульетта Петровна на телефоне, слушаю вас великодушно, — томный голос по полной программе приветствует меня. Тяжёлые гортанные звуки умело переплетаются с высокими звенящими, и приветствие больше походит на запев из какой-то оперы, нежели на обычный разговор, что на минуту повергает меня в ступор.

На девочку-студентку непохоже. Как и на кого-то немного старше. В голове формируется образ тучной дамы бальзаковского возраста с пышной шевелюрой, парадным макияжем и большим пузом. Вся эта конструкция непременно держится на лаковых красных туфлях с тонкими шпильками. И она, конечно, старая дева. «Удовлетворённые» жизнью и мужем дамы так не «поют».

Я придавливаю карандаш несколько сильнее нужного. Раздается хруст. Теперь одна его половина торчит у меня в руке, другая в зубе.

— Алло, вас слушают, говорите, — продолжает фальцето-баритонить мелодичный голос.

— А-м, конефно-конефно, — спешу ответить я, при этом пытаясь вытянуть застрявший обломок изо рта. Но не тут-то было. Он залезает глубже. Тогда я обхватываю его двумя пальцами и начинаю выковыривать ногтём. — Я по объяффению, соффсфенно говоя.

Не уверена, понимает ли меня собеседница, но начало положено.

— Да-да. По какому именно? Говорите быстрей, пожалуйста. Я занята.

Приходится говорить быстрей.

— По пофофу фъема квавкивы… Кваквивы, — квакаю громче. — Квав-ки-вы… — ещё раз убедительнее и четче в надежде, что получится ясней. Не получается.

— Давайте адрес.

Но дивная Джульетта понимает! Хотя адрес правильно произнести не удаётся. Как и достать карандаш. И после третьего повтора я отправляю смс. Договариваемся встретиться на ближайших выходных и обсудить детали.

Я спасена!

Сюрпризняк

Следующий рабочий день проходит спокойно. Алик на рабочем месте не появляется, и я даже не пытаюсь узнать, почему. Его присутствие вредно сказывается на моем здоровье. Не только на физическом, но и на душевном. С момента нашего знакомства проходит несколько недель, и практически каждый день сопровождается новым стрессом. Я похудела на пять килограмм. Волосы тусклые, под глазами круги. Если и дальше так пойдёт, можно будет смело менять фамилию на «Бурая».

На выходе из больницы кто-то больно хватает меня за локоть.

— Мы идём в загс, — раздается чёткий голос со спины прямо в ухо, и меня, как царевну-избушку, резко поворачивают на сто восемьдесят градусов: к больнице задом, к стоянке машин передом.

От неожиданности я путаюсь в ногах, но Алик держит крепко и повалиться на него не удается, я лишь накрениваюсь на бок, как машина с пробитым колесом, и возмущённо выкрикиваю:

— С ума сошел?

Он морщится в ответ, будто поймал в силки дикого и неприятного зверя, но отпускать не собирается, подталкивая вперёд.

— Замолчи, ненормальная, — шипит, стиснув пальцы на моем предплечье. На нас оборачиваются сотрудники.

— У меня на сегодня другие планы, — снизив голос, я старательно растягиваю губы, пытаясь выглядеть спокойной и добровольно идущей, но пятки сами тормозят об асфальт.

Выдернуть локоть из цепкой руки получается с четвертого раза, когда мы отходим на достаточное расстояние. Алик сам меня отпускает, смотря исподлобья и совсем недобро.

Отвожу взгляд и потираю ущемленное место. И это совсем не рука. Хотя рука тоже. Точно будет синяк. Но тру я голову. Так как ненавижу точные науки, и сейчас абсолютно не складываются я, Алик и загс в одно целое.

На улице пахнет грозой. Небо затянуло тучами, погодка под стать настроению. Так хорошо начавшийся день вновь испорчен. На самом деле, у меня никаких планов нет. Но в загс я точно не собираюсь.

— Мы идем не сегодня. Мы идем сейчас. — Не оставив времени на осознание ситуации, Алик опять хватает меня, но уже за талию, так по-собственнически, будто моё тело отдано ему в свободное пользование вместе с соглашением на брак, и пропихивает через будку охранника на стоянку медперсонала.

По-хорошему возмутиться не удается, охранник смотрит подозрительно, будто догадывается, что я жертва маньяка, но спасать не собирается, вежливо здороваясь с наглым похитителем и пропуская нас внутрь.

— Сама заварила кашу, сама и расхлебывай, — продолжает бурчать счастливый жених, когда мы минуем турникет. На улице он несколько ослабляет хватку, но всё равно прижимает достаточно сильно, настолько, что я могу уловить запах его одеколона и сигарет. Не отталкиваю только потому, чтобы выглядеть прилично. Конец рабочего дня — это как час пик. Люди срываются толпой на улицу, будто устраивая марафон: «кто скорее добежит до машины». Поэтому надо держать марку. То и дело кто-то со стороны машет рукой и с нами здоровается.

— Да что с тобой не так? — наконец, затерявшись между автомобилей, я высвобождаюсь из захвата. Мы подходим к тонированному джипу.

— Людочка достала, с утра ищет и всех спрашивает, когда свадьба. — Алик отключает сигнализацию и открывает дверь. Лоб нахмурен, и мне становится понятным его сегодняшнее неприсутствие. Скрываться от озабоченной заведующей — дело непростое.

— Погулять, видимо, хочет на халяву. Чтоб всем бабам провалиться в преисподнюю к чертям собачим замуж, — продолжает плеваться словами Алик, но я не успеваю отреагировать на его реплику, так как перед нами, как дождевой гриб, вырастает Женька.

— Что за неожиданно-приятная встреча! — У него точно на меня настроен сенсор. Стоит нам появиться где-то с Аликом, он тут как тут. Его радостная улыбка никого не радует, а из пристально смотрящих глаз так и прет нездоровое любопытство. Никогда не замечала за ним эту черту. Хотя я много чего не замечала.

Он до сих пор в хирургическом костюме, и это значит, что рабочий день для него еще не закончен, но что он тогда забыл на стоянке? Алик недовольно смотрит на него, давая понять, что встреча совсем не приятная, но Женино внимание полностью направлено на меня.

— Да мы тут... в загс собираемся. — Хочется уколоть побольнее, и я говорю ему правду. Впервые за короткий промежуток времени. В груди слабым лучиком пробивается на свободу забитая гордость. До этого каждая встреча все больше накрывает ее обломками лжи. Но твёрдый палец руководителя, недовольно врезающийся мне под ребра, тут же возвращает меня в реальность. Наверно, это секрет. Был.

— В загс, значит? — в голосе Женьки сквозят нотки недоверия. Он складывает руки на груди и поднимает бровь. Сама не знаю, зачем и, главное, почему, я все ещё хочу ему что-то доказать? Какой-то комплекс неполноценности. Хотя я думала, что давно от них избавилась.

— Конечно, в загс. Правда, дорогой? — так хочется врезать Алику локтем под дых, ведь его палец уже пробуравил тоннель в моих лёгких, но я лишь поворачиваюсь, изменив положение его руки, и обнимаю за шею. В глаза не смотрю, чтобы не было стыдно. И ответно сжимаю ногтями его кожу над воротником. Тело руководителя тут же напрягается, и он сквозь зубы радостно рычит:

— Конечно, зая.

«Зая!» — как странно это слышать из его уст. Неужели он способен быть ласковым и добрым? Верится с трудом.

— Ну-ну, не забудьте на пирушку позвать, — без особого энтузиазма выдыхает Женька. Не заподозрив фальши, он бормочет что-то себе под нос и поворачивается в сторону больницы.

Я тут же расцепляю руки и запрыгиваю в машину.

«Только не смотри. Только не смотри».

Но краем глаза все же замечаю на шее Алика красное пятно.

Начинает накрапывать дождь. Руководитель не комментирует разыгранную сцену, а запахивает посильнее куртку, быстро оббегает капот машины и садится на водительское кресло.

— То же мне, невеста без места. Паспорт с тобой? — запоздало хмыкает, растирая ладони.

— Да, — отвечаю односложно, потому что на всякий случай обиделась, и отворачиваюсь к окну, хотя так и подначивает спросить:

«Почему это без места? Всё у меня на месте. И место тоже!»

Всю дорогу до загса мы едем молча. Меня сразу укачивает, и я проваливаюсь в сон. Просыпаюсь от того, что Алик пихает в плечо.

— Всё счастье проспишь, лягушка-путешественница, — очередная неудачная шутка вываливается из его рта. Уж кто тут из нас жаба, понятно и без слов. Но он, видимо, другого мнения.

На входе нас встречает стройная красивая женщина и приветствует доброжелательной улыбкой.

На входе нас встречает стройная красивая женщина и приветствует доброжелательной улыбкой.

Вернее, так должно быть. На самом же деле нас окатывает холодным взглядом грузная рыжая тётка с засаленными волосами, расположившаяся за широким столом в кабинете, куда мы проходим после часового ожидания в очереди из двух человек.

Наверно, немногим хочется регистрировать отношения законным образом, и сорок минут из шестидесяти уходит на то, что тётка неизвестно чем занимается за закрытой дверью, ведь посетители у нее не задерживаются более пяти минут. А далее следует: «Подождите, административное совещание», — с вывешиванием соответствующей таблички.

В итоге Алик начинает пыхтеть и уже собирается идти к начальнице. И идёт. Но оказывается, что эта тётка и есть начальница, поэтому ничего не остаётся, как выпускать пар без криков, что он и делает прямо в приемной, нагло закуривая сигарету и игнорируя возмущенные возгласы секретарши. Та звонит секьюрити, но до того, как последний поспевает, нас вызывают в кабинет. Окурок Алик тушит в пепельницу, аккуратно припрятанную за кадкой фикуса на подоконнике, и презрительно фыркает.

— Заявление, паспорта… — встречает нас гортанным требованием тетка. Ни здрассте, ни пожалуйста. Вежливость бьёт ключом. Наверное, должность обязывает. Что ж.

Я достаю из сумочки паспорт, который постоянно забываю выложить после оформления документов в интернатуру. Присесть нам никто не предлагает. Да и некуда. Помещение большое, но пустое, как бальный зал. Из мебели только стол с допотопным компьютером посередине и у окна книжный шкаф.

— Вот, пожалуйста, — я кладу документ бабе на стол. Алик делает то же самое. Тётка не реагирует на мою реплику, оставаясь хмурой. Видимо, достали предыдущие посетители. Целых два.

— Белая Алла Анатольевна? — Она вбивает в базу данных мое имя.

— Так-так, значит, были уже замужем? — Язвительные нотки в голосе не предвещают ничего хорошего. — А что же должного штампа нет?

Смачно плюнув на палец и пролистав все страницы, она закрывает мой паспорт и вопросительно смотрит глазами-бусинами.

Я растерянно топчусь на месте.

— Какое это имеет отношение к делу? Мы в разводе. А паспорт я меняла в связи с потерей.

Ну да, был такой случай. Правда, потеряла специально после скандала с Женькой, мелко порезав на кусочки, спалив, а потом развеяв прах из окна, но это неважно.

— А муж-то знает, что в разводе?

И сейчас я не совсем понимаю, какого из мужей она имеет в виду: прежнего или будущего-липового?

— Вот, заметочка у меня тут, — продолжает тетка, тыча круглым пальцем в монитор, — что брак за вами всё ещё числится. Никакой записи о разводе нет.

— Как так?

Я слегка нагибаюсь и ошарашено всматриваюсь в экран. Такого не может быть! Ведь я точно помню. Нам даже бумажку специальную выдали, да только не знаю, где она сейчас.

— Это невозможно. Проверьте ещё раз.

— Я уже всё проверила, — злобно гаркает представительница супружеских органов и закрывает файл. — Нечего делу меня учить. Сначала разведитесь как следует, а потом женитесь сколько потребуется.

Судя по поджатым губам и презрительно опущенным уголкам рта, на дискуссию она не настроена, и я решаю, что полезнее для здоровья будет запрячь сюда Жепусика, раз распрячься, как полагается, он не смог.

Алик, до этого молчавший, хлопает себя ладонью по лбу, манерно закатывает глаза, плюется нецензурным пожеланием доставить удовольствие чьей-то матери и выходит, с силой пнув ногой дверь.

Поделом

Когда надо, Женю днем с огнем не сыщешь. Потому что принцип банного листа работает только если прилипает он. В противном случае вступает в силу закон обратной гравитации, и Женя пропадает из радиуса в... Он вообще пропадает из любого радиуса, касающегося его.

В конце рабочего дня я, измотанная посетительницами, ворчащим Аликом и поисками, как оказалось, совсем не бывшего муженька, вываливаюсь в курилку подышать свежим воздухом. Курилка — место святое, и никто тебя отсюда не выкурит. Длинный застеклённый балкон в конце поликлинического коридора на двери которого написано: «только для медперсонала». На всякий случай под надписью прилеплен нарисованный от руки жёлтый знак: «не влезай, убьёт!».

Там я нахожу Женю, который вовсе и не прячется. Вернее, прячется, только фигово. За декоративной фигой в кадке. На виду у всех. Вместе с Танюськой.

Последняя сидит у него на коленях и проверяет наличие инфекции в ротовой полости. Языком.

В этом весь Женька — показушник, и больше ничего. Правда, народу в помещении нет. Только я. Взмокшая и уставшая.

Понимаю, что спокойно подышать не удастся, и громко кашляю, прерывая их не гигиеничный медосмотр.

— Жень, нам надо серьёзно поговорить.

Следом бесцеремонно подхожу и останавливаюсь напротив.

Таня отрывется от Жени, и ее лицо принимает форму фиги. Без кадки:

— Чего?

Я не обращаю на неё внимания. Взор устремлён на измазанного помадой бывшего, вернее, настоящего. Презрительно фыркаю. Неужели нельзя стереть помаду до? Или пользоваться слюнеустойчивой?

— Жень, это очень важно, — складываю руки на груди, давая понять, что процедура обменивания слюнями окончена.

Заноза Танька обвивает его ногами. Правильно, только рук от меня не хватит. Ее брови нахмурены, непослушные волосы торчат во все стороны. Она похожа на медузу-Горгону, поглотившую щупальцами большого зайчика, и на минуту мне становится жаль Женю. Но я быстро передумываю. Поделом! Чтоб всем бабникам по таким Танькам.

— Говори здесь, — напирает она, как танк. Вернее, Таньк.

Женя ведёт плечами, зажатый мощными конечностями любимой, и моргает. Зрачки начинают бегать в разные стороны. Он находится на распутье, как в сказке: куда ни пойдёшь, шею свернёшь. Хотя скорее свернут тебе, задушив ревностью и любовью.

— Жень, — моя последняя попытка достучаться до бывшего любимого, так как Таня начинает пыхтеть и пыжиться.

— Говори, Ал, — не выдержав давления, бормочет мой некогда муж. — У нас с Танюсей друг от друга секретов нет.

Вот за что я уважаю Танюсю—сюсю, хотя Танюшка—пушка ей больше подойдет, что она топчется по нему и пляшет, и вытирает каблучки без-воз-мезд-но!

Ладно, раз тряпочка расстелена, то и мне сам бог велел потоптать. Причём обоих.

— Хорошо... — Я набираю в грудь побольше воздуха. — По данным загса мы с тобой всё ещё муж и жена, Красавин. И жениться на своей Танюське ты не сможешь, пока не получишь от меня развод.

У-ух. Жаль, что телефон в сумке, а сумка в столе, а стол в кабинете, а в кабинете Алик. И возвращаться туда мне совсем не хочется. Но пропадает такой кадр! Фиговая Таня вмиг ослабляет хватку, а затем закатывает глаза и съезжает по бёдрам Жени вниз. Причём последний тоже в шоке от услышанного и даже не подхватывает её, позволяя распластаться на полу у своих ног...

Билдербодер

Я сижу на диване, закинув пятки на напольную вазу, и раскачиваю её, считая секунды до того, как упадет. Досчитав до тысячи, всё же опускаю ноги на ковёр. Живот напряжён, мозги тоже, хорошая зарядка для пресса и нервной системы.

С начала рабочей практики у меня что ни день, то катастрофа. И если бы нервы росли на голове, я бы точно облысела.

Вчерашний день — кульминационный. Танюська, придя в себя, взрывается сиреной, и на крики прибегают все, кому не лень. Кому лень тоже слышат. И не знающих о замужестве становится на одну поликлинику меньше. А о том, что у Тани отбивают её будущего, а моего настоящёго, муженька, узнаёт весь район, так как орёт она, окрыв окно, громко и с выражением. С выражениями. Цензурно-непередаваемыми.

Звонок в дверь вырывает меня из воспоминаний о неуехавшем цирке. Сегодня выходной, и я никого не жду. Более того, не хочу видеть. Но не унимающаяся трель, будто кто-то оставил на кнопке палец и ушёл, обязывает подняться, чтобы открыть дверь и настучать ему по отсутствующей голове.

На пороге стоит Женька. С чемоданом.

— Танюська выгнала из дома, и я решил, что раз всё ещё твой муж и, вообще, ты — причина скандала, придётся пожить у тебя, пока не подыщу другую квартиру, — быстро и криво объясняет он, так же улыбаясь. Следом протискивается через оторопелую меня в коридор, бесцеремонно отодвинув в сторону, и закрывает за собой дверь.

— Адрес пробил по базе данных, — предупреждает мой вопрос, будто тот написан на лбу, ставит чемодан на пол и окидывает меня удивлённым взглядом.

— У тебя всё в порядке, Ал?

— Конечно. Лучше и быть не может. Ведь я теперь известная личность! Хоть на галочку в инстаграм подавай. — Прихожу в себя я, гордо вскинув голову, и тут же поправляю съехавшую на глаз корону. Сильнее закутываюсь в простыню, а потом вздрагиваю и замираю, понимая, что стою перёд ним в короне и простыне.

В детстве мама говорила: «Аллочка, ты самая лучшая, ведь ты — принцесса, не стоит обижаться на недалёких людей, не царское это дело», — и рассказывала сказку, как они с папой шли по лесу и нашли корзинку, в которой лежала маленькая девочка, завернутая в одеяльце и с золотой короной.

Потом мама обматывала меня простынкой, надевала на голову бумажное украшение и, убаюкивая, пела песенку.

Работало безотказно. Маленькая Аллочка на следующий день по-царски затыкала рот всем обидчикам, чтобы больше неповадно было, а главное, обретала спокойствие в душе.

Корона сохранилась по сей день, как семейная реликвия. Она лежала у меня в специальной коробочке из-под обуви, и пусть уже не сияла золотом, всё равно давала умиротворение, как память об ушедшем детстве. Надевая её, становилось так тепло и уютно. А если ещё закутаться в простыню... Что я и сделала, дабы поднять настроение после насыщенных рабочих дней. И благополучно забыла, увидев в глазок Жепусика.

— Ах, это... — Наконец я размораживаюсь и неопределённо качаю головой. — Не обращай внимания, проходи, — и даю ему официальное разрешение, раз всё равно зашёл. Да и чемодан обязывает. По-серьезному разозлилась Танька.

Медленно поворачиваюсь и выхожу из коридора первой. В мыслях бардак, на голове корона, на плечах простыня. Один носок белый, другой в стирке. На ковре размазано пятно от пролитого кофе, которое пыталась оттереть носком, посередине напольная ваза и кадка с фикусом* для разговора по душам.

Возвращаю себя в кресло и закрываю глаза. Ничего. Места много, всем хватит. Даже Женьке. Перетерплю. Можно с ним вообще не общаться. И не встречаться. Когда мы жили вместе, так и было. Он постоянно пропадал то на курсах, то на конференциях, как выяснилось позже, посвященых изучению женских органов и тренировкам на телах. Но это в прошлом. Хотя дурные привычки не меняются. Пересматриваются лишь отношения к ним. В любом случае, надо будет составить график посещения кухни и туалета. А так же свободного перемещения по коридору. И...

Чувствую, что кто-то стоит на моей ноге, и открываю глаза.

Напротив Женя. Опустив руки на поручни кресла, он пристально вглядывется в моё лицо.

— Мать, у тебя все дома? — бормочет он мне прямо в нос, блуждая глазами по лицу. — Ты шевелишь губами, как немое кино.

Есть такая привычка. Думать вслух. Вернее, вгуб. Особенно в пространственном состоянии.

Я хлопаю ресницами, не зная, что сказать. Не потому, что действительно не знаю, сказать-то мне есть что. И много. Только его взгляд настолько гипнотизирует, что в горле засыхает кактус.

— Красавин, отвали, — хриплю я, пытаясь показать, что все под контролем. — Дома никого нет.

И многозначительно киваю, чтобы понятней стало. На самом деле, под контролем только простыня, которую я действительно крепко держу, ведь под ней только нижнее бельё.

— Слушай, мне, в общем-то, все равно, если у тебя не все дома, — Женя криво ухмыляется, и память водопадом уносит в глупые времена, когда от этой недоулыбки срывало крышу и хотелось лишь одного — чтьбы он взял тебя на абордаж.

— Главное, что сейчас будут все, — заключает он, резко отталкиваясь от кресла и раскидывая руки в стороны. Ухмылка расползается в зубастую улыбку. Он, похоже, не сильно расстроен из-за расставания с Танькой. Медленно поворачивась вокруг оси, он демонстративно раскачивает бёдрами и осматривает гостиную.

