Без права на прошлое. Часть 1.

Пролог

— С этого дня Империя не нуждается в Гвардии, — еле слышно произнес Энцио II и отвернулся к аляповатому витражу. — Служба окончена. Вы свободны. И… Путь к звездам открыт!

Мозаичный зал Цитадели Гардана окутало молчание. Замерли зрители придворного спектакля, разинули рты и активно вспотели. Но тишина просуществовала лишь миг. За окнами завыли собаки. Янтарно-черный шмель ударился о дубовую столешницу и негодующе загудел. Собиралась гроза.

Император распустил Гвардию!

Многие благородные фамилии прибыли сегодня в Цитадель, но такого зигзага событий не ожидал никто. Человек, ставший Императором по воле обстоятельств и своевременному вмешательству Гвардии, эту самую Гвардию распускает!

Аристократы не могли поверить, что Энцио Корво — трусоватый юноша с бледной кожей и тонкими пальцами, привычными к гусиному перу и чернильным кляксам, готов к неожиданным решениям. Страх посетил дворянские сердца, ужас от мысли, что эти чернильные пальцы способны сотворить с Гарданской Империей — государством-гигантом, чьи многоплеменные крылья-провинции распластались над половиной обитаемого мира. Тысячелетним монстром, вскормленным на кровавом молоке войн и междоусобиц. Безнадежно больным, пораженным всеми мыслимыми недугами цивилизации.

Шеф Императорских Щитоносцев — Джакомо Илирио по прозвищу Большерукий нервно сглотнул. Белоперчаточная ладонь Шефа непроизвольно упала на рукоять палаша. Тяжелая сабля с нежным именем Ляля прежде не изменяла старому любовнику. Она придавала уверенности, но Илирио надеялся, что булатная девчонка останется сегодня без ужина.

Джакомо мазнул взглядом по лицам подчиненных, секундно задержавшись на любимом внуке Чизаро.

«Готовы и подготовлены, — с гордостью подумал он. — Славные парни, воспитанные лучшими мастерами клинка. Жалко терять таких мужчин, но стоит Гвардейцам захотеть, и хоронить придется многих.»

Почувствовав состояние командира, Щитоносцы посерьезнели, подобрались. Брякнула сталь, чаще замолотили сердца. В глазах юнцов, лишь недавно облачившихся в красно-белые плащи, зажглись огоньки опасного веселья. В силу возраста молодежь воображала себя новорожденными близнецами Муаро — непобедимыми героями замшелого народного эпоса.

Илирио беззвучно выругался. Настанет день, и юноши простятся с иллюзией чемпионства. Об этом Шеф знал наверняка. За собственные иллюзии он уплатил немалую цену. Потерянные на Катарских холмах пальцы правой руки были наименьшей частью жестокой платы.

Чуть склонив выбеленную голову, Илирио взглянул на воинов Багряного хирда. Старшие Щитоносцы, ветераны множества битв, что годами доказывали право умирать за Императора. В недалеком прошлом Большерукий сам был офицером-хирдманом, но предательство Фергаро-Молчуна — предыдущего Шефа Щитоносцев — поставило Илирио во главе братьев по оружию.

«С этими порядок, — подумал он, смахивая с носа капельку пота. — Багряные способны на невозможное».

Анатоль-Мечелом, Кирпель из Арабая, Весельчак Некоро, барон Лидо… Джакомо гордился дружбой каждого. Знал, что Багряные не подведут. Эти бойцы — покрытые шрамами, сединой и морщинами, терявшие и знавшие цену потери, отлично понимали, кто стоит у подножия Хрустального трона. Эти — разумно опасались столкновения, но готовились к железной пляске. Битва давно стала солью их жизни, но и умереть ранее отмеренного судьбою Багряные не очень-то и стремились.

Мерно тикала реликвия царственной семьи — двухметровые часы «Древесная скала», столетия назад подаренная Императору Людовико III знаменитым часовщиком Тулио Гарро. Шкодливый ветер баловался с кружевными занавесками. Рыжее пламя свечей танцевало бесстыдно и дерзко, похожее на перепившую маркитантку.

Молчание. Духота.

Не поворачивая головы, Илирио разглядывал собравшихся аристократов. Зрелище пробуждало тошноту и походило на купание в заплесневелой болотной жиже. Джакомо едва не сплюнул, но сдержал неуместный порыв.

Более двух сотен человек собралось в Мозаичном зале Цитадели, но лишь двое казались спокойными: одетая в лиловый атлас, миниатюрная и хорошенькая императрица Жульета да Первый Советник Империи — хитроумный герцог Марко Фалль.

Их спокойствие не было для Большерукого секретом. Решение о роспуске Гвардии родилось в ходе беседы Императора и этой мармеладной парочки, чей пошлый роман обсуждался во всех уголках столицы. Неделю назад Шеф стал свидетелем одного разговора. Тайного для прочих, но разве могло что-либо утаиться от вездесущего Джакомо?! Лишь точная дата прощания да личность инициатора затеи оставались загадкой.

«Но разве важен автор подлости?» — подумал он тогда, прячась в пыльной духоте потаенного коридора.

Седовласый Шеф понимал: вне зависимости от обстоятельств и первоначальных причин, окончательное решение, а вместе с ним и исключительная ответственность лягут на худощавые плечи Императора. И на его совесть.

Джакомо познакомился с Энцио давно, во времена, когда тот и не помышлял о власти. Младший сын герцога Матоло Корво — двоюродного брата Императора Людовико X Старого считался двенадцатым претендентом на царствование. Паренек был наивен и чист, обезоруживающе добр и аполитичен, любил тишину, книги и пушистых котят. Он не желал власти над Гарданом и мечтал о карьере ученого, но вереница смертей прочих кандидатов проложила для Энцио дорогу к Хрустальному трону. Тяжеленная корона охватила его черноволосую голову жестким кольцом обязанностей и ограничений, расплющив мимоходом мечты о научных победах. Большерукий жалел паренька-книжника, но не мог утверждать, сохранилась ли совесть у хозяина короны.

Мысли Шефа возвратились к собравшимся — высокородным потомкам древней аристократии.

«Ждут и нервничают, — подумал он со злорадством. — Но чего ждут и почему нервничают? Да не все ли равно?! Изъеденные ленью, облитые праздностью трусы и негодяи! С их стороны не произойдет ни-че-го! Они так и будут стоять, ждать, нервничать. Будут прикидывать и размышлять, высчитывать, как происходящие перемены повлияют на сохранность их кошельков и владений. Только это важно! Это, а не Империя! Что им Тысячелетняя?! Нет им дела до славы Гардана, наплевать на его прошлое, будущее и настоящее! Но ведь так они поступают повсеместно, страшась ответственности за государственный хаос и решения, способные этот хаос остановить!»

Джакомо помянул ничтожных предков нынешнего дворянства и извращения, приведшие к рождению столь низкосортных людей. Низкосортных не по происхождению, но по сути.

«Элита и опора Империи, что похожа на перетрусивших пахарей или мастеровых! Что толку в гербах и громких девизах, в пыльных свершениях и полузабытых подвигах?! Аристократия выродилась, а никто и не заметил начала вырождения!»

Шеф осознавал: отпрыски древних фамилий с радостью ретировались бы из Мозаичного зала, однако побег означал конец придворной карьеры. По этой причине аристократы тихонько обливались потом и прикидывались мраморными статуями. Получалось неубедительно. Испуганные взгляды все норовили приклеиться к троице немолодых мужчин в потертой временем, забрызганной бурой кровью и рыжей грязью форменной одежде. Форма выгорела, потеряла яркость и краски, но все равно несла отпечатки нежно-голубого, пурпурного и угольного.

Цвета Императорской Гвардии.

Молчание. Утробное рычание далекого грома. Духота.

Стыдясь и едва не краснея, Джакомо взглянул на последних Гвардейцев.

«О чем думают сейчас эти неряшливые мужчины? Изгнанные герои, чьими деяниями спаслась Тысячелетняя Империя?»

Большерукий не находил ответ, но пустотелый, слизкий комок, нахально поселившийся в горле, настойчиво твердил, что он — умудренный и уважаемый Шеф Щитоносцев- участвует в мерзкой оперетте предательства…

***

А Гвардейцы стояли, не веря до конца в реальность услышанного. Ждали. Надеялись, что краткая речь юного Императора окажется жестокой шуткой злого и недальновидного человека.

Но Энцио II не шутил.

Молчание. Сиреневые росчерки молний. Скрип кожаных сапог и аромат свежих георгинов в вазонах. Портреты царственных предков, с укором взирающие на нерадостного потомка.

Кашлял Илирио и звякала сталь, тикали часы и гудел шмель, но Гвардейцы не слышали ничего. Ждали. Молчали. Верили. Давали последний шанс человеку, имеющему право распоряжаться их судьбами.

Путь к звездам открыт!

Три слова, что обозначали черту между обязанностью и свободой. Свободой, смысл которой ускользал от потрепанной троицы.

Молчание. Аритмичный стук сотен сердец.

Император так и не повернулся, погрузившись в созерцание витража. Руки забытого мастера сложили кусочки в белого рыцаря на вымершем толстоногом звере. Рыцарь пронзал пикой красного ящера. Легенды гласили, что белый воин был полубогом и отцом Первого Императора. Годы спустя белый копьеносец и кровавый ящер стали гербом императорской фамилии Корво.

Долгое-долгое молчание. Первые капли дождя.

Спустя тонны вечности и океан бесконечных секунд старший из тройки Гвардейцев — Охотник по-армейски четко развернулся и без слов зашагал прочь. Изможденные спутники без промедления последовали за вожаком.

Дождь лил уже вовсю.

Джакомо шумно выдохнул, сбрасывая напряжение. Он радовался несостоявшемуся кровопролитию, но негодовал от яда несправедливости.

Некстати закололо сердце, и Большерукий с силой, почти продавив пластины панциря, прижал ладонь к левой стороне грудины. На душе было гадко и грязно, точно вглубь его существа запихали кусок свежего дерьма. Запихали с молчаливого согласия хозяина души…

— Бом-бом-бом! — заиграли вдруг часы Тулио Гарро.

И в этот же миг вспышка ослепительной боли разорвала мир. Не выдержало железное сердце моралиста! Лопнуло, заливая внутренности горячей волной. Джакомо с грохотом рухнул на мраморные плиты. Тьма приближалась быстро, но за миг до встречи с Обделенной Богиней Большерукий различил удаляющиеся спины троих последних Гвардейцев. Троих свободных, незнающих, что со свободой сотворить…

…Они ушли. Растаяли в холодном тумане белоснежные стены блистательного Гардана — столицы Тысячелетнего государства. Бесшумно закрылись Врата Позабытых Героев, навсегда отгородив изгнанных Гвардейцев от внутренностей дворца, где в шелесте бархата и стали, отравленном вине и слащавом шепоте решалась судьба гибнущей Империи…

Глава 1

Квартал «Красных занавесок» по праву владел репутацией опаснейшего района Арабая. Пьяная поножовщина и убийства под заказ, дуэли из-за женщин и исковерканных представлений о долге, дружбе и чести. Подобные прелести в совокупности с разбоями и кражами, тяжкими повреждениями, изнасилованиями и грабежами давно превратились в визитную карточку обиталища преступников и шлюх.

Впрочем, Арабай — столичный город богатой провинции Улар- никогда не отличался спокойствием, исполняя роль хулигана в ряду воспитанных провинциальных столиц. Отделяясь или бунтуя, скрывая налоги или добиваясь демократических свобод… Арабай из века в век нервировал высокомерных повелителей Гардана. Не раз и не два безмолвные отряды Карателей Гарда приводили в чувства гордых оружейников и мускулистых кузнецов, хитроумных купцов и многочисленную голодную чернь. Отблески пожаров окрашивали кармином древние стены, кровь струилась меж булыжниками мостовых. Торчали над воротами засмоленные головы зачинщиков, танцевали на веревках крикливые активисты. Город стонал и склонялся, но приходил в чувства. Работал до изнеможения и пил до беспамятства. Проходило время, и арабайцев посещал новый выверт сознания.

Жесткий и резкий Арабай не терпел неженок, презирал трусов и слабаков. Он весь: от Рудничных Ворот на северной границе и Речных на южной, от восточных — Караванных и западных Бродяжьих, состоял из враждующих друг с другом лоскутов-районов. Так повелось издревле, и время оказалось бессильно что-либо изменить. Однако, квартал «Занавесок», зажатый с трех сторон Портовой набережной, Четвертым проспектом Наковальни и воняющей смертью Ареной Грома, перещеголял по уровню опасности прочие городские образования.

Одинокая дама, вдруг возжелавшая насильственных утех. Чокнутый самоубийца,приевшийся радостями жизни. Пожилой купец, отягощенный грузом монет. Каждый из них мог обнаружить искомое, едва голос «Бычьего Яйца» — большого городского колокола- оповещал горожан о десяти вечерних часах. После десятка длинных «бычьих ревов» Солнечная стража покидала границы «Красных занавесок», а Лунная стража обходила стороной его тупички, подворотни и улочки, утопающие во мраке, испражнениях и грязи.

Охотник любил бродить по ночным «Занавескам». Любил омерзительные запахи и мусор, крики дерущихся котов и писк красноглазых крыс. Любил песни пьяных подмастерьев и смех разнузданных путан. Любил шуршание отточенной стали, тени редких огней, ругань, стоны, топот и гулкое эхо, бьющееся о стены каменных лабиринтов.

Охотник наслаждался происходящим. Ежеминутный риск до предела обострял чувства, порядком разболтавшиеся за годы вынужденного простоя. На кончиках пальцев зудели приятные мурашки. Здесь он ощущал себя живым. Могучим и сильным. Здесь он обретал свободу, хотя и не понимал данного определения.

Жаль, местные жулики-душегубы давно усвоили правило: с высоким стариком в длинном плаще-хамелеоне опасно вступать во враждебные дискуссии. Благо, кроме арабайской преступной братии оставались непосвященные бандиты-гастролеры. С этими получалось поразвлечься. Редко. Охотник сам был гастролером, наведываясь в городские пределы не чаще двух-трех раз за год.

Колокол гудел. Басовитый рев металлического зверя ложился на Арабай плотным покрывалом шума, отправлял тружеников на заслуженный отдых и пробуждал далеких от трудов порочных обитателей ночи.

Охотник наслаждался бронзовым рыком, возвращавшим старика в яркие дни битв, медово-тягучие часы предбоевого томления и сумасшедшие минуты, секунды безудержной резни, что растягивались, порой, в кошачьем прыжке бесконечности. Колокол будил воспоминания, заваленные десятилетиями пустоты. Пустоты привычной, но с которой до конца он так и не свыкся.

Ревущее четырежды в сутки «Яйцо» висело в центре Восьмигранной площади, на высочайшей башне Арабая, прозываемой жителями Шпилем.

Некогда на Шпиле обитал Марко Чароед — знаменитый на всю Империю шарлатан и фокусник, выдававший себя за последнего гарданского колдуна. Колдуна фальшивого, но изобретательного и красноречивого. Россказни помогли пройдохе получить от Городского совета право на шикарное жилище в дополнение к ежемесячной плате за охрану периметра Арабая от враждебных посягательств. В мирные годы Чароед успешно справлялся с обязанностями, но настали времена, названные летописцами Разломом…

***

Война поселилась на просторах Империи. Гражданская война.

Закованные в железо армии топтали грязь и пыль разбитых дорог. Брат сражался с братом, сыновья предавали отцов. Добрые дядюшки рубили головы племянникам, слизывая родную кровь с перепачканных мозгами топорищ. Горели княжества, герцогства и провинции. Стирались в труху города и поселки. Заляпанные пеплом небеса застилали дым и гарь. Плакали статуи, рыдали святыни. Десятки тысяч людей прощались с прелестями солнечного мира, проклиная богов и их земные воплощения…

Рухнули и врата Арабая. Пали величественные стены града мастеров-оружейников. Рассыпались серым месивом обломков, раздробленные валунами катапульт и скорпионов, залитые черным огнем и кровью мужественных защитников.

Пройдоха Чароед правильно оценил ситуацию. Наплевал на договор и заперся на Шпиле в надежде переждать штурм и вторжение. Фокус удался, и жулик оказался в числе выживших счастливчиков. Но скоротечно трусливое счастье! Неделю спустя авангард Старого Императора под началом Командора Гвардии — неутомимого Лидера разбил неприятеля и вернул Арабай в ожерелье имперских городов. Начались обыски, допросы и расследования. Донесли и о предателе-колдуне. Армейские сыскари действовали оперативно. Без лишних церемоний двери Шпиля взломали, а прятавшегося на верхушке Чароеда отыскали, качественно избили, связали и представили перед военным трибуналом.

Судебное разбирательство заняло пять минут. Беспристрастный Лидер огласил приговор, и плачущего прохвоста сожгли на медленном огне, под грозное молчание израненных ветеранов и улюлюканье злорадствующей черни.

Охотник присутствовал в тот день на площади. Он помнил вопли фальшивого магика, но не испытывал жалости к предателю.

Десятилетия длилась война, переродившись из гражданской в противостояние с агрессивными соседями. Арабайский Шпиль, попав в категорию «нехороших» мест, пустовал. Лишь недавно, лет десять назад, Городской совет решился на реформу и водрузил на вершине башни великанский колокол — дар города-побратима Элкстрима.

С того памятного дня «Бычье Яйцо» превратилось в городскую достопримечательность наряду с янтарным Фонтаном Семи Дев, Метеоритным Молотом первого арабайского кузнеца Барры-Исполина и бродячим призраком спятившего актера Жуля Кужука…

***

Охотник резко остановился. Жилистые руки поудобнее перехватили посох, окованный широкими металлическими кольцами. Другого оружия старик не имел, да оно и не требовалось. Внутренности посоха скрывали сорокасантиметровое жало из высокопрочной элкстримской стали. Не единожды оно доказывало состоятельность в качестве убийственного аргумента. Заморозив дыхание, Охотник прислушался к звукам улицы. Тихо, как в закрытом и сожженном кабаке. На всякий случай он сосчитал до тридцати и лишь затем расслабился.

«Все спокойно, — проплыла вялая мысль. — Просто показалось».

Носком сапога он пнул особо наглую крысу, улыбнулся возмущенному визгу. Пальцы пробежали по металлическим полоскам на теле посоха, нажали малозаметную педаль. Скрежетнуло. Четырехгранное жало спряталось в деревянное брюшко. Охотник задрал голову, взглянул на редкие звезды, прячущиеся в разрывах черных облаков. Высморкался и двинулся к цели ночной прогулки мягким шагом человека, способного подкрасться к степной газели и не потревожить тонкую психику криворогой дамы. Окованное навершие постукивало по камням. Лапки прохладного воздуха прикасались к коже. Воняло мусором и грустью.

***

«Сладкие цыпочки», старейший арабайский бордель, никогда не создавали из своего месторасположения тайны. За полтора квартала до приземистого строения из грубого камня Охотник разобрал низкий гул музыкального квинтета. Приблизившись на сотню шагов, учуял пряный запах кухни. Подойдя к парадному крыльцу, наткнулся на безобразно пьяного мужика, свесившегося с перил и сосредоточено блюющего.

Охотник пренебрежительно глянул на пьяницу. Оперся на посох, привычно полюбовался на вывеску, украшенную портретом красотки с шарообразными грудями.

«Самые шикарные сиськи Арабая! Только у нас! Предложение ограничено!» — гласила завлекающая надпись.

Время от времени письмена менялись, но сохраняли суть. Авторство картины приписывали Гугию Па — эксцентричному художнику и знатоку женской груди. Знаток прекрасного Гугий годы назад почил от дурной болезни. Имя натурщицы история не сохранила.

Охотник вздохнул. Стараясь не залезть в блевотную лужу, поднялся по ступеням и, задержавшись на миг, переступил порог знакомого до боли заведения.

Дребезжащий свет факелов, жужжащий гул голосов. Эротические полотна на стенах, чахлые пальмы в клепанных кадках. Хрусталь, красное дерево, лепнина. Грохот музыки, грубый смех, девичий визг, чмоканье поцелуев и смачные шлепки по голому телу. Пахло жареным на углях мясом, подгоревшим луком, гвоздикой, шафраном и острым перцем. Пахло пролитым вином, душистыми маслами, опиумом и гашишем. Пахло похотью и продажной любовью.

«Цыпочки» не менялись, навечно застряв в складках мятого плаща Повелителя Времени. Они не зависели от политического курса и религиозных норм, они игнорировали войны, биржевые курсы и выверты власть предержащих. Они были всегда и намеревались существовать вечно. Спрос на любовь никогда не ослабевал. Профессия и происхождение клиента не принимались во внимание. Дворяне и крестьяне, солдаты и ученые, духовники и ремесленники, чиновники и наемники… Каждый становился в «Цыпочках» желанным гостем. При условии, что в карманах посетителя позвякивало золото или серебро. Бордель не отличался дешевизной. Охотник некогда и сам хаживал сюда в качестве клиента, и ни одна девушка не могла пожаловаться на скупость молчаливого Гвардейца в длинном плаще-хамелеоне.

Старик вздохнул. Вышло жалко, но обстоятельство Охотника не расстроило. Он свыкся с потоком уходящих лет. Давно миновали времена, когда женщины заглядывались на его чеканный профиль, смущались под прицелом желтовато-зеленых глаз и таяли в крепких руках, обвитых толстыми жилами. Сегодня он не искал ласки. Охотник разыскивал друга, что никогда ему другом не был…

***

Из Гвардии Старого Императора в живых осталось трое: Шарманщик, Игрок и он — Охотник. Три колючих осколка кровавого прошлого, что цеплялись за ненужную жизнь обломанными гранями погибающего существа. Три победителя, познавшие вкус поражения. Три идеальных исполнителя невозможных задач. Три свободных человека, тяготящиеся своей свободой.

Давно умер Император Людовико X по прозвищу Старый. Давно умер сменивший его на троне Энцио II по прозвищу Ученый, и сын Ученого — Энцио III Задиристый. Давно потускнела сама Империя, одну за другой, словно жемчужное ожерелье разноцветные перловицы, теряя города и провинции.

Сорок девять лет назад завершилась их война, их Разлом, а Гвардейцы все еще жили! Видели происходящее, чувствовали его отравленные прикосновения. Их сердца наполнялись тоской, а души злостью. Они бездействовали и корили себя за бездействие. Думали о смерти, но Обделенная Богиня избегала общества бывших Императорских Гвардейцев…

***

— Вот те на, шайтановы слезы! — раздался хриплый голос немолодой женщины. — Или я вконец обезумела, или провидение затащило в мой пансион занимательнейшую личность! Сам Охотник собственной персоной! Страшно представить, чем мы, скромные лекари возбужденной плоти, заслужили оказанную честь!

Знакомый голос бухнул по ушам, выволок старика из пыльных архивов памяти. Охотник инстинктивно укрылся за разлапистым цветком с мясистой листвой, огляделся. Взгляд моментально прикипел к огромной, неумолимо приближающейся фигуре в крепдешиновом платье цвета сливок. Бегемотоподобная, декольтированная сверх меры фигура бесцеремонно расталкивала гостей, извергаясь на робкие протесты потоками брани. При каждом ее шаге слышался звон. Бряцали драгоценности, которыми фигура увешалась точно жрица какого-нибудь варварского племени. По приблизительным подсчетам стоимость украшений равнялась цене наемного кавалерийского полка. Или двух полков пеших латников.

Охотник поморщился. Имя вояжирующей дамы было ему хорошо знакомо. Стелла Ларнэ или, попросту, Толстая Стелла — бывшая куртизанка и первая красотка Улара, а ныне — полноправная владелица «Сладких цыпочек». Любовница прославленного маршала Империи — графа Алесандро Чирроке, прозванного за молниеносность решений Черным Соколом. Единственная дочь Амели Ларнэ — опытной гетеры и фаворитки самого Охотника. Много лет назад ему показалось, что между Амели и ним существует настоящее чувство. Настоящее чувство оказалось ложью, и, хотя в те злые времена ложью оказалось слишком многое, именно эта ложь принесла сильнейшую боль. Стелла давно не нуждалась в деньгах (слухи утверждали, что Маршал обделил законную супругу и свое немалое состояние передал в распоряжение куртизанки). «Цыпочки» же приобрела в порыве ностальгических чувств. В этих стенах работали ее мать и бабка. Здесь же начинался постельный бой самой Стеллы.

Охотник витиевато выругался. Он не был рад встрече, будившей не самые приятные воспоминания. Охотник искренне не понимал граждан, утверждавших, будто бы с годами память воскрешает исключительно хорошие моменты, а плохие выбрасывает к шайтановой бабушке. Как бы не так! Может он озлобленный циник или извращенец, но его память почему-то помнила больше плохого.

Толстые руки Стеллы легли на плечи, прижали к огромной груди. От женщины пахло медом и мятой.

— Здравствуй, милая, — он высвободился из капкана объятий и улыбнулся, хотя улыбаться совершенно не хотелось. — Рад видеть тебя в добром здравии. Все хорошеешь, да и весу поубавила. На диету уселась?

— Здравствуй-здравствуй, дядюшка Ох! — рассмеялась бордель-маман, подставила для поцелуя напудренную щеку. — С моим задом только на диетах и сидеть! Раздавлю и не замечу! С нашей последней встречи лет тридцать прошло, не меньше, а ты как был неуклюж в комплиментах, так и остался!

«Поздно учиться галантностям, — подумал Охотник, — Вот Любовник владел этим даром в совершенстве».

Воспоминание о погибшем брате-гвардейце моментально углубило морщины стариковского лба.

Охотник попытался скомкать общение, но опоздал. Повинуясь хозяйской команде, для них уже очистили уединенный столик, подальше от шумной сцены и танцевального пятачка. В это самое время низенький мужичок исполнял посреди пятачка дерганные танцевальные па. Две симпатичные шлюшки , черненькая и беленькая, подбадривали танцора криками и болтающимися грудями. Пьяный до безобразия мужчина едва ли ощущал поддержку, но старался вовсю.

Смахивающая на окорок рука хозяйки приобняла, подвела к столу. Охотник вздохнул. Без приглашения сел на мягкий стул с высокой спинкой, вытянул ноги. Стелла, кряхтя и некрасиво ругаясь, втиснулась в широкое, золотисто-полосатое кресло, изготовленное по индивидуальному заказу и учитывающее ее выдающиеся размеры. На узорчатой скатерти моментально возникла пара кувшинов из радужного стекла. Задымились крупные ломти жареной телятины, изумительно запахло белым хлебом и соленым, ноздреватым сыром.

Охотник ухмыльнулся. Столько лет прошло, а Стелла помнила невзыскательные вкусы маменькиного любовника. На душе потеплело, но теплота тут же растворилась в холоде оледеневшего сердца. Слишком многое оказалось бывшим. Слишком многие заблудились в прошлом, оставив после себя силуэты и шрамы.

Конопатая девчушка в короткой юбочке и кружевном чепце сноровисто наполнила бокалы. Охотник поблагодарил конопатую и был награжден прелестной улыбкой. Он улыбнулся в ответ, немного жалея, что амурные дела выпадают сегодня из списка мероприятий.

Вино оказалось темно-красным и тягучим, что Охотнику определенно нравилось. Пахло оно солнцем и летом.

— За встречу! — предложила Стелла банальное, он поддержал тост.

Бокалы соприкоснулись. Выпили. Во рту расползлось вязкое, мягкое тепло. С удивлением Охотник понял, что пьет коллекционный «Закатный лик». Выдержанное, ароматное, богатое. Истинно благородная кровь солнечных ягод из знаменитых на всю Империю касдарских виноградников! Лета в его вкусе было предостаточно. Лет, впрочем, не меньше. Стелла не поскупилась, что наводило на мысль: «Случайна ли ненужная встреча?»

Он отогнал размышления о человеческой корысти. Отставил кубок и с наслаждением вонзился в сочное мясо.

Бордель-маман изучала гостя из-под полуприкрытых ресниц, поигрывала ниткой черного жемчуга. В дальнем конце залы раздавались крики. Смеялась хмельная женщина. Звенела бьющаяся посуда. «Цыпочки» веселились. Их не интересовали сомнения уставшего старика.

— Скажи мне, дядюшка Охотник, — промурлыкала Стелла наконец. — Зачем ты сюда явился?

— Соскучился, — ответил он, продолжая жевать.

— Даже так?! — она притворно изумилась. — Заскучал после пары десятилетий и заскочил пропустить бокальчик в старушечьей компании? За дуру меня держишь?!

Охотник невинно глянул на хозяйку.

— Не к лицу тебе грубость, милая. Я действительно вспоминал. Чаще, чем мне того хотелось. Кроме прочего я уже не молод, а старики становятся сентиментальны…

Стелла фыркнула.

— Сентиментальных стариков я навидалась по самое небалуй, но какое отношение имеешь к ним ты?! Я знаю тебя и помню, как моя взбалмошная родительница с тобой поступила!

Охотник напрягся, но внешне остался спокоен.

— Предательство твоей мамочки я давно забыл, и к тебе оно отношения не имеет. Ты из числа немногих, кто пользовался и по-прежнему пользуется моей благосклонностью. Вспомни, кто пеленал твою голенькую попку? Пел колыбельные и укладывал в кроватку? Ну и вредной ты была малявкой! Плакала, капризничала, мешала нашему с мамочкой уединению, да упокоят боги ее чистую душу.

— Да упокоят ее чистую душу…, — повторила Стелла задумчиво. — Я никогда не забуду тот буйволиный рев, что ты называешь песенками. А попка у меня уже не та. Пообносилась попка, да и все остальное — пообносилось.

Она рассмеялась, но в смехе звучала тоска. Под слоями румян и пудры пряталось лицо, знакомое с прикосновениями времени.

«Сколько ей сейчас? — без интереса подумал Охотник. — Около семидесяти или больше?»

Он не знал точных цифр, но и не стремился к познанию. Слишком неправдоподобным получался расчет. О собственном возрасте он предпочитал вовсе не думать.

Общество толстухи не доставляло радости. Раздражало скорей. Что бы он не говорил, а Стелла напоминала об Амели и настоящем чувстве, оказавшемся ложью. Ложь он презирал. Часто в ущерб собственной выгоде.

Стелла приложилась к бокалу. Пунцовая помада на пухлых губах заблестела сильней. Густо накрашенные глаза следили внимательно и настороженно. Охотник делал вид, что поглощен телятиной. Делать вид не составляло труда. Мясо готовил мастер. Квинтет заиграл любовный романс «Приди и возьми меня нежно…». Мелодия нравилась, и старик впервые пожалел, что сидит вдали от сцены.

— Дядюшка Ох?

— Да? — промычал он с набитым ртом.

— Не сочти за подозрение, я лишь любопытствую. Отбрасывая ностальгическую версию, ответь, зачем ты пришел? — Стелла крутанула ожерелье. — За мясом жаренным или мясом женским? Или ты здесь из-за последних событий?

«Началось, — подумал Охотник, продолжая сосредоточено жевать. — Интересно, в какую историю я невольно вляпался?»

Стелла ждала, покачивала бокал. В ее толстых пальцах талия кубка выглядела пошлостью.

Охотник промокнул губы салфеткой, деликатно отрыгнул и изобразил на лице улыбку.

—Не за тем и не за другим, но передай повару мое искреннее восхищение. А насчет последних событий… Не представляю, о чем речь.

— Так…, — начала Стелла, но умолкла. К столику подбежал запыхавшийся мальчишка-паж. Привстал на цыпочки, что-то зашептал в хозяйское ухо. Толстуха скривилась, отвесила пацану подзатыльник. Мальчишка пискнул и удрал.

С грохотом распахнулась центральная дверь. В бордель, крича, гогоча и толкаясь, ввалилась ватага парней в серых студенческих одеждах. Тот, который шел первым, розовощекий и свеженький, прихрамывая, подскочил к рыжеволосой метиске и сноровисто ущипнул за круглый задок. Рыжая пискнула и отвесила наглецу шуточную пощечину. Не прошло и минуты, как «Цыпочки» поглотили новичков.

Старики молчали. Охотник складывал фигурки из зубочисток. Ждал. Стелла разглядывала ухоженные ногти. Хмурилась, оглядывалась по сторонам.

— Начинай, дорогая, — проворчал он наконец. — Эти… последние события. Не стесняйся, рассказывай.

— Сначала скажи, почему ты приперся именно сегодня, — усмехнулась бордель-маман. — Свою наивность я потеряла вместе с невинностью, а ее я лишилась ой как давно. В совпадения я не верю, а значит, ты в игре.

Охотник скривился.

— Я стар для игр, Стелла. Извини за прямоту, но и ты тоже. Я не в восторге от «Цыпочек», но обстоятельства личного характера вынудили меня, как ты изволила выразиться, припереться. Мне нужен Шарманщик. Люди говорят, что по вторникам и субботам он поет в твоем заведении. Сегодня вторник, но я не имею удовольствия слышать его знаменитого на всю Империю голоса.

— И что за люди поделились с тобой? — толстуха подхватила кувшин. В момент разлития руки ее заметно дрожали. Лужица солнечного напитка растеклась по скатерти похожим на кровь пятном. Вновь запахло летом.

— Разные люди, Стелла. Да пойми ты, я не знаю ни о каких последних событиях, а играть умею лишь в кости и карты. Я давно не интересуюсь делами. Давно вообще ничем не интересуюсь! Живу в глухомани, в Дикой Степи. Промышляю зверье, редкие корешки собираю и травки. Гербарист я, цветовод и зверолов. Людей встречаю раз в полгода, а то и реже. В Арабай меня привели личные обстоятельства. Не хочу обременять тебя подробностями, они скучны и незначительны. Повторяю, мне нужен Шарманщик. Для разговора, по результатам которого я завтра же покину город. Один или вместе с ним.

— Помнится, вы никогда не были дружны. Зачем тебе вдруг понадобилась компания Певца Слез?

— Кого-кого?

— Певца Слез. Мои девочки так называют Шарманщика.

— Дурацкое прозвище.

— Какое заслужил! Как еще называть жалующийся на жизнь бурдюк с винищем?! Часто я спрашиваю, почему до сих пор не прогнала пьянчугу? Спору нет, певец он гениальный. Его баллады превосходны, но они не для борделя. У нас, что надо? Веселенькие тексты, легкий мотивчик о счастье, радости и прочих тра-ля-ля. На худой конец, что-то геройское, о всяких драчках, войнах и прочем мордобитии. Не знаю почему, но у мужиков от упоминания кровищи лучше работают их агрегаты. Не важно, худые или толстые…

Охотник положил подбородок на ладони и притворился, что слушает измышления Стеллы о воздействии музыкальных стилей на мужские агрегаты. Сам же осматривал главную залу «Цыпочек».

На первый взгляд происходящее не содержало ничего необычного. Все, как всегда: шумно, дымно и весело. Гремела музыка, лилось вино, поедалось мясо. Скользили меж столов полуголые прислужницы, следили за порядком хмурые здоровяки-вышибалы. Клиенты щупали девичьи прелести, девочки хихикали и тянули монеты из кошелей сластолюбцев. Все, как всегда, но тренированный глаз моментально усмотрел нечто, выпадающее из фантасмагории бордельного бытия. Нечто приняло форму троих серьезных мужчин в кожаных рубахах и при коротких мечах, удобных для комнатного боя. Кожаные парни казались трезвыми, а под рубахами у них просматривались плотные кольчужные сетки. Троица тоскливо поглядывала на веселящихся куртизанок и качающиеся грудки прислужниц, но ни к тем ни к другим приставать не пыталась. Парни крутились около неприметной двери, прикрытой от назойливых взглядов шкурой снежного медведя. Если Охотнику не изменяла память, за дверью находился один из пяти «кабинетов уединения». Спокойных мест для персон, отягощенных делами, стеснением и золотом.

«Может все переменилось? Бордель могли перестраивать, а приват-кабинеты — перекинуть в другие помещения...»

— Ты меня слушаешь, старик?! — голос Стеллы звенел злостью и страхом.

Охотник виновато потупился.

— Извини, дорогая, задумался. Продолжай, пожалуйста. Что там с худыми и толстыми?

Стелла недовольно засопела.

— Какие, к шайтану, худые и толстые?! Ты явился именно сегодня! И не случайно. Для чего тебе Шарманщик?! Говори немедленно или выматывайся! — она явно не шутила. — Знаю, что моя безмозглая охрана не в состоянии вышвырнуть твою тощую задницу, но я надеюсь на порядочность Гвардейца! Ты ведь помнишь, что такое порядочность?! Говори или убирайся! Хотя… Стоп! Я все поняла! Зачем ты согласился?! Как ты мог, Охотник?! Прийти именно сегодня! Сколько монет тебе отвалили за жизнь собственного брата?!

— Сдурела, дорогуша?! — от нелепого обвинения у Охотника отвисла челюсть. — Ты о чем болтаешь?! Я подрядился на убийство Шарма?! У тебя проблемы с головою?!

Стелла, до того сгорбившаяся, расплывшаяся в кресле огромной медузой, резко откинулась на спинку. Огромные груди колыхнулись.

— Я неправа?! — глаза бывшей куртизанки горели решимостью загнанной крысы. — Хочешь сказать, я ошибаюсь?!

— Не хочу, а уже сказал! Надо же такое придумать! Убить Шарманщика да еще и за деньги! Эх, дорогуша! Не представляю, что за гадость ты употребляешь, но настойчиво рекомендую прекратить. Она сведет тебя с ума.

— В таком случае поклянись, Охотник! Поклянись, что не лжешь! Я помню, что для тебя значили клятвы! Ты всегда был правдив, за это тебя уважали, но не любили, — она почти умоляла. — Поклянись, Гвардеец!

«Я уже много лет не Гвардеец», — подумал он, но получилось по-другому.

— Клянусь! — от нелепости ситуации хотелось смеяться и грустить, но лицо оставалось непроницаемо. — Клянусь честью, что не обижу Шарма. Клянусь жизнью, что и другие, кем бы они ни оказались, не пострадают от моего вмешательства. Ни словом ни делом я не причиню вреда твоим гостям. Я сказал.

— Все-таки знаешь, — обреченно протянула Стелла. — Но почему, Охотник? Зачем эта ложь, зачем притворство?!

— Я не притворялся, — он смотрел на нее в упор. — Догадался. Несколько минут назад.

Стелла шумно выдохнула.

— Шарманщик сегодня не выступает. Он занят. Пьет и разговаривает об опасных вещах, но ведь содержание беседы тебя не привлекает?

В голосе Стеллы вибрировала надежда. Возле дверей зашумели. Вышибалы волокли упирающегося молодчика в розовых бриджах и канареечной сорочке навыпуск. Вокруг процессии кружила полуголая мамзелька юных лет и норовила пнуть молодчика стройной ножкой в беленьком чулочке. Молодчик плакал и просил охрану оставить его еще на часок. Вышибалы безмолвствовали. Охотник взял очередную зубочистку.

— Меня не интересует, с кем встречается Шарм, — он прикусил зубочистку. — Мне наплевать, в какое дерьмо он старается влезть. Я лишь хочу с ним поговорить. О личном.

Вновь подбежал мальчишка-паж. На этот раз шепот перемежался обильной жестикуляцией. Стелла выслушала пажонка, кивнула и отослала, обойдясь без подзатыльника.

— Тебе повезло, мой старый друг, — сказала она до того торжественно, что Охотнику захотелось сплюнуть. — Они хотят тебя видеть. Через двадцать минут.

Зубочистка переломилась с приятным хрустом. Одна половинка упала на пол, вторая в тарелку, к остатками мяса и хлебным коркам. Охотник паскудно усмехнулся.

— Погоди-погоди, дорогуша. А если я не хочу видеть их? Или подобное предположение твоими гостями исключается?

Стелла натужно рассмеялась.

— Извини, если я неправильно выразилась. Они просят о встрече. Как я понимаю, Шарманщик нужен тебе позарез, иначе ты вряд ли явился бы в мой пансион… Не возражай! — прикрикнула она, увидав на его лице протест. — Я знаю, ты не забыл и не простил матушкиной измены! Так вот, Шарм сейчас там, с ними. Встреться с моими гостями и болтай со своим Шарманщиком хоть до конца времен. Считай это маленькой просьбой. Платой за доверие, которое, между прочим, может отправить меня на эшафот.

— Трам-пам-пам, — Охотник забарабанил по столу. — Будь любезна, Стелла, скажи своим девочкам принести еще один кувшинчик вина. Идиотизм ситуации прямо заставляет меня напиться.

Не прошло и минуты, как пузатый кувшин присоединился к стариковской компании. Охотник ухватился за изогнутую ручку. Стелла подставила бокалы. Вновь запахло летом.

— Твои гости, кто они вообще такие? — он сделал большой глоток.

— Просто люди. Хорошие люди, достойные граждане и патриоты, что желают идти собственным путем. Которые этот путь знают…

Охотник едва не выронил кубок.

— Заговорщики и революционеры?! Здесь, в «Сладких цыпочках»?! — он от души рассмеялся. — Чудные дела творятся в подлунном мире! Скажи еще, что и девочки твои сейчас не трахаются ради денег, а выполняют ответственное задание, собирают средства ради справедливости и всеобщих свобод!

— Поверь, Охотник, это не повод козырять остроумием. Все очень серьезно. И опасно, — она облизала губы. — Я боюсь. Не за себя. Мне давно наплевать на личные проблемы. Дело затрагивает небезразличных мне людей.

— Разве такие существуют?

— Представь! — надулась толстуха. — Прошу тебя, не шути на эту тему. Я и правда боюсь.

Охотник через силу спрятал улыбку.

— Что за люди?

— Руководители Фронта Свободного Улара, — Стелла перешла на шепот, хотя этого и не требовалось. Время перевалило за полночь, и «Сладкие цыпочки» веселились в полный голос. — Сегодня они здесь ради Шарманщика. Все вместе. Тайно, как ты понимаешь, но у тайн есть неприятное свойство. Рано или поздно они раскрываются. Мне даже представить страшно, если о встрече прознают живодеры из Имперского Сыска…

Руки бордель-маман затряслись. Охотник наполнил бокалы. Выпили.

— Я их знаю, этих хороших людей, милых твоему нежному сердцу?

Толстуха на миг задумалась, покачала головой.

— Вряд ли, они из молодых, — она глубоко, словно бросаясь в омут, вздохнула. — Валиант Верра — мастер-кузнец Механической Гильдии Арабая. Командир Лунной стражи Дижон Заклевский и… Карлес Чирроке… внук, сын моего любимого Алексо…

Охотник вздрогнул. Рука непроизвольно скользнула под рубашку, почесала витиеватую литеру «Б», выжженную на солнечном сплетении. Удивительно, но Охотник не помнил, при каких обстоятельствах клеймили Гвардейцев. Обозначенная литера — пунцово-красная, выпуклая и гладкая на ощупь, имелась у каждого. Во времена Ловли именно по клейму опознавали обезображенные трупы его братьев по оружию…

Жилистые пальцы старика застучали по столу, временами попадая в винное пятно. Стелла не сгущала краски и не преувеличивала опасности, а страх ее и нервозность имели достойную оправу.

После разрушительного хаоса Разлома, едва не ставшего концом Гарданской Империи, свободомыслящие радикалы, революционеры и прочие сторонники независимости превратились из неприятного атрибута смутных времен в первейших врагов государства. Подвыпивший пустозвон или философствующий мечтатель, неосторожный болтун или кропатель антимонархистских памфлетов… Позорная казнь ждала всякого подрывателя имперской целостности. Еще не остыла память о Лунном Братстве, еще помнили о Вольном Союзе Южных Городов… Имперский Сыск — коронная разведка и контрразведка, а также его полулегальная «дочка» — Служба Добровольный Дознавателей не жалели времени, сил и средств на выкорчевывание ростков вольнолюбия. Методы не имели значения. Предпочтение отдавалось результату. Подпитываемая кровью память нарушала сонное спокойствие всемогущих хозяев Гардана. Слишком дорого заплатили их предки за беспечность прошлого…

— Серьезно, — сказал он наконец. — Первых двух не знаю, хотя мне доводилось встречать клинки с клеймом мастера Верра. Отличная сталь, во всей Империи едва ли больше трех кузниц способны конкурировать с арабайским мэтром. В отношении третьего… Как я понимаю, Алексо — твой старший сын от Алесандро Чирроке. Единственный бастард, которого Черный Сокол официально признал?

— Да, — кивнула Стелла. — Карлес – младший сын Алексо. От одной южанки из рода Шарлизов.

— Владетельные графы прибрежного Адлара?

— Да.

Охотник поскреб клеймо.

— Я знавал графа Секста Шарлиза. Он храбро сражался в Кольвии, в битвах у Оборелого леса и Зеркального озера, а это, скажу, были серьезные потасовки. Встречал я его и позднее. В Элкстримском Побоище граф Шарлиз собственноручно зарубил шестерых Серебряных беретов из Лунного Братства, после чего прикончил Курама Зуля — третьего человека в иерархии этой проклятой организации. Курам был безумцем, безжалостным фанатиком и садистом, но и рубакой отменным. Барон Шарлиз умудрился поднять говнюка на копье. Да, Секст Шарлиз был хорошим воином и грамотным командиром. Смерть поцеловала графа в Карбакии. Степняки Шальной Девки — восставшей племянницы Старого Императора- утыкали бедолагу стрелами точно ежиную спину, — Охотник опрокинул в рот остатки вина. — Также я знавал Мирано Шарлиза. Этот не…

— Секст был дедом Карлесовой матери, — прервала воспоминания Стелла.

— В таком случае могу поздравить твоего внука. В его жилах плещется добрая кровь.

Бордель-маман с укором глянула на собеседника, но смолчала. Музыканты заиграли «Мой сладенький мальчишка…» — сборник шутливо-эротических куплетов, с незапамятных времен считавшийся неофициальным гимном «Цыпочек». Шлюшки завизжали, захлопали в ладошки и принялись подпевать, поддерживаемые нестройным хором пьяных мужских голосов. Охотник с удивлением заметил, что Стелла, несмотря на волнение и страх, шепчет с детства знакомые слова.

«Интересно, пела ли куплетики Амели? — подумал он и в который раз наполнил бокалы. Голова приятно кружилась. Охотник с удивлением понял, что порядком надрался. Кажущаяся легкость «Закатного лика» обернулась обманом. Возникло невольное: «А не подмешан ли в вино наркотик?». Он старательно отогнал подозрения. Было попросту наплевать.

Песня оборвалась на ноте тоскливого минора. Музыканты получили положенные аплодисменты, подслащенные порцией обязательных поцелуйчиков. Вечер продолжался.

Охотник ждал обещанную встречу и пьянел все больше. Алкоголь баламутил глубокий колодец души. Звучали голоса. Сгорали годы, отданные на откуп печали. Призрачный силуэт надежды маячил на толстом стекле будущего. Перед глазами возникал образ странного человека. Загадочного незнакомца, недавняя встреча с которым принесла живую струю в затхлый воздух его внутреннего склепа. Единственная встреча, один разговор, но они заставили Охотника отправиться в путь. Встреча и разговор, что сплели в единый колючий клубок прошлое, настоящее и будущее… И он, старый, покрытый шрамами бесчувственный воин бросился, точно пустоголовый котенок, за этим цветастым клубком…

— Пора, — раздался издалека голос Стеллы. — Пойдем, дядюшка Ох, тебя ждут.

Охотник мотнул головой, разгоняя алкогольную абстракции. Сделал попытку встать, но вместо этого спросил:

— А для чего заговорщикам нужен Шарманщик?

— Все помнят о Песенной Битве, — прозвучало в ответ.

Два слова. Простых, знакомых, но упоминание о связанном с ними событии прошило внутренности не хуже отточенного стилета. Зашевелились шестеренки памяти, возвращая Охотника в один из давно потерянных дней…

***

Тревожное утро перед битвой у неторопливой реки Ены. Серое небо Илекарской области, стальная вода и пепельные лица изможденных воинов Первого Добровольческого Корпуса. Загнанные в ловушку, зажатые с трех сторон армиями западных агрессоров — Фарии, Нитланда и Ордена Полумесяца, голодные, обессилевшие, израненные мужчины. Крестьяне, пахари, торговцы, студенты, ремесленники, мастеровые... Простые люди, вставшие на защиту родной земли!

Охотник помнил мазки отчаяния на лицах собравшихся. Помнил страх в помутневших глазах, помнил темный силуэт близкой Смерти. Они, рядовые граждане Гарданской Империи, откликнулись на зов Императора Людовико Старого. Они готовились умирать. Ведь победить, выстоять против профессиональных западных вояк, в пять раз превосходивших числом солдат-добровольцев, казалось выше человеческих сил.

«Бежать, спасаться, прятаться!» — именно так думал каждый.

Охотник тоже стоял на берегах Ены. Он сам собирался умирать. Знал, что победа недостижима.

До начала пиршества боли оставался неполный час. Ветер трепал разноцветное море знамен. Гудели трубы, трещала барабанная дробь, хлестал отрывистый командирский лай. Словно спятившие птицы, завывали волынки. Уже выстраивались в прямоугольники и каре нитландские пикинеры, гарцевали на породистых вороных фарийские тяжелые кавалеристы, натягивали арбалеты незнающие промаха стрелки Ордена… Казалось, нет на земле силы, способной остановить непобедимую, спаянную в единый стальной кулак лавину западного воинства…

И тогда, аккуратно пробираясь сквозь напряженную толпу, обходя бивачные костры и отхожие ямы, на импровизированную сцену — перевернутый обозный фургон- вскарабкался Шарманщик. Он был без брони и шлема, в легкой рубахе, переливающейся всеми цветами радуги. Длинные и черные волосы трепал ветер. Нервные пальцы сжимали любимый инструмент — подаренную Императором позолоченную кобзу.

Шарманщик обвел взглядом собравшихся. Прокашлялся. Взял первые ноты и… запел.

О родном доме, где тебя помнят, любят и ждут. О тенистых рощах и мрачных лесах. О бескрайних полях златоглавой пшеницы и цветущих вишневых садах. О тяжелом труде, что приносит радость. О самой прекрасной девушке мира — твоей Любимой. О женщинах — матерях, бабушках, сестрах… О детях — маленьких девочках и мальчиках, плаксах и шалопаях, но таких невозможно милых. Ведь они — твоя родная кровь… О легендарных героях, что некогда были простыми людьми, но обессмертили свое имя поступками. О том, что смерть — не самое страшное. О том, что важно. О том, что правильно. О жизни и свободе. О мужестве и любви. О долге и чести. О Родине…

Охотник видел, как расправляются поникшие плечи и разгибаются склоненные спины. Как свет наполняет выбеленные страхом глаза. Как кровь ускоряет бег, а руки сильнее сжимают оружие. Он чувствовал, как преображаются люди, собравшиеся у перевернутой телеги. Слышал слаженное биение тысяч сердец, скрип обтягивающей скулы кожи. Слышал глухой рокот, что рождался в недрах истинной сути каждого.

Шарманщик пел. Кобза в тонких руках молила и приказывала, плакала и гневно кричала, утверждала и убеждала… Заставляла людей поверить в невозможное. Преображала души. Творила чудо.

И в тот момент, когда стальная волна западного воинства весело, предполагая легкую победу, с металлическим грохотом обрушилась на добровольцев, ее ожидал неприятный сюрприз.

Те необученные, неподготовленные, неумелые добровольцы превратились в истинных героев!

Охотник помнил, как худенький, голубоглазый студентик с копной ярко-рыжих волос и тонкими пальцами, задушил этими самыми пальцами огромного нитландского рыцаря. Эти тонкие пальцы будущего ученого разорвали пластинчатый воротник панциря, кольчугу, кожаную рубаху и переломали, раздавили рыцарский кадык. Смяли, словно гнилую грушу! Он помнил, как маленький, круглый толстячок, по всей видимости — ростовщик или меняла, в ржавой кольчуге и комичном шлеме-сковороде, дико завизжал и одним неуклюжим ударом разрубил от плеча до пояса могучего латника из Ордена Полумесяца, а затем подхватил с влажной земли здоровенный, облепленный мозгами шестопер и буквально оторвал голову гиганту-мечнику в бело-голубых цветах Королевства Фария. Помнил, как поднятый на пики широколицый доброволец придвинулся по окровавленным древкам к своим убийцам и размозжил друг о дружку стальные головы. Помнил, как светловолосый мальчишка (почти ребенок!) шел на шестерых орденских секироносцев и… смеялся. Обе его руки были отрублены по самые плечи, кровь хлестала фонтаном, а он шел, гордо выпрямив спину и смеясь! И орденцы, закаленные в боях ветераны, видевшие битв больше, чем этот мальчишка прожил весен, бросили оружие и побежали… Побежало все западное воинство! Панически, теряя оружие и знамена!

Охотник так и не смог понять, как эти пахари, торгаши и ремесленники — необученные, голодные, вооруженные чем попало, сломали, стоптали впятеро превосходящие силы неприятеля. Не понимал до сих пор.

Он лишь видел все это и помнил. А еще он помнил лицо Шарманщика, напоминавшего в тот миг бога. И этот бог пел! Не прерываясь ни на мгновение, не замечая летящих стрел, жужжащих арбалетных болтов и стальных шаров, пел на протяжении всего побоища. И даже не сорвал голос!

Западное вторжение заглохло, а битву впоследствии назвали Песенной…

Охотник помнил все. Помнил слишком многое, но еще большее он пытался забыть. Однако, не мог…

***

Он тяжело вздохнул. Людям необходимо во что-то верить. Во всемогущих родителей, которые обогреют, накормят и вытрут сопливые носы. В непогрешимых правителей, что выделят место и прикажут, каким образом на этом месте жить. В лучезарных богов, которые наполнят жизнь смыслом, укажут цель и покажут путь. Или в чародейские артефакты, которые спасут от верной гибели на ступенях этого пути, помогут победить в безнадежной битве, в шаге от подаренной цели… Пускай даже эти артефакты помятые, морщинистые и пьяные.

— Каковы шансы на успех Уларского Фронта? — Охотник пристально посмотрел на Стеллу. — Я не ошибусь, сказав, что минимальные?

— Да, — просто ответила бордель-маман. — Мальчики заигрались. В начале все складывалось гладко. Идеи, встречи, сторонники. Восторженные союзники, будущие должности и привилегии. Но кто-то сболтнул лишнего. Агенты Сыска заполонили Арабай. У статуй прорезались глаза, у стен выросли уши. Ищейки не скупились на награды… И понеслось! Один предал, другой продал. Мерзавцы любят звон монет, трусы боятся боли. Начали говорить. Побежали доносить. Рассказали все, что знали. Чего не знали — выдумали. Сеть стягивается, Охотник! На Валианта Верра три ночи назад покушались. Чудо, что он до сих пор жив! Получил кинжалом в спину, упал. Наемник наклонился, хотел убедиться в смерти. Верра задушил ассасина его же собственным шарфом. Шарфом из белоснежного зияльского шелка! Знаешь, кому нравятся такие шарфики?

— Ордену Чистоты, — кивнул Охотник, поморщился. — Профессиональным убийцам с побережья Зияльского залива.

— Понимаешь теперь, насколько подскочили ставки?! Имперский Сыск стремится к результатам. Не брезгует ничем, привлекает для красной работы платных душегубов! Заклевского вчера арестовали. Доставили в Серую Башню. Задавали вопросы. Пока что вежливо, без побоев и пыток. Отпустили с распоряжением не покидать город. Карлеса не трогали, но это вопрос времени! — Стелла с силой крутанула ожерелье. Жемчужины предостерегающе клацнули. — Но это еще не все. Достоверно известно, что в Улар форсированным маршем движется Северная Армия. Целая армия, Охотник, под командованием Рудольфо Мерри, герцога Леграно! Гениального юнца, что подавил прошлогодний мятеж корабельщиков в Восточной Усилии. Сраный военный вундеркинд, которого за эту компанию Император Паоло наградил маршальским жезлом, а простой люд прозвищем Кровосос. Знаешь, чем малютка-герцог развлекался на привалах? Сажал плененных мятежников на зазубренные колья! Казнимого переворачивали вверх тормашками, а острие запихивали прямиком…

— Я понял, Стелла. — Охотник выставил руки. — Избавь меня от подробностей. В свое время я насмотрелся на подобные увеселения.

— Сегодня мне сообщили, что сыскари ждут именно прибытия Северной, — толстуха вновь понизила голос. — Как только солдаты Кровососа подойдут к городу, начнутся массовые аресты. И резня. А герцог Леграно амбициозен! И горд. Он не позволит шпионам похитить победу, присвоить лавры усмирителя бунтовщиков. Он введет войска в Арабай, а ты знаешь, во что превращается отданный на поругание город…

Стелла крутанула бусы. Жемчужная нить затрещала. Охотник скрестил ладони. Он помнил. Он видел и знал.

— Невеселые перспективы, — старик сжал правое запястье. — Остается непонятно, почему твои юные друзья до сих пор парят зады в Арабае, а не скачут что есть духу куда-нибудь подальше. За границу, в Фарию, Астур или Катарскую Федерацию. По-моему самое время.

— Не знаю, правда. Они тебе сами расскажут. Пойдем, мы и так задержались.

Стелла тяжело поднялась, взяла его за руку. Ладонь толстухи была горячей и липкой. Женщина нервно дрожала. Охотник легонько сдавил кисть, улыбнулся. Стелла жалко улыбнулась в ответ.

Со сцены плыли аккорды популярного этим сезоном «Танца серебряных колокольчиков». Медленно кружили пары. Звучал смех, горели улыбки. Полыхали глаза. Стелла вела Охотника сквозь бриллиантовое море живых огней. Ловко обруливала танцующую молодежь, пьяную от вина и любви. Неважно, что вино разбавлялось водой, а за любовь платили монетой. В этот миг парочки купались в ее ласковых волнах. Парили над атласными облаками чувственности. Наслаждались сиюминутным полетом безграничного счастья. Словно бабочки, точно мотыльки…

Охотник с завистью смотрел на танцоров. Невольно вспомнилась эта же самая зала, но в старых, еще военных «Цыпочках». Вспомнилась девушка. Его Амели. Совсем молоденькая, милая до невероятности. Тогда она тоже танцевала. В паре с ним. Буйный водопад каштановых волос,щекочущий шею, щеки и нос. Короткое платье из лимонной органзы, обшитое мягкой бахромой. Едва различимые бугорки грудей, податливая гибкость юного тела. Нежные руки с маленькими ладошками на сутулых плечах мрачного Гвардейца. Заразительная смешинка в голубоватых озерах хитрых глазок. Он, уставший от крови и битв, обожженный войною и смертью, потонул в этой голубой бездонности! Умудрился, пускай на короткий миг, но поймать юркий хвостик переменчивого счастья. Словно бабочка, точно мотылек… Давно это было, очень-очень давно…

При их приближении кожаные охранники послушно расступились. Один из молодчиков зевнул, распахнул на миг толстогубый рот. В ряду неровных зубов блеснуло золото. Пахнуло табаком и чесночной колбасой. Охотник задержал на нем взгляд. Плоское лицо охранника пересекал рваный шрам, зигзагом проходящий через лоб, щеку и обрывающийся на левом краю подбородка.

«Милое украшение, где приобрел?» — подумал старик, но смолчал.

Напарники шрамоносца смотрелись не менее грозно, но во взглядах, брошенных на Охотника, читался суеверный страх. Они знали, кого привела хозяйка борделя.

Охотник поморщился. Привлекать внимание к своей персоне он не любил. Не от врожденной скромности, а из соображений безопасности.

Два коротких удара, один длинный. Вновь два коротких. Металлически зашуршал засов. Дверь приоткрылась на ширину локтя. Стелла без слов подтолкнула, и Охотник просочился в щель, чудом избежав знакомства с ржавым гвоздем, который, по злому умыслу или недосмотру, торчал из дверного косяка.

Глава 2

По первому впечатлению Охотнику показалось, что он проник в пещеру со следами некогда бурного пожара. В уютный грот закатных тонов, атмосферный и интимный.

Комнату, пространство которой занимала огромная кровать на кривых ножках, заливала густая краснота. Рядом с ложем втиснулся низкий столик, заставленный натюрмортом кубков, кувшинов, бутылок, измятых салфеток и тарелок с объедками. Ноги проваливались в густой ковровый ворс. В дальнем углу горело последнее чудо инженерной мысли — масляная лампа под куполом розового абажура. Именно она рождала красноту и интим. Именно она маскировала правду.

Секунд через десять глаза пообвыклись, открывая новые детали интерьера. Охотник отметил мягкий пуф, сиротливо приткнувшийся около кроватной ножки, большую акварель в облезлой раме, на которой совокуплялись сатиры и дриады, пару простых стульев и тяжелую плевательницу в форме женщины с распахнутым ртом. Отметил резную полочку темного дерева и вереницу искусственных фаллосов, выстроившихся на полочке по росту и размеру…

И четыре мужские фигуры. Вооруженные, одетые в черную кожу, шерсть и металл. Трое из них молча сидели на кровати, выжидающе смотрели на вошедшего. Четвертый, который открывал дверь — худощавый, сгорбленный, с лицом, прикрытым полями широкополой шляпы, в это самое время возился с засовом. Когда он наконец закончил и развернулся одним резким, пружинистым движением, Охотнику не потребовалось называть имени этого человека. Слишком давно они были знакомы. Слишком многое пережили, слишком многое похоронили на кладбищах души, еще большее оставили непогребенным. От хозяина широкополой шляпы исходил отчетливый винный запах. Это был не кто иной, как Шарманщик — гениальный певец, непонятно каким образом затесавшийся в ряды Императорской Гвардии.

— Охотник, — важно протянул бывший Гвардеец и раскрыл объятия. — Как же я по тебе соскучился, ворчливый пенек! Где столько времени пропадал? Прятался?! Уж не от меня ли?!

Объятие, несмотря на худобу и опьянение обнимавшего, оказалось сильным и жестким. Охотник вспомнил неудачников, что пытались навредить Шарманщику, купившись на его хрупкую комплекцию. Их покалеченные тела давно сгнили, а тщедушный Гвардеец в широкополой шляпе по прежнему жил. И по прежнему много пил.

— Здравствуй, Шарм, — Охотник удивился дрожи собственного голоса. — У меня к тебе дело.

— Представь, старина, у меня к тебе тоже! Но сперва разреши рекомендовать уважаемых, я бы даже сказал — многоуважаемых граждан славного, нет — наиславнейшего города Арабая! Но что это со мной, шайтан откуси селезенку?! Где такт, где воспитание?! Пусть лучше они представятся самолично, а я, с вашего великодушного позволения, капельку выпью. Не знаю почему, но глотка пересохла, словно кошаки мне туда нагадили! Прошу, господа! Стеснение — лишь комплексный отголосок дурного воспитания. Да и ваше инкогнито мешает моему другу расслабиться. Он у нас, видите ли, подозрительный… Или подозревающий?! А, курвина дочь, куда подевались мои манеры?! Тебе чего-нибудь налить, о мой скромный боевой товарищ?

— Не откажусь, — кивнул Охотник и ухмыльнулся. Шарм остался прежним. Годы не повлияли на его язвительный тон и безудержную болтливость.

Шарманщик подцепил пузатую бутыль, взял со столика первый попавшийся бокал. Обнаружил на донышке остатки вина, без церемоний вылил в горшок с каким-то экзотическим цветком. Цветок моментально скукожился. По всей видимости, спиртного он не употреблял. Шарманщик проигнорировал страдания трезвенника. Вытряхнул зацепившиеся за дно капли, набухал до краев и с поклоном протянул Охотнику.

— За встречу, брат! Никогда бы не подумал, что обрету счастье, созерцая твою кислую физиономию, клянусь непорочной честью Катарины-Дырочки, нашей распутной императрицы!

Охотник улыбнулся.

— За встречу, Шарм. Я тоже рад тебя видеть.

Чокнулись. Шарманщик пил прямо из горла, нисколько не заботясь о приличиях. Вино пузырилось на губах, пачкало несвежую сорочку, некогда белую, кружевную и пятнисто-бордовую сейчас. Арабайцы ждали, давали старикам насладиться встречей.

Охотник прихлебывал вино и с интересом рассматривал лица руководителей заговора. Хорошие лица, надо признать. Не было на них пламени фанатизма, не было бесшабашной героичности. Нормальные лица взрослых мужчин. Готовых принимать решения и нести ответственность за поступки. Даже юный Карлес, которому вряд ли исполнилось восемнадцать, мог соперничать серьезностью с напыщенными пердунами из Императорского Совета. Стеллиного внука он определил моментально. Даже не по возрасту, а по глазам. Голубым глазам Амели, что в атмосфере красного интима горели фиолетовой насыщенностью качественных чернил. У молодого Чирроке оказалось приятное лицо с правильными чертами, которые нисколько не портил кривой, явно поломанный нос.

Мужчины различались внешне, но Охотник без труда отыскал сходство. Единство, подаренное общностью идеи, что пленила сердца и породила в душах бурю страстей. Троицу переполняла энергия — пружинистая и гибкая, заключенная во внутренностях, но упрятанная до решающего момента под маской смирения.

Глядя на заговорщиков,Охотник ощутил страх. Словно шаман с магическим бубном, он приоткрывал зыбкий полог будущего. Видел то хаотичное, безумное, что готовилось вырваться в мир, подпитываемое энергией троицы бунтовщиков.

«Такие люди способны на многое, — подумал Охотник с невольной дрожью. — Они не боятся крови и смерти, ведь избранная цель служит достойной причиной применения крайних мер. Нерушимой моральной базой. Такие люди идут до конца, а за их спинами остаются разрушенные города, трупы и плач. Но они не оборачиваются, а идут и идут, сквозь дым, пепелища и сладкий запах гниющей плоти. Они идут, а под каблуками их изношенных сапог хрустят кости…»

Он залпом допил вино, что вдруг наполнилось горечью. За годы Разлома Охотник насмотрелся на людей, чью сущность слепили из подобного материала. Он неоднократно наблюдал результаты их прекраснодушия. Результаты всегда отдавали болью. Поэтому он не верил в него и не верил в них. Опасался осуществления замыслов таких замечательных людей и навсегда зарекся им помогать.

Шарманщик протяжно рыгнул, отбросил опустевшую бутыль. Та ударилась о стену, разбилась. Пьяную выходку оставили без внимания. Шарманщик потянулся за новым пузатым сосудом. Напиваться ему не мешали.

Добавив свой бокал в композицию стола, Охотник протер губы и обратился к сидящим, что по-прежнему молчали.

— Наше собрание, господа, начинает походить на банальную пьянку. Хочу напомнить, всех нас ждут дела. Мое имя вам известно, ваши — до сих пор не названы. Предлагаю побыстрей покончить с формальностями и перейти к сути нашей тайной конференции.

— Поддерживаю вас, сударь Охотник, — слегка шепелявя ,произнес плотный, бритоголовый мужчина средних лет, поднялся и протянул широкую ладонь. Охотник ответил на рукопожатие, отметив крепость пальцев лысого. — Меня зовут Валиант Верра. Мастер-кузнец Оружейной Гильдии Арабая, проректор и преподаватель Уларской Технической Академии. Счастлив повстречать столь легендарную личность. Человека, спасшего нашу страну.

— Рад знакомству, мастер Верра, хотя вы преувеличиваете мои заслуги. Страну спас не я, а граждане, которые доблестно сражались за единство нации, — Охотник осекся, но никто не обратил внимание на оговорку. — Лучшие из этих патриотов были вооружены клинками ваших мастерских.

Валиант Верра чуть заметно поклонился.

— Слышать подобное от прославленного мечника — честь для меня и всех арабайских оружейников.

Мастер Верра вернулся на кровать. Охотник отметил неловкость движений и вспомнил об ударе ножа, полученном кузнецом три дня назад. Задушенный ассасин знал свое дело. Он просто недооценил нечеловеческую живучесть бритоголового арабайца.

— Дижон, барон Заклевский, — сухо представился смуглолицый красавец тридцати пяти-сорока лет. — Капитан Центральной Армии, командующий Лунной стражи города Арабая.

Рукопожатие барона оказалось судорожным и недолгим.

— Рад знакомству, милсдарь Заклевский. Насколько я понимаю, ваши предки получили баронство недавно? Интересуюсь не ради принижения заслуг благородного рода, а лишь потому, что знаю наперечет все старые фамилии Империи.

— Вы правы, Гвардеец, — поморщился капитан, и его красивое лицо обрело сходство с чертами хищной птицы. — Дворянство, а тем более баронство досталось нашей семье недавно. Во времена Разлома. Тилан Заклевский, мой прадед, служил простым лучником в Третьем спецподразделении Янтарной Дивизии, предписанной к Южной Армии. В Карбакийской Мясорубке Янтарная Дивизия держала паромную переправу на речке Корже. Командир и старшие офицеры были убиты. Воины запаниковали, но прадед взял на себя руководство и сумел навести порядок. Переправу, несмотря на яростные атаки солдат Шальной Девки, удалось удержать. Было выиграно время, и подоспевший Золотой Легион ударил в правый фланг Девкиной конницы, вынудив ее маршалов скомандовать отступление. Да что я рассказываю?! Вы ведь были в то время в Карбакии? Скажу лишь, что прошение о прадедовом дворянстве подал лично Командор Гвардии — великолепный Лидер. Император Людовико подписал указ. Так наша семья получила земельный надел в Верхнем Старполье, в те времена — сожженном. Дед и отец трусами не оказались и заслужили для Заклевских баронский герб. Я же, после стольких лет, проведенных в армии и на службе по охране порядка, увидел иной путь…

Барон замолчал, с вызовом глядя на старика в плаще-хамелеоне, хотя тот и не пытался оспаривать заслуги рода Заклевских.

Воспоминание о кровавом ужасе Карбакии вызвало сильнейший зуд в районе клейма. Охотник поскреб литеру и исподлобья глянул на Стеллиного внука. Юноша вздрогнул, однако взял себя в руки и представился, подражая тону старших товарищей:

— Карлес Чирроке, аспирант Арабайского Университета Медицинских Искусств, бакалавр хирургии.

Руки он не подал. Охотник не удивился. К вопросам чести бастарды, пусть даже и признанные, относились с повышенным вниманием. Хотя, в подобном поведении могло скрываться нечто иное.

— Счастлив знакомству, Карлес. Медицина — достойная уважения стезя. Даже для внука Черного Сокола…

— Вы хотели сказать, для шлюхиного сына?!

— Не хотел, — Охотник обругал себя за прямоту. — Если мои слова вас оскорбили — приношу извинения. Вашу бабушку я знаю с пеленок и всегда считал достойной женщиной, несмотря на ее специфический способ добывания монет. Скажу больше, будь судьба благосклоннее, я мог оказаться ее отцом…

Брови Карлеса Чирроке взлетели на середину лба.

— Что это значит, сударь?

— К моему глубочайшему сожалению уже ничего.

Карлес насупился. Шарманщик пил, остальные молчали, и Охотнику, несмотря на нелюбовь к риторическим упражнениям, пришлось солировать.

— Мастер Верра, милсдарь барон, доктор Чирроке. Я вижу, что попал в достойную компанию. Я бы снял пред вами шляпу, но, увы, предпочитаю не носить головные уборы…

— А вот я — ношу и с превеликим удовольствием снимаю! — расхохотался Шарманщик и проделал своим широкополым чудовищем сложную приветственную фигуру.

Собравшиеся не поддержали шутку. Барон Заклевский подергал острую бородку. Мастер Верра кашлянул. Карлес сидел напряженный и нахохлившийся, похожий на мокрого воробья.

— Как я уже сказал, — продолжил Охотник. — Знакомство с вами доставляет мне истинное удовольствие. Нам стоило встретиться в другое время и в менее напряженной обстановке. Однако, мы здесь. Наша гостеприимная хозяйка намекнула, что вы хотели о чем-то со мной побеседовать?

Заговорщики переглянулись.

— Не хочу тратить время на пустословие, скажу прямо, — начал Заклевский. — Мы предлагаем вам присоединиться к нашему… сообществу…

— Дижон хотел сказать, — поддержал соратника Валиант Верра. — Мы просим вас присоединиться к нашей борьбе.

Охотник покачал головой.

— Я бесспорно тронут оказанной честью, но сперва хотел бы узнать суть вашей… борьбы. Проникнуться идеей, если можно так выразиться.

Мастер Верра нахмурился.

— Стелла ничего вам не объяснила?

Охотник виновато улыбнулся.

— Кое-что, но, боюсь, этого недостаточно для принятия столь ответственного решения. Независимость, справедливость, свобода… Это просто слова, что отдают, в контексте происходящего, ароматом авантюризма и влекут за собой весомые неприятности. Проблемы даже, или беды. Больше конкретики, уважаемые. Мне нужны детали. Общая стратегия, тактические выкладки. Элементарный план действий, в конце концов. Из того, что мне пока известно, ваша затея — мероприятие безнадежное. А учитывая бурную деятельность Имперского Сыска и топот солдат Северной Армии — форменное самоубийство. Я незнаком с их командиром лично, но слухи рисуют герцога Леграно талантливым полководцем…

— Кровосос — талантливый полководец?! — взвился Карлес. — Да он просто мясник, бесчеловечный убийца! Скажите, сударь, какие сражения Рудольфо Мерри выиграл? Где проявил свой полководческий гений?

— Восстание корабельщиков в Восточной Усилии?

— Не стоит сравнивать битву с истреблением! — хмыкнул барон Заклевский. — В Усилии солдаты Кровососа убивали безоружных. В Усилии им противостояла неорганизованная толпа, не имеющая ни четкой цели, ни грамотного руководства…

— У вашего мероприятия имеется и то и другое? — перебил Охотник. — Чем ваше восстание отличается от усилийского бунта? Что вы способны противопоставить стальному кулаку Северной Армии? Если мне не изменяет память, в состав Северной входят и Серые меченосцы из полярного Рильска, и знаменитые Ниградские копейщики, и прославленная дивизия кирасиров — Дети Льда…

— В нашем распоряжении вся городская стража — Лунная и Солнечная, а это почти тысяча мечей, — начал перечислять Заклевский.

— За нас вольные граждане Арабая! — подхватил мастер-кузнец. — За нами жители Нурска и Экарта, Ирбита и Вердля, Хальмера и Байка…

— За нами каждый город и замок! — встрял Карлес. — За нами все население Улара! Мало?! За нами жители соседних провинций — Лории, Катара и герцогства Ливаро! За нас все те, кто стремится к свободе, кто желает сбросить с натруженных плеч гнет гиганта на гнилых ногах!

«Ты-то где натрудил свои плечи?!» — подумал Охотник, но смолчал.

Он почти видел энергию, срывающую с заговорщиков маски мнимого спокойствия. Почти видел рвущийся на волю хаос. Он с грустью понял, что оказался прав.

— Вдобавок к сказанному у нас есть Шарманщик, — подвел черту Валиант Верра.

— Воистину, как говорят обожаемые мною служители Творца, у них есть я! — со смехом подтвердил певец и запустил в стену очередную бутылку, едва не опрокинув последнее чудо изобретательской мысли.

— Я вас услышал, господа, — сказал Охотник тихо. — Но убежден, что лишь в последнем вы правы. Все помнят о Песенной Битве, я в том числе. Я видел, что сотворил концерт Шарма у берегов Ены. Я даже могу предположить, что чудо сработает повторно, уже в случае с уларскими повстанцами. Но в остальном — извольте! Вы говорите, с вами весь Улар, но даже в самом Арабае — сердце восстания я не увидел, не почувствовал того невидимого нерва, что живет в месте, готовом разгореться пламенем революции. Поверьте, я умею распознавать такие вещи. Но! Предположим, гипотетически и я мог ошибиться. Предположим, что вас поддерживает вся Провинция Улар. Предположим, что к моменту, когда Северная Армия встанет у стен Арабая, их будет ждать объединенное ополчение из Нурска, Ирбита, Вердля и прочих уларских городов. Ополчение, напичканное продуктами вашей идеологии, собранное и боеспособное, с грамотным командованием, знакомым с тактикой и стратегией ведения войны. Предположим даже, что оно, это добровольческое войско, нанесет поражение Северной. Думаю, о цене подобной победы упоминать не стоит? Но вот она случилась, эта грандиозная виктория, а дальше-то что? Ведь одно выигранное сражение — еще не победа в войне! Это начало пира, легкая закуска для некрепкого желудка! Что вы станете делать, когда на Улар, обескровленный боями с солдатами Рудольфо Мерри, обрушится вся мощь Тысячелетней Империи?! Когда наш законный Император Паоло Веселый самолично выступит во главе объединенного войска?!

Арабайцы, до того слушавшие его точно зачарованные, одновременно повскакивали и разразились бранью.

— Он не законный Император! — рычал Заклевский. — Хрустальный трон занят презренным бастардом! Плодом распутства и похоти!

— Паоло Веселый — ничтожество и байстрюк! — вторил барону юный Чирроке, уже позабывший о собственном происхождении.

К рассерженному хору присоединился Шарманщик, что клял почем зря не только Императора-бастарда, но и вороватого повара из трактира «Кабаний бок», а также некую Сильву по прозвищу Сосок, прошмандовку и курвину дочь.

Они еще долго кричали, а Охотник слушал, подперев кулаком подбородок ,и пытался вспомнить, где и при каких обстоятельствах видел схожую картину. Память никак не желала отдавать секретов.

Валиант Верра первым взял себя в руки.

— Сударь Охотник, вы знакомы с бродящими по Империи слухами? О том, что Император Паоло вовсе не сын своего отца, а его настоящий родитель — придворный шут по кличке Дурабас? О том что и отец Веселого — Энцио Задиристый совсем никакой не Корво, а самый натуральный Фалль, плод греховного союза герцога Марко Фалля, Первого Советника во времена Энцио II Ученого и супруги Ученого — императрицы Жульеты, в девичестве Меагорн?!

— Помедленнее, мастер Верра, — выставил ладони Охотник. — Вы меня совсем запутали в ваших Императорах, законных и незаконных, в императорских прозвищах и плодах их преступных связей.

— Побоку клички и незаконных детей! — Валиант Верра вытер вспотевшую макушку. — Суть не в том, уважаемый Гвардеец, что последним правомочным Императором Гардана был известный вам Энцио II Ученый. Династия исчерпала себе! Кровосмешение и браки близких родственников привели к вырождению царственной фамилии! Коронованные ничтожества и полоумные властелины с каплей крови Корво-Копьеносца в жилах привели Гардан к пропасти! Империя разваливается на куски, гниет самым натуральным образом! Шайтан побери, она умирает! Система существующей власти вычерпана до донышка! Древняя аристократия набивает карманы и не знает, чем бы занять себе от скуки, а трудовой люд изнемогает под бременем поборов и повинностей! Он устал от несправедливости, Охотник! Устал от бесправия, от хамства титулованных ничтожеств, прости Дижон…

— Не извиняйся, Валиант, — барон Заклевский положил руку на плечо разошедшегося оружейника. — Империя — вымирающий реликт. Закостенелый и жадный дракон, посаженный в клетку ритуалов и условностей. Каждый гражданин и патриот должен понимать, что только благодаря комплексу радикальных мер можно сохранить национальный костяк…

Заклевский говорил, а Охотник слушал, и разговор нравился ему все меньше и меньше. Он вздохнул, скребанул клеймо.

