Без инструкции

I. Гость

Посвящение тем, кто всегда рядом.

Глава 1. Ньюкасл-апон-Тайн. 2001 год. Сентябрь.

Безбожно яркое солнце снова пытается прорваться сквозь плотные облака, оцепившие небо над Англией погружая его в привычную серость и тоску. В Ньюкасл-апон-Тайн дождь и такая невесёлая погода — часть образа и жизни, через которую проходит каждый британец родившийся и выросший в этом замечательном городе, не бывавший нигде более кроме него. И хоть Ньюкасл славится как «веселый город, где каждый может спокойно отдохнуть», сегодня даже тот самый знаменитый настрой куда-то смог исчезнуть: будто бы поддавшись погодной тоске и серым будням, машины грузно, почти нехотя ехали через мост Миллениум, а люди спрятались под зонтиками в ожидании проливного дождя.

— Реджи! — звонкий детский голос донёсся сквозь деревянную дверь по ту сторону с коридора, перемежающийся с постукиванием в неё маленькими пальчиками, заставляя обывательницу комнаты распахнуть глаза ото сна. — Мама сказала разбудить тебя! Скоро гость приедет.

Слово «гость» повисло как тяжелая гиря над головой заставляя неприятно съежиться под тёплым одеялом. Отец опять кого-то пригласил? И неудивительно: будучи великолепным и известным модельером он нажил себе огромное количество приятных знакомств и близких друзей, с которыми из них Реджи частично знакома или же слышала про них только самые откровенные сплетни. Понятия не имея кто сегодня появится на пороге их дома Реджи неуверенно села на постели, прислушиваясь к внезапной тишине за дверью, которая не могла продлиться дольше трёх минут как минимум — её младшая сестрёнка, Долли, снова начала царапаться как назойливая кошка в дверь комнаты старшей.

— …Иначе я расскажу маме, что ты мешаешь мне своими фильмами! — даже распахнутая настежь дверь перед самым носом-пуговкой девочки не помешала ей начать шантажировать девушку. И ведь даже вид нахмуренной сестры не испугал её ни на йоту.

— Долли, а ну, не забывай кто тут старшая! — за что получила только высунутый язык и злорадную улыбку.

Снизу прямиком из гостиной доносились звуки возни, тихих разговоров и бурных обсуждений. Зазвенели мягко тарелки, приглушенно стукнулись стаканы и бокалы о поверхность стола накрытого скатертью.

— Реджи! Давай спускайся! Долли! — мама позвала их с неприкрытой строгостью в голосе, уставшая ждать своих дочерей готовыми и красивыми перед приездом «безымянного гостя» которого даже не назвали для ничего не знающей Реджи. Младшая рванула первая вниз побежав стремительно по ступенькам главной лестницы, оставляя сестру в злостном недоумении. Понимая, что появиться в пижаме ей не позволит собственная совесть, которая была приправлена заявлениями родителей о том, что «она не должна разгуливать в спальной одежде по дому ибо так делать негоже», потому лишь ретировалась обратно в комнату удержавшись от звонкого хлопка дверью.

Выходило это всё нечестно, но поделать со своей участью она ничего не могла и лишь прогибалась под систему даже при наличии статуса совершеннолетнего возраста. Потому что это не отменяло того факта, что до сих пор проживая с родителями она обязана подчиняться их правилам, а деньги, приходящие с обучения, не позволили бы ей снимать квартиру и оплачивать что-бы то ни было за свой счёт. Стоя у зеркала она на мгновение замечталась, прижав платье к груди — вот как станет актрисой после выпуска из университета, обретет популярность, возможно, даже познакомится с каким-нибудь богатым и популярным актером и выйдет за него замуж, чтобы жить в достатке и радости подальше от своих состоятельных родителей.

Спускаясь по лестнице на первый этаж Реджи нервно поправляла белобрысые кудри, пахнущие пудровым вишневым шампунем, оставляющее сладкое ощущение где то глубоко в сердце, и она была готова вечно пахнуть им — чтобы не только длинные волосы в нём были, но и вся её душа. Ногти недавно приведены в порядок, потому что с обломанными — просто позор был бы появиться на людях! Начищенные красные туфли отчеканивают каблуком каждый торопливый девичий шаг по деревянному полу в сторону кухни, а ладони нервно треплют юбку на подходе к кухне, где мама помешивает в кастрюле еду и шипит на сковороде жареная картошка.

Ах! Какая прелестная суета. А Долли, видимо, опять спряталась в гостиной за просмотром мультиков чтобы скоротать время.

— Мама, как я выгляжу? — покрутившись перед зеркалом, водруженном на стену, спрашивает Реджи, привлекая острый модельный взор женщины которая отвлеклась от плиты.

Её мама — Элизабет Джон Гилберт — профессиональная модель отработавшая двадцать лет на модельном пастбище, так что не удивительно что её мнение учитывается больше чем кого либо другого, даже больше чем отца — утонченного модельера с которым они познакомились на одном из показов. Окинув дочь взглядом её выражение лица приобрело более мягкий оттенок, чем до этого.

— Ты выглядишь потрясающе, дорогая, но не стоило бы тебе так выряжаться. — убавляя огонь на плите она оценивающе смотрит на собственную дочь, скрещивая руки на груди. — Все таки, надо быть поскромнее.

Реджи, в силу своего молодого возраста который еще считается «подростковым», только незаметно закатывает глаза пряча этот жест за белокурыми волосами которые вовремя решила поправить, чтобы лежали достойно, не растрепались раньше времени. Лёгкая музыка из радио на подоконнике расплывается невидимыми волнами по комнатам дома, создавая приятную атмосферу уюта и гостеприимства, несмотря на царящее напряжение в воздухе. Она могла бы эти слова смахнуть на то что её матушка просто волнуется за неё, как-бы она не натворила глупостей — но она ведь умнее, чем могла бы быть.

— Думаю, сэру Гранту понравится. — проигнорировав не слишком яркое одобрение матери проворковала девушка.

— Реджи. — строгий голос миссис Элизабет звучит будто свинцовая пуля, привлекая внимание дочери. Играющая на фоне песня группы ABBA из динамиков сразу будто стала белым шумом. — С чего тебя так заботит его мнение? Не забывай, — пригрозила она ей пальцем. — Хью человек состоявшийся и тем более, занятой. Так что глупостями не занимайся.

Пристыдила так пристыдила. Не то чтобы Реджи планировала выходить за него замуж, учитывая его нестабильное положение с девушками, а тем более — с Элизабет Хёрли, ей все равно стало не слишком приятно что она о ней такого мнения. Это она только для виду потом послушно кивнула головой, пока её мать не вернулась к продолжению готовки, а сама отвернулась к начищеному до блеску зеркала с которого на нее смотрело собственное отражение.

Собравшаяся уходить поспешно наверх Реджи услышала как с прихожей послышались три настойчивых дверных звонка. Отец условился с Хью чтобы он всегда так звонил — не зная зачем и почему — но теперь распознать прибывшего гостя было легче некуда. Голос отца прозвучавший фразой: «Я открою!» которая всегда означала что строго-настрого надо встретить гостя, заставила Реджи засуетиться: улизнуть наверх чтобы переварить обидные слова матери она теперь не могла, поменять платье — тоже. Воздух словно наэлектризовался в этот момент наполнившись той особой, щемящей ноткой предвкушения, которая бывает перед первым громом душным летним вечером.

В какой-то момент ей показалось, что появившийся в дверном проеме намокший от дождя Грант не зашёл, а как-будто материализовался из сотканного света, словно вышел с глянцевой обложки популярного модного журнала Vogue. Свет напольного торшера уютно золотил его небрежно взлохмаченные волосы, а глаза — голубые, отливающие тёмным цветом — смотрели на мир с той неизменной смесью иронии и легкой, простительной лени, которая сводила с ума половину Англии, и не только. Реджи поняла что не может отвести от него взгляда с глупой улыбкой на губах — он был дьявольски, непозволительно красив той красотой, от которой у женщин подкашиваются колени. Весь его образ был словно создан скульптором, а каждое движение — отточено, заученно.

Реджи поняла, что он был тем самым запретным плодом от которого хотелось откусить хотя бы небольшой кусок, чтобы вкусить его полностью.

Промокший от дождя плащ оказывается снят с такой грацией с плеч Хью, хоть и небрежной, тем самым заставил её сглотнуть вставший в горле нервный комок. Отец Реджи — Себастьян — в старом добром дружеском жесте похлопал актера по плечу, а затем и они оба обменялись крепкими медвежьими объятиями:

— Ты так и не научился приходить во время, Хью. — отстраняясь от старого друга усмехнулся, улыбаясь во все зубы модельер, заставляя и без того смутившегося Гранта расплыться в широкой улыбке, обнажая десны.

— А ты как всегда следишь за временем. — отозвался он без особого раздражения, что его так завуалированно упрекнули в небольшом опоздании на десять минут из-за не многочисленных пробок на улицах города.

Девушка со стороны наблюдала, как мужчины обмениваются крепкими рукопожатиями и похлопываниями по плечам — той особой мужской фамильярностью, что куется годами дружбы. Реджи приятно было видеть, что преодолев испытание временем, взаимоотношения Гранта и её родного отца остались такими же теплыми — как оказалось, они оба учились вместе в одной школе, но судьба распорядилась иначе и они поступили в разные высшие учебные заведения, хоть и не до конца расставшись друг с другом — она читала их письма которые они друг другу отправляли и исходя из прочитанного, им явно было что рассказывать: о студенческой жизни, маленьких достижениях, и конечно — о его знакомстве с её мамой, с шутками про то, что «Хью остался с пустым карманом, раз позволил Элизабет ускользнуть прямо из-под его носа».

Женщина выплыла из кухни не торопясь, на ходу поправляя и так столь изумительное, идеально сидящее на ней платье, она улыбнулась самой теплой улыбкой на которую была создана, от которой у Реджи сводило скулы, потому что она не понимала как её мама из строгой надзирательницы так быстро могла превратиться в светскую львицу.

— Ах, Хью. Рада видеть тебя сегодня. — приковывая к себе мужские взгляды Элизабет обошлась лишь приветственным кивком головы. Грант на мгновение заколебался окинув её взглядом, но в итоге — кивнул в ответ, обменявшись с ней фразами в повисшем над коридором напряжении.

— И тебе здравствуй, Лиза.

Вскоре преодолев мириад речей перемежающихся с восклицаниями Долли и приглашением отца к столу, очередь дошла и до старшей дочери. Несмотря на всю его доброжелательность перед старыми друзьями он все же обратил на нее внимание — по нему было видно, что несмотря на семейную суматоху, увидеться со своей «племянницей» актёр хотел куда больше всего.

— Мисс Гилберт, — хрипотца в его голосе пробилась как сквозь туман в голове девушки сразу приковывая к себе внимание своей чрезмерной, шутливой формальностью. Хью загреб в свои объятия худенькую Реджи, не оставляя ей никакого выбора кроме как обнять его в ответ, стараясь передать через этот жест всё то тепло на которое он мог когда родители и малышка Долли ретировались в столовую. — Вы с каждым разом растете так стремительно, что я начинаю бояться не узнать Вас при следующей встрече.

Она, конечно, не удержалась и зарделась от его преувеличенного тона со сдерживаемой улыбкой и у неё у самой губы расплылись в обе стороны — аж щеки заболели. Их приветствия не менялись с самого детства — актёр всегда так к ней обращался и это уже давно вошло в привычку, хоть по большей степени данное обращение выливается из уважения Реджи к другу отца.

— Сэр Грант, — выдохнула Реджи вторя в ответ, надеясь, что её голос ровен и точен, а не напоминает подобие нервного писка когда они отстраняются и смотрят друг другу в глаза. От актёра пахло чем то неуловимо вкусным — лавандой, уличным дождём и ещё неизвестным ей ароматом, каким-то уникальным, которого нет ни у кого другого. — мы уже вас заждались.

— О, да ну хватит. — отмахнулся лениво Грант приобнимая девушку за плечо, мягко ведя её в сторону кухни, больше направляя. Его голос мягок. — Зови меня «Хью». Для тебя — уже теперь просто Хью.

— Хью. — послушно повторила Реджи, ощущая, будто данное имя обжигает ей язык словно раскалённые щипцы но она кивает головой больше по инерции, когда они останавливаются в проеме столовой, где давно уже накрыт стол и разложены аккуратно приборы, а середину стола возглавляла бутылка терпкого французского вина.

— Кстати, красный тебе очень к лицу. — с появившимися морщинками около глаз от широкой и обезоруживающей улыбки бормочет Грант так, мимолетом, словно он только что осмелился это сказать, чтобы едва ли кто смог услышать кроме самой мисс Гилберт. Реджи стало приятно — не зря готовилась, а комплимент от него звучал куда изысканнее и дороже, несмотря на неодобрительные взгляды со стороны матери. Она была не слишком довольна столь усиливавшемуся вниманию мужчины к своей дочери. Стало неуютно, от чего девушка сразу послушно осела на стуле.

