без имени

1 глава

Пожар всегда выглядит одинаково, и именно поэтому в нём есть что-то неправильное. Неважно, горит ли одинокая ветка, забытая среди прошлогодней листвы, или огромное сооружение, которое строили десятки лет, — пламя никогда не меняет своего лица. Оно с одинаковым равнодушием пожирает всё, до чего может дотянуться, словно для него не существует ни истории, ни памяти, ни чужого труда, а есть лишь бесконечный голод, который невозможно насытить.

Среди густого дыма, медленно поднимающегося к вечернему небу, стоял молодой муравей. Он был покрыт золой, одна лапа дрожала от усталости, а взгляд не отрывался от охваченного огнём строения, будто он пытался разглядеть внутри не языки пламени, а ответ на вопрос, который ещё не успел сформулировать.

Вокруг царила странная тишина. Не та спокойная тишина, что приходит после дождя, когда лес начинает понемногу оживать, а другая — тяжёлая, наполненная потрескиванием горящих балок и редкими ударами чего-то обрушивающегося внутри здания. Казалось, будто весь мир перестал дышать, наблюдая за тем, как огонь медленно заканчивает начатую работу.

Я долго смотрел на это пламя, пытаясь понять, почему оно кажется мне таким знакомым. Иногда память ведёт себя очень странно: ты можешь забыть собственное имя, забыть лица тех, кого видел каждый день, забыть слова, которые когда-то казались самыми важными, но один запах, один звук или один случайный отблеск света вдруг вытаскивают наружу воспоминания, о существовании которых ты сам уже давно перестал подозревать.

Наверное, именно поэтому, глядя на горящее строение, я неожиданно вспомнил совсем другой день.

День, когда моя жизнь ещё была настолько обычной, что мне казалось, будто так будет всегда.

И, если честно, тогда я даже представить не мог, насколько сильно может ошибаться тот, кто уверен в завтрашнем дне.

Когда пытаешься вспомнить собственное детство, очень быстро понимаешь, что память не хранит события целиком. Она похожа на библиотеку, в которой кто-то перепутал все книги: на одной полке лежит вчерашний день рядом с тем, что случилось много лет назад, половина страниц вырвана, а некоторые главы и вовсе заменены чужими историями. Наверное, поэтому я почти ничего не помню о своём рождении. Мне рассказывали, что сначала я был личинкой, потом стал чуть больше, потом ещё больше, а однажды кто-то решил, что теперь я достаточно вырос, чтобы приносить пользу колонии. Если подумать, вся наша жизнь начинается именно так: однажды за тебя уже решили, кем ты должен стать, а ты настолько маленький, что даже не умеешь спросить, почему.

Мне повезло, если это вообще можно назвать везением. Пока остальные учились строить тоннели, переносить груз или маршировать с деревянными копьями, меня определили к писарям. Старшие говорили, что у меня слишком спокойный характер и слишком любопытный взгляд для тяжёлой работы, поэтому пользы от меня будет больше за книгами, чем за лопатой. Тогда эти слова казались мне наградой, хотя теперь я понимаю, что они просто нашли для меня место, где я меньше всего буду мешать.

Сначала я ненавидел читать. Буквы выглядели как следы насекомого, которое слишком долго бегало по бумаге и никак не могло решить, куда ему свернуть. Наставники заставляли меня переписывать одни и те же строки снова и снова, пока лапы не начинали дрожать от усталости, а чернила не казались гуще смолы. Однако со временем произошло что-то странное: однажды я поймал себя на том, что читаю уже не потому, что меня заставили, а потому, что мне действительно хотелось узнать, чем закончится история.

Наверное, именно тогда книги стали для меня чем-то большим, чем просто стопками бумаги.

Они были единственным местом, где мир всегда казался понятным. В книге любая война когда-нибудь заканчивается. Любая загадка однажды получает ответ. Любой герой либо побеждает, либо погибает. Настоящая жизнь, как оказалось позже, терпеть не может ничего подобного.