— Я понял вас, уважаемые. Все, о чем говорилось здесь, не ново. За прожитые годы мне довелось насмотреться всякого. Еще большее выпало услышать, но одно дело — видеть и слышать, а другое — верить и знать правду. Случалось, что очевидное на первый взгляд явление на поверку оказывалось совершеннейшей противоположностью. Я зарекся доверять даже собственным глазам и считаю полнейшей глупостью смотреть на оболочку, но не заглядывать в суть. Факты и только факты — таков мой принцип. Причем факты правдивые, а не высосанные из пальца горсткой радикалов-одиночек! Кучкой униженных и оскорбленных, недовольных государственной политикой и подбивающих косвенные доказательства мнимых преступлений в рамки некой однополярной теории!

Он умолк, наполнил бокал. Выпил. Происходящее потеряло смысл, и лишь необходимость в разговоре с Шарманщиком задерживала уход. Арабайские заговорщики глядели на него исподлобья, холодно и презрительно. Лишь певец не переживал! Он откопал где-то кобзу и теперь, приваливших к стене под похабной акварелью, лениво подергивал серебренную струну. Была ли эта кобза той самой, которую вручил певцу Людовико Старый, Охотник не знал, слабо разбираясь в предмете певческого искусства.

— Вам нужны факты? — наконец заговорил Заклевского. В голосе барона дребезжал металл. — Извольте! После Разлома прошло немногим менее пятидесяти лет. Пятидесяти! И сколько из них прожила Империя в мире? Один, самое большее два! Да и то первый из этих двух был занят…

«Прошло сорок девять лет», — уточнил про себя Охотник и бесцеремонно прервал:

— Не стоит говорить о Ловле в моем присутствии.

Фраза прозвучала монотонно и скучно, но Заклевский моментально умолк.

— Простите, сударь. Я заговорился.

— Извиняться не стоит, но воздержитесь, впредь, от подобных экскурсов.

Он кашлянул, поднялся, крепко прихватил рукав шарманщиковой куртки и отчетливо, выделяя каждую фразу ,сказал:

— Мне надо решить один вопрос. Вопрос серьезный. Решить прямо сейчас.

Не переставая бренчать, Шарманщик уставился на него слезящимися глазами. Удивительно, но он казался трезв, словно проглоченные галлоны вина были плодом иллюзорной магии. Он просто сказал:

— Начинай.

— Это конфиденциально.

— Говори. От этих людей у меня нет тайн. Ты ведь уже догадался, что я принимаю сторону Фронта?

Охотнику стало грустно. Показалось, будто его жестоко обманули, но старик знал, что чувство обмана тоже обман.

— Дело касается исключительно нас двоих, — сказал он и добавил. — Гвардейцев.

Арабайцы молчали. Слезы в глазах Шарманщика стали заметнее. Дергать струны он перестал.

— Эх, Охотник… Нет больше Гвардейцев! И Гвардии нет! Есть ты, я и слоняющийся неизвестно где Игрок. Погибла Гвардия! Скурвилась, сукина дочь, а мы давным-давно превратились в бесполезные развалины! Я пью и пою похабные песенки в кабаках и борделях. Игрок мается дурью и картами, а ты — скоро сойдешь с ума от серьезности и одиночества.

Певец взял протяжный аккорд. Чувство обмана сделалось сильней.

— Это не правда.

— Не лги себе, Охотник. Мы — ничтожества, что проиграли свою войну. Ты считаешь по-другому?! Не верю! Но эти люди, — Шарманщик обвел рукою троицу заговорщиков, — Эти парни пришли ко мне и предложили реванш. Убедили меня, что ошибки можно исправить. Дали мне возможность вновь заняться тем, что у меня неплохо получается. Заняться войной! Поможем повстанцам, Охт! Вместе, как раньше! Сразимся в последний раз! За то, во что мы верили! За что погибли наши братья…

— Наши братья сражались за Империю и Императора! — не удержался Охотник, чувствуя, как пальцы злости смыкаются на горле. — Ты и твои новые друзья предлагаете мне встать по другую сторону траншеи! Но чем они отличаются от нашего прежнего повелителя?! Чем эти трое лучше?! Не случится ли так, что, одержав победу и обретя желаемое, они не устроят второй Ловли?!

— Этого не будет! — вскочил Дижон Заклевский, но замолчал под тяжеленным взглядом желто-зеленых глаз.

— Помолчи, юноша! Я разговариваю с Гвардейцем. Пускай и бывшим. Пускай и таким,который забыл…

— Что ты несешь, Охотник! — ручейки слез перечертили лицо Шарманщика, но голос был ровен. — Я ничего не забыл!

— Правда?! Ты и впрямь ничего не забыл, но, тем не менее, предлагаешь одеть чужие доспехи и встать под вражеские боевые знамена?! Убивать и стараться чтоб тебя самого не убили?! Предлагаешь заново спасать, рисковать, жертвовать…

— Тебе нечем жертвовать, — жалко усмехнулся Шарманщик. — Разве тебе есть что терять? Разве ты не лишился всего?!

Одиночество и злость устраивали в душе Охотника дикие пляски.

— Ты прав. У меня ничего не осталось. Да у меня, шайтан побери, никогда ничего и не было! Лишь долг, засратая война да мои братья по Гвардии. Братья, которых я лишился по вине наших перетрусивших вожаков!

Арабайцы не вмешивались, напряженно слушали. По лицу Шарманщика струились слезы. Он выглядел уставшим и больше не пытался ухмыляться.

Охотник опрокинул в глотку полный бокал вина.

— Помнишь, как нас предали?! Вот здесь упоминали о Ловле, — он не смотрел на Заклевского, но почувствовал, как барон краснеет. — Ты помнишь Ловлю, Шарм? Конечно помнишь! А ты знаешь, что они, эти герои-ловчие, сделали с Лицедеем, Аналитиком или Любовником?! Не знаешь, ты был в те дни слишком пьян! А вот я вовсе не пил! Я видел и помню! Любовника сдала очередная бабенка, не знаю, как эту трахнутую суку звали! Сдала, предварительно опоив маковым зельем. Не простым, с ядовитыми добавками! Когда наш братишка очнулся, то был спеленат словно младенчик. Знаешь, как герои отобрали его жизнь?! Облили черным маслом и подожгли!!! Как он кричал, как кричал… Этот крик до сих пор звенит у меня в ушах... А знаешь, как погиб Лицедей? Длиннобородая скотина Калил поймал нашего актера на подмостках маленького театрика в Борено… Есть такой мелкий замок в Западной Усилии. Ты же помнишь, что Лицедей не мог и дня прожить без сцены? Знаешь, что шайка Длиннобородого сотворила с нашим Лицедеем? Они его обманули, прикинувшись участниками представления! Связали, словно по сценарию, а потом, уже по правде, крюками пробили ему кисти, предплечья, локти, ступни, голени… Вдели в крюки веревки и подняли нашего брата над сценой! Они пили самогон и дергали, дергали за эти веревки! Пили и хохотали!!! Кричали: «Ты любишь театр, Гвардеец? Любишь представления?! Так пляши! Пляши, куколка!» И он плясал на этих веревках, истекал кровью и плясал, словно живая марионетка, а из него брызгала кровь!!! А они дергали, пили и смеялись!!! А он дергался на этих шайтановых веревках…

Охотник замолк, задыхаясь от злости. Шарманщик хлюпал носом, стискивал тело кобзы, словно желая напитаться силами из деревянного тела инструмента. Заговорщики прикидывались глухонемыми. Последнее чудо техники дважды моргнуло и потускнело. Интимная краснота сделалась строже.

Охотник приобнял певца за плечи, указал на троицу арабайцев.

— Ты хочешь помогать этим людям, Шарм? Потомкам тех людей, что уничтожали нас?! Ты хочешь участвовать в их войне, мечтаешь взять реванш и победить, а после — строить для них справедливое государство? Создавать общество, с главенствующей моралью и этическое? Общество, свободное от порочного груза прошлого? Ты считаешь их способными на подобного рода преобразования?

— Думаю, да, — ответил Шарманщик неуверенно. — Как ты можешь кого-то обвинять, если даже не знаешь их планов?

Охотник паскудно усмехнулся.

— Прошу, я этого и добиваюсь! Пусть твои друзья расскажут о своих грандиозных задумках, — он проткнул арабайцев взглядом. — Извольте, господа! Быть может вам удастся убедить старого циника в благонаправленности ваших стремлений!

Заговорщики насупились. Слова походили на оскорбления, но троица разумно опустила грубость. Они помнили, какой человек находился перед ними. Невзирая на несомненное мужество, смертниками они не были.

— Победа над Северной Армией даст нам время. Его мы потратим на получение финансовой независимости, — начал непонятно откуда мастер Верра. — Рудники Уларских гор предоставят в распоряжение республики необходимое сырье. А уж оружейников, способных сотворить из руды качественные изделия, в Арабае предостаточно! И не только в Арабае! В Ирбите, Вердле или Хальмере куют отличное оружье. Это уларские города. Мы получим полный производственный цикл! Соседи, будь то Королевство Фария, Нитланд или сама Империя будут выстраиваться в очередь за нашей продукцией...

— Подожди, Валиант! — барон Заклевский глядел на Охотника с вызовом. — Главное заключается в другом. Управлять будущей Уларской Республикой станет народ! Понимаете, сударь, народ! Правителя мы будем выбирать посредством всеобщего голосования. Власть получат лучшие из лучших, единственной целью которых станет благополучие освобожденных людей и величие вольного государства…

«Я уже слышал подобное, — думал Охотник, привычно отгородившись от утопических витийствований за воспоминаниями. — Точно такие же слова, и я помню, где это происходило. Они звучали в подземном лабиринте города Элкстрима. Эти слова долетали до меня сквозь решетчатую дверь, а произносил их глава Лунного Братства — прекраснодушный мечтатель Генрих Колстер. Тот замечательный человек, по чьей вине погибли тысячи людей. Слова идеалиста, что утопил в крови три имперские провинции — Элк, Лорию и родной для этой троицы Улар. Магистр Колстер тоже говорил об умирающей Империи, о выродившемся дворянстве и необходимости отдать власть в руки народа. Естественно, под чутким руководством высших иерархов Лунного Братства. Эти трое — идейные потомки Колстера и его ближайшего окружения, в которое входил и Курам Зуль — кровавый генерал Серебряных беретов, палач и изувер, изобретатель девятихвостой плети и плоскогубых щипцов для вырывания ногтей. Тот самый Курам Зуль, что во время Элкстримского Побоища повис на копье родного деда одного из этих парней…»

Он ощутил тоску и боль. С треском лопались пьедесталы павших героев. Осквернялась память, а бесчувственный ветер забвения распылял прах погибших защитников Империи. Ложь подменяла правду, а он презирал ложь.

— Демократическая республика Улар, — в голосе старика звучала насмешка. — Завораживающие слова. И невероятные. Современное гражданское общество не готово к самостоятельному управлению страной. Быть может в будущем, лет через… много, но только не сейчас. Не те люди, не то воспитание да и мораль — не та…

— Вам это кажется смешным?! — вскочил Карлес, но тяжелая ладонь мастера-кузнеца осадила порывистого доктора. Молодой Чирроке гневно взглянул на старшего товарища, но подчинился и остался сопеть на краю кровати.

— Нет, юноша, — тоска жгла Охотнику душу. — Мне это кажется печальным, но не смешным. Мне это кажется несправедливым, но отнюдь не смешным. Мне это кажется подлым, но только не смешным.

— В тебе говорят обида и злость…, — начал Шарманщик, но умолк, встретившись с желто-зелеными глазами Охотника.

— Да, Шарм! Да!!! Во мне говорит злость. Шайтан побери, да она кричит во мне! Орет и ругается, как пьяная, сифилитичная шлюха!!! И не злость это, а ненависть! Я ненавижу эту треклятую Империю! Пусть сгорит она в пламени пожаров, пусть насосется собственной крови и оттрахает сама себя в задницу! Я и пальцем не пошевелю! Одному Творцу известно, почему я не начал мстить. Почему не помчался мстить за наших братьев, погибших от подлости людей, которых ты предлагаешь мне поддержать! За которыми предлагаешь идти, в чьей утопической авантюре предлагаешь участвовать…

Он не удержался и сплюнул на шикарный ковер. Интимная краснота окрасила плевок всеми оттенками крови.

— Помнишь Мозаичный зал Цитадели?! Энцио II и ту благородную шваль, что отводила от нас свои взгляды?! Думаешь, они испытывали стыд?! Раскаивались?! Трижды нет!!! Эти люди просто боялись! Последних, полуживых Гвардейцев! Они бы с радостью нас уничтожили, но страх не давал этого сделать! А Энцио Ученый?! Думаешь, он лучше остальных?! Считаешь — он наш освободитель?! Нет!!! Император Энцио — глупец! Глупец, не представлявший ,каким образом использовать наши таланты! Глупец, которому мы спасли жизнь! Подарили корону Гардана, а взамен получили пинок под зад!

Охотник перевел дыхание.

— Хочешь расскажу, как убили Шпиона? Туповатые герои-воины не могли даже напасть на его след! Тогда за дело принялись маги. Сказать, кем они были? Предателями и смутьянами, мерзавцами из Лунного Братства! Помнишь эту замечательную организацию из славного города Элкстрима?! Так это были они! Их — бунтовщиков и коронных преступников выпустили из тюрем ради поимки Шпиона — признанного героя Разлома…

Он замолчал,задыхаясь от злости. Шарманщик плакал, полностью соответствуя прозвищу, подаренному куртизанками Стеллы.

— Мы жертвовали собою ради Империи, — голос Охотника хрипел. — Мы бросили девять жизней на алтарь жестокого бога, но бог посмеялся над нами! Мы принесли в жертву девятерых братьев, а взамен получили изгнание и свободу. Но что такое свобода?! Зачем нам свобода, ведь наш бог оказался предателем! Мы потеряли все, хотя ничего и не имели. Кто мы теперь?! Легенды, старики, пустышки?! Мы никто! Мы потеряли смысл жизни и не знаем правды. Не знаем, кто мы такие, не знаем нашего прошлого, настоящего и будущего. Мы не знаем себя! Я пришел за тобою, Шарм. Вместе мы сможем узнать. Понять, кто мы — Императорские Гвардейцы --есть на самом деле. Мы пойдем за тайной нашего прошлого и соберем историю нашей жизни. Ты со мной или с ними?

Его крючковатый палец поочередно указывал на заговорщиков. Шарманщик выглядел растерянным. Чувства арабайцев никого кроме них не интересовали.

— Я не понимаю тебя, Ох, — сказал наконец певец. — Совсем не понимаю. Ты наговорил кучу неприятных вещей. Тех самых, о которых я пытаюсь забыть, но так ничего и не понял из твоей болтовни.

— Сперва ответь мне, любезный брат, как тебя зовут?

— Ты сбрендил, Охотник?! — вскинулся Шарманщик. — Ты издеваешься?! От кого от кого, а от тебя не ожидал такого!

Охотник улыбнулся.

— И все же, ответь.

— Ну-уу… Шарманщик.

— Вот то-то и оно! Шарманщик! А как твое настоящее имя? Не прозвище, не кличка, а имя, которым наделили тебя при рождении мать и отец? Да, кем, говоришь, были твои родители?

Шарманщик задумался, растеряно хлопал глазами. Охотник отлично представлял состояние певца. Простые, понятные любому человеку вопросы оказывались для бывших Гвардейцев хитроумными загадками. В тот день, когда вопросы задавались ему самому, он был шокирован их простотой и… неразрешимостью.

— Я не знаю, — пробормотал наконец Шарманщик. — Никогда не думал об этом…

— Вот видишь! До определенного момента и я не думал! Никто из нас не думал на эти темы! Если мы спросим Игрока, он подтвердит.

— Я все равно не понимаю, — Шарм больше не ныл.

Охотник выдержал паузу.

— А хотел бы?

— Не знаю, я никогда…

— Никогда не задумывался над тем, откуда мы явились в Империю? Каким образом очутились у подножия трона? Как вышло, что каждый из нас стал гениальным специалистом в определенной области? Откуда ты, например, знаешь столько песен? Все песни нашего мира! Умеешь играть на всех существующих музыкальных инструментах, вплоть до костяных расчесок и ветров из собственной задницы?!

— Мы же где-то обучались…

— Обучались?! Скажи, пожалуйста! И где та замечательная школа? А куда подевались прочие выпускники этого заведения? Ты хоть одного, кроме Гвардейцев, встречал?

— Ну, я…

— И я не видел, а знаешь почему? Мы — единственные! Понимаешь, сопливый пьяница!

— Но-но, прошу без оскорблений! — откликнулся Шарманщик зло.

И это было хорошо. Он оживал, сбрасывал апатичные одежды. Превращался в прежнего Шарма, язвительного и острого. Охотник склонил голову, пряча улыбку.

— Прости, погорячился. Скажи лучше, сколько тебе исполнилось годков?

— Э-ээ-э, — задумался певец, стискивая гриф любимой кобзы. — Точно не помню, но много…

— Вот и я не помню! А тебе известно о том, что я наблюдал нашу гостеприимную Стеллу еще в те времена, когда она была крошечной девочкой и сикалась в пеленки? Это кажется невероятным, но в те годы у нее еще не выросли знаменитые шестиразмерные сиськи! А сколько лет нашей Стелле сегодня? Семьдесят? Больше? Так ведь в те времена я был уже немолодым и навидавшимся всякого воином. Наша первая встреча состоялась на шестом году Разлома… Понимаешь?

— Э-ээ, да, то есть, нет. Я запутался…

— И тебе это кажется нормальным?

— Что именно?

— Нормально ли обстоятельство, что тебя загоняет в тупик подобная мелочь?

— Нет, но ведь я уже говорил тебе, что никогда об этом не задумывался…

— Но почему не задумывался? Не хотел или не мог? А быть может нечто намеренно не давало тебе этого сделать?

Неожиданно Шарманщик дернул кобзу за струну и улыбнулся со своим обычным ехидством.

— Давай, мудрила, выкладывай! Не тяни кошака за яйца! Неужели тебе не совестно измываться над старым, больным человеком?! Уверен, ты отыскал что-то конкретное. Ты — зануднейший из всех занудных зануд, но находить следы умел всегда.

Охотник хмыкнул. Такой Шарманщик ему нравился больше.

— Три недели назад я повстречал одного человека. Вернее, он повстречал меня. Не представляю каким образом, но этот человек проник в одно из моих степных убежишь. Мы разговорились и…

***

Охотник порядком вымотался. Весь день он гонялся за винторогой газелью и лишь к закату настиг не в меру резвую живность. К этому моменту на небе вылупилась пара миллионов звезд, а на его ногах лопнула пара мозолей. Воздух заметно посвежел, сделался колким и звонким. Обитатели Дикой Степи готовились ко встрече с ночью.

Отпилив у несчастной жертвы рога, вырезав печень и малую часть надпочечника, он, уставший и основательно продрогший, к полуночи добрался до Северного Убежища. До Убежища Западного было значительно ближе, но Охотник предпочитал не задерживаться в одном из становищ подолгу, скрупулезно исполняя предписания тактики смены позиций. Необходимости в маневрах не существовало, но он был стар и не собирался менять устоявшиеся привычки.

Северное Убежище приветствовало хозяина темнотой, запахами трав, пыли и запустения. Где-то за толщей земли трудился неугомонный крот. По шероховатым стенам шелестели лапки пауков-безымянников. Было мрачно и сыро.

Свалив трофеи на скособоченный столик, Охотник открыл потайную задвижку. Затхлый воздух моментально пришел в движение, рванулся в обе стороны. Старик почувствовал на лице его мягкие прикосновения и удовлетворенно кивнул. Достал огниво и ловко запалил лучину, что торчала из ржавого держака прямо над входом. Крохотный огонек задрожал, разгорелся. По стенам, полу и потолку заплясали худощавые тени, высветили маленькую «прихожую», перетекающую через узкий коридор в «гостиную». Дальняя комната — «спальня» по-прежнему тонула в черноте подземелья.

В перечне вечерних планов значились еда и сон, но Охотник не сидел на бархатном поводке желаний. Этой ночью солнце поворачивало в сторону зимы, а это означало, что ночью его ждет работа с травами. Согласно авторитетному фолианту «Большой справочник лекаря», приготовленные в ночь солнцестояния целебные травы станут вдвое целебнее. Спорить с «Большим справочником» Охотник не решался.

Он сбросил провонявшие потом штаны, рубаху и незаменимый плащ-хамелеон. В бочке оказалась вода, порядком заплесневелая, но старик с удовольствием смыл пыль и грязь. Мылся он прямо в прихожей, но вода не заливала утрамбованный, глиняный пол, а покорно исчезала через сложную систему стоков.

Закончив помывку, Охотник обтерся грубым полотенцем и с интересом понаблюдал за удивительным процессом исчезновения. В какой раз он с благодарностью вспомнил молодого инженера Килея Кида из крепости Нор-Строг. Шестьдесят два года назад в этой западной крепостишке Охотник, а вместе с ним — девяносто пять несчастных, одним из которых был пленный фарийский инженер Кид, просидели три полных месяца, замкнутые в кольцо вояками мятежного барона Адриано Ригго. Спустя три месяца солдаты барона оказались разбиты, а сам высокородный олух четвертован. Имперские войска заняли крепость. Охотник вновь оказался в рядах Западной Армии, а заодно — пополнил копилку личных знаний парочкой инженерных трюков… Годы спустя он воспроизвел одну из задумок башковитого фарийца в своих степных Убежищах…

Безжалостно наступая на лопнувшие мозоли, Охотник прошел в «гостиную». За время его отсутствия аскетичная комната не изменилась. Почти все пространство главной залы Северного Убежища занимали травы. Травы висели на потолке, лежали на широком столе, двух грубых стульях и атласном диванчике. Травы оккупировали вешалки, разнообразные крючочки и многочисленные полочки.

Травяные запахи смешивались с запахами земли и пыли, забивали ноздри и мутили сознание. Охотник, дабы поскорее приступить к инвентаризации пахучего гербария, запалил еще одну лучину. Стало светлее, но совершенно некстати в животе проснулся зверь по прозвищу Голод. Прирученный живоглот почувствовал дом и решил напомнить о своем существовании. Старик хлопнул по животу, но зверь и не думал униматься. Наоборот! Тварюга выпустила зубы, и в животе подозрительно заурчало.

Проблема решилась так же быстро, как и возникла. В кладовой отыскалось вяленное антилопье мясо, дикий чеснок и соленые сухари. Голод встретил находку обильной слюной. Охотник вздохнул, сглотнул и покорился воле негодяя.

Около обложенного кирпичами камелька нашлась кучка дров. Старик уселся на корточки, высек огонь. Оранжево-красный лепесток благополучно управился со щепой, подрос. Охотник подбросил в каминчик пару тонких полешек. Огонь жадно набросился на деревянное лакомство. Охотник протянул руки к пламени и улыбнулся…

Тихо потрескивали дровишки. В закопченной кастрюльке закипал ароматный настой из мяты, корня женьшеня и листьев черной смородины. Голод блаженно спал, заваленный сухарями, чесноком и мясом, предварительно разогретом на железном листе. Убежище наполняло тепло, а вместе с ним та невидимая и необъяснимая субстанция под названием «домашний уют».

Охотник прихлебывал горячий настой, чувствуя в этот миг умиротворение и покой. Он сидел прямо на полу, на лохматом одеяле из шкур степных волков. Измотанное погоней тело наслаждалось отдыхом. По измотанной временем душе растекалась печаль. Травяной дух кружил голову, но это было приятное кружение, приносящее радость. Охотник полной грудью вдыхал эту радость, и ему становилось еще печальнее, но хорошо. В отличии от горя, печаль ассоциировалась для него с чем-то положительным. Со счастьем, но счастьем неправильным.

Запахи вызывали благодушие и пробуждали ностальгию. Охотник вдыхал ароматы, различая чабрец и длиннохвост, шиповник и драконис, подорожник и куравель. Эти запахи он знал наизусть. Они были родными, точно запахи собственных детей, которых Охотник никогда не имел. Или любимой женщины, которую он потерял давным-давно…

Старик поморщился. Разрыв с Амели произошел десятилетия назад, но память не отпускала, не хотела избавить сердце от ненужного груза преданной любви. Охотник поскреб выжженную на груди литеру «Б» и сделал глоток отвара…

Главенствуя над прочими ароматами, отдельным потоком шел непередаваемый запах редкой травы Мор. Согласно «Большому справочнику лекаря»» трава Мор избавляла от тридцати трех болезней, в числе которых значились простуда, насморк, геморрой, воспаление среднего уха, катаракта, запор, чахотка, расстройство и многое-многое другое. Охотник не представлял, каким образом одна и та же трава спасает от поноса и запора, но старательно добывал это неказистое на вид растеньице. Жадные торговцы из Арабая, Элкстрима или Дар-Катара давали за Мор хорошую цену.

Он подцепил одну из веточек, оглядел и понюхал. Трава Мор пахла грязью, содой, цитрусовыми и кучей других природных явлений, но сегодня старик с удивлением ощутил нехарактерную примесь. Этой примеси никак не могло быть, но, тем не менее, она существовала…

Это был запах табака… Аромат хорошего адларского табака!

Охотник еще раз нюхнул дорогостоящее растеньице, но тут же отложил обратно. Табачный аромат Мору не принадлежал. Запах выплывал из дальней комнаты — «спальни», что по-прежнему утопала во тьме. Кто-то курил в его «спальне» адларский табак! Кто-то неизвестный проник в его Убежище!!! Факт удивительный, ведь за четыре десятилетия, прожитые Охотником в Дикой Степи, вторжение случилось впервые.

Он неслышно поднялся. Ловко, дабы не спугнуть незваных гостей, подхватил надежный посох и бесшумно двинулся к табачному источнику. Охотник не испытывал страха или волнения, однако загадочное проникновение будило то чувство, что так редко встречается на скучном стариковском пути. Ему было любопытно.

В очаге потрескивали полешки. Сердце билось ровно и мощно, сливалось с дыханием, подчинялось разуму. В этот миг Охотник был подобен механизму, эдакой боевой субстанции, готовой встретиться с любой формой опасности.

Медленно, шаг за шагом он пересек «гостиную», заглянул, вошел в черноту «спальни», и в этот миг дальняя комната… вспыхнула! Расцвела слепяще-ярко, взрывоподобно, стирая краски белоснежным ластиком в руках неведомого живописца! Старик инстинктивно зажмурился, но почти тут же раскрыл глаза. В унисон с раскрытием угас и свет, уменьшившись до состояния факельной залы.

В единственном кресле, в ворохе звериных шкур и мягких подушек сидел человек. Длинный плащ с капюшоном, раскрашенный в черно-красную клетку, скрывал пол и лицо сидящего. Однако широкие плечи и массивная грудная клетка не давали усомниться: незнакомец был мужчиной и не являлся слабаком. Клетчатый человек перелистывал потрепанный томик стихов Диксла Вугаро и курил пеньковую трубку на длинном чубуке из дикой черешни.

— Здравствуй, Охотник, — приветствовал он хозяина, не отрываясь от книги. Голос клетчатого звучал странно, но старик не смог с ходу понять причину. — Кто бы мог заподозрить тебя в увлечении сонетами мэтра Вугаро!

За то малое время, пока курильщик говорил, Охотник успел оценить обстановку. Он пришел к выводу, что незнакомец не собирается нападать. По крайней мере, прямо сейчас. Световая вспышка являлась творением его рук и была идеальным прикрытием для атаки. Однако атака не состоялась. Незваный гость преследовал другие цели, и стоило их сперва определить.

— Откуда ты меня знаешь? — спросил Охотник, старательно скрывая заинтересованность.

— Откуда? Х-ммм… Любопытный вопрос, — голос курильщика прозвучал на октаву ниже. — Скажем так, я действительно знаю, кто ты такой. А вот знаешь ли это ты?

Окончание фразы было произнесено рокочущим басом. Охотник был заинтригован, ведь начало звучало в диапазоне тенора.

— Шутишь, дядя? — он придвинул стул и уселся, зажав посох между колен.

— Отнюдь. Разве я похож на шутника? — все еще не глядя произнес незнакомец великолепным сопрано.

Он глубоко затянулся, выпустил в пол струю дыма и, наконец, соизволил оторвать голову от книжки.

Будь Охотник не столь опытен, он бы непременно удивился. Очень сильно. У незнакомца отсутствовало лицо. Вернее, лицо было, но надежно пряталось под изящной зеркальной маской, в которой отражалось окружающее пространство и… что-то еще… Что-то неуловимое, недоступное и непонятное. Что-то необъяснимое, ужасное, но чарующе-приятное… Из-под маски виднелись тонкие, бледные губы, а еще — разноцветные глаза. В правом — играло безмятежной лазурью море, в левом — горел черным холодом бездонный мрак. Губы тоже не были обычными — правый уголок недовольно опускался вниз, а левый — ехидно задирался к потолку. Так могли выглядеть театральные маски комедии и драмы, слитые в единое целое.

Охотник пожал плечами.

— Может и не похож, но, шайтан тебя знает, а я вижу впервые.

Клетчатый улыбнулся. При этом уголки его странных губ еще сильнее рванули в разные стороны.

— Достойный ответ.

Разноцветные глаза впились в лицо старика. Это походило на укусы насекомых, но Охотник выдержал взгляд.

— Отнюдь.

— Скромность украшает?!

Укусы стали острее, но Охотник терпел.

— Не всегда и не всех, — он старался говорить спокойно. — И не во всем.

— Снова в точку! — клетчатый моргнул и наконец отвел взгляд. Он неуместно хихикнул, отложил книгу и дважды хлопнул в ладоши. Охотнику показалось, что он слышит звук бьющихся друг в друга металла и дерева. — Знаешь, ты очень неплохо держишься! Для большинства существ встреча со мной оборачивалась нервным срывом!

Он вновь хихикнул, после чего расхохотался уже в полным голос. Подобным образом могла смеяться компания пьяных сумасшедших.

— Выходит, я не из большинства. — Охотника ждали травы, и, хотя гость вызывал живейший интерес, он не намеревался менять намеченные планы. — У тебя ко мне конкретное дело или ты зашел просто поболтать?

— Я хочу твоего травяного настоя! — голос клетчатого напоминал голос капризной девчонки. — Чем не конкретное дело?! Кстати, меня зовут Эдвард.

Представился он голосом пожилого мужчины.

Охотник не стал возражать. Вышел и вскоре вернулся с двумя кружками дымящего отвара. Кружку гостя он поставил на столик около кресла, из своей медленно отхлебнул. Клетчатый с недоумением глянул на напиток, словно его потребовал кто-то другой.

Он выпустил дымную струю и произнес со скукой:

— Мы здесь упоминали конкретику. Так вот, слушай. Я знаю, что в последнее время ты не находишь себе места. Не надо отрицать, это правда. Так вот, я знаю, что именно тебя гнетет. Так вот, я знаю, что в точности ты ищешь. Вопросы. Я подскажу. Дальше вот что. Я знаю, что ты начнешь искать после вопросов. Ответы. Я подскажу, где их можно отыскать. Тебе понятно мое дело или выразиться конкретнее?

— Дело понятно, — Охотник подул на дымящийся настой. — Непонятна твоя осведомленность моими поисками места, по твоим словам — безрезультатными.

— Я следил, — по-девчоночьи хихикнул курильщик и шумно затянулся. — Я подсматривал, и другие подсматривали тоже. Я им приказал, а они повиновались. Не могли мне отказать, ведь я отдал приказ…

Клетчатый оборвал фразу и уставился куда-то в пространство, точно сказанная нелепица давала исчерпывающее объяснение. Охотник ждал. Ему было интересно, но думал он почему-то о травах. И об Амели.

— Это было первое, — продолжил Эдвард спустя минуту. — Время пришло, и явление настало. Что-то кончилось, и что-то началось. Кто-то умер, но кто-то воскрес. День воспоминаний близок, но те, кто должен вспомнить, не знают пути. Я же путь знаю. Я помогу этим незнайкам. Это было второе.

Охотник слушал бред клетчатого Эдварда, что звучал одновременно во всех тональностях, и понимал: перед ним сумасшедший. Но сумасшедший могущественный, и пределы этого могущества не поддавались пониманию бывшего Гвардейца.

Разноцветные глаза вновь впились в Охотника. Черный глаз смеялся, голубой полыхал гневом. Насекомые жалили.

— Не все, что кажется ненормальным, подобным является, — теперь голос клетчатого звучал ровно и как-то по-мужски. — Далеко не все! Разве ты можешь давать оценку событию, не имея даже малейшего представления о самом факте его существования? Не возвышай себя и не принижай других! Не суди по себе и по себе же не отмеряй. Поверь моему слову, ты вовсе не мерило…

Эдвард неглядя взял кружку, одним махом выпил содержимое и продолжил все тем же ровным мужским баритоном:

— Как твое имя, Охотник? Как твое настоящее имя?

Неожиданный вопрос невольно заставил задуматься и… Он оказался бессилен отыскать ответ, неожиданно поняв, что не знает собственного имени!

Эдвард ухмылялся и курил. Выдуваемые клетчатым кольца деформировались, принимали самые причудливые очертания и формы. Сердца, щиты, колеса… Обычные, но какие-то чужие, словно рожденные в другом мире, под светом других звезд. Охотник наблюдал дымные метаморфозы и молчал. Силился отыскать ответ, но разум моментально увязал в чем-то густом, темном и бесформенном. Вновь появилась печаль, но не приятная и добрая, а холодная и обреченная. Наверное, так чувствует себя сильный зверь, попавший в капкан и понимающий, что выхода нет…

— Я не могу тебе ответить, — сказал наконец Охотник.

— Ну еще бы! — нагло расхохотался клетчатый и выпустил струю дыма прямо в лицо бывшего Гвардейца. — Не можешь ответить на такой простой вопрос, а берешься судить о вменяемости или здравомыслии окружающих!

Охотник хотел возразить, но Безликий Эдвард остановил его взмахом руки и сам начал задавать новые вопросы:

— Кто ты? Откуда? Зачем? Почему? Когда?

Вопросы сыпались подобно гороху из рваного мешка нерадивого пахаря. Они глушили, загоняли в тупик, но вместе с этим Охотник чувствовал, как в его сознании раскрываются тяжелые, доселе невидимые и незнакомые двери. Это походило на гипноз, которым однажды его пытались переманить на свою сторону черные колдуны Ордена Полумесяца. У тех колдунов ничего не вышло, но сейчас старик чувствовал, как загадочное нечто подчиняет себе его волю. Это страшило, и старик хотел уже напасть на курильщика, но в этот же самый миг Эдвард замолчал и убрал взгляд. Он затянулся и выпустил аккуратное сизое кольцо. Самое обыкновенное. Было похоже, что воля бывшего Гвардейца его не интересовала.

— Это было третье, — голос клетчатого наполняла печаль. Он говорил, как умудренный сединами старец. — Ты спросишь сейчас, что я попрошу за услугу? Ни-че-го. Считай это подарком. Считай, что ты и твои братья мне симпатичны. Ты спросишь сейчас, почему? И это будет очередным вопросом ,на который следует найти ответ. Где именно найти? Я подскажу.

Охотник молчал. Он был взволнован и даже не заметил, как упал посох, а недопитый отвар остыл. Он чувствовал себя нашалившим ребенком, которого добродушная нянька не стала наказывать за неясную провинность. Однако, могла.

— Что нужно сделать? — спросил он наконец, поражаясь робости собственного голоса. Сколько он себя помнил, робость не числилась в ряду его личных качеств. До этого момента.

— Все просто. Следует найти твоих выживших братьев из Императорской Гвардии. Сейчас ты спросишь, где, поэтому отвечаю заранее. Шарманщик в Арабае, прижился у Стеллы Ларнэ, дочери твоей Амели. Он пьет, поет и плачет. Плачет, поет и пьет. Ему плохо. Понимаешь меня? Ему очень плохо...

Это звучало так проникновенно, что Охотник почти почувствовал боль Шарманщика, которого не видел уже три десятилетия.

Эдвард затянулся. Неизвестно как, но табак в его трубке заканчиваться явно не собирался.

— Твой второй брат — грубый наглец Игрок не сидит на одном месте. Скучать он не скучает, плакать не намерен, но жизнь его еще непригляднее жизни певца. Вдаваться в подробности не буду, сам увидишь. Кстати, в настоящее время за ним следят профессиональные убийцы. Их наниматель — один опасный мерзавец с деньгам и возможностями. Твой веселый братишка облегчил его карманы на кругленькую золотую сумму! Хотя, что с него взять, в этом весь Игрок. Где он в точности прячется, сказать не могу. Однако, по сообщению моих агентов, он до сих пор находиться в Гонтском краю. Скорее всего в самой столице, в Гонте.

Эдвард замолчал. В его руках вновь оказался томик стихов. Он медленно перелистывал страницы, совершенно не обращая внимания на Охотника. Создавалось впечатление, что лишь поэзия важна.

— Хорошо, вот я нашел их, и что дальше?

Клетчатый поднял голову. В разноцветных глазах отразилось недоумение, словно он уже отвечал на этот вопрос.

— Дальше? Собирать вещички и двигаться в Храм! В Храме вы отыщете все. Вы зададите вопросы и получите ответы. Вы узнаете правду, но только если будете вместе. Вы узнаете прошлое и будущее. Вы наконец-то поймете, что такое свобода…

Охотник хотел спросить еще, но Эдвард как-то странно дернулся. Вспыхнуло. Старик ослеп.

Через минуту, когда пелена развеялась, а Охотник обрел способность видеть, на кресле никого не оказалось. На том месте, где сидел курильщик Эдвард, мирно лежало два предмета. Пожелтевший свиток, перемотанный тонкой веревочкой, и овальный амулет из сине-черного металла.

Охотник поспешно развернул свиток. Он ожидал увидеть нечто особенное, однако это была лишь карта. Очень старая, но весьма подробная географическая карта Гарданской Империи, составленная картографом Марко Чирукке четыреста тридцать шесть лет назад. На ней, на территории Восточного округа, в районе диких усилийских лесов, стоял красный крестик. Других изменений в карту не вносили. Похоже, Эдвард посчитал красную метку достаточным ориентиром.

Охотник отложил карту и потянулся за амулетом. Пальцы дотронулись до сине-черной поверхности, которая на ощупь оказалась одновременно горячей и ледяной. Охотник вгляделся в овал и вздрогнул. С амулета смотрело изображение двух театральных масок, слитых в единое, грустно-улыбчивое лицо…

***

— Вот так, друг мой, — закончил рассказ Охотник. — Прежде чем приехать в Арабай, я долгое время размышлял. Вспоминал, анализировал и… не смог отыскать ответы! Всякий раз, возвращаясь к тому странному разговору, я попадал в ловушку! Курильщик-Эдвард был прав во всем! Но кто он такой, этот Эдвард? Кто этот клетчатый, говорящий разными голосами? Откуда он знает о нас? Откуда он знает так много, в то время, как мы сами не знаем ничего! Прошлое, настоящее, будущее… Свобода и воля, наша служба и судьба… Везде пустота! Вопросы без ответов. Простые вопросы, которые нельзя задавать! Но, шайтан побери, я хочу задавать вопросы и имею право на ответы!

Молчащий до этого момента Шарманщик громко шмыгнул носом, часто-часто заморгал и… расхохотался. Безудержно и истерично, так, что смех переломил его пополам. Шарманщик колотил себя по коленям, а из пьяных глаз певца бежали слезы.

— Ну, Охотник! — выдохнул он наконец. — Ну ты и гаденыш! Я, осел, развесил уши и почти поверил в этот бред! Знаешь, брат, тебе следует заняться лицедейством. С такими талантами можно сколотить неплохую деньгу!

Арабайцы робко заулыбались.

— Это не бред, — Охотник почувствовал себя дурак. — Это не сказка, и я не спятил.

Он достал из кармана амулет. Подул на синевато-черную поверхность, очищая от невидимой пыли, и протянул певцу.

— Убедись.

Шарманщик, все еще улыбаясь, взял вещицу. Тонкие пальцы погладили сдвоенную маску.

— Действительно, теплая и ледяная, — сказал он задумчиво. — Ответь мне, брат, сколько монет содрал с тебя пройдоха-торговец? Ведь ты купил эту чудесную безделушку здесь, в Арабае?

Он хохотнул, заговорщики поддержали.

Охотник вырвал амулет из рук певца, убрал за пазуху. Спрятанная вещица грела и холодила даже сквозь карман.

— Отнесись к моим словам серьезно, — он поднялся. — Если передумаешь, я жду тебя завтра в десять утра около Бродяжьих ворот. Ждать буду в течении получаса.

Он поправил застежки плаща и повернулся к арабайцам.

— Господа, я искренне желаю вашему мероприятию успеха, но ничем не могу помочь. Услышанное мной сегодня здесь же и останется. Обещаю никоим образом вам не вредить. Слово чести.

Арабайцы переглянулись. Жизнь неоднократно доказывала, что обещания и клятвы не более чем пустые слова. Однако, этот случай был особым, а человек, их произносящий, не самый обыкновенный.

— Вам можно верить, — ответил за всех мастер Верра. — Жаль, мы не убедили вас присоединиться к восстанию. Тем не менее был рад повстречать живую легенду. Не знаю, как вам до сих пор это удается. По самым приблизительным подсчетам вам должно исполниться…

— Мастер Верра, — грубо перебил Охотник. — Оставим мой возраст в покое.

— Извините, если затронутая тема для вас болезненна.

— Пустое.

Шарманщик хотел что-то сказать, но Охотник отрицательно качнул головой. В душе горчило. Всякий раз, завершая какое-либо дело, он подводил итог. Данная встреча представала провалом. Она оставила неприятный осадок, но старик не отбрасывал надежды на благоразумие Шарма. Хотя более следовало уповать на любопытство певца и неуемность творческой натуры. Охотник знал, что скоро получит ответ.

— Очень тебя прошу, подумай, — бросил он через плечо и шагнул к выходу.

И тут в дверь постучали. Раз-два-раз. Раз-два. Раз-два… Секундная тишина, а затем лязг металла и крик, переходящий в стон. Заговорщики, словно подброшенные невидимыми пружинами, вскочили с кровати. Шарманщик перекинул кобзу через плечо и метнулся вглубь комнаты. Охотник понял: что-то пошло неправильно. Крики и лязг смолкли, но уже через мгновение раздался оглушительный треск. Нечто тяжелое и основательно большое с грохотом обрушилось на клепаное дерево.

— Облава! — тонко вскрикнул Карлес. В голосе слышалась паника. Было похоже, что к такому повороту внук Черного Сокола не был готов.

Нервы мастера Верра оказались покрепче. Оружейник глухо зарычал и без видимых усилий поднял столик. На ковер повались остатки вечеринки. Кузнец попытался забаррикадировать проход, но в этом момент одна из досок лопнула. Верра отшатнулся и упал. Стол навалился сверху, придавил руку. От двери посыпались щепки. Через образовавшийся пролом хлынул поток желтоватого света. Оторванная металлическая заклепка со свистом воткнулась в стену. Показалось круглое, безусое лицо с бешенными глазами. Охотник кинул в него рюмку. Звон, крик боли. Лицо исчезло. Удары в дверь стали чаще. Щепки и заклепки проносились в опасной близости от участников тайного разговора. Одна из них попала в Карлеса. Чирроке взвизгнул, прижимая руки к окровавленной щеке, и вжался в стену. Удары следовали один за другим. Дверь разваливалась. Было ясно, что дубовая преграда не удержит нападавших надолго.

От недавнего опьянения не осталось и следа. Охотник чувствовал себя трезвым и удивительно бодрым. Привычный к сражениям мозг судорожно искал выход из ситуации.

В этот миг на плечо упала жесткая рука. Охотник развернулся и встретился с глазами барона Заклевского, еще больше похожего на хищную птицу.

— Предатель! — прошипел тот с ненавистью. — Я не верил тебе с самого начала! Это ты привел их!

— Кого их? — спросил Охотник, но не получил ответа. Вместо этого в руке Заклевского появился короткий меч. Чудо изобретательной мысли окрасило клинок густой краснотой.

«Идиот», — подумал Охотник и тяжело вздохнул.

Глава 3

Лишь сейчас он понял, что надежный посох остался в главной зале «Цыпочек», около столика с летним вином. Над потерей хотелось повздыхать, но время сожалений прошло. Меч барона ожил, рванулся к шее бывшего Гвардейца. За миг до встречи со сталью Охотник ничком упал на ковер, угодив лицом в недоеденный гусиный паштет. Едва он выплюнул ругательство и клейкую массу, как тут же содрогнулся от удара окованного сапога. Охотник зашипел, перекатился под защиту кровати, но твердый носок повторно отыскал ребра.

Больше пинать себя Охотник не позволил. Когда нога Заклевского начала вновь опускаться, он перехватил голенище, дернул что есть сил… Птицеподобный барон перелетел огромное ложе и врезался в дальнюю стену. Задрожали потревоженные балки, посыпалась пыль. Со стены упала картина и повисла на баронской шее. Мычащий Заклевский принялся стаскивать громоздкое жабо.

В этот момент дверь сдалась нападавшим. Растрепанное дерево с грохотом ввалилось в кабинет, увлекая за собой кричащие тела. Охотник различил серые одежды студентов. Промелькнули рыжие кудри. Блеснул золотой оскал человека со шрамом. Было ясно, что шрамированный с участниками штурма заодно.

Нападавшие плевались, ругались гадко и грязно. Но не припадки сквернословия, а мечи, топорики на коротких ручках давали понять, что шутить студенты не намерены.

«А студенты ли? — подумал Охотник. — Неужели парнишки перепились настолько, что полезли в приват-кабинет?! И как они обошли охрану? А где вышибалы Стеллы?»

Пока мозг производил нехитрые размышления, руки подхватили табурет. Взмах, и четырехножка с треском опустилась на вихрастую голову первого гостя. Тот беззвучно рухнул, засыпанный лакированной щепой. В руках Охотника остались табуретные ножки. Запахло кровью.

Вопящие студенты ринулись в проход, толкаясь и мешая друг другу. Охотник приветствовал штурмовиков локтями и ножками.

Удар, другой, третий… Он парировал меч, увернулся от топора и уложил еще одного агрессора. Щелкнуло. Возле уха пролетел арбалетный болт, больно дернул за волосы. Жалобно зазвенело, и последнее достижение инженерной мысли перестало существовать. Лампа упала, разбрызгивая осколки и масло. Комнату залило оранжевым и желтым.

— За свободный Улар!

Валиант Верра бросился на лжестудентов. В руке оружейника был меч, потерянный бароном Заклевским в трудностях настенного полета.

— Смерть Имперскому Сыску! — заорал из дальнего угла Шарманщик, добавив к крику неприличный звук.

Студенты ответили руганью. Мастер Верра оскалился, замахнулся… Пролетел еще один болт. Охотник поудобнее перехватил свое деревянное оружие.

«Переодетые агенты сыска… Но почему действуют так грубо? Не предлагают сдаться, не пытаются арестовать?»

Он отразил выпад очередного гостя, пнул другого в голень и отступил к кровати. Горела уже половина комнаты. Градусы росли, на лбу Охотника выступили шарики пота. Шарманщик по-прежнему возился у шкафа с фаллосами. Обморочный Карлес валялся на ковре в компании объедков и бутылок. По разваленной щеке стекала кровь.

— За Уларскую Республику!

Вооруженный широким тесаком барон присоединился к Валианту Верра. На шее Заклевского болтались остатки картины, но веселый декор барона не волновал. Тесак разорвал горячий воздух и упал на плечо плешивого толстячка. Хрустнула перерубленная ключица. Толстячок завизжал. Веер багряных капель окропил баронское лицо. Заклевский размазал кровь и безумно рассмеялся. Охотник уклонился от стилета, метнул одну из ножек. Твердое дерево стукнуло в рыжую голову. Лопнуло, хлюпнуло. Рыжеголовый упал с проломленным виском. Запах крови сделался сильней.

Заклевский и Верра дрались отчаянно, похожие на гладиаторов арабайской Арены Грома. Помогала узкая дверь, не давала нападавшим воспользоваться численным перевесом. В какой-то момент они умудрились потеснить агрессоров, но металлический голос невидимого командира быстро навел порядок. Лжестуденты усилили натиск, вынуждая заговорщиков отступить к горящей кровати. С разорванного лба Валианта Верра капала кровь. В правом плече Заклевского торчала рукоять кинжала. Обезумевший барон не замечал ранения. Его тесак резал и рвал, кромсал и крушил… Еще один нападавший охнул и осел, держась за живот. Окровавленные колбасы кишок вываливались в подставленные ладони. Студентик выл.

В этот миг два болта со свистом ударили в грудь оружейника. Удивительно, но Валиант Верра устоял. Из последних сил он сделал шаг, другой и... Сразу три меча впились в левую руку, шею и бок арабайского мэтра. Еще до того как упасть, Валиант Верра умер.

Заклевский закричал. Страшно, безумно. Теряя связь с жизнью, барон ринулся в объятия Обделенной Богини. Натиск оказался настолько силен, что лжестуденты попятились. Один из них оступился, упал, выронил оружие. Заклевский мимоходом прикончил неуклюжего и с воем врубился в ряды врагов.

Сталь сталкивалась со сталью, искрила, звенела. Жара становилась невыносимой. Огонь поглощал комнату, поедал малое пространство и дефицитное время.

Вдруг в глубине комнаты заскрежетало. Заскрипели, заплакали ржавые петли. На Охотника пахнуло плесенью и духотой.

Показался Шарманщик. На костистом лице певца пролегли полосы сажи.

— Сюда, Охт! — замахал он.

Охотник проигнорировал приглашение. Оставшейся ножкой он сдерживал выпады предателя-охранника. Шрамоносец был свеж и быстр. И дрался мастерски. Короткий меч-акинак плясал и перекатывался, серебристым шершнем старался укусить сутулого Гвардейца. Сыпалась деревянная стружка. Ножка делалась меньше и тоньше.

«Где он учился сражаться?» — с удивлением думал Охотник, отражая удары.

Он прошел сквозь кровь многих поединков, и лишь троим противникам удавалось нечто подобное. Не считая, конечно, тренировочных боев с братьями по Гвардии.

Вопросы обучения золотозубого так и остались загадкой. Вновь показалась широкополая шляпа. Хозяин шляпы прошел сквозь дым, приблизился к поединщикам. Взлетели-опустились руки, и огромный нефритовый фаллос врубился в затылок шрамоносца не хуже карбакийского шестопера. Предатель вздрогнул и упал с проломленным затылком.

— Благодарю, — Охотник коротко кивнул.

— Должен будешь! — хихикнул Шарманщик, отряхивая ладони. — Пошли-пошли! Вечеринка окончена, пора прощаться! Пока счет оплатить не попросили!

Шурша плащом и насвистывая легкомысленный мотивчик, он шагнул к шкафу. Охотник последовал было за певцом, но остановился. Подчиняясь неясному порыву милосердия, склонился над Стеллиным внуком. Пальцы поймали жилку на тонкой шее. Пульс прощупывался слабо. Карлес Чирроке потерял много крови, и лишь скорейшее вмешательство лекаря могло спасти затухающую жизнь.

Со стороны двери раздался крик, мало похожий на человеческий. Стало очевидно, что барон Заклевский, как и его деды-отцы, свой жизненный путь завершил с оружием в руках.

Для принятия решения у Охотника оставались секунды. Дым и пламя заполняли комнату. Он видел лжестудентов, что с опаской приближались к последним защитникам приват-кабинета. Участники штурма чувствовали победу, но пламя и кровь вынуждали их проявлять осторожность.

— Да шевелись же ты! — заорал Шарманщик и запустил в нападавших бутылкой. В ответ полетел нож, но цели не достиг.

Охотник избавился от остатков стула, попав в чей-то выпирающий живот. Под аккомпанемент сдержанных ругательств он закинул Карлеса на плечо и рванул вслед за певцом. Стеллин внук дышал натужно и хрипло.

Половинки шкафа разошлись по сторонам, открыв два одинаковых тоннеля. Тоннели разделяла деревянная перегородка. Шляпа Шарманщика торчала из левого. Певец выглядел довольным, словно не спасался из горящей западни, полной вооруженных врагов, а направлялся в шикарный винный погребок.

— Сюда-сюда! — крикнул он и неодобрительно глянул на охотникову ношу.— Брось! Паренек не жилец!

— Не могу, — покачал головой Охотник.

Шарманщик прошипел ругательство и растворился в темноте. Охотник шагнул следом, стараясь не ударить обвисшего Карлеса о каменный угол. Позади горело.

Лестница круто уходила вниз, и нагруженный старик едва не упал. С трудом удержав равновесие, Охотник начал спуск по плитам, отполированным прикосновениями сапог. Складывалось впечатление, что ходом пользовались часто. Пожар отбрасывал на ступени кровавые отражения. Полуживая ноша стонала и мешала.

Уже через три красноватые ступени Охотник наткнулся на Шарма. Усевшись на корточки,певец пыхтел и пытался повернуть проржавевший рычаг, что торчал из стены на уровне колен.

— Эй-эй, не так быстро! — возмутился он. — Какой бы ты ни был распрекрасный следопыт, лазить по этим переходам следует осторожно!

Он закряхтел от натуги, грудью навалился на рычаг. Тот лязгнул и нехотя сдался напору. Створки шкафа пришли в движение, захлопнулись прямо перед носом преследователей. Захрустело, кто-то пронзительно заверещал. Похоже, одному из лжестудентов прищемило руку-ногу. Компаньоны покалеченного отреагировали бранью.

Стариков окутала тьма. Ни факелов, ни светильников. Только глухие удары и отчаянные крики лжестудентов, оставшихся один на один с повзрослевшим огнем. Охотнику не было их жаль.

— Держись за мной, не отставай! — указал певец скороговоркой и хохотнул. — Однажды мне довелось провести в здешних коридорах несколько не самых приятных дней.

— Теперь-то ты знаешь дорогу? — спросил Охотник, срывая со щеки налипшую паутину.

Шарманщик самодовольно хмыкнул.

— Еще бы! В прошлый раз я убегал по этому ходу от одной приставучей девицы. В позапрошлый — от троих драчливых чудил с огро-оооомными мечами. А в первый раз заплутал, заплутал… Стелла вытащила меня лишь спустя два дня.

Он хихикнул, став похожим на мальчишку-проказника.

— По тому как скрипели механизмы, тоннелем давно не пользовались?

Шарманщик вновь хихикнул.

— Может и давно, а может кто специально попортил задвижку? Шайтан их знает, этих любителей бродить в темноте!

Карлес сухо закашлял, и Охотник удержался от издевки.

— А почему мы не пошли по правому туннелю?

— Да ход-то всего один! Правый — обманка, заканчивается тупиком. Вдобавок, там ловушка… Потолок падающий. Видел бы ты, как чудесно он работает!

— Уж не ты ли подлость смастерил? — Охотник поправил скатывающегося с плеча Карлеса.

Он не видел лица Шарманщика, но отчетливо представил гамму эмоций, написанную на лице хозяина широкополой шляпы.

— Как можно, брат?! Неужели ты считаешь меня таким жестоким?!

— Значит, точно ты, — кивнул Охотник.

Шарманщик издал непонятное мычание.

— Ну-ууу, может и помог самую малость…

— Молодец, а теперь поспешим.

— Твой несостоявшийся родственник настолько плох?

Охотник не ответил. Он аккуратно нес Карлеса, чувствуя, как кровь из разорванной щеки пропитывает рубаху и плащ.

Больше старики не разговаривали. Повернули налево, еще раз налево. Прошли шагов пятьдесят и повернули направо. Еще триста шагов. И еще двадцать. Направо, дважды налево, трижды направо и очутились в крохотной комнатке шириною два на два метра. Металлическая лестница, пришпиленная на толстые болты к правой стене, уходила вверх и терялась в складках темноты. Около лестницы висела маленькая чашка с содержимым самого мерзкого вида, источавшим гниловато-зеленый свет болота.

— Вот мы и дома! — весело сказал Шарманщик, но взглянул на Карлеса и поспешил к массивному поворотному колесу, что украшало стену слева от лестницы.

— Сейчас-сейчас! — бормотал он, проворно вертя потемневший от времени круг. — Еще немного, осталось чуть-чуть!

Охотник держал раненого и молчал. В зеленоватых тонах лицо юного Чирроке напоминало о мертвецах. Из разрыва щеки проступала омытая кровью кость.

«Если мальчишка умрет, я не смогу посмотреть Стелле в глаза», — думал Охотник и стискивал зубы.

Колесо вращалось быстро, без скрипа. Спустя неполную минуту наверху началось движение. Связанный с колесом люк медленно отходил в сторону. Над головами вырисовывалось заспанное лицо ночного неба, побитое серебряными оспинами звезд. Шарманщик поправил кобзу, ухватился за лестничную перекладину.

Стартовал осторожный подъем. Бывшие Гвардейцы передавали из рук в руки хрипящего Карлеса, после чего подтягивались сами. Холодная кожа юноши липла от крови и пота. Он умирал.

Когда тридцать четвертая перекладина осталась позади, беглецы выбрались наружу. Подземный ход вывел их в мусорную тишину одной из множества арабайских улочек. Охотник неплохо знал город, но в хитросплетении этой грязной паутины заплутал бы и лучший следопыт.

— Где это мы? — спросил он, оглядываясь.

Шарм стянул шляпу и уставился на Охотника с видом наглого недоумения.

— Где мы?! Там, где и собирались очутиться! В складском районе, к северу от «Красных занавесок». Ты ожидал иного? Уж не в альков ли маркизы Першерон стремился?

— Никуда я не стремился, — буркнул Охотник и покраснел.

Упоминание об истории шестидесятилетней давности, совершенно неуместное в сложившейся ситуации, застало врасплох. Щеки запылали.

***

…Разлом рвал Империю на разноцветные лоскуты самостоятельных государств, но тот день ознаменовался успехом. Авангард Западной Армии принял капитуляцию пограничного фарийского замка Ле-Першерон. Принял без боя и осады, что радовало вдвойне.

Владелец замка, маркиз Жан Першерон отличался завидной смелостью в противостоянии с жареными кабанчиками и копчеными каплунами, но совершенно не годился для войны настоящей. Лишь только на горизонте обозначились знамена Западной Армии, как благоразумный маркиз тут же выслал парламентеров.

Сдачу Ле-Першерона принимали герцог Винчензо Фалль и генерал Язо, графы Умберто Пирро, Николя Буцэро и Марсело Чалло. Гвардию представляли Игрок, Воин и сам Охотник.

Было выпито много вина, и не один печеный кабанчик упокоился в желудках собравшихся, но настоящего пира не получилось. Имперцы держались напряженно и скованно, готовые к неожиданностям. Фарийцы хмурились и опускали глаза, стыдясь трусливого начальственного решения. Лишь необъятный маркиз Першером старался вовсю. Он ел за четверых, пил за шестерых, а могучая маркизова отрыжка разносилась на километр от замковых стен. Он пел имперские гимны, обнимал и целовал захватчиков-гостей. Он разошелся настолько, что клялся в верности Империи, называл Людовико Старого своим кумиром и утверждал, что древнею мечтой рода Першеронов было служение Гардану в целом и фамилии Корво в частности. Под конец новоиспеченный подданный Империи окончательно набрался и свалился под стол, правой рукой сжимая говяжью сосиску и сложив пальцы левой в фигушку.

Маркиза Луиза Першерон, женщина некрасивая, гордая и строгая, весь вечер просидевшая с прямою спиной, будто проглотившая копье, с ненавистью взглянула на храпящего супруга. Ее аристократический взгляд пробежался по гостям, задержался на усатом генерале Язо, а затем уперся в лоб Охотника.

— Милостивый сударь Гвардеец! Не будете ли вы настолько любезны проводить меня в опочивальню? Треволнения дня сегодняшнего порядком меня утомили…

Умолкли и фарийцы, и имперцы. Граф Чалло неопределенно крякнул, беспардонный Игрок определенно хмыкнул, а глава делегации, блудливый герцог Винчензо Фалль, плотоядно облизнулся.

Охотник поднялся на деревянных ногах и подошел к хозяйскому креслу. Луиза приняла предложенную руку, одарив своих соплеменников взглядом, в котором читалось презрительное:

«Я отдаюсь победителю, но ведь этого вы и добивались?!»

Фарийские дворяне и офицеры роняли глаза на стол.

Они покидали зал под рыкающий храп маркиза Першерона, даже во сне приносившего клятвы и обещания. Уже на лестнице некрасивая Луиза молниеносно развернула Охотника и впилась в его губы своими сухими губами. И столько ненависти, столько отчаянья и ярости было в этом поцелуе, что Охотник не смог сопротивляться!

Ночные приключения на необъятном ложе Першеронов он предпочитал не вспоминать…

Утром графы сдержано улыбались, герцог Винчензо выпытывал подробности, а братья-гвардейцы покатывались со смеху…

А после, по возвращении в Западную Армию, язвительный Игрок в красках рассказывал, как маркиза Першерон уговорила мужа сдать родовой замок ради единственной ночи с Охотником. Эта история жила на протяжении всего похода на запад, обрастала деталями и пикантными подробностями. Долго еще, перед штурмом или осадой, Охотнику предлагали затащить в постель какую-нибудь высокородную бабенку…

***

«Шарм, шайтанов племянник! — зло подумал он. — Я когда-нибудь оторву твой пакостный язык!»

Певец, наслаждаясь произведенным эффектом, подошел ближе и повторил с видом девичьей невинности:

— Куда, говоришь, хотел попасть?

— В порт, — ответил Охотник. — Я снял комнату в «Черной свече».

Шарманщик моментально позабыл о маркизе Першерон. Скривился, сплюнул.

— Паршивое место! Хозяин грубиян и прохвост, служанки страшные, а уж повар их вообще паршивейший из всех паршивцев! Мне рассказывал по секрету один подмастерье, как этот негодяй плюет постояльцам в еду, а в суп может наделать чего и похуже…

— Я завтра уезжаю. И суп не люблю.

— А я настаиваю! Сегодня же переезжай! Мой старинный товарищ не должен жить в гадюшнике, где с супом творят непотребства! Перебирайся в «Цыпленка и курочку»! Там, по крайней мере, владелец приличный. Лично его знаю, Дуртом зовут. А кухарки в «Цыпленке» вообще…

— Не ломай мне нервы, — буркнул Охотник и указал на Карлеса. — Поможешь?

Шарманщик уставился на умирающего, словно впервые увидал.

— Что прикажешь с ним сделать?! Могильщик из меня, как из некоторых герой-любовник! Ой, прости, забыл о сладостях маркизы Луизы…

— Поможешь, спрашиваю? Не сомневаюсь, ты знаешь пару-тройку лекарей, которые не станут задавать лишних вопросов. И к сыскарям не побегут.

Шарманщик шумно высморкался. Брезгливо обтер пальцы о ближайшую стену.

— Будто я могу отказаться! Ладно, отнесу юношу к Цинии. Она знахарка опытная, а политикой интересуется, как старая девственница мужскими причиндалами, — он хлопнул Охотника по плечу. — Согласись, старина, я сегодня настоящий молодец! Всю ночь тружусь точно фермерский мерин, на благо рода человеческого. Одного неумеху вывел, второго вынесу… Чтоб вы без Шарманщика делали, а, Охотник?! Померли бы или чего похуже!

— Прекрати трепаться! Монеты у тебя есть?

— Вот так всегда! Ругают, затыкают, а потом им еще и денег подавай! — фальшиво оскорбился певец и принялся хлопать по карманам. — Тебе много надо?

— Я предлагаю заплатить за лечение Карлеса.

Шарм хмыкнул и вдруг стал совершенно серьезным. Отлетело шутовство, пропала бравада. Певец сказал грустно:

— Пустое это, Охт. Лишнее. Ты видел, что за нами следят?

— Да. Бери мальчишку и иди. Я прикрою, — сказал Охотник, с любопытством наблюдая изменившееся лицо Шарманщика. Лицо певца без маски. Выглядело это лицо помятым и печальным.

— Обожаешь ты геройствовать, брат!

Маска вернулась на место.

— Жду тебя завтра, — Охотник прихватил Шарма за подбородок. — Не появишься до десяти тридцати утра, уеду один!

Шарманщик мотнул головою, освобождаясь.

— Я подумаю, — он переложил Карлеса с одного плеча на другое, не забыв поправить кобзу.

— Жду около Бродяжьих ворот, — уточнил Охотник. — Не перепутай!

— Да помню я, — махнул Шарманщик и легко зашагал по ломаной линии переулка, окруженного безвкусными коробами безликих корпусов складского района.

— Удачи, брат! — прошептал Охотник, и певец будто услышал, полуобернулся и послал на прощание воздушный поцелуй.

Охотник улыбнулся.

Гвардейцы были братьями духа, но отношения между братьями не всегда идеальны. Случались ссоры и ругань, порою доходившие до драк. Лишь Шарм всегда оставался в стороне. Он был всеобщим любимцем, которому прощались и болтовня, и колкости, и проказы. Если мозгом Гвардии выступал Лидер, духом являлся Воин, то Шарманщик был ее сердцем…

Охотник отогнал воспоминания, что вторгались в сознание назойливым мошкариным роем. Он устал питаться памятью о часах славы, друзьях и победах. Он хотел жить настоящим, но знал, что, лишь собрав рассеянные частички прошлого ,сможет осуществить желание, переродившееся с годами в мечту…

Из-за облачных одежд выползла луна. Охотник стоял посреди проулка и глубоко вдыхал ночной воздух. Он не замечал зловония и смрада большого, грязного города. Он чувствовал только воздух, прохладно обтекающий бронхи и легкие. Сердце билось ритмично и правильно, как хорошие часы из мастерских Тулио Гарро. Замерзшая душа спала под колючим одеялом из потерь и опыта. Старик давно ощущал присутствие людей. Чувствовал кожей, чувствовал всеми органами лучшего в Империи следопыта и зверолова. И человеколова. Одного, двух, трех… Многих, и каждый из этих многих боялся. Кроме одного.

Смельчак неторопливо вышел на противоположную, облитую лунным серебром часть проулка. Отсалютовал двумя пальцами. Он прихрамывал, но двигался уверенно, явно привычный к недугу.

Охотник ждал, собранный и спокойный. Вино и кровь воспламенили нервы, вдохнули огонь в закостеневшее от безделье тело. Он оставался спокоен, но чувствовал струящуюся по жилам силу. Могучую силу человека, знающего смерть, но любящего жизнь.

Хромоногий приблизился к Охотнику и протянул позабытый в борделе посох.

— Мне кажется, это ваше? — сказал-спросил он, не то извиняясь, не то издеваясь.

— Благодарю. Я по нему скучал.

Мужчина сделал шаг назад и улыбнулся. Улыбался он хитро и аппетитно.

— Меня зовут Патрик Дидо. Мастер особых поручений Имперского Сыска в городе Арабае.

— Дидо, — задумчиво повторил Охотник, разглядывая человека, который изображал в «Цыпочках» предводителя лжестуденческой ватаги. — Графы Луастило? Желто-зеленый герб с горящей башней и двумя черными котами?

Патрик Дидо отвесил клоунский поклон. Охотник по- прежнему не чувствовал в мужчине страха. Лишь усталость и любопытство. Это вызывало невольную симпатию.

Граф Луастило ощутил настроение старика.

— Поговорим? — предложил он и еще раз вкусно улыбнулся.

— Хотелось бы, но нет времени, да и настроения. Подпортили сегодня какие-то хулиганы, — отточенным движением Охотник оперся на посох. Розовощекий щипатель женских задков определенно нравился, но старик не собирался раздавать комплименты. — Вы ошиблись, граф! Я не тот, кто вам нужен. Арабайские интриги никоим образом меня не затрагивают.

Патрик Дидо неожиданно щелкнул пальцами. Охотник напрягся, но ничего не произошло. Лишь тихое бренчание расслабляющихся арбалетных струн. Компаньоны хромоногого сыскаря подчинились отмашке.

— В таком случае, зачем вы пришли в бордель, Гвардеец? Для чего встречались с этой поганью?

Охотнику захотелось ответить честно.

— Точно не знаю, но для меня это важно.

— Можно рассчитывать на подробности?

— Вполне. В «Цыпочках» я искал Шарма. Остальное меня не привлекало.

Патрик Дидо скрестил руки на животе. Большие пальцы пришли в движение, закрутились.

— Вам известно, сударь, что Шарманщик дал согласие на сотрудничество с Фронтом Свободного Улара? Это коронное преступление и карается оно…

— Причитающаяся кара для меня не секрет, — оборвал Охотник. — Уверяю вас, Шарм никаким боком не причастен к какому-то Фронту. Его вина заключается в любопытстве да привязанности к хорошей выпивке.

— Простите?

— Он любит качественное вино, а те господа наливали.

— Это шутка?

Охотник воткнулся взглядом в хромоногого Патрика. Тот глаз не отвел.

— Послушайте, Дидо. Сегодня вы третий человек, назвавший меня шутником. Признаюсь, мне льстит такая оценка, но на роль острослова я гожусь много меньше других.

Патрик Дидо лимонно сморщился.

— Хотите сказать, наши сведения неверны?

— Вы удивительно догадливы! Нам с Шармом нет дела до заговоров и разных революций. У меня, знаете ли, от заговоров возникает запор, а от революций ветры. Шарманщик и того меньше любит смутные мероприятия. Они для него слишком хлопотны!

Патрик Дидо рассмеялся. Смеялся сыскарь еще вкуснее, нежели улыбался.

— Я вам верю, сударь, — сказал он наконец. — Добавлю больше, я точно знаю, что слова ваши правдивы от заглавной буквы и до точки.

— В таком случае, чего вы хотите?

— Поговорить.

Охотник стремился поскорее убраться из складского района, но бесстрашие графа Луастило заслуживало уважения, выраженного в десятке потраченных на беседу минут.

— Говорите, только ответьте прежде на один вопрос. Кто выдал вам место и дату встречи?

Патрик Дидо повторил улыбку. Он вообще охотно улыбался, этот розовощекий юноша, в котором погиб страх.

— А нужно ли вам это знание? Желаете поквитаться со стукачами? Что-то не вяжется стремление к мести с обычным поведением Гвардейцев! Вы ведь даже за своих не поквитались.

Охотник проигнорировал дерзость.

— Отмщение не входит в мои планы. Простое любопытство.

Патрик Дидо хмыкнул.

— Если скажу, что их выдал я?

Охотник кивнул. По-осиному жалящее чувство неправильности, нелогичности происходящего вот уже час не давало покоя его недоверчивому разуму. Теперь же внутренний скептик умолк.

— Что будет с плененными?

— Разве они есть?! Валиант Верра и барон Заклевский мертвы, а касательно юного Чирроке… Он мне неинтересен. Я приказал парням пропустит и Шарманщика, и мальчишку. Пусть идут хоть к Цинии, хоть к Бородатому врачу, хоть к самому шайтану. Подохнет он или выживет, мне дела нет. На все воля Создателя.

Граф Луастило сложил пальцы щепоткой и по разу притронулся к солнечному сплетению, кадыку и губам. Для последователей Культа Творца это означало «в разуме, душе, сердце» и подтверждало правдивость сказанного.

— Что насчет Стеллы? — Охотнику не было дела до религиозных предпочтений хромоногого агента.

— Арестована, вместе с бордельными вышибалами и парой неумных гостей, решивших поиграться в героев. За них я бы не беспокоился. Подержат пару дней в Серой Башне и пнут под зад. Да и вообще, Охотник, вам-то какое дело до судьбы этих изменников?!

— Любопытно узнать, что вы станете делать, когда они заговорят под пытками?

— Разве их будут слушать?

— Но вдруг?

— Пустое. Пускай треплются! Слова имеют смысл, если их кто-то слушает и слышит. Данный случай иной.

Охотник почесал клеймо.

— Значит ли это, что истинный предатель стоит передо мной?

Дидо расхохотался. Пальцы на животе сыскаря замерли на миг, после чего завращались резче.

— В прозорливости вам не откажешь, но не все так просто! Сударь Охотник, вы постарели, скажу честно. Вы слишком долго были оторваны от политики и не понимаете сложившееся в Империи положение вещей.

Он на секунду замолчал, прокашлялся.

— Вам известно, что Дальневосточный Округ объявил о независимости? Все четыре

провинции объединились под началом Великого Князя Данея Салика? Герцог Вольсторк казнен вместе с семьей, а графы Тавис Лесмо и Улард Тэй, наместники провинций Турхог и Актуро, приняли условия князя Салика?

«Дальневосточный Округ… Малозаселенный и беспокойный, но огромный и богатый государственный кусок — четверть территории Империи, обрел суверенитет!»

Новость поражала, но внешне Охотник никак не отреагировал.

— Для чего мне эти географические байки?

— Разве вам неинтересно, что творится с нашим Гарданом?

— Честно признаться, нет.

— Жаль. А я в юношеском простодушии надеялся растормошить ваши сострадание и жалость к несчастным гражданам Тысячелетней!

Охотник мерзко ухмыльнулся.

— Вы меня с кем-то спутали, граф. Жалость я похоронил во времена, когда ваш дедушка какался в штанишки и просил сиську, но не для развлечения. А сострадание убил в длинные ночи Ловли. Помнится мне, в ходе Ловли одного из Дидо, не уверен какого именно, обезглавил Аналитик…

Патрик Дидо нахмурился, но тотчас стер хмурость улыбкой.

— Мальрик Дидо, дедушка со стороны отца. Я и не знал его даже, но это не мешало презирать старикана. Дураком он жил, болваном и пьяницей. Дураком и помер!

— Нельзя так о родных, — сказал Охотник наставительно. — Но ведь это ваши родные, не мои? Расскажите-ка лучше, зачем вы придумали коронный заговор, Фронт и прочее бунтовщическое дерьмо?

Патрик Дидо переступил с хромой ноги на здоровую.

— По множеству причин! Я пахарь, Охотник. Садовод и огородник. Я чищу вверенный мне город от сорняков. Вырываю посевы и языки, вредящие будущему моей страны!

— А как же закон и мораль?

— Закон и мораль?! Благородные понятия для спокойных времен и бездельников-людей! Какая, к шайтану, мораль?! Какой, в задницу, закон?! Я на войне, Охотник! Я уничтожаю врагов, и мне плевать на методы! Вы действительно не понимаете, что творится в Империи! Относительное спокойствие лишь в Столичном и Центральном Округах! Западный Округ бурлит, как вонючее лекарево варево! В Карбакии шныряют эмиссары Фарии и Нитланда, в Кольвии чернь и бароны точат ножи, в Курабии кричат о древних вольностях! Вы ведь знаете западников с их ненавистью к Гардану?! Восток, Север и Юг молчат, но миазмы мятежа проникают и туда. Дальневосточного Округа уже нет! Есть Великое княжество Салик! Думаю, вам известно, что супруга Великого князя Салика — Франка или, как все говорят, Фанни, урожденная Корво, старшая сестра нашего любимого Императора Паоло Веселого?! Из Арманы, столицы Великого княжества, доходят тухлые шепотки. Утверждают, что Фанни Салик публично отреклась от обожаемого братца, назвав его бастардом и узурпатором! Якобы она — единственный ребенок Энцио IIIи законная наследница Хрустального трона! И Даней Салик поддержал женины слова! Скоро начнется война, Охотник, война разрушительная, перед ужасами которой побледнеет даже мрак Разлома! Каждый имперец и патриот должен понимать: речь идет о выживании Тысячелетней! — Патрик Дидо перевел дух и хрипло закончил. — А когда вопрос переходит в плоскость жить Гардану или умереть, я кастрирую в себе служителя закона и распинаю моралиста!

Уже второй раз за сегодня Охотник видел подобное. Энергию, пружинистую и гибкую, заключенную в живых человеческих внутренностях. Парадоксальную энергию созидательного разрушения.

«Очередной продолжатель дела благородного Генриха Колстера! — подумал он с отчаянием. — Неужели Колстер действительно был гением?! Почему идея, запущенная в мир этим элкстримским негодяем, оказалась столь живуча?!»

Он поменял местами ладони, вспотевшие на посохе.

— Вы льете чересчур много черноты, граф. Обобщаете и лезете на вершину, а у подножия бросаете неоконченное. Поясните мне, оторванному от жизни малограмотному старику, почему здесь, в Арабае, выбор пал именно на этих троих?

Патрик Дидо, окрылено говорящий о масштабах имперских, потускнел и сник.

— Они представляли опасность. За Дижоном Заклевским пошла бы вся городская стража. Он был популярен, шайтанов герой, сын героя и геройский внук!

— А Валиант Верра?

— Слова Валианта Верра ловил весь Арабай, от закопченного мальчишки-подмастерья, впервые взявшего в руки молот, до геморроидального гордеца из Городского Совета. Лысый оружейник фактически правил Арабаем! Неужели вас ввели в заблуждение простецкие манеры и тон полуграмотного селянина?!

— Отнюдь. Он производил достойное впечатление, да и говорил совсем не по-селянски. Про Карлеса не спрашиваю, по всей видимости он здесь фигура случайная. Вы упоминали другие причины…

Патрик Дидо подхромал поближе к старику. От сыскаря пахло вином, пеплом и кровью.

— Я понимаю, Охотник, ваше внимание дорогого стоит. Поэтому скажу откровенно: мне было необходимо присутствие в Арабае Северной Армии.

— Северная Армия с герцогом Леграно во главе? Которая уже на подходе?

— Ваша привычка переспрашивать очевидное мне не нравится, но я отвечу.Совершенно верно, с моим другом, герцогом Леграно во главе, которая подходит к Арабаю. Но подходит она не за тем, чтобы бороться с каким-то там Фронтом Свободного Улара! Вы не находите, сударь, название отдает трактирной пошлятиной? Что ни говори, а когда я его сочинял, духи творчества шлялись где-то очень далеко! О, мои столичные депеши о Фронте Улара носили более поэтический характер. «Новое Лунное Братство!», «Меч над головой самодержавия!» и прочая дребедень.

— Поэзию оставьте Шарманщику. Для чего движется Северная?

— Да чтобы захватить Арабай, а через него Улар и весь Центральный Округ! Неужели неочевидно?! Северная возьмет Арабай, но только не для Императора! Заговор существует, и он свершится, но не полуграмотными фанатиками или очарованными простолюдинами!

— Постойте, а как же дифирамбы единству Империи? Не кажется ли вам, граф, что известия о Новом Лунном Братстве далеки от абстрактной чуши?

— Нет конечно! Мы пересмотрели идеи Генриха Колстера…

— Не продолжайте! Я ненавижу Колстера и все с его именем связанное!