Фигура та же. Даже лучше. Плечи стали шире, бедра уже. Гребанный билдебодер.

Постепенно до меня доходит смысл сказанного. «Все» — это он себя имеет в виду?

Ну уж нет!

*Не стоит предполагать, что автор не знает других декоративных растений. В кадках. Кроме фикуса. На самом деле вы абсолютно правы.

Офонорела, блин

— Привет. — Чемодан и две сумки въезжают в мой коридор. Следом Алик. — Я к тебе.

Не смешно. Но он и не шутит. Выражение лица без намёка на улыбку. Во взгляде настойчивая непреклонность. Чопорно-деловой костюм, словно с банкета, и кепка. Зелёная. Камуфляжная.

«Зачем кепка?» — взрывает мой мозг первая и совершенно неподходящая мысль. Но он же хромой на голову, ему можно. И я перевожу взгляд на чемодан. Огромный. Больше, чем у Женьки. На «забежал ненадолго» не похоже.

Вновь смотрю на Алика. Его выражение лица неприступное. Застыло, будто слоновая кость. Но если это розыгрыш, то я не клоун. И не намерена развлекать интернет-всяких-подписчиков своего недомужа.

Вглядываюсь в его глаза и хмурюсь, пытаясь разгадать мотив столь странного поведения. Хотя пора бы привыкнуть. Его выходки всегда непредсказуемые.

— Людочка напросилась в гости, — прервав поток сумбурных мыслей, заявляет он. Спокойно, как удав, сжимая воздух в моей груди привычным холодным тоном. — И, решив, что ко мне ты вряд ли переедешь, я приехал к тебе — не могут же молодожены жить раздельно.

Он безразлично окатывает меня ледяным взглядом. Будто я ему что-то должна.

— Так что хватит сверлить во мне дыру. Лучшее подвинься, не прозрачная.

И, по-хозяйски закрыв ногой дверь, отодвигает меня, как Женька, проходя в коридор. Я машинально поддаюсь, так как не то, что сопротивляться, рот от оцепенения открыть не могу.

Это точно шутка. Или сегодня день осла со мной в главной роли?

Я быстро моргаю, пытаясь вспомнить, может, что-то пропустила, и уже весна? Первое апреля и все такое?

— Алла, кто там? — Из уже оприходованной ванной высовывается причесанная голова Женьки. Следом руки с двумя новыми зубными щетками и пастой, и полуголый торс в семейных трусах. Вторая щетка розовая. Видимо, для меня. Женя большой фанат цветовой дискриминации. И несмотря на ухоженные ступни, отполированные ногти, высушенные феном волосы и отбеленные зубы, женщина для него — розовый фламинго, а мужик — синий кит. Или кот, в зависимости от заслуг. Или голубой дельфин (против прогрессивной эволюцией не попрешь). Наверно, привёз щётку в подарок. За ним водится. Чтобы не с пустыми руками, а как баба Клава. Последняя была нашей соседкой, когда мы с Женей сожительствовали. Она всегда приходила в гости, когда не звали, и не с пустыми руками. А с пустой тарелкой. И вопросом: ваша? Конечно, тарелка оказывалась не наша, но баба Клава упрямо проходила на кухню, чтобы вернуть, и не уходила, пока я не убеждала, что тарелка не из моего комплекта, и не наполняла ее чем-то съедобным. К слову, с каждым разом «забываемая мной посуда» становились все глубже и больше.

— О, привет! — Алик совершенно не удивляется Жениному появлению. Или профессионально сдерживается, потому что удивляться есть чему. И это нормально! Это вообще положено в подобной ситуации! Что я и продолжаю делать, хлопая глазами и параллельно думая, зачем мне ещё одна розовая щетка? С привычками не поспоришь. Мои щетки на самом деле исключительно розовые. Их четыре. Потому что старые выкидывать жалко. Вдруг понадобится почистить утюг, или ещё чего? После развода я так и не устраиваю цветную революцию. Мое белье до сих пор пестрит всеми оттенками Барби, как и гигиенические принадлежности.

Алик все ещё удерживается мною в коридоре, Женя с любопытством разглядывает нововъехавшую сумку. А я перевожу взгляд с одного мужа на другого и понимаю, что сейчас не хватает только мамы. После развода с Женькой я поставила крест на семейных отношениях, и закопала их глубоко в подвал папиного дома, сложив остатки воспоминаний в мусорный пакет и запихнув среди барахла. Чтобы потом обязательно не найти. И даже не вспомнить. Так как выкинуть не смогла. Потому что мама встала посередине комнаты, воинственно закрыв окно грудью:

— Не смей загрязнять мой газон, — примерно так сказала она, и тогда я тоже подумала, что Евгений не стоит такой чести, и решила похоронить воспоминания о нем заживо, пусть гниют.

Всё попытки мамы найти мне подходящего жениха в последствии не увенчались успехом, так как «подходящие кандидатуры» непременно сравнивались с Женей, и только с его плохими качествами. Как ни странно, излишней вежливостью, которая обернётся вселенским обманом, мужественной привлекательностью, за некой стоит любвеобильность и измены, честным взглядом, что скрывает в себе патологического лгуна, обладали исключительно все. А когда я объяснила свои отказы маме, она посоветовала мне посетить психотерапевта. Но, к сожалению, и у того все перечисленные признаки имелись в достатке, поэтому и от него я ушла, хлопнув дверью.

Звонок в дверь.

Никогда не считала себя глазливой. Но появляется повод засомневаться. Кого еще принесла нелегкая? Лишь бы не маму! А то два мужика в доме. С чемоданами.

Нет, мама, конечно, будет рада, увидев Женьку, она в нем души не чает, только как объяснить присутствие Алика?

Требовательно звонок повторяется вновь. И ещё. И ещё.

Специально не смотрю в глазок, на сто процентов уверенная, это мама. Только знакомый человек позволит себе испускать такую настойчивую трель. На ходу придумываю алиби Алику, мол, квартиру перепутал, и приоткрываю дверь. Полпроблемы решено, остаётся дело за малым, как вытурить руководителя в подъезд, чтобы он вытурился?

На пороге стоит молодой, высокий, пузатый, лысый мужчина в очках и... с чемоданом.

Внутри что-то обрывается и несётся вниз, как скоростной лифт. Ноги подкашиваются, и я хватаюсь за дверной косяк. Трудно определить, радостная это реакция на отсутствие мамы или виной всему очередной чемодан?

— Алла Анатольевна? — Широким жестом мужчина отодвигает меня вместе с дверью к стенке, изучающий взгляд устремляется вглубь квартиры, а я даже не сопротивляюсь. Привыкла.

Он проходит в коридор, и тот наполняется жутким запахом рыбы. Оглядывается. Ставит чемодан на пол. Хмурится при виде Алика, который тоже с чемоданом, и Женьки в трусах и с пастой во рту.

— Меня не предупредили, что здесь общежитие, — вслух высказывает свои мысли.

— Позвольте, — я зажмуриваюсь и давлю на виски указательными пальцами.

— Во-первых, а если я не Алла Анатольевна? — открываю глаза, и уже сама невозмутимость. Брезгливо оглядываю с ног до головы незваного гостя. Тот изрядно помятый. Будто ехал в багажнике автомобиля, и чемодан сверху.

— Во-вторых — какое еще общежитие? — терпение иссякает, так как мужик пялится круглыми глазами, ничего не понимая, хотя единственная, кто тут действительно ничего не понимает — я.

— И в-третьих — ты кто, вообще, такой наглый? — перехожу на ты и открыто хамлю, ибо достали.

— Ах, да. — Мои слова отрезвляют. Мужчина из серьёзного дуба превращается в пушистую ель. Смущённо подкручивает рыжие усы. — Забыл представиться, я от Джульетты Петровны.

«Никак Ромео!» — чуть не выплевываю я.

— Роман Карпович Напорчик.

И я давлюсь слюной, так как мужик протягивает мне потную руку, предварительно вытерев ее о штанину, и смущенно кивает головой в стороны, в знак приветствия всем присутствующим. Ну точно, прорицательница!

«А последнее, это фамилия или признак личности?» — я одними пальцами пожимаю мокрую ладонь, но не произношу мысли вслух.

Замечаю, как у Алика сводит скулы. Он едва сдерживает смех и отворачивается к шкафу. Женька опирается плечом о дверь ванной и чистит зубы... двумя щетками, с интересом наблюдая за развивающейся сценой и капая пастой на пол.

— Простите. Но мы не договаривались на семью, — пытаюсь возразить я, чтобы выпутаться из нелепой ситуации.

— У меня нет семьи. Я только ищу. — Мужчина резко вскидывает голову, вместе с которой, как желе, всколыхивается его живот.

— Ок, — я поднимаю руки кверху и начинаю шумно выдыхать спертый в груди воздух. — А я причём? У меня уже есть два. Третий муж, спасибо, не нужен.

— Джульетта Петровна — мой агент по недвижимости. — Напорчик смотрит на меня, как на умалишённую. Алик открыто ржёт, устроившись на чемодане, Женя внимательно слушает, взбив пасту в пену и покрыв ей подбородок, нос и пол. — Она меня и направила к вам. Правда, не предупредила, что я буду жить не один, но ничего. Так даже веселее. — Он вдруг улыбается. И от его желтозубого оскала становится страшно. Если он находит эту ситуацию забавной, то стопроцентный извращенец.

Значит, Джульетта всего лишь агент.

Вот же дура! Совсем забыла, что сегодня у нас должна была состояться встреча!

Я хлопаю себя ладонью по лбу.

— Джульетта Петровна, к сожалению, прийти не смогла — занятой человек. А я, так как с прежней квартиры выгнали, вот, прямиком на новое место.

Честность — хорошо. «Выгнали» — плохо...

Я чешу нос под прикрытием ладони, и пытаюсь сообразить, что предпринять, но все полезные мысли разбегаются, как тараканы, и в мозгу плавает одна медуза.

— Ну, вы мне подходите. — Ромео же опускает чемодан на пол, еще раз оглядывается по сторонам и потирает руки. Похоже, его нисколько не волнует, подходит ли он мне. Вернее, — он полностью уверен, что подходит.

— А будущие соседи, простите, кто? — вновь вытерев руку о штанину, он протягивает её Алику. Тот делает вид, что не замечает, внимательно рассматривая вешалку.

— Они не соседи. Они — э — мужья. — Следует говорить серьёзно. Чтобы не выглядело глупо. — Будущий и... настоящий.

При этих словах Женька ухмыляется и приседает в реверансе. Под его ногами белая лужа. Но сейчас мне не до него. Надо разобраться с напористым яйцеголовым.

— Двадцать тысяч в месяц. — Напорчик нисколько не смущается от полного игнора со стороны Алика и от моего странного заявления, опять вытирает руку, но уже о рубашку, убирает в карман, достаёт оттуда кожаный кошелёк и переходит в наступление. Видимо, на моем лице ясно написано, что сейчас я пошлю его далеко и навсегда, поэтому он отсчитывает нужную сумму и протягивает мне. — Вы, вроде, так с Джульеттой договаривались?

На самом деле, с Джульеттой мы не договаривались никак. Планировалось, что разговор будет вестись сегодня. Но двадцать тысяч! Это огромная сумма за одну комнату и двух соседей, учитывая, что моя зарплата — пятнадцать.

Алик внезапно икает, Женька давится пастой.

Думать нечего.

— Замётано, — соглашаюсь я. Каких-то месяца три перетерплю.

Перевожу победный взгляд на двух своих фонарей. Они тускнеют, как во мраке тучи. Алику уже не смешно. Женя съел всю пасту. Кстати, с них тоже надо будет плату возыметь.

Облава

Расселив по комнатам новоявленных соседей, я падаю в кресло, закрываю глаза и сжимаю пальцами переносицу. Голова раскалывается, и не помогает даже таблетка обезболивающего, которую я специально разжевываю, чтобы подействовала быстрее.

Сначала Ромео и Алик не могут определиться, какая из двух одинаковых комнат будет чья, а потом Женя вмешивается и заявляет, что его комната все равно больше. Он откровенно над ними издевается, но два пня не замечают иронии в его словах и начинают выбирать между его комнатой тоже. Ромео аргументирует тем, что «кто платит, тот и танцует». На минуточку я влезаю в разговор и охлаждаю его пыл заявлением, что «танцевать» меня никак не получится. Он краснеет и с виноватой улыбкой вежливо поясняет, что «танцевать» хочет лишь комнату. И он действительно проверяет Женино жилище, зайдя в него на полноса. Дальше не пускают крепкие Женины руки, которыми он закрывает дверь. Для подстраховки в ход идет нога. Голая. Потому что полотенце, все еще обмотанное вокруг бедер Красавина, распахивается, выставляя на всеобщее обозрение мохнатое чудовище. Ногу. Трусы он все-таки надевает в ванной. И за это спасибо.

Женино временное пристанище и правда большей квадратуры, так как является библиотекой. Там нет кровати, платяного шкафа, лишь полки с книгами и широкий кожаный диван. Но это самая светлая комната в доме, потому что в ней отсутствуют занавески, и Женя по прибытии выбирает её. Вещи свои он раскидывает на кресле, хотя их, как таковых, и нет. Видимо, Черёмуха выгоняет его наполовину, если не на одну четыреста двадцать шестую, с большой надеждой на возвращение. Когда мы вместе жили, только обуви у Красавина было целый шкаф.

Оценив все преимущества, которых всего одно — избыток солнечных лучей, и недостатки — отсутствие необходимых для нормального проживания принадлежностей и… избыток солнечных лучей, нос Ромео вовремя покидает дверное пространство Жени и вновь проецирует взгляд на комнату, в которой уже распаковывает чемодан Алик. Та совершенно идентична соседней, отличительной особенностью является раритетный шкаф, который не высокий и плоский, со скользящими зеркальными дверцами, а пузатый и короткий, как бульдог, ядовито-жёлтого цвета — подарок отца. Кровати, тумбочки и столы в комнатах одинаковые. Мы перевезли их из бабушкиной квартиры, где они стояли единым гарнитуром. Поэтому, завидя уставшего, но довольно серьёзно настроенного Алика, который перестаёт церемониться и тоже захлопывает перед его любопытным носом дверь, Ромео принимает единственное правильное решение — поселиться там, где осталось. На мою комнату он покуситься не решается. Хотя любопытным взглядом и косит на закрытую дверь.

После исчезновения всех мужских особей в закрытых комнатах, квартира погружается в тишину. Этот переход настолько заметен, что в ушах звенит.

Я сажусь на диван в гостиной, протягиваю ноги на напольную вазу и беру планшет. Следует подвести итоги сегодняшнего дня в письменной форме, так как голова не варит, и упорядочить взбудораженный мозг мысленно не представляется возможным.

Открываю заметки и набираю первую строку:

Минусы.

Думаю с полминуты.

Определённо самый первый из них, что на три комнаты стало меньше. С одной стороны это нехорошо. Ограниченное пространство, будто мне взяли и обрубили руки, ноги и живот, ментально давит. Когда живешь в больших апартаментах, невольно привыкаешь ходить с размахом везде. Такой, своего рода, спортивный марафон. Все три комнаты идут друг за другом ровной сосиской. На противоположной строне коридора моя комната, небольшая гостинная, кухня и туалет. Последние располагаются друг на против друга, и входная дверь. У дизайнера квартиры точно были проблемы с кишечником. Так как первое, во что ты упираешься на входе, — туалет. Дом достаточно старый. Наверное, когда-то эта квартира была коммунальной.

С другой стороны, занятые три комнаты — это так же плюс. Убирать придется меньше.

Голова согласно кивает, вторя мыслям, и я дублирую этот же пункт в плюсы.

Следующий пункт номер два — со мной соседствуют три мужика.

Гарем какой-то. К сожалению, один из них бывший бабник-муж, второй урод-руководитель, а третьего я вообще впервые вижу, но по всем показателям он тоже урод. Причём и внешне.

«Спокойно не поспишь. Внутренняя небезопасность», — записываю ниже. А потом заношу этот же пункт в плюсы: «Со мной соседствуют три мужика. Внешняя безопасность. В такую квартиру точно никто не сунется».

Третий пункт, он же последний, так как портит всё оставшееся настроение, и думать больше не хочется.

«Если родители узнают, выставят всех вон. И меня в том числе».

Ставя точку, я давлю на неё электронным карандашом так долго, что на клавиатуре появляется выбор, среди которого знак доллара.

— Твоя правда, — соглашаюсь с предприимчивым планшетом и повторяю пункт в плюсы.

«Если родители узнают, проблема денег будет решена сама собой».

Подвожу итог путем длиного тире.

Три на три. Пока ничья. Посмотрим, что перевесит.

Далее иду в свой мужской оазис и стучу во все комнаты. Следует созвать кухонный совет, чтобы внести ясность в условия проживания и установить определённые правила сосуществования. Пока соседи недовольно высовывают головы, а потом, ворча, что сейчас придут, уползают обратно, я придумываю нерушимые постулаты. Записыва их на листе, прикрепляю на холодильник магнитным мишкой, чтобы огласить.

Созван-то совет созван, но собирается минут тридцать. Сначала по очереди каждому приспичивает в туалет. Квартира хоть и большая, но туалет один, с огромной ванной. Когда-то это была моя любимая ванна. «Была» — теперь ведущее слово.

Потом Алик долго курит на лестничной площадке, перенервничав в ожидании своей очереди в сортир. Выгоняю его безжалостно, пригрозив половой щеткой, так как тут ему не гинекологический кабинет, и вдыхать продукты переработанного им углекислого газа в своем доме я не собираюсь. На счет туалета, конечно, я не предусмотрела. Но оно и понятно, кто же знал, что в один день мне на голову свалятся три мужика, и все с намерениями пожить. А на Ромео, похоже, напал понос, потому что он заходит целых два раза и подолгу. Я за это время успеваю попить кофе, потом ещё раз попить и, когда приготавливаю себе третью кружку, наконец-то, все в сборе.

Рассевшись за круглым кухонным столом на мягкий диванчик, они внимательно таращатся на меня. Я занимаю место у холодильника и властно оглядываю их. Диванчик маловат, они теснятся на нем, как провинившиеся школьники, но покупать новый я не собираюсь. Да и встречаться вместе тут нам придётся нечасто. Я очень на это надеюсь.

Поправляю волосы, беру в руки импровизированную указку. Поварешка подходит не очень, но это самая устрашающая кухонная принадлежность после ножа. Домочадцы смотрят уныло-предостерегающе. Женя теребит в руках телефон, он уже оделся, и это радует. Любовь к полотенцем у него не платоническая, а самая настоящая, и по дому он в них может ходить целый день. Или без.

Алик что-то жуёт, наверное никотиновую жвачку, и смотрит угрюмо исподлобья. Ромео причесан, умыт и весь во внимании. Он больше всего походит на прилежного ученика. Но, как правило, в тихом омуте не только черти, но водится кто и похуже.

Я делаю глубокий вдох грудью. Воздух кажется тяжёлым, скорее всего из-за одеколона, отдающего мандарином, которым залил весь туалет Ромео. Но лучше так, чем внимать запах его извержений кишечника.

Почему-то вспоминается старый фильм «Кавказская пленница». Мы его часто смотрели вместе с дедом, устроившись под пледом и поедая горячие гренки бабушки. Как там Никулин пел? «Если б я был султан, то имел трех жён. И тройной красотой был бы окружен…» Вот вам и красота! Я поджимаю губы. Серый — вредный, чёрный — бабник и лысый — незнамо кто. Но я все равно чувствую себя султаншей. Хоть они и не мужья вовсе. А так, неправдашние. Несколько из них.

Направляю поварёшку на листок, кашляю разок и с выражением зачитываю:

— Правила поведения в моем доме.

Алик недовольно фыркает, откидывается спиной на Ромео и поворачивается к стене.

Ниче-ниче. Это тебе кара Божья за то, как надо мной измывался в больнице. Теперь я хозяйка: мой дом — мои правила. Будешь тут в тапочках ходить, посуду мыть и мусор по очереди выносить.

Женька подпирает голову рукой и насмешливо лыбится.

Ромео громко хрустит невесть откуда взявшимися сухариками.

«Хрум-хрум-хрум-хрум», — с равномерной периодичностью. И терпеть этот противный звук невыносимо.

— Перестань, — прикрикиваю я. — Говорить мешаешь.

Он удивленно морщится, но жевать прекращает. Засовывает недоеденные остатки в карман, вытирает грязную руку о пижаму, по всей видимости, тоже не первой свежести, и спихивает с себя Алика.

— Итак. — Я опять кашляю. Щеки покрываются румянцем, не люблю выступать в роли оратора, но ухмыляющееся лицо Жени придает сил. Надо поставить всех на место раз и навсегда. — Правило первое: в доме не курить.

Это, похоже, относится только к Алику, так как Женька придерживается здорового образа жизни, а Ромео ни разу за всё это время не закурил.

— Это мы уже поняли, — недовольно ворчит Алик, теперь рассматривая свои пальцы. — Давай, кончай быстрее.

— Она быстрее не может. — Хрюкает Женька, но тут же получает от меня летающей луковицей по голове. И следующее правило специально для него.

— В полотенце и семейных трусах по дому не ходить!

— Но как же так! Алла! — Красавин подскакивает на месте, встряхнув за собой и стол. Самодельная пластиковая вазочка из-под бутылки пепси с одним единственным искусственным цветком предостерегающе покачивается, но не падает. — Ты же знаешь, что других трусов у меня нет!