За столом царило уютное оживление, которое добавляло атмосферной посиделке какого-то своего шарму. В детстве родители часто приглашали своих друзей из той же сферы деятельности в которой они варились, но Хью был самым особенным гостем. Отец, как обычно, рассказывал какие-то байки с прошедших модных показов, перемежая это с шутками, мама изредка поддерживала светскую беседу погруженная в диалог вставляла свои небольшие реплики, а Долли без энтузиазма копалась в тарелке в надежде на то что невкусные брокколи растворятся сами собой от одного только её взгляда. Реджи на вопросы об учёбе отвечала поверхностно не стараясь углубляться в какие то детали про университетскую жизнь и свои оценки и ей было отрадно что Грант с интересом слушал её. Она ощущала каждый его взгляд словно холод под кожей. Они редко встречались взглядами за всё проведение ужина, но стоило их взглядам пересечься — совершенно случайно и на долю секунды — в воздухе повисало словно что-то густое, заставляющее трудно дышать в появившейся тишине.

После ужина мама хлопотала на кухне отмывая тарелки и протирая бокалы. Долли убежала к себе в комнату, а мужчины — разместились в гостиной со стаканами виски. Реджи выскользнула на веранду, поближе к саду. Ей нужен был свежий воздух, потому что щеки теплели, становились светло-пунцовыми от выпитого ею алкоголя и девушка предприняла решение немного проветриться. Тишина, чтобы привести роящиеся мысли в голове, словно стая пчел в улье, в порядок. Дождь давно прекратился и мокрый асфальт отражал в своих лужах одинокие уличные фонари, поблескивая в их свете. Реджи оперлась на деревянные перила веранды поставив полупустой бокал неподалеку от себя всматриваясь куда-то на проезжую часть. Полюбоваться видами тут можно было иными — не такими, как с высотных домов в Лос-Анджелесе или в Нью-Йорке, жизнь в которых останется у девушки лишь несбыточной мечтой.

Легкий ветер игрался с отросшими светлыми прядями, щекоча руки, голую кожу на сгибе локтя и заползая под юбку платья, из-за которого она впоследствии, на протяжении половины вечера получала одобрительные взгляды отца и не слишком от матери, хоть женщина и не пыталась это показать столь явно. Её состояние немного выбило Реджи из колеи. Стоило Хью появится на пороге их дома, как она словно стала другим человеком. И от нахлынувших на фоне лёгкого опьянения волнений, о которых она сейчас задумалась, девушке пришлось сделать ещё один глоток вина. Всё это ощущалось как безумство: странно и непонятно. Как какой-то сон, где всё перевёрнуто с ног на голову и не за что зацепиться простому обывателю.

Голова становилась тяжелой и постепенно клонило в сон, но прохладный лондонский воздух не позволял этого. Особенно, когда спустя непродолжительное время входная дверь позади девушки тихо скрипнула.

— Не спится?..

Голос упал в тишину сада, как камешек в темную воду — без всплеска, но круги пошли. Реджи внезапно повернулась и замерла, будто пойманная в ловушку собственного сердцебиения. Хью стоял на пороге веранды, отделённый от неё несколькими метрами влажного воздуха. Виски в его бокале янтарно мерцало в свете одинокого фонаря, рукава рубашки были небрежно закатаны до локтя, открывая бледные запястья с едва заметными венами, а верхние пуговицы расстегнуты — так, словно он намеренно сбросил с себя дневную маску безупречности. В полумраке, где тени сгущались вокруг его фигуры, он казался существом из другого мира — более темного, притягательного в своей личной невозможности. Девушка перевела дыхание. Воздух с шумом прошёл сквозь пересохшее горло.

— А тебе? — улыбнулась она, и в этой улыбке, вопреки здравому смыслу, проскользнул вызов. Странная, пьянящая смелость плескалась в груди, заглушая голос рассудка.

Хью усмехнулся одними уголками губ, медленно приближаясь. Он двигался с той особой грацией, что принадлежит только людям, привыкшим к вниманию, — плавно, почти лениво, но каждый жест был выверен до миллиметра. Остановился он вровень с девушкой так, чтобы не нарушить приличий и личного комфорта. Облокотившись на скрипучие перила веранды, он повернул голову и посмотрел на неё из-под длинных ресниц — взгляд тягучий, как патока, и такой же липкий.

— Мне всегда не спится, Реджи. — Он сделал глоток, и янтарная жидкость в стакане блеснула в полумраке. — Бессонница — проклятие нашей профессии. — Короткая пауза, исполненная многозначительной тишины. — Или благословение. Иногда ночь дарит встречи, которых не случается днём.

Реджи молчала, боясь спугнуть эту хрупкую реальность. Влажный ветер трепал её волосы, донося с реки запах тины и сырости, но рядом с ним пахло иначе — виски, табаком и чем-то неуловимо чужим, мужским, отчего кружилась голова.

— За ужином ты была сама скромность, — произнёс он, и в его тоне проскользнуло что-то похожее на одобрение. Или насмешку? С ним никогда нельзя было понять наверняка.

Реджи пожала плечами, разглядывая свои пальцы, сжимающие пустой бокал.

— Мама всегда говорит не привлекать внимания. Я, видимо, хорошо усвоила урок.

Хью тихо хмыкнул, опираясь щекой на ладонь. В этой позе было что-то мальчишеское, уязвимое, что так резко контрастировало с его обычной безупречностью.

— В детстве я редко слушал свою мать. — Он прищурился, и в этом жесте мелькнула тень того самого хулигана, которым он, говорят, был в юности. — А ты прямо… гордость родителей. Я восхищен.

Реджи не выдержала и рассмеялась — тихо, словно боясь нарушить ночную тишину. Хью подхватил её смех своим, хрипловатым и бархатистым, и на мгновение они стали просто двумя людьми, разделившими общую шутку.

Реджи допила остатки вина, поставила бокал на перила, и теперь он сиротливо поблескивал стеклом в темноте, отражая свет уличных фонарей.

— Я видел, как ты напряжена, — вдруг сказал он, и в его голосе исчезла вся игривость. Он стал серьёзным — тем особенным, пронзительным образом, который она видела у него только на экране, в редкие моменты, когда камера ловила не маску, а человека. — Это всё из-за того, что я произвожу впечатление «известного актера»?

Он легонько толкнул её локтем в бок — жест до смешного обыденный, почти братский но от этого прикосновения по коже побежали мурашки, и от этого жеста Реджи почувствовала как сковывающее плечи напряжение медленно уходит. Она не могла не согласиться. Потому что всю свою сознательную жизнь он действительно был для неё больше, чем просто другом семьи. Он был эталоном, недосягаемой вершиной, мерилом всего прекрасного. Его лицо смотрело на неё с постеров, его голос звучал из телевизора по вечерам, его фотографии мать хранила в старых альбомах вместе с вырезками из журналов. И теперь он стоял рядом, живой, настоящий, пахнущий виски и ночным дождём, сошедший с экранов живой человек.

Она помолчала, собираясь с мыслями. Ночной воздух холодил щеки, где-то вдалеке шумел город, а здесь, на веранде, стояла та особенная тишина, которая располагает к откровенности.

— Дело не в том, что ты актёр, — наконец произнесла Реджи, глядя прямо перед собой. — Дело в том, что ты — это ты. Хью Грант. Человек, чьи фильмы я смотрела десятки раз. Чьи интервью выучила наизусть.

Она перевела дыхание, чувствуя, как щёки заливает румянцем, но отступать было поздно.

— Знаешь, когда мне было четырнадцать, я нашла в отцовском кабинете журнал с вашей статьёй. Там было интервью, где ты говорил о том, как начинал, как сомневался, как боялся, что ничего не получится. И я перечитывала его каждый раз, когда мне казалось, что у меня самой ничего не выйдет.

Хью слушал молча, не перебивая, и в полумраке Реджи не могла разглядеть выражение его лица. Это даже помогало — говорить, не видя реакции.

— Я хочу пробиться на экран или в театр по окончании обучения, — выпалила она вдруг, словно решившись на прыжок в ледяную воду. — Родители не знают. Они думают, я буду заниматься чем-то серьёзным. А я… я хочу на сцену.

Тишина повисла густая, как тот самый туман, что поднимался по ночам над Тайном.

— И давно ты хочешь? — голос Хью прозвучал удивительно ровно.

— Всегда. — Реджи наконец повернулась к нему, и в глазах её блестел вызов, смешанный с мольбой. — Сколько себя помню. Но им не объяснишь. Для них актерство — это не профессия. Это… каприз. Блажь.

— А для тебя?

— Для меня это воздух.

Слова сорвались с губ прежде, чем она успела их обдумать. Слишком откровенно. Слишком по-детски наивно. Но Хью не засмеялся. Он смотрел на неё долгим, внимательным взглядом, и в глубине его глаз что-то менялось — будто он видел её впервые по-настоящему.

— Воздух, значит, — повторил он задумчиво. — Это хорошо. Это правильно. Если бы ты сказала «мечта» или «хобби» — я бы посоветовал тебе найти занятие понадежнее. Но воздух… воздух — это то, без чего нельзя жить.

Он отставил стакан и повернулся к ней всем корпусом, впервые за этот разговор нарушив ту незримую дистанцию, что держал до сих пор.

— Слушай меня внимательно, Реджи. Я скажу тебе то, что сам хотел бы услышать в твоем возрасте. То, что никто не сказал мне, пока я не набил себе достаточно шишек.

Она замерла, боясь дышать.

— Талант — это даже не половина успеха. Это одна десятая. Всё остальное — работа. Дисциплина. Умение вставать после того, как тебя растоптали критики, и делать вид, что тебе всё равно, хотя внутри всё горит. Умение ждать. Умение не соглашаться на то, что тебя убивает, только ради денег. Ты готова к этому?

— Я… я не знаю, — честно призналась Реджи. — Но я хочу попробовать.

— Правильный ответ. — Хью улыбнулся, и улыбка эта была совсем иной — не той, что для камер и фотографов, а настоящей, тёплой, ободряющей. — Потому что никто никогда не готов. Никто не знает, выдержит ли. Но если не попробовать — будешь жалеть всю жизнь.

Он протянул руку и легонько сжал её пальцы — жест поддержки, а не заигрывания. От такого воодушевляющего разговора она перевела дыхание незаметно, сгорая под внимательным и тёплым взглядом актёра. Потом он помолчал мазнув большим пальцем по её коже и медленно выпустил девичью ладошку.

— Я когда была подростком, взахлеб смотрела фильмы с твоим участием. — робко пробормотала девушка сдерживая широкую улыбку. — Тайком смотрела «Четыре свадьбы и одни похороны» вместо того, чтобы делать уроки. И думала: вот бы научиться так же легко существовать в кадре. Так естественно.

Хью присвистнул, по-доброму усмехнувшись.

— Боже упаси тебе учиться у меня. Я в том фильме только и делал, что краснел и заикался.

— Но ты делал это гениально., — парировала упрямо Реджи, а от этой великолепной детской упертости на губах Гранта снова появилась улыбка. Потом он ненадолго задумался, поджимая губы.

— Значит, отходя от темы могу предположить, что твой любимый режиссёр - Майкл Ньюэлл, да?..

Мужчина понял, что оказался прав только тогда, когда девушка активно закивала головой. Его выражение лица снова приобрело задумчивый оттенок, но, спустя несколько мгновений, он кивнул будто бы больше самому себе нежели чем девушке рядом:

— Есть предложение, что я могу тебя порекомендовать ему, раз ты хочешь на экраны.

Она встрепенулась — в глазах замерцали искорки надежды.

— Да ты что… — выдохнула дрожаще Гилберт ощущая как воздух в груди сжался, словно гелий. Мужчина продолжил:

— Он как раз говорил мне, что хотел бы попробовать поработать с молодыми начинающими актёрами. И мне кажется, ты ему подойдешь.

Реджи показалось, что земля под ногами качнулась. Она вцепилась в перила, чтобы не упасть, хотя веранда стояла прочно и неподвижно.

— Ты что, хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что позвоню ему завтра утром. — Хью произнёс это так буднично, словно речь шла о какой-то совершенно будничной и обыденной вещи. — Расскажу о невероятно талантливой девушке, которую знаю с пелёнок.

Реджи открыла рот, но звук не пошёл. Губы дрожали, в горле застрял колючий ком, а на глазах предательски выступила влага.

— Хью… я… я даже не знаю, что сказать. Это…

— Ничего не говори, — остановил он её жестом. — Только пообещай мне одну вещь.

— Всё, что угодно.

— Не подведи. Не меня — себя. Если он согласится посмотреть тебя, если даст шанс — вцепись в него зубами. Покажи всё, на что способна. А если не получится — не смей думать, что это конец. Потому что это будет только начало.

Когда уже становилось достаточно зябко, а табун мурашек маршировал по коже словно назойливые насекомые пробирались под кожу, они решили вернуться обратно в дом. Ночь обнимала сад влажной прохладой, и где-то вдали, за мостом Миллениум, все еще мерцали огни большого города, равнодушного к чужим секретам и признаниям. Реджи молчала, переваривая услышанное, и каждое слово Хью отзывалось в ней то щемящей благодарностью, то острым, почти болезненным осознанием собственной неуверенности. Выпрямляясь, актёр по отцовски нежно положил свои широкие ладони на плечи Реджи, устанавливая с ней зрительный контакт.

— Ещё раз спасибо тебе, — не оправившись от такого неожиданного предложения дрожащим от прохлады голосом обмолвилась Гилберт.