Я прочитал всё, что только смог найти в библиотеке нашего муравейника: отчёты разведчиков, старые карты, своды законов, воспоминания давно умерших писарей, труды о растениях, рассказы о далёких землях и даже несколько романов, которые тогда показались мне совершенно бесполезными. Мне никак не удавалось понять, зачем кто-то тратит столько времени на истории, которых никогда не происходило. Какой смысл читать о вымышленных героях, если настоящий мир и без того настолько огромен, что его не хватит изучить даже за несколько жизней? Позже я изменю своё мнение, но тогда был абсолютно уверен, что романы существуют только для тех, кому слишком скучно жить.

Наверное, именно поэтому настоящие дневники всегда нравились мне гораздо больше. Они не пытались кого-то удивить. Они просто рассказывали о жизни такой, какой она была на самом деле, со всеми её нелепостями, ошибками и случайностями, и именно в этих случайностях я почему-то видел больше смысла, чем в самых красивых выдуманных историях.

Я был уверен, что так пройдёт вся моя жизнь: книги, чернила, тихие коридоры библиотеки и бесконечные стопки документов, которые всё равно никто никогда не перечитает. Иногда мне даже казалось, что такая судьба меня полностью устраивает, ведь мир за пределами муравейника существовал только на страницах книг, а значит, оставался достаточно далёким, чтобы не причинить мне никакого вреда.

Если бы тогда кто-нибудь сказал, что совсем скоро меня отправят туда, где книги уже ничем не смогут помочь, я бы, наверное, рассмеялся.

К сожалению, жизнь редко предупреждает о таких вещах заранее.

Всё изменилось настолько неожиданно, что первое время я вообще думал, будто произошла какая-то ошибка. Однажды утром нас, будущих писарей, построили в длинную шеренгу, после чего один из старших офицеров без всяких объяснений начал зачитывать список имён, и когда очередь дошла до меня, оказалось, что с сегодняшнего дня я больше не имею никакого отношения к библиотеке, чернилам и переписыванию документов, потому что теперь меня переводят в разведывательный корпус.

Сказать, что я был удивлён, — всё равно что назвать лес небольшим скоплением деревьев. Я даже поднял лапу, собираясь объяснить, что здесь явно произошла ошибка, ведь я никогда не отличался ни силой, ни скоростью, да и в драке, скорее всего, проиграл бы даже очень злой гусенице, однако договорить мне не дали.

— Не ты первый, — устало сказал один из командиров. — Нам нужны разведчики.

Только позже мы узнали настоящую причину.

Несколькими днями ранее целый разведывательный отряд бесследно исчез во время обычного обхода окрестностей. Никто не понимал, что именно произошло, пока поисковая группа не наткнулась на их командира, вернее, на то, что от него осталось. Старшие говорили об этом без особых подробностей, словно надеялись, что чем меньше слов будет произнесено, тем меньше страха останется у слушателей, однако слухи распространяются гораздо быстрее любых приказов, поэтому уже к вечеру каждый муравей рассказывал свою версию случившегося.

По самой известной из них командир спокойно шёл впереди отряда, когда в его организм попал паразитический гриб, тот самый, о котором обычно пишут в книгах рядом с пометкой «крайне опасен». Гриб постепенно захватил его тело, заставляя продолжать путь так естественно, что никто из товарищей ничего не заподозрил, а потом, когда сделал всё, что ему было нужно, просто убил своего хозяина, и голова командира отделилась от тела так неожиданно, будто сама природа решила закончить предложение, не дожидаясь последней точки.

Не знаю, была ли эта история правдивой, но именно после неё я впервые по-настоящему испугался мира за пределами муравейника.

До этого лес казался мне огромной книгой, которую я однажды обязательно прочитаю, а теперь он больше походил на библиотеку, где каждая вторая книга пытается тебя съесть, а оставшиеся просто терпеливо ждут своей очереди.

Именно тогда я впервые встретил майора Фейга.

Честно говоря, первое впечатление оказалось довольно странным. После всех рассказов о легендарном разведчике я ожидал увидеть настоящего великана, покрытого шрамами с головы до лап, который говорит исключительно грозным голосом и способен одним взглядом заставить замолчать целый строй, однако передо мной стоял совершенно обычный муравей. Он не выглядел особенно сильным, не носил огромных доспехов и даже не пытался казаться важнее остальных, зато смотрел на каждого так внимательно, будто уже заранее знал, о чём тот собирается спросить.