Я устрашающе на него зыркаю.

— А ты без них, — хихикает Ромео, обнажая жёлтые зубы и вновь доставая сухарики. Мои зыркающие глаза плавно перефокусируются на него, а Алик давится жвачкой и начинает кашлять.

Сарказм, шутка или… только этого мне не хватало!

Женька возвращается на место, обдумывая предложенный альтернативный вариант, но я не хочу развивать эту тему, не настолько же он беспросветный болван. Хотя…

— Третье правило: готовим и убираем по скользящему графику.

— Слушай, Ал, — не выдерживает Алик, — а ты в армии, случайно, не служила? Дедом? Я у тебя тут вообще на несколько дней — проблемку решу и всё, а ты уже план пятилетки нам вгоняешь.

С этим словами он поднимается, с трудом протискивается мимо Ромео. Стол угрожающе приподнимается и ваза все-таки падает. Руководитель же, не обращая внимания на моё возмущённое лицо, направляется в свою комнату. Женька тоже недовольно ведет носом:

— Я вообще тут из-за тебя. Так сказать, не по своей воле. — Тоже поднимается. — Вот Ромео, он сам пришел. Его и запрягай. — И выходит из кухни в коридор.

— Женька! — кричу ему вслед, но он не оборачивается, надевает туфли и хлопает входной дверью. Моей дверью в моей квартире!

Стены в доме старые. Да и самому дому, наверно, лет сто. Квартиру папа купил у какого-то умирающего деда. Наверное последнего выжившиго из всех комунальцев. И от сильного стука дверью мою голову присыпало штукатуркой!

«Убью, Красавин!»

Лицо начинает гореть, но так просто меня из себя не вывести. Когда надо будет, сама выйду! Я, прикрыв глаза, делаю глубокий вдох.

Ромео всё время подозрительно тихо сверлит меня взглядом.

Всё-таки хорошо, что два липовых муженька рядом, а то странный парень какой-то. Неизвестно, что у него на уме? А может, вообще маньяк? Надо позвонить Джульетте, потребовать рекомендации: откуда он там, дату производства, срок годности, техпаспорт, инструкцию по эксплуатации. Так как он сообщает, что все документы у неё. А без них никак. Ученая уже… Женькой.

— Аллуша, — внезапно произносит он. — Можно тебя так называть?

— Нет, — вздрогнув от неожиданности, я кидаю на него взгляд, предназначенный убивать. Магнит не выдерживает, и мой список падает на пол, а вместе с ним и настроение. Аллуша — только этого не хватало. Хотя, как меня раньше не склоняли. Вроде бы имя такое светлое — Алла! А успела побывать и Алладьем, и Алашкой и даже Алкашкой. Но вот Аллушей. Похоже на Клушу. — Зови меня только Алла! Не Алл, не Элл, никаких сокращений в моем имени я не потерплю!

Под кожей проносится холодок. И чего я так на него взъелась?

Откладываю поварешку на кухонный шкафчик и провожу ладонями по лицу.

— Ок. — Рома поднимает руки вверх, потом смотрит на свои грязные от сухарей пальцы и опускает их под стол. Хорошо, что опять не о штаны. — Ты только не нервничай, Ал. Лла. А то потом морщинки появятся, пластику делать придется, а там очереди знаешь какие? — Неуклюже поднимается с диванчика, возвращает упавшую вазу в вертикальное положение. — И деньги немалые. А я тебя по блату не пущу.

И, подмигнув, собирается тоже выйти из кухни, но не получается, так как по неосторожности наступает на мой скользящий график, улетевший ему ноги, спотыкается и падает на сервировочную тележку, выезжая на ней в коридор.

«Потому что нечего нос задирать! Пластический хирург нашелся! Медбрат ты в лучшем случае. Научился пинцетом усики из носа выщипывать и тоже мне, сказки рассказываешь…»

Поток моих мыслей прерывает удар. Это Рома опять попадает в туалет, но уже не по своей воле.

А я решаю, что придётся воспитывать своих домочадцев иным способом. На ум приходит гениальная идея, но звонит телефон, и мамин голос громко, четко и прямо в ухо оповещает, что через пять минут она будет у меня.

Трубка падает из рук, и мне хочется поскорее к Ромео. В туалет. Синдром неожиданности творит с кишечником невообразимые вещи. А маме, конечно, за месяц не пришло в голову, как именно сейчас навестить свою дочь. Похоже, у моего ангела хранителя сегодня выходной.

Гарем

Это просто кино! Нет, ну действительно, такое бывает только в фильмах. Может, поэтому я и ориентируюсь в секунду, посылая всех новоявленным домочадцев в шкаф. Вернее, в шкафы. Вместе с их чемоданами.

С Ромой никаких проблем не возникает. Он, видя моё вспотевшее красное лицо как-то сразу и очень быстро соглашается без лишних вопросов, привычка, наверно. Алик же начинает вялое сопротивление, да и шкаф в его комнате оказывается гораздо меньше — ну, извиняйте, не по мужским телам подбирала — но звонок в дверь срабатывает лучше гудка паровоза. На всякий случай я припугиваю его заявлением, что представлю маме в роли жениха, если останется так сидеть. Вида, что испугался, он не подает, но в шкаф запрыгивает резво, скрючивается там в три погибели, ругается и материт черта бабушку по чём свет стоит, а я закрываю за ним дверцу... на ключ, чтобы не вывалился невзначай. Хорошо, что Женя ушел, а то в его случае только на люстру: комната, что он себе выбрал, рассчитана под кабинет: ни шкафов, только книжные, ни кровати, лишь один большой кожаный диван, под который, увы, тоже не залезть, даже штор нет.

Итак, расставив всех по местам, глубоко выдохнув и вдохнув, я поправляю вещи, приглаживаю челку и открываю дверь.

На пороге, как и ожидалось, мама. Рядом с ней — чучело огородное: красные волосы, серьга в носу, чулки поверх шорт, полоска на талии вместо юбки, лифчик поверх майки — здрассте, я ваша тётя.

Вот уж, действительно, здрассте, только не ваша тётя, а... Как за три года можно так отмахать? Я помню её маленькой девочкой с двумя серебристыми косичками.

— Лёлька. — Мать расценивает мой растерянно-приветствующий взгляд, как приглашение войти, и подталкивает нерадивую родственницу пинком под зад в коридор.

— Вот, учиться надумала. Поступать в институт приехала! — Моя мама строгих правил, и, находясь рядом с таким чадом из Ада, она заметно дымится, хоть костёр разжигай. — И куда твоя тётка в деревне смотрит, что такую чучельню в город пустила?!

Быстрым шагом она проходит в гостиную и плюхается на плюхательный диван. Берёт первый попавшийся журнал со столика и начинает обмахивать им лицо. Из глаз молнии, изо рта — огонь.

— Вот, принимай сестрицу на перевоспитание. Места много, мозгов еще больше. Переодевай, перекрашивай, чё хош с ней делай, только дай нормального ребенка увидеть, чтобы спокойно в институт отвезти.

— Теть Петь, ну хватит вопеть. — Девчонка закатывает глаза и выдувает крашеными синими губами огромный розовый пузырь.

Теть Петь?! Вообще-то, мою маму всю жизнь Наталья Петровна зовут. Никакой Петей она никогда не была. Или это, типа, по-батюшке? Дур дом!

«Теть Петь» тоже, как и я, ошарашено открывает рот.

— Я ж эт, специально. Куда перекрашвать? Эт ж прикид такой градской! Я стока денег за нго отвлила! — продолжает разъяснять нам Лёля.

Ну, если в деревне так городскими прикидываются, то точно, чтобы коров пугать.

— Хватит говорить, как пьянь подзаборная, — не выдерживает мама. — И стой нормально: руки по швам, ноги собери вместе и не шатайся.

Она бывшая завуч школы. Имеет хороший опыт.

— И жвачку выплюнь! Где ж глаза моей Маруси?! Совсем девчонку распустила. Сейчас же ей позвоню!

С этими словами она поднимается с дивана и решительно направляется к телефону.

— Не надо, тётя Петь! Маманька же меня сразу обратно заберет! — Лёля стягивает с себя розовые очки и роняет потрепанную сумку на пол.

— Не называй меня тётя Петя! — взвизгивает мама, стукнув трубкой по столу.

— А как?

— Тётя Наталья Петровна!

М-да. Отсутствие общения с племяшкой налицо. Если я последний раз ездила к ним в гости три года назад, то мать свою сестрицу не навещала уже, наверно, лет десять. А всё потому, что разлад у них вышел на рабочей почве. Одна завуч у городских, другая директор у сельских — размолвки, так сказать, в порядках воспитания. И сейчас с довольным лицом победителя мама стоит и лицезреет свою племянницу, в душе точно ликуя — вырастила, мол, директор хренов, — и уже представляя, как будет отчитывать младшую сестру-директрису за растление малолетних, а именно своей дочери.

— Теть Наталья Петровна. — Бедная Лелька закусывает губу и тянет свою шевелюру вниз. — Только не звоните маменьке, она же не в курсах. — Парик падает на пол и перед нами появляется ангел с серебристыми волосами, точь такими, какими я их помню, только еще более кучерявыми и уже подстриженными. Ну и что, что с синими губами и кольцом в носу. Кольцо тоже оказывается обыкновенной клипсой и легко снимается с маленького курносого носика.

— Не надо маме звонить. А то она меня убьет. Она ж не знает. Я весь этот прикид в тайне от нее купила и в поезде переоделась. Подружка сказала, что по-другому туть не ходют.

Добрая подружка. Не удивлюсь, если она и продала ей сей прикид. Бедная девочка. Совсем, видно, жизни не видела в своей деревне. Тётя Маруся уехала из города одиннадцать лет назад. Муж от нее ушёл, а в селе предложили должность директора школы, вот отчаянно и бросила всё, укатив подальше. За школу, надо признаться, взялась обеими руками — всю злость на мужа вложила в работу. И добилась-таки признания. Подняла из статуса простой сельской до районной. В общем, работа работой, а девчонку свою забросила, да не в том плане, что не нужна она ей стала, а дома забросила, без телевизора и интернета, чтоб не повадно было, хоть и не бедствовали, и на ключ закрыла. Поэтому и удивляюсь я, когда вижу сей чучело. Ведь три года назад Лёлька была тише воды, ниже травы с двумя косичками, хоть и училась уже в девятом классе. Но теперь-то понятно, с чем сии глобальные перемены связаны — подружка шальная насоветовала. Хоть это радует. А то я напрягаюсь от мысли, как с таким попугаем в свет выходить? Даже забываю на время, что у самой в доме гарем мужской поселился. Но не надолго, так как из комнаты Алика раздается жуткий шум, потом треск, а потом чертыханья самого Алика Идиотовича!

Мы втроём - мама впереди - тут же кидаемся на звук. Алик сидит на полу в обломках шкафа, вся комната заполнена сигаретным дымом и опилками. Похоже, решил покурить в замочную скважину, да не рассчитал чуток, задохнулся, закашлялся, а так как дверь заперта на ключ, просто выломал её собой... гад!

Говорила же папе, не тащить в дом всякую рухлядь, но тогда-то он не знал, что мне придется в неё мужика прятать, да ещё такого, что курить там удумает!

Мама в шоке переводит взгляд с меня на новоявленного шкафогромителя и обратно, готовясь упасть в обморок и совсем забыв про нерадивую племяшку.

— Что это? — наконец спрашивает она, и непонятно, что конкретно имеется в виду: Алик, или шкаф, или Алик в шкафу? Состояние на грани нервного срыва. Она же не знает, что в другой комнате у меня ещё один спрятан. Только бы у Ромео понос не возобновился.

— Плотник. — Я тут же придаю лицу самое непринужденное выражение и пожимаю плечами. И где так врать-то научилась? Сама себе противна. — Он замок в шкафу чинил...

— Замок, — повторяет мама мои слова, оглядывая разгромленную комнату с вырванными в корень и раздробленными вдребезги, валяющимися на полу дверцами от шкафа. — Хороший способ... чинки замков.

Алик растерянно переводит взгляд с одной на другую, по очереди оглядывая всех нас. Чувство, будто он пребывает в трансе от табачной интоксикации. С грохотом вывалившийся следом чемодан приводит его в чувство, а у меня подкашиваются ноги.

— Плотник, — опять повторяет мама, — а это, значит, его чемодан инструментов? — И негодующе смотрит на меня. Хоть я и большая девочка, у нас в семье заведено так, что никаких посторонних мужчин в дом без согласия родителей приводить не разрешается. Это оговаривается при передаче квартиры в мое личное пользование, и пока данный закон никто не отменял. В голове заходят шарики за ролики от незнания, как объяснить маме столь длинную предысторию нашего знакомства с Аликом и как я докатилась до такой жизни, что завожу себе фиктивных мужей.

Но ужасный грохот, видимо, будит моего ангела-хранителя, так как дверь отворяется и входит Женька.

— Здрассте...

Для него наше сборище и погромище — большая неожиданность, для меня же он начинает сиять как свет в окошке. Несмотря на то, что он жуткий бабник, мама его очень любит. Вот и сейчас, увидев, она расплывается в милейшей улыбке:

— Женечка! Неужели это ты?! — и, преступая через щепки, выходит на встречу с распростертыми объятьями. — Миленький, а возмужал-то как!

Женька замирает на месте, будто его вкопали в пол, с ужасом разглядывая сидящего на полу Алика в обломках шкафа и пытаясь сообразить, что же произошло.

— Ах, душечка, как же хорошо, что вы с Аллочкой помирились.

«Спасенье!» — Я смотрю на Женьку и кричу взглядом: «Да! Скажи да!». Но тот сконфужено улыбается, и приходит моя смерть:

— Да нет, Наталья Петровна, вообще-то, мы...

— Ох, голубки ж вы мои, скрываете от мамочки! А чемоданчик-то... твой. — Мама лукаво подмигивает ему и нежно треплет ладошкой по щеке, к счастью, совершено не обращая внимания на его слова и на плотника Алика. А я тем временем подхожу и хватаю нерадивого муженька за руку, делаю радостное лицо и что есть мочи сжимаю его пальцы. На всякий случай еще наступаю пяткой на носок огромной лапищи, чтоб понятней стало.

Женька ойкает, а Алик под шумок на четвереньках доползает до чемодана и пытается запихнуть его обратно. Спрашивается, зачем? Наверно, ещё под действием никотинового шока. Но неудачно: чемодан пукает, пыхает и открывается, выплевывая на пол вместе с трусами и майками несколько открыток «приглашения на свадьбу».

Думаю, Алик собирается со мной это обсудить. Когда-то. Во всяком случае, очень хочется верить. Но мама тоже видит это!

— Ах, божечки! — театрально шлепает она себя по щекам. — Ребятки, это должен был быть сюрприз?

И, прикрывая глаза рукой, пятится на выход:

— Я ничего не видела, ничего! Вы собирайтесь там сами, а потом всё нам с папой расскажете. Но имейте в виду, что я заранее «за-за-за» и очень счастлива.

Напоследок она ещё раз строго зыркает на бедную Лёльку, позволившую себе в этой суматохе сесть на пуфик у зеркала, и уходит.

И что теперь?

Я устало опускаюсь на пол.

Трое мужиков, как снежный ком на голову, плюс хиппи-Лёлька, которая, слава богу, не хиппи. Танька думает, что Женька всё еще мой муж и мы крутим любовь, Женька на меня обижен, Ромео подвержен приступам поноса — кстати, как там бедный шкаф? — папа думает, что я никчемный доктор, мама, что мы с Женькой помирились, и у нас намечается свадьба, а на самом деле свадьба намечается с Аликом, который мне и не жених-то вовсе, а... плотник!

_______

Мнение гадкого критика JohnAteTheApple:

Ромео — мексиканец с оранжевой кожей, жёлтыми зубами и одевается, как индус.

Женька и Алик — один человек с двумя головами.

Алла — короткая, худенькая с пипетками на месте грудей, рыжие волосы — два хвостика.

Танюська — супер-модель на шпильках с короткой каре-стрижкой «каска» (хотя она вообще-то кучерявая с длинными волосами)

Светка — не представляется никак.

Лёлька — мама из фильма «Чумовая пятница».

А как себе их представляете вы?

Лохотрон - трон для лохов

Я тяжело съезжаю по стене на пол. Женька опускается рядом. Лёля сидит на пуфике и не двигается, как серебряная статуя, лишь хлопает огромными глазами в подтверждение того, что жива. Алик собирает в чемодан разбросаны вещи, и лучше бы он упаковывал в него себя. Ромео не слышно. Может, уснул в шкафу? Или задохнулся? Хотя, если Алик умудрился там курить, значит, кислорода предостаточно.

Уставший выдох — всё, на что меня хватает. После него чувствую себя сдутым шариком, из которого высосали весь гелий и сейчас кто-то веселится от души. Только мне не до смеха.

Женька кладет пудовую руку на моё плечо, и от такого дружеского жеста тело перекашивает в его сторону: сила тяжести побеждает силу негодования.

— Ты что, мать, до сих пор не сказала своим, что выходишь замуж? — вопрос риторический. И без ответа понятно, что тут, как и почему.

Я поворачиваю к нему голову.

— Отстань, а? — и скидываю ладонь с плеча.

Вот, кто причина моих бед! Злодей века! Копна шелковистых волос, покрывающих непробиваемую башку. Пара карих глаз, смотрящих притворно ласково и добродетельно.

Хмурю брови и поднимаюсь с пола. Надо срочно придумать, как исправить положение. Только думалка от перегрева сломалась.

— Иди сюда, Лёля, — зову сестрицу, открывая дверь своей комнаты. — Пока поживешь здесь.

— А ты где? — догоняет меня выкрик Женьки.

Поворачиваюсь, желая убить его взглядом. Но у него непробиваемый панцирь. Приподняв бровь, он смотрит то на меня, то на свою комнату. Намёк не понят. Вернее, я не собираюсь его понимать, так как глупее быть не может: согласиться жить с бывшим мужем в моей библиотеке, которая его, в нашей квартире, которая моя, на диване, который диван!

— В гостиной перекантуюсь, — отвечаю я быстро, пока он не озвучил свои мысли.

Лёля сползает со стула, берет чемодан и семенит ко мне. Взгляды обоих мужей тут же устремляются на неё. Вернее, под неё. Так как пупочная юбка ничего, кроме пупка, не прикрывает. Не помогает даже расстрел глазами в упор. Они вообще не замечают меня. Леля, почувствовав столь пристальное внимание, ускоряет шаг и буквально заскакивает в мою комнату.

Освободив ей две полки в шкафу, я по-быстрому объясняю, что выход не находится там, где вход, и шляться по дому, тем более в таком виде и когда меня нет, ей не позволяется. Лишь попить воду и в туалет. Желательно оба действия совмещать. Для подышать воздухом есть балкон. Так как общение с мужиками, находящимися в доме, опасно для здоровья. Моего.

Леля меня понимает. Её все ещё горящие испугом глаза смотрят немигающе внимательно, а это значит, что главное она усекла. Про то, зачем у меня в доме столько мужиков — не спрашивает. А значит и объяснять не обязательно.

Когда я выхожу, в комнате Алика застаю собранный чемодан. И Алика. Вернее, наоборот. Так как по сравнению с чемоданом руководитель выглядит опрятнее. У первого от падения разъезжается замок, и он злобно смотрит на меня, как огромный бульдог, высунув серый галстук из не смыкающихся челюстей.

— Придётся чинить, — ловит мой взгляд Алик, но я уже фокусируюсь на разгромленном шкафу. Псевдо-жених поджимает губы и чешет рукой затылок:

— На счёт этого не переживай. Я тебе новый куплю, — говорит он бодро, но я тяжело вздыхаю. Он просто не знает, что это за шкаф. Он достался мне по наследству от бабушки, матери отца. И теперь поди докажи, что сию рухлядь я не специально разрушила. Хотя доказать-то как раз несложно. Есть неопровержимый свидетель — мама. Но от этого только хуже. Лучше бы я сама его кувалдой разбила. Ведь объяснить, почему будущий муж-плотник курить там удумал, а потом разломал вдребезги, гораздо сложнее!

Алик в задумчивости пинает чемодан ногой, и как по команде из того выпадет на пол злополучная открытка.

— А, вот, собственно... — Он нагибается, поднимает её и протягивает мне. — Это тебе.

На белом картонном листе переливаются серебристые буквы: «Приглашение на свадьбу Геннадьевна Александра Владимировича и Белой Аллы Анатольевны».

Я не сдерживаюсь и давлюсь нервным смешком. Не каждый день тебя официально приглашают на собственную свадьбу.

— Решил, понадобится. Вот только не ожидал, что знакомство с будущей тещей произойдет таким образом, — в голосе Алика сквозят нотки оправдания. И насмешки. Как ему удается совмещать столь несовместимые качества — загадка.

— Вернее, я вообще не предполагал с ней знакомиться, — продолжает он, уже явно ухмыляясь.

— А пришлось, — заключаю я. Очень серьёзно. Так как мне не весело. Ведь я совершенно не планировала выходить за кого-то замуж. Тем более, на один день. И посвящать в это родителей. А именно, маму. И все было бы хорошо, если бы этому кому-то внезапно не приспичило вывалиться. Из шкафа. И теперь он для нее плотник. На всю оставшуюся жизнь. И никуда от этого не деться.

