Без маршала Тито (1944+)

Глава 1 - Ход конем

Аннотация: Война катится к концу. Уже видны контуры Новой Югославии. За ней - новые Балканы и новый мир. И как бы он не оказался для Влада Сабурова пострашней войны.

Четвертый этаж сложенной из грубого камня «Камене куче» горел, на третьем еще грохотали автоматы. Возле узкой стрельчатой двери в луже крови лежали убитые — трое немецких парашютистов и десяток наших, в том числе адъютант Тито в черной портупее поверх новенькой формы.

Притаившись за дальним углом, мы смотрели, как немцы в касках с маскировочными сетками тащили наружу немногих живых, деловито кончали раненых и набивали мешки охапками бумаг.

А потом два лба в пятнистых куртках выволокли обмякшего Тито в запачканном мундире и покрытых пылью щегольских сапогах. Мы замерли, а в доме закричал немец и через открытое окно на спину одному из десантников с рычанием метнулась черная молния.

Тигор, верная овчарка Тито, сбил с ног немца и вцепился ему в горло.

— Аля, второго! — выдохнул я.

Но пока Альбина вскидывала ствол, Живка уже выстрелила.

Парашютист рухнул, но первый тем временем ухитрился вывернуться из-под собаки, выдернул пистолет и несколько раз выстрелил.

По ушам резанул отчаянный визг пса, и тут же вдоль улицы захлопали выстрелы и прострочил автомат. Сверху, с кряжа, грянуло «Јуриш!» и «Ура!», Аля дострелила погрызенного, а маршал так и застыл столбом на пятачке перед домом.

Из двери высунулся немец с пулеметом и полоснул веером в направлении атакующих…

Пуля ударила в лоб Тито.

Я четко видел момент попадания, видел, как выбило затылочную кость, видел, как подогнулись ноги в брюках с лампасами…

Мы опоздали буквально на несколько минут.

«Ход конем»

День этот начался до рассвета, когда часовой из новеньких разбудил Глишу. Сверху, из-за гор доносился непонятный гул, переживший несколько бомбежек пулеметчик верно оценил опасность и очень вовремя поднял всех остальных по тревоге. Мы только успели похватать оружие и снаряжение, выскочить из амбара да залечь вдоль берега малюсенькой речки Брины, как на город посыпались бомбы.

Не в первый раз — налеты регулярные, рядом главный партизанский аэродром, в городе Верховный штаб, оттого в Ливно и не держали отрядов.

Задрал в небо голову, в нее тут же пришло: «Это ж-ж-ж» неспроста…»:

— Слишком много сегодня самолетов.

— Да чего уж проще, — Глиша лег на бок, устроил пулемет поближе и нашарил в кармане папиросы, — хотят нас выбомбить…

— Остаешься за старшего, а я попробую к Арсо, узнаю обстановку. И пошли человека к Небошу.

Едва дикая солянка из немецких «хейнкелей», хорватских «дорнье», «капрони» и бипланов «бреге» легла на обратный курс, я с двумя ребятами побежал в город. За спиной начальственно пророкотал Глиша:

— Что разлеглись, песьи дети? Умываться и обтираться, пока тихо! Или вшей разводить надумали?

До центра мы домчались пулей, да и какой тут центр… Обычный боснийский городок, тысяч шесть жителей, из конца в конец пройти можно за десять минут, а пробежать — за пять. Весь лепится к невысокому кряжу, из которого бьет водопадик Думан, исток Бистрицы, а его караулит древняя башня, построенная еще в дотурецкие времена. Чуть выше вторая башня, вот от них и пошел расти Ливно: каменные домики под черепицей, мечети, католические храмы и православные церкви вперемешку, еженедельный базар на главной площади с гордым названием «Трг кралья Томислава».

Над ними вставало яркое в предрассветной тьме зарево нескольких больших и десятка малых пожаров. Метались взрослые и дети, женщины голосили по убитым, вскачь пронеслась оседланная лошадь без седока… Сквозь едкий дым пробирались повозки — самые сообразительные из жителей увозили домашних и пожитки подальше от опасного места.

Сколько раз я уже видел это — беженцы, пожары, трупы…

В гимназии, зажатой между мечетью Лала-паши и Успенской церковью, частично обрушился последний, третий с улицы и второй со двора, этаж. Но военный отдел Верховного штаба предусмотрительно занимал наполовину врытый в склон цоколь, и потому отделался только выбитыми стеклами. Наверху уже растаскивали баграми и скидывали во двор тлеющие балки и стропила, которые с грохотом рушились на землю, разбрызгивая фонтаны искр и угольков.

Начштаба Арсо Йованович нашелся внизу, живой и невредимый. Он прибежал сразу после налета и уже занимался разбором завалов, спасением и эвакуацией людей. Вокруг него бестолковая суета понемногу сменялась осмысленным движением. Едва мы успели поздороваться, примчался Ромео с докладом о потерях в радиоцентре и заверением, что максимум через полчаса связь восстановят.

Прикрывая глаза и кашляя от дыма, я поднялся на бывший чердак и оглядел город — горело вокруг гимназии, рядом с општиной, где разместился ЦК, около больших домов, которые занимали военные миссии союзников, и возле мечети Бали-аги Любунчича, в двух шагах от секретариата Тито…

По засыпанной пылью лестнице я вернулся в цоколь к Йовановичу:

— Бомбили прицельно, точно зная расположение объектов.

— Без тебя бы мы нипочем не догадались, — мрачно хмыкнул долговязый Арсо, — очевидная попытка уничтожить систему управления и связи перед началом очередного наступления.

Тут уж хмыкнул я и собрался свалить, но Арсо немедленно припахал:

— Сгоняй к секретариату, проверь обстановку. И пошли людей посмотреть, что в военных миссиях.

— А твои люди где?

— Вывели из города, чтобы разом всех не накрыло.

Ладно, одного из сопровождавших отправил с приказом к Глише, ставшему моим замом после гибели Бранко, а сам с напарником побежал в сторону кряжа. Вообще-то по распорядку Тито должен ночевать в обустроенной пещере над Быстрицей, но если он заработался заполночь, то мог остаться в городе. В доме с собственным именем «Камена куча» — четыре этажа, три окна по фасаду, за домом сразу начинается склон кряжа и тропа к пещере. Вокруг — мусульманские кварталы, а бошняки к партизанам относятся лучше прочих, все продумано. Ну и чтобы маршал ноги не бил, есть джип, подарен Иосипу Францевичу Черчиллем самолично.

Дом стоял, но досталось и ему — бомбой разворотило угол, рядом горели сарайчики и навесы. Знали, суки, куда целиться.

Малость обалдевшие от такой побудки караульные из охранного батальона на наше появление реагировали нервно, таращили стволы и скалили зубы на закопченных рожах, один даже попытался арестовать…

— Эй, ты что, это же Владо! — остановил его знакомый еще с Ужице боец.

— Да хоть черт, хоть дьявол! Пусть пароль скажет!

Я назвал оба — вчерашний и сегодняшний, мало ли. Узнав и меня, и что я действую по поручению Арсо, поворчали, но порадовали, что Тито ночевал в пещере. Ну вот и хорошо, сидел бы там и дальше, а то неровен час под вторую волну попадет. Теперь к советским, они совсем рядом, у медресе мечети Хаджи-Ахмета.

Небо на востоке едва посветлело, но глава миссии Корнеев уже распоряжался на месте — отправлял сообщение в Москву.

— Николай Васильевич, генерал Йованович просил узнать, у вас все в порядке? Помощь нужна?

— Сами управимся, — скупо улыбнулся Корнеев.

И в самом деле, в советской миссии народу чуть не столько же, сколько в американской и английской, вместе взятых — офицеры, техники, связисты, врачи, переводчики… Кстати, об англоамериканцах:

— А коллеги ваши? Не в курсе, что у них?

— Они еще вчера съехали.

— Куда?

— На запасные площадки. Позавчера над городом самолет-разведчик ходил, вот они и забеспокоились.

Предусмотрительные, суки.

— Надо сказать, не зря. Вам бы тоже не помешало отъехать.

— От бомб не спрячешься, Владо.

И тут меня кольнуло — что, если и здесь немцы сподобятся выбросить парашютистов?

— А от десанта?

— Генерал Йованович считает это невозможным, вы зря беспокоитесь.

— Я потому и жив до сих пор, что учитываю невозможные варианты, — поморщился я. — Нехорошее у меня предчувствие, Николай Васильевич.

— Предчувствие к делу не пришьешь.

— Да в городе сейчас только мы да часть батальона охраны, хорошая цель. Знать бы, что на аэродромах у них творится, не дай бог немцы сумеют…

Пока мы разговаривали, солнце поднялось над горами, резко переключив ночь в день. И там, в ярком свете, мне померещились черные точки — я сощурил глаза, но толком не разглядел и цапнул у Корнеева бинокль.

С востока надвигались бомберы.

Грамотные, суки — шли от света.

— Накаркал, вторая волна.

Корнеев обернулся, приложил руку к глазам, и уже через минуту персонал миссии разбежался по укрытиям, а мы помчались к своим. Хорошо, что бежать под горку и почти по прямой — можно считать, что мы успели, первые взрывы застали всего метрах в ста от амбара. Привычно рухнули под забор, пережидая, пока вокруг рвутся бомбы и рушатся дома. Основной удар опять пришелся на гимназию, општину, комендатуру в бывшем полицейском участке и радиоцентр у церкви Всех Святых, с антеннами на колокольне, но все довольно быстро закончилось. Минареты, церкви и старые мечети, к счастью, уцелели — четыреста лет стояли, дай бог, еще четыреста простоят.

Кричали и бегали люди в пилотках со звездочками, жители решительно, без паники спасали имущество и проклинали немцев, между двух горящих домов протиснулся джип и умчал Тито, сверкнувшего золотым шитьем на петлицах и красными отворотами шинели.

Лучше бы в пещере над Быстрицей остался, ей-богу.

Потому как третьей волной прямо над головами прошли тупорылые медленные «тетушки Ю», из которых на поле за Бриной посыпались парашютисты.

Секунд тридцать я завороженно следил, как черные комочки камнем летят вниз, а потом хлоп! и над ними раскрываются купола. Зеленоватые и немного белых, под которыми болтались длинные ящики.

Опомнился только когда в сторону десантников потянулись единичные очереди и кинулся к своим, выстраивать оборону. Часть ребят тут же погнал в город, посыльными — большинство партизан вообще не знали, что делать, да и я, если честно, от занятия на срочной по теме «Отражение воздушного десанта» помнил только название.

Немцы как на учениях погасили парашюты, тут же распотрошили контейнеры, повыдергивали оружие и резво ломанулись вперед. Несколько залпов, скрежет пулеметов, крики — и вот, в два счета подавив слабое и разрозненное сопротивление, они с ходу заняли крайние дома города.

В одном из них, метрах в двухстах от нас, раздались несколько взрывов гранат, и я навел отныканный у Корнеева бинокль, чтобы разглядеть получше.

Твою мать…

Там поселили делегаток женского съезда, завтра как раз 8 марта… Девчонки все приехали почти без оружия, разве что с пистолетами, кто бы мог подумать, что тут такое…

Немцы ворвались в дом, через минуту вытащили одну на улицу — и взрыв раскидал всю группу. Мгновенно захолонуло сердце — неужели подорвала себя? И где Альбина? Она ведь тоже делегат, и если… Нет, нет, нет, она должна быть с госпиталем, не думай!

Думай о другом! Парашютистов сотни три, но с востока такие же «юнкерсы» уже притащили вереницы планеров. Два или три пулемета ударили им навстречу; как по мне, то зря — слишком далеко, попасть надо ухитриться, а патроны пригодятся в городском бою.

Раз… два… три… четыре… тридцать или сорок угловатых коробок с крыльями, подрагивая на ветру матерчатыми боками, плюхались на поле за Бриной и выметывали, как икру, фигурки в пятнистом камуфляже и касках, похожих на кастрюли. Немцы шустро разбегались подальше от посадочных площадок и сбивались в группы под прикрытием державших околицу десантников. Черт, прощелкали, не успели сбить слабенький заслон — пусть бы немцы с открытого поля атаковали! Сейчас хотя бы из крупняка ударить, стенки насквозь прошьет, но ПВО нашу доморощенную, похоже, все-таки разбомбили…

Так что придется самим.

Перебежка, две гранаты в окно, упал под стенку, взрыв.

Руки трамплином, прыжок в дом, перекат, очередь веером.

Пятеро парашютистов: трое не жильцы; один елозил на полу, пытаясь встать, но оскальзывался и снова падал на грудь, последний держался за голову, из-под ремня каски сочилась кровь.

Ладно, с ними позже. Быстро оглядел соседние дома — там увлечены перестрелкой — и скомандовал Глише:

— Выводи мирняк!

Ногой отпихнул легкий пулемет с круто загнутой назад рукояткой, торчащим вбок магазином и почему-то игольчатым штыком, рывком перевернул десантника на полу. Зрачки закачены под лоб, из-под ворота пятнистой куртки вылезли петлицы с молниями. Встряхнул второго — на меня уставились голубые глаза.

— Сколько, кто командир, цели, средства?

— Ферфлюхтер шва…

Я с размаху вломил ему прикладом, голова в каске врезалась в стену. Валявшийся на полу застонал, дрыгнул ногой, перевернулся на бок и попытался сфокусировать взгляд.

— Владо, нет мирняка, — мрачно доложил и без того вечно угрюмый Глиша.

— Как нету?

Мы же соседи, видели что в доме жила семья человек в семь-восемь.

— Все застрелены. Хозяева, дети. Тела в задней комнате.

— Сколько, кто командир, цели, средства? — оскалил мигом остервеневшую рожу на немца.

Не ответит — убью, суку.

— Ферфлюх…

Бах!

Голубоглазый ткнулся головой в пол, лежавший заскреб ботинками в попытке отползти.

— Сколько, кто командир, цели, средства? — сунул ему в нос дымящийся ствол. — Я тебе сейчас суставы прострелю и брошу.

— Девятьсот! Девятьсот! — поплыл немец. — Скорцени! Тито!

Ни хрена себе…

— Когда подкрепления и какие? Ну!!!

— К вечеру, бронеколонны из Грахово и Марконич-Града!

— Ладно, умрешь легко, — и дострелил его без малейших колебаний.

Твою мать, твою мать… Матерые, суки — высадились быстро, минут за сорок, всего-то три или четыре планера гробанулось и еще два на поле дотлевают, зацепили все-таки наши. Так что их восемь сотен верных, а нас в городе моя рота, рота охранного батальона, работники партийного и комсомольского ЦК, штаба да тыловые службы. Штыков пятьсот, максимум шестьсот… Да еще половина небоевая, против этих псов — что масло против ножа.

Десантники тем временем разгрузили пулеметы и минометы, разобрали цели и атаковали город. Били как раз в направлении рыночной площади и дальше на гимназию, так что мы оказались малость сбоку, и я уже прикидывал, как половчее ударить во фланг, но тут до нас дозвонились. Каким-то чудом работали телефоны, в том числе и в полицейском участке через полквартала от нас.

— Приказано отступать к гимназии, Арсо стягивает все силы туда.

Жаль, хорошая у нас позиция, но гимназия важнее. Двинулись огородами и дворами, прикрываясь дымом пожаров, отстреливаясь от шальных групп и собирая вокруг себя всех, кого возможно. Эх, блин, Небоша с Марко нет, они в снайперской школе…

За углом взмокший юнец крутил ручку стартера у заглохшего грузовика и затравленно озирался по сторонам.

— Спокойно, момче! Сейчас! Ребята, помогите водиле!

Один из бойцов отстранил его и взялся за ручку, пока остальные уверенно рассыпались по укрытиям.

— Бензин у тебя есть? — тряхнул я парня. — Где снайперская школа, знаешь?

