Без права на счастье

Глава 1: Добро пожаловать в ад.

Школьный двор встретил Марию Романенко запахом мокрого асфальта, сигаретного дыма и чего-то неуловимо враждебного. Серое сентябрьское небо давило на плечи не хуже тяжёлого рюкзака, который она нервно поправляла, стоя у ворот. Школа номер семь. Обычная, ничем не примечательная, с облупившейся кое-где штукатуркой и мутными окнами. Но для Маши это был персональный круг ада, в который ей предстояло войти добровольно.

— Долго будешь столбом стоять, Романенко? — раздался за спиной недовольный голос матери. Женщина нервно теребила ремешок сумки, поглядывая на часы. — У меня совещание через сорок минут, а мне ещё через весь город пилить. Давай, иди. Чего ты как маленькая? Девятый класс, выпускной год, а ты трясешься, будто в первый раз в школу.

— Может, ну его, этот девятый класс? — тихо спросила Маша, не оборачиваясь. — Может, сразу колледж какой-нибудь? Мам, я серьёзно. Я не хочу туда. Давай уедем. В Питер, в Москву — куда угодно. Пожалуйста.

Её голос дрогнул на последнем слове. Мать тяжело вздохнула, и Маша физически ощутила этот вздох спиной — смесь усталости и раздражения.

— Опять ты начинаешь? — Анна Сергеевна подошла ближе и резко развернула дочь за плечи. Взгляд у неё был колючий и уставший одновременно. — Послушай меня внимательно, Мария. Я в твои годы за счастье считала в школе учиться, а не на ферме горбатиться. У тебя всё есть: форма, телефон, деньги на обеды. Какие ещё трагедии? Везде люди, везде дети. Адаптируешься. Не маленькая уже. Перестань ныть! У всех проблемы, но не у всех истерика по утрам. Твой отец бы посмотрел на тебя сейчас... Обрадовался бы, нечего сказать.

Упоминание отца заставило Машу вздрогнуть. Она сжала зубы так сильно, что заныли скулы. Отец, оставивший их пять лет назад, был запретным и самым больным местом, по которому мать била без промаха, даже не замечая этого.

— Ладно, — выдохнула Маша, опуская глаза. — Хорошо. Иди. Я справлюсь.

— Вот и умница. Всё, я побежала. Вечером позвоню, — мать чмокнула её в макушку и быстро зацокала каблуками по асфальту, даже не оглянувшись.

Маша осталась одна. Сердце колотилось где-то у горла. Она поправила лямку рюкзака и шагнула за ворота, сразу почувствовав на себе десятки взглядов. Толпа школьников гудела, смеялась, кто-то громко матерился за углом, кто-то слушал музыку из колонки. Новая школа всегда была испытанием для Маши, но здесь, в этом городе, в этой богом забытой школе, всё ощущалось иначе — более концентрированно, более враждебно. Она была не просто новенькой. Она была чужой. И это чувствовалось в воздухе.

Первой её заметила компания девчонок, стоявших у входа в раздевалку. Их было четверо. Яркие, ухоженные, с идеальными стрелками на глазах и дорогими телефонами в руках. Они замолчали, как по команде, и уставились на Машу с таким видом, будто увидели таракана на белоснежной скатерти. В центре стояла высокая брюнетка с длинными, почти до пояса, волосами и ледяными голубыми глазами. Это была Полина Аверина — местная королева, и она сразу же оценила «добычу».

— О, гляньте, — протянула Полина, и её голос, сладкий, как патока, но с ядовитой начинкой, прорезал гомон толпы. — У нас пополнение? Девочки, вы видели? Какая интересная особь. Откуда ты такая красивая вылезла?

Маша сделала вид, что не услышала. Она прошла к спискам классов, висевшим на стене, пытаясь найти свою фамилию. Пальцы предательски дрожали.

— Эй, ты что, глухая? — раздался голос уже ближе. Рыжая девица с наглыми веснушками — Маша позже узнает, что это Карина, правая рука Полины, — схватила её за рукав новой куртки. — С тобой Полина разговаривает. У нас в школе принято отвечать, когда к тебе обращаются старожилы. Этикет, знаешь ли.

Маша резко выдернула руку и обернулась. Толпа вокруг притихла, предвкушая шоу. Полина подошла почти вплотную, разглядывая её с головы до ног, и её губы скривились в презрительной усмешке.

— Я Маша, — спокойно, насколько это было возможно, ответила она, глядя Полине прямо в глаза. — Я новенькая. И я ищу свой класс. Если вам что-то нужно, спрашивайте, я отвечу, но хватать меня не надо.

— Ого, — Полина театрально приподняла брови и обернулась к своей свите. — Вы слышали, девочки? У неё ещё и зубки есть! Маша. Просто Маша. А фамилия у тебя какая, Маша? Королева? Или, может, Топ-модель Интернешнл?

Свита захихикала. Карина зашлась в лающем смехе, ещё две девицы — Алиса и Света — заулыбались, переглядываясь.

— Романенко, — сухо ответила Маша, понимая, что это начало какого-то извращённого спектакля, где ей уже отвели роль жертвы.

— Романенко... — протянула Полина, пробуя фамилию на вкус, словно дорогое вино. — Звучит как название дешёвой колбасы из супермаркета. «Колбаса варёная, Романенковская, скидка тридцать процентов». Не находишь?

— Нет, — отрезала Маша, чувствуя, как щёки начинает заливать краска, а к глазам подступают предательские, жгучие слёзы. — Не нахожу. Я пойду.

— Куда же ты пойдёшь, колбаска? — Карина заступила ей дорогу, выставив руку. — Мы же только начали знакомиться. Ты такая... забавная. Курточка у тебя, кстати, классная. Только в прошлом году её видели на распродаже в «Семейном». Не жмёт? А то, может, тебе из неё уже выросли... мозги?

— Отойди, — голос Маши дрогнул. Она ненавидела себя за эту дрожь, но ничего не могла с собой поделать. В горле стоял ком размером с кулак.

— А то что? — Полина приблизилась почти вплотную, и теперь Маша чувствовала запах её дорогих духов. — Мамочке пожалуешься? Или папочке? Хотя, поговаривают, у таких, как ты, папочек обычно нет. Сбегают они. Правильно я говорю? По тебе видно. У тебя на лбу написано: «девочка-брошенка».

Это был удар ниже пояса. Точный, выверенный, жестокий. Маша вздрогнула, как от пощёчины. Внутри что-то оборвалось. Откуда она могла знать? Случайно попала или это было написано у неё на лице, как клеймо?

— Это не твоё дело, — прошептала Маша, чувствуя, как одинокая слеза всё-таки скатывается по щеке. — Пропустите меня.

В этот момент дверь в школу с грохотом распахнулась, и на крыльцо вывалилась компания парней. Они шли шумно, громко смеясь и пихая друг друга, наполняя воздух запахом табака и жевательной резинки. Маша невольно обернулась на шум и замерла. В центре этой компании шёл он. Высокий, с растрёпанными тёмными волосами, в расстёгнутой чёрной куртке, несмотря на холод. У него было лицо человека, который плевать хотел на все правила, — резкие черты, тёмные глаза, смотревшие на мир с ленивым, всепоглощающим презрением, и кривая, немного наглая улыбка. Максим Брянцев. Его имя она ещё не знала, но уже почувствовала исходящую от него опасную, разрушительную энергию. Он был красив той самой опасной красотой, которая обещает только боль.

— О, Макс! — Полина мгновенно переключила своё внимание, и её голос из ядовитого стал почти мурлыкающим. — Иди сюда! У нас тут новая звезда. Знакомься, пока не сбежала.

Максим лениво перевёл взгляд на Машу. Их глаза встретились. Всего на секунду. Но этой секунды хватило, чтобы Маша почувствовала, как земля уходит из-под ног. В его взгляде не было ни сочувствия, ни интереса. Только холодное, оценивающее любопытство, каким разглядывают забавного жука под микроскопом перед тем, как оторвать ему лапки.

— И что это за чудо? — спросил он, подходя ближе. Его голос был низким, с хрипотцой, пробирающим до мурашек. Он встал рядом с Полиной, и теперь они вдвоём представляли собой устрашающий дуэт. — Ты, что ли, новенькая? Чего ревёшь? Первый день, а уже сопли на кулак мотаешь. Не рано?

— Я не реву, — Маша вытерла щёку рукавом, чувствуя себя униженной до предела. — Я просто ищу свой класс, а меня не пускают.

— Не пускают? — Максим усмехнулся, обменявшись взглядом с Полиной. — Полин, ты чего? Дай ребёнку дорогу. Видишь, человек в науку хочет. В первый раз, наверное, в жизни. А ты ей препятствуешь.

— Да я разве препятствую? — Полина всплеснула руками с наигранным возмущением. — Я, наоборот, хочу помочь. Провести экскурсию, рассказать, что к чему. Вот, например, столовская булка с котлетой. Говорят, Романенко очень похожа. Правда, Макс? Круглая и никому не нужная. А ты у нас эксперт по булкам, так оцени.

Вся компания — и парни, и девчонки — заржали в голос. Громко, на весь двор. Маша стояла, вцепившись в лямку рюкзака, и мечтала только об одном — провалиться сквозь землю. Исчезнуть. Раствориться. Слёзы душили её, но она держалась из последних сил, понимая, что если разревётся сейчас — это станет её приговором на весь оставшийся год.

— Забавная ты, Романенко, — наконец вынес вердикт Максим, всё так же внимательно её разглядывая. — Такая... потерянная. Ты не ссы, тут не кусаются. Только кусают. Ладно, Полин, отпусти её. Пусть идёт. Мне неинтересно. Скучная она какая-то. Как осенний дождь. Холодная и мокрая.

Это «скучная» задело Машу почему-то сильнее всего. Сильнее слов про брошенку, сильнее сравнения с колбасой. Она вздёрнула подбородок и, собрав остатки гордости, шагнула вперёд, едва не задев плечом Полину.

— Спасибо, что разрешили, — бросила она, не оборачиваясь. — Очень великодушно с вашей стороны. Прям королевский жест. Только жаль, что корона вам явно мала. Напрягает извилины, да?

Двор ахнул. Кто-то присвистнул. Полина на секунду лишилась дара речи, а потом её лицо исказила гримаса настоящей, неприкрытой злобы.

— Что ты сказала? — прошипела она, хватая Машу за капюшон. — А ну повтори! Повтори, дрянь!

— Полин! — резкий оклик Максима заставил её замереть. — Остынь. При всём честном народе? Умнее надо быть. Оставь её. Пусть катится, куда шла. Потом разберёшься. Не при свидетелях же.

Он не повысил голоса, но в его тоне прозвучала сталь. Полина, скрипнув зубами, разжала пальцы. Она сверкнула на Машу взглядом, полным ядовитой ненависти.

— Ты пожалеешь, — тихо, так, чтобы слышала только Маша, пообещала она. — Ты очень, очень сильно пожалеешь. Я тебе устрою весёлую жизнь, Романенко. Будешь молить, чтобы ты никогда сюда не приезжала.

Маша, не чуя под собой ног, зашла в школу. Её трясло. Крупной, противной дрожью. Она нашла расписание, узнала, что зачислена в 9 «А», и на ватных ногах пошла искать кабинет. В коридоре стоял гул, все разбились на кучки, обсуждая последние новости. А новостью номер один сегодня, без сомнения, была она. Маша ловила на себе косые взгляды, слышала обрывки шепотков: «...это та самая?..», «...с Полиной сцепилась...», «...Брянцев её тормознул...», «...да она смертница...». Её лицо горело, в горле стоял острый, солёный ком. Она забежала в туалет, закрылась в кабинке и, прислонившись лбом к холодному кафелю, дала волю слезам. Она рыдала беззвучно, кусая губы, чтобы никто не услышал. Это был только первый час. Первый час в аду, который обещал длиться целую вечность. И она понятия не имела, что этот самый Максим Брянцев, который назвал её скучной и спас от расправы, станет одновременно её главной болью, её одержимостью и её погибелью.

Успокоившись и умывшись ледяной водой, Маша вышла из туалета и направилась к кабинету литературы. У двери стояла невысокая девушка с двумя смешными косичками и очками в толстой оправе. Она единственная, кто посмотрел на Машу без злорадства, а с искренним любопытством и толикой сочувствия.

— Привет, — тихо сказала она. — Ты новенькая? Я Вика. Вика Смирнова. А ты Маша, да? Я слышала. Ты просто герой. Я бы никогда не решилась Полине Авериной такое в лицо сказать.

— И стоило бы, — горько усмехнулась Маша. — Кажется, я себе подписала смертный приговор. И никакого геройства. Просто глупость. Истерика.

— Ну, может, и нет, — неуверенно протянула Вика, поправляя очки. — Полина, конечно, змея, каких поискать. Но ты не смотри, что все вокруг неё вьются. Есть и нормальные люди. Не все тут такие. Просто их не слышно за ором этих... павлинов.

— Правда? — Маша впервые за утро почувствовала что-то похожее на слабую, робкую надежду. — И где же они? Эти нормальные?

— Прячутся, — вздохнула Вика. — В библиотеке, в основном. Или в кружках. Я тебя потом познакомлю, если хочешь. У нас есть своя компания. Мы не крутые, но веселые. И без подстав.

Маша благодарно улыбнулась, чувствуя, как отпускает железный обруч, сдавивший грудь. В этот момент к классу подошла та самая компания во главе с Полиной и Максимом. Полина шла, вцепившись Максиму в руку, и что-то жарко шептала ему на ухо. Проходя мимо Маши, она нарочно задела её плечом, да так сильно, что Маша пошатнулась и выронила тетради.

— Смотри под ноги, колбаска, — бросила Полина, даже не обернувшись. — А то поскользнёшься. Полы скользкие. Чревато переломами.

Карина, шедшая следом, наступила на одну из тетрадей своим грязным ботинком, оставив на обложке чёткий отпечаток подошвы.

— Ой, прости, — пропела она с издёвкой. — Я такая неуклюжая. Совсем вас не заметила.

Парни прошли молча, даже не взглянув на рассыпанные тетради. Максим шёл последним. На секунду он задержался возле Маши, которая опустилась на корточки, собирая свои вещи. Их глаза снова встретились. В его взгляде мелькнуло что-то странное, непонятное. Не жалость, нет. Скорее, тень какого-то болезненного понимания. Словно он знал, каково это — быть под прицелом, быть загнанной в угол. Но через секунду это исчезло, сменившись привычной маской холодного безразличия.

— Привыкай, Романенко, — тихо сказал он, так, чтобы слышала только она. — Это только начало. Дальше будет хуже. Гораздо хуже. Ты даже не представляешь, во что ты вляпалась.

И он пошёл дальше, оставив Машу стоять на коленях в пыльном коридоре, сжимая в руках грязную, с отпечатком ботинка, тетрадь. Вика помогла ей подняться, но Маша этого почти не заметила. В ушах у неё звенели его слова, полные какой-то мрачной, непреложной истины. «Дальше будет хуже». Он не угрожал. Он предупреждал. И от этого было ещё страшнее. Потому что она уже чувствовала — он прав. И этот девятый класс, который должен был стать просто очередным учебным годом, уже превратился в борьбу за выживание. Любовь? До любви ли тут, когда нужно просто выстоять и не сломаться? Но сердце — глупый, безрассудный орган — уже пропустило удар от взгляда этих тёмных, бездонных глаз. И в этом биении сердца, заглушающем голос разума, уже тогда, в тот самый первый день, была зашифрована вся трагедия её будущего.

Глава 2: Тени прошлого.

Звонок на литературу прозвенел как раз в тот момент, когда Маша, наконец, отряхнула последнюю тетрадь и выпрямилась. Колени дрожали, в висках стучало, а на душе было такое ощущение, будто её вываляли в грязи и бросили сохнуть на морозе. Вика участливо заглядывала ей в лицо, но Маша не могла выдавить из себя ни слова благодарности. В горле пересохло.

— Пойдём, — тихо сказала Вика, подталкивая её к двери класса. — У нас сейчас Клара Семёновна. Она строгая, но справедливая. Главное, не опоздай. Опоздавших она не жалует, а тебе сейчас лишнее внимание ни к чему.

Маша кивнула и вошла в класс вслед за Викой. Кабинет литературы оказался просторным, светлым, с портретами классиков на стенах и стеллажами, забитыми старыми книгами. Пахло пылью, бумагой и чем-то сладковатым — не то духами учительницы, не то застарелым запахом чьих-то забытых булочек. Маша быстро огляделась. За третьей партой у окна сидела Полина, окружённая своей свитой. Карина развалилась на соседнем стуле, закинув ногу на ногу, Алиса и Света что-то бурно обсуждали, тыкая пальцами в экран телефона. Чуть поодаль, у стены, сидел Максим Брянцев. Он откинулся на спинку стула, засунув руки в карманы джинсов, и смотрел в окно с таким видом, будто всё происходящее вокруг не стоило и выеденного яйца. Рядом с ним пристроились двое парней из его компании — один коренастый, с коротким ёжиком светлых волос и наглыми голубыми глазами, второй — долговязый, сутулый, с вечно сонным выражением лица.

— Садись со мной, — прошептала Вика, указывая на предпоследнюю парту в ряду у двери. — Тут не так заметно. Я всегда здесь сижу, потому что у доски меня трясёт, а здесь Клара не так часто спрашивает. Близорукость, чтоб её.

Маша благодарно опустилась на стул, стараясь сделаться как можно меньше и незаметнее. Она достала тетрадь, ручку и попыталась сосредоточиться на том, что говорила учительница. Клара Семёновна — сухая, высокая женщина с пучком седых волос на затылке и острым, пронзительным взглядом — что-то вещала о значении образа Печорина в русской литературе. Но слова пролетали мимо Машиных ушей, не задерживаясь в сознании. Она чувствовала спиной прожигающий взгляд Полины. Он буквально дырявил затылок, заставляя сердце колотиться быстрее и чаще.

— А теперь, — голос Клары Семёновны неожиданно вырвал её из оцепенения, — поскольку у нас в классе новая ученица, давайте проверим её уровень. Романенко, кажется?

Маша вздрогнула и подняла глаза. Весь класс обернулся к ней. Тридцать пар глаз смотрели с любопытством, насмешкой, а кто-то — с откровенным злорадством.

— Да, — тихо ответила она, поднимаясь.

— Не «да», а «да, Клара Семёновна», — сухо поправила учительница, поправляя очки. — Расскажите нам, Мария, какую роль в формировании характера Григория Печорина сыграла потеря Веры? И почему именно эта потеря стала для него роковой? Что говорит этот эпизод о его способности любить?

В классе повисла тишина. Маша почувствовала, как краска приливает к щекам. Она читала «Героя нашего времени». Читала давно, ещё летом, когда мать только сообщила ей о переезде. Но сейчас, под прицелом этих глаз, все мысли словно вылетели из головы. Осталось только эхо слов: «потеря», «роковая», «способность любить».

— Печорин... — начала она, и голос предательски дрогнул, — он... он боялся потерять свою свободу. Вера была для него напоминанием о том, что он способен чувствовать, но эта способность причиняла ему боль. Он осознал, что любит её, только когда потерял навсегда. И эта потеря стала для него наказанием за его эгоизм. За то, что он играл чувствами других, не задумываясь о последствиях. Он погнался за ней, но было поздно. И в этот момент он понял, что сам разрушил своё счастье. Своими руками. Из страха. Из гордости.

Она замолчала, чувствуя, как дрожат руки под партой. Клара Семёновна некоторое время молчала, поджав губы, а потом неожиданно кивнула.

— Неплохо, Романенко. Очень даже неплохо для новенькой. Вижу, вы хотя бы читали текст, в отличие от некоторых. Садитесь. Пять с минусом. Минус — за неуверенность. Учитесь говорить так, будто вы имеете право на своё мнение. Даже если весь мир с вами не согласен.

Маша опустилась на стул, чувствуя невероятное облегчение. Вика под столом сжала её руку и ободряюще улыбнулась. Но радость была недолгой. С задней парты, где сидел Максим, раздался издевательский шёпот, нарочито громкий, чтобы слышали все:

— Надо же, а колбаска-то с мозгами. Смотри-ка, читать умеет. И даже слова складывает. Почти как человек.

Его сосед, коренастый блондин, которого, как позже узнала Маша, звали Кирилл, загоготал, прикрывая рот ладонью. Долговязый — Егор — только хмыкнул и лениво поаплодировал кончиками пальцев.

— Брянцев! — резко осадила его Клара Семёновна. — Если вам есть что сказать, говорите для всех. Или я с удовольствием предоставлю вам слово для развёрнутого анализа всего романа. С цитатами. И датами написания. Желаете?

— Не, Клара Семёновна, — Максим растянул губы в своей фирменной наглой улыбке. — Я пас. Я лучше молча пострадаю над судьбой Печорина. Трагедия же. Прям как у нас.

— У нас трагедия только одна, — отрезала учительница, — это ваша успеваемость. Продолжим урок. Записываем тему: «Двойственность натуры Печорина и её последствия». И попрошу без комментариев с мест.

Но Маша уже не слушала. Она снова чувствовала на себе взгляд Максима. На этот раз он был другим — не холодным и оценивающим, как во дворе, а каким-то... задумчивым. Словно он пытался разгадать какую-то загадку, которую она собой представляла. Это пугало её больше, чем откровенная вражда Полины.

Урок тянулся бесконечно. Маша честно пыталась записывать, но буквы расплывались перед глазами, а ручка то и дело выскальзывала из вспотевших пальцев. Когда, наконец, прозвенел звонок, она вздохнула с таким облегчением, будто пробежала марафон.

— Ну как ты? — тут же спросила Вика, обеспокоенно заглядывая ей в лицо. — Держишься? На тебе лица нет.

— Нормально, — соврала Маша, убирая вещи в рюкзак. — Просто всё это... слишком. Слишком много для первого дня.

— Понимаю, — Вика кивнула и понизила голос до шёпота. — Слушай, давай на перемене в библиотеку сходим? Там тихо, никого нет. Посидим, поговорим. Я тебе расскажу, кто есть кто в этом серпентарии. Чтобы ты знала, откуда ждать удара.

Маша согласилась. Ей действительно нужно было перевести дух, и компания тихой, безобидной Вики казалась сейчас единственным безопасным убежищем. Они вышли в коридор, лавируя между группами школьников, и направились в сторону библиотеки. Но не успели они пройти и десяти шагов, как дорогу им преградила Полина. Она возникла словно из ниоткуда, материализовавшись из тени колонны. За её спиной, как верные сторожевые псы, маячили Карина, Алиса и Света.

— Далеко собралась, Романенко? — пропела Полина, скрещивая руки на груди. — В библиотеку? За книжками? Решила блеснуть интеллектом? Так ты уже блеснула. Все в восторге. Прям Клара наша расчувствовалась, чуть слезу не пустила.

— Отойди, Полина, — спокойно, но твёрдо сказала Маша, стараясь не показывать страха. — Я не хочу с тобой ссориться. Давай просто разойдёмся, и каждый пойдёт своей дорогой. Я тебе ничего не сделала.

— Ах, ты мне ничего не сделала? — Полина расхохоталась, но смех её был холодным и злым. — Ты мне сделала хуже. Ты мне настроение испортила своим существованием. Ты вообще зачем сюда припёрлась? Кому ты здесь нужна? Думаешь, если ответила на уроке, то уже своя? Нет, Романенко. Ты никто. Ты — пустое место. И это место ты должна знать. Мы здесь решаем, кто достоин тут учиться, а кто — нет. И ты в мой список избранных не входишь. Даже близко.

— Полин, может, хватит? — неожиданно встряла Вика, и голос её, хоть и дрожал, звучал решительно. — Чего ты к ней прицепилась? Она же ничего тебе не сделала. Отстань от неё. Это уже не смешно.

Полина перевела взгляд на Вику, и её красивое лицо исказилось гримасой брезгливости.

— А, Смирнова, — протянула она, — и ты здесь. Защитница угнетённых. Ну конечно. Одна — серая мышь, вторая — приезжая нищенка. Отличный тандем. Прям клуб неудачниц. Может, вам ещё значок сделать? «Мисс Ничтожество» и «Мисс Серая Масса». Будете красоваться.

— Зато мы не мисс Абсолютная Стерва, — неожиданно выпалила Маша, и в коридоре воцарилась мёртвая тишина. Она сама не ожидала от себя такой дерзости. Слова вырвались раньше, чем она успела их остановить. Но отступать было некуда.

Лицо Полины побелело от ярости. Она сжала кулаки, и на мгновение Маше показалось, что она сейчас ударит. Но Полина была слишком умна для прямой драки. Она предпочитала другие методы — более изощрённые и болезненные.

— Что ж, — тихо, почти шёпотом, произнесла она, и этот шёпот был страшнее любого крика, — ты сама напросилась, тварь. Ты у меня поплачешь. Кровавыми слезами поплачешь. Я тебе такую жизнь устрою — взвоешь. И знаешь что? Никто тебе не поможет. Никто. Потому что все здесь знают: связываться со мной — себе дороже. Даже твой ненаглядный Максим, с которым ты уже, небось, мысленно закрутила роман. Он тебя пальцем не тронет. Чтобы помогать. А вот чтобы топить — с удовольствием.

Она резко развернулась на каблуках и, взмахнув волосами, пошла прочь. Свита двинулась за ней, но Карина на секунду задержалась. Она наклонилась к Маше и, сверкнув глазами, прошептала ей в самое ухо:

— Ты даже не представляешь, на что она способна. Лучше бы ты перевелась в другую школу. Прямо сейчас. Пока не поздно. Потому что потом будет действительно поздно. И бежать будет некуда.

И она ушла, оставив после себя запах дорогих духов и липкое, удушающее чувство страха.

Маша прислонилась к стене, чувствуя, как дрожат ноги. Сердце колотилось как сумасшедшее, а перед глазами всё плыло.

— Маш, ты как? — Вика схватила её за руку. — Давай отойдём. Пойдём в библиотеку. Не стой тут.

— Зачем? — прошептала Маша. — Зачем они так? Что я им сделала? Я же просто... существую. Разве этого достаточно, чтобы так ненавидеть?

— Для таких, как Полина, — да, — горько ответила Вика, уводя её по коридору, — достаточно. Она привыкла быть королевой, а ты... ты другая. Ты красивая, умная и не кланяешься ей. Ты для неё — угроза. Даже если ты сама этого не понимаешь. Ты одним своим присутствием ставишь под сомнение её власть. А она этого не прощает.

— Какая власть? — Маша горько усмехнулась. — Мы в школе, Вика, а не в тюрьме. И не в королевстве. Здесь не должно быть никакой власти, кроме учителей.

— Это ты так думаешь, — Вика открыла дверь в библиотеку и втянула Машу внутрь. Здесь действительно было тихо, пахло книгами и пылью, а из окна лился мягкий, приглушённый свет. — А здесь свои законы. Закон джунглей. Либо ты с сильными, либо ты жертва. Третьего не дано. Я выбрала быть незаметной. И это работает. А ты... ты с ходу бросила вызов. Восхищаюсь, но боюсь за тебя.