— Людочке и своим я уже раздал, оставшиеся твоим... — продолжает Алик, не обращая внимания на мой сарказм и длинный внутренний монолог, который сопровождается покачиванием головы, притопыванием ноги и прожиганием открытки взглядом.

— Стоп. Как раздал? — вздрагиваю я. Теперь уже вслух.

Мозг размораживается, и я опять в состоянии различать буквы. Ё-мое! Да там уже дата и время проставлены. И не какой-то халам-балам месяц, а через десять дней!

— Какого черта? — сдерживать эмоции больше не удаётся. Слюна бьёт ключом, и я с трудом проглатываю ее, сделав несколько поступательных движений горла и открыв рот. Сумасшедших бульдогов становится двое. Чемодан и я. Если бы я могла разорвать Алика зубами на части и не повредить себе челюсть, я бы это сделала.

Но руководитель расценивает моё взбудораженное состояние иначе. Он надменно закатывает глаза, и вместо «Алика в шкафу и в опилках» вновь появляется «Алик Великолепный, Всемогущий».

— Все схвачено, за все заплачено, — он складывает руки на груди и прицыкивает уголком рта. — Завтра со своим ненаглядным, — косится на дверь кабинета, где закрылся Женька, — идёшь и по-быстренькому приводишь в порядок бумаги.

— Но как?! — избыточное слюноотделение прекращается, но я все ещё не могу нормально соображать. Мозги плавают в какой-то каше, и как бы я ни тужилась, в голову не приходит, каким образом он смог противную ЗАГсовскую тётку на согласие уломать? А когда приходит, я морщу нос и рот, жалея о том, что вовремя не наложила на раздумья вето.

Алик, заметив мои мысленные потуги и не протекающий гладко родовой процесс истины, приходит на помощь, объясняя, что помог ему заведующий ЗАГСа. Его жена наблюдается в нашей консультации и это, своего рода, благодарность за услуги, предоставленные ей. Что за услуги, и стоит ли за них вообще благодарить Алика Бабниковича — вопрос спорный. Но теперь другая проблема ложится не ребром, а пяткой: как моей семье это преподнести? Ведь маман от радости наверняка уже растрепала по секрету всему свету, что Аллочка с Женечкой женятся. Только так, чтобы больше никому! Из «никому», скорее всего, не осталось никого. И как теперь быть, если свадьба на носу, а предполагаемых женихов двое?

Медленно голова превращается в сундук строительных инструментов, который везут в УАЗике по ухабам. Сначала начинает постукивать молоток, равномерно и прямо в виски, а затем, плоскогубцы, гвозди и отвёртки.

Я зажимаю пальцами переносицу и сильно жмурюсь. Следует сосредоточиться и остановить УАЗик. Но как это сделать, если за рулём Алик?!

— С тобой все в порядке? — осведомляется поухабный водила.

Подавляю в себе вопиющее: «Не-е-е-е-е-е-т!» — и шиплю в ответ, тщетно пытаясь избавиться от треска и шума в голове.

— Пошли, — Алик не реагирует на моё недовольство, крепко ухватывая под локоть и поворачивая к двери. — Думаю, тебе следует освежиться.

— Какого?.. — вырываюсь я, но он не отступает и подталкивает со спины.

— Пойдем, пойдём, выпьем чего-нибудь.

Сдаюсь. Я так вымоталась за этот день, что выпить чего-то освежающего действительно стоит. А дома в холодильнике только томатный сок Ромео и минералка Жепусика.

В лифте спускаемся молча. На улице уже стемнело и, выйдя на первом этаже, мы оказываемся в тёмном тамбуре подъезда. Единственная лампочка, освещающая помещение, не горит. Я чертыхаюсь и достаю из кармана телефон, чтобы включить фонарик, но Алик неожиданно останавливает меня за руку:

— Ал-л, подожди...

Его хриплый голос во мраке звучит неестественно леденяще.

Кожа покрывается мелкими пупырышками, и в мозгу оживают картинки десятилетней давности, когда соседский мальчишка точно так же решил меня поцеловать. Рефлекторно-защитная реакция сработала на ура, и я потом долго вспоминала свой первый поцелуй с почтовым ящиком, так как, резко отвернувшись от парня, въехала зубами прямо в железную конструкцию. Кровяка с разорванной губы хлестала по всему подъезду, а пацан от страха, вместо того, чтобы позвать на помощь, решил не трепать себе нервы и упал в обморок — тряпка. В общем, закончилось все благополучно: четырьмя швами на губу и пятью поджопниками от папы. Последние достались не мне, а неудачному целовальщику. У меня же после этого возникла мужикофобия: все парни при тесном контакте ассоциировались с почтовыми ящиками, поэтому первый настоящий поцелуй произошел намного позже, с Женькой, потому что тот представился, как шкаф.

Вспомнив это, я вздрагиваю. Рука все ещё находится в крепком захвате Алика. Глаза понемногу привыкают к темноте, и я могу отчётливо различить его нос и губы, находящиеся опасно близко.

Только не так! Только не здесь! И, само собой разумеется, не с ним!

— Ал-л, — Алик чувствует мое напряжение и ослабляет хватку. — Учитывая ситуацию, в которой мы оказались...

Я освобождаю запястье и пячусь назад, но упираюсь в стену. Он передвигается за мной. Его силуэт в темноте кажется огромным и будто нависает надо мной. Затихший сундук с инструментами проваливается в сердце. То послушно подчиняется ударам огромного молотка и начинает бухать так быстро и громко, что не услышать его может только глухой.

Нравится ли мне Алик?

Впервые меня посещает подобная мысль. Но разве это вопрос?

Легко!..

Легко что?

Нет?

Да?

Оказывается, на этот счёт я пока не разобралась. Как-то не представлялось подходящей возможности. В большинстве случаев мы с ним либо ругались, либо ругались. Я даже не задумывалась о нем, как о подходящем кандидате.

Видимо, он тоже адаптировался ко мраку, так как смотрит мне прямо в глаза.

Близко. Очень близко. Настолько, что я чувствую его дыхание, пропитанное смолами недавно выкуренной сигареты. Начинает чесаться горло, и я проглатываю слюну. Оказывается, громко можно не только жевать, но и глотать. Я вжимаю голову в плечи, но сглатываю ещё раз, чтобы не начать кашлять.

Алик молчит. И я понимаю, насколько нелепо и глупо выгляжу со стороны, да и вся эта ситуация до ужаса идиотская, но я стою, как истукан, давясь слюной, ссутулившись, как суслик, и ничего не могу с собой поделать. Или не хочу?

Его губы не растянуты в привычную ухмылку, во всяком случае, так мне кажется, и выглядит он непривычно серьёзно.

«Неужели надумал опять предложить руку и сердце?!» — посещает очередная нелепая мысль. И откуда они берутся?

— Ты знаешь, что у тебя глаз косит, когда ты нервничаешь?

Я готова услышать что угодно. Но только не это.

Безумный сериал, который успевает зародиться в голове, заканчивается, так и не начавшись.

Я непонимающе хлопаю ресницами, а на его лицо возвращается саркастическая ухмылка.

Он приближает ко мне лицо, прикладывает ладонь трубочкой к своим губам и шепчет в нее, будто в рупор:

— Алла, подъезд вызывает Аллу!

От обиды заедают веки, и я начинаю быстро хлопать ими, как «дворниками» по стеклу. Хотя, на что обижаться? Повелась на очевидное невероятное, а потому что нечего слюни распускать. Ведь это же Алик. Говнянович, Насмешкивателевич и Издевательвичвич. Кошмар. Такое даже в голове выговорить сложно.

— Ал-л, — Алик опять напускает на себя серьезность. — В общем, я хотел сказать...

Но с улицы раздается визг тормозов, будто кто-то специально решает проверить их на прочность, а затем хлопает дверца машины и, словно по мановению волшебной палочки, в тамбур вливается свет. С улицы. На пороге стоит ангел с черными крыльями. Вернее, чёрт. Волосы девушки блестяще-смоляного оттенка, и я с непривычки жмурюсь то ли от внезапно появившегося освещения, то ли от идеального очертания её фигуры. Стройные ножки обтянуты джинсами-скини, блузка свободно свисает на бедра, но не скрывает, а подчёркивает тонкую талию, ровные длинные пряди опускаются на грудь. На дисплее её телефона мигает набранный номер, и почему-то у Алика начинает звонить телефон.

— Александр Владимирович? — фамильярно обращается она к одному из нас, так как единственный мужского рода с таким именем тут Алик, но смотрит она почему-то на меня.

Алик меняется в лице, но не от того, что напуган, скорее, слишком удивлён.

Девушка отключает телефон, и трель на телефоне руководителя прекращается тоже.

«Они явно знакомы!» — поражаю я себя дедуктивными способностями. И Алик, не желая меня разочаровывать, раскидывает руки в стороны и, громко рыча, подходит к девушке. Та реагирует визгом, прыгает к нему на шею, и они кружатся на месте, а вместе с ними и я. Приходится впечататься головой в стенку, чтобы не упасть.

Какой же я лох!

Нашествие зомби

— Это Лика. — Алик, натянуто улыбаясь, поводит красотку ко мне. Я уже пришла в себя, так как выходила ненадолго, и, оторвавшись от стены, хмурю брови и растягиваю в тугой улыбке рот. Получившаяся мина призвана отпугивать и обращать вспять всех встречных.

«Кто она? — скрежещет в ухе слева. — Может, родственница, — вторит металлом справа, — подруга или жена?!»

— Моя сестра, — Алик настороженно следит за выражением моего лица. Казалось бы, достаточно темно, но я повернута ко льющемуся с улицы свету, где так некстати кто-то прямо перед подъездом поставил фонарь.

С глубоким вдохом собираю себя по песчинкам в бесформенную лепёшку, которая не настроена на приятное общение, но на неё уже можно спокойно смотреть. И какое мне дело до личных отношений Алика? Что за клин вбился в мою бошку за эти несколько минут?

Встряхиваю головой, отгоняя остаток странных эмоций, и протягиваю девушке руку. Она в свою очередь свою. И даже рука у неё идеальна: пять тонких, ровных пальчиков со светящийся кожей и голубым лаком на ухоженных ногтях.

— Привет. Рада познакомиться. — Тень скрывает её лицо, но голос радует отсутствием сарказма. Интересно, это передаётся по наследству?

Они совершенно непохожи. Даже при тусклом освещении видно, что они полная противоположность друг друга: он — высокий, широкоплечий и наглый, она — миниатюрная, приветливая и спокойная. Он смуглый, она с бледной кожей, а волосы, явно, крашенные.

— Привет. — Я киваю, решив, что достаточно пялиться и пора отвечать.

— Мне Алик много про тебя рассказывал, — кокетничает она, склонив голову на бок.

— Правда? — удивляюсь я. Брови медленно объезжать на лоб, а за ними веки и левый уголок рта. С чего бы Алику рассказывать про меня?

— Нет. — Она хихикает так задорно, что хочется тоже рассмеяться, но до меня вовремя доходит, что смеяться буду над собой. Алик закатывает глаза. — Шучу. Он очень скрытный малый.

Лика поворачивается к брату и хлопает его ладонью по плечу. А я не понимаю, где именно она шутит, поэтому поступаю так, как всегда в подобных ситуациях — стягиваю разъехавшуюся улыбку в гармошку, неопределенно хмыкаю, все-таки они действительно брат и сестра, и произношу многозначное:

— М-да...

Лика ожидает пояснений, но я молчу. Перевожу взгляд на Алика, надеясь на помощь, но без толку. Он ухмыляется и наслаждается моим конфузом, предоставляя распутывать ситуацию самой. Вот только как это сделать, чтобы ещё больше не запутать?

— Ну, я пойду, — шмыгаю я носом, решив, что самый лучший выход там, где вход.

— Куда? — не отлипает Лика. В конкурсе на мисс бестактность первое место её. — Вы же куда-то шли вместе? Можем...

— Нет, — обрываю я её поток мыслей. — Мы уже пришли.

И я действительно пришла. К выводу, что незачем было куда-то идти. Но ладно.

— К сожалению, я очень спешу, так что, извините, — я протискиваюсь между ними, Лика отодвигается в сторону, Алик стоит, как шкаф. Приходится задеть его плечом.

— Куда? — повторяет она, не желая оставить меня в покое. И что за любопытное создание?

— Борщ, — бормочу я первое, пришедшие на ум. Мысль долетает из желудка, так как вспоминаю, что сегодня ничего не ела. Но совсем не вовремя.

— Меня ждет борщ, — добавляю более уверено, на всякий случай не оборачиваясь.

По короткому смешку за спиной и кряхтениям Алика понимаю, с борщом переборщила.

— Борщ? — догоняет меня удивлённый вопрос почемучки.

— Лика, оставь человека в покое, — вмешивается Алик. — Пусть идёт.

«Не очень-то вежливо с его стороны, спроваживать невесту», — проносится в голове. От этих мыслей аж вздрагиваю. Еще чего, невесту! И как я вообще могла такое подумать? Но объясниться все-же стоит. Поэтому я останавливаюсь в дверях подъезда и поворачиваюсь. Отчётливо вижу лица своей недосемейки. У Алика поджаты губы, у Лики вздернуты брови.

— У меня борщ. На плите забыла, — поясняю я. Для большей убедительности делаю вращающие движения рукой, будто мешаю что-то поварёшкой, и выхожу на улицу.

— Хей, — раздается за спиной смеющийся голос Алика, — а борщ?

Стискиваю зубы до боли в скулах. Мог бы и промолчать. Останавливаюсь на полушаге и медленно поворачиваюсь к нему.

— Борщ. У мамы, — специально чеканю каждое слово.

Он смотрит на меня, не мигая. Фонарь светит ему в лицо, и теперь я отчётливо могу разобрать каждую эмоцию, которых всего одна: насмешка.

Лика поочередно косит глазами с меня на брата, ожидая развязки диалога. Но мы продолжаем молчать. Иногда взглядом можно сказать гораздо больше, нежели словами.

Алик сжимает губы в тонкий минус: «Вот дура».

Я наоборот их выпячиваю, мол: «Дурак дурака видит из далека».

Он приподнимает уголок рта и цыкает языком: «Кресло тебя ещё ждёт».

Я гордо откидываю волосы с плеча: «У тебя кресло, у меня Людочка».

Зачем стою, зачем смотрю, вопрос без ответа. Но ещё непонятней, зачем смотрит он? Мог бы давно повернуться и уйти, но, похоже, он не хочет уступать даже в этом. На время он забывает про Лику, а я, соответственно, про борщ. И так мы не отпускаем друг друга взглядами минут пять, словно играем в гляделки — гинекологический детский сад.

Глаза стекленеют настолько, что щека становится влажной. Неужели слезы? Ан нет. Дождь. И не просто дождь, а целый ливень обрушивается на меня. Словно небу надоело за нами наблюдать, и оно решает прекратить спор подобным образом. Вскрикнув, я накидываю на голову капюшон от кофты, пути назад нет: подъезд оккупирован руководителем и его нежданчиком, — и устремляюсь к остановке, надеясь пролететь между каплями и не намокнуть.

Мама, так мама, борщ, так борщ. Ловлю первую попавшуюся машину и еду в кинотеатр. А почему бы и нет? Сто лет уже там не была.

В небольшом, практически пустом зале тепло и уютно. Я развешиваю позади себя намокшую кофту и утопаю в мягком кресле. Когда гасят свет, теряю счет времени и расслабляюсь полностью. Фильм, на который попадаю, дарит мне самые чудесные два часа сна за прошлую неделю. Учитывая передряги с переездами, мужьями и свадьбой, я вообще перестаю спать.

О чем фильм, не знаю. Покупаю билет, даже не взглянув на название. Какая разница? Лишь бы где-то пересидеть. Когда просыпаюсь, в голове чисто и светло, будто дождь и там помыл все от грязи. Наверное, лёгкая, не напрягающая мозг комедия, сладко одурманив, убаюкивает мои чувства.

Выхожу из кинотеатра с улыбкой на лице. Поднимаю взгляд на афишу: «Зомби апокалипсис».

«Это и есть то, что я проспала?» — останавливаюсь от удивления. Дождь прекратился, на улице свежо, пять маленьких лампочек освещают огромный серый плакат, где угрожающе высятся полыхающие в огне мегаполисные высотки, и среди них уродливые существа с безумными глазищами, глядя на меня, будто кричат: «И ты посмела на нас наспать?!»

Один из них, справа, широко разинув пасть, готовится к прыжку. Он жутко напоминает Алика. Такой же самоуверенный и наглый, прыгающий по головам. Другой, чуть подальше, с крышкой канализационного люка в зубах — Ромео. А на высотке, пожирающий вертолёт — Женька.

— Да, мне на вас на всех наспать! — торжествующе заявляю я плакату, сплёвываю на землю и топаю ногой. Проходящий мимо парень останавливается и поворачивается ко мне.

Чёрт. Неудачка.

Подношу руку, в которой держу телефон, к уху, и ещё раз, но уже в него, повторяю:

— Наспать. И больше не звоните сюда. Это не мой номер, — и деловито нажимаю на кнопку сброса вызова.

Отвернувшись от вывески, вздергиваю голову и упираюсь носом парню в грудь. Оказывается, он подошел.

— Ой. — Телефон выпадает из руки, разбивается о землю, и из него, естественно, вылетает батарейка.

— Говно, — громко выдыхаю я, наплевав на приличия. — Стоят тут всякие. — Я действительно на него зла, но смотреть в глаза не решаюсь.

Приседаю на корточки и собираю мобильник. Благо, он бронеударный, и не потому, что фирма крутая, а потому, что самый дешёвый. Разбив пару-тройку дорогих аппаратов, которые постоянно выпрыгивали из сумки и из рук, прихошла к выводу, что самый подходящий для меня вариант — телефона-копейка, который, если и упадет, не жалко. Вот и покупаю этот простачок. Но он оказывается: «В унитазе не тонет, в кастрюле не варится, об стенки не бьется» — и выдерживает уже не первую мою атаку.

Собрав все детали, я забираю у опустившегося рядом парня протянутую батарею и впихиваю её на место.

— Спасибо, — бурчу под нос, решив, что повторять «говно» будет не совсем вежливо. Хотя это слово как нельзя лучше описывает моё состояние.

Парень улыбается, пристально разглядывая меня.

Тоже смотрю на него. Светлые кучерявые волосы, курносый нос, серые глаза весело глядят из-под коричневой оправы очков. Совсем не мой тип. Совершенно неподходящий человек в ужасно неподходящее время. Настроение, так хорошо поднявшееся во время сна, портится, стоит мне увидеть Зомби-Алика, Женьку и Ромео.

— Странная вы девушка, — голос у него мелодичный. — Я весь фильм наблюдал за вами и удивлялся, как можно спокойно спать, когда вокруг такой шум.

Заявление не радует. Значит, не случайный встречный. Наблюдал, да ещё весь фильм — это наводит на мысль.

— Я и не на такое способна, — отвечаю я, хотя совершенно не собираюсь продолжать разговор.

Мы все еще сидим на корточках.

— Может, перейдем в другое место? — предлагает он, кивая в сторону кафе. Невинная улыбка не прячет в себе подвоха. Но в ответ мой кишечник издаёт громкий урчащий звук.

— Борис. Борис Моисеев. — Парень протягивает руку.

— Чего?! — Позывные усиливаются, и я отчётливо понимаю: если сейчас не побегу, потом можно не добежать.

Парень усмехается:

— Просто однофамильцы...

Борис Моисеев, а тебе мама никогда не говорила, что знакомиться под афишей с сидящими на корточках девушками, которые роняют телефоны, говорят с плакатами, ругаются «говном» и спят на фильмах ужасов опасно для здоровья? Особенно, если они при этом жутко хотят в туалет.

— Совершенно не интересно, — отрезаю я, поднимаюсь и направляюсь в сторону кафе. Изумленного Бориса оставляю сидеть в одиночестве и хорошо, что он не устремляется за мной, так как добежать без компрометируюших звуков не удается.

Справив нужду, я решаю выпить чего-то освежающего. В конце концов ради этого сюда и пришла.

Свободных столиков много, но внимание привлекает кудрявая голова моего нового знакомого. Он понуро сидит у окна, сложив руки перед собой и склонившись над чашкой кофе. Все-таки зря я его так. Заказав чай, я направляюсь к нему.

— Привет.

Катастро-фак

В кафе с Борисом я долго не засиживаюсь, так как буквально через пять минут после вводных фраз звонит Лёля и истерично орёт в трубку:

— Алла!

А потом телефон отключается, не выдержав ее напора. Батарейка у меня чувствительная, несколько раз о землю ударенная и, думаю, последний раз стал последним. Она умерла насовсем.

Во дворе дома меня встречают скопище машин и толпа народу. На пороге подъезда сидит зареванная Лелька и теребит запутанные волосы. Плохое предчувствие накатывает огромным шаром, и я, хватая ртом воздух, быстро направляюсь к ней.

— Что случилось? — Присаживаюсь рядом на лестнице и поворачиваю её голову к себе. Тон строгий, хотя в груди, как бешенный мячик, прыгает сердце. Ещё бы: две полицейские машины, одна пожарная и скорая — тут плохо может стать любому.