— Рано ещё благодарить меня. Я ему расскажу, а там, — актёр пожал плечами. — будь что будет.

На эти не утешающие слова она понимающе кивнула, издав тихий вздох. Хью убрал руки с её плеч и хотел добавить что-то ещё, когда резкий звук — щелчок дверного замка и тяжёлые шаги по деревянному полу прихожей — заставил обоих вздрогнуть. Свет из распахнувшейся двери упал на веранду длинной жёлтой полосой, и в этом прямоугольнике возник массивный силуэт Себастьяна.

Отец Реджи стоял на пороге, держа в руке пустой бокал из-под виски, и выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Он переводил взгляд с дочери на друга семьи и обратно, и в этом взгляде читалась такая буря эмоций, что Реджи показалось — сейчас грянет гром.

— Хью. — Голос Себастьяна звучал обманчиво спокойно, но стальные нотки резали слух. — Реджи. Прохладно уже, не находите?

— Мы просто дышали воздухом, пап, — начала Реджи, чувствуя, как щёки заливает предательский румянец, отчего она сразу же стала похожа на нашкодившего ребёнка. — Хью рассказывал о…

— О работе, — перебил Хью спокойно. — Твоя дочь интересуется театром. Мы обсуждали возможности.

Себастьян прищурился. В свете прихожей его лицо казалось высеченным из гранита — тот же острый подбородок, те же высокие скулы, что и у Реджи, но взгляд тяжёлый, исподлобья.

— Возможности, значит. В двенадцать ночи. На веранде.

— Себастьян, — голос Хью оставался ровным, но в нём появилась та особая интонация, какой мужчины разговаривают, когда между ними натягивается невидимая струна напряжения, — твоей дочери, кажется, двадцать. Или ты забыл?

— Я помню, сколько моей дочери, — отрезал Себастьян, делая шаг вперёд и оказываясь с ними на одной территории. Воздух между троими словно сгустился, стал вязким, как патока. — И я также помню, Хью, как ты сам в этом возрасте смотрел на женщин. И как они смотрели на тебя.

Реджи показалось, что земля уходит из-под ног. Щёки горели огнём, в висках стучало, а в груди разрасталось что-то одновременно обидное и унизительное — как если бы отец застал её за чем-то постыдным, хотя они всего лишь говорили.

— Папа!

— Помолчи, — бросил Себастьян, не глядя на дочь. Все его внимание было приковано к Хью, и в этом взгляде читалось древнее, как мир, собственническое чувство отца, готового защищать своё дитя.

Хью выдержал этот взгляд с удивительным спокойствием. Он даже не отступил, не опустил глаз — только усмехнулся краешком губ.

— Себастьян, мы дружим двадцать пять лет. Неужели ты думаешь, что я способен на что-то, что могло бы оскорбить тебя или твою семью?

Пауза повисла в воздухе, тяжелая, как свинцовое небо Ньюкасла. Себастьян молчал, сверля друга взглядом, и Реджи видела, как в глубине его глаз борются два чувства — многолетняя дружба и отцовский инстинкт, который сильнее любых доводов рассудка.

— Мама говорила, что ты устала, — наконец произнёс он, обращаясь к дочери, но не сводя глаз с Хью. — Иди в свою комнату, Реджи. Завтра тяжёлый день.

Это был не вопрос и не просьба. Это был приказ, завёрнутый в обёртку заботы. Реджи перевела растерянный взгляд с отца на Хью. Тот едва заметно кивнул — иди, мол, не накаляй.

— Спокойной ночи, — выдавила она, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Сэр Грант.

Актёр не решился поправить её будучи под прицелом взгляда её отца — сам знает, что она прекрасно усвоила урок.

— Спокойной ночи, Реджи. И помни, что я сказал.

Она почти бегом пересекла веранду, проскользнула мимо отца в дом, и только оказавшись в безопасности прихожей, позволила себе выдохнуть. Ноги сами понесли её вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньку и когда за спиной захлопнулась дверь спальни, Реджи прислонилась к ней спиной, прижимая ладони к пылающим щекам. Внизу, на веранде, остались двое мужчин.

Себастьян подождал, пока стихнут шаги дочери, и только тогда шагнул ближе к Хью. Теперь их разделяло не больше полуметра, и в этом пространстве гулял ветер, доносящий запах мокрой листвы и близкой реки.

— Что ты ей сказал? — спросил он тихо, но в этой тишине таилась угроза.

— Правду. — Хью не отводил взгляда. — Что у неё талант. Что она не должна его зарывать. Что если я могу чем-то помочь — помогу.

Себастьян шумно выдохнул, провёл рукой по лицу, и в этом жесте вдруг проступила усталость, которую он обычно тщательно скрывал.

— Хью, она моя дочь. Моя старшая дочь. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Я видел, как она на тебя смотрит. — Голос Себастьяна дрогнул, и в нём прорезалось то, что он никогда не показывал при посторонних — страх. Настоящий, мужской страх потерять контроль над ситуацией, в которой контроль невозможен. — Она смотрит на тебя так, как смотрела её мать на меня двадцать пять лет назад. И я боюсь.

Хью молчал, давая другу выговориться, не найдя в себе иных сил сказать что-то, когда его друг упомянул её мать.

— Ты красивый, чёрт тебя дери. Ты знаменитый. Ты умеешь говорить женщинам то, что они хотят слышать. Но тебе сорок один год. И если ты… если между вами что-то…

— Себастьян. — Хью положил руку ему на плечо, и этот жест — простой, мужской — вдруг разрядил напряжение. — Клянусь тебе. Чем хочешь клянусь. Между мной и твоей дочерью ничего нет и не будет. Да, она талантлива. Да, она красива. Но она — ребёнок. Твой ребёнок. И для меня она всегда будет той самой девчонкой, которая встречала меня в этом доме с разбитыми коленками и восторженными глазами.

Себастьян всмотрелся в лицо друга — долго, изучающе, пытаясь найти в нём ложь. Не нашёл.

— Ты правда думаешь, что у неё есть шанс? — спросил он вдруг, и вопрос этот прозвучал так неожиданно, что Хью на мгновение растерялся.

— Правда. — Он убрал руку с плеча Себастьяна и облокотился на перила, глядя в темноту. — У неё есть то, чему нельзя научить. Огонь внутри. Если его не затушить — она далеко пойдёт.

Себастьян встал рядом, и теперь двое мужчин смотрели в ночь, разделённые двадцатипятилетней дружбой и общим молчаливым пониманием.

— Элизабет этого не одобрит, — наконец произнёс он глухо. — Она хочет для дочерей стабильности. Надежности. А не этой… актёрской карусели.

— С тех пор когда надежность делала кого-то счастливым? — Хью усмехнулся, но в усмешке этой не было злорадства — только грусть.

Себастьян не ответил. Где-то вдалеке прогудел паром, и звук этот поплыл над рекой, растворяясь в сыром воздухе.

— Я позвоню Ньюэллу завтра, — сказал Хью, поворачиваясь к двери. — А ты подумай, готов ли ты отпустить дочь в свободное плавание. Потому что если она действительно захочет — удержать не получится. Ни у тебя. Ни у Элизабет.

Он задержался на пороге, бросив мимолётный и прощальный взгляд на друга:

— Я на твоей стороне, Себ. Всегда был. Но иногда любить — значит отпускать.

Дверь закрылась, оставив Себастьяна одного на веранде. Он долго стоял пытаясь переварить в мыслях атмосферу данного разговора и его составляющие, и впервые за много лет не знал, что делать с собственными мыслями.

II. Ожидание

Глава 2

Утро в Ньюкасле редко когда бывает добрым. Воздух часто пахнет сыростью, вползая в комнаты словно призрак, оставляя за собой неприятное послевкусие, серым светом и навязчивым стуком капель дождя по подоконникам, заставляя жалеть о том что ночь кончилась. Оно всегда наступает как неумолимый прилив и разливаясь по комнате вязкой жидкостью, от которого не спрячешься даже за самыми плотными шторами. Реджи проснулась в своей постели с чувством, будто бы не спала и вовсе — глаза слипались, в висках пульсировала тупая боль: скорее всего, выпитое вечером вино так подействовало. А внутри, в груди, трепетало то самое странное чувство — тревожное ожидание перемен, которое поселилось там после разговора на веранде.

Она повернулась на мягкой постели уставившись в потолок сонными глазами, слушая как за приоткрытым окном щебечет парочка птиц. Воспоминания с вечера накатывали отрывками, словно старое кино: тёплые ладони на её острых плечах, его добрые подначивания, задумчивый взгляд и напряженное лицо отца, тяжелые глаза прослеживающие путь, когда он провожал Реджи в комнату. Но главное что отпечаталось на сердце девушки — это обещание. Обещание, которое ощущалось как что-то нереальное, не из этого мира. Будто как сон, которое померещится в лихорадке.

Понимая, что она не выдержит больше лежать в постели под одеялом, которое от перебирающихся в голове мыслей казалось ей чем-то удушающим, словно она лежала не под одеялом а под куском бетона — и решила встать, медленно приподнимаясь с постели, постельное бельё которого успокаивающе пахло лавандой и чем-то крахмальным. Реджи накинула халат — старый, выцветший и фланелевый халат который остался у неё со времен школьных лет: она часто его носила и рука вовсе не может никак подняться его выкинуть. Прохладными ладонями прошлась по своему лицу стараясь убрать ту усталость и невыспанность с лица, как будто бы это могло помочь, отгоняя все ненужные и лишние мысли в сторону.

В дверь постучали — тихо, робко, и не так как обычно стучалась её младшая сестрёнка Долли, сразу врываясь в комнату порывистым ветром. Стук заставил её немного напрячься, но услышав знакомый голос — напряжение покинуло спину:

— Реджи? — голос матери прозвучал приглушенно сквозь дерево двери. — Ты проснулась?

— Да, мам. — Реджи поправила немного сбившийся халат и преодолев расстояние к двери в два шага, открыла её. Элизабет появилась на пороге словно сошедшая с полотна художника-прерафаэлита: идеальный шелковый пеньюар струился вдоль утонченной фигуры женщины, волосы уложены с той безупречной небрежностью, на которую у других женщин уходит несколько часов. Даже в семь утра, спросонья, она выглядела так, будто собиралась на новый светский прием. Только легкие тени под глазами выдавали — ночь ей выдалась такая же не самая лёгкая, как и для самой Реджи. Женские руки были скрещены на груди будто бы в жесте недовольства, но по лицу матери девушка поняла что это было почти как защита, не позволяя эмоциям пробиться сквозь крепкий внешний панцирь.

— Можно?

Она молча кивнула отступая в сторону, пропуская без сомнений. Миссис Гилберт прошла внутрь, окинула взглядом комнату — скомканное одеяло, приоткрытое окно за колышущимися занавесками, влажный воздух, напоенный утренней сыростью. Всё это в совокупности говорило красноречивее любых слов.

— Ты не ложилась спать. — констатирует факт.

— Не хотелось. — робко отозвалась Реджи закрывая за мамой дверь. Девушка уткнулась взглядом в спину матери, понимая что разговор, во всяком случае, будет серьезным.

— Это из-за вчерашнего?

Молчание повисло тяжелым куполом над их головами и Гилберт решила не допытывать свою старшую дочь и вздохнула — тихо, тяжело выпуская воздух из своей груди, но Реджи, знающая свою родную мать всю свою жизнь уловила в этом вздохе что-то неуловимо грустное и тревожное, хоть она и старалась не показывать этого на своём лице. Это была не усталость, скорее — смирение перед чем то неизбежным.

Женщина мягко опустилась на край кровати заставив матрас прогнуться под её весом, похлопав ладонью по месту рядом с собой, приглашая дочь разместиться рядом с ней. Гилберт послушно прошла и села рядом, чувствуя себя маленькой девочкой, которую сейчас вот-вот будут отчитывать за малейшую провинность.

— Твой отец рассказал мне, — начала мама спустя непродолжительное молчание, подбирая каждое слово с изысканной осторожностью на которую она была вообще способна. Будто проверяя их на вкус, чтобы удостовериться, что они не слишком горькие. — о том, что ты разговаривала вчера с Хью на веранде.

Реджи вздрогнула и почти вскинулась, готовая защищаться, но миссис Гилберт медленно положила свою ладонь на колено дочери, успокаивая.

— Я не пришла тебя ругать, милая. — остановила она её этим мягким, но властным жестом. — Я пришла поговорить.

Повисла тишина, наполненная утренними звуками с улицы — где-то по дороге проехала пара машин, приглушённые голоса соседей донеслись до уха слабым шумом, шорох вновь начавшегося дождя за окном, а внизу — звякнула посуда.

— Ты правда хочешь такой жизни? — спросила Элизабет, и в голосе её впервые за долгое время не было той привычной стали, которая всегда ставила Реджи на место, заставляя подчиняться без лишних слов. — Не потому что это модно, романтично… А по-настоящему? Всем сердцем?

Девушка сама внезапно удивилась своей твердости в голосе, когда ответила:

— Правда, мам. Я действительно хочу этого, с тех пор как себя помню. С тех пор как впервые увидела фильм, где люди на экране жили чужой жизнью так, что я забывала о своей.