— Вы меня неправильно поняли…

— Выражайтесь ясней! — Охотник повысил голос. — Вы вещаете о катастрофе и новом Разломе, а сами создаете шумиху вокруг мнимого заговора, дабы скрыть заговор настоящий. Вы мастерите иллюзорную организацию, втягиваете в нее людей ,которых считаете опасными. Которые могут вам помешать. Вы противодействуете и интригуете, нанимаете убийц и платите стукачам. И что в итоге?! Вы врываетесь в бордель и самым прозаическим образом зарезаете этих опасных людей! Не слишком ли сложно и вычурно?!

Пальцы графа Луастило кружили как стрекозиные крылья. Щеки пламенели краснотой.

— Вы не видите общей картины и заостряетесь на частностях! Названные вами мероприятия относятся к аспектам тактики. Стратегически важное перемещение Северной — вот что нам было нужно! Или вы считаете, герцог Леграно мог повести тысячи солдат через половину страны без существенной причины?! Я создал причину, присоединил к ней мешавших мне личностей и получил результат! Император отдал приказ о выдвижении войск. Именно Северной Армии, той, которая мне была нужна!

Охотник с болью наблюдал за этим самодовольным и энергичным мужчиной, готовым вмешиваться в конфронтацию жизни и смерти. Хотелось оторвать хромоногому голову, но старик сдержался.

— Значит, новый переворот, — сказал он, как сплюнул. — Новое Лунное Братство. Новый Разлом…

Раскрасневшийся сыскарь протестующее замахал руками.

— Нет и нет! Никаких Разломов и Братств! Только сохранение и реорганизация Империи! Нашей Империи! Нашего Гардана! Вы считаете, что о судьбе Тысячелетней никто не переживает?! Ошибаетесь! Я дворянин, Охотник. Я граф в тридцатом поколение! Вы думаете, что нынешнее дворянство ни на что не способно? А я патриот! Я чистокровный гарданец! Мой род ведет начало от Луо Гиганта, одного из соратников Тицуо Корво — внука самого Копьеносца! Мои предки служили Гарданскому княжеству, умирали под его знаменами, с оружием в руках расширяли границы, обустраивали, превращали в Империю. И я буду бороться за ее целостность до конца! Да, Охотник, я патриот Гарданской Империи, как бы не опошлили это понятие остряки и поборники перемен! Да, перемены нужны, но перемены вдумчивые! Не хирургическое вмешательство, а поэтапное и последовательное лечение. И я не один такой! Да, я создал Фронт Свободного Улара! Создал эту химеру и сообщил о ней в столицу. Я втянул в него людей, с которыми не смог договориться, но которые были в состоянии мне помешать. Я раздул пламя, но, не будь этого огня ,наш слабовольный Император даже бы и не почесался! Мне была нужна Северная Армия, и я ее получил. Мы ее получили! Я и мои друзья захватим Арабай, Улар, весь Центральный Округ! Захватим все, что еще осталось незахваченным имперскими врагами! То, что ежедневно тает, отваливается дурнопахнущими кусками, точно мясо от прокаженного! Мы не допустим, чтобы дети Данея и Фанни Салик устроили свои зады на Хрустальном троне! Больше того! Мы уничтожим выродившуюся династию и заменим ее новой! Мы будем лить кровь Корво, но сохраним наш Гардан!

Патрик Дидо шагнул к бывшему Гвардейцу. Охотник ощутил жар. Внутри графа Луастило полыхало пламя, и оно рвалось наружу.

— Знаете, сударь Гвардеец, почему я распинаюсь перед вами?! Нам бы очень хотелось видеть Гвардию на своей стороне! Вас, Охотник, и вашего друга Шарманщика. Да и Игрока тоже. Представляете, какой бы эффект это произвело?! Гвардия возвращается! Вы бы заняли достойное место в нашем будущем Совете.

— Глупость, — выплюнул Охотник раздраженно. — Очередной демократический пассаж не самого высокого пошиба.

Патрик Дидо нервно рассмеялся.

— Творец с вами, Охотник! Разве такое возможно?! Представьте только, что станет с нашим Гарданом, если простолюдин начнет выбирать правителя?! Скорее луна изменит ночи с солнцем, чем в простолюдинскую башку влезет хоть одна мудрая мысль!

— Так что же тогда?

— Совет лучших из лучших, что избирается лучшими! Аристократия духа, настоящая и подлинная! Быть может, со временем мы вернемся к единовластию. Ограниченному, конечно. Я признаю достижения династии Корво. Я служил ей, как и поколения моих предков. Но она умерла. Настоящие Корво умерли! Все! Благо или проклятие, но вы не знаете Веселого Императора. Достаточно мимолетного знакомства с этим существом, чтобы склониться к версии его рождения от шута Дурабаса…

Охотник ухмыльнулся.

— Меня не интересует происхождение Императора Паоло. Пусть его отцом будет Дурабас, дурабасов брат или дурабасовы конь с ослом, мне наплевать. Я до тошноты накушался политики. Я устал от Империи и Императоров. Думаю, что остальные Гвардейцы солидарны со мной.

— Очень жаль, но вдруг вы передумаете…

— Мы не передумаем.

— Опасная позиция.

Охотник в упор посмотрел на графа Луастило.

— Знаете, Патрик, жизнь вообще опасная штука. От нее, говорят, умирают.

На этот раз хромоногий потупил взгляд.

— Жаль, конечно, но если уж мы разоткровенничались. Я страстно люблю историю. Признаюсь не без гордости, в университете я был лучшим знатоком старины! В истории новейшей мне не дает покоя одна нелогичная белиберда. Почему вы не стали мстить за убитых братьев? Больше того! Вы пришли на помощь Энцио II в Осеннем замке! Появились, как пальцы шайтана, когда над головой Ученого носились мечи! Скажите мне, сударь: Людовико Старый объявил на вас охоту. Ловлю, как неостроумно выразился один придворный словоблуд. Вас гнали, подобно бешенному зверью. Вас убивали, дабы получить обещанное золото. Дабы разжиться гербами и поместьями. Вас истребляли. Семерых из вас уничтожили, и произошло это далеко не в честном поединке! Почему те пятеро, кто остался жив, поддержали Энцио Ученого в его притязаниях на трон?

Охотник молчал. Он неоднократно задавался этим вопросом, но ответа не находил.

Лицо Патрика Дидо скривилось.

— Не скажете?! Не хотите ответить или не знаете ответ?

«Что хромоногому известно о нашем незнании причин и поступков?» — с тревогой подумал Охотник, а вслух произнес:

— Почему? Потому, что мы дали клятву! Потому, что мы были Гвардейцами!

— Но ведь вы присягали Людовико Старому, а он вас предал?! Разве предательство сюзерена не освобождает вассала от клятвы?! Я теряю логику событий и не понимаю…

— Никогда и не поймете! Собственную-то клятву вы уже преломили ради мнимых идеалов.

— Вы не правы…, — начал граф, но Охотник остановил его движением руки.

— Мы покинем город завтра утром. По-хорошему прошу, оставьте нас с Шармом в покое. Наш Разлом окончен. Ваш — впереди. Советую, граф, пейте его осторожно. Это хмельной напиток, можно потерять не только голову, но и душу!

Патрик Дидо уже овладел собой.

— Благодарю за совет. Я уважаю вас, Охотник. Уважаю ваше решение, но если к вечернему бою «Яйца» вы окажетесь на территории Арабая, я восприму это в качестве личного оскорбления.

— Трупы ваших агентов не личное?

Граф Луастилло улыбнулся, вновь став похожим на предводителя подвыпивших студентов.

— Нет. Это досадные, но рабочие моменты. Единственно кого мне жаль- это Карло, моего друга и помощника.

— Парень со шрамом на морде?

— Ага. Благо, он выжил, а то не знаю даже, что бы я сделал с певцом!

— Интересный экземпляр. Где он обучался бою?

— Не представляю, никто не представляет. Даже он сам! Карло появился из ниоткуда, а сегодня едва туда же и не ушел!

— Интересно, интересно. Стоило присмотреться к нему повнимательнее.

— На все воля Творца! Может еще и присмотритесь, — Патрик Дидо протянул руку. — Прощайте, сударь Охотник. Был счастлив повстречать легенду.

«Шайтан бы всех вас побрал с этой трахнутой легендарностью!» — беззвучно выругался Охотник, но пожал ладонь агента.

— Всего наилучшего, граф. Понаблюдав за вашими телодвижениями, я пришел к выводу, что познакомился сегодня с будущим Хранителем Покоя. Ведь в вашей Империи будет Хранитель Покоя?

Дидо Луастилло не отреагировал на шутку.

— Хочу предупредить вас, Охотник. Во имя Творца, или кому вы так воздаете хвалу, не вмешивайтесь! Не влезайте в то, что скоро начнется, уже началось в Гардане! Занимайтесь своими делами. Ностальгируйте или жалейте, восхваляйте себя или презирайте других, но не лезьте!

— Или?!

— Роль убийцы героев, которую пытался играть мой придурковатый дедушка, меня совершенно не привлекает.

Охотник, кивнув, развернулся, и через минуту лабиринт арабайских улочек проглотил сутулого старика в длинном плаще-хамелеоне.

Глава 4

Приближалось утро, но сумрачная госпожа не спешила передавать властные регалии золотоносному красавцу-дню. На бледном фиолете неба перемигивались звезды, скалилась луна. Посох дробил, отстукивал каменный ритм на барабане рябой мостовой. Охотник шагал по предрассветному Арабаю, чувствуя, как внутри, под солнечным сплетением, ребрами и шрамами спотыкается о прошлое седая воинская душа.

То залежалое и запретное, еще вчера таившееся за массивными решетками ушедших снов, вынырнуло на волю. Обвалились запоры, и в раскуроченные ворота памяти хлынули противоречия. С отвратительным скрежетом сшибались они, до основания сотрясали сознание, заблудившееся между ненавистью и любовью. Существо Охотника разрывалось и распадалось, крошилось на кровоточащие частички протестующих разностей.

Гарданская Империя… Тысячелетняя… Что значила она для ошельмованного спасителя, преданного героя Разлома?

Вчера Охотник знал равнодушие, годы назад определившись в злостном бессилии изгнанного кумира, а сегодня… Сегодня были Стелла и «Цыпочки», закадычный не друг и мнимые заговорщики. Были убийства, обман и долгий разговор с хромоногим графом Луастило.

Именно разговор, слова, что упали на сердце каплями тягучего свинца, продемонстрировали всю полноту расколотой двойственности взаимоотношений человека и государства. Слова ввинтились в цель и дернули, переместили маятник эмоций из области отторжения на территорию сопереживания.

Безразличие, отыгранное перед Патриком Дидо, усилило шоковый эффект новооткрытых обстоятельств надвигавшейся катастрофы. Охотник и не представлял даже, насколько важна для него судьба Империи! Насколько он ,оболганный зверь войны, пропитан соусом патриотической придури!

Отделившийся Дальневосточный Округ, бурлящий Запад, сомневающиеся Восток, Север и Юг… Группы бунтовщиков разной направленности и силы, единодушные в желании перекроить, перешить, переделать существующий порядок вещей. Рядовые имперцы, вновь оказавшиеся в роли стада, подготовленного к закланию во имя непонятных идеалов несуществующей утопии…

«Строительство идеального общества! — негодовал Охотник. — Но кому предназначены его благодатные дары?! Сборищу дворян, аристократической кучке, кичащейся знатностью и грудами монет?! Жирным котам с длинными родословными или их обнаглевшим кошкам, обезображенным излишествами и пороком?! Неужели все делалось зря?! Разве жертвы войны ушедшей, простые люди Разлома, что телами и кровью заделали брешь в тонущем корабле под именем «Гардан», оказались напрасны?!»

Внезапно закружилась голова. Охотник закачался, почти упал, но сохранил равновесие. Выпрямил спину, но вынужденно прислонился к стене ближайшей хибары. Перед глазами плясали черно-красные мухи. Колокол сердца бухал гулко и часто. Сердечный набат долбил по вискам, а кто-то внутренний и незнакомый бесцеремонно дергал за корни зубов.

— Чо встал, пьянь дрянная?! — проскрежетал пропитанный желчью старушечий голос.— Залил шары свои бесстыжие и сякие беспокойства учиняешь людям приличным?!

Охотник приподнял отяжелевшие века. Полуоткрыв ставни, на него смотрело изжеванное, как куринная жопа, лицо старой карги. Бабка проживала очередной бестолковый день и не могла упустить возможность нахамить подвернувшемуся незнакомцу.

— Чо смотришь-то, чо смотришь?! — протявкала карга и выплеснула под ноги Охотнику дурно пахнущие помои. — Проваливай, шайтаново отродье, а то стражников кликну, вмиг бока наколотят, шею намнут!

«Ради тебя я рубился в Элкстримском Побоище! Погибал в Песенной Битве! Ради тебя хоронил друзей! Ради тебя не завел семьи, не родил детей и не понянчил внуков!» — хотелось закричать, но Охотник хранил молчание.

Он только оторвался от стены и зашагал дальше, обдав каргу выжженным взглядом желто-зеленых глаз. Старуха что-то фыркала вслед, но Гвардеец не разбирал брани. Он, человек со сгоревшей душой, ощутил незнакомые прежде покалывания в уголках глаз. Пораженный Охотник почувствовал, как одинокая, дрожащая слезинка выбралась, выкатилась из-за решетки ресниц. Как она побежала вихляя по небритой щеке, повисла на подбородке, закачалась и сорвалась, наконец, понеслась к земле, разбилась о пыльную арабайскую брусчатку...

Маленькая капелька воды обдала старика волной спокойствия, смыла боль и злость. Пропало головокружение. Мерно зацокал посох, зашелестели подошвы. Охотник пружинисто шагал и уже не переживал, а анализировал случившееся во внешнем мире и творящееся в мире внутреннем.

«Что, собственно, происходит?! Трагедия! Ведь разрушается то большое, чему я отдал десятилетия! Но неужели моя привязанность к Империи до сих пор что-то значит?! Получается, что да, значит! Несмотря на изгнание, предательство и забвение! Несмотря на то, что я даже не помню как оказался в границах Тысячелетней! Я упустил момент, когда мы, Гвардейцы в трехцветных одеждах заняли место у Хрустального трона, за спиной нашего повелителя Людовико X Старого. А перед этим — чернота! Мы появились из небытия и с головой отдались войне, четвертый год бушевавшей на землях Гардана! Война превратилась для нас в жизнь. Да мы и не мыслили жизни без этой войны! Словно для нее и рождались…»

Он не заметил, как покинул безлюдный район складов и находился теперь на окраине Пламенного Простора, в самом начале Второго Проспекта Наковальни.

Стучали молоты, шипели повенчанные с водою раскаленные болванки. Бежали заспанные порученцы и шустрые посыльные. Сдобная молочница прогремела бидонами, подмигнула толстобрюхому торговцу, который, пыхтя и хищно покусывая пушистый ус, спозаранку готовил лавку к приему гостей. Пахло углем, дымом и потом.

Пламенный Простор не числился в когорте богатейших или престижнейших районов города, но на вопрос: «Где сердце Арабая?» любой из местных отвечал: «В Просторе». Для коренных арабайцев он означал нечто большее, нежели один из ломтей городского пирога. Ведь в Пламенном Просторе ковали оружие.

***

По устоявшейся легенде именно в Просторе построил примитивную кузницу мифический Барра-Исполин. Здесь же он выковал первый меч и заложил поселение, которое столетия спустя выросло в своенравный город, названный Арабаем, по имени дочери Барры — смелой красавицы Абары.

В чем именно проявилась девушкина смелость, Охотнику узнать не удалось. Опрошенные арабайцы клялись в правдивости легенд о металлической красавице, но толком рассказать так ничего и не могли. Из материальных свидетельств жизни Исполиновой семьи остался лишь невероятных размеров молот, выкованный из куска метеоритного железа. Когда же Охотник начинал выказывать сомнения, арабайские кузнецы принимались колотить кулачищами в грудные валуны, вопя о том, что доказательства уничтожены бездарными мастерами-конкурентами. Главным же подтверждением мифов выступают они сами — истинные потомки Барры.

Действительно ли существовала кровь Исполина, и протекала ли она в жилах арабайских мэтров, Охотник не установил. Да и не хотел особо. Он и без подтвержденного родства отдавал должное кузнечному искусству падких на почести оружейников.

***

Охотник шагал по Второму Наковальному, такому живому и поразительно чистому, учитывая непрерывность процесса производства. Привычные запахи промышленных городов отличались в Арабае особой остротой и пряной, почти перченой резкостью. В Просторе же запахи достигали ароматического апогея.

Пламенный, как опытный вор на опасной каторге, никогда не засыпал до конца. Сердце города металла, великих оружейников и мастеров-кузнецов умело работать с абсолютным напряжением нервов и жил. Днем и ночью пели наковальни и свистели толстощекие меха, перешучивались подмастерья, командовали опытные мечеделы и басовито ворчали кряжистые бронники. Огни сотен печей изменяли неуступчивую форму металла, умелые руки придавали форме должное содержание.

В отличии от изысканной ковки ювелирного Элкстрима специализацией Арабая издревле являлось оружие. И таких высот достигло оно, что порою не верилось в человеческую природу отдельных демиургов и их гениальных творений.

Кинжал или охотничий нож с рукоятью из тантала, гибкую кольчугу или пластинчатый панцирь из знаменитой на всю Империю индиговой стали мечтал иметь всякий мальчишка, получивший цветастую нашивку оруженосца. Полуторной секирой, палашом или мечом-спатой с клеймом арабайского мастера жаждал обладать, порой сильнее, чем искушенной в любви красавицей, каждый воин Империи. Не имело значения, родился он на жарком юге в белокаменном Адларе или скалистом Настрахе, в просторах заснеженного Киарска, ветреных степях Волгарда или густых лесах Усилии.

Отдельные шедевры ковались десятилетиями и стоили дороже собственного веса в золотом исполнении. Больше, чем полный комплект доспехов, боевой скакун и пара очаровательных наложниц! Арабайские клинки передавались от отца к сыну в семьях знатных и древних наравне с титулом и фамильными драгоценностями. Обладание подобным сокровищем обязывало к ежедневным, многочасовым тренировкам, утверждая владельца в образе рубаки-чемпиона…

***

Когда-то на поясе Охотника висел меч из Арабая, подаренный герцогом Марио Корво — старшим сыном и наследником Людовико Старого. Клеймо на индиговой поверхности клинка принадлежало одной из старейших кузниц Пламенного Простора — Барабанной Горе, а мастером-оружейником выступал Пезон Горбатый — дед убитого сегодняшней ночью Валианта Верра.

Арабайского меча Охотник лишился в Ольвирской Резне, одновременно с братом-гвардейцем Финансистом и верой в справедливость. Меч, носивший гордое имя Преданный, упокоился на дне глубокого колодца. Он спас жизнь хозяина, но рухнул в черные воды, застряв в буйволиной шее Рыжего Лого — свирепого главаря наемничьей шайки, участвовавшей в Ловле…

***

Приливные волны прошлого накладывались на кузнечную молотьбу. Сливались, резонировали, рождали головную боль. Охотник не страдал нервозностью, но порядком устал от событий минувшей ночи. Поэтому, ради успокоения и скорейшего свидания с кроватью, старик свернул в первый попавшийся проулок. Охотник не боялся заблудиться. Память хранила окрестности Простора, как тысячи и тысячи уголков Империи, где ему доводилось хотя бы единожды побывать.

Он протиснулся между скособоченных пристроек, перепрыгнул мусорную кучу, распугал пирующих крыс и через десять минут петляний по прорехам арабайских тоннелей вышел на площадь Королевского Осетра.

Площадь Осетра не отличалась величием площади Восьмигранной, величиной площади Кузнечной или великолепием площади Фонтанной. Она вообще ничем не отличалась, похожая на сотни безликих площадей в десятках имперских городов.

Правой половиной принадлежа Простору, а левой относясь к Порту, Осетровая с незапамятных времен служила местом встреч подозрительных личностей с дурной репутацией, незаконных торговых операций и приверженцев однополых связей. Медная скульптурина рыбины, подарившей площади имя, столетиями наблюдала попираемую законность и нравопадение. От того, может, рыбина выглядела грустной и мшисто-зеленой.

Охотник спешил пересечь безнравственную площадь и выйти на Портовую набережную, от которой до «Черной свечи» оставалось десяток минут прогулочным шагом.

За время перехода его тормозили дважды. В первый раз предложили купить самогонки, дурной травы или розового порошка. Во второй — предложили девочку или мальчика. Охотник проигнорировал дельцов.

«Продавцы ночи, — думал он с грустью. — Черные фигуры, с грязными мыслями и запрещенными товарами. Что побуждает человека нарушать табу? Что заставляет людей переступать закон, который пишут властители, и мораль, которую вручают боги? Насколько разными бывают люди! Сколько противоречий и противоположностей скрывается под разноцветными кожами и глазами! Ведь я видел, я помню этих же самых людей, что отдавали жизни ради жизни других! Сколько раз предки этих ночных продавцов закрывали меня своими телами! Ведь это они , деды и прадеды этих личностей, стояли плечом к плечу у берегов Ены, захлебывались кровью в Карбакии, с воплями падали в клубящееся нечто, раскрывшее пасть под Мостом Шайтана…»

Поток воспоминаний, за последние десятилетия превратившийся в привычный утренне-вечерний душ, обрушился на старика соленым морским водопадом…

***

Охотник вспомнил своих убитых братьев. Воина — голубоглазого гиганта с вислыми усами, безудержного за пиршественным столом и страшного в поединке. Вспомнил неприметного и хитроватого Шпиона, по-девичьи красивого и блондинистого Любовника, строгого и флегматичного прагматика Финансиста, осторожного и всезнающего Аналитика… Вспомнил безудержную решимость и уверенность Лидера, переменчивость Лицедея, искусные пальцы Лекаря и мутные глаза Вора. Вспомнил наглого и бесшабашного Игрока, вспомнил шутника Шарманщика, окруженного придворными кокетками…

На секунду старику послышались шаги, будто за спиной, прикрывая от предательского удара, идут его братья. Охотник обернулся. Никого. Только эфирный плащ всех цветов радуги завернул за угол и пропал. Это бродил по Арабаю неприкаянный призрак безумного актера Жуля Кужука...

***

Лидер погиб первым. Он всегда шел первым, грудью встречал опасности и не отводил взгляда от творящегося ужаса вещей, людей и явлений. Он жил истинным лидером и погиб, как должен оканчивать путь человек, рожденный вождем и командиром.

В тот вечер Лидер тоже шел первым, открыто смотрел вперед, раздавал улыбки, поклоны и рукопожатия. Шел во главе одиннадцати братьев, уверенно ступал по мраморным плитам Мозаичного зала, прямиком к громаде Хрустального трона и человеку, сидящему на этом самом троне. Своему другу и повелителю — Людовико X Старому.

В тот вечер Гвардия впервые за много лет собралась вместе, в столице, в Белой Цитадели Гардана. По зову Императора она в полном составе прибыла на Пир. Не трактирную пьянку, бордельную пирушку или дружескую попойку, а именно на Пир. Ведь повод был, да еще какой!

Война, их Разлом, терзавший государство долгие годы, окончился безоговорочной победой Гарданской Империи. Подписанный и скрепленный печатями Карбакийский мирный договор обозначил конец противостояния, длившегося немного немало двадцать девять лет!

Столица упивалась праздником, светилась от легкого, воздушного, неосязаемого счастья, что даруется людям в награду за великие труды и тяжкие испытания.

Сверкали фонари, улыбки и глаза, кружились цветастые ленты и розовые лепестки. Виноторговцы выкатывали на улицы бочки с вином, мясники кромсали коровьи и свиные туши. Визжали дети, ворчали старики, но даже ворчание в этот день было беззлобным и мирным. Мужья целовали жен, любовницы ластились к кавалерам. Продажные женщины отдавались солдатам, офицерам и одиноким гулякам. Отдавались бесплатно, и никогда еще продажная любовь не была такой откровенной и истинной!

Чествовались герои, раздавались ордена, даровались подарки, титулы и наделы. День, к которому люди шли долгие годы, исполненные страданиями, болью и кровью, день, в который многие не верили, до которого многие не дожили, наконец-то настал!

И лишь один человек во всей огромной Империи был грустен. Печален, задумчив и хмур. Этим человеком был Людовико Старый, всемогущий властитель страны-победительницы. Он был не в силах запретить празднования. Был не вправе отменить гулянья и банкеты. Но сам, утвердившись на вершине могущества, забравшись на недосягаемую для смертного высоту, был готов наложить на себя руки. Броситься на меч или разбить голову о каменную стену ,лишь бы уйти от того, что терзало его душу сильнее орудий палаческого ремесла.

За неполные две недели Император похоронил одиннадцать родственников. Таинственное и безликое Нечто собрало с Людовико Х кровавую дань!

Все началось утром, десять дней назад. Император обнаружил в спальне, на туалетном столике, плетеную из лозы корзинку. В корзине, в компании клубней картофеля, грязных морковок и гнилого капустного кочана лежала оторванная голова. Голова герцога Марио Корво — старшего сына Императора и наследника Хрустального трона! На лбу, фиолетово-бордовом от синяков и измятом жестокими ударами, была вырезана надпись:

ЭТО МОЯ КРОВЬ!!!

В то утро никто еще не знал, что Марио лишь первая жертва.

Ситро придавило деревом, Чилоцо упал с лошади, Тодро двадцать раз накололся на пику… Людовико младший почернел, а вечером умер в страшных мучениях, едва не сведя с ума криками Цитадель и окрестности…

Император не показывал слез. Он лишь хоронил умерших и много пил, а через десять дней непрерывного потока вина и смертей призвал свою Гвардию.

И они пришли. В полном составе, ведомые своим Командором, великодушным Лидером…

Да, в тот день Лидер шел первым. Как всегда, как и в сотнях прошедших битв и торжественных мероприятий. Шел и приветствовал толпу дворян, собравшуюся на Пир в Мозаичном зале Цитадели.

Все они были здесь. Маршалы и генералы, герцоги и графы, бароны и князья. Все они улыбались, расточали комплименты и улыбки, тянули руки и кубки сладкого вина…

***

Охотник замедлил шаг. Показалось, или кто-то следил за ним из предрассветного тумана? Он остановился, делая вид, что поправляет застежки плаща.

«Как получилось, что тогда, на праздничном вечере никто из нас, Гвардейцев, не заметил нависшей угрозы? — подумал старик с тоской. — Как вышло, что ни я, ни Шпион и ни Вор — мастера секретов и интриг- не распознали за масками улыбок хищный оскал предательства?»

Он вздохнул и продолжил путь к «Черной свече».

***

Пир был в самом разгаре. Гвардейцы, разделенные, растворенные в толпе дворян, ели, пили и болтали с боевыми товарищами, вспоминали о пережитом, смеялись над забавными случаями прошлого и грустили о страшном.

Герцог Фалль, старый друг и соратник, подошел к Лидеру с кубком вина.

— Выпьем, старина! — провозгласил он, протягивая кубок и держа в левой руке вилку с куском телячьей вырезки. — Выпьем за тебя и всех павших героев Разлома!

Лидер легко поклонился, принял кубок и осушил до дна под одобрительные возгласы и аплодисменты собравшихся. Но когда он снял с вилки телятину и отправил кусок в рот, герцог Винчензо Фалль, тот человек, которого Лидер израненного вынес на руках из кошмара Шайтанова Моста, как-то странно дернулся, не то улыбнулся, не то скорчил гримасу и… воткнул эту двузубую, широкую вилку точно в зеленые глаза своего друга и соратника!

Брызнула кровь. Тягучие капли упали на лица стоявших рядом, одним из которых был Охотник.

Лидер закричал. И столько боли, столько обиды и тоски было в том крике, что тишина упала на Мозаичный зал. На секунду, на миг…

А после родился хаос.

Лидер выхватил меч, второй рукой зажимая лицо, красное, липкое от крови, перекошенное яростью, недоумением и гневом.

— В круг! — закричал он. — Ко мне, братья! Спина к спине!

И этот крик, сотни раз слышимый каждым на полях сражений, разорвал фантомную пелену праздника. Сорвал с лиц улыбки и маски, обнажая злобные оскалы невиданных зверей.

Звенело оружие, полыхало пламя, кричали раненые и умирающие. Визжали женщины, аристократки и служанки, и трудно их было различить. Кругом грохотало, падало, ломалось, билось, трещало, крушилось…

На них, дюжину Гвардейцев в трехцветных одеждах, бросились со всех сторон. Бросились все! Императорские Щитоносцы, ведомые Фергаро-Молчуном и офицерами Багряного хирда. Собравшиеся в зале дворяне — бароны, графы, герцоги. Наемные убийцы, переодетые в лакеев и прислугу…

— В круг, братья! — вновь взвился над залом голос, похожий на боевой горн.

Взвился и… оборвался. Тяжелая булава сломала ребра и сбила дыхание. Лидера швырнуло на мрамор, но он тут же вскочил… Рубанул, качнулся, пропустил выпад… Отлетел к подоконнику, отброшенный чьим-то жестоким ударом... Поднялся, шатаясь, пошел к окну, запнулся и вывалился наружу… Рухнул вниз, со стеклянным звоном, рухнул с огромной высоты в бурлящий поток речки Гарды, огибавшей полукольцом подножие Белой Цитадели.

— Ловля начинается! — заорал барон Рольфо и безумно захохотал.

Голову барону снес Любовник. Охотник помнил его глаза — удивительно красивые, фиолетово-темные с сиреневыми прожилками. В тот вечер глаза его брата стали белыми от бешенства. Рядом с Любовником Игрок по-собачьи вцепился в толстую шею графа Вителло. Игрок выл. Его кинжал рвал жирное тело Вителло, его зубы рвали графскую шею. И этот кинжал, и эти зубы во рту, полном густой крови благородного толстяка… Они навсегда врезались в память Охотника… Как и множество прочих картин того страшного дня…

Тем вечером их вывел Воин. Он, ставший Командором Гвардии после гибели Лидера, приказал им бежать, а сам остался прикрывать отход. Один против всех. Они послушались, беспрекословно, как всегда слушались Лидера… И бежали, оставляя за собой окровавленные тела первых участников Ловли…

А Людовико X, их Старый Император, все это время сидел на Хрустальном троне и задумчиво смотрел куда-то вдаль. Что видел он, всемогущий повелитель Гардана, там за далью горизонта, за краем? Умерших детей и родных? Прошлые победы? Или своего друга Лидера, которого приказал предательски убить?

***

Охотник пропустил момент, когда из мрака вонючего проулка, из-за разломанной телеги, заваленной мягкой рухлядью, вынырнула короткая дубинка и полетела точно в висок.

Непонятно как, но старик увернулся. Упал на плечо, перекатился, но тотчас вскочил, крутанулся на пятках… Зажатый обеими руками посох разорвал воздух, ударил на звук, на шорох…

Он попал. Захрустело. Заорало. Хозяин дубинки вывалился из темноты, визжа и баюкая раздробленную кисть… Вывалился, чтобы повторно встретиться с вездесущим жезлом,спешащим вернуться к хозяину. Обратный удар пришелся в лицо, в переносицу. Брызнуло липким. Бандит рухнул на землю, в кучу сомнительного мусора.

Скрипнули сапоги. Два компаньона упавшего заходили старику за спину. Охотник развернулся, отпрыгнул, но тут же метнулся навстречу, порвал расстояние… Он не стал извлекать стальное жало, пресытившись на сегодня убийствами. Первого компаньона дубинщика он ударил посохом в колено. Ушел от ножа, метившего в шею, и воткнул левый кулак в подбородок влекомого инерцией бандита. Того отбросило, да так, что ноги взлетели выше головы. Он шумно свалился и более признаков жизни не подавал.

В это время владелец дубинки уползал в подворотню, жалобно постанывая и держась за лицо. Скорее всего бедняге казалось, что страшный зверь откусил ему нос.

Третий нападавший — невысокий и тоненький, даже хрупкий выстрелил из ручного арбалета. С малого расстояния болт арбалета прошивает насквозь... Охотник справился. Отбил стрелу, шагнул навстречу… Легко отвел неумелый удар кинжала, обратным движение выбил оружие, толкнул нападавшего и… остановил посох, готовый раздробить плечо упавшего. Жалобный стон, больше похожий на писк мышонка, подсказал, что последней в бандитской троице была девчонка.

Бандитка отползла, попыталась встать, но старик моментально склонился, прихватил отворот матерчатой курточки и встретился с глазами, по-птичьи круглыми и удивительно большими… Голубыми глазами испуганного ребенка, так похожими на незабываемую синеву Амели. В них стояли слезы… страх… и… надежда…

Он разжал пальцы. Поднялся, отряхнул плащ и не оглядываясь зашагал в сторону «Черной свечи».

***

— Поздно вы, сударь, — хозяин гостиницы тер заспанное лицо. — Или рано, мож быть? Бурная ночь приключилась?

— Комнату освобожу сегодня, часов в восемь-девять, — Охотник проигнорировал вопрос. — Деньги получишь за три следующих дня. Благодарностей не надо, обойдусь. На завтрак съем омлет с сыром и томатами, черный хлеб и чай. Скажи своим, пусть приготовят.

— Супу не желаете откушать? Хороший суп, наваристый, рыбный…

— Для счастья мне только супа не хватало… Все понял?

— Ага. Уезжаете из Арабая?

Охотник всмотрелся в припухшее ото сна лицо.

— С какой целью интересуешься?

— Да просто, — нисколько не смутился кабачник. — Любопытствую. Ничо с собой, сударь, не могу поделать. Уж такой я любопытый!

— Ну-ну, — нахмурился Охотник. — Любопытный… А может жадный? Небось с докладами бегаешь по вечерам? В Серую Башню?

— Я вас умоляю! — кабачник прижал ладони к груди. — Да если б деньгу там какуй-никакую приличную давали, может и бегал бы! А так, шиш соленый на масле! Скупердяи эти сыщики, жмоты алче.. алча… Алчущные! Я на пиве больше заработаю. На недолитом. Зато и голова целее будет. И эта, как ее там… ремпутация! А в трактирном ремесле без энтой ремпутации никак нельзя. По миру пойдешь!

— Молодец, — кивнул Охотник. — Крепче за нее держись. Двумя руками.

— Как скажете, сударь. Вам виднее. Вы спать?

Охотник не ответил. Демонстративно отвернулся и пошел вверх по крутой лестнице. В самый дальний номер — маленькую комнату с умерено чистой постелью и минимальным количеством клопов. Так заверил кабачник, обладатель ремпутации, заломив за постой полуторную цену. Его имени Охотник не узнал или не пожелал запомнить. В первую же ночь оказалось, что ремпутация подвела. Клопов было много.

Дверь приветствовала старика скрипом, комната — полумраком. Охотник зажег лучину. Повесил плащ, стащил сапоги и рубаху. Распахнул окно, вдохнул утренний воздух. Светало. Спать можно было и не ложиться, но старик счел нужным дать себе час-другой отдыха.

Он умылся в деревянном тазу. Сбросил на пол цветастое покрывало и не обтираясь лег на кровать с умеренно чистым бельем. Пристроил посох в изголовье, блаженно вытянул ноги и закрыл глаза…

Он почти уснул, когда со стороны полуоткрытого окна раздался тихий скрежет. Что-то упало, разбилось. Затрещало, словно портной разодрал кусок ткани. Кто-то приглушенно ойкнул.

Охотник моментально поднялся. Неслышно подошел, встал с боку и выглянул наружу.

Это была та самая девчонка. Маленькая бандитка из портового проулка, хозяйка кинжала и арбалета. Удивительно, но она не убежала, радуясь, что осталась цела, а пошла следом. Зачем?! Ограбить, убить, продать себя?

Охотника не интересовали мотивы и побуждения. Мысли, что блуждали в головке этого порочного создания, интереса не представляли. Тем более, в настоящий момент юной преступнице вряд ли удалось бы осуществить задуманное.

Тоненькая и гибкая, похожая на цирковую акробатку, она легко преодолела барьер первого этажа, но после случилось непредвиденное. Полы курточки зацепились за ржавый крюк, торчащий из стены чуть ниже окна. Его предназначение для старика оставалось загадкой. Девица висела и болтала ногами на высоте второго этажа. На брусчатке мостовой валялись осколки цветочного горшка.

— Помоги мне, пожалуйста, я зацепилась, — голосок звучал самой невинностью, и не знай Охотник, что еще недавно девчонка стреляла в него и тыкала ножиком, мог решить, что за окном — маленькая герцогиня.

— Чего ты здесь забыла? — он не собирался снимать эту рыбку с крючка. — Убирайся к шайтану, я сплю.

Девчонка сделала несчастное лицо. Качнулась, забарахталась, попыталась закинуть ногу на подоконник… Раздался треск рвущейся материи.

— Ой-ой! — пискнула бандитка. — Дядечка Охотник!

Упасть она не успела. Жилистая рука бывшего Гвардейца ухватила за талию и втащила в комнату.

— Спасибо, дяденька Охотник! — она стояла перед ним и с сожалением рассматривала порванную курточку.

— Сядь, — он указал на расправленную кровать. — Сядь и поясни, для чего эти гимнастические выкрутасы тебе понадобилась? Так сильно монет не хватает?!

Девчонка глянула на кровать, но присела на краешек табурета. Милое лицо, чуть вздернутый носик и грязные белокурые волосы, слипшиеся от пота. Надутые губки, сложенные на коленках изящные ладошки. Охотник мог дать ей одновременно и пятнадцать, и двадцать пять лет.

— Я пришла за помощью.

Он ухмыльнулся.

— Друзей позвать не забыла? Ах да, я же им уже помог…

— Я пришла за помощью, — повторила бандитка. — Одна, а эти парни… Они просто парни и больше ничего! Я их почти не знаю!

— Я так сразу и понял. Еще там, в переулке. С чего ты взяла, что меня зовут Охотником?

— Знаю и все. Долгая история.

— Ну уж будь любезна, поведай! А я послушаю. Может и помогу, по доброте душевной. Я ведь так похож на филантропа, мецената или служителя Творца из приюта для брошенных малышей. Это сарказм, если тебе знакомо такое слово! Спускайся обратно. Живо! И не по лестнице, а как пришла! Пойдешь через парадный вход­- еще хозяин «Свечи» заметит и непонятно что нафантазирует. Спать потом не сможет.

Девчонка скорбно шмыгнула носом.

— Мне некуда идти, дяденька Охотник…

— Никакой я тебе не дяденька и тем более не охотник! Я торговец редкими травами. Собиратель и гербарист. Еду домой, в Гонт, пропивать заработанное. Честным трудом, в отличии от некоторых…

— Ты можешь называться кем угодно, но ты — Охотник! — убедительно пискнула бандитка. — Герой Разлома, один из двенадцати Гвардейцев Старого Императора. Ты один из тех, кто спас нашу страну. И только ты можешь мне помочь!

Последние слова звучали так проникновенно и жалобно, что старику стало не по себе.

— С чего ты решила, милая, что я тот самый Охотник?

Девчонка вновь шмыгнула, вытерла нос пятерней.

— Мне рассказывала о тебе бабушка. Моя бабушка Талия. Ты спас ее во время осады Киарска, города в Восточной Усилии, если забыл. Ты смелый, Охотник. И добрый. Ты вытащил бабушку из-под рухнувшего дома и на руках вынес из огня.

Охотник нахмурился.

— Не помню такого.

— А она запомнила на всю жизнь! И тебя запомнила. Бабуля всегда, даже когда на вас объявили Ловлю, утверждала, что вы герои. За слова ее и повесили…, — девчонка всхлипнула. — Отца выгнали со службы. Он запил и однажды его зарезали собутыльники. Мать умерла от чахотки. Еще раньше, за полгода до этого. Брат записался в рекруты. Воевал, гонялся за контрабандистами и пропал где-то на границе с Катарской Федерацией. Так я осталась совсем одна.

Охотник почесал клеймо, багровеющее на солнечном сплетении.

— Трогательно, я едва не прослезился. Часом не Патрик Дидо сочинял? Насколько знаю, он мастер душещипательных историй.

— Я не знаю никакого Патрика! — на глазах девчонки выступили слезы. — И это не история, а правда. Я из Восточной Усилии. Из Киарска. Моя семья жила там, на улице Башмачников, в маленьком доме с крышей из рыжей черепицы. Но теперь в этом доме живут другие люди…

Она замолчала, как-то вся сжалась, скукожилась, став похожей на мокрого котенка. И выглядело это до того трагично, что Охотнику захотелось обнять девчонку. Погладить по голове, успокоить. Но он не двинулся с места.

— Как тебя зовут?

— Валери.

— Фамилия?

— Просто Валери.

— Ладно, просто Валери… Чего ты от меня хочешь?

Девчонка хлюпнула носом.

— Помощи.

— И чем я, старый торговец травами и этот… гербарист могу тебе помочь?

Она отстранилась, откинулась на стуле, едва не свалившись.

— Почему ты мне не веришь, Охотник?!

— Потому, что ты врешь.

— Не вру!

— Врешь.

— Нет, не вру!

— Врешь.

— А я говорю, не вру, не вру, не вру!!!

Он рассмеялся.

— Ладно-ладно, убедила! Так чем я могу тебе помочь, беженка из Усилии?

Она взглянула на него снизу вверх. Уставилась своими блюдцами цвета прибрежной волны, так похожими на глаза потерянной любви. Охотник почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

— Ты можешь проводить меня домой, в Киарск… Ведь правда можешь?! — голос бандитки искрил надеждой. — Я здесь совсем одна… Я запуталась, связалась с компанией негодяев, тебе знакомых… Мне страшно… А ведь ты герой! Настоящий! Моя бабушка никогда не лгала. Она тебя хорошо запомнила. На всю жизнь. Даже портрет твой нарисовала. Маленький, по памяти.

Девчонка залезла во внутренний карманчик. Нащупала и протянула старику миниатюрку… Нет, медальон. Безвкусный, из позеленевшей от времени бронзы, поцарапанный и потертый. Он ногтем подцепил одну из половинок, открыл…

На Охотника смотрело его собственное лицо. Строгое, чуть более молодое, но знакомое лицо, искусно написанное выцветшей акварелью на овале плотной бумаги. Пронзительные желто-зеленые глаза смотрели куда-то вдаль, в непонятную для непосвященных точку, а на заднем плане полыхало пламя… .Нет, лишь намек на пламя, на отблеск невидимого пожарища…

«Что за день сегодня? — подумал Охотник, вертя медальон, всматриваясь в знакомые черты. — Что за дерьмо происходит?!»

— Неплохо нарисовано, — он вернул миниатюрку девушке. — Для неизвестной бабушки, видевшей меня лишь раз в жизни.

— Я не вру, Охотник! — бандитка спрятала медальон в лохмотья курточки. — Правда-правда! Ты поможешь? Поможешь?!

«Выкинуть ее в окно или спустить по лестнице?» — подумал старик, но неожиданно для себя спросил:

— Ты голодна небось? Кушать хочешь?

Девчонка снова хлюпнула носом, распахнула сапфировые глазищи и… улыбнулась. Показалось, или полумрак убогой комнатушки просветлел? Точно так же, как расцветал, загорался мир, когда густой аквамарин глаз Амели проливался с улыбкой на сутулого Гвардейца.

— Хочу немного, — она скромно потупилась, вновь изобразив юную герцогиню. — Но не беспокойся, я потерплю сколько надо. Я привыкшая…

— Ты будешь есть или нет?

— Да, дядечка Охотник.

«Какой я тебе дядечка, — думал он, спускаясь по лестнице в большой зал «Черной свечи», подзывая кабачника и давая распоряжения о еде и питье. — Скорее уж дедушка! Или прадедушка, а то и прапрадедушка».

«Может она крадет сейчас, — думал он, поднимаясь по лестнице, неся тарелку с куском холодной говядины, четвертиной сыра, краюхой белого хлеба и стаканом клюквенного морса. — Я ведь не прятал ничего, а кошели с монетами просто запихал под кровать».

Маленькая бандитка ничего не украла. Спала, сидя на табурете и свесив на грудь белокурую головку.

Он поставил тарелку на столик. Взял девочку на руки и бережно, боясь разбудить, перенес на кровать с умеренно чистым бельем. Поправил подушку, накинул покрывало.

Сам устроился на оставленном стуле, подпер голову кулаком. Удивительно, но присутствие маленькой лгуньи совершенно не раздражало. Наоборот, было приятно слушать ее мирное посапывание, улавливать запахи молодости и представлять, фантазировать, что в мире стариковского одиночества появился кто-то, для кого он важен. Дочка… внучка, для которой никому не нужный старик что-то значит. Которой этот старик может помочь…

Охотник улыбнулся. Иллюзия, конечно, примитивный самообман. Девчонка профессионал. Трудится, следит по чьей-то указке. Но неважно, работает она на Имперский Сыск, компаньонов Патрика Дидо или кого-то еще. Пусть остается. Пока. Ведь стоит прогнать синеглазую лгунью, и на ее место придет кто-то другой. Быть может, не такой беззащитный и трогательный…

Охотник вновь глянул на лже-бандитку. Спать совершенно не хотелось, но спустя десять ударов сердца он провалился в черноту.

Глава 5

Он проснулся спустя два часа. Отдохнувший и бодрый, несмотря на сидячее, походное положение и крохи времени, врученные Маэстро Забытья. Бандитка спала, свернувшись калачиком и мягко, по-домашнему, посапывала. Она казалась такой невинной и милой, что Охотник невольно залюбовался, засмотрелся на эту девочку, почти ребенка, заблудившуюся во взрослых играх.

Старик вздохнул. Сполоснул лицо остатками воды в тазу. Обтерся, оделся и спустился в большой зал, прихватив в качестве компаньона верный посох. Невзирая на ранний час, в дальнем углу залы сидело двое мужиков, красномордых и неряшливых. Уткнувшись в миски, они поглощали суп, чавкая и бесцеремонно отрыгивая. Прислонившись к кухонной двери, за едоками наблюдал повар «Черной свечи». Круглое лицо под белым колпаком улыбалось хитро и загадочно. Кабачника с ремпутацией видно не было.

Охотник съел приготовленный завтрак. Выпил чай и вышел из гостиницы, провожаемый взглядами неряшливых и красномордых, перешедших от супа к пиву. Наперекор предположениям мрачные мужики к сыскарской братии отношения не имели.

Трудолюбивый Арабай давно проснулся. Или вовсе не засыпал, похожий на древнего деда, страшащегося упустить песчинки ускользающего времени. Этого божественного кредита, которого не хватает при оплате последнего счета, но который мы так неразумно инвестируем на протяжении всей жизни.

В чем в чем, а в вопросах рационального вложения времени Арабай держал марку. Катили повозки, шумели торговцы, голосили служаки, кузнецы, ремесленники и прочие горожане неопределенного рода занятий. Люди куда-то бежали, спешили, опаздывали. Неслись, толкались и ругались, такие деловитые, сосредоточенные и скучные, замотанные, как большие грустные куколки, в плотный кокон повседневности.

Проскрипела телега, провалилась в лужу с омерзительной жижей. Жижа хлюпнула, залила юбку круглой как сдобная плюшка торговки безделушками. Женщина обложила возницу бранью, тот не остался в долгу. К ссоре присоединился субъект в живописных лохмотьях и подозрительная личность с покрасневшими глазами. Кричали, махали руками, поминая родичей оппонентов и посылая в гиблые места, куда не стоит заглядывать приличным людям.

Охотник постоял, понаблюдал за перепалкой, но спешащий к месту дискуссии патруль Лунной стражи вынудил продолжить путь. Роль свидетеля конфликта старика нисколько не прельщала.

Стучал посох, скрипели подошвы. Город гудел потревоженным ульем.

Охотнику нравилось наблюдать маленькие человеческие трагедии. Украдкой, стыдясь своего подсматривания. Людей он презирал, ненавидел даже. Считал говорящим зверьем со скотскими инстинктами, желаниями и потребностями, но одновременно преклонялся перед стойкостью Человека. Восхищался способностью личности изменяться и преображаться, за считанные дни эволюционировать или переживать мутацию, стоило только показаться у порога лику истинного несчастья.

Таким преображающим безобразием выступил для многих Разлом. Разорвал Империю. Породил героев и мучеников.

Старик вздохнул, сплюнул. Он не понимал людей — противоречивых и непостоянных, балансирующих над пропастью между добродетелью и пороком. Ежечасно падающих в эту пропасть, но всякий раз выкарабкивающихся на невидимый канат, сплетенный из минут, недель и лет… Вновь идущих по этому канату, готовому в любой миг лопнуть и увлечь мечущуюся душу в бездну непознанного…

Над ухом заржала лошадь, оборвала мысль. Наездник — безусый франт в бирюзово-желтом камзоле занес над головой плеть, готовясь стегнуть угодившего под копыта растяпу… Занес и опустил, встретившись нахальным взглядом с желто-зелеными глазами хозяина мятого плаща-хамелеона. Отвернулся, выругался, хлестнул с плеча несчастную кобылу. Помчался дальше, под аккомпанемент возмущенных криков и страдальческое ржание.

Охотник покачал головой. Поступки людей. Их движущие мотивы. Они по сей день оставались загадкой. Много пожив и еще больше повидав, Охотник не понимал, отчего, ступая по канату жизни, люди так редко выбирают сторону условного «добра». Почему хамят, сквернословят, воруют, предают, обманывают… Не понимал с недоумением юности, забывая о прожитых годах и пережитых испытаниях…

Он шел той самой дорогой, которой возвращался в «Черную свечу» после ночных приключений. На площади Королевского осетра, недалеко от позеленевшей рыбьей статуи собралась толпа. Двое плотных, вспотевших Лунных стражей в черных одеждах и с серебряными нашивками на рукавах грузили на телегу тело. Зеваки щелкали орехи, галдели и давали советы. Стражники лениво огрызались и еще больше потели. Их смена, ограниченная ночными часами, подходила к концу, а незапланированный труп мог стать причиной задержки. Поэтому с телом несчастного не церемонились, крутя и переворачивая точно куль картофеля.

— Да что ж это творится, люди сердешные?! — причитала тетка без возраста. — Убили же, насмерть убили и опять под моими окнами!

— Ночью хто-то всю морду ему разбил! — слышалось из толпы. — Со страшной силищей шибанули, аж нос в голову вмялся!

— Кувалдой, наверное. Мож кузнец какой? От храбителей отбивался да перестарался?

— Или это и не храбитель, а охрабленный? Вон и одежда приличная, сам бы такую носил.

— По-твоему душегубы в лохмотье ходют? Не, братец! Щеголяют нарядами, сучьи сыны, будто какий-нить дворяне блахородные!

— Ну я и блахородных встречал, что хляделись как пьянь да рвань.

— Да уж, бывают всякие…

— Под моими окнами!

Раздался колокольный бой. Головы в толпе на миг умолкли, завертелись, но с места не тронулись. Продолжали грызть орехи, глазеть и сплетничать. «Бычье яйцо» отсчитало восемь ударов-часов. Разбудило приверженцев валянья в кровати. Поторопило опаздывавших на службу. Замолчало, довольное произведенным эффектом.

Охотник тоже заторопился, хотя постоял бы еще, послушал всезнающих комментаторов. Вдруг это одного из дружков Валери укладывали на телегу? Впрочем, личность убитого не особо интересовала. Пусть даже и так. Чувства вины старик не испытывал.

Он покинул Осетровую через узкий проулок. Покружил, попетлял в лабиринте домов и хозяйственных построек. Отказался от шапки-неведимки, бальзама от облысения и снадобья для молодецкой потенции, предложенных вертким малым с бегающими глазками. Наступил в кучу овощной гнили и вышел на Второй проспект Наковальни, ругаясь под нос и обтирая сапоги о бугристую спину мостовой. Протопал по Наковальному пару кварталов, в запахах дыма, пота и железной окалины. Трижды воздержался от примерки брони, дважды — от испытаний на деревянном манекене остроты новенького меча. Купил засахаренное яблоко у рыжего мальчишки-лоточника. Свернул на тихую, ухоженную аллею, по непонятным причинам до сих пор не вырубленную. Прошагал немного, вдыхая зеленые запахи и наслаждаясь хрустом ракушечника под успешно оттертыми сапогами, и добрался, наконец, до цели незапланированной прогулки.

Он стоял перед знакомой дверью из первосортной усилийской сосны. Воротца, покрытые блестящим лаком, узорами и резьбой, пристроились с торца двухэтажного особняка, окруженного аккуратным садиком с дикими грушами, жимолостью и сиренью.

Охотник тихонько постучал. Обождал немного и что есть сил дернул за язычок массивного колокольчика.

— Кого там шайтан притащил в такую рань? — раздался из-за двери голос. Голос был стар и сипл.

— Друг, — назвался Охотник.

— Нет у меня никаких друзей! — огрызнулся голос. — А которые таковыми числятся, спят сейчас, как все приличные люди. Проваливай к шайтану или собак спущу!

— Открывай, приличный Карло, — Охотник усмехнулся. — Собак у тебя отродясь не водилось, а господину, к которому меня посылаешь, будет любопытно о твоих проделках поведать. Долго рассказывать придется, но он послушает, послушает…

Через секунду-другую дверь шумно распахнулась. Карло Муцио — вор и фальшивомонетчик, личность неординарная, творческая и в определенных кругах легендарная, стоял в ночной пижаме и островерхом колпаке.

***

Охотник знал Муцио давно, с событий Разлома, временам которого принадлежало большинство его старых связей. В те годы Карло — молодой, но подающий надежды вор получил по поддельным документам целый обоз провианта, предназначенного для Западной Армии. Да так ловко спрятал награбленное, что армейские сыщики лишь разводили руками. Был обоз и нет, словно в воздухе растворился!

Охотник лично занялся расследованием. И нашел, конечно, и само похищенное, и исполнителя аферы. Карло пытался бежать, но был пойман и посажен под замок. Имея причины и доказательства,Охотник собирался передать жулика в руки палача, но вмешался Гвардеец по прозвищу Аналитик. Всевидящий Аналитик уговорил Охотника повременить с наказанием. И, как в большинстве случаев, оказался прав. В будущем Муцио не раз содействовал Империи в войне. Делился информацией, снабжал поддельными документами и пропусками, а однажды вместе с Аналитиком и Финансистом провернул дело с фальшивыми векселями, едва не обанкротив тем самым враждебное в те годы Королевство Фария.

Карло Муцио был негодяем, беспринципным и аморальным, но, невзирая на душевные качества, дело свое любил и достиг в нем невиданного мастерства, граничащего с гениальностью…

***

— Сударь Охотник, — старый жулик поклонился низко и чересчур подобострастно. — Не ожидал увидеть вас… так скоро. Но, признаюсь откровенно, успел уже заскучать! Что ж вы сразу не назвались, как в колокольчик позвонили? Назвались бы сразу, так не стояли б под дверью, как побирушка какой, извиняюсь. Я ведь осторожный, сами знаете. Да и времена сейчас такие, опасные. Ходют тут всякие… Налоги с меня хотят собрать! А я ведь плачу налоги, что властям причитаются. До последнего грошика отдаю, чуть из глотки у себя не вырываю! А они все ходют, что-то высматривают, у людей выспрашивают, будто я лгун какой и монеты припрячиваю. А вы ведь знаете, у меня законное предприятие. Со всеми бумагами полагающимися, все чин-чинарем. Типография и мастерская художественная…

— Я понял, Карло, — потерял терпение Охотник. — Привет. Извини, что пришел. Обещал ведь больше тебя не беспокоить, но чрезвычайные обстоятельства… Вынудили. Мне нужна еще одна подорожная. Твоя, специальная. Посодействуешь?

Карло стащил колпак, пригладил редкие волосенки.

— Стесняюсь спросить, а старые куда дели? Неужто пропили?!

— Шутить полюбил? — нахмурился Охотник. — Много вас развелось нынче, юмористов. Убивать пора! Ты смешки оставь для девочек своих, что смотрят за нами из-за воо-ооон той картины. И скажи, пусть самострелы уберут. Этой ночью я спал сидя, прям как конь и потому не в лучшем расположении духа.

— Как скажешь, начальник! — хихикнул Карло, выставил ладони. — Если как конь да еще и сидячий… Ну-сс, приступим к нашим баранам, то бишь бумагам. Фамилия. Имя. Род занятий. Размер ботинок… Да шучу, шучу!

— Вале… Постой, Адриана, — поправился Охотник. — Адриана… Годо. Эээ… служанка. По особым поручениям, ну, ты сам знаешь.

— Вот это я понимаю, старая гвардия! — рассмеялся Муцио. — Уж сколько лет, а все таскают за собой персональных служанок по поручениям!

— Я смотрю, ты сам не промах, — решил пошутить Охотник. — Одну из твоих девочек я б не отказался пригласить. Для особых поручений.

— Покупай или махнемся? — предложил Карло, но тут же замотал головой, встретившись с недоуменным взглядом. — Да шуткую я, сударь, что вы в самом деле! Ни за какие тыщи-мильоны не продам и не променяю девочек моих! Это ж кровиночка единоутробная! Сиротки несчастные. От родной сестрицы остались, почившей от поветрия.

— То-то смотрю, больно на тебя похожи, — подмигнул Охотник. — Как два чирея на заднице. Сестрицу, случаем, не Стелла Ларнэ звали?

Карло захохотал.

— Что правда, то правда. Красавицы они мои ненаглядные! Не, сударь, девочки Стеллы не по моему тощему карману! Я ведь налоги плачу, все, до грошика. А они, налоги эти, больно кусучие в последнее время.

— Раньше добрее были? При Людовико Старом?

— Да нет… Может я сам был проворней, шустрее что-ли, — Муцио вздохнул. — Ну-с, к делу. Уточняю: Адриана Годо… А годов ей сколько?

— Зачем возраст? В наших подорожных возраста нет.

— Да это я так, — хитро прищурился мошенник. — Интересуюсь предпочтениями господ Гвардейцев эмпираторских.

— Ты договоришься, Муцио.

— Умолкаю, начальник. Я нем, как шлюха на исповеди у служителя Творца, — Карло хихикнул. — Проверяем: Адриана Годо, служанка… Подорожная идентичная предыдущим, без особых пожеланий?

— В каком смысле?

— Ну, — Карло мечтательно закатил глаза. — Могу добавить пару интересных пунктов. Чтоб пятки ей на каждом постоялом дворе чесали или кремовыми пирожными кормили…

Охотник показал вору кулак.

— Ну хотите как хотите, я не настаиваю! — Карло проигнорировал угрозу. — Но если девочка запросит сладкого — вспомните, да поздно будет!

Он не по-стариковски проворно увернулся от оплеухи.

— Понял-понял, мне же лучше! Цены, сударь Охотник, вам известны. Прошу рассчитаться, чин-чинарем, как положено. Я ведь записи теперь веду. Прибыток свой в бухналтерию заношу, чтоб ни грошика от государства не утаить, даже ненароком. Потратился вот недавно, обученного человека нанял — бухналтера. Шибко ентот бухналтер в цифирях соображает…, — Муцио зевнул, напялил колпак. — Завтра в десять утра вы сможете забрать готовые бумаги. У знакомого вам гражданина по известному адресу.

Охотник покачал головой.

— Понимаешь, Карло, тут такое дело. Документы мне нужны быстрее, нежели завтра. Сегодня, если говорить точнее. За два часа управишься? Плачу тройную цену.

— Эээ, начальник, мы так не договаривались…

— А мы с тобой, Карло, вообще ни о чем не договаривались! — Охотник исподлобья глянул на старого пройдоху. Тот стянул колпак и съежился. — Когда-то давно я послушал совет Аналитика и не повесил тебя. Хотя прям подмывало шею твою индюшачью в петельку затолкать! И от желания по сей день не избавился. Ведь я видел, помню, как солдаты, которых ты, Карло, обокрал, корчились от голода в степях Карбакии. Как жрали все подряд, по-скотски, по-свински, а потом едва успевали добежать до выгребной ямы…

— Сударь Охотник, ну зачем вы так… недобро, — Муцио жалко улыбнулся. — Не рассказывайте, пожалуйста, подобные страсти. Я кошмарами начну страдать. Два часа, говорите? Сжатый срок, но что для хорошего человека не сделаешь? Больше скажу, даже денег с вас не возьму. Ни тройную цену, ни десятерную. Только и вы уж мне пообещайте, будьте любезны, не рассказывайте больше про голодных солдат. И в гости не приходите.

— Договорились, — Охотник протянул руку. — Спасибо тебе. Бумага будет по старому адресу?

— Да нет, — вор отвел глаза. — Прошу, пожалуйте в гостиную. Девочки сейчас подадут фрукты, сыр и вино.

— Надеюсь, это не «Закатный лик»?

— Не понял?

— Шучу я, Карло.

— Ничего себе шуточки! Если я начну потчевать клиентов «Закатным ликом» — без штанов останусь. А я штанами дорожу! Привык я к ним да и зад у меня некрасивый. Прикрывать надобно.

Охотник усмехнулся. Прошел следом за семенящим вором. Сел на указанный диван, по соседству с декоративной елью и вычурным фонтанчиком с голубовато-зеленой водой. Взял кубок, поданный с поклоном услужливой девочкой. Выпил без желания, больше ради приличия, закусил сыром. Вино оказалось вкусным, освежающим, но до «Закатного лика» ему было далеко.

Он отставил кубок и приготовился ждать. Ждать Охотник умел, давно познав это сложное ремесло бездельников. По-обыкновению минуты ожидания старик занимал воспоминаниями.

Прибыв в Арабай три дня назад, он снял комнату в «Черной свече». Расплатился, оставил в номере поклажу, после чего наведался к Карло — одному из немногих живых знакомых в этом городе. Не сказать, что старый вор обрадовался визиту, но принял Гвардейца достойно. Угостил обедом, напоил, развлек беседой. В короткий срок выяснил, где обитает сейчас Шарманщик, а кроме этого сделал по заказу Охотника три подорожные. Специальные, как называл их Муцио. В бумагах, облепленных грозными печатями и подписями, значилось, что обладатель сего документа — человек государственной важности и значимости первостепенной. Что свободен он от любых налогов, пошлин и сборов, поскольку топчет земли Гардана не просто так, а исполняя волю самого Императора Паоло I. Кроме прочего податель сего документа мог получать свежих лошадей на курьерских заставах, провиант и ночлег в государственных домах. А в заключении давались рекомендации аристократам-землевладельцам и всем благородным господам приглашать на постой гражданина с такой бумагой, кормить его от пуза и поить сколько хозяин возжелает.

Охотник, будучи человеком предусмотрительным, заплатил сразу за три подорожные — для себя, Игрока и Шарманщика.

Сейчас же сидел и ждал, когда гениальный мошенник соизволит принести четвертую бумагу. Для девчонки Валери — прелестной арабайской бандитки. Причины, по которым Охотник решился принять в компаньоны синеглазую лгунью, ускользали от его понимания…

— Ну вот и все, сударь эмпираторский Гвардеец! — раздалось смешливое — Получите и распишитесь, как говорит мой наемный бухналтер.

— Так скоро?! — искренне изумился Охотник. — И какого, спрашивается, шайтана три предыдущих экземпляра ты целых два дня рисовал? А я — по трущобам лазил, с твоим человеком встречался? Тайные знаки ему показывал и пароли называл?

— Эх, сударь! — Муцио отошел на безопасное расстояние. — Мы ведь с вами давно знакомы. И как бы вам того не хотелось, порядком я изучил и характер ваш, и взгляды на мир. Беспокойный характер-то ваш, но душа добрая, без грязи и пятен, как у большинства людишек. Знал я, печенкой чуял, непременно встрянете вы во что-нибудь! Встретите кого-нибудь, пожалеете или спасете. Вот и приготовил заранее четвертый документ. А насчет паролей и секретных знаков… Я от души хохотал, когда наблюдал их в вашем исполнении! Уж и повеселился я, от всего сердца, что редко бывает в моем возрасте. А без смеха да без шуток как жить-то, тем более нам, старикам?! Совсем закиснуть можно!

Охотник по-доброму улыбнулся.

— Спасибо, Карло. Спасибо и прощай, старый…друг.

Он протянул руку. Вор пожал.

— Передавайте привет Шарму и Игроку, — Муцио неожиданно хлопнул его по плечу. — И берегите себя, Гвардеец! Не спрашиваю куда ведет ваш путь, но предполагаю, цветами он усыпан не будет.

Охотник убрал документ за пазуху, развернулся и вышел, ощущая странную тоску, что копошилась во внутренностях. Печальное предчувствие, словно последний раз видит он беспринципного Карло, думающего о пятнах на душах людей.

***

«Черная свеча» встретила старика гомоном, криком и оглушительным хохотом.

— Ну вставай, морда! — звенел девичий писк. — Вставай и еще раз предложи пройти с тобой в апартаменты! Я запихаю слова тебе в глотку вместе с зубами! А гроши поганые — в зад тебе засуну!

Собравшиеся реагировали на писк смехом, свистом и ехидными замечаниями.

Охотник скривился. Протиснулся сквозь плотный строй тел. Подошел к кабачнику, положил локти на заляпанную жиром стойку.

— Что за дерьмо, милейший?

— Дерутся, — философски ответил хозяин ремпутации. — А я не мешаю. Гостям нравится. Гости смотрют. Еду-питье заказывают. Друзей зовут. Мне прибыток, людям развлечение.

— Давно это началось?

— Минут пятнадцать уже, а то и все двадцать пять. Неудержимая девчонка! Горячая, как уголек!

— Причина драки?

Кабачник бесцеремонно сдвинул локти старика, стер жир замызганной тряпкой.

— Да особого повода и не было. Вон тот, мордастый, — указал он пальцем. — Который на полу валяется в соплях кровавых, назвал ту, которая верхом на нем сидит и бьет по башке ложкой, прелестной курвочкой. Подошел, весь такой обходительный, ромашку подарил, вежливо предложил познакомиться поближе… Ну вы понимаете. А она возьми и обидься!

— Похоже, сильно обиделась, — Охотник взял протянутую кабачником кружку с чаем. — Основательно.

— Точно! Два стола уже поломала и четыре стула, а посуды и вовсе немерено. Хорошо хоть не прибила пока. Вы, сударь, платить за нее собираетесь?

— Чего-чего? — изумился Охотник.

— Платить, говорю. За ущерб. Это ведь ваша девочка, кошка этакая норовистая. Температурная.

— С чего ты решил?

— Так она сама и сказала, когда из номера спуститься изволила и пирожное потребовала кремовое с соком вишневым! Говорит, вы дядечка ее ненаглядный, в путешествие едете совместное. К морю.

Охотник хотел сплюнуть. Удержался. Отхлебнул чай.

— Моря мне только и не хватало для счастья… Мы уезжаем прямо сейчас. На какую сумму она нахулиганила?

— Таа-ааак…, — протянул кабачник. Извлек из-за стойки деревянные счеты, загремел костяшками. — Таа-ааак… Получается… А нисколько не получается! Сполна вы со мной рассчитались.

— Не понял? — в очередной раз за утро удивился Охотник.

Кабачник как-то странно глянул на него, не то поклонился, не то ухмыльнулся.

— Я может и не самый умный-образованный, юниверситетов не оканчивал, но кой-чего разумею. Понял я, сударь, кто вы такой есть в сам деле. Узнал я вас! По описанию да по рассказу деда моего уважаемого, давно умершего. И не вы мне должны, сударь, а я вам! Да и не только я, а все здесь собравшиеся! И во век нам не рассчитаться, хоть все деньги свои снесем к ногам вашим! Рад я, счастлив, что встретил вас, что кормил и поил все эти дни и крышу над головой предоставил. Плату, что вы мне вручили, я сохранил, в дело не пустил, не истратил. Вот, держите, сударь Охотник!

Хозяин «Черной свечи» протянул старику новенький кошелек из скрипучей кожи тонкой выделки. И столько в его взгляде было восторга, столько света и искреннего восхищения, что Охотник не смог отказаться. Взял кошель, протянул ладонь.

— Как звать-то тебя, ведь так и не познакомились?

— Марсело, сударь, — кабачник склонился, пожал протянутую руку. — Марсело Низо, сын Луко Низо и внук Джиоро Тезо, что пехотинцем был в четвертом полку Центральной армии, под штандартами герцога Меагорна, в битве у Зеркального озера.

— Рад знакомству, Марсело. Мужчины, что дрались у Зеркального озера, были достойными людьми. Настоящими.

— Да, дед был крепким малым! — с гордостью улыбнулся кабачник. — Ну и рад же я, сударь Гвардеец, что повстречался с вами! Много больше вашего рад! Честь для меня такое знакомство! Ведь если б не вы и не было б меня на свете. Так дедуля рассказывал, а его словам я верю.

Охотник внимательно посмотрел на хозяина «Свечи». Молча развернулся. Подошел к Валери, что перебралась на стул и оттуда легонько пинала поверженного мужика в живот.

— Ты закончила развлекаться?

Она зыркнула снизу вверх. Узнала, улыбнулась.

— О, привет, дядюшка! Какими судьбами?

— Собирайся немедленно. Поможешь упаковать вещи.

Она хотела протестовать, отшутиться, но встретилась с желто-зелеными глазами и послушно вскочила, побежала к лестнице, не забыв на прощание пнуть красномордого почитателя супа, пива и синеглазых красоток. Измордованный сластолюбец знак прощания не оценил. Его сотрапезника Охотник по близости не увидал.

Под аплодисменты, улюлюканье и свист старик пошел вслед за Валери. Подаренный кабачником Марсело кошель оттягивал руку. Складывалось впечатление, что обладатель ремпутации добавил к возвращенной оплате десяток монет из собственного кармана. Охотник не стал проверять. К деньгам он относился просто, не разделяя всеобщее обожание этого инструмента купли-продажи.

Он поднялся в комнату. Встал в проеме, оперся на посох.

— Что за спектакль ты устроила?

Валери, бегающая от стены к стене и создающая видимость усиленного сбора, села на краешек кровати. Шмыгнула носом, посмотрела с вызовом.

— Он назвал меня продажной девкой!

— И что?

— Как это что?! Он назвал меня курвой! Разве я могла смолчать?!

— Вполне. Ты считаешь, что на всякого оскорбителя надо тут же бросаться с кулаками? Может лучше сразу резать, кишки выпускать, чего по мелочам размениваться?

— А ты бы как поступил? Смолчал, отвернулся?!

— Не знаю, курвой меня ни разу не обзывали. Может на курву я бы аналогично отреагировал. — он прошел в комнату, снял плащ. — Я прожил долгую жизнь, Валери. Меня столько раз оскорбляли, поносили и посылали, что поступай я всякий раз подобным образом, дворец бы можно было построить! Из трупов моих оскорбителей. Но нет у меня дворца, даже хижины нет. Не нравится мне людей без причины калечить, а убивать я вообще не люблю.

Девчонка шмыгнула, сложила ладошки, потупилась.

— Извини, дядюшка Охотник. Я больше так не буду.

— Больно нужны мне твои извинения! Просто веди себя приличней, скромнее будь. Сдержанней. Станешь разные фортеля выписывать, как прикажешь в дороге с тобой поступать?

— Ты довезешь меня до Киарска?! — девчонка соскочила со стула и повисла на шее старика. — Спасибо, дядюшка Охотник!!! Спасибо, спасибо!!!

Он оторвал от себя бандитку, слегка смущенный бурной выходкой, вернул на кровать.

— Валери?

— Да, дядюшка Охотник?

Он покачал головой.

— Не называй меня, пожалуйста, дядюшкой. Люди могут неправильно понять, подумать разное. Неприличное.

— Как скажешь, дяд… Охотник.

— И не Охотник, а Тибальт Специо — курьер по особым поручениям Имперского Сыска в городе…, сейчас скажу в каком, — он присел на корточки, достал из сумки подорожные. — Вот, из города Армана, что в княжестве Салик столицей числится. Возвращаюсь домой с задания, в компании напарников.

— Хорошо, Тибальт. А я тогда кто?

— Посмотри в своем документе. Читать умеешь?

— Да.

— Вот и прочитай.

Валери взяла протянутый лист, бегло взглянула.

— Адриана? Почему Адриана?!

— Что опять не так?

— С детства ненавижу имя Адриана!

— Привыкай. Детство кончилось.

Она распахнула голубые глазищи и пристально, даже чересчур, уставилась на него.

— Что еще, Адриана? — спросил он с усмешкой.

— Все в порядке. А где эта Армана находится?

— На востоке. Много дальше твоего Киарска и Усилии. Великое княжество Салик — обширный полуостров на самом краю Гарданской Империи. Самовольный, почти независимый, а по последним слухам и вовсе от Империи отрекшийся…

— Это как?

— Просто. Не всем свойственно соблюдать слова клятв.

Девочка надула губки, о чем-то напряженно думая.

— Дядю… то есть Тибальт, а не опасно представляться саликскими сыскарями? Путешествовать по Империи с такими документами?

Охотник вздрогнул, подошел к окну, высунулся наружу. Под окном стоял, покачиваясь, оборванный мужик и насвистывая мочился на стену гостиницы.

— Я размышлял на эту тему, — признался он наконец, присел на подоконник и оттуда следил за девушкой. — Поздно что-либо переделывать. Поздно менять. Не думаю, что данное упущение сильно нам навредит. Рассчитываю никому ничего не демонстрировать и в откровения не пускаться. Если же возникнут проблемы — будем решать по мере их поступления. Проблем то бишь. Я и парни в вопросах неприятностей когда-то преуспевали. Давно, правда, но, надеюсь, навыков не растеряли.

Валери понимающе кивнула.

— Наши спутники, кто они?

— Не много ли вопросов? В свое время узнаешь. Давай собираться. Нужно еще курточку прикупить. В твоем рванье только подаяние выпрашивать у добросердечных граждан.

— Класс! — девушка расцвела. — Фасон могу выбрать по вкусу?

— Ага. У специальных агентов формы нет.

— Класс!! — девушка расцвела сильнее. — Спасибо, дядюшка Охотник!

— Тибальт! Тибальт Специо!

— Приятно познакомиться, сударь Специо. Адриана Годо, служанка специальная. Прошу жаловать, баловать и миловать!

Она склонилась в шуточном реверансе. Распрямилась, изобразила страстный поцелуй и забегала по комнате, напевая что-то веселое и имитируя еще большую видимость сборов.

Охотник вздохнул. Сел на корточки и принялся проверять, перекладывать содержимое дорожное сумки.

«Для чего тащишь девчонку с собой?» — задавался вопросом старик, но не находил ответа. Или не желал даже в мыслях озвучивать очевидное. Бандитка нравилась. Без всякой эротики, конечно, уж слишком юной она была. Нравилась, как ребенок. Дочь, внучка скорее, которой он никогда не имел. Но почему не имел?!

«Скоро пойму, — убеждал себя Охотник, укладывая одеяло, маленький котелок, огниво, кремень, короткий меч в ножнах, пару метательных ножей и мешочки с монетами. — Скоро мы, Гвардейцы, отведаем правды. А Валери — девочка с синими глазами Амели… Посмотрим, что она скажет, когда доберемся до Киарска. Ведь существует вероятность, что она не врет. Маленькая, совсем крошечная, но все же…»

— Я готова! — услышал он бодрый голосок, поднялся, повернулся и едва не раскрыл рот от изумления.

Непонятно когда, но девчонка вымыла волосы, высушила, расчесала и стояла сейчас, довольная и улыбающаяся, с обожанием глядя на опешившего старика. Она была красива. В очаровательных женских полутонах, где соприкасаются нежность невинной юности и откровенный призыв соблазнительницы. Чистые волосы витыми кольцами ложились чуть ниже плеч, переливались рассветным золотом под лучами восходящего солнца. И глаза… В них плескалась радостью голубоватая лагуна, такая благодатная, зовущая, теплая…

— Ннн-да, — выдавил Охотник. — Думаю, впридачу к курточке придется обновить и прочий гардероб.

— Это еще почему?

— Хорошеньким девушкам полагается прилично выглядеть. Наряжаться там и все такое.

— Класс!!! Благодарю за комплимент, сударь! — она легонько поклонилась, вновь став похожей на маленькую герцогиню. — Как скоро мы покинем сие мрачное обиталище?

— Мрачную обитель! — рассмеялся старик. — Прямо сейчас, сударыня. Прямо сейчас.

Через десяток минут они уже спускались по лестнице. Валери держала Охотника под локоть. Бандитка, в строгой маске добродетели и одухотворенности, свысока осматривала гостиничную залу и собравшихся мужчин, похожая на величественную властительницу царств. Выглядело правдоподобно, но старик замечал огоньки веселья, готового вырваться на волю потоками заразительного смеха. Посетители, задержавшиеся в «Свече» по окончании драки, наблюдательностью не отличались. Кланялись, глупо разевали рты, пялились и едва не облизывались.

Марсело Низо, тоже с распахнутым ртом, махнул на прощание. Охотник отсалютовал двумя пальцами, Валери презентовала воздушный поцелую. Марсело растянулся в улыбке.

«Я совсем не понимаю людей, — думал Охотник, в последний раз взглянув на обладателя ремпутации. — Не понимаю их поступков и мотивов, не понимаю следствий и причин. Я совсем их не знаю, но быть может это и к лучшему?»

***

Обновки для девушки приобрели на улице Шелкопряда, в магазине готово платья метрессы Далиры. Валери верещала от восторга, волчком крутилась меж стеллажей, полок и зеркал, разглядывая, прикидывая и примеряя предметы гардероба, подносимые услужливыми продавцами. Охотник пил крепкий чай и улыбался. Суетящиеся торговцы потирали руки и подсчитывали прибыток.

Несмотря на страстные призывы к ее красоте,Валери категорически отказалась облачаться в платья, юбки и сарафаны.

— В «бабьем тряпье» в дороге не развернешся! — протестовала она и таращила голубые глазищи.

Утверждение имело резон, потому Охотник не настаивал. Служители прилавка собственное мнение упрятали под замок.

Наконец, после десятков просмотренных, ощупанных и примеренных моделей выбор оказался сделан. Блузочка с манжетами и кружевами из воздушного зияльского шелка, тончайшая лиловая курточка в золотисто-серебрянную полоску, лазурный беретик с пером фазана, обтягивающие штанишки и мягкие сапожки из оленьей кожи, расшитые перламутром и бисером,обошлись ему в круглую сумму. Но дело того стоило! Когда Валери вышла из-за ширмы, обновленная и улыбающаяся, старику захотелось встать перед девушкой на колено. Даже в мужском наряде бывшая бандитка выглядела истинной принцессой крови. По лицам осчастливленных продавцов читалось схожее впечатление.

Они покинули магазин без четверти десять.

— Валери?

— Да, сударь Специо?

— Расскажи, как ты очутилась в Арабае?

— Долгая история, — она отвела взгляд. — После того как я осталась одна…

— Слушай, а сколько тебе лет?

— Сударь! Разве прилично спрашивать у девушки возраст?!

— Ну да, простите великодушно.

— Мне девятнадцать.

— Понятно. Что ты начинала говорить?