Они сели за дальний столик, спрятанный за высокими стеллажами. Маша опустила голову на руки и закрыла глаза. Гул в ушах постепенно стихал, но на смену ему пришла тяжёлая, свинцовая усталость.

— Расскажи мне о них, — попросила она глухо. — О Полине. О Максиме. Об этой компании. Я должна знать, с кем имею дело. Чтобы не наделать ещё больше глупостей.

Вика вздохнула, поправила очки и начала рассказывать. Её голос звучал тихо и размеренно, словно она читала лекцию по зоологии.

— Полина Аверина. Дочь местного депутата. Очень богатая, очень избалованная, очень злая. Ей всё сходит с рук. Отец спонсирует школу, поэтому даже директор перед ней на задних лапках ходит. Она привыкла, что весь мир крутится вокруг неё. И это, в общем-то, так и есть. До поры до времени. Её свита — Карина, Алиса, Света. Карина — главная подпевала, готова за Полину в огонь и в воду. Злая, как собака, и тупая, как пробка. Но исполнительная. Алиса и Света — просто массовка. Они сами по себе никто, но с Полиной чувствуют себя королевами. Без неё они — пустое место. Поэтому и держатся.

— А Максим? — тихо спросила Маша, и сердце снова пропустило удар при звуке этого имени. — Кто он такой? Почему все перед ним тоже лебезят?

— Максим Брянцев, — Вика помолчала, подбирая слова. — Это отдельная история. Очень сложная и очень тёмная. Его семья — это... как бы тебе сказать... местная легенда. В плохом смысле. Его старший брат сидит в тюрьме. За убийство.

Маша вздрогнула и подняла глаза на Вику. Внутри всё похолодело.

— В смысле — за убийство? — переспросила она. — Настоящее? Это правда или слухи?

— Правда, — кивнула Вика. — Это было два года назад. Его брат, Денис Брянцев, был местной грозой. Все его боялись. Он держал в страхе полгорода. Наркотики, вымогательство, драки. А потом случилось то, что случилось. Пьяная ссора, нож, труп. Всё как в плохом кино. Но это было по-настоящему. Отца у них нет. Мать — тихая, запуганная женщина. Максим остался один с этим позором. И он... он озлобился. Сильно. Раньше он был другим. Говорят, даже в художку ходил. Рисовал хорошо. А теперь он — тень своего брата. Все думают, что он такой же. И он, кажется, сам начал в это верить.

— Господи, — выдохнула Маша, чувствуя, как сердце сжимается от странной, щемящей боли. — Это ужасно. Это просто ужасно.

— Да, — согласилась Вика. — Но это не оправдывает того, что он творит сейчас. Он жестокий, Маш. Очень жестокий. Он никогда не бьёт, но его слова ранят хуже ножа. Он умеет находить у людей слабые места и давить на них. И он встречается с Полиной. Они — идеальная пара. Король и королева ада. Два хищника. И горе тому, кто окажется на их пути.

Маша молчала, переваривая услышанное. Перед её глазами стоял образ Максима — его тёмные, бездонные глаза, кривая усмешка, странная тень понимания в тот момент, когда она собирала тетради с пола. Так вот откуда это. Он сам был жертвой. Жертвой обстоятельств, семьи, своей фамилии. Но стал палачом. И от этого знания становилось ещё страшнее и... больнее. Потому что она уже чувствовала, что её почему-то тянет к нему. Как мотылька тянет к огню, даже если он знает, что сгорит.

— А что с остальными? — спросила она, чтобы сменить тему. — С его друзьями?

— Кирилл и Егор, — пожала плечами Вика. — Кирилл — сын начальника полиции. Наглый, хамоватый, но в целом — просто шпана. Без Максима он — ноль. Егор — поспокойнее. Говорят, он неплохо разбирается в компьютерах. Но дружит с ними, потому что это даёт ему защиту. С волками жить — по-волчьи выть. Вот и вся философия.

Прозвенел звонок. Маша вздрогнула, возвращаясь к реальности. Впереди был ещё целый день, полный угроз, косых взглядов и неизвестности. И где-то в этом аду был он — Максим Брянцев, который уже занял в её мыслях слишком много места. Слишком много для человека, которого следовало бы бояться и ненавидеть.

— Пойдём, — сказала Вика, поднимаясь. — Сейчас алгебра. Там посвободнее. Полина обычно на алгебре спит, у неё репетитор по математике, так что на уроках она не выпендривается. Может, передохнём.

Маша кивнула и поплелась за Викой, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть в груди становится всё невыносимее. Школа, которая должна была быть местом знаний и дружбы, обернулась полем боя. И она ещё не знала, что главные сражения были впереди. И самое страшное из них будет с собственным сердцем.

В коридоре у кабинета математики она снова увидела его. Максим стоял у подоконника, скрестив руки на груди, и о чём-то негромко разговаривал с Кириллом. Когда Маша проходила мимо, он поднял глаза и посмотрел на неё. Долгим, изучающим, тяжёлым взглядом. А потом вдруг подмигнул — нагло, вызывающе, словно бросая ей безмолвный вызов. И отвернулся, как ни в чём не бывало. А у Маши внутри всё оборвалось. Потому что она поняла: он видит её насквозь. И он знает, что она уже попалась. Ещё до того, как началась война.

Глава 3: Чужая ревность.

Прошла неделя. Тягучая, вязкая, как болото, неделя, за которую Маша успела понять главное: ад имеет свой распорядок. Полина больше не устраивала публичных сцен — она действовала тоньше и изощрённее. То исчезала сменная обувь из раздевалки, и Маше приходилось сидеть на физкультуре в носках под презрительные смешки. То в рюкзаке оказывался вылитый клей, испортивший дневник и учебник алгебры. То в столовой «случайно» проливался компот на её единственную белую блузку. И каждый раз за этими мелкими, но болезненными пакостями стояла невидимая тень Полины. Маша не могла ничего доказать, а жаловаться было бесполезно — здесь, как она уже поняла, прав тот, у кого больше власти.

Но самым мучительным было другое. Максим Брянцев. Он словно задался целью свести её с ума. Он не приближался, не заговаривал, не делал ничего такого, что можно было бы расценить как интерес. Но он всегда был рядом. На переменах она чувствовала его взгляд затылком. На уроках она ловила его тёмные глаза, тут же отводившиеся в сторону с деланным безразличием. В столовой он садился так, чтобы видеть её столик. Это было похоже на медленную, изощрённую пытку, и Маша не понимала, зачем он это делает. То ли охраняет, как свою будущую жертву, то ли... что-то ещё.

В то утро всё началось с неожиданного происшествия. Маша стояла у своего шкафчика в раздевалке, пытаясь оттереть салфеткой новое оскорбление — кто-то старательно вывел маркером на дверце слово «ЧМО», и буквы жирно блестели в тусклом свете ламп. Она тёрла так яростно, что не заметила, как рядом кто-то остановился.

— Помочь?

Голос был незнакомый. Маша подняла глаза и увидела парня, которого раньше не замечала. Высокий, светловолосый, с открытым, приятным лицом и серыми глазами, в которых плескалось искреннее сочувствие. Он был без куртки, в простом сером свитере с закатанными рукавами, и от него пахло чем-то свежим — не то гелем для душа, не то осенним ветром.

— Я Артём, — представился он, заметив её растерянность. — Из одиннадцатого «Б». Я тебя видел в столовой. Ты новенькая, да? Маша?

— Да, — осторожно ответила она, всё ещё сжимая в руке испачканную салфетку. — Маша. А ты откуда меня знаешь?

— Сложно не заметить, — Артём улыбнулся, и улыбка у него была тёплая, совсем не похожая на волчьи оскалы местных «королей». — Ты в последние дни — главная тема для разговоров. К сожалению, не всегда приятных. Я смотрю, у тебя тут война. Кто это тебя так разукрасил?

— Доброжелатели, — сухо ответила Маша, отворачиваясь к шкафчику. — Местные художники. Ты извини, мне идти надо. Урок скоро.

— Да подожди ты, — Артём мягко, но настойчиво взял её за руку, и от этого простого прикосновения Маша вздрогнула. — У меня есть спиртовые салфетки. Маркер ими оттирается на раз. Дай-ка.

Он достал из кармана маленькую упаковку, вытянул салфетку и, прежде чем Маша успела возразить, принялся оттирать надпись. Движения у него были уверенные, спокойные, и Маша неожиданно для себя расслабилась, чувствуя, как уходит напряжение из плеч.

— Вот, — сказал он через минуту, отступая на шаг. — Почти чисто. Осталось только пятнышко, но его можно замазать корректором. Не обращай внимания на этих придурков. Они всегда так с новенькими, кто им не кланяется. Ты главное держись. Не показывай, что тебе больно. Этого они и ждут — слёз, истерик. А ты молодец. Держишься.

— Спасибо, — тихо ответила Маша, чувствуя, как к глазам подступают слёзы, но на этот раз не от боли, а от неожиданной доброты. — Правда, спасибо, Артём. Ты первый, кто мне помог просто так. Без условий. Кроме Вики, конечно, но она сама по себе.

— Да ладно, — отмахнулся он, и его улыбка стала шире. — Мне несложно. Слушай, может, я провожу тебя до кабинета? А то, знаешь, у нас тут есть личности, которые могут напасть из-за угла. Буду твоим телохранителем. Бесплатно.

Маша невольно улыбнулась. Артём был как глоток свежего воздуха в удушливой атмосфере этой школы. Высокий, спокойный, уверенный в себе, но без той агрессивной надменности, которая исходила от Максима и его компании.

— А как же твои уроки? — спросила она, и тут же пожалела: вопрос прозвучал глупо, по-детски.

— Переживут, — подмигнул он. — Я отличник. Мне можно иногда прогуливать. Пошли.

Они вместе двинулись по коридору. Артём шёл рядом, чуть ближе, чем требовали приличия, и Маша чувствовала тепло, исходящее от его плеча. Он что-то рассказывал — про учителей, про школьную футбольную команду, в которой был капитаном, про смешной случай на химии, когда кто-то случайно смешал не те реактивы, и весь класс проветривали два часа. Маша слушала вполуха, но ей было хорошо. Впервые за эту бесконечную, кошмарную неделю ей было по-настоящему спокойно.

Они как раз проходили мимо лестницы, ведущей на второй этаж, когда Маша краем глаза заметила движение вверху. Она подняла глаза и замерла. На верхней площадке стоял Максим. Он был один — без Кирилла, без Егора, без Полины. Просто стоял, облокотившись на перила, и смотрел вниз. На неё и Артёма. Его лицо было непроницаемым, но что-то в его позе, в том, как он сжал перила, заставило сердце Маши сжаться. Он не двигался. Просто смотрел. И в этом взгляде, устремлённом на Артёма, было что-то такое, от чего у Маши мурашки побежали по спине. Не холодное презрение, к которому она уже привыкла. Нет. Это было что-то другое. Что-то тёмное, горячее, почти... собственническое.

— Ты идёшь? — Артём заметил, что она остановилась.

— Да, — Маша заставила себя отвести взгляд от Максима. — Иду. Там... ничего.

Но когда она снова подняла глаза, площадка была пуста. Только смутный силуэт мелькнул в глубине коридора, за колоннами. Ей показалось, или он резко развернулся и ушёл прочь, не желая смотреть на них ни секундой дольше? Сердце отбивало частую, неровную дробь.

У кабинета биологии их встретила Вика. Она стояла с учебниками, прижатыми к груди, и, увидев Артёма рядом с Машей, её брови поползли вверх, а глаза за очками изумлённо расширились.

— Ого, — выдохнула она, подходя ближе. — Маша, это что такое? Ты уже познакомилась с Ковалёвым? С самим Ковалёвым?

— А что такого? — не поняла Маша. — Артём помог мне шкафчик оттереть. И проводил.

— Ты не понимаешь, — Вика схватила её за руку и оттащила на шаг в сторону, пока Артём с кем-то здоровался у двери. — Артём Ковалёв — это звезда всей школы. Капитан сборной по футболу, победитель олимпиад, староста одиннадцатых классов. За ним половина девчонок сохнет. И он никогда, слышишь, никогда никого не провожает. Он вообще на младших особого внимания не обращает. А тут — подошёл, помог... Маша, это неспроста.

— Да брось, — отмахнулась Маша, хотя внутри что-то неприятно кольнуло. — Просто помог человек. Ему скучно было. Или правда пожалел.

— Пожалел, как же, — Вика с сомнением покачала головой. — Ладно, дело твоё. Но будь осторожна. Если Полина узнает, что на тебя внимание обратил сам Ковалёв... Ой, что будет. Она его, знаешь ли, тоже... хм... когда-то виды на него имела. До Максима. Говорят, он её отшил. Жёстко. Так что у неё к нему свои счёты. А тут ещё ты.

— Вот только этого не хватало, — простонала Маша, прижимая ладонь ко лбу. — Ещё один повод для ненависти. Отлично. Просто отлично.

Она оглянулась, чтобы попрощаться с Артёмом, и встретилась глазами с Максимом, который как раз заходил в кабинет биологии. Он прошёл мимо неё, даже не взглянув — во всяком случае, так казалось. Но когда он поравнялся с ней, его плечо на какую-то долю секунды задело её плечо, и он тихо, так, чтобы слышала только она, процедил сквозь зубы:

— Быстро ты нашла себе нового хозяина, Романенко. Недели не прошло. Смотри не прогадай. Ковалёв — он до первой юбки. Сегодня ты, завтра другая. А Полине твой новый ухажёр ох как не понравится.

И прошёл дальше, оставив Машу с открытым ртом и бешено колотящимся сердцем. Что это было? Ревность? Предупреждение? Угроза? Или ему просто доставляло удовольствие мучить её своими двусмысленными фразами? Она не успела ничего ответить — прозвенел звонок, и все хлынули в класс.

Урок биологии тянулся невыносимо долго. Учительница, молодая и нервная Елена Дмитриевна, что-то объясняла про строение клетки, рисовала на доске какие-то схемы, но Маша не слышала ни слова. Она сидела, уставившись в одну точку, и всё ещё переживала утреннюю встречу. Артём... Максим... Что, чёрт возьми, происходит? Почему Максим Брянцев, который, казалось бы, должен её презирать, вдруг начал делать такие странные, почти... собственнические замечания? И почему её так сильно задело его замечание про «хозяина»? Словно она была вещью. Его вещью.

Она украдкой посмотрела в его сторону. Максим сидел на последней парте у окна, подперев голову рукой, и смотрел в ту же точку, что и она — на доску. Но когда она перевела взгляд, он, будто почувствовав, повернулся к ней. Их глаза встретились. И в этот раз он не отвёл взгляд, как обычно. Он смотрел на неё долго, не мигая, с каким-то странным, тяжёлым выражением. Не злым. Скорее — оценивающим. Словно он что-то решал для себя. Маша залилась краской и поспешно отвернулась к тетради. Сердце колотилось как бешеное.

— Романенко! — голос Елены Дмитриевны вырвал её из оцепенения. — Вы меня слушаете? Я задала вопрос.

— Простите, Елена Дмитриевна, — Маша вскочила, едва не опрокинув стул. — Я задумалась. Повторите, пожалуйста.

— Я спросила, какие функции выполняет клеточная мембрана? — учительница смотрела на неё с лёгким раздражением. — Или вы думаете, что биология — это предмет, на котором можно витать в облаках?

— Клеточная мембрана... — начала Маша, лихорадочно вспоминая прочитанный параграф. — Она выполняет защитную функцию. И транспортную. Пропускает одни вещества и задерживает другие. И ещё... она поддерживает форму клетки. И участвует в обмене веществ. Избирательная проницаемость.

— Ну, надо же, — Елена Дмитриевна смягчилась. — Пока вы витали в облаках, что-то всё-таки усвоили. Садитесь. Четыре.

Маша села, чувствуя, как горят щёки. Вика под столом показала ей большой палец. Но радость от маленькой победы длилась недолго. Потому что она снова услышала его голос — на этот раз громкий, чтобы слышали все:

— А неплохо, кстати, новенькая шарит в биологии. Особенно в избирательной проницаемости. Видимо, хорошо знает, кого пропускать в свою... клетку. А кого — нет. Да, Романенко? У тебя, я смотрю, очень избирательная проницаемость. Особенно когда дело касается футболистов одиннадцатого класса.

В классе раздались смешки. Полина, сидевшая через проход, фыркнула и ядовито улыбнулась, косясь на Машу. Кирилл с Егором заржали в голос.

— Брянцев! — прикрикнула Елена Дмитриевна, но было видно, что она не знает, как реагировать. — Прекратите паясничать! Ещё одно слово, и выйдете из класса!

— Молчу, молчу, — Максим откинулся на стуле, заложив руки за голову, и на его лице сияла та самая наглая, кривая улыбка, от которой у Маши всё внутри переворачивалось. — Просто радуюсь, что у нас такие талантливые ученицы. Прям гордость берёт за школу. Прям хочется аплодировать стоя. Но я же молчу. Я же слова не сказал. Правда, Елена Дмитриевна?

— Вон из класса! — не выдержала учительница. — Вон! И без родителей не возвращайся!

— С удовольствием, — Максим лениво поднялся, не спеша собрал вещи и направился к двери.

Проходя мимо Машиной парты, он наклонился, якобы завязывая шнурок, и шепнул так, чтобы слышала только она:

— Не слишком увлекайся общением с Ковалёвым, Романенко. Я тебе серьёзно говорю. Это не то, что ты думаешь. Он тебя использует. Как все используют. Ты просто... не вписываешься в его картину мира. А когда поймёшь — будет больно.

И вышел, хлопнув дверью.

Маша сидела, оглушённая. Её трясло. Что это было? Зачем он это сказал? Почему его вообще волнует, с кем она общается? И почему в его голосе, помимо привычной насмешки, ей послышалось что-то похожее на... заботу? Или это просто новый способ издевательства?

— Вот же гад, — прошептала Вика, наклоняясь к ней. — Не слушай его. Они с Полиной спелись. Он специально тебя выводит. Это их игра, понимаешь? Не поддавайся.

— Я знаю, — ответила Маша, но внутри у неё всё сжалось в тугой, болезненный узел. — Я знаю, что это игра. Но я не понимаю правил. И мне это не нравится. Я не хочу в неё играть.

Остаток урока прошёл как в тумане. Когда прозвенел звонок, Маша собрала вещи и, не дожидаясь Вики, выскочила в коридор. Ей нужно было глотнуть свежего воздуха, прийти в себя, подумать. Она почти добежала до женского туалета, когда её перехватили.

— Эй, Романенко!

Она обернулась. Полина и её свита. Все четверо. Стоят стеной, перекрывая проход. У Полины в руках телефон, и она смотрит на Машу с выражением ледяной, всепоглощающей ненависти.

— Что тебе нужно? — устало спросила Маша. — Дай пройти.

— Конечно дам, — протянула Полина, делая шаг вперёд. — Только сначала ответь на один простой вопрос. Что ты забыла рядом с Ковалёвым?

— Он сам подошёл, — Маша сжала зубы, чувствуя, как внутри закипает злость. — И это не твоё дело. Ты мне никто, чтобы отчитывать.

— Ах, я тебе никто? — Полина опасно прищурилась. — Запомни, мразь: в этой школе всё — моё дело. И Ковалёв — тоже моё. Было. И будет. А ты, приезжая нищенка, даже смотреть в его сторону не смей. Уяснила? Или мне объяснить доходчивее?

— Ты ему никто, — спокойно ответила Маша, сама поражаясь своей смелости. — Он сам выбирает, с кем общаться. И ты ему не указ. Как и мне.

Полина побледнела. Такого отпора она явно не ожидала. Её пальцы сжались в кулаки, а глаза превратились в ледяные щёлки.

— Значит так, — прошептала она. — Ты сама выбрала свою судьбу, Романенко. Я хотела по-хорошему. Предупреждала. А теперь — пеняй на себя. Ты у меня умоешься слезами. Я тебе такое устрою — ни один Ковалёв не спасёт. Никто не спасёт.

Она резко развернулась и пошла прочь. Свита двинулась за ней, но напоследок Карина толкнула Машу плечом в стену — сильно, до боли в лопатках.

— Готовься, — прошипела она. — Завтра будет весело. Очень весело. И смеяться будем мы. А ты — плакать.

Маша осталась одна в пустом коридоре. Она прислонилась к холодной стене, закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов. Сердце колотилось где-то у горла, а руки дрожали. Ей было страшно. Действительно страшно. Но где-то глубоко внутри уже закипал гнев — тёмный, горячий, опасный. Гнев на Полину, на эту несправедливую школу, на весь мир, который ополчился против неё. И на него — на Максима Брянцева, который стоял где-то на границе между врагом и... кем-то другим. Кем-то, кого она не могла себе объяснить.

Вечером она сидела дома, за закрытой дверью своей комнаты, и бездумно листала ленту в телефоне. Уведомления сыпались одно за другим — кто-то создал групповой чат класса и теперь туда скидывали мемы, домашние задания, сплетни. Маша хотела выйти из чата, но тут заметила сообщение от незнакомого номера.

«Привет. Это Артём. Мне Воронов дал твой номер, не злись. Хотел спросить — ты как вообще? Держишься?»

Маша улыбнулась, чувствуя, как отпускает напряжение. Она быстро набрала ответ:

«Привет. Держусь. Спасибо за помощь сегодня. Ты правда меня спас».

Ответ пришёл почти мгновенно:

«Да ладно, ерунда. Слушай, а давай завтра вместе пообедаем? Я знаю место в столовой, где спокойно. Никто не достанет. Поговорим нормально. А то всё на бегу».

Маша заколебалась. Она вспомнила угрозу Полины, вспомнила странные слова Максима... Но потом решительно тряхнула головой. С какой стати она должна бояться? Она никому ничего не должна. И обед с Артёмом — это просто обед. Ничего больше.

«Давай», — написала она. — «Я только за. Встретимся после третьего урока у входа в столовую?»

«Договорились. Спокойной ночи, Маша. И не думай о них. Ты сильная. Я вижу».

Маша отложила телефон и легла на кровать, глядя в потолок. Сильная. Он думает, что она сильная. А она чувствовала себя маленькой, напуганной и совершенно одинокой. Но, возможно, с Артёмом всё будет иначе. Возможно, он станет её защитой. Её островком спокойствия в бушующем море.

Она не знала, что в этот самый момент Максим Брянцев сидел у себя дома, в прокуренной кухне, и смотрел на экран телефона, где в общем чате класса кто-то уже выложил скриншот переписки Артёма и Маши. Кто-то из «доброжелателей» взломал переписку или просто сфотографировал экран. Он читал эти строки — «ты сильная», «спокойной ночи», «завтра вместе пообедаем» — и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное, незнакомое, пугающее. Он резко отшвырнул телефон, затушил сигарету в переполненной пепельнице и уставился в тёмное окно, где отражалось его собственное, искажённое тенями лицо.

— Дура, — прошептал он в пустоту, и голос его прозвучал глухо и надломленно. — Какая же ты дура, Романенко. Ты даже не понимаешь, во что ввязываешься. И я... я, кажется, тоже не понимаю.

На следующий день, когда Маша вышла из кабинета после третьего урока, её уже ждали. Но не Артём. У выхода в столовую стоял Максим Брянцев. Один. Руки в карманах, взгляд исподлобья, на скулах играют желваки. Он загородил ей дорогу, и Маша невольно отшатнулась, вжавшись спиной в косяк.

— Далеко собралась, Романенко? — спросил он тихо, и от его голоса по спине пополз холодок.

— Не твоё дело, Брянцев, — огрызнулась она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Отойди. Я спешу. Меня ждут.

— Я знаю, кто тебя ждёт, — он не двинулся с места. — Ковалёв. Отличник. Спортсмен. Красавец. Мечта всех девчонок. Но я тебя предупреждал. Вчера. Или ты думаешь, что я шутки шучу?

— А с чего ты вообще взял, что твои предупреждения меня волнуют? — Маша чувствовала, как от злости и страха перехватывает горло. — Ты мне никто, Брянцев. Ты — просто парень, который вместе со своей подружкой травит меня с первого дня. Ты не имеешь права мне ничего запрещать. Ни ты, ни Полина. Уясни это.

Максим резко подался вперёд и упёрся рукой в стену рядом с её головой, отрезая путь к отступлению. Его лицо оказалось так близко, что Маша почувствовала запах его парфюма — горький, с древесными нотами, и увидела крошечный шрам над левой бровью, которого раньше не замечала. Его глаза горели — тёмные, опасные, полные чего-то такого, чему она не могла найти названия.

— Я тебе не никто, — произнёс он медленно, чеканя каждое слово. — И ты, Романенко, сама это знаешь. Чувствуешь. Так же, как и я чувствую. Не ври хотя бы себе. Я вижу, как ты на меня смотришь. И я вижу, как ты смотришь на Ковалёва. Это разные взгляды. Очень разные. И я хочу понять — почему ты бежишь от того, что очевидно?

— От чего? — выдохнула она, чувствуя, как предательски подкашиваются ноги. — Что очевидно, Брянцев? Что ты меня травишь? Что твоя девушка хочет меня уничтожить? Это очевидно. А всё остальное — просто твои игры. Твои и Полины. Я не хочу в них участвовать. И к Ковалёву это не имеет никакого отношения. Он просто... добрый ко мне. В отличие от тебя.

— Добрый, — повторил Максим с горькой усмешкой. — Добрый. Сладкие слова, провожания, обеды. И что потом? Думаешь, у вас любовь до гроба? Думаешь, он на тебе женится? Очнись, Романенко. Ты для него — просто новая игрушка. Развлечение на пару недель. А потом он вернётся к своим отличницам из одиннадцатого, а ты останешься у разбитого корыта. И я... я не хочу этого видеть.

— Зачем тебе это? — голос Маши сорвался на шёпот. — Зачем ты это говоришь? Ты же меня ненавидишь. Ты же сам...

— Я сам не знаю, — резко перебил он и вдруг отдёрнул руку, отступая на шаг. — Не знаю, зачем. Может, потому что ты... другая. Может, потому что ты единственная, кто посмотрел на меня не как на «брата убийцы», а как на человека. Может, потому что я идиот. Но я тебя предупредил. Дважды. Больше не буду.

Он развернулся и, не оглядываясь, пошёл прочь. Его спина была напряжена, кулаки сжаты. Маша стояла, прижавшись к стене, и не могла пошевелиться. В голове звенела пустота, а сердце колотилось так, будто она пробежала несколько километров.

— Маша!

Она вздрогнула от оклика и обернулась. К ней спешил Артём, улыбаясь своей открытой, солнечной улыбкой.

— Ты чего тут застряла? Я тебя уже пять минут жду. Всё в порядке?

— Да, — выдохнула она, пытаясь взять себя в руки. — Да, всё хорошо. Просто... встретила одного знакомого. Поговорили.

— По лицу не скажешь, что всё хорошо, — Артём нахмурился. — Ты бледная. Кто-то обидел? Скажи кто — я разберусь. Я могу. Поверь.

— Нет-нет, — Маша заставила себя улыбнуться. — Никто. Пойдём обедать. Я правда голодная.