Элизабет смотрела на неё долго, изучающе, и в этом взгляде читалось что-то, чего Реджи никогда раньше не замечала. Сожаление, тоска, или понимание того, что время упущено и не вернуть? Ее красивые зеленые глаза перестали смотреть на собственную дочь уставившись куда-то в пол её комнаты, формируя следующую речь. Реджи было непривычно видеть свою маму с такой уязвимой стороны, но она знала и даже скорее предполагала что однажды сможет увидеть её столь открытую и чуткую. Холодная броня её души надломилась, когда она продолжила:

— Знаешь, — произнесла женщина тихо, на грани шепота, будто боясь что кто-то ещё услышит их разговор. — я, наверное, не смогу тебя переубедить, но я когда то тоже хотела стать актрисой. Модельное прошлое — не совсем то что я хотела, ведь с возрастом я совсем стала непригодной. Мол, стара стала, а старые модели на показах им вовсе не нужны.

Женщина усмехнулась покачав головой, но в этой усмешке не было радости и счастья — только грусть от осознания собственного беспомощного положения.

— Я просто хочу, чтобы ты не оказалась в такой же яме как оказалась я. — Элизабет подняла глаза на Реджи, установив с ней зрительный контакт. — Чтобы у тебя всегда была работа под боком и ты могла себя прокормить. И не только себя, а может даже и своего будущего ребёнка… Я хочу тебе только счастья, и знаю что ты добьёшься успеха. — продолжает женщина медленно сжав колено дочери, словно пытаясь ухватиться за какую-то соломинку, которая удержит её в этом безумном потоке. — Я тоже верила что однажды выйду на сцену, попаду на экраны, но я просто сделала неправильный выбор. Потом и вовсе… Влюбилась. Встретила твоего отца, забеременела тобой и Долли — и всё закончилось не успев даже начаться.

Она развела руками — жест, исполненный такой горькой, щемящей красоты, что у Реджи защипало в глазах, а к горлу подкатил колючий ком. Она не хотела ничего говорить позволяя маме высказаться.

— Я не жалею, Реджи. Пойми меня правильно. Ни о дне, прожитом с ним, ни о вас, девочках. Вы — лучшее, что случилось в моей жизни. Но иногда, в редкие минуты, когда никто не видит, я думаю: а какой была бы моя жизнь если бы я стала актрисой, а не обычной моделью?

— Мама…. — жалобно выдохнула девушка. Она настолько сильно прониклась этим разговором, что даже пару раз моргнула не позволяя подступающим слезам сорваться с её ресниц.

— Я не к тому, чтобы ты бросалась в омут с головой, забыв обо всём на свете. — Элизабет взяла дочь за руки, и пальцы её, прохладные и тонкие, вдруг показались Реджи невероятно родными, такими, какими не были уже много лет. От этого у неё заныло под ложечкой. — Это касается и Хью.

Сердце юной девушки от упоминания актёра в мгновение ока тут же сжалось до состояния крупицы.

— Я просто не понимаю… Зачем Хью это?

Реджи моргнула:

— В смысле?

— В прямом, милая… — во взгляде женщины появился укор с примесью той самой тревожности, которая была вовсе не привычная строгая, а болезненно волнующаяся за дочь. — Он взрослый мужчина, занятой. Успешный. С чего бы ему вдруг тратить время на двадцатилетнюю девушку, которая… — она вдруг выдержала паузу, добавляя, немного погодя. — … Смотрит на него таким же влюбленным взглядом, каким смотрела я на твоего отца в первую нашу встречу?

Девушка открыла рот чтобы попытаться вставить своё слово и ответить хоть что-нибудь, но мама её тут же остановила.

— Я просто хочу тебя предупредить, Реджи. Такие люди как Хью — они опасные, и они совершенно другие. Они живут в другом мире, дышат другим воздухом. И для них доброта — это часто просто жест. Вежливость. Способ быть милым, потому что это выгодно. Ты для него — дочь друга. Не больше.

На мгновение, Гилберт стало не совсем приятно что мама так откровенно акцентирует внимание на актёре. Внутри её стала закипать та самая знакомая детская обида — просыпающаяся в ней всегда. Девушка стиснула зубы в попытке не начать отстаивать своё честное мнение, потому что с собственной мамой не стоит спорить. Но когда женщина начала медленно вставать, Реджи сорвалась на жалобный, полный непонимания тон:

— Почему ты так недовольна моим выбором? Что такого, если сэр Грант помогает мне, чтобы я добилась того чего хочу?..

Её большие глаза впились в напряженную спину матери которая замерла, словно гранитная статуя.

— Я же просто хочу попробовать. Разве это преступление — хотеть чего-то большего?

— Вовсе нет, Реджи. — ответила глухо Элизабет пытаясь побороться с собственными мыслями. Повернуться к дочери она больше так и не смогла — как будто совесть больше не позволяла. — Просто не все готовы платить за столь большую мечту. Я наблюдала двадцать лет за твоим отцом, за другими людьми, нашими друзьями, и видела как мир ломает сильных, вознося слабых. И наблюдала за этим твоим… Грантом.

Не смогла сдержать она язвительного тона, пренебрежительно махнув рукой. Поправив шелковый пеньюар она двинулась к двери но, остановившись в проёме, все-таки посмотрела в глаза дочери, под остудив свой пыл. Потом поджала губы — Реджи поняла, уловив в этом знакомом и родном жесте, что на сегодня данная тема закрыта для дальнейшего обсуждения.

— Он уезжает сегодня. Остался на ночь. Захочешь попрощаться — спускайся завтракать.

Дверь закрылась, оставляя девушку в безмолвном одиночестве. Она поняла что данный разговор оставил неизгладимый неприятный след на сердце и где-то глубоко в душе, так, что Реджи даже ощутила как осела на постели, будто позволяя ей утянуть собственное тело внутрь и никогда не вылезать. Переведя дыхание спустя пару минут она почувствовала как живот неистово урчит, привлекая к себе внимание, издавая нечеловеческие звуки. Встав с кровати, Реджи тихо, босиком прошмыгнула в коридор — дверь за ней закрылась со скрипом. Раньше этот скрип обозначал что-то тёплое и невинное, но сейчас — этот скрип был громче любого грома позволяя прочувствовать всю ту атмосферу напряжения, давящую на голову, заставляя ощутить себя маленьким, никчемным человеком. Лестница встретила привычным скрежетом ступеней, и Реджи машинально отметила, как странно: вчера он казался частью уютного домашнего мира, а сегодня — словно предупреждением, что каждый шаг теперь будет слышен.

Внизу, в столовой, царила та особенная утренняя суета, какая бывает в домах, где живут большие семьи. Долли уже сидела за столом, намазывая масло на тост с сосредоточенностью юного художника, творящего шедевр. Отец читал газету, делая вид, что происходящее в шуршащей бумаге интересует его больше домашних дел. Мать уже хлопотала у буфета, расставляя чашки, с тем же самым хмурым видом с каким она вышла из комнаты дочери не так давно. Невысказанность чего-то со вчерашнего вечера заставило её зябко поежиться, но она не показала виду.

Хью, на удивление, ещё не спустился. Реджи вошла неслышно, стараясь не привлекать внимания, но отец поднял голову от газеты ровно в тот момент, когда она пересекла порог. Взгляд его был тяжелым, изучающим, но в нём не было вчерашней подозрительности — скорее усталое принятие.

— Доброе утро. — произнёс мужчина ровно, глядя на дочь из-под очков. — Выспалась?

— Да, пап. — солгала умело Реджи, присаживаясь напротив маленькой Долли. — Выспалась.

— Врёшь! — вклинилась в разговор младшая с наивной жестокостью детей, которые в таком возрасте не умеют фильтровать правду. — У тебя круги под глазами, как у мамы, когда она ругается с папой вечером!

— Долли! — хором рявкнули родители, и девочка, фыркнув, уткнулась в свой тост.

Реджи невольно улыбнулась, наливая себе из кофейника кофе в чашку. В этой привычной семейной перепалке было что-то успокаивающее — то, что оставалось неизменным, несмотря на все ночные откровения и утренние признания.

Внезапно шаги с лестницы заставили её вздрогнуть, повернув голову в сторону звука и замерев с чашкой в руке. Хью появился на пороге столовой так же, как и вчера — со своей привычной небрежной грациозностью, которая вовсе не покидала его даже спросонья — и пахнущий дорогим одеколоном, приевшимся к нему.

— Всем доброе утро. — с улыбкой произнес Грант, и его голос, слегка хриплый после сна, отозвался в ушах Реджи оглушительным шумом.

— Дядя Хью! — Долли, бросив свой тост на тарелку вместе с ножиком, вскочила из-за стола бросившись к мужчине, спрыгивая со стула. — Ты обещал мне показать фокус! Вчера не показал!

— Обязательно покажу, — рассмеялся он, подхватывая девочку на руки легко, будто она ничего не весила. — После завтрака, если быстро доешь. Идёт?

— Идёт! — радостно пискнула младшая, а после потребовала у актера чтобы тот вернул её за стол, чтобы продолжить свою торопливую трапезу.

Реджи наблюдала за этой сценой краем глаза, делая вид, что полностью поглощена содержимым своей тарелки. И в который раз поражалась, как естественно он чувствует себя в их доме, как органично вписывается в семейный уклад. Для Долли он был просто «дядя Хью» — забавный, добрый, всегда приносящий подарки и показывающий фокусы. Для отца — друг, проверенный четвертьвековой дружбой, человек, с которым можно молчать и понимать друг друга без слов. Для матери — сложно сказать, исходя из их странных взаимоотношений, но, возможно тот с кем можно обменяться взглядами без слов поверх голов, вспоминая то, что было или не было в их юности.

А для неё?

Она отогнала эту мысль, едва та успела сформироваться.

Завтрак тянулся бесконечно долго и одновременно пролетел как одно мгновение — время в этом доме вообще имело привычку сжиматься и растягиваться по собственному усмотрению. Говорили о пустяках — о погоде, которая обещала быть всё такой же промозглой, о новой коллекции отца, которую он готовил к показу в Милане, о школьных успехах Долли, которая сегодня почему-то решила, что учиться вовсе не обязательно. Хью рассказывал забавные истории со съёмок последнего фильма, травил байки о режиссерах и партнершах, и даже отец, который всё утро хранил настороженное молчание, к концу трапезы позволил себе расслабиться и пару раз улыбнуться. Реджи, увлеченная рассказами Хью, не могла не замечать как мама изредка смотрит на неё с молчаливым укором, который приказывал ей держаться особняком. Девушка, конечно, пыталась не заострять внимание на этом, но пробегающее напряжение по спине заставляет держать осанку прямо и не сболтнуть чего лишнего. Когда часы на каминной полке пробили одиннадцать, Хью поднялся из-за стола, отодвигая стул с мягким скрипом по паркету.

— Мне пора собираться. Машина будет через час.

— Я провожу, — вырвалось у Реджи прежде, чем она успела подумать, даже прежде чем внутренний цензор включился и прикусил язык. В этом самом моменте она уловила возможность оказаться тет-а-тет с актером, хотя бы на крошечную толику времени.

Повисла крошечная пауза — все замерли, оценивая. Отец нахмурился, бросив быстрый взгляд на друга. Мать неожиданно для себя положила ладонь на руку мужа — легкое, почти незаметное движение, призванное успокоить. Долли ничего не заметила, увлеченная доеданием тоста, чтобы поскорее увидеть фокус от «дяди».

— Конечно, — ответил Хью спокойно, с той невозмутимостью, которая, должно быть, помогала ему выдерживать самые жёсткие интервью и каверзные вопросы журналистов которых он терпеть никогда не мог. — Поможешь мне с выбором книг для Долли? Я обещал привезти ей что-нибудь интересное в следующий раз. Не хочу ошибиться с возрастом.

Отговорка была прозрачной до неприличия, но благородной. Реджи благодарно кивнула, чувствуя, как отступает напряжение, сковывающее плечи.

В гостевой комнате царил аккуратный беспорядок — раскрытая небольшая сумка для документов на кровати, папка, на которой написано «Сценарии» аккуратным британским почерком и ещё несколько листов, скрепленные скрепкой. Хью закрыл дверь, но оставил её приоткрытой — ровно настолько, чтобы из коридора было видно часть комнаты. Жест, который Реджи оценила сразу и за который была благодарна больше, чем могла бы выразить словами. Никакой двусмысленности, никаких закрытых пространств. Никаких поводов для новых подозрений от родителей.

— Твоя мать приходила к тебе утром, — сказал он скорее утвердительно, чем вопросительно, продолжая копаться в папке с той методичностью, которая выдавала в нём человека, привыкшего к постоянным переездам и съёмкам.

— Откуда ты знаешь? — Реджи присела на край кресла, обитого тёмно-зелёным бархатом, и принялась рассматривать разбросанные листы на постели, чтобы хоть чем-то занять руки.

— Видел, как она выходила от тебя. — он бросил на неё быстрый, цепкий взгляд из-под ресниц, слабо улыбнувшись. — И по лицу твоему вижу. Тяжёлый разговор?

— Удивительный, — поправила Реджи, и в голосе её прозвучало то самое удивление, которое она испытывала до сих пор, прокручивая в голове утренний разговор с матерью.