— Я... я... — Лелька смотрит в землю, боясь поднять на меня глаза. — Я просто... просто... — всхлипывает она.

— Что просто? — Самообладание — штука хорошая, но в таких ситуациях я им не обладаю.

— Лёля! — прикрикиваю я на неё. — Что произошло?!

Люди ходят вокруг. Кто-то приносит Лёльке плед и укрывает её. Пожарные, полиция, врачи — все перемешались. Я поднимаю глаза на наши окна, вроде ничего особенного, непохоже на пожар. Может, у соседей? Которые внезапно объявились.

— Я просто суп, — продолжает бормотать Лёля. — Я хотела сварить. Поставила кастрюлю на газ...

«Значит, все же, пожар!»

— А там он! — И она опять начинает реветь.

— Кто он?

— Тварь обдолбанная! — Она выкатывает на меня красные глазища, вероятно, желая показать степень обдолбанности.

— Чего? В кастрюле? — Пока трудно что-либо разобрать. Суета вокруг не даёт сосредоточиться.

— В какой ещё кастрюле?! — Лёля смотрит на меня, как на дуру. На данный момент я о ней такого же мнения.

— Ты же сама сказала. — На секунду я забываю про пожар и тварь в кастрюле, потому что мне вдруг жалко становится кастрюлю. Не важно, какую именно. На новоселье мама мне дарит фирменный германский набор, который я так и не успеваю использовать по назначению.

— В шкафу! — тем временем заявляет Лёля. — Он там хрипел! Вор! Вот я его и огрела половником!

Постепенно до меня доходит, что произошло, и я хлопаю себя ладонью по лбу. Значит, она нашла Ромео. Но какого черта он до сих пор там сидел?

— А пока полицию вызывала, кастрюля и сгорела, — продолжает девчонка, не обращая внимания на моё исказившееся лицо.

— Как же так? — Я все ещё плохо соображаю и не знаю, за какую из логических нитей цепляться: за ту, что о кастрюле или о Ромео.

— Забыла воды набрать. В туалет приспичило. Думала, успею, пока овощи поджарятся. Я ж не знала, что вора словлю.

И вот теперь действительно становится непонятно: как, идя в туалет, она попала в комнату Ромео, которая находится в другой стороне квартиры, и с чего ей приспичило заглядывать к нему в шкаф, и зачем она пошла в туалет с поварёшкой? Но, разумно решив её об этом не спрашивать, дабы не запутаться больше, я осведомляюсь о здоровье Ромео. Ведь если здесь скорая, значит огрела она его нехило.

— Ты зачем его ударила? — задаю волнующий вопрос.

Хотя, будь я на её месте, обнаружив в чужом доме незнакомого человека, да ещё и в шкафу, не только бы поварёшкой отделала.

— А зачем он в шкаф залез и хрипеть начал? Испужалась я. — Она опять начинает плакать.

Чувствую себя монстром. Хватит травмировать детскую психику, ей и так досталось. Притягиваю к себе за плечи и обнимаю. Оглядываюсь по сторонам. Рядом с машиной скорой замечаю Ромео. Он сидит на каталке с перевязанной головой и дышит в кислородную маску. Медсестра меряет ему давление. Выглядит он неважно, но, главное, живой. Что и как произошло, потом разберусь. Никто не умер, и ладно. И бог с ней, с кастрюлей.

Ко мне подходит полицейский.

— Простите, вы кто пострадавшей будете? — по-мальчишески детским голосом, но очень строго, спрашивает он. Я перевожу взгляд на него. Невысокого роста молоденький парнишка, довольно щупленький, совсем не страшный на вид, не то, что в американских фильмах.

— Я — хозяйка квартиры, — выдыхаю я. Паренёк заметно оживляется. Видимо, ему тоже досталось от Лелькиных кастрюлей и шкафов. Он просит меня отойти в сторону и задаёт несколько вопросов для протокола. Кое-как мы восстанавливает картину происшествия, полицейский дает мне бланк для росписи и предупреждает в следующий раз быть осторожной и не помещать живых людей в шкафы, а так же прятать от впечатлительных молодых особ кухонные предметы, которые могут нанести ущерб здоровью. В ситуации с Лелей это может что угодно, поэтому я разумно решаю прятать от кухни Лелю.

Потихоньку машины разъезжаются, зеваки расходятся, и втроём: я, Леля, и недовор Ромео, — мы возвращаемся домой. Леля виновато косится на хромающего мужчину. Когда я объясняю, что это мой гость, она мучительно сжимает брови и прячет лицо в ладонях. На вопрос, зачем он залез в шкаф, у меня нет ответа. Вернее, он есть, только не осталось сил объяснять.

А после, сидя в моей комнате, которая некогда была залом, выясняется, что Ромео терпеливо ждал, когда подадут сигнал на выход, прислушиваясь через дверцу шкафа к шуму из коридора, а потом потерял сознание из-за нехватки кислорода.

Я слежу за его сбивчивым дыханием, стараясь подавить в себе чувство вины. Кто же мог подумать, что такой бугай окажется столь невыносливым в экстремальных ситуациях. Леля в это время приходит в себя, закрывшись в моей спальне, Женьки дома нет и Алика тоже.

Когда в шкафу стало совсем душно, Ромео начал хрипеть. Оказывается, у него астма. Тут и появилась Лёлька с половником. И если не считать набитой шишки, она ему, можно сказать жизнь спасла. Не подоспей она вовремя, после ужастиков про зомби, обнаружила бы я по приходу настоящего «живёхонького» зомби в шкафу. Так пояснил врач. Мол, осторожнее надо быть с хрустальным нашим Ромушкой, и больше ни в какие шкафы не запихивать.

Я вздрагиваю от своих мыслей и, пожелав Ромео спокойной ночи, иду на кухню определять степень её поражения после нападения Лелькиного супчика.

Фей-ху-а

Сегодня замечательный день. Должен быть. Иначе я повешусь. Нельзя, чтобы каждый день был хуже некуда. Мало того, что вчера я попадаю под дождь, ругаюсь с плакатом, знакомлюсь с Борисом Моисеевым, (он же Мося — это все, что я успеваю узнать за чашкой кофе, которую не удается допить), успокаиваю Ромео, так еще и среди ночи меня будит Лёлька, начиная причитать, что не может заснуть. Как только закрывает глаза, ей воры мерещатся, выползающие из шкафа. Да и совесть гложет за то, что огрела хорошего человека половником. С чего она вдруг решает, что Ромео — человек хороший, непонятно, но факт остаётся фактом, она стонет, морщит лоб и теребит волосы, изображая искреннее раскаяние. А потом вдруг краснеет и сообщает, что, в любом случае, это лучше, чем надеть на его голову горячую кастрюлю. Оказывается, такой вариант тоже рассматривался. Но, вспомнив о кастрюле, она опять хмурится и начинает стенать, как ей стыдно, что она спалила такую замечательную посудину. Мою посудину! Врезая мне нож в самое сердце.

Описывая достоинства распрекрасного набора, потерявшего собрата, она облегчает себе душу. И я прям вижу, как её кожа светлеет, морщинки между бровями разглаживаются, тучи сходят с ее лица и наплывают на меня. Но не успевают достаточно намагнитизироваться, чтобы взорвалась молния, как она резко переходит к воспоминаниям про кухню, которую прибрала. А учитывая то, что прибирать там было много, я прощаю ей злополучную кастрюлю.

И под конец, когда я уже собираюсь уснуть, звонит телефон. Я отвечаю с закрывающимися на ходу глазами. Каюсь, я тоже пригубила успокоительных таблеток вместе с Ромео и Лёлей. Две штуки для полного счастья. Потому что сон для меня — лучшее лекарство, а с такой головомойкой попробуй заснуть. По телефону мне что-то говорят. Очень быстро и тихо. Настолько, что ничего непонятно. И кажется, что спрашивают моё мнение. Вот только кто звонит, я так и не разбираю.

— Да делайте, что хотите, — в сердцах выкрикиваю я и отбрасываю трубку в сторону.

Дальше — полный аут. Просыпаюсь в полвосьмого от ужасного звука будильника, который закрадывается в сон и носится за мной повсюду. Я убегаю с подушками на голове, в руках и между ног. Та, которая на голове, очень мешает, сползая на лицо, поэтому я вообще не вижу, куда бегу. А та, что между ног, на удивление не падает, будто и не подушка вовсе, а седло. Без коня. Но меня не смущает, что она вообще ни на чем не держится, и я скачу на ней прочь, подальше от зловещей трели, только та не прекращается. Открыв глаза, я понимаю, что дело не в подушке, а во мне, так как скачу я по траектории вокруг будильника. И, изо всех сил запустив подушкой, что в руках, в неумолкаемый телефон теряю равновесие, падаю и просыпаюсь.

Неприятный звон, к слову, не прекращается. И я вспоминаю, что зашвырнула вчера от злости телефон и по совместительству будильник метким броском прямо в мусорку, стоящую в другой стороне комнаты. Вот захотела бы, никогда бы не попала, а тут — баскетболист! Мусоротелефонист, точнее.

Звонок у телефона выбран специально, чтобы утро сладким не казалось и проспать работу было невозможно — гудок паровоза-трактора-самолёта-машины. Разобраться точнее, чего именно, невозможно. Скорее всего, всех вместе. Но вставать лень, поэтому я накрываю настоящей подушкой голову, только вернуться ко сну не удаётся. Умолкнув на минуту, трель возобновляется. И, чтобы отключить ее, приходится шлепать по холодном полу босиком туда, не знаю куда. Ведь глаза специально не разлепляю, чтобы сохранить в мозгу последние кадры из сна и надежду на возвращение в него. Понятное дело, что, три раза споткнувшись о кровать, один раз ударившись лбом о дверь, а потом о стенку, я просыпаюсь окончательно, так и не дойдя до цели. Но телефон, слава дохлой батарейке, затихает самостоятельно.

В коридоре никого нет, домочадцы спят, что несказанно радует, и я затаскиваю свое побитое тело в туалет.

Умывшись и посмотрев на себя в зеркало, понимаю, что недосып — хуже, чем недотрах. От последнего не висят мешки под глазами, не опущены, как у бульдога, скулы. От него наоборот, всё стоит, кроме настроения. Но недосыпанный недотрах — это вообще труба. И, похоже, я застряла в нем надолго.

Шлепаю себя по щекам, чтобы привести в чувство и сменить окрас с серого на розовый.

В запасе ещё полно времени. Интересно, Алик вернулся? Женьку вечером я дома не застаю. Может, помирился с Танюськой? Но тогда это больше несчастье. Что я скажу маме, когда она опять внезапно нагрянет? Правду — смерти подобно. Продолжать скрывать? Тоже не пойдёт. Ведь рано или поздно нарыв прорвётся.

С такими мыслями я на автопилоте захожу на кухню, делаю себе кофе и отхлебываю глоток. Далее плыву в свою комнату забрать вещи. Там спит Лёлька, свернувшись калачиком. Надо бы помягче с ней. Совсем дитё.

Выйдя в коридор, сталкиваюсь с Ромео. Он тоже выглядит помято. В прямом смысле этого слова. Помятые брюки, помятый пиджак. Но лицо с огромной шишкой на лбу и фонарем под глазом светится бодро. Похоже, Лёлька не один раз его огрела… и не только по лбу… для подстраховки. Хотя лежачего не бьют, но это правило не распространяется на лежачих в чужом шкафу.

— Привет, — его голос отвлекает меня от посторонних мыслей. — Тоже на работу?

Я протяжно выдыхаю. Вот бы мне так — веселый, несмотря на пережитый стресс и явный погром на лице. Живой человек!

— Привет, — отвечаю я как можно радостнее, кисло улыбаясь. Вновь окидываю его придирчивым взглядом, и опять мысль о том, что вид Ромео никак не вяжется с пластическим хирургом, зудит в висках. Стереотипы.

— Сегодня я планирую устроить небольшую вечеринку в кафе по поводу первой самостоятельно выполненной операции, — довольно продолжает Ромео.

Ну, а я что говорила? Глаз — алмаз! Правда, я этого не говорила. Но если учесть вновь полученную информацию, что новичок он в этом деле, все становится на свои места. Не избалованный еще вниманием и людскими благодарностями хирург, значит. Вот и выглядит, как облезлый жирный кот.

— Приглашаю тебя и Лёлю, — продолжает Рома, не обращая внимания на жуткий танец моих бровей, — за мой счёт, разумеется. — Он довольно потирает руки. — Как говорится, за всё схвачено, всем заплачено.

Хорошо сказал. Вот только совсем не хочется, чтобы меня кто-то за всё хватал. И мою сестру тоже. Знаем мы ваши посиделки хирургические.

Кстати, а в какой больнице он работает? Я даже не спросила. Собрала у себя в доме трёх мужиков, и все врачи! Приемный покой тут устроила. Хотя, какой покой? Бардак, да и только! Работы мне в больнице мало!

— Я подумаю, спасибо. — Как-то некрасиво сразу обламывать человека. Поэтому, неоднозначно кивнув, я аккуратно обхожу его большую фигуру и направляюсь обратно в зал. Хорошо, что папа в своё время не снес дверь и не дал мне сделать вход аркой. Как знал, что все жилые комнаты мужики займут и переодеваться мне будет негде.

Как реагирует Ромео на мой ответ, я не вижу, лишь слышу, как хлопает входная дверь.

Раздается телефонный звонок. Из мусорки. Потому что я до сих пор не достала оттуда телефон. Живой, однако. И хорошо, что напомнил о себе. А то я уже почти про него забыла.

На дисплее высвечиваются четыре пропущенных вызова, а затем сообщение: «Поздравь тетку Маруську с пятидесяти трёхлетием».

Вот так. Ни привета вам, ни зарасти. Лишь подпись: «Мама».

Наверно она разозлилась, что не получила ответа на звонки. Поэтому лучше не перезванивать.

И опять дилемма. Ведь я совсем не забыла, когда день рождения моей единственной тёти. Я помню его, как своё. Ну, возможно, день — нет. Но месяц — точно. Этот месяц должен быть где-то весной. Поэтому я не сильно удивляюсь столь внезапному сообщению, хотя сейчас и осень. Но как прикажете поздравлять человека с пятидесяти трёхлетием?

«Поздравляю, теть Марусь. Желаю дальнейшего роста в карьере и жизни», — вот только куда ж ещё больше расти?

«Поздравляю, тетя Маня, желаю счастья и здоровья твоим детям и будущим внукам», — это более прагматично, только как-то жестоко.

«С праздником! Желаю расти обратно», — не поймет мой юмор.

«Желаю не болеть, чтобы скорей не умереть» — точнее, хромой юмор.

«Не расти так быстро, а то каюк», — хромой на обе ноги и голову.

«Желаю здоровья, а если его нет, не страшно. Мы тоже все помрём», — самое то. Выпьем за упокой. Аминь.

И что это за бред вообще? И кто его придумал? Поздравлять человека с тем, что он когда-то родился, и каждый год напоминать о том, что он скоро умрёт. А потом приходить в гости и в наглую требовать, чтобы тебя за это кормили и поили, как будто ты в этом процессе участвовал. И все за ненужный никому подарочек, который ты по пути где-то приобрёл. Где логика? Хорошо, что я могу отделаться лишь короткой смс.

Так ничего умного и не придумав, я открываю смайлики, выбираю тот, что с зайцем и тортом побольше и, предварительно написав: «Поздравляю, тётя Маруся», — отправляю его. Всё. Дело сделано, теперь можно и на работу идти.

Натянув джинсы и майку, я завязываю волосы в опрятный хвост, беру сумку и выхожу из зала, закрывая за собой дверь на ключ. Так. На всякий случай. Вдруг Лёльке опять приспичит по чужим шкафам с половником лазать. Кстати, надо не забыть отпроситься пораньше и в институт ее отвезти. Хотя вряд ли возьмут это чудо в перьях с таким опозданием. Ведь учеба началась месяц назад. Но, как объясняет сама Лёля: «Маманька там где-то, что-то, как-то, в общем, главное — человека нужного найти».

Проходя по коридору, я слышу шорох из комнаты Алика. Приседаю и замираю у двери, прикладывая ухо к замку. Звуки, будто там мешок с сеном по полу таскают.

Вот черт! Я же совсем забыла про разгромленный шкаф в его комнате! Как он там спал?! И чем сейчас так шуршит? И почему до сих пор на работу не собрался?

Любопытство — не моё второе начало. Оно, определено, первое. Поэтому я не сдерживаюсь и приоткрываю дверь. Хочется только посмотреть и остаться незамеченной, поэтому открываю очень медленно. Но у несмазанных петель есть одно ужасное свойство — чем медленнее и тише ты их открываешь, тем сильнее они скрипят.

Что поделать? После такой свистяще-пищащей симфонии больше ты не шпион. Приходится открыть дверь полностью, хотя я и нахожусь до сих пор на корточках.

На полу, рядом с разваленным шкафом, расстелив черный махровый халат, спиной ко мне сидит Лика. Голая по пояс. Волосы завязаны наверху резинкой.

Она резко поворачивает голову в мою сторону. Хорошо, что только голову.

— Привет. — Я тупо улыбаюсь, кивая ей, как китайский болванчик, и двумя пальцами стучу по двери. Тук-тук. Лучше поздно, чем никогда.

Шум, что слышится из комнаты, оказывается записью морского прибоя. Лика сидит, сложив ноги по-турецки, будто медитирует. Я застываю с глупой улыбкой на лице. Хочется выругаться. Но хорошо ругаться я не умею. А иногда так хочется!

— Вот тебе и фейхуа, — бормочу себе под нос.

В принципе, ничего необычного. Девушка, как девушка. Только почему голая? У меня дома? Да ещё и в комнате Алика?!

Многомужество

— А…

— М-м-м…

Ну вот и пообщались. Мычу в данном случае не я. Сидя на полу и сложив ноги по-турецки, Лика медитирует по-полной, издавая тягостные грудные звуки по типу коровы, и не замечает моего обескуражено-вопросительного: «А…»

Ну и хорошо. А то я все ещё на корточках. Хотя, мой дом, где хочу, там и сижу.

Аккуратно закрыв дверь, я осторожно отползаю на несколько шагов. Юбка трещит по швам, и приходится подняться. В голове каша. Столько вопросов, но ни на один не хочется отвечать. Потом разберусь. К тому же опаздываю по-черному. Поэтому я просто ухожу из дома, написав записку Лёле, где подробно перечисляю, что та должна приготовить до моего прихода (точнее, что не должна).

Мысли о Лики до конца удалить не удаётся. Хотя Алика я в комнате не обнаруживаю. Но, может, он прятался в шкафу? Голый? Хотя, какой голый?! Он же её брат! Да и шкаф разломан. Но эту теорию все равно стоит пробить, и я мысленно ставлю на ней галочку. Дурная привычка — верить всем на слово. А вдруг они и вовсе не родственники? Бедлам мне тут устроил. Не дом, а проходной двор!

Эти мысли сопровождают меня всю дорогу до работы. Я тщательно продумываю каждое слово, которое скажу руководителю. Ведь надо спросить так, чтобы он не решил, будто мне интересно. Просто как хозяйка общаги я должна знать правду.

Придумать что-то универсально-нейтральное не удаётся. Мои мозги становятся похожи на перечеркнутую тетрадку, где красным цветом на всех страницах пылает лишь одно: «А тебя это волнует?»

«Не волнует! Черт тебя подери! Совсем!» — захлопываю мыслительный блокнот с такой силой, что в глазах мутнеет. И решаю больше к этому вопросу не возвращаться. Пока.

Почти у самых дверей больницы звонит телефон. Светка. Я нервно сбрасываю. Болтать по-пустякам нет ни возможности, ни настроения, ни время.

Света звонит опять, и вновь я нажимаю на сброс, а после третьей попытки от злости выключаю телефон.

В кабинете меня не ждет никто. Уже не ждет, так как Алика повышают на этаж, что, в принципе, хорошо. Но жаль, что не подвешивают. За яйца. На данный момент такой вариант кажется более подходящим.

Встретившись взглядом с гинекологическим креслом, пыл мой уменьшается. То «смотрит», сурово расставив подколенники в стороны и будто рычит: «Что, уже забыла про меня? Хочешь? Хочешь?»

«Нет! Вовсе не хочу!», — фыркаю я, про себя отметив, что разговариваю с креслом, и подхожу к столу. Пыл и злость спадают на нет. В конце концов, какая разница, с какими бабами, бабушками (камень в огород Людочки) он шашни водит. Не муж, и слава богу. Вот только зачем ко мне-то в дом таскать?

Это единственный вопрос, который остается задать. И пусть Алик Ебалович катится квадратом со своим мандатом!

«С манды на ты?» — вопрошает кресло, на которое я кошусь одним глазом.

Караул. До чего докатилась. Сижу одна в кабинете, ругаюсь с Аликом в своей голове и принимаю нелестные комментарии от гинекологического кресла. Надо срочно что-то менять.

Я открываю ящик стола. Там лежит нетронутая пачка сигарет «Парламент». Вообще-то я не курю, но возникает острое желание нагадить руководителю, и я достаю её, открываю, вытаскиваю сигарету и начинаю медленно ломать. Сначала откручиваю фильтр, представляя, что это голова Алика, потом раздеваю «догола». Весь табак выпадает на пол.

— Труха, — злобно выплевываю я и нагибаюсь под стол собирать мусор.