И она взяла его под руку, позволяя увести себя в столовую. Но всю дорогу она чувствовала спиной чей-то прожигающий взгляд. Она знала, кто это. Знала и ничего не могла с этим поделать. Потому что слова Максима — горькие, злые, но полные какой-то странной, болезненной заботы — засели в её голове занозой.

Он не был к ней равнодушен. Это было ясно как день. Но что это было — любовь, одержимость, желание контролировать, или просто извращённая игра? Она не знала. И боялась, что когда узнает — будет слишком поздно.

За обедом Артём весело болтал, шутил, рассказывал о футбольных матчах и планах на поступление в столичный университет. Маша улыбалась, кивала, смеялась в нужных местах, но мысли её были далеко. Там, в тёмном коридоре, где остался стоять Максим Брянцев со своими предупреждениями и своим взглядом, в котором она увидела то, что меньше всего ожидала — боль.

А в другом конце столовой, за дальним столиком, сидела Полина и не сводила с Маши и Артёма ледяных, полных ядовитой ненависти глаз. И её телефон в руке уже строчил кому-то длинное сообщение. План мести, рождённый унижением и ревностью, начинал обретать форму.

Максим сидел рядом с Полиной, но мыслями он был не здесь. Его взгляд то и дело возвращался к тому столику, где Маша смеялась над шутками Артёма. И каждый её смех, каждое её движение, каждый взгляд, направленный на Ковалёва, отдавались в груди глухой, тягучей болью, которую он не мог и не хотел себе объяснять.

— Что с тобой? — резко спросила Полина, заметив его состояние. — Ты весь обед молчишь. Случилось что?

— Ничего, — отрезал он, не поворачиваясь. — Просто нет аппетита.

— Да? — Полина проследила за его взглядом и её лицо исказила гримаса ярости. — Понятно. Аппетита у него нет. На еду. Зато есть аппетит на кое-что другое. Так, Брянцев?

— О чём ты? — он наконец повернулся к ней, и в его голосе зазвучал лёд. — Не начинай.

— Я вижу, как ты на неё смотришь, — прошипела Полина. — Думаешь, я слепая? Думаешь, я не замечаю? Что, Брянцев, втюрился в эту бледную поганку? Решил променять меня на приезжую нищенку? Ну давай, вперёд. Только не забывай — после того, что я с ней сделаю, смотреть будет не на что.

— Ты ничего с ней не сделаешь, — спокойно ответил Максим, но в его тоне была сталь, заставившая Полину отшатнуться. — Ни-че-го. Ты меня поняла? Это моё дело. Моё. Я сам разберусь. Без тебя.

Он встал, бросил салфетку на стол и вышел из столовой, оставив Полину одну. Она смотрела ему вслед, и её лицо пылало яростью. Теперь Маша Романенко стала для неё не просто раздражителем. Она стала личным врагом. Угрозой. Женщиной, которая отнимает то, что принадлежит Полине. А Полина не привыкла делиться. Ни с кем. Никогда.

И в этот момент, сама того не ведая, Маша оказалась в эпицентре любовного треугольника, который грозил взорваться с разрушительной силой. Потому что одна её часть тянулась к Артёму — красивому, доброму, безопасному. А другая — к Максиму — опасному, жестокому, но почему-то невероятно притягательному. И сердце, глупое, безрассудное сердце, уже не знало, кому верить и куда бежать.

А трагедия только начинала раскручивать свою тугую, неумолимую спираль. Впереди было ещё сорок семь глав. Сорок семь шагов в бездну. И ни одного шанса на счастье. Без права на счастье.

Глава 4: Чужая ярость.

Октябрь вступил в свои права, раскрасив школьный двор багрянцем и золотом. Но для Маши смена времён года ничего не меняла. Ад оставался адом, только теперь он приобрёл новые, более изощрённые формы. После того случая в столовой, когда Артём открыто сел с ней обедать, Полина словно с цепи сорвалась. Она больше не ограничивалась мелкими пакостями. Нет, теперь это была полноценная война на уничтожение.

В тот вторник Маша задержалась после уроков. Нужно было пересдать зачёт по геометрии — единственный предмет, который давался ей с трудом. Учитель, пожилой и рассеянный Игорь Борисович, долго объяснял ей теорему Пифагора, и когда Маша, наконец, вышла из кабинета, школа уже опустела. Редкие ученики торопливо покидали коридоры, спеша домой, к тёплым батареям и уютным ужинам. Маша спустилась в раздевалку, забрала куртку и вышла на улицу. Но стоило ей завернуть за угол школы, где начинался пустырь, ведущий к остановке, как она поняла — зря она задержалась.

Их было пятеро. Парни, старше её, явно не из их школы. Маша видела их впервые. Высокие, крепкие, одетые в тёмные куртки и спортивные штаны, они стояли полукругом, перекрывая дорогу. От них пахло дешёвым табаком и угрозой. Главарь — здоровенный детина с бритым затылком и татуировкой змеи на шее — шагнул вперёд, поигрывая в руке складным ножом. Лезвие тускло блеснуло в сером вечернем свете.

— Слышь, мелкая, — протянул он, и его голос был хриплым и ленивым, словно он делал одолжение, просто разговаривая с ней. — Закурить есть?

— Я не курю, — ответила Маша, чувствуя, как внутри всё холодеет. Она оглянулась, ища пути к отступлению, но сзади уже стоял ещё один — рыжий, с наглыми, заплывшими глазами и кривой ухмылкой. — И у меня нет денег. Отпустите меня. Я вас не знаю.

— А мы тебя знаем, — осклабился бритоголовый, и остальные заржали. — Ты Маша Романенко. Новенькая. Та самая, что рот открывает, куда не просят. Тебе привет передавали. Сказали, надо объяснить тебе правила поведения. На пальцах. Буквально.

Маша похолодела. Полина. Больше некому. Значит, угрозы перешли в действие. Внутренне она уже кричала, но внешне держалась, судорожно сжимая лямку рюкзака.

— Кто передал? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Полина? Аверина? Передайте ей, что я не боюсь. И вам я ничего не сделала. Просто отпустите меня.

— О, какие мы смелые! — бритоголовый хмыкнул и кивнул своим. — Держите её.

Двое тут же схватили Машу за руки — жёстко, до боли вцепились в предплечья. Рюкзак полетел в грязь. Она рванулась, закричала, но рыжий тут же зажал ей рот грязной ладонью, припечатав к стене. От него разило перегаром и луком, и Машу затошнило от ужаса и отвращения.

— Не дёргайся, сучка, — прошептал он ей в ухо. — Будет больнее. Мы только поговорим. Или не только. Смотря как себя поведёшь.

— Слушай сюда, Романенко, — бритоголовый приблизился, поигрывая ножом. Лезвие мелькнуло у самого её лица, и Маша зажмурилась, чувствуя, как по щекам текут слёзы. — Завтра ты придёшь в школу и скажешь, что ты дура. При всех. Встанешь на колени перед Полиной и извинишься. За всё. За каждый свой поганый язык. За Ковалёва. За всё. Поняла? Если нет — мы тебя найдём снова. И тогда разговор будет совсем другим. У меня племянник в твоей школе учится. Он мне всё докладывает. Так что даже не думай жаловаться. Узнаю — пеняй на себя.

Маша попыталась что-то сказать, но ладонь рыжего сжимала рот так сильно, что она могла только мычать. В висках стучало, перед глазами всё плыло, а в груди разрастался чёрный, всепоглощающий ужас.

— Я надеюсь, ты меня поняла, — бритоголовый провёл ножом по её щеке, не порезав, но оставив холодный, парализующий след. — Завтра ждём представления. Если устроишь — мы тебя не тронем. Если нет... ну, ты поняла. Девятиклассницы часто падают с лестниц. Несчастные случаи. Понимаешь, о чём я?

И вдруг всё изменилось. Маша услышала странный звук — быстрые, тяжёлые шаги, хруст гравия, свист воздуха. А потом рука, державшая её за плечо, исчезла. Рыжий вдруг захрипел и согнулся пополам, схватившись за лицо. Из его носа хлынула кровь, заливая грязную футболку.

— Что за х... — начал бритоголовый, но договорить не успел.

Тёмный силуэт метнулся между Машей и остальными. Она даже не сразу поняла, кто это. Высокий, чёрная куртка, растрёпанные тёмные волосы. Максим. Его лицо было страшным — побелевшее, с горящими дикой, неконтролируемой яростью глазами. Он ничего не говорил. Просто действовал. Его кулак врезался в лицо бритоголового с глухим, хрустким звуком. Нож отлетел в сторону, звякнув об асфальт. Главарь пошатнулся, но Максим не дал ему упасть — схватил за грудки и ударил ещё раз. И ещё. И ещё. Кровь текла из разбитых губ, из рассечённой брови, но Максим не останавливался.

— Ты! — орал он, задыхаясь от ярости. — Ты к ней пришёл?! Ты ей угрожал?! Ты нож достал?! Я тебя предупреждал! Я вас всех предупреждал!

Остальные попытались вмешаться. Один бросился на Максима сзади, но тот, не оборачиваясь, врезал локтем прямо в солнечное сплетение — парень согнулся и упал на колени, судорожно хватая ртом воздух. Другой попытался ударить его ногой, но Максим перехватил ногу и резко вывернул — раздался хруст, и нападавший взвыл от боли, рухнув на землю. Рыжий, уже пришедший в себя, схватил валявшийся на земле обломок трубы и размахнулся. Маша закричала, предупреждая, но Максим уже обернулся. Труба ударила его по плечу, но он словно не почувствовал боли. Его глаза стали совсем безумными, чёрными, бездонными. Он вырвал трубу из рук рыжего и ударил его в ответ — страшно, хлёстко, по рёбрам. Тот закричал и упал.

Бритоголовый, шатаясь, попытался подняться. Его лицо было сплошной кровавой маской.

— Ты... Брянцев... — прохрипел он. — Ты чего? Ты же сам говорил...

— Я говорил, что тронете её — убью! — рявкнул Максим, хватая его за шкирку и прижимая к стене. Его голос сорвался на рык. — Я тебе лично сказал. Ты забыл? Забыл, что я тебе обещал? Я тебе обещал, что если ещё раз увижу рядом с ней — поедешь в морг. Ты думаешь, я шутил? Думаешь, Брянцевы шутят?

— Максим... — выдохнула Маша, но он даже не услышал.

— Слушайте меня все! — Максим обернулся к остальным, которые уже скулили на земле, истекая кровью. — Это моя территория. Это моя школа. И это моя девушка! Тронете её — будете иметь дело со мной. И с моим братом. Даже из тюрьмы он вас достанет. Всех. Вы меня поняли? Всех! И передайте вашей хозяйке. Передайте Полине. Скажите ей, что я сам с ней разберусь. И что если ещё одна такая выходка — я забуду, что она девушка. Я с ней сделаю то же самое. Поняли?

— Поняли... — прохрипел бритоголовый, сплёвывая кровь. — Поняли, Брянцев. Отпусти. Мы не знали, что она твоя. Мы думали...

— Вы думали?! — Максим снова ударил его — теперь в живот. Бритоголовый согнулся пополам, закашлялся. — Вы не думали. Вы тупое мясо. И если вы сейчас же не исчезнете, я вызову своих. Тех, кто не церемонится. Вы знаете, о ком я. Брат оставил мне связи. Хотите проверить?

— Всё, всё, мы уходим! — заскулил рыжий, пытаясь подняться. — Брянцев, мы уходим. Только не бей больше. Мы всё поняли. Твоя так твоя. Мы не тронем.

— Вон! — рявкнул Максим, и в этом крике было столько ярости, что парни, хромая и поддерживая друг друга, буквально побежали прочь, исчезая за углом школы.

Тишина, наступившая после их ухода, казалась оглушительной. Маша стояла, вжавшись в стену, и не могла пошевелиться. Её трясло. Крупно, безостановочно. Слёзы текли по щекам, но она даже не вытирала их. Она смотрела на Максима, который стоял к ней спиной, тяжело дыша. Его плечи вздымались, кулаки всё ещё были сжаты, с костяшек капала кровь — то ли его, то ли чужая, она не могла понять.

— Максим... — снова прошептала она, и её голос сорвался в рыдание.

Он медленно обернулся. Его лицо всё ещё было бледным, но безумный огонь в глазах понемногу угасал, сменяясь чем-то другим — тревогой, болью и странной, почти нежной растерянностью. Он смотрел на неё, заплаканную, дрожащую, и его собственные руки дрожали.

— Ты цела? — спросил он хрипло. — Они тебя не... Он тебя не порезал?

— Нет, — выдохнула Маша, качая головой. — Ты успел. Я цела. Я...

И тут её ноги подкосились. Она начала оседать на землю, но Максим в два шага оказался рядом и подхватил её, прижав к себе. Она уткнулась лицом в его плечо и разрыдалась в голос. Громко, навзрыд, как ребёнок. Вся накопленная боль, страх, унижение — всё выплеснулось наружу в этом плаче. Она плакала и не могла остановиться, а он стоял, обнимая её, и молча гладил по голове. Его собственная грудь вздымалась часто и неровно, и Маша чувствовала, как бешено колотится его сердце.

— Тише, — сказал он вдруг, и его голос был совсем не похож на тот, к которому она привыкла. Тихий, мягкий, надломленный. — Тише, Маша. Всё кончилось. Они ушли. Больше никто тебя не тронет. Я обещаю. Я больше никому не позволю.

— Зачем ты... — всхлипнула она, не поднимая головы. — Зачем ты это сделал? Ты же... ты же ненавидишь меня. Ты же с Полиной. Зачем ты меня защищаешь?

Он помолчал, продолжая гладить её по волосам. Его пальцы, ещё минуту назад сжимавшиеся в жестокие кулаки, теперь касались её бережно, почти невесомо.

— Я не ненавижу тебя, — сказал он наконец. — Я никогда тебя не ненавидел. Это другое. Я сам не знаю, что это. Но когда я увидел их рядом с тобой, когда увидел этот нож у твоего лица... я чуть не убил. Правда. Я мог их убить. И я бы не остановился, если бы ты не стояла рядом. Потому что ты — единственная, ради кого я готов остановиться. Понимаешь? Я сам не понимаю, но это так.

Маша подняла заплаканное лицо и посмотрела на него. Их глаза встретились — её, полные слёз и смятения, и его, тёмные, измученные, но впервые за всё время — искренние. Без масок, без издёвок, без притворства. В этот момент он был настоящим.

— Ты сказал им, что я твоя девушка, — прошептала она. — Зачем? Это неправда. Я не твоя.

— Я знаю, — он горько усмехнулся. — Но это единственное, что они поймут. Если бы я сказал «просто знакомая», они бы вернулись. А так... они будут знать, что за тобой стою я. Что ты под моей защитой. И никто — никто, слышишь? — не посмеет к тебе приблизиться. Даже Полина.

— Но Полина... — начала Маша.

— С Полиной я сам разберусь, — отрезал он, и в его голосе снова мелькнула сталь. — Это моя вина. Я допустил это. Я знал, что она планирует, но не думал, что она дойдёт до такого. Думал, она просто пугает. Но больше этого не повторится. Я тебе обещаю. Я с ней поговорю. Жёстко. Так, как она поймёт.

Он выпустил её из объятий и отошёл на шаг, наклоняясь за её рюкзаком. Поднял его, отряхнул от грязи и протянул ей. Маша взяла его, чувствуя, как дрожат руки.

— Тебе надо домой, — сказал Максим, отводя взгляд. — Я провожу.

— Не надо, — покачала она головой. — Я сама. Ты и так... ты и так сделал слишком много. Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы. Ты избил их. Они могут заявить в полицию.

— Не заявят, — усмехнулся он, и эта усмешка была больше похожа на оскал. — Побоятся. Они знают, кто мой брат. Они знают, что я с ними сделаю, если они откроют рот. У нас в городе свои законы, Маша. И я, к сожалению, часть этих законов. Я не могу изменить фамилию, не могу изменить прошлое. Но я могу использовать это, чтобы защитить тебя. И я буду это делать. Нравится тебе это или нет.

— Почему? — спросила она тихо. — Почему я? Ты же даже не знаешь меня. Мы общались только насмешками и угрозами. Что ты ко мне чувствуешь, Максим? Что такого, чего я не понимаю?

Он долго молчал, глядя куда-то в сторону. Вечернее небо темнело, зажигались первые фонари, и их жёлтый свет отражался в лужах на асфальте. Где-то вдалеке лаяла собака, шумели машины на трассе, но здесь, у стены школы, было тихо и пусто. Только они двое.

— Я не знаю, что я чувствую, — сказал он наконец. — Я никогда не чувствовал ничего подобного. Это бесит меня. Это выбивает из колеи. Я пытался не замечать тебя, но не мог. Ты всё время перед глазами. Ты, твои глаза, твой голос, твоя дурацкая привычка поправлять волосы, когда ты нервничаешь. Я смотрю на тебя — и не могу дышать. А когда я увидел тебя с Ковалёвым, я... я хотел его ударить. Просто за то, что он стоит рядом с тобой. За то, что ты ему улыбаешься. И я понимаю, что это ненормально. Что я не имею на тебя никаких прав. Но я ничего не могу с этим поделать. Ты — как болезнь. Зараза. И я не знаю, как это лечить.

Он замолчал, тяжело дыша. Маша слушала, и каждое его слово отдавалось в груди горячей, острой болью. Это было признание. Неуклюжее, злое, полное противоречий, но признание.

— Ты мне тоже не безразличен, — сказала она, и сама испугалась своих слов. — Я не хотела этого. Я боролась с этим. Ты жестокий, ты грубый, ты травил меня вместе с ней. Но когда ты смотришь на меня... у меня внутри всё переворачивается. И я не знаю, что с этим делать. Я боюсь тебя. И одновременно... меня тянет к тебе. Это неправильно. Это глупо. Но это так.

Максим резко выдохнул и закрыл глаза. Его лицо исказилось какой-то мучительной гримасой, словно он боролся с собой.

— Не надо, — сказал он глухо. — Не говори так. Ты не понимаешь, во что ввязываешься. Я — не тот, кто тебе нужен. Я — плохой вариант. Самый плохой. У меня нет будущего. У меня фамилия, которая здесь проклята. У меня брат в тюрьме. У меня нет денег, нет перспектив, нет ничего. А у тебя всё впереди. Тебе не нужен такой, как я. Тебе нужен кто-то вроде Ковалёва. Чистый, правильный, с планами на жизнь. А я... я только разрушаю.

— Ты только что спас мне жизнь, — возразила Маша, делая шаг к нему. — Или здоровье. Или честь. Не знаю, что они собирались сделать. Но ты меня спас. Разве это разрушение? Ты ринулся на пятерых с кулаками. Один. Ради меня.

— Я ринулся, потому что я такой! — почти выкрикнул он. — Потому что во мне это сидит! Ярость. Агрессия. Готовность убить. Ты видела меня сейчас. Ты видела, каким я становлюсь. Это не геройство, Маша. Это звериное чутьё. Я такой же, как мой брат. Я думал, что смогу это контролировать, но когда дело коснулось тебя — я перестал себя контролировать. Я мог их убить. Ты понимаешь? Убить. И мне было бы плевать. Если бы ты не стояла рядом, если бы не твой крик... я бы не остановился.

— Но ты остановился, — тихо сказала она и осторожно коснулась его руки. Он вздрогнул, но не отдёрнул руку. — Ты остановился, Максим. Значит, ты не такой, как твой брат. Ты можешь контролировать. Ты просто... привык думать о себе плохо.

Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Его глаза блестели в свете фонарей, и в них было столько всего намешано — боль, страх, надежда, отчаяние.

— Ты сумасшедшая, Романенко, — сказал он наконец. — Связываться со мной — это чистое безумие. Тебя предупреждали. Все предупреждали. Даже я сам.

— Значит, я сумасшедшая, — она слабо улыбнулась. — Но я не хочу, чтобы ты сейчас уходил. Я боюсь идти домой одна. Проводи меня. Пожалуйста.

Он кивнул. И они пошли. Медленно, рядом, но не касаясь друг друга. Осенний ветер швырял под ноги жёлтые листья, фонари мигали, город засыпал. Они шли молча, но это молчание говорило громче любых слов. Она чувствовала его присутствие каждой клеточкой, и это чувство было странным — одновременно пугающим и успокаивающим.

У подъезда Машиного дома они остановились. Максим засунул руки в карманы и посмотрел на неё сверху вниз.

— Завтра в школе, — сказал он, — всё будет по-другому. Я обещаю. Я разберусь с Полиной. И я буду рядом. Не как враг. Как... не знаю. Посмотрим. Ты только не бойся. Если что — сразу ко мне. В любое время. Я серьёзно.

— Хорошо, — кивнула она. — Спасибо тебе. За всё. Я... я не забуду этого.

— Забудешь, — горько усмехнулся он. — Ещё захочешь забыть. Ладно, иди. Холодно уже.

Маша сделала шаг к подъезду, но потом остановилась. Обернулась. Он стоял и смотрел на неё.

— Максим, — позвала она.

— Что?

— Ты не плохой. Что бы ты сам о себе ни думал. Ты не плохой. Просто... запутавшийся.

Он ничего не ответил. Только коротко кивнул и, резко развернувшись, пошёл прочь, в темноту. Маша смотрела ему вслед, пока его силуэт не растворился в тенях. А потом зашла в подъезд, поднялась в квартиру и, закрыв за собой дверь, сползла по стене на пол. Слёзы снова текли по щекам, но это были другие слёзы — не от страха, а от какого-то сложного, мучительного, но светлого чувства. Она понимала, что ступает на опасную территорию. Что Максим Брянцев — это ходячая катастрофа. Что связь с ним сулит только боль и проблемы. Но сердце, глупое сердце, уже сделало свой выбор. И этот выбор был бесповоротен.

А в это время в тёмной комнате старого дома на окраине города сидел Максим и обрабатывал разбитые костяшки перекисью водорода. Боль была тупой и привычной, но он почти не замечал её. Перед глазами стояла она — заплаканная, испуганная, но смотрящая на него с благодарностью и чем-то ещё, чему он боялся дать название.

Он взял телефон и набрал сообщение Полине. Короткое, из трёх фраз:

«Я знаю, что это ты подослала. Завтра поговорим. И если ты ещё раз подойдёшь к Романенко, я забуду, что мы знакомы. Ты меня знаешь. Я не угрожаю. Я предупреждаю».

Он отправил сообщение и отбросил телефон. Ответ пришёл почти сразу, но он не стал его читать. Завтра будет тяжёлый день. Завтра начнётся настоящая война. Потому что Полина Аверина не простит предательства. А Маша Романенко станет главной мишенью. Но он будет рядом. Чего бы это ему ни стоило. Даже если придётся снова стать тем, кого он так ненавидит в себе. Тем, кого боится весь город. Лишь бы она была в безопасности. Лишь бы с ней ничего не случилось. Потому что, кажется, она — единственное светлое пятно в его беспросветной, проклятой жизни. И он скорее умрёт сам, чем позволит этому свету погаснуть.

Глава 5: Пепел.

Утро следующего дня выдалось серым и промозглым. Моросил мелкий, противный дождь, затягивая город мутной пеленой. Максим не спал всю ночь. Он сидел на кухне, курил одну сигарету за другой и смотрел в тёмное окно, где отражалось его осунувшееся, измученное лицо. Разбитые костяшки саднили, плечо ныло после удара трубой, но физическая боль была сущей ерундой по сравнению с тем, что творилось внутри. В голове крутились обрывки вчерашнего вечера — перепуганное лицо Маши, её дрожащий голос, её слова: «Ты не плохой». И его собственное признание, которого он не планировал, не хотел, но которое вырвалось наружу, словно прорвало какую-то давно гнилую плотину.

Он знал, что должен сделать сегодня. Знал, и от этого внутри всё скручивалось в тугой, болезненный узел. Разговор с Полиной. Последний разговор. Тот, после которого обратной дороги не будет. Полина Аверина не из тех, кто прощает. Она не из тех, кто отпускает. Она вцепится зубами и будет рвать до последнего. Но выбора не было. После того, что случилось вчера, после того, как она подослала этих отморозков с ножом, после того, как он едва не убил пятерых, понял главное: Маша в опасности. Постоянной, реальной опасности. И единственный способ защитить её — это разорвать всё, что связывало его с Полиной. Окончательно. Бесповоротно. И дать понять всем — и Полине, и её шестёркам, и всей школе, — что Маша Романенко под его защитой. Личной. И горе тому, кто этого не поймёт.

Он оделся быстро, не глядя на себя в зеркало. Всё равно он знал, что там увидит — бледное, осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, жёсткую складку у губ. Лицо человека, который готовится к войне. Он сунул в карман куртки телефон, даже не проверив сообщения от Полины, которые сыпались всю ночь, и вышел из дома.

Дождь усилился. Холодные капли били по лицу, стекали за воротник, но Максим почти не замечал их. Он шёл быстро, размашистым шагом, минуя лужи и не обходя грязь. Путь до дома Полины занимал минут двадцать пешком, и за эти двадцать минут он успел прокрутить в голове сотню вариантов разговора. Но все они разбивались об одну простую истину: Полина не поймёт слов. Она понимает только силу. И он должен был быть жёстким. Таким жёстким, каким никогда не был с ней раньше.

Дом Авериных стоял на холме, в элитном районе, за высоким кирпичным забором. Трёхэтажный особняк, колонны, фонтан во дворе, дорогие машины в гараже. Максим нажал на кнопку домофона и стал ждать. Через минуту раздался голос Полины — сонный, но уже полный подозрения:

— Кто?

— Я. Открывай.

Пауза. Потом щелчок замка. Максим вошёл во двор, миновал мокрые газоны и поднялся на крыльцо. Дверь уже была открыта. Полина стояла на пороге в шёлковом халате, с распущенными волосами, и смотрела на него с выражением, в котором смешались радость, страх и затаённая злоба. Она явно не спала, так же как и он. Её глаза были красными, а лицо — бледным и осунувшимся без привычного макияжа.

— Явился, — произнесла она вместо приветствия, отступая в глубь дома. — Ночью не мог, да? Решил с утра пораньше? Проходи. Родителей нет, они в Москве. Мы одни. Можем говорить... обо всём.

Максим перешагнул порог и закрыл за собой дверь. В доме пахло дорогими духами, полиролью для мебели и чем-то сладким — не то выпечкой, не то освежителем воздуха. Этот запах, когда-то казавшийся ему запахом роскоши, теперь вызывал только тошноту.

— Говорить буду я, — сказал он, не проходя дальше прихожей. — А ты будешь слушать. Внимательно. Потому что второго раза не будет.

— О, как мы заговорили, — Полина скрестила руки на груди и прислонилась к стене, пытаясь сохранить маску насмешливого превосходства. Но голос её дрожал. — Это всё из-за неё, да? Из-за этой мыши? Я так и знала. Я видела, как ты на неё смотрел. Ты думаешь, это незаметно? Ты думаешь, я слепая? Ты мой парень, Брянцев. Мой. Уже два года. И какая-то приезжая дешевка не встанет между нами. Я ей этого не позволю.