— По дороге на Купрес… есть полбака… за мостиком на Брине… — ответил он несколько невпопад.

— Как заведешься, сразу дуй туда, найди Небоша, он там главный, забирай их и вези обратно в город на подмогу, скажи, Влад Мараш приказал. Все понял?

— Да…

— Повтори!

— Приказ Влада Мараша в снайперскую школу Небошу, везти в город!

— Дуй! — движок как раз взревел и заурчал.

К полуразрушенной бомбами церкви Всех Святых мы пробились как раз вовремя. Немцы подтягивали силы, чтобы выбить засевший в ней центр связи. Наш удар в тыл атакующим позволил эвакуировать самое ценное оборудование и, что еще важнее, радистов и шифровальщиков.

Не всех, совсем не всех — часть уже погибла, часть присоединилась к нам. И не будь эсэсовцы так зациклены на гимназии, к которой они рвались, невзирая на ожесточенное сопротивление, хрен бы у нас получилось. Так-то они перли вперед, попросту уничтожая всех — и бойцов, и жителей, и бошняков, и сербов, и хорватов, всех без разбора. Живьем брали немногих, сразу гнали в сторону от центра, наверняка на допрос, и не факт что пленным повезет остаться в живых.

В конце улочки Сестер Милосердных шел горячий бой — десант упорно штурмовал похожий на старинное палаццо красивый дом, где размещался комитет Союза коммунистической молодежи. Оттуда постукивали винтовки и время от времени огрызался пулемет, а у входа густо чадил и вонял паленой резиной джип маршала Тито…

Мимо палаццо пробиться к гимназии нереально, я решил отходить к секретариату в «Камено куче» и не ошибся — там уже выстраивал оборону Арсо, и его помощник быстро объяснил мне обстановку:

— Штаб пришлось оставить, документы сожгли. На подмогу идут инженерная бригада, Ликская и Пролетарская дивизии, надо продержаться два часа…

Твою мать! Два часа! Да за полтора эти волки заняли почти весь город, прижав нас к кряжу…

— Где киношники? — вот уж чего-чего, а внезапного появления Тито и тем более такого вопроса я никак не ожидал.

Маршал был зол и растрепан, франтоватая шинель и мундир в копоти, оба телохранителя с автоматами в руках выглядели еще грязнее — не иначе, пробивались с боем.

— Были в миссии, на Прикорике, — вскочил помощник. — Но четверть часа назад там атаковали немцы…

— Немедленно вывести киногруппу!

Вот только этого и не хватало — вся оборона на ниточке висит, так еще и американцев приблудных спасай! Они прибыли в миссию несколько дней назад и успели отснять парад охранного батальона, как наиболее экипированной и обученной части, а также мудрого вождя в красивом мундире, с трубкой а-ля товарищ Сталин… Нет, пиар это нужное дело, но не в такой же момент!

Пока у меня в голове неслись эти мысли, Иосип Францевич обвел глазами помещение и уперся взглядом в меня:

— Друже Мараш, приказываю вывести американцев!

Твою мать…

Мы с Глишей только посмотрели друг на друга, тут даже плечами не пожмешь — ладно, попробуем. Жаль, Небоша нет, но стоило выйти во двор, как высшие силы подкинули мне просто царский подарок — пригибаясь под пулеметными очередями, до меня добежали две фигуры. Альбина тут же кинулась на шею:

— Владо!!!

— Ты как здесь?

— Мы вчера из снайперской школы приехали, — Живка приподняла и показала мне маузер с оптикой.

— Что вы там забыли, чертенята? — обнимал я плачущую Алю.

— Навыки обновить, — все так же хладнокровно объяснила Живка.

Ну что же, прожил с Альбиной всего полгода, не то чтобы долго, но счастливо, а сегодня выпал шанс и умереть в один день.

Рота обороняла секретариат, я рискнул взять с собой всего три пятерки. К миссии мы проскочили на удивление свободно — видимо, развединформация у немцев неполная. Где Верховный штаб или радиостанция, они знали и давили туда, а вот насчет миссий нет. Но постреливали и у большого дома прямо над Бистрицей, из окна которого пускали зайчиков три сменных объектива, насаженных на круглый черный диск кинокамеры…

Так и есть — оператор высунулся и снимал бой в городе! А стоявший чуть позади режисссер в хрестоматийном беретике с хвостиком прямо-таки подпрыгивал от возбуждения и указывал, куда направлять стрекотавшую камеру.

— Вы совсем охренели??? — заорал я на английском. — Пристрелят же!

— Мы не можем упустить такие кадры! — вякнул режиссер.

— У меня приказ вывести вас! Марш!

— Я вам не подчиняюсь!

Ах ты сука, нашел время права качать!

Недолго думая, я влепил американцу леща. Дальше пошло легче — режиссер, ассистент и оператор впечатлились моими дипломатическими способностями и гуськом выбрались за бойцами из дома. Мы бежали под крутым бережком Бистрицы, подгоняя американцев, но чертов оператор менял кассеты и снимал прямо на ходу, даже когда я матерился на всех известных мне языках. Если эти пленки уцелеют — будет колоссальное развлечение всем, кто умеет читать по губам.

Киношники путались в своих кофрах и у нас под ногами, так что до «Камене куче» мы добрались ровно к финалу штурма.

И опоздали буквально на несколько минут.

От стоявшей на гребне над домом старинной башни атаковали курсанты офицерской школы, от мечети Бали-аги их поддержала советская миссия. Внизу, в городе, на западной окраине снова разгорелась пальба…

Я скрипнул зубами и с силой провел ладонью по лицу:

— Глиша, накидку. Накрой Тито, унеси в дом, чтобы никто не видел.

Непрерывный полуторачасовой бой до подхода пролетарцев я запомнил урывками. Генерал Корнеев и радист Долгов с автоматами. Пожилой советский полковник с профилем Наполеона, редко и спокойно стрелявший из винтовки. Лезущий на рожон оператор, неожиданный и меткий снайперский огонь с кряжа, горячечные поцелуи Али после того, как к нам пробились ликцы, а у нее осталось всего три патрона…

К полудню партизанские бригады загнали остатки парашютистов на Харем-Край, мусульманское кладбище. По счастью, Арсо успел подняться наверх, к пещере, и не попал под штурм «Камено кучи», а сейчас вернулся к дому и руководил ликвидацией десанта.

— Арсо, — добрел я до него. — Я успел одного немца допросить, ими командует Скорцени, надо бы его найти…

— Зачем? — оторвался от командования начштаба.

— Вроде как лучший диверсант Рейха и скользкий тип, может удрать.

— Не на чем, «шторх» сожгли, кладбище обложили. Да и бог с ним, есть дела поважнее.

— Что еще стряслось?

— Немцы наступают танковыми колоннами от Книна, Грахово и Мрконич-Града.

Арсо посмотрел на мою рожу в пыли и саже, на перемазанную землей и кровью американскую куртку…

— Бери своих, дуй на кладбище, ищи своего Скорцени.

— Моих половина осталась, да и те почти все ранены.

— Не раскисай, Владо, действуй!

Легко сказать, а меня ноги не держали, в первой же комнатке я сел отдышаться на пол у стены и только потом сообразил, что на столе лежит тело маршала, а сбоку уже стрекочет кинокамера. Я с трудом встал и приложил руку к пилотке:

— Друже маршал, ваше приказание выполнено, американцы выведены.

Когда мы добрались до Харем-Края, бойня уже закончилась — ученики Небоша попросту заняли позиции на кряже, метров на сто выше захоронений и перестреляли эсэсовцев, как в тире.

Через три часа блужданий между белокаменных могильных столбиков и плит, проверки всех трупов, я все-таки нашел долговязое тело в бергмютце с черепом, понтовой камуфляжной куртке и с Рыцарским крестом на шее. Шрам на щеке не оставлял сомнений — он. Показал на тело командиру роты пролетарцев, объяснил, кто это и почему надо тщательно проверить все бумаги, а сам побрел в бывший штаб. Ну грохнули Скорцени и грохнули, да только Тито не уберегли, так себе размен.

Жалкий километр я осилил минут за сорок, время от времени задирая голову и следя, как в небе проплывают эскадрильи союзников — радисты на спасенном оборудовании сумели связаться с Бари, и теперь англичане с американцами бомбили немецкие колонны. По дороге меня догоняли и другие новости: почти весь комитет омладинцев погиб в палаццо, Иво жив, последнюю атаку немцев сдержали курсанты офицерской и снайперской школ, убита Герта Хаас, наших пленных освободили, допросы вели абверовцы, их взяли, парашютисты в доме у сквера отказались сдаваться, их взорвали нахрен вместе с домом, связь и управление восстанавливают…

В разгромленную гимназию потихоньку собирались члены Верховного штаба — Сретен Жуйович, Иво Рибар, Коча Попович, Моше Пияде, Лека Ранкович, Милован Джилас, все, кто был недалеко от города или кто уцелел при нападении. Настроение у них было как бы не хуже, чем у меня — полная растерянность, и у всех глаза на мокром месте.

Наверное, так реагировали на смерть Сталина — был отец, и не стало отца. Вот и эти, в большинстве еще совсем молодые ребята, вдруг остались без родителя, и что теперь будет, не понимают. Издержки культа личности.

У меня тоже неприятно тянуло внизу живота, но жить-то надо!

Лека поднял глаза, подошел ко мне и вытащил из-за пазухи золоченый пистолет:

— Вот.

— Что?

— Тот самый, что ты у Лера взял.

Надо же, Ранкович в такой момент вспомнил про мой трофей, на который наложил лапу Тито…

— Оставь, для музея.

Мы вышли во двор, к нам присоединились Иво и Милован. Джилас закурил дрожащими руками, истратив на одну папиросу три или четыре спички.

— Не раскисайте, — повторил я совет Арсо. — Вы сами теперь Тито, ступайте руководить.

Глава 2 - Вис и Брач

В стае, оставшейся без вожака, немедленно начинается грызня за власть. Руководить возжелали сразу три группировки: «старички», «молодняк» и «армейцы». И если с Арсо все логично — немцы наступают, надо отбиваться, даешь в первую очередь военные вопросы, — то перепалка Джиласа и Сретена Жуйовича меня неприятно удивила.

Все кто присутствовал, когда эти двое собачились, так или иначе заняли одну из сторон. Коча Попович и другие команданты немедленно скучковались вокруг Арсо и вполголоса обсуждали срочные вопросы обороны, не влезая в спор. Растерянный Пияде, как потерявший наседку цыпленок, после некоторых колебаний поддержал Жуйовича. Иво Рибар и Лека Ранкович встали на сторону Джиласа.

Н-да… Вопрос и в самом деле непростой. Отец рассказывал, что в свое время преемник почившего генерального секретаря ЦК КПСС определялся просто: кто председатель похоронной комиссии, тот и встанет во главе. Осталось только решить, кто это будет и желательно поскорее. Проблема же в том, что в силу традиционного для коммунистов сочетания «великий вождь и партия», рядом с Председателем обычно нет ни одной сопоставимой по влиянию фигуры.

Тем более такого калибра. Это же не какой-нибудь невзрачный Черненко, или даже Андропов с Романовым. Тито и в ряду масштабных личностей, которых выдвинула бурная середина ХХ века, смотрится на равных.

Меня, кстати, всегда удивляло это массовое (и практически одномоментное с точки зрения исторического процесса) появление крупных лидеров: Сталин, Муссолини, Черчилль, Рузвельт, Гитлер, Мао, Чан Кайши, де Голль… Даже на региональном уровне проявились Неру, Хо Ши Мин, Перон, Сукарно, Франко. Какие вызовы — такие и люди, наверное.

А вот греки на этом фоне выглядели слабо, может, итоговая неудача ЭЛАС как раз и связана с тем, что у них не нашлось лидера такого ранга? Генсек у них есть, но одного культа мало, нужна личность. Наверх-то выбраться может если не каждый, то многие, тем более если заручиться поддержкой Москвы. Но вот что делать потом, если вместо ума, таланта и воли у тебя только склонность к интригам и верность догматам?

Я ловил косые взгляды и смотрел на колготу Верховного штаба — спорили до хрипоты, курили и раздраженно махали руками, — и пытался вычислить, кто же встанет во главе народно-освободительной армии в частности и Югославии в целом.

Сретен Жуйович? Здоровый, крупный мужик, с тяжелой харизмой, старый партиец, искренний сторонник Москвы, которая, кстати, в любой момент может припомнить ему поддержку расстрелянного в 1937 Горкича, предшественника Тито на посту главы компартии.

Арсо Йованович? Отличный командир и офицер-оператор, но ни разу не государственный лидер, да он и сам это прекрасно понимает. Персонифицированный принцип «армия — орудие политического руководства».

Иво Рибар? Задатки есть, характер есть, и за ним с радостью пойдут омладинцы, а вот члены партии с двадцатых-тридцатых годов, наоборот, скажут «Слишком молод!» Зато отец у него председатель Антифашистского веча, тоже гирька на весы.

Моше Пияде? Обратная ситуация, старички и часть политаппарата за него, а молодежь и выдвиженцы последних трех лет — нет, они ценят не философские глубины, а командирские качества. Кабинетный теоретик им не интересен.

Милован Джилас? Будь он лет на десять постарше, поставил бы на него — относительно молод, но в партии давно; член Политбюро с довоенных времен, но постоянно с людьми; хороший публицист, но резок, как понос… а к людям надо мяхше, мяхше… Вот и сейчас, вместо того, чтобы найти компромисс, бранится с Жуйовичем.

Когда спор о наследстве дошел до матерщины, я влез в секундную паузу:

— Погодите, другови, где хоронить будем?

Пияде нахмурился и смешно встопорщил щеточку усов, но через секунду вместе со всеми призадумался — а действительно, где?

— В Ливно нельзя, — оторвался от своих военных проблем Арсо. — Если немцы выбьют нас из города…

По комнате как темная волна прошла — все представили, что могут сотворить с захоронением даже не эсэсовцы, а усташи. Причем никакого приказа командования им не потребуется.

— Может быть, тайно? — высунулся из-за спины Пияде коротышка с комиссарскими нашивками. — Где-нибудь в горах?

Ранкович посмотрел на него, как Троцкий на мировую буржуазию:

— Мы не успеем обеспечить секретность и не можем рисковать тем, что враги обнаружат могилу.

— Вывезти в Бари? — предложил Коча.

Его вариант тут же отверг Пияде:

— Нельзя! Друже Тито должен быть похоронен в югославской земле!

— Вис!

— Вис?

— Вис, конечно же!

Кажется, собрание нашло подходящее место. Партизаны и союзники заняли этот адриатический остров несколько месяцев тому назад, перебросили для охраны одну из далматинских дивизий и развернули там аэродром. А также передовой пункт легких сил — английских эсминцев и невообразимой мешанины из всевозможных плавсредств, которая гордо именуется морнарицей, «Военно-морским флотом НОАЮ». И хрен теперь партизан с острова выбьешь — с моря и неба их прикрывают союзники.

Тело маршала обмыли, переодели в новенький мундир, уложили в красивый гроб и выставили у него караул в ожидании спецборта. Попрощаться хотел чуть ли не весь город, так мне показалось, но через день прилетел «дуглас» и тело отправили на Вис. Следом туда же эвакуировали Верховный штаб, ЦК и невоенные службы, вроде редакций, агентства Танюг, нескольких госпиталей, офицерскую и снайперскую школы. Мы остались отбивать наступление, и некоторое разочарование скрасило только прощание с киношниками. Режиссер после знакомства с последствиями десанта очень проникся, понял, от какой участи его избавили, и в качестве жеста примирения презентовал бутылку бурбона, а сам умчался на Вис — похороны маршала сами себя не снимут.