Заметив что Хью не стремился больше ничего спрашивать Реджи на секунду задумалась, не произнося ни слова: один вопрос не давал ей никакого покоя, и раз уж она оказалась вместе с ним в одной комнате — может стоит попытать удачу? Приподнявшись с кресла, девушка медленно подошла к актеру.

— А что это за листы? — с привычной ей оставшейся неизменной детской заинтересованностью, тонкий указательный палец указывает на один из листов, лежащий на аккуратно заправленной постели контрастирующей с сумбурностью.

Хью проследил мягко за её пальцем взглядом, вновь натягивая на лицо улыбку, от которой около глаз появились знакомые морщинки.

— А, это эскизы наряда. Для отца твоего привёз… Забыл отдать как раз. — как-то скомкано объяснил он отворачиваясь к тумбочке, перебирая ещё какие то листы. — Можешь посмотреть, если хочешь.

Заинтересованная Реджи не упустила момента перевернуть лист — её глаза наткнулись на один из эскизов: на белой бумаге был начерчен красивый эскиз женского платья. Бумага под пальцами была чуть шероховатой, с едва уловимым особенным запахом и чего-то ещё — дорогого, неуловимого, чем пахли все вещи, к которым прикасался Хью. Реджи всматривалась в линии эскиза, и чем дольше смотрела, тем отчетливее понимала: платье на рисунке было особенным. Не просто какой-то наряд, а самое настоящее воплощение грации, текучести, той самой женственности, о которой её мать говорила всегда, но которую редко кому удавалось запечатлеть на бумаге. Линии струились, обтекали воображаемую фигуру, и Реджи замерла во внутреннем восторге и восхищении, а взгляд ненароком проследил вниз, цепляясь за одну деталь.

— Красивое, — выдохнула она, не столько оценивая, сколько признавая очевидное.

Справа в углу спешным почерком было выведено имя, видимо той, для кого предназначалось это платье: «Элизабет. ХХХ.». Сердце Реджи вздрогнуло и упало куда-то в пятки когда она наткнулась на эти буквы, а её выражение лица невидимое для Хью приобрело странно вопросительный оттенок.

Она смотрела на эти буквы — выведенные торопливо, но с какой-то особенной тщательностью, будто рука выводила их не один раз, репетируя, пробуя, сомневаясь — и внутри неё что-то переворачивалось, вставало с ног на голову и опять падало. Девушка решила, что сделает вид, будто ничего не заметила.

— Красивое, правда? — голос Хью вдруг прозвучал откуда-то со стороны тумбочки, куда он отошел, продолжая делать вид, что занят перебиранием своих бумаг. Слишком старательно делая вид, что эскизы на кровати — не более чем случайная деталь интерьера, которая не имеет особого значения кроме как для отца Гилберт.

— Очень, — ответила Реджи рассеянно, не в силах оторвать взгляд от рисунка. — Знаешь, оно чем-то напоминает платье с маминой фотографии. Ну, той, что висит у отца в кабинете. Где она ещё совсем молодая, на каком-то приёме…

Она подняла глаза и столкнулась с взглядом Хью, вздрогнув от неожиданности. Взгляд этот был странным — застывшим, пугающим, почти остекленевшим, словно она застала его врасплох вопросом, на который у него не было готового ответа.

— Да? — произнёс он с напускной небрежностью, отводя глаза к окну. — Не замечал. Наверное, совпадение.

— Наверное, — эхом отозвалась Реджи, но что-то внутри неё зацепилось за эту фразу крошечным крючочком сомнения.

Она положила лист обратно на кровать поверх других бумаг, но руку не убрала — пальцы всё ещё касались края эскиза, гладили шероховатую поверхность. Тишина в комнате сгустилась до такой плотности, что, казалось, её можно было резать ножом. Где-то внизу, в гостиной, Долли смотрела мультики, и приглушённые звуки долетали сюда лишь отдаленным эхом.

Реджи чувствовала, как сердце начинает биться быстрее — тем особенным, нервным ритмом, который всегда предшествовал решительному шагу. Вопрос, мучивший её всё утро, жёг язык, требуя выхода. Она знала, что спрашивать неловко. Знала, что это не её дело. Знала, что Хью имеет полное право послать её куда подальше за такое любопытство.

Но знать — это одно. А удержаться — совсем другое.

— Хью, я… — нерешительно начала девушка опуская руки с зажатыми листами бумаги в ладонях. Мужчина отозвался глухим коротким «Да?», и она заметила как его пальцы напряглись. — А что у тебя за отношения с моей мамой?

Выдохнула она с огромным усилием, перешагивая через себя и чувствуя, как щёки заливает румянцем, а ладони становятся влажными. Она понимала что спрашивать такое не совсем этично — не так её обучала мама, но интерес подогреваемый напряжением между ними двумя — заставил её это сказать. В полумраке комнаты, затянутой серой дымкой дождливого утра, его лицо казалось высеченным из мрамора — слишком правильные черты, и спокойное выражение.

— Ну… я имею в виду… было?

Слова повисли в воздухе тяжёлыми, влажными каплями, готовыми вот-вот упасть и разбиться о пол. Хью замер. В прямом смысле этого слова — замер, превратившись в статую. Рука его так и осталась висеть над тумбочкой, не добравшись до очередной бумаги. Лицо не изменилось — ни одна мышца не дрогнула, но Реджи вдруг показалось, что она видит, как уходит куда-то вглубь тот свет, который всегда горел в его глазах, делая их живыми и тёплыми.

— Просто между вами всегда такая недосказанность, вот я и подумала…

— Реджи, милая, не бери в голову. — улыбнулся Хью игнорируя вопрос девушки, нервно проведя ладонью по своему лицу. — Ничего такого не было, твоя мама — удивительная женщина.

Девушку насторожил этот тон и улыбка, но говорить ничего не стала. Лишь легонько нахмурилась придавая своему лицу мягкое выражение недовольства от игнорирования столь интересующего её вопроса. В конечном итоге она волновалась за маму.

— Я обещал тебе позвонить Ньюэллу сегодня, совсем забыл. — сменил тему Хью, лёгким рывком застегивая сумку когда положил в нее толстую папку со сценариями к фильмам, оставляя Гилберт в недоумении. — Когда ты получишь письмо, если он напишет тебе о пробах — сообщи мне, хорошо?

Стоило мужчине повернулся к Реджи, он встретился с её необычайно хмурым взглядом, и Грант на мгновение замешкался вздыхая будто бы обреченно. Затем положил ладонь на макушку девушки растрепав её светлые волосы.

— Дорогая, давай не смотри на меня так. Взрослые сами решат свои взрослые проблемы. — его широкая ладонь ощущалась на её голове как отеческий, тёплый, лишённый всякой двусмысленности жест. Так гладят по голове расстроенных детей, так утешают, так желают удачи перед важным шагом, но Гилберт себя ощущала обманутым ребенком который не получил конфету. — И запомни, что если Майкл согласится на тебя посмотреть, а он согласится, ведь я могу стать убедительным когда надо — не расстраивайся из-за отказа. Договор?

Реджи слушала его и кивнула, потому что так было надо, потому что так требовали приличия, потому что мама учила ее быть вежливой даже тогда, когда внутри всё кипит и требует выхода. Но слова Хью проходили сквозь неё, не задерживаясь, — она слышала их, но не воспринимала, слишком занятая собственными мыслями, роящимися в голове потревоженным ульем.

Ладонь на макушке все еще ощущалась теплым, тяжелым грузом, но теперь это тепло почему-то казалось чужим. Отеческим. Покровительственным. Тем самым, какое предназначено для маленьких девочек, которые еще не доросли до серьезных разговоров.

— Договорились, — выдавила она из себя с улыбкой, и голос прозвучал глухо, будто из подушки.

Хью убрал руку, и в тот же миг Реджи почувствовала себя опустошенной. Странное, противоречивое чувство — она одновременно хотела, чтобы это прикосновение длилось вечность, и мечтала, чтобы он убрал ладонь, потому что от неё исходила ложь. Та самая ложь, которая была упакована в красивую обертку заботы. Актёр ловко ушёл от ответа, замаскировав бегство за улыбкой и отеческим жестом. Профессиональный навык, отточенный годами интервью и назойливых журналистов, — улыбнуться, перевести тему, сделать вид, что ничего не произошло, и выйти сухим из воды.

Снизу, за закрытым окном, глухо донесся звук подъезжающей машины — короткий гудок, шум мотора, хлопанье дверцы.

— Ну всё. Мне пора. — произнёс он, бросив взгляд на часы.

— Я провожу тебя, — вырвалось у Реджи прежде, чем она успела подумать, оставив эскизы на постели с мыслью о том что она заберёт их попозже.

Хью замер на мгновение, словно взвешивая, стоит ли позволять это продолжение, но потом кивнул — коротко, согласно.

— Хорошо.

Они вышли в коридор вместе. Реджи чувствовала себя странно, идя рядом с ним по лестнице — будто участвовала в каком-то ритуале, значение которого ускользало от неё. Ступени поскрипывали под ногами, где-то внизу слышались голоса — мать, кажется, разговаривала с кем-то из прислуги, отец ещё не вышел из кабинета.

В прихожей Хью остановился, накидывая плащ — тот самый, в котором приехал вчера, ещё мокрый после дождя, но уже успевший подсохнуть за ночь. Движения его были отточены, привычны — спокойная уверенность человека. Реджи стояла рядом, не зная, куда деть руки. Они болтались вдоль тела, тяжёлые и ненужные, как чужие.

— Ну вот, — произнёс Хью, застегнув последнюю пуговицу и поворачиваясь к ней. — Я готов.

Она смотрела на него и думала о том, что этот человек увозит с собой часть её надежд, часть её страхов и ответ на вопрос, который так и не получила. И от этого хотелось то ли плакать, то ли кричать, то ли вцепиться в его плащ и не отпускать, пока не скажет правду. Вместо этого Реджи шагнула вперёд и обняла его. Порывисто, по-детски, уткнувшись носом куда-то в район плеча, вдыхая запах дорогого одеколона, дождя и чего-то неуловимо родного, что не имело отношения ни к каким тайнам. Актёр замер лишь на секунду, а потом его руки сомкнулись у неё на спине — осторожно, почти невесомо, словно он боялся сделать больно или нарушить ту невидимую границу, которую они оба чувствовали.

— Ну, ну, — пробормотал он куда-то в макушку, и голос его звучал глухо, но тепло. — Всё будет хорошо. Ты справишься. А пока… почитай что-нибудь. Чехова, например. Он лучше всего лечит от иллюзий и настраивает на правильный лад.

Реджи не ответила. Она просто стояла, чувствуя, как его ладонь гладит её по спине — успокаивающе, ободряюще.

— Обещай, что позвонишь, — прошептала она в ткань его плаща когда позволила тишине немного обволакивающе обнять их. — Когда узнаешь что-то про Ньюэлла.

— Обещаю.

— И… — Гилберт запнулась, подняла голову, встретилась с ним взглядом. В глазах его плескалась та самая теплота, которая исчезла, когда она задала неудобный вопрос. Сейчас она вернулась — или Реджи только казалось? — Береги себя.

Хью улыбнулся — уголками губ, едва заметно.

— Постараюсь.

Он отпустил её первым, мягко разжав объятия, и Реджи отступила на шаг, чувствуя, как на место тепла приходит холод — тот самый, от которого не спасают никакие пледы. Попрощался с родителями: обменялся с Себастьяном крепким рукопожатием и мужскими объятиями, пообещав передать Лондону от него «привет», погладил мельтешащую Долли по макушке и поблагодарил Элизабет за вкусный завтрак и тёплый приём. Реджи он похлопал по плечу на прощание, ободряюще, а она — сдержанно кивнула головой почти на автомате.

А потом дверь закрылась, машина заурчала мотором и уехала, растворившись в серой пелене дождя.

День тянулся бесконечно, словно время решило над ней подшутить, растягивая каждую минуту в резиновую ленту. Реджи пыталась читать Чехова как по совету, но строчки расплывались перед глазами, мысли то и дело ускользали куда-то в сторону, возвращаясь к утреннему разговору, к уклончивому ответу Хью и его улыбке, ко всему тому что произошло за это быстротечное время.

Она перебирала в голове возможные монологи, репетировала перед зеркалом в своей комнате, жестикулировала, меняла интонации, пробовала разные голоса и манеры — и в какой-то момент поймала себя на том, что делает это не ради будущего прослушивания, а чтобы заглушить мешающий гул в голове, тот самый назойливый внутренний голос, который твердил: «Ты ничего не знаешь. Ты ничего не понимаешь. Ты просто ребенок, которому не говорят правду».

Долли несколько раз пыталась ворваться в комнату с предложениями поиграть, но Реджи мягко выпроваживала её, обещая уделить время вечером. Сестрёнка обиженно сопела, но отступала — видимо, чувствовала, что старшей сестре сейчас не до игр.

К вечеру дождь усилился, забарабанил по стёклам с новой силой, и дом погрузился в тот особый, уютный полумрак, когда хочется закутаться в плед и никуда не двигаться. Реджи сидела в гостиной с книгой в руках, но не читала — просто смотрела на пляшущие за окном тени и слушала, как ветер завывает в печной трубе. Мать ушла наверх — сказала, что голова болит, и просила не беспокоить. Отец заперся в кабинете, откуда доносились приглушенные звуки телефонных разговоров и редкий стук клавиш печатной машинки. Долли наконец угомонилась и уснула в своей комнате. Реджи осталась одна.