— Ты уже позволила, — перебил он ледяным тоном. — Ты вчера перешла черту, Полина. Ту черту, за которой нет обратной дороги. Ты подослала к ней пятерых отморозков. Пятерых. С ножом. Ты понимаешь, что могло случиться? Они могли её изуродовать. Или хуже. И это сделала ты. Из-за своей тупой, животной ревности. Ты даже не представляешь, как близко я был к тому, чтобы убить их. Всех. И тебя — следом.

— Да что ты несёшь? — Полина побледнела ещё сильнее, но попыталась изобразить возмущение. — Какие отморозки? Какой нож? Я ничего не знаю! Это не я!

— Врёшь, — спокойно сказал Максим, и от этого спокойствия веяло холодом сильнее, чем от любого крика. — Ты врёшь, и ты знаешь, что я знаю. Твой бритоголовый дружок мне всё выложил, пока я ломал ему рёбра. Он сказал, кто ему заплатил. Он сказал, что ты велела «проучить» её, «чтобы запомнила своё место». Я слышал это своими ушами, пока он скулил у моих ног. Так что не трать моё время на враньё.

Полина открыла рот, но не издала ни звука. Её лицо исказилось — маска надменности треснула, и на поверхности показалось что-то уродливое, жалкое, отчаянное.

— Хорошо, — прошептала она наконец, и голос её сорвался на истерический шёпот. — Хорошо! Да, это я. Я хотела её проучить. Потому что она отнимает тебя у меня! Ты мой, слышишь? Мой! Я тебя люблю! Я всегда тебя любила! Я была с тобой, когда от тебя все отвернулись! Когда твоего брата посадили, когда твоя мать запила, когда весь город показывал на тебя пальцем! Кто был рядом? Я! А теперь приходит какая-то серая мышь, хлопает ресницами, и ты бежишь к ней, как собачонка! Ты забыл всё, что я для тебя сделала? Всё забыл?

— Я ничего не забыл, — ответил Максим, и в его голосе впервые за всё время прозвучала горечь. — Я помню, что ты была рядом. Я помню, что ты помогла мне, когда было совсем хреново. Но это не даёт тебе права распоряжаться моей жизнью. И это не даёт тебе права калечить людей. Ты не любовь ко мне испытываешь, Полина. Ты испытываешь чувство собственности. Я для тебя — трофей. Ещё одна дорогая вещь в твоей коллекции. Как эта машина, как этот дом, как твои побрякушки. Но я не вещь. Я человек. И я больше не твой.

— Неправда! — выкрикнула она, и по её щекам потекли слёзы, размазывая остатки вчерашнего макияжа. — Ты мой! Ты мой, слышишь! Ты не можешь так со мной поступить! После всего, что было! После всего, что я тебе дала!

— Ты мне ничего не дала, — отрезал он. — Ты покупала меня, Полина. Подарками, деньгами, связями твоего отца. Ты думаешь, я не понимал? Всё я понимал. Просто мне было плевать на себя. А теперь не плевать. Теперь есть кто-то, кому не плевать на меня настоящего. А не на ту версию, которую ты себе придумала.

Полина замерла. Её лицо, залитое слезами, вдруг исказилось такой чистой, незамутнённой ненавистью, что Максим невольно напрягся.

— Ах, вот как, — прошипела она, и её голос стал низким и страшным. — Значит, есть кто-то. Эта твоя драгоценная Маша. Эта серая, убогая, нищая тварь, которая возомнила о себе невесть что. И ты думаешь, я просто отойду в сторонку? Думаешь, я позволю тебе уйти к ней? Ошибаешься, Брянцев. Ты ещё не знаешь, на что я способна.

— Я знаю, на что ты способна, — спокойно ответил Максим. — Ты способна нанять головорезов, чтобы запугать школьницу. Ты способна травить человека только за то, что он не такой, как ты. Ты способна врать, манипулировать и уничтожать. Я это знаю. Но сейчас я тебя предупреждаю. Один раз. Последний. Если ты ещё хоть пальцем тронешь Машу Романенко, если ты ещё раз подойдёшь к ней, если ты подошлёшь к ней кого-то, если ты испортишь её вещи, если ты скажешь о ней хоть одно грязное слово... я приду за тобой. Лично. И мне будет плевать, что ты девушка. Мне будет плевать, кто твой отец. Мне будет плевать на всё. Ты знаешь мою семью. Ты знаешь, что Брянцевы слов на ветер не бросают. Мой брат сидит за убийство. И я, если понадобится, сяду следом. Ты меня поняла?

Полина смотрела на него, и в её глазах, помимо ненависти, мелькнул настоящий, животный страх. Она знала, что он не шутит. Знала лучше, чем кто-либо.

— Ты не посмеешь, — прошептала она. — Ты не посмеешь тронуть меня. Ты забыл, что я знаю? Забыл, что у меня есть на тебя?

— У тебя ничего на меня нет, — отрезал он, но внутри что-то неприятно кольнуло.

— Правда? — Полина вдруг улыбнулась, и эта улыбка была страшнее её слёз. — А если я скажу, что знаю правду о твоём брате? Настоящую правду. Не ту, что написана в приговоре. А ту, что он скрыл даже от тебя. Даже от твоей матери.

Максим замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось часто и глухо.

— Что ты несёшь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Какая ещё правда? Мой брат убил человека в пьяной драке. Это всем известно. Он сам признался. Суд был. Приговор. Что ещё ты можешь знать?

— Я знаю, кого он убил, — медленно, смакуя каждое слово, произнесла Полина. — И я знаю, почему. Знаю, что это было не случайно. Знаю, что это было не просто пьяная драка. Твой брат защищал кое-кого. Кое-кого очень близкого тебе. И он взял вину на себя, чтобы этот человек не сел. Чтобы этот человек остался чистым. И этот человек до сих пор не знает правды. А я — знаю. Потому что мой отец помог всё замять. Потому что мой отец заплатил следователю. Потому что моя семья спасла твоего брата от пожизненного. Ты этого не знал, да? Ты думал, что всё было по закону? Нет, Брянцев. Всё было куплено. И я держала это при себе, потому что любила тебя. А теперь... теперь я могу это использовать. Хочешь узнать, кого покрыл твой брат? Хочешь, я расскажу? Или, может, мне пойти в полицию и рассказать им? Пусть пересмотрят дело? Пусть привлекут настоящего виновного?

Максим стоял, оглушённый. Перед глазами всё поплыло. Брат. Денис. Человек, которого он боялся и боготворил одновременно. Человек, который сидел в тюрьме за убийство, сломавшее всю их семью. И теперь выясняется, что это была ложь? Что Денис кого-то покрывал? Что Полина всё это время знала правду и молчала?

— Ты врёшь, — выдавил он, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Ты это придумала, чтобы удержать меня. Этого не может быть.

— Может, — Полина торжествовала, видя его смятение. — Ещё как может. Спроси у своего брата при следующем свидании. Спроси, кто на самом деле убил того человека. Спроси, кого он покрывал. Если он тебе скажет, конечно. Если захочет открыть эту маленькую, грязную тайну. А если не захочет — я могу помочь. Могу рассказать всё. И тебе, и полиции, и всему городу. Хочешь?

— Зачем? — прохрипел Максим, и его голос был полон такой боли, что Полина на секунду замолчала. — Зачем ты это делаешь? Ты говоришь, что любила меня. Разве так любят? Разве любовь — это шантаж? Разве любовь — это угрозы? Если ты знала правду и молчала, чтобы держать меня на крючке... это не любовь. Это тюрьма. Ты держала меня в тюрьме, как моего брата. И я даже не знал об этом.

— Я держала тебя, потому что боялась потерять! — закричала Полина, и её истерика достигла пика. Она схватила с тумбочки дорогую вазу и швырнула её в стену рядом с Максимом. Осколки разлетелись по всей прихожей. — Ты не понимаешь! Ты никого у меня не было, кроме тебя! У меня есть всё — деньги, дом, вещи! Но мне нужен ты! Ты — единственное, что я хочу! И я тебя не отдам! Слышишь? Не отдам!

Следом полетела фотография в рамке — их совместное фото, где они улыбались на каком-то школьном вечере. Стекло разбилось, рамка треснула. Полина рыдала в голос, хватая всё, что попадало под руку — статуэтки, книги, телефон — и швыряя их в Максима. Он стоял, не уклоняясь. Одна из статуэток попала ему в плечо, другая — в грудь. Он даже не поморщился.

— Я тебя ненавижу! — кричала Полина, захлёбываясь слезами. — Ненавижу тебя, Брянцев! Ненавижу твою Машу! Ненавижу весь этот поганый мир! Ты сдохнешь без меня, слышишь? Сдохнешь в своей нищете, в своём вонючем доме, со своей мамашей-алкоголичкой и братом-уголовником! Это всё, что тебя ждёт! Вся твоя семейка — проклята! Вы все прокляты! И твоя драгоценная Маша — она тоже будет проклята, если свяжется с тобой! Ты её погубишь! Ты всё, к чему прикасаешься, превращаешь в пепел!

Максим сделал шаг вперёд, уворачиваясь от очередного броска — на этот раз это был пульт от телевизора. Он схватил Полину за запястья, фиксируя её руки, и прижал к стене. Она рвалась, извивалась, пыталась плюнуть ему в лицо, но он держал крепко.

— Всё, — сказал он тихо, но в этом «всё» было столько окончательности, что Полина замерла. — Всё кончено, Полина. Ты можешь идти в полицию. Можешь рассказать всем, что знаешь. Можешь уничтожить мою семью окончательно. Это твоё право. Но меня ты больше не удержишь. И Машу ты не тронешь. Я тебе это обещаю. Чего бы мне это ни стоило.

Он отпустил её и отступил на шаг. Полина сползла по стене на пол, рыдая взахлёб. Её шёлковый халат сбился, волосы растрепались, лицо было залито слезами и косметикой. Она выглядела жалко. Не королева, не принцесса, не хозяйка жизни — просто сломленная, отчаявшаяся девушка, которая привыкла получать всё, что хочет, и впервые столкнулась с отказом.

— Ты пожалеешь, — прошептала она, глядя на него снизу вверх красными, опухшими глазами. — Ты ещё пожалеешь, Брянцев. Ты будешь ползать у моих ног и умолять о прощении. И я не прощу. Никогда. Никогда, слышишь?

— Прощай, Полина, — сказал он и, не оборачиваясь, вышел за дверь.

Дождь на улице усилился. Теперь это был настоящий ливень — холодный, хлещущий, заливающий всё вокруг. Максим вышел за ворота и остановился. Ноги не держали. Прислонившись спиной к мокрому забору, он закрыл глаза и сделал несколько глубоких, судорожных вдохов. Внутри всё горело. Правда о брате жгла изнутри, как раскалённый металл. Кого он покрывал? Почему молчал? Что такого случилось той ночью, что Денис, всегда такой осторожный и расчётливый, пошёл на убийство? И кто был настоящим виновником?

Он достал телефон. Десятки сообщений от Полины. Он стёр их не читая. Набрал номер брата — единственный, по которому можно было дозвониться в колонию, — но тут же сбросил. Нет. Не сейчас. Сейчас он не готов услышать ответ. Сначала нужно прийти в себя. Сначала нужно увидеть её.

Машу.

Эта мысль была единственной, что удерживала его от падения в чёрную, беспросветную яму. Он не знал, почему. Не знал, что такого было в этой девушке, что одно её присутствие — даже мысль о ней — заставляло дышать глубже, видеть краски в сером мире, верить, что ещё не всё потеряно. Но это было так. И сейчас ему нужно было к ней. Как нужен воздух. Как нужна вода. Как нужно лекарство смертельно больному.

Он достал телефон и написал ей. Коротко, без приветствий и объяснений:

«Ты дома? Можно прийти?»

Ответ пришёл почти сразу. Маша, кажется, ждала его сообщения.

«Да. Дома. Мама на работе до вечера. Приходи. Что-то случилось?»

«Всё. Я иду».

Он оторвался от забора и пошёл. Дождь хлестал по лицу, заливал глаза, стекал за шиворот, но Максим почти не замечал этого. Он шёл, и каждый шаг отдалял его от дома Полины — и от всей той лжи, в которой он жил последние два года. И каждый шаг приближал его к ней. К Маше. К единственному человеку, с которым он мог быть собой. К единственному человеку, который смотрела на него не как на «брата убийцы», не как на «парня Авериной», не как на «будущего уголовника». А просто как на Максима. Как на человека.

Через двадцать минут он стоял у её подъезда. Мокрый насквозь, дрожащий от холода, с разбитыми костяшками и чёрной бездной внутри. Он нажал на кнопку домофона, и её голос, тихий и встревоженный, ответил сразу:

— Заходи. Пятый этаж, квартира пятьдесят два.

Он поднялся по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Дверь была уже открыта. Маша стояла на пороге, кутаясь в старый вязаный кардиган, и когда она увидела его — мокрого, бледного, с безумными глазами и следами крови на куртке, — она ахнула.

— Господи, Максим, что случилось? На тебе лица нет! Ты весь мокрый! И кровь... Ты опять дрался?!

— Нет, — ответил он, и его голос прозвучал глухо и надломленно. — Не дрался. Просто... я ушёл от неё. Насовсем. И ещё... я узнал кое-что. О брате. Это... это плохо, Маша. Очень плохо. Но я не мог пойти домой. Я мог только к тебе. Можно... можно я просто посижу у тебя? Немного. Мне некуда больше идти.

Маша молча посторонилась, пропуская его внутрь. Он вошёл, оставляя на полу мокрые следы. Плечи его дрожали — то ли от холода, то ли от напряжения. Маша взяла его за руку, мокрую и ледяную, и потянула в комнату.

— Садись, — сказала она мягко. — Я сейчас принесу полотенце. И чай. Горячий. Ты совсем продрог. И у тебя руки ледяные. Ты шёл пешком под дождём?

— Да, — ответил он, опускаясь на стул. — Мне нужно было подумать. И нужно было... прийти к тебе.

Маша принесла полотенце, протянула ему. Он взял его и начал механически вытирать волосы, но движения были заторможенными, словно он действовал на автопилоте. Маша налила чай, поставила перед ним кружку и села напротив, глядя на него с тревогой и сочувствием.

— Расскажи, — попросила она тихо. — Что случилось? Что ты узнал? Что с твоим братом?

Максим долго молчал, глядя в кружку с чаем. Пар поднимался, оседая на его лице, но он этого не замечал. Потом он заговорил. Тихо, глухо, с трудом подбирая слова.

— Мой брат сидит за убийство. Уже два года. Я думал, что это была пьяная драка. Случайность. Что он просто не справился с собой. Я ненавидел его за это. И жалел. И гордился тем, какой он сильный. Всё одновременно. А сегодня Полина сказала мне, что это не так. Что он кого-то покрывал. Что настоящий убийца — кто-то другой. Кто-то, кого он защищал ценой своей свободы. И что её семья помогла это замять. Заплатила следователю. Купила приговор. И она знала это всё время. Всё время, пока мы были вместе. Знала и молчала. А теперь она угрожает мне, что пойдёт в полицию и всё расскажет. Что пересмотрят дело. Что посадят того, кого покрывал мой брат. И что тогда моя семья будет уничтожена окончательно.

— О, Господи, — выдохнула Маша, прижимая ладони к губам. — Это... это ужасно. Просто ужасно. Максим, мне так жаль. А она может это сделать? Серьёзно?

— Может, — он горько усмехнулся. — Её отец — депутат. У него связи везде. Если она захочет, она перевернёт это дело вверх дном. И тогда сядет тот, другой человек. И моего брата, возможно, тоже не отпустят — за лжесвидетельство, за соучастие. И меня могут привлечь — как свидетеля. И всё покатится в тартарары. А я даже не знаю, кого он покрывал. Может, это был я. Может, я что-то сделал той ночью. Я не помню. Я был пьян. Мы все были пьяны. Я вообще мало что помню из того лета.

— Ты не мог, — твёрдо сказала Маша. — Ты не мог убить человека. Ты не такой. Я знаю.

— Откуда ты знаешь? — он поднял на неё глаза, полные боли. — Ты меня знаешь всего несколько недель. Ты видела меня в ярости. Ты видела, как я избивал тех парней. Я был готов убить их. Я сам себя боюсь в такие моменты. Откуда ты знаешь, что я не способен на убийство?

— Потому что ты остановился, — сказала Маша, глядя ему прямо в глаза. — Ты сам сказал вчера: ты остановился, потому что я стояла рядом. Человек, способный на убийство, не останавливается. А ты — остановился. Значит, ты контролируешь себя. Даже в самой страшной ярости. Это то, что отличает тебя от... от настоящих убийц. Ты не монстр, Максим. Как бы ты ни старался им казаться.

Он смотрел на неё долгим, изучающим взглядом. В его глазах блестело что-то влажное — не то слёзы, не то капли дождя, ещё не высохшие на ресницах.

— Ты единственная, кто в меня верит, — сказал он хрипло. — Единственная. Моя мать... она сломалась после ареста брата. Она пьёт. Она смотрит на меня и видит только Дениса. Мой отец ушёл. Друзья — ты видела, какие это друзья. Полина... она держала меня на поводке, как собаку. И только ты смотришь на меня так, будто я — человек. Будто я имею право на что-то хорошее. На что-то... светлое. Я не понимаю, почему. Я не заслужил этого.

— Заслужил, — тихо ответила Маша и накрыла его руку своей. — Ты заслужил. Просто потому, что ты — это ты. И я... я не знаю, что будет дальше. С Полиной, с твоим братом, со всем этим. Но я знаю, что я хочу быть рядом. Если ты позволишь.

Максим перевернул руку и переплёл свои пальцы с её. Мокрые, холодные, но живые. Они сидели так несколько долгих минут, не говоря ни слова. За окном шумел дождь, в кружках остывал чай, а в комнате сгущались сумерки. Но впервые за этот бесконечно тяжёлый день Максим чувствовал, что может дышать. Просто дышать. Рядом с ней. С той, которая зажгла в его тёмной жизни маленький, дрожащий, но такой упрямый огонёк надежды.

— Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось, — сказал он наконец. — Что бы ни происходило. Что бы ни выяснилось о моём брате. Что бы ни сделала Полина. Я буду защищать тебя. До конца. Ты — единственное, что у меня есть. Единственное хорошее. И я не отдам это никому.

— А я не отдам тебя, — ответила Маша, и её голос дрожал от слёз, которых она не позволяла себе пролить. — Никому. Ни Полине. Ни твоему прошлому. Ни твоей фамилии. Ты больше не один, Максим. Слышишь? Ты не один.

Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Грудь разрывалась от противоречивых чувств — боль, страх, злость, нежность, надежда. Всё смешалось в тугой, болезненный ком. Но одно он знал точно: он больше не уйдёт. Не от неё. Не сейчас. Никогда.

А где-то в богатом доме на холме Полина Аверина сидела на полу, окружённая осколками разбитых вещей, и рыдала в голос. Её телефон валялся рядом, экран треснул от удара о стену, но она уже не обращала на это внимания. В её груди клокотала ярость, какой она не испытывала никогда в жизни. Ярость, смешанная с болью, унижением и всепоглощающей жаждой мести.

Она подняла с пола уцелевший планшет, открыла список контактов и нашла нужный номер. Тот самый, по которому звонила только в крайних случаях. Человек, который мог решить любую проблему. Любую.

— Алло? — раздался в трубке хриплый мужской голос.

— Это я, — сказала Полина, и её заплаканный голос звучал глухо и страшно. — Нужна твоя помощь. Срочно. Дело касается одной девки. Зовут Мария Романенко. Школа номер семь, девятый «А». Я хочу, чтобы она исчезла. Нет, не убивать. Пока. Просто сделать так, чтобы она сама захотела уехать. И никогда не возвращаться. Ты меня понял?

— Понял, — ответил голос. — Сделаем. Это будет дорого.

— Деньги не проблема, — отрезала Полина. — Делай что хочешь. Но чтобы через месяц её здесь не было. И ещё... мне нужна информация о семье Брянцевых. Всё, что можно найти. Включая то, что скрыто. Особенно о старшем брате. Его дело. Его связи. Его тайны. Я хочу знать всё. Заплачу сколько скажешь.

— Будет сделано, — ответил голос и отключился.

Полина отбросила планшет и уставилась в стену невидящим взглядом. Слёзы высохли. Осталась только холодная, расчётливая решимость. Она проиграла битву. Но не войну. Эта война только начиналась. И она собиралась победить любой ценой. Даже если для этого придётся уничтожить всех, кто встал на её пути.

Глава 6: Серьёзная подстава.

Я шла в школу почти счастливая. Если можно вообще говорить о счастье, когда твоя жизнь превратилась в бесконечный триллер. Но после вчерашнего вечера, после того, как Максим сидел на моей кухне, мокрый, разбитый, но живой, и смотрел на меня так, будто я была единственным якорем в его бушующем море, — всё внутри меня пело. Он ушёл от Полины. Он пришёл ко мне. Он сказал те самые слова, которые я боялась даже прокручивать в голове. Я не была уверена, что это любовь, но что-то очень близкое к ней определённо поселилось в моём сердце и теперь пускало корни, глубокие и болезненные, как всё в моей жизни.

Дождь наконец кончился. Серый асфальт блестел под робким октябрьским солнцем. Я даже улыбнулась своему отражению в витрине магазина у дороги. На мне была новая кофта — тёмно-зелёная, которую мама купила мне ещё летом, но я ни разу не надевала. Хотелось выглядеть хоть немного красивее. Хотелось, чтобы он увидел меня и понял — я тоже могу быть яркой. В кармане куртки вибрировал телефон. Я достала его и увидела сообщение от Максима:

«Я у школы. Жду. Если Полина подойдёт — не отвечай ей. Я сам разберусь. Ты не одна. М.»

Я перечитала сообщение три раза, и каждый раз сердце пропускало удар. Он ждёт. Меня. Я ускорила шаг, почти побежала, но у самых ворот школы остановилась, чтобы отдышаться. Растрёпанные волосы, раскрасневшиеся щёки, бешено колотящееся сердце. Я выглядела как влюблённая дура. И я была ею.

Но когда я вошла в школьный двор, что-то сразу показалось мне неправильным. Слишком тихо. Слишком много людей стояли кучками, перешёптываясь и оглядываясь на вход. Когда я появилась, разговоры резко стихли. Десятки глаз уставились на меня с каким-то новым выражением — не с привычным презрением, а с хищным, жадным любопытством. Так смотрят на жертву перед казнью.

— Вон она, — услышала я чей-то громкий шёпот. — Говорят, у неё нашли...

Я не расслышала окончания, но внутри всё похолодело. Что нашли? Где? Я крепче сжала лямку рюкзака и пошла к дверям. Навстречу мне уже спешила Вика. Её лицо было белым как мел, очки съехали на нос, а руки дрожали, прижимая к груди стопку учебников.

— Маша! — она буквально влетела в меня, схватила за руку и потащила в сторону от дверей. — Слава Богу, ты здесь. Слушай меня внимательно. Там... в школе. У тебя в шкафчике. Кто-то нашёл наркотики. Полиция уже там. Директор вызывает тебя. И маму твою. И... Маша, это полный кошмар. Я знаю, что это не ты. Я знаю! Но все говорят...

— Что?! — я отшатнулась, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Какие наркотики? В каком шкафчике? Вика, ты о чём?

— В твоём шкафчике! — почти выкрикнула она, и на глазах у неё выступили слёзы. — Утром кто-то позвонил директору. Анонимно. Сказал, что у тебя в раздевалке хранится что-то запрещённое. Директор вызвал соцпедагога, они открыли твой шкафчик и... там был пакет. Маленький такой, с белым порошком. И ещё какие-то таблетки. Они сразу вызвали полицию. Инспектор по делам несовершеннолетних уже здесь. Он опрашивает свидетелей. И маму твою вызвали в школу. Она едет. Маша... Маша, что происходит?

Я открыла рот, но не смогла выдавить ни звука. В висках застучало, перед глазами поплыли тёмные круги. Наркотики. В моём шкафчике. Анонимный звонок. Полина. Это могла быть только она. Её «серьёзная подстава», о которой она предупреждала. Господи, я думала, она ограничится оскорблениями, сплетнями, может, ещё одной дракой. Но наркотики? Это уже уголовная статья. Это конец. Это позор. Это то, что мама не переживёт.

— Маша! — Вика трясла меня за плечи. — Ты слышишь меня? Тебе надо идти к директору. Сейчас же. И... Максим уже там.

— Максим? — я вздрогнула и сфокусировала взгляд на её лице. — Он знает?

— Он был на крыльце, когда приехала полиция. Он сразу всё понял. Он рванул в кабинет директора, я пыталась его остановить, но он меня оттолкнул. Сказал: «Я её не оставлю». Маша, он сейчас там, кричит на директора, на инспектора. Он говорит, что это подстава. Что это Полина. Но ему никто не верит. У него же репутация... сама знаешь. Директор пригрозил вызвать полицию и ему, если он не успокоится.

Я больше не слушала. Я побежала. Ноги сами несли меня через двор, в двери, по коридору, где толпились ученики, провожавшие меня теми же жадными, любопытными взглядами. Кто-то присвистнул, кто-то крикнул «торчка ведут!», но я не оборачивалась. Я бежала к кабинету директора, чувствуя, как воздух становится всё тяжелее и тяжелее, как сжимается горло, как подкашиваются ноги.

У дверей кабинета стояла толпа. Кирилл, Егор, ещё несколько парней из их компании. При виде меня Кирилл осклабился и громко, чтобы все слышали, сказал:

— Ну что, Романенко, доигралась? А говорила, что ты не такая. А сама, оказывается, наркоту в шкафчике держишь. И как только на уроки ходила? Под кайфом, небось?

— Заткнись! — рявкнула я, даже не узнав собственного голоса. — Заткни свою пасть, или я за себя не отвечаю!

— Ого, — присвистнул Егор. — Уже ломка начинается? Может, тебе дозу дать?

Я не ответила. Я рванула дверь кабинета и вошла.

То, что я увидела, навсегда врезалось в мою память. За большим директорским столом сидел сам Виктор Иванович — грузный, лысеющий мужчина с красным от гнева лицом. Рядом с ним стояла Клара Семёновна, наша классная руководительница, и её обычно строгое лицо было искажено брезгливостью и разочарованием. У окна стоял незнакомый мужчина в штатском — видимо, тот самый инспектор по делам несовершеннолетних, — и что-то записывал в блокнот. На столе, прямо на виду, лежал мой рюкзак. Раскрытый. И рядом с ним — прозрачный пакетик с белым порошком и горсть розовых таблеток в блистере.

А у стены стоял Максим. Его держали за плечи двое охранников — здоровенные мужики из школьной охраны. Лицо Максима было бледным от ярости, глаза горели, а на скуле наливался свежий синяк — видимо, он уже успел с кем-то сцепиться.

— Я тебе говорю, это не её! — кричал он, вырываясь из рук охранников. — Вы что, совсем ослепли?! Это подстава! Полина Аверина! Это она подкинула! Спросите её! Вызовите её сюда! Я видел, как её шавки крутились у раздевалки утром! Я знаю, кто это сделал!

— Брянцев, прекрати немедленно! — рявкнул директор, стукнув ладонью по столу. — Ты уже напакостил достаточно! Ещё одно слово, и я вызываю полицию и для тебя! Ты находишься в школе, где у тебя самого не всё в порядке с дисциплиной! И ты смеешь покрывать... вот это?!