Потом уже довелось посмотреть эти кадры: почетный караул, речи соратников, «мы клянемся тебе, друже Тито», склоненные знамена, залпы в воздух… Один оратор пообещал после победы перенести могилу на материк, но камера отъехала и снимала издалека, и я не разобрал, кто это. В день похорон Москва объявила и о первых награждениях орденом Победы — Жуков, Василевский, Сталин. И Тито, посмертно, в знак признания выдающихся заслуг в деле борьбы за освобождение Югославии.

У нас потянулась обычная боевая работа — засады, мины, марши, марши, марши… После очередного рейда и доклада команданту 1-го Пролетарского корпуса Коче Поповичу (растут люди, да), он порадовал сообщением, что Верховный штаб вспомнил о блудной специальной роте. И что нам приказано изображать морскую пехоту.

Стратегический замысел Арсо Йовановича возражений не вызывал — занять острова Брач и Шолта, обезопасить Вис и заодно блокировать перевозки по «сплитскому каналу». Сплит немцы отбили у партизан осенью и почти все снабжение шло туда морем, так как единственную железную дорогу постоянно курощали диверсанты.

Вызывало возражения полное отсутствие опыта десантных операций у НОАЮ, но Арсо подстелил соломки и подписал на участие англичан. Они и сами очень хотели зачистить прибрежную зону Адриатики от немцев, так что все сложилось к обоюдному согласию. Но чтобы бритты не сильно задирали нос, помимо участия самых настоящих коммандос, включили и коммандос не совсем настоящих, то есть нас.

Голова еще гудела от перелета, но в школе городка Вис уже шел инструктаж:

— По нашим данным, — навис над картой один из помощников Арсо, — позиции на острове занимают два батальона 118-й егерской дивизии, около тысячи восьмисот солдат.

За спиной английских офицеров тихо бормотал переводчик, полковник с красным лицом любителя выпить важно кивнул, подтверждая численность. Второй офицер с рубленой рожей, крупными ушами и широким лбом внимательно разглядывал карту.

— По четверти сил расположены в рыбацких деревнях Супетар и Сумартин, — указка ткнула на северный и восточный край острова, — остальные в центре на плато от Нережишче до Видово горы. Чуть южнее Нережишче, у Клопотина, батарея 105-миллиметровых орудий. Вокруг заграждения из колючей проволоки, минные поля, траншеи и окопы.

Полковник кивнул, все так же не раскрывая рта.

— Мы задействуем целиком 26-ю далматинскую дивизию и специальную роту Верховного штаба, союзники… — помощник вопросительно посмотрел на полковника.

— 43-й отряд коммандос, три батареи, по эскадрилье «Бофайтеров» и «Спитфаров», — пробурчал англичанин.

Ох едрить, какой выхлоп у полковника! Понятно, почему он отмалчивался.

— Кто обеспечивает высадку с берега? — влез я с вопросом.

— Местное подполье и партизаны.

Второй англичанин посмотрел на меня с интересом. А я на него, после того, как он потребовал направить основной удар на плато, а не распыляться равномерно на три колонны. Совместными усилиями мы продавили атаку на Нережишче силами полутора бригад при двух батареях, отряда коммандос и моей роты. Итого почти три тысячи человек против девятисот.

Когда инструктаж закончился, он встал и надел берет с кокардой, а поверх водолазного свитера — висевшую на спинке стула перевязь с мечом.

— Какая странная у вас арматура, сэр, — только и выговорил я в полном обалдении.

— Это шотладский палаш, сэр. Офицер, идущий в бой без меча, вооружен неправильно.

— Боюсь, вы ошиблись на пару веков, — усмехнулся я.

Сумасшедший, идти с таким в атаку бок о бок то еще развлечение. Но он сумел удивить и сверх того:

— Эй, Баджер! Принеси мой лук!

Невысокий рыжий парень с квадратной рожей и кулаками, которым самое место в портовой драке, немедля доставил требуемое.

Широколобый откозырял и удалился, как он заявил, потренироваться в стрельбе из лука.

— Это кто был? — ошарашенно спросил я у Баджера.

— Майор Джек Черчилль, по кличке Бешеный.

Не так уж я и ошибся с «сумасшедшим».

— Не родственник премьеру?

Рыжий сморщил нос:

— Не, сам по себе.

Ну хоть это хлеб, если грохнут, не повесят на меня обидку сэра Уинстона.

«Партизанску моринарицу» собрали из весьма разнообразных кораблей — затрофеенных у немцев патрульных катеров, перезахваченного американского охотника, рыболовецких судов, виновозов, транспортов, паромов, хорватских лоханок… Но вот привычной мне классики типа «Зодиаков» нет вообще. О чем я не преминул сообщить Джеку, признавшему меня за равного. По званию, по крайней мере. К идее высадки со скоростных надувных лодок он отнесся с интересом, задавая наводящие вопросы в паузах между раздачей команд.

Но в основном руководил сержант Тони «Баджер» Робсон, и вопреки моим ожиданиям все три с половиной сотни британских головорезов погрузились без происшествий. Партизаны же отличились — четверо свалились с мостков в воду по одному, еще семеро разом и заодно утопили пулемет.

Солнце склонялось, когда мы вышли курсом на север.

Пять часов до высадки в почти что штиль — отличный шанс выспаться на палубе и мои бойцы воспользовались им на сто процентов. За час до полуночи меня разбудил штурманец и сквозь дымку я наблюдал встающий слева-спереди Брач. Прекрасная ночь, в небе торчала едва-едва убывающая луна, и конвой вполне мирно бороздил спокойные воды.

На подходе с берега засверкали ратьеры и наш кораблик, шедший в колонне головным, ткнулся носом в дно небольшой бухточки у деревушки Мурвице. До линии прибоя оставалось метров двадцать, а море нынче вряд ли теплее десяти градусов…

Мама!!! Так и есть, бодрящее ощущение после прыжка с борта в холодную воду начисто смахнуло сон. Матерясь сквозь зубы и задрав над головой автомат, побрел к берегу, следом посыпались мои ребята, с катера рядом в мелкие волны молча сигали коммандос. На удивление, высадились мы без эксцессов и тихо, если не считать шипящих проклятий, плеска воды и стука башмаков по камням.

В последний раз сверив часы и карты, мы с Черчиллем пожали друг другу руки и разошлись по своим маршрутам. Нам предстояло совершить бросок на четыре километра, вскарабкавшись при этом на семьсот метров…

Британцы ушли первыми, а я смотрел им вслед, отвесив челюсть — Бешеный Джек потащил в бой не только палаш, в полном согласии со своим принципом, но и лук и даже волынку!

Мы с бойцами далматинской дивизии поднялись выше Мурвицы, к Змиевой пещере, к вырубленной в скале старинной церкви со средневековыми каменными рельефами дракона, птиц и звезд. Там развернули командный пункт бригады и радиостанцию. Малость обсушились, проверили снарягу, обмотали железки тряпками и полезли дальше, стараясь не свернуть шеи в зыбком свете почти полной Луны и не издавать лишних звуков. Едва выбрались на гребень, как месяц спрятался за тучами — кто-то в небесной канцелярии играл на нашей стороне.

В ночном мраке за два часа, ориентируясь только по компасу и перекличкам часовых у гансов, мы доползли до широкой тропы от Нережишче на Видову гору. Марко, слинявший из школы Небоша для участия в десанте, скользнул чуть в сторону, вскоре бесшумно вернулся и почти неслышно прошептал мне на ухо:

— Точно вышли, там пещера Голубия.

— Большая?

— Не, двое-трое влезут.

Я выдохнул — все по плану, именно здесь местные партизаны засекли разрыв в немецких линиях. Мы пошарили вокруг и нашли обозначенные на карте недорытые траншеи — фрицы то ли не успели их закончить, то ли бросили за ненадобностью. Скорее, второе, поскольку ни мин, ни колючки вокруг не обнаружилось.

Вот в этих окопчиках мы накрылись накидками, изо всех сил прикинулись камнями и таращились в темноту, стараясь разглядеть расположение немцев сквозь редкие заросли средиземноморской сосны. Наша задача — не дать себя обнаружить, дотерпеть до начала атаки и не дать перебросить подкрепления с севера, когда отряд Черчилля атакует Видову гору южнее.

Минуты тянулись и тянулись, словно резиновый клей из тюбика, и только когда небо слегка посветлело на востоке, мы услышали гул самолетов, а чуть позже там, вдали, где предполагалась немецкая тяжелая батарея грохнуло раз, другой, третий…

Заполошно перекликнулись часовые, по немецким позициям прошло шевеление и тут же сонный голос посоветовал всем заткнуться или провалиться к чертям в ад. Шевеление притихло, но не прекратилось совсем, и продолжалось даже после окончания бомбежки.

Темнота отступала и последние пятнадцать минут я неотрывно таращился на циферблат, подгоняя взглядом тормозящую секундную стрелку и молясь, чтобы нас не засекли.

Без пяти. Без двух. Минута.

Сорок секунд. Тридцать. Двадцать. Десять. Пять.

Несколько едва слышимых в рассветной тишине шлепков бесшумных карабинов.

Взвыла волынка, да так, что я чуть не подпрыгнул и в то же мгновение по ушам ударили очереди «стенов» и выстрелы британских «ли-энфилдов».

Гортанные крики немцев почти сразу сменились ответной стрельбой — сперва вразнобой, потом загремел первый «шарац», за ним второй, третий…

Оглядел своих — все на месте, все готовы.

Огневой бой разгорался — у коммандос вступили в дело «брены». Звук почти такой же, как и у привычных «зброевок», да это, по сути, один и тот же пулемет. Бранко с ним бегал…

Со стороны Нережище, почти не слышный за грохотом боя, донесся рокот грузовых моторов. Подкрепление? Слишком быстро…

Метрах в трехстах ниже по склону встали четыре грузовика, немцы из них шустро рассыпались в цепь и залегли, укрываясь за пиниями и невысокими валиками из камней. Фельдфебели или кто там проорали команды и подмога двинулась вперед.

Грамотные, суки — перебегали по одному-два. Передал своим, чтобы подпускали на полсотни метров.

Продвигаясь вперед и не встречая сопротивления, немцы осмелели и уже не ложились на пузо, а всего лишь припадали на колено, да и перебегать стали по пять-шесть человек разом. И наш первый же залп из трех пулеметов, двух десятков автоматов и винтовок снес добрую половину практически в упор.

Немцы попадали на землю, но тромблоны закинули им за спину несколько гранат и уцелевшие активно поползли обратно, изредка постреливая в нашу сторону. Финальную точку в этой неудачной попытке поставил Марко, уже у грузовиков завалив орущего команды хрена с серебряным галуном на погонах. Немцы залегли вдали и беспокоили нас редким огнем, ветерок сносил пороховую гарь в сторону.

— Перезарядиться!

Бойцы, меняясь попарно, набивали патроны в обоймы и магазины, отгребали в стороны горячие гильзы и расчищали сектора поудобнее. Наших потерь пока ноль, но у пятерых уже белели свежие бинты.

И тут же от Нережишче рявкнули пушки — три орудия.

Полетели тут шрапнели, не по нам, а по коммандос. Залп, еще залп — и бой вокруг Видовы горы начал стихать, судя по всему, коммандос накрыли. Без корректировки такого не добиться, значит, где-то лежит кабель полевки, вряд ли у каждой роты тут по радиостанции.

— Марко!

Братец ужом подполз ко мне

— Возьми еще двоих, и проверь метров пятьдесят в сторону за пещерой, должна быть телефонная линия.

Марко кивнул, перекинул винтовку с оптикой на локоть и ушуршал, сливаясь с землей.

А у нас над головами засвистели пули — заскрежетал МГ от атакованной англичанами позиции.

Ребята вжались в окопчики и сгребали камни в брустверки, чтобы иметь дополнительное укрытие. Я тоже занялся сооружением стеночки, но с другого фланга меня окликнул Глиша — снизу приполз посыльный. Коммандос откатились, чтобы не кончиться под артиллерией, зато далматинцы наконец-то вышли на рубеж атаки и, главное, развернули минометы. Вперед ушли группы резать проволоку и снимать мины, но под огнем это надолго. Теперь всем приказано ждать, когда перегруппируются англичане, после чего начнем все снова. Одна беда — Бешеного Джека и нескольких человек с ним оглушило близким взрывом и немцы успели утащить их к себе, так что как там бритты справятся без командира, неизвестно.

Но сильны гансы, сильны… Три с половиной сотни коммандос и мы в придачу не смогли взять ротный опорник… Ладно, с минометами будет полегче.

Бой совсем затих, но от Нережишче явно выслали еще гансов и побольше, чем в первый раз. Тамошний командир верно понял, что если мы займем более высокую часть плато, то им придется туго. И потому сквозь нас будут пробиваться со всей мощью.

Посыльный уполз обратно с просьбой перекинуть к нам хотя бы роту, а от пещерки перекатился радостный Марко и показал мне срезанный моток провода метров в пятнадцать.

— Я ребят там оставил, чтоб связисты не восстановили.

Это правильно, но сейчас нам станет не до кабеля — немцы снизу уже изготовились к атаке, а сверху на нас переключились уже два пулемета. Одно счастье, позиция хорошая, не на голой скале лежим, а почти в настоящих окопах. У какого толстого тыловика, может, задница торчала бы, но среди нас толстых нет, образ жизни не способствует.

Минометчики упредили немцев — над Видово горой встали первые разрывы, а потом там началась бешеная пальба. Судя по крикам «За Тито!», атаковали бойцы далматинской дивизии. Одновременно по головам прошла тройка английских самолетов, следом еще одна и повторно отбомбились по батарее.

Численное превосходство сделало свое дело — на изрядно ослабленную первой атакой немецкую роту, да еще после минометного обстрела, обрушилась как бы не целая бригада. Сперва замолчал первый из гвоздивших по нам пулеметов, затем второй, и вскоре нас сменила не рота, а батальон партизан. Видя такое, немцы внизу не решились на атаку и отступили.

Укреп раздолбали знатно — в сторонке лежало не меньше полусотни трупов в серой униформе и партизаны подтаскивали еще. Но и наших полегло не меньше, в другой стороне рядками складывали югославов и англичан.

Самые шустрые уже потрошили блиндажи, у одного бойца я заметил немецкий котелок с недоеденной кислой капустой, другой рассматривал бритвенный комплект, еще трое ржали над журналом с полуголыми девицами.

Из офицерского блиндажа Баджер вывел запинающегося Черчилля и усадил в траншее. Мимо с охапкой винтовок просквозил парень в пилотке со звездой, Джек проводил его мутным взглядом, сфокусировался, ощупал себя и рявкнул:

— Где мой палаш???

Баджер метнулся обратно и вынырнул, прижимая к груди все богатство Джека — меч, волынку и лук.

И тут бахнуло немецкое орудие — видать, батарею выбомбили не всю и один ствол немцы сумели привести в рабочее состояние. Снаряд ударил прямо в здоровенный камень и разбил его в щебень. Осколки накрыли опорник веером, один звонко щелкнул Джека по лбу и выключил его из дальнейшей операции по захвату острова. Мне же достался удар будто поленом по бедру — долбанула гроздь камешков, порвав в лохмотья карман и полу десантной куртки.

Командиры и команданты быстро уводили бойцов с опасного места и перестраивали в атакующие порядки. А я с шипением потирал отбитую ляжку. Легко отделался, не будь карман набит барахлом, сейчас бы обезножел, а так только дырки, в которые отлично входят все пять пальцев.

Далматинская дивизия с нескольких сторон атаковала немцев, засевших вокруг батареи, партизаны подтянули минометы, добавили жару и часам к трем пополудни укрепрайончик таки доломали. Остатки егерских рот резво разоружали, пленных гнали вниз, в Бол и Мурвицу.