— Это новенькие? — спросил он у офицера.

— Самые свежие.

Фейг медленно прошёл вдоль строя, задерживаясь возле каждого всего на несколько секунд, а затем неожиданно остановился прямо передо мной.

Я так занервничал, что непроизвольно выпрямился ещё сильнее, хотя стоять ровнее было уже попросту невозможно.

Он молча посмотрел мне в глаза, потом перевёл взгляд на мои дрожащие лапы и неожиданно улыбнулся.

— Боишься?

Мне хотелось соврать.

Очень хотелось.

Но почему-то именно в тот момент я понял, что он всё равно заметит ложь.

— Да.

Фейг спокойно кивнул, будто услышал именно тот ответ, которого и ожидал.

— Хорошо.

Я растерянно посмотрел на него.

— Хорошо?

— Самые опасные разведчики — это не те, кто боится. Самые опасные — те, кто перестал бояться. Они начинают думать, что лес им что-то должен.

Сказав это, он пошёл дальше, оставив меня стоять с выражением полного непонимания на лице. Тогда я решил, что майор просто любит говорить загадками, и лишь спустя много лет понял, что некоторые его слова становятся понятны только после того, как жизнь сама объяснит их лучше любого учителя.

Первые несколько дней в разведке оказались гораздо скучнее, чем я ожидал, и одновременно намного страшнее. Нас не отправляли в дальние походы, не заставляли сражаться с пауками и даже не учили героически погибать, как это обычно бывает в книгах. Вместо этого мы бесконечно ходили по окрестностям муравейника, учились замечать следы, различать запахи, понимать, какая трава недавно была примята, а какая лежит так уже несколько дней, и, если честно, именно тогда я окончательно убедился, что настоящий разведчик отличается от писаря только тем, что один читает бумагу, а другой — землю.

Мне это давалось плохо.

Я постоянно отвлекался.

То замечу странный камешек.

То остановлюсь посмотреть на какого-нибудь жука.

То задумаюсь над тем, почему листья всегда падают красивее, чем поднимаются.

Фейг никогда не ругал меня за это. Иногда мне даже казалось, что он специально делает вид, будто ничего не замечает, хотя потом, во время разбора ошибок, неожиданно перечислял абсолютно всё, что произошло за день, включая тот момент, когда я слишком долго рассматривал улитку, пытаясь понять, удобно ли ей вообще жить с домом на спине.

— Если бы она была врагом, — спокойно сказал он тогда, — ты бы уже проиграл.

— Но она же улитка...

— Сегодня улитка. Завтра кто-нибудь побыстрее.

После этого спорить мне почему-то расхотелось.

На третий день произошло событие, которое тогда показалось мне невероятно важным, хотя сейчас я понимаю, насколько смешным оно было со стороны.

Мы возвращались обратно к муравейнику, когда среди прошлогодней листвы я заметил что-то круглое и блестящее. Оно почти полностью утонуло в земле, словно пролежало там не один сезон, но всё равно каким-то образом продолжало отражать свет.

Я осторожно вытащил находку.

Это была большая металлическая крышка.

Совершенно бесполезная.

Тяжёлая.

Поцарапанная.

Местами покрытая ржавчиной.

Наверное, любой нормальный муравей просто бросил бы её обратно и пошёл дальше, но меня вдруг посетила совершенно нелепая мысль.

«Если столько времени никто её не забрал, значит, она никому не нужна... а если она никому не нужна, почему мне так жалко оставлять её здесь одну?»

До сих пор не знаю, откуда взялась эта мысль.

Возможно, потому что вещи тоже кажутся одинокими, когда их выбрасывают.

Я спрятал крышку под панцирем и донёс до своей комнаты.

Потом появилась стеклянная бусина.

Через несколько дней — погнутый болт.

Следом — обломок цепочки, маленькое зеркальце без оправы, кусочек цветного пластика, гладкий камешек с необычным рисунком и ещё множество предметов, назначение которых я даже не пытался угадать. Мне просто нравилось смотреть на них и думать о том, что когда-то все эти вещи были кому-то нужны, а теперь мир решил, что они больше не имеют никакой ценности.