— Я не покрываю! Я говорю правду! — Максим рванулся так сильно, что один из охранников пошатнулся. — Да посмотрите вы на неё! Посмотрите ей в глаза! Разве похожа она на наркоманку?! Разве она хоть раз приходила в школу под чем-то?! Вы же сами её хвалили, Клара Семёновна! На литературе! Она отличница! У неё нет ни одного замечания! И вы верите, что она притащила в школу наркотики?!

— Брянцев! — директор уже почти кричал. — Ещё раз повторяю — замолчи! Или ты покинешь кабинет в наручниках! Я тебя официально предупреждаю!

— Да хоть в гробу! — выкрикнул Максим и обернулся ко мне. Его глаза встретились с моими, и я увидела в них столько отчаяния, столько боли и ярости, что сердце моё сжалось. — Маша! Скажи им! Скажи, что это не твоё! Скажи, что тебя подставили! Ну же!

— Тишина в кабинете! — заорал директор, поднимаясь со стула.

И в этот момент дверь за моей спиной распахнулась, и в кабинет влетела мама. Запыхавшаяся, растрёпанная, в том же плаще, в котором утром убегала на работу. Её глаза были дикими, она обвела взглядом комнату — меня, Максима, охранников, пакетик на столе, — и её лицо побелело.

— Маша! — выдохнула она. — Что здесь происходит?! Мне позвонили из школы, сказали, что у тебя нашли наркотики! Это правда?! Что это значит?!

— Мама... — начала я, но голос сорвался.

— Это значит, — перебил меня директор, усаживаясь обратно и поправляя галстук, — что ваша дочь, Анна Сергеевна, сегодня утром была поймана с поличным. В её личном шкафчике в раздевалке обнаружены наркотические вещества. Порошок, предположительно амфетамин, и таблетки, предположительно экстази. Это подтвердил предварительный осмотр. Точный состав определит экспертиза. Инспектор по делам несовершеннолетних уже здесь.

Мама перевела взгляд на меня, и в её глазах, обычно колючих и уставших, я увидела нечто гораздо более страшное, чем гнев. Я увидела стыд. Глубокий, едкий, всепоглощающий стыд.

— Это правда? — спросила она таким тихим голосом, что я едва расслышала.

— Нет, — я замотала головой, чувствуя, как слёзы наконец прорывают плотину и текут по щекам. — Мама, нет! Это не моё! Мне подкинули! Меня подставили! Я никогда в жизни не прикасалась к наркотикам! Ты же меня знаешь! Ты знаешь!

— Я знаю, — медленно произнесла мама, и каждое её слово было как удар ножа, — что твой отец пил. Что его брат сидел за наркотики. Что это наследственное. Я боялась этого. Всегда боялась. И вот...

— Мама! — я закричала в голос. — При чём здесь отец?! Я не он! Я никогда не была на него похожа! Ты же сама мне говорила! Ты говорила, что я лучше! Ты говорила, что я сильнее! Почему ты сейчас мне не веришь?!

— Потому что я вижу факты! — мама тоже сорвалась на крик, и в её голосе зазвенели слёзы. — Факты на столе, Маша! Наркотики! В твоём шкафчике! Ты понимаешь, что это такое?! Это позор! Это уголовная ответственность! Это конец твоему будущему! Ты понимаешь, что ты наделала?!

— Это не она! — снова закричал Максим, и его голос перекрыл даже мамин крик. — Да выслушайте вы меня! Я знаю, кто это сделал! Это Полина Аверина! Дочь вашего драгоценного спонсора! Она мстит! Мне мстит! За то, что я её бросил! За то, что я выбрал Машу! Она вчера угрожала! Я лично слышал эти угрозы! Она сказала: «Ты у меня поплачешь! Я такое устрою, что никто не спасёт!» Вызовите её! Пусть ответит!

— Брянцев, — директор побагровел, — ты переходишь все границы! Ты смеешь обвинять дочь уважаемого человека, депутата, мецената нашей школы, в таком... в таком преступлении?! Без доказательств?! Да за одно это тебя можно выгонять из школы!

— Плевать я хотел на вашу школу! — рявкнул Максим. — И на вашего депутата! У меня есть доказательства! У меня есть запись вчерашнего разговора! Я записал его на телефон! Полина призналась, что нанимала людей, чтобы запугать Машу! Тех самых, с ножом! Хотите послушать?!

В кабинете повисла тишина. Максим тяжело дышал, глядя на директора с вызовом. Инспектор перестал писать и поднял голову. Мама замерла, переводя взгляд с Максима на меня и обратно.

— Какие люди? — спросил инспектор спокойным, но цепким голосом. — Какой нож? Вы можете объяснить?

— Могу, — выдохнул Максим. — Вчера вечером, после уроков, пятеро парней, нанятых Полиной Авериной, напали на Машу Романенко на пустыре за школой. У одного был нож. Они угрожали ей, требовали, чтобы она встала на колени перед Полиной и извинилась. Я оказался рядом. Я их разогнал. Они признались, кто их послал. Я могу назвать имена. Я могу показать синяки. И я записал разговор с Полиной сегодня утром. Она подтвердила, что это она их наняла. И угрожала мне и Маше снова.

— Это серьёзное заявление, — медленно произнёс инспектор, делая пометку в блокноте. — Очень серьёзное. Почему вы не обратились в полицию вчера?

— Потому что я идиот, — горько усмехнулся Максим. — Думал, сам справлюсь. Думал, смогу её остановить. Не смог. Она подкупила кого-то, чтобы подкинуть наркотики Маше в шкафчик. Это её месть. Месть мне и Маше. Проверьте камеры в раздевалке. Проверьте записи. Кто-то должен был подходить к шкафчику рано утром. Это не Маша. Она пришла только что. Я видел, как она входила во двор.

— В раздевалке нет камер, — сухо ответил директор, но в его голосе появилась трещина неуверенности. — Это техническое помещение.

— Очень удобно, правда? — Максим снова рванулся из рук охранников. — Именно поэтому они выбрали раздевалку! Отпустите меня! Я не сумасшедший! Я пытаюсь спасти невиновного человека!

Инспектор поднял руку, призывая всех к тишине. Он повернулся к директору:

— Виктор Иванович, учитывая серьёзность обвинений с обеих сторон, я предлагаю взять паузу. Провести экспертизу веществ. Опросить свидетелей. И вызвать для беседы Полину Аверину. Если заявление Брянцева подтвердится, это другое дело. Если нет — мы вернёмся к вопросу об ответственности за хранение наркотиков.

Директор заколебался. Было видно, что ему не хочется связываться с семьёй Авериных, но присутствие инспектора и громкие крики Максима не оставляли ему выбора.

— Хорошо, — выдавил он наконец. — Но до выяснения обстоятельств Романенко отстраняется от занятий. И Брянцев тоже. За поведение.

— Это несправедливо! — крикнула я. — Я ничего не сделала! Почему я должна страдать из-за того, что меня подставили?!

— Потому что так положено! — отрезал директор. — Пока идёт расследование, ты не будешь находиться в школе. Это правило.

— А Полина Аверина будет находиться?! — выкрикнул Максим. — Она будет ходить по коридорам как ни в чём не бывало, пока Маша сидит дома с клеймом наркоманки?! Это ваша справедливость?! Это ваше правосудие?!

— Брянцев! — директор треснул кулаком по столу так, что подпрыгнула чернильница. — Вон из кабинета! Охранники! Выведите его! И чтобы до конца дня я его в школе не видел!

Охранники потащили Максима к двери. Он упирался, оборачивался на меня, и я видела в его глазах такое отчаяние, что сердце разрывалось на части.

— Маша! — крикнул он уже в дверях. — Держись! Я вытащу тебя! Слышишь?! Я всё исправлю! Я докажу! Я уничтожу её! Я тебе обещаю!

Дверь захлопнулась за ним, и в кабинете воцарилась тишина. Я стояла, опустошённая, заплаканная, не в силах пошевелиться. Мама смотрела на меня, и в её взгляде всё ещё читалась мучительная неуверенность.

— Анна Сергеевна, — сказал инспектор, закрывая блокнот, — вашу дочь сейчас отпустят домой с вами. Но я настоятельно рекомендую провести с ней беседу. Даже если это подстава, ситуация крайне серьёзная. За хранение наркотиков предусмотрена ответственность, вплоть до постановки на учёт и уголовного дела. Мы проведём проверку. Если выяснится, что она невиновна, все обвинения будут сняты. Но если нет... пеняйте на себя.

— Мы поняли, — глухо ответила мама и, схватив меня за локоть, буквально выволокла из кабинета.

Мы шли по коридору, и я чувствовала на себе десятки глаз. Ученики расступались перед нами, как перед прокажёнными. Я услышала, как кто-то прошептал: «Смотри, это та самая, с наркотой». Другой голос добавил: «А с виду тихая такая». Я опустила голову и позволила маме тащить меня к выходу.

У самых дверей школы нам преградила дорогу Полина. Она стояла, окружённая своей свитой, и на её лице сияла лёгкая, торжествующая улыбка. Она выглядела безупречно — идеальные стрелки, уложенные волосы, дорогой брендовый свитер.

— О, Романенко! — пропела она, и её голос был сладким, как сироп. — А я слышала, у тебя проблемы? Нашла что-то интересное в шкафчике? Надеюсь, ничего противозаконного?

Я подняла голову и посмотрела ей прямо в глаза. Во мне кипела такая ненависть, какой я не испытывала никогда в жизни.

— Ты заплатишь за это, — тихо сказала я, так, чтобы слышала только она. — Ты заплатишь за каждую слезу. За каждый испорченный день. За каждую секунду этого кошмара. Я не знаю, как и когда, но ты заплатишь.

— О, угрозы? — Полина театрально всплеснула руками. — Девочки, вы слышали? Наркоманка мне угрожает! Может, полиции ещё и это расскажем? А то у них, кажется, маловато на тебя материала.

Свита захихикала. Карина, как всегда, громче всех. Мама сжала мой локоть до боли и потянула дальше.

— Не смей с ней разговаривать! — прошипела она. — Ты и так натворила дел!

— Я ничего не творила! — выкрикнула я, вырывая руку. — Почему ты мне не веришь?! Ты же моя мать! Ты должна быть на моей стороне!

Мы вышли на школьный двор. Мама остановилась и резко развернула меня к себе. Её глаза были красными от слёз, но лицо оставалось жёстким.

— Я хочу тебе верить, — сказала она тихо. — Очень хочу. Но у меня нет на это сил, Маша. Сначала этот переезд, потом твои жалобы на школу, потом этот парень... кто он такой? Ты знаешь, кто он? Мне уже позвонили сердобольные родители и рассказали, что ты якшаешься с семейкой уголовников! Брат сидит за убийство! Мать — алкоголичка! А ты с ним гуляешь! А теперь наркотики! Откуда мне знать, что это не твоё? Откуда мне знать, что ты не повторяешь путь отца?!

— Потому что я твоя дочь! — закричала я, и слёзы хлынули с новой силой. — Потому что ты меня вырастила! Потому что ты должна знать меня лучше всех! Если ты мне не веришь, то кто поверит?!

Мама молчала. Долго молчала, глядя на меня. Потом её лицо дрогнуло, и она вдруг обняла меня — резко, порывисто, прижав к себе так крепко, что я едва могла дышать.

— Прости, — прошептала она в мои волосы. — Прости, дочка. Я испугалась. Я очень испугалась. Я не знаю, чему верить. Вся моя жизнь была борьбой. С твоим отцом, с нуждой, с одиночеством. Я так устала бороться. Если ты сейчас сломаешься, я этого не переживу.

— Я не сломаюсь, — ответила я, обнимая её в ответ. — Я не сломаюсь, мама. Я сильная. Я выдержу. Только поверь мне, пожалуйста. Поверь, и я всё выдержу.

Мы стояли так посреди школьного двора, под серым октябрьским небом, и я чувствовала, как внутри меня, сквозь боль и страх, прорастает что-то новое. Упрямая, жестокая решимость. Я не сломаюсь. Я переживу это. Я докажу, что невиновна. И я отомщу. Не знаю как. Не знаю когда. Но Полина Аверина ещё пожалеет о том, что родилась на свет.

Домой мы ехали молча. Мама смотрела в окно маршрутки, я смотрела в телефон. Сообщения сыпались одно за другим. Вика: «Маша, как ты? Это ужас! Я всем говорю, что тебя подставили, но никто не слушает! Максим сказал, что пойдёт к своему знакомому, который разбирается в камерах. Он найдёт доказательства! Держись!»

Потом сообщение от самого Максима. Длинное, сумбурное, явно написанное на эмоциях:

«Маша. Прости меня. Это я виноват. Я должен был предвидеть. Я должен был защитить тебя. Но я всё исправлю. У меня есть план. Я знаю людей, которые могут помочь. Не пиши мне пока, я сам выйду на связь. И не бойся. Я рядом. Даже когда меня нет. Ты слышишь? Я рядом. Мы прорвёмся. Ты и я. Всё будет. Обещаю. М.»

Я перечитала сообщение несколько раз. Слёзы капали на экран, размазывая буквы. Он обещает. Он верит. Он рядом. И этого было достаточно, чтобы в моём сердце, раздавленном и растоптанном, затеплился маленький, слабый огонёк надежды.

Но где-то в глубине души я знала — самое страшное ещё впереди. Потому что Полина Аверина никогда не остановится. Потому что она привыкла побеждать. Потому что у неё есть власть, деньги и связи, а у нас — только наша любовь и отчаяние. И я не знала, хватит ли этого, чтобы выжить в той войне, которую она объявила.

Вечером, когда мама выпила успокоительное и легла спать, я сидела в своей комнате и смотрела в тёмное окно. Где-то там, за пеленой дождя, снова начавшего накрапывать, был Максим. Он что-то делал, что-то предпринимал, чтобы спасти меня. А я сидела здесь, беспомощная, с клеймом, которое на меня повесили, и не могла сделать ничего.

И тогда я впервые за весь день позволила себе заплакать по-настоящему. Горько, навзрыд, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не разбудить маму. Я плакала о своей разрушенной жизни, о преданной дружбе, о сломанной справедливости, о любви, которая, кажется, с самого начала была обречена. Я плакала, и вместе со слезами из меня уходил страх, оставляя только холодную, ясную, как стекло, решимость.

Я выживу. Я пройду через этот ад. И я докажу всем — маме, школе, Полине, — что меня не сломать. Я — Мария Романенко. И у меня есть право. Право на правду. Если не на счастье, то хотя бы на это.

Завтра начнётся новый день. И я буду бороться. До конца.

Глава 7: Отпусти меня.

Три дня. Три бесконечно долгих, чёрных, выжженных дня прошли с того момента, как меня выволокли из школы с клеймом наркоманки. Три дня я сидела дома, не выходя даже в магазин. Мама молчала, но я чувствовала её страх — он висел в воздухе, как запах гари. Она всё ещё не верила мне до конца, и это ранило больше, чем все обвинения школы вместе взятые. Но самым мучительным было молчание Максима. После того сообщения, где он обещал всё исправить, он пропал. Телефон молчал. Сообщения не доходили. Я не знала, жив ли он, что с ним, что он делает. И неизвестность съедала меня заживо.

На четвёртый день мне позвонила Вика. Голос у неё был взволнованный, срывающийся.

— Маша! С тебя сняли обвинения! — выпалила она. — Только что! Пришёл какой-то человек, предоставил запись с камеры у входа в школу. На ней видно, как утром, ещё до уроков, к твоему шкафчику подходит Карина. И что-то туда кладёт. Всё зафиксировано! Инспектор закрыл дело. Директор извинился. Ты можешь возвращаться!

Я молчала, оглушённая. Сердце колотилось где-то у горла. Неужели конец? Неужели кошмар закончился?

— Как... как он это сделал? — выдавила я. — Максим? Откуда запись? Ты что-нибудь знаешь?

— Нет, — ответила Вика, и её голос дрогнул. — Никто не знает. Максима сегодня вообще не было в школе. Говорят, он приходил утром, но почти сразу ушёл. И с ним была Полина. Они долго разговаривали в коридоре, а потом вместе вышли. Никто не знает, куда. Маша... что происходит?

— Я не знаю, — прошептала я, чувствуя, как внутри разрастается ледяной ком. — Не знаю, Вика. Но мне это не нравится. Очень не нравится.

Я сбросила звонок и тут же набрала Максима. Гудок. Ещё гудок. Ещё. Абонент недоступен. Я перезвонила десять, двадцать раз. Бесполезно. Тогда я набрала сообщение:

«Максим, пожалуйста, ответь. Я знаю, что обвинения сняли. Это ты сделал? Как? Что случилось? Пожалуйста, я с ума схожу. Позвони мне».

Ответ не пришёл ни через час, ни через два, ни через три. Я сидела в своей комнате, глядя на экран телефона, и чувствовала, как паника медленно, но неотвратимо захлёстывает меня. Что-то было не так. Что-то очень, очень плохое.

В семь вечера раздался звонок в дверь. Мама была на ночной смене, так что я пошла открывать сама. И замерла на пороге.

На лестничной клетке стоял Максим.

Он выглядел ужасно. Осунувшееся, бледное лицо, тёмные круги под глазами, искусанные в кровь губы. Его руки дрожали, а в глазах стояло такое выражение, какого я никогда раньше не видела. Это были глаза человека, который только что похоронил кого-то очень близкого. Глаза, полные такой боли, что я физически ощутила её, как удар в грудь.

— Максим! — выдохнула я, делая шаг к нему. — Господи, что с тобой? Где ты был? Я звонила тебе весь день! С меня сняли обвинения, ты слышал? Ты это сделал?

Он не ответил. Просто стоял и смотрел на меня. Долго. Мучительно долго. А потом произнёс тихо, но так отчётливо, что каждое слово врезалось в память навсегда:

— Нам надо поговорить.

Я пропустила его в квартиру. Он вошёл, но не стал разуваться, не прошёл в комнату. Остался стоять в прихожей, прислонившись спиной к двери, будто сил идти дальше у него не было. Я смотрела на него, и сердце моё сжималось в дурном предчувствии.

— Что случилось? — спросила я, ненавидя дрожь в собственном голосе. — Расскажи мне всё. Пожалуйста.

Он поднял на меня глаза, и я увидела в них такую бездну отчаяния, что у меня перехватило дыхание.

— Я пришёл попрощаться, — сказал он глухо.

— Что? — я отшатнулась, будто он меня ударил. — О чём ты? Какое «попрощаться»? Максим, объясни!

— Я больше не могу быть с тобой, — каждое слово давалось ему с трудом, будто он вырывал их из себя с мясом. — Всё кончено, Маша. Между нами всё кончено. Я пришёл сказать это лично. Ты заслужила хотя бы это.

— Неправда, — прошептала я, чувствуя, как губы начинают дрожать. — Это неправда. Ты не мог... после всего, что было... после того, что ты говорил... ты не мог просто так...

— Мог, — перебил он, и голос его стал жёстким, почти жестоким. — И я это делаю. Ты была права с самого начала. Я — плохой вариант. Я — брат убийцы. Я — сын алкоголички. Я — никто. А ты... у тебя всё впереди. Тебе не нужен такой, как я. Ты ошиблась во мне. Сильно ошиблась.

— Я не верю тебе! — выкрикнула я, и слёзы брызнули из глаз. — Ты врёшь! Ты говорил, что я единственная, кто в тебя верит! Ты говорил, что я — единственное светлое пятно в твоей жизни! Ты говорил, что не оставишь меня! А теперь ты приходишь и говоришь, что всё кончено?! Что случилось, Максим?! Что она тебе сделала?!

Я бросилась к нему, схватила за грудки, трясла, рыдая. Он стоял не шевелясь, как каменное изваяние, и только глаза — его прекрасные, тёмные, бездонные глаза — выдавали его. В них была боль. Такая же острая, как моя.

— Ничего не случилось, — произнёс он, и каждое слово было как приговор. — Просто я понял, что ошибся. Ты — не для меня. И я — не для тебя. Мы слишком разные. Из разных миров. И чем быстрее ты это поймёшь, тем лучше для нас обоих.

— Лжёшь! — я ударила его кулаками в грудь. Слабо, бессильно. — Ты лжёшь! Я вижу твои глаза! Я вижу, что тебе больно! Почему ты так говоришь?! Что она тебе пообещала?! Чем она тебе угрожала?!

Он перехватил мои запястья и отстранил от себя. Его пальцы сжимали мои руки так крепко, что стало больно. Но эта физическая боль была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри меня.

— Послушай меня, — сказал он тихо, но в его голосе звенела сталь. — Послушай очень внимательно, Маша. Ты сейчас вернёшься в школу. С тебя сняли все обвинения. Никто больше не назовёт тебя наркоманкой. Всё будет хорошо. У тебя будет нормальная жизнь. Спокойная. Без меня. Без Полины. Без всего этого дерьма, в котором я живу. Ты выйдешь из этой истории чистой. Понимаешь? Чистой и свободной. И это — единственное, что имеет значение.

— Ты говоришь это не просто так, — прошептала я, глядя ему в глаза. — Ты говоришь это, потому что она заставила тебя. Чем она тебя шантажировала? Мной? Она угрожала тебе мной?

Он вздрогнул. Едва заметно, но я почувствовала это. Попала в точку.

— Это неважно, — ответил он, отводя взгляд. — Важно только то, что я говорю сейчас. Я ухожу, Маша. Навсегда. И ты не должна меня искать. Не должна звонить. Не должна ждать. Забудь меня. Так будет лучше для тебя.

— Лучше для меня?! — я закричала, вырывая руки. — Ты решаешь, что для меня лучше?! Ты даже не спрашиваешь меня! Ты просто приходишь и говоришь, что всё кончено, и думаешь, что я смирюсь?! А знаешь что, Максим Брянцев? Ты трус! Ты трус и предатель! Ты говоришь, что защищаешь меня, а на самом деле ты просто боишься! Боишься её! Боишься бороться за нас!

— Да, я боюсь! — вдруг рявкнул он, и его голос сорвался на крик. — Я боюсь, потому что люблю тебя! Понимаешь?! Люблю до безумия! До такой степени, что готов от тебя отказаться, лишь бы ты была в безопасности! Лишь бы с тобой ничего не случилось! Она посадит тебя, Маша! Она угрожала мне этим! У неё есть связи, у неё есть деньги, у неё есть всё! Она сказала — если я не брошу тебя, она упечёт тебя в тюрьму! На двадцать лет! По статье за хранение и сбыт! У неё есть липовые свидетели, фальшивые доказательства! Она всё подготовила! И это не блеф! Ты её не знаешь! Она способна на всё!

Он замолчал, тяжело дыша. В прихожей повисла оглушительная тишина. Я стояла, прижав ладони ко рту, и слёзы текли по моим щекам беззвучно. Так вот оно что. Вот цена моей свободы. Он обменял себя на меня. Он отдал Полине то, что она хотела — его самого, его подчинение, его отказ от меня, — чтобы спасти моё будущее. И теперь стоял передо мной, раздавленный, уничтоженный, и говорил, что всё кончено.

— Максим... — прошептала я, протягивая к нему руки.

— Не надо, — он отступил к двери, выставив ладонь. — Не подходи. Если ты ко мне прикоснёшься, я не смогу уйти. А я должен. Понимаешь? Должен. Потому что твоя жизнь для меня важнее, чем мои чувства. Потому что я не переживу, если ты сядешь из-за меня. Если твоя жизнь будет разрушена из-за того, что я не смог вовремя отступить.

— А моя жизнь без тебя? — выдохнула я. — Ты не думал, что моя жизнь без тебя тоже будет разрушена? Что я не переживу этого? Что ты для меня — единственное, ради чего я просыпалась по утрам всё это время?

— Переживёшь, — сказал он глухо. — Ты сильная. Гораздо сильнее меня. Ты справишься. Со временем. А я... я буду знать, что ты в порядке. Что ты свободна. И этого мне будет достаточно.

— Лжец, — прошептала я. — Ты лжец, Максим Брянцев. Ты лжёшь мне и лжёшь себе. Тебе не будет достаточно. Так же, как и мне. Ты будешь страдать так же, как и я. Зачем? Зачем ты делаешь это с нами? Давай уедем. Вдвоём. Прямо сейчас. Бросим эту школу, этот город, эту Полину. Уедем туда, где нас никто не знает. Я согласна. Я на всё согласна.

— Нельзя, — он горько усмехнулся. — Нельзя бежать, Маша. Я пытался. От себя не убежишь. И от моей фамилии не убежишь. Где бы мы ни были, моё прошлое нас найдёт. Мой брат, его долги, его грехи, его связи. И Полина тоже найдёт. У неё везде есть глаза. А у тебя — мама, образование, будущее. Я не могу лишить тебя всего этого. Не могу.

Он потянулся к дверной ручке.

— Нет! — я бросилась к нему, схватила за руку. — Не уходи! Пожалуйста! Мы что-нибудь придумаем! Я пойду к директору! Я расскажу всё инспектору! Я напишу заявление! Мы найдём способ остановить её!

— Нет, — он мягко, но непреклонно разжал мои пальцы. — Не найдём. Полина Аверина — не та, кого можно остановить заявлением. Я знаю её. Я прожил с ней два года. Она дьявол, Маша. Дьявол с деньгами и связями. И сейчас у меня только один способ тебя защитить — это уйти. И я уйду.

Он открыл дверь и шагнул на лестничную клетку. Я стояла в проёме, рыдая в голос, не в силах пошевелиться.

— Максим! — позвала я его в последний раз. — Скажи хотя бы, что ты не перестал меня любить. Скажи хотя бы это. Чтобы я знала. Чтобы я не сходила с ума.

Он обернулся. Его лицо было мокрым. Я не сразу поняла, что это слёзы. Максим Брянцев, жестокий, грубый, непробиваемый Максим Брянцев, плакал.

— Я никогда не перестану тебя любить, — сказал он тихо, и каждое слово было пропитано такой болью, что я физически ощутила её. — Никогда, слышишь? Ты — единственное хорошее, что случилось в моей поганой жизни. И я буду любить тебя до последнего вздоха. Но сейчас моя любовь может тебя погубить. И я не хочу быть причиной твоей гибели. Лучше пусть я умру сам.

— Тогда я умру вместе с тобой! — выкрикнула я. — Потому что без тебя я не живу! Я существую! Я задыхаюсь!

— Нет, — он покачал головой, и по его щекам потекли новые слёзы. — Ты будешь жить. Ты обязана жить. И когда-нибудь ты поймёшь, что я был прав. Может быть, не сейчас. Может быть, через год, через два. Но ты поймёшь. И тогда ты меня простишь.

— Я никогда тебя не прощу! — закричала я, захлёбываясь слезами. — Никогда! Ты слышишь?! Ты разрушил всё! Всё, что у нас было!

— Я знаю, — сказал он. — Но лучше пусть ты будешь ненавидеть меня живым, чем любить мёртвого. Прощай, Маша.

Он развернулся и побежал вниз по лестнице. Его шаги гулко отдавались в подъездной тишине. Я стояла у открытой двери и слушала, как они становятся всё тише и тише, пока не стихли совсем.