После падения главной позиции восточная и северная колонны к вечеру взяли рыбацкие городки, в Супетар перенесли командный пункт операции и развернули санчасть. Там-то я и нашел хрипло дышавшего Джека с эпических размеров шишкой на лбу и бледной рожей. По моей просьбе ему сунули нашатыря под нос, он дернулся, разлепил глаза, первым делом вцепился в палаш и только потом спросил:

— Мы еще в бою?

— Нет, остров взят, немцы сдались.

— Чертовы капустники! — ощерился Черчилль. — Мы могли бы воевать еще неделю!

Свят, свят, свят, да он адреналиновый наркоман!

И я свалил, надеясь, что нам больше не придется действовать бок о бок, тем более, что остров Шолта тоже успешно захватили. Правда, с куда более высокими потерями, чем у нас, тут я не знал, радоваться или печалиться.

Но англичане уже выгружали артиллерию, чтобы перекрыть Сплитский канал.

План Арсо сработал на все сто — через месяц оба Даматинских корпуса заняли Сплит окончательно. Крупные операции НОАЮ провела в Боснии у Цазина и Баня-Луки; четыре дивизии взбодрили Западную Сербию и сводки снова заполнили такие знакомые названия — Ужице, Пожега, Кралево; Сремский корпус атаковал и захватил Чаглин, словенские партизаны взорвали железнодорожный Штампетов виадук…

Но командование вермахта упрямо тащило войска из Греции в Италию, видимо, сделав ставку на удержание своего главного союзника. За полгода англо-американцы продвинулись на Аппенинах всего на сотню километров и уперлись в «линию Густава» с тем самым Монте-Кассино. Мало того, дважды обжегшись в Сицилии и Калабрии, немцы сделали выводы и успешно спихнули в море десант союзников в Анцио… А маневра на узком и гористом сапоге нету, обходы невозможны и боевые действия свелись к лобовым атакам, массированным авианалетам и артиллерийским дуэлям.

Но так или иначе, потери нарастали, их требовалось возмещать, а лоскутков для тришкиного кафтана у Гитлера оставалось все меньше. И росли успехи не только греческих партизан, почуявших слабость оккупантов, но и в Югославии разбухали освобожденные районы, сливаясь в зоны и территории.

На Вис один за другим садились самолеты с новыми сотрудниками миссий — советниками, радистами, врачами, дипломатами, офицерами, диверсантами, летчиками, контрразведчиками и разведчиками. Того и гляди, югославы окажутся в меньшинстве…

И дня не проходило, чтобы каждый из членов Верховного штаба не встретился с англичанами, американцами или советскими. А в штабе разброд, преемника до сих пор не назначили и в таких условиях как бы не прогадить все завоеванное.

Причем обиднее всего прогадить не фашикам, а союзникам.

Глава 3 - В сетях шпионажа

Такое впечатление, что им мало больших начальников, членов Верховного штаба, ЦК или генералов. Со всеми шишками перетолковали и пришел черед всякой мелочи, вроде меня.

Английская миссия вальяжно заняла три дома в Милне — прямо у воды, с собственным причалом. У домов дежурили джипы, у причала — катер-сторожевик. Ничего не скажешь, умеют джентльмены обустроится, чистый курорт, сейчас еще вода прогреется и можно загорать и купаться. И бомбежек нет, у немцев есть цели поважнее Виса. А случись что — бритты грузятся на катер и фьюить! через полсуток уже в Бари.

Прямо с утра пригласил меня майор Черчилль, только не Джек, а Рэндольф, и меня заклинило на вычислении их родства. Ровно до того момента, как я увидел хозяина — среднего роста, голубоглазый блондин, ему бы наесть килограммов десять-пятнадцать или дождаться, когда щеки обвиснут до бульдожьего состояния и от папы-Уинстона не отличить.

— Коньяк? Виски? Есть итальянское вино и сербская ракия. И водка, если пожелаете.

Основательно подготовился, ничего не скажешь.

— Нет, спасибо, у меня еще дела.

— Тогда содовой?

— С удовольствием.

Черчилль-младший распахнул переносной бар (кучеряво живет, может себе позволить), набулькал себе коньяка, пшикнул мне содовой из сифона и указал на стулья.

— Я пригласил вас для того, чтобы задать несколько вопросов…

Он пригубил коньяк, а я воспользовался паузой:

— Логичнее задавать их членам Верховного штаба, я же всего лишь командир роты.

— Тут тонкие материи. Вы же не коммунист?

— Нет.

— И верующий?

— Крещеный.

— Отлично, отлично, — изобразил он радостную улыбку. — Что вы, как человек, вхожий в Верховный штаб, можете сказать о положении духовенства в освобожденных районах? Есть сведения, что священнослужители подвергаются преследованиям со стороны коммунистических властей и правительство Его Величества весьма обеспокоено этим.

Чуть было не ляпнул «А это не ваше собачье дело», но вовремя уткнулся в стреляющий пузыриками углекислоты стакан. От шпильки, правда, не удержался:

— Какого из величеств, Георга или Петра?

Рэндольф чуть не подавился коньяком, раздул ноздри и прогудел:

— В случае правительства Югославии в изгнании я бы так и сказал.

— Просто уточнение, — ответил я как можно миролюбивее. — С православным духовенством у нас как минимум нейтралитет, а как максимум взаимодействие.

— Только не надо мне поминать Зечевича! — тут же выставил ладонь вперед будущий лорд. — Каждый раз, когда я спрашиваю про священников, я слышу «Зечевич то, Зечевич се…»

Поп Владо Зечевич начинал как четницкий командир, но разочаровался в Дражиной тактике выжидания и ушел к партизанам. А ныне член президиума Антифашистского вече.

Понятно, что коммунисты клир недолюбливают, но все-таки отношения с православными заметно потеплели после исчезновения главного раздражающего фактора — поддержки четников. Кончились «корпуса» Михайловича, большинство рядовых вступило к нам, меньшая часть — в разного рода марионеточные «милиции» оккупантов. И попы воленс-ноленс стали помогать НОАЮ.

Примерно это я и выдал Черчиллю, который тем временем занялся косплеем папы — раскуривал толстую сигару. Дымить я отказался, неизвестно сколько еще предстоит по горам бегать, здоровье лучше поберечь.

— С улемами и муфтиями у нас тоже рабочие отношения…

Хозяин едва заметно скривился — кого интересуют эти дикие мусульмане?

— Что насчет преследований католических священников?

— Видите ли, их преследуют не за то, что они католики, а за поддержку усташей и фашистов. Вот к примеру, если бы в Англии стали проповедовать необходимость убийства всех шотландцев?

— Это невозможно! — от резкого взмаха сигара едва не вылетела из пальцев.

— Потому вы и Британия, — малость польстил я хозяину и долил еще патоки: — А здесь отстали от вас лет на триста, если не больше.

Рэндольф задрал подбородок и вместе с тем поощрительно кивнул. Черт побери, этой акробатике его в итонах-оксфордах научили?

— Тем не менее, у нас есть сведения об убийствах католических монахов.

— Однажды, — я отставил стакан, — мы поймали нескольких охранников концлагеря Ясеновац и, как только выяснилось их участие в усташском терроре, разумеется, расстреляли. Один оказался францисканцем и я не сомневаюсь, что его начальство записало эту смерть в «преследования за религиозные убеждения».

— Начальство? Вы имеете в виду архиепископа Степинаца?

— Не только. Еще и папу римского. И мне кажется, как только союзники возьмут Рим, тон заявлений святого престола и, как следствие, проповеди в Югославии заметно изменятся.

Хороший щелчок по носу получился — у Рэндольфа чуть сузились глаза и приподнялась верхняя губа. А вот нехрен тут изображать, сами почти год толкутся в Италии и никак не могут добраться до Рима, а туда же, к нам претензии. Но поставки из Бари не прекращались, за что им большое спасибо, да и надеялся я, что такой затык на Аппенинах связан с подготовкой к Нормандии.

Чтобы успокоится, хозяин сделал паузу — отложил дымящую сигару на край массивной пепельницы (где только успел такую достать?), долил себе коньяка и закинул ногу на ногу:

— Вы читали «Борбу» с последней статьей Джиласа?

— О послевоенном устройстве? Где сказано и про отношения с конфессиями?

— Да, ее. Полагаете, коммунисты будут следовать изложенным там принципам?

— Почему нет? Это наиболее выгодная и выигрышная стратегия.

В статье Джилас выдал своего рода манифест «молодых», чем вызвал если не бурю, то заметное волнение. Ее активно обсуждали на партийных собраниях и спорили порой до хрипоты, а в паре случаев до мордобоя.

Как истинный марксист, Милован пошел от экономики и от необходимости индустриализации, с чем соглашались все коммунисты. С национализацией железных дорог, энергетики и банковского сектора, что прямо прописано у основоположников, и формирования таким образом общегосударственных «естественных монополий» согласились без малого сто процентов членов партии. С идеей создания производственных кластеров, которые Джилас назвал «зонами социалистической экономики», согласилось подавляющее большинство, тем более, что такие проекты существовали и при Королевстве Югославия.

А вот дальше пошли разногласия. Джилас двинул тезис, что для индустриализации заявленного размаха требуется максимальная концентрация усилий, которое федерация в реалиях Югославии обеспечить не сможет. Идею унитарного государства, состоящего не из шести республик, а из трех-четырех десятков областей, больше половины партии приняло со скрипом, и то после острой дискуссии. И еще неизвестно, как обернулось бы без неожиданной поддержки со стороны словенцев в лице Карделя и Кидрича, предложивших создавать не республики, а министерства по делам регионов.

Вот на этом фоне у Джиласа и прошла мысль, что при таких грандиозных задачах еще не хватало бодаться с верующими и клиром. Честно говоря, меня он очень удивил — коммунисты ребята упертые и у них постоянное искушение провозгласить «Кто не с нами, тот против нас». Но у сторонников более приятного мне принципа всегда больше численность, а бог, как известно, любит большие батальоны.

— Кто не против нас, тот с нами, — процитировал Рэндольфу этот принцип, как он был сформулирован Джиласом.

— Что, коммунисты готовы сотрудничать и с правительством в изгнании?

— Почему нет? Вооруженное противостояние со сторонниками короля закончилось, препятствий больше нет и до меня доходили слухи, что Тито собирался встречаться с премьер-министром.

— С доктором Шубашичем? — поднял плечи англичанин, на его рубашке встопорщились погончики с коронами. — Интересно, согласится ли на такую встречу преемник Тито.

— Вы знаете, кто он? Нет? Я тоже.

— А Джилас? — немного подался вперед Рэндольф.

И вот что ему сказать?

— Преемник не так важен, коммунисты всегда сильны массой.

— Это спорно. События, которые мы наблюдаем сейчас и в недавнем прошлом, показывают, что коммунисты успешны только при наличии сильного лидера. Ленин, Сталин, Тито, этот китаец, как его…

— Мао?

— Да, Мао.

— Как сказать. Троцкий, например, не преуспел. И Тельман тоже, — возразил я, хотя и не очень уверенно.

Если вдуматься, компартии без сильного лидера прозябают на обочинах. Но мне все больше и больше не нравилось направление разговора, Рэндольф словно почувствовал, не стал обострять и сменил тему:

— Мне поручено пригласить вас в Англию.

— Зачем? — искренне удивился я.

— Мое прежнее начальство, из САС, весьма интересуется вашим опытом. Вы могли бы прочитать пару лекций, провести занятия… служба даже готова выплатить небольшой гонорар.

Не-не-не, тут, как говорил Александр Невский, «Господа, вы вступаете на офигительно тонкий лед!». Знаем мы эти лекции, сперва одна, потом вторая, потом «напишите нам книжку, небесплатно, разумеется», и сам не заметишь, как на крючке.

Кое-как отвязался, сославшись на загруженность. Вот потом, после войны, как-нибудь, если звезды сойдутся, может быть, коли карта ляжет и рак на горе свистнет. Рэндольф совсем не расстроился, но разговор довольно быстро закруглил. Правда, предложил отправить меня от Милны до Виса, который городок, на джипе, но я отказался — весна же, теплый ветер с веста, нахрен бензин нюхать и выслушивать вечные шоферские жалобы?

Пешочком тут часа полтора, прогуляюсь, заодно мозги прочищу. Все цветет и пахнет, красота, но люди все равно воюют и не смотрят. На Висе, который остров, тоже воевали издревле, в военной истории он прославился под итальянским названием Лисс. Тут впервые схлестнулись броненосные эскадры, после чего мудрые адмиралы решили, что таран круче пушек и фигачили тараны на все корабли еще лет пятьдесят. А сейчас у нас на руках вообще мировая война и плюс драчка за власть в КПЮ и НОАЮ.

Мне кажется, что и разворот Джиласа связан как раз с этим — почувствовал, что «старички» держатся за федерализм и выступил против. Они носились с «республиками»? Отлично, мы будем за «экономические районы». Пияде выступал за монополию в идеологии? Значит, надо продвигать «широкий фронт», гражданское согласие, примирение с церковью и все такое. Молодец Джилас, разве что не написал, что несогласных сожрет позже, но умные и так понимают. Вполне сталинский подход, кстати. Неудивительно, что Москва его приняла благосклонно. Ну, мне так показалось, я в этих политических раскладах понимал чуть меньше, чем ничего — мне бы шашку, да коня, да на линию огня!

Обсуждение статьи закончилось вынесением разнообразных резолюций на партсобраниях, но все они, как рефрен, имели окончанием повышенные социалистические обязательства отомстить за товарища Тито.

И надо сказать, обязательства выполнялись неукоснительно. Не только в Далмации захватывали острова и крупные города, по всей Югославии давали прикурить фашикам. Дивизия веселого парня Николы Демони, с которым мы жгли Гойло, разгромила учебный центр фельджандармерии в сремском Подгораче. Хорватский корпус вынес 392-ю легионерскую дивизию из Босильево и наглухо перекрыл дорогу из Загреба в Риеку. Третий ударный корпус Косты Надя под Маевицей в северо-восточной Боснии обратил в бегство дивизию «Ханджар» и без малого ополовинил ее состав.

А я пока что мстил писаниной.

За полгода мы понесли тяжелые потери убитыми, большая часть живых лечилась по госпиталям и роту, по сути, надо формировать заново. Вот в ожидании новобранцев я и насиловал память, вспоминая все наработки Федерации, занимался редактурой наставлений по стрелковому делу, помогал Небошу в снайперской школе.

А еще занимался дачей.

Показаний.

Смерть целого маршала — дело серьезное, требующее скрупулезного документирования, не говоря уж о непременном поиске замаскированных вражин. Все, кто присутствовал при этом историческом событии и уцелел, попали в ласковые лапы иследников Ранковича. Всех вежливенько попросили изложить на бумаге где был, что делал, кого видел, как воевал, куда перемещался, и так далее, максимально подробно. Сочинения «Как я провел день десанта» сравнили между собой, выявили нестыковки и пошли по второму кругу, уже пожестче — почему тормознул, промолчал, отступил? Это только кажется, что если несколько человек видели одно и то же, они и расскажут одно и то же. Хренушки, «врет как очевидец» не зря сказано. Часть расхождений возникла просто из-за общей суматохи и нечеткости восприятия — в бою многие страдают «туннельным зрением», когда видят цель и не замечают происходящего по сторонам. Своих-то я натаскивал башкой крутить, как летчиков, но кроме моих опрашивали еще несколько сот людей.

Так что часть несовпадений возникла не из-за тонкостей человеческой психики, а в банальной попытке прикрыть свои промедление, нерешительность или даже трусость. Я-то отделался только мозолью от ручки с пером и чернильными кляксами на пальцах, а вот полтора десятка партизан отдали под трибунал. И троим выпал смертный приговор.

Вспомнив о расстрелянных, сообразил, что давно мне снов о XXI веке не показывали. Это что же, я уже всех, кого можно, спас? Или пока случай не подвернулся? Или все, кончились веселые картинки?