— Когда пропал брат…, — она вытерла нос ладонью, позабыв о купленном для подобных манипуляций тончайшем беленьком платочке. — Брат пропал. Это мне рассказал сержант, братов сослуживец. Не помню, как его звали. Они считали, что он погиб. Прекратили поиски! Я проплакала всю ночь, а наутро пришли приставы из Городской управы. Сказали, что наша семья задолжала государству деньги. Уйму денег! За дом, землю, за что-то еще... Накричали, нахамили, перевернули все верх дном. Ушли. Пригрозили, что если не рассчитаюсь с долгами, они меня упрячут в тюрьму. Этой же ночью я сбежала. Скиталась одна, по полям, лесам, дорогам. Собирала ягоды, грибы, пыталась рыбачить, охотиться. Подаяние просила, воровала с крестьянских огородов. Однажды меня поймали…

Валери отвернулась, всхлипнула. Охотник бережно похлопал по плечу. Девушка благодарно улыбнулась.

— Так я шла, не зная куда и не понимая зачем. Хотя знала, конечно. Выжить хотела и только! Побывала в Западной Усилии, княжестве Дегаро, Элкстриме и провинции Лория. Жульничать научилась, красть и обманывать. Драться приспособилась, даже до смертоубийства... Перестала бояться и плакать. А потом судьба привела меня в Улар. Сначала в Вердель, затем в Байк, а после и в уларскую столицу — Арабай. Здесь я прижилась, прибилась к одной мутной компании. Ну, ты их видел… Потом вот, тебя встретила…

«Сколько в ее словах правды? — слушал и думал Охотник. — Да не все ли равно?! Жизнь все по местам растасует. Покажет, расскажет, а то и накажет за доверчивость и доброту. Или вознаградит».

Он купил у рыхлого лавочника две булочки с корицей. Одну протянул Валери, вторую надкусил сам. Больше к прошлому не возвращались. Шли, жевали, болтали о пустяках. Смотрели на людей, смеялись. Охотник ловил себя на мысли, что ему давно, очень, более пятидесяти лет, не было настолько спокойно и хорошо.

«Перестань! — приказывал он себе. — Ведь знаешь — все иллюзия и обман».

Приказывал, но в душе надеялся. Мечтал, чтобы история синеглазой девчонки оказалась правдой.

***

К Бродяжьим воротам — пятиметровому порталу мрака, забранному железными решетками, они едва не опоздали. Дилижанс транспортной компании «Бешеные скачки», проезд на котором Охотник оплатил на второй день пребывания в Арабае, отходил в ближайшие полчаса. По этой причине четыре последних квартала они бежали точно лисы от гончих, перепрыгивали лужи нечистот и мусорные кучи, попадали в людские заторы и огибали препятствия в образе торговых палаток, ларьков, четвероногой живности и повозок всевозможных форм и исполнений.

От Бродяжьих ворот начинался западный имперский тракт. Отсюда выезжали те, кто стремился попасть в Лорию и герцогство Ливаро, провинцию Элк, Гарданскую область и дальше, к западным границам Империи — в герцогство Корво, Курабию, Илекару и Карбакию. Сюда же, по большей части, прибывали гости из тех самых мест.

У Бродяжьих было людно и шумно, как, впрочем и всегда. Разодетые гербовые дворяне в окружении домочадцев и слуг, солидные, надменные и важные, свысока поглядывающие на простых смертных. Солнечные стражи с бородами-усами разной длины и степени пушистости, в белых накидках с желтым кругом и алебардами наперевес, дотошные, придирчивые и подозрительные. Купеческие караваны и фургоны, груженные изделиями арабайских кузниц, под надзором упитанных возниц и наемной охраны — немногословной и сердитой, с цепкими, колючими глазами. Крестьянские телеги, повозки и пешие земледельцы, привезшие и принесшие в город зерно, овощи, фрукты, мясо и прочие плоды своего изнурительного ремесла. Служители Творца — благообразные и речистые, готовые отправиться в пасть к шайтану дабы нести свет истинной веры. И сброд всех мастей и оттенков — бродяги, проститутки и картежники, попрошайки и контрабандисты, воры-карманники и просто бездельники, любители поглазеть на чужую жизнь, позабыв о жизни собственной.

Все они, эти люди разных сословий, возрастов и материального достатка кружились здесь на карусели ожидания, рождали нестройный хор голосов, похожий на басовитый шум прибоя. Сидели, лежали и стояли, обсуждали дела или обсасывали сплетни, суетились или бесцельно топтались на месте. Складывались, сливались в сквернословящую и нервную толпу, пахнущую цветочными духами, потом, грязным бельем и вчерашним перегаром.

Желающие покинуть Арабай маялись в огромной очереди, похожей на гигантскую змею, потерявшую драконью морду в железнозубой пасти Бродяжьих врат. Очередь скучала. Мечтала проскользнуть за стены, на простор и уж там, на тракте дать волю кнутам, плетям и шпорам, истосковавшимся по жилистым бокам волов, лошадей и трудолюбивых осликов.

Арабай — своенравный сын свободолюбия, не делал различия между дворянином и простолюдином. В очереди стояли все, независимо от длины родословной и толщины кошеля. Скромники и терпеливые демонстрировали покорность и сдержанность. Торопливые и дерзкие давали взятки, угрожали или умоляли, но Солнечные стражи, как псы у Последних Врат, никому не делали поблажек. Лишь дилижансы имперских компаний-перевозчиков выпускались без промедления, в строго определенное время. Это обстоятельство, не принципиальное, но приятное, утвердило Охотника в выборе способа поездки в Гонтский край, в крупнейший его город — игорную столицу Империи — пакостный Гонт. В тот мир мгновенных обогащений и сломанных судеб, где нашел себе место его брат по Гвардии, старый пройдоха Игрок.

До отбытия транспорта «Диких скачек» оставалось минут пятнадцать. Охотник и девушка, краснолицые и взмокшие после четырехквартальной пробежки, присели на разломанное тележное колесо, по счастливой случайности оказавшееся незанятым. Валери быстро заскучала. Зевала, вертелась, трепала перо на беретке и лениво переругивалась с троицей грязных попрошаек. Охотник кривился от крепких запахов людского скопища и нервничал. Будучи личностью предусмотрительной, он имел при себе три транспортных билета, всегда приобретая лишний, не считаясь с его истинно имперской стоимостью. За отсутствие в фургоне свободного места старик не опасался. Волновала неявка Шарманщика.

Охотник знал и верил: певец придет. Верил и знал, но не забывал о способности Шарма действовать наперекор логике и здравому смыслу.

«Но может поездка в Храм и есть бессмыслица? — спрашивал внутренний голос. — Может именно она — алогичная авантюра, обожаемая певцом, но всячески тобой избегаемая?»

Охотник поскреб клеймо, стараясь вычесать внутреннего скептика. Поднялся, прошелся, вернулся. Налево, направо и назад. Остановился. Потыкал посохом в нагромождение лохмотьев, оказавшееся дремлющим алкоголиком. Вновь обратно, к разломанному колесу. Присмотрелся, прислушался к голосам партнеров по ожиданию.

По большей части Арабай покидал торговый люд, разновозрастный и разнообразный. Купцы и зажиточные спекулянты — местные и приезжие. Эти — со своими учетными книгами, многослойными животами и накушанными подбородками смотрелись деловито и важно. Крестьяне и пахари из ближних селений и отдаленных ферм. Эти выглядели неоднородно. Одни — веселые. Эти спешили домой к женам-семьям, радуясь прибытку и заготовленным подаркам. Другие — угрюмые и злые, помятые, пьяные или болеющие с похмелья. Эти везли обратно разбитые надежды. Эти просадили заработанное и спешили убраться восвояси, освободиться из объятий города, дарующего столько соблазнов и запретных утех.

— Слыхал, кум, ночью схорели «Цыпочки»? — донеслось вдруг до Охотника. Старик неторопливо, стараясь не привлекать внимание, оглянулся. Предосторожности оказались напрасны. В небритом детине в стоптанных сапогах члена сообщества сыскарей можно было заподозрить в самую последнюю очередь.

— Не, я в порту кантовался, — ответил сосед небритого, в сапогах еще более драных. — У бабы одной пригожей, знакомки давней. А шо за цыпы-то?

— В сарае у тебя цыпы, чурбан нетесаный! А тута «Цыпочки» — бордель местный, самый известный. Дорохой притон!

— И шо?

— Да не шо, башка ты дуралейская! Схорели, ховорю, энти «Цыпочки». Пожарыще был, страсть! Ховорят девки, которые тама ноги раздвихают — холыми по улицам бехали, а стражники Лунные их ловили, холыми же в телегу закидывали да в управу свозили. А племяш мой, Витик, ховорил мол, видел сам, как пару девок стражники под шумок уволокли в свою комору да использовали по прямому назначению, хи-хи!

— Эх-ма! Свезло, видать, парням-то!

— Ишо бы! Ховорят в «Цыпах» девки как медок сладкие, ласковые да захорелые шо твои пэрсики!

— Во дела, а шо там случилась-то?

— Ховорят, пили какие-то, буянили. Не то сами бордель подожхли, не той по случайке вышло.

— Вот те на! Умеют жеж хорожане веселиться!

— Ховорят и соседские дома тож от охня пострадали, но водовозы арабайские, тушильщики которые, вовремя прибехли и пламень ентот залили водицей.

— А хозяйку-то бордельную, толстуху Стеллу, заарестовали, — влезла в разговор мясистая тетка, прижимая к груди клетку с гогочущим гусем.

— Правду ховоришь, мать. Сегодня на схладе у торговца Захера, шоб ему пусто было, слыхал я об энтом. Ховорят еще, убили там кого-то. Охрабили или по дурости зарезали.

— Ну энто и у нас бывает-приключается! А Захер-то чем тебе насолил? Мужик он жадный, шо сборшик податей емпираторских, но справендливый.

— Энто Захер-то справедливый?! Эх, кум, не знаешь ты Захера! Пес он, шелудивый…

Раздался свист, визг и хохот. С любопытством слушавший народную мудрость Охотник дернулся на звуки. Повернулся и улыбнулся невольно.

Сквозь толпу, смеясь и ругаясь, проталкивался Шарманщик. Певец был пьян и грязен, как весенний поросенок. Под руку его держала симпатичная девица с глупым лицом. На лохматой головке глупышки красовалась широкополая шарманщикова шляпа. Другой рукой, точно вторую, не менее приятную подругу, Шарм обнимал свою драгоценную кобзу.

— Эх, расступись, народец! — кричал певец, наглейшим образом отпихивая зазевавшихся. — Ату, дядя! Атас, тетя! Кыш, нечистое племя! Разойдись же, дай пройти, шлюхины племянницы и свинские папы!

От такого обращения толпа загудела, набычилась и сомкнулась плотнее. Охотник видел, как к образовавшемуся затору двинулись два Солнечных стража с алебардами наперевес… Но слуги закона так до Шарманщика и не добрались. Откуда-то вынырнул неприметный человечек неопределенного возраста и незапоминающегося вида. Что-то шепнул двум золото-белым, что-то коротко показал-объяснил. Стражи пожали плечами и умотали куда-то, по обыкновенным стражниковым делам. Неприметный человечек последовал их примеру, но Охотник понял: за ними присматривают. Впрочем, в слежке он и не сомневался. Патрик Дидо производил впечатление человека увлекающегося, но отнюдь не простака. Оставалось неясным, заботится ли хромоногий граф о безопасности своего агента либо просто желает убедиться в обещанном Гвардейцем отъезде…

Охотник двинулся к певцу и компаньонкам. Удивительно, но все трое благополучно миновали ощетинившуюся толпу и теперь, дурачась и смеясь, шагали прямиком к нему. Старик окликнул Валери. Юная бандитка подошла, угрюмая и злая, провожаемая неприличными пожеланиями со стороны оборванных оппонентов. В синеве глаз читалось обещание лютой кары, но затевать потасовку с бродягами девчонка не решилась. Это обстоятельство Охотника порадовало.

А певец уже оказался рядом.

— Ну прощай, Сосок! — работая на публику выкрикнул он и погладил грудь девушки. — Хоть ты и курвина дочь и прелюбодейка знатная, но люблю я тебя, не сойти мне с этого самого места! Вот те на память… Эх, башка дырявая, а нет у меня ничего памятного. Ты образ мой сохрани, здесь, под самым сердцем!

Ладони певца вновь отыскали груди девушки. Та глупо хихикнула, поцеловала небритую щеку. Возвратила шляпу и ушла, покачивая задом.

Охотник с Валери наблюдали за спектаклем прощания. Бывшая бандитка улыбалась, уже позабыв о ссоре с оборванцами. Охотник делал серьезное лицо, но внутри оставался доволен. Шарм пришел. В этом состояло главное.

— О, привет! — помахал певец, притворившись, что только заметил их присутствие.

На нем был тот же грязный плащ, штаны и рубаха с винными пятнами, а из поклажи имелась лишь кобза. Очевидно, дорожными сборами он решил не утруждаться, посчитав подобное мероприятие недостойной внимания мелочью.

— Привет, Шарм, — Охотник похлопал друга по плечу. — Рад тебя видеть. Рад, что ты со мной.

— Здравствуй-здравствуй! — Шарм состряпал ехидную мину. — Смотрю, времени ты не теряешь. Не прошли, значится, даром буйства маркизы Першерон! Представишь меня нашей очаровательной спутнице?

Охотник покраснел.

— Валери, это Шарманщик. То есть Захари Бертгольц. Шарманщик, это Валери. То есть Адриана Годо.

Шарманщик крутанул в приветствии шляпу и приложился к ручке, задержавшись дольше положенного.

— Классное имечко! — он хмыкнул. — Мое которое. Сам придумал или подсказали?

— Кто такая маркиза Першерон? — влезла Валери.

Шарманщик прыснул. Охотник, еще больше краснея, ткнул его кулаком под ребра.

— Завязывай! Не было никакой маркизы. Выдумки это. Провокации. Как ты уже догадался, Адриана поедет с нами. Так уж вышло, ее нужно проводить до Киарска. Нам как раз по пути.

— Разве я против?! Это же замечательно, восхитительно даже, — компания аппетитной красотки! Это я о тебе, Валери, которая Адриана. Это даже лучше, чем замечательно и восхитительно — божественно просто! Думал ведь я, опечалившись, всю дорогу принужден буду чью-то прокисшую физиономию лицезреть. Нотациям внимать вперемежку с занудствами, а тут раз — фарт вырисовывается! О, брат, тебе не кажется, нам стоит немедленно прогуляться до ближайшего карточного притона? И все монеты поставить! Кстати, сколько в твоем распоряжении этих миленьких кругляшков имеется?

— Достаточно, — буркнул Охотник, высматривая в толпе агентов сыска.

— Прекрасно! — певец положил руку ему на плечо. — Будь несказанно любезен, купи для меня пару бутылочек красненького. На дорожку, чтоб ехалось веселей.

— Думаю, с вином стоит повременить, — Охотник повел плечом, сбросил руку.

Шарманщик придвинулся ближе.

— Прости, я получил проблемы со слухом?

— Предлагаю во время похода не пить. Напарник с заплетающимися ногами меня не очень-то устраивает.

— Ты режешь меня без ножа! — Шарм театрально закатил глаза. — Ты душишь мою печень! Ты губишь мой творческий потенциал!!!

— Если ты не прекратишь пить, печень сама тебя задушит. И потенциал упадет — поднимать замучаешься.

— Не хочу это даже обсуждать! — певец гордо вскинул голову. — Ладно, ты главный. Приказывай, я повинуюсь. Ну, где наши кони? Надеюсь это не те убогие клячи, что с грустной, точь-в-точь как у тебя, мордой вкушают свежайшее сено? Если это они, я категорически возражаю! Я стар, признаю, но вовсе не немощен, чтоб гарцевать на одном из этих несчастных коньков! Их бы забить поскорее, пока сами копыта не отбросили.

Охотник посмотрел, куда указал певец, не сдержал улыбку. Три престарелых мерина, мерно жующие сено под самодельным навесом, производили жалкое впечатление.

— Насчет коней не переживай. Мы поедем на дилижансе. Я купил билеты до Гонта. Компания «Дикие скачки».

— Тащиться в деревянной коробке?! — возмущенно взвился Шарм. — Я — величайший из ныне живущих наездников?! Победитель столичного дерби и укротитель карбакийских мустангов?! Эх, Охотник-Охотник. Я был о тебе лучшего мнения!

— Чем плох дилижанс? — спросила Валери, с интересом рассматривая Шарманщика. Было похоже, новый спутник пришелся девушке по душе.

— Медленный, — певец состроил кислое лицо. — Медленный и малоинтересный. Не для такого разудалого дядечки. Я ведь когда шел, с барышней в обнимку, не о грудках ее помышлял, а представлял, мечтал даже, как мы, точно в лучшие годы, в седле, с отбитыми задницами… Думал — помчим как степняцкие стрелы, с ветром на перегонки. Хей-хей, волосы назад!

Охотник выругался. Шагнул к певцу, взял за грудки, но моментально отпустил. Разгладил складку на винной рубахе, смахнул с рукава невидимую соринку.

— Не кажется, братец, ты слегка переигрываешь?

Шарм неожиданно потупил глаза.

— Извини, брат. Пожалуй ты прав. Поковыляли уже по-стариковски в твой замечательный фургончик. И скажи-ка, пожалуйста, отчего ты решил воспользоваться услугами «Диких скачек», а не повсеместно уважаемыми «Имперскими лошадниками»?

Охотник посмотрел на него в упор. Сплюнул, взял Валери за локоток и зашагал прочь.

Шарманщик догнал.

— Милая, — он улыбнулся бывшей бандитке. — Разомни-ка немножко длинненькие свои ножки. Дорога-то долгая нам предстоит, успеешь еще отсидеть.

Валери округлила глазищи. Хотела возмутиться, но Охотник кивком подтвердил слова певца. Девушка по-кошачьи фыркнула и отошла, гордо задрав носик и пнув между делом валявшийся в пыли гнилой кабачок.

— Это для чего? — спросил Охотник, мельком кивнув в сторону оскорбившейся бандитки.

— Да так, чтоб не зазнавалась больно. Маршрут обрисуешь?

— После. Расскажи лучше, как прошло со внуком Стеллы, мальчишкой Чирроке?

— Да что с ним случится?! — Шарманщик приподнял шляпу, приветствуя идущую мимо хорошенькую горожанку. — Целехонек твой доктор. Немного потрепан, заштопан, но жив. У Цинии он сейчас отлеживается. Поит она его какой-то гадостью дурнопахнущей, компрессы меняет, припарки. Кудахчет, в общем, как курица над яйцом. А ночью, как принес его, вопить принялась. Говорит — не жилец! Выброси, говорит, на улицу и подальше! Или закопай, говорит, а то беду с ним накличешь. Покричала, покричала, но согласилась. Добрая она тетка, Циния. Да и должна мне.

— Много должна?

— Жизнь, — серьезно ответил певец. — Во век не рассчитается.

— Понятно.

— А вот мне нихера не понятно! Охт, ты не доверяешь мне что-ли?

— С чего ты решил?

— А маршрут почему не называешь? Я, знаешь ли, привык информированным быть о месте назначения. Тем более, в деревянной коробке передвигаясь.

Охотник поморщился.

— Через Лорию и Элк едем. До Гонта.

— За Игроком, значит?

— Да, я тебе уже говорил. Вчера.

— За Игроком так за Игроком. Все веселее, чем с тобой и девочкой этой… подозрительной.

— Так надо, Шарм. Поверь.

— Верю, брат, — певец подошел вплотную, дохнул на Охотника перегаром и копченой колбасой. — Но веришь ли ты сам?

— Видно будет, — Охотнику не хотелось обсуждать личность бандитки. — Пошли, дилижанс отъезжает через две минуты. С отправкой у них строго.

— Это в «Диких скачках»?! Да они бывало и на пять и на пятнадцать минут задерживались! Я из-за них однажды на свидание опоздал к такой мадаме! К цельной графине натуральной!

— Прекрати. Какая разница, «Скачками» мы воспользуемся или «Лошадниками»? Одна ведь контора, монопольная. Под разными вывесками. Когда это ты по свиданиям на дилижансах разъезжал?

— Давно, ты где-то на западе пропадал…

Подошла Валери. Встала, сморщила носик.

— Любезные судари! Я дико извиняюсь, что прерываю трогательные воспоминания, но наш фургончик прямо сейчас катится через ворота.

— Бежим! — крикнул певец, засвистел, подкинул шляпу и вприпрыжку понесся к порталу врат.

Охотник и Валери помчались следом.

Глава 6

Дилижанс они нагнали на выезде, под аркой Бродяжьих врат. В момент, когда хмурый Солнечный страж, пахнущий салом и луком, завершал досмотр. Шарманщик на положении лидера погони принялся молотить кулаками в деревянный бок фургона. Возчика певец обзывал шайтановой сколопендрой и убеждал, размахивая шляпой, что тот — негодяй и сволочь, забыл в Арабае фантастические ценности в количестве трех штук. Возница — порядочного вида мужик с усталым лицом и проседью в каштановой бороде, бормотал о билетах и штрафах за непредвиденные задержки. Луковый страж сплевывал сквозь гнилые зубы, тряс подбородками и требовал «бумахи». Из окон фургона торчали головы пассажиров. Лица будущих попутчиков играли непониманием и любопытством.

Охотник с ходу уладил разногласия. Предъявил воротнику подорожные, добавил в качестве аргумента щедрую россыпь монет, хотя подношения и не требовались. Любитель незатейливых закусок лишь глянул на грозные печати-подписи и моментально отдал честь, вытянувших в распухшую от переедания струну. Неизвестно, какое направление приняли мысли служаки, но усомниться в подлинности документов он не решился. В чем, а в качественных фальсификациях Карло Муцио разбирался отменно. Кучеру, поборнику пунктуальности, душевное равновесие вернула демонстрация билетов и новые товарищи — братья-близнецы монет, перекочевавших ранее в карман служителя порядка.

Охотник растянул складную лесенку, прикрепленную под пассажирской дверцей. Пропустил Шарма, подсадил Валери и поднялся сам, не забыв закинуть сумку в багажный отсек.

Возница залихватски свистнул, ухнул, щелкнул кнутом. Шестерка ухоженных коней заржала в едином порыве, и фургон, похожий на миниатюрную осадную башню, с коровьей грацией выкатился на камни имперского тракта. Солнечный страж махал на прощание алебардой и желал мягкого пути. Лошади махали хвостами в ответ и роняли каштаны.

Им достались места в глубине фургона, два по левую сторону с окном посредине и одно на правой, без окна, но около двери. Шарм и Валери, не сговариваясь,уселись рядышком. Охотник довольствовался одиночеством напротив. Девчонка — взлохмаченная, раскрасневшаяся от забега, мельком глянула на пассажиров и высунулась в окно. Вылезла по пояс, едва не свалившись под колеса. Падение предотвратил Шарм, придержал за полы курточки. Бывшая бандитка не отреагировала на поддержку. Что-то шептала, смотрела на удаляющиеся стены, высокие крыши, башни, бойницы… Прощалась с Арабаем — своим временным приютом, негостеприимным и чужим, но подарившим надежду на перемены. Вручившим шанс вернуться в дом детства или подняться по карьерной лестнице… Охотник затруднялся отделить правду от лжи. Пока что затруднялся.

— Здравствуйте, милейшие! — Шарманщик обратился ко всем сразу. — Захари Бертгольц, государев человек, так сказать. Ну и жарища тут у вас! Не продохнуть, не пернуть! А не выпить ли нам за знакомство? Исключительно символически, по-маленькой?

Охотник не заметил, откуда певец вытащил фляжку из почерневшего серебра. Скривился. Попытался отнять, но Шарманщик увернулся, словно мангуст от змеиных клыков. Фляжка блеснула в последний раз и исчезла в своем загадочном хранилище. Шарм самодовольно хмыкнул, Охотник покачал головой. Противодействие роману певца с алкоголем давалось непросто, но Охотник не терял надежду. Верил, что однажды разорвет обреченные на крах отношения и прекращать попытки не собирался.

Пассажиры экипажа не поддержали предложение. Сидели, молчали, стараясь не встречаться взглядами с троицей подозрительных новичков.

Охотник присмотрелся к спутникам. Их персоналии не привлекали, но привычки и опыт действовали без привязки к желаниям и наперекор потребностям.

Справа от него, по другую сторону дверцы сидел служитель Творца. Лет пятидесяти с небольшим или шестидесяти без малого. Худой и костистый, заморенный даже, похожий на высушенного суслика в балахоне мышиных цветов. Крохотная шапочка на девственно чистой макушке смахивала на крупную шишку. Нервные руки с грязными ногтями безостановочно щупали друг дружку, сжимали, поглаживали, словно заскучавшие любовники. Весь облик этого неказистого человечка напрочь ломал устоявшийся образ обласканного пастыря небес — солидного, упитанного и важного. С отрешенным видом служитель что-то бубнил под вислый нос. Может ругался, может общался со своим божеством.

Рядом с Валери, до сих пор болтающейся в окне, расположилась женская пара. Солидная матрона с чертами резкими и острыми, в плотном бархате и с волосатой родинкой на подбородке, и ее розовощекая подопечная, застенчивая и удивленная, примерно одного с Валери возраста. Но сколь же разительно отличался этот скромный, тепличный цветочек от колючей лгуньи с синими глазами! Розовощекая сидела с опущенной головкой, что-то высматривала на своих худеньких коленках, проступающих под удлиненным, совсем не дорожным платьем изумрудных отливов. Друг с дружкой женщины не разговаривали.

Четвертый и последний попутчик был вихраст, бледен, сутул, но хорош собой. Молод и свеж, одет в ладно сидящий камзол красновато-кирпичных тонов, черные бриджи и крепкие сапоги на толстой подошве. Его впалую грудь украшал вышитый герб, по багровому полю которого мчался рыжий скакун. Странно, но Охотник, превосходно разбиравшийся в хитросплетениях имперской геральдики, не смог воспроизвести фамилию владельцев метки. Род занятий юноши не был очевиден, но по тому, с какой яростью паренек набрасывался на потертую книжку без картинок, старик предположил, что это студент, возвращающийся домой под крылышко родителей.

Удивительно, но место восьмого пассажира пустовало. По опыту Охотник знал: места в экипажах транспортных компаний выкупались заранее. Билеты перепродавались и откладывались для «своих» — наиболее достойных и наименее экономных, готовых отдавать изрядные капиталы за роскошь и мнимый престиж.

— Забирайся внутрь, Адриана, — он кивнул Шарму, и певец втянул девушку.

Шарманщик был насуплен и демонстративно раздражен. По-видимому из-за покушения на флягу и отсутствие благодарных собутыльников. Валери, оторванная от ритуального прощания, подперла подбородок ладошкой и последовала его примеру. Прочие пассажиры проявили солидарность. Молчали, хмурились.

Дилижанс, направляемый опытной рукой, катился без рывков и скрипов. Охотник вздохнул. Обтер вспотевшее лицо полой плаща. Пристроил посох в уголке. Развалился, устроился поудобнее, с любопытством осматривая внутреннее убранство экипажа.

Внешне фургоны имперских перевозчиков не отличались от купеческих или дворянских, но над интерьером трудились мастера. Подлинные художники, поклонявшиеся прекрасному, но ценившие удобное.

Диваны умеренной мягкости, по два на каждой из сторон были обиты гладкой кожей и разделены подъемными подлокотниками. К каждому дивану прилагался целый выводок подушек и подушечек. Дно скрывалось под ковром, чистым и узорчатым. Стенки были отделаны чередующимися дощечками эбенового и красного дерева. Швы между ними покрашены золотой и серебряной краской. Окна обрамляли миленькие занавески с рюшами и бахромой. Миниатюрный столик посредине помещения не мешал вытягивать ноги, но позволял комфортно выпить-закусить. Меж окон покачивались акварели пастельных оттенков, демонстрирующие сцены придворной жизни.

Удивительно, но это собрание пошлого и банального отличалось выразительностью и производило приятное впечатление. Резко контрастировало, выделялось на фоне прочих средств передвижения по землям бескрайнего Гардана.

Охотник не причислял себя к знатокам красивостей или почитателям комфорта, но всякий раз, когда выпадала возможность, не раздумывая отваливал компаниям-перевозчикам кругленькие суммы наличных.

Непонятно почему, но внутри имперских фургонов старик ощущал спокойствие. Мог думать, развалившись ленивым котом и потягивая охлажденное вино. Мог вспоминать, провожая проплывающие за окнами пейзажи Тысячелетней. Его Гардана, ненавистного, но, как недавно выяснилось, по-прежнему любимого.

Однако созерцанию дня сегодняшнего помешали. Валери, неспособная на продолжительную грусть, бесцеремонно похлопала по коленке.

— Объясните, сударь Тибальт, — спросила она голоском герцогини. — Я тут подумала. Почему в нашей стране стража разделяется на Солнечную и Лунную?

— Не знаешь? — тут же встрял Шарманщик, аналогично девушке не готовый к длительным переживаниям. — Ну и молодежь пошла! Традиций не чтит, истории не ведает… Ладно, я добрый сегодня. Просвещу необразованных.

Шарм бережно, как ребенка, уложил кобзу на сгиб локтя. Кашлянул, прочищая горло, взял волнующий аккорд.

— Слушайте историю мою…, — начал он нараспев. — О людях дивных и временах давних. О героях забытых и делах незабвенных. Делится стража на Солнечную и Лунную по договору старинному, что многие лета-годы назад заключили правители Гардана с племенем одним, загадочным и таинственным…, — струны кобзы всхлипнули в миноре. — Мерзами народ сей звался, поскольку лицом страшен был и безобразен, как жопа обезьянья…

Валери прыснула.

— Кто такая обезьянья?

— Уууу, девочка! — Шарм закатил глаза. — Обезьянья — зверь волосатый и пакостный, что на юге живет, поскольку жару предпочитает и фрукты сладкие. Я после про него тебе расскажу, поподробнее… Так… О чем это я?

— О мерзах — родичах обезьяньи.

— Точно, о них сердешных! Долго жил сей отвратительный народец по соседству с людьми. Подличал, как полагается, воровал, воевал. Но однажды не стало больше мочи людской терпеть их безобразия. Собрались сильные мужи и побили мерзов этих. Знатно побили, качественно! Запросили мерзы пощады, умоляли жизни их никчемные сохранить и на службу просились, — певец резко ударил по струнам, слушатели вздрогнули. — Мудры были предки наши. Взяли они мерзов на службу и клятву с них потребовали, что охранять те станут покой людской во время темное, ночное, безлунное…

Валери слушала, распахнув глазищи и очаровательно приоткрыв ротик. Охотник засмотрелся, улыбнулся. Какую бы ахинею не декламировал Шарманщик, но приправленная музыкой и эффектными паузами, она неизменно притягивала внимание.

— А дальше, дальше? — спросила вдруг розовощекая воспитанница, оторвавшись от изучения коленок. — Почему их в ночное наши предки определили?

— И ты не знаешь? — Шарм притворно изумился. — Эх, молодежь! Да мерзы эти, уродцы и паскудники, по ночам лишь жили, под лунным светом гуляли, непотребства свои сотворяя. А еще — кровью они питались человечьей!

Девчонки, а заодно и матрона с острым лицом, охнули. Даже студент, увлеченный чтением, отложил обшарпанный томик. Почесал переносицу, прислушался.

— Не говори ерунды, — Охотник поморщился. — Не вводи в заблуждение почтенную публику. Я знакомился с вопросом. Действительно, факт существования мерзов отрицать нельзя равно как и ночной образ жизни их племени, вернее сказать — племенного союза. Но к кровяной диете это отношение не имело. Мерзы бодрствовали ночами исключительно по религиозным соображениям. Культ у них был такой, не помню как кумир их звался. Может подскажете, святой пастырь?

Заморенный служитель Творца по-кошачьи фыркнул и усилил бормотание. Уж на этот раз точно ругаясь на нечестивых безбожников.

— А я говорю, ночью они поживали, чтоб кровью людскою лакомиться, — вновь затянул Шарманщик. — Чтоб досыта ею напитаться, пока граждане приличные почивают с женами и детишками под боком. Детишек же кровушка для мерзов самой притягательной была. Ты вот, брат, говоришь, что читал об этом, в вопрос вникая. А я с человеком одним знающим общался. Мудрецом натуральным, правду ведающим.

— Мудрец твой много ли перед рассказом мухоморов съел, самогоном запивая? — поинтересовался Охотник. — Враки это все. Предубеждения. Нет никого, кто бы кровью питался. Комары может только, да пиявки какие.

— Комары, пиявки…,— Шарм скорчил рожу. — Не знаешь ты жизни, брат! Я вот парня одного встречал. Ох и несчастный был парень! Женатый, с выводком ребятни. Да еще и теща с ними под одной крышей обреталась. Так эти бабы, женушка с тещей, так из бедняги кровь хлестали, что бледный он ходил, словно снег свежеупавший, и покачивался даже от ветра. Хотя, мож он от водки все время качался? Любил он, знаешь, к бутылю пристроиться!

Валери хмыкнула, розовощекая хихикнула, но тотчас смутилась под строгим взглядом воспитательницы.

— Так почему же все-таки стража Солнечная и Лунная? Ведь никаких мерзов больше нет?

— Традиции, — важно ответил Шарм. — Традиции, что чтить положено. Традиции- это ведь не хвост собачий, где блохи обретают, и не хухры-мухры, а важное мероприятие. Так ведь, божий человек?

Служитель Творца злобно зыркнул на певца и забормотал интенсивнее. Шарм растянулся в улыбке.

— Видите, девушки, даже святой пастырь, божий пасынок бормотней глубокомысленной подтверждает правоту слов моих. Ведь мерзы что: хоть и гадами были и кровососами, но договор соблюдали. Стражу ночную несли, подлунную. А как случилась война большая, жестокая — все как один вышли на поле бранное. Ни один не схоронился, не спрятался, больным не прикинулся и труса не сыграл. Император наш, не помню кто был тогда, дураком не являлся. Поставил он мерзовы рати в авангарде войска сборного. Там мерзы и приняли удар первый, самый страшный, ломающий. Там и полегли все, под копытами рыцарей вражьих да под солнца лучами, для них непереносимыми, в ночь вместе с кровушки жаждой их загнавшими, — кобза в руках певца всхлипнула. — Но Император наш тогдашний был человеком благородным и великодушным. В память о храбрости мерзовой так и оставил он стражу разделенной. И по сей день с десяти утра до десяти вечера смотрят за порядком Солнечные, а в другие десять на десять — Лунные. Вот какая, девоньки, у традиций силища! И везде так в Империи нашей, кроме одного-единственного Элкстрима, столицы провинции Элк…

Шарм резко замолчал. Отодвинул кобзу, едва не уронил.

— Почему?

— Почему так?!

— Почему, спрашиваете? — грустно улыбнулся певец. — Была причина. Лунным Братством звалась и в Элкстриме народилась…

Шарманщик ловко встал с дивана и, не обращая внимания на сыплющиеся вопросы, вдруг высунулся в окошко. Вылез, схватился за край фургона и подтянулся, забрался на крышу, нагретую лучами щедрого солнца.

Охотник почесал клеймо. Кровавое детище Генриха Колстера вновь напомнило о себе в самый неожиданный момент. Старик вздохнул. Глянул вдаль, на отары лохматых облаков, на подернутую дрожащей дымкой линию горизонта и проплывавшие за окном пейзажи.

Мирные, тихие пейзажи. Золотоволосые поля пшеницы и ухоженная огородная зелень. Покрывало цветочного луга и стадо упитанных коров. Рощицы белокожих берез и хилые дубравы. Мельницы с крутящимися крыльями-лопастями. Мальчишки с удочками, загорелые и босоногие, бегущие с речки домой. Обнесенные заборами усадьбы и виллы дворянства. Аккуратные поместья землевладельцев и крестьянские лачуги, покосившиеся, словно калеки, крытые соломой и дранкой.

Охотник поморщился. Мирные пейзажи мирной страны. Но надолго ли? Отделившийся Дальневосточный округ, бурлящий Западный, Северный и Южный… Заговорщики, революционеры и железные колонны солдат — воинов армии герцога Леграно, спешащих в Арабай, еще не знающий, что скоро в его жизнь вторгнутся радикальные перемены.

Охотник стиснул кулаки. Война… От рождения мира и до последнего колокола времен. Без начала и без конца. Смерть и боль. Драка за землю, богатство, власть… За лживую правду и праведную ложь. Сражение ради справедливости, спокойствия и порядка. Но нет единой правды и нет абсолютной лжи. Нет справедливости для каждого и порядка, чтоб устраивал всякого. И нет покоя в мире беспокойных людей! И вечно будет длиться война. Но нет в ней возможности единожды победить. Улыбнуться торжественно, убрать меч, упрятать доспехи и навсегда позабыть о крови, трупах и слезах несчастных жертв, возвращаясь к ним лишь в поту кошмарных снов.

Что-то зашебуршало на крыше, заскрипело, тяжко вздохнуло. В окне показалась рука певца.

— Дай кобзу, Охт, — попросил он.

Охотник поднялся, передал другу инструмент. Рука махнула и исчезла.

— Спасибо, брат, — донеслось с крыши.

Охотник вернулся на место. Валери и розовощекая дворяночка уселись рядышком. Перешептывались и пересмеивались, словно с детства были знакомы и дружны. Студент с неизвестным гербом вернулся к чтению. Оставшаяся не у дел матрона сложила руки на груди, прикрыла глаза. Спустя полминуты раздался не свойственный матронам храп. О занятиях служителя Творца никто не беспокоился.

Вдруг наверху зазвучала мелодия. Робкая, нерешительная вначале, трогательная и плачущая, она с каждой нотой набирала силу, наливалась яростным соком, напитывалась звериной, первозданной мощью. Росла, крепла, расправляла крылья, рвалась, как огромный сказочный зверь в поднебесье, навстречу солнцу, ветру и незримой свободе. Мчалась, неслась под этим солнцем, бесконечная, как истинная любовь и надежная, как настоящая дружба… Охотник чувствовал, как с каждым новым ударом струн внутри его сердца, в глубинах души что-то тоже звенит, дребезжит, кричит… Твердит и убеждает, что рано или поздно свет восторжествует над тьмой, а жизнь, пусть израненная и настрадавшаяся, но одержит верх в поединке со смертью…

Мелодия оборвалась, пропала где-то вдали, в рваной вышине поднебесья. Охотник мотнул головой, возвращаясь к реальности. И увидел глаза сидящих в фургоне людей. Глаза, горящие бриллиантовым светом, смотрящие в потолок экипажа, но устремленные к небу. К тому чуду, краешек которого каждый из них смог узреть в сей час. Притронуться к нему, слиться на миг с этим волшебством порами, частичками своей души…

Было тихо. Лишь шелестели колеса да фыркали кони.

— Эй-йо, возчик! — вдруг неожиданно и близко заорал мужской голос, захохотал, залился пронзительным свистом. — Притормози, голубчик! Я ваш, я с вами!

Дробный цокот копыт, ржанье и стук в дверцу фургона.

— Стой, говорю тебе, шайтанов выкормыш! Я свой, билет имею!

— Пррр-фр! — возница натянул поводья. Лошади жалобно заржали, встали тяжело.

Распахнулась дверца.

— Прошу уважаемых господ и дам простить великодушно непредвиденную, но кратковременную задержку! — выдохнуло загорелое мужское лицо, твердое и решительное. — Товарищи-сослуживцы никак не отпускали. Все наливали да наливали… А девки все танцевали да танцевали… Эх-оу, извиняйте! Добрый день! Разрешите отрекомендоваться: капитан Марио Скелотто, Третий кавалерийский полк Центральной армии. Уволен в запас по собственному пожеланию. Еду домой, на заслуженный отдых. К родительским наставлениям, бабушкиным пирожкам и дедушкиным байкам.

Марио Скелотто ловко заскочил в экипаж. Махнул кому-то снаружи, прощаясь. Свистнул, хохотнул, улыбнулся ответному свисту и хохоту. Занял свободное место. Вновь белозубо оскалился, склонился, здороваясь. Пассажиры вразнобой приветствовали опоздавшего. Охотник вяло присоединился. Патрик Дидо, бесстрашный хромоногий интриган, не подвел. Вес облик капитана-кавалериста, несмотря на маску энергичного простодушия и внешность рубахи-парня, вопил о причастности Марио Скелотто к секретным службам Гарданской Империи. И если в случае с бандиткой Валери Охотник допускал возможность ошибки, то здесь знал наверняка.

В окне показались грязные сапоги. Певец, хозяин сапог, юрким ужом проскользнул внутрь. Удивленно вскинул брови, разглядывая новоприбывшего, коротко поздоровался. Достал фляжку, глянул вопросительно. Марио Скелотто утвердительно улыбнулся. Запахло алкоголем.

Охотник прикрыл глаза.

«Может хватит переживать? — спросил он себя. — Неужели за столько лет тебе не надоело этим заниматься?! Враги, недруги, неприятели и шпионы… Да плевать на них всех хоть с верхотуры арабайского Шпиля! Одним больше, другим меньше, какая по сути разница?»

Спросил, но переживать не перестал. Не мог перестать, давным-давно породнившись с состоянием тревоги всем существом человека, познавшего обман и пережившего предательство. Певец с капитаном пили, передавая фляжку друг другу. Моментально отыскали общие темы и взаимные интересы. Болтали о породистых лошадях, столичных скачках, неуклюжих наездницах-женщинах и укрощении степных мустангов. Студент, до этого момента ко всему равнодушный, убрал книжку под диван и живо ввязался в разговор. Выяснилось, что герб на его камзоле вовсе не дворянский, а обозначает принадлежность носителя к клубу любителей быстрой езды, расположенному в Гонте. Шарм и Марио Скелотто охотно приняли юношу в компанию. Теперь к фляжке прикладывались втроем.

Дилижанс мягко покачивался, напоминая идущий по волнам прогулочный шлюп. Шушукались девочки, храпела матрона и молился служитель Творца. Охотник некоторое время слушал треп конелюбов, но между рассказом о чистокровных жеребятах и грабительскими ценами на овес задремал.

***

Ему приснился Гардан. Белая Цитадель — сердце Тысячелетней Империи. Просторный тренировочный двор с оружейными стойками, безликими чучелами в помятых, порубленных доспехах и соломенными мишенями — пожеванными, поклеванными укусами копий и гизарм, утыканными стрелами и арбалетными болтами. Галдящая и праздная толпа — дворяне, рыцари, чиновники, слуги… Его братья-гвардейцы. Все вместе, впервые прибывшие в столицу на зов своего сюзерена. И Багряные Щитоносцы — старшие стражи Людовико Старого, в компании доверенных лиц взирающего на происходящее с высокого балкона.

Анатоль-Мечелом и граф Вито Мотре, Кирпель-Арабаец и Большерукий Джакомо, Некоро по прозвищу Весельчак и барон Бардо Большие яйца… Все Пурпурные Щитоносцы, а вместе с ними и их Шеф — суровый Фергаро-Молчун, ступили на утоптанный круг арены, огороженный частоколом человеческих тел. Встали, уверенные и усмехающиеся, готовые к предстоящему поединку.

Впервые скрещивали клинки Гвардейцы и Щитоносцы — лучшие воины Империи. Впервые сражались друг с другом, и хвала небесам, что столкновение произошло не в настоящей сече!

Восемь опытных солдат, одетых в темно-красное. Восемь мужчин, нашедших судьбу в музыке битв. Восемь мастеров, лучшие из лучших. Но они не представляли еще, кто выступает сегодня в роли их противника.

Воин неторопливо вошел в круг.

«Спокойный и холодный, — так в тот далекий день подумал о своем брате Охотник. — Спокойный, холодный и очень-очень страшный».

— Начинайте, господа, — отсалютовал оппонентам Воин и неуловимым движением извлек из ножен оружие. Две удлиненные спаты. Сестрицу и Душечку, как он ласково их называл.

Восемь Багряных Щитоносцев стояло на арене тем давним днем. Восемь мужей, живущих войной, против одного-единственного Гвардейца.

Что было дальше?

Порывы стального ветра и топот тяжелых сапог… Ломанные движения, перекаты, нырки и уходы… Рвущийся воздух, крики недоумения, ярости и обиды, перетекающие в возгласы боли... Грохот падающих металлических тел, вздохи, проклятия, ругань и стоны… Треск костей и тягучие капли крови на утоптанной до состояния гранита земле ристалища…

А после стало тихо. Тихо настолько, что можно было услышать трепыхание крыльев бабочки. Разобрать бессвязное воркованье голубей на карнизах замковых башен и далекую перебранку подвыпивших горожан.

Толпа молчала, очарованная зрелищем. Не понимала до конца, что же именно довелось ей сейчас увидеть. Могла лишь догадываться, предполагать, что многослойный клубок боевого танца, продемонстрированного Воином — нечто большее, нежели простой поединок профессиональных вояк.

Восемь Багряных Щитоносцев — лучших рубак Империи сидели и лежали, изумленные и смущенные, зажимая порезы, щупая синяки, кровоподтеки и шишки.

А Воин лишь поклонился зрителям и тем же элегантным движением уложил стальных девчонок в ножны. Вышел из круга уверенным шагом чемпиона. Встал рядом с братьями-гвардейцами. Он не отнял ни единой жизни, но всякий, наблюдавший за короткой схваткой, догадался, что сама Обделенная Богиня смотрела в тот день глазами этого спокойного человека с вислыми, моржовыми усами. И лишь по воле этого человека не получила положенные дары…

В тот день граждане Гардана, четвертый год терзаемого войной, узнали, что на их стороне появились некто, способные принести победу Тысячелетней. Некто, наделенные силой, превышавшей человеческую…

Тем далеким днем, на тренировочном дворе Белой Цитадели родилась легенда. Легенда о двенадцати Гвардейцах, пришедших из ниоткуда дабы спасти Империю…

***

Охотника разбудили настойчивые толчки, перемежавшиеся щипками и похлопываниями. Старик протер глаза, еще слыша отзвуки поединка, кожей ощущая повисшую над Цитаделью памятную тишину… Протяжно зевнул, почесался, повернулся. Толкалась Валери. Корчила жуткие рожицы и едва не плакала.

Капитан Скелотто храпел, вплетаясь в сонное похрюкивание матроны. Розовощекая пристроилась на плече воспитательницы, но к дуэту храпунов не присоединилась. Скромненько посапывала, чему-то сквозь сон улыбаясь. Член клуба ездоков дремал в обществе книги. Источник знаний покоился на вихрастой голове, изображал шапку. Служитель Творца казался отрешен и безучастен. С первого взгляда было неочевидно, спит он, притворяется или отправился уже прямиком на суд к подзвездному властелину.

Мчались кони, катился экипаж. Из распахнутых окон вытекала прохлада. Фривольно шелестели занавески. Солнце разрумянилось, налилось обжаренной краснотой, готовое передать небесную вахту сводному братцу-месяцу. Гудели вышедшие на охоту комары. Под столом перекатывались и позвякивали пустые бутылки неизвестного происхождения.

В дремотном королевстве фургона только Шарм оставался бодр! Винные упражнения оживили, перевели певца из состояния полудремы в фазу говорливости. И сейчас, по-хозяйски приобняв Валери за плечики, он разглагольствовал. Выражение тоски на лице девушки подсказывало, что повествование длится неприлично долго.

— Так вот… Представляешь, милочка, я недавно, буквально вчера, когда тащил в лекарню порезанного паренька Карлеса, задумался над одной дилеммой. Над происхождением собственного имени! Не имени даже — прозвища. Почему Шарманщик?! Почему не «Музыкант», не «Лютнист» или на худой конец не «Скрипач»? Почему не «Пианист»?! Вот имя так имя! Представь, как солидно смотрелся бы я в черном фраке, бакенбардах и высоченном цилиндре с мягкой подкладкой… Ведь такой наряд полагается человеку, чье имя Пианист. Пианист! Как звучит: Пи-а-нист! А тут, нате вам здрасьте, какой-то Шарманщик! Щар-ман-щик! Тьфу, отродье шайтана! И кто вообще такой этот шарманщик?! Классический шарманщик — непрезентабельный типчик в засаленных обносках и шляпе с широченными полями, на которые норовят нагадить птицы. А дурацкая шарманка?! Этот музыкальный короб, этот нотный гроб, от которого так чешется шея, что и словами приличными не передать. Я ведь играл на ней, на шарманке этой, всего пару раз… Так ведь дело этим не ограничивается! К образу шарманщика прилагается обезьяна! Я тебе о ней рассказывал, когда про стражу вспоминали. Ох и гадство же эта обезьянья! Мерзкое, верещащее существо, которое воняет в точности как общественная уборная. Вдобавок блохастое! Помнится как-то давно я, Охотник и наш друг по имени Шпион под видом бродячих трубадуров пробирались в осажденный фарийцами Волгард… Никогда не забуду тот гешефт! Натерпелся же я страху и нервов попортил… Вот в тот-то раз и была у меня обезьянка… Для полноты образа, как выразился наш брат по имени Аналитик… Маленькая обезьянья, породы шимпанзе по прозвищу Барбалион Гну. Не понял я, почему он Гну. Не знаю, что он там гну, но мои нервы выгнул порядком! Преотвратительнейшая тварюга! Представь, хотел я угостить его орешками, засахаренным миндалем, так паскудник возьми и цапни меня прямо за палец! Представляешь?! Прямо за любимый указательный палец! Хорошо хоть совсем не отгрыз! А мог бы, я по глазам его черным видел подлость задуманную… Но я разгадал, разгадал, треснул прямо по волосатой морде! Так вот, с именем, которое прозвище. Почему не «Гитаристом» меня назвали? Отчего не «Трубачом»? Придумал! Почему не «Кобзарем»?! Самое правильное имечко было б, наглядное и логичное. Ведь инструмент любимый — обожаемая Сладкоголоска, кобзочка моя позолоченная…

— Я больше этого не вынесу! — шепнула Охотнику девушка. — Третий час пошел!

Старик кивнул. Придвинулся ближе, щелкнул пальцами прямо перед лицом певца.

— О, здорово! — отреагировал Шарм. — Не заметил тебя, заболтался. Рассказывал девочке разное, из службы нашей нелегкой… А помнишь, Охт, как караван нитландский перехватили, в котором бабы одни охранницами служили?

— Помню, брат, такое не забывается, — Охотник усмехнулся, но строго добавил. — Давай после случай этот расскажешь? Девочка устала поди, враз столько баек услыхав?

— Разве я удерживаю?! — возмутился певец. — Не хотите историй, мне же и лучше! Больно надо веселить вас, скукотищу дорожную развевать!

Он демонстративно отвернулся. Валери благодарно улыбнулась Охотнику.

***

Первая остановка случилась глубокой ночью, на постоялом дворе «Под старым кленом». Клюющий носом возница вдруг прикрикнул на коней, прошелся кнутом по хребтинам-спинам. Под возмущенное ржанье и нервный цокот подков фургон встал, чуть завалившись в сторону высокого, крашенного в темное забора. Кучер скатился со своего насеста и забарабанил в ворота, одновременно взбрыкивая руками-ногами, разминая затекшие поясницу и обширный зад. Бесцеремонный стук вывел из-за забора дородного, пожилого дядьку в мятой рубахе и с топором за поясом. Поругались, пообщались. Возница полез на козлы, вытащил из-под сиденья пачку бумаг. Потыкал прямо в дядькину морду. Помятый долго таращил заспанные глаза, крутил и вертел исписанные ровным почерком листы. Наконец затейливо выругался, сплюнул под ноги кучеру и пошел открывать, почесываясь на ходу, бормоча проклятия в адрес дурных законотворцев и клича кого-то на подмогу. На зов явилось двое дюжих молодцов, тоже заспанных, мятых и при топорах. Втроем навалились, сняли тяжелые плахи. Развели воротины, запустили незваных ночников. Кучер загнал фургон под навес, разбудил пассажиров. Всей компанией вошли в трактир, оставив ворчащих молодцов заниматься лошадьми. Дядька с топором кликнул толстушку-прислужницу, дал указания насчет ужина. Выругался напоследок и отправился досматривать сны.

Пассажиры дилижанса от еды отказались. Двинули в ночлежную комнату, впотьмах натыкаясь на углы и стулья. За столом с простыми закусками остались возница и Охотник.

Мрачная зала постоялого двора выглядела неуютно. Дядька-трактирщик, недоспавший и злой на несправедливые законы, об огне не позаботился. Довольствовались скудными подачками чадящего факела. Во дворе выли собаки и хулиганили ночные птицы. По углам трещали сверчки. Старик прихлебывал несладкий чай, без интереса наблюдал за жующим кучером. Спать расхотелось, впридачу родилось тревожное чувство. Что-то должно было произойти в ближайшее время. Неизвестно когда, но скоро. Своим предчувствиям Охотник доверял. Знал об их обманчивости, но все равно прислушивался. Порой предчувствия предупреждали гибель.

Наконец возчик откинулся от стола. Смачно отрыгнул, облизал жирные пальцы, обтер о штанину. Встал и не прощаясь отправился на боковую. Годы странствий под дорогам Империи приучили его радоваться малостям и отучили привередничать.

Охотник последовал примеру мужика. Зашел в общую спальню, бесплатно выделенную хозяином пассажирам дилижанса. Нашел пустую койку, между Валери и певцом. Улегся. Поворочался. Тревога нарастала. Расползалась по внутренностям личинками страхов и сомнений, прорастала в душе сорняками переживаний.

— Шарм? — тихо позвал Охотник. — Спишь?

— Ага, — тотчас ответил певец, словно ожидая вопроса. — Ты очень догадлив, брат. Чрезвычайно.

— Счастливчик. Мне вот что-то не спится… Тревожно как-то, муторно.

— Колыбельную спеть?

— Обойдусь. Просто мыслится разное. По большей части ненужное, лишнее, но один хер мыслится. Что думаешь о положении дел в Империи?

— В каком смысле? — Шарм закинул руки за голову.

— В прямом! Эти бунты, военные маневры, заговоры… Слышал, княжество Салик объявило о независимости?

— Припоминаю что-то, трепались людишки.

— Что думаешь?

— Честно? Ни хрена не думаю! Надумался уже, нажрался имперскими делами! А уж после Осеннего замка так и вовсе… Только разговор темы Империи касается — тошно становится!

— И мне становится, но не могу от этих мыслей избавиться. Или не хочу. Сам не знаю.

Шарманщик сел, свесил ноги с кровати.

— Я в такие моменты начинаю размышлять об эмиграции. На запад куда-нибудь. В Фарию или Нитланд. Подумаю-подумаю и отпускает мал по малу.

— Считаешь, на западе лучше? — Охотник тоже сел. — Думаешь у западников медом намазано?

— Лучше-нелучше, — поморщился певец. — Не знаю, брат, не пробовал. Не жил на западе, только воевал. Думаю, дерьмом там у них намазано, не медом. Но суть в том, что у них, западников треклятых, все будет по иному. Не как здесь, где все знакомо до икоток… А может я другим стану. Хотя и поздно меняться, не мальчик, поди.

Помолчали, каждый о своем. Коллеги-путешественники спали. Громче прочих матрона и возчик, соревнуясь друг с дружкой в звучности храпа.

— Что думаешь об Осеннем замке? — спросил наконец Охотник. — Правильно мы поступили тогда, Энцио Ученого поддержав?

— Эх, Охотник! — Шарм покачал головой. — Любишь ты шарить словно кошак в помойной яме. Любишь копаться в прошлом, как хирург военный в кишках у раненого солдатика. Не знаю я, правильное ли было то решение или ложное…

— И я не знаю…

— Она тебе надо, правильность эта?! Мы ведь голосовали в тот день. Все пятеро. Ты, я, Игрок, — Шарм на миг замолчал, почесал клеймо на груди. — И Вор с Финансистом. Мы проголосовали и вывели, что следует Энцио Ученому помочь…

— Вот я и думаю, надо ли было так поступать?

— Да что ты долдонишь одно да потому как дятел твердолобый?! Правильно, не правильно… Мы обсудили вопрос и приняли решение. Мужское решение. И сделали должное. Я не хочу жалеть о содеянном, Охотник. Я мужчина. И это было общее решение. Мое в том числе. Не собираюсь я горевать над ним точно баба над испорченным обедом! Нет у меня желания переживать и в сотый раз его пережевывать. Оно просто было. Общее, но мое. А раз мое, выходит я за него в ответе, как и всякий решивший что-либо мужчина. Точка.

— Получается, каждый из нас ответственен за происходящее в Гардане?

Певец неуловимым движением стиснул запястье Охотника.

— Да, брат, так и есть! Вор с Финансистом ответили уже, если ты вдруг запамятовал! Придет и наша очередь. Обязательно. Надеюсь подготовиться ко дню ответов и достойно его встретить.

— Ты прав, Шарм. Прав. Но ты не прикидывал вероятность, что не вмешайся мы тем днем и не спаси Ученого в Осеннем замке, нынешних бурлений могло и не произойти?

— Может и могло, а может и нет, — певец отпустил руку Охотника. — Я повторяю, мы решили. Коллегиально, как любил выражаться Аналитик. Это для меня главное, а последствия… По-твоему, кто бы сидел сейчас на Хрустальном троне, на месте внука Энцио Ученого? Кто-то из атаковавших Осенний замок дворян?! Сынок Марко Фалля или внук герцога Меагорна? А может правнук Фергаро-Молчуна, того кретина, что был Шефом Императорских Щитоносцев?! Думаешь, с ними было бы лучше?! Сомневаюсь! Может Паоло I не самый умный, добрый или здравомыслящий монарх, но при своих сомнительных качествах он — Корво. Потомок нашего Людовико Старого. Потомок Марко III Святого и Энцио I Великолепного. Потомок Джанфранко Грозного и Чезаре Красивого. Потомок самого Корво-Копьеносца, шайтан тебя побери! Кровь не водица, Охотник. Ты это знаешь. Скажи-ка лучше, в своих идиотических экзальтациях ты не натыкался на мысль, что лишь по этой причине Империя до сих пор жива? Ведь каждый знает, герцог он, барон или бедняк-простолюдин: Гарданом правят Корво.

Охотник почесал клеймо.

— На разное натыкался, брат. И на идиотское, и на страшное, и на пошлое...

— Забудь ты об Империи, Охт! — неожиданно улыбнулся певец. — Давай расскажу лучше, как недавно я сразу с тремя девицами кувыркался. Представляешь — сразу с тремя!

Шарманщик еще долго болтал, размахивая руками и демонстрируя формы ночных подружек, но Охотник не слушал.

Лег. Закрыл глаза, чувствуя, как разрастается под сердцем тревога. Беспричинная и от того многократно неприятная.

***

Они выехали рано, часов в шесть с небольшим. Без удовольствия позавтракали подгоревшей овсяной кашей, выпили подслащенного чая, недоваренного и прогорклого. Зевая выползли во двор, ежась от липких щипков утреннего тумана. Забрались в фургон, понукаемые гримасами кучера, боящегося нарушить график движения дилижанса.

Возница вяло, больше по привычке свистнул, стегнул неухоженных лошадок — неказистых и гривастых, выданных хозяином топора на смену старой шестерки. Раскланиваться с трактирщиком не пожелали. Лишь кучер махнул на прощанье кнутом, на что получил короткий, точно плевок, бурчащий ответ. Охотник видел, как дородный трактирщик отвернулся, сгорбился и зашагал к зданию, на ходу зовя какую-то Фелицию. Скорее всего толстенькую служанку, которая не умела готовить кашу.

Дядькино недовольство Охотника не удивляло. Обслуживание дилижансов компаний-перевозчиков вменялось в обязанность владельцев гостиниц на всем протяжении имперского тракта. Правда расходы, связанные с этим обстоятельством, бюрократическая махина Гардана возмещать не спешила. Боясь потерять насиженные места, трактирщики ругались, плевались и скрежетали зубами, но кормили возчиков и пассажиров, давали кров, фураж и свежих коней, надеясь, что уж в этом году чиновники предоставят положенную компенсацию. И втридорога драли с прочих путешествующих по имперским путям, не делая различия между аристократом, купцом или нищим землепашцем…

Крутились колеса, вялой змеей стелилась под фургон ухоженная дорога…

Следующие часы прошли без происшествий. Доспав положенное, Марио Скелотто и Шарманщик опорожнили пивной бурдючок неизвестного происхождения и теперь остроумничали, веселя девушек и вызывая недовольство матроны, по большей части наигранное и фальшивое. Проспавший юноша, которому от пива досталась лишь пена, тоже порывался поучаствовать в развлеченье, но был перехвачен служителем Творца. С лицом человека, объевшегося кислой капусты, он принужденно слушал нудные наставления о приличиях и благочестии. Облик любителя лошадок выражал стремление променять все благочестия мира на стаканчик чего-нибудь горячительного. Однако пастырь вцепился в парня оголодавшим клещом и не намеревался отпускать до полного признания предмета проповеди.

Охотник дремал, поражаясь количеству сна, влезающего в него за время поездок на дилижансах. Обычно старик спал по четыре-пять, максимум семь часов, но неуловимый покой фургона выдавал сон полными горстями. Охотник не противился и употреблял, развалившись на подушках. Ощущение тревоги не покинуло, но притупилось. Существовало фоном, в форме предчувствия, неосязаемого образа, как чувствуется приближение грозы, не всегда желанное, но неизбежное.

Ближе к полудню пересекли границу Улара и въехали на земли провинции Лория. О переезде в соседнюю область сообщил полосатый шлагбаум, некогда перегораживающий тракт, но сейчас задранный к небу красно-белым пальцем деревянного великана. Недалеко от шлагбаума приткнулся покосившийся домик пограничной службы, заброшенный и одинокий, словно заплаканная вдова. Охотник знал: шлагбаум поднят не первый год, а то и не первое десятилетие.

Услужливая память живо восстановила картину из прошлого.

…Этот же самый шлагбаум — новенький, блестящий свежей краской, вставший на пути трех сотен оборванных и напуганных лорийских беженцев. Трех сотен несчастных, ищущих спасение на землях Улара, не вовлеченного пока в кровавую карусель Разлома.

Рыдали женщины, визжали дети, кряхтели старики… Обозленные мужики пререкались со смурными солдатами, ощетинившимися пиками в ожидании команды от офицера-пограничника, до сих пор не соизволившего вытащить из сторожки накормленное днями безделья брюхо. Еще чуть-чуть, и доведенная до отчаяния толпа смяла бы, стоптала и солдат, и свежевыкрашенный шлагбаум, и аккуратный домик-сторожку вместе с негодяем-офицером.

Тем давним днем Охотник не допустил насилия. Распорядился освободить дорогу, после чего заглянул к начальнику поста и влепил тому оплеуху, от которой офицерик грохнулся на задницу и постыдно разревелся. Через несколько недель Охотник подал прошение на имя Императора Людовико, добиваясь отмены закона, обязывающего граждан получать разрешение на переход границ имперских областей, провинций и герцогств. Закон, как и большинство законотворческих инициатив, принятых в эмоциональном порыве, был направлен на борьбу со шпионами и врагами, но принес больше вреда гражданам Империи, гонимым войной из родных мест. Прошение попало по адресу и было удовлетворено. Неправильный закон отменили, а солдаты и офицеры покинули ненужные более посты. Мнение своих Гвардейцев властитель Гардана не оставлял без внимания…

Охотник почесал клеймо. Император Людовико X Старый… Многогранная, сильная личность, на долю которой выпало столько горестей и испытаний. Но он, этот человек из золота и стали, не сломался, не скурвился. Не поддался панике и не подался в загул, а всю мощь широкой души, все ресурсы немалой воли и тонкого разума бросил на спасение рушившейся Тысячелетней. Всех ее граждан, от просящего милостыню нищего до родовитого герцога с серебряной ложкой во рту. И не останавливался, пока не победил.

Да, Людовико был велик в своей борьбе. Безжалостен к врагам и предателям, но добр и великодушен к союзникам и друзьям. Но почему же он, этот наделенный добродетелями человек, предал их, Гвардейцев, своих вернейших слуг и соратников?! Почему он, познавший фанфары триумфа, приказал устроить Ловлю?

Старик вздохнул. Эту правду он никогда уже не откроет. Она истаяла. Растворилась, отправившись на пир к Обделенной вместе с единственным ее носителем — неординарной личностью в короне из побед и печалей…

Оглушительный хохот обрезал воспоминания. Это девушки смеялись над очередным пассажем Шарманщика, сдобренным комментариями капитана Скелотто. Даже матрона хихикала, позабыв о воспитании и прикрывая лицо платочком.

Охотник невольно улыбнулся. Хорошо, когда люди смеются. Значит живы они. Значит горит в сердцах воля и пламенеет надежда — последнее пристанище отчаявшихся. Сколько раз, стоя у края пропасти, в кольце занесенных мечей он слышал нежданный, но спасительный смех. Безудержный хохот, отталкивающий крючковатые пальцы Обделенной Богини. Неудержимый смех свободных, вдруг ощутивших собственное бессмертие и поверивших в невозможное…

Дилижанс качнуло, но твердая рука возчика устранила доставленные пассажирам неудобства.

Фургон поворачивал. Здесь, на безлюдном пограничье, имперский тракт делал крутую петлю. Огибал Дикую Степь, разбросавшую свое малопригодное для жизни тело на пять имперских областей — герцогство Ливаро, Элк, Гонтский край, Улар и Лорию.

Именно Лории досталась большая ее часть. Степь, занимавшая почти треть лорийских земель, не позволяла заниматься земледелием и животноводством, выращивать овощи-фрукты и противилась прочим попыткам окультуривания и очеловечивания. Она служила причиной считать Лорию беднейшим и наименее заселенным из регионов Центрального округа Империи. Именно сюда, захлебываясь от ненависти и проклиная всех на свете, сбежал после Ловли Охотник. Именно здесь, в Степном приграничье, он жил последние десятилетия. Собирал травы, промышлял дикое зверье и вспоминал-вспоминал-вспоминал, ворошил прошлое и раздавал проклятия. И так продолжалось долго, до прихода в одно из его тайных становищ загадочного курильщика Эдварда…

Происхождение Дикой Степи рациональному объяснению не поддавалось, переходя из границ науки в зыбкую область мифологии.

Легенда гласила, что много столетий (или тысячелетий) назад на месте, где сейчас располагалось сердце Степи, жил могущественный чародей Медаро. Жил в серебряной башне с лазурными балконами, верхушкой позолоченной крыши цеплявшейся за проплывавшие облака. Жил одиночкой, в окружении сказочных садов с душистыми цветами и дивными деревьями, под благодатной сенью которых бродили беззлобные звери и порхали говорящие птицы. Люди, что нашли приют в этих местах, приносили колдуну дары, преклонялись и просили совета. Мудр был Медаро. Многое он знал, проникая в суть вещей, заглядывая в прошлое, разгадывая тайны бытия и секреты будущего, неподвластные смертным. Но однажды, преисполненный гордыни и ослепленный обретенной мощью, чародей бросил вызов самим древним богам. И боги ударили в ответ. В один миг помутнело чистое небо, и непроглядная тьма упала на блаженные земли Медаро. И тридцать дней висела она. А когда тьма развеялась, то не осталось больше ни садов, ни зверей, ни птиц говорящих, ни серебряной башни, рвущейся к далеким звездам. Только сухие травы шелестели безбрежным и пугающим морем пустоты…

Охотник не верил в легенду, но после многочисленных неудачных попыток разбить около одного из убежищ маленький огородец с томатами, огурцами и редисом признал за ней толику истины.

***

В бирюзовой вышине жарило солнце. Перекатывалось с боку на бок, огненными ногтями поглаживало стенки фургона. Бесстыдно заглядывало в окна, пронзало тоненькие занавески и дразнилось, скакало по стеклам шустрыми золотыми зайцами. Жужжали оголодавшие слепни, кусали животных и домогались до кучера, проклинавшего крылатых паразитов.

После полудня, отобедав припасенной снедью и угостив не возражавшего возницу, придавались безделью. Юноша, вконец замученный проповедями, уткнулся в книжку. Служитель Творца, по неизвестным причинам отказавшийся от еды, вновь погрузился в диалог со своим господином. Остальные дремали, разморенные духотой и закусками, невзыскательными, но обильными.

— Пр-ррр, стой, окаянные! Стой, ховорю! — вдруг раздалось снаружи хриплое и наглое.

Тревожно заржали лошади. Дилижанс качнулся, замедлил бег. Замер, чуть просев, словно упав на заднюю ось.

— Что случилось? — спросила проснувшаяся матрона, хлопая жидкими ресницами.

— Не знаю, сударыня, — пожал плечами Марио Скелотто. — Встали мы отчего-то. Сейчас проверю.

Отставной капитан распахнул дверцу и выскользнул наружу. Валери и бывшие Гвардейцы последовали за ним. Розовощекая воспитанница предприняла попытку присоединиться к подруге, но строгий окрик наставницы вернул девушку на место. Кроме них внутри остались молящийся пастырь и юноша, преисполненный благочестия и не проявивший к задержке интереса.

Пятеро верховых в беретах набекрень и военной форме, поверх которой болтались легкие кольчуги, на лохматых, низкорослых лошадках, выносливых и неприхотливых. Мельком взглянув на солдат, Охотник узнал форменные значки. Северная Армия, корпус разведчиков. По всей видимости один из конных разъездов, высланный вперед по законам войны, хотя никакой войны не было и в помине. Солдаты, измотанные солнцем и скучной дорогой, кружили подле возницы. Тот уже соскочил с козел и что-то объяснял красномордому усачу с нашивками капрала на шерстяном берете, плохо сочетавшемся с жаркой погодой. Из-под берета стекали струйки пота, которые красномордый капрал смахивал ладонью в грязной перчатке с обрезанными пальцами. От усатого ощутимо воняло водкой.

— Не трепись мне тута, не выкручивайся! — орал капрал и важно раздувал щеки. — Чтой ты встал-то на дорохе, балбес бестолковый?! Я ж тебе махал, показывал! Съезжай, говорю, песья задница! На обочину, на об-о-чи-ну!!!

— Я ж его потом не вытащу, — робко возражал возница. — Как ж это-ть так, милсдарь хенерал?

Усатый капрал от такого обращения раздувался и потел еще больше.

— Мне-то какое дело до твоей телехи треклятой?! Сказано, на обочину — ступай на обочину! А будешь пререкаться тута — махом холову откручу, как предателю и преступнику военному!

Кучер бледнел и потел, подражая пахучему собеседнику.

— Да какой-жешь я преступник, хосподин начальник?! Верный слуга императорский и работник порядочный, на службе хосударственной, транспортной.

Красномордый капрал от возмущения едва не вывалился из седла.

— Энто ты-то на хосударственной службе, порось чумазая, неумытая?! Поховори мне еще, хосударев человек выискался! Живо отгоняй колымагу, не то так под зад наподдам, штаны обделаешь!

— Что собственно происходит? — спросил служитель Творца, незаметно присоединившийся к прочим зрителям.

— Армия идет, святой отец! — крикнул усатый, смерив пастыря недобрым взглядом. — Северная Армия, под рукой его святейшества, херцоха Лехрано, мудрохо и… великолепнохо!

— Я извиняюсь, милейший, а куда она идет, Северная Армия?

— Сехретная энто иньформация! — выпучил глаза капрал. — И никому знать не положено, что идет она в Арабай, в уларскую столицу… Тьфу, шайтаново отродье!

— Позвольте, а зачем она идет в этот… куда знать не положено?

— Сехретная иньформация, ховорю! Уши у тебя шоли воском залиты, святой отец?! Если я всем встречным-поперечным трепаться начну, что бунт она идет подавлять янтигосударственный, то какая ж она, тудыть-растудыть, сехретная будет… Тьфу на вас снова, курвины дети!

— Разве в Арабае кто-то бунтует? — с издевкой спросил Шарманщик. — Мы вот только из него, почитай, но никаких бунтов там не встречали. Тем более этих… янтигосударственных.

— Стой уж где стоишь, старик, помалкивай в тряпочку! — усатый сплюнул на дорогу, смахнул пот. — Ты ни то шо бунтов, ты хера своего поди не видишь, когда отлить желаешь!

Солдаты, описывающие вялые полукруги, захохотали над шуткой начальника. Шарм охотно поддержал.

— Уж залепил так залепил, точно подметил! С хером своим я и правда с трудом управляюсь. Годы уже ни те… А ты как в воду глядишь! Настоящий генерал! Маршал натуральный! Да и усы, усы какие знатные…

Солдаты заржали громче.

— Ты мне тута позубоскаль еще, старик, повыкобенивайся. Враз без скалок останеся! — насупился капрал и толкнул в плечо переминавшегося с ноги на ногу возчика. — Марш на козлы, задница толстомясая! Шоб через мих не было твоей раздолбайки на дорохе! Вишь там, вдали, пыль клубится?! Энто солдатики идут, волю эмпираторскую выполнять поторапливаются, бунтовщиков и смутьянов усмирять. Сейчас весь тракт займут, а ты мешкаешь, маневру мешаешь. Хто ты после энтого?! Предатель и сволочь! Так ведь ты жеш из Арабая тащися… Мож ты тож из энтих, из заховорщиков?!

Он свел брови, поманил рукой. Двое солдат развернули коней и, недобро улыбаясь, двинулись на побледневшего кучера. Охотник, за годы службы насмотревшийся на самоуправства маленьких начальников, шагнул было на подмогу, но помощь не потребовалась. Возница втянул голову в плечи,по-беличьи заскочил на свой насест. Шустро заработал кнутом, и фургон, влекомый жалобно ржущими лошадьми, скатился с тракта, накренился, едва не падая, задрав правые колеса.

Красномордый капрал удовлетворенно хмыкнул, сморкнулся на дорогу. Пришпорил коня и, довольный выполненным долгом, помчал навстречу пыльным клубам, оставляя за собой густой водочный шлейф. Солдаты последовали за командиром.

— Дела, — глубокомысленно протянул Марио Скелотто. — Уж не войну ли несет в Улар эта красномордая жаба?

— На все воля Творца, — еще глубокомысленнее промолвил пастырь и притронулся к солнечному сплетению, кадыку и губам. — Чему суждено случиться то и сбудется, но все заранее прописано Его волею на скрижалях книги судьбы.

— Оставьте проповеди для безграмотных селян, святой папаша! — одернул его Шарманщик. — Вас послушать, так в мире ни один пердеж заблудившийся не происходит без ведома вашего всемогущего начальника!

— Что говоришь ты, о нерадивый сын?! — вскинул руки пастырь.

— Что думаю, то и говорю! — повысил голос певец. — Как человек, привыкший самостоятельно определять собственную судьбу и отвечать за принятые решения, я категорически отрицаю всякое вмешательство в мою жизнь инородного, а тем более незримого существа. Ведь так выходит, что я словно волк, псами гонимый, по флажкам идущий, давным-давно для меня установленным…

Охотник потянул за рукав разошедшегося Шарма, но тот вырвался.

— Оставь, брат! Пустое. Но вот что еще, папаша, — он двинулся на изумленного пастыря. — Если хочешь на эту тему подискутировать, я в полном твоем распоряжении. Обещаю, скучно не будет!

— Не о том слова мои…, — начал было служитель.

— Хватит! — прервала спорщиков Валери. — Слышите? Войско идет, а вы тут сцепились, как кошаки дворовые за рыбью косточку!

Возражений не последовало. Сочный, густой гул, похожий на рокот океанского прибоя, еще недавно чуть различимый, сделался отчетливым и близким. Такой неизбежный и неумолимый, как горный ледник скалистых северных гор. Сурового края, где родилась и квартировалась марширующая сейчас армия.

Вот, сквозь плотную завесу пыли, поднятую сотнями тяжелых сапог, показались первые ряды. Пассажиры дилижанса непроизвольно сошли с дороги, поближе к скособоченному фургону. Скучковались и во все глаза смотрели на шедшую походным строем колонну, закованную в металл и грубую кожу. Живую лавину, пахнущую железом и дымом, конским дерьмом и немытыми телами. Молчали все. Даже Гвардейцы, пережившие ужасы Разлома, были поражены представшей мощью.

Армия шла споро. Злые и потные, перепачканные грязью солдаты и офицеры, простолюдины и дворяне. Тысячи и тысячи воинов, брошенные, словно острый дротик умелой рукой, приказом Императора Паоло I. Направленные против граждан Гардана — мнимых арабайских заговорщиков. Безжалостный Рудольфо Мерри — молодой военный гений, владелец маршальского жезла и титула герцога Леграно, гнал своих солдат на восток, в цветущий край мастеров и торговцев, еще не знающих, что над их головами уже занесен палаческий топор.

Шли мечники и секироносцы, шли арбалетчики и мастера осадных дел. Чеканили шаг многочисленные копейщики, поддерживали друг друга немногословные и кряжистые щитники. Устало брели, ведя в поводу фыркающих лошадей тяжелые всадники и легкие лучники. Дребезжали по камням тракта повозки с провиантом и фуражом. То тут то там, меж строгих солдатских лиц показывалась добродушная физиономия примкнувшего к походу торговца-лоточника. Мелькали цветастые платья продажных девок и бритые макушки благочестивых пастырей Творца, на ходу проповедовавших единственно правильную веру.

Отдельно от остальных, осознавая свое привилегированное положение, шли элитные части Северной.

Серые меченосцы, квартирующиеся в ледяных холмах морозного Рильска. Молчаливые, с застывшими, словно вырезанными из глыб белого камня, бесстрастными лицами и тяжелыми мечами, которые было не под силу поднять сильному мужику.

Охотник видел этих солдат в деле. Давно, в боях с Лунным Братством, под стенами Элкстима и Лора. Серые меченосцы сражались в те дни против отборных дивизий Генриха Колстера — закаленных в горне восстания Серебряных Беретов. И выиграли, обратили тех в бегство, несмотря на троекратное превосходство неприятеля!

Охотник поежился, словно не под солнцем стоял он сейчас, а на стылом побережье далекого моря. Теперь у Серых новый враг. Через несколько дней их страшным мечам предстоит вновь напиться кровью граждан Империи.

За меченосцами, отделенные ротами простых латников, шагали неустрашимые копейщики из ветреного Ниграда. Все как один светловолосые и рослые, нечеловечески сильные и выносливые, как буйволы. Несмотря на походное положение, их бледно-голубой штандарт с увитой цветами мака зубастой пикой был по традиции развернут. Сейчас он, как ледяное дыхание рока, медленно колыхался в руках знаменосца — высочайшего бойца отряда.

История Ниградских копейщиков насчитывала три сотни лет. Возникшие как отряд простых наемников, Ниградцы влились со временем в ряды Северной Армии Империи. В бесчисленных битвах побывали они и множество побед одержали, ни разу за все эти годы не показав врагам спины. Лишь трижды отступали воины Ниграда, да и то вынужденно и организованно, следуя указаниям чужих ставленников-командиров. Эти три раза были вписаны на страницы отрядной летописи черными красками позора. Именно копейщики из Ниграда в Сражении Трех Королевств наголову разгромили считавшуюся до того дня непобедимой рыцарскую конницу Королевства Фария.