И тогда я закрыла дверь, сползла по ней на пол и закричала. Громко, в голос, как раненый зверь. Я кричала и не могла остановиться. Я била кулаками в стену, раздирала ногтями ладони, рвала на себе волосы. Боль была такой сильной, что я не могла дышать. Она заполняла меня целиком, до краёв, до самого горла, выплёскиваясь наружу рыданиями и криками.

Он ушёл. Он ушёл, чтобы спасти меня. Он продал свою душу Полине, чтобы я осталась свободной. Он пожертвовал нами ради меня. И от этого было ещё больнее. Потому что я ничего не могла сделать. Я не могла его вернуть. Я не могла его спасти. Я могла только сидеть на холодном полу прихожей, рыдать и понимать, что моя жизнь только что раскололась на «до» и «после». И никакого «после» уже не будет. Будет только бесконечная, серая, пустая вечность без него.

Я не знаю, сколько я так просидела. Час, два, три. Когда я наконец смогла подняться, ноги не слушались. Я дошла до своей комнаты, упала на кровать и уставилась в потолок невидящим взглядом. В телефоне висело непрочитанное сообщение от Вики: «Маша, ты как? Что случилось? Почему Максим ушёл из школы вместе с Полиной? Говорят, они помирились? Это правда?»

Я прочитала и отбросила телефон в сторону. Помирились. Значит, Полина уже пустила слух. Она победила. Она отвоевала свой трофей. А я осталась одна, раздавленная, с вырванным сердцем и пустотой внутри.

Но где-то в самой глубине души, под слоями боли, отчаяния и слёз, тлел крошечный уголёк решимости. Я не сдамся. Не сейчас. Не так. Я не знаю, сколько времени пройдёт, но я найду способ разрушить этот дьявольский договор. Я найду способ остановить Полину. И я верну Максима. Чего бы мне это ни стоило.

Потому что я любила его. И он любил меня. И никакие угрозы, никакие шантажи, никакие двадцать лет тюрьмы не могли этого изменить. Наша история ещё не закончена. Эта глава — трагичная, разрывающая сердце, — завершилась. Но книга ещё пишется. И я, Мария Романенко, допишу её сама. До конца. До самого конца.

Я закрыла глаза и увидела его лицо. Его тёмные глаза, в которых стояли слёзы. Его голос, говоривший: «Я никогда не перестану тебя любить». И я знала — он не перестанет. Так же, как и я. И пока в наших сердцах живёт любовь, надежда не может умереть. Не умрёт. Никогда.

Глава 8: Пепел и лёд.

Я вернулась в школу через пять дней.

Пять дней, которые я провела как в тумане — не ела, почти не спала, не отвечала на звонки. Мама думала, что у меня депрессия после того скандала, и оставила меня в покое, лишь изредка принося чай и бутерброды. Я не могла ей объяснить, что дело не в обвинениях. Дело в нём. В том, что он ушёл. В том, что я своими глазами видела его слёзы и ничего не могла сделать. В том, что каждую ночь я засыпала с его именем на губах, а просыпалась от собственного крика.

Но жизнь требовала продолжения. И я должна была идти в школу. Должна была смотреть в глаза тем, кто ещё неделю назад называл меня наркоманкой. Должна была видеть её. И его. Вместе.

Утро пятницы встретило меня колючим ноябрьским ветром и мокрым снегом, лениво падающим с серого неба. Я стояла перед школьными воротами, сжимая лямку рюкзака так, что немели пальцы, и не могла заставить себя войти. Внутри всё дрожало. Казалось, ещё шаг — и я рассыплюсь на осколки прямо здесь, на мокром асфальте.

— Маша! — раздался знакомый голос, и я обернулась.

Вика бежала ко мне, размахивая руками. Её очки запотели от холода, а на щеках горел румянец. Она влетела в меня, схватила за плечи и заглянула в лицо с такой тревогой, что я невольно отшатнулась.

— Ты пришла! Господи, Маша, я так боялась, что ты не вернёшься! Я звонила тебе сто раз! Почему ты не отвечала? Ты хоть знаешь, что я чуть с ума не сошла?!

— Прости, — выдавила я, отводя взгляд. — Я не могла говорить. Я вообще ничего не могла.

— Понимаю, — Вика понизила голос и огляделась по сторонам. Во дворе уже собирались ученики, но никто пока не обращал на нас особого внимания. — Я знаю, что случилось. Ну, не всё, но догадываюсь. Максим... он теперь снова с ней. Все говорят. Говорят, они помирились в тот самый день, когда с тебя сняли обвинения. Что он сам к ней пришёл. Что он встал перед ней на колени и умолял простить. Я не верила, но... сегодня они пришли вместе. Вдвоём. Под руку.

Каждое слово Вики было как удар хлыста по открытой ране. Я закрыла глаза, пытаясь справиться с подступившей тошнотой. На колени. Умолял простить. Конечно, Полина пустила такой слух — унизительный, уничтожающий, лишающий его остатков гордости. И он не мог опровергнуть его, потому что это разрушило бы его сделку с ней. Моя свобода была куплена ценой его публичного унижения.

— Это ложь, — тихо сказала я. — Всё это ложь, Вика. Он не просил прощения. Он... он защищал меня. Он согласился быть с ней, чтобы она оставила меня в покое. Это шантаж. Настоящий, уголовный шантаж.

— Что?! — Вика ахнула и схватилась за сердце. — Шантаж? Чем?! Как?!

— Тюрьмой, — я открыла глаза и посмотрела на неё. — Она угрожала посадить меня на двадцать лет. У неё есть связи, фальшивые свидетели, всё что нужно. И Максим... он пожертвовал собой, чтобы спасти меня. Он бросил меня не потому, что разлюбил. А потому, что любит слишком сильно.

Вика молчала. Её лицо побелело, а губы задрожали.

— Вот же тварь, — прошептала она наконец. — Какая же она тварь. Я всегда знала, что она змея, но чтобы так... Маша, и что теперь делать? Может, в полицию? Может, рассказать инспектору?

— Бесполезно, — я покачала головой. — У неё папа — депутат. У неё всё схвачено. Если я пойду в полицию, она сделает так, что я сама окажусь виноватой. И тогда Максим зря пожертвовал собой. Нет, Вика. Пока мы ничего не можем сделать. Просто... жить. Ждать. И надеяться, что когда-нибудь что-то изменится.

— Это несправедливо, — выдохнула Вика, и на её глазах выступили слёзы. — Это так несправедливо, что хочется кричать. Ты и Максим... вы же любите друг друга. Я видела, как он на тебя смотрел. Так не смотрят на случайных людей. Так смотрят только на тех, без кого не могут дышать.

— Я знаю, — мой голос сорвался на шёпот. — Я знаю, Вика. Но сейчас мы должны делать вид, что между нами ничего нет. И я должна держаться. Ради него. Потому что если я сломаюсь, всё было зря.

Звонок прозвенел резко и требовательно. Мы с Викой переглянулись и, не сговариваясь, двинулись к дверям. В раздевалке я открыла свой шкафчик — чистый, без единой царапины, без следов того страшного дня. Кто-то даже затёр надпись «ЧМО», которую я безуспешно пыталась оттереть месяц назад. Словно и не было ничего. Словно школа пыталась сделать вид, что весь этот кошмар ей приснился.

В коридоре было людно и шумно. Я шла, глядя прямо перед собой, стараясь не встречаться ни с кем глазами. Но я всё равно чувствовала их взгляды — любопытные, насмешливые, осуждающие. Одни смотрели с торжеством («ага, вернулась, опозоренная»), другие — с брезгливым равнодушием, третьи — с затаённым сочувствием, которое было почти невыносимее откровенной враждебности.

— Смотрите, Романенко вернулась, — услышала я чей-то громкий шёпот. — Говорят, её оправдали. Но кто знает, может, просто папаша заплатил?

— У неё нет папаши, — ответил другой голос. — Она из неполной семьи. Мать на двух работах пашет.

— Ну, тогда, может, дружок-уголовник помог. Брянцев же с ней крутил. А теперь обратно к Авериной переметнулся. Видимо, наигрался.

Я сжала зубы и продолжала идти. Каждое слово отдавалось внутри тупой, ноющей болью, но я не показывала виду. Этого они и ждали — моих слёз, моей слабости. Не дождутся.

У кабинета литературы стояла толпа. Я сразу поняла, в чём дело, ещё до того, как увидела их. Запах её духов — сладкий, приторный, дорогой — распространялся по коридору как ядовитое облако. Полина стояла у окна, окружённая своей неизменной свитой, и что-то громко рассказывала, оживлённо жестикулируя. Карина, Алиса и Света подобострастно хихикали, ловя каждое её слово.

А рядом с ней, облокотившись на подоконник, стоял Максим.

Я чуть не споткнулась на ровном месте. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, громкое и частое. Он был в той же чёрной куртке, что и в день нашего прощания. Волосы растрёпаны, на лице — застывшая маска равнодушия. Он не смотрел на меня. Он вообще ни на кого не смотрел — его глаза были устремлены в окно, на серый школьный двор, залитый мокрым снегом. Но я чувствовала — он знает, что я здесь. Знает и не оборачивается. Потому что не может. Потому что один взгляд на меня — и его маска треснет.

— О, Романенко! — голос Полины разрезал гул коридора как нож. — Какие люди! Вернулась-таки. А мы уж думали, ты переведёшься в другую школу. В спецшколу. Для трудных подростков.

Свита загоготала. Карина, как всегда, громче всех — её лающий смех эхом разнёсся по коридору, привлекая внимание остальных учеников. Я остановилась, не дойдя до них нескольких шагов. Вика за моей спиной напряглась и схватила меня за рукав.

— Не отвечай, — прошептала она. — Не надо. Она провоцирует.

Я знала. Знала, что молчание — лучшая защита. Но внутри всё клокотало от ненависти. Полина смотрела на меня с выражением абсолютного, незамутнённого торжества. Она победила. Она вернула его. Она уничтожила меня. И теперь наслаждалась каждым мгновением моего унижения.

— Что, язык проглотила? — продолжала Полина, делая шаг ко мне. — А раньше ты была такая разговорчивая. «Корона мала», «мисс Абсолютная Стерва». Помнишь? Я вот запомнила. И предупреждала тебя, помнишь? Говорила: будешь знать своё место. Не послушалась. И где теперь твоя гордость, а, Романенко? Где твой защитник?

Она демонстративно взяла Максима под руку и прижалась к нему всем телом. Он не шелохнулся. Только желваки на скулах заиграли чаще, и я увидела, как его пальцы сжались в кулак — незаметно для других, но не для меня. Я знала его достаточно, чтобы понимать: ему больно. Так же больно, как и мне. Но он терпит. Ради меня.

— Я рада, что ты счастлива, — сказала я, и мой голос прозвучал на удивление ровно. — Ты долго к этому шла. Заслужила.

Полина прищурилась, пытаясь понять, издеваюсь я или нет. Но я уже прошла мимо неё, не оборачиваясь, и скрылась в классе. Вика юркнула следом. За моей спиной раздались смешки, чьи-то комментарии, но я уже не слушала.

Я села за свою парту у двери — ту самую, где мы сидели с Викой с первого дня, — и уставилась в одну точку. Перед глазами стояло его лицо. Его застывшее, белое, словно высеченное из камня лицо. И его руки, сжатые в кулаки. Я знала — он держится. Держится из последних сил. И моя задача — держаться тоже.

— Ты молодец, — прошептала Вика, садясь рядом. — Я бы не смогла. Я бы ей в лицо плюнула.

— Мне хотелось, — призналась я. — Ещё как хотелось. Но это ничего бы не изменило. Только сделало бы хуже.

В класс вошла Клара Семёновна, и начался урок. Она рассказывала о поэзии Ахматовой, о «Поэме без героя», о муках любви и совести. Я слушала, и каждое слово отзывалось во мне эхом. Муки любви. О, да. Ахматова знала, о чём писала.

В середине урока я не выдержала и оглянулась. Всего на секунду. Но этого хватило. Максим сидел на задней парте у окна, и его глаза смотрели прямо на меня. Не на доску, не в окно — на меня. В этом взгляде было всё: боль, тоска, раскаяние, и ещё что-то, чему я не могла дать названия. Нежность? Любовь? Надежда? Он смотрел на меня так, словно хотел запомнить каждую черту моего лица. Словно это была наша последняя встреча.

Я быстро отвернулась, чувствуя, как горят щёки. Сердце колотилось как бешеное. Он смотрел. Несмотря ни на что, он смотрел. И это значило, что он всё ещё мой. Пусть не физически, пусть не сейчас, но в самой глубине души он оставался моим.

На перемене ко мне подошёл Артём.

Я не видела его почти две недели — с того самого дня, когда Максим устроил сцену ревности в коридоре. Он выглядел иначе: осунувшийся, серьёзный, без своей обычной лёгкой улыбки. Подошёл, остановился рядом и молча протянул мне стаканчик с горячим чаем.

— Ты продрогла, — сказал он вместо приветствия. — На улице холодно, а куртка у тебя тонкая. Пей.

Я взяла стаканчик, чувствуя, как тепло разливается по замёрзшим пальцам. Артём стоял рядом, не пытаясь обнять или коснуться — просто стоял, и от этого простого присутствия почему-то становилось легче.

— Спасибо, — сказала я, глядя в стаканчик. — Ты... ты не обязан был подходить. Это не улучшит твою репутацию.

— Плевать мне на репутацию, — отрезал он. — Я слышал, что случилось. Ну, официальную версию. Что тебя подставили, что всё выяснилось. Но я знаю, что за этим стоит. И я знаю, кто за этим стоит.

— Тогда ты знаешь, что со мной лучше не общаться, — я подняла глаза. — Полина этого не одобрит.

— Полина мне не указ, — Артём упрямо сжал зубы. — Она уже пыталась... когда-то. Я её отшил, ты помнишь. И она мне ничего не сделала, потому что у моей семьи тоже есть связи. Не такие, как у Авериных, но достаточные, чтобы она не лезла. Маша, я могу тебе помочь. Я хочу помочь.

— Как? — я горько усмехнулась. — Что ты можешь сделать? Вызвать её на дуэль? Пойти к директору? Директор у неё в кармане. Пойти в полицию? У неё и там всё куплено. Она неуязвима, Артём. Единственное, что её остановило — это Максим. И он заплатил за это собой.

Артём долго молчал, глядя на меня. В его серых глазах отражалось что-то сложное — смесь сочувствия, уважения и какой-то затаённой печали.

— Ты его любишь, — сказал он наконец. Не спросил. Утвердил.

— Больше жизни, — ответила я. И это была чистая правда.

— Тогда я тем более должен помочь, — Артём вдруг взял меня за руку, и я вздрогнула от неожиданности. — Не как парень, нет. Я всё понимаю. Как друг. Как человек, который не может смотреть, как творится такая несправедливость. У меня есть кое-какие знакомые. Люди, которые могут найти информацию. О Полине. О её отце. О том, что они скрывают. Я не знаю, пригодится ли это. Но, может быть, когда-нибудь...

— Зачем тебе это? — перебила я. — Зачем ты готов рисковать? Из-за меня? Ты меня едва знаешь.

Артём помолчал, а потом его губы тронула слабая, грустная улыбка.

— Ты напоминаешь мне мою сестру, — сказал он тихо. — Она тоже была... сильной. Упрямой. Всем говорила, что справится сама. А потом случилось то, с чем она не справилась. И меня не было рядом. Я не хочу повторять эту ошибку.

Он отпустил мою руку, развернулся и ушёл, оставив меня стоять в коридоре с остывающим чаем в ладонях. Я смотрела ему вслед и чувствовала, как к горлу подступает ком. Ещё один человек, который готов рисковать ради меня. Сначала Максим, теперь Артём. А я сижу и ничего не могу сделать.

Нет. Так больше не будет.

Весь оставшийся день я провела как в тумане. Уроки сменяли друг друга, но я почти не слышала учителей. Я думала. Думала о том, что сказал Артём, о том, что я могу сделать. Доказательств у меня не было. Но я могла их найти. Если Полина настолько самоуверенна, если она считает себя неприкасаемой, — значит, она могла где-то оставить след. В переписке, в разговорах, в документах. Я должна была найти этот след. Должна была найти способ разрушить её власть.

После уроков я не пошла домой сразу. Вместо этого я направилась в библиотеку. Мне нужна была информация. Любая. О семье Авериных, об их бизнесе, о прошлых скандалах. Библиотекарь, тихая старушка, которую все звали просто Марией Петровной, удивилась, увидев меня, но разрешила воспользоваться компьютером с выходом в интернет.

Я просидела там до самого вечера. Перерыла десятки новостных сайтов, форумов, социальных сетей. Отец Полины, Игорь Аверин, был депутатом городского совета уже три созыва. Владел строительной компанией, застраивавшей окраины города. В новостях он выглядел респектабельно — дорогой костюм, широкая улыбка, пожертвования на храм и ремонт школ. Но иногда мелькали и другие заголовки: «Строительная компания Аверина замешана в махинациях с землёй», «Активисты обвиняют депутата Аверина в захвате земель», «Суд отклонил иск к Аверину — свидетели отказались от показаний». Последняя статья была особенно интересной: свидетель, проходивший по делу о мошенничестве, внезапно изменил показания, а через месяц уехал из города. Без объяснений.

Я записала всё, что смогла найти. Имена, даты, названия статей. Это было немного, но это было началом. Если Полина думала, что я сдамся и тихо исчезну, она ошибалась. Я не сдамся. Я буду бороться. За себя. За Максима. За нашу любовь.

Домой я вернулась уже затемно. Мама сидела на кухне, перед ней стояла остывшая чашка чая. Увидев меня, она подняла голову, и я заметила, что глаза у неё красные.

— Где ты была? — спросила она тихо. — Я волновалась.

— В библиотеке, — ответила я, разуваясь. — Готовилась к урокам. Я много пропустила, надо нагонять.

— Маша... — мама помолчала, подбирая слова. — Я хотела с тобой поговорить. О том, что случилось. Я была не права. Я не поверила тебе тогда. В кабинете директора. И после. Я думала... я боялась, что ты повторяешь мой путь. Мой и твоего отца. Но теперь я знаю — ты не такая. Ты сильная. И ты не заслужила того, что с тобой сделали.

Я молча села напротив неё. Взяла её руку в свои — холодные, всё ещё дрожащие пальцы.

— Мама, — сказала я, глядя ей в глаза. — Спасибо. Но я должна тебе кое-что рассказать. Всю правду. О том, почему с меня сняли обвинения. И о том, кто за этим стоял.

И я рассказала. Всё. С самого начала — о травле, о подосланных бандитах, о наркотиках, о шантаже, о том, как Максим пожертвовал собой ради меня. Мама слушала, не перебивая. Её лицо становилось всё бледнее и бледнее, а в какой-то момент по её щекам потекли слёзы.

— Господи, — выдохнула она, когда я закончила. — Господи, девочка моя. Почему ты мне сразу не сказала?

— А ты бы поверила? — горько спросила я. — Ты не поверила даже в то, что я не наркоманка. Поверила бы ты, что дочь депутата способна на такое?

Мама долго молчала. А потом резко встала, подошла ко мне и обняла так крепко, что я едва могла дышать.

— Прости меня, — прошептала она в мои волосы. — Прости, что тебе пришлось пройти через это одной. Я была плохой матерью. Я так устала от жизни, что перестала видеть, что происходит с тобой. Но теперь я здесь. Я с тобой. И я сделаю всё, что смогу, чтобы защитить тебя.

— Мы вместе, — ответила я, обнимая её в ответ. — Ты и я. Мы справимся. Я уже начала кое-что узнавать. Об её семье. О её отце. Возможно, мы сможем найти что-то, что заставит их отступить.

— Мы найдём, — твёрдо сказала мама. — И я обещаю тебе — этот парень, Максим, не зря пожертвовал собой. Мы его вытащим. Из этого ада. Из этих лап.

Я закрыла глаза и прижалась к маме крепче. Впервые за долгое время я чувствовала, что не одна. Что у меня есть поддержка. Что есть надежда.

Ночью, когда мама уснула, я долго лежала без сна, глядя в потолок. Перед глазами стояло его лицо. Его взгляд, устремлённый на меня сегодня на уроке. Я не знала, сколько ещё продлится эта пытка — видеть его каждый день и не иметь возможности подойти, заговорить, коснуться. Не знала, сколько ещё Полина будет торжествовать, а мы — страдать. Но я знала одно: я дождусь. Я выдержу. И однажды — может, через месяц, может, через год — мы снова будем вместе. Потому что любовь, которая пережила такие испытания, не может просто исчезнуть.

А пока я буду считать дни. И готовиться к бою.

Где-то в другом конце города, в тёмной комнате старого дома, Максим Брянцев сидел у окна и смотрел на тот же самый серый ноябрьский снег. В комнате было холодно — отопление опять отключили, — но он не замечал холода. В руке тлела сигарета, вторая за вечер, третья, десятая. Он думал о ней. О Маше. О её глазах, которые он видел сегодня. О том, как она прошла мимо Полины, не опустив головы. Гордая. Сильная. Его Маша.

— Я вернусь, — прошептал он в пустоту. — Чего бы мне это ни стоило. Я вернусь к тебе. Жди меня. Пожалуйста, жди.

Телефон на столе завибрировал. Сообщение от Полины: «Ты где? Почему не отвечаешь? Завтра жду тебя утром. Не опаздывай. Ты знаешь, что будет, если ты меня разозлишь».

Максим прочитал и молча удалил сообщение. Он знал. Знал лучше, чем кто-либо. Но когда-нибудь настанет день, когда Полина Аверина заплатит за всё. И он будет рядом, чтобы это увидеть. А пока — ждать. Стиснув зубы. Сжав сердце в кулак. Ждать, когда можно будет снова дышать. Рядом с ней.

Глава 9: Новые лица и старые раны.

Утро понедельника началось с новости, которая всколыхнула всю школу. В 9 «А» перевелись двое новеньких.

Я узнала об этом от Вики, которая влетела в раздевалку с горящими глазами и заговорщицким видом, будто только что стала обладательницей государственной тайны. Она схватила меня за рукав и, тяжело дыша, выпалила:

— Ты не поверишь! У нас пополнение! Двое! Парень и девушка! Говорят, из Москвы переехали! И ещё говорят, что они брат и сестра! Близнецы! Ты представляешь?!

— Представляю, — сухо ответила я, поправляя волосы перед зеркальцем. После всего, что случилось, новости о новеньких волновали меня меньше всего. — Надеюсь, им повезёт больше, чем мне.

— Ой, да брось ты! — Вика нетерпеливо дёрнула плечом. — Ты не понимаешь! Это не просто новенькие! Это Соболевы! Александр и Евгения! Их отец — какой-то крутой бизнесмен, он открывает филиал своей фирмы в нашем городе. Они будут учиться здесь как минимум до конца года. И знаешь что ещё? Они уже в коридоре! И вся школа стоит на ушах!

Я хмыкнула, но ничего не ответила. За последние недели я научилась не реагировать на школьные сенсации. Моя собственная жизнь превратилась в такой клубок проблем, что чужие переезды и новые лица не вызывали ничего, кроме усталого равнодушия. Однако любопытство — заразительная штука, и, когда мы с Викой вышли из раздевалки, я невольно бросила взгляд в сторону шумной толпы, собравшейся у кабинета истории.

Их было видно сразу. Даже в море учеников Соболевы выделялись, как две яркие тропические птицы среди стаи серых воробьёв. Девушка — высокая, стройная, с длинными пепельно-русыми волосами, уложенными в небрежный, но явно дорогой пучок. Одета она была с тем особым московским шиком, который невозможно подделать: тёмно-синий блейзер, явно дизайнерский, узкие брюки, ботинки на толстой подошве. Но больше всего привлекало внимание её лицо — тонкое, с острыми скулами, яркими серыми глазами и такой самоуверенной улыбкой, будто она уже знала, что станет королевой этого места. Парень, стоявший рядом с ней, был как две капли воды похож на сестру, только черты лица — жёстче, линия подбородка — резче, а в глазах, таких же серых и ярких, плясали опасные искорки. Высокий, широкоплечий, одетый в чёрную кожаную куртку поверх простой белой футболки, он выглядел как человек, который привык получать всё, что хочет. И в эту минуту его взгляд скользил по толпе с ленивым, оценивающим выражением.

— Ничего себе, — выдохнула Вика, поправляя очки. — Они выглядят как модели. Или актёры. Или...

— Как будущие проблемы, — перебила я, отворачиваясь. — Пошли, звонок скоро.

Но не успели мы сделать и шагу, как девушка — Женя Соболева — вдруг отделилась от толпы и направилась прямо к нам. Я замерла, чувствуя, как внутри всё напряглось. Что ей нужно?

— Привет! — её голос был звонким и дружелюбным, совсем не похожим на тот снисходительный тон, которым обычно разговаривали местные «королевы». — Вы из девятого «А»? Мы с братом туда распределены. Меня Женя зовут. А это Саша, — она кивнула на парня, который неспешно приближался следом, засунув руки в карманы куртки.

— Маша, — представилась я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — А это Вика. Да, мы из девятого «А». Добро пожаловать.

— Маша, — повторила Женя, и в её глазах мелькнуло что-то странное — не то узнавание, не то интерес. — Маша Романенко? Та самая?

Я напряглась. Вот оно. Слухи о «наркоманке» уже долетели до новеньких. Сейчас начнутся расспросы, косые взгляды, притворное сочувствие. Я приготовилась к обороне, но Женя вдруг широко улыбнулась и сказала то, чего я совсем не ожидала:

— Мне уже рассказали, что тут у вас происходит. Про Аверину, про подставу, про всё. И я хочу сказать — респект. Серьёзно. Выжить после такого и не сломаться — это круто.

Я опешила. Вика рядом со мной открыла рот от удивления.

— Ты... что? — выдавила я, не веря своим ушам. — Ты на моей стороне? Ты даже не знаешь меня!

— Я знаю достаточно, — пожала плечами Женя. — Я не люблю, когда травят новеньких. Мы с Сашей сами через это проходили, когда переезжали в прошлый раз. И я терпеть не могу таких, как эта Аверина. Думает, что если у папы деньги, то ей всё позволено? Ну-ну. Посмотрим, как она запоёт, когда столкнётся с кем-то равным.

— Жень, не пугай людей раньше времени, — лениво протянул Саша, подходя ближе. Его голос был низким, с хрипотцой, и в нём слышалась скрытая насмешка. Он окинул меня взглядом — быстрым, оценивающим, но без враждебности, — и вдруг усмехнулся. — Так это ты та самая Романенко, из-за которой местный плохиш Брянцев устроил побоище? Наслышан. Думал, ты повыше ростом.

— А ты думал, я с ножом в зубах хожу? — неожиданно для себя огрызнулась я. — Разочарован?

Саша на секунду замер, а потом расхохотался — громко, искренне, запрокинув голову. Этот смех был таким заразительным, что даже Вика нервно хихикнула.

— А мне нравится, — отсмеявшись, сказал он и посмотрел на меня уже с интересом. — Колючая. Люблю таких. С ними не скучно.