До нашей базы, где квартировали остатки роты, от силы человек двадцать, дотопал за полтора часа и едва успел сожрать остывшую мамалыгу, как на мою голову свалились известия, что меня жаждут увидеть в американской миссии, но прямо сейчас надо бежать в советскую.

Да что они, сговорились, что ли?

К счастью, у советских вместо говорильни нас ожидало гораздо более полезное мероприятие, своего рода мастер-класс по диверсионной деятельности.

В комнату обычного дома в Висе набилось человек тридцать самого разнообразного вида, одетые по «форме номер восемь — что добыли, то и носим». Трофейная итальянская, хорватская или немецкая форма, английская из поставок, югославская из старых запасов, плюс отдельные гражданские шмотки. Все это порой в самых невообразимых сочетаниях. Моя драная десантная куртка с кое-как наложенными заплатами не очень-то и выделялась из этого калейдоскопа. Как не выделялись и ботинки — опанаки в нашем деле долго не живут, а сапоги носят те, кто ездит верхом. С кавалерией же по всей Югославии туго, лошадей каждая сторона выгребала по мобилизациям, как не в себя.

Вел занятие только-только прибывший в миссию офицер связи, до одури похожий на испанца — черные глаза, смоляные волосы, смуглая кожа, орлиный нос. Эдакий Кристобаль Хунта в молодости — вряд ли ему сильно больше тридцати. Вел, разумеется на русском, а переводить припахали, естественно, меня.

Но рассказывал интересно, приводил оригинальные схемы минирования, совсем не очевидные методы и хитрости, позволявшие экономить силы и взрывчатку. Что не избавляло его от критических реплик самого активного слушателя — невысокого дядьки лет сорока, с круглым лицом и оттопыренными ушами. Лектор мало-помалу заводился, но довел занятие до конца и только потом, когда все ломанулись курить на улицу, подозвал дядьку.

Но дядька успел прежде Кристобаля Хозеевича:

— Извините, товарищ, но наша практика кое в чем расходится.

Причем сказано это было, к немалому нашему удивлению, по-русски. Языковый барьер пал и два профессионала немедленно пустились в выявление способов наилучшего уничтожения противника. Пока они там мерялись, я все больше и больше раскрывал рот — «Хунта» оказался офицером легендарной ОСМБОН и, следовательно, подчиненным Судоплатова, а дядька — диверсантом с испанским опытом, учеником самого «товарища Родольфо» и будь я проклят, если это не псевдоним Старинова. Уж про этих двух чего только не писали, запомнил малость, и теперь главное не брякнуть эти фамилии в разговоре, хлопот потом не оберешься. Контрразведчики в миссии есть, «Хунта» о слишком осведомленном югославе доложит немедленно, и можно только догадываться, в какой замес я попаду. Так что молчание — золото.

— Извините, я не представился, — спохватился «Хунта» и протянул руку, — Константин Красовский.

— Иван, — сунул ладонь дядька и добавил совсем по-бондовски: — Иван Хариш.

— Илья Громовник! — ахнул я от окончательного офигения.

Краском Рахимов товарищу Сухову говорил «Ты один целого взвода стоишь, а то и роты», а Иван Хариш стоил если не корпуса, то уж дивизии точно. Это я никак роту не перерасту, а Громовник, как его прозвали партизаны, создавал целые диверсионные батальоны. И проводил такие акции, что мои Гойло и Белград курят в сторонке — по всей Хорватии летели под откос поезда и рушились мосты, взрывались склады боеприпасов и горели аэродромы.

Вот что значит хорошо обученный человек с опытом.

Пока я подбирал челюсть с пола, эти двое вопросительно уставились на меня и я, наконец, отморозился:

— Влад Мараш, специальная рота Верховного штаба.

— Замечательно! — неожиданно обрадовался Хариш и его уши дернулись вверх. — Он же Сабуров, да? Это ты взорвал Белград-Главный?

— Не, просто в группе был, обеспечивал, — поскромничал я.

— Неважно, — хлопнул меня по плечу Хариш и пояснил Константину: — Выдающаяся акция! Перевозки на пару месяцев встали!

Мне оставалось только ковырять пол носком ботинка, но следом за восхвалениями Иван обдал меня холодным душем:

— Я как раз к тебе приехал, людей забирать.

— Куда? Зачем? Не отдам!

Но Хариш только развел руками — приказ Верховного штаба.

Хренассе новости…

Оставив Ивана и Константина обмениваться опытом, я рванул к Арсо Йовановичу — тут все рядом, пять минут и я на месте.

Распорядок работы военного отдела, то есть настоящего штаба, после переезда на остров заметно изменился, стал размеренней и солидней, что ли… Наверное, это результат прекращения бомбежек или дефицита ходоков, постоянно отвлекавших штабных «на материке». Наконец-то у Арсо нормальный режим охраны — с караулом и выдачей пропусков. Жаль, конечно, что нельзя забежать, как раньше, просто потому, что знают в лицо, но это неизбежная цена превращения в регулярную армию.

Ну и вечная суматоха осталась в Боснии, тут появилась возможность работать спокойно, пусть и напряженно. В плотном графике начштаба я выпросил минутку и вцепился в Арсо с вопросом — какого хрена? И почему я узнаю последним?

Йованович начал издалека:

— У нас сейчас свыше полумиллиона человек, пятьдесят дивизий. Часть мы переформируем, сократим до сорока, сведем в корпуса и три армейские группы.

— И потому решили упразднить одну роту?

— Ты слушай, слушай. Всем частям нужно снабжение, англичане и американцы поставляют легкое оружие, форму, боеприпасы, медикаменты. А вот танки, пушки, самолеты, грузовики в нужном количестве даст только Россия.

— Советский Союз.

— Ну да. Инструкторов тоже, но сейчас Москва отговаривается собственной нехваткой, поскольку планируются крупные операции.

— Так при чем тут моя рота???

— Русские прямо не говорят, — не обращая внимание на мои вопли, продолжил Арсо, — но увязывают поставки с ударами по Румынии и Болгарии. А мы на востоке Югославии слабы, основные силы в Боснии, Далмации и Герцеговине. Одновременно англичане и американцы прямо требуют усилить диверсии на железных дорогах, чтобы затруднить переброску подкреплений в Италию.

Ну да, там адское рубилово, союзники увязли как раз под Кассино.

— Кроче, я тебе не этого говорил, но в Верховном штабе мнения разделились.

Еще бы, конфликт Жуйовича с Джиласом разрастался и как бы не расколол партию.

— Сретен и его группа считают, что мы обязаны выполнить пожелания Москвы…

— А ты?

— Команданты корпусов и дивизий не горят желанием совершать марши на восток, — несколько уклончиво ответил Арсо.

Логично, дело тяжелое и сомнительное.

«Младоюгославы» в этом поддержали военных, но «старички» уперлись и за свое согласие вытребовали роспуск спецроты.

— Зачем? — только и ахнул я. — Где имение, а где наводнение?

Йованович пожал плечами.

Что я сделал Пияде или Жуйовичу, чтобы ликвидировать роту? Ну общался в основном с Ранковичем, Иво и Джиласом… То есть меня могли считать их креатурой… Так, ладно, и что? А то, у старшего поколения резоны опасаться, что в случае политического поражения им могут устроить репрессии а-ля 1937 год. И если карательный аппарат, которым руководит Лека, почти весь из партийцев и еще неизвестно, будет ли выполнять такой приказ, то в специальной роте комсостав как на подбор! Я беспартийный, Глиша беспартийный, комиссар наш Лука мотается по заданиям Верховного штаба, а его зам, как пишут в характеристиках, «влияния не имеет».

Преторианцы, блин.

Не, я в политические разборки не полезу, но они-то этого не знают! По крайней мере, это версия хоть малость похожа на правду.

— Ну хорошо, а мне что делать?

— Тебе поручат искать сбитых союзных летчиков.

Секунду-другую я переваривал эту новость, а потом взвыл:

— Да вы там что, совсем с глузду съехали? Как искать? По всей стране? Без радиостанций и вертолетов?

— Без чего?

— Без геликоптеров. Очень удобная машинка для таких дел.

— Не слышал, ты откуда про нее знаешь?

— Арсо, не заговаривай мне зубы!

— Не по всей Югославии, — успокоил Йованович. — Почти все маршруты проходят над Сербией, летчикам дано указание по возможности дотягивать подбитые самолеты до Шумадии и Златибора.

— А много их?

— Рассчитывай на тысячу человек. Или больше.

Твою мать. Не успел я в очередной раз за день офигеть, на этот раз от грандиозности задачи, как Арсо растолковал, что это предполагаемая цифра, и не сразу, а за длительный период. Так сказать, расчетные потери.

Это уже полегче и под такой проект я фактически выторговал сохранение роты под новым названием. Во всяком случае, забрал всех своих — Глишу, Небоша, Марко, Луку и Альбину с Живкой. Насчет сестры Арсо поморщился, но согласился и приказал готовиться к полету в Бари, где формируется специальное подразделение американцев для поиска и спасения сбитых пилотов.

А это хорошая новость, из союзников можно вытрясти радиостанции. И новую десантную куртку. Причем не только мне, но и всей команде. И ботинки. И фонари, и фляги, и еще кучу снаряжения и ништяков. И конечно же таблеток от жадности, побольше, побольше!

В этих радужных мечтах я свалил из военного отдела, напоследок Арсо нагрузил просьбой зайти к Ранковичу. Но я решил сделать это завтра, а сам побежал к нам на базу в рассуждении чего бы покушать, порадовать ребят сияющими перспективами и завалиться спать, уж больно меня день вымотал.

Но — хочешь рассмешить бога… Обратная дорога шла мимо советской миссии, где меня зацепил Красовский:

— Владимир, на минуточку!

Я чертыхнулся, но тормознул.

— С тобой хочет поговорить один человек.

— А завтра никак?

— Он с утра улетает. И это просьба генерала Корнеева.

«Один человек» с воспаленными от бессонницы глазами долго выспрашивал меня про Ачимовича, засаду на Дражу у Калиновика, четницкую тюрьму и вообще про все контакты с четниками, начиная от поручника Дерикони, тщательно записывая ответы в блокнот.

Ближе к полуночи, когда мы оба заметно клевали носами, вопросы иссякли и я было возблагодарил высшие силы, что могу наконец свалить, он с силой потер лицо и уши, взбодрился и сказал:

— Расскажите, пожалуйста, про сестер Проданович.

Глава 4 - Итальянский анабазис

Разговор со смершевцем или гебистом, не знаю, кто был этот советский офицер, закончился незадолго до рассвета. Идти на базу я не рискнул — комендантский час, а вот до хозяйства Ранковича прошмыгнул, пользуясь вызовом. К Леке меня сразу не допустили — он вовсе не спит, как можно подумать, а занят. Раньше-то «молодых» прикрывала широкая спина маршала, а теперь сами, все сами, к задачам разведки и контрразведки добавились и политические разборки.

Ну раз занят, то я по-простому улегся прямо в коридоре через минуту сильно затруднял работу «обавештајне и контраобавештајне службе» чудо-богатырским храпом. Минуток сто ухватил, а с первыми лучами солнца меня разбудили и провели к Ранковичу. Он поднял припухшие от недосыпа веки, сощурился и заржал:

— Ну и рожа у тебя, Владо! Ох, и рожа! Смотреть страшно!

— На себя посмотри, щеки впали, глаза красные, чисто Кощей.

— Кто?

— Баш Челик у русских.

— Да? — он вынул из ящика стола зеркальце для бритья, глянул в него, хмыкнул и передал мне.

— Да уж…

Правую щеку и лоб пересекал след от воротника, который я подоткнул под голову, когда спал. Отлежанная о куртку сторона покраснела от раздражения и контрастировала с остальным лицом, бледным от недосыпа. Чисто польский флаг.

— Пошли, умоемся.

На дворе Лека поплескал в лицо холодной водой и энергично растер его, а я почуял, что спать мне сегодня не дадут, разделся до пояса и вылил на себя два ведра. Лека отскочил, чтобы не попасть под брызги.

Взбодрившись и малость приведя себя в порядок, мы вернулись к столу.

— Чего от тебя русские хотели?

— О четниках спрашивали, о всех контактах с ними.

— И все?

— Еще о Милице и Верице. Подробно, вплоть до плана дома в Карабурме.

— Цветом белья не интересовался? — фыркнул Ранкович.

Стоило представить чулочки-подвязочки, как повело меня, чуть не улыл в воспоминания и мечты о завлекательных округлостях сестричек и прочей постельной акробатике. Едва слюну не пустил, но тут очень вовремя ввалился заместитель Леки, Слободан Пенезич по прозвищу Крцун и бухнул на стол полтора десятка папок.

От природы худой, он тем не менее выглядел заметно лучше своего начальника — наверное, потому, что не имел головной боли в виде борьбы за власть в партии.

— Ознакомься и распишись, — сунул мне Крцун под нос типографский бланк.

Мать моя женщина, да это же подписка о неразглашении! Настоящая!

— Вы что, мне не доверяете?

Ранкович поморщился, как от лимона:

— Доверяем, но порядок должен быть.

— Да-да, порядок и неразглашение. А откуда советские про Милицу узнали, а?

— Давай-давай, это формальность, — увильнул от ответа Крцун.

Вот сто пудов, этой бюрократии их научили советники из миссии генерала Корнеева. Но опять же, это симптом перехода от самодеятельности к правильно организованным «силовым ведомствам». Подумав немного, я умакнул перо и вывел подпись.

— Короче, так, — распахнул верхнюю папку Слобо и выудил оттуда список пунктов на сорок. — Помнишь бумаги, что ты из Бари привез?

— Усташские?

— Да. Там перечислены полсотни адресов в Италии и Югославии, мы организовали проверку тех, что в освобожденных зонах.

Глаза мои сами раскрылись пошире.

— Похоже, это сеть явок, усташское подполье еще с довоенных времен. Мы арестовали несколько человек, при обысках нашлись похожие бумаги, понемногу раскручиваем.

— Отлично, а я тут причем? Могли бы мне этого не говорить, подписку не совать…

— Твоя группа полетит в Бари для обучения и согласования планов по спасению пилотов.

— Ну да, — настороженно подтвердил я.

Похоже, граждане начальники собрались припахать меня в какую свою оперативную комбинацию. Так и оказалось:

— Это очень кстати, подбери человек пять-шесть, кто полетит с тобой, чтобы там адреса проверить.

— Что, полсотни???

— Сколько сможете, — успокоил Лека, — мы выделили четыре, вот их обязательно. Бари, Салерно, Неаполь, Фоджа.

Я мысленно представил карту и присвистнул:

— Вы что, там же сотни полторы километров, как прикажете добираться? И вообще, там режим прифронтовой зоны!

— Будут документы инструкторов Верховного штаба и членов миссии НОАЮ при союзниках. Машину организуем.

Похоже, не отвертеться, но я сделал еще одну попытку:

— У вас что, своих людей нет?

Лека нахмурился, Крцун поморщился — понятненько, не хотят светить. Но скорее, вся операция сверстана на коленке, информации кот наплакал, чего ждать и к чему готовиться, неизвестно.

— Поди туда, не знаю куда…

— Ну, к чему такой пессимизм? Вы все равно там проторчите неделю-другую. Связи у тебя остались?

— Какие?

— В госпитале, Мак-Кэроу.

Вот такие вещи они почему-то знают! Я скорчил крайне скептическую рожу, на что Лека проникновенно заметил:

— Владо, другого шанса может и не быть. Привлекать итальянских товарищей тоже не дело. Ты уж постарайся, выйдет — хорошо…

…а не выйдет — мы тебе голову оторвем и скажем, что так и было. Знаем мы эти штучки.

— А если союзники заинтересуются, что это мы тут делаем?

— Родственников разыскиваете, мы документы выправим с теми же фамилиями, что по адресам, — успокоил Лека. — Вот списки, выучи наизусть, с собой брать не стоит.