Тишина в доме стояла такая, что было слышно, как потрескивают половицы, как где-то капает вода из неплотно закрытого крана, как за стеной шуршит мышь — или просто ветер гоняет по крыше сухие листья. Она уже собиралась подняться к себе, когда в дверь внезапно позвонили. Звонок прозвучал резко, неожиданно, разрывая вечернюю тишину на тысячу осколков. Реджи вздрогнула, выронив книгу на пол.

Звонок повторился — настойчивее, требовательнее. Гилберт поднялась с кресла и на негнущихся ногах направилась к входной двери. Сердце колотилось где- то в горле, предчувствие — острое, почти физическое — сжало внутренности ледяными пальцами.

Она распахнула дверь.

III. Вечер

Глава 3.

Вечер в Ньюкасле всегда наступал неожиданно, приносящий с собой ту особенную атмосферу, которую не увидишь днём. Вечер не спускается постепенно с небес на землю, как в южных городах Великобритании, а выползает из-под мостов, из тумана над Тайном, из мокрых камней набережных и тёмных окон закрытых магазинов — крадучись, бесшумно, обволакивая улицы липкой темнотой, от которой не спасают даже фонари. Реджи всегда чувствовала эту ночную хватку города, но сегодня она душила особенно сильно.

Раскрыв дверь, девушка не знала кого увидит и холод вечера обволок её тело когда на пороге дома, она всего лишь увидела… Почтальона. От напряжения из её груди, в вечернюю тишину прерванную проезжающими мимо редкими машинами, вырвался лёгкий выдох, когда глаза молодого юноши напротив заискрились блеском непонимания этой реакции.

— Мисс Реджи Гилберт?.. — тихо и аккуратно спросил почтальон, промокший до нитки, с козырька кепки которого капала дождевая вода. Ливень усилился.

— Да. Я. — коротко отозвалась она когда широкая ладонь напротив протянула ей конверт: с красивой темно-красной восковой печатью с эмблемой, кажется, какой-то студии.

— Вам письмо. От «Granada Studios». — оповестил молодой человек.

Реджи тут же приняла письмо и поблагодарила почтальона, пожелав хорошего вечера, несмотря на жуткую непогоду, после чего дверь разделила их друг от друга.

Она ждала этого письма. Сердце подпрыгнуло где-то в горле. Сдерживая неописуемую радость на которую она только могла быть способна, сдерживая радостные порывы с дрожью в руках она начала раскрывать письмо, стоя на пороге перед закрытой дверью.

На лицевой стороне был написан обратный адрес: от Майка Ньюэлла, Манчестер, Куэй-стрит. Значит, Хью все-таки рассказал ему! Гилберт не думала, что это будет настолько быстро.

Переведя дух девушка с надеждой разворачивает письмо, в надежде на чудо:

«Уважаемая мисс Гилберт,

благодарю Вас за интерес к моему проекту. К сожалению, прежде чем принимать решение о пробах, мне необходимо ознакомиться с записанными материалами, демонстрирующими Ваши актерские способности. Вы не отправили ни одной записи, поэтому на данный момент я не могу составить мнение о Вашем потенциале. Как только материалы поступят, я с удовольствием их просмотрю и дам ответ.

С уважением, Майкл Ньюэлл».

Чуда не случилось. Реджи перечитала письмо пять раз, а то и десять, двадцать, в попытке переварить то что она прочла вместо долгожданного приглашения на пробы и время. Слова уже слиплись в глазах, но смысл письма оставался неизменным.

Надо было предоставить материалы, демонстрирующие её актёрские способности. Навыки. Слёзы вдруг навернулись на глазах когда девушка поняла, что Хью не смог. Не договорился как следует. Реджи тихонько всхлипнула в тишине гостиной, бездумно предполагая, что он сможет договориться по дружбе-старой замолвить за Реджи словечко, что она очень способная девушка, что на пробы её надо обязательно пригласить и что это всё обойдётся и без материалов монологов. Но она попросту — забыла. Из головы вылетело то, чему её учили в университете и что говорила ей мисс Флитвуд. Она — наивная дурочка, поверила, что достаточно быть просто дочерью друга известного актера, чтобы все двери сами открылись перед ней и впустили куда она сама хочет.

Гилберт сама не заметила как ноги понесли её быстрым шагом в сторону тумбочки, на которой стоял проводной телефон, и аккуратной стопкой были сложены номера телефоном подписанные небрежным отцовским почерком. Нажимала на кнопки аппарата так медленно, будто несла какую-то непреодолимую ношу на своем девичьем горбу. Каждое движение давалось с трудом, руки тряслись и пальцы не слушались, в горле стоял ком.

Гудки длились долго, дольше чем она может себе представить.

— Алло? — послышался голос на том конце. Голос Хью хриплый, приглушенный. Где-то на фоне, по видимому, слышен шум города — видимо он ещё на улице.

— Это я, Хью. — жалобно выдохнула девушка, сдерживая порывы не расплакаться прямо в трубку. — Извини, если помешала.

Пауза. Короткая, но наполненная таким напряжением, что она услышала, как он помялся с ноги на ногу.

— Что случилось?

Этот единственный, такой правильный вопрос который Гилберт сама себе хотела задать, прозвучал из телефона и врезался ей в ушную раковину плотной массой. Её губы скривились, но она сдержалась бесшумно утерев лицо ладонью.

— Пришло письмо от Ньюэлла. — она сглотнула, ощущая как слова царапают горло. — Он пишет, что подумает. Ему нужны записи. А я забыла про это…

Тишина в трубке затянулась. Реджи слышала его дыхание — ровное, спокойное, такое непохожее на её собственное, сбитое и нервное.

— Так, где ты сейчас? — спросил он наконец.

— Я дома. В гостиной. — шмыгнула носом девушка, слушая как ветер легонько ударил по динамику трубки, выдавая начало его движения.

— Оставайся в гостиной. Я буду через сорок минут.

И трубка замолчала. Реджи уставилась на телефон, не веря своим ушам. Сорок минут? Значит, он ещё в Ньюкасле. На мгновение, она даже обрадовалась что Хью ещё не уехал — был бы он уже в Лондоне, ждать три часа она бы не смогла.

На мгновение ей показалось, что от сильных переживаний ей нечем дышать в комнате. Будто что-то сперло в груди. Реджи отворила шпингалет на окне в гостиной — раскрыла одну из ставень, впуская в комнату запах дождя и ночи. Взглянула на часы неподалёку — и принялась ждать.

Сорок минут длились как бесконечность, пока в конце сада за забором не мелькнул свет фар машины, останавливающейся перед тротуаром. Реджи на мгновение, сослепу, даже не поверила своим глазам — высунулась немного из окна, чтобы в полумраке сквозь непрекращающуюся стену ливня разглядеть знакомое очертание внутри салона. Включив салонный светильник он махнул ей рукой, подавая немой знак о том чтобы девушка выходила.

Реджи кивнула ему без надежды на то что он увидит этот жест. Тихо и плавно закрыв окно щелкнув шпингалетом, она резво схватила плащ с вешалки и накинула его на себя, всовывая ноги в тонкие балетки, выходя в непогоду. Лестница на крыльце предательски скрипнула, но ей было не столь важно услышит ли кто, важно было поговорить с Хью. Она выбежала в сад, чувствуя, как мокрая трава хлещет по щиколоткам, и через мгновение оказалась рядом с открытой дверью машины, приглашающую её в тёплый и сухой салон на сиденье рядом с водительским.

— Садись.

Она послушно кивнула и скользнула на пассажирское сиденье. Захлопнула дверь, отгородив себя от бури на улице и они оказались в замкнутом пространстве, где пахло кожей, кофе и тем самым одеколоном, который она запомнила навсегда.

Какое-то время он молчал. Просто смотрел на неё, намокшую под проливным дождём, волнующуюся, с блестящими глазами в полумраке салона, освещенного лишь тусклым светом приборной панели. Потом протянул руку и взял письмо, которое она всё ещё сжимала в пальцах. Развернул, пробежал глазами, хмыкнул.

— Типичный Майк, — произнес он беззлобно. — Никаких поблажек никому. Даже старым друзьям.

— Ты же обещал… — вдруг вырвалось у неё само по себе из уст так жалобно на что Хью устало, возможно даже раздраженно, вздохнул. — Что договоришься. Что ты станешь убедительным…

— Реджи, — он произнёс её имя так что Гилберт замолчала на полуслове. — ты должна была сама понимать, что такое может быть. Что никогда не берут на роль без просмотра кандидата.

Потом он замолчал, поднимая красноречивый взгляд на неё изучая её профиль и обиженно поджатые губы.

— Напомни, на кого ты учишься? — встречая её взгляд своим Хью приподнимает брови в надежде на ответ.

Реджи пару мгновений молчит, осаженная его тоном. но отвечает так будто это самая очевидная вещь как для него, так и для неё:

— На актрису.

— Вот именно, Реджи. На актрису.

Тишина в машине стала густой, почти осязаемой. Снаружи дождь барабанил по крыше, но здесь, в замкнутом пространстве салона, было слышно только дыхание — её, сбивчивое и нервное, и его, ровное, спокойное, отчего контраст этот казался почти издевательским.

Реджи смотрела в окно, на мокрые ветки и чувствовала, как внутри закипает что-то горькое и обидное. Он не должен говорить с ней таким тоном. Не имел права ставить её на место, как будто она совершила что-то равносильное серьезному проступку.

— Я знаю, на кого я учусь, — произнесла она наконец и голос её дрогнул, но не от слёз — а от едва сдерживаемого раздражения, которое закипало где-то в глубине груди. — Я просто думала, что твоё слово что-то значит. Что рекомендация от тебя — это не пустой звук. Ты же говорил… — но он поднял ладонь, заставляя девушку снова замолчать этим простым жестом:

— Я говорил, что позвоню ему. Я позвонил и поговорил. Я говорил, что он заинтересуется. Он заинтересовался, иначе написал бы просто «нет». — Хью повернулся к ней, и в полумраке его глаза казались тёмными, почти чёрными, а слова — жёстко отчеканенными. — Ты слышишь, что я тебе говорю?

Она молчала, сжимая в пальцах подол мокрого плаща. Пара влажных прядей упала ей на лицо, пока она сгорала под взглядом актёра.

— Реджи.

Она вздрогнула, услышав своё имя, и наконец повернулась к нему.

— Слышу.

— Тогда почему ты сидишь и дуешься, как ребёнок?

Слова ударили больно. Не потому, что были жестокими — потому, что были правдивыми. Она действительно сидела и дулась. Действительно вела себя как ребенок, который привык, что всё должно даваться легко, стоит только попросить.

— Я не дуюсь, — ответила она, но голос прозвучал глухо, обиженно, по-детски.

— Вот именно это я и имею в виду, — Хью покачал головой, и в этом жесте было столько разочарования, что у Реджи защемило сердце. — Ты обижаешься на меня за то, что я не сделал невозможного. За то, что мир не прогнулся под твои желания в ту же секунду, как ты попросила.

— Я не просила, чтобы мир прогнулся, — огрызнулась она, чувствуя, как внутри закипает злость — настоящая, взрослая, которой она не знала за собой раньше. — Я хотела, чтобы ты помог. Согласилась на твою помощь. Ты обещал, сам говорил что у меня есть талант. Решила, что раз ты рядом, то всё будет хорошо. Что мне не нужно ни о чём беспокоиться. А теперь говоришь, что я сама виновата.

— Я не говорю, что ты виновата. — Грант говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Я говорю, что ты должна понимать: в этой профессии нет лёгких путей. Даже с моими связями. Даже с именем отца. Тебе придётся работать. Снова и снова. И первое, что ты должна научиться делать — принимать отказы и двигаться дальше, а не сидеть и обижаться на весь свет.

Реджи молчала, переваривая его слова. Каждое из них било точно в цель, но признавать это не хотелось. Хотелось спорить, доказывать, кричать, что он не прав. Но она не хотела смотреть ему даже в глаза, потому что знала что сейчас там нет той привычной теплоты к которой она так привыкла.

— Если уж ты хочешь быть актрисой — будь добра, веди себя как актриса. — актер устало откинулся на спинку кресла за рулём и кожаная обивка тихо заскрипела. — Даже если я рядом, это не означает, что все двери будут для тебя открыты только потому, что ты «дочь модельера, который тесно дружит с великим актером»…

Каждое слово падало на сердце тяжелым камнем. Реджи чувствовала, как глаза защипало от слез — на этот раз не обидных, а стыдных. Потому что он был прав. Во всём прав. А слышать его язвительный тон было куда тоскливее. Пара дождевых капель скатилась вниз, как по гладкой щеке девушки, отражая целиком и полностью её внутреннее состояние.

Гордость сдавила горло поэтому Гилберт не стремилась первая извиняться, поэтому несколько тяжёлых и долгих минут они сидели просто молча — каждый решает остудить свой пыл. Она краем уха слышит как Грант тяжело дышит, откладывая письмо на панель передачи и проводит ладонью по лицу словно взвешивая все «за» и «против». По нему было видно, что мужчине стало тяжко: он вообще в принципе никогда не повышал на Реджи ни голос, ни в столь строгом тоне не вправлял ей мозги.