Раздается стук в дверь, и за ним незамедлительно ее распахивают без моего позволения.

— Здравствуйте, — голос звучит жизнерадостно и мелодично.

— Здрассте, — бурчу я из-под крышки стола, пытаясь рассмотреть в щелку между панелями, кому он принадлежит. Но та оказывается слишком маленькой, и приходится вернуться в исходное положение.

Встречать никого не хочется. Разговаривать — то же. Лечить — тем более. Жаль, что пациентка об этом не знает.

Женщина средних лет, улыбаясь, подходит к моему столу. Русые волосы распущены и прямыми прядями спадают на грудь. На груденцию. Грудищу! Вот самое подходящее слово. Я, конечно, понимаю: мода, бургер, силикон — но всему же есть предел. Хотя, возможно, «эти» и настоящие.

Пока я смотрю на грудь, дама не без интереса разглядывает меня.

— Ну и где? Он? — молвит после, совершенно не смущаясь. — Вы, должно быть, его новенькая медсестра?

— Должно быть, но не может быть, — выдаю я нечто странное с очень суровым лицом. Такая фамильярность жутко бесит. И то, как она встает передо мной, выпятив колесом предмет моего особого внимания…

— Алла Анатольевна — врач-гинеколог, присаживайтесь.

Вот так. И никак иначе. Чётко. Спокойно. Уверенно. Кто хозяйка положения? Я хозяйка! Кто-кто? Я-я!

Непроизвольно улыбаюсь своим мыслям, пока не вспоминаю про недавний диалог с креслом. Надо это прекращать.

Пациентка морщится. Ничего удивительного. Ведь она шла на приём к Алику. Ну и дамочки у него. Как на подбор. Одна пышнее другой.

— Кхм-кхм, — прокашливается она, оглядывая кабинет, будто я где-то спрятала руководителя, — значит, Алика уже не будет?

— Нет. — И незачем его искать.

— Ну хорошо, — её голос становится мягче. Она усаживается на стул, проводит ладонями по волосам. Или по груди. Тут уж кому что, — потому как у меня очень деликатная просьба.

— Слушаю вас, — я сосредотачиваюсь на ее лице.

— Понимаете, я вышла замуж. Повторно. Муж старше меня на тридцать лет, поэтому мне хотелось бы сделать пластическую операцию… — заискивающим тоном начинает вводить в курс дела она.

— А-м… — своей просьбой повергая меня в шок. — Вы, похоже, не совсем к тому врачу обратились…

«Я не занимаюсь пересадкой мозгов», — заткнуть второе я не удается.

Женщина улыбается:

— Мне нужна пластика влагалища.

Все-таки весело тут работать. Пациенты, как на подбор. Одна интересней другой. Но я сдерживаю улыбку, слегка хмурю брови и как можно серьёзней заявляю:

— К сожалению, восстановлением девственности тоже не занимаемся.

— Ой, боже, — взмахивает руками женщина, — какая девственность? Мне надо просто, чтобы там было все подтянуто и туго, — и подмигивает мне. — Ну, понимаете?

Это точно не по моей части, но на всякий случай я спрашиваю:

— А сколько у вас детей?

— Да нет у меня детей, — удивленно распахивает глаза женщина.

— Тогда зачем же вам пластика? — Я удивлена больше.

Женщина жеманно причмокивает губами:

— Мне надо, чтобы там было о-о-чень туго.

— А что, есть проблемы?

— Да. Моему мужу не нравится. Он чувствует, что там слишком просторно.

«О, бедные мои уши. И голова, на которой они висят. И мои бедные мозги».

— Хорошо, проходите, раздевайтесь, посмотрим, что у вас там.

Несмотря на шок, в который повергает меня женщина, все же интересно, что у неё там за «метро»?

Дамочка кивает, поднимается со стула и направляется в смотровую. А у меня в голове зудит одна мысль: как она собиралась все это преподносить Алику?

Проведя осмотр, я убеждаюсь, что ее жалобы совершенно необоснованные. Там все настолько подтянуто, что даже гинекологическое зеркало с трудом удается впихнуть.

— У вас все отлично, — так я ей и говорю. — Если сделаете операцию, туда больше ничего не поместится, кроме карандаша.

— Ну как же? — недовольно фыркает мадам, поднимаясь с кресла. — А мой муж?

«А твой муж пусть побольше ест груш,» — с трудом сдерживаюсь я, чтобы не выдать такой ответ.

— Вот именно. Пусть он идёт и увеличивает то, чего нет, если ему просторно. Потому что туже, чем есть, это только зашить все наглухо. — Я решительно ставлю точку на ее вопросе.

Грубо? Но ведь это извращенчиский маразм! И не моя проблема, что её муж — старый пердун и импотент.

Думаю, дамочка после бежит жаловаться глав.врачу, уж слишком быстро она улепетывает на своих лодочках.

А мне становится гораздо лучше. Пусть отвела душу не на Алике, но все равно приятно. Если у человека вместо мозгов солома, ее нужно сжигать.

Не проходит и пяти минут, как появляется Алик.

— Что ты сделала с Виолеттой Васильевной? — заявляет с порога. Рот открыт, дышит часто, в глазах огонь. Видимо, спешил.

Отмечаю, что называет он её по имени отчеству. Похоже, большая шишка.

— Ничего особенного, — бормочу я, отводя взгляда на стол и начиная водить по бумаге ручкой, — сказала, что если у её мужа вместо пипитки пипетка, я тут не при чем, и незачем мне голову морочить своими ушиваниями.

От своих слов становится стыдно. Действительно, слишком грубо. Не виновата женщина, что Алик с утра мне настроение испортил медитирующей голой Ликой. А теперь придётся выслушивать нравоучения, морали, и всякие бла-бла, хотя это моя очередь ему высказываться.

В ответ тишина. Я не выдерживаю и поднимаю взгляд. Алик все ещё в дверях и как-то странно улыбается:

— Ну и как там борщ? — спрашивает внезапно. Прям по теме.

— Борщ живехонький и невредимый, а вот кухня, нет, — почему-то отвечаю я правду, без всяких заскоков, и опять начинаю разглядывать великолепную точку на столе.

— А что случилось? — Он наконец проходит внутрь, закрыв за собой дверь. На ключ.

— Будто сам не видел? — не хочется продолжать, ведь затем надо будет спросить про Лику, а мне уже страшно услышать ответ. И зачем он вообще пришёл? Что тут забыл?

— Не видел. Я вчера не возвращался к тебе. Лишь Лику отправил. Ничего? Я же звонил ночью, предупредил: у меня ремонт. — Он присаживается напротив. — Все в порядке?

И ругаться нет причины. Так это был он ночью, когда я ничего спросоня не поняла. Какой же вы всё-таки гладкий, Алик…

Не успеваю додумать подходящее отчество, как его пальцы касаются моей руки. Медленно проходят по коже, и я непроизвольно сжимаю кисть в кулак. Смотреть на него боюсь. А надо бы. Какая-то странная нежность по отношению ко мне в закрытом кабинете. На ключ. И в эту минуту кажется, что между нами такая вечность, огромная пропасть под названием «Никогда», что щемит сердце. Я опять выпадаю из времени, представляя, что бы было, встреться мы не при таких обстоятельствах, не в рабочей обстановке и без фарса с замужеством и всего прочего… У нас бы могли получиться красивые дети… Но щелчок по носу приводит меня в чувство. Ничего себе, куда сила мысли занесла!

— Ты надолго ушла? — Алик в своём репертуаре. — Я тут подумал, надо бы как-то порепетировать предстоящую свадьбу… для правдоподобности. А то жених, и никогда даже не целовал невесту.

Он с усмешкой трет свою щеку:

— Почти никогда…

И непонятно, издевается или говорит серьёзно.

— Не думаю, что это хорошая идея, — отвечаю я, на всякий случай сжав покрепче губы.

— У тебя действительно все в порядке? — Его голос приобретает оттенок озадаченности.

— Да. — Но мне больше не хочется это обсуждать. Сама не знаю почему, но я вновь расстраиваюсь. Надоели игры. Просто хочется нормального человеческого счастья. Как в фильмах. Неужели в жизни такого не бывает? И так и придется довольствоваться одними несерьезными ловеласами?

— Ну хорошо, — его голос затихает, — тогда я пойду.

— Иди. — А зачем вообще пришёл?

Я так и не поднимаю голову, когда он встает. Не поднимаю её и когда он уходит.

Грустно.

Хотя, почему мне грустно, когда должно быть все равно на то, что ему ВСЕ РАВНО?! Ведь ему плевать на меня! Одна показуха ради достижения цели. Но и мне плевать на него. Плевать ли? Как сложно.

— Почему у тебя отключён телефон?!

Подпрыгиваю от неожиданности. Только успела войти в роль святой мученицы, и тут Светка. Влетает, как угорелая, и портит всё:

— Что у вас там происходит?

— Ты о чем? — Я забываю поздороваться. Как, впрочем, и она.

Светка шлёпается на стул, сильно хлопнув ладонями по коленям:

— Да у нас в отделении уже ставки ставят! Кто на Женьку, кто на Алика. Только об этом вся больница с утра и гудит. Потому что Черемуха заявила, что ты у неё жениха увела!

Страссти-мордасти здрассте!

Поднимаюсь на этаж заведующей с жутким предчувствием. Но делать нечего, спрятаться не за кого. Сразу после прихода Светы по внутреннему телефону мне звонит Людочка и грозно приглашает к себе в кабинет. Понятно, что не чайком побаловаться. Что ей там наговорила сумасшедшая Танька, я даже предположить не могу, но представляю самое худшее.

В кабинете у начальницы в зеленом кресле сидит такая же зелёная Танюська. Зелёная, понятно, не по цвету платья, и, конечно, не по окрасу волос, хотя волосы у неё светло-коричневые, отдающие тиной, в крапинку — видно, покрасилась неудачно сама, а такие кудри попробуй, заштукатурь. Но зелёное у нее лицо.

Увидев меня, она сразу отворачивается в куст. Над креслом нависает огромная карликовая пальма, и Таня предпочитает её колючки себе в нос, нежели мое лицо себе в глаз. Хотя совершенно непонятно, чем вызвано столь сильное отвращение к моей персоне? Сто процентов зависть, успокаиваю я себя. Она определённо завидует моей серомышной, не выделяющейся из толпы жизни.

Людочка, в отличие от неё, смотрит во все свои хитро-прищуренные два глаза. Рот сжат в струну. От неё веет холодным синим цветом, и она походит на замороженную мумию в черничном соку.

— Здравствуйте, Людмила…

«Ой, как её там по отчеству? Забыла. Как всегда вовремя. Чёрт!»

— Вызывали? — Из неловкого положения меня вызволяет внезапно распахнувшаяся дверь, и в комнату на всех парах влетает возбужденный Женька. Я резко поворачиваюсь к нему. Серый хирургическом костюм, взъерошенные волосы и тапочки на босу ногу — это все, на чем удается сфокусировать внимание.

С размаху он налетает на меня, ведь я все ещё уверено топчусь на пороге, от неожиданности хватается за мою хрупкую спину, потом за грудь, запинается, поскальзывается и…

Все происходит за миллионные доли секунды: стоял, и вот уже лежишь на боку, а сверху тебя накрывает нога бывшего мужа в голубом тапочке, который сначала угрожающе повисает на его мизинце, а потом падает тебе на лоб. Как мы умудряемся так прилечь в полёте, что располагаемся стройным валетом? Захочешь, не получится. И, конечно, когда я, вскрикнув, усердно начинаю спихивать с себя огромную тушку Жепусика, как каноэ на безмятежных водах, в кабинет величественно вплывает Алик. Теперь я уверена, у него в пупок встроен специальный детектор на все позорные ситуации, в которые я умудряюсь попадать.

— Хм-м, — он замирает на секунду, остановившись у моей головы с голубым тапочком, — измена на рабочем месте, прямо в кабинете заведующей?

Без паясничества это уже не Алик Вонялович. Ничего удивительного.

Фыркаю, смахиваю со лба ненавистный тапок, а потом такого же ненавистного его хозяина. И наконец-то выбираюсь из-под горы-Женьки. Тот, вместо того, чтобы быстро подняться, все еще лежа пытается дотянуться пальцем ноги до своей обуви. У него бзик на этот счёт. Не может ходить босым. Ступить голой пяткой? Не-не! Грибок, он же повсюду! Он завладел миром! Скоро мы все увязнем в грибе. Это его навязчивая теория порабощения в триллионном веке народа грибами, которая возникает после курсовой работы по биологии ещё на первом учебном году. Тогда он к ней подходит чересчур серьёзно. И, соответственно, подняться на босу ногу теперь не может.

Я поправляю юбку, волосы, распрямляю плечи:

— Можно было и помочь, — тихо огрызаюсь на руководителя.

Женька тоже, с моей лёгкой ноги, которой я пинаю ему несчастный тапок, надевает его и поднимается.

Бедная Танька. Ведь она об этой привычке, наверно, еще ничего не знает. Во всяком случае, я узнаю, когда мы уже, прожив некоторое время, приходим в гости в друзьям, и он свои домашние сланцы с собой в пакете приносит. Объясняет тем, что не может в чужой обуви в гостях ходить. А потом я замечаю, что он в тапках купается и даже спит, когда меня дома нет. При этом он категорически настроен против носков, как основных источников и главных распространителей заразных грибов, и все туфли носит только на босу ногу. Понятно, что после трёхразового надевания те начинают жутко вонять, после чего отправляются в шкаф и взамен им покупаются новые с запасной парой в придачу. Вскоре у нас в доме накапливается столько вонючих туфлей, что приходится их выносить на балкон. В итоге, у одних мужей гараж машин, у нас — балкон туфлей. И, судя по всему, от этой привычки он до сих пор не избавляется.

Людочка не оценивает нашу с Женей пирамиду, как и Таня. Одна зеленеет ещё больше, взгляд другой становится ледяным.

— Прекратите клоунаду, — стучит по стеклу стола карандашом начальница. — И давайте по-быстрому и по-очереди объясните, что за бардак вы мне в отделении устроили?

— Людмила …мням-мням-мням… — Женька, походу, тоже забывает, как её отчество. Оно и понятно, за глаза её никто, иначе как Людочка, не величает. А на двери вывешена табличка «Л. Воровская» — видимо, даже пишущий ее не был оснащён столь конфиденциальной информаций.

Я икаю от смеха, Алик пыхтит — мы сейчас втроём, как по команде, выстроились в ряд, словно на линеечке в детском саду.

— Эта наглая особа, — в разговор влезает Танька, поменяв цвет лица на малиновый, — отобрала у меня жениха, навешала всем лапши на уши, что выходит замуж, а на самом деле, никакого брака нет. Это просто фикция!

— Чего? — не сдерживаюсь я, прищурив один глаз и злобно выстрелив им в неё.

«И откуда у неё такая информация? — а в голове суматошно начинают бегать тараканы. Я с недоумением перевожу взгляд на Женьку. — Неужели догадался?»

— Стоп-стоп, — разводит руками в стороны Алик. Людочка тем временем так же злобно стреляет глазами в него. — Какая еще фикция?

Он нарушает наш ровный ряд и медленно подходит к Тане. Так спокойно, засунув одну руку в карман. «Какой же он все-таки красивый». Уверенно и нагло оглядывает её с ног до живота, задерживает взгляд на грудях. «Нет. Все-таки урод. И козёл в придачу». Зачем-то смачно причмокивает и поворачивается к столу:

— Вот, как раз заскочил передать. — Перед Людмилой незнамо как по отчеству падают две белые карточки — такие же, как вываливаются у него из чемодана на днях.

Людочка берет приглашения, вертит в руках, зачем-то нюхает, потом довольно ухмыляется и кладет в шкафчик стола. Алик ей игриво подмигивает:

— Вы, Людмила Ивановна, — «Ну, конечно, Ивановна! Как же я могла забыть?!» — не переживайте. У нас с Аллочкой… — «Даже не думай! Не смей! Не подходи!» Но он смеет и подходит. Более того, обнимает меня за талию, — все честно и по закону. Не то, что у некоторых. — С этими словами он косится на Женьку.

— Чего?! — наступает очередь Женьки. Он уже пришёл в себя и, выпятив грудь колесом, вытягивается во весь свой длиннющий рост, наверно, желая показать, кто над всеми тут голова. — Да я, между прочим, последние дни только этим и занимаюсь!

Зачем-то он засовывает руку в карман, потом неловко достает из него зеленую коробочку. Открывает. Золотое кольцо. И почему-то поворачивается ко мне:

— Алла, — «Ёксель-моксель! Значит, все слухи — правда!» — будь моей…

Попа Карандашан

Когда я возвращаюсь из сумасшедшего дома, а именно на него становится похож кабинета начальницы, стоит Жене объявить свои намерения, меня уже поджидает приличная толпа посетителей.

Первая на очереди — грузная тётка неизвестной национальности, но с явным акцентом. Она тут же врывается за мной следом.

— Доктóра! — с порога выкрикивает, заламывая руки. — Солнычко, золотца! Помоги!

Я не обращаю на неё внимания и устраиваюсь на место Алика. Мыслями всё ещё наверху, в кабинете Людочки.

— Присаживайтесь, гражданочка, — на автопилоте аккуратно отодвигаю ее рукой. Навалившись всем телом на стол, она готова залезть мне на голову.

— Ага, — женщина послушно пятится и пристраивает в кресло свой зад.

— Ну? — Я складываю руки на груди. В голове туман, мысли бегают туда-сюда, как ошалелые кролики. Но надо сосредоточиться. И я хмурю брови. Прям как Алик, что б его. Только сигарету в зубы, и вперёд.

Заглядываю в файл, который тётка шлепает передо мной. — Индира Магомаевна?

— Мамаевна, — поправляет женщина.

Я согласно киваю. Мамай, Магомай — какая разница? Алик, Жопусик — вот это беда.

— Доктóра! — женщина не выдерживает паузу, во время которой я вновь переношусь на три этажа выше, порывисто поднимается и вновь нависает над столом. Глаза умоляюще смотрят мне прямо в душу:

— Дай мне такой укол, чтобы моя… гхм, гхм, задница стала во…

И показывает рукой от своего зада до двери.

— А… ммм… — я обескуражено чешу нос.

Ну ничего себе. Не успела прийти в себя после Людочки, как новый конфуз. Такого я, честно, не ожидала.

— Зачем? — обведя взглядом её огромный зад, я непонимающе хлопаю глазами. — У вас, вроде и так, гхм, гхм, все в порядке. Куда уж больше?

И правда. В роскошном теле пятьдесят процентов, как минимум, попа. Остальное — груди. Голова затерялось где-то между.

— Нет, доктоóра, я хочу во… — И она опять показывает вникуда рукой. — Как у Ким Карандашан.

— Зачем вам? — если бы от недоумения можно было наложить в штаны, то сейчас они бы у меня висели до пола.

— Для мужа, — теперь удивляется женщина. Она морщит лоб и жалостливо оглядывает меня, как швабру, которой только полы можно мыть.

— Конечно для мужа! — хлопаю я себя рукой по лбу. А для кого же еще?

Очередная жертва моды. Вернее, её муж.

— Но такого укола нет. — Я в растерянности пожимаю плечами.

— Есть, есть, — продолжает настаивать тетка. — Вот моя знакомая куда-то пошла, и потом ее попа стала во…

Очередной жест рукой в сторону двери.

Это, конечно, тяжелый случай. Оказывается, у кого-то в понятие красоты входит жопа с ушами.

— Скорее всего, ваша знакомая вставила туда силиконовые имплантаты, — опровергаю её заключение я, — но это чревато последствиями. Ведь если их неправильно ввести, силиконовая прослойка может распределиться не так, как надо, и вместо во, — я показываю рукой на окно, что за мной, — получится во, — развожу руки в стороны на ширину плеч. Зарядка прям.

Женщина хмурится. Мой ответ ее явно не устраивает. Ведь соседка где-то же раздобыла себе задницу двести пятого размера. И без силикона.

— Доктóра, — нагнувшись ещё ниже и почти улегшись на мой стол, она вдруг прикрывает рот рукой и заговорщицки шепчет. — Я тебе золотом заплачу.

Не верит.

— Гражданочка, — я откидываюсь на спинку кресла, подальше от ее лица, — не надо мне ничего. И укола, который вы от меня хотите, у меня действительно нет.

Я вновь смотрю на то, что ее мужу кажется маленьким.

Дурдом в цветочек. Это же надо. Она готова платить бешеные деньги, лишь бы увеличить объем своего придатка с пятидесяти на сто пятьдесят процентов.

Женщина недовольно надувается. Она сильно разочарована и, видимо, думает, что я просто скрываю от неё секрет великоКарандашной попы. Естественно, покидает она мой кабинет разочарованной.

А я закрываю лицо руками и меня пробивает на нервный смех. Кому-то жопы мало, зато я в ней по самые уши. Ведь мой любимый бывший муж сделал мне предложение…

Бело-красный пармезан

И вот настаёт день икс!

Для кого-то — терзающий нервы в предвкушении неизбежного торжества, для кого-то празднично-яркий и сытный, потому что можно до отвала наесться вкусной пищи за чужой счёт. Для меня же хмурый и мокрый. Ведь плачет не только небо, но и нос, разразившийся внезапным ливнем прямо ночью, в канун события, и увесив последний зелёными гирляндами из соплей и прыщом, горящим звездой на кончике, посередине.