— Саша! — Женя пихнула брата локтем в бок. — Прекрати! Мы договаривались не приставать к местным в первый же день!

— А я и не пристаю, — пожал плечами тот, но в его глазах продолжали плясать бесенята. — Просто знакомлюсь. Имею право? Имею.

В этот момент в коридоре появилась Полина. Она шла, как всегда, в окружении своей свиты, и её лицо выражало крайнюю степень недовольства. Ещё бы — появление новых, красивых, явно обеспеченных ребят, которые к тому же не спешили кланяться ей в ножки, было прямым вызовом её авторитету. За ней, как привязанный, шёл Максим. Его лицо было всё той же застывшей маской равнодушия, но когда он увидел меня, стоящую рядом с Сашей Соболевым, в его глазах что-то дрогнуло. На долю секунды. Но я заметила.

— О, смотрите! — Полина картинно всплеснула руками, остановившись в нескольких шагах от нас. — Новенькие уже нашли себе компанию! Как мило! И как показательно! Серая мышь, ботаничка в очках и... — она окинула Женю и Сашу оценивающим взглядом, — столичные гости. Прям элитный клуб неудачников!

— А ты, значит, местная достопримечательность? — мгновенно отреагировала Женя, скрещивая руки на груди. — Полина Аверина, если не ошибаюсь? Мне рассказывали. Говорят, ты тут всем заправляешь. Ну, заправляла. До нашего приезда.

В коридоре повисла звенящая тишина. Все, кто был рядом, замерли, предвкушая столкновение. Полина побледнела, а её свита тревожно переглянулась.

— Что ты сказала? — прошипела она, делая шаг вперёд. — Ты кто такая вообще, чтобы так со мной разговаривать?

— Я Женя Соболева, — спокойно ответила та, и в её голосе не было ни капли страха. — Моя семья переехала сюда из Москвы. У моего отца бизнес покрупнее, чем у твоего. И я не привыкла, чтобы мне указывали, с кем общаться. Ясно?

— Ах ты... — начала Полина, но её перебил Саша.

— Сестра, не трать время, — лениво произнёс он, даже не глядя на Полину. — Она не стоит того. Пусть играет в свою королеву с теми, кто готов кланяться. А нам это без надобности.

И, развернувшись ко мне, он добавил с улыбкой, которая была слишком обаятельной, чтобы быть безопасной:

— Маша, проводишь нас до кабинета? А то мы тут в первый раз, можем заблудиться. А эта, — он небрежно кивнул на Полину, — пусть идёт своей дорогой.

Я заметила, как дёрнулся Максим. Его пальцы сжались в кулак, а глаза потемнели. Он смотрел на Сашу с выражением, которое я слишком хорошо знала, — с той самой холодной, опасной ревностью, которую он когда-то испытывал к Артёму. Но он ничего не сказал. Не мог.

— Конечно, — ответила я, чувствуя странную смесь страха и злорадства. — Пойдёмте. Кабинет истории на втором этаже.

И мы пошли — я, Вика, Женя и Саша, оставив Полину стоять посреди коридора с перекошенным от ярости лицом. Её свита растерянно топталась рядом, не зная, что делать. Карина что-то зашептала Полине на ухо, но та резко отдёрнулась.

— Ничего, — процедила она так громко, чтобы мы слышали. — Ничего. Посмотрим, как вы запоёте через неделю. Добро пожаловать в ад, Соболевы. Только не говорите потом, что я не предупреждала.

— Обязательно передадим, — бросила через плечо Женя, даже не обернувшись. — Привет твоему папе-депутату. Мы с ним ещё встретимся.

Это был открытый вызов. И все в коридоре это поняли. В школе номер семь начиналась новая война. На этот раз — между равными противниками.

---

К концу первого урока новость о конфликте между Соболевыми и Полиной облетела всю школу. В соцсетях класса уже кипели обсуждения. Кто-то писал, что Полине наконец-то дали отпор. Кто-то предрекал новеньким скорую расправу. А кто-то просто ждал продолжения шоу.

На истории я сидела рядом с Викой, как обычно, но теперь к нам присоединилась и Женя. Она без лишних церемоний заняла свободное место справа от меня и тут же принялась что-то рисовать в блокноте. Саша сел через проход, закинув ногу на ногу и всем своим видом показывая, что школьные правила его не касаются. Учитель истории, нервный и суетливый Семён Аркадьевич, попытался сделать ему замечание, но наткнулся на такой ледяной взгляд, что предпочёл ретироваться.

— Ну и скукотища, — прошептал Саша, наклоняясь ко мне. — Он всегда такой или только по понедельникам?

— Всегда, — шёпотом ответила я, невольно улыбнувшись. — Ты ещё географию не видел. Там учительница засыпает на собственном уроке.

— Серьёзно? — глаза Саши загорелись. — Обожаю такие школы. В Москве всё было слишком... правильно. А здесь — дикий запад. Мне нравится.

— Саша! — шикнула на него Женя. — Не мешай людям учиться!

— А кто здесь учится? — хмыкнул тот. — Вон, посмотри на заднюю парту. Там трое вообще спят. А вон та девица красит ногти. А твой сосед в телефоне завис. Учиться? Не смеши мои тапки, сестрёнка.

Я невольно оглянулась. Саша был прав — класс жил своей жизнью, и история Семёна Аркадьевича никого не волновала. Мой взгляд скользнул дальше, к задней парте у окна. Максим сидел там, подперев голову рукой, и делал вид, что слушает учителя. Но я знала — он не слушает. Он смотрит на меня. Вернее, на нас. На меня и Сашу, который сидел слишком близко и наклонялся слишком часто. Я видела, как ходят желваки на его скулах, как напряжены плечи. Ему было плохо. Так же плохо, как и мне. Но мы ничего не могли сделать.

— Кстати, о местных достопримечательностях, — вдруг сказала Женя, отрываясь от своего блокнота. — Маша, расскажи мне про Брянцева. Я слышала, у вас с ним что-то было. До того, как он вернулся к Авериной.

Я вздрогнула и почувствовала, как кровь отливает от лица.

— Это долгая история, — глухо ответила я. — И не очень весёлая.

— Я никуда не тороплюсь, — Женя внимательно посмотрела на меня. — И я умею слушать. Если захочешь рассказать — я здесь.

— Зачем тебе это? — спросила я, глядя в её серые глаза. — Мы знакомы всего пару часов. Почему ты так... добра ко мне?

Женя помолчала, а потом её лицо стало серьёзным.

— Потому что я знаю, каково это — быть одной против всех, — тихо сказала она. — В нашей прошлой школе, в Москве, у нас был похожий случай. Только там всё кончилось плохо. Очень плохо. Одна девочка... она не выдержала травли. Ушла из школы. А потом... в общем, я не хочу, чтобы это повторилось. Ни с кем. Поэтому я здесь. И Саша тоже, хоть он и строит из себя шута.

Я посмотрела на Сашу. Он больше не улыбался. Его лицо было спокойным и серьёзным, и в этот момент он был удивительно похож на сестру.

— Мы — Соболевы, — сказал он просто. — Мы привыкли защищать тех, кто нам дорог. Ты нам пока не дорога, извини за честность. Но ты — человек. И с тобой поступили несправедливо. Для нас этого достаточно.

У меня защипало в глазах. Я быстро отвернулась, сделав вид, что что-то записываю в тетрадь. За все эти недели я слышала столько оскорблений, столько угроз, столько лжи. И только несколько человек — Вика, Артём, мама — верили мне и поддерживали. А теперь появились ещё двое. Совершенно незнакомые люди, которые с первого дня встали на мою сторону. Это было так неожиданно, что я не знала, как реагировать.

— Спасибо, — прошептала я наконец. — Правда. Спасибо.

— Обращайся, — хмыкнул Саша и откинулся на стуле, снова надевая маску беззаботного шутника. — А теперь давай серьёзно: когда здесь обед? Я умираю с голоду.

Прозвенел звонок, и класс взорвался шумом. Я начала собирать вещи, но краем глаза продолжала следить за Максимом. Он встал последним, медленно, нехотя. Полина уже ждала его у двери, нетерпеливо постукивая ногой. Когда он проходил мимо моей парты, наши глаза встретились. Всего на секунду. Но в этой секунде было больше слов, чем в любых разговорах. Я увидела в его взгляде всё — боль, тоску, предупреждение, и ещё что-то, похожее на ревность. Он скользнул взглядом по Саше, сидящему через проход, и его лицо на мгновение исказилось. А потом он прошёл дальше, взял Полину за руку и скрылся в коридоре.

— Ого, — протянул Саша, который, оказывается, наблюдал за этой сценой. — Вот это взгляд. Да он тебя до сих пор любит. Чего же он тогда с этой стервой?

— Потому что она шантажирует его, — ответила за меня Вика. — Она угрожает посадить Машу в тюрьму, если Максим к ней вернётся.

— Что?! — Женя резко обернулась. — В тюрьму? За что?

— За наркотики, — горько сказала я. — Которые она сама же мне и подкинула. Её отец — депутат, у него везде связи. Она может подкупить кого угодно, сфабриковать любые доказательства. Максим знает это. Поэтому он с ней.

Женя и Саша переглянулись. В их глазах я увидела что-то новое — холодную, расчётливую ярость.

— Значит так, — медленно произнесла Женя, и её голос звучал по-деловому. — Мы здесь надолго. И у нас тоже есть связи. Может, не такие, как у местного депутата, но кое-что есть. Папа работал с правоохранительными органами, у него остались контакты. И я думаю, что смогу помочь.

— Как? — спросила я, чувствуя, как в груди затеплилась надежда.

— Информация, — ответил Саша вместо сестры. — Это самое мощное оружие. Мы соберём информацию о семье Авериных. Обо всех их махинациях. О том, кого они подкупали, кому угрожали, какие дела заминали. И когда у нас будет достаточно компромата, мы ударим. Так, что они не оправятся.

— Но это может занять месяцы, — возразила я. — А Максим страдает сейчас. Каждый день.

— Я знаю, — Женя мягко положила ладонь на мою руку. — И я понимаю, как это тяжело. Но иногда, чтобы выиграть войну, нужно проиграть несколько битв. Вы с Максимом уже проиграли одну. Но война не закончена. И теперь у тебя есть союзники.

Я молчала, переваривая услышанное. Союзники. У меня есть союзники. Не просто друзья, как Вика, которая всегда рядом. А люди с возможностями, связями и желанием помочь. Впервые за долгое время я почувствовала, что ситуация не безнадёжна.

— Хорошо, — сказала я, поднимаясь. — Давайте попробуем. Но будьте осторожны. Полина — не просто стерва. Она опасна. Очень опасна.

— Мы тоже не подарок, — усмехнулся Саша, и в его улыбке мелькнуло что-то хищное. — Ты ещё не знаешь, на что мы способны.

И мы пошли в столовую. Впереди была долгая борьба. Но теперь я знала, что не одна.

---

Столовая встретила нас привычным гулом и запахом пережаренных котлет. Мы заняли столик в углу — тот самый, который считался «нашим» ещё с тех пор, как мы с Викой облюбовали его в первый день. Но сегодня нас было четверо. Женя села напротив меня, Саша — рядом с сестрой, и его присутствие привлекало любопытные взгляды. Ещё бы — новенький, красивый, загадочный, сидит с изгоями. Это было нарушением всех местных правил.

— Ты в курсе, что сидеть с нами — социальное самоубийство? — спросила я, ковыряя вилкой в тарелке. — Полина этого не одобряет. А кого она не одобряет, того травят.

— Ой, как страшно! — картинно всплеснула руками Женя. — Я всю ночь не спала, рыдала в подушку. Саша, ты рыдал?

— Обильно, — подтвердил тот с серьёзным лицом. — В три ручья. Подушка до сих пор мокрая.

— Дураки, — фыркнула Вика, но её губы тронула улыбка. — Вас же сожрут.

— Пусть попробуют, — Женя пожала плечами. — Я кусаюсь. А Саша вообще бешеный.

— Подтверждаю, — кивнул Саша. — Меня в прошлой школе боялись. Серьёзно. Один придурок попытался толкнуть меня в раздевалке. Через пять минут он извинялся, стоя на коленях. И потом ещё неделю обходил стороной.

— Что ты с ним сделал? — с любопытством спросила Вика, поправляя очки.

— Ничего особенного, — Саша загадочно улыбнулся. — Просто рассказал, что будет, если он ещё раз ко мне прикоснётся. Я умею быть убедительным.

— Он у нас вообще мастер слова, — поддакнула Женя. — Может уговорить кого угодно на что угодно. Это у него от папы. Тот вообще бизнес-переговоры проводит так, что конкуренты рыдают.

Я слушала их болтовню, и мне становилось легче. Впервые за долгие недели рядом со мной были люди, которые не боялись. Которые смеялись, шутили, вели себя так, будто Полина Аверина — не всесильная королева, а просто назойливая муха. Это было заразительно. Я поймала себя на том, что улыбаюсь. Просто так, без причины. И от этого было одновременно хорошо и больно — потому что я тут же вспомнила, кого нет рядом.

— Кстати, о местных, — Саша вдруг перестал улыбаться и кивнул в сторону входа. — Кажется, к нам гости.

Я обернулась. К нашему столику направлялась компания парней из параллельного класса. Я знала их — это были типичные представители «свиты» Полины, только рангом пониже. Кирилл и Егор, правая и левая рука Максима, но без него самого. С ними шли ещё двое — Вадим, здоровенный детина с вечно злым лицом, и Рома, его прихвостень, щуплый и нервный. Они остановились у нашего столика, и Кирилл, поигрывая в руке телефоном, нагло ухмыльнулся.

— Соболевы, значит? — протянул он, рассматривая Женю и Сашу. — Из Москвы. Крутые. А мы тут люди простые, провинциальные. Не угостите столичных гостей обедом?

— Угостить? — Саша даже не поднял головы, продолжая ковыряться в тарелке. — А ты кто такой? Официант? Принеси меню, я посмотрю, что тут есть.

Кирилл побагровел. Его компания напряглась, ожидая команды.

— Ты что, борзый? — процедил Кирилл, делая шаг вперёд. — Ты знаешь, кто я?

— Понятия не имею, — Саша наконец поднял глаза и посмотрел на него с выражением скучающего презрения. — Но, судя по лицу, ты кто-то, кого забыли покормить. Иди в буфет, тут чужими обедами не делятся.

— Саша, не провоцируй, — тихо сказала Женя, но её голос звучал скорее устало, чем испуганно. — Они не стоят того.

— О, я спровоцирую, — Кирилл уже завёлся. — Ты, москвич, думаешь, что можешь приехать сюда и ставить свои порядки? Здесь территория Полины. И если ты не уяснишь это сразу, мы тебе объясним. Доходчиво.

— Объясняйте, — Саша отложил вилку и поднялся. Он был выше Кирилла почти на голову, и тот невольно отшатнулся. — Я слушаю. Очень внимательно.

— Саша! — Женя тоже встала, хватая брата за руку. — Не надо. Не в первый же день.

— Вот именно! — подхватил Егор, стоявший за спиной Кирилла. — Не надо, москвич. Слушай сестру. А то у нас тут быстро учат. Особенно тех, кто с Романенко якшается. Она у нас теперь знаменитость. Наркоманка-неудачница. Водишься с ней — сам станешь таким же.

Я почувствовала, как внутри поднимается волна гнева. Но прежде чем я успела ответить, за меня ответил Саша. Он сделал шаг в сторону Егора, и его лицо — только что беззаботное и весёлое — стало холодным и опасным.

— Ещё раз, — произнёс он тихо, но так, что слышали все за соседними столиками, — повтори, что ты сказал о Маше. Ещё одно слово. Я хочу услышать его отчётливо.

— Я сказал... — начал Егор, но осёкся, наткнувшись на взгляд Саши. В этом взгляде было что-то такое, от чего даже у меня по спине побежали мурашки.

— Ну? — поторопил Саша. — Смелее. Ты же хотел объяснить мне правила. Объясняй.

— Да пошёл ты! — выкрикнул Кирилл и толкнул Сашу в плечо. Вернее, попытался. Саша перехватил его руку, вывернул запястье и в одно мгновение заломил её за спину. Кирилл вскрикнул от боли и согнулся.

— Слушай меня внимательно, — сказал Саша ему в ухо, и его голос был ледяным. — Вас предупредили. Вы все. Если кто-то из вас — ты, твои дружки, твоя хозяйка — ещё раз тронете Машу или Вику, или мою сестру, вы будете иметь дело со мной. Лично. И поверь, это гораздо хуже, чем то, что с вами сделал Брянцев. Я не местный. У меня нет здесь репутации, которую нужно беречь. Мне плевать на ваши школьные законы. Я просто переломаю вам руки. Всем. По очереди. Это понятно?

— Понятно... — прохрипел Кирилл. — Отпусти, больно же!

Саша отпустил его, брезгливо отдёрнув руку. Кирилл отшатнулся, баюкая запястье. Его компания растерянно топталась рядом, не зная, что делать. На них смотрела вся столовая.

— Вон отсюда, — коротко бросил Саша. — И передайте Авериной — пусть лучше не лезет. Мы с сестрой не Маша. Мы ответим. И ответ будет очень, очень неприятным.

Парни ретировались так быстро, что едва не сбили друг друга в дверях. В столовой повисла напряжённая тишина, которую через мгновение взорвал шёпот — десятки голосов, обсуждающих увиденное.

— Ну вот, — вздохнула Женя, снова усаживаясь на стул. — Первый день, а мы уже всех настроили против себя. Мама будет в восторге.

— Зато скучно не будет, — хмыкнул Саша, возвращаясь к своей тарелке как ни в чём не бывало. — Маша, ты как? Они тебя сильно задели?

— Я привыкла, — пожала я плечами, стараясь скрыть дрожь в пальцах. — Но спасибо. За то, что заступился.

— Это не геройство, — серьёзно ответил Саша. — Это просто... ну, я терпеть не могу, когда обижают тех, кто не может ответить. А ты не можешь. Пока. Но мы здесь, чтобы это изменить.

— Кстати, об этом, — Женя наклонилась ко мне и понизила голос. — После уроков у меня есть разговор. Серьёзный. О том, как мы будем действовать дальше. Ты, я, Саша, Вика. И ещё кое-кто, кого я хочу привлечь. Соберёмся у нас дома. Родители будут только вечером, так что нам никто не помешает. Придёшь?

— Конечно, — ответила я, чувствуя, как внутри разгорается огонёк решимости. — Приду.

Оставшаяся часть дня прошла относительно спокойно. Полина больше не появлялась — видимо, ей уже доложили о конфликте в столовой, и она предпочла затаиться, переваривая информацию. Максима я видела ещё раз, на перемене перед географией. Он стоял у подоконника в одиночестве — редкий момент, когда Полины не было рядом. Я хотела подойти. Сделала шаг, другой. Он заметил меня и едва заметно покачал головой. Не сейчас. Не здесь. Слишком опасно. Я остановилась, и мы просто смотрели друг на друга несколько долгих секунд. А потом он резко развернулся и ушёл в класс.

Я вернулась к Вике и Соболевым. Женя, заметив моё состояние, тихо спросила:

— Это он? Твой Максим?

— Да, — ответила я. — Это он.

— Ничего, — Женя сжала мою руку. — Мы его вытащим. Обещаю.

И я поверила. Потому что в её голосе звучала такая уверенность, что сомневаться было невозможно.

После уроков мы вчетвером двинулись к дому Соболевых. Они жили недалеко от центра, в новом жилом комплексе с охраняемой территорией и подземным паркингом. Квартира оказалась на последнем этаже — огромная, светлая, с панорамными окнами во всю стену. Мебель была новая, современная, но ещё не до конца обжитая — кое-где стояли нераспакованные коробки, на стенах не хватало картин.

— Проходите, — Женя гостеприимно распахнула дверь. — Чувствуйте себя как дома. Только на коробки не наступайте — там папины бумаги.

Мы расселись в гостиной, на огромном диване, который был явно дороже всей мебели в моей квартире. Вика с любопытством оглядывалась по сторонам, но молчала — она всё ещё немного робела перед Соболевыми.

— Итак, — начала Женя, когда все устроились. — Давайте поговорим серьёзно. Маша, расскажи нам всё. С самого начала. Без утайки. О Полине, о Максиме, о том, что случилось. Каждая деталь может быть важна.

И я рассказала. Всё. Начиная с первого дня в школе, когда Полина назвала меня колбасой, и заканчивая вчерашним вечером, когда я разрыдалась у мамы на плече. О травле, об угрозах, о нападении, о наркотиках, о шантаже. О Максиме — о том, как он меня спас, как признался в любви, как плакал, уходя. О том, как теперь он вынужден быть с Полиной, чтобы я оставалась на свободе.

Когда я закончила, в комнате повисла тишина. Вика вытирала слёзы, хотя слышала эту историю уже не в первый раз. Женя сидела с каменным лицом, но глаза её горели. Саша молчал, но его пальцы ритмично постукивали по подлокотнику, выдавая внутреннее напряжение.

— Значит так, — произнесла Женя после долгой паузы. — План действий. Первое: нам нужна информация об Авериных. Вся, какую можно найти. Я попрошу отца подключить его знакомых — адвокатов, журналистов, может, кого-то из прокуратуры. Второе: нам нужна информация о деле брата Максима. Если Полина знает правду и шантажирует этим, значит, там что-то серьёзное. Мы должны узнать, что именно. Третье: нам нужны доказательства того, что Полина подослала тех парней к тебе и что это она подкинула наркотики. Камеры у школы, записи звонков, что угодно.

— А это реально? — спросила Вика, робко поднимая руку. — Ну, собрать доказательства? Если полиция у неё в кармане?

— У неё в кармане местная полиция, — уточнил Саша. — Но существуют структуры повыше. Прокуратура, Следственный комитет, в конце концов, ФСБ. Если у нас будет достаточно компромата, мы можем обратиться туда. Отец поможет — у него связи на федеральном уровне.

— Но это может занять месяцы, — повторила я. — А Максим...

— Я знаю, — мягко перебила Женя. — Но мы должны действовать аккуратно. Одна ошибка — и Полина поймёт, что мы затеяли. Тогда она нанесёт удар первой. И тогда пострадаете вы оба — и ты, и Максим. Поэтому пока — тишина. Мы собираем информацию. А ты... ты держись. Я знаю, это тяжело. Но по-другому нельзя.

Я кивнула. Она была права. Я ненавидела эту правду, ненавидела необходимость ждать, но она была права.

— И ещё кое-что, — добавил Саша. — Мы должны вести себя так, будто ничего не происходит. Никаких намёков, никаких разговоров с посторонними. Для всех мы — просто новенькие, которые решили дружить с изгоями. Это не вызовет подозрений. Полина будет думать, что мы просто глупые и не понимаем, во что ввязываемся. А мы тем временем будем копать.

— Согласна, — кивнула я. — Но есть ещё кое-что. Артём Ковалёв. Он предлагал помощь. У него тоже есть какие-то знакомые.

— Отлично, — Женя оживилась. — Чем больше союзников, тем лучше. Свяжись с ним. Расскажи ему о нас. Может быть, вместе мы справимся быстрее.

— И ещё, — Вика подняла руку, как примерная ученица. — Есть же ещё местные ребята, которые ненавидят Полину. Их много, просто они боятся. Может, нам создать что-то вроде... ну, не знаю... сопротивления?

Саша расхохотался.

— Сопротивление! Отлично! Вика, ты гений! Именно сопротивление. Мы создадим коалицию. Все, кто устал от диктатуры Авериной. Все, у кого есть на неё зуб. Все, кто хочет справедливости. И когда нас станет достаточно много, она уже не сможет просто так от нас отмахнуться.

— Осторожнее, — предупредила Женя. — Не привлекайте внимание раньше времени. Сначала информация, потом действия.

Мы проговорили до самого вечера. Обсуждали детали, строили планы, рисовали схемы. Женя взяла на себя роль координатора — она была самой рассудительной и спокойной. Саша — роль «силового блока», как он сам выразился. Вика — связь и коммуникации, потому что она знала всех и вся в школе. А я... я была моральным центром. Тем человеком, ради которого всё затевалось. И это накладывало на меня особую ответственность.

Когда я возвращалась домой, за окнами уже стемнело. Ноябрьский ветер швырял в лицо колючую снежную крошку, но я почти не чувствовала холода. Внутри меня горел огонь. Надежда. Вера. Уверенность в том, что мы справимся.

Дома я первым делом позвонила Артёму. Он ответил сразу, будто ждал моего звонка.

— Артём, это Маша. У меня к тебе серьёзный разговор.

— Я слушаю, — сказал он, и в его голосе звучала готовность.

— Помнишь, ты говорил, что хочешь помочь? Что у тебя есть знакомые, которые могут найти информацию об Авериных?

— Помню. И да, они всё ещё есть. И готовы помочь.

— Тогда слушай...

И я рассказала ему о Соболевых. О нашем плане. О том, что мы начинаем собирать информацию. Артём слушал молча, не перебивая. Когда я закончила, он сказал:

— Я в деле. Полностью. Можешь на меня рассчитывать. У меня есть друг, чей отец работает в прокуратуре области. Я поговорю с ним. И ещё у меня есть знакомая журналистка, которая специализируется на антикоррупционных расследованиях. Если Аверины хоть раз нарушили закон, она это найдёт.

— Артём... — я задохнулась от благодарности. — Спасибо. Огромное спасибо.

— Не за что, — ответил он. — Я же сказал — ты напоминаешь мне мою сестру. И я не позволю, чтобы история повторилась. Держись, Маша. Мы справимся.

Я сбросила звонок и упала на кровать, глядя в потолок. Мы справимся. Это звучало как мантра. Как заклинание. Как обещание.

Где-то там, в своём старом доме на окраине, Максим Брянцев, наверное, тоже не спал. Смотрел в тёмное окно, курил, думал обо мне. Я знала это. Чувствовала. Нас разделяли километры и обстоятельства, но сердца бились в унисон. И я поклялась себе — однажды, когда всё это закончится, я приду к нему. Возьму его за руку. И больше никогда не отпущу.

А пока — война. Тайная, тихая, но настоящая война. И я была готова к ней. Потому что на кону стояло всё. Моя свобода. Его жизнь. Наша любовь. И я не собиралась проигрывать.

Глава 10: Тени сгущаются.

Ноябрьский ветер выл за окном, бросая в стекло пригоршни мокрого снега. Я стояла у зеркала в прихожей, пытаясь собрать волосы в хвост, но пальцы дрожали, и резинка всё время соскальзывала. Сегодняшнее утро началось с плохого предчувствия — того самого, липкого и холодного, которое поселилось в груди с тех пор, как Максим ушёл. Мама уже убежала на работу, оставив на столе бутерброды и записку: «Будь сильной. Я в тебя верю. P.S. Деньги в шкатулке». Я перечитала записку три раза, и каждый раз подступали слёзы. Мама всё-таки поверила. Это было моей маленькой победой в бесконечной войне.

Выйдя из подъезда, я сразу заметила Вику. Она топталась у скамейки, закутанная в необъятный пуховик, и её очки запотели так, что она то и дело протирала их варежкой. Увидев меня, она оживилась и замахала рукой, как маятник.