Отдельное место в рядах Северной принадлежало Детям Льда — бесстрашным всадникам-кирасирам на быстроногих жеребцах дегарских пород, покрывшим себя славой в степях Карбакии, в битвах за Илекару, Кольвию и Королевство Торольд.

Их молниеносные рейды, хитрость и находчивость командиров Детей стали страшной сказкой для воинов Анжелики Корво — восставшей племянницы Императора Людовико Старого, прозванной за нечеловеческую жестокость Шальной Девкой. Даже элита армии Анжелики — безжалостные наездники-степняки, каннибалы и живодеры, поедавшие сердца поверженных врагов, с ужасом рассказывали о Детях возле бивачных костров. Не раз и не два Дети Льда гнали их по просторам запада, побледневших от ужаса, потерявших оружие и мчащихся от неминуемой смерти.

Но не только славой прошлого выделялись среди прочих эти бойцы. Сам Рудольфо Мерри, высокородный командующий Северной, целых пять лет прослужил в их рядах. Наплевав на запрет отца — сварливого герцога Антонио, пятнадцатилетний Рудольфо сбежал из родительского замка и записался к Детям, утаив при поступлении настоящее имя. Начав службу в чине рядового, он спустя пять лет стал заместителем командира отряда — покрытого геройством и шрамами Франко Мальдори, по прозвищу Бессмертный.

И именно Франко Бессмертный, несмотря на низкое происхождение, скакал сейчас по правую руку своего обожаемого герцога, сделавшего головокружительную военную карьеру. Ехал, по-волчьи озирая окрестности, готовый в единый миг прикрыть собой юношу, который, в паре с бесстрашным Патриком Дидо, мечтал развязать в Гардане очередную войну.

Герцог Леграно с приближенными и подручными по традиции армий севера замыкал колонну. Проезжая стоящих на обочине путешественников, склонивших голову в покорном приветствии, он удостоил их лишь беглым, равнодушным взглядом. Но Охотник успел поймать его взгляд. Успел прочитать все то, что скрывалось в глубине сине-льдистых глаз кровавого герцога. В его породистом, жестком лице он увидал то хищное и жестокое, что неоднократно встречал на полях Разлома. Он увидал в них близкое пламя войны — этого страшного бога, которому юный герцог поклонялся. Которому фанатично, словно раб обожаемому господину, беззаветно и преданно служил.

***

Спустя несколько часов, когда последние отзвуки Северной растаяли в степной бесконечности, а они сообща вытащили фургон на дорогу, Охотник толкнул Шарма.

— И против этой громады ты с безумными дружками собирался воевать?!

— Получается, да, — певец выпятил впалую грудь. — Я ж такой, о-го-го какой мощный! Что ж мне, со всякой шушерой драться прикажешь?!

— Ответь серьезно, — нахмурился Охотник. — Никогда не поверю, что ты не представлял масштаб надвигающейся угрозы. И прекрати изображать идиота! Чем ты вообще соображал, когда соглашался на бунт? Головой или задницей?

Шарманщик усмехнулся.

— Ну а ты как считаешь, мой сообразительный брат? Вот этой самой головой, конечно. Много думал, аж разболелась она, и знаешь, Охт, к какому выводу я пришел? Лучше сдохнуть мне, мечом или секирой порубленным, чем продолжать жить, как жил я последние годы!

Охотник глянул на певца и вопросов больше не задавал. Отвернулся. Неоднократно его самого посещала мысль о радикальных переменах. Много раз он гнал ее прочь, поклявшись более не брать в руки оружия. Поклявшись не убивать, не отправлять в гости к Обделенной очередную жертву кровопролития. Но не смог сдержать обещанного.

Некоторое время после прохода Северной сохранялась тишина, нарушаемая редким похрапыванием коней да шелестом трущихся о тракт колес. Никто не балагурил, не болтал и не смеялся. Даже девушки , пташки блаженного неведения, молча сидели по местам и хмурили носики. Каждый думал о своем, но по напряженным лицам Охотник догадывался, что мысли пассажиров крутятся вокруг прокатившейся стальной волны. Да, они , люди мирного времени не знали Разлома, но прекрасно его представляли. Ведь их воспитывали те, кого эта беда хорошенько причесала своей жесткой гребенкой, вырывая вместе с клочьями волос сердца и души.

Первым от тишины устал Шарманщик. Напялил шляпу. Достал кобзу, стер несуществующую пыль. Подергал струны, пощипал. Тихо заиграл, запел:

Мы ловим сетью пустоты

ночей пьянящий мрак.

И робко просим доброты,

не знаем иных наград…

—Твои стихи? — тут же спросила Валери.

— Мои! — певец раздулся от гордости. — Нравятся?

— Полное дерьмо, — со свойственной юности прямотой хмыкнула бывшая бандитка.

Шарм надулся, но уже через минуту раздалось:

…Голодная луна волков

и звезды на плаще небес.

Слепая приторность духов,

Шрам на запястье от колец,

Шрам на душе от кандалов

И друг мой — пепельный мертвец…

— Фу, какое неприятное! — поежилась Валери и пересела к Охотнику.

Старик потеснился, сбрасывая на пол семейство подушек.

— Дядюшка Охт? — прошептала бывшая бандитка и неожиданно прижалась к нему.

— Да, Адриана? — он не стал поправлять, немного смущенный близостью.

— Скажи, чтобы Шарманщик прекратил петь. Мне больно слушать о мертвецах. Я начинаю думать об родных. О бабушке, брате, отце… Вспоминаю, как все случилось… И плакать хочется…

Охотник погладил девушку по плечику, поражаясь несвойственной нежности.

— Я не вправе указывать, милая. Тем более Шарм и не подумает ко мне прислушиваться. Ты просто не бойся. Договорились? Позволю одно банальное высказывание: смерть — неотъемлемая часть нашей жизни. Люди это понимают, но лишь немногие готовы принять данность, считая собственную кончину чем-то далеким, несбыточным, а то и вовсе несуществующим. Большинство мнит себя бессмертным, в страхе не думая о неизбежном. Но много меньше тех, кто способен проникнуться и принять происходящее. Перебороть страх и примириться с Обделенной, готовясь к ее приходу, словно к рандеву с давней знакомой, привлекательной и приятной. Эти люди осознали: не будь ее в нашем мире, не станет и обновления. И дети новые не родятся. Те непорочные младенцы, призванные своим рождением воспеть торжество жизни.

Валери внимательно посмотрела на старика своими синими блюдцами.

— Не знала, сударь, что вы такой умный.

— Куда там! — усмехнулся Охотник. — Просто я долго брожу по свету, кое-что видел и немного в жизни разбираюсь. А был бы умным — не заморачивался бы такой ерундой! Жил бы в свое удовольствие, где-нибудь в теплых краях, в огромном замке с садами и фонтанами, под присмотром угодливых слуг и домочадцев. Жрал бы от пуза, спал до полудня, а вечерами гулянки бы устаивал да пиршества.

— Разве умен человек, что живет, как вы описали?! — изумилась она. — Золотом он лишь богат, но не значит это, что ум у него присутствует! Тем более доброта, милосердие или простая порядочность. А от песни мне все равно страшно и грустно. Наверное, я из большинства.

— Кто еще умный из нас! — он приобнял бывшую бандитку. — Не бойся, малышка. И не грусти. Все прошло, ты больше не одна. Ведь с тобой теперь я — обретенный дядюшка! И знаешь, что этот дядюшка думает? Грусть далеко не самое плохое чувство. Часто она оказывается полезна.

— Не понимаю, — сказала девушка задумчиво, теребя завязки курточки. — Мне с детства внушали, что хорошим девочкам вредно грустить. А в детстве я считала себя именно такой. Да и была, наверное.

— Зря внушали, не подумав. Ведь в паре с грустью в голову приходят интересные мысли. Не понимаю причину этого, но убеждаюсь в следствиях.

— Почему так?

— Не знаю, но таково устройство нашего мира. Увы.

— И каково оно, это устройство?

Охотник всмотрелся в синеву глаз.

— Неправильно наш мир устроен, девочка. Неправильно и глупо. Но каждый человек рожден, чтобы принести в него немножко осмысленности. Сделать на капельку, но лучше. Вот для этого грусть нам и дана — ради здравомыслия во имя перемен.

Глава 7

Ближе к вечеру Шарманщик, не спускающий обещаний в отхожую яму, принялся доставать пастыря. К вопросу он подошел ответственно, полный решимости вырвать святошу из молитвенного бормотанья и спровоцировать на религиозный диспут, прерванный появлением Северной Армии.

Начал певец с куплетов, похожих на гимны почитателей Творца, но пародийных, повествующих о приключениях молодого плотника Арчибальда — лентяя, пьяницы и гуляки, а вдобавок большого любителя женщин в общем и женских прелестей в частности.

Выходило забавно, и пассажиры, завязшие в патоке молчанья, стали прислушиваться и скромно хихикать, стесняясь строгого и насупившегося священника. Но после, когда плотниковы похождения приняли совсем уж пикантный оборот — захохотали в полный голос. Даже матрона — образчик благовоспитанности для юной подопечной, уткнулась в платочек и деликатно похрюкивала, демонстрируя близкое знакомство с предметом арчибальдовых терзаний.

С каждым новым куплетом бритая макушка служителя краснела все больше и больше, обретя под конец фиолетово-лиловый, баклажанный оттенок. Однако, выдержки ему было не занимать, и серый человечек в спор не вступал и ссоры не начинал.

Вдоволь наигравшись, Шарм поблагодарил слушателей и спросил у разобидевшегося пастыря, по-лисьи ухмыляясь и явно готовясь к продолжению забавы:

— Скажи-ка мне, любезный брат-культист, откройся великодушно. Смог бы твой Творец выдумать такую хитрую штуку, чтобы сам потом ни в жизнь не разгадал?

Серый служитель вздрогнул и вскинул руки в оберегающем жесте.

— Сын мой, ты что ж такое говоришь, в бесстыдстве своем обезумев?! Творец всемогущ, и нет ничего в мире солнечном и мире подлунном воле Его неподвластного!

Шарманщик подмигнул Валери.

— Слыхала, девонька? Плешивый юнец называет меня сыном! Да его пукающий от старости дедуля мне во внуки годиться, а он в отцы набивается, чудик!

Служитель насупился. Остренькая его мордочка вытянулась сильнее, став еще больше походить на крысиную.

— Хватит, Захари, — Охотник похлопал певца по плечу. — Посмеялись и будет. Завязывай.

— Разве в смехе дело?! — Шарм и не думал успокаиваться. — У меня к его святошеству вопрос образовался, который спать мне не дает ночами.

— Не перегибай. Я серьезно.

— И я не шучу! Спать, говорю, не могу! Какие тут шутки?! Все ворочаюсь, кручусь, как жаба на тростинке. Все думаю и думаю, а смог бы Творец изобрести такую штуку, чтоб самому потом ее не разгадать? Всю думалку уже сломал, а ты о шутках каких-то помышляешь! Уж не еретик ли ты, сударь Специо?!

Он ткнул пальцем в грудь Охотника и улыбнулся, когда тот покачал головой и откинулся на сиденье, признавая право Шарма на продолжение дурачеств.

— Ну так как, мой благоверный друг? — певец вернулся к своей жертве. — Сможешь ли ты ответить на вопрос? Сможешь ли излечить меня от бессонницы, любопытство унять необъятное?

— Творец есть везде и во всем, и во всех! — скороговоркой выкрикнул служитель. — Как он может чего-то не знать, всем обладая и везде присутствуя?! Тем более если Он сам это выдумал?!

— Нууу-ууу, — протянул Шарм и потрепал заросший подбородок. — Разные обстоятельства бывают. Всякие, непредвиденные. Вдруг он пред придумкой отвлекся на что-то, большой интерес содержащее? Бочонок вина, например, вашей братией святейшей ему в подарок приготовленный? Или женку свою увидал, в неглиже дефилирующую? У него ведь знатная женка должна быть? Как-никак — богиня, а это тебе не хер ослиный или девка какая потасканная!

— Блаженные небеса! — взвизгнул пастырь. — Слышишь ли ты, что язык поганый твой мелет?!

— А может и женка была, и бочонок при ней, — как ни в чем не бывало продолжал певец. — Вдруг она бочонок и принесла, в неглиже прогуливаясь?! Может он так ее подарку обрадовался, что на время отложил придумку и хорошенько с ними позабавился? Да так знатно вышло, что с утра голова трещала, мысли разумные растеряв? Может он, над содеянным сиживая и мигренями маясь, разобрать ничего не мог и вопросом задавался: «Какого такого шелудивого пса я тут наворотил?!»

— Да как же Он мог совершить такое?! — зашелся кашлем служитель. — Ведь только негодяи схожим образом поступают, блядуны да пьяницы! А дела Его, скудному разуму неподвластные, направлены лишь во благо людское, во имя величия света да во славу добродетелей!

— Во имя людей, говоришь? — закатил глаза Шарманщик. — Всяких там добродетелей?

— Воистину так и никак иначе!

— Ну раз воистину…, — певец почесал макушку. — И за-ради добродетелей… Это да, это серьезно, но скажи-ка вот что, мой просвещенный товарищ, почему он тогда самих людей такими дерьмовыми сделал?! Ведь пьют же людишки, как верблюды двугорбые, день да через день глотки спиртным заливают. И по праздникам пьют и без праздников, и по поводу и без повода… Пьют по-черному! А ведь что там в книгах ваших говорится? «…Сотворил он нас в день последний, воскресный, по образу своему и подобию...» По образу и подобию, во как говорится в книжицах! А раз мы, человечки, хлещем спиртное как корова водицу, так и Творец значит пьет. Ведь по его лекалу всех нас мастерили и его единой волей. Выходит и Творец твой мог перепить сладких вин перед задумкой важной, в компании жинки разлюбезной, что голенькой шастает. Вот и сцапал тебя я, милый папенька! На лжи ты попался и противоречиях!

— Не гневи Творца, старик! — пастырь воздел ладони к невидимому под крышей небу. — Он все зрит и все знает! Побойся гнева праведного за речи слабоумные, больному лишь подходящие!

— Да набоялся я уже, дядя. На всю жизнь набоялся, до икоток… А на вопрос-то мой ты так и не ответил… Ух и скользкий ты человечище, прям угорь в сметане!

Служитель опустил глаза, уставился на мыски потертых сапог.

— Шайтан — вековечный враг Творца в злобе ненасытной и ненависти лютой, ослепляющей, изуверские лапы свои волосатые, коростой и паршой покрытые, тянет к света начинаньям, Его волею сотворенным…

— Ээээ, папенька! — бесцеремонно оборвал Шарм. — Ты мне про шайтана не заливай, от вопроса не увиливай. С шайтаном я как-нибудь сам разберусь, не впервой. Про задумку лучше расскажи. Ту самую, что пониманию задумщика неподвластна оказалась. Молчишь?! Ну и дубина же ты дураломная! Я ведь тебе и намек уж дал, более чем прозрачный, а ты все кочевряжишься, на заднице крутишься. Людишки меня интересуют, вот что! Все как есть, с потрохами и пятками. Зачем, скажи, твой Творец человека слепил таким неправильным? Это ж уму непостижимо, как паршиво работенка у него вышла! Сколько в мире негодяев образовалось, мерзавцев да сволочей разных!

Шарманщик картинно всхлипнул, сцапал кобзу и взял пронзительный, кошачий аккорд. Служитель склонился, трижды притронулся к лицу.

— Действительно, святой отец, — встряла Валери. — Почему Творец сделал так, что в мире так много плохих людей? Разве Он, всемогущий, был не в силах смастерить побольше хороших и добрых?

Пастырь с тоской посмотрел на девушку.

— Нам не дано понять всей глубины Его замысла, дочь моя. Непостижима она и недоступна разумению скудному, шайтаном отравленному. По этому поводу хорошо высказался святой Умберто Нуди: «И чтоб не дать тебе всего и сразу, как грязному скоту в корыте, а чтоб, пройдя сквозь испытанья ,нашел ты светлую обитель».

Валери захлопала ресничками. Охотник на миг представил, что синева глаз сейчас расплещется.

— Как понимать слова этого святого Нумберто?

— Умберто, дочь моя, Умберто Нуди. В откровении подразумевал он, что человек, Творцом созданный, но совращенный врагом Его заклятым — мерзопакостным шайтаном, испорченный стал, злость обрел, пороки и червоточины. Лишь через тяготы и лишения, с помощью веры в Него сможет стать человек тем дивным существом, что достойно сидеть у престола небесного, за облаками сокрытого.

— Аааа-ааа, — протянула Валери. — Понятно…

— Ничего тебе не понятно! — хмыкнул Шарманщик. — Да и чушь это все, слова нумбертовы!

— Умберто был святым мудрецом…, — начал служитель.

— Вот я и говорю — святая чушь! Да и вообще, не секрет это для того, кто способен самостоятельно думать. Проверял я тебя, пастырь. На искренность проверял, хоть и знаю ответ да и причину знаю, отчего все образом таким устроено.

— Так почему же? — спросил служитель ехидно. — Скажи! Поделись тайной, о мудрый старик!

Валери прыснула. Даже Охотник, слушавший разговор краем уха, улыбнулся. На роль мудреца певец тянул меньше многих.

Шарманщик подбоченился.

— Вот и поделюсь, невелика задачка! Для чего, спрашиваешь? Да для баланса!

Охотник и Валери, а вместе с ними и прочие пассажиры, до этого момента с опаской слушавшие крамольные речи певца, расхохотались.

Крысомордый раздулся, как жаба с соломинкой в заду.

— Еретик!!! Проклинаю тебя во веки вечные! Пусть не увидишь ты больше света белого, не познаешь любви единственной и в болезни дни свои окончишь, в одиночестве!

— Да ладно тебе, святоша! — Шарм махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Мне от твоих проклятий не холодно, не жарко, а зевать только хочется да чесаться. Лучше меня послушай, может умнее станешь, мудростью с другими поделишься. Ведь в нашем мире как? Все неправильно и через задницу, но все равно подчинено определенным законам. Двуполярности, как выражался один мой ученый товарищ. День сменяется ночью, зима летом, жизнь смертью и наоборот. Кто-то богат, кто-то беден. Кто-то умен, а кто-то туп, как бубен-барабан. Да и в самом человеке... Две руки, две ноги, два уха-глаза, два яйца…, — Шарманщик улыбнулся собственной шутке. — Так и в том обстоятельстве, что суть вопроса составляла, о множестве плохих и малом числе хороших, присутствует все та же двуполярность!

— Это каким же образом там твоя полярность привязана?!

— Не моя она вовсе, а начальником твоим придумана. Ну ты и бубен-барабан, святой папенька! — Шарм в возмущении сорвал шляпу. — Давно ведь в служители подался, а сути веры не понимаешь. Вот с чем ты работаешь, о чем печешься? О душах людских, что к Творцу должны тянуться! Ведь о душе ты все помышляешь, проповедуешь о ней да заботишься, а главного и не знаешь! Ведь есть у нее вес определенный, у души этой невидимой. У каждой души свой, уникальный, делами хорошими измеряющийся. И выходит так, что негодяйские души легче перышка синичьего, легче жопки муравьиной и пыльцы цветочной, а души добряков да праведников — словно из железа сделаны или глыб неподъемных! Вот, посмотри на меня. Какой я классный-замечательный и самый что ни есть порядочный. Знаешь, сколько я добрых дел натворил?! Представь теперь, сколько негодяйских душонок надо кинуть на вторую чашку весов, дабы пришли они в равновесие?! Дабы баланс сохранился, по закону положенный и твоим же Творцом придуманный?!

Задыхающийся от гнева пастырь скороговоркой повторил проклятье и сплюнул через левое плечо, угодив прямиком на дверь.

Охотник внимательно смотрел на Шарма — подшучивающего над девушками и матроной, болтающего о пустяках с капитаном Скелотто и совершенно позабывшего о словах, так задевших серого человечка. О словах, выдуманных ради забавы, но несущих в себе больше смысла, нежели скучные трактаты высоколобых мудрецов.

***

Ночь путешественники провели в маленьком городке, единственным каменным зданием которого была резиденция местного начальника. То ли он звался здесь мэром, то ли старостой, а то и просто головой, Охотник не знал. Впрочем, неизвестно было и само название городка. Ненадежно скрепленный, бесталанно слепленный, сколоченный из дерева и глины, такой замусоренный и неказистый. Он производил жалкое впечатление, пробуждал тоску и скуку. В сонном одиночестве вдовы городок приткнулся у тракта, на краю Дикой Степи и выживал за счет проезжавших караванов, поставлявших пищу для немытых тел его обитателей и сплетни для их проржавевших мозгов.

Издали завидев дилижанс, их вышла встречать едва ли не половина жителей города-уродца. Однако смекнув, что желанный гость приписан к «Бешенным скачкам», а следовательно поступает на полное обеспечение хозяйской стороны, понурые горожане поплевались и разошлись. Роль швейцара досталась местному трактирщику, который вяло поздоровался с путешественниками и поспешил удалиться, обозленный и подсчитывающий на пальцах предстоящие расходы.

Реакция была не нова, и нелюбезность хозяев никого не удивила.

Наутро вновь выехали чуть свет, недокормленные и покусанные комарами. Вдобавок на задней стенке фургона появилась неприличная надпись, выведенная рыжей краской и содержавшая три грамматические ошибки. Ругательство расстроило кучера, и он, после безуспешных попыток стереть пошлятину, выглядел печальней обычного.

***

Третий день не отличался разнообразием, оставив происшествия и встречи для одного из недельных собратьев.

Шарманщик болтал со всеми сразу, но больше развлекался с собой. Иногда прерывался. Стаскивал, мял и вновь напяливал шляпу, высовывался в окно, гримасничал или забирался на крышу, шептал никому не адресованные ругательства. Часто хватал кобзу и принимался бренчать, напевать строки неизвестных авторов, по большей части похабные. Ближе к вечеру певец притомился и вернулся к возлияниям, призвав в напарники Марио Скелотто и вихрастого юношу-лошадника. Оба согласились, руководствуясь личными мотивами. Фальшивый капитан из-за амурной привязанности к напиткам различной крепости, парень от скуки. Конелюб еще вчера расправился с книгой без картинок и теперь маялся бездельем, ковырял в ухе и заметно нервничал. Напивались крепким портвейном, купленным в городке без названия. В процессе почти не разговаривали. Выходило нерадостно.

Когда пойло закончилось, а собутыльники уснули, Шарм растолкал пастыря. Обнял, точно брата от другой мамы и умолял сей же час произвести обряд веры, желая ступить на путь почитателей Творца. И столь пронзителен был певец в своей жажде, столь искренен и честен, что служитель, поначалу настороженный, ожидающий подвоха, едва не прослезился и поклялся с восходом солнца совершить таинство.

Не успокаивались они долго. Сидели, толковали о целомудрии, добрачных связях и бессовестных язычниках из Катарской Федерации, приносящих жертвы чучелам гигантского змея.

Охотник привычно отказался от алкоголя. Сон, обычно дружелюбный, щедрый на подарки во внутренностях дилижанса, сегодня позабыл расставить ласковые сети. Потому старик, завалившись подушками, засунул ладони в подмышки и посматривал за спутниками. За всеми вместе и каждым по отдельности. За остролицей матроной и ее скромной подопечной, секретничавшими о женском и немножко о мужском, отчего у девушки очаровательно краснели ушки. За серым служителем, отгородившимся от спутников после шарманщиковых откровений, но испытавшим восторг от желания певца стать его религиозным собратом. За гербовым лошадником, пившим неприлично много для такого молодого и начитанного человека. Присматривал за лже-капитаном Скелотто. Профессиональным шпионом, приставленным к ним Патриком Дидо в качестве наблюдателя, но никакого шпионства не совершавшим и хлопот не доставлявшим. Смотрел на Шарма, поражаясь энергичному жизнелюбию этого аморального человека без возраста и жира под пергаментной кожей.

Охотник наблюдал сразу за всеми, но в процессе подсматривания думал почему-то о Валери. О фальшивой бандитке, роль которой старик так до конца и не определил.

Юная обманщица с голубыми глазками Амели Ларнэ и голоском герцогини…

Такая порывистая, резкая, непоседливая… Такая хорошенькая и дерзкая. Она пробуждала в нем чувства, до этого дня неизвестные. Теплые и тихие, молочные эмоции родителя, что пахнут сиренью, свежим хлебом и обкаканными пеленками. Пахнут единственным местом под луной, где тебя ценят в любом состоянии, принимают в любом качестве и ни на миг не перестают любить. Где находят слова утешения и причины для оправдания вещей, за которые в прочих областях тебя бы рвали на красные лоскуты. Пахнут собственным домом.

«Именно о такой внучке я всегда мечтал», — думал Охотник, украдкой смотря на дремлющую девушку, и кайфовал от огненного цунами, рожденного мыслью и резвившегося теперь на окраинных областях искалеченной души.

В эти часы дорожных мечтаний Охотник позабыл обо всем. О кошмарах Разлома и предательстве соратников, убитых заговорщиках и марширующих солдатах. Об оставленной любви и о будущих странствиях. О проблемах Империи, правде, готовой наконец открыться, и о предстоящей встрече с нелюбезным Игроком. Он отложил все это, убрал в пыльный шифоньер на дальних складах сознания. Запер на ключ вместе с сомнениями и тревогой. Он думал только о девочке. И эти мысли малиновым джемом ложились на потрепанное сердце воина.

Сдержанный и суровый, далекий от радужных снов и мармеладных соплей, в эти часы Охотник услышал, различил в трубном громе потерь и битв новую звонкую ноту. Такую искреннюю и гармоничную. Свежую ноту созидания, свойственную всякому зверю независимо от кровожадности его обличья или волосатости груди.

И Охотнику стало весело, азартно даже. Мысли заплясали, подхваченные звездными ветрами иллюзий, превращая в хаос мусорные завалы обид и неудач, годами копившиеся в сундуках памяти. Там, у него внутри все подпрыгивало, подскакивало, как подскакивает и подпрыгивает на плохонькой лошаденке вчерашний мальчишка-оруженосец, едва прицепивший к поясу настоящий рыцарский меч и отрастивший смешные усики. Не имеет значения, что мальчишка может лишиться и меча, и лошадки, да и головы с усиками в первом же своем бою. Ведь у всякого оруженосца есть шанс превратиться в героя. Так и у него, бездетного Гвардейца, есть шанс стать однажды чьим-то мужем, отцом, дедом…

«Что с тобой?! — задавался вопросом Охотник, пялясь на уснувшую бандитку. — Тронулся умом, старче?! Для чего тебе мечтательные бредни?! Для чего это розовое дерьмо фантазий?!»

Спрашивал, но думать не прекращал. Чувствовал, что, перестав, пропустит нечто важное. Нечто интересное и значимое, являющееся частью головоломки, которую предстоит разгадать. Ответ на которую он вскорости должен получить.

***

Ночь провели в дороге, поддержали волнительного кучера. Возница переживал, хмурился, безжалостно лупил отчаянно ржущих коньков. Боялся не поспеть в Гонт к положенному сроку. Страшился лишиться вознаграждения, выдаваемого компанией за качественно исполненную работу или получить штраф за опоздание. Охотник не вдавался в систему оплат имперских перевозчиков. Он просто присоединился к общему мнению.

За сутки проезжали километров по сто пятьдесят-двести, что радовало всех. Особенно кучера, который наконец-то ликвидировал отставание и восстановил нарушенный остановками ритм. Теперь возчик скалился и чесал ладони, вслух размышлял о тратах премиальной наличности, не отходя в вопросе мотовства от общепринятых «пьнок-подарков-заначек на черный день».

Сгорали часы, съедались версты… Лория, с ее неприглядными образами, с ее запущенностью, обозленным и нищенствующим населением осталась позади. Дилижанс катился по землям Элка — одной из богатейших провинций Империи. Благословенному краю, гордившемуся серебряными рудниками и рубиновыми копями, мастерами-ювелирами и веселыми ярмарками, четырежды в год шумевшими в Ижме, Тсарске и красавце Элкстриме — местной столице — древнем городе предателей и героев, негодяев и творцов, колыбели радикальных идей и сокровищнице шедевров архитектуры, радующих аборигенов и вызывающих зависть гостей.

Охотник, долгое время считавший Элк домом, впал в состояние эмоциональных противоречий. Ностальгировал об ушедших днях и содрогался от пройденных испытаний. На землях Элка отгремело множество битв. В большинстве ему довелось поучаствовать, а Элкстримское Побоище, поставившее точку в истории Лунного Братства, стало для Гвардейца апогеем огня и железа.

Здесь же, на просторах Элка, Охотник познал первую любовь.

Старик прикрыл глаза.

…Его первая, настоящая любовь… Девушка-солдат по имени Марсия. Грозная, загорелая красавица с волосами цвета медового заката. Они служили в одном полку, делили тяготы сражений и маленькие радости военной тишины. В одну из безлунных ночей Марсия пришла в палатку Охотника… Она подарила молчаливому Гвардейцу тело и сердце. Их любовь походила на шторм, рвущий паруса и срывающий шляпки. На майскую грозу, стремительную, но краткую, точно взмах ресниц мотылька. Через месяц Марсия повела на разведку конный отряд. Они попали в засаду. Погибли все. Охотник нашел девушку на берегу безымянного ручья. В кроваво-бурой мешанине он не сразу отыскал возлюбленную. Лишь медный отлив спутанных и слипшихся волос заставил его упасть на колени и прижаться к той, которая показала ему счастье. Ее тело, идеальное тело воина и любовницы, было изрублено на куски карателями Серебряных Беретов. Через четыре дня Охотник выследил тварей. Но стоны, крики и мольбы не принесли облегчения. Не заштопали сердце, разорванное пополам ударом вражеской секиры...

Старик зажмурился, до хруста стиснул зубы.

Марсия была первой, чей образ он увековечил в мраморе на могильниках души. Потом появились другие люди и новые памятники, но тот, первый постамент, под которым лежала рыжеволосая воительница Марсия, Охотник посещал регулярно. Лишь годы спустя он познакомился с Амели Ларнэ, вновь полюбил... И столь сильна оказалась обретенная любовь, что образ прежней начал пропадать, растворяясь утренней росой под поцелуями весеннего солнца.

Но сейчас, рассматривая сквозь окно просторы Элка, Охотник представил, как осыпается пыль со старых памятников. Как восстают из-под них давно умершие друзья, враги и некогда любимые женщины.

Охотник протер глаза, убирая невидимые, колючие соринки.

Элк дня сегодняшнего не походил на ту израненную и искромсанную, задыхающуюся от дыма и трупной вони землю, которую он оставил десятилетия назад.

Старик видел ладные крестьянские домики с резными наличниками и крашенными ставенками. Крыши, уложенные гонтом и черепицей, фруктовые садики и ровные грядки с овощами-зеленью. Кур, уток, гусей и важно бредущего индюка, расталкивающего зазевавшихся цыплят. Он любовался полями — бронзовым морем ржи, еще не убранной, гнущей головы под тяжестью разбухших зерен. Наблюдал за опрятными селянами, суетливыми и деловыми. Взгляд старика задержался на немолодой паре. Мужчине и женщине, идущими вслед за телегой, запряженной грустным осликом. На ней, в охапках душистого сена возилась голопузая ребятня. Завидев дилижанс, детишки оставили игрища, завизжали, замахали руками, провожая или приветствуя незнакомцев. Их родители, с лицами простыми, открытыми и добрыми, остановились и тоже помахали, подражая детворе. И не было на этих лицах страха, не было подозрений и сомнений, что сейчас из фургона выскочат вооруженные грабители. Нападут, покалечат, отберут пожитки, а то и ребятишек прихватят.

Охотник невольно улыбнулся. Не все в его жизни было зря! Ведь это он, нелюдимый Гвардеец в плаще-хамелеоне, способствовал делу, позволившему этим людям без страха шагать по пустынному тракту и улыбаться незнакомцам.

Перед мысленным взором встали арабайские заговорщики, солдаты герцога Леграно и вкусноулыбчивый Патрик Дидо.

— Неужели опять война?! — прошептал Охотник и поскреб зудящее клеймо.

***

К полудню четвертого дня ,когда они, наскоро пообедав и поменяв лошадей в пограничном с Гонтским краем поселке Зарке выкатились на финишный отрез пути, парень-лошадник начал выказывать беспокойство.

Вихрастый ерзал по дивану, словно кто-то покалывал иглой его костистую задницу. Вскакивал, но усаживался обратно, потирал ушибленную о потолок макушку. Трижды он колотил в форточку, разделявшую пассажиров и кучера, трижды требовал остановиться. Выбегал и зайцем мчался к росшим у обочины кустам барбариса, жимолости и айвы. Возвращался нескоро, с лицом кислым и смурным.

Охотник, умевший подмечать малейшие изменения окружения и окружающих, не придал нервозности значения. Списал на слабый желудок аристократа, малопригодный к грубой пище пограничных городков. Чувство тревоги, долгое время твердившее о грядущих неприятностях, молчало, точно герой под пытками. Оказалось — напрасно.

***

— Эй, дружище! — забарабанил в окошко лошадник.

Жалобно скрипнула форточка.

— Чего-й стряслось?

— Притормози, надо мне...

— Опять?! — возница по-бабьи всплеснул руками. — Ведь с полчаса как по кустам шарабарахались! Мож потерпите малость? Вскорости до Сваля доедем. Там дела и переделаете, в чистоте и конфорте.

— Останови, сволочь, кому сказано! — выругался вихрастый. — Или прям здесь дел натворю, обстоятельно и комфортно!

Возница набычился, натянул поводья. Парень выскочил наружу, как тур вломился в заросли акации, соседствующие с кривыми тополями, кленами и пепельностволыми буками.

Он отсутствовал дольше обычного. Уже кучер слез с нагретого насеста, грыз сухую травину и тихонько клял юного засранца. Уже пассажиры выбрались из фургона, прохаживались, потягивались, переговаривались, а вихрастый все не возвращался.

Охотник по примеру спутников побродил, осмотрелся, но ничего мало-мальски интересного не обнаружил. Пусто, безлюдно. Кусты, деревья… Птичий щебет и симфония цикад. Лента дороги, уходящая за горизонт каменным шарфом великана. Запахи разнотравья, дикого зверья и конского навоза. Лишь поодаль, из-за группки потрепанных временем кленов, выглядывал полуразрушенный дом из пористого кирпича. Странно, но над крышей, дырявой, как нищенский карман, струился дымок.

Охотник нахмурился. Шагнул к фургону, достал посох. Вернулся, встал рядом с остальными. Окликнул Шарма, но певец проигнорировал, продолжил увлеченно болтать с серым пастырем. Охотник поскреб клеймо. Выдвинул-убрал стальное жало. Облокотился на посох и замер в ожидании неприятностей.

Ждать пришлось недолго. Послышались шаги, хруст веток. Возмущенно зачирикали, вспорхнули желтопузые пичуги. Из-за баррикады кустов показалась вихрастая голова лошадника, хлипкая грудина с клубным гербом, плечи с прилипшим репейником… И другие плечи, иные тела и головы… С волосами разной длины и лысые, точно женская коленка. В беретах, шапочках и безо всяких уборов. Одетые в хлопок, шерсть, кожу и кольчугу. Порывистые и напряженные, массивные и сухощавые… Один, два, пять… Много.

Почувствовав недоброе, пассажиры умолкли, придвинулись друг к дружке. Даже певец оборвался на полуслове. Покрутил головой, взглядом нашел Охотника. Кивнул, шумно высморкался и стянул с головы свою чудовищную шляпу.

Падающие песчинки секунд… Шелест листвы в колкой тишине ожидания. Топот подбитых гвоздями сапог. Блеск обнаженного оружие и бесчувственная злоба в разноцветных глазах…

Охотник вздохнул. Десятки и сотни раз он бывал в схожих ситуациях. Десятки и сотни раз вдыхал угрозу, шлепающую подкованными сапогами. Десятки и сотни раз испытывал отвращение от того, что вскорости должно было произойти.

Старик пересекся взглядом с вихрастым, возглавлявшим агрессивную процессию. Помотал головой, предупреждая или предостерегая. Он не ждал согласия. Не надеялся на понимание и милосердие. Просто в десятый и сотый раз предпринимал безнадежную попытку миротворца, верящего в разум. Но разве вышедший на охоту зверь прислушивается к увещеваниям рассудка? Разве о мире думает он, захлебываясь слюной в предвкушении пиршества красных слез?

— Милейшие спутники! — элегантно поклонился лошадник, оторвал прицепившийся репей. — Позвольте же представиться, хоть и не горели вы желанием узнать имя мое. Гризман Батони, к услугам готовый. Любить не прошу, но жаловать заставлю!

Парень расхохотался, демонстрируя мелкие и острые зубы, смахивающие на зубки хорька.

— Гризман Батони?! — округлил глаза Марио Скелотто. — Убийца, вор и грабитель награда за которого объявлена в девяти провинциях?! Сослуживцы трепались… Не верю, не похож…

— Не соответствую шаблону убийцы и грабителя? — оскалился лжеучастник лжеклуба наездников. — До безобразия благообразен и аристократичен? Да, Скелотто?!

Он нагло рассмеялся, но тут же гримаса злости изогнула рот, сломала губы. Фальшивый лошадник сплюнул под ноги фальшивого капитана.

— Срать я хотел на твое мнение, Скелотто! Я сказал, ты услышал. Все услышали! До твоей веры мне дела, как вашему пьяному музыканту до религиозных бредней вашего вялого пастыря!

— Вовсе я не пьяный, — обиделся Шарм. — Уже целый день ни капли!

— Похвалы ждешь? — Гризман Батони удивленно вздернул брови. — Уговорил, хвалю! Вот твоя награда!

Он выудил из кармана подгнившее яблоко. Повертел и швырнул без замаха. Певец увернулся с грацией девушки-артистки, привязанной перед неумелым метателем ножей. Яблоко угодило в дилижанс, развалилось с обиженным чмоканьем. Кучер бросился вытирать клейкое пятно, но двое молодчиков неделикатно вернули чистюлю на место.

— Что это значит, Батони или как там тебя? — спросил Охотник скучно. — Я счастлив, что наконец-то узнал имя, прославленное законом в девяти округах Империи. Наслаждаюсь знакомством! С радостью продолжил бы блаженствовать, но тороплюсь. Да и спутники мои торопятся. Спрошу прямо: какого хера?

Гризман подошел вплотную, глянул снизу вверх.

— Нет никакого хера, и прочих причиндалов нет, — он потер ладошки. — Банальное и прозаичное ограбление! Одна пташка нашептала мне на розовое ушко, что вот в этой самой колымажке путешествует немалая компашка нежно любимых мной золотых товарищей. И представь, Специо или как там тебя? Я проверил багаж. Сумма действительно имеется. Приличная такая сумма! Любопытно узнать, откуда у двух престарелых чиновников-порученцев образовалась цельная толпа желтомордых ребятишек с императорским профилем?

— Положительно тебя это не должно касаться, — Охотник глянул сверху вниз, поменял ладони на посохе. — Но ведь такого рода ответ тебя не устроит?

— Удивительная проницательность, сударь! — лжелошадник картинно захлопал. — Я сразу заметил, человек вы деловой и дальновидный. Может статься, нам даже удастся договориться…

— Слышь, Батони?! — влез в разговор молчавший до этого здоровяк, единственный из разноцветных грабителей вырядившийся в стальной панцирь и помятый полушлем. — Шо за договоры такие?! Ты хорош тута заливать-намазывать! Я ведь не болван какой, шоб ты мне хвост крутил, как поросю подпаленному! Я ребятам ща скажу, всех вверх тормашками поставят!

— Успокойся, Толстый, — поморщился Гризман. — Не понимаю о каких поросях ты болтаешь и о каких тормашках. Мы с Гвидо вопросы обсудили и условия обговорили… Он тебе что приказал?

— Шо? — толстяк попытался почесать макушку, но лишь поскреб металл полушлема.

— В ходе операции беспрекословно меня слушаться! Так было?

— Ну и шо?

— Не шо, а слушаться! — Гризман харкнул на землю. — Гвидо приказал, ты исполняешь! Так у вас заведено?

— Ну, да…

— Вот и слушайся!

— А шо ты тогда хвосты поросям крутишь, договориться с энтим пытаеся? — толстяк указал на Охотника. — Так дело не выйдет! Ведь доля моя есть и интерес… Да и ребятам причитается…

— Иди к шайтану со своими ребятами и поросятами! — вспылил Гризман, но тут же примирительно похлопал толстяка по плечу. — Успокойся, дружище Толстый. С Гвидо мы переговорили и долю, положенную каждому, отмерили. Гвидо кто?! Твой босс! Суровый, но о людях своих печется. Так ведь?

— Ну да-да, — часто закивал Толстый. — Гвидо Сполетти такой, справедливый!

— Тогда чего ж ты ерепенишься?! О свиньях каких-то бакланишь?! Получишь свой кусок добычи. И ребята в накладе не останутся.

— Ну и клоуны! — фыркнул Шарманщик и состроил глупую рожицу. — Эх ма, вырождается благородная разбойничья порода!

— Ты там ешо поговори, старый хрыч! Говорилку оттяпаю! — Толстый погрозил массивным кулаком и спросил у Гризмана. — Про долю мне господин Гвидо ничего не сказал. Почем знать, мож ты брешешь?

— Так он мне говорил, когда мы об операции толковали, — Гризман в упор смотрел на железного толстяка и больше не улыбался. — Слово чести! Или я дал повод усомниться в моих словах? А, жирный?!

— Я не жирный, — буркнул толстяк. — Кость у меня широкая. И эта обширная, как ее тама? Гинеколог…, идеолог… Генеалогия!

— Мне насрать! Делай свое дело, а руководство оставь для умных и лишенных генеалогических проблем.

— Это ты шоли вумный?! — насупился бронированный и вразвалку пошел на Гризмана. — Это тебе хто-то ляпнул или сам дотумкал?! Думаешь, слов фильдеперсовых нахватался, так сразу вумником заделался?! Думаешь, только ты слухать могешь да разговоры разговаривать?! Мне вот тоже птички того… пели-чирикали. Рассказывали, шо один важный человечище желает видеть неких старичков, тута стоящих, в состоянии пер-монетной прохлады и умиротворения. Мертвыми то бишь! В доказательство чего требуется предъявить их отрезанные головы. Ах да! Ешо и куски кожи с груди, но энто какой-нито извращение ужо. Давай-ка, старичело, сымай рубаху. Ща резать буду!

Он вытянул из ножен кинжал и людоедски облизнулся.

— Я смотрю, мужчины, вы переслушали птичьего пения, — Охотник говорил спокойно, но от этих ровных интонаций у окружающих зашевелился подшерсток. — У меня к вам встречное предложения. Рациональное, как выражался один знакомый мне краснобай, ваш собрат по риторике. Предлагаю, господа хорошие, немедля удалиться, а заодно прихватить ваших перманентно хмурых товарищей. А перед тем, как вы соизволите скоренько ретироваться, рекомендую принести извинения присутствующим дамам. За доставленные неудобства и минуты неопределенности, смахивающие на потенциально опасные.

Батони и толстяк дружно заржали. К главарям присоединились бандиты-подручные и Шарм, готовый веселиться независимо от обстоятельств.

— А в зад, в задок тебя не расцеловать?! — давясь смехом ,выдохнул Гризман.

— Ага! Поочередно, в обе полужопицы?! — прохрюкал Толстый.

— Поцелуев не надо, не барышня, — Охотник оставался невозмутим. — Но мне доставит удовольствие, если вы, помимо извинений и скорейшего расставания, пообещаете завязать с вашим негодяйским промыслом. Что это за жизнь, ребята?! Сплошные гадости, нервы да здоровью вред непоправимый. Выучитесь на лесорубов, пекарей или рыбаков. На плотников, наконец, скотогонов или торговцев каких-нибудь, бакалейщиков. Все лучше, чем порядочных граждан пугать и на неприятности нарываться…

Он умолк. Почувствовал, увидал изменившиеся лица бандитских главарей. Обернулся, метнулся к женщинам, на ходу отталкивая загородившего путь чернявого молодца…

Он был быстр. Очень, как не бывает быстр человек, но не успел… Скрип, щелчок, свист… Еще, еще и еще… Жужжащий полет арбалетных болтов… Буравящих воздух, падающих с противоположной стороны дороги… Бьющих в фургон, втыкающихся у ног… Конское ржание… Возгласы… Вздох… Крики… Стон… Один из болтов ввинтился в затылок матроны, разлетевшийся окровавленными осколками… Горячие брызги окропили каменный тракт, одежду, лица соседей... Из пробитой головы вынырнул клюв стального хищника… Багряный, скользкий, испачканный… Матрона сломалась в коленях, грохнулась к ногам спутников. Побледнели, завизжали девушки. Охнул капитан Скелотто. Грязно выругался Шарм. Отбросил шляпу, выхватил меч из скрытых под одеждами ножен…

— Ааааа!!! — заорал кучер. — Не смейте!!! Мы из «Бешенных скачек»! Вас повесят…

Он не договорил. Захрипел, забулькал. Из перерезанного горла плеснул липкий фонтан. Возница свалился на землю… Конвульсивно дернулся и затих, более не похожий на человека, но смахивающий на куль с брюквой.

Марио Скелотто ударил первым. Коротко, костяшками пальцев в висок небритому парню, мнущемуся справа. Небритый страдальчески замычал, выпучил глаза точно лосось в медвежьей пасти. Протянул руки, попытался схватить… Вторым тычком Скелотто раздробил несчастному кадык… Подхватил выпавшую из рук саблю и сошелся со следующим — волосатым верзилой в потертой коже, пунцово-красным и неприлично потным, вооруженным шестопером…

Картинки… Полотна смертей, вспыхивающие перед Охотником точно светлячки во мраке степей… Статичные кадры убитых и убийц… Секунды жизни и смерти, растянутые в прыжке пантеры-бесконечности… Застывшие, залипшие в фантомном теле времени… Удар сердца… Один, два, три… И мир пришел в движение…

Запоздалый болт взрыхлил землю около сапог. Охотник пинком отшвырнул вибрирующую сталь. Завертелся в пируэте, уходя от новых болтов, но стрельба неожиданно прекратилась. Арбалетчики побросали дальнобойные машинки. Бежали, улюлюкая и потрясая оружием, веселые и готовые присоединиться к предстоящему избиению…

Слева забасило, загудело… Охотник пригнулся, словно ящерица припал к земле… Подорвался и перекатился назад, через голову… Вскочил, но моментально ушел вбок, почувствовав на щеке воздушную пощечину. Перевернул посох, ткнул точно копьем, но чернобородый грабитель, в которого старик метил, сумел парировать… Осклабился, продолжил вертеть, запускать на новый круг зубастый шар моргенштерна, соединенный витой цепью с ясеневой рукоятью массивного кистеня… Охотник выругался. Ударил чернобородого в пах, в печень, в солнечное сплетение… Перехватил посох за конец и с размаху, добавляя вращение бедер и стоп, врезал бандиту в бочину, точно под сердце. С деревянным хрустом сломались ребра. Грабитель взвыл, изогнулся, разжал костлявые пальцы… Кистень рванулся из рук… Моргенштерн описал неправильную дугу и ударил в лицо юной подопечной, рыдающей над телом матроны… Треск и вой, обдавшие Охотника водопадом льда… Девушку мотнуло, отшвырнуло точно тряпичную куколку. Больше лица у нее не было. Сизо-багровый ужас, разодранный и сочащийся кровью, уставился в небеса пустотой остекленевших глаз. Завизжала Валери, сложилась пополам, и ее обильно вырвало…

Мир вращался в ритме фламенко… Звенело оружие, ржали обезумевшие лошади… Бранные крики сливались с ударами, топотом, стонами…

Охотник сломал чернобородому шею, от злости едва не оторвав голову. Застыл на миг, оценивая поляну сражения.

Нападавших было много, дюжины полторы-две. Шарм дрался с четверыми. На губах певца плавала идиотская улыбка, но глаза, превратившиеся в узкие крепостные бойницы, искрились ненавистью. Охотник помнил этот взгляд, лишь несколько раз виденный за десятилетия Разлома. Певец редко выходил из себя, умел хохотать там, где рыдали суровые воины, но сегодня, как когда-то в Карбакии и на Мосту Шайтана, сорвался… Изрубленные тела троих разбойников валялись за его спиной грудами кровоточащего мяса. Еще двое отползали в кусты, на встречу с Обделенной, подвывая и волоча по земле склизкие, парующие кишки…

Капитан Скелотто, взлохмаченный и порядком измятый, добил потного оппонента. Поднялся, отер клинок о штанину. Сплюнул красным и густым, зажмурился… И упал, отброшенный хуком справа... Уже безоружный вскочил и с воплем кинулся на металлического толстяка, трясущего разбитой о капитанскую физиономию пухлой кистью… С лязгом и грохотом они бухнулись в пыль. Сцепились, покатились, сквернословя, дубася друг дружку, пихая пальцы в глазницы и разрывая рты…

— Вот так святой папенька! — заорал Шарм, отвел удар топора, обратным движением разорвал плечо секироносца. — Смотри, брат, что вытворяет этот благочестивый забияка!

Охотник пнул в колено пахнущего водкой крепыша в кожаной жилетке, добавил головой в переносицу. Усмехнулся паскудно, услышав хруст и вопль... Оглянулся, следуя за движением певческой руки.

С противоположной стороны тракта, из-за накренившегося фургона и беснующихся лошадей доносились аккорды боя. Охотник невольно улыбнулся. Шестерка стрелков-арбалетчиков так и не добежала до цели. С лицами злыми и удивленными они кружили около служителя Творца, сквернословя самым безбожным образом. Святой отец что-то отвечал им, и высказывания эти мало походили на слова человеколюбца. Вместо увещеваний и молитв пастырь демонстрировал практический курс поклонения божеству. И по всей видимости бог этот курировал войны. О, что это была за проповедь! Обе руки серого человечка гудели, точно потревоженные пламенем шершни. Кинжал в левой, меч в правой… Они вращались и перекатывались, жалили и кусали стрелков, не ожидавших такой прыти от нескладного священника в дурно скроенной одежде миролюбивого культа… Вот один из арбалетчиков охнул, зажал бок, прошитый длинными стежками стальной иглы. Вот неразумно открылся другой и завалился навзничь, поливая землю из пивного живота, располосованного крест на крест парой косых ударов… Вот зазевался третий и с воплем смотрел за полетом собственной волосатой кисти, расцелованной пастырским железом…

Охотник выругался. Священнодействие серого человечка выглядело издевкой. Насмешкой над многолетним опытом профессионала, не заметившего очевидное и вновь допустившего ошибку…

Старик повторно выругался, глянул на Валери. Бывшая бандитка сидела на корточках возле убитой подруги. Заплаканная и бледная, она гладила слипшиеся волосы погибшей, второй рукой сжимая стилет, позаимствованный с разбойничьего трупа. В аквамариновой глубине плескался страх, но Охотник знал, что девушка без колебаний пустит оружие в дело.

Он выругался в третий раз и отыскал виновника кровавого кошмара.

Гризман Батони стоял на обочине, за спинами троих широкоплечих верзил в одинаковых кольчужных доспехах и с одинаково глупыми лицами. Охотник стиснул зубы. Едва полетели стрелы, вихрастый едва ли не вприпрыжку покинул эпицентр сражения, оставив геройство другим, менее сообразительным и награжденным генеалогическими проблемами.

Но не обстоятельство трусости вызывало отвращение. Юноша улыбался… Поигрывал кавалерийской саблей с самоцветной рукоятью. Покрикивал и раздавал команды, но в битву не рвался. Весь облик вихрастого — дерганный, взвинченный, возбужденный, твердил и убеждал, что происходящее доставляет ему неподдельное удовольствие. Извращенное и садистское, почти сексуальное наслаждение изувера, балдеющего от людских страданий.

Жало со злобным шипением вырвалось из деревянного плена. Щупальца ярости сдавили горло. В ход шли отборные ругательства, слышимые на полях и привалах Разлома, в осажденных городах, публичный домах и портовых тавернах. Охотник клял себя за ошибки, допущенные в таком количестве в столь краткий срок. За то что не распознал в лошаднике преступника. За то что не предугадал простейший маневр и не предотвратил нападение с тыла. За неопределенных и перепутанных агентов. За излишнюю болтовню и попытку решить дело миром…

Старик глубоко вздохнул, отбрасывая мысли. Покопаться в себе он успеет, а сейчас…

Он шагнул, побежал, прыгнул в кучу нападавших… Ворвался, похожий на взбесившийся смерч. Завертелся, завертел посохом ,все убыстряя и убыстряя темп, врубаясь в живой частокол тел, пахнущих табаком, потом и смертью. Деревянно-стальная волна накрыла грабителей. Заскрежетало, заискрило железо… Брызнула кровь, затрещала кость… Кто-то взвыл, кто-то застонал… Срезанное ухо шлепнулось к ногам Валери. Та пискнула, подцепила стилетом страшный подарочек, брезгливо отшвырнула…

— Давай, Специо! Жги, брат! — крикнул Шарманщик и косым ударом снизу-вверх развалил грудину плечистого разбойника. — Я сложу песню о твоих подвигах…

Певец умолк. Обратным движением вспорол живот бандиту с пушистыми усами. Развернулся, начисто срезал чью-то руку в драной перчатке и вприпрыжку помчался на помощь пастырю, одолевшему арбалетчиков, но теперь отступающему, качающемуся под ударами разбойничьих сабель и топоров.

Дела святоши обстояли хуже некуда. Серые одежды были разодраны во многих местах, на правом боку горела цветком мака рваная рана. Еще одна пламенела на животе, в районе печени. Священник больше не танцевал и не проповедовал. С трудом отбивался, покачивался, тяжело дыша и облизывая потрескавшиеся губы... Вот щербато улыбнулся бритоголовый детина, замахнулся булавой… Железное навершие врезалось в плечо, вывернуло сустав… Пастырь вскрикнул… Выронил меч, завалился на бок… Вскинул руки, прикрывая голову от последнего удара… Бритоголовый занес булаву и… умер, пронзенный навылет подоспевшим певцом…

Дальше Охотник не видел. Мчался к Гризману, мимоходом отправляя к Обделенной паникующих бандитов, уцелевших после общения с Шармом…

На миг их взгляды пересеклись. Скрестились, точно лезвия двух поварских тесаков. Гадливая улыбка сползла с губ Батони как кожа со старого питона. Вихрастый позеленел, отшатнулся. Искривленная бешенством Смерть надвигалась на него в обличье старика с окровавленным шестом. Юноша затрясся и бросился наутек, позабыв об остатках разгромленной банды, о собственном достоинстве и репутации, преобразованной в девяти провинциях Империи в звонкий золотой эквивалент.

Их разделял десяток шагов. Охотник следовал за спиной вихрастого — согнутой и сутулой, скрюченной ужасом спиной побежденного. Он не испытывал сострадания к проигравшему врагу. Не желал задавать вопросов. Не интересовался заказчиком налета, не хотел знать, кто информировал лжелошадника и кто вызвался ему помочь. Он мыслил лишь о мести. За двух мертвых женщин — едва знакомых попутчиц, погибших по его вине. За возницу с порядочной физиономией, которому не доведется потратить премиальные капиталы. За всех незнакомцев, пострадавших в прошлом от этой садистской мрази.

Он приблизился на расстояние удара, замахнулся, но не смог… Троица туполицых защитников, увальней по виду, но шустрых на поверку, возникла будто из-под земли и отгородила, заслонила преследуемого, давая тому последний шанс на спасение.

Они напали разом, умело и слажено, демонстрируя мастерство и сноровку. Правый тут же пошел на круг, обходя, заходя за спину. Левый и тот что был в центре ударили сообща. Один поверху, целясь в шею, в артерию… Второй понизу ,стараясь подсечь сухожилия, покалечить и обездвижить…

— Специо! — раздался вопль капитана Скелотто. — Адриана!!!

Охотник закружился в унисон с правым громилой, на ходу парируя выпады двух других. Ударил сам, поверху и понизу, заставляя нападавших уйти в оборону. На секунду обернулся и увидел нависающего над Валери Гризмана. Увидел, как синеглазка ткнула стилетом… Неумело, так же как ночью знакомства в темной подворотне Арабая. Увидел, как Батони принял укол сабельной гардой… Криво усмехнулся, крутанул, цепляя кинжал и выворачивая кисть… Девушка запищала от боли… Выпустила оружие, схватилась за запястье… Батони врезал ее кулаком в лоб… Упасть не дал. Подхватил, уже без сознания, со струйкой крови, юркой змейкой вьющейся по прелестному личику… Перекинул через плечо и тяжело, сгибаясь под ношей, побежал к лошадям.

Пунцовая пелена гнева накрыла Охотника с головой… С ревом, похожий на воина-зверя из жаркого Зияла, он набросился на глуполицых охранников.

Бой… Бешенный танец мужчин, страшный в своей простой, первобытной красоте… Охотник, сам того не желая, давно познал его тайны, заучив главное правило солдата: убей или умри.

И он следовал этой примитивной заповеди. Делал выпады и уклонялся, принимал удары и бил в ответ,. все убыстряя и разгоняя ритм сражения, и без того сумасшедший, молниеносный… Но он взвинчивал его сильнее и сильнее, переводя на новый уровень, вытесняя из области профессионализма на территорию невозможного, неподвластного пониманию большинства ратников… И трое парней-бандитов — несомненных мастеров, прошедших испытание сталью не в атаках на мирные дилижансы, но в настоящих сражениях, сломались… Смелись, точно хлебные крохи со стола аккуратной хозяйки!

Острие посоха разорвало лицо правого… Глубоко, снизу вверх от челюсти до брови… Бандит трогательно вскинул руки и умер стоя, не коснувшись земли. Левый погиб спустя пару вздохов, отброшенный на несколько шагов прямым уколом в сердце, которому не помешала даже плотная кольчужная рубаха… Тот, что стоял в центре, двумя ладонями стиснул выскальзывающую рукоять, хлопнул длинными, девичьими ресницами… Это движение стало последним в его беспутной жизни… Рубящий удар с вращением отсек мужчине голову, упавшую в нескольких шагах от дрыгающегося, извергающего соки тела… На отрубленной голове навечно застыло глупое изумление…

Но Охотник этого уже не увидел. Перепрыгнув через поверженного, он мчался наперерез Гризману, сумевшему поймать одну из дилижансовых лошадей и теперь скачущему прочь, без седла и уздечки, правя по-степняцки, одними ногами, подгоняя животное свистом и уколами кинжала…

Картины… Выставка смертей, проносящихся перед стариком в трепыханье замирающих сердец… Одна, две, три… Много…

Охотник почти видел себя со стороны — натужно дышащего и взмокшего, несущегося гигантскими прыжками вслед за истерично ржущей лошадью… И не успевающего за ней! Старик утробно зарычал и не останавливаясь с силой, дарованной ненавистью и злостью, метнул посох, точно тяжелое копье… Он почти попал… Посох-копье пролетел возле головы вихрастого, на расстоянии в пол ладони. Гризман заверещал, вжался в лошадиную гриву. Глубже вонзил лезвие в несчастного конька, почти убивая, калеча страдающее животное, но обретая шанс оторваться от страшного старика в мятом плаще-хамелеоне… Лошадь взбрыкнула, бросилась в сторону, едва не роняя седоков, но устояла, ускорила бешенный аллюр…

Охотник какое-то время бежал следом, различая желтую пену, падающую на сухую траву и смешивающуюся с красными каплями. Различая белокурые девичьи локоны, которые беспардонно трепал ветер. Остановился. Подобрал брошенный посох. Проводил взглядом тающий за горизонтом силуэт и вернулся на поляну сражения.

***

— И это мы их всех перебили?! — изумленно повторял капитан Скелотто, оглядываясь вокруг и указывая на разбойничьи трупы. — Да кто вы вообще такие, старики? Или что вы такое?!

— Чиновники-порученцы, — хмыкнул Шарм, добивая умирающего бандита и обшаривая карманы убитого. — Захари Бергольц, это вот я. А тот, который с кислой мордой, это Тибальт Специо. Он, типа, главный. О, какой перстенек симпатичный! Мне в самый раз!

Певец стянул массивное кольцо с пальца обезглавленного грабителя. Примерил.

— Какой Бергольц, какой Специо?!! — Марио Скелотто сдавил виски руками. — Мы… да какого шайтана! Вы только что порубили на фарш два десятка головорезов! Молодых и крепких мужиков, всю жизнь промышлявших разбоем?!

— Ты преувеличиваешь, капитан, — Шарм с грустной улыбкой прикончил очередного обреченного. — Двух из этих юных крепышей укокошил ты самолично. Еще шестерых нашинковал плешивый дядька в рясе. Нам со Специо досталось всего-то ничего… Так, размяться по ходу… Гляди-ка, и камень настоящий!

Он вытянул руку, повертел, любуясь игрой солнечных лучей в лазурном самоцвете перстня.

— Просто размяться… Всего ничего… Но вы же… совсем древние, — капитан неожиданно покраснел. — Простите, но как такое возможно?!

— Не извиняйся, парень, — пробурчал подошедший Охотник. — Очевидные вещи говоришь. Даже не представляешь, насколько мы с этим мародером стары. Он тронул Шарма за плечо. — Пленным займешься? Или мне с ним побеседовать?

— Давай уж я! — скривился Шарманщик. Стянул краденное украшение, с сожалением отшвырнул. — Думаешь я могу позабыть, как кричали фарийцы из Дар-Катара, которых ты допрашивал вместе со Шпионом, Доктором или Актером?! Запамятовал с кем из них точно… Аж мурашки по спине начинают скакать, как вспомню вопли тех несчастных! А уж про трех офицеров Шальной Девки, которых в Кольвии прихватили, я вообще помолчу! До сих пор ночами просыпаюсь, обделаться боюсь…

— Фарийцы и Шальная Девка… Шпион? Доктор?! Актер?!! — капитан Скелотто смотрел на них расширившимися глазами. — Гвардейцы Старого Императора?!! Да кто же вы такие, дядьки?!!

— Скажи ты ему, Охотник! — Шарм нахмурился и принялся отряхивать перепачканную кровью одежду. — Видишь же, мужчина прям места не находит, точно любимую ждет с букетиком тюльпанов, а эта курва опаздывает. Да и заслужил он. Показал, что из хорошего материала скроен. Дух имеет и мужество порядочное, а вдобавок ошиблись мы в нем, думали нехорошее…

— Охотник? — отшатнулся Марио. — Тот, кто умеет отыскать любой след?! Постойте! Были еще Воин, Лидер… Игрок и… Певец. Нет! Шарманщик! Точно! Шарманщик в широкополой шляпе! Точь-в-точь такой как у вас, сударь Бергольц!

— Да-да-да, — Охотник хотел сплюнуть, но сдержался. — Были такие, а некоторые и до сих пор… имеются. Шляются по миру, сквернословят и воздух портят. Радуйся и пляши от счастья! Тебе знатно подфартило! Повстречался с живыми легендами! Больше даже — сражался вместе с ними, за правопристойное дело и во имя торжества справедливости, будь она трижды неладна!

Он все же сплюнул. Отошел. Присел на корточки около молодого бандита со страшной раной на шее. Пощупал живчик на запястье, хотя знал, что после такого удара уцелеть невозможно.

— Шарманщик, который герой Песенной Битвы…, — капитан осел на землю. — В которой сражался мой дед и его брат…

— И полная охапка прочих бравых товарищей! — хохотнул певец, поправил шляпу. — Было дело! Сам не знаю, каким раком оно тогда получилось, но вышло круто! Да, старина?

Охотник не удосужился ответить. Смотрел на обезображенного юношу, устремившего стеклянный взор в небеса.

— Почему он ступил на этот путь? — спросил старик, ни к кому не обращаясь. — Разве не существовало иного выбора?

Певец и капитан промолчали. Охотник прикрыл мертвецу глаза, поднялся.

— Предлагаю похоронить убитых, а после заняться пленным.

Капитан Скелотто, все еще сидящий на заднице и таращившийся на стариков, поморщился. Приоткрыл рот и потрогал кровоточащие дырки на месте четырех передних зубов. Случайно или нет, но единственным выжившим грабителем оказался его противник — толстяк в металлическом панцире.

— Так что скажете, судари? По поводу моего предложения? — повторил Охотник.

— Мертвым без разницы, когда их закопают или сожгут, — неожиданно возразил Шарм, не оставляющий попыток очистить безнадежно испорченную рубаху. — Толстяк же ваш никуда не убежит. Я его надежно спеленал, точно ребятенка родного. Пошли лучше с другом моим пообщаемся. Собратом по вере несостоявшимся. Он жив еще, хоть и не надолго.

Охотник кивнул без энтузиазма. Изрубленный пастырь был напоминанием об ошибках, которых старик стыдился и всячески старался избегать, но от допущенных не прятался и не отрекался.

Служитель Творца полулежал возле фургонного колеса, прикрытый найденным в дилижансе одеялом. Проступившие на ткани бурые пятна подсказывали, что земным делам пастыря наступает конец. Казалось священник спит, но, услышав шаги, он тут же открыл покрасневшие, слезящиеся глаза.

— Ну как, старина? — весело спросил Шарм. — Выглядишь прекрасно, точно после баньки, пива и девок…

— Значит ты присматривал за нами? — перебил Охотник. — Облегчишь душу?

Он не собирался разводить церемоний, восхваляя геройства умирающего. Настроение было паршивым. И не только из-за убитых спутников, к которым старик невольно привязался. И даже не из-за живой, но похищенной Валери. Из-за собственных просчетов, превратившихся в тенденцию последних дней. Недосмотров и упущений, намекающих на его малопригодность к потенциально серьезной работе. А ведь именно он, Охотник, совместно со Шпионом, Вором и Аналитиком отвечали в Гвардии за мероприятия, связанные с разведкой и контрразведкой...

— Удивлены? — серый человечек усмехнулся и закашлялся, схаркивая кровавые сгустки. — Рад, что сумел провести самого Охотника, всевидящего Гвардейца! Легенды рисовали вас в более выгодном свете… А тут на тебе и попал впросак! Выходит не такой уж я неумеха, как частенько повторял в подпитии мой нежно любимый папенька, да уснут его кости на мягкой перине… С этой мыслью мне будет приятней умирать. И со знанием того, что вы не помешаете моему другу и господину.

— Патрику Дидо? Насколько вы близки?

Серый едва заметно кивнул.

— Я служу роду Дидо давно, как и предки мои служили…, — он на мгновение потерял сознание, но тут же очнулся. — Я рядом с ним с раннего детства… Учил, наставлял, оберегал… Не препятствуйте ему, Охотник. Прошу. Патрик — хороший парень. Он богат, знатен и весь из себя родовит, но действительно думает об Империи. Переживает, ночами не спит… А теперь вот и к действиям перешел, активным… Но не ради себя старается мальчик! О Родине печется! Намерения его самые что ни есть благородные и патриотические, без примеси фальши и шкурного интереса…

— Для умирающего ты чешешь языком чересчур активно, — усмехнулся Шарманщик. — Давай, крепись. Вы, святоши, народец нудный, но в духовитости вам не откажешь.

Священник растянулся в улыбке. Попытался подняться, но завалился лицом вниз, в лужицу бандитской крови. Лужа пополнела, принимая кровь пастырскую.

— Нее-еее, — выдохнул он, отталкивая руки певца и переворачиваясь на спину. — Сплясал я сегодня свой последний танец… Такие вот, Гвардеец, дела… То ли канкан это был, то ли чечетка, не ведаю, но вроде бы неплохо вышло… Зачетно, как выражаются студенты в…

Он умолк. Дернулся последний раз, выталкивая из разорванного тела темно-красные капли, и замер, уже навсегда, уставившись на парящего под облаками ястреба.

***

Погибших похоронили у дороги, воспользовавшись киркой и лопатами, найденными в багажном отделении дилижанса. Кучер с порядочным лицом был человеком волнительным, но рациональным, по непонятной причине возя с собой ворох разнообразных инструментов.

—- А ведь мы даже не узнали их имена, — неожиданно вздохнул Шарманщик, шмыгая носом и с сожалением осматривая рубаху, ставшую откровенным тряпьем.

— Не все ли равно? — спросил капитан Скелотто, перетягивая куском ткани открывшуюся рану на руке.

— Как-то это неправильно, не по-людски. Забили и закопали, точно псов бродячих. Без имени, без роду… А тот и вовсе, божьим человеком был, хоть и шпионом по совместительству подрабатывал. Ему ведь речь какая-то полагается, напутственная. Наверное, чтоб без очереди попасть к Нему на прием…

— Плевать я хотел на речи! — капитан зашипел, затянув повязку сильнее нужного. Сквозь ткань проступила кровь. — Думаю, мертвецы со мной солидарны. Единственное, что меня по-настоящему волнует — удравшая гадина, двуличный червь Гризман Батони. Мы ведь вино с ним пили и лошадок обсуждали, а он такое сотворил! Уж станцевал бы я джигу на его вихрастой башке! Да и девочка, которая с вами. Адриана, кажется… Жалко ее… Что делать-то думаете, судари Гвардейцы?

Он не моргая смотрел на Охотника, уже отошедший от шока, привыкший к обстоятельству, что живые легенды, перепачканные землей, кровью и пылью, работают рядом с ним точно мающиеся похмельем могильщики.

— Спасать, — коротко ответил старик и положил на холмик, под которым упокоилась юная воспитанница, крупную ромашку. — Спасать и наказывать.

Он с хрустом почесал клеймо, глянул на Шарманщика.

— Пьер Тудо, Антуана Джиналло и Анна Маттарелла.

— Это кто? — не понял певец.

Охотник указал на могилы.

— Девочки из Гонта. Младшая из благородных, но без земель и герба. Старшая — родственница или просто экономка, а может и то и другое разом. Возница из тех же мест. Откуда агент выяснить не смог, равно как и узнать настоящее имя. В подорожной обозначен отцом Фассино, но скорее всего брехня, — он тронул за плечо Марио Скелотто. — Ты как? До Гонта добраться сможешь?

— Какой еще Гонт?! Не поеду! — шепеляво возмутился капитан. — Я с вами, за Гризманом и несчастной Адрианой. Больно уж она мне приглянулась… Хорошенькая, смешливая… Жалко ведь, пропадет красотка! Так что не отделаетесь!

— Мы и не собирались. Только пользы от тебя, подранка…

— Я в порядке! Свеж и бодр, как молодой олень! Готов скакать и драться, вызволять принцесс и уничтожать злодеев! Эх, хорошо принцесс спасать! Да еще в такой компании! А я уж грешным делом решил, вы бросить ее задумали, по причине малопригодности…

Охотник исподлобья глянул на капитана.

— Не понимаю ваших слов, Скелотто. Но давайте вы мне их после разъясните, в располагающей к беседам обстановке. Скажу одно: мы своих не бросаем. Независимо от важности дел, будь они государственной значимости или личностного характера.

— Точно! — Шарм хлопнул его по плечу. — Никогда и при каких обстоятельствах! Такие уж мы… правильные. Готовы за други своя хоть в драку, хоть на плаху, хоть к сифилитичной шлюхе под платье! А тебя по-иному учили?

— За платье не поручусь, но в остальном меня воспитали схожим образом, — улыбнулся Скелотто, наконец-то справившись с повязкой. — В путь?

— Ага, — хмыкнул Шарм. — Наливай, а то уйду! Куда путь держать станем, спасатель принцесс? На юг или север? В Гонт или Элк? А может быть в саму Фарию? Сперва с толстяком поговорим, который зубы тебе пересчитал. Или ты, ловкий малый, выспросить у него успел, пока вы обжимались, кто он, откуда и что это вообще за нападение было, идиотическое?

Капитан насупился, вновь потрогал десну.

— Значит не выспросил, — Шарм поправил шляпу. — Пошли уж, орел ты наш шепелявый! И давай-ка лучше поторопимся. Видишь, как Охотник на пленника зыркает? Чуть не облизывается, точно кошак на пролитую сметану! Так и жаждет обстоятельно его порасспросить. Быстрее, говорю, пока этот мучитель за дело не принялся!

Капитан Скелотто глянул на хмурого Охотника, но тот сделал вид, что не слышит.

***

Однако получить информацию по-доброму не вышло.

Первым, примерив роль хорошего парня, к связанному обратился Шарманщик. Распутал толстяку руки и спросил имя, поинтересовался ранами и предложил воды. Бандит плюнул певцу на сапог и отправил к шайтану.

Марио Скелотто не был столь вежлив. С ходу пнул в живот, добавил в грудь и подбородок, вымещая злость за полученные увечья. Избиение не подействовало. Толстый бандит охал и стонал, но старательно изображал героя, что для представителя грабительской профессии выглядело неожиданно. На вопросы не отвечал, только гадко ругался и посылал всех в неприличные места.

Тогда к допросу подключился Охотник. Он не был мастером ,уступая в жестокости Шпиону, в изобретательности Актеру или Доктору — в его познаниях анатомии и физиологии, но за годы Разлома основательно постиг низкое палаческое ремесло. Времени было в обрез, и старик не стал изощряться. Склонился над пленным головорезом, присмотрелся. Вытащил из кармана найденную у кучера соль и щедро посыпал рану на выпуклом брюхе. А после, когда разбойник зашелся воплем — ткнул в разрыв двумя пальцами и надавил, залезая все глубже и глубже, но не позволяя, чтобы корчившийся негодяй потерял сознание.

Но тот все же сознание потерял. Охотник вылил ему на голову воду из прихваченной фляги и смотрел, как толстяк вываливается из беспамятства. Как хлопает глазами, полными боли, ужаса и отчаяния. Но Охотнику не было жаль мерзавца.

***

— Очухался? — спокойно спросил Охотник, выливая остатки воды на макушку толстяка. — Продолжим массаж пореза или ты готов процитировать птичек, так много чирикающих о безобидных путниках?

— Да-да-да, — закивал толстяк, испуганно глядя на страшного старика. — Все скажу, без утаек!

— Начинай, только кратенько. Я ведь говорил, мы торопимся. Мирно предлагал разойтись, а вы не послушались. Балбесы!

— А шо? — толстяк шумно сглотнул, облизал губы. — Особо и рассказывать-то нечего. Почитай недели две как назад к нашему боссу — Гвидо Сполетти…

— Сполетти это кто? — перебил Охотник.

— Так я ж говорю. Босс наш. Уважаемый человек. Авторитетный! Сурьезные дела делает, по всему Гонтскому краю, почитай, и за его пределами. А я у него на подхвате, но не простой «принеси-подай», а в капитанах значусь, полусотней заправляю. Должность у меня такая, полусотник, при Гвидо, который босс мой. Уважаемый.

— И что?

— Так я жеш говорю! Две недели как того самого взад, явились к нам на «Карамель»…

— Что за «Карамель»?

— Да вилла это, босса моего, Гвидо Сполетти. Авторитетного человека…

— Понятно. Где расположена?

— В знатном месте! У Ленивого озера, которое в Гонтском краю…

— Знаю. Продолжай.

— Шо продолжать?

— Исповедоваться. О гостях, что в «Карамель» явились две недели назад.

— А-аа-а. Вот так и явились. Четверо их было. Все верховые. При оружие. Одеты просто, но со вкусом…

— Ты еще фасон тряпок опиши и имя портного! — скривился Охотник. — Что за люди были?

— Я жеш говорю! Четверо. Верховых и оружных. Утром приехали и в воротный колоколец позвонили. Прогнать их хотели сначала и отдубасить, шоб людей приличных не тревожили без приглашения. Гвидо Сполетти такой, суровый. Не любит незваных гостей. Но потом один из этих верховых достал какуй-то бумагу. Сказал, покажите- мол боссу вашему. Ребята, что на воротах стояли, засомневались было, босса тревожить не хотели, но старшой их — Леобард Щука- мужик головастый. Смекнул, что не простые путники пожаловали. Взялся он бумагу отнести, за что потом от Гвидо премиальные получил, которые мы с ним и пропили тем же вечером…

— Не отвлекайся. По существу говори.

— Так я шо? Я ведь по делу! Леобард к Гвидо бумагу отнес, а тот на и распорядись гостей немедля впустить. Да не во двор, к гусям и служкам, а в саму виллу! Комнаты им приготовить приказал и стол накрыть шикарный, с винами и закусками. Вот мы все удивилися! Гвидо Сполетти такой, экономный. Он даже для губернатора Гонта — его сиятельство Картолея Каца, когда тот в гости к нам в «Карамель» заезжает, стол поскромнее накрывать приказывает…

— Продолжай по делу.

— Так я шо и говорю! Запустили ребята четверых этих пришлых. А тут и босс наш бежит, Гвидо Сполетти! Самлично выполз их встретить! Руки жал и улыбался, во все тридцать два зуба! А зубы у него, у босса нашего, крупные как у коня, но белые…

— Без подробностей.

— Так я и говорю! Как у коня, но белые… Так вот... Заперся с ними босс наш наедине, всех близких от себя отослал, чего впредь никогда не совершал. Даже хранителей своих, Чирро Тесака и Джанпаоло, которые завсегда с ним ходят, чуть ли не в сортир и к бабам в постель…

— Как выглядели эти гости?

— А шо? Нормально выглядели! Двое так, мужики простые. Морды квадратные, щетиной кабаньей заросшие. Руки толстые, жилами перевитые. Плечи широкие, тренированные. Но они так были, в помогальщиках. За главных двое оставшихся значились. Франт вихрастый, который сдриснул сегодня отседова. Гризман Батони, хер собачий, паскудник… И еще один. Постарше. Суровый дядька. Лицо смуглое, точно подкопченное. Шрам через щеку огроменный, а во рту зубы и все из золота натурального. Он как мимо проходил, глянул, у меня аж в животе забурлило. До того взгляд у него тяжелый. Как у волка степного, голодного…

Охотник внутренне напрягся, но виду не подал.

— И что дальше было?

— Так я жеш говорю! Посидели они впятером, поели-попили за дверями закрытыми. Ночь уже была глубокая, как вышли на воздух. Трое, тот что со скалками рыжими и его амбалы небритые на коней уселись и ускакали. Хоть и ночь была. Глубокая. Гризман же в покои уперся, которые босс наш ему выделил. Вкусного вина с собой взял бутыль и девку одну вертлявую…

— И?