— Ладно, списки это прекрасно, а что насчет денег? — бросил я последний козырь.

Эти двое уткнулись в папки.

— Один преподаватель в корпусе, — начал я вкрадчиво, — говорил, что любую задачу можно выполнить при наличии трех ресурсов…

Крцун оторвался от бумаг, Лека уставился на меня исподлобья.

— … времени, денег и полномочий. Ни один из них не должен равняться нулю, недостаток одного компенсируется двумя другими.

Товарищи разведчики и контрразведчики настороженно переглянулись.

— Полномочий вы мне дали вагон и маленькую тележку, времени у нас в обрез, денег нет вообще. В общем, я заранее умываю руки.

— За каким чертом тебе вообще деньги? — вспылил Лека.

— Ну вот простая ситуация, в Бари или в миссии нас накормят, а поехали мы в Неаполь, там как? Грабежами заниматься? Увлекательно, но американцы не оценят.

Лека резко захлопнул папку:

— Подумаю.

И то хлеб.

— Да, еще, говорил с младшим Черчиллем, англичане подкатывают на предмет вербовки. Что делать?

Они опять переглянулись и выперли меня, а на встрече позже выдали, пусть и немного, денег, и прямо разрешили вербоваться хоть к богу, хоть к дьяволу, но с непременным условием обо всем докладывать. Но что-то меня расклад типа «слуга двух господ, агент трех разведок» не очень прельщал.

Ситуативный союз «военной группы» с «младоюгославами» вполне естественно перерос в системный. Сыграли и совместная попытка отбояриться от полупросьбы-полутребования Москвы, и большая склонность «стариков» к кабинетной работе, и многое другое. Например, близость по возрасту — Арсо всего на четыре года старше Милована, плюс совместный боевой опыт, полученный ими под Плевлей.

В немалой степени повлияло и отсутствие политических разногласий и некоторое разделение — «молодые» не лезли в чисто военные вопросы, чем грешил покойный Иосип Францевич. А военные не лезли в политику, тот же Арсо коммунист номинальный, в партию его, что называется, вступили. Типа народно-освободительным движением руководит партия через Верховный штаб, так что будь любезен. Заявление Арсо подал, его единогласно приняли, но позиций в КПЮ он не приобрел.

Понемногу образовался вполне крепкий и взаимовыгодный союз «по расчету», результат которого я и наблюдал на полевом аэродроме Виса.

Друже Джилас улетал в Москву.

Улетал «на смотрины», оттого и маршрут ему проложили не «боевой», над Румынией и фронтами, а «представительский», обходной, через Каир, Тегеран и Баку. Трое суток в пути, конечно, не сахар, но зато без ежеминутных опасений, что по дороге попадется какая-нибудь сволочь с крестами на крыльях.

Тревожились за другое — как еще обернется в Москве, признает ли вождь и учитель право «молодых» в целом и Джиласа в частности руководить Югославией? Оттого проводы странным образом сочетали большие надежды и несколько наигранную радость.

Крутил винтами американский «дуглас», заставляя придерживать пилотки и фуражки, поднимались тучи пыли и гнулся от ветра виноградник сразу за краем летного поля.

Помимо преувеличенно бодрого Джиласа, энергично жавшего руки, делегация состояла еще из двух членов Верховного штаба, дюжины помощников, секретарей и переводчиков. Арсо негромко давал последние указания своему земляку, соученику и заму Велемиру Терезичу, летевшему главным по военной части, ради чего ему навесили звание генерал-лейтенанта. У лесенки сутулился и близоруко щурился и протирал напоследок сверкавшие золотой оправой очки Эдвард Кардель, ему что-то втолковывал Ранкович.

Вся первая тройка делегации принадлежала к победившим фракциям, «старичков» от такого важного дела оттерли. Формально все верно — из наличных руководителей Джилас лучше всех владел русским, Терезич военными вопросами (не считая оставшегося на хозяйстве Арсо), а Кардель представлял «регионалов».

Механик в бейсболке с загнутым вверх козырьком захлопнул лючок у хвоста и показал большой палец. Штурман с верхней ступеньки лесенки прокричал что-то в кабину и рядом с ним появился пилот, на ходу заправляя в карман свисавший разъем от наушников, надетых прямо поверх фуражки с большим орлом-кокардой.

Вот что мне нравилось в этих американцах — никакого лишнего пиетета перед военной формой, чисто утилитарное отношение. Штаны коротковаты? Ну и хрен с ними. Длинны? Подвернем, не проблема. Хлопок, свободный покрой, не то что суконные мундиры европейцев. Впрочем, это из-за военного времени, на моей памяти армия США докатилась до «роботов» из почетного караула у могилы Неизвестного солдата, а также до точности в полмиллиметра и полградуса при креплении на липучку нашивок и шевронов. И где — в боевых частях морской пехоты!

Тем временем летчик внимательно посмотрел, как трепыхался на ветру полосатый конус «колдуна», сверкнул рекламной улыбкой и сделал приглашающий жест пассажирам:

— Let’s go, friends!

Делегация последний раз помахала руками из дверцы и через окошки, самолет величественно тронулся на рулежку. Пробег, взлет — а у меня защемило сердце: не дай бог что случится, если не чужие истребители, то непогода, авария, да и в Москве еще незнамо как повернется.

Тряхнул напоследок руки Арсо и Леке, и к своим, ждать уже нашего вылета на запад, в Бари. Глиша наглым образом давил массу, Марко и Живка обнимались чуть в стороне, Небош терзал Ромео на предмет итальянских глаголов. Коминтерновец летел с нами не столько, как связной, переводчик и проводник, а в рамках задачи о волке, козе и капусте. Я забирал его с Виса, где оставалась Альбина, которую категорически отказались отпускать доктор Папо и старший брат. Еще одного парня Крцун оторвал от сердца, чтобы в группе был хоть кто-нибудь, знакомый с основами контрразведки. Блондинистый хорват Славко выглядел совсем молодо, мне под стать, но послужной список имел внушительный, что подтверждал шрам над правой бровью.

На подлете нас встретила дежурная пара истребителей — декабрьский налет немцев, при котором союзники лишились трех десятков судов и многих тонн грузов, не прошел даром. Аэродром, город и порт таращились в небо частоколом зениток.

После взятия Неаполя движуха в Бари несколько притихла, но в городе все равно витал дух крупной перевалочной базы, даже несмотря на переезд многих складов и полевых госпиталей поближе к линии фронта.

Американцы встретили нас и передали капралу-очкарику на обустройство.

— Приятель, а 45th General Hospital в городе, не уехал? — спросил я, погрузившись на пассажирское сиденье Доджа «три четверти».

— Здесь, а что нужно?

— Знакомого найти, капрала Мак-Кэрроу.

— Эндрю? — обрадовался очкарик. — Он все там же, можем завернуть по дороге.

Но мы предпочли сперва разобраться с документами и проживанием. Доложились в миссии, доложились в американской Службе спасения пилотов, везде вытребовали удостоверения в придачу к бумагам от Верховного штаба. В Службе выдали новую форму (теперь не только я щеголял в десантной крутке), и даже джип для разъездов. Выглядели мы странновато — вроде американцы, только звездочки не белые, а красные. Но никого это не удивляло: тут еще водились англичане, поляки, французы, немного итальянцев и даже бразильский экспедиционный корпус. Прямо-таки Вавилон.

Андрею в подарок привезли никелированный «вальтер», чему он несказанно обрадовался — в госпитале негусто шансов добыть приличный ствол. Он хотел было отдариться, но мы взяли талонами на бензин и подорожной от госпиталя, это куда важнее, чем прочие ништяки.

Костяк инструкторов ожидался через три дня и мы, пользуясь паузой, с раннего утра рванули в Фоджу, оставив Марко и Живку на временной базе. Пусть порадуются в уединении, да и тащить братца на первое же свидание с усташами я не рискнул.

Джип — машина культовая, но чтобы проехать на ней махом сотню километров, надо иметь железную задницу и дубленую рожу. Ромео сзади все время бурчал, что мы идиоты, не догадались выцыганить у американцев очки — в идеале летные, но сгодились бы те, что носили аэродромные механики. До Фоджи добрались пропыленные и обветренные, как истинные фронтовики. Наверное поэтому к нам и не придирались английские посты — город был в зоне британской армии.

Первый адрес мы нашли с трудом, в закоулках между железнодорожной станцией и городским кладбищем. Но как только на зов вышла мощная тетка в черном, я почуял — пустышку тянем. Так и оказалось, искомое семейство съехало с адреса еще до войны. В перерывах между проклятиями на головы прежних жильцов, тетка сообщила Ромео, что те оставили после себя сущее разорение: стену, кусок крыши и дымоход пришлось восстанавливать за свои деньги.

— Тут ловить нечего, — резюмировал я, а на молчаливый вопрос пояснил: — именно эти три места были указаны как тайники. Очевидно, что их выпотрошили и мы ничего не найдем.

— Возвращаемся? — с надеждой спросил Ромео.

Славко глянул на часы:

— Вообще-то рано, даже не полдень. Давайте в Салерно?

Ромео застонал — еще полторы сотни километров, а потом еще столько же обратно!

— Там и заночуем, а?

— Поехали, — решил я.

Прифронтовые дороги, наверное, похожи всегда и везде — колонны грузовиков, разъездные машины, пыль, крики, регулировщики, посты… В небе кружили самолеты, прикрывая тылы от налетов, по обочинам порой сквозили мотоциклисты на «индианах» и «харлеях». Вот у них с очками все, как надо.

Рокадную дорогу до Салерно мы проскочили быстро и так же быстро наши второй адрес, где обитал одинокий дедушка.

Опознав в нас земляков, он обрадовался, как родным и засуетился с причитаниями, чем бы нас угостить — все кончилось, вот если бы мы приехали вчера, а еще лучше позавчера, но ничего, еще есть кусочек сыра и сейчас…

Мы оставили Славко за столом расспрашивать хозяина, а сами проверили места из списка — везде пусто, но без пыли.

— Куда закладки дел, старый?

— Ничего не знаю, — зло зыркнул дед, сразу помолодевший лет на двадцать. — Ходят, ходят, выспрашивают, все что-то нужно. Отстаньте от меня уже, помереть спокойно хочу…

— Мы еще разок посмотрим, есть кое-какие соображения, — уже в дверях сказал Небош и они с Глишей вышли.

Ромео осматривал тяжелый шкаф в углу, простукивая стенки и я не заметил, когда дед скользнул рукой под стол. Только и услышал, что два удара — Славко пробил хозяину по запястью, а потом вырубил коротким тычком в нос.

— Проверь под столешницей, — вытащил он из кармана вязки.

Я пошарил под тяжелой даже с виду доской и нащупал вставленный там в крепления пистолет. Хороший дедушка, добрый… Свалить троих из «беретты» в упор — как нечего делать, а потом уж и удрать можно. Я внимательно посмотрел на лежащего в отключке — нет, не дедушка, помоложе. Лет сорок пять, не больше. Да, седой и морщины ранние, типаж из тех, кто до полудня ненавидит всех, а после полудня себя.

— Во! — радостно ввалились Небош с Глишей и бухнули на стол сверток, перетянутый веревкой.

— Где сыскали?

— Где надо, — осклабились бывшие уркаганы. — Все и всегда прячут одинаково.

В свертке нашлось все то же самое — бумаги, чистый испанский паспорт, сандаловая иконка и банкноты с капитолийской волчицей, Юлием Цезарем и античными богинями.

— Живем, — обрадованно хмыкнул Глиша, — с голоду не помрем.

Хозяин пришел в себя, когда Славко закончил вязать ему руки. С ненавистью оглядев нас он зло сплюнул в угол:

— Убьете?

— А что с тобой делать?

— А если скажу, где остальное?

Мы со Славко переглянулись, он чуть заметно кивнул.

— Тогда будешь жить.

— Поклянись.

— Какой смысл? Не веришь — не показывай.

Но он неотрывно смотрел на меня и я сказал:

— Ладно, если покажешь, оставлю в живых, слово.

— Ваша взяла, — прошипел хозяин. — Пошли.

В бочку для дождевой воды влезало, наверное, литров четыреста. Стояла она под сливом с крыши сарая на большом плоском камне.

— Под ней.

Небош примерился, обхватил бочку руками, присел…

Смотревший вроде в его сторону Славко вдруг заорал:

— Стой!!!

— Что? — шарахнулся Небош.

— Все в укрытие! Веревкой сдернем.

— А-а-а, гады!!! — забился в истерике хозяин.

Славко заткнул его самым простым способом — сунул нож под ребра.

— Ты чего вдруг?

— Понимаешь, — вытер лезвие хорват, — уж больно он плотоядно щурился, а как Небош бочку взял, смотрю, уголки губ дрогнули и вверх полезли. Заминировано там, чем хочешь побожусь.

Бочку мы сдернули из-за угла, под ней действительно рванула осколочная граната. Может, и не одна, но никто не всполошился — город частенько бомбили и жители привыкли к гораздо более громким звукам.

— Камень интересный, — потыкал граблями Глиша, — дышит.

И точно, основание, на котором стояла бочка, гуляло как неплотно пригнанный люк.

— Копать надо и подбираться сбоку, — вспомнил я давние уроки Владо Руса-Смирнова и недавние уроки Красовского и Хариша.

Почти как археологи мы обкопали камень со всех сторон и нашли три проволочки, шедшие из-под него, каждая крепилась к вбитому и закопанному в землю колышку. Предусмотрительные, суки — поставили на неизвлекаемость, если кто с кондачка решит залезть, то и сам сдохнет, и содержимое вдребезги.

Ковыряться с заминированным тайником и потрошить его закончили уже после заката, в нем же прикопали хозяина.

Славко разбирал бумаги, а нам досталась тяжеленькая шкатулка и два фибровых чемоданчика. В первом лежал комплект, при виде которого Глиша радостно ухнул — отмычки, фомки, гусиная лапка, балеринка и прочий инструментарий медвежатника. А во втором мелкие резцы, баночки-скляночки и формочки.

— Это для печатей, — прогудел Небош. — Доводилось видеть в работе.

И вот ради этого криминального арсенала мы чуть не взлетели на воздух? Но шкатулочка вознаградила нас за труды — десяток паспортных бланков Испании, Аргентины, Кубы, Чили и три скрутки золотых монет.

— Ну вот мы и в хопре, — пробормотал я под нос.

— Это надо сдать, — строго констатировал Славко.

— По паре монет каждому, — возразил я, — на крайний случай.

Он вскинулся спорить и даже раскрыл для этой цели рот, но Небош, Глиша и через секунду Ромео придвинулись поближе ко мне.

— Хорошо, тогда спать, с утра в Неаполь.

Жалкие пятьдесят километров до последнего адреса мы тащились два часа — движуха на дорогах в направлении к фронту и обратно заметно плотнее, чем на рокаде. Адрес на виа Романи в южном пригороде нашли быстро — в качестве ориентира выступала известная всем в округе часовня Мадонны дель Арко.

Вот только вместо дома и парочки соседних имелись одни развалины — тут бомбили куда серьезнее, чем в Боснии.

Славко пролез через завал из камней и дерева и свистнул:

— Давайте сюда, тут полдвора уцелело.

Но у нашего джипа, скрипнув тормозами, остановился такой же, только с крупными буквами «МР» на бортах. Офицер и трое солдат встали в линию, рассматривая нас без малейшей приязни. Каски с белой полосой, на рукавах черные повязки, и везде те же самые буквы «МР».

Military Police, военная полиция.

Первым заговорил лейтенант:

— Кто разрешил?

Сразу же стало ясно, что перед нами человек ответственный и предусмотрительный.

— У товарища здесь дядя жил, — выдал я заготовку, — заехали проведать, а тут такое…

Славко вытащил из-за пазухи письмо, потыкал в адрес и в свои документы. Вот же сукины дети, меня заставили все запоминать, а своему выдали в письменной форме!