— Маша! Ну наконец-то! Я тут уже околела! Ты чего так долго? Я тут стояла и думала, что если ты не выйдешь через минуту, я пойду греться в магазин, а потом меня похитят и продадут в рабство, и это будет на твоей совести, поняла?!

— Доброе утро, Вика, — невольно улыбнулась я. — Ты чего не пошла сразу в школу? Я же не принцесса, чтобы меня ждать под окнами.

— Ага, щас! — фыркнула Вика, хватая меня под руку. — Чтобы я одна туда заявилась? Без тебя? Ты что, забыла, что там эти... гиены? Полина и её шавки? Да они меня сожрут и не подавятся! Я без тебя вообще туда не хожу, ясно? Ты мой личный телохранитель! Вернее, телохранительница. Тьфу, короче, ты поняла.

— Теперь у нас есть и другие телохранители, — напомнила я. — Соболевы.

Вика мечтательно закатила глаза, поправив очки, которые снова съехали на нос.

— Ах да, Соболевы! — она мечтательно закатила глаза, поправив очки, которые снова съехали на нос. — Женя — просто богиня! Ты слышала, как она вчера Полину отбрила? «Привет твоему папе-депутату, мы с ним ещё встретимся»! Я чуть не зааплодировала стоя! Честно! А Саша... ну, Саша, конечно, красавчик, но он такой... такой... ну, знаешь, как айсберг в океане. Вроде сверху милый и весёлый, а под водой — неизвестно что. И это пугает.

— Меня он не пугает, — пожала я плечами. — По крайней мере, пока он на нашей стороне. Лучше иметь такого союзником, чем врагом.

— Это точно! — кивнула Вика, и её лицо вдруг стало серьёзным. — Маша, а ты не думала, что Полина попытается их тоже... ну, знаешь... подставить? Как тебя? Я всю ночь не спала, думала об этом. Она же не терпит конкурентов. А Соболевы — это же прямой вызов. И денег у них явно побольше, чем у Авериных, раз они могут себе позволить такую квартиру и всё такое. И Саша вон как лихо Кирилла скрутил. Полина этого не простит. Ни за что.

— Думала, — призналась я. — И Женя с Сашей тоже думают. Поэтому мы и собираемся после уроков — будем разрабатывать стратегию. Кстати, Артём обещал принести какую-то информацию об Авериных. Говорит, его знакомый журналист нарыл кое-что интересное.

— Ого! — глаза Вики за очками стали как два блюдца. — Уже нарыли?! Вот это оперативность! А что именно? Ты знаешь?

— Пока нет. Артём сказал, расскажет при встрече. Но судя по его голосу, что-то серьёзное. Что-то, что может нам помочь.

Мы подошли к школьным воротам. На крыльце уже толпились ученики, и я сразу заметила знакомую компанию. Полина стояла на верхней ступеньке, как королева на троне, и её свита почтительно толпилась вокруг. Карина что-то нашёптывала ей на ухо, активно жестикулируя. Алиса и Света, как всегда, молча стояли рядом, изображая мебель. Чуть поодаль, облокотившись на перила, стоял Максим. Его лицо было непроницаемым, но когда он увидел меня, его глаза на долю секунды ожили. Этого хватило, чтобы моё сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее.

— Вон они! — громко объявила Карина, заметив нас. — Смотрите, Полина, наши голубки идут! Романенко и её очкастая подружка!

— Не обращай внимания, — прошептала Вика, сжимая мой локоть. — Идём мимо. Как учила Женя: игнорировать и не реагировать.

— Я помню, — ответила я, глядя прямо перед собой.

Но Полина явно была не в том настроении, чтобы просто дать нам пройти. Она спустилась с крыльца и преградила дорогу, уперев руки в бока. Её лицо, как всегда, было безупречно накрашено, а глаза сияли холодным, злым торжеством.

— Романенко! — пропела она, растягивая мою фамилию так, будто это было самое отвратительное слово в мире. — Какая встреча! А я смотрю, ты всё ещё здесь. Не перевелась в другую школу. Удивительно. Я думала, после того, что случилось, у тебя хватит ума исчезнуть. Или хотя бы забиться в нору и не высовываться. А ты всё ходишь, воздух портишь.

— Воздух ты портишь, Аверина, — раздался за моей спиной спокойный голос. — Причём давно и систематически.

Я обернулась. К нам направлялись Соболевы. Женя, как всегда, выглядела безупречно — длинное серое пальто, шарф, небрежно намотанный вокруг шеи, и выражение лица «мне всё равно». Саша шёл рядом, засунув руки в карманы, и на его губах играла та самая опасная улыбка, которая вчера заставила Кирилла отступить.

— А, Соболевы, — Полина перевела на них взгляд, и её лицо исказилось брезгливостью. — Столичные выскочки. Я слышала, вы вчера устроили представление в столовой. Решили поиграть в защитников слабых и убогих? Ну-ну. Только не говорите потом, что я не предупреждала. Связались с Романенко — будете отвечать по полной. Здесь мои правила. И те, кто их нарушает, долго не задерживаются.

— Слушай, Аверина, — Саша сделал шаг вперёд, и Полина инстинктивно отшатнулась, хотя и пыталась сохранить маску. — Ты мне надоела. Серьёзно. Вот честно, второй день тебя вижу — и уже тошнит. Может, ты сбавишь обороты? А то у меня аллергия на тупых. Начинаю чихать, кашлять и крушить всё вокруг. Проверено. Доктора говорят, это нервное.

— Да как ты смеешь! — взвизгнула Карина, выскакивая из-за спины Полины. — Ты вообще кто такой, чтобы с Полиной так разговаривать?! Ты здесь никто, понял?! Приезжий хам! Мы таких, как ты, в два счёта обламывали! Вот увидишь — ты ещё пожалеешь, что вообще родился!

— Карина, — Женя устало вздохнула, потирая переносицу, — вот скажи мне честно: ты когда-нибудь думаешь своей головой? Или просто озвучиваешь всё, что тебе Полина велит? Ты же взрослый человек. Девятый класс. Пора бы уже начать формировать собственное мнение. Иммунитет к чужому влиянию и всё такое. Книжки почитай, что ли.

Карина побагровела так, что её веснушки стали почти незаметны на фоне красной кожи. Она открыла рот, чтобы ответить, но Полина жестом приказала ей замолчать.

— Ладно, — холодно произнесла Полина, и в её голосе зазвучали металлические нотки. — Раз вы не понимаете по-хорошему, будет по-плохому. Я давала вам шанс. Предупреждала. А теперь не жалуйтесь. Вы сами выбрали сторону. И вы за это ответите. Все. И ты, Романенко. И ты, очкастая. И вы, Соболевы. Ваш папочка-бизнесмен вас не спасёт. В этом городе мои правила. И те, кто их нарушает, кончают плохо. Очень плохо.

Она резко развернулась и пошла прочь, увлекая за собой свиту. Карина на прощание злобно зыркнула на нас, Алиса со Светой просеменили следом, как мыши. Максим задержался на секунду. Его взгляд встретился с моим, и в нём я прочитала предупреждение. Опасность. Что-то грядёт. А потом он развернулся и пошёл за Полиной, и моё сердце упало куда-то в пятки.

— Ну вот, — прокомментировал Саша, провожая их взглядом. — Кажется, нас только что прокляли. Это считается? Нужно идти в церковь? Свечку ставить? Святой водой окропиться?

— Ой, заткнись, — беззлобно бросила Женя, но было видно, что она тоже напряжена. — Это серьёзнее, чем я думала. У неё не просто гонор, у неё реально не все дома. И это опасно. Вы видели её глаза? Там такое бешенство... как у бешеной собаки.

— Видела, — тихо ответила я. — Я это каждый день вижу. Но сегодня что-то новое. Она намекала на что-то конкретное. И Максим... он смотрел на меня так, будто пытался предупредить.

— Думаешь, они что-то замышляют? — спросила Вика, нервно теребя шарф. — Может, нам правда стоит быть осторожнее? Может, нанять охрану? Или купить перцовый баллончик? Или вообще переехать в другой город?..

— Для начала, — перебила Женя, — нам нужно собраться и обсудить всё спокойно. После уроков. У нас дома. Я пригласила Артёма, он обещал принести информацию. И ещё... — она замялась. — Я попросила отца помочь. Он сказал, что знает кое-кого, кто может проверить связи Авериных. Неофициально. Но на это нужно время.

— Время, — горько повторила я. — Сколько ещё времени нам нужно? А Полина не ждёт. Она действует. И Максим там, с ней. Каждый день. Я боюсь за него, Женя. Очень боюсь.

Женя внимательно посмотрела на меня. В её серых глазах читалось сочувствие, но и решимость.

— Я понимаю, — мягко сказала она. — Мы все переживаем за него. Но именно поэтому мы должны действовать быстро, но аккуратно. Без ошибок. Полина только и ждёт, чтобы мы оступились. И тогда она ударит. По тебе. По Максиму. По всем нам. Так что — собираемся, обсуждаем, решаем.

Прозвенел звонок, и мы направились в класс. Первым уроком была алгебра, и я честно пыталась сосредоточиться на уравнениях, но мысли постоянно возвращались к утреннему разговору. Полина что-то затевала. И Максим знал об этом. Но не мог сказать открыто, потому что каждое его слово могло быть использовано против нас.

На перемене ко мне подошёл Артём. Он выглядел взволнованным, но довольным — как человек, который только что сделал важное открытие.

— Маша, есть разговор. Срочный. Но не здесь. Слишком много ушей. Ты сможешь выйти в коридор у спортзала? Там сейчас никого нет — физру отменили, пока все в буфете.

— Конечно, — я встала, чувствуя, как сердце забилось быстрее. — Вика, присмотри за моими вещами.

— Ага, — Вика уже уткнулась в книгу, но бросила на меня тревожный взгляд. — Только осторожно. Если что — кричи. Я прибегу. Ну, постараюсь.

Мы с Артёмом вышли в пустой коридор у спортзала. Здесь действительно было тихо, только издалека доносился гул столовой и редкие шаги опаздывающих учеников. Артём огляделся по сторонам и заговорил, понизив голос:

— Помнишь, я говорил о знакомом, чей отец работает в прокуратуре? Это Даниил, Дэн, мы зовём его. Он учится в одиннадцатом, но мы с ним с детства дружим. Я ему рассказал о ситуации — в общих чертах, без имён. Он согласился помочь. И знаешь что? Вчера вечером он принёс мне кое-что.

— Что? — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Копии документов, — Артём достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги. — Это не оригиналы, просто копии, но суть ясна. Помнишь, вы смотрели в интернете статьи о махинациях Аверина с землёй? Оказывается, это не просто слухи. Есть конкретное дело. Два года назад строительная компания Аверина получила под застройку участок в центре города. Якобы на конкурсной основе. Но конкурс был фиктивным. Других участников просто не допустили, а подписи на протоколах подделаны. Дэн говорит, это уголовная статья. Мошенничество в особо крупном размере.

Я взяла лист дрожащими руками. В глазах рябило от строчек официального текста, но я увидела главное — название компании, фамилию «Аверин», даты, суммы. Это было реально. Это было доказательство.

— Но почему это дело не возбудили? — спросила я, поднимая глаза на Артёма. — Если всё так очевидно?

— Потому что свидетели внезапно изменили показания, — горько ответил Артём. — А единственный обвинительный документ «случайно» потерялся в канцелярии. Но у Дэна копия. Его отец вёл это дело, пока его не отстранили. Он был уверен, что Аверин виновен, но ему не дали довести расследование до конца. Перевели в другой отдел. Дэн говорит, его отец до сих пор бесится из-за этого. И он готов помочь нам — неофициально. Передать документы, дать контакты людей, которые могут подтвердить факты.

— Артём, — я схватила его за руку, — это невероятно! Это именно то, что нам нужно! Если мы сможем доказать, что Аверин нарушал закон, то и Полина уже не будет такой неприкасаемой! Шантаж, угрозы — всё это потеряет силу, если её отца привлекут к ответственности!

— Я знаю, — Артём улыбнулся, но в его глазах была осторожность. — Но это только начало. Документы нужно проверить, сверить, найти свидетелей. И главное — сделать это так, чтобы Полина ничего не узнала. Если она заподозрит, что мы копаем под её семью, она может нанести упреждающий удар. И тогда пострадает не только Максим, но и ты, и все мы. Она способна на всё. Ты сама говорила.

— Я знаю, — я сжала лист в руке. — Но у нас нет выбора. Мы должны рискнуть. Ради Максима. Ради справедливости. Я передам это Жене и Саше. Сегодня на собрании. Ты придёшь?

— Приду, — кивнул Артём. — И Дэна приведу, если ты не против. Он хочет помочь. И он знает, как вести такие дела — всё-таки вырос в семье прокурора.

— Конечно, приводи! — я почувствовала, как в груди разливается тепло. — Чем больше нас, тем сильнее мы. И тем труднее Полине будет нас остановить.

Артём ещё раз оглянулся и, быстро сжав мою руку, ушёл. Я спрятала документ в сумку и вернулась в класс, чувствуя себя одновременно воодушевлённой и напуганной. У нас появился реальный козырь. Но игра становилась всё опаснее.

Оставшиеся уроки я провела как на иголках. Полина больше не подходила, но я постоянно чувствовала её взгляд — холодный, оценивающий, выжидающий. На литературе Клара Семёновна вызвала меня к доске анализировать «Евгения Онегина», и я отвечала на автомате, думая совсем о другом. Максим сидел на задней парте и рисовал что-то в тетради. Когда я проходила мимо, возвращаясь на место, я мельком увидела рисунок. Это был мой портрет. Он рисовал меня. И когда заметил, что я смотрю, быстро перевернул страницу, но я уже увидела. Сердце забилось так громко, что я боялась, услышит весь класс.

После уроков мы с Викой, Женей и Сашей направились к выходу. Артём ждал нас у ворот вместе с незнакомым парнем — высоким, худощавым, с вьющимися тёмными волосами и умными, цепкими глазами. На нём были очки в тонкой металлической оправе, и выглядел он как человек, который слишком много читает и слишком мало спит.

— Это Дэн, — представил его Артём. — Даниил Рождественский. Тот самый друг, о котором я говорил.

— Можно просто Дэн, — сказал парень, и его голос был спокойным и глубоким. — Артём рассказал мне о вашей ситуации. Это возмутительно. Серьёзно. Я хочу помочь. И у меня есть кое-что, что может вам пригодиться.

— Рады знакомству, Дэн, — Женя протянула ему руку. — Я Женя. Это мой брат Саша. А это Вика, наша... ну, наша совесть и поддержка.

— Совесть? — Вика поправила очки и нервно хихикнула. — Ну, спасибо. Наверное. Хотя я бы предпочла быть боевой единицей, а не совестью. От совести никакого толку в драке.

— В драке, может, и нет, — улыбнулся Дэн. — А вот в аналитической работе — огромный. Артём говорил, ты внимательная. Замечаешь детали, которые другие упускают. Это ценный навык.

Вика покраснела и что-то пробормотала про свои очки, которые всё видят. Саша хмыкнул и хлопнул Дэна по плечу так, что тот пошатнулся.

— Ладно, ботаники, — сказал он. — Пойдёмте уже. Хватит мёрзнуть на улице. Дома поговорим.

Мы двинулись к дому Соболевых. В этот раз нас было шестеро, и я чувствовала себя частью чего-то большого и важного. Дэн по дороге рассказывал об отце, о деле Аверина, о том, как работает прокуратура. У него был талант объяснять сложные вещи простыми словами, и даже Вика, далёкая от юриспруденции, слушала с открытым ртом.

— Понимаете, — говорил Дэн, жестикулируя, — главная слабость Аверина — его самоуверенность. Он привык, что всё сходит с рук. Поэтому он допускает ошибки. Мой отец говорил, что в деле с землёй есть несколько проколов, которые при желании можно превратить в полноценные доказательства. Нужно только найти свидетелей, которые согласятся дать показания. И не испугаются.

— А они испугаются, — заметила Женя. — Раз до этого все свидетели меняли показания. Значит, на них давили. Или угрожали. Или покупали.

— Именно, — кивнул Дэн. — Но есть один человек, который, возможно, не испугается. Бывший партнёр Аверина. Они разругались несколько лет назад, и он остался должен крупную сумму. Этот человек живёт в соседнем городе, но я могу попробовать с ним связаться. Артём сказал, что у вас, Женя и Саша, есть знакомые среди журналистов. Если журналистское расследование привлечёт внимание к этому делу, Авериным будет сложнее замять его.

— Уже работаем, — заверила Женя. — Папина знакомая журналистка заинтересовалась. Но ей нужны факты. Без фактов она не возьмётся.

— Факты будут, — пообещал Дэн.

Мы зашли в квартиру Соболевых. На этот раз коробок стало меньше — видимо, ребята разобрали вещи. В гостиной появился большой письменный стол, на котором уже лежали какие-то бумаги и ноутбук. Женя сразу села за него и открыла ноутбук.

— Итак, — сказала она, когда все расселись, — давайте подведём итоги. Что мы имеем на данный момент? Маша?

Я достала из сумки документ, переданный Артёмом, и положила его на стол.

— Копия материалов по делу о земельных махинациях Аверина. Два года назад. Мошенничество в крупном размере. Дело замяли, но копии сохранились. Дэн может подтвердить.

— Отлично, — Женя быстро пробежала глазами по строчкам. — Это уже что-то. Дэн, что ещё у тебя есть?

— Я навёл справки о Полине Авериной, — Дэн поправил очки. — В открытых источниках — ничего криминального. Папина дочка, отличница, активистка. Но в соцсетях — совсем другой человек. Я нашёл несколько старых аккаунтов, где она общается с друзьями. Там есть интересные переписки. Например, полгода назад она угрожала одной девочке из параллельного класса. Писала, что «сотрёт её в порошок». Та девочка перевелась в другую школу. Есть скриншоты.

— Сохрани, — велела Женя. — Это доказывает её склонность к травле. Пригодится, чтобы показать её истинное лицо. Ещё?

— Ещё... — Дэн замялся. — В одной из переписок она упоминала брата Максима. Писала кому-то: «Брянцев-старший сидит за то, чего не совершал. Я знаю, кто это сделал. И Максим будет моим, потому что я держу его на этом». Прямая цитата.

В комнате повисла тишина. Я почувствовала, как кровь отливает от лица.

— Значит, это правда, — прошептала я. — Она знает, кто настоящий убийца. И шантажирует этим Максима. Не только мной, но и братом.

— Похоже на то, — мрачно подтвердил Дэн. — Я попытался выяснить подробности того дела. Убийство, за которое сидит Денис Брянцев. Мой отец слышал об этом. Говорят, там что-то нечисто. Слишком быстро всё замяли. Свидетели исчезли. Приговор вынесли на удивление мягкий — всего восемь лет, хотя обычно за такое дают больше. Кто-то помог. И, учитывая слова Полины, это была её семья.

— Значит, мы должны раскопать и это дело, — твёрдо сказал Саша. — Если мы докажем, что Денис Брянцев сидит за чужое преступление, это разрушит власть Полины над Максимом. И тогда он сможет уйти от неё без страха.

— Но это будет ещё сложнее, — предупредил Дэн. — Дело старое. Документы, скорее всего, в архиве. Свидетели либо молчат, либо их нет. Если только сам Денис не согласится говорить.

— Максим пытался с ним связаться, — вспомнила я. — Но я не знаю, получилось ли. Он говорил, что брат не отвечает на звонки. Может быть, Денис боится. Или ему запретили.

— Надо попробовать ещё раз, — сказала Женя. — Через адвоката, через передачу. Как-то. Маша, ты можешь передать это Максиму? Осторожно?

— Постараюсь, — ответила я, хотя внутри всё дрожало. — Но сейчас это почти невозможно. Полина следит за ним постоянно. Если она узнает, что мы копаем под её семью...

— Вот именно поэтому мы должны быть очень осторожны, — Женя обвела всех взглядом. — Никаких лишних разговоров. Никаких записей в телефонах, которые могут украсть. Все важные бумаги храним здесь, в сейфе. Папа разрешил. Встречаемся только у нас или в библиотеке. И постоянно следим, нет ли за нами хвоста.

— У меня такое чувство, что мы в шпионском романе, — нервно хихикнула Вика. — Слежка, документы, конспирация... Не хватает только лазерных лучей и погони на машинах.

— Не исключено, что и до этого дойдёт, — мрачно пошутил Саша. — Так что тренируйся бегать. Твои очки не слетят?

— Ой, да ну тебя! — Вика пихнула его локтем, и он рассмеялся.

Атмосфера немного разрядилась. Мы продолжили обсуждать план: Дэн и Артём берут на себя юридическую часть, Женя и Саша — связи с журналистами, я и Вика — связь с Максимом и сбор информации в школе. Договорились создать закрытый чат, зашифрованный, чтобы переписываться без риска.

— И ещё, — добавила я, когда мы уже собирались расходиться. — Полина сегодня угрожала. Она сказала, что мы «ответим за всё». И Максим... он смотрел на меня так, будто хотел предупредить. Я боюсь, что она что-то затевает. Что-то прямо сейчас.

— Мы будем начеку, — заверила Женя. — Если заметишь что-то подозрительное — сразу сигнал. Не рискуй.

Я кивнула, хотя знала, что рисковать придётся. Слишком многое стояло на кону.

Мы попрощались, и я вышла на улицу одна — Вика жила в другой стороне. Уже стемнело. Ноябрьский вечер был холодным и промозглым, мокрый снег снова начал накрапывать. Я натянула капюшон и быстро пошла к дому, постоянно оглядываясь. Улицы были пусты, только фонари тускло освещали мокрый асфальт.

И всё-таки я не заметила, откуда они появились.

Двое парней выросли как из-под земли в узком проулке между домами. Те самые, из прошлого раза — бритоголовый и рыжий. Только теперь с ними был третий — высокий, массивный, с лицом, изуродованным старым шрамом через левую щёку. Они перегородили мне дорогу, и я поняла, что бежать некуда.

— Ну что, Романенко, — хрипло сказал бритоголовый, и в свете фонаря блеснуло лезвие ножа. — Давно не виделись. Соскучилась?

— Максим вас в прошлый раз предупредил, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы забыли? Или хотите, чтобы он снова вас навестил?

— А Максим сейчас занят, — осклабился рыжий. — С Полиной развлекается. А мы тут по поручению. Нам сказали передать тебе привет. И убедиться, что ты наконец поняла: тебе здесь не место.

— Что вам нужно? — я сжала в кармане телефон, пытаясь на ощупь набрать экстренный вызов. — Денег? Наркотиков? Что Полина пообещала вам на этот раз?

— А вот это уже не твоё дело, — сказал бритоголовый, приближаясь. — Сейчас ты пойдёшь с нами. Мы просто побеседуем. В тихом месте. Без свидетелей. А завтра ты напишешь заявление об уходе из школы. И уедешь из города. Навсегда.

— Ни за что, — я отступила, но сзади уже был шрамолицый. Его рука легла мне на плечо, и я вздрогнула от отвращения.

— Тогда будет больно, — прошипел он.

И в этот момент из темноты раздался голос, который я узнала бы из тысячи:

— Руки убрал. Живо.

Максим выступил из-за угла. Один. Без куртки, в одной футболке, несмотря на холод. Его глаза горели тем самым безумным огнём, который я уже видела однажды. И в руке у него была бейсбольная бита.

— Брянцев! — бритоголовый попятился. — Ты что тут делаешь? Полина сказала...

— Плевать, что она сказала, — Максим приближался, и каждый его шаг отдавался в тишине улицы. — Я вас предупреждал. В прошлый раз. Я сказал: тронете её — убью. Вы что, решили, что я шучу?

— Максим, не надо... — начал рыжий, но договорить не успел.

Бита взлетела и обрушилась на его плечо с глухим, страшным звуком. Рыжий взвыл и рухнул на колени. Бритоголовый бросился на Максима с ножом, но тот перехватил его руку, вывернул запястье, и нож со звоном упал на асфальт. Удар в лицо, ещё один — бритоголовый отлетел к стене. Шрамолицый попытался ударить Максима сзади, но я не растерялась: со всей силы ударила его сумкой по голове. Он пошатнулся, и этого хватило, чтобы Максим развернулся и нанёс последний удар битой — в корпус. Шрамолицый согнулся, хрипя.

Через минуту все трое лежали на земле, стоная и истекая кровью. Максим стоял над ними, тяжело дыша, с битой в опущенной руке. А потом повернулся ко мне.

— Ты цела? — спросил он хрипло.

— Да, — выдохнула я, всё ещё дрожа. — Ты... ты откуда здесь?

— Шёл за тобой, — ответил он просто. — Знал, что Полина что-то затевает. Следил. Она не должна была узнать. Но когда я увидел, что они пошли за тобой... — он замолчал. — Я не мог по-другому.

— Спасибо, — прошептала я. — Ты снова меня спас.

— Это не спасение, — горько сказал он. — Это бесконечная война. И пока я с ней, ты в опасности. Но если я уйду, она посадит тебя. Я в ловушке. Мы оба в ловушке. И я не знаю, как из неё выбраться.

— Мы знаем, — я вдруг вспомнила всё, что мы обсуждали у Соболевых. — Максим, у нас есть план. У нас есть доказательства против её отца. Если мы сможем разоблачить его, Полина потеряет власть. И тогда ты сможешь уйти.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах была такая усталость, такая боль, что моё сердце сжалось.

— Если это правда... — начал он.

— Это правда, — твёрдо сказала я. — Я расскажу тебе всё. Но не сейчас. Сейчас ты должен уйти, пока Полина не узнала. Иди. Я доберусь до дома сама. Со мной всё будет хорошо.

— Я не могу тебя оставить, — он мотнул головой. — Эти уроды могут вернуться.

— Тогда проводи меня, — я взяла его за руку, и он не отдёрнул её. — Проводи до подъезда. А потом уходи. Мы справимся. Я обещаю. Мы обязательно справимся.

Он сжал мою ладонь — крепко, до боли. И мы пошли по пустой улице, оставляя позади стонущих парней и холодный ноябрьский ветер. Я чувствовала его рядом — измученного, разбитого, но всё ещё любящего. И я знала, что однажды, когда всё это закончится, он не будет вынужден уходить. Он останется. Навсегда.

У подъезда он остановился.

— Будь осторожна, — сказал он тихо. — Завтра Полина будет в ярости. Она узнает, что я вмешался. И может ударить сильнее.

— Я буду готова, — ответила я. — И ты будь осторожен. И ещё... Максим. Твой брат. Мы работаем и над этим. Если ты сможешь с ним связаться, спроси его... спроси, кого он покрывал. Это важно.

Максим вздрогнул.

— Откуда ты знаешь?.. — начал он.

— Знаю, — я погладила его по щеке. — И мы всё исправим. Иди. И помни: я тебя жду. Всегда.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб — быстро, легко, как дуновение ветра. А потом развернулся и растворился в темноте. Я стояла и смотрела ему вслед, пока его фигура не исчезла за углом. А потом поднялась домой, закрыла дверь и разрыдалась. От облегчения, от страха, от любви.

Война продолжалась. Но теперь у нас был план. И я верила — мы победим.