— Ладно, прости меня… — его голос стал мягче, чем был до этого. Девушка чувствует как его широкая горячая ладонь медленно, в подбадривающем жесте, ложится ей на колено мягко сжимая в длинных пальцах и это заставляет её невольно вздрогнуть. — Не знаю, что на меня нашло. Ты просто испугалась. Это нормально. Но в следующий раз, когда испугаешься — не нападай. Ладно?

Она кивнула, не поднимая глаз.

Какое-то время они снова сидели молча. Дождь за окном, наконец, постепенно стихал переходя в мелкую морось. Где-то вдалеке загудел паром, и звук этот поплыл над рекой, растворяясь в сыром воздухе. Постепенно и Реджи успокоилась, тихонько выдыхая через нос.

— Кстати, — вновь начал Грант поворачиваясь к девушке лицом, пряча заговорщическую улыбку, выдерживая молчание. — не планируй ничего на завтрашний вечер. Поедешь знакомиться с Ньюэллом.

Реджи замерла. Слово повисло в воздухе, не желая укладываться в голове. Она смотрела на него, не веря собственным ушам, и в глазах её, всего минуту назад полных стыда и обиды, вспыхнуло что-то живое, тёплое — первый луч надежды после долгой ночи.

— Что? — переспросила она не поверив в услышанное, поднимая на него глаза. В них всё ещё блестели остатки слез, но сейчас к ним примешалось что-то другое — недоверие, надежда, страх снова обжечься.

— Завтра в Лондоне закрытый показ, — пояснил Хью, и голос его звучал уже ровно, без той стали, что резала минуту назад. — Студия устраивает приём для своих. Будут продюсеры, режиссеры, пара знакомых тебе лиц. Ньюэлл тоже обещал быть.

Реджи смотрела на него и не верила. Только что он отчитывал её как ребёнка, только что она чувствовала себя ничтожеством, а теперь…

— Ты хочешь, чтобы я поехала?.. — спросила она осторожно, будто боясь спугнуть эту неожиданную милость.

— Да. Но я хочу, чтобы твой отец взял тебя с собой, — поправил Хью с появившейся улыбкой на губах, которая стирала все следы прошедшего недовольства. Он улыбался той самой улыбкой, от которой у неё всегда подкашивались колени, но сейчас в ней не было ни капли прежней лёгкости. Только усталая нежность человека, который слишком хорошо знает цену таким моментам. — Он тоже приглашен. Себастьян терпеть не может такие мероприятия, но если я скажу, что составлю вам компанию и присмотрю за тобой… — Он пожал плечами, и в этом жесте было столько обыденной уверенности, что Реджи вдруг показалось — всё возможно. — Думаю, он согласится.

Она молчала, переваривая услышанное. В груди разливалось тепло, вытесняя остатки обиды и горечи. Хью медленно протянул руку и убрал влажную прядь с её лица. Жест был таким естественным, таким привычным, что Реджи не сразу осознала — впервые он коснулся её не как ребёнка. От этого внутри девушки что-то щелкнуло, словно курок.

— Прости меня, — прошептала она, чувствуя, как слёзы снова подступили к глазам. — За то, что препиралась. За то, что вела себя как ребёнок. Ты прав — я испугалась и начала нападать. Это было глупо и некрасиво.

— Всё хорошо, — сказал он тихо. — Мы все иногда срываемся. Главное — уметь признавать ошибки.

Она кивнула, вытирая щеки тыльной стороной ладони. От этого вида Гранта невольно захлестнули приятные воспоминания из детства Гилберт — заставившие его улыбнуться ещё шире. Как он всегда успокаивал её если она обо что-то ударится или кто-то её обидит и Грант всегда приходил со сладостями, игрушкой или йодом — если найдёт царапинку, когда Реджи могла обо что-то поранится и заботливо дул на рану.

И сейчас он прекрасно понимал, что девушка уже давно не ребёнок, но на правах старшего он мог себе позволить её успокоить так же заботливо как и раньше.

Реджи молчала, переваривая услышанное. Внутри неё боролись тысячи эмоций — благодарность, страх, надежда, сомнение.

— А если Ньюэлл посмотрит на меня и скажет, что я не гожусь? — вырвалось у неё вдруг. — Если я провалюсь?

Хью посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Улыбка так и не пропадала с его лица.

— Тогда ты встанешь и пойдёшь дальше. Как я и говорил. — Он протянул руку и убрал мокрую прядь с её лица — легчайшее прикосновение, от которого по коже побежали мурашки. — Но сначала ты должна попробовать. Поняла?

Она кивнула, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Поняла.

— И не забудь взять с собой записи своих монологов. — шуточно пригрозил ей пальцем Грант, когда время начало поджимать и ему пришлось её отпустить, скрипя сердцем.

Они распрощались крепкими объятиями в которые не только Хью, но и Реджи вкладывали всю свою привязанность и тепло. Обменявшись извинениями ещё раз «помирившись» на мизинцах — так они делали в детстве всегда — Гилберт выскочила из машины в успокоившийся дождь оставивший после себя только лужи и приятную прохладу. Когда никто не видел, она позволила себе широко улыбнуться, пока Хью провожал её взглядом из машины.

Утро следующего дня наступило для Реджи как в тумане — медленно, неожиданно и почти незаметно. Она кое-как уснула от мыслей о том, что ей выдастся шанс попасть на это мероприятие о котором слышала только из отцовских уст и видела только по телевизору. Но так же тревожные мысли о том, что мужчина может дать отворот-поворот и строго-настрого запретить Реджи ехать туда только потому что там будет Хью — скручивали кишки в тугой узел и заставляли сердце безбожно колотиться о стенки грудной клетки. Она еле как уснула ворочаясь в постели пытаясь поймать сон крупицами сознания, и лишь ближе к двум часам ночи он её настиг.

Проснулась она не под пение птиц и не из-за голоса матери, пришедшей её будить — а из-за разговора отца в соседней комнате. Затаив дыхание она слушала как Себастьян расхаживая по комнате урывками разговаривал по телефону: сквозь остальную болтовню которую девушка профильтровала мимо ушей она услышала заветное слово «вечерний прием». Видимо, с Хью.

— Хью, ей нечего там делать!.. Нет, ей будет скучно, ты же знаешь этих детей. — потом он замолчал, будто бы остановившись посреди комнаты. Гилберт затаила дыхание. Мужчина шумно выдохнул. Его голос звучал с той особой ноткой, которая появлялась у него, когда кто-то пытался оспорить его авторитет. -…Ньюэлл? О, понятно. — фраза была произнесена достаточно язвительно отчего у девушки рухнуло сердце. Дальше ей подслушивать не было смысла — она понимала что у отца было свое виденье: что театр и кино это просто развлечение, которым Реджи просто сможет долго играть, в конце концов наиграться и потом ей станет это скучно. Засядет в печенках и она останется никому не нужная актриса, прямо как её мама — ненужная модель. Хоть он и не до конца понимает, что бросать это дело девушка не собирается.

Вскоре голос отца стих так же неожиданно как и появился, вонзившись в уши неприятными словами, и через минуту хлопнула дверь комнаты. Реджи лежала неподвижно, боясь пошевелиться, дышать. Боясь, что отец войдет к ней сейчас и устроит допрос с пристрастием. Но шаги удалились в сторону лестницы, и в доме снова воцарилась тишина.

Реджи сквозь нахлынувшую грусть и тоску от возможного отказа отца пересилила себя и встала с постели, тихо и аккуратно выскользнув в накинутом халате в коридор. Всё те же скрипучие ступеньки встретили её сопровождающим аккомпанементом, будто бы насмехаясь над тем как она ярко и наивно поверила Хью что он кого-то сможет убедить. На мгновение в её груди зародилось что-то похожее на гнев, но она решила поговорить на холодную голову и уже от этого отталкиваться.

Внизу уже звенела посудой Долли, требуя, чтобы ей налили побольше апельсинового сока. Где-то на кухне шипело масло на сковороде — мать приготовила яичницу с беконом, как по воскресеньям.

Всё было как всегда. Кроме тяжёлого взгляда отца, который встретил её в дверях столовой.

— Доброе утро, пап, — произнесла Реджи, стараясь, чтобы голос звучал естественно.

— И тебе доброе, Реджи. — перелистывая страницу шуршащей газеты отозвался Себастьян не сводя глаз со своей дочери. Только потом его внимание переключилось на появившуюся около стола супругу — она принесла тарелку с дымящимся завтраком, мягко улыбаясь. Реджи впервые, кажется, увидела как её папа становится куда более мягким чем обычно был. В его глазах читалась настоящая, чистая любовь, проверенная годами. Как блестели его глаза когда он смотрел на свою любимую супругу. — Спасибо, дорогая.

— Приятного аппетита. — и они обменялись коротким супружеским поцелуем, на который Долли скривила лицо и провела пальчиком по краю пустующей тарелки, которую вскоре забрала Элизабет чтобы положить ей завтрак.

Девушка послушно опустилась за стол чтобы не стоять столбом и когда женщина ушла между ними вдруг опустилась та гнетущая тишина, которой Реджи боялась больше всего. Долли что-то щебетала про свои мультики на фоне вскоре встав из-за стола и убежав вслед за мамой на кухню.

Спустя некоторое время Себастьян отложил утреннюю газету, пахнущую типографской краской, на край стола. Снял очки потирая пальцами переносицу и посмотрел на старшую дочь — от той нежности больше не осталось и следа.

— Реджи, — начал Себастьян вкрадчиво. — я поговорил с твоей мамой. И с Хью сегодня.

Реджи замерла, чувствуя, как кусок тоста, который она только что отправила в рот, превращается в непрожеванный комок. Сердце пропустило удар, потом ещё один, а потом понеслось вскачь, заглушая все остальные звуки. Она боялась будто бы пропустить что-то важное. Себастьян отложил очки на сложенную газету и подался вперед, опираясь локтями о стол. Где-то на кухне звенела посудой мать, звучала Долли, но здесь, в столовой, повисла такая плотная тишина, что Реджи слышала, как стучит её собственное сердце.

— Я твой отец, Реджи. — Он провёл рукой по лицу, будто сгоняя остатки сна. Видимо, он решил так начать просто чтобы не спугнуть дочь. — И я всегда хотел для тебя только лучшего. Но, видимо, мы с мамой немного… перестарались с этой опекой. Решили, что знаем лучше, что тебе нужно.

— Пап…

— Дай договорить. — Он поднял руку, останавливая её. — Хью сказал мне, что у тебя есть талант. Настоящий. Не тот, о котором родители говорят из вежливости, глядя на детские рисунки, а настоящий, профессиональный. Он в этом разбирается, ты же знаешь.

Реджи кивнула, боясь дышать.

— И он сказал, что готов помочь тебе. Что уже помог — поговорил с Ньюэллом, который как я понял, отправил тебе письмо со своим ответом. — когда Реджи качнула своей головой как по инерции только чтобы мужчина подвёл суть к делу, он усмехнулся: беззлобно, скорее, наоборот по-доброму. — И я пренепременно горжусь тобой, милая. Потому что я узнал что Майк правда заинтересован в тебе.

Она на секунду вовсе потерялась из мира когда отец, вдруг выудив что-то из кармана своих брюк положил нечто похожее на конверт на скатерть, пододвигая его мягко к Реджи. Себастьян смотрел на неё долго, изучающе, и в глазах его читалась борьба — между отцовским инстинктом, вечно оберегающим и контролирующим, и желанием сделать дочери приятно, отпустить её во взрослую жизнь.

— Он предложил взять тебя сегодня на показ, где будет и сам Майкл. — Отец постучал пальцем по приглашению. — Говорит, это может быть полезно для твоего… развития. Для понимания, чего ты хочешь на самом деле.

Пауза повисла в воздухе, тяжелая, как свинцовое небо Ньюкасла.

— Я подумал и решил, — произнёс Себастьян наконец, и Реджи показалось, что время остановилось, — что ты можешь поехать.

Она смотрела на отца и чувствовала, как мир вокруг переворачивается. Только что она была готова к самому худшему — к запрету, к отказу, к тому, что её мечту растопчут, даже не дав шанса. А теперь…

— Но я не понимаю, — выдохнула она. — ты же говорил по телефону… Я слышала… ты был против.

Себастьян вздохнул тяжело.

— Я изначально был против, потому что боялся. Боялся за тебя. Боялся, что ты разобьешься об этот жестокий мир. Боялся, что Хью… — он запнулся, подбирая слова, — что его помощь обойдется тебе дороже, чем ты думаешь.

Реджи нахмурилась, не понимая.

— В каком смысле?

— В прямом. — Отец посмотрел ей прямо в глаза. — Хью — хороший человек, Реджи. Один из лучших, кого я знаю. Но он… сложный. У него за плечами столько всего, что он и сам, наверное, запутался, где правда, где ложь, где искренность, где игра. Я не хочу, чтобы ты пострадала из-за его… сложностей.

Реджи молчала, переваривая услышанное.

— Но после разговора с ним, — продолжил Себастьян, — и с твоей матерью… я понял одну вещь. Ты выросла. И если я буду тебя держать — ты либо сломаешься, либо возненавидишь меня. Ни того, ни другого я не хочу. Так что я подумал хорошо и принял такое окончательное решение.