— Босс меня к себе в кабинет вызвал. Говорит, надежный ты парень, Толстый. Доверяю я тебе и могу положиться, как на брата родного. Ей богу, так и сказал! Дело одно, говорит, нужно обтяпать. Для хороших людей. Чрезвычайно влиятельных. Насолили им, говорит, одни жулики, под чиновников имперских маскирующиеся. Денег много похитили и скрылись, но их выследили и наказать теперь хотят. Пойдешь, говорит, ты, Толстый, во главе наших ребятушек. Человек двадцать возьми, а то и все двадцать пять. Я тогда удивился, зачем против двух жуликов такая кодла нужна… Теперь понимаю, что и всей моей полусотни не хватило бы…, — толстяк опасливо глянул на Гвардейца, поежился. — Опосля босс добавил, что вместе со мной пойдет за главного Гризман, который приехал сегодня и ночевать остался. Опыт, говорит, он в таких делах имеет, а вдобавок притворяться могет и того самого… Лицедействовать! Приведет он к нам этих самых жуликов, что людей влиятельных обчистили и в бега пустились. А там уж за нами дело станется. Так сказал Гвидо Сполетти, мой босс. Авторитетный человек. А напоследок, когда я уже к дверям подходил, собираясь идти к Леобарду Щуке, деньги его за сообразительность пропивать, босс остановил меня и намекнул, что у жуликов этих беззаконных, которые людей влиятельных обкрадывают, головы нужно отрезать и кожу с груди, на которой метки какие-то нанесены… А я ведь, дурак, посмеялся тогда, вместе с Леобардом Щукой, когда водкой в его комнате заправлялись… Ну над метками этими и прочим… А вот, тепереча, понял… Вы ведь Гвардейцы, сударь? Те самые, что с Людовико Старым были? Которые Разлом предотвратили и наш Гардан спасли?

Охотник не ответил. Достал из сумки лист бумаги. Передумал. Обтер сапогом землю.

— Черти карту.

— Какую?

— Где эта ваша «Карамель» стоит.

Толстяк охнул.

— Меня ж потом за энти художества босс из-под земли достанет и на ремешки порежет!

Охотник внимательно посмотрел на пленника.

— Не тех боишься, старина. Совсем не тех.

Толстяк уронил взгляд. Принял протянутое деревянное стило и начал рисовать, потея и высунув от сосредоточения язык.

***

— Что с ним делать станем, сударь Охотник? — капитан Скелотто пнул грабителя по заднице. — Отвезем в ближайший городок, страже передадим?

— Точно! — моментально влез Шарм. — Предлагаю еще лечение оплатить, а впридачу, чтоб скорей поправлялся — бабу к нему пригласить сисястую… Или двух баб!

— Не понимаю вашего сарказма, сударь, — насупился Марио. — Информацию мы от него получили? Получили. Было ограбление, сражение, но теперь кончено. По законам чести мы обязаны довести раненного до места, где ему окажут надлежащую медицинскую помощь. И воздадут соответствующее проступку наказание.

— Серьезно?! — изумился певец. — А давай-ка на пальцах раскинем, кто из нас коня ему одолжит? Или на загривке жирняка потащишь?

Охотник резко развернулся, шагнул к связанному. И столько льда, столько железа и пустоты смешалось в тот миг в желто-зеленых глазах старика, что бандит сразу все понял.

— Но я же рассказал! Все, как велено было! — взвизгнул он и жалко захлюпал носом. — Отпустите, прошу! У меня мать старенькая, заботиться о ней некому!

Он умолк неожиданно. Глянул открыто, и во взгляде этом была и отвага, и честь, и толика благородства.

— Делай быстро, Гвардеец, — толстяк уткнулся подбородком в грудь. — Я низкий человек и совершил много плохого. Кара заслужена. И прощения мне нет.

Блеснула сталь. Одним неуловимым движением Охотник вонзил кинжал чуть повыше мясистой бандитской шеи. Тонкой струйкой брызнула кровь. Толстяк завалился набок, даже не успев застонать.

— Зачем?! — воскликнул Марио Скелотто — Разве можно убивать безоружного пленника?!

— Иногда можно, — Охотник в упор глянул на капитана. — А иногда и нужно! Мразь, без зазрения совести оборвавшая жизнь двух неповинных женщин… Гадина, зарезавшая ради наживы порядочного работника-семьянина, не попадает под категорию военнопленного. Всякая мразь, ради денег ступившая на гнусный путь преступлений, должна понимать, что за свои поступки придется выплатить полную стоимость… И скидок ей не положено! Ни на нашей земле, ни на чужом небе… Быть может, зная о причитающейся компенсации, алчные мрази подумают трижды, прежде чем совершат запланированные мерзости?

— Но это слишком… жестоко.

— А что не так? — поинтересовался Шарм равнодушно. — По-моему чисто сделал, милосердно. Без боли и страданий.

— Но ведь так нельзя… Он мог исправиться, искупить вину…

— Ты серьезно?! — подпрыгнул от изумления певец. — Скажи мне, братец, ты из нашего мира или пришлый?!

— Поздно искупать, — Охотник жестом прервал очередную шарманщикову остроту. — Этот парень не был в банде случайным гостем. Он руководил и направлял. Он гордился положением лидера! Таких как он невозможно исправить, переучить или переубедить. Подобных людей можно лишь ликвидировать. Быстро и просто, как руку, пораженную гангреной. Ведь люди, подобные этому толстяку, несут заразу. Воняют, гниют, разлагаются, подвергая опасности заражения все человечество. А когда возникает вопрос о выживании человечества… В таких делах не бывает полумер, капитан.

— Но ведь…

— Ты о его матери?

Скелотто кивнул.

— Так ведь у всякой мрази есть мать, которая до сих пор считает его розовощеким дитяткой. Нежно любит-милует, не замечая запаха гнили и стесанные о чужие лица кулаки. Выходит, из-за материнской любви следует отказаться от спасительной хирургии? И от высшей справедливости?

Капитан Скелотто не нашелся с ответом. Отвернулся. Поднял брошенную лопату и начал копать новую яму. Шарманщик постоял, посмотрел. Поднял другую лопату. Поплевал на ладони, принялся помогать.

Оставив соратников за похоронными делами, Охотник пошел проверить лошадей. Правда проверять было особо нечего. Из тянувшей дилижанс шестерки живыми и бодрыми оставалось лишь два конька. Вздрагивающие и большеглазые от пережитого шока, они паслись неподалеку, с рождения приученные к тракту — их единственному дому.

Туша третьей лошади валялась вблизи фургона, в луже неостывшей крови. Страшный удар секиры разорвал ее пополам, расплескав по земле внутренности и кишки. Для скачек она выглядела малопригодно. Равно как и две другие, истыканные арбалетными болтами на манер булавочных подушек. Именно они первыми приняли удар укрывшихся в засаде стрелков. А шестую лошадь предстояло сперва отыскать. Вместе с вихрастым седоком и голубоглазкой наездницей.

Охотник поморщился. Два конька для троицы крепких мужчин. Кому-то выпадало отправиться в дорогу пешком. Старик предпочел бы видеть этим третьим Марио Скелотто. И желательно, чтоб капитанская дорога отличалась от пути бывших Гвардейцев. Так ему подсказывали опыт и разум. Однако пыл и ярость, с которыми тот рвался за похищенной Валери, не позволяли наложить запрет на участие капитана в поимке Батони.

Охотник еще раз вздохнул. Выбрал два одеяла из нескончаемых запасов почившего кучера. Покрыл пегую кобылку, которая казалась спокойнее гнедой товарки. Уложил дорожную сумку, приторочил к сумке посох.

Встал, всматриваясь в даль — пустую и далекую, словно несбывшаяся мечта. Неожиданно поймал себя на мысли, что за время драки с бандитами, похорон убитых и разговоров с живыми никто, ни единый путник, будь то возок, карета или одинокий верховой не показался и близко от места нападения. Точно какая-то сила, незримая в своей безразмерной мощи, остановила время и искривила пространство, отведя пути-дороги в сторону от места кровопролития.

«Сколько правды в священных книгах служителей Творца? — вдруг подумал старик. Усмехнулся. — Не все ли равно? Ведь наши жизни и наша судьба в наших собственных руках и собственной воле».

Охотник высморкался, вытер нос полой плаща. Накинул на лошадей самодельные удила. Повел к спутникам, закончившим ритуал и теперь отдыхающим на земле, возле могил. Он был спокоен. Сердце стучало ровно и мощно, неподвластное возрасту и пережитому. Охотник знал, что найдет девушку. Знал, что настигнет похитителя. Он чувствовал это, как чувствовал всегда, на всем протяжении Разлома, когда пускался в погоню за врагами или сам выводил людей из окружения, спасая от неминуемой гибели.

Но почему он хотел спасти девчонку? Чужую и едва знакомую маленькую лгунью, эту прибившуюся к ним шпионку, приставленную неизвестно кем дабы подсматривать и подслушивать? Зачем тратить время и изменять маршрут, на конце которого сидит обещанная правда? О нем самом, о Гвардии, о прошлом, настоящем и будущем? Охотник не находил ответа. Просто шел. Бежал, ехал, делал… Как делал тысячу раз, просто зная, что по-другому поступать нельзя.

Глава 8

Они торопились. Мчались-неслись, насколько позволяли пять пар колотящих о землю ног, четыре из которых были обуты в разболтанные подковы и одна — в сапоги со стоптанными каблуками. Двое верховых на изможденных лошадях и сутулый бегун, не менее уставший, но не уступавший животным в резвости. Так решил Охотник, и компаньоны после вялых возражений согласились.

Ведь вариантов рассадки троицы мужчин на двух лошадей было немного. Ленивый Шарманщик подходил на роль бегущего не лучше вислоухого спаниеля, а раненый капитан в расчет не принимался. Существовала альтернатива поделить одного конька на пару седоков, но разумной она не представлялась. Провозившись с ритуалами похорон и прощаний, растратив время на допросы и казнь ,они подарили Гризману двухчасовую фору, которой вихрастый не преминул воспользоваться. Даже с учетом обстоятельства, что лошадь похитителя обременяла удвоенная ноша.

В маршруте Батони Охотник не сомневался. След, тянущийся за удравшим преступником, он взял моментально, не хуже натасканных на крупное зверье гончих из Нижнего Старполья. Степное разнотравье умело скрывать беглецов и прятать улики, но в решении поисковых задач Охотник не имел конкурентов. За годы Разлома он провернул сотни операций преследования и ни разу не потерпел фиаско, умудряясь вычленять искомое не только в болотах, равнинах или высокогорьях, но и в многолюдных городах, где следы растворялись в тысячах чужих, разнородных и разномастных отпечатков.

Охотник был мастером, и сейчас едва заметные ямки от конских копыт вспыхивали по велению старика крупными гроздьями путеводного пунктира.

Невзирая на отставание он рассчитывал перехватить побегушника до момента, когда тот скроется на вилле Гвидо Сполетти, под защитой островерхих заборов и тесаков разбойничьей братии. Охотник, готовый к приватному общению с ухорезами преступного короля Гонта, не горел желанием прорываться сквозь армию жуликов. Подобную затею старик считал бессмысленной, нерациональной да и попросту опасной. Какими бы мастерами не были Гвардейцы, но для всякого профессионала существуют пределы возможного. От десятка пущенных в спину арбалетных бельтов мог увернуться лишь ветер.

Учитывая перечисленные обстоятельства, они мчались по следу, позабыв об отдыхе, еде и полученных ранах. Последнее касалось капитана Скелотто, крепившегося в мокрых от крови бинтах, но с каждым часом бледневшего сильнее и приобретавшего известковый оттенок физиономии.

Бегущий справа от Марио Охотник настороженно наблюдал цветовые метаморфозы, но остановиться не предлагал, надеясь на мужество усатого кавалериста. И на его живучесть, подаренную генетикой родителей и многочасовыми армейскими маневрами.

Благо, вилла «Карамель» находилась от места нападения в неполных восьми десятках километров, что по одним прикидкам было весьма не близко, но исходя из противоположных вычислений — чуть ли не в соседнем дворе. Охотник склонялся к варианту с соседством, намереваясь перехватить вихрастого на двух третях пути до «Карамели». До неизбежного часа, когда желание сделать привал превратится в насущную необходимость.

— Почему я никогда не слышал о Гвидо Сполетти? — выдохнул старик, обращаясь к себе самому.

— Ты слишком благородный, — моментально откомментировал Шарманщик. — Чистоплюй, вылизанный точно жопа кошачья, вот твоя суть!

— Это почему же? — насупился Охотник.

— Еще спрашивает! — возмутился певец. — Да ведь ты и на порядочных-то людишек глядишь свысока, точно павлин на червяков да букашек. А на жулье и вовсе смотришь как на кучу собачьих какашек. Даже дружка своего, хитрожопого Муцио, недолюбливаешь и презираешь.

— Может ты и прав, — решил не препираться Охотник, смахнул со лба капли холодного пота. — Может я и впрямь того, брезгаю … Но презрение и брезгливость не мешали мне знать о всех весомых фигурах теневого сообщества. И знакомства с ними водить. Не всегда лично, но я…

— Хватку теряешь, — перебил Шарм. — Зубы давно проверял?

— Зачем?

— Скоро выпадать начнут. Кашу придется жрать!

— Какую еще кашу?

— Молочную, манную. Которую мамки детишкам варят. Вкусную, аж язык откусить можно! Правда, я ни разу не пробовал…

— Я тоже не пробовал. И мамку свою не помню.

— Вы не знали родителей? — заинтересовался капитан Скелотто. — Вы сирота?

— Не уверен, — ответил Охотник честно. — Исходя из логики и естества отец с мамой быть обязаны… А вдруг и нет?!

Брови Марио сложились удивленным домиком.

— Разве это возможно?

— Нет, но и люди по стольку лет не живут.

— В яблочко! — хохотнул певец. — Я от жизни этой, бесконечной, такой уставший, такой умученный! Вот прямо сейчас упал бы в канаву и подох, как осел какой-нибудь плешивый, блохами почиканный.

— Почему как осел? — уточнил Охотник.

— Ты что-то имеешь против ослов?

— Ничего не имею, но почему именно как осел?

— Не знаю, первое в голову пришло. Неосознанно.

— Ляпнул?

— Нет. Высказался.

— Высказываются, когда дельное что-то говорят или умное. Ты же именно ляпнул, точно в лужу пернул.

— Вовсе я не пердел, зря наговариваешь. Небось сам ветры пустил, а на невинного спираешь!

— Вы, сударь Охотник, про Гвидо Сполетти спрашивали, — влез капитан Скелотто, пытаясь унять препирательства. — Просветить?

— Зачем? — вновь оборвал Шарманщик. — Ведь и без подсказок все яснее ясного.

— И что же вам, сударь, ясно?

— Все! — Шарм поскреб вислый нос. — Родился вскоре после Разлома, лет сорок-пятьдесят назад, в трущобах большого города, в Гонте, Элке или Дар-Катаре. Отец — работяга-простолюдин, вкалывающий до кровавых мозолей на барских полях или купеческих мануфактурах. Эдакий усато-бородатый верзила с дурными манерами, любивший выпить, сыгрануть с дружбанами в кости-карты и поколотить свою женушку — мамашу нашего антигероя. Такую безликую дамочку, нарожавшую кучу ребятишек, половина из которых умерла во младенчестве, рано постаревшую и подурневшую, умученную полуголодной жизнью и тяжелой женской долей… Нигде не учился и к грамоте наклонностей не проявлял, с голопятого детства дрался, крал и безобразничал в компании таких же как и он, чумазых и нищих бездельников… Продолжать?

— Вы знакомы с Гвидо Сполетти?

— Нее-еее, — хмыкнул певец. — Сегодня впервые о таком парне услышал. Но они, негодники, все одинаковые. На одну морду лица да и в судьбах едины, как стертые о жадные ладошки медные монетки.

— Позволю с вами не согласиться, — покачал головой капитан. — Гвидо Сполетти не простой бандит…

Он не окончил мысль. Скатился с лошадиной спины и тяжело упал, выбивая из земли облако сухой пыли точно слуга из дорогого, но древнего ковра.

Охотник метнулся к грохнувшемуся капитану. Марио потерял сознание, но старик сходу определил, что не от жестокого приземления. Он проверил пульс, разорвал-размотал повязку. Поморщился. Кровенящая рана выглядела паскудно. Охотник принюхался и уловил едва ощутимый запах гнили.

Подбежал Шарм, присел рядом.

— Костер? — спросил-сказал певец и не дожидаясь ответа побежал собирать деревянный корм, такой дефицитный в степной бесконечности.

— Ты почему не предупредил, что служивый совсем плохой? — спросил Охотник с раздражением.

Шарм остановился, скривился от удивления.

— Я думал, ты за ним наблюдаешь! Ведь всю дорогу посматривал, точно за кошелек свой переживал.

— Херово посматривал, невнимательно, — Охотник достал длинный нож, положил на землю. — Ты вроде крутился с ним. Пил, разговаривал… Неужели ничего не учуял?

— Да и не смотрел я! — возмутился Шарманщик, вырывая с корнем куст колючего кустарника. — Больно надо на мужиков глядеть! Тем более нюхать! Что я, вонючих мужиков с ранами не видел что-ли?! Думал царапина, мелочевка, затянется как на псине бродячей.

Охотник промолчал, сплюнул с досады. Мало того, что срывается перехват Гризмана, так еще и капитан с его зараженной раной…

Старик с хрустом почесал клеймо. Череда совершенных за последние дни ошибок, каждая из которых в годы Разлома равнялась смерти, утверждала и рождала неуверенность, неуместную в предстоящей погоне за тайнами прошлого. Разлом подобного ни за что бы не простил.

Охотник шумно сглотнул, отогнал пустые переживания. Поднялся и принялся помогать певцу.

На землю опускался вечер. Чернильное небо, освещенное луной в декорациях звездного ожерелья, всеми силами мешало поиску дров, но спустя некоторое время старики насобирали достаточно. Охотник сложил из находок кривенький шалашик. Шарм вытащил огниво, высек искру. Раздул, подпитывая новорожденного тоненькими былинками и стебельками. Когда огонь разгорелся и окреп, Охотник сунул в пламя лезвие ножа. Огонек с жадностью ростовщика набросился на новое лакомство, но вскорости понял, что закуска ему не по зубам и от злости принялся облизывать сталь гибким, кроваво-апельсиновым языком.

— Бухло давай, — буркнул Охотник, наблюдая за накаляющимся металлом.

— Сейчас-сейчас, погоди немного. До ближайшей лавки сбегаю. Одна нога тут, вторая за поворотом!

— Неужели ни капли?

Шарм возмущенно и убедительно фыркнул.

— Значит без дезинфекции…

— Так оно ведь того... Продезинфицировано. Вынимай, вишневое уже!

Охотник молча согласился. Дабы не обжечься обмотал руку полой плаща и отобрал нож у вдоволь нализавшегося пламени.

— Парня держи.

— На хрена?! Он ведь в обмороке!

— Держи, говорю! И завязывай пререкаться. Тебе не кажется, брат, что ты ведешь себя точно склочная торговка с бородавкой на языке?

— Принимаю, — певец улыбнулся, разводя руки в жесте согласия. — Признаюсь честно, брат, устал я что-то. Давно не воевал, не работал мечом-лопатой и в погонях не участвовал. Да и из-за Валерки нашей похищенной разнервничался… Выдохся, в общем. Перепсиховал. Стар становлюсь, на отдых пора. К морю, на тепленький песок.

— Может в «Сладкие цыпочки» вернешься, к Стелле под мяконький бочок? Как тебе, Певец Слез, такое предложение?

Удивительно, но Шарманщик не отреагировал на насмешку. Присел около бесчувственного кавалериста. Положил его вспотевшую голову себе на колени. Разжал челюсти, вставил между них рукоять кинжала. Свел зубы обратно. Перехватил запястья, крепко стиснул.

— Давай, чего копаешься?

Охотник отодрал прилипшую к капитанскому боку рубаху. Вздохнул-выдохнул и с силой прижал раскаленное лезвие. Зашипело. Запахло горелым мясом и жареной кровью. Капитанский вой пронесся над степью ватагой лихих кочевников. Скелотто с хрустом укусил кинжальную рукоять и рванулся, продолжая орать и ругаться самым непристойным образом. Шарманщик держал, но Марио рванул сильнее, едва не выворачивая суставы, и отшвырнул певца, комично бухнувшегося на задницу.

— Силен, не поспоришь, — улыбнулся Шарм, поднимаясь и отряхивая испачканную золой штанину. — Борешься, значит и жить будешь.

Марио Скелотто ругнулся сквозь перекошенный рот.

Охотник удовлетворительно кивнул. Достал заранее приготовленную флягу с водой, вложил в трясущиеся руки капитана. Смотрел, как тот пьет, обливаясь, ругаясь и корчась от боли.

— Как себя чувствуешь? — старик отобрал полупустую посудину.

— Вашими молитвами, сударь, — процедил капитан сквозь зубы. Попытался подняться, но тут же лег обратно, постанывая и тяжело дыша.

— Твоя рана загноилась. Иного способа ликвидировать заразу в пути не существует.

— Я понимаю, сударь. Злюсь не на вас, на себя. Слабак малахольный! Не мог дотерпеть, пока Батони голову расколотим и красавицу спасем.

Шарманщик похлопал Скелотто по плечу.

— Не переживай! Все равно бы не успели. Мы-то с тобой знатно скакали, ну прямо чемпионы Столичного дерби, но вот наш предводитель… Из него скороход, как из горбатой старухи танцовщица кордебалета.

— Зря вы так, — заступился за Охотника капитан. — Я вот никогда раньше не видел, чтобы человек столько часов без остановки бежал и от лошади не отставал.

— Посмотрел бы ты на этого ухаря, когда он помоложе был, — Шарм закатил глаза. — Как-то в Карбакии он марафон устроил. Толи к бабе какой спешил, толи от погони драпал, но цельные сутки без малого на собственных копытцах проковылял… А когда обратно вернулся, ну от бабы или от преследователей, сапоги снял, а подошв то и нету. Стерлись, точно зубы у старой ослицы!

— Опять ослы? — Охотник попытался дать певцу подзатыльник, но Шарм увернулся. — Что у тебя с ними за дело было?

— Да отвяжись ты со своими ослами! К слову пришлось, нечаянно. А про тебя правду рассказываю, всю как есть. Так ведь или опять наговариваю?!

— Может и не наговариваешь, но лучше умолкни. Я вот сегодня тоже того… Усталый и нервный. Отдохнем немного и в путь. Ты из провианта что-нибудь захватил?

— Ага, полные карманы закусок. Сейчас поделюсь.

Шарм запустил руку под одежду. Вытащил фляжку из почерневшего серебра, крутанул крышку. Отхлебнул, крякнул от удовольствия, протянул Охотнику.

— Накатим, брат! За здоровьице живых и за упокой павших. Да не криви ты морду! Нам сейчас дезинфекция нужнее.

Охотник молча принял флягу, сделал глубокий глоток. Крепкий самогон ожег гортань, сбил дыхание. На глазах выступили слезы, но он, дабы не нарваться на новые шуточки, сдержал кашель. Медленно выдохнул, вернул фляжку обратно. Лег прямо на траву. Сцепил руки на затылке и всмотрелся в черноту небесной бесконечности. Звезды уставились на старика своими ртутными глазами, временами подмигивая и дразнясь, но Охотник не обращал внимания на заигрывания. Думал о Валери и Амели Ларнэ, отчего в душе громко лопались шарики грусти и нежности.

***

Они выдвинулись в дорогу спустя четверть часа, ничего не поев и толком не отдохнув. Настоял Марио, расстроенный невольным падением и стремящийся поскорей взобраться на конскую спину, доказывая мужество и несгибаемость духа. Бывшие Гвардейцы возрождению капитанова эго не противились.

К берегу Ленивого озера, куда привели компаньонов следы Гризмановой лошади, прибыли спустя четыре часа. Побросали на песок скудные пожитки, давая отдых вконец измученным коням. Разошлись по сторонам, разминая одеревеневшие конечности и оглядывая окрестности на предмет опасности.

Торжествовала ночь. Прохладный воздух кусал кожу, по банному потную после стремительной скачки и не менее скоростного забега. Мрачно-угольные облака маскировали звезды, но их круглая госпожа в одиночку несла извечную стражу. Желтовато-сливочная, полная и пышная, она роняла на землю мертвое серебро, похожая одновременно на печать незримого бога и непропеченный пшеничный колобок. Лунная тропа отпечаталась на поверхности озера полосой застывшего инея. На снежной дорожке покачивались крупные кувшинки. Воняло тиной и рыбьей икрой. Где-то вдалеке надрывалась выпь и нескладно квакали лягушки. На западном берегу горели редкие огни. Согласно карте, накарябанной толстым бандитом, именно там разместилась вилла «Карамель» — владение преступного босса Гвидо Сполетти.

Здесь, на востоке Гонтского края, мертвенное дыхание Дикой Степи теряло свою злобную силу. Лишь зимой, в декабре-январе Степь, откусившая щедрый ломоть от шести провинций Империи, напоминала о себе заунывными балладами ветра, влекущими холода и обильные снегопады. Все остальное время климат восточного Гонта благоволил к жителям, даруя животное и растительное разнообразие, а главное — богатый урожай, который предприимчивые феодалы и фермеры с прибытком продавали в близлежащие районы Лории и Ливаро, более других страдающие от степного проклятия.

Охотник сделал пару шагов, но остановился и невольно залюбовался представшим живописным полотном. Не относя себя к поклонникам природных красот, он остро чувствовал их первозданную, первобытную магию, воздействующую не на разум, но на древнейшие инстинкты. Сейчас, в свете лунного молока, пейзажи Ленивого озера выглядели ожившим чудом. Эдаким воплощенным кумиром приверженцев романтических мировоззрений.

Самое черствое сердце забилось бы чаще, отбрасывая равнодушие и цинизм! Водная гладь, недвижимая и смахивающая на отполированное зеркало, с девичьей невинностью разметалась на низком, песчаном ложе. Поляны с колкой травой, поросшие колокольчиками, гвоздиками и пижмами, плавно переходили в березовые рощицы и лохматые дубравы, занявшие пологие холмы точно дозорные крепостные стены. В этот час теней и загадок все они, усыпанные кристаллами лунного сахара, припудренные осколками небесного хрусталя, казались творениями могущественного волшебника из безвозвратно утерянных сказок или давно позабытых снов.

Охотник мотнул головой, прогоняя магию ночи. Прошелся вдоль озерного берега, пытаясь нащупать след. Тщетно. Яркий пунктир, горевший перед внутренним взором опытного ловчего, обрывался у самой воды, на черном и влажном песке. Создавалось впечатление, что вихрастый направил лошадь прямиком в озерную неподвижность.

Подошел Шарманщик, встал рядом.

— Потерялись?

— Вроде того, — ответил Охотник нехотя, переживая очередную неудачу.

— Скорее всего они уже там, — Шарм указал в сторону «Карамели». — Лодку нашли или плот смастерили. Так и переправились. А может ждал их кто-то. Встретил и подсобил.

— Коня с собой забрали?

— Что тебя опять не устраивает? Лошадь — полезная скотина. Получше многих людей будет. О ней знаешь как заботиться надо?!

— Будем считать, ты прав, — Охотник достал из кармашка два кожаных шнурка. — Иди, о наших конях позаботься.

— Придушить их что-ли? — Шарм указал на шнурки. — Чтоб не мучились, за тобой поспевая?

— Не надоело изображать придурка? Сам ведь знаешь. Ноги им спутай, а то сбегут, пока мы по гостям шляться станем. Замучаемся в темноте вылавливать. Наш капитан их после напоит и оботрет…

— …и спать уложит, колыбельную споет, — продолжил за него Шарм, со смехом потер ладони. — Убежать они конечно не убегут, умотали мы животинку порядочно. Ну да ладно, ты главный — я исполняю. А гости это хорошо, это по-нашему! В гости я завсегда рад сходить! Думаешь, достойно примут? От ворот пинками не погонят, есть дадут и вина нальют? Или сразу девку предложат, а то и двух?!

Охотник не стал комментировать приевшиеся шуточки.

— Разобьем лагерь на берегу. Марио! Ты остаешься за главного. Чувствуешь себя нормально? За конями присмотри. Напои, вычисти. Все как положено. Огонь не разводи. По берегу не броди. Сиди и в оба гляди. Мы пойдем на разведку. Проверим, как обустроился Гвидо Сполетти.

— Сюда не ходи, туда не ходи, баб домой не води…, — рассмеялся капитан. — Вы, сударь Охотник, прям как мой дедуля любимый сейчас выражаетесь.

— Я и есть дедуля, — улыбнулся Охотник, проверяя шнуровку сапог и с сожалением рассматривая отваливающийся каблук. — Стариков слушаться надобно, хотя бы изредка. Опыт у них за плечами. Порой у других подсмотренный, а порой и на собственной шкуре испробованный.

Капитан усмехнулся, явно имея отличное мнение в отношении стариковских наставлений.

— Осторожнее там. Вы не знаете Гвидо Сполетти, но он не простой бандит…

— Конечно не простой! — привычно влез в разговор Шарманщик, поплотнее напяливая свою чудовищную шляпу. — Экие хоромы урвал, герцог какой позавидует! Простой бы жулик от такого кусмана вмиг подавился, а с этим полный порядок. Проглотил, живет и здравствует да еще и добавки просит, алчная сволочь!

Певец погрозил кулаком в сторону «Карамели».

— Благодарю за предупреждение, — Охотник протянул капитану руку. — Однако не думаю, что эти ребята смогут нас чем-то удивить.

***

Старики изучали виллу с расстояния полутора сотен шагов. Так решил Охотник, игнорируя презрительное цоканье Шарма. В отличие от беспечного певца он не привык действовать наобум, подвергая неоправданному риску себя и напарников.

Роль наблюдательного пункта досталась низенькому холмику, лишенному всякой растительности и смахивающему на усыпанную пятнами лишайника плешь старого бизона. В силу ли географии степного Гонта или в результате стараний землекопов холм оказался единственной возвышенностью, доступной в окрестностях бандитского имения.

Размеры владения Сполетти вызывали законное уважение. По приблизительным расчетам «Карамель» занимала территорию в шесть с небольшим гектаров. Окруженные забором платаново-вишневые аллеи, аккуратно расставленные хозяйственные постройки и домики для охраны-прислуги, над которыми главенствовало центральное здание — многоцветное и пестрое, украшенное мрамором и фресками, крытое черепицей и опирающееся на разжиревшие резные колонны. Сейчас, в свете луны и редких сторожевых огней, «Карамель» походила на пряничную композицию, сотворенную искусным архитектором в содружестве с талантливым кондитером. Разительно отличаясь от дворянских имений старинных Имперских округов ,она казалась расписной игрушкой, созданной для отдыха, философских бесед и послеобеденной неги в компании подвыпивших друзей и полуголых куртизанок.

Охотник вздохнул, машинально царапнул клеймо.

Годы мирной жизни расслабляют людей, притупляют бдительность практичных и успокаивают осторожных. Эти приветливые окна и стеклянные павильоны, балконы и элегантные башенки, предназначенные не для защиты, но несущие декоративную роль, воплощали собою современность. Были творением человека, не знакомого с железноногой поступью Разлома, чуждым осадам и бивачным кострам озверевших вояк. Красивым, как бриллиантовая брошка, выставленная на обозрение пред сворой жадных воров.

— Да уж, — шепнул Шарм, обводя рукой территорию поместья. —Нехилую деньгу такой домишко стоит. Видать и впрямь не прост наш Гвидо.

— Ты это к чему?

— Не к чему, а по сути. Мало украсть и купить. Главное удержать от загребущих ручонок старой аристократии. Сам знаешь, многие титулованные проживают в условиях несравнимо худших. И капиталами владеют несравнимо меньшими… А они ведь все из себя такие-эдакие. Служили, воевали, кровь за Империю проливали… Вот где тут, спрашивается, справедливость?!

— Никогда не мыслил ее категориями, — Охотник протер уставшие глаза. — Убежден только, что без поддержки аристократии дело не обошлось. Толстяк трепался, «Карамель» навещает губернатор Гонта. Как его там, запамятовал?

— Кац, — скривился Шарм. — Его графство Картолей Кац, прохиндей и знатный мздоимец. Та еще жуликоватая жопа!

— В гонтском гадюшнике другому не выжить. Этот их вечный карнавал... Карты, кости и неоплаченные долги. Порядочного и честного сожрут с потрохами, косточек не оставят, разгрызут, мозг высосут-выплюнут.

— По этим причинам Гонт нашему Игроку и полюбился, — неожиданно грустно подытожил Шарманщик. — Пойдем уже. Увидали достаточно.

Одним слитным движением певец оказался на ногах. Поправил сваливающиеся штаны и сбежал по склону, похожий на чучело фантома в нелепой шляпе. Чуть помедлив, Охотник двинулся следом.

Местом проникновения выбрали южную сторону, противоположную главным воротам «Карамели» — массивным, сколоченным из лиственных плах и укрепленным лентами позеленевшей меди. Поместье блаженствовало во снах, но около ворот крутились ночные стражники и лениво брехали волкодавы, мнительные и злые.

Внутрь попали просто — через забор, без помощи крюков, веревок или иных лазутчицких приспособлений. До того легко и настолько просто, что возникла мысль о ловушке. Охотник отогнал подозрения, решив в кое-то веки положиться на благосклонность фортуны.

Трехметровый, сложенный из двуцветного кирпича забор выглядел достойной преградой, однако Шарм — не лучший из знакомых Охотнику акробатов, разбежался и ухватился кончиками пальцев за шероховатый край. Повис, болтая ногами, напоминая голодную куницу, торопящуюся в курятник. Легко подтянулся, уселся по-кошачьи, но тут же свесился вниз, невероятным образом зацепившись стопами. Охотник подпрыгнул, принимая протянутую руку. Раскачался и забросил себя наверх, оказавшись рядом с певцом, вновь сидящим и осматривающимся по сторонам.

Охотник последовал примеру собрата, не переставая поражаться беспечности заборостроителей. Ни кольев, ни уступов, ни нависающих карнизов. Ни стражи с топорами и факелами… Плоская поверхность, посыпанная пылью и заляпанная птичьи пометом.

Старик по обыкновению вздохнул.

Отделившийся Дальневосточный округ, волнующиеся Запад, Север и Юг. Армия герцога Леграно, марширующая в нескольких дневных переходах и способная взять «Карамель», точно младенец наливное яблочко из рук заботливой мамки.

Охотник помотал головой, отгоняя наваждение. Дела Империи больше его не касаются, а пробужденное неравнодушие к надвигающейся на Гардан катастрофе… Пусть оно хранится там, где положено складировать всякое бесполезное неравнодушие — на кладбище души.

Он спрыгнул первым. Мягко приземлился, чуть приминая аккуратно стриженный газон, за кустами густо пахучей жимолости. Прислушался. Тихо. Лишь убаюкивающее журчание фонтана перед центральным зданием, лающая перекличка шакалов-степняков да писк летучих мышей.

За спиной зашелестело, хрустнуло, сдержано ругнулось. Шарм оказался рядом, отряхивая зацепившиеся за плащ зубчатые листья, непривычно серьезный и смурной.

— Пошли. Или опять наблюдательством займемся?

Охотник не ответил. Пригнулся и шагнул в темноту, скрываясь от постороннего взгляда за изгородью зеленого лабиринта. Певец пробормотал нечто невнятное и присоединился к собрату.

Две бесплотные тени. Два хмурых привидения. Два посланца Обделенной, крадущиеся по следу обреченной жертвы.

Привычные к диверсиям и тайным проникновениям, они соблюдали тишину, хотя вскорости пришло понимание, что осторожности излишни. Аккуратные дорожки, посыпанные гравием и белым кварцевым песком, явно привозным. Беседки из цветного стекла, увитые плющом и диким виноградом. Карликовые платаны, кусты сирени и вишни, усыпанные лиловыми и белыми цветами… Безлюдная красота, никем не охраняемая и до утра пребывающая в покое.

Цветы на кустах и клумбах истекали запахами, висевшими над двором незримыми облаками сладкой патоки.

— Как в борделе воняет, шайтан меня задери, — шепотом ругался Шарманщик. — Сколько же этот Сполетти тратит монет на флористическую ерунду?! Боюсь представить его бюджет на штуки серьезные — алкоголь и девок продажных!

Он остановился. Сморщил нос и принялся обмахиваться ладонью, словно кто-то неприличный напустил ветров. Охотник замедлил шаг. Повернулся, в тысячный раз поражаясь способности Шарма жонглировать собственным настроением. Минуты назад певец был серьезен и меланхоличен. Теперь же — клоунский колпак и плоские шуточки, кружащие между женских ляжек, облитых шипучими винами.

— Долго придуриваться будешь? Пошли, и без шума. Чувствуешь, сколько людишек здесь обитает? Как на Гарданской площади в день базара. Благо, они обожают поспать. Попробуем обойтись без крови. Устал от нее.

— Без лишней крови, ты хотел сказать? — Шарм растянулся в ехидстве, не двигаясь с места. —А план у тебя есть?

— Ты о чем лопочешь?

— О твоем любимом занятии — вдумчивом планировании и вычислении мест, куда следует накидать пуховых подушек дабы нежную шейку не свернуть и задницу не отбить, синяков не наставить. Ты ведь у нас этот самый, ра-ци-о-наль-ный! Знаешь, брат, мне порой кажется, ты и перед посещением сортира план составляешь. Вдруг что пойдет неправильно?!

Охотник хмыкнул.

— План, спрашиваешь? Находим девочку и Гризмана. Знакомимся с Гвидо и возвращаемся на берег. Устраивает?

— Не совсем, — певец хлопнул по впалому животу. — Пожрать бы еще чего-нибудь. И запить съеденное, желательно чем-нибудь виноградным, но не соком. Я ведь не такой мощный как некоторые… С конями наперегонки не бегаю. Мне питаться надо. Регулярно, хотя бы раз в сутки…

Он проглотил конец шутки и ткнул пальцем в сторону особняка.

— Глянь-ка, старина. Мой задушенный желудок подсказывает, где нам следует пошуровать в первую очередь. Я про поиски выпивки и закуски, если ты, героический тугодум, не сообразил.

Охотник присмотрелся, кивнул в знак согласия. Крючковатый певческий палец указывал на окна второго этажа. В отличие от прочих в обозначенных окнах горел свет, стыдливо пробиваясь сквозь бархат плотных штор.

В главное здание они попали через боковые воротца, предназначенные для прислуги и дворни. По недосмотру или чьему-то ротозейству дверца оказалась не заперта. Старики прошмыгнули в прихожую, заваленную диковинным хламом неопределенного назначения. Пересекли кладовую, заставленную бочками с соленьями, корзинами с битой дичью, сырами, ягодами-грибами и всевозможными вялено-копченными штуками с одуряющим запахом. Охотник слышал, как заурчало в животе у певца. Хотел предупредить, но только выругался, услыхав довольное чавканье с последующей приглушенной отрыжкой.

Покинув сокровищницу чревоугодника, очутились на кухне. Прокрались, прикинувшись безобидными мышками, не задев развешенные сковороды-кастрюли и не потревожив мясистого повара, храпевшего в обнимку с рыхлой девицей.

Из кухни вышли в коридор, по бокам которого выстроились деревянные двери, в настоящий момент закрытые. Из-за некоторых дверей доносились отзвуки сна, но в остальном соблюдалась тишина.

Прошли дальше, прислушиваясь и осматриваясь, попеременно поражаясь дорогому, но безвкусному убранству внутренностей «Карамели». Сошлись во мнении, что хозяин поместья неуч и профан, слабо знакомый с предметами изящного искусства.

Полосатые ковры, устилавшие полы и лестницы, глушили шаги. Впрочем, старики и не шумели. Охотнику вспомнился их последний совместный поход.

Много лет назад, за Энцио Ученым, по паутинным закоулкам Осеннего замка. На лестницах Осеннего не было ковров, циновок или груботканых половичков, а стража не пребывала в сонной летаргии. Напротив! Эти псы и щенки войны маялись и страшились, тискали оружие и ждали, когда же придет Гвардия. И она пришла. Порядком поредевшая, обескровленная в ходе Ловли, но все еще могучая. Познавшая предательство, но преданно и верно служащая владыкам Гардана… Да… В Осеннем они не шумели, но предосторожности и профессионализм не спасли Вора и Финансиста, проливших кровь на голый камень ступеней. Расплескавших свои жизни, дабы наследник Империи смог напялить на голову тяжелую корону предков…

Обойдя нижний этаж, никого не потревожив и нужного не обнаружив, поднялись на второй поверх. Там их ждала первая встреча. Вернее не ждала, но случилась. У двери из палисандрового дерева сидело двое. Крепкие мужчины в кожаных безрукавках, немолодые и суровые.

Охотник, помнящий исповеди толстого бандита, сходу признал в голорукой парочке личных охранников Сполетти — Чирро Тесака и Джанпаоло. Явно привычные к полуночным бдениям телохранители передавали друг дружке потертый стаканчик, на дне которого клацали игральные кости. Около ног чернявого, разместившегося по правую сторону, стояла початая бутыль вина. Над бритой головой второго клубилось облако табачного дыма.

Охотник кивком указал на охрану.

— Убираем. Без шума и пыли.

— Чур, мой бритый, — оскалился Шарманщик. — Больно рожа у него паскудная. Карикатурный негодяй!

Охотник согласно кивнул.

— На раз-три, — начал он и моментально метнул нож, видя смазанное движение руки певца.

Они попали. Охотник точно в глаз, Шарм чуть пониже носа. Бандиты, не издав ни звука, завалились друг на дружку, не успев понять, кто одарил их Поцелуем Обделенной. Выпавшие из стакана кости покатились по пушистому ковру, присыпанному пеплом и спрыснутому вином.

Трупы оттащили в нишу, кстати оказавшуюся поблизости, прикрыли статуей медного коня с орлиными крыльями — очередным образчиком местной пошлости.

Охотник прислонился к теплому палисандру. Прислушался. Из-за двери раздавались голоса, доносились смешки и странные звуки, похожие на чавканье и сопенье. Охотник надавил ручку, и та легко, едва ли с радостью повернулась. Дверь, подобно дворовой товарке оказалась не заперта. Она не скрипнула, когда старики ворвались внутрь, оказавшись в просторной, квадратной спальне, заставленной разномастной мебелью и освещенной сиянием масляных ламп под абажурами цвета желтка. Охотник невольно улыбнулся. Последнее достижение инженерной мысли оказалось не чуждо гонтскому бандиту.

Картина, представшая перед ними, была одновременно комичной и грустной.

На бескрайнем ложе, убранном подушками и шелками, возлежал толстый мужик в махровом халате, едва сходившемся на внушительном брюхе. Подмышкой мужик держал вазу со взбитыми сливками. Подцепляя сливки серебряной ложечкой, он скармливал их молодому парню, более женственному нежели многие симпатичные девушки, облаченному в прозрачную накидку, ничуть не скрывавшую голое, безволосое тело. От женоподобного разило розовыми маслами и благовониями. Второй парень, не менее юный и женственный, с обольстительной улыбкой на крашеных губах массировал пятки толстяка, желтые от мозолей и напоминавшие подошвы сказочного тролля.

Поглощенная забавой троица не сразу заметила гостей, застывших посреди комнаты с удивленными физиономиями.

Первым опомнился толстяк. Заворочался, похожий на пробудившегося кашалота, выпустил вазу и ложку. Сливки потекли на кровать пятнами сомнительного вида.

— Это че за херня?! — заворчал кашалот изумленно, оперся на круглобокие, смахивающие на волосатых палтусов руки.

Большего он не успел. Сбросив оцепенение, Охотник рванулся к пробуждающемуся гиганту и впечатал кулак в заплывшую жиром нижнюю челюсть. Женоподобные юнцы вскинули ладошки, попытались запищать, но певец не позволил. Зажал накрашенные рты, легонько придушил.

— Ну вы, петушки разряженные! — прошипел он страшным голосом. — Молчок и… Ну-ка живо… В шкаф!

Не разжимая хватку, Шарм подхватил перепуганных проститутов, перетащил в угол и втолкнул в огромный шифоньер.

— Чтоб ни звука! — предупредил певец, поворачивая дверной ключик. — Если пожить хотите, покудахтать!

Тишина из шкафа была ему ответом. Шарм самодовольно крякнул и вразвалочку вернулся к кровати.

— Так вот ты какой, Гвидо Сполетти, — протянул он насмешливо, наблюдая, как Охотник связывает мясистые руки бандита и затыкает рот измазанным сливками полотенцем. — Я был о тебе лучшего мнения.

Сполетти замычал, забарахтался. Шарм успокоил его коротким тычком.

— Что-то не так с этим миром, — сказал он задумчиво. — Что-то неправильно, а, брат?

— Разброд и разврат, — в кое-то веки согласился Охотник. — Полнейшие.

— Да разве ж я против разврата?! — изумился певец, стянул шляпу. — Я ведь всегда за него, всеми нервами и конечностями, как порядочному гражданину полагается! Но это… Это ж ни в какие ворота не влезает! Хоть пешему в них иди, хоть на коне или ослице запряженной…

— Достал ты уже со своими ослами! — перебил Охотник. — Ты вроде голодный был? Глянь, чем там побаловаться решили эти… любовнички.

— Верно! — Шарм бросил шляпу на криворукую вешалку и двинул к столу, расположившемуся рядом с деревянной темницей проститутов. — От такого бесстыдства я даже о жратве позабыл. Ну, холеры, что тут у нас имеется?! Окорок по-королевски, запеченный с брусникой и клюквой. Шикуешь, паря, а о диете не думал? Такое пузо накусал! Глядишь ты, говядина по-арабайски с чесноком, базиликом и перечной мятой! Печеные крылышки по-пастырьски с красным соусом моцо, который из трех сортов томатов делают! Эх, знают святоши толк во вкусных штучках! Кому наготовил столько, Сполетти? Небось для цыпляток своих старался? Задобрить хотел малюток? Закормить и совратить? У, скотина похотливая!

Певец оторвался от стола. Подошел к связанному бандиту, сжимая в руке баранью котлету, и со всего размаха пнул в выпирающий живот.

— Это тебе за неправильный образ жизни! — Шарм вновь занес ногу. — Это за нападение на порядочных людей, твоею кодлой учиненное. Это за двух женщин, с твоею помощью зарезанных…

Он отшагнул и ударил уже с разбега.

— А это за то, что мальчиков любишь, когда вокруг столько девочек ошивается. Не понимаю я этих людей, Охотник, хоть ты меня за яйца подвесь! Тьма-тьмущая красоток имеется, вот с такими достоинствами, — певец продемонстрировал женские формы спереди и сзади. — Так нет же! Этим болванам парней подавай! Тьфу, шайтаново отродье!

Он брезгливо глянул на Сполетти и вернулся к столу. Налил полный бокал вина, понюхал, выпил одним махом. Связанный бандит сопел и ворочался, проливая сливки и пачкая халат.

— Общаться готов? — спросил Охотник, все это время ждущий неподалеку с отрешенным видом — Рот развяжу, орать не станешь?

Сливочный кашалот кивнул. В темных, похожих на маслины глазах бандитского главаря Охотник прочитал желание мести. Ему было наплевать. Каким бы образом не окончился разговор, судьба Гвидо Сполетти была решена.

— Познакомимся? — Охотник говорил спокойно. — Меня зовут… Ты ведь знаешь, кто мы такие?

— Я тебя, старая псина, впервые вижу, — с неприкрытой яростью пробасил Сполетти. — А вот ты с дружком похоже до конца не вкуриваешь, куда забрался и на кого тявкаешь!

— Поверь, дружище, я, как ты изволил выразиться, очень даже вкуриваю, — усмехнулся Охотник, отдавая должное смелости гонтского бандита. Он действительно был не прост, этот мясистый боров, поднявшийся из низов и ведший дела с губернатором Гонта, дворянами и аристократами. — Ты — человек, пославший за нами своих парней. Под руководством глупого толстяка в железках и одного выродка по имени Гризман Батони.

Охотник наблюдал, как на мгновение в черных глазах бандита промелькнула тень испуга, но тут же исчезла, стертая злобной волей хозяина.

— Твои люди всей ватагой ужинают у Обделенной, — выдержав паузу, продолжил Охотник. — Но вихрастый Гризман отказался присоединиться к компании. Обстоятельство настолько нас с другом огорчило, что мы были вынуждены посетить твой забавный домик. Дабы выказать благодарность за предложенные приключения и за ради исправления сего досадного упущения. Спрашиваю тебя, Гвидо Сполетти, где сейчас прячется наш паскудный товарищ? И где девушка, ставшая по принуждению его спутницей?

Кашалот заворочался, пробуя крепость пут.

— С чего ты, старая жопа, решил, что Батони вернулся ко мне? — не стал он отрекаться от знакомства.

— Я шел по следу. Тот оборвался недалеко, на берегу озера.

— Может он утопился со страху, морду твою козлячью вспоминая?

— Сомневаюсь, — Охотник улыбнулся. — Скорее переправился. Либо самостоятельно, либо твои людишки посодействовали. Повторяю вопрос: где сейчас девушка и Гризман?

—Да что ты церемонишься с ним, брат?! — встрял Шарманщик, не переставая жевать. — Прижги ему лампой хер, вмиг заговорит, да еще и на разных языках! И кайфануть успеет с его-то наклонностями.

— Слыхал? — ласково спросил Охотник. — Будем кайфовать или предпочтешь исповедаться?

Сполетти шумно сглотнул.

— Гризман не возвращался ко мне. Да, было дело! Я выделил людей для поимки неких персон, нагадивших серьезным людям. Скажи мне, старик, кто вы вообще такие?! Ведь человек, который обратился ко мне за помощью…, — бандит облизал разбитые губы. — Не самый простой человек… Знаешь, как он стоит?! Во всей Империи у него власти не меньше, чем у ближнего круга Императора Паоло! Таким людям не отказывают, а просьбы их равносильны приказу. Так кто вы такие, что он лично вами занимается?!

Охотник глянул на него исподлобья.

— Гвардейцы. Гвардейцы Старого Императора. Бывшие ими когда-то давно.

Глаза Гвидо округлились, превращая кашалота в гигантского филина.

— Разве такое может быть?! — он вновь провел языком, слизывая кровь. — Я догадывался, что не за простаками идут мои парни. Думал, герцог какой, с графом или князьком родовитым. Но чтобы за вами… Засратые герои! Ну почему вы свались на мою голову?! Вот попал так попал! Затянуло, как в манду к Обделенной!

— Манда Обделенной! — хохотнул Шарманщик. — Классно сказал, паря, надо запомнить. Воспроизвести при случае!

— Иди к шайтану, псина недокормленная! — Сполетти плюнул в его сторону. — Набивай кишки, пока целы да сопи в обе дырки.

Певец рассмеялся и вернулся к трапезе.

— Спрашиваешь, отчего мы на голову твою дурную свалились? — Охотник перешел на шепот. — Рок это, Сполетти. Судьба твоя и наказание за все гнусности, за все подлости и проступки, тобою совершенные.

— Судьба, — рот бандита дернулся. — Рок… Клал я на судьбу, старик! Срать хотел на рок и прочий фатум!

Он наклонил шею, ткнул себя подбородком в грудь.

— Вот он я, творец! Вот он, демиург и создатель! Я сам ее мастерю, свою судьбину, этими вот самыми руками и головой… А если бы смирился, если б покорился тому, что небесами было мне начертано — горбатился бы на какого-нибудь ублюдка с гербом на пузе, получая за это медяки да подзатыльники, как папаша мой получал и маманя…

— Где Гризман и девушка? — перебил Охотник, не намереваясь слушать бандитские причитания.

— Не возвращался он, — пробурчал толстяк кисло. — И девиц никаких не привозил. Не было его у меня. Не-бы-ло!

Охотник поверил сразу.

— Скажи мне, Гвидо Сполетти, куда он по-твоему удрал? Где на дно залег? В какой берлоге или убежище?

— Мне почем знать?! Я ему не мамка, не друг и компаньон. Он для меня никто и звать его никак. Может под кроватью сидит, не проверял?

— Я тебя услышал, Гвидо Сполетти, — Охотник оглянулся. Шарманщик рвал руками окорок и запивал вином из бутылки. — Мы сейчас уйдем, а ты лежи смирно, не пукай и не кричи.

— Как твое имя, старик? — неожиданно спросил Гвидо, глядя на Охотника в упор.

— Тебе зачем?

— Хочу знать, кого из вашей братии буду резать на ремешки. Или ты, херов герой, предположил, что я оставлю все как есть? Думал своей седой башкой, что я за ради ваших подвигов прощу подобную выходку?!

Темные глаза бандита горели ненавистью.

— Мне не нравится твой тон..., — начал Охотник, но замолчал, краем глаза заметив движение.

В тот же миг Гвидо Сполетти вздрогнул всем телом и затих. Шарм вытер кинжал о сливочную простыню, убрал в ножны.

— Долго сидеть будешь? Может молитву прочитаешь, за упокой отошедшей души? Пойдем уже. Марио, небось, заждался. Жрать хочет. Я насобирал тут, всякого вкусного и не только… Да не переживай, тебе тоже достанется!

Охотник поднялся, неотрывно глядя на мертвого преступника. Шарманщик ударил в ухо, пробивая кость и дырявя мозг. Крови от такого удара получается немного. Жалости он не испытывал. Гвидо Сполетти заслужил смерть, однако невольное уважение к этому мужчине, родившемуся на грязной соломе, но умершему на шелковых простынях, заслуживало хоть малого, но внимания.

— Пошли, — сказал он наконец. — Погостили, посуду побили. Пора и честь знать.

— Петушков выпустим?

— Зачем? — удивился Охотник.

— Увидят Сполетти. Психовать начнут, мебеля переворачивать. Не поздоровится ребяткам.

— Сами виноваты. Нечего было… ерундой заниматься.

***

Обратно вернулись тем же путем, под присмотром луны и бормотанье Шарманщика, вспоминавшего про «манду Обделенной» и гаденько хихикавшего. Охотник в потехе не участвовал. Хмурился, заново принявшись за опостылевшее, но непроходимое самоедство. Рейд на «Карамель», проведенный с профессиональной безукоризненностью, не принес желаемого результата. Гвидо Сполетти получил заслуженное, но вихрастый и Валери ускользнули, как выскакивает радужная форель из неловких лап медведя-рыболова.

«Что дальше? — задавался вопросом Охотник, сминая лоб в гармошку. — Продолжить преследование, растрачивая время и силы, или смириться, предоставив девушку, чужачку и случайную попутчицу, ее собственной судьбе?»

Старик до хруста стиснул зубы. Проблема выбора, в бессчетный раз вальсирующая пред ним в обнаженной простоте своего безобразия, нервировала от того сильней, что он знал, какое решение будет принято.

От этого знания — абсолютного и потому бессмысленного, внутри, где-то между сердцем и позвоночником рождалось глухое, но бурное отупение. То самое неслышимо-раскатистое чувство, характеризуемое некоторыми как геройство, но называемое другими идиотизмом. И эта смесь из гордости и безумства, мужества и тщеславия, самопожертвования, беспечности и доброты сплавлялась сейчас внутри него в огромный, бесформенный валун, готовый вот-вот сорваться, покатиться под гору иррационального, попутно сметая и личную выгоду, и замыслы, и планы да и всю компанию по поиску загадок Гвардии. По поиску его собственного прошлого.

Но выбирать не пришлось. Первым, что увидал Охотник, выйдя на озерный берег, был труп Гризмана Батони. Смерть вихрастого он определил сразу и без подсказок. Нож, вбитый со спины по самую рукоять, отрицал иные толкованья.

— Вот те на! — присвистнул Шарм, шедший позади, а теперь выглядывающий из-за плеча собрата. — Вот тебе и манда Обделенной! Затянуло так затянуло!

Певец захохотал, но как-то истерично и неестественно, явно не ожидав подобного поворота. Но он не останавливался, все продолжая и продолжая смеяться, похожий на безумца, стремящегося найти в своем шайтановом хохоте прибежище от страшного мира случайностей и страстей.

Охотник не слушал и не мешал. Побежал, прижигаемый мыслью: «А если не только он?!»

Справа послышались шаги. Старик крутанулся на пятках и с трудом поймал гибкую тень, прыгнувшую из полумрака, в ореоле всхлипов и причитаний.

Это была Валери — непричесанная, бледная и помятая, но живая.

— Зачем ты взял его с собой, позволил участвовать в поисках?! — сквозь слезы верещала она, отстраняясь и размахивая кулачками. — Почему не отправил домой, а потащил за собой?!

— Здравствуй, — Охотник выставил руки, защищаясь от девичьих ударов. Перехватил. Обнял. Прижал. — Здравствуй, Валери. Рад тебя видеть. В целости и здравии.

— Но он-то никак не цел!

— Сомневаться не приходится, — Охотник указал на труп Гризмана. — Вот уж затянуло… В эту самую, которая у Обделенной.

Шарманщик заржал, уже по настоящему, но осекся от хлесткого, точно пощечина преданной любовницы, окрика.

— Разве я о нем говорю?! Падаль получила по заслугам. Я о парне. Усатом. Капитане.

— Где? — спросили старики одновременно.

Она кивнула на ближайшую рощицу и как-то сразу обмякла, повисла на руках Охотника, словно лишившаяся костяного каркаса снулая рыба. Красивая, сонная рыбешка — юная, трогательная, беззащитная...

— Идем, — сказал Охотник и поспешил к рощице, придерживая бывшую бандитку, сомлевшую с мягкостью кисейной барышни.

Долго искать не пришлось. Привалившись к шероховатому стволу дуба ,Марио Скелотто умирал. Грудь мужчины — широкая и выпуклая от тренированных мышц, колыхалась неровными волнами. Две страшные раны — возле шеи и около сердца приоткрывались в такт дыхания, точно накрашенные рты проституток из городских подворотен. Но сейчас эти жадные шлюхины рты схаркивали не семя блудливых клиентов, но собственные соки. Срыгивали кровь. Глубинную и настоящую, изливавшуюся иссякающими ручейками и собиравшуюся в липкую, парующую лужу, ядовито-фиолетовую в предрассветных тенях.

Капитан пребывал за границей сознанья, но продолжал бороться, цепляться за хвостик ускользающей жизни. Прикрывая порезы ладонями, не по собственной воле, но на уровне инстинктов, жаждущих продолжения пути, он вел последний бой, более не рассчитывая на лавры победителя.

Охотник нахмурился, поскреб клеймо. Минута, другая и с Марио будет кончено. Сиюсекундное чудо. Лишь оно могло возвратить отлетающую душу.

Неожиданно Скелотто очнулся. Застонал, попытался что-то сказать, но лишь пустил кровавые слюни и вновь занырнул в беспамятство.

— Видел?! — толкнула Охотника Валери, растерла злые слезы. — Видел, что с ним случилось?!

— Это был его выбор, — старик не стал оправдываться. — Я не в праве что-либо запрещать. Не на службе, поди, а он не из моих подчиненных.

— Парень остался бы жив!

— Да, но это был его выбор, — повторил Охотник, поражаясь скучности собственного голоса. — Я всегда уважал выбор мужчин. И мужскую готовность нести за него ответственность.

Валери захлюпала носом. Попыталась вырваться, но старик не дал. Сжал удавкой жилистых рук, давая изливаться соленой боли, но не позволяя наделать глупостей, свойственных пламенной юности.

Подошел Шарманщик, остановился неподалеку. Посмотрел на умирающего, сплюнул. Подбоченился и выставил ногу, принимая позу гордецов и ораторов.

— Шайтан тебя дери, дружище! — бросил он с досадой. — Так и мчишься к Старухе на протухший ужин! Дважды за день позволил себя порубать абы тушу мясную.

Валери зарыдала. Охотник недовольно шикнул, но певец не отреагировал.

— Эх, молодость-молодость! Думает, что бессметна и девять голов имеет, хоть по одной в неделю отрубай. Думает дней у нее впереди, как блох на бродячей псине или песчинок в жаркой пустыне… Вот я уже и стихами заговорил! На твое счастье, юность, дядечка Шарм одолжил кое-что у своего приятеля Гвидо…

Не меняя позы, певец сунул руку в недра одежд и извлек пузырек из прозрачного стекла, за стенками которого лениво перетекала вязкая масса, поблескивавшая старым янтарем и медью.

— Ну ты и жук! — присвистнул Охотник. Не сдержался. Рассмеялся, хлопнул друга по плечу. — Ну ты и пройдоха, Шарм!

— Что происходит? — спросила Валери, не понимая перемены, но переставая плакать.

Охотник захохотал громче. Подхватил девушку, закружил, завертел. Бережно опустил на землю.

— Что случилось, спрашиваешь?! Чудо, раз в столетие происходящее в нужное время и в правильном месте! Шарм, наш самопровозглашенный провидец, спер у Гвидо Сполетти настойку травы Мор!

— Чего настойку?

— Мора настойку, маленькая недоучка! Травки неказистой, но способной дивные дела сотворять!

— Я такой! — приосанился Шарм, поправил шляпу. — Я по чудесам знаток! А уж с этой бодягой — так и вообще — чародей натуральный али волшебник!

Не веря в происходящее, Валери подошла к певцу. Взяла пузырек с эликсиром, постучала ноготком.

— Этот рыбий клей вылечит Марио? — она сморщила носик, вернула пузырек. — Интересно, а откуда у барона такая редкость обнаружилась?

— Мне почем знать? — ответил вопросом Шарманщик, изображая обиду и сжимая флакончик в ладони. — Может для потенции использовал или от этого, запора. На столике ее нашел, прикроватном. Пока мой благородный соратник Гвидо обхаживал. Кулаками по морде. Чего, думаю, добру пропадать? Взял. Да! Вина еще прихватил. Знатное винцо оказалось! «Закатный лик» как-никак! Охотник не даст солгать.

— Хорош болтать, — оборвал тот, вновь собранный и серьезный. — Трепаться после будешь, пойло доставай.

— Пойло?! — Шарм всплеснул руками от возмущения. — Это по-твоему пойло?!

— Кончай, говорю! Прибирается парень, а ты чушь молотишь!

Откуда певец извлек бутылку, не усмотрел никто. Подкинул на ладони, примерился и коротко ударил по днищу, выбивая пробку, но умудряясь не пролить и капли.

— Аромат! — Шарманщик потянул носом, тут же скорчил гримасу. — Жаль дивный амброзий гадостью всякой поганить, но увы… Чего встали, рты разявили? Бокалы несите! Нету? Чтоб вы без Шарма делали только?!

Походная оловянная кружечка перекочевала из-под певческих одежд на худощавую ладонь. Шарм набухал на две трети, добавил пять вязких капель Мора. Перемешал, использую вместо ложечки указательный палец, с поклоном протянул Валери.

— Владейте, барышня! Поите своего недобритого героя.

— Прямо так? — спросила Охотника девушка.

Старик кивнул.

— Лей в горло. Медленно, чтоб не хлебанул. И на раны немного оставь.

— Я боюсь.

— Успокойся, девочка. Мор поможет. Растенье неказистое, однако способно поднять не только бессильный мужской член, но и умирающего воина. А порой и мертвого.

— Про член ты как, слышал или сам пробовал? — не удержался от комментария Шарм.

Охотник не ответил. Следил, как капли падают на пересохшие капитанские губы. Как стекают дальше, глубже. Следил, как замедляется дыхание и останавливается кровь. Как бледность щек сменяет розовое спокойствие.

Вдруг Марио открыл глаза. Улыбнулся всем сразу, узнавая. Попытался что-то сказать, но вместо слов погрузился в сон. Не предсмертный, но исцеляющий.

***

Чуть слышно, точно заговорщики, потрескивали густо-красные угли. Валери и Охотник сидели рядышком, наблюдая за мягкой тягучестью агонии огня. Капитан беспокойно спал, постанывал, иногда вздрагивал. Шарманщик нес дозор. Бродил по берегу, попивая вино и распугивая дремотных цапель.

Стоило поторопиться с отъездом, но Охотник понимал: даже Мору требуется время. Усадить на коня забредшего за край человека дело непростое и небыстрое.

— Как случилось, что я потерял след? — старик тронул девушку за локоть. — Вы переправились через озеро? На лодке, на плоту?

— На лодке, — она по-кошачьи выгнулась, вытянула ноги. — Гризман спрятал в камышах. Как подъехали, легко нашел. Достал, весла приделал. Еще хвастался, какой он предусмотрительный, какой ловкий. Самовлюбленная скотина! Все время себя нахваливал, восхищался… Меня через несколько часов поездки едва не выворачивало…

— Понятно. Почему вас не оказалось на «Карамели»?

— Гризман передумал, — она пожала плечами. — Мы были на середине. Он греб к имению, болтая хуже базарной торговки. О подвигах, делах, покоренных женщинах… Неожиданно заткнулся, зашипел потревоженной росомахой. Вас увидал, на берегу. Я хотела закричать, но он рот мне зажал, тряпку какую-то запихал, вонючую. Лодку развернул и навалился на весла, но правил не к «Карамели», а едва ли не обратно. Метров за сто от вашего лагеря причалили…

— И что?

— А ничего! — неожиданно огрызнулась она. — Высадились мы. Спрятались за кустами. Смотрели, как следы ищете, как к бандитам собираетесь. Едва ушли, он сразу успокоился. Посмеивался все, ручонки потирал. Фантазировал, как в поместье проберетесь, как там вас на кусочки порежут… А после одеяло достал, дорожное и колючее. На траве расстелил и меня на нем разложил...

Старик попытался обнять, но она неожиданно отстранилась.

— Не надо, дядечка Охотник! Ничего у Гризмана не вышло! — Валери встала. Подошла, склонилась над раненным капитаном. Отерла покрытый испариной лоб. — Он не позволил. Увидал меня, барахтающуюся под скотиной с вихрами. Схватил, отбросил… И получил ножом в шею. Кровью едва не захлебнулся, но не отступил. Кинулся! Свалил на землю, руку заломил, вывернул… И второй удар пропустил. Я уже думала, конец ему настал. Но нет! Кривился, стонал, а не отпускал… Ручищами в глотку вихрастого вцепился и давил, давил… Струсил Гризман. Заверещал, точно белка, забился, а после захрипел… Все, думаю. Но нет! Вырвался, курва! Побежал, аж пятки засверкали, шею потирая и про нож забыв. Марио ножичек подобрал… Догнал мерзавца… А после, уже полуживой, ко мне вернулся. Развязал, кляп вытащил, обаятельно улыбнулся… Только тогда без сознания свалился. Дальше сам знаешь.

Охотник кивнул. Глянул на капитана, в очередной раз поражаясь силе Человека. Мощности истинного духа, способного превозмогать невозможное.

— Охотник?

— Да, Валери?

— С ним все будет хорошо, правда?

— Уверен. Такого парня не просто вычеркнуть из списков живых. Дух у него есть, природу которого я не понимаю, но силу которого признаю.

Подошел Шарманщик, пьяный и смурной.

— Хорош прохлаждаться, — буркнул недобро, пнул крупную гальку. — Люди Гвидо обнаружили хозяина.

Подтверждая слова певца, со стороны «Карамели» раздался вопль, переполненный отчаяньем и болью.

— Петушков отыскали, — откомментировал Шарм. — Сейчас песни начнутся. Серенады. Как Марио?

— Херово, но жить будет. Надеюсь долго.

— Поддерживаю. Пора, брат.

— Согласен, — Охотник поднялся. — Буди своего героя, девочка. Засиделись мы, а и впрямь пора.

***

Уходили споро, благо отдохнувшие животные шли бойкой рысью, а взбодренный порцией Мора капитан держался молодцом. Охотник тревожился из-за погони, но переживал понапрасну. Лишенные руководства люди Сполетти повременили с преследованием, полностью отдавшись вдумчивым расспросам проститутов. О вдумчивости свидетельствовали крики несчастных, становившиеся глуше и тише с каждым ударом копыт.

«Старики, девчонка, резано-вязанный парень в усах, — думал Охотник, представляя себя и спутников со стороны. — Забавно же выглядит эдакая компашка! Смешно и плачевно».

Ехали в молчанье. То ли сказывались усталость и бессонная ночь. То ли просто накатила апатия, всенепременно бредущая за подвигами, но последующие часы, растянутые по гонтскому бездорожью, обошлись без приключений. Даже Охотник — образчик недоверчивости и многократно обсмеянный перестраховщик, по прошествии скучных часов ослабил бдительность, позволяя отдых перетружденному организму.

Ослабил, но не расслабился. Трепаный жизнью, битый и не единожды преданный странник... Он, завернутый в плащ-хамелеон и гипертрофированную паранойю, не доверял здешним землям.

Гонтский край — юго-восточная часть Столичного округа, но пасторальные натюрморты этих мест немногим отличались от пейзажей Центральной Империи, будь то Элкстрим, Ливаро, Улар или Старполье, и не важно, велась ли речь о Старполье Нижнем или Верхнем.

Все здесь казалось знакомо, многократно обсмотрено, пройдено, прожито… Безбрежная и разногорбая лесостепь, падающая за края горизонта прямиком в объятья скупого солнца. Неряшливые рощицы и зеленокудрые гати, озера разной формации, величины и степени рыбообилия… Деревеньки, хуторки, одинокие виллы аристократов, мельницы и грязные городки, утопающие в пыли и неприбранных экскрементах. Все как всегда и везде. Лишь многочисленные крепости, разнящиеся по архитектуре, но сработанные с идентичной примитивностью форм, напоминали путникам о вкладе гонтской земли в суровое дело конструирования Империи. И не важно, что большая их часть обреталась сейчас в поросших лишайниками и мхами руинах, искалеченных и обезображенных, точно наказанные небесами прокаженные. Это собрание каменных калек помнило иные времена.

Гонт стал третьим регионом, столетия назад перешедшим под руку властителям Гардана, в те далекие годы носившим титул великих князей. Перешел добровольно, без человеческого кровопускания, путем династического брака Людовико II Корво, оставшего в памяти людей Великолепным, и Анны Бигонтской прозываемой Простушкой. Невзирая на насмешливое прозвище Анна , женщина неглупая, амбициозная и в полной мере разделяющая экспансионистские наклонности супруга, не раздумывая отдала отчие земли на откуп голодным до побед гарданским генералам.

Так Гонт превратился в плацдарм вторжения, отыгрывая роль люльки-колыбели для подрастающих армий Гардана. Обернулся каменной запрудой, из открывшихся шлюзов которой хлынула стальная волна под знаменами с повергающим ящера копьеносцем. Потекла, в звуках труб, литавр и непристойной брани, поглощая и покоряя нерасторопных соседей с юга, самонадеянных жителей востока и суровых, но тугодумных северян. Прошлась, точно наточенный плуг в мозолистых руках трудолюбца, разрывая плоть нераспаханной нивы, засевая ее смертью и болью, лишая свободы и идентичности. Превращая некогда вольные племена и страны в округа неумолимого Гардана, становящегося Империей.

Многие годы прошли с той поры. Смешались законы и языки, породнились народы, обряды и верования. Для ныне живущих Империя существовала всегда. И только нудные историки помнили правду. Да еще — потрескавшееся ожерелье пограничных крепостей, содержание которых давно потеряло актуальность, что валялось на границах Гонта памятником позабытых лет, изломанным и грустным.

Охотник вздохнул. Край героев и смельчаков, что стал обиталищем игр и увеселенья. Дарованные привилегии развратили потомков героев, надевших кабатчицкие передники и яркие фраки содержателей карточных домов. Кто-то назвал бы данные обстоятельства закономерным итогом изнурительной войны и оказался бы прав. Кто-то, но только не Охотник, чувствовавший в подобном преображении скрытую угрозу.

«Или я просто озлобленный осел, так часто фигурирующий в тирадах Шарма?!» — поймал себя на мысли старик.

Сплюнул. Поскреб клеймо и отмахнулся от пустых переживаний.

***

К обеду следующего дня спутники добрались до Имперского тракта. Здесь, на сопряжении дорожных артерий произошло расставание.

— Поедешь с нами? — спросил капитана Охотник, заранее зная ответ.

— Нет уж, увольте, — помотал головой Скелотто, сморщился от боли, поправил окровавленные повязки. — Было весело, спору нет, но в последнее время я склонен с пониманием относиться к любителям мягких кресел и пушистого пледа. А почитателей сдобренного корицей вина и вовсе признаю мудрецами.

— Поддерживаю! — хмыкнул Шарм. — К этой братии надобно уважительно относиться, преисполняясь почтением.

— Понятно, — Охотник протянул руку. — Прощай, Марио. И прости.

— За что, любопытно?

— По недомыслию я подозревал в тебе агента Сыска, — не стал лукавить старик. — Так что извиняйте. Навык теряю. Наверное.

— Извинения принимаются, — капитан Скелотто неожиданно улыбнулся. — Боюсь показаться неоригинальным, но счастлив, что дрался вместе с вами, сударь Охотник. И с вами, мастер Шарманщик. До конца дней буду помнить наше знакомство. Внукам расскажу, с кем довелось разделить путешествие и славную битву. Шрамы стану с гордостью демонстрировать, хвастаться…

— Полно, парень. Завязывай с этим пафосным барахлом, а от легендарности проку…

— Не скажите.

— Брось, говорю. Пустое.

Повторно обменялись рукопожатиями. Шарм хлопнул Марио по плечу, отчего усатый приглушенно охнул. Валери обняла, чмокнула в щеку, тут же поцеловала в губы. Капитан улыбнулся счастливо, моментом позабыв про боль и раны. Развернул вороного, пришпорил.

— Марио! — позвал Охотник, когда тот почти скрылся за поворотом.

— Да? — раздалось приглушенное.

— Ты молодец! — старик поднял вверх указательный палец. — Империя не безнадежна, когда способна рожать таких мужчин!

Слов Скелотто не разобрал. Догадался об оказанной почести, с поклоном принял похвалу. Свистнул, гикнул и сорвался в галоп, растворяясь в облачках рыжеватой пыли.

Глава 9

В Гонт въехали утром под скрип петель, перекличку пичуг и перебранку подвыпивших картежников, засидевшихся за зелеными столами и пытавшихся отыскать друг дружку в рванье рассветного тумана.

«Добро пожаловать, — скривился Охотник, слушая винное хамство. — Милости просим в мир поверженных идеалов».

Заспанный страж-воротник, зевая и почесывая объемный живот, принял въездной налог. Документов не требовал и расспросами не доставал. Бальзам удвоенной платы усмирял хворь любопытства. Воротник оказался примерным пациентом, профессионально отводя глаза от подозрительной троицы, прибывшей в запахах крови, пота и нестиранного белья.

Охотник поморщился, поскреб клеймо. Слепота служаки не выпадала за рамки гонтской повседневности. Законы и предписания, худо-бедно исполняемые в большей части Империи, в реалиях Гонта претерпевали небывалые метаморфозы, перерождаясь из фундаментальной основы государственности в досадную помеху для любителей запретных вольностей и невзнузданных страстей. Пузатый страж мог быть праведником, втихомолку поклоняющимся уставу, но беспрекословно соблюдал правила игры. И в том состояла суть Гонта.

Этот город, точно гниющая туша грязнолапых мух, привлекал проходимцев, мерзавцев и негодяев разнообразных мастей, должностей и сословий, стекающихся сюда со всех околотков необъятной Империи. Приезжающих на лошадях, возках или дилижансах, приходящих пешком, а порой и приползающих к гонтскому порогу в надежде утихомирить треплющих душу демонов порока. И не важно, желал ли гость азарта, фортуны худой мошне или дурмана для сознания, помышлял ли о беспричинном насилии, неумеренном алкоголе или изощренных плотских забавах. Гонт удовлетворял любые наклонности. Отдавался всецело, полностью и даже немного более.

Он становился своим для всякого: громадным игорным домом или притоном с розовой пылью, кабаком, борделем или противочеловечной бойцовой ямой. Он был разным. Развращенным легкими деньгами, воспетым менестрелями, восхваляемым преступниками и куртизанками. В своей притягательной беспечности, в тисках узаконенного беззакония и аморальности… Он жил в них столетиями. Купался, точно разжиревший боров в сточной канаве, балдея от облепившей запаршивевшие телеса жирной грязи. И звал других разделить эту отвратную ванну!

Старик вновь почесал клеймо. Он ненавидел этот город и не переставал поражаться безумному решению Людовико Великолепного, даровавшего Гонту табуированные вольности. Или переживал из-за собственного слабоумия, не в состоянии проникнуться мудростью почившего владыки, сотворившего сей гадский заповедник, где всякий мог безнаказанно выплеснуть внутреннюю мерзость дабы вернуться в мир людей обновленным и похожим на новорожденного олененка?

Подобные вопросы посещали Охотника неоднократно, но старик с упрямством мула отгонял их прочь. В системе его ценностных координат столь грубое и примитивное решение выглядело страшно и пошло. Из гадости не творится свет, а из дерьма не делают конфеты. Посему Охотник, еще десятилетия назад, поддержал инициативу малой группы столичных дворян, чьей целью выступала изоляция Гонта с последующим тотальным его разрушением. Стремления активистов не увенчались успехом, и город порока благополучно продолжал загнивать. И заражать своей гнилью близоруких людей, поддавшихся на сладость обмана вседозволенности…

***

Цокали сбитые подковы, дробили по стенам домов, по зашторенным окнам, решеткам и ставням. Улицы были пустынны. Гонт, подобно избалованному отпрыску богатея, просыпался значительно позже прочих трудолюбивых городов Империи.

За это Охотник тоже его ненавидел. Все здесь — люди, здания, улицы казались старику фальшивыми. Даже воздух представлялся смесью алчности и греха с терпкими нотками насилия и разврата. В разных композициях и пропорциях, но Гонт всецело, от стонущих под тяжестью стен фундаментов до печных труб со струйками тающего в лазури сероватого дыма, насквозь пропитался этими запахами.

Охотник поморщился. Он не питал иллюзий в отношении собственной праведности, объективно оценивая вехи солдатского пути, но Гонт переступал черту дозволенного. Даже редкие стычки с бандитами Арабая, доставлявшими позабытую радость, но обрывавшими жизненные нити, в местной клоаке оборачивались назойливым клопом, оставленным нерадивым хозяином на подушке невзыскательного гостя. Уж слишком часто происходили они, превращаясь из опасного приключения в жестокую злободневность.

Вот и сейчас, не успели путники отъехать от сторожки и на сотню метров, как от некрашеной стены, принадлежавшей складу, псарне или сараю, отделилась темная фигура. Лицо фигуры укрывалось за плотным шарфом, густо-синим когда-то, но глубинно-черным ныне. Безликая фигура встала прямо перед ними, перегораживая узкую улочку и выставляя руку с явным намереньем завладеть вниманием всадников. Или их кошельками.

— Неужели так быстро! — хмыкнул Шарм. — Вроде не похожи на толстосумов, а прям с порога ограбить хотят!

Певец по-молодецки соскочил на землю. Он более не улыбался. С угрожающим видом потянулся к мечу, со времени посещения «Карамели» перекочевавшему из багажных недр на потрепанную веревку, заменявшую ремень.

— Как ограбить? — распахнула глазищи Валери. — За что ограбить?

— За деньги! — хохотнул Шарманщик. — Любят их здесь. Поклоняются, что творцовые служаки могучему своему господину.

Охотник последовал примеру Шарма, соскользнул с седла на потертые булыжники мостовой. Поудобнее перехватил посох, вертанул для острастки. Потревоженный воздух чавкнул глухо и предостерегающе.