Иногда я даже разговаривал с ними.

Не вслух, конечно.

Я всё-таки не настолько странный.

Хотя...

Если подумать, собирание мусора в собственной комнате — уже довольно весомый аргумент против моего заявления.

Моя коллекция росла удивительно быстро, а вместе с ней росла и уверенность, что однажды кто-нибудь обязательно спросит меня, зачем я всё это храню. Я заранее придумывал умные ответы, однако жизнь, как обычно, не дала времени подготовиться.

Однажды утром дверь моей комнаты распахнулась так резко, что несколько стеклянных шариков покатились по полу, сталкиваясь друг с другом с таким звонким стуком, будто сами испугались происходящего.

— Это что такое?

Я посмотрел сначала на офицера. Потом на свою коллекцию. Потом снова на офицера.

И совершенно честно ответил:

— Очень хорошие вещи. Он долго молчал.

Настолько долго, что я даже начал надеяться, будто моё объяснение оказалось убедительным. Не оказалось. Через несколько минут всё, что я собирал последние недели, уже лежало в большом мешке, который собирались вынести вместе с обычным мусором, а мне объявили дисциплинарное взыскание за хранение бесполезного хлама и нарушение порядка в казарме.

Честно говоря, в тот момент меня расстроило вовсе не наказание.

Мне было жалко крышку.

Странно, наверное, переживать из-за куска металла сильнее, чем из-за собственной репутации, но именно тогда я впервые подумал, что иногда вещи исчезают только потому, что никто не захотел за них заступиться. Мне объявили наказание ещё до обеда, а уже после обеда весь мой маленький склад сокровищ отправился туда, куда обычно отправляются вещи, переставшие быть нужными. Я молча смотрел, как мешок исчезает за поворотом тоннеля, и вдруг поймал себя на совершенно нелепой мысли: если однажды кто-нибудь точно так же возьмёт меня за шкирку и вынесет наружу, будет ли хоть кому-нибудь так же жалко, как сейчас жалко мне эту старую крышку?

Наверное, именно тогда я впервые задумался, что мусор появляется не потому, что вещь становится хуже, а потому, что кто-то перестаёт видеть в ней смысл.

— Всё ещё смотришь?

Я даже не заметил, как рядом остановился Фейг.

Он тоже посмотрел вслед исчезнувшему мешку, потом перевёл взгляд на меня и, кажется, сразу понял, о чём я думаю, хотя я не произнёс ни единого слова.

— Жалко?

Я кивнул.

— Очень.

Несколько секунд он молчал, будто перебирал в голове десятки вариантов ответа, однако вместо длинной речи неожиданно спросил:

— А зачем ты вообще собирал всё это?

Вопрос оказался настолько простым, что ответить на него было неожиданно трудно. Я уже открывал рот, собираясь сказать про красоту, потом хотел заговорить о памяти, потом вообще подумал соврать, будто собирался использовать всё это в хозяйстве, но в конце концов честно признался:

— Не знаю... Мне казалось неправильным, что хорошие вещи просто лежат никому не нужные.

Фейг тихо усмехнулся.

— Значит, ты не вещи собирал.

— А что тогда?

— Ты собирал истории.

Я нахмурился.

— Не понял.

Он поднял с пола маленький сухой листок, покрутил его между лапами и снова бросил.

— Видишь лист? Для большинства это просто мусор. Но если бы я сказал, что именно под этим листом неделю назад прятался разведчик, который пережидал дождь, ты бы уже смотрел на него совсем иначе, потому что теперь у него появилась история. Почти любая вещь становится ценной не из-за себя самой, а из-за того, что с ней связано.

Я ещё долго думал над этими словами.

Честно говоря, тогда они показались мне слишком умными.

Иногда Фейг вообще разговаривал так, словно уже дочитал книгу моей жизни до последней страницы, а мне в лучшем случае позволили заглянуть в оглавление.

Он вдруг хлопнул меня по плечу и совершенно обычным тоном сказал:

— Ладно, хватит грустить. Я поговорил с начальством.

Я удивлённо поднял голову.

— И...

— Наказание сократили.

— Правда?

— Правда.