Сличив фамилию на письме и фамилию в документах Славко, лейтенант передал письмо водителю и коротко бросил:

— Проверь!

Джип рыкнул мотором, обдал нас пылью пополам с выхлопом и умчался. Пока он катался, лейтенант просмотрел все остальные наши бумаги — и от Службы спасения пилотов (на английском), и от миссии НОАЮ (на сербско-хорватском, с переводом на английский) и от Верховного штаба (на сербско-хорватском). Чего он хотел найти в последних, бог весть, но время провел с пользой.

Водила примчался из комендатуры с подтверждением — да, жил здесь такой, и мы разошлись, как в море корабли.

Еще три часа возни с разминированием, раскопками и вскрытием небольшого несгораемого ящика — Глиша провел его с явным удовольствием и весьма артистично, использовав добытый в Салерно чемоданчик — и мы владельцы картотеки, толстой книжки с адресами от Загреба до Буэнос-Айреса (у меня даже снова проснулось желание уехать в Аргентину) и денег в разной валюте.

С чувством хорошо исполненного долга тронулись обратно. Лиры пригодились уже на полдороге до Бари, когда стало ясно, что доехать до темноты не успеем. Нашли таверну, заплатили за ночлег. Перекусили, макая хлеб в оливковое масло с перцем, запили вином и всю ночь менялись на карауле — слишком серьезный груз, да и местные мальчишки наверняка не прочь открутить что-нибудь полезное с американской машины.

С утра за руль село Ромео — нужно гнать, а у него, как-никак, опыт вождения по здешним дорогам больше. Но вся наша спешка закончилась в пятидесяти километрах от цели, когда тупо кончился бензин. Мы пошарили по карманам — талонов тоже нет, а толкать машину еще часов десять так себе идея.

Как ни упирался Славко, но несколько долларов мы пустили в дело. Первый водитель, медлительный и грузный парень из Айовы, ни продать, ни поделиться горючим не пожелал. Зато второй, итальянец из Бруклина после разговора с Ромео, слил нам пару галлонов и на аэродром Бари, в Службу спасения пилотов мы успели вовремя.

Первое же занятие было посвящено набору выживания для летчиков — американцы подошли к делу обстоятельно и широко. Кроме очевидных компаса, ножа, консервов, аптечки, таблеток для обеззараживания воды в него входили рыболовный комплект, сигнальное зеркальце, разговорники на четырех балканских языках, и даже заранее заготовленные фотографии пилотов в штатской одежде.

— Зачем?

— Для изготовления поддельных документов, — серьезно пояснил инструктор.

Нас, в основном, расспрашивали о дополнительных предметах, которые могли бы пригодиться сбитому пилоту, уточняли переводы фраз и некоторые положения.

После первого занятия начальник учебного курса подошел ко мне с вопросом:

— Тут группа сербских эмигрантов предлагает помощь в поиске и спасении пилотов. Поскольку у нас соглашение с командованием НОАЮ, я отложил ответ до консультации с вами.

— Что за группа? Кто в ней старший? — сдвинул я пилотку на затылок.

— Dragolub Mikhailovitch, — с трудом выговорил американец.

Историческая справка №1

25 мая на боснийский город Дрвар, где располагался Верховный штаб, ЦК КПЮ, и другие органы управления НОАЮ, а также миссии союзников, был выброшен и высажен 500-й парашютно-десантный батальон войск СС (около 900 человек). Одновременно в рамках операции «Ход конем» по сходящимся направлениям на Дрвар наступали части двух горных корпусов, усиленные танками и бронетехникой. Предполагалось, что десантом будет командовать Отто Скорцени, но он участия в операции не принимал.

На внешнем обводе оборонялись три партизанских корпуса — Пролетарский, Боснийский ударный и Далматинский. Крупной ошибкой командования НОАЮ стало рассредоточение сил вокруг Дрвара в опасении ударов с воздуха, в результате десант отражали батальон охраны Верховного штаба, курсанты офицерской школы, комсомольцы и тыловики.

Несмотря на развернутый допросный пункт Абвера, немцам не удалось установить расположение Верховного штаба. Однако десант полностью уничтожил радиоцентр и нарушил систему управления НОАЮ — некоторое время Верховный штаб для связи со своими частями использовал рации союзных миссий. Также понесли серьезные потери 1-я и 6-я пролетарские дивизии.

В ходе ожесточенного боя парашютисты сумели приблизиться к пещере, в которой укрывался Верховный штаб, но его членов и маршала Тито вывели по руслу горной реки в безопасное место. Потери десанта составили до двух третей, не менее тяжелые потери понесли партизаны и местные жители — эсэсовцы при малейшем сопротивлении уничтожали всех, включая детей.

Причины единственной в ходе войны неудачи немецкого воздушного десанта:

— недостаточная разведка Дрвара, когда часть объектов оказалась не тем, чем их считали, а часть немцы вообще не обнаружили;

— ожесточенное сопротивление партизанских сил;

— массовая поддержка населения.

Верховный штаб с охраной сумели просочиться в безопасную зону у Купрешко поле и вылететь на остров Вис, десантникам достался только маршальский мундир Тито.

В ходе боя сотрудник советской миссии Константин Квашнин (Красовский) спас двух членов британской миссии — Ивлина Во (писателя-романиста) и Рэндольфа Черчилля (сына премьера).

После эвакуации Верховного штаба на остров Вис в июне 1944 года была предпринята попытка захватить контролирующий подходы к Сплиту остров Брач. Совместная высадка югославов и британских коммандос, несмотря на значительные потери немцев, окончилась поражениям из-за недостаточной координации действий и неудачного распределения сил. Бои продолжались пять дней, после немецкой контратаки силы союзников отступили на Вис. Высадку и эвакуацию обеспечивал «Военно-морской флот НОАЮ» в количестве свыше сорока разнокалиберных судов.

В ходе атаки позиций у Высоко горы попал в плен, где пробыл до апреля 1945 года, легендарный майор коммандос «Бешеный Джек» Черчилль, воевавший с мечом, луком и волынкой.

Союзные силы взяли Брач в ходе второй высадки в сентябре.

2 декабря 1943 года за 20 минут Люфтваффе сумели нанести катастрофический урон снабжению союзников, проведя крайне результативный налет на Бари.

В порту скопилось более сорока транспортов, которые разгружали даже ночью, при свете прожекторов. В ходе стремительного налета почти сотня бомбардировщиков утопила и повредила почти все корабли в порту, погибло свыше тысячи моряков и докеров.

Также около шестисот человек получили отравление, а восемьдесят три умерли в результате выброса иприта с одного из американских транспортов. В целом оценить количество жертв и причины их гибели затруднительно.

Потеряно свыше 30 тысяч тонн грузов, что серьезно затормозило продвижение союзников. Порт был закрыт на три недели, а к полноценной работе вернулся только через два месяца.

Отличия в мире Юнака к маю 1944:

— десант на Ливно полностью уничтожен, система управления НОАЮ сохранена, но погиб Иосип Броз Тито;

— в КПЮ начинается борьба за власть;

— Брач захвачен с первой попытки;

— практически полностью освобождена Албания;

— освобождены значительные территории в северной Греции, прокоммунистические отряды ЭЛАС доминируют над монархистами ЭДЕС;

— западные союзники буксуют в Италии, Рим не взят;

— Красная армия изготовилась к броску в Белоруссии и на юге;

— руководство НОАЮ, в условиях растущих поддержки и уверенности, идет на переговоры с королевским правительством с целью создания демократической Югославии.

Глава 5 - Уйди, дура, я Сталина видел!

Поначалу я просто ворочался на походной койке, слушая, как похрапывают Глиша, Небош и Славко. Считал до ста, расправлял одеяло, даже выходил на крыльцо продышаться — тщетно. Первый раз за все время с моего попадания в Югославию я не провалился в сон, едва коснувшись головой подушки. При том, что позади напряженный день, пусть и без перехода километров в тридцать по горам.

Или это высшие силы, дорогое мироздание или кто там, подсунули мне бессонницу вместо картинок о XXI веке? Так себе замена, скорее наказание.

Ладно, начал прокручивать день с утра, говорят, помогает. Все по порядку — занятия, разговоры, обед. За едой Славко, как только услышал про Михайловича, возбудился и даже отодвинул ложку:

— Надо валить!

Вопроса «куда» ни у кого не возникло.

— Я уже пробовал как-то раз, — хмыкнул Небош, доскребая из алюминиевой миски бобы с говядиной.

— Тем более, надо докончить! — не унимался Славко

— А у тебя приказ-то имеется? — цапнул я стакан апельсинового сока.

Кормили нас по норме экипажей бомбардировочной авиации, которая теряла на вылетах до трети состава, поэтому уж чего-чего, а еды для них не жалели. Два вида супов, четыре горячего, батончки и булочки, сыр и колбаса. А уж хлеб, сахар, молоко и кофе вообще от пуза, чем мы беззастенчиво пользовались — когда еще в нашей кочевой жизни такое будет!

Но Славко пищевое Эльдорадо уже не волновало:

— Это Дража, какой еще приказ??!

— Обычный, Верховного штаба.

— Боишься? — сузил глаза Славко.

— Будет приказ — не струсим. А без приказа сидим на заднице ровно.

— А Гиммлера валить у тебя приказ был?

— Не было, — согласился я. — Но вспомни, как потом немцы взбесились.

— Сейчас беситься некому!

— Ты про переговоры с лондонским правительством знаешь?

— Ну… — притормозил контрик, — говорили, что Тито с Шубашичем собирались…

— Вот! — я отставил пустой стакан и назидательно поднял палец. — Представь, что мы грохнем королевского военного министра прямо накануне переговоров.

Сошлись на том, что Славко метнется в миссию с докладом, а там пусть начальство решает.

Я ворочался и углублялся в воспоминания все дальше — Ливно, Зеленгора, Петровац, Гойло, Белград, Игман, Плевля, Градац… Фашиков я, конечно, накрошил, Гиммлера мы завалили. А был ли какой от этого толк? И вообще от моего присутствия здесь? Четников унасекомили, Красная армия пару месяцев выиграла, а это, считай, полмиллиона жизней минимум. Но она и сама могла бы их выиграть, сложись обстоятельства чуть получше.

Так что я тут эдакий Форрест Гамп — занесло хрен знает как в гущу событий, вот и трепыхаюсь, вроде бы на что-то повлиял, но сам не знаю на что. Делал свое дело, подвернулся Гиммлер — хлоп. Подвернулся Скорцени — хлоп. Ну на мозги товарищам коммунистам капал.

Дальше-то что?

Когда война, все понятно — взял оружие и вперед, устранение всеобщего зла, Федерация практической стрельбы принимает заказы от населения. Но война скоро кончится, даже сомнений нет, что раньше чем в моей истории.

И что тогда делать — непонятно.

Я же не макроэкономист, не геостратег, я всего лишь спортивный функционер. Ну, марксистско-ленинскую теорию знал, крайне поверхностно, со здешними зубрами не тягаться, давить на них мог только через послезнание.

Но его больше нет, хотя бы потому, что с доски пропали несколько сильных фигур.

А ссора Белграда с Москвой все равно казалась мне неизбежной. Венгрия каким-то чудом не окажется в статусе оккупированной, а станет «народной республикой», румыны в последний момент перекинутся к союзникам. Болгарию отдадут на откуп Димитрову — типа там хоть какие-то партизаны водились. Ну да, Арсо говорил, что тысяч пять. А «монархо-фашистских» войск в Сербии, Македонии и Греции — тысяч шестьдесят.

Лагерь народной демократии, мать его. Понятно, что такими «соцстранами» Сталин будет рулить, как пожелает — сам освободил, сам войска расквартировал, сам начальников назначил… Естественно, такое же отношение возникнет и к Югославии, тем более без Тито. А югославы ребята самостоятельные и возбухнут непременно. Может, позже, чем в реале, но возбухнут.

В моей истории «титовцы» сажали «коминформовцев». Без Тито может сложиться и наоборот — «коминформовцы» начнут сажать «независних», по-любому без репрессий не обойдется.

А я не хочу репрессий. И железного занавеса не хочу, и развала в 90-е со взаимной резней тоже. Хочу нормальной жизни, как все. Жена, да квартира, да счет текущий. Такое вот мещанское желание. Только хрен получится, слишком высоко взлетел.

Прямо хоть в Аргентину беги, как изначально собирался.

Ну да, самое время — там как раз военные перевороты начнутся, инфляция и прочие радости жизни. И куда бы я сейчас не сдернул, нигде таких связей, как в Югославии, у меня не предвидится. А значит, и таких возможностей противостоять злу больше нигде не нарастет. Буду Миловану, Иво и Арсо с Лекой мозги выедать, чтобы получилась СССР — самая свободная социалистическая республика. Так что — работать! И никаких развалов!

Здоровья должно хватить, несмотря на несколько лишних дырок в организме. Ощупал себя — мечта зожника, жилы и мускулы, жира нет, старшина мой Казимирас Гедеминович оценил бы.

И как только я сформулировал цель, отключился и заснул.

На Вис я вернулся агентом британской разведки.

Вербовали меня целых два капитана, после ареста за драку возле «штаб-квартиры» Михайловича. Не с четниками, как можно подумать, а с английским патрулем.

Миссия сообщение Славко о местонахождении Дражи приняла, икнула и переправила на Вис — самим такое решать нельзя. В Верховном штабе помозговали и велели пока не трогать, но проверить и присмотреть, что там да как. И возложили эту почетную задачу на нас, словно больше заняться нечем.

Четницкое гнездо располагалось на полдороге от аэродрома к порту, между железной дорогой и морем. Нет, не на первой линии и вообще райончик Сан-Джироламо скорее пролетарский, так что большой трехэтажный дом, почти вилла, заметно выделялся на фоне домишек поменьше.

Рядом, на углу, мы нашли обычную забегаловку-тратторию и при каждом удобном случае мотались туда «закусить и выпить», уж больно оттуда хороший вид на Дражино логово.

Обычное такое эмигрантское логово, с двумя неприветливыми громилами у ворот, наглухо закрытыми ставнями на фасаде и сохнущими на веревках через улочку подштанниками. Вся движуха сводилась к паре темных личностей и тетке в черном, время от времени таскавшим в дом корзины с едой. На второй день мы увидели Михайловича, его привезли и высадили у дома англичане. Стукнула калитка, Дража скрылся внутри, а мы расплатились и встали — адрес подтвержден, а большего от нас и не требовали. Оставалось пройти метров триста до перекрестка, где по договоренности с блок-постом мы оставляли джип, и валить на аэродром, завтра предстояла обратная дорога на Вис.

Но человек предполагает, а бог располагает, на полпути нам встретилась гогочущая группа американских моряков — в Бари постоянно разгружались транспорты, и мореманы пользовались случаем оттянутся на берегу. Было это тем проще, что у водоплавающих водились доллары и, что еще важнее, сигареты, главная валюта, а вдовушек и девиц свободного нрава в портовом городе хватало.

Но в этот раз все обстояло совсем не так — высокий чернявый американец крепко держал повыше локтя и тянул за собой под хохот дружков совсем девчонку, лет шестнадцати-семнадцати.

Округлое личико, темно-карие глаза, чуть вздернутый носик и дрожащая от испуга пухлая нижняя губка. Девушка жалобно тараторила на итальянском и уже была готова расплакаться, поскольку попытки освободиться приводили только к новым взрывам смеха.

Сколько я таких сцен уже видел, сколько еще увижу, но что-то в ее лице заставило меня крикнуть:

— Эй, приятель, полегче!

Компашка развернулась в нашу сторону, заводила передал локоть девушки приятелю и шагнул нам навстречу, демонстративно засучивая рукава:

— Иди, куда шел, целее будешь.