— Эй-эй, судари!— замахал руками мужчина, стаскивая с лица шарф. — Вы неверно оценили ситуацию, я с миром! С посланием к уважаемым… От общего знакомого, Эдварда.

— Не знаем никаких Эдвардов, — буркнул Шарм, наконец-то вытянул меч из ножен. — А знали бы, так от него самолично и послушали. К чужим пересказкам прибегать не стали бы. Не болваны, поди.

— Это почему? — спросила Валери.

— Почему не болваны? — хмыкнул певец. — Простите, но такими уж уродились, и это не от слова уроды.

— Нет, я о пересказах.

— Соврут, — Шарм казался самой серьезностью. — Наболтают с три коробки, обдурят, а после еще и виновными выставят, должниками объявят.

— Успокойся, брат, — Охотник оперся на посох, миг назад готовый проломить череп незнакомцу. — Может все же стоит послушать? Ведь не болваны же мы, сам утверждаешь.

— Тебе виднее, — неохотно согласился певец, поманил посыльного, с открытым от испуга ртом слушающего разговор. — Чего стоишь, сопли на мизинец наматываешь? Выкладывай послания и проваливай, пока пинка под зад не получил.

— Эй-эй, уважаемые, так дело не сладится, — опасливо, но решительно возразил мужчина, отшагнул, едва не запнулся. — Наш общий знакомый обещал, что донесение принесет мне немалый барыш. А пока лишь расстройство да нервы. И угрозы… бездоказательные.

— Безосновательные, баранья твоя башка! — голос Шарманщика был далек от привычного шутовства. — Предлагаю свернуть ему шею. Как считаешь, брат?

— Погоди, — Охотник залез в дорожный мешок, нащупал кошель. — Мы ведь за справедливость, а согласно ее принципам всякая работа должна приносить капитал. Ведь не для удовольствия же она совершается?

— Полностью согласен с уважаемым! — закивал, заулыбался незнакомец. — Драгоценны слова ваши, истые самородки, жемчуга!

— Молчи уж, самородочник! — Охотник швырнул под ноги тяжелую монету. — Достаточно?

— Вполне, — ответил мужчина, проворно подобрал золото.

— Надеюсь, информация стоящая. Или я буду вынужден рассмотреть предложение товарища. По свертыванию шеи некоего барана.

Владелец шарфа шумно сглотнул.

— Наш общий знакомый передает вам нижайший поклон и пожелание скорейшей встречи с давно потерянным другом, — затараторил он, опасливо поглядывая на Шарманщика, ногтем проверяющего остроту клинка. — Долгожданная встреча состоится на улице Желтой хризантемы, в доме под номером тридцать четыре.

— Что-нибудь еще Эдвард упоминал?

— Нет, — замялся гонец. — Лишь рекомендации поторапливаться, но ко мне они относились или к сообщению, я не ведаю.

— И этот бред мы оплатили золотом?! — возмутился певец. — Может споешь в довесок или хоть спляшешь? За такую-то деньгу вполне бы сподобился!

— Остынь, дружище, — хлопнул его по плечу Охотник. — Хорош комедианствовать. Видишь, парень сейчас в штаны напустит, оконфузится.

Он исподлобья глянул на посланца. Вновь погрузился в кошель, выудил и добавил к брошенному золотому пару желтобрюхих родственников.

— Премного благодарен, — раболепски склонился гонец, вернул шарф на место. — Я пошел?

— Иди. О встрече забудь.

— Не знаю о чем вы, сударь. В жизни не знавался с подобными... юмористами.

Мужчина развернулся и бодрым шагом скрылся в ближайшем проулке.

— Ловкачи! — улыбнулся певец, оставляя напускную строгость. — Из воздуха деньги делают! Представляешь, брат, если бы и мне за болтовню платили?

— Ты б слушателей без портков оставил, в расстройстве и банкротстве, — поддержал Охотник, затянул ремешок на горле дорожного мешка. — Поехали. Время.

— Стократно извиняюсь, но вынуждена спросить, — голос Валери звучал удивленно, взгляд прыгал по лицам стариков. — Что за водевиль вы сейчас разыграли? Я ни слова не поняла!

Охотник насупился, промолчал. Шарм подмигнул бывшей бандитке, единым движением уложил меч в ножны.

— Это значит, девочка, что направляем мы копытца четвероногих друзей на улицу с дурацким цветочным названием.

— И где нам ее искать?

— Известное дело! — певец откровенно издевался. — В местности, где всякие дурные гонтские улицы обитают.

— Просветите, милостивый государь, — съязвила Валери, уловив издевку. — Будьте так несказанно разлюбезны!

— Любезничаю и просвещаю, хоть всяк, даже болван с открученной бараньей башкой, знает, — Шарм забавно подбоченился. — В Скотской яме, конечно.

— Где-где?

— В одном гиблом месте, куда хорошеньким девушкам соваться не рекомендуется, — ответил за певца Охотник. — Впрочем, крепким мужчинам там тоже не безопасно. Даже вооруженным и не одиноким.

— А мы- то туда зачем пойдем? — она никак не унималась. — И кто вообще этот друг, ради которого вы готовы сунуть нос в банку с пауками?!

— Резонное замечание! — улыбнулся Шарм. — Брат, ты уверен в правдивости пересказов эдвардова засланца?

— Абсолютно, — раздраженно бросил Охотник, устав от ненужных расспросов. — Курильщику нет смысла обманывать. Яма опасное место, но реши Эдвард нам навредить, мы бы давно пировали у Обделенной.

Валери поежилась.

— Можно спросить…

— Нет! — отрезал Охотник. — Ты о давно потерянном друге?

Бывшая бандитка смущенно кивнула.

— Скоро узнаешь, — старик почесал клеймо. — Не думай, что знакомство с ним доставит тебе удовольствие.

***

Северо-западные районы Гонта, начинавшиеся от Дверей короля — старейших городских ворот, перетекавшие в Ярмарку роз, продолжавшиеся в Клеверном парке и оканчивавшиеся на границе Трехтузовой площади, официально именовались «Цветочными». Правда официоз оставался лишь на бумаге, испачканной чернильными каракулями чиновников-крючкотворцев. В лексиконе граждан да и гостей города Цветочные районы фигурировали не иначе как Скотская яма.

По правде сказать, Гонт, невзирая на глубинные убеждения Охотника, не был до конца безнадежен. В тенетах порока и разврата, в лабиринтах игрищ и зверств скрывались вполне безобидные места, немногим отличавшиеся от жилых кварталов Арабая, Элкстрима, Ирма или столичного Гардана. На этих территориях обитали граждане Гонта, не всегда причастные к его темной стороне, но вынужденные ежедневно соприкасаться с разнообразием ее безобразий. Здесь они спали и готовили пищу, здесь же работали и отдыхали, влюблялись, женились, обзаводились детьми, старели и отправлялись на встречу с Обделенной. Все как везде и всегда.

Под забавы и запреты гонтскими властями, а прежде — приснопамятным указом Людовико Великолепного выделялись три области-резервации: Бриллиантовый стан — для больших чинов, аристократии, высшего офицерства и хозяев внушительных капиталов, готовых спускать состояния на скачках, оперно-танцевальных представлениях театров-кордебалетов или за просмотром кулачных бойцов-чемпионов, выбивавших друг из дружки дурь вперемежку с зубами и стонами. Яшмовый берег был проще во всех проявлениях и смыслах — для среднего класса и многообразия людей, стремящегося попасть в эту размытую категорию, не столь взыскательную нежели власть предержащие, жадную до сладких вин и фартовой колоды, резвых борзых и крепкой женской груди.

Но два первых района, по причине дороговизны и избирательности владельцев расположенных на их землях заведений, были лишь малой частью единой резервации. Подавляющее большинство гостей-искателей едва ли не с порога попадало в объятия Скотской ямы. Многие из них более никогда ее не покидали, перемолотые дикими жерновами гипертрофированного греха.

По сути происходящего Скотская яма немногим отличалась от Стана или Берега. Однако формы происходящих в ее границах развлечений заставили бы вздрогнуть и записного смельчака.

Пили до беспамятства, дрались до смерти, играли, насиловали, убивали и убивались на пределе отрицательных возможностей, позабыв про стыд и потеряв человеческое обличье.

На землях Скотской ямы не существовало законов и правил, кроме права сильного, права хитрого и изворотливого. Права золота и стали, правила гнева и бешеной злости. Правило отсутствия правил. Грань, за которой праздник оборачивается ужасом, стерлась давным давно. Скотскую яму не посещали Лунная и Солнечная стража, не проверяли столичные комиссии и губернские чиновники. Даже сборщики налогов,эти беспринципные стервятники на государственной службе, обходили ее стороной. Она существовала сама в себе, точно вырванная, выпавшая из огромного тела Гонта, похожая на набухший фурункул, временами плещущий тошнотворным гноем.

История Скотской ямы уходила корнями в прошлое, едва ли не к моменту самого основания Гонта. На месте ее трущоб некогда располагался огромный лагерь для военнопленных, сгоняемых сюда с покоренных Гарданом земель, ставших впоследствии Ливаро, Элком, Лорией и Старпольем — Верхним и Нижним. Толпы заключенных, — израненных, грязных, униженных солдат и гражданских, некогда свободных жителей независимых государств, оказались в кольце из гарданских пик и наскоро сколоченного частокола, призванного предотвращать побеги. И были предоставлены сами себе. Выжили немногие, но те счастливцы потеряли свои души.

Ситуация не менялась веками, но каждый новый губернатор, принимающий бразды гонтского правления, с пеной у рта поносил напортачившего предшественника и клялся смести с лица города уродливую конструкцию Ямы. Всякий губернатор оказывался не в силах исполнить обещанное.

Именно Яма была той квинтэссенцией мерзости, столь ненавидимой Охотником, да и всяким человеком, имеющим маломальское представление о морали, чести и порядочности.

Старик вздохнул. Ранее, едва ли не с вечера встречи с курильщиком Эдвардом он планировал и прогнозировал, представлял детали предстоящего похода. Результатом размышлений стал неутешительный вывод: Игрок, в силу энергичности натуры, врожденной жестокости и непреодолимой вредности, выберет в качестве места проживания одну из ямных хибар. Охотник надеялся, что годы изменят старинного собрата, и ему не придется посещать ее испоганенные улицы. Однако, ошибся.

***

Некоторое время спустя, проехав добрую половину города, четырежды заплутав и дважды уточняя дорогу у ранних прохожих, чего с Охотником сроду не случалось, они прибыли к Арке тысячи слез.

Арка, представлявшая фантазийную конструкцию из палок, камня, яичного раствора, глины и металлических прутов разной длины и степени искривленности,выступала в роли южных врат Ямы, наряду с Тропой повешенного, Галереей шлюх и Черным тоннелем, существование которого являлось одной из гонтских легенд.

Перед Аркой стояла неказистая, похожая на сортир будка ,около которой разместился патруль Лунной стражи. Близилось время пересменка, и утомленные солдаты с ленцой, зевая и натирая опухшие глаза, проигнорировали всадников. Только худощавый капрал с жутко переломанным носом небрежно ткнул в сторону пришпиленного к деревянному стенду, выцветшего и замызганного плаката, украшенного бурыми пятнами старой крови и свежим плевком.

«Гражданин Империи! — гласили поплывшие от дождя буквы. — Ты стоишь у дверей Цветочного район. Ты входишь сюда на свой страх и риск. Будь осторожен! Обратного пути нет! Во всем, что может с тобой произойти, ты виноват самолично. Его сиятельство губернатор Гонта, граф Картолей Кац».

Словосочетание «Цветочный район» было перечеркнуто и заменено на кривое «Скотская яма» c двумя орфографическими ошибками. На плакате красовался строгий офицер с шикарными бакенбардами, взмахом пудового кулака приветствующий гостей.

— Лет тридцать назад здесь я шлялся, — хмыкнул Шарм, поправил шляпу. — Тридцать лет, а ничегошеньки не изменилось. Вот уж стабильность так стабильность! Как в подземном хранилище Тринарских банков, что в Святой области золото стерегут. Тех самых, куда монеты положил на депозит и спи спокойно, посапывай, процентики подсчитывай. Будь уверен, что и за столетие ничего с деньгой не приключится. Знаешь ведь, брат?

Охотник не ответил. Дал шпор, направляя кобылу прямиком на толпящихся у прохода служителей порядка. Спутники — сперва Валери, а следом Шарманщик двинули за головным. Сонные стражники не препятствовали. Молча посторонились, пропустили верховых. Лишь кривоносый капрал хотел было что-то сказать, но тут же смутился, проглотил повисшее на языке предостережение или совет. Плюнул в сердцах и принялся выговаривать измятому усачу за неподобающий внешний облик. Усач сонно отнекивался. Остальные стражи безучастно скучали.

Охотник оглянулся на несчастных солдат, скорбно усмехнулся. Скотская яма, этот гнилой, болючий зуб в клыкастой челюсти Гонта, создавал проблемы каждому. Честным гражданам, приезжим, администрации и блюстителям правопорядка, вынужденным круглосуточно торчать на пропускных пунктах, дабы оградить город от касаний отвратных щупалец.

Казалось бы, чего проще — введи войска, пару пехотных полков Северной или Центральной армии, вырежи головорезов и вычисти провонявший хлев. Однако закон, с легкой руки Людовико Великолепного легализующий права гонтской резервации, никто не удосужился отменить. Вереница Императоров, восходивших на трон, правивших и удалявшихся в архивы истории, с большой неохотой аннулировали эдикты предшественников. Опасались, наверное, не случится ли подобного с их собственными законотворческими чудесами?

Шли годы, а ситуация, невзирая на кипу официальных обращений и личные просьбы гонтских руководителей, оставалась неизменна, застыв в капле янтаря неудачно приземлившейся стрекозой.

Решение проблемы пятьдесят три года назад отыскал Деметрио Альбертини — первый советник тогдашнего гонтского губернатора герцога Джанфранко Фалля. Не нарушая высочайший указ, но опираясь на конституционное право издавать провинциальные уложения, хитроумный Альбертини в кратчайший срок составил акт об изоляции. Гонтские власти, уставшие от набегов ямного сброда и потерявшие надежду на монаршую милость, с энтузиазмом ухватились за идею. И единогласно, что случалось далеко не всегда, легитимировали постановление.

С той поры вход на территорию Ямы оказался распахнут пред любителями тянуть удачу за соски и щекотать пятки опасности. Заходи, располагайся, чувствуй себя как дома! Однако выход, на розыски которого вскорости бросалось большинство ямных гостей, к моменту прозрения оказывался наглухо запечатан. Стражи, несшие круглосуточную вахту на рубежах резервации, встречали перепуганных возвращенцев остро отточенной сталью. А уж если обезумевший от пережитого побегушник и вовсе принимался буйствовать — охотно применяли металл по назначению. Без жалости и пощады, не единожды с летальным исходом. За редким исключением гонтские юстициарии трактовали радикализм в пользу законников.

Охотник натянул поводья, объезжая импровизированную баррикаду из перевернутой телеги и битого кирпича.

Безусловно, в запрете покидания Ямы, равно как и в любом запретительном акте, существовали исключения и лазейки. Покинуть резервацию и возвратиться в цивилизованный Гонт, Гонтский край и прочие регионы Империи оказывалось возможно при должных предписаниях, указаниях свыше или по особому случаю, выраженному в подношениях дежурившей охране, личных договоренностях с охранным начальством или бумагах с государственными печатями, поддельных или истинных, заставлявших и охрану, и охранных командиров вытягиваться в струнку перед предъявителем. Существовали еще тайные тропы, одной из которых был мифический Черный тоннель, но реализация данного прожекта требовала не только хладнокровия и мужества, по большей части у ямных гостей отсутствовавших, но и недюжинных профессиональных навыков…

— Игрок, шайтанов родственник! — грязно выругался Шарм, обрывая плавающие мысли Охотника и нисколько не стесняясь покрасневшей Валери. — Не мог отыскать пристанище поприличней?! Что-нибудь эдакое-растакое, с яблоневым садиком, рыбным прудиком и резной беседкой, увитой плющом и сладким виноградиком?!

— Поддерживаю, — в кои-то веки согласился Охотник. — Садики и прудики, даже запущенные и дикие, однозначно привлекательней местного благолепия.

— Я тоже присоединяюсь! — пискнула Валери, непроизвольно вжимаясь в конскую спину. — У нас в Киарске раньше был садик. А вот прудиков не водилось. И винограда…

— Не переживай, — приободрил девушку Шарм. — Доставим тебя домой… Однажды. Наймешь работяг, выкопаешь пруд и виноградник разобьешь… Винодельницей заделаешься, а после, как дело заладится — в гости меня пригласишь на бокальчик розового и крепленого. Или на бочонок, я ведь не мелочный.

— С радостью, дядюшка Шарманщик, — грустно улыбнулась девушка. — Но не растет в Усилии виноград, не приживается. Холодно там, метельно и морозно.

— Да знаю я, — рассмеялся певец. — Ты меня водкой напоишь. Анисовой. Есть ведь в Усилии анисовая?

— Да, — кивнула бывшая бандитка, но тут же умолкла, вытаращила глаза на подозрительную пару, вырулившую из-за угла ближайшей халупы.

Охотник, а следом и остальные невольно придержали коней.

— Эй, новички, откуда и куда? — спросил неприятный субъект, оказавшийся справа, сморкнулся двумя пальцами, отер о засаленную штанину. — Помощь нужна? Алкоголь? Розовая пыль? Девочка-мальчик? Проводник? Советник?

— Точно, — ответил Охотник, свысока оглядывая мужчин и прикидывая степень опасности. — Такие новенькие, что вот-вот от дряхлости развалимся. В чешую и прах.

— Ага, — подхватил Шарм с хохотом. — Твоих-то советов нам как раз для счастья и не хватало!

— Шутники? — сплюнул второй субъект. — На представление спешите или по рылу давно не прилетало?

— Еще какие! — певец улыбался во весь рот. — Как начнем юморить — со смеху обделаешься, ляжки обтирать замучаешься!

— Ты чо такой смелый, старче?! — прогундосил субъект, но неожиданно указал на Валери. — Может подружку свою одолжите? Во временное пользование? Плачу двойную!

— Друг мой, — промурлыкал Шарманщик, дотронулся до оголовка меча. — Я тебе сам заплачу, хоть двойную хоть десятерную. Сию же минуту, прямо в пузо, вот этой вот металлической палкой требуху пощекочу, лишь бы харю твою зачуханную во век не наблюдать. Усек тонкий намек?

Субъект пробормотал под нос ругательство, двинулся было в их сторону… Однако напарник, не менее неприятный, но по видимости опытный и тертый, придержал. Шепнул что-то на ухо, активно жестикулируя. Инициатор предложения зло и недоуменно зыркнул на верховых, но агрессивных попыток более не предпринимал. Отвернулся, спустил штаны и принялся демонстративно мочиться на стену.

Охотник перевел лошадь на противоположную сторону улицы. Спутники не отставали. Провожаемые колкими взглядами субъектов, продолжили путь.

— Мне страшно, дядюшка Охотник, — чуть слышно прошелестела Валери, поравнявшись. — Может вернемся? Пока далеко не забрались? Может, ну его, вашего знакомца? По другому с ним свяжемся?

— Не обращай внимание, — старик улыбнулся, хотя вышло плохо. — Наш вояж по сим прекрасным местам не затянется. Поверь.

— Надеюсь, — обреченно вздохнула Валери, втягивая голову в плечи.

— Да ладно тебе! — влез Шарманщик. — Сейчас- то оно может и страшно, и мерзко порядочно… Зато после, в Киарке своем, хвастаться станешь перед подружайками, что в натуральной Яме была, в Гонте. Да не просто была-проезжала, а живой ее покинула и даже нетронутой.

Охотник сурово глянул на трепача, но певец не отреагировал. Отвернулся самым наглым образом и принялся насвистывать фривольный мотивчик.

— Того и гляди кобзу стащит с плеч, тренькать начнет, музицировать! — попытался пошутить Охотник.

Валери вяло улыбнулась, настороженная, похожая на испуганного бельчонка, озиравшегося по сторонам в поисках жуткого филина.

Пятью минутами позже случилась новая встреча и разговор, за небольшими изменениями аналогичный диалогу с субъектами. Удивительно, но и на этот раз обошлось без рукоприкладства.

— Долго еще до Хризантемы твоей? — поинтересовался Шарм. — Предчувствие подсказывает, скоро угрозами не отделаемся. Мне-то страх неведом, сам знаешь, но вот раскрасавица наша совсем уж закисла.

— Почти на месте, — Охотник глянул на белую от страха Валери. — Прямо, квартала полтора, дальше площадь, не помню как она там зовется.

— Веди уже, кормчий. Чего-чего, а картографию Ямы мне изучать не очень-то хочется.

Под копытами хлюпала грязь. Стены домов нависали над зигзагами улиц ломаными массивами серо-бурых скал. Их окна — распутно черные, греховные, безысходные, завешенные драными простынями и тюлями, грустно поглядывали на поникших путников. Крупные крысы безбоязненно шныряли под копытами, норовили цапнуть коней за бабки и бока. Противно пищали, дрались за жирные куски, происхождение коих Охотник даже не пытался представить. Мусорные конструкции из объедков, обрывков одежды и древесно-металлической трухи, скрепленные экскрементами, плесенью и грибковой слизью,возвышались по обочинам, переулкам и закуткам феерическими тотемами ямного бытия. Ужасающая вонь, словно больной скунс наделал кучу в брюхе протухшей рыбы, шибала в нос, едва не выбивая из седла.

Валери что есть силы зажимала нос платочком. Физиономия девушки, обретавшая в зеленоватых оттенках, выглядела аллегорией страданья. Шарм смотрелся не лучше, но бодрился, продолжая отсвистывать мелодии, прямо сейчас — марш карбакийской кавалерии.

Яма не была пустынна. Группы мужчин и женщин, разнящиеся количеством и степенью неопрятности, толкались по углам и проулкам, сидели на скамьях и корточках, стояли перед арками и входами. Молчали и болтали, пили, ругались, смеялись и дрались. Подвывали, тявкали собаки. Временами из какофонии звуков доносился истошный детский плач, костлявой лапой сжимающий внутренности Охотника.

Невзирая на ранний час из-за некоторых дверей доносилась музыка, вперемешку со стонами, всхлипами и неестественным, нечеловеческим хохотом. Клацали игральные кости, трещали барабаны рулеток. Звенели золото, медь и серебро. Скотская яма жила. Играла и погибала от игры. Послушная марионетка, в плену разорванного ритма безвременья исполнявшая предписания Императора Людовико Великолепного.

В Скотской яме, в этой человеческой клоаке не было общей идеи и единого руководства. Гонтские губернаторы, в зависимости от степеней решимости или беспринципности, обладали толикой влияния, но не правили. Ограничивались точечными вмешательствами, похожие на хранителей канализационных вод, не позволявших испоганенной влаге пролиться на прочие городские земли.

Яма была предоставлена сама себе. Множество преступников, начиная от психопатов-одиночек с ржавыми кинжалами в подкладах рваных жилетов и заканчивая целыми преступными синдикатами со строгой иерархией, кодексом поведения и собственной армией боевиков, контролировали большинство аспектов ее жизни. Под влияние попадало все: кабаки и притоны, игорные дома и обители любви, сбор мусора и попрошайничество, грабежи и заказные убийства, привоз питьевой воды и поставки продовольствия. И эта борьба — за сладкие куски, источники дохода и лучшее место в жестокой пирамиде ямных жителей, точно следуя традициям первых лагерей для военнопленных, не прекращалась веками.

Охотник вздохнул. Ему не было известно, но Гвидо Сполетти, их недавно почивший знакомец занимал пост председателя одного из крупнейших гонтских синдикатов…

Наконец, насытившись ямными красотами и порядочно провоняв местной амброй, они выехали на площадь, название которой не помнили или не знали. Именно от нее, соседствуя с Тюльпанным переулком и Фикусовым бульваром, начиналась улица Желтой хризантемы — место пребывания их старого соратника Игрока.

Площадь выглядела погано. Возле скамьи с выломанными перекладинами храпел перепачканный пшенной кашей и рвотой мужик без возраста. Около ног пьяницы валялась мертвая крыса величиной с кошку, с вывалившимися кишками и переломанным хребтом. Чуть поодаль, на груде подозрительного тряпья по-собачьи сношались одутловатый парень с клочковатой бородкой и бледная девушка в веснушках и бахроме, едва покинувшая возраст юности. За процессом наблюдало четверо, подбадривавших любовников криками и делившихся советами. Гендерную принадлежность участников четверки Охотник определить не смог.

Валери смутилась, поспешно отвернулась. Помогло мало. На противоположной стороне площади трое громил забивали ногами заморенного бедолагу, походившего на ободранную телячью тушу.

— Вмешаемся? — спокойно предложил певец. — Мы ведь за справедливость?

Охотник покачал головой.

— Хотел бы. Торопимся. Да и Яма не лучшее место для геройств.

Он ударил кобылу пятками, стараясь побыстрей миновать безымянную площадь и избавиться от обсуждения несовершенного милосердия. Валери не отставала.

— Ну что вы, свиньи, за люди?! — не удержался Шарм, крикнул всем разом, кривясь от отвращения. — Где живете там и жрете, срете, деретесь и спариваетесь! Нет бы прибраться, выпить культурно, закусить, а после и титьку пощупать на простынях перед натопленным камином! Или в морду дать-получить, коли другой ласки не надобно. Животные, самые натуральные животины!

Громилы на миг приостановили избиение, недоуменно и зло разглядывая верховых, но поспешно вернулись к экзекуции. Их жертва уже не дышала. Любовники и зрители акта возглас проигнорировали.

Несколько минут ехали в молчании.

— Не замечал за тобой излишнюю брезгливость, — хмыкнул Охотник, хотя и его потряхивало от ямных образов. — Капризный стал. Балованный.

— Кто бы говорил, похрюкивал! — огрызнулся певец. — Ты-то вообще ни хрена не замечаешь. На все тебе плевать ,кроме собственного нутра, в котором ежеминутно колупаешься, надеешься что-нибудь путное отыскать. А дерьмово выходит. Неправильно.

— Завязывай, — Охотник нахмурился, придержал лошадь, переводя взгляд с одного слепого окна на другое. — Дом, вроде, этот. Но баран в шарфе не удосужился обозначить апартаменты.

— Жулик, — ехидно согласился Шарм. — Не удосужился да еще и не обозначил… Натуральный негодяй, малообразованный впридачу. Спросим кого, в двери долбиться станем? Или кричать начнем, Игрока звать по имени? Представь, сколько игроков на зов набежит?!

— Звать глупо, согласен. Может ты у любовничков поспрашиваешь? — не удержавшись съязвил Охотник. — А я тем временем к забулдыге наведаюсь. Тому, что кашу любит до умопомрачения.

— Нет уж. Лучше стучаться, чем со швалью языками чесать. Вот только не придумаю чем приложиться: головой, сапогом или кулаками? Слушай, может таран какой найдем?

— При чем здесь таран? Мы ведь не на приступ собрались. В гости, к товарищу. Хоть и без приглашения.

Они б еще долго продолжали идиотское подначивание, но вмешалась Валери.

— Судари Гвардейцы! — она говорила нарочито громко, заставив стариков умолкнуть. — Пока вы соизволили диспутировать, я узнала нужный адрес.

— Бесплатно? — изумился Шарм. — И без обмана?

— Не уверена, но думаю не соврали.

— Как определила?

— Милая оборванка любезно поведала мне, что наниматель данных комнат такой же старый, как и мои спутники. Я может и не самая умная, но способна предположить, что в здешних местах до преклонного возраста доживают единицы. Либо очень хитрые, либо нечеловечески сильные. Либо… необычные.

Бывшие Гвардейцы переглянулись, одновременно растянулись в улыбках. Крыть было нечем.

Лестница, по которой они поднялись на второй поверх, скрипела при каждом шаге, ежесекундно готовая рухнуть вниз. Благо — обошлось без падения.

Спутники стояли перед дверью. Ничем не примечательной, обшарпанной и ветхой, служащей скорее иллюзией, нежели настоящей защитой. Охотник сделал попытку постучаться, но дверь неожиданно, издав весенне-кошачий скрип, отворилась.

— Сквозняк, наверное, да и кого ему бояться? — прокомментировал Шарм охотниково недоумение. — Хотел бы я познакомиться со смельчаком, вломившимся к нашему Игроку.

— Я видел однажды, — сказал Охотник задумчиво, никак не решаясь перешагнуть порог.

— Какие впечатления?

— Ничего интересного. Трупы как трупы. Чуть сильнее обычного изорванные, малость искромсанные да и только.

Валери непроизвольно поежилась. В бездонной синеве глаз девушки волновался страх.

***

В комнате — темной, сырой, мрачной, не беленной и не крашенной с даты сотворения, воняло кислой капустой, жженой бумагой, плесенью и десятком иных, равнозначно неприятных компонентов. Любитель эстетики Шарм моментально сморщил нос. Валери последовала его примеру.

Охотник запахами пренебрег. Осторожно, переступая кипы выцветших листовок, разорванные книги, бутылочные осколки, остатки пищи и пружинные крысоловки, пробрался к маленькой софе, на которой похрапывал, завернувшись в изношенный плед, белоголовый мужчина неопределенного возраста, худобой напоминавший скелет. Вызывающе острый подбородок и впалые, едва не прилипшие к черепу щеки покрывала густая щетина. Из приоткрытого рта белоголового стекала струйка слюны. Черные от табака зубы даже во сне скалились недобро и вызывающе.

Охотник попытался дотронуться до спящего, но в момент, когда рука приблизилась к костлявому плечу, на запястье сомкнулись тонкие пальцы, оказавшиеся на удивление сильными. Охотник ощутил холодок металла, прикоснувшегося к шее. Он пропустил момент, когда спящий худыш выхватил короткий кинжал. Опасаясь шевельнуться, Охотник усмехнулся. Игрок, а это был именно он, всегда отличался гепардовой быстротой.

Лишь сейчас лежащий размежил веки, взглядом отыскал нежданного гостя. Напоминавшие булавки зрачки бледно-голубых, упрятанных в глубокие впадины глаз, обшарили лицо вошедшего.

— Охотник…, — удивленно протянул он, на миг задержался, отвел кинжал. — Шайтан подери, это и вправду ты.

— Здравствуй, Игрок, — приветствовал белоголового Охотник. — Рад видеть тебя живым, а похоже что и здоровым, хотя место для его поддержания выбрано не подходящее. Но я не один, со мной Шарманщик.

Булавочный взгляд Игрока переместился на стоявшего у двери певца.

— Вот кого я точно не желаю наблюдать так это тебя, морда! Ты не смотри так, не зыркай! Думаешь я забыл ту сладенькую малютку, как там ее звали?! Мириам? Анжелика? Гризелла? Нет, точно Мириам! Думаешь я забыл, как ты отбил ее у меня? Конечно, сладкоголосый соловей, любовные романсы, возвышенное словоблудие, вся эта романтическая туфта! Куда уж нам, простым ребятам-картежникам до вас, творческих дарований!

— Извини, Игрок, — промямлил смущенный напором Шарм. — Я уж и не помню той девочки… Которая Анжелика или Гризелла…

— Мириам, шайтанов тугодум! Так ее звали! — Игрок закашлял, неожиданно расхохотался. — Да ладно, шучу я, шучу! Проходи, козья морда, присаживайся. Не думаю, что вы приперлись ко мне оттого, что сильно заскучали… Издалека ведь топали, из Филярда, поди, Рабато или Адлара? Устали и жрать хотите?

— Из Арабая, — кивнул Шарманщик, плюхнулся на шаткий табурет. — Все ноги я истоптал, Ига. Мозолей натер, волдырей. Исхудал и запаршивел. Еду видел изредка, чаще издали да в чужой пасти… А Охотник- то ничего. Он ведь мощный, как водовоз. Сам знаешь.

— Ага! — рассмеялся Игрок, уселся на кровать слитным, совсем не стариковским движением. — Кто ж не знает знаменитого двуногого рысака?! Кстати, ты почему до сих пор не представил меня своей миленькой спутнице? Хто ты, маленькая? Иди к дядечке, ути-пути!

Он похлопал по ложу рядом с собой, подмигнул побледневшей девушке.

— Приглашение разделить дорогу поступило не от меня, — ответил певец с самым серьезным видом.

— Значит, сама напросилась? За тобой поплелась, сахарной лирики наслушавшись? Да иди же ты сюда, несчастная жертва искусства, не бойся. Дядечка Игрок не кусается. Он тебя обогреет, защитит и того… приголубит!

Валери с надеждой взглянула на Охотника, но старик молчал. Наблюдал и пытался понять, что за человек сидит сейчас пред ним и показательно выкаблучивается.

— Не угадал, — выручил бедняжку Шарм. — Мы позвали. Уговаривали даже, едва упросили. Умучились порядком, аж вспотели.

Игрок недоверчиво прищурился.

— Так чего тогда лепишь, что не приглашал?

— Я и не приглашал, — хмыкнул Шарманщик, хитро подмигнул. — Охотник позвал. Его инициатива.

— Да ладно! — беловолосый рассмеялся. — Неужели и правда ты, Охота? Еще и уговаривал? Выходит, маркиза Першерон все-таки разбудила угасшую страсть! Наконец-то! Я уж думал, вконец ты сбрендил со своей Амели.

— Завязывай, Ига. Не время и не место.

Игрок покрутил головой, прошелся ладонью по разметавшейся серебристой гриве.

— То есть ты развязался, а мне указываешь обратное? Нет уж, любезный друг-начальник, не дождетесь!

Охотник со злостью плюнул на пол. Сел на скособоченный стул, едва под ним не развалившийся, скрестил руки на груди. Шарманщик и Игрок хохотали.

***

— Скажи на милость, Охота, на кой хер мне топать с вами в этот трижды трахнутый Храм? — Игрок подцепил оловянную поллитровку, хлебнул темного пива. — Мне и без путешествий неплохо. Устал я от них, отвык. Позабыл, как грязь сапожищами месить и гадить под кустом, лопухом подтираться. Нынешняя жизнь меня устраивает. Успокаивает даже. Умиротворяет. Правду узнать предлагаешь? Да чхал я на всю правду мира! Клал на нее с прибором!

Одним небрежным движением он смел со стола мусор, объедки и пыль, чудом не зацепив поллитровку. Выдвинул ящик и метнул на освободившуюся столешницу прозрачный пакетик из рыбьего пузыря. Внутри пакетика просматривался светло-розовый, слегка искрящийся кристаллический порошок.

Охотник стиснул челюсти. Знал, что перед ним оказалось. Кристаллы гарпа, «розового порошка» или просто «розовика» при должной обработке становились сильнейшим наркотиком из разряда тяжелых. Весьма тяжелым, учитывая баланс между наслаждением и последствиями приема. Дарующий спокойствие и блаженство «розовик» требовал с почитателей жестокую и болезненную мзду. Охотник не раз встречал страдающих без гарпа наркоманов, готовых за щепотку препарата продать в рабство любимую жену, придушить обожаемую мамочку и распилить на ломтики заботливую тещу. Розовик поедал людские тела, выворачивал наизнанку, калечил, обезображивал, а впридачу выхолащивал души…

Игрок рассыпал порошок по столу. Размял, разровнял с помощью карты — поблекшей дамы червей. Извлек из кармашка костяную трубочку длиной с указательный палец. Продул, простучал и небрежно запихал прямиком в правую ноздрю. Шумно вдохнул. Раз, второй, третий… Резко, с хрустом шейных позвонков запрокинул голову, зажмурился. Посидел так немного, посапывая и пошмыгивая, после чего открыл глаза и с кривым оскалом превосходства глянул на гостей. Булавочные зрачки уменьшились до размера ополовиненной хлебной крошки.

— Давно употребляешь это дерьмо? — сухо спросил Охотник.

— Лет пятнадцать-двадцать, точно не помню, — не стал скрывать Игрок, ловко катая трубочку по пальцам, одновременно почесывая подбородок. — Тебе-то какая печаль…

Он не окончил. Хлипкая дверь пружинно выгнулась и рухнула на грязный пол под напором могучего удара. В комнату, толкаясь и мешая друг другу, ввалились массивные бородачи в нечищеных сапогах и кожаных тужурках. Волосатые руки головного сжимали взведенный арбалет.

— Привет от Гвидо Сполетти! — прорычал бородач, почему-то сверкая глазами на Игрока.

«Как они нас выследили?! — Охотник вскочил со стула — Я и впрямь разучился заметать следы?!»

Щелкнула тетива. Сорвался, ввинтился в комнатную вонь толстый бельт с зазубринами… Помчался прямиком в Игрока! Охотник уже видел, как стрела пронзает его непутевого брата. Почти видел, как брызжет кровь… Почти видел, но…

Белоголовый уклонился одним небрежным движением. Он был быстр. Очень быстр и с годами навыков не растерял. В правой руке Игрока из ниоткуда возник стальной шарик величиной с ранетку. Худая рука качнулась... Шар, точно камень пращника, полетел к дверям, впечатался в лоб арбалетчика. Захрустели, брызнули окровавленные осколки кости. Озлобленный крик боли взвился к паутинному потолку, оборвался на пике… Бородач свалился под ноги коллегам, дернулся и затих.

Игрок перемахнул стол одним молниеносным прыжком, вновь умудрившись не зацепить поллитровку. В левой руке белоголового уже покачивался его излюбленный кинжал. Правая продолжала накручивать трубочку.

— Давай! — заревел он басовито. — Ко мне, шайтановы сучки!

Изумленная пятерка бородачей с суеверным ужасом попятилась к двери.

— Куда?! Я ведь только завожусь! Давай-налетай!!!

Охотник и Шарм, сцапавший в объятия перепуганную Валери, гранитными изваяниями наблюдали, но не вмешивались.

Движения Игрока — едва различимые, обманчиво тягучие, размытые, выверенные до миллиметра, напоминали пляску кобры в галерее факельных теней. Кинжал скакал по пальцам, похожий на отросток уродливой кисти, смазанный кровью и столярным клеем.

В колено, горло, в пах…

Второй арбалетчик попытался выстрелить… Стальная молния ударила снизу наискось, перерубила шейную аорту. Бородач рухнул безмолвно, поливая красным стены, пол и труп волосорукого предводителя. Игрок развернулся волчком, упал-присел, раскинул ноги в полушпагате, а затем, изогнувшись беспозвоночным червем, подпрыгнул и распорол третьего бандита от пупа до грудины. Разваленный живот жутко чавкнул, исторгая склизкие потроха и угловато-бордовый булыжник. Охотник понял, что это печень. Четвертый бородач, снаряженный маленьким топориком, попытался врезать Игроку по загривку… Его правый глаз лопнул, пробитый костяной трубочкой. Бородач заверещал, зажал ладонями страшную дырку… Отросток-кинжал клюнул во второй глаз, оборвал вопли.

Последний из нападавших, младший, если судить по скудости бородки, выронил оружие и подвывая от ужаса бросился из комнаты. Игрок нарочито неторопливо последовал за жертвой на площадку, небрежно метнул кинжал. Стон несчастного подтвердил попадание.

По подсчетам Охотника отрепетированный танец смерти, напоминавший показательную порку школяров, занял неполные три минуты.

— Дела, — выдохнул Шарм, все еще не отпуская дрожащую Валери. — Слух меня не подводит? Про Гвидо кричали, который Сполетти? Он-то каким боком сюда прицепился?!

Охотник не ответил, рассматривая кошмарный натюрморт спрыснутых кровью тел в антураже мусорных декораций. Вошел Игрок, нежно обтирая стального любимца позаимствованным у юного бородача платочком. Булавочные глазки смотрели с печальной кротостью, словно хозяин глаз не оборвал шесть жизней-ниток, а цельную ночь раздавал поклоны в часовне Творца.

— Так на чем мы остановились, господа Эмператорские Гвардейцы? — тон Игрока оставался неизменно груб. — Вернее, бывшие Гвардейцы?

— Поедешь с нами? — устало повторил Охотник.

— Зачем?

— Ты ведь не хуже меня понимаешь, что рано или поздно ребятки тебя достанут?

Шарманщик кашлянул, привлекая внимание.

— Может просветите незнайку. Кто это вообще такой, Гвидо Сполетти?

Вопрос прозвучал самой невинностью, словно не певец намедни одаривал по морде главаря гонтских бандитов.

Игрок глянул на него с прищуром, почесал разом щеку и подбородок.

— Одна жирная порось, возомнившая, что именно он держит шишку в Яме. Думает, типа, самый большой, важный. Дома у него здесь игорные, кабаки, шлюхи. Народу тьма тьмущая! В других районах Гонта тоже делишки ведутся. Да и не только в Гонте. Много у него интересов, у жадины. Так вот, эта жирная сволочь, эта толстомясая мразь решила, будто бы я нечестно обкатал одно из его гавеных заведений. Представляешь, Охотник, я и нечестная игра! Уму непостижимо, что мразота брешет! Да и немного я у них и оттяпал! Жалкие пять тыщь золотых империальчиков с портретом дедушки нашего Людовико Старого, который Эмператором был, ежели запамятовали.

Шарманщик присвистнул. За пять тысяч империалов приобретались добротные поместья где-нибудь в плодородной Курабии или Нижнем Старполье. Да и то если вовсе не торговаться с владельцем.

— Ты ведь понимаешь, что однажды тебя подловят и прибьют? — повторил вопрос Охотник, цепко всматриваясь в булавочные глаза. В отличии от певца, сумма выигрыша не произвела на него впечатление. Заинтересовало другое. Было похоже, что жизненные коллизии бандита Сполетти оказались неизвестны бородачам и Игроку. Просвещать брата Охотник до времени не собирался. Планировал придержать в рукаве, как опытный шулер козырную карту.

— Замучаются! — заявил Игрок хвастливо. — Видал, как я разделал молодчиков? Трам, бам, бах и готово! Спорим, у тебя бы так не получилось? Вот только ума не приложу, что делать с падалью… А вообще-то хер на нее! Квартирку давно пора поменять, эта малость устала. Да и вонь надоела, а в Яме от нее никуда не скроешься.

— Есть на примете местечко? — поинтересовался Шарм, одновременно инспектируя ближайшие пивные бутылки на предмет наполненности. Кислая физиономия певца говорила об отсутствии таковых.

— У меня руки из задницы растут? — ответил вопросом Игрок. — Вместо башки тыква праздничная с прорезями?

— Вот чего ты заводишься, Ига? — Шарманщик глянул с наигранной обидой. — Тебе вопрос, а ты обзываться. Тебе второй, а ты кулак под нос суешь! Злой ты какой-то. Агрессивный. Нервы тебе пора успокоить. Развеяться. Порелаксировать, как выражаются в Фарии. Попутешествовать, короче, приключений отыскать и впечатлениями обзавестись. Новыми и положительными. Мы ведь затем к тебе с Охотником и явились. Это и предлагаем. Ведь о состоянии твоем печемся, перевозбужденном. Творец с ними, с тайнами всякими, правдами и отгадками. Профилактику ведь предлагаем! Познавательную, но с медицинским подтекстом…

Игрок не дослушал, расхохотался.

— Вот ты чесать-то мастак, братец! Соловьем заливаешь, забалтываешь, гуся мне вывести пытаешься! Страшусь предположить, что за мед ты девкам на ушки намазываешь!

— Ничего я не намазываю, — надулся певец. — Дело предлагаю. Профилактическое. С лечебной подоплекой.

Седовласый вновь сложился от смеха, глянул на Охотника, ища компаньона в веселье, но в желто-зеленых глазах стояли укор и усталость.

—Помнишь, как убили Воина? — спросил Охотник тихо.

Бритвой срезало смех. Игрок посерьезнел, зло скривил рот. Осыпалась шутовская маска, обнажая морщинистые годы и пережитые страдания.

— Зачем ты начинаешь? — в голосе белоголового не осталось намека на веселье. — Разве такое забывается?!

— В таком случае тебе известно, что предел возможного существует.

— Воин стоял на рубеже невозможного! — рот Игрока сломался сильнее. — За гранью, за краем, и только поэтому мы имеем возможность умничать и заниматься порожней болтовней.

— Разве сейчас ты не на пределе? Или уже за ним?

— Отвали, — Игрок махнул рукой, подошел к столу. — Возле, не возле… Окажусь — пойму. Тогда и стану башку ломать, как из капкана выкрутиться и лапу не оставить.

— А разве это, — Охотник обвел рукой комнату. — Не самое дно?

— Отвали, говорю, — Игрок выдвинул ящик, вернул на место. Отошел к тумбочке, перебрался к шкафу. Собирался, что-то искал. — Повторяю для глухих и дебилов: с Ямой кончено. Переезжаю.

— Куда, если не секрет?

— Тебе-то какое дело?

— Любопытствую. Беспокоюсь за тебя, непутевого.

— За себя переживай! В дорогу он намылился! Правду узнать предлагает! Команду собирает из стариков-запердышей!

— Из Ямы как уходить будешь? — спросил Шарм. — Как кордоны обойдешь?

— Невелика наука. Плавали, фарватер знакомый. Да и кодла в погонах, что у забора со скуки подвывает, трижды куплена-перекуплена. Честь мне готова отдавать и в ножки кланяться, лебезить.

— Нас проведешь, туточки не бросишь?

— С него станется, Шарм, — нарочито брезгливо перебил Охотник. — Может и оставить, и подвести. Он ведь бежит. Спасается. Трусит.

— Ты назвал меня ссыклом?! — Игрок прервал сборы, подбежал, встал напротив Охотника. Росту они были одинакового. — Повтори-ка еще разок, что сейчас промычал?

— Ты боишься узнать правду, Ига, — голос Охотника накрывал спокойствием. — Нет. Тебя не напугать отбросам с железками, не сломать пытками и никчемностью одиночества. С подобными мелочами ты способен справляться. Может, силой духа, с помощью гипертрофированного эгоизма или розовой дряни, которую ты принюхиваешь, как дворовый пес подхвостье блохастой суки. Твой главный страх — узнать себя. Заглянуть в глубину, в бездну. Увидеть в силуэтах убийств, разгула и безделья то бесполезное создание в которое ты давным-давно превратился.

— Ну и сволочь же ты, Охотник! — выдохнул Игрок сквозь зубы, сплюнул, отвернулся. — Я был о тебе лучшего мнения.

— Представь, я тоже. Был.

— А я и сейчас считаю вас неплохими ребятами, — влез Шарманщик, пытаясь увести разговор с опасной тропки.

— Помалкивай! — оборвал Охотник. — Или хочешь,чтобы я рассказал, как тебя прозвали девочки Стеллы?

Игрок навострил уши.

— Ну-ка, ну-ка, с этого места поподробнее.

— Да никак они меня не называли! — буркнул Шарманщик.

— Не скромничай, Певец Слез! Скромность гения не красит.

— Певец Слез! — расхохотался Игрок. — Скорей уж Нытик или Сопливый нос! А то и Жидкий понос!

— Ну,да, я такой, — ничуть не обиделся Шарм. — Что я могу поделать, уж таким чувствительным уродился!

— Родился говоришь? — переспросил певца Охотник, но смотрел на Игрока. — Может поведаешь, где и когда?

— Что пристал-то?

— Подскажешь?

— Хер его знает, не помню.

— Это еще один вопрос. Неужели, Ига, тебе элементарно не любопытно?!

— Представь себе, нет. Я за время пока по военным дорогам топал, любопытство подрастерял. Блаженное неведение предпочитаю, как книжники выражаются.

— Ответь тогда, у тебя было много женщин?

— Чо за допрос, Охота?! Ты в сыскари, случаем, не подался? Достаточно. Хотя… Скорее больше, чем достаточно. Много, очень много. Навалом!

— Игрок, а дети у тебя есть? Хоть одна из многих понесла ребенка?

Белоголовый задумался, мотнул седой гривой.

— Нет, вроде, но кто этих баб знает? А должна была забрюхатеть? Я что-то не понимаю, куда ты клонишь… Эй, девочка, — обратился он к Валери, до этого момента ее игнорируя. — Ты случайно не моя дочка? Не для этого занудный хрыч тебя пригласил, упрашивал?

Бывшая бандитка фыркнула рассерженной кошкой, демонстративно отвернулась.

— Не, не моя. Больно хорошенькая, — хмыкнул Игрок. — С моей-то мордой не так славно бы получилось.

Охотник терпеливо слушал.

— Она не твоя, не переживай. Да и не могла быть твоей. У меня ведь тоже нет. Детишек, внучат… И у Шарманщика. И у всех… остальных. А ведь должны были быть! Ты никогда не задавался вопросом, почему?

— Карты так легли. Удачно! Что бы мы с детьми в годы Разлома делали?

Слова о Разломе — их судьбе, их жизни, их войне повисли в душной комнате тяжестью незабвенного прошлого, от которого нельзя спрятаться, нельзя убежать и скрыться в дурмане разгула, блаженстве спиртов и тяжелых препаратов.

Он был для них, бывших Гвардейцев, много большим, нежели просто войной. Он был их существованием, а они были частью его существа.

— Ответь на вопрос, Игрок, — начал Охотник спустя минуты молчанья. — Почему мы не стали мстить?

— Ну… Да, Я не…

— Ты помнишь Осенний замок, Ига?

— Не напоминай мне о нем, Охотник. Не надо.

Старик глубоко вздохнул, закрыл глаза…

***

Ловля — узаконенное убийство Гвардейцев Старого Императора - второй год бушевала на землях Гардана. На севере и юге, за Уларскими горами и на каменистом побережье Стирвальского океана… Тысячи людей всех слоев и сословий сбивались в ватаги и банды, боевые отряды и небольшие армии, рассчитывая добыть горькую славу убийц героев. И получали ее, расплачиваясь сотнями голов, но не считаясь с потерями.

Их осталось пятеро: Игрок и Вор, Шарманщик и Финансист. Охотник. Пять одиноких мастеров, вынужденных бежать, прятаться, спасаться от озверевшей стаи шакалов, еще недавно преклонявшихся пред их талантами, певших дифирамбы и похвалы.

Они скрывались. Порознь, разумно решив усложнить задачу преследователям и повысить собственные шансы.

Вор — на далеких берегах Салика, притонах его столицы Арманы и лесных заимках старателей, в поте лица моющих самородное золото, частенько оседавшее в его жадных карманах.

Шарманщик — в адларском городке Апе, сморщившемся на побережье Астурийского моря, промышляя пением и беспробудным пьянством.

Игрок — в Гонте, в Скотской яме, выигрывая состояния и копая тоннель, названный после Черным.

Охотник — в Дикой Степи, в наскоро сооруженном тайном убежище, годы спустя получившем название Северное, в размышлениях и самокопаниях.

Где пропадал Финансист, никто достоверно не знал, а он не распространялся. Скорее всего за границей, в Вигилии, Астуре или Катарской Федерации, при дворе Солнцеликого господина, выдумывая очередную денежную комбинацию, способную озолотить причастных к реализации за счет оставленных без штанов прочих участников.

За тысячи километров друг от друга, но каждый явился на зов. Император, уже не их, не Людовико Старый, но его наследник Энцио, еще не получивший прозвище Ученый, оказался пленником в казематах Осеннего замка, на озере Темном в герцогстве Меагорн.

Они пришли. Отозвались на призыв. Смерчем пронеслись по коридорам Осеннего, оставляя за спиной пламень и плач. Они сделали Энцио Императором Гардана. Они оплатили эту коронацию. Финансист погиб, разорванный стаей лорийских волкодавов ,и прикрывавший отступление Вор — лучший друг Игрока. Не друг даже. Скорее, старший брат и наставник…

***

— Спрашивал ли ты себя, Игрок? На кой хер мы пошли в этот замок?

— Мы голосовали…

— Зачем?!

— Мы поклялись…

— Но предательство сюзерена освобождает вассала от присяги! — повторил Охотник слова, днями ранее произнесенные перед Шармом. — Мы никому и ничего не были должны! Однако отправились, осознавая опасности и не сомневаясь в готовящейся западне. Мы добровольно полезли в капкан! Знали, что кто-то, а быть может и все ляжем в Осеннем костьми, добиваясь ничего не значащей короны для человека, которому мы ничем не были обязаны. Ты не находишь, брат, подобное действо попахивает шизофреническим мазохизмом?!

Игрок жестко усмехнулся.

— Я и слов-то таких не слыхал, Охотник. Чего ты ко мне прицепился?! Знаешь ведь, не могу ответить. Не представляю и не понимаю.

— Вот и я не могу! Вот и я не знаю почему, но хочу этого знания. Человек, которого я встретил в Степи, подсказал место, где мы получим ответы. Но только все вместе. Втроем. И втроем же, быть может, отыщем причину для мести. Хотя и мстить больше некому.

— Слушай, Охотник, — тон беловолосого неожиданно изменился. — Если для тебя так важно мое присутствие, давай. Я согласен, шайтанов вымогатель! А чо, прокачусь с вами до Усилии. Пропержусь-проветрюсь. В профилактических целях, как некоторые заявляют.

— Хорошо, Ига. Но есть одна проблема…

— Ты о чем?

— О чьей-то тяге к розовому порошку.

Игрок тошнотворно скорчился.

— Нашел проблему! Это мое увлечение, хобби. Тем более деньги у меня водятся и порошок я приобретаю, а не тырю мелочишку у пузатых купцов и прочих проходимцев, как иные поступают… А даже если бы и крал… Даже если бы в хамку отбирал с ножом в кулаке. Я это заслужил! Возможность жить как хочу. Я спас этих людей вместе с тобой, Охотник, вместе с Вором, Лидером, Финансистом и остальными нашими... Мы выиграли их сраный Разлом! Без нас, Гвардейцев, их давно бы поставил в нехорошую позу Генрих Колстер со своими придурковатыми последователями, Фарийцы или Нитландцы. Ты это знаешь, Охотник! Знаешь, что если бы не я, не мы, не было бы у этих купцов, трактирщиков и дворянчиков ни их домов, ни лавок, ни титулов с кабаками и замками. И денег бы не было! Они должны мне, Охотник. Все, поголовно! Я воевал за них шайтанову прорву лет, но даже самый плохонький герб не получил, самый задрипаный кусок земли, на котором мог бы построить дом и посадить лимонное дерево… Хотя оно мне нахрен не впилось!!! Вместо этого они устроили Ловлю… И я тверд в своем убеждении! И плевать я хотел на любые доводы и возражения!

Скрестив руки на груди, Охотник терпеливо слушал тираду.

— Резюмируя сказанное, от порошка ты отказываться не собираешься?

— Для чего, Охота? Мне не вредит, а на остальных, ты уж извини, насрать с колокольни.

— Жаль… Жаль…

— Чего бормочешь?

— Жаль, говорю, но по другому не получится.

— Что не получится?

Охотник не ответил, а сильно, коротко ударил снизу, точно в подбородок. Игрок, каким бы скоростным он ни был, не среагировал. Упал без сознания, смешно раскрыв рот и вывалив язык. Выглядело забавно, но никто не смеялся.

— Ты что творишь? — подскочил Шарм. — Не мог подождать, когда в другое место переберемся?! В местном свинарнике предлагаешь торчать, пока он хворать станет, с заразой расставаться? В обществе трупов и крыс? На себя и меня тебе плевать, понимаю ,хоть и не поддерживаю. Но о девочке ты подумал?!

— Не ори, — Охотник поморщился, поздно осознав резонность доводов певца. — Сделанного не воротишь. Помоги лучше его связать. Валери! Возьми нож, порежь вон ту тряпку.

— Это куртка вашего друга.

— Да хоть свадебное платье обожаемой прабабки! Реж на лоскуты! Надо спутать руки-ноги, пока не очухался…

***

— Охотник!!!!! — верещал Игрок, захлебываясь хрипом и кашлем. — Развяжи меня, тварь!!! Паскуда!!! Сволочь!!!

— Извини, Ига, но иного выхода я не видел. Спутник, в любой момент готовый продать за щепотку розового порошка, меня категорически не устраивает. Лежи смирно, отдыхай. Думай о хорошем. Или о женщинах. Они тебя всегда успокаивали.

— Аааааа, гадина!!! — завыл белоголовый, попытался укусить стягивающие путы, но ничего не вышло. — Я к тебе лицом, ехать согласился, а ты задницей поворачиваешься!!!

— Охотник дело говорит, — вмешался Шарманщик. — Ты, старина, неприлично себя запустил. Кто-то ведь должен был привести тебя в порядок? Кто, как не мы годимся для реанимации?

— Заткнись, подпевало! — Игрок грязно выругался, но неожиданно спросил с мольбой. — Может дашь последнюю дозу? А, Шарманщичек, братишка?! В верхнем ящичке комода, в жестяной баночке? Дай, братец, прошу!

Охотник и Шарм не сговариваясь вышли из комнаты.

— Аааааа!!!!! — надрывался Игрок. — Сволочи, скоты!!! Я ведь сдохну сейчас!!!

Но ему не ответили.

***

Они неотрывно дежурили около больного шесть бесконечных суток. Игрока трясло и крутило, выворачивало водой и желчью, поскольку питаться белоголовый не мог. Он дрожал, дрыгался, дергался , и порой казалось, что хрустящие суставы не выдержат и сломаются, вырвутся с насиженных мест. Он чихал, потел и вонял, пускал слюни и ветры, захлебывался соплями и извивался в путах, похожий на насаженного на острогу угря. Он стонал, причитал и плакал, извергал проклятия и мольбы и, оказавшись неуслышанным, начинал бесноваться, временами впадая в полусон-полузабытье… Прочие грязные подробности тех бесконечных дней Охотник предпочитал не вспоминать. Особенно за обеденным столом.

***

На седьмой день Игроку полегчало.

— Дай водки, — белоголовый мотнул головой в сторону шкафчика. — Там бутылка. Налей выпить, Шарманщик!

— Да-да, сейчас, — закивал обладатель шляпы и побежал, но не к шкафчику, а на улицу. Измученные Охотник с Валери переглянулись, улыбнулись. Водку из шкафа Шарм приговорил еще позавчера.

Не прошло и получаса, как певец возвратился. Сухощавое плечо оттягивала объемная кожаная сумка, внутри которой отчетливо позвякивало и заманчиво побулькивало.

— Вот, старина! — он принялся потрошить ношу, вытаскивая из кожаного брюха бутылки, разнящиеся по форме и содержанию.

Охотник настороженно разглядывал растущую на столе батарею стеклянных вместилищ, похожую на войско, строящееся на строгий маршальский смотр. Чего здесь только не было! Горький ром из Зияла, черный и горючий, способный срубить с ног самого закоренелого пьянчугу. Приторный ликер из Волгарда, любимый дамами преклонных лет и юными девами, едва покинувшими карамельный возраст. Было темное нитландское пиво, беспохмельное актурское и пиво из Арабая — золотистое и легкое. Пузатый флакон ячменного виски из Карбакии и виски кукурузного, сваренного в Фарии. Была усилийская медовуха, кольвийский бренди и выдержанный коньяк из погребов Священной области, отдающий дубом и цитрусовыми. Закрывала демонстрацию водка трех сортов — пшеничная, анисовая и столичная, прозываемая в народе «гардановка».

— Гостей ожидаешь? — нахмурился Охотник. — Для кого накупил, раскошелился?

— Разве много?! — Шарм по-бабьи всплеснул руками. — Троим молодцам да девахе нашей боевитой на один разок. Ведь и повод законный имеется. Брат выздоровел!

Игрок тяжело поднялся с кровати, покачнулся.

— Хватит разговоры разговаривать, — он оперся о заставленный стол. — Наливай давай, а то уйду. Ноги в руки и упрусь во все тяжкие. Искать замучаетесь.

— Чего изволите-с? — Шарм подхалимски поклонился. — Винца сладенького, коньяка крепенького или портера темненького?

— Хорош скалиться, козья морда, — Игрок забаву не поддержал. — Вон ту давай, да не кропи, лей до венчика.

Сухощавая, трясущаяся рука указывала на запотевшую бутыль пшеничной.

— О, сударь, предпочитаете классику? Хвалю за постоянство и отменный вкус! — Шарманщик угодливо поднес Игроку полный стакан, не забыв налить себе. — Вам чего подать прикажете?

Охотник и Валери не поддержали. Смотрели на двигающиеся кадыки, на льющуюся в глотки огненную жидкость.

Опустевшие стаканы одновременно опустились на столешницу, зазвенели тревожно.

— Хорошо легла! — выдохнул Шарм, хлопнул себя по пузу, закинул в рот дольку сморщенного яблока.

— Нормально, — буркнул Игрок, исподлобья глянул на Охотника. — Поехали, отметим что-ли? Мое возвращение к человеческому облику.

— Разумно? Не потянет обратно?

— Иди в задницу со своей разумностью! — скривился Игрок, потрогал нижнюю челюсть, на которой красовался внушительный синяк. — Разумник нашелся, шайтаново семя!

Он шагнул к Охотнику, неожиданно расплылся в улыбке, рассмеялся. Сжал в объятиях, шибанул по плечу.

— Спасибо, брат! Не ожидал, признаюсь, удивлен и растроган до крайности!

— Все в долг, все в долг.

— А вы нас куда приглашаете, сударь Игрок? — спросила Валери, явно довольная предложением. Неделя, проведенная рядом с трупами и страдающим без розовика стариком, далась девушке нелегко.

— Глупый вопрос! — Игрока вновь качнуло, но он умудрился не упасть. — В «Алмазного льва» естественно! Куда ж еще я поведу старинных боевых товарищей, столько лет невиданных, дабы встречу отметить, похохотать и дела насущные обсудить за рюмкой хрустальной?! Да и тебя, прелестница, не потащишь в портовый кабак с перепившими матросами и лохматыми потаскухами.

— Что этот лев такое?

— Лучший игорный дом во всем Гонте! — Игрок заговорщицки подмигнул. — Бери больше, во всей Империи!

— Насколько я заметила, порта тут вовсе нет.

— Да это я так, к слову, — Игрок пригладил лохматую шевелюру и повернулся к Охотнику. — Ну ты и жук, Охота… Прежде за тобой не замечал, но удивил, удивил… Еще раз спасибо, брат.

Охотник кивнул. Пожал протянутую сухую ладонь. Не удержался, обнял, похлопал по спине.

— Ну-ну, без нежностей обойдемся! — отстранился Игрок, явно довольный. — Давайте-ка поторопимся. Нужно еще заскочить в одно место. Переодеться, помыться, надухариться, а то воняет от меня… Не лучше, чем от ребяток, что в прихожей лежат незваными.

Охотник и Валери упрашивать себя не заставили. Лишь певец ненадолго задержался, укладывая в сумочное брюхо сокровища алкоголизма.

Глава 10

Спуск по знакомой скрипучей лестнице, хлипкой с виду, но способной выдержать еще не одно поколение ходоков.

К ходокам они сейчас и присоединились, поскольку лошадей, оставленных по прибытию у парадной игрокова жилища, увели в первый же час отсутствия. Идею розыска похитителей отмели единогласно, понимая бесперспективность оных начинаний в ямных реалиях. Шли без спешки, следуя шаткому темпу ослабленного Игрока, переступали отбросы и мусор, обходили трещины и козлами перепрыгивали колдобины, коими щеголяли местные мостовые.

Солнце давно перевалило за полдень. Было тепло, скорее жарко. Застывший воздух болтался над городом скопищем дыма, смрада и нечистого дыхания тысяч неухоженных жителей и похмельных приезжих. Ни ветерка, ни свежего вздоха. Духота.

За неделю Скотская яма не исправилась и в лучшую сторону не развернулась. Все так же дрались и драли, бездельничали, играли и безобразничали. Все те же компашки и группки неприятных мужчин и неопрятных женщин. Те же обнаглевшие крысы и подвывавшие псы. Все тот же треплющий душу детский плач, падающий из ниоткуда в никуда.

Все как прежде, но опыт Охотника уловил нечто невидимое, нечто неосязаемое и необъяснимое, что спустя некоторое время выкристаллизовалось в единственно верное определение — страх. Отвратительный и липкий, точно гриб-сопливчик на блюде жареной телятины или жирный след виноградного слизня на атласной простыне в спальне баронессы. Прочие эмоции не потерялись и не исчезли, но съежились в жалкие комочки бесцветности ,не помышляя оспаривать главенство страха.

С каждым шагом Охотник замечал и отмечал, с какой опаской, уважением, любопытством поглядывают на них обитатели Ямы. Как смущаются и моментально роняют глаза, стоит повернуться в сторону смотрящего человеку с копной седых волос. Его собрату и товарищу. Его соратнику Игроку.

— Добрый день, сударь Тараско!

— Счастлив встречи, мастер Тараско!

— Хорошего дня, уважаемый!

— Господин Тараско, не желаете откушать кебаб?

Пожелания и приветствия, вопросы и просьбы, сыплющиеся со стороны наиболее смелых или наименее глупых. Игрок реагировал вяло, может в силу плохого самочувствия, может по причине естественной вредности, а может из-за новообретенной скромности. В последнее Охотник, знавший картежника десятилетия, верить отказывался.

— Что за Тараско такой? — толкнул, вторгся в мысли Шарм.— Не в курсе, случаем?

— Впервые слышу, — Охотник пожал плечами. — Но популярности ему не занимать. Может артист какой или борец знаменитый? Выступает сегодня, наверное. Иллюзионы устраивает.

— Не, об артисте я наверняка бы знал! — хохотнул певец. — Не подскажешь, что за парень такой? А, Игрок?

Белоголовый состряпал горькую физиономию.

— Отвали, морда. Все бы тебе хихикать, потешаться. Досмеешься однажды, будь оно неладно…

— Здравствуйте, сударь Тараско, — приветствовал Игрока огромный детина с невинно-голубыми глазами ребенка и кривым тесаком за поясом. — Денек сегодня — загляденье!

— Ага, — буркнул в ответ картежник. — И тебе не хворать, в такой день…

Детина повторно поклонился и двинулся восвояси, мимоходом расталкивая зазевавшихся прохожих и гадко ругаясь.

— Игрок? — спросил Охотник. — Что за Тараско?

— Да так, — увильнул от ответа белоголовый.

— Так это как?

— Чего пристал точно клоп к жирной ляжке?! Тараско и Тараско… Был один… знакомец. Твой, кстати, тоже.

— Не припоминаю.

— Не стоит он, чтоб воспоминания о нем хранили! Лет шестьдесят назад, в Западной армии мы пересекались. Лучано Тараско, интендант полковой. Жулик и проходимец, каких белый свет не наблюдал! Мясо солдатам в котел недокладывал. Масло воровал, хлеб, фураж, амуницию… В общем, все что плохо лежит и гвоздем не прибито, к скупщикам утаскивал. Вдобавок — девок продажных тискал и в кости проигрывался. За казенный счет. Повесили его еще, после…

Игрок прервался, ручкаясь со смурным господином зверской наружности, шествующим в сопровождении четверки громил.

— И что?

— Ты о чем?

— О Тараско, который Лучано. Бабнике и картежнике за государственный счет.

— Ты чего к нему прицепился? Никакой он не картежник! Так, кости покидывал.

— Неважно, а выбор странный. Имени. Означает что-то?

Игрок демонстративно отвернулся, пнул подгнивший картофельный клубень, оказавшийся не менее гнилой репкой.

— Странный, не странный. Для Ямы с ее паскудством самый что ни есть подходящий. Без всякого символизма.

— Вам видней, сударь Тараско, — Охотник усмехнулся, покрутил головой ,осматривая местность. — Ты нас куда ведешь, не к воротам?

Игрок заговорщицки осклабился.

— Через них не попрем. Сегодня ведь пятница? Вот я и говорю, не попремся! По пятницам у Арки больно глазастые топчутся, с языками как у бабищи-сплетницы. Все руки не дойдут укоротить. Или ноги. Вмиг растреплют, а я демонстраций не люблю. Предпочитаю по-фарийски уходить, не прощаясь.

— Кто-то на днях хвалился, что всех перекупил-продал?

— Всех ни всех, а перестраховка не помешает. Разве не согласен? Твоя ведь специализация!

— Принимаю, — вновь улыбнулся Охотник. — Перестраховка еще никому не навредила, но что с путями отхода?

— Есть одна тропка. Давнишняя.

— Легендарным Черный тоннель?

— Он, родимый! Не знаю для чего я тогда с ним маялся? Но пригодился, вот ведь смекалка!

— Да уж, сударь Тараско. В предусмотрительности вам не откажешь.

— Отвали, Охотник! — огрызнулся Игрок беззлобно. — Уже и похвастаться нельзя!

— Как вышло, что тоннель до сих пор не обнаружили?

Рот беловолосого растянулся в ехидстве.

— Место удачное выбрано. Проклятый дом, людишек отпугивающий. Поговаривают, там целое семейство вырезали самым неподобающим образом.

— Разве в Яме кого-то пугает поножовщина?

— Может и не пугает, но проклятие от бесстрашия слабей не становится. Особенно, если внушать кому следует… И не забывать напоминать…

Больше вопросов не было.

Спустя полчаса прогулочных шагов и страх несчитанных поклонов они вышли к маленькому скверу, окружившему парадный вход трехповерхого особняка. Охотник брезгливо поморщился. Он повидал многие развалюхи, но запущенность этого дома превосходила в разы встреченные ранее шедевры ломкой архитектуры.

— Ну и помойка! — будто подслушав мысли, скривился Шарм. — Дунь на него, плюнь и сложится, точно карточная башня!

— Не трусь, певчая птаха! — Игрок одобряюще хлопнул собрата по плечу. — Не придавит, башку твою даровитую не расколотит. И плевали, и били, и худшие манипуляции совершали, а стоит как миленький. Не одно уж поколение.

Он решительно толкнул ржавую калитку и зашагал сквозь сквер, прямиком к провалу, заменявшему раскуроченную дверь. Возле двери-дыры, позабыв о жутком проклятии, храпел чумазый оборванец, вонявший водкой и мочой.

— Тьфу, шайтаново семя! — выругался белоголовый, брезгливо переступая спящего. — Совсем совесть потеряли-пропили. Ничего святого у человека не осталось!

— Не поздно ли о святости, сударь Тараско?

Игрок не отреагировал. Пригнулся, извернулся и бочком, стараясь не зацепиться за обломки свернутой двери, протиснулся внутрь, ругаясь под нос и сдирая с лица клейкую паутину. Спутники не отставали.

Шли в темноте, в шорохах и скрипах, в запахах крысиного помета, гнили и пыли. Под сапогами шелестел битый кирпич и снежно похрустывало стекло. Охотник поддерживал Валери, дважды запнувшуюся и едва не растянувшуюся на захламленном, вздувшемся от сырости паркете.

— Долго еще? — поинтересовался Охотник, прислушиваясь к голосам заброшенного дома.

— И чего это мы такие нетерпеливые? — хмыкнул Игрок, неожиданно щелкнул огнивом, запалил факел. — Темноты испугались, перетрусили?

— Нет, проклятия, — ответил за всех Шарманщик, тотчас зашипел от боли, ударившись голенью о подвернувшуюся тумбу. — Шайтан побери, Игрок! Долго еще?!

Игрок расхохотался. Переступая мусорные баррикады, направился к камину, облепленному похожими на бараньи кудряшки хлопьями сажи. Присел. Надавил на одну из сколотых фаянсовых плиток, некогда его украшавших. В глубине залы ржаво заскрежетало. Кусок стенной обшивки с металлическим стоном отъехал в сторону.

— Фальшивая панель? — уточнил Охотник. — Банально, Игрок. Я ждал нечто нестандартное, не в духе ярмарочных фокусников, а тут…

Беловолосый нагло хмыкнул. Подошел к образовавшейся нише, просунул руку. Шарился, что-то искал. Наконец с улыбкой триумфатора извлек узкий, длиной в три локтя сверток.

— Вот он! Не пропал, родимый. Не сгинул в закромах расхитителей, в карманах прохиндеев и ворюг!

Охотник подошел ближе.

— Стесняюсь спросить, что за схрон?

— Забияка, — голос Игрока сквозил нотками гордости.

Желто-зеленый взгляд сверкнул изумленьем.

— Тот самый меч из индиговой арабайской стали?! Дар Старого Императора?!

— Он, — беловолосый бережно коснулся свертка. — Я тут, пока в путах сидел, сопли подбирая, прикинул чутка. Дорога до Храма неблизкая, нетоптаная. Разное хулиганье по этому бездорожью бродит, на взбучку нарывается. Качественный клинок может и пригодиться. Пятки кому пощекотать или чего посерьезнее…

— Дашь поносить? — спросил Шарманщик заискивающе. — Обещаю вернуть, в чистоте и наточенности.

— Перебьешься! — белоголовый спрятал сверток за спину. — Свой иметь надо, где попало не разбрасывать, чужой не выпрашивать! Ведь и тебя одаривали? Да и Охотника…

Шарм не ответил. Отошел понуро, сделал вид, что разглядывает выцветшую картину с китобойным сюжетом.

Охотник не знал, когда певец лишился Соловья — врученного Людовико Старым арабайского клинка. Не знал, но расспрашивать не решился. Помнил, как переживал о собственной потере… Помнил, как его Преданный падал в пропасть, увязнув в плоти Рыжего Лого…

— Дяденька Игрок? — подала голос Валери, за последние дни ставшая молчаливой, точно принявшая обет кротости служительница Творца. — Сабли-ножики это замечательно, но скажите, пожалуйста, где проход? Хочется на воздух, к солнышку… В этом черном доме неуютно, и я немножко боюсь.

— Ход? — повторил Игрок, продолжая ощупывать меч сквозь тканевую обертку. — Да вот же он, за ковром.

Костлявый палец указывал в направлении соседней с нишей стенки, задрапированной некогда шикарным, сотканным в Катарской Федерации гобеленом. Ныне предмет ткацкого искусства представлял зрелище унизительное и жалкое.

— Вот тебе и банальность! — хихикнул Шарманщик, уже позабывший о подарках и потерях. — Ординарнее не придумаешь!

Примостив на пояс ножны с мечом, Игрок сорвал небрежно катарский шедевр, освобождая проход, из которого пахнуло мхом и осенним лесом.

— Аккуратно на ступеньках, — предупредил он, протянул Охотнику дополнительный факел — Первым пойду. Вы не отставайте. След в след ступайте. Здесь безопасно, но лучше поостеречься.

Возражений не выдвигалось.

Тени скакали по земляным, укрепленным толстыми плахами стенам. Кувыркались и прыгали, похожие на обесцвеченных дельфинов, тянули изломанные носы, руки, тела… Охотник чувствовал, как дрожит в его ладони маленькая ладошка девушки. Чувствовал эту нервную дрожь и успокаивался, наполнялся уверенностью и отвагой. Вновь в нем нуждались. В проводнике и защитнике. Кто-то маленький и слабый, кто-то милый и трогательный до невероятности. Кто-то, похожий на Амели Ларнэ…

Позади чихнул, выругался Шарманщик. Впереди хохотнул Игрок.

— Ну и как тебе тоннельчик, Охота?

— Ничего выдающегося. Легендарностью не пахнет. Скорее плесенью и дерьмом.

Белоголовый вновь рассмеялся.

— Болтай-болтай, сейчас вылезем наружу, гонору поубавится. Сказать, где выход?

— Ну?

— В районе Яшмовой Стрекозы! Можешь себе представить?!

— Так скоро? — от удивления Охотник оступился, едва не упал. — Если память не изменяет, район Стрекозы на противоположной стороне Гонта, на самом юге?

— Вот и я говорю! А ты ерничаешь, на товарища наговариваешь, в хвастовстве обвиняешь!

— Как получилось, что двухчасовой путь сжался до десятка минут?

Наглый смех Игрока ударился о низкие своды, прыткой жабой ускакал в сырую черноту.

— Сам ума не приложу! Но траектория вычерчена идеально! Заметь, без всяких там землемерных приспособлений, структурных схем и прочей инженерной дребедени!

— Да уж, — только и оставалось ответить Охотнику. — Расскажешь как-нибудь. По дороге в Усилию, когда пятки негодяйские щекотать будем. Ножичками.

— Может и расскажу, а вдруг и нет, — усмехнулся Игрок. — Должен ведь мастер хранить туза в рукаве? Или хотя бы даму?

Охотник и спутники промолчали.

***

Выход на поверхность предстал в обличье кишкообразного лаза, вытолкнувшего компаньонов в подвальный ледник, хранивший от порчи целый зверинец мертвецов. Туши говяжьи, туши свиные и бараньи… Тушки куропаток, кроликов, лебедей, перепелов, кур и уток... Они прошествовали меж ними, такими бескожно-голыми и бесстыдно-розовыми, покрываясь морозными мурашками и выдыхая облачка густого пара. Новая лестница проскрипела новыми ступенями, оборвалась в задней части гигантской продуктовой лавки, в хранилище круп, муки и специй.

Хозяин — благообразный старик в белоснежном фартуке и мудрых морщинах, нежданным гостям не удивился. Приветствовал Игрока полным достоинства поклоном, сопроводил до дверей, на прощанье угостил Валери апельсином. Обошлось без расспросов, что удовлетворило всех, уставших от ненужной и бессмысленной болтовни.

Без происшествий и задержек четверть часа спустя добрались до «Кровавого валета» — милого особняка винтажных очертаний, всецело и полностью принадлежавшего Игроку на самых что ни есть законных основаниях…

***

— Вот это я понимаю! — восхищался Шарманщик, прохаживаясь по залам, лапая бронзу, парчу и позолоту, присаживаясь на диваны и пуфы, вскакивая и марая грязными сапогами паркет из редкого палисандра. — Прилично ты раскошелился, брат, весомо! Признавайся, сколько за хоромы отвалил, скольким отсыпал? Накопил или в ножки банкирам кланялся?

Игрок неопределенно отмахнулся.

— Прилично, неприлично… Вечерок за картами скоротали, вот и раскошелился… Да не я, не вскидывайся! Сперва, правда, принялись права качать... Мол, жульничал я, передергивал… Представляешь, Охотник, я и нечестная игра?! Вынудили объясняться, степенно и доходчиво. В результате принуждений брюхо некоего господина обзавелось парой дополнительных отверстий, а домик изменил название. Был «Янтарный рассвет»- стал «Кровавый валет». А мне-то что за печаль?! Созвучно даже, ритмично.

Охотник неодобрительно покачал головой.

— Понимаю, россказни о карточных упражнениях тешат твое гипертрофированное самолюбие, но не кажется, сударь Тараско, что на сегодня довольно?

Он поймал взгляд Игрока, вызывающе острый, дерзкий. Улыбнулся одними глазами, намекая на шутовство, но предлагая свернуть тему самолюбованья.

Белоголовый согласно оскалился. Миг спустя посерьезнел, суетливо покинул комнату, на ходу раздавая распоряжения неприметным, затюканным слугам. Вернулся вскорости, уже переодетый, сбросивший вонь уличной одежды и втиснутый в лохматый халат.