Наверное, в тот момент я впервые увидел, насколько сильно его уважали. Он не повышал голос, не требовал, не угрожал и не напоминал всем подряд о своих заслугах, однако одного разговора оказалось достаточно, чтобы наказание, которое ещё утром казалось окончательным, вдруг стало гораздо мягче.

Я долго не знал, что сказать.

Потом всё-таки выдавил:

— Спасибо...

Фейг только махнул лапой, будто речь шла о какой-то мелочи.

— Да брось. Считай, теперь ты просто мой должник.

Он сказал это с улыбкой и сразу же пошёл дальше, даже не обернувшись.

Наверное, любой другой понял бы, что это обычная шутка.

Любой другой.

Я же воспринял эти слова с такой серьёзностью, будто они были высечены на каменной плите перед главным входом в муравейник. Не знаю почему, но мне действительно казалось, что однажды обязательно наступит день, когда мне придётся вернуть этот долг, и тогда я ещё не подозревал, насколько дорогим окажется этот расчёт.

После наказания меня перевели из разведчиков в ясли, где свободных мест всегда хватало, потому что желающих заниматься уборкой находилось удивительно мало. Работа была простой: подметать проходы, чинить сломанные колыбели, выносить мусор и следить, чтобы маленькие личинки не расползались по всему помещению быстрее, чем воспитатели успевали их собирать. Сначала я считал это настоящим унижением, однако вскоре понял, что именно здесь у меня впервые появилось время спокойно думать, а думать я любил едва ли не больше, чем читать.

Я не знаю, кто первым закричал.

Иногда мне кажется, что это был один из часовых, иногда — что воспитательница, выбежавшая из соседнего тоннеля, а порой я вообще думаю, что никакого крика не было и всё началось с какого-то странного чувства, будто сам воздух внезапно стал тяжелее и перестал помещаться в лёгких. Как бы там ни было, уже через несколько секунд весь муравейник перестал быть домом и превратился в огромное перепуганное существо, которое одновременно пыталось убежать сразу во все стороны.

Повсюду слышались приказы, грохот, плач личинок, звон оружия и чей-то отчаянный голос, снова и снова повторявший одно и то же слово:

— Кочевники!

Мне казалось, что это невозможно. Ещё вчера я читал про них в газете, а сегодня они были здесь. Фейг появился словно из ниоткуда. Его панцирь уже был покрыт пылью, на плече виднелась свежая царапина, но голос оставался таким же спокойным, каким был всегда, и, наверное, именно поэтому я смог хоть немного прийти в себя.

— Беги в ясли, — быстро сказал он. — Предупреди воспитателей. Пусть уводят всех детей. Потом сразу к центральному залу. Понял?

Я кивнул и побежал. Никогда в жизни я не бегал так быстро. Мне казалось, будто если остановлюсь хотя бы на мгновение, то весь муравейник рухнет раньше, чем я успею сделать следующий шаг.

Я распахнул дверь в ясли и уже собирался закричать, чтобы все немедленно уходили, однако слова так и не сорвались с языка, потому что внутри оказалось тихо — не спокойно, а именно тихо, словно жизнь отсюда исчезла за одно мгновение. Колыбели стояли на своих местах, игрушки были разбросаны по полу, у стены лежала опрокинутая корзина, но ни одной личинки, ни одного воспитателя, ни даже следов борьбы не осталось, и именно это испугало меня сильнее всего, потому что пустота всегда заставляет воображение работать гораздо усерднее, чем любая увиденная жестокость.

Тогда я ещё не знал правды.

Мне казалось, что все погибли.

Лишь спустя много лет я узнаю, что иногда отсутствие тел — это не следствие смерти, а следствие похищения, и что те, кого мы называли чудовищами, далеко не всегда поступали так, как о них писали в газетах.

В тот момент мне было не до размышлений.

Из соседнего тоннеля донёсся такой грохот, что стены задрожали, а через несколько секунд кто-то, захлёбываясь от ужаса, прокричал новость, после которой всё окончательно потеряло смысл.

— Королева мертва!

Этих слов оказалось достаточно.