Остальные, человек семь, поддержали радостным гыгыканьем, как же все тридцать три удовольствия разом: берег, выпивка, бабы и подраться! Тем более нас пятеро, расклад в их пользу. А раз так, надо бить первым.

Ну я и врезал с ходу, отбив нахрен руку. Слева дважды хекнуло и чавкнуло, справа взывыло — Славко и Небош уронили двоих, а Глиша ловко пробил носком кованого ботинка по щиколотке третьего матроса. Эффект неожиданности мы использовали на все сто, нас стало пятеро против четырех, но на этом успехи и закончились — Ромео предпочел выдернуть девушку из свалки и оттащил ее в сторону, а морячки дрались умело и вдохновенно, с глухими матюками.

Один отскочил, зло ругнулся и сунул руку в карман.

Тускло мелькнуло широкое лезвие.

Я схватился за кобуру.

Бахнул выстрел из винтовки.

От перекрестка с криками «Стоять!» бежали английские патрульные.

Американцы, демонстрируя исключительный навык портовых разборок, мгновенно испарились, бросив троих валяться и стонать на земле.

— Бегом, я прикрою! — рявкнул я и кинулся навстречу патрулю.

Когда до англичан оставалось метра три, я упал поперек неширокой улочки им под ноги, крепко приложившись бедром о мостовую, но оно того стоило — весь патруль в едином порыве споткнулся об меня и полетел на землю, громыхая снарягой и оружием. Стоять остался только офицер, который вообще никуда не бегал.

Высунув голову из кучи-малы, я увидел, как вдали уматывают наши и как Ромео тянет за руку девчонку и как развевается ее юбка в горошек. На этом бы и разойтись, но когда мы встали, один из патрульных со зла попытался врезать мне по печени, я ответил, и бог весть чем все закончилось, если бы лейтенант не остановил драку.

В комендатуре мы долго осматривали ушибы — я обзавелся огромным кровоподтеком на бедре, где головка кости подходит ближе всего к коже. Англичане щеголяли синяками, и капитан в повязке дежурного с чистым сердцем шил мне нападение на патруль, что могло обернутся большими проблемами, если бы не документы члена миссии Верховного штаба НОАЮ.

Капитан вышел позвонить по телефону, через полчаса в комендатуре объявились еще два офицера, добрый и злой. Злой стращал меня трибуналом, добрый расписывал прелести сотрудничества, но оба никак не могли понять, почему меня все время пробивает на хи-хи.

Ну в самом деле, у меня так и не снятый смертный приговор, плюс разрешение Ранковича вербоваться к кому угодно. Им не помогли даже найденные у меня в карманах деньги и пара золотых: имею право, не нравится — докладывайте моему начальству.

Наконец, я согласился, но с одним условием — сотрудничать буду только с майором Билом Хадсоном. Знаю его лично, бывал с ним в деле, ему верю, а вас, ребята, сегодня первый раз увидел. Глядишь, решит Билл через меня зарытое золотишко вернуть, а я в процессе поучаствую.

На Вис мы вернулись в аккурат к прилету делегации из Москвы, опередив ее на день, который я почти целиком посвятил написанию обстоятельного отчета для Ранковича. Встречали Милована и компанию без почетного караула, но всем скопом и я очень нервничал, поглядывая на слабые позиции ПВО — вполне в духе немцев нанести внезапный бомбовый удар.

Но «дуглас» сел, скрипнула пассажирская дверь, лязгнула лесенка и на землю, чуть покачиваясь после долгих перелетов, спустились Джилас, Терезич, Кардель «и другие сопровождающие лица».

Помятый после шести с половиной тысяч километров в обход всех и всяческих опасностей, Милован все равно светился, как кремлевские звезды. Широко распахнутые глаза, прямо как из аниме, густая шевелюра дыбом, весь наэлектризованный, даром что с кончиков волос искры не летели:

— Другови, я говорил с товарищем Сталиным!

Что характерно, остальные, едва ступили на землю, тоже начали вываливать на головы встречающих впечатления.

— Товарищ Сталин высоко оценил мою статью «Положение нашего освободительного движения после Московской и Тегеранской конференций» в журнале «Новая Югославия!»

А вот это уже серьезно, это звоночек — если воззрения Джиласа признаны в Москве, то вместе с ними признано и право Джиласа на руководство КПЮ. Ну что же, не самый худший вариант…

— Сталин! Молотов! Антонов! Голованов! Комиссар Жуков! Конев! — распирало прилетевших.

Но в конце концов всех развезли отдыхать, завтра будут доклады в военном отделе, в ЦК и в Верховном штабе. Нам, правда, кое-какую информацию довели не дожидаясь — спасать теперь предстоит не только американцев, но и советских. Государственный комитет обороны принял решение об оказании помощи НОАЮ, маршалу авиации Голованову предписано сформировать отряд дальней авиации из тридцати самолетов и специальную перевалочную базу для переброски вооружения, боеприпасов, медикаментов, продовольствия и прочего, прочего, прочего. Живем! Эх, нам бы такое снабжение годика на два пораньше…

Утром, пользуясь паузой, прикинул — на доклад в ЦК беспартийного меня никто, разумеется, не пустит. На доклад в Верховный штаб — чином не вышел. Можно попробовать проскользнуть к Арсо, типа уточнить задачу по советским пилотам, или, на крайняк, прикрытся тем, что Йованович мой будущий деверь.

Терезич обстоятельно рассказывал что они ездили на фронт к маршалу Коневу, что почти весь список необходимых поставок утвержден, что Гознак вовсю делает ордена и медали по эскизам югославов, но как только дело дошло до серьезных вещей, типа организации обучения трехсот (!) летчиков или возможных планов англичан на Балканах, меня выставили за дверь.

Только и успел услышать, что в Москву летали на американских самолетах из опаски какой-нибудь гадости со стороны бриттов. В Кремле, оказывается, подозревали, что десант на Ливно состоялся не просто так, а в результате того, что немцам помог кто-то из англичан, находившихся при штабе Тито. Стиль, конечно, узнаваемый, тем более островные джентльмены почуяли, что вслед за Албанией из рук уходят Греция и Югославия, но все-таки дезорганизовать союзника с полумиллионной армией — на редкость дурацкая затея.

Выставили меня не просто так, а с приказом собирать группу и лететь на партизанский аэродром Источнобосанского корпуса в Бановцах, а оттуда выдвигаться к Дрине и ждать сигналов от Службы спасения пилотов.

В самолете оглядел свое воинство и порадовался: наконец-то воюем по-богатому. Пять радиостанций на роту, одна базовая и четыре рейдовых, американская десантная форма и ботинки, НЗ американский же, снаряга вплоть до ножиков и фонарей, все, как у настоящей армии. Даже несколько офицеров связи (ну как связи — наверняка работают и на УСС, разведку) было, все из числа сербских и боснийских эмигрантов в США.

Ромео только слишком задумчивый.

— Чего грустишь, амико?

— Луиджина, — мечтательно поглядел вверх итальянец.

— Кто?

— Ну, та девушка… Представляешь, она собирается учиться на скульптора!

И он вывалил на меня кучу подробностей — и когда только успел? Но я только порадовался за товарища, хотя кому я вру? За себя порадовался, перестанет Ромео донимать Альбину. И тут же загрустил — с ней на Висе удалось провести всего пару часов.

Через день мы обустроили базу и радиостанцию в занятом НОАЮ Зворнике, прямо над Дриной. На противоположном берегу действовали наши сербские дивизии, но сплошной свободной зоны там еще не было, так что мы ждали, поглядывая на небо.

Несколько раз высоко-высоко удалось заметить идущие на Плоешти эскадрильи — маршрут им ради безопасности прокладывали так, чтобы он по максимуму пролегал над партизанскими районами. С той же целью, пока мы десантировались на Брач, американцы раскатали в блин сараевские аэродромы в Райловаце и Бутмире, оттого-то и мы долетели до Бановце без происшествий — теперь истребителям тут просто неоткуда взяться.

Вместо хардкорного выхода судьба подсунула нам мягенькое: «Либерейтор» 15-й воздушной армии США недотянул до Боснии совсем немного, экипаж выпрыгнул в каких-то двадцати или тридцати километрах от Дрины.

Подхватились, побежали, на мосту в Зворнике накрыло отчетливое дежа-вю: ржавые фермы, зеленоватая Дрина, но я здесь точно не бывал! И только при виде брошенной жандармской караулки на другом берегу осенило — такой же мост в Братунаце! А по нему мы прорывались с беженцами из Боснии в Сербию без малого три года тому назад. Как время-то летит…

Но потом посторонние мысли вышибло из головы — вверх, вверх! Тут не скалы Зеленгоры или Дурмитора, но перепады вдоль пути частые, по сотне-другой метров вверх и вниз, вверх и вниз.

Не мы одни такие шустрые — за сутки из Крупани уже выслали поисковые группы Русского корпуса, с одной мы схлестнулись практически с ходу. Цепочку в два десятка человек засек Марко, дальше все по стандартному сценарию — пулеметы и снайперки, снайперки и пулеметы. Семь или восемь раненых — и погоне стало не до нас.

И одновременно с боевым куражом пришла четкая уверенность, что все будет хорошо. Не просто в этом выходе, а в целом — два года назад двадцать солдат из Русского корпуса гоняли где-то тут целую роту четников в девяносто человек, а сейчас мы легко отбились при численном равенстве. А будь это нашим заданием, могли бы вообще зачистить группу.

Труднее всего оказалось разыскать экипаж, парашюты которого ветром разметало на приличное расстояние друг от друга, но и тут судьба проявила благосклонность: четверых успели собрать патрули партизанского батальона из Крупаньской бригады.

Переговорили с ними, сверили карты, прикинули, куда могли приземлиться остальные летчики и двинулись искать. Местных оставили вроде как заслоном на случай возобновления погони. Двое суток — и нашли всех десятерых. Точнее, девятерых, один не дожил. Еще у хвостового стрелка тяжелое ранение, у радиста переломы обеих ног, да и прочие после тряски и пожара в железной коробке, а затем свободного полета и встречи с твердой землей, тоже не в лучшем состоянии.

Максимально быстро убрались из района приземления, чтобы не попасть под гребенку, раненых тащили на закорках, а носилками занялись на привале. Весна, горы в зеленке, небо голубое, мы сильные, война под горочку катится — хорошо! Ребята рубили жерди и вязали из них носилки, Живка меняла повязки и колола лекарства радисту — у парня один перелом открытый, высокая температура и частые отключки сознания, как бы нам его не потерять…

Далекие пулеметные очереди даже на фоне шума деревьев прозвучали разборчиво — похоже, нас обкладывали и пытались блокировать обратный путь на запад.

— Ну так пошли на юг, — пожал плечами Небош. — Места известные.

И точно — маловато королевство, не успеешь разгуляться, как снова знакомые тропки, в этих краях мы отходили после белградской акции.

Двигались не очень быстро, двое неходячих заметно снижали темп. Особенно меня напрягало состояние радиста, парень поминутно проваливался в горячку и бредил. Американцы, кто поздоровей, безропотно волокли товарищей, но больше помалкивали, а на привалах валились спать — ребята крепкие, но скакать по горам все-таки потяжелее, чем служить в авиации.

К Велико Реке мы вышли засветло, но с другой стороны — все дома, сараи и кокошары почти такие же, как в прошлый раз, но стоят чуть иначе.

Носяра Небоша флюгером повернулся на едва ощутимый кисловатый запах. Шнобель дернулся разок, другой и Небош авторитетно заключил:

— Ракию пекут. Пошли, там люди.

Так и есть — на большом подворье, у качары под навесом стоял на очаге медный котел, рядом на лавках сидели пятеро стариков. На столе перед ними поблескивала бутыль, жидкость в ней отливала фиолетовым. Ну и простое сельское изобилие — хлеб, нарезаная сланина, моченый перец, круглая лепешка похожего на сулугуни сыра, печеные баклажаны да каймак.

Деды, протянув ноги в сторону тлеющего очага, потягивали из стопочек и закусывали. И разглядывали наш непривычный вид, недружелюбно насупившись.

Один, с волнистой бородой, в которой среди седых еще попадались рыжеватые волосы, проговорил:

— Никого не трогаем, печем ракию.

— Бог в помощь, отцы, — улыбнулся я как можно шире. — Немцы в селе есть?

— Ни швабов, ни черкезов.

— А партизаны?

Дед набулькал из бутыли себе в стопочку и не торопясь выпил. Я терпеливо ждал ответа, хотя он и не особо нужен — передовой дозор успел осмотреть село, а Марко даже пробежался вдоль дороги над Дриной. Но хозяина понять можно: уж больно странно мы выглядим. Американская форма, единообразное снаряжение у нас, а летчики — кто в рубашке, кто в кожаном бомбере, кто в летной куртке с карманами, кто в фуражке, кто в вязаной шапочке… Звездочки на пилотки кто хочешь нацепить может, разве что носилки и вежливость в нашу пользу.

— Летчики это, американцы. Выводим за Дрину, — объяснил я и попытался нащупать контакт: — Добрица жив?

— Какой еще Добрица? — нахмурился старик, черпавший из котла ракию деревянным ковшиком.

— Это же Велика Река? Добрица Крушка, третий дом от околицы.

— А ты, момче, знаешь его?

— Главное, что он меня знает.

Дальше пошло легче — деды малость расслабились, послали мальчишку за Добрицей и даже предложили нам присесть. Вскоре пацаненок вернулся с незнакомым бритым мужиком в полувоенной одежде. Мы с возрастающим подозрением разглядывали друг друга, пока Марко не высказал очевидное:

— Он же бородищу сбрил!

Стоило мысленно приделать к подбородку мужика клочковатые заросли, как все стало на свои места — Добрица! Он тоже узнал и Марко, и Небоша, а вот меня предпочел обойти стороной… Догадываюсь, почему: кто-то ведь сообщил тогда четникам и страже о трех партизанах.

Ладно, мы сюда не счеты сводить пришли.

— Как Боро-наредника похоронили, так тут все в партизанскую сторону и повернуло. В Боснии сейчас народная власть, а я тут за председника! — гордо выпрямился Добрица, как только убедился, что его не пристрелят в отместку за прошлое.

Деды саркастически хмыкнули. И я их понимаю, такой человек не пропадет. Была сила за четниками — он с четниками шел, стала сила наша — сбрил бороду и пошел за нами. Черт с ним, главное, чтобы дальше не вильнул.

— Тут целая мачванская дивизия в округе, титовцы, — доверительно сообщил Добрица, потирая голый подбородок, и тут же перешел к делу: — Надо бы выпить за встречу!

— Нам бы побыстрей на тот берег.

— Лодок нет, — задумался председник и тут же повеселел: — но к вечеру найду, клянусь!

Черешневая ракия — страшная вещь. А уж в сочетании с сербским гостеприимством… Уж как мы не отпихивались, но соточку влили даже в непьющую Живку.

А уж дорогие американские союзники, почуяв, что в безопасности, себя не ограничивали. К вечеру, когда Добрица пригнал обещанные лодки (наверняка прятал где-то подальше, чтобы не сожгли и не реквизировали), экипаж за вычетом раненых допился до невменоза.

Командир, он же первый пилот, высокий и спортивный парень лет двадцати пяти, едва шевелил ногами и цеплялся за мою шею, не переставая уверять в своей благодарности и вечной дружбе:

— Обещай, что после войны приедешь!

— Обязательно.

— М… ик!.. Ми… дленд, штат Техас. Меня там все… все! — он погрозил кому-то пальцем, — знают! Приезжай, спросишь Джорджа, покажут, где живу…

— Какого Джорджа? — спросил я ради поддержания беседы.

До лодок оставалось полсотни метров и главное было не попадать в густое алкогольное амбре летчика.

— Как какого??? Меня! Джорджа Буша!