Я так и не открываю родителям правду. Вернее, не открываю — это не совсем то, что происходит на самом деле. Сказать-то я говорю, да только понимают они по-своему.

Вкратце разговор происходит так:

— Мам, это официальное приглашение, — я протягиваю маме конверт.

— Всего одно?! — она сильно изумляется. — А как же дядя Миша, тетка Манька, дядя Жора, Павел Иванович, Софья Петровна… — принимается загибать пальцы на руках мама, решив притащить на мою свадьбу всех своих родственников до пятого коленья. И это после того, как я её предупредила, что событие будет закрытым, ограниченным только теми, кому надо. В данном случае тот, кто надо, — это Людочка, ну и другие соседи «по цеху». Своих родственников я не собираюсь приглашать вообще.

— Никаких дядь и тёть, — тут же отрезаю я, не дав ей возможность начать считать пальцы на ногах. — Мам, я ж тебя просила. Хватит с меня одного позора, когда ты собрала всю деревню.

Мама обижено смотрит на меня. Сначала поджимает, потом нервно покусывает губы. Но молчит. Открывает конверт, вытаскивает приглашение, которое уже видела однажды, и бегло читает содержимое. Я замираю на вдохе, морально готовясь к скандалу. Ну вот. Сейчас начнётся. Вот прям сейчас, как только её глаза наткнутся на имя жениха. Но те продолжают невозмутимо бегать со строчки на строчку, затем она так же спокойно вкладывает приглашение в конверт и кидает на стол:

— Даже открытки нормально напечатать не могут, — негодующе фыркает мама, решив весь гнев из-за моего возражения направить в другую степь.

Я непонимающе смотрю на неё. И это все? А где фехтование полотенцем, где опера в трёх частях с умиранием и воскрешением главного персонажа?

— Э-э, — трудно придумать что-то на ходу, когда речь я готовила совсем другую.

— Вот, посмотри, — мама, заметив мой блуждающий взгляд, приходит на помощь, вновь беря со стола конверт, открывая его и тыкая мне карточкой прямо в прыщ на носу, — позорище! Имя жениха перепутали! Совсем от рук отбились! Типография! Что ещё за Александр Генадьев?! Евгений Красавин где?! Ты за кого замуж выходишь?

Я закатываю глаза, прикрывая ладонью лоб. Раз, два, три — Аллочка умри.

— И я о том же, — продолжает бренчать мама, решив, что моё состояние обусловлено типографической ошибкой, и запаковывает конверт обратно, — отнесите и плюньте им в рожу. Пусть переделывают! Небось, большие деньги затребовали. Вон, какая бумага лощёная! А написать нормально не могут.

В таких ситуациях она за словом в карман не лезет. И я лишний раз благодарю себя за то, что всё-таки приняла родительский подарок и переехала жить отдельно. Ведь выносить столь мощный напор каждый день может только папа.

Так и не решаясь признаться, что на самом деле проблема вовсе не в типографии, а в женихах, я лишь глубоко выдыхаю и приседаю на стул. Мама выходит из кухни, размахивая конвертом и угрожая, что пойдёт покажет всё отцу, пусть тот напишет президенту… далее я не слушаю, так как решаю воспользоваться предоставленной мне возможностью для размышлений и переосмысления жизни. В принципе, учитывая то, что регистрация назначена на будний день, афера может прокатить и без лишних признаний. Поэтому я оставляю все как есть.

Убедив маму, что им с папой на церемонии присутствовать необязательно, а лучше сразу приехать в банкетный зал, так как мы не собираемся выслушивать пафосных разглагольствований тучной тётки с пожеланиями в добрый путь и обмениваться кольцами, а лишь распишемся в книге ЗАГСА, получим свидетельство и уйдём, я вздыхаю с облегчением. Процедура планируется на утро, и я делаю сильный упор на то, что, по сравнению с обязанностями директора школы, сей факт — сущие пустяки, и не стоит из-за него отпрашиваться с работы, оставляя без присмотра детей. Другое дело — кафе. Хотя и там, я уверена, родители надолго не задержатся, так как вечеринка намечается быть «молодёжной».

На регистрацию я надеваю кремовое платье, одолженное у Светки. До колен, строгого покроя. Ничего лишнего не оголено и не свисает ни по бокам, ни спереди, ни сзади. Все на своих местах подтянуто и скромно. И откуда у неё взялась такая тряпка? Она ведь всегда носит более вызывающие вещи. Хотя поэтому, думаю, сие платье и перемещается в мой гардероб. Противиться бесполезно. Света устраивает целый скандал по поводу того, что на регистрацию я собираюсь пойти в джинсах. Хотя я принципиально не хочу покупать ничего нового для такой абсурдной свадьбы, но с разъяренной Светой не поспоришь.

Алик, как порядочный жених, съезжает с моей квартиры сразу после злополучного дня в кабинете у начальницы. Та, к слову, так и не приходит к в гости, решив, что для сохранения здоровья полезней поверить нам на слово. Женька тоже покидает квартиру. Остаемся мы втроём: я, Лёлька и Ромео, которых я, правда, последние дни не вижу. Леля устраивается в педагогический институт. И не смотря на то, что семестр уже начался, её принимают с распростертыми объятиями, как золотую медалистку и как дочь своей мамы. У той, как у паука, имеются связи везде. Второе, конечно, гораздо весомее первого, но для меня самое главное, что теперь девица не шатается по дому, представляя прямую угрозу моим кастрюлям, и не стремится больше ничего готовить.

На Ромео она посматривает смущённо, всё-таки инцидент с половником и кастрюльной каской запоминается надолго. А потом вдруг они объявляют, что придут на мою свадьбу вместе, как пара. Что, мол, любовь у них уже давно, целых три дня, и они тоже решили пожениться. Я так и падаю вниз. Плюхательный диван в этом плане самое подходящее место. Удивленно оглядываю двух сумасшедших. В принципе, можно и догадаться: на всегда гладковыбритом лице Ромео, где ранее завивались только усы, появляется растительность, переползающая с бороды на голову. И теперь он выглядит гораздо привлекательнее. Зубы ослепляют белизной, а пузо, постоянно болтающее и пританцовывающее при каждом движении, отсутствует вообще! Но как?! Хотя, он же пластический хирург. Наверно, кто-то отсосал.

Давлюсь слюной от так неудачно сформированной мысли. Но по-другому как?

Лелька выглядит, как обычно, ничего особенного, только без вычурного макияжа и парика. И смотрит на него совсем не стеснительно, как мне казалось раньше, а так, как смотрит преданная кошка на любимую сосиску. Не заметить столь кардинальные изменения обоих очень трудно, но мысли о балагане, что мне предстоит устроить, выбивают из колеи, и я в упор не замечаю происходящее под носом. Я вообще ни о чем другом последнее время не думаю, кроме как: зачем я согласилась на эту аферу?!

***

Регистрация заканчивается быстро. В туалет и то дольше ходят. Нас просто заводят в маленькую комнатку, придвигают огромные две книги и предлагают расписаться по несколько раз. Всё. Штампы в паспорте, свидетельство на руки — дело сделано, господа. Остается пережить вечер празднества, для которого Алик специально заказывает ресторан, и далее с разводом всё по такой же схеме, только без ресторана.

Но с самого начала всё идет не так.

Во-первых, столы, которые должны располагаться по периметру, разделяя тем самым родственников двух семей на не переговариваемые половины, сдвигают в группы, поставив в центре один большой для новобрачных, а вокруг маленькие для родителей и гостей. И это ужасно. Так как таким образом возникнет тесное общение последних, хоть я и предупредила Женьку: никаких мам, пап, бабушек и дедушек на свадьбу не звать!

Жестоко? Да. Но он сам напросился, а значит, быть по-моему. И всё-таки, как выясняется во-вторых, его великолепная семья приходит в полном сборе. И после встречи двух «мам» меня не покидает желание насовсем спрятаться под стол и распивать там безалкогольные напитки в одиночестве.

В третьих, Женькой нанят специальный ведущий, который вместе с гостями встречает нас на пороге зала и тут же, как сумасшедший, кричит: «горько!» Чтоб ему так жилось всю оставшуюся жизнь! Естественно, мне ничего не остается, как позволить новоиспеченному жениху запечатлеть свои губы на моей щеке.

Толпа недовольно гудит, требуя жертвы, а именно, настоящего поцелуя, который, чтобы успокоить возмущающихся, очень виртуозно изображает Женька.

В четвёртых, таких «горько» мне предстоит пережить ещё очень много. И во всех случаях я подставляю либо щеку, либо ухо, либо нос. Лишь один раз поцелуй мимолётом попадает на губы, после чего приходится отрегулировать траекторию целовальщика сильным щипком слева под ребро. Больно? Да. Ведь ногтями.

Но больше всего меня убивает Лика. В ослепительно белом летящем платье, с собранными кверху волосами и диадемой на макушке, она приковывает внимание всех: мужчин, женщин и даже женихов, появившись, как нимфа, в разгар вечеринки. Вот кто действительно выглядит настоящей невестой.

В этот момент я, мысленно чертыхаясь и плюясь, все же благодарю Светку, что заставила надеть платье. Иначе я бы проиграла в сухую.

Я сижу между женихами, зажатая ими с двух сторон, словно панцирем. Справа от Женьки восседает Черёмуха, а слева от Алика — Лика. Таким образом я оказываюсь в самом центре, но, несмотря на это, никто на меня внимания не обращает. Мама с тётей Полиной, бывшей свекровью, о чём-то переговариваются, и я надеюсь, что они говорят о борще и ватрушках, нежели обсуждают мою жизнь. Папы не видно, наверно уже где-то спит.

Но вот мама отвлекается от разговора, поднимается со стула и подходит ко мне. Наклонившись к нам через стол, она, как маленького щенка, треплет за ухо Женьку, чем вызывает жуткое негодование со стороны Тани, потом кривит губы и сверху вниз смотрит на Алика, следом меня.

— Я ухожу, — заявляет, грозно сдвинув брови. — Поговорим дома.

И в голосе слышится угроза. Конечно, тётя Полина её просветила. Что Женька совсем не мой жених: а я являюсь лишь подружкой невесты. Вернее, подружкой жениха, если такое бывает, так как для Тани я умерла навсегда. Как человек, как личность и как бывшая жена ее будущего мужа. Таким монологом она завершает наш разговор у заведующей после того, как Женя мне страстно предлагает стать свидетелем на его свадьбе. Но Красавин отступать не собирается, и заступается за меня по-мужски первый раз в жизни, говоря что-то Тане наперекор. С чем связано рвение затащить меня на свою свадьбу, я пониманию немногим позже. Когда он заявляет, что выбрал для регистрации отношений с Таней тот же день, что и у нас, дабы убить двух зайцев одним рестораном. Эх, Касавин. Экономист хренов. Успевшая обидеться и собирающаяся уйти Танюська, замирает на месте, как вкопанная, открыв рот и выкатив глаза. Наверное, от счастья. Ведь получается, что их свадьба через неделю. И почти бесплатно.

И вот сейчас мы сидим двумя парами. Я и Алик, Женька и Таня. Мама поначалу, как и предполагается, думает, что Женя, сидящий рядом со мной, и есть мой жених, а все остальные — свидетели, но, оказывается, все наоборот. Я — подружка её ненаглядного и любимого Жопусика и по совместительству суженая того чучела, что в красном, который плотник.

Да. Алик в красном. Полностью в красном костюме с белой рубашкой и коричневым галстуком. Конец моему статусу: серьезная, отвечающая за свои поступки. Теперь мама уверена — это читается в её взгляде, что я беспросветная дура, раз решила выйти замуж за клоуна, ни с кем не посоветовавшись и никому ничего не сказав. Но учительская закалка не позволяет ей устроить скандал на людях. Дома же, моргает она азбукой Морзе, меня ожидает мельница, где все мои проколы будут перетерты в муку.

Алику я, конечно, безумно «благодарна», что он наряжается, как попугай, хотя понимаю — это сделано специально, чтобы меня позлить. И сейчас я уже совсем не рада Светке с её стильным бежевым платьем. Лучше бы пришла в джинсах. А ещё лучше — в шортах. И калошах. Тогда бы победа была за мной. Хотя бы в состязании «кто кого перезлит» между мной и Аликом. А на всех остальных — плевать, я в любом случае выгляжу нерадостной, хоть и в стильном платье и на каблуках.

В целом, вечеринка больше походит на цирк, где главным клоуном оказываюсь не я, но вокруг резвятся сплошные фокусники и маги, соревнующиеся в искусстве по исчезновению спиртных напитков.

Родители уходят. Больше половины гостей напиваются и шатаются по площадке, время от времени дрыгая ногами и руками и изображая танцы. Но в такт не умудряется попасть никто. Тамада уже забыл про «горько» и тоже завинчивает кренделя, веселясь от души и наплевав на женихов с невестами. Женя с Черемухой воркуют, как голубки, вот уж кому действительно все равно. Таня настолько рада внезапному предложению, что соглашается выйти замуж сразу, хоть завтра и хоть в трусах.

Лёля и Ромео тоже забиваются в уголок, обнимая друг друга.

И кажется, все вокруг счастливы. Кроме меня.

Алик куда-то тихо ретируется, а у Светки ночное дежурство, поэтому она покидает нас раньше времени.

От скуки мне ничего не остается, как пойти прогуляться в туалет.

Ощущение, что тушь потекла и весь мир течёт вместе с ней.

Вроде и вышла замуж, а вроде бы и нет. Странное чувство пустоты. Правда, ничего другого ожидать и не следовало, но почему-то сердце противно ноет, как скрипка в неумелых руках музыканта.

Алик — сумасшедший болван — вот причина моих бед! Ведь даже в ужасном кровавом костюме, с зачёсанными наверх волосами по типу волны для сёрфинга, ехидным взглядом и постоянно издевательскими фразами, пахнущий невероятным, дурманящим голову одеколоном, он выглядит… идеально.

Он — чертов идеальный клоун, который сбивает меня с толку с самого первого дня нашего знакомства. Идиот, невероятным путём становящийся моим законным мужем. Тот, перед которым я полностью теряю самообладание и контроль. Бес, вселившийся в мой мозг и взрывающий клетки подсознания своими нежными прикосновениями губ. Такими сладкими и невесомыми, наводящими в душе полный хаос во время идиотского «горько». Плейбой — самоуверенный и гордый…

Задумавшись, я дохожу до нужной двери и толкаю её носком туфли. Подойдя к умывальнику, смотрю на себя в зеркало, но, слегка скосив взгляд в сторону, застываю в изумлении, не веря своим глазам. Рядом с кабинкой туалета стоят два бело-красных тела и бесстыдно сливаются губами в единый узор.

Мир плывет перед глазами, и я опираюсь рукой на раковину. Я не хочу это видеть. Только не сегодня! Только не сейчас!

Но даже через пелену слез я вижу его. Это неидеальное совершенство и тварь, целующееся с Ликой на нашей свадьбе!

Без балды на ты

«Сегодня будет хороший день!»

_______

Каждая девочка мечтает о прекрасной свадьбе, женихе на белом коне, который будет носить её на руках. Но, увы, правда жизни заключается в том, что женихи либо приезжают на сивой кобыле, либо уезжают на ней — мои под эту теорию семейных отношений попадают идеально.

Выйдя из душного ресторана на улицу, я снимаю кольцо и выбрасываю в мусор. Кольцо, пусть и золотое, но покупала не я, поэтому не жалко.

Это насколько надо поддаться влиянию человека, чтобы согласиться на такую авантюру! Утешает одно — весь чертов балаган закончится завтра.

Быстрым шагом я направляюсь по тротуару вперёд. Не важно куда. Главное — подальше от этого места. Сердце все ещё беспокойно бьется из-за постоянно всплывающей в мыслях сцены в туалете.

Как же! Сестра! Вот тебе и родственник. А я — лопух, верю и ещё пускаю её в свой дом.

До Алика мне нет никакого дела. Во всяком случае, я старательно пытаюсь себя в этом убедить. Обыкновенный бабник, настолько озабоченный, что даже кузиной не брезгует. Собственно, чего еще я от него ждала? Все было понятно с первого дня нашей встречи. Расстраиваться и кусать локти не имеет смысла. Да и стыдно, особенно зная, что ему на меня плевать.

Насчёт того, что кто-то кинется искать сбежавшую невесту, можно не волноваться. Родители ушли, а остальные — все друзья Алика, которым лишь бы выпить, да закусить. Да и сам жених не спешит передо мной оправдываться, а, как будто ничего и не было, спокойно вытирает ладонью губы и, хмуро пройдя мимо, направляется в зал. Лика, раскрасневшаяся, глупо улыбается, пожимает плечами и выбегает следом. Вот такие дела.

За своими мыслями я не замечаю, как оказываюсь перед огромной вывеской кинофильма, где в главных ролях выступают вурдалаки Женька и Ромео и зомби — Алик, и который я так удачно просыпаю несколько дней назад. Почему-то хочется посмотреть его снова, скорее всего из-за того, что мне тупо некуда идти. И я вновь покупаю билет. Женщина на кассе косится на меня подозрительно. Неужели запомнила? Она хмурит бровь и прищуривает правый глаз. Точно решила, что я маньячка! Хотя, возможно, это действительно так. От одной мысли про зомби я получаю больное удовольствие, потому что представляю Алика. И приятное тепло разливается по телу от того, что он такой урод и мёртв. Наверное, схожу с ума.

Заняв последний ряд, я кладу на соседнее сиденье купленный попкорн и откидываюсь на спинку кресла в предвкушении наслаждения. Гаснет свет. Начинается реклама, и следом подходящая под мое настроение атмосфера погружает меня в мрачный мир зомби.

— Что, сегодня не спим? — раздается голос сверху. И я, вздрогнув от неожиданности, цепляюсь рукой за бумажную корзину кукурузы. Та, понятное дело, рассыпается на пол. Это же элементарный закон невезения. В ужасе подняв голову кверху, я вижу нависшее надо мной лицо.

— А-х, — криво улыбаюсь, делая вид, что совсем не испугалась. На самом деле, чуть не наложила в штаны. Ну, представьте ситуацию: вы сидите на фильме ужасов. Вокруг бегают расчлененные зомби-Алики. Все это в 3D-качестве… Хорошо, что до начала я предусмотрительной хожу в туалет.

— Борис! Что ты тут делаешь? — выдыхаю с облегчением. Вот уж кого не ожидала увидеть. Наверно, тоже маньяк.

Нагибаюсь за пустой коробкой. Жаль. Попкорн был вкусный. Рассыпавшуюся кукурузу осторожно запихиваю ногой под впередистоящее сиденье. Не люблю, когда вокруг бардак. Поправляю волосы и снимаю пластиковые очки.

— Работаю, — с улыбкой отвечает Борис, тем самым разрушая моё предположение о собрате. Жаль. Но вполне логично. Ведь только я могу ходить два раза на один и тот же сеанс. При чем до невозможности дурацкий — я понимаю это с самого начала. Ещё до того, как выключают свет. Так как зал пуст. И кроме меня и появляющегося из ниоткуда сверху Бориса никого нет. Но злоба на Алика все же заставляет остаться.

— А ты? — Боря очень ловко перепрыгивает через кресло — спортсмен, однако, — и усаживается рядом, справа. Учитывая, что в зале лишь широкий экран зловеще освещает силуэт моего старого нового знакомого, выглядит он очень даже ничего. Или это лимонад ударяет мне в мозг? Сегодня его глаза не прикрывает тёмная оправа очков. А вместо брюк и рубашки рельеф тела подчеркивает тонкая ткань спортивного костюма. Он свободно располагает руку позади моего сиденья, тем самым оказавшись ближе, чем следовало, и не сводит взгляда с моего лица. Я глупо растягиваю в стороны губы, но голову не покидает мысль: вот что за собственнические натуры эти мужчины? Если второй раз встречаемся, значит, уже друзья?

Тогда он мне представляется скромным симпатяжкой. Сейчас же он смотрит совсем нескромно.

Ах, да, платье: вечернее, с вырезом — декольте. В таком на ужастики не ходят. Согласна. Но хорошо, что я не слушаю маму и не заказаваю пышную «пачку балерины». Неловко бы я чувствовала себя сейчас в таком наряде, с цветными 3D очками на макушке, среди рассыпанного повсюду попкорна и бегающих на экране зомби.

— Странная вы девушка, Алла. — Да, нотки в его голосе становятся похожими на заигрывающие. Но нет, наверно, всё-таки показалось, что он приблизился ещё на сантиметр. Просто темнота зала создает обманчивую картинку видимости. Но вот лёгкое прикосновение к моему плечу, и это точно не рука зомби, — уже не глюки. Лицо Бориса оказывается прямо перед моим. Сейчас он откроет рот, и из него посыпятся зубы-убийцы. Стоп. Что он задумал?

Его пальцы уже совершенно откровенно гладят мою кожу, и тут до меня доходит. Он Фантомас! Нет, конечно, не это доходит. Но Фантомас — было бы круто. Просто фильтр ленты меняется на зелёный, и всё вокруг приобретает оттенок цветущего болота. Но надо действовать решительно. Он точно понимает меня неправильно, подумав, что я тут не на зомбей охочусь, а на него. Оно и понятно: какая уважающая себя особа придёт на такой фильм дважды?