— Ну, чего топчетесь?! Чего мнетесь, словно на приеме эмператорском?! Специального приглашения дожидаетесь?! Будет вам приглашение! Пожалуйте-с всенепременно! Распинаюсь тута, растекаюсь, а бани ждут! Ванны с бассейнами! Воды натасканы, камины растоплены… Веники… Ох, что у меня за веники! Прошу, други! Вам налево, дальше покажут, — белоголовый перевел дух, уставился на бывшую бандитку,скромно приткнувшуюся на краешке кресла и жующую подаренный лавочником апельсин. — Валери! Валерочка-деточка! Вам, прелесть моя, направо. Чего глазищи вытаращила?! Живо в купальню! Времени с комариную пятку, а ты скромничаешь, стесняешься… В Алмазном льве скромницы не в чести. Не привечают их там, не милуют, в гости не приглашают.

Протестов не поступало. Старики с не стариковской поспешностью отправились налево. Девушка для порядка задержалась, но отложила останки апельсина и с грацией перепуганной лани ускакала за едва поспевающей мышкой-служанкой.

***

Бани, ванны, пихтовые масла и усилийские веники… После многодневных дорог и утомительного дежурства в Скотской яме в голову Охотника прилетал единственный помывочный эпитет — блаженство…

***

Распаренные и томные, они лениво потягивали вино, заедая виноградом, халвой и тонкошкурыми грушами. Некурящий Шарманщик набивал и вытряхивал трубку. Валери улыбалась мыслям, накручивала на пальчик кисточку от покрывала. Охотник наблюдал за всеми с видом философствующего отсутствия. Куда-либо идти, скакать или ехать категорически не хотелось, но Игрок, сливший, содравший в парной последние ошметки наркотического эпоса, кружил обожженным шмелем и жужжал о немедленном выходе в свет. Ресторанная формация предстоящего света нисколько картежника не смущала.

— Кончай с посиделками! — возмущался белоголовый, выписывая круги и проливая вино на парчу и позолоту. — Не бабки, поди, вечер на лежанке коротать! Вставайте, говорю! Гардеробы выбирайте, не тушуйтесь, у меня этих гардеробов навалом. Берите, говорю, чего пожелаете! И щедрость хозяйскую возносите. Безмерную.

Бывшие Гвардейцы к переодеваниям отнеслись с равнодушным скепсисом. Лишь Валери, покорная природе женственности, привстала на локоточке и сонно спросила:

— Для меня что-нибудь найдется?

— Вон там, — смерив ее взглядом, махнул в сторону чулана Игрок, отчего на паркете расцвела свежая винная тропка. — Живо топай, пока лучшие платья не разобрали! Иди-иди, с облачением помогут.

Валери вяло поднялась и сопровождаемая неприметной мышкой-горничной скрылась за чуланной дверью, охранявшей горы тряпья, доставшиеся Игроку от предыдущих домовладельцев.

За время ожидания, нарушаемого шелестом тканей, шепотками и девичьим хихиканьем, приговорили две бутылки «Адларского рассвета». Скука превращалась в тоску. Охотник и выговорившийся Игрок молчали, каждый о своем. Даже Шарманщик, неспособный длительное время удерживать язык на привязи, прикорнул на уюте диванного бока, весь обсыпавшись невыкуренным табаком.

Наконец дверь отворилась. Старики, примирившиеся с трактирной неизбежностью и заготовившие претензии медлительной сборщице, проглотили невысказанное и вытаращились, точно мальчишки, впервые подглядевшие женскую грудь.

Валери была хороша… Чарующе-мила и строга, точно сошедшая по закатному лучу хозяйка вечерней звезды. Из многочисленного наследства картежниковых жертв она выбрала черное, приталенное платье до щиколоток, расшитое снежинными узорами из горного хрусталя. Траурную темность ткани пронзали гипюровые вставки цвета перезревшего граната, добавлявшие толику романтического трагизма. Пикантный вырез позволял любоваться гибкой молодостью открытой спины. Платье, скроенное с элегантной простотой, второй кожей обтекало стройную девушкину фигурку, скрадывало лишнее и подчеркивало лучшее. Завершением ансамбля выступали крохотная шляпка с серебристым плюмажем, бархотка с лунными камнями и черные же туфельки на высоком каблучке, идеально, словно сшитые по ее лекалам, севшие на миниатюрную ножку.

— Вот вам и трам-пам-пам, — спустя секунды осмотра выразил общее мнение Игрок. — Натуральный трамтарарам! Сударыня, свет очей и услада усталого странника, прошу сим дивным вечером снизойти до роли моей спутницы.

Охотник и певец согласно закивали, то ли соглашаясь с «трамтарарамом», то ли присоединяясь к просьбе.

— Благодарю, сударь, — прозвучал в ответ голосок герцогини. — Я рассмотрю ваше любезное предложение…

Она не сдержалась. Хихикнула, шаловливо обняла Игрока, чмокнула в щеку.

Показалось или Охотник разглядел смущение меж морщин циничного товарища?

— Это за что? — спросил картежник с глупым видом.

— За красоту.

— Не понял?

— Ну, за обновки и прочее!

— А, ты о тряпках. Носи на здоровье, радуй нас и того-этого… Тебе спасибо!

— За что?!

— За настоящую красоту, ради которой портные изгаляются. Так что, сударыня, соблаговолите ли вы сегодня меня сопровождать?

— Соглабова… Короче, согласна!

Игрок шагнул навстречу, поклонился с неуклюжей элегантностью. Бывшая бандитка парировала неловким книксеном, крабом уцепилась за подставленную руку. Беловолосый победно покосился на друзей и повел спутницу к выходу, старательно распрямляя спину и разворачивая костистые плечи. Охотник и Шарм переглянулись и поплелись следом.

Оставив позади дом и диваны, прошествовали по щебенчатой дорожке, струящейся меж карликовыми соснами, и через услужливо распахнутые ворота очутились на широкой, мощеной базальтом улице.

Охотник, наблюдавший со спины за смеющейся парочкой, не забывал поглядывать по сторонам. Место нравилось. Благопристойное, ухоженное, безопасное и чистое, но между тем было в нем что-то неправильное. Что-то постыдно-несправедливое, подлое даже. Что-то похожее на толстомясого обжору,давящегося деликатесами на глазах отощавших соседей… Образ пропал, сметенный мажорной мелодией уличного квинтета. Остался лишь отголосок, лоскут подслушанной идеи всеобщего равенства, звучавшей из уст погибших лидеров Фронта Свободного Улара…

Дальше Охотник не размышлял и не выдумывал. Шел, впитывал запахи и голоса, задорный смех, живительную прохладу и дружеские похлопывания ветра. Оголодавший вечер проглотил дневную жару, закусил духотой и скопившимся за день смрадом. Дышалось легко и по-степному вольно. Здесь, в южной части Гонта, где и расположился квартал Яшмовой розы, раскинулись поместья дворянства и аристократии, древней и не очень, а так же богачей из скороспелых, к происхождению капиталов которых следовало бы принюхаться сборщикам государственных податей. Яшмовая стрекоза, подобно собственному антиподу в лице Скотской ямы, пребывала в изоляции от остального Гонта, огороженная высоким забором, по периметру которого разгуливали усатые стражи порядка. Но сколь же разительны были эти анклавы!

Вечерело, но площадь меж домами — благоустроенная и нарядная, украшенная гирляндами, шарами и подсвеченными фонтанами, уставленная ажурными скамейками и оснащенная качелями-каруселями, полнилась праздным народом.

Охотник с удивлением, тут же перешедшим в понимание, отметил разновозрастных детишек, сопровождаемых тетушками, мамками и няньками. Вечернее время, несущее в прочих местах опасность, в Яшмовой стрекозе оборачивалось часом загадок и умопомрачительных приключений. По этой причине непуганая детвора и не думали расходиться, всячески противясь попыткам взрослых разогнать ее по углам, домам и кроваткам.

Словно подтверждая догадку, им наперерез выскочило розовое чудо в кружевах, четырех-пяти годков отроду. Вслед за чудом прыгала упитанная дама с жуткой одышкой.

— Селена! Селена!!! Юная мадмуазель, вам пора ужинать и укладываться баиньки!

— Не хочу! Не пойду! — возражало розовое чудо, показывая воспитательнице остренький язычок. — Гулять! Гулять!!

— Мадмуазель Селена! Вот пожалуюсь папеньке вашему! Ох и разозлиться он, ох и накажет одну непослушную девочку!

— Ничего он не накажет! Папенька меня обожает, и маменька тоже! А ты злая, вредина! Папенька на тебя наругается, а маменька его поддержит!

— Мадмуазель Селена! Темнеет уж, а знаете, что во мраке сотвориться может? Рассказать секретик?

Вредно-розовая Селена уперла ручки в бока и вопросительно уставилась на няньку.

— В темноте бродят твари разные, — начала та распевно, делая страшные глаза и раздувая щеки. — Домовики, Лень-Попрошайки, Гвардейцы Старого Императора…

Валери от неожиданности прыснула, но взглянула на стариков и моментом стерла улыбку. Каменные физиономии, удивленные и смущенные, неотрывно следили за вещающей воспитательницей.

— И что они сделать могут? — пискнула вредная Селена. Попыталась удрать, но пухлая рука матроны перехватила за рукавчик платьица.

— Что сделать могут? Домовики придут, кошмары с собой принесут… Лень-Попрошайка придет, на куски тебя разорвет… Императора Гвардейцы придут и душу твою украдут…

Девочка стояла и хлопала круглыми серыми глазками, похожая на крошечного совенка.

— А дальше? Дальше что?!

— Бу! — неожиданно выдохнул Шарм, приседая и растопыривая пальцы.

Девчонка взвизгнула и бросилась наутек, уронив от испуга тряпичную куклу с глазами-пуговицами.

— Как вам не стыдно, сударь?! В летах уж преклонных, а ребенка пугаете! — возмутилась нянька и помчалась за воспитанницей, похожая в нелепом беге на откормленную гусыню.

— Дела, — протянул Игрок, сплюнул сквозь зубы. — Свершения, битвы, триумфы… А вот она, Охотник, слава наша! Вот признание и награда заслуженная. Стали мы всем скопом героями детских страшилок, шайтан меня разорви!

Охотник не ответил. Смотрел на ребятишек, сопротивляющихся попыткам загнать их по домам. В душе копошились тараканы.

***

Мест в «Алмазном льве», престижнейшей и популярной гонтской ресторации по обыкновению не оказалось, чему свидетельствовала растянувшаяся голов на сто пятьдесят нарядно-напряженная очередь. Однако хранитель врат — метрдотель в невероятной бороде и сюртуке с блескучими пряжками, похожий на парадного маршала Империи и заворачивающий желающих пробраться вовнутрь, при виде Игрока моментально растерял напыщенную строгость. Белоснежно заулыбался, скрутился в змеином поклоне, без разговоров пропуская картежника и спутников под негодующие возгласы и обзывательства страждущих.

За порогом их перехватил администратор — вертлявый и подобострастный, с гладко зачесанными волосами и фальшивым взглядом, напомнившим Охотнику о пуговицах потерянной куклы вредины-Селены. Расшаркиваясь в любезностях, умолял секундно обождать и уверял, что место «дорогим гостям» сиюминутно обеспечит… И обеспечил, вытолкав из приват-кабинета компанию изрядно подгулявших дворян, по видимости откуда-то с Запада. Аристократы пытались воспротивиться выдворению, но охрана ресторации — молчаливая и угрюмая, похожая на выбритых и надушенных медведей, без сантиментов выволокла дебоширов на воздух.

Кабинет оказался тихо красив, идеально мягок и уютен. Расселись на диваны, полукольцом огибавшие круглый стол с резной столешницей. На положении хозяина вечера командовал Игрок, великодушно переадресовавший право Валери. Под заискивания холеного официанта заказали еду и выпивку, отдав предпочтение крепкому, красному и острому. Обслужили быстро, точно заранее извещенные, ознакомленные с заказом, чему, впрочем, Охотник не удивился, зная склонность Игрока к показному бахвальству.

Отговорили первые тосты. Выпили, закусили, вновь наполнили рюмки-бокалы. Отдыхали, вместе, но каждый от своего, не напрягаясь и не заботясь о сиюминутном и отдаленном.

Охотник поймал себя на мысли, что тоже отдыхает. Беспечно и бездумно, как десятилетия назад, в перемолотой памятью молодости. Не вспоминает о долге, рушащейся стране… Не размышляет о загадках Гвардии и Храме, делающем тайны доступными пониманию…

Но идиллическая атмосфера расслабленности, сдобренная беседой, подогретая вином и острыми специями, вскорости оказалась нарушена. Из-за дверной занавески высунулась отвратительная морда с бегающими глазками и лоснящейся плешью.

— Здрав буде, синьоры и синьериты! — сказала морда напевно. — Здравствуй, Ига. Давненько не виделись. Уж начал я беспокоиться, не случилось ли чего-нибудь. Недоброго.

— Чего приперся, Жако? — процедил сквозь зубы Игрок. — Не видишь? Люди отдыхают, кушают, а ты моськой своей верблюжьей аппетиты отторгаешь?

Плешивый Жако угодливо рассмеялся.

— Приятного вам ужина, господа хорошие и дама, — он низко поклонился Валери. — Извиняйте, что отрываю от столованья, беспардонно вмешиваюсь, но по делу ведь… Подарочек я принес тебе, Ига. От всей души, как говорится, душевно.

Он ловко залез в карман мятого фрака и протянул Игроку бархатный мешочек, повязанный шелковой ленточкой. И тоненькую костяную трубочку.

Охотник напрягся. Скосился на Игрока, но белоголовый продолжал невозмутимо обгладывать кабанье ребро.

— Возьми, Ига, — Жако подошел с опаской, положил мешочек на краешек стола. — Без денег отдаю, как другу.

— Это ты, что-ли, друг мне?! — удивился Игрок и неожиданно швырнул в плешивого кость. — Когда я такую сволочь как ты стану другом называть, мне останется только хер свой на пятаки порубить! Или на нем же родимом повеситься! На что мне, спрашивается, твой поганый порошок?!

Он молниеносно поднялся. Обогнул стол и уже медленно, точно неумолимая месть, двинулся на Жако, не выпуская из рук очередное ребро с ошметками мяса. Плешивый попятился, улыбаясь испуганно и жалко.

— Ну?! — повторил Игрок. — Для чего мне дрянной порошок?! Я тебя спрашиваю, козья морда?!

Он коротко замахнулся и треснул плешивого по макушке, отпечатав на лысине след жира и соуса.

— Ига-Ига, успокойся! Ведь ты никогда не отказывался… Брал, спасибо говорил, за добавкой приходил…

— Брал, говоришь?! С добавками?! А сейчас вот прекратил! Знаешь, Жако, выкидыш ты дрожащий, возьми-ка этот порошок и насыпь его себе на хер! Или в темечко вотри, может волосы вырастут, лысину прикроют, глядеть на нее тошно! А мне больше не предлагай такого! Я завязал, ясно?!!

— Да-да, Ига! Конечно-конечно! Я пойду?

— Вали отсюда, жабье отродье и плач, слезами обливайся! Лишился ты клиента. Безвозвратно!

Плешивый Жако сцапал мешочек со стола и опрометью вылетел из кабинета, опрокинув при побеге горшок с цветущей настурцией.

Игрок вернулся на место. Поклонился всем сразу, поцеловал протянутую ручку девушки. На тонких губах беловолосого плясала чемпионская улыбка.

— Как я вам, а?

Валери захлопала в ладоши. Шарманщик оглушительно засвистел, наполнил кубки. Охотник одобряюще подмигнул, поднялся.

— За самую сложную викторию! — он пристально посмотрел в глаза беловолосому. — За победу над собой!

Кубки сошлись в радостном звоне, расплескивая вино, запахи лета и хорошего настроения.

***

Следующий посетитель явился спустя неполный час, в компании говяжьих отбивных, фаршированных перепелов и гигантских омаров, пунцово-красных и запредельно грустных.

К тому времени веселились вовсю. Шарм и Игрок упражнялись в острословии, отчего Валери едва не каталась под столом, утратив строгость и аристократический флер. Даже Охотник, далекий от клоунад и шутовства, не без удовольствия участвовал в забаве, вставляя редкие, не всегда удачные комментарии.

Под водопадом смеха гость и объявился. Застыл в проходе, не решаясь подойти ближе и ожидая приглашения. Внешне он был немногим милее плешивого Жако, но одет изысканно и даже пижонски. Охотник первым отреагировал на пришельца, вмиг определив представителя чиновничьей породы. Безошибочно, по признакам необоснованного превосходства и общей манере держаться, взирать на окружающих с видом высокомерного всезнайства и вседозволенности. Почти повсеместно, но только не в этот раз.

— Нижайше прошу прощения у сударей и прелестной дамы, — уловив момент, церемонно поклонился чиновник. — Лучано Диметри, управляющий его светлейшества губернатора Картолея Каца…

— Да знаю я тебя, Диметри! — еще не отсмеявшись, перебил Игрок. — Виделись, однажды. Или трижды, а то и чаще… Это ведь ты прошлым летом ко мне заходил? Когда взятки собирали, под предлогом помощи бездомным или чего-то подобного?

Лучано Диметри вытаращился на белоголового с изумлением обиженной добродетели. Попытался опровергнуть обвинение, но лишь беззвучно плямкал губами, похожий на рано разбуженного сома.

— Так чудесненько! — шепнула Охотнику Валери. — Все меня величают сегодня синьорой и дамой. Даже такие неприятные дядьки.

— Ты и впрямь истинная дама. Да и синьора очаровательная!

— Будет вам, сударь Специо, девушку комплиментами смущать!

— Разве это комплимент? Истина в первозданном виде!

— В таком случае спасибо, — она улыбнулась.

— И меня поблагодари! — влез Игрок, игнорируя оскорбленного чиновника.

— Это еще за что?!

— За солидарность с Охотником в некомплиментарных вопросах!

Дружно рассмеялись.

Диметри ждал с маской вежливого раздражения на некрасивом лице, явно недовольный посланческой ролью, но принужденный с нею мириться.

— Так что твоему господину нужно? — сжалился над беднягой Шарманщик, уже захмелевший, привычно-дерзкий, но пьяно-подобревший.

Ободренный Диметри поправил фантазийный шарфик, откашлялся:

— Его сиятельство граф Картолей Кац приглашает вас посетить его резиденцию. С позволения губернатора добавлю, имеется к вам одно деликатное поручение…

Игрок вдруг вскочил, с размаху вдарил ладонью по столу. Запрыгала, задребезжала посуда. На пол закапала густая подлива, попадали куски мяса, хлеба и парочка грустных омаров, а ретивый апельсин выкатился на середину главного зала, готовясь спровоцировать падение невнимательного официанта.

— Поручения он пускай лакеям своим раздает! — рявкнул картежник, уселся, опрокинул локтем чарку вина. — Скажи его сиятельнейшей морде, что ни гроша он не получит из последнего выигрыша! Все налоги я закрыл еще весной. Наперед, за два года! Так и передай, не напутай!

— Не горячитесь, сударь Игрок, — Диметри побледнел, но в целом держался молодцом. — Финансовые компоненты в деле отсутствуют. Вопрос конфиденциальный, душевные мотивы затрагивающий. Или сердечные, наверняка не знаю.

— Будет тебе брехать! — хохотнул белоголовый и издал губами неприличный звук. — У твоего господина ни сердце нет, ни души, а может даже и селезенки! Одна только задница, чтоб на высоком стуле сиживать и оттудова распоряжения раздавать, пальцеводительствовать…

— Позволю не согласиться, — робко возразил чиновник, вновь оправил шарф. — Оказалось, имеется сердце, вдобавок и используется. Не меньше вашего сие обстоятельство меня поразило, но супротив фактов не попрешь…

— Кончай заливать! Обстоятельства, факты…

— Погоди, брат, — вконец раздобревший Шарманщик принял сторону порученца. — Вдруг и взаправду так все завернулось-закружилось? Вдруг и впрямь страдает бедолага? Неужто не поможем, хоть словом ласковым, поддерживающим? Хоть смеха ради или любопытства? Много ведь лет прожили, несчетно сапог истоптали, девок перетискали и вин употребили, а губернатора, что тоской сердечной мается, не встречали никогда. Я по крайней мере.

— Может ты и прав, — хмыкнул белоголовый, поманил Диметри. — Слушай, хлыщ! Свезло тебе знатно, добрые мы сегодня. Душевные, аж до соплей. Начальника твоего выслушаем, горю сердешному посочувствуем. Но пусть явится лично! Задницу жирную из кресла достанет и поведает, что за эксцесс с ним вышел, и в чем мы посодействовать способны.

Диметри кивнул, ускакал вприпрыжку. Несколькими минутами опосля в проеме двери нарисовалось округло-пунцовое и потно-блескучее лицо губернатора Гонта, его сиятельства графа Картолиано Бьянко Кацарро, повсеместно известного как Картолей Кац.

Пару напряженных секунд хозяева и гость изучали друг друга. Валери с любопытством и смущением, Шарм и Игрок — с ироничным равнодушием, а Охотник с нескрываемым пренебрежением.

Он презирал, брезговал людьми, к числу которых принадлежал Картолей Кац. Вся жизнь гонтского губернатора оплеталась, точно мушка крепкими тенетами, противозаконностью и пороком. Взяточничество и мздоимство, должностные злоупотребления и откровенное вымогательство, помноженные на грязные сплетни и криминальные подробности, складывали нелицеприятную мозаику персоны сиятельного графа. Неоднократно, по инициативе служб различного уровня, против него выдвигались обвинения, но дело до суда так ни разу и не дошло, разваливаясь где-то на пол пути, по вине пропавших свидетелей, пересмотренных фактов или исчезнувших доказательств. Сыскари и судьи разводили руками, а всемогущий Кац продолжал властвовать над Гонтом, девятнадцатый год восседая на паучьем троне беззакония.

— Игрок! — первым нарушил молчание благородный негодяй, протянул для приветствия пухлую, сосисочную ладонь. — Нехороший ты человек, Игрок! Злой, как собака! Старого друга за порогом держишь, точно приблуду какого безродного!

— Чего это они все ко мне в друзья сегодня набиваются?! — игнорируя губернатора, спросил Охотника картежник. — Может ты, брат, откроешь тайну?

Охотник пожал плечами. Последние ошметки успокоительной атмосферы, схожей с состояниями во внутренностях имперских дилижансов, развеялись бесследно. Остались алкогольный дурман да верная спутница-тоска.

Непривычный к такому обращению Кац надулся. В трещинах узеньких глазок зажегся огонек негодования. Опасный огонек, даже для бывших Гвардейцев Императора. Ситуацию выправил певец.

— Рад знакомству, граф Картолей, — Шарм потискал пухлую руку, подвинулся, освобождая пространство для монументального губернаторского зада. — Прошу простить нелюбезных моих товарищей. С настроением у них сегодня напутано. Или с воспитанием. Присаживайтесь-присаживайтесь! Вина? Водки? Перепелочку жаренную? Мандарин-апельсинчик? Не стесняйтесь, милейший граф! Пейте-угощайтесь, за все уплочено. И рассказывайте-рассказывайте, что за беда-огорчение стряслась, неприятность свершилась?

Надувшийся от обиды губернатор исподлобья зыркнул на певца, но тут же растянулся в сметанной улыбке проворовавшегося кошака. Поручкался, плюхнулся на диван.

— Как же я рад, сударь Шарманщик, знакомству нашему! — он единым махом хлопнул полстакана водки, смачно крякнул, проглотил перепелку. — Как счастлив безмерно, что оказались вы здесь, с друзьями своими, с собратьями названными! Но не знаю я даже с какой стороны к вопросу подступиться. Ведь необычное дело, за рамки повседневного выпадающее… И лично меня задевающее, до самых печенок…

Певец одобряюще похлопал по губернаторскому плечу.

— Да не переживайте так, любезный Картолей. От начала оттолкнитесь, опосля и до сути допрыгаем. Совместными усилиями.

Кац с подозрением, пытаясь отыскать подвох, глянул на Шарма. Не обнаружил, успокоился. Выпил еще полстакана. Выдохнул, закусил арбузом.

— Единственный вы человек, сударь Гвардеец, во всем мире единственный, кто важность дела сходу уразумел, без издевательств и попреков. История эта, гадкая до чрезвычайности, началась месяцев восемь назад…

— Почему только сейчас всполошились? — впервые обратился к губернатору Охотник. — Лично вас дело коснулось?

— В самую серединку вы смотрите, сударь Охотник, — Картолей Кац печально посмотрел на старика. — Но по совету товарища вашего расскажу по порядку.

Он принял наполненные певцом третьи полстакана. Залил в глотку, чем-то закусил. Вытащил огромный клетчатый платок, промокнул вспотевшее от градусов лицо.

— Восемь месяцев назад все началось. Стражники Лунные, что дозор несли на территории Лилового Сокола — района зажиточного и благопристойного, обнаружили тело убиенной женщины. Молоденькой совсем, красавицы при жизни, точно с картинки непристойной, что подпольные живописцы для одиноких мужчин изображают. Так вот, вроде бы ничего примечательного в истории этой не заключалось…

— Ага! — усмехнулся картежник. — Порешили дамочку красивую, всего-то делов!

— Зря ты так, Игрок. Знаешь ведь без подсказов, боремся мы с душегубством. Всеми средствами доступными и силами, Творец свидетель! Но случаются они, гадости эдакие, из-за жадности людской, мерзости и пороков всевозможных, с душонкой человечьей сросшихся… Так вот, убийство бы это в обычном порядке расследовали, без внимания пристального оставив, если бы не обстоятельство одно… нестандартное…

Кац умолк. Обвел взглядом собравшихся, облизал пересохшие губы.

— Тело жертвы, девушки-красавицы, обнаженным полностью было и по-собачьи поставлено, точно специально, чудовищной потехи ради… Но не все это… В место ее сладкое подонок, сие непотребство сотворивший, засунул, едва ль не на локоть, палку струганную, от лопаты какой или метлы да так несчастную и оставил, на карачках и с деревяшкой…

— Ой мамочки! — не удержалась Валери, внимавшая истории с распахнутыми от изумления глазищами. — Жуть-то какая!

— И не говорите, сударыня! — грустно кивнул губернатор. — Тысячу извинений приношу за подробность сию интимную. Но именно она, деталь страшенная, спустя месяц без малого в другом районе повторившаяся, перед фактом нас поставила, нелицеприятным… А уж как третью бедолажку нашли, без одежды и с дубиной промеж ног, так в убеждение пришли, что маньяк в честном Гонте завелся… Пихателем его прозвали, как ляпнул неподумавши один острослов из Солнечной стражи…

— Что-то не слышал я ни о каком Пихателе, — откомментировал Игрок. — Восемь месяцев, говоришь?

— А что ты хотел?! — Кац кинул на него недобрый взгляд. — В секрете держалось расследование! Панику чтоб не поднимать, честной народец не будоражить да сплетни не плодить.

Охотник почесал зудящее клеймо.

— Насколько продвинулось расследование? Восемь месяцев — срок немалый. Улики? Подозреваемые?

— Нет ничего! Нет зацепок и подозреваемых нет. На пол хера розыск продвинулся, тысячу извинений, сударыня, но нет более сил и нервов! За все время ни единого свидетеля… Одни только палки проклятущие, но толку с них…

— Не скажите, — Охотник повторно поскреб клеймо. — Деревяшки эти самая что ни есть тропка ближайшая к маньяку вашему.

Кац потянулся было за новым предложенным певцом стаканом. Передумал, отдернулся.

— Да обсмотрели мы их! Со всех сторон, едва не облизывали и не обнюхивали! Нет в них следа, тупик только.

— Вам виднее, граф, — легко согласился Охотник. — Напомните, какова география преступлений?

— Говорю же, по всему городу убиенных находили! Началось с Лилового Сокола. Опосля в Бирюзовых Столбах, за ней в Серой Вуали и дальше… Только что в Яме скотской да Яшмовой стрекозе их не было, но это, предполагаю, из-за вопросов изолированности районов этих…

— Сколько всего было жертв? — продолжил допрос Охотник. Расследования и поиски относились к его компетенциям, посему бывшие Гвардейцы не возражали и не мешали.

— Пятнадцать, — губернатор тяжко вздохнул. — До ночи, вчерашней…

— Все молодые и красивые?

Кац кивнул.

— Последняя погибшая, которая вчерашняя, ваша близкая… знакомая?

Граф Картолей скользнул взглядом по лицу старика. Повторно кивнул. Сам налил водки, уже до краев. Выпил, к закуске не притронулся.

— Да, Охотник. Моя Сисилия… подруга…, — губернатор на миг замолчал, но тут же продолжил, уже без заминок. — Припозднилась она вчера. Из гостей домой добиралась, без сопровождения и присмотра. Душегуб этот, Пихатель треклятый, возле аптеки мастера Цирика ее подкараулил. В подворотню уволок и черное дело свое сотворил. Там ее сегодня и обнаружила поутру сиротка Мириам, мастера Цирика работница наемная. Визг подняла, на который стража сбежалась… А после и мне доложили…

— Сочувствую, граф, — Охотник говорил искренне. — Желаю скорейшего разрешения данного ребуса. Верю, гонтские сыскари отыщут мерзавца. Честные граждане полюбуются на достойное преступлениям воздаяние, а души убитых девушек обретут покой.

Картолей Кац резко, с шейным хрустом вскинул голову.

— А я то?! Я то когда покой обрету?! Ведь сил нет никаких?! Ведь лапочку мою, Сисилию ненаглядную… Я ведь за этим к вам и пришел! Ты ведь понимаешь меня, Охотник?! Ведь лично к вам явился, едва ли не на коленках приполз, с просьбой, с мольбой!!

Граф вытащил платок, обтерся трясущейся рукой. Шарманщик дружески приобнял, но Кац отстранился. Вновь наполнил стакан. Выпил.

— Так что скажете, Охотник? — он говорил уже спокойно и по-деловому. — Могу я на вас рассчитывать?

— Сожалею, но мы проездом в Гонте. Задержались порядочно. Извиняйте, но участие в расследовании дела, тянущегося едва ли не год, выпадает из графика нашего путешествия.

Бешенство проскользнуло в узеньких глазках Картолея Каца, но он сдержался. Улыбнулся по-кошачьи, придвинулся к Охотнику.

— Ну а если, уважаемый Гвардеец, отыщутся у меня доводы, способные вас переубедить?

— Прошу, уважаемый Картолей. С удовольствием выслушаю аргументацию.

— Может из жалости? — неожиданно спросил Кац, тут же бестактно расхохотался. — Шучу, шучу. Вам, похоже, такие слова незнакомы. Но представьте, сударь Охотник, если вдруг однажды, после вашего отбытия из Гонта… Если однажды, в ходе вашего загадочного путешествия в дикие, таинственные дали… Вдруг в ходе этого занятного похода вам повстречается некий въедливый служитель порядка… Дотошный настолько, что он не посмотрит на ваши документы и подорожные, не купится на запах золота и не струсит перед страшными, аж до усера, Гвардейцами… Вдруг этот образчик достоинств станет обладателем некоей любопытной информации? Не интересной даже, жуткой скорей, жестокой. Вдруг он ненароком прознает об истории одного недавнего убийства, что произошло на некой отдаленной вилле с забавным названием? «Пряник» вроде или «Конфетка». Нет, карамелька. «Карамель»!

— Говорите, сыскарей нет, Пихателя поймать способных? — искренне рассмеялся Охотник. — Не ожидал от вас, граф! Столь примитивный шантаж ради поимки какого-то психа. Не слишком ли пошло и сложно? Неужели у вас под рукой не отыщется с десяток, с сотню обученных ищеек, готовых перевернуть Гонт, ваш Гонт и вычесать из него каждую вошь, проверить любую ворсинку и отыскать в итоге душегуба? Ведь если принять во внимание вашу осведомленность в… карамельных делах, с работниками розыска в Гонте полный порядок.

Картолей Кац тяжело вздохнул, вновь обтерся платком.

— Эх, сударь Охотник! Много-то и много да путевых специалистов раз и обчелся. Неумехи вокруг, лодыри и бездари, что не только преступника не сыщут- мандавошку у себя на яйцах проворонят! Прошу прощения у присутствующей дамы за бестактное сравнение. Только и могут, что взятки брать, доносы друг на дружку строчить да казнокрадничать. Карамельная же информация мне, сказать по чести, случайно досталась, точно подарок праздничный. Грех презентом сиим не попользоваться.

— Неужели все настолько печально?

— Хуже. По этой причине и прибегаю к просьбе… настойчивой, через принципы переступаю. Вот уж думаю свезло, такие мастера-профессионалы в город пожаловали! Уж они, думаю, враз мерзавца Пихателя словят и ко мне приведут… Уж я расплачусь с ним, подлецом. За всех невинно убиенных. И за душечку мою сладенькую, красоточку ненаглядную… Сисилию… Я же в накладе не останусь. По-царски за услугу расплачусь. И рот на замке держать стану, да не только свой…

На миг показалось, что толстяк Кац пустит слезу. Обошлось.

— Так что, сударь Охотник и многоуважаемые Гвардейцы? Снизойдете ль вы до просьбы скромного государственного мужа? До мольбы человека, лишенного единственной услады, влюбленности истинной?

Охотник глянул на Игрока. Белоголовый пожал плечами, принялся чистить апельсин.

— Сколько? — спросил за всех Шарм. — Вы, ваше сиятельство, тронули сердца, души растребушили. Но и распинались вы предостаточно, качества наши превознося и профессионализм расписывая. Дорого помощь станется, дождем золотым обернется.

Картолей Кац придвинул смятую салфетку и, макнув палец в мясную подливу ,начертал цифирь.

— Достаточно, сударь певец? Достойно ли сие скромное пожертвование дела благородного, Творцу угодного, справедливого?

Шарм подтянул салфетку к себе. Глянул. Поднес к глазам, вопросительно уставился на губернатора.

Кац кивнул, осклабился.

— Так что скажете, уважаемые?

— Я в деле, — глупо хихикнул певец. — Дела благородные да еще и Творцу приглянувшиеся самое по мне.

Он протянул салфетку Игроку. Тот взял небрежно, скользнул взглядом. Отложил апельсин. Всмотрелся.

— Поддерживаю.

Охотник выругался про себя, но кивнул.

— Вот и славненько! — Картолей Кац едва не захлопал в ладоши. — Идемте же скорей! Прямиком к месту, где злодейство сотворилось!

Губернатор поднялся и, пьяно пошатываясь, двинулся к выходу. Он едва не упал, но подоспевший Лучано Диметри и пара здоровяков, по всей видимости телохранителей, моментально облепили, придержали.

Кац грязно выругался, оттолкнул помощников.

— Идемте, судари! Нравится, когда государственный муж вас упрашивает?!

— Отложим до утра, — ответил за всех Охотник. — Вам, граф, необходимо проспаться. Нам же собраться с мыслями и направление определить. Стратегическое. Ведь не собираемся же мы растягивать поимку Пихателя еще на восемь месяцев?

***

— Поясните мне, трехгрошовому болвану, — Охотник отставил кружку с остывшим чаем, повел взглядом с Игрока на Шарма. — За каким шайтаном мы участвуем в губернаторском балагане?! Ни в жизнь не поверю, что нуждаетесь вы в монетах, тем более богатства алчете.

Шарм прыснул, едва не подавился пивом.

— Эко тебя зацепило, братец! Как проповедник Творца выражаться принялся! Восхотели, нуждаетесь, алчете… Справедливость, что с поимкой маниаковой восторжествует, более тебя не устраивает?! Ведь сколько помню, двумя руками за нее хватался, не оттащишь!

— Шел бы ты с этой самой справедливостью в неприличное место, — огрызнулся Охотник. — И приятеля своего прихвати. Добродетельного.

— Кончай, Охт, — Игрок тяжко вздохнул, приложил ко лбу влажное полотенце. — Все утро гундишь, точно комариха некормленная, а у меня башня после пьянки на барабанах играет. Ну согласились и согласились, что с того?! Не за ради наград ведь, барану стриженному ясно! Обрисуй только, как форму отказную представляешь, сиятельному Кацу врученную? Ведь личный интерес у него к Пихателю имеется, да еще какой! Отправь мы его подальше — лютую злобу затаит, к бабке-гадалке не ходи. Мало, что из Гонта не выпустит, так и опосля пакостить примется… Нравится с боем прорываться, людишек резать, кровопускательствовать?! Кац бы нам удовольствие предоставил, по полной программе. Уж я его знаю! Ближе чем требуется, а из знаний этих проклятущих многое б позабыть хотел…

Охотник сидел насупившись, но не возражал.

— Молчишь?! — Игрок криво оскалился. — Вот и я о том же. Бросай ворчанье, брат! Соображай лучше, как с задачей разделаться и к Храму, тобой обожаемому, за ответами двинуть, желательно с комфортом. Ведь по твоей части ребус, поисковый и специализированный.

Охотник вновь смолчал. Понимал обстоятельства. Досконально понимал, но не мог принять, не мог примириться с необходимость потакать капризам знатной особы, по его мнению бесполезным и бессмысленным. Даже столь благородного характера, как наказание распоясавшегося убийцы.

Шарманщик прихлебывал пиво, наблюдал с хитринкой.

— Славненько пообщались! — подытожила сидящая на кушетке Валери, передала блюдце из-под торта неприметной мышке-служанке. — Пойдемте уже. Ждут нас в резиденции губернаторской. Страсть как хочется во дворце побывать!

Старики переглянулись, поднялись. Время попреков беззвучно перетекло в час действия.

Шли неторопливо, то и дело останавливались около торговцев-лоточников. Лечились пивом и сладкой водой, спасались от похмельных последствий ночных похождений.

Ночь действительно задалась. После отбытия перебравшего водки Каца в «Алмазном льве» задерживаться не стали. Выпила на-посошок, на прощанье одарили служащих ресторации щедрыми чаевыми. Направились было в «Кровавого валета», но встретили на полпути компанию приятелей Игрока, вооруженных гитарами, бубнами и тремя ящиками отборных игристых вин. Когда и как добрались до дома, помнил лишь Охотник, но помалкивал.

— Душегубца как собираешься прищучивать? — спросил Шарм, отрыгивая после очередного стакана грушевой воды.

Охотник недобро посмотрел на певца.

— Как умею, так и начну.

— Соизволите проникнуть в подробности?

— Место преступления осмотрим. Дальше видно станет.

— Исчерпывающий ответ! — расхохотался певец. — Сразу видно, профессионал!

— Слушай, Охота, может не пойдем к губернатору? — неожиданно спросил Игрок. — Ну его к шайтану, пусть загадки свои сам распутывает, не маленький поди. Мы же вечерком ближайшим стражу Лунную подкупим и фить, ноги в зубы да из города, вольными соколами.

— Разве не ты все утро стращал, достоинства знакомца расписывал? Про злопамятство упоминал, мстительность и проблемы сопутствующие?

— Хер с ними, с проблемами этими! Что мы, с проблемами не сталкивались?! Решать их не умеем?! Эх, Охотник, не пойму я тебя! Ведь первым настаивал от прибыльного дела отказаться.

— На золото мне плевать, но разве тебе, сластолюбцу, девушек не жалко?

— Каких еще девушек?

— Которых маньяк-Пихатель мучает-убивает!

— Ааа, ты про них, — Игрок слепил кислую рожу. — Закрой-ка ушки, Валери.

Бывшая бандитка надменно фыркнула.

— Непослушная ты девочка, Лерка! — рассмеялся белоголовый. — Надо маньяку о тебе сообщить. Вмиг манерам научит! Пояснит, как старших уважать и приказам подчиняться!

— Не смешно, Ига. Палку перегибаешь, — Охотник нахмурился.

— Согласен, но раз вариант с побегушками тебя не устраивает, может расскажешь все-таки, как нам его заарканить по-быстрому?

— Есть мысли.

— Поделишься?

— В свое время.

Игрок и Шарманщик дружно заржали.

До резиденция губернатора Каца, расположенной в районе Бриллиантового Грота, было минут пятнадцать хода, но лечебные задержки растянули поход на неполный час. В результате они опоздали. Смурной страж-привратник осмотрел подозрительных посетителей и выдавил сквозь зубы, что граф Картолей со свитой отбыл в направлении, о котором непунктуальные гости были вчера уведомлены.

Пришлось вновь топать, на сей раз в район Лилового Сокола, где находилась аптека мастера Цирика и обнаружена была последняя жертва Пихателя.

Шагали небыстро, уже из-за Валери, расстроенной, что не побывала в настоящем дворце. Старики наперебой успокаивали, обещали десятки дворцов в тысячу раз прекраснее гонтского, но девушка все оставалась грустной. До того момента, как вышли на площадь, пограничную соколиному району.

День не был праздничным, но толпа разодетого народа, семейного и степенного внимала зычному голосу императорского глашатая, зачитывающего с помоста последние официальные новости. Информация не привлекала, но тут герольд завел речь о падении Фронта Свободного Улара.

Старики остановились, прислушались. Валери последовала их примеру, бросила переживать и навострила ушки.

— Честные жители Гонта! Порядочные граждане Гардана! — бархатистый бас глашатая накрывал толпу ласковой шерстяной шалью. — По указу его величества Паоло I — милостью Творца Императора Гардана, Салика и всего старого и нового света имею удовольствие сообщить вам радостную весть. Не далее как три дня назад, в столице провинции Улар — славном городе Арабае, было предотвращено восстание…

— Вот тебе и на…, — начал Шарм, но тут же осекся, глянув в лицо Охотника.

Желтовато-зеленые глаза бывшего Гвардейца поблескивали диким, потусторонним огнем.

— Милостью Императора Паоло пресечен был бунт, Коронным преступлением являющийся. Северная Армия под рукой сиятельного герцога Леграно , достославного маршала Империи Рудольфо Мерри, с ожесточенным сопротивлением столкнувшись, но доблестью ратной и мудростью полководческой подавила вражьи поползновения, на разрушение государственности направленные, против трона и отечества гарданского. Оружное воспротивление, солдатам нашим оказанное, в единый день сломлено было, а власть законная в уларских землях над заговорщиками восторжествовала!

Из толпы раздались возгласы одобрения и вялые хлопки.

— Милостью Императора Паоло и под чутким руководством герцога Леграно начался процесс судебный, — набрав в легкие воздуха ,продолжил глашатай. — Признаны виновными и к смертной казни приговорены зачинщиками бунта являвшиеся Карлес Чирроке и Натан Лигичио. Наказанием им колесование послужило, что в сей же час исполнено было в Арабае, на Восьмигранной площади. Окромя того, на том же самом месте были преданы карательному огню тела Валианта Верры и Дижона Заклевского, также в заговорщиках числящиеся, но убитые ранее в ходе сражения с храбрецами Северной Армии. В ходе же казни инцидент произошел. Попытка покушения совершенная, но своевременно пресеченная. Стелла Ларнэ — содержательница борделя арабайского на маршала Империи с ножом накинулась. Негодяйку сию охрана маршальская в окружение взяла да там на месте и порешила…

Глашатай читал дальше, перечислял имена, проступки и судебные вердикты, но Охотник более не слушал. Проталкивался сквозь толпу, не церемонясь и не обращая внимание на возмущения и проклятия. На душе было пусто, точно после пожарища.

«Дочь Амели… Старуха, бросившаяся с ножом на палача своего внука…, — проносилось печальное. — Старуха, которая могла быть моей дочерью… Храм даст ответы… Надеюсь и верю».

***

— Приветствую старую Гвардию! — голос губернатора звучал бодро, несмотря на оплывшее лицо и покрасневшие c перепоя глаза. — Не знал, что поспать любите. Не дождался, вот и отбыл. Ну-с? Откуда начнете?

— За аптекой, в переулке? — вместо приветствия уточнил Охотник. Пустота от смерти Стеллы душила, выдавливала показную любезность.

— Верно, — Кац пропустил бесцеремонность, указал в сторону подручных, стерегущих проулок от любопытствующих. — Там оно, место злодейское! Чего встали?! Осматривайтесь-трудитесь, вас пропустят.

Гвардейцы переглянулись. Шарм остался с Валери, губернатором и толкущейся неподалеку свитой. Завел разговор на отвлеченные темы. Граф Картолей отвечал неохотно и невпопад. Свита помалкивали.

Охотник в сопровождении Игрока двинулся за угол аптеки мастера Цирика — добротного двухэтажного здания, нижняя часть которого отдавалась деловому аспекту жизни, а верхняя — повседневному. Зашел и едва не свалился от прилива эмоций.

Запах смерти. Даже не сам запах, но его отпечатки, эманации — незримые, но знакомые по погостам и полям сражений, плотные и почти осязаемые для опытного следопыта бросились навстречу, точно хитрющие лисицы от шустрых борзых. Тело несчастной Сисилии давно перенесли в мертвецкую, однако запах , мутный след убиенной души, по-прежнему присутствовал, метался невидимым облачком, бился о камень стен и безмолвно взывал к отмщению.

К нему-то Охотник, отбросив размышления и рассуждения, присмотрелся-прислушался. Не глазами, нет, но внутренним оком, проникавшим в суть явления, приоткрывавшим запретные завесы и раздвигавшим фантомное существо всемогущего времени.

…Ночь… Свежий ветер, звездное небо и ущербная луна… Шелест ткани и дробный перестук башмачков… Томление в сердце, сладкое волнение и страх… Скрипнувшая дверь аптеки, мягкие волны успокаивающего голоса… Травяной отвар, предотвращающий неожиданности… Шаги… Юркая тень, бросившаяся на стену… Бросившаяся на нее! Каменная кладка в грязи… Удар… Боль… Удушье… Радужные круги перед глазами… Нерожденный младенец… Боль, разорвавшая нутро… Накрывшая мир…

— Охотник! — грубый голос Игрока ударил по сознанию, оборвал бессознательное. — Очнись, брат!

Охотник медленно приходил в себя, жалко моргал и сплевывал вязкой слюной.

— Ну? — картежник убрал руку с костлявого плеча. — Узнал душегуба, увидал?

Старик покачал головой.

— Я ведь не в библиотеку заглядываю, где ответы по полочкам разложены! — он пошатнулся, но Игрок поддержал. — Намеки даются… Подсказки… Следы иногда…

— И?

Охотник не ответил. Двинулся неровным шагом в захламленную кишку проулка. Подошел к стене. Сел на корточки. Всмотрелся.

Отчетливый, рыжевато-землистый глинистый мазок пачкал аккуратную побелку дома-аптеки Цирика… Рыжевато-землистая глина, налипшая на сапоги Шарма после выхода из Черного тоннеля… Заляпанный палисандровый паркет…

Он дотронулся до грязной полосы. Подсохшая, но не до конца. Подходящая по времени…

— Кому принадлежал особняк, под которым находится вход в копанное тобой чудо?

Игрок задумался. Охотник не торопил. Ждал, дышал глубоко, очищая сознание от мути поискового транса.

— Семейству Вадорро, — вспомнил наконец белоголовый. — Графы Вадорро, а может и бароны. Запамятовал что-то. Десятилетия назад дом мне достался. Не поверишь, но вновь за карточным столом!

— Кто-нибудь из семейства остался жив?

— Вроде нет, — Игрок покачал головой. — Во всяком случае, претензий со стороны наследников не поступало. Документы на дом и землю мне Андреа Вадорро отписывал… Давно, на втором году Ловли. Был он не в себе уже. Преклонного возраста, вялый, потасканный… Играл во все что играется, пил много, с женщинами продажными якшался, с подозрительными компаниями путался…

— Допускаешь, что Андреа прознал про постройку Черного тоннеля?

— Нет.

— Уверен?

— Утверждаю! Это ведь ты про меня плохо думаешь, а на самом деле я другой — ответственный и осторожный.

— Что за история, про которую ты упоминал? Посторонних от особняка отпугивающая?

— Вакханалия кровавая, — голос Игрока звучал буднично. — Дюжина тел истерзанных, по всему дому размазанных. Виновник не обнаружен. Для людишек достаточная причина, весомая.

— Понятно, — Охотник не стал выпытывать подробности. — Дети, внуки у Андреа остались?

— Мне- то откуда знать?! Семьями мы не дружили, да и нет у меня семьи окромя вас — зануд первостатейных. Говорю ж тебе, с претензиями никто не являлся.

— Уточнить можешь? — Охотник перевел взгляд на мающегося нетерпением губернатора. — Или стороннюю помощь затребовать?

— Сам разберусь, — буркнул Игрок. — Только это, более ничего?

— Сам разберешься, — в тон ему ответил Охотник. — Ты ведь такой, ответственный. Не то что некоторые про тебя помышляют.

Игрок улыбнулся. Кивнул и скорым шагом двинулся восвояси, не задерживаясь и с остальными не прощаясь.

— Ну как?! — Картолей Кац дохнул на Охотника перегаром. — Скажите же, сударь, что двинулось дело?! Ведь нет больше сил никаких! Ведь Сисилию мою медовую, сахарную отнял проклятый… Ни спать не могу, ни питаться… Словно ежа в брюхо мне подсадили, а он, паскуда, шевелится там, кишки на иголки мотает, наружу просится. К правде и возмездию справедливому…

— Есть зацепки, но о скорой поимке говорить преждевременно… Разве что единственное, — Охотник отвел губернатора в сторонку. — Скажите, граф, убитые девушки, молодые и красивые… Каждая из них состояла на содержанье у некоего господина?

Кац напряженно кивнул.

— Вот и мотив.

— Какой же тут мотив?! Обыденное ведь явление, сплошь и рядом происходящее!

— Может оно так, обыденное и происходящее, но не для всех похоже. Пихатель ваш — нравственности большой поборник. Со своими о ней извращенными представлениями.

— Тьфу на него, шайтанова выблядка! — губернатор пнул подвернувшийся камешек. — Ему-то, собаке, какое дело, что под одеялами у людей происходит, кто с кем милуется-сношается?!

— Есть, видать, дело. Личный характер имеющее. Может жена от него к полюбовнику сбежала? Или сестра распоясалась? Или племянница?

— Плевать я на них хотел, блудниц эдаких! — губернатор тяжело задышал. — Про Сисилию, девочку несчастную, что-нибудь выяснили?! Подробности новые, нюансы ,к поимке маниаковой приближающие?

Охотник глянул в глаза благородному негодяю. Хотел поделиться открытием, но смолчал. Отрицательно помотал головой. Поманил Шарма и Валери.

— Ближе к вечеру предлагаю встретится. О месте и времени я сообщу. За сим позвольте откланяться.

Граф Картолей поймал старика за локоть.

— Что ж это такое, сударь Охотник?! А тело бедняжки?! А палки треклятые?! Их-то когда исследовать станете, опыты производить?! Ведь готово все, у сыскарей вас дожидается! Ведь положено так, всякую улику осматривать чтоб истинную картину преступную воссоздать?!

— Может и положено, вам виднее, — Охотник освободил руку. — Может мы после их осмотрим, для полноты воссоздания, но по всей видимости вы, граф, оказались правы. Нет в них никакой зацепки. Не было и быть не может.

***

Игрок явился спустя три часа, когда они обедали на веранде не самого пафосного, но известного средь ценителей гастрономии ресторанчика «У Марсело». Никакого Марсело в заведении отродясь не водилось, однако нежнейшие кроличьи паштеты, запеченные на углях мясорыбные вкусности и божественные подливы, за которые было не жалко прозакладывать душу, стоили потраченного внимания и монет.

— У-фф! — выдохнула Валери, разваливаясь в плетенном кресле и поглаживая выпуклый живот. — Никогда бы не поверила, что смогу столько в себя впихнуть!

Осоловевший от еды Шарманщик кивнул с ленцой.

— Эх, милочка, знавала бы ты это местечко лет пятнадцать назад…

Он не договорил. Громко икнул, повернулся к белоголовому картежнику, что стоял подле стола с гримасой негодования на злом лице.

— Узнал? — Охотник яствами не злоупотреблял, но объелся порядочно. — Чего стоишь, словно жердь проглотил? Присаживайся, просвещай.

Игрок не ответил. Ухватил стакан морса. Жадно пил, точно после парной или забега.

— Совести у вас нет, — сказал он наконец, зыркая исподлобья на переевшую троицу. — Носишься ради них, подметки сбиваешь, а они, жруны, кушаньями забавляются, эстетствуют!

— Заказывай, разве кто против? — Охотник ковырнул зубочисткой кусочек крольчатины. — Дело решил?

— Прав ты оказался, шаман недоделанный, — Игрок плюхнулся на свободное кресло, подозвал полового, скороговоркой начитал заказ. — Были у графа Андреа детишки. Двое сынков-оболтусов и дочка-лапочка. Были да вышли все. Скурвились. Карьеры не сделали, супружество удачное не отхватили, богатств не нажили… Попадали семечки деток Андреа, да не прижились, всходов не дали…

Охотник подпер подбородок ладонью, потер клеймо.

— Верно я понимаю, кончилось семейство Вадорро? Оборвалось, совместно с моими предположениями?

Игрок некоторое время молчал, с ухмылкой наблюдал за расстроенным следопытом.

— Верно, да не совсем, — он выдержал паузу. — Ты вот безответственным меня считаешь, для серьезных дел непригодным, а я нашел, выяснил кое-что…

Картежник замолк. Подхватил вилкой изрядный кусок щедро политого соусом паштета, принялся жевать, блаженно причмокивая и облизывая испачканные пальцы.

— Издеваешься?!

Игрок закивал болванчиком, гортанно рассмеялся, подавился. Охотник постучал по спине. Шарм протянул стакан с морсом.

— Дальше что?

— Что-что, — Игрок прокашлялся, протолкнул морсом застрявший кусок. — Выяснил я обстоятельство занятное… Побегать пришлось по всему Гонту, по закоулкам злачным и кабинетам официальным. Людишек поспрашивать, а они, паскудники, болтать не особо расположены были. Но я решил, решил… Одному взятку вручил, второго припугнул, с третьим договорился, четвертого упросил…

— Хватит, Ига! — Охотник привстал, демонстративно поклонился. — Беру слои слова обратно. Ты из нас самый ответственный и наиболее сообразительный, а вдобавок — ловкий и шустрый, прям как гадюка в брачный период. Удовлетворен, может до сути дойдешь?

— Так бы и давно! — расплылся от лести белоголовый. — По сути так по сути. В том она состоит, что помимо шлюх, к которым Андреа хаживал, присутствовала в жизни его непутевой и постоянная пассия — некая Моника…

— Молодая и красивая?

Игрок кивнул.

— Вот на нее-то, курву очаровательную, графские капиталы по большей части и уходили, стороной от детишек законных.

— Понятно, — Охотник довольно улыбнулся. — Давай детали теперь.

— А вот мне нихрена не понятно! — влез изнывающий от неучастия певец. — Ясное дело, бастарда наш Андреа с полюбовницей заделал. Одного, двух, полдюжины?! Но ведь коль он, граф этот или барон, на мамашу бастардову денежки тратил, так ведь им и прибыток быть должон? Или я что-то пропустил?

Игрок усмехнулся, но Охотник заметил во впадинах глаз белоголового несвойственную грусть.

— Понесла-то да, понесла. Одного даже выродила, избавиться не успела, в утробе затравить. Но родив, тут же и выбросила. Едва не в канаву, под забор! Так бы и помер невинный младенчик, но отыскались милосердные люди. Подобрали ребятенка. От грязи отмыли-очистили, выкормили, вырастили, образование какое-никакое умудрились дать… Понял теперь?

Шарманщик глядел на картежника с коровьей проницательностью.

— Присоединяюсь к непонимающим, — поерзала в кресле Валери. — Повезло малышу, хвала богам, но при чем тут Пихатель?

— Ну и компаньоны мне достались, ослоподобные! Бастард графский, Матео его звали, кстати. Вырос он, бороду отрастил, женился. На службу ходил, трудился, сына родил… Но некоторое время спустя, как мальчишке его, Энрико названным, три годика стукнуло, зацепился он за одну вертлявую бабенку…

— Молодую и красивую?

Игрок рассмеялся.

— А говоришь не соображаешь вовсе! Ага, молодуху, лепоты скульптурной. Съехала у мужичка от красот девчачьих крыша! Бросил наш бастард семью, сынка малолетнего оставил и убег с этой девкой куда глаза блудливые глядят, из Гонта восвояси. След их на том потерялся, до поры до времени… Маменька же мальчишкина, брошенка бастардова, после мужниного фортеля захандрила чутка. К бутылке пристрастилась, к гульбищам и разврату. Вот на одной из пьяных гулянок голову шальную ей кто-то и раскровенил. Померла она, сына оставив на попечении приемных родителей Матео. Людьми-то они порядочными были, отзывчивыми и добрыми, но старенькие совсем… Первым дедуля прибрался, от приступа сердечного, и бабуля не многим супруга пережила, следом на пирушку к Обделенной смоталась… Так к одиннадцати годам остался пацаненок один-одинешенек…

Игрок прервался на очередную смену блюд. Смачно зачавкал, захрустел меленькими птичьими косточками. Шарм выразительно посмотрел на Валери.

— Так наш Пихатель — оставленный сын Матео, внук графа Андреа? Подтверждения побасенкам имеются?

— Подтверждения-неподтверждения… Не на процессе мы, братец, чтоб доказательства я тебе предъявлял, точно адвокат пред обвинителем судебным расшаркивался. На слово верить придется, на основании выводов моих глубокомысленных. Истории две занимательные людишки мне поведали. Первая семь лет назад случилась. В Тосеи, городке небольшом, на границе Гонтского края с герцогством Корво который. Дом там один сгорел. Хороший дом, основательный. Жила в доме том некая дама, к старушечьему возрасту приближавшаяся. Одинокая такая дама, без имени знатного, без мужа и домочадцев, но с капиталами, происхождение которых для соседей ее туманными оставалось. Сгорела та дама. В собственной постели, под балдахином парчовым. Может по глупости, может по неосторожности, но как завалы и головешки разобрали, труп ее обуглившийся на кровати лежал, к перинам с одеялами прикипевший и по рукам-ногам связанный. Не нашли сыскари тосейские поджигателя, душегубство сотворившего…

— Родителя и полюбовницу тоже?! — спросила Валери, отчего-то шепотом.

Игрок отрицательно мотнул головой.

— Только дамочку. Отец его, Матео непутевый ко времени тому помер уже. Подробности я не выяснял, лишними посчитал. В Падии она поселилась, в герцогстве Леграно. Трактир держала с выпивкой и девками продажными. Комнаты внаем сдавала, в одной из них сама проживала. И вот, три года назад заглянула к ней поутру служанка, а хозяйка лежит на полу, подле кровати, недвижима и бездыханна. Еще бы дышала она, с брюхом, вострым тесаком раскуроченным! Посередке же, в мешанине кровавой, от требухи оставшейся — кол деревянный торчал…

Белоголовый умолк. Не церемонясь, принялся рвать руками запеченного каплуна с хрустящей корочкой. Валери побледнела. Глотнула водички, услужливо поданной Шарманщиком.

— Браво, Игрок, — Охотник поднялся, повторно поклонился, поаплодировал картежнику. — Качественную работу проделал, оперативно и профессионально. Где Энрико затаился, понять удалось?

— В Гонте, — пробурчал Игрок с набитым ртом, — Без подробностей, но вероятнее всего в Скотской яме.

Охотник поскреб клеймо.

— У ямной братии спрашивал?

— Бессмысленно. Сунулся было туда, человек-то я уважаемый, сам знаешь… Честное жулье вежливо вопросы мои выслушивало, но как один руками разводило, гривами мотало. Отрицательно. Ни про какого Энрико, сына бастардова, они и слыхом не слыхивали, не встречали и не общались. Не при делах ведь он,не в доле и не в игре… А такой экземпляр — точно невидимка в Яме, мимо пройдет не приметишь, взглядом не зацепишься... Смекаешь, брат?

Охотник кивнул.

— Получается, единственный и вернейший метод — на живца рыбалить?

Старики одновременно посмотрели на девушку.

— Что?! — моментально поняла, взвилась Валери. — Снова в Скотскую яму?! Да не в жизнь! Лучше здесь режьте!

— В Скотскую яму без надобности, — покачал головой Охотник. — Энрико-Пихатель в Яме только хоронится. Через тоннель игроковый на охоту в другие районы наведывается и обратно возвращается. По всему Гонту выискивать мерзавца придется, а ловить — в миг, когда руку над жертвой занесет…

— Надо мной то есть? — в голосе бывшей бандитки послышался страх. — А без руки не обойтись никак?

— Никак, милая, ты уж прости. Только подставная наживка. Если не хотим в Гонте поселится. Всерьез и надолго.

Она гордо вскинула головку, тряхнула волосами.

— Раз уж решили вы, судари, использовать беззащитную девушку в качестве приманки маниаковой, считаю, что право имею на услугу одну.

— Какую вашей душеньке угодно, Валерочка, — Шарманщик галантно приложился к ручке. — Любые пожелания и капризы реализуем, а губернатор Картолей их с превеликим удовольствием оплатит. Надеюсь, не из государственной мошны.

Охотник и Игрок согласно закивали.

— Гардероб вам нужно сменить, а то смотритесь как бродяги, что перед храмом Творца подаяние выпрашивают.

Игрок хмыкнул. Поднялся. Хлопнул Охотника по плечу. В предстоящем мероприятии ему, как гонтскому жителю, отводилась роль за кулисами. В крайнем случае — принеси-подай, скройся с глаз, проследи-прикрой. К его облачению, надо сказать весьма затасканному, придраться было нельзя.

Охотник критически осмотрел свою и шармову одежду.

— Вроде нормально, не рваное и не грязное.

— Не рваное и не грязное! — передразнила Валери. — С попрошайками на храмовой площади я погорячилась. Они выглядят много приличнее! Как вы собираетесь заставить Пихателя поверить, что молодуха, красотами блещущая, крутит роман с двумя оборванцами, которые ей не то что в отцы — в дедушки годятся?!

— Может у оборванцев этих престарелых достоинства есть, скрытые? — попытался отшутиться Шарм. — Может девушка эта блещущая до достоинств весьма падкая?

— Какой вы пошлый, сударь Шарманщик! — картинно возмутилась бывшая бандитка.

— Не понимаю, что пошлого в тяжелых кошелях? — удивился певец. — Крупных таких кошельках? Кожаных, звонкими монетами набитых, а ты о чем подумала?

Игрок и Охотник заулыбались.

— Так если у них полные кошели монет, чего ж они бродягами тогда наряжаются?! —нашлась Валери, с вызовом глядя на стариков.

Бывшие Гвардейцы вынуждено согласились с доводами.

***

Они рассчитались со служителями «У Марсело», и Валери, посовещавшись с Игроком, повела стариков на Золототканую улицу — точку сосредоточения гонтских портняжных мастерских и магазинов готового платья.

«Шикарные лавки со сногсшибательными тряпками по заоблачным ценам!» — как, смеясь, сообщил собратьям Игрок.

Охотник и певец хмурились, но помалкивали.

— «Дворец красот Гальвано» приветствует почтенных гостей! — залилась улыбкой хорошенькая продавщица, но моментально поскучнела, приметив неряшливый облик вошедших. — Могу я вам чем-то помочь, судари? Осмелюсь заметить, наш модный дом не всякому дворянину по карману…

— Ой, дорогая, еще как можете! — окрыленная маленькой властью Валери сходу ухватила барана за оба рога. — Не смотрите, что кавалеры мои столь вызывающе одеты. Они только утром прибыли из Дар-Катара. Участвовали в карнавале, с переодеваниями. О деньгах же не беспокойтесь, предостаточно их.

Продавщица кивнула, принимая, но не веря объяснениям.

— Чего уважаемые изволят? Принарядиться, обновиться, образ интересный создать?

— Образ создать! — рассмеялась бывшая бандитка. — За образом мы к вам и явились! Изволят же судари приодеться точно фарийские лорды, а потратить на обновы готовы они следующие капиталы…

Валери поманила работницу, зашептала на ушко.

Точно по мановению чародейской палочки улыбка вернулась на личико продавщицы. Суетливо, созывая товарок и помощниц, девушка принялась выкладывать, открывать, доставать… И приносить, приносить, приносить… Брюки, штаны и кальсоны, кофты, сорочки и сюртуки, шляпы, перчатки, ботинки и шейные платки…

Следующие два часа показались Охотнику пыткой…

— Современный фасон…

— Гармонирующие оттенки…

— Какой изысканный крой…

— Безупречная ткань!

— Вельвет, парча, атлас…

— Вольсторкская клетка. Она покрупней актурской, но меньше усилийской...

— Приталенные, но не на зияльский манер, а как в Адларе предпочитают...

— С полями на две четверти, а не на пять седьмых…

— Замечательная вязка! А стежок, стежок! Тройной, с закручиванием и дополнительной петлей!

Поток бессмысленностей подхватил, завертел бывших Гвардейцев. Окунул, накрыл с головой, все глубже и глубже погружая в бессистемный хаос женского начала. Игрок наблюдал сперва, содрогался от хохота и отпускал язвительные комментарии. Однако вскорости поток зацепил и его, отчего картежник скоренько ретировался на отдаленный гостевой диван, где попивал поднесенное прислугой вино и ехидно улыбался.

Охотник и Шарм бежать не могли. Они примеряли, снимали, повторно облачались. Поправляли, подтягивали и шнуровались, прохаживались перед ростовыми зеркалами, иногда кружились, всесторонне себя демонстрируя… В какой-то момент Охотнику показалось, что тряпичный карнавал никогда уже не закончится…

— Это сорочка от самого Паоло Тритони! — девушка трясла перед ним двуцветной рубахой, расшитой речным жемчугом и перламутром. — Последний писк сезона! Доставили буквально вчера, из самого Нитланда.

— Кто такой этот Тритони? — спросил Охотник невпопад, толкнул Шарманщика локтем. — Не знаешь?

— Понятия не имею! — певец выглядел подавленным. — Но раз мамзель рекомендует — надо брать. Заверните, будьте добры.

— Ага и мне… Две.

— Этот ваш Тритони часто мылся? — спросил со своего дивана Игрок. — Гигиену поддерживал?

— Простите? — продавщица глупо хлопала глазками.

— Чего ж тут непонятного?! Переживаю ведь я за товарищей. Как они после Тритони вашего рубашку станут напяливать? Вдруг он заразный какой, в струпьях или чесоточный?!

— Может угомонитесь, судари? — голоском герцогини осадила Валери, виновато улыбнулась продавщице. — Продолжим?

***

… И продолжали, еще на протяжении полутора часов…

***

Нагруженные свертками, сумками и кулями старики с облегчением услышали звон дверного колокольчика и пожелания хорошенькой продавщицы приходить почаще.

Однако лавкой тряпья вошедшая во вкус голубоглазая экзекуторша решила не ограничиваться. Освобожденные пытаемые, нацелившиеся было на перекус с пивом и копченостями, оказались препровождены в новую камеру, обернувшуюся ванильно-помадной лавкой парикмахера.

Их намылили, подстригли, побрили и натерли, надушив в финале тремя дивными, привезенными из дальних стран ароматами, как назвал эту вонючую смесь женоподобный брадобрей.

Бывшие Гвардейцы вытерпели и это, но предела вежливости достигли. О чем не преминули сообщить девушке.

— Ну что вы, мои дорогие! — вынесла вердикт Валери, всесторонне обсматривая стариков. — Ведь теперь вы действительно похожи на людей, способных приглянуться юным соблазнительницам!

Охотник и Шарм понуро оглядели друг друга. Игрок хохотал.

Лишь со своим верным плащом-хамелеоном Охотник наотрез отказался расставаться. Подобным образом обстояли дела и с чудовищной шляпой Шарманщика.

Но и здесь Валери нашла выход. Пока палач-брадобрей изгалялся над несчастными — самостоятельно выстирала плащ и шляпу, и теперь несла в повязанной ленточкой подарочной корзинке, точно зверолов — с трудами добытый трофей.

***

С губернатором Кацем повстречались поздним вечером, в трактире «Кабан и терновник». Охотник, поплотнее закутавшись в плащ и прикрывая завитые локоны вкратце обрисовал план предстоящего мероприятия. Граф Картолей посомневался, повозмущался, но в итоге, поставленный перед фактом, вынужденно согласился. Обещал всяческую поддержку и всевозможное материальное обеспечение.

На сей раз от помощи отказываться не стали. По общему решению, через каналы Игрока и мощь губернаторских возможностей запустили порцию дезинформации. Пущенные слухи рисовали образ Валери — дорогой столичной штучки, знаменитой кокетки и содержанки, оказавшейся в Гонте проездом, в компании двух богатеньких стариков и не сегодня-завтра собирающейся город покинуть. Охотник, как главный инициатор сплетен предполагал, что обстоятельство скорого отъезда девицы взбудоражит Пихателя и подстегнет к активным действиям.

И не ошибся…

***

— Трень-брень, — пальцы Шарма пробежали по тропам гитарных струн. — Брень-трень.

К чему мне сокровища грубого мира?

Зачем жемчугов и алмазов горенье?

Я в жертву готов принести светлой лире

богатства царей за одно лишь мгновенье

у ног той богини, осыпанной светом,

Чей лик торжествует в жасмина цветенье,

Чей голос — ручей, убаюкавший летом

усталого странника в миг наслажденья,

что счастье обрел твоего снисхожденья…

— Браво! — зааплодировала, залилась колокольчиками смеха Валери. — Котик, ты настоящий лев! Ты тигр! Гепард! Сегодня ты превзошел себя! Друзья! Дорогие мои! Поддержим нашего милого скромнягу Бартоломео! Уж от кого я не ожидала романтики, так только от этого великовозрастного сухаря, наживающего барыши на торговле воском и сталью!

Зрители спонтанного концерта послушно захлопали, засвистели и наперебой принялись поздравлять «нашего милого Бартоломео», пророча тому несомненный успех на театральных подмостках. «Милый Бартоломео» деланно смущался, улыбался рассеяно и отвешивал неловкие поклоны.

— Ради вас, душечка! — он нескромно приобнял девушку. — Ведь только ваша божественность, ваша неземная красота и очарование смогли пробудить, побудить старого циника-торговца взяться за музыкальный инструмент. Не для лиры я был рожден, но не смог ничего с собою поделать! Будто наваждение какое снизошло…

«Дичайшая пошлость, — подумал сидящий рядом Охотник. — Интересно, где Шарм откопал эти слащавые стишки?».

Думал, но из роли не выходил. Налегал на вино, пренебрегал закусками. Хмурился и сгорал от ядовитой ревности, с ненавистью косясь на осчастливленного соперника, заслужившего похвалы «предмета обожания». Получалось неплохо. Не единожды он ловил сочувствующе-призывные взгляды, обращенные к его персоне присутствующими дамами. По большей части — молодыми и красивыми.

В это время «предмет обожания» рассмеялся с эротичной непристойностью и уселся на коленки певца, зардевшегося от такого подарка. Тонкие ручки в кружевах оплели худощавую шею, недвусмысленно намекая на заслуженную награду.

Охотник состроил гримасу мученика и вновь обратился к вину.

Вот уже четвертый день троица приезжих прожигателей жизни будоражила своими похождениями весь гонтский свет. Лучшие игорные дома и ресторации, аристократические приемы и великосветские рауты… Концерты, маскарады, карнавалы… Сумасшедшие траты и эксцентричные выходки, заставлявшие краснеть скромников, втайне мечтавших сотворить нечто подобное… Всюду, где появлялись эти трое, они производили фурор, становясь центром внимания и предметом обсуждений, домыслов и сплетен.

О, подготовительная работа по роспуску слухов была проведена с изяществом, достойным лучшего в Империи мастера интриги — Гвардейца Шпиона. Почивший Шпион несомненно оценил бы результат трудов своего собрата по Гвардии — пройдохи Игрока.

Два пожилых мужчины с далекого востока, то ли из Вольсторка, то ли из Актуро, а возможно и с самого края света — Великого княжества Салик. Один — крупный торговец и биржевик, второй — богатый золотопромышленник, почтенный владелец приисков и шахт. Состоятельные и уважаемые мужи, достойные члены общества и завидные кавалеры. Но старики-развратники существовали лишь в качестве декораций. Покорных последователей, кукол-марионеток на ниточках, намотанных на тонкие пальчики третьего участника бесшабашного трио — прекрасной и загадочной незнакомки.

Ах, что это была за дама! Умная, задорная, смешливая. В роскошных вечерних туалетах, изяществу и великолепию которых позавидовали бы герцогини и принцессы крови. С золотистыми кудрями, дерзко падающими на обнаженные плечи, со станом гибким, точно у дикой пантеры. С аквамаринового цвета глазами, в бездонность которых ухнуло не единое мужское сердце. Не дама — мечта, ожившее воплощение женственности и сексуальности!

Весь Гонт — город игры, разврата и порока с замиранием сердца наблюдал за борьбой старцев, главным призом которой была благосклонность божественной красавицы. И похоже, к концу четвертого дня победитель наконец-то определился…

Охотник поднялся со своего кресла и, пошатываясь, понуро побрел к дверям, на ходу отталкивая руки доброжелателей, мечтающих оказать услугу «золотопромышленнику с востока».

— Куда же вы, сударь Дарделло? — услышал он призывный голосок Валери.Услышал, но не обернулся.

«Сегодня, — подумал Охотник, усмехнулся про себя. — Этой ночью Пихатель выйдет на след жертвы. Ну а мы — подсечем и вытянем мерзавца».

Он сел в свободный экипаж, приказал кучеру доставить его в «Лису и флейту» — дорогущий гостиный двор, где в роскоши помпезных декораций остановилась приезжая троица. И где по совместительству располагалась штаб-квартира по розыску маньяка.

Не удостоив внимания изогнувшегося в поклоне привратника, он поднялся на третий этаж, пошатываясь и шаркая ногами по устланной коврами лестнице. Свернул направо и трижды постучал в массивную дверь из мореного дуба.

— Не заперто, входи! — раздалось из-за двери.

В комнате пахло воском, табаком и жженкой.

— Приветствую, — Охотник плюхнулся на кресло и взглянул на спину высокого мужчины, склонившегося над столом, устланным кипами бумаг, карт, обрывками заметок и записок.

— Здорово, — не оборачиваясь ответил мужчина голосом Игрока. — Ну и налакался же ты, я прям завидую! Вечер удался?

— Сойдет, — Охотник действительно перебрал, но размышлял на удивление ясно. — У тебя все под контролем? Все на местах?

— Эх, братец, совести у тебя нет! — делано оскорбился Игрок. — Заваливается заполночь, навеселе и духами пропахший, а еще в моей ответственности сомневается и в профессионализме!

— Я серьезно, Ига. За девочку волнуюсь…

— Не дрейфь, Охота! Фишки разложены, карты розданы. Наживка, такая свеженькая и аппетитная, подана с приправами на серебряном блюдце… Думаю прямо сейчас наша прекрасная соблазнительница отвешивает пощечину вконец распоясавшемуся Бартоломео. Вот-вот, прямо сейчас! После — выкрикивает обидные слова и в слезах убегает в ночь. Одна-одинешенька.

***

Одна-одинешенька. Сердца стучало гулко и колко. Остервенело трепыхалось в груди, похожее на летучую мышку в плену раскаленной жаровни. Каблучки скользили по камням брусчатки, пышное платье шелестело осенней листвой, мешало, сковывало бег.

«Все идет по плану, — проносилось в голове судорожное. — За мной приглядывают, я в безопасности».

Она остановилась на миг. Перевела дыхание и огляделась, изображая потерявшуюся в незнакомом доме кошечку. Неимоверно привлекательную кошечку, заплаканную и одинокую.

В проулке, куда она свернула пару минут назад следуя загодя намеченному маршруту, властвовали темень и тишь. Обглоданная луна изливалась молочным шоколадом на высокие крыши, балконы и чердаки. Окна домов чернели пустотами выбитых зубов. Совсем рядом раздавались крики и заливистый смех. Бабахали хлопушки, сыпалось конфетти и пьяно орались песни. Где-то рядом Гонт пережевывал очередную ночь. Здесь же, в темном проулке без имени, что ломаной тропкой вился от Лимонного проспекта к Десятицветной площади, торжествовала могильная тишина.

Она вздохнул со всхлипом и двинулась дальше, в пыльную и неприветливую глубину. Озиралась, осторожно ступала по неровностям, дважды чихнула, поправила сбившуюся прическу.

«Я не одна. За мной приглядывают. Страшного не произойдет».

…Он прыгнул из утробы тьмы, откуда-то сверху, с крыши ближайшего здания. Гибкая тень, от которой пахло глинистой землей, спиртом и ненавистью.

«За что он так меня ненавидит?! — промелькнула беспомощная мысль».

Промелькнула и угасла, сметенная острой болью в левом плече. Девушка неловко упала на выставленные ладони. Жалобно пискнула, заверещала от неожиданности и страха. Сломала каблук, перевернулась, поползла…

Меж нависающих перебитыми носами крыш показалась луна. Тень шагала за упавшей с неспешной уверенностью. С убеждением, что жертва никуда не ускользнет. С каждым шагом тень оказывалась ближе и ближе. Но в миг, когда черные руки, все удлиняясь и удлиняясь потянулись к ползущему котенку… В этот миг безжизненный мрак проулка разорвался светом десятков солнц! Солнц, обернувшихся факелами в руках участников охоты!

Под их благодатным светом застыла тень. Скомкалась, съежилась, превращаясь из жуткого порождения ночи в трясущегося от страха мужчину в темном плаще. В гонтского маньяка Пихателя.

— Сдавайся, Энрико! — приказал откуда-то сверху громоподобный голос. — Ты окружен! Выхода нет!

В подтверждении слов, солнца со всех сторон надвинулись на Пихателя, с каждой секундой становясь ослепительней и ярче.

Бывшая тень заметалась. Волчком закружилась на месте, выглядывая спасительную лазейку. Не нашла. Неожиданно остановилась. В факельных отблесках сверкнул кривой кинжал.

— Нет!!! — заревел голос. — Не дайте твари уйти!!!

Затопали сапоги, раздалась брань. Десятки сильных рук потянулись к человеку в черном…

Никто не успел. Струя крови — густой, смолистой, черной ударила из разорванной, почти перерубленной шеи… Из жуткой раны, нанесенной собственноручно…

— Врача! Сюда! Немедленно! — грохотал голос, которому вторили громы поменьше. — Метр Текио! Где метр Текио, шайтан его раздери?!

Пихатель падал… Десятки рук подхватили, подняли, зажали, замотали шею вместе с лицом…

— Она…, — дрожащий палец Энрико указал на стоявшую поодаль Валери. — Она лгунья… Продажная… Как и все они… Женщины…

Он умолк. Глаза его закатились.

***

Утром следующего дня, под пересвист пичуг и брань припозднившихся картежников, трое стариков и девушка выехали из восточных гонтских ворот.

Невыспавшийся страж помахал на прощанье рукой, пожелал легкой дороги. Его не слушали. Погруженные в мысли, они наблюдали, как за окоемом рождается новый день.

«Сколько правды в словах безумного Пихателя? — подумал один из них — хмурый, ссутулившийся под выцветшим плащом-хамелеоном. — Сколько правды в мире, нас окружающем? Мы — идущие за правдой на край света. Но действительно ли она нам нужна?»

КOНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.