Реджи не верила своим ушам.

— Правда?

— Правда. — Себастьян улыбнулся — той редкой улыбкой, какой улыбался только матери. — Но с условием.

— С каким?

— Ты будешь рядом со мной или с Хью. Никаких самостоятельных прогулок по мероприятию, никаких разговоров с незнакомцами без нашего ведома и глупостей, Реджи. Это серьёзное мероприятие, там будут важные люди, и я не хочу, чтобы моя дочь прослыла легкомысленной девицей.

Реджи готова была пообещать что угодно.

— Я буду паинькой, пап. Честное слово.

Себастьян смотрел на неё долго, изучающе, будто пытаясь разглядеть, не врёт ли. Потом кивнул. Девушка всегда думала что до отца никогда не дойдёт понимание её мечты и сейчас ей всё это казалось обыкновенным сном, но поймав на себе взгляд зашедшей в столовую Элизабет — поняла, что мама смогла его вразумить. Она не знала как долго происходил этот разговор, но была невероятно счастлива, чувствуя, как руки начинают дрожать.

Реджи вскочила со стула и бросилась к отцу, обхватывая его за шею. Себастьян замер на мгновение, а потом его руки сомкнулись у неё на спине — крепко, по-отечески, защищая.

— Спасибо, папочка, — шептала она сквозь полившиеся неконтролируемым потоком слёзы. — Спасибо.

— Ну, ну, — бормотал он, гладя её по голове. — Развели тут сырость. Завтракай и думай, какое платье надеть чтобы произвести впечатление.

— Милый, я в любом случае помогу Реджи подобрать платье. — отозвалась Элизабет разливая горячий травяной чай по чашкам, в то время как Долли уже активно уплетала яичницу.

Реджи уже знала — это будет самый лучший вечер.

Ближе к вечеру Элизабет застала свою дочь врасплох, когда она стояла посреди комнаты в нижнем белье, перебирая вещи в шкафу. Аккуратно постучавшись и не услышав ответа женщина мягко приоткрыла дверь, наблюдая за Реджи с порога: на разведенный беспорядок в комнате дочери она лишь покачала головой, ничего не сказав — всё-таки взрослая девушка, делает так как считает нужным.

— Ни одно не подходит, — пожаловалась Реджи, оборачиваясь. — Всё какое-то… детское.

Элизабет окинула содержимое шкафа критическим взглядом бывшей модели стоило ей подойти к дочери ближе и покачала головой.

— Ты права. Ни одно не подходит.

Реджи вздохнула, готовая уже распрощаться с надеждой выглядеть достойно, но мать, задумавшись, быстренько вышла из комнаты дочери оставляя её сетовать над своим горестным наполнением шкафа дальше. Элизабет решила залезть в свой гардероб в их с Себастьяном супружеской спальне — огромному, во всю стену, куда Реджи запрещалось заглядывать без спроса.

Вернулась женщина уже с каким-то свертком папиросной бумаги, обвязанной бечёвкой, поймав недоумевающий взгляд Реджи и поспешив её успокоить:

— Есть кое-что. Я хранила это много лет. Думала, когда-нибудь пригодится тебе или Долли.

Она бережно извлекла на свет вещь и развернула её с почти церемониальной торжественностью. Реджи ахнула. Платье было изумительным. Тёмно-синий шёлк, струящийся, как вода, с глубоким декольте и тонкими бретелями, расшитыми мелкими кристаллами, похожими на капли дождя. Оно переливалось в свете лампочек люстры, жило, дышало.

— Это… — выдохнула Реджи. — Мама, это же…

— Моё, — кивнула Элизабет. — С одного приёма много лет назад. Я надевала его только раз. — Она помолчала, и в глазах её мелькнуло что-то далекое, почти забытое. — Примерь.

Реджи взяла платье дрожащими руками. Шёлк оказался прохладным и невесомым, будто сотканным из воздуха. Она надела его, затаив дыхание, и замерла перед зеркалом. Платье сидело идеально. Будто сшитое по её меркам, будто ждавшее её все эти годы.

— Мама… — прошептала Реджи, разглядывая своё отражение. — Я похожа на тебя.

— Да, милая. В мои лучшие годы. — девушка почувствовала мягкое прикосновение теплых рук матери: которые прикасаются к ней с такой мягкостью и теплом, с заботой, что на душе аж кошки начали скрести. — Покажи им на что ты способна.

Мягкий поцелуй согрел прохладную щёку Реджи.

Вечерний Лондон встретил их сиянием огней и мелкой моросью, которая, кажется, была тут такой же неотъемлемой частью пейзажа, как красные автобусы и чёрные кэбы. Реджи смотрела в окно машины и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Отец сидел рядом, немного хмурый, потому что он не особо любил такие сборища светских людей называя это «самым скучным делом на свете» и сосредоточенный, но в глазах его читалась гордость — та самая, которую она ловила на его лице только в редкие минуты особенных достижений.

Хью ждал у входа в кинотеатр — элегантный, в безупречном смокинге, с той особой расслабленностью, которая бывает только у людей, чувствующих себя в своей тарелке где угодно. При виде знакомой машины он отлепился от колонны и направился к ним.

— Себастьян, — приветствовал он отца, пожимая ему руку. — Я рад, что ты решился.

— Ты умеешь убеждать, — проворчал Себастьян, но в голосе его не было недовольства.

— Реджи. — когда он перевёл взгляд на неё актер задержал взгляд дольше обычного, и в глазах его мелькнуло что-то, от чего по коже побежали мурашки. — Вы… вы потрясающе выглядите.

Она смущенно улыбнулась, одергивая подол. Ткань мягко струилась при каждом движении, подол чуть касался щиколоток, открывая белые туфли на невысоком каблуке.

— Это мамино платье.

— Знаю, — тихо ответил Хью, и в этом «знаю» было столько недосказанного, что Реджи на мгновение растерялась. — Пойдемте. Майкл уже здесь.

Внутри кинотеатра царил тот мир, о котором она мечтала — толпы красивых людей, вспышки камер, звон бокалов, смех, льющийся отовсюду. Женщины в платьях, стоящих целое состояние и наверняка даже больше чем год её обучения, мужчины в идеально сидящих костюмах, официанты с подносами, скользящие между гостями бесшумными тенями. Реджи чувствовала себя маленькой и неуклюжей среди этого великолепия. Ей казалось, что все смотрят на неё, что все видят — самозванка, провинциалка, девочка, случайно попавшая во взрослый мир.

Но Хью был рядом.

Он незаметно подталкивал её в нужном направлении, подсказывал шёпотом, кого как называть, когда улыбаться, когда молчать. Он представлял её разным людям, имена которых Реджи тут же забывала, но запоминала другое — как они смотрели на неё после его слов: «Моя юная протеже, подающая большие надежды». Его рука то и дело касалась её локтя, направляя сквозь толпу, и от каждого прикосновения по коже бежали мурашки, не имеющие ничего общего с холодом.

Она ловила его взгляд в толпе и чувствовала, как внутри разливается тепло.

— Хью! — раздался громкий голос когда отец, убедившись, что дочь в надежных руках вскоре увлекся разговором с каким-то известным режиссёром и исчез в лабиринте залов, покинув парочку, и к ним направился невысокий мужчина с седой шевелюрой и пронзительными голубыми глазами. — А я уж думал, ты не приедешь.

— Майк, — Хью пожал ему руку и чуть отступил, пропуская вперёд Реджи. — Познакомься. Это та самая юная леди, о которой я тебе рассказывал. Реджи Гилберт.

Ньюэлл посмотрел на неё цепким, изучающим взглядом, от которого захотелось спрятаться. Но Реджи выдержала. Выпрямила спину, улыбнулась той самой улыбкой, которой учила её мать, и протянула руку.

— Мистер Ньюэлл, я так рада познакомиться с вами лично. Ваши фильмы… они изменили мою жизнь.

Он улыбнулся — неожиданно тепло, совсем не так, как улыбаются важные люди случайным знакомым.

— Хью много о вас рассказывал. Говорит, у вас редкий талант. А он редко ошибается в таких вещах.

— Я постараюсь не разочаровать вас, — ответила Реджи, чувствуя, как сердце колотится где-то в пятках. Почувствовав легкий толчок в бок локтем от Хью она спохватилась, пока режиссёр вовсе не ушёл никуда она принялась рыться в своей сумочке. Потом — выудила оттуда два СD-диска: нашла свои записи проб. — И вот… Вы говорили про материалы. Я принесла их.

Она видела что мужчина заметно удивился, но сразу же расплылся в улыбке, принимая из хрупких рук девушки видеоматериалы.

— Какая хорошая у вас память. — похвалил Майкл заставляя Гилберт гордо улыбнуться, встретившись взглядом с глазами Хью. — Думаю, и запомнить сценарий вам будет не трудно.

Обменявшись с режиссёром ещё парой слов он пообещал Реджи что непременно подумает и даст свой ответ, а затем растворился в толпе, словно мираж. Реджи осталась с Хью вдвоем посреди этого моря незнакомых лиц. На десятую минуту ходьбы по залу становилось немного душно, а от насыщенности событий — кружилась голова. Когда они отошли в уголок к фуршету, где было поменьше людей чтобы угоститься шампанским, Хью мягко наклонился к её уху:

— Устала? — спросил он, чтобы перекричать гул голосов.

— Немного, — призналась она. — Тут так много всего…

— Это только начало. — он улыбнулся. — Хочешь, покажу тебе настоящее кино?

Она подняла на него удивлённый взгляд.

— В каком смысле?

Грант усмехнулся и кивнул в сторону боковой лестницы, ведущей куда-то наверх, в полумрак.

— Пошли. Тут есть один секретный балкон. Оттуда видно всё, но никто не видит тебя. Лучшее место для наблюдения за публикой. Я там часто прячусь, когда надоедает светская жизнь.

Реджи колебалась лишь секунду. Потом взяла его протянутую руку и позволила увести себя из шумного зала. На балконе действительно было тихо и темно. Сюда не долетали звуки музыки и голоса, только приглушенный гул, похожий на шум моря. Отсюда открывался потрясающий вид на весь зал — нарядные гости, официанты с подносами, скользящие между ними бесшумными тенями, сверкающая люстра под высоким потолком, отражающаяся в бесчисленных бокалах с шампанским.

— Нравится? — спросил Хью тихо, стоя у неё за спиной. Так близко, что она чувствовала тепло его тела, запах его одеколона, слышала его дыхание.

— Очень, — выдохнула Реджи, не оборачиваясь. — Спасибо тебе. За всё.

Она помолчала, собираясь с мыслями, а потом продолжила, не в силах больше держать в себе то, что переполняло:

— Ты не представляешь, что это для меня значит. Весь этот вечер. То, что ты приехал ночью, уставший. То, что помогаешь, не жалея себя и выслушиваешь. То, что веришь в меня, когда я сама в себя не верю. Я…

Она запнулась, не зная, как выразить словами то, что чувствовала. Слова казались такими мелкими, такими недостаточными для той бури, что бушевала внутри. Хью молчал. А потом его рука легла ей на талию — легонько, почти невесомо, но от этого прикосновения Реджи показалось, что земля уходит из-под ног.

— Реджи, — произнёс он, и голос его звучал мягко, с той особой интонацией, какую она слышала у него только в редкие минуты абсолютной искренности. — Ты талантлива. Ты особенная. Я это вижу. И я буду рядом, сколько смогу.

Она медленно повернулась к нему. В полумраке балкона его глаза казались тёмными, глубокими, полными той самой загадки которую она так хотела разгадать. И в них не было ничего от того отеческого снисхождения, которое она чувствовала раньше. Было что-то другое. Что-то, от чего сердце пропускало удар и пускалось в галоп. Он смотрел на неё, и взгляд его скользил по её лицу — по глазам, по губам, по тому, как падает свет на её волосы. И в этом взгляде не было ничего от взрослого, утешающего ребенка.

Реджи боялась дышать. Боялась, что любое движение разрушит это хрупкое волшебство, эту секунду, когда между ними не было ни возраста, ни статуса, ни чужих секретов.

— Хью… — прошептала она, не зная, что хочет сказать, но зная, что должна сказать хоть что-то.

— Тсс, — остановил он её, и палец его лег на её губы — легчайшее прикосновение, от которого по телу пробежала дрожь. — Не говори ничего. Просто… просто побудь здесь. Со мной.

Они стояли так в тишине и полумраке, и мир внизу, с его шумом и суетой, перестал существовать. Был только он, только она, только этот миг, растянувшийся в вечность. Где-то внизу часы пробили полночь. Звук долетел до них приглушенным эхом, разрушая магию.

Хью убрал руку, отступил на шаг, и в глазах его мелькнуло что-то — сожаление? Испуг? Реджи не успела понять.

— Нам пора вниз, скоро показ фильма, да и… — сказал он и голос его звучал ровно, будто ничего не произошло, позже внезапно замолчав. — Твой отец будет волноваться.

Реджи кивнула, чувствуя, как реальность возвращается, вползает в каждую клеточку тела заставляя вспомнить, кто она и где она. Тепло от его руки приятными волнами отзывалась в теле, а когда он протянул ей свою руку — почувствовала невероятную важность в этом мире.

Они спустились вниз молча.