— Ты так и не позвонила мне, — похоже, он меня клеит. Чёрт, и почему я позволяю незнакомому парню себя лапать? Его пальцы нежно поглаживают мою кожу плеча. Наверно, нервы. Зомби-апокалипсис, всё-таки. И не только в фильме, но и в жизни — одно сплошное нашествие зомби-мужчин, превращающихся в мужей и обратно. Они повсюду. Ложись! Шашку на голо! Боже, Алла, чего ты перепила?! Неужели в лимонаде, который я забрала у Женьки на вылете из ресторана, была горючая смесь?!

Голова кружится, и только сейчас я чувствую, что действительно в моем организме происходит нечто невероятное. Ведь уйти-то я со свадьбы ушла, но бутылку напитка прихватила с собой и выпила здесь. Залпом.

Вторая рука Бори ложится мне на коленку, поднимая платье. Шустрый, однако. И обстановка подходящая. В том плане, что темно. Ну и пусть звуки хрустящих костей, и кровь от съеденного человеческого мяса затопила экран. Мои мысли сосредотачиваются на одном — как приятно ощущать лёгкие прикосновения этого незнакомого парня на своей коже. В день моей свадьбы. После того, как застукала новоиспеченного мужа целующимся в туалете с двоюродной сестрой.

Я никогда не была распутной девчонкой. Первый мой мужчина, он же Женька, появляется, когда я учусь в университете. Но, как говорится, с кем поведёшься, от того и наберешься. И я сейчас точно схожу с ума.

Боря, не получив отпора, придвигается совсем близко и наклоняет голову на бок.

«Только не думай про зубы-убийцы, не думай про зубы-убийцы», — твердит мой мозг.

Но как не думать, когда он открывает рот?!

И я прыскаю со смеху, хотя, надо признаться, пахнет от него приятно.

Он тоже улыбается.

— В чем дело, красавица? — поднимает за подбородок мою содрогающуюся от хрюканья и икоты, в которые переходит смех, голову. А в глазах такой туман. В моих, естественно, так как я ничего уже отчётливо не вижу. Лишь ощущение его тёплых пальцев на своём бедре, скользящих выше, и невесомое прикосновение губ сначала к шее, потом по щеке на рот.

И даже зубы-убийцы, которыми он прикусывает мой язык, больше не вызывают смеха.

Одна единственная мысль в звенящей голове: я опять не досмотрю долбаный фильм про зомби с Аликом в главной роли.

________

«Сегодня будет хороший день!» — Я приподнимаюсь на кровати и тру заспанные глаза. Через затянутые шторы тщетно пытаются пробиться в комнату лучи утреннего солнца.

Потягиваюсь. Одеяло съезжает по груди вниз. По голой груди на голую талию!

Что за?

Вздрогнув, я приподнимаю его кверху и так и застываю, держа в руке.

Низ тоже абсолютно голый!

Никогда не имела привычку спать нагишом. Оглядываюсь вокруг. В чужом доме!

Спальня, определенно, не моя. Так как у меня вообще последнее время нет спальни, а сплю я на плюхательном диване, который совсем для этого неудобный.

Предполагая худшее, я резко поворачиваюсь в сторону. На противоположном конце кровати тоже кто-то спит. Голый по пояс — остальная половина прикрыта пледом — повёрнутый на бок, с закинутой за голову рукой.

Онемение и шок.

«Шо ты натворила, мать?!»

Бес-хребет

— Ты что тут делаешь? — Я прижимаю покрывало к груди, высвобождаю из-под него одну ногу и что есть силы пинаю спящего подле меня наглеца.

Тот крякает, поворачивается и с трудом разлепляет глаза:

— Что, где, зомби? — выдаёт спросонья.

— Какие налево-направо зомби?! — я пинаю его сильней.

— Ах, это ты… — хрипит он тоном: «уж лучше бы это были зомби», а потом отворачивается и отключается вновь.

Не. Ну надо же? Какая наглость! Затащить меня в свой дом! Раздеть до гола, неизвестно чем заниматься с моим бессознательным телом, а потом обозвать зомби, отвернуться и продолжить спокойно спать?

Я придвигаюсь к нему поближе и начинаю спихивать с кровати.

С первого раза не удается, плед съезжает и приходится работать ногами, что оказывается неудобно. В итоге, он просыпается, но не падает, а хватает меня за щиколотки и резко тянет на себя.

Не удержав равновесие, я валюсь на спину. Одеяло собирается на груди, и становится не до борьбы, а лишь бы прикрыть голый зад, поэтому я яростно перераспределяю скомканную ткань на живот и ноги. Глупое занятие. Ведь если мы с ним провели ночь, значит, и скрывать уже нечего. Но все же я надеюсь, что, может быть, случайно, по чрезвычайному закону не подлого везения мы все-таки ЭТО не совершили!

— Что ты творишь, Алла?! — Он уже совсем проснулся и смотрит на меня туманными серыми глазами с немного наигранным удивлением. При этом его руки всё ещё крепко сжимают мои ступни и голени, чтобы не брыкалась.

— Отпусти, — я невольно скольжу взглядом по его груди, — чёртова горилла, — выдыхаю обреченно. Он действительно похож на зверя. Такой взъерошенный орангутанг.

Хмыкнув, он позволяет мне вытащить из его рук ноги, при этом совершенно без стеснения наблюдая, как я неуклюже пытаюсь укрыть то, что уже стало достоянием его хитрых глаз.

— Почему я голая? — всегда в конфузных ситуациях стоит бить наверняка, в лоб. Закутав себя в одеяло, я отползаю подальше и сажусь на противоположный край, злобно уставившись на него.

Он отворачивается и опускает ноги на пол. Его широкая спина оказывается достаточно мускулистой и загорелой, а две ямочки у кромки съехавших боксёров напоминают о том, что я смотрю совсем не туда. Я тут же перевожу взгляд на стену. Вовремя. Потому что он нагибается за майкой, валяющейся рядом с моей подушкой, натягивает её на голый торс и вновь смотрит на меня:

— Это ты сама.

Удар ниже пояса. Секунда. Две.

— Нет… — выдыхаю я шёпотом, не в силах больше задерживать в себе воздух. Закрываю лицо руками. Не хочу думать о том, что могло произойти ночью, отгоняя от себя столь ужасную мысль. Но это надо сделать.

И я изо всех сил хмурюсь, пытаясь погрузиться в извилины стерильно чистого мозга. Ничего. После поцелуя на разнесчастном фильме я не помню абсолютно ни-че-го.

«Убью Женьку,» — мимоходом где-то на окраине гнилой черепушки в оранжевом сарри дефилирует успокаивающая мысль.

— Да. — Орангутанг кивает головой и надевает поднятые с пола штаны.

— Но как я сюда попала? Ты что, следил за мной?!

— Пить меньше надо, — парирует он. — Совсем память отшибло?

Бессмысленно доказывать обратное. Так как действительно отшибло. Поэтому, тихо качнув головой, я твёрдо решаю, что Женьку убью. Ведь мог, гад, предупредить на счёт лимонада! Хотя я так быстро убежала… Это, однозначно, был не простой напиток, а специально приготовленная гремучая смесь. Я издавна знала о способностях бывшего мешать всякие жидкости для создания термоядерного пойла. Он любил хвастаться, что, мол, его коктейли обладают убойной силой со стопроцентным протрезвлением без побочных эффектов. Если, конечно, к последним не относить полную потерю памяти.

— Только не говори, что ты сделал это?! — смирившись с поражением, я обессилено опускаю руки. Единственная надежда готова пасть смертью храбрых.

— Что, это? — полностью одевшись, Алик подходит ко мне и присаживается рядом.

— Ну… ЭТО! — Я сконфужено поднимаю на него глаза.

Так близко. На столь опасном расстоянии и наедине.

Только один раз я оказывалась с ним в подобной ситуации. Тогда, в подъезде. Когда он настойчиво дышал мне прямо в нос, и когда приехала Лика…

Лучше не вспоминать. Особенно если учесть, что все позиции сданы, и я проспала с ним ночь…

Он не улыбается. Ни капельки иронии во взгляде. Даже странно:

— Ты действительно ничего не помнишь? — Почему-то он касается пальцем моего подбородка и приподнимает его. Теперь наши губы на одном расстоянии. И я растерянно моргаю, не понимая, что делать дальше. Злость проходит, и остаётся лишь чувство разочарования в себе.

Он смотрит странно, будто изучая моё лицо и пытаясь запомнить каждую деталь. Во взгляде струится… нежность? До этого я никогда не видела его таким. Тело немеет, ведь я боюсь пошевелиться, чтобы не спугнуть момент. Этот миг откровения, которого между нами никогда не было и не будет. Он завораживает. Опьяняет. Или это похмелье? Мираж?

Алик, не отводя взгляда, проводит рукой по моему подбородку в сторону, убирая за ухо упавшую на лицо прядь, затем его ладонь мягко скользит на шею, заставляя меня поддаться вперед, еще ближе, хотя ближе некуда.

Совсем чуть-чуть, и наши губы встретятся. Я чувствую его дыхание. Но стоит подумать о том, что в моем рту гниют миллионы трупов спившихся бактерий…

Я одёргиваюсь, сбрасывая его руку, и отодвигаюсь назад.

— Нет. Так что произошло? — бормочу в сторону. Любыми путями надо добиться правды.

— Ничего. — Он переводит взгляд на валяющийся рядом с кроватью бюстгальтер. — Ты отправила мне сообщение с просьбой встретить тебя у кинотеатра. А потом заявила, что хочешь расторгнуть наш контракт и пройти гинекологический осмотр у меня дома вместо того, чтобы стать моей женой. Когда же я привожу тебя домой, ты раздеваешься и ложишься на мою кровать.

Невинно пожимает плечами Алик. Серьезным быть не получается. В его глазах играет трудно скрываемая усмешка.

— Что?! — взвизгиваю я, тут же спохватившись и закрыв ладонью рот. Какой кошмар! Никогда не подозревала в себе такие способности. — Я так сказала?! И… о, нет, ты…

— Нет. — Он поднимает кверху указательный палец и быстро мотает головой.

— И ты?..

— Нет, — повторяет он, приложив палец к моим губам.

— Ты?.. Ты?.. — Но я уже бьюсь в конвульсиях, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Нет! Успокойся! — Он грубо хватает меня за плечи и встряхивает, как обезумевшего оленя. Я в панике поправляю волосы и совсем не к месту вспоминаю про недавно наставленные рога.

— Что мне, делать больше нечего, кроме как обследовать пьяную девчонку? — он слегка повышает голос. — Думаешь, у меня других девиц нет?! Совсем за извращенца держишь?

— Да, — в ужасе киваю я. Именно. На самом деле, я нисколько в этом не сомневаюсь. — Ты и есть извращенец.

— Как хочешь, — фыркает Алик и отталкивает меня, при этом презрительно фыркнув, — сумасшедшая, — резко поднимается. — Вообще-то, я твой законный муж, — И, посмотрев исподлобья, не сдерживается и начинает смеяться. Наверно, сейчас я действительно похожа на тупого оленя.

— Какой ещё муж?! — Я со злостью швыряю в него подушкой. — А в туалете кто с сестрой целовался?

«Так. Зачем ты это сказала? Зачем?»

Ревность? Не-ет. Просто я хочу его подразнить.

Натянув одеяло до подбородка, я стискиваю зубы и принимаюсь считать до ста. Но он спокойно подходит к двери, так и не ответив.

— Лика мне не родная сестра, — поворачивается уже на пороге. — Она дочь второй жены моего дядьки. То есть, мы как бы сводные.

— Ах, вот оно что? — Я надуваю губы и закатываю глаза. Как же. И вообще, мне все равно. — Поэтому тебе можно целовать её где угодно, и даже на нашей, пусть и фиктивной, свадьбе?

«Тебе все равно!!! Замолчи, дура!»

— Но невесту же целовать не разрешено, — Алик горько усмехается. — Эх, Алла-Алла. Ничего-то ты так и не поняла.

Действительно непонятно, что он пытается этим сказать. Да что бы ни пытался! Меня он не волнует!

— И да, вообще-то, Лика — дочь Людочки, — как бы невзначай кидает он.

И тут я впадаю в настоящий ступор, разинув рот и выпучив глаза.

— У нас с ней был роман, из-за которого меня понизили в должности. Жена дядьки — она же Людмила Ивановна — не смогла простить мне связь с её дочерью. Поэтому я и заварил всю эту кашу. Для отвода глаз. Да только у Лики уже другой появился. И поцелуй тот был прощальным. Нас больше ничего не связывает. — Все это время он стоит в дверях, вновь непривычно-серьёзный. Становится не по себе.

— Не знаю, зачем ты мне все это объясняешь? — очнувшись, я вздёргиваю голову, стараясь дышать ровно, хотя известие, надо признаться, шокирующее. Значит, вся болтовня о его связи со старой каргой — враньё? Приукрашенная сплетня, гуляющая в коллективе. Но надо держать марку.

— Наш брак фиктивный и для меня ничего не значит, — заканчиваю я, стараясь не смотреть в сторону двери.

— Да? — Алик, не отводя от меня взгляда, приподнимает бровь. — А ночью ты совсем другое пела.

И я опять открываю рот. На этот раз намного шире. Новый удар под дых. Что же я ему наговорила?! А наболтать я могла многое.

Но Алик не желает наслаждаться пиком своего триумфа, а, кинув: — Ладно, одевайся, договорим после, пьяньчужка, — выходит в коридор.

Я в растерянности обвожу взглядом комнату, пытаясь найти хоть какую-то вещь, чтобы кинуть ему в след. Но ничего, кроме своего бюстгальтера на полу, не нахожу. Прикроватные тумбочки пустые.

Неожиданно взгляд натыкается на нечто блестящее на туалетном столике у зеркала. Поднявшись с кровати и закутавшись в одеяло, я семеню к нему и пальцами зацепляю предмет. Подношу к глазам. Кольцо. То самое, которое я с ненавистью зашвырнула в мусорный бак у кафе. Наш маленький кусочек рая. Символ несбыточного счастья, которому сегодня придёт конец.

Опупец

За плечами два года ординатуры, два штампа в паспорте о замужестве и один о разводе.

Начинается новая жизнь.

Я стою в холле больницы, куда по распределению направило министерство здравоохранения.

Понятно, что без блата тут не обошлось. В наше время докторов, как мух нерезаных, особенно гинекологов. Где-то мама подсуетилась, где-то отец, но главная заслуга, конечно, Женьки. И как бы мне не хотелось в этом признаться, но Танюська смогла сделать из него человека. Выбить дурь из кудрявой головы и превратить в нормального семьянина и друга.

Ромео и Лелька поженились и съехали с моей квартиры.

Бориса я больше не видела. С одной стороны было ужасно стыдно за своё поведение. С другой, я напрочь забыла название кинотеатра, так как попадала туда оба раза в бессознательном состоянии на автопилоте. Единственное, что хорошо помнилось — это вид афиши. Но вряд ли подобную картину там крутят по сей день.

Мама стойко-трагически пережила потерю замечательного зятя, в роли которого выступал Женя. Про Алика она старалась не вспоминать, будто того и не было.

С последним, кстати, наши пути разошлись. После развода его опять понизили, видимо, Людочка просекла фиктивность наших отношений, и он уволился, покинув надоевшее рабочее место и мою жизнь. Вернее, из своей жизни я его выставила сама, хотя он и не дал развода сразу после злополучной ночи, и несколько месяцев потом звонил и писал, добиваясь встречи. Даже приходил домой, безответно проторчав у двери. Но у меня не осталось сил на фарс и балаган. Да и лишняя печать в паспорте нисколько не мешала.

Жалела ли я? Трудно определить. Этот период вспоминался, как скачки на горных ишаках с препятствиями. Все произошло настолько быстро и сумбурно, что уже не казалось правдой.

В любом случае, ординатуру я закончила с отличием. И вот теперь стою в накинутом поверх одежды медицинском халате с бейджиком на груди: «Белая Алла Анатольевна — врач акушер-гинеколог» на пороге своей новой альма-матер. А именно, в холле районной больницы, пусть и не такой крутой и обустроенной, как прежняя, но лучше, чем ничего. Мимо снуют пациенты. Каждый занят своими болячками. Жизнь бьет ключом.

Ещё раз пробегаю глазами по листу направления. Перечитываю несколько раз, чтобы не попасть впросак.

«Зеленеко Никита Николаевна», — имя моего заведующего, и я никак не могу понять, женщина это или мужик? Там точно где-то опечатка. Ведь, судя по имени и фамилии — это, определённо, он. Но отчество путает всё. А может, Никита с ударением на «а»? Тогда вообще хана. Заведующая-киллер — такого мы ещё не проходили.

Пока мозги разбираются в головоломке, ноги ведут меня к лифтам. На табличке рядом с последними указана этажность отделений. Моё на третьем.

Бодро ступая внутрь широкой стальной кабины, я убираю лист в сумочку, решив, что разберусь на месте. В конце концов, не большая разница. Главное — чтобы не пила. Или не пил. Имеется в виду глагольная форма этого слова. Шучу. Конечно, существительная. Так как пьют в подобных заведениях все. Кроме меня, разумеется.

Двери лифта закрываются. Я переминаюсь с ноги на ногу, поправляя юбку, которая прилипает к ногам.

Пройдя по коридору отделения, без труда нахожу нужную дверь. На ней, как и в направлении, отчество написано с «а». Значит, все же киллер. Точнее, киллерша. Сразу перед глазами всплывает образ знаменитого фильма. Я встряхиваю головой, проглатываю слюну и уверено стучу в дверь. На четвёртом ударе понимаю, что даже ногой стучать бесполезно. Видимо, там никого нет. НикитА на объекте. Что же делать?

Растеряно обвожу глазами коридор. Тот, как назло, пуст. Это административное крыло, и, похоже, сейчас все на обходе. Поворачиваюсь и дергаю за ручку дверь напротив. Потом ещё одну, перед ней. Четвертую. Заперты все. На пятой замок поддаётся, и я от неожиданности вваливаюсь в кабинет, зацепившись каблуком за порог, потеряв туфлю и шлепнувшись на пол. Понимаю, что вошла со звуком. Зажмуриваюсь. И ужасно хочется, чтобы внутри этого злополучного помещения тоже никого не было.

— Так-так, — раздаётся до боли знакомый голос прямо над ухом. — Белая Алла Анатольевна. Опаздываете, как всегда. И ходить ровно до сих пор не научились.

Открываю глаза, приподнимая голову. Этого не может быть. Передо мной на корточках сидит Алик. Я в ужасе перевожу взгляд на его бейджик:

«Геннадьев Александр Владимирович — помощник заведующего акушерско-гинекологическим отделением» — гласит вычурная золотая надпись.

Выколите мне глаз.

Алик галантно помогает мне подняться, подхватив за талию, и ставит на ноги. Из рядом стоящей тумбочки достаёт белые резиновые тапки и кидает под ноги.

— В этом будет удобнее разучиваться летать, — язвит, закрывая за мной дверь. Я поправляю волосы и юбку, старательно скрипя зубами, чтобы не выплюнуть гадость. Не хочется в первый день нарываться на проблемы с хреновым начальством.

А Женьке впиндюрю по первое число за то, что не предупредил.

Теперь становится понятным его ехидное выражение лица, когда он вручает направление в эту больницу. Он точно знает, что меня тут ждет. А может, Алик и предлагает это место? Последнее время они с Красавиным не разлей вода. Вот только я не подпускаю к себе этого нахала ни на шаг.

Погрузившись в свои мысли, я вдруг отчётливо слышу, как в двери поворачивается ключ. Отрываю взгляд от отлетевшей пуговицы на блузки, но не успеваю упереться руками в его грудь. Он слишком быстро меняет моё положение, прижимая к стенке.

— Какого черта? — наконец выхожу я из немого плена, вскрикнув от столь непозволительного поведения.

Весь этот год я старательно обхожу его стороной. Меняю направление, заметив за версту, так как не хочу встречаться, не могу видеть эту слащавую улыбку, слышать его хрипловатый голос, смотреть в его лукавые глаза, находиться рядом, ощущать его дыхание, и не сходить с ума, как школьница, которая только и бредит недоступным учителем. Я убеждаю себя, что все прошло, и мои чувства ненастоящие. Это лишь реакция на стресс. На предательство. На то, что тебя опять бросили. Хотя, бросила в данном случае я. Так и не попробовав. Так и не начав. Даже не дав шанса развиться каким-либо отношениям. Потому что страшно вновь оказаться одной. Хотя я и так одна. Но потому, что я так хочу.

— Молчи, Алла Анатольевна, — рычит мне в губы Алик, не оставляя возможности сопротивляться, — я слишком долго ждал повторения той ночи… Я слишком. Долго. Ждал. Тебя…

Простите, ЧТО?

Но мне не удаётся задать вопрос, так как крышу срывает от дурманящего аромата самого желанного мужчины на свете, от его безумной животной страсти, и я отпускаю погулять свой мозг куда подальше, полностью отдаваясь его ласкам, от которых, чего уж скрывать, балдею не один раз во сне.

«Это твой первый день на новом рабочем месте, Алла Анатольевна?

Это твой второй все еще законный муж…

Это твой третий самый идиотский поступок за всю жизнь!»

«Да. Я конченая идиотка! И пусть мир катится ко всем чертям!»

***

Конец)