Паника перестала быть паникой и превратилась в настоящее бегство. Муравьи сталкивались друг с другом, роняли оружие, пытались кого-то искать, кого-то спасать, кто-то звал родных, кто-то молился, хотя никогда раньше этого не делал, и среди всего этого хаоса я вдруг снова увидел Фейга.

Он уже не отдавал приказы.

Он просто искал тех, кого ещё можно было вывести наружу.

Увидев меня, он сразу изменил направление.

— За мной!

Я бросился следом, стараясь не потерять его из виду. Мы почти добрались до одного из верхних проходов, когда дорогу нам преградил огромный кочевник. Я помню его удивительно плохо: кажется, у него был сломан усик, один глаз пересекал длинный шрам, а в лапах он держал оружие, которое тогда показалось мне слишком тяжёлым, чтобы кто-либо вообще мог им пользоваться.

Фейг шагнул вперёд.

Я остановился.

Наверное, именно здесь должен был родиться герой.

Должен был.

Но вместо героя оказался я.

Я не бросился помогать.

Не закричал.

Не попытался ударить врага со спины.

Я просто стоял, крепко вцепившись лапами в каменный пол, и смотрел, как два взрослых воина решают исход моей жизни, потому что страх оказался сильнее любых обещаний, сильнее чувства долга и сильнее желания быть хоть немного похожим на тех героев, о которых я столько читал.

Бой длился совсем недолго.

Именно поэтому я запомнил его на всю жизнь.

Фейг победил.

Но победа стоила слишком дорого.

Лезвие врага успело глубоко войти ему в грудь, и, когда противник наконец рухнул на землю, майор уже с трудом удерживался на лапах. Он тяжело дышал, кровь медленно стекала по его груди, однако, увидев меня, неожиданно улыбнулся той самой спокойной улыбкой, которую я запомнил ещё в первый день нашей встречи.

— Ну что... — тихо сказал он, делая шаг ко мне. — Похоже... пришло время вернуть долг.

Я ничего не успел ответить.

Фейг резко схватил меня за плечи, развернул к пролому в стене и из последних сил швырнул наружу.

Последнее, что я увидел, прежде чем полёт превратился в падение, был силуэт майора, снова повернувшегося навстречу врагам, хотя он уже прекрасно понимал, что второго боя ему не пережить.

Потом был удар.

Темнота.

И тишина.

Когда я открыл глаза, передо мной снова полыхало огромное строение, а чёрный дым медленно поднимался к небу, словно всё это время ждал именно меня.

И тогда я наконец понял, почему этот запах показался мне таким знакомым.

Это был запах моего прошлого.

Я с трудом поднялся на лапы и медленно повернулся в сторону муравейника. Вернее, туда, где он когда-то был. Всё, что ещё утром казалось целым миром, теперь превратилось в огромную чёрную груду пепла, дыма и обугленных тоннелей. Ветер лениво разносил пепел по лесу, словно пытался стереть последние следы того, что здесь вообще кто-то жил.

Я долго смотрел на руины, надеясь увидеть хоть кого-нибудь.

Фейга ,Писарей, Воспитателей, Хоть кого-нибудь,

Но мне отвечала только тишина.Тогда я сделал первый шаг вперёд.

Потом второй.

И понял, что возвращаться мне больше некуда.

ВЕСТНИК КОРОЛЕВСТВА ВАЛЬТЕРРИЯ

Выпуск №47

КОЧЕВНИКИ — ВРАГИ ПОРЯДКА И ВСЕГО ЖИВОГО

За последние месяцы участились нападения красных кочевников на приграничные поселения. Военный совет вновь напоминает всем жителям Королевства: не существует безопасного кочевника.

Кочевники не имеют собственного дома.

Они не строят муравейников.

Не выращивают урожай.

Не прокладывают дорог.

Не возводят мастерских.

Не создают библиотек.

Они не знают созидательного труда.

Вся их жизнь состоит из бесконечных переходов, грабежей и войн.

Именно поэтому учёные называют их народом без будущего.

ЧЕМ ПИТАЮТСЯ КОЧЕВНИКИ?

Исследования Королевской академии подтверждают, что основой их рациона являются похищенные припасы и личинки других колоний.

По словам выживших очевидцев, после набегов красные уводят молодых личинок с собой, используя их как источник пищи во время длительных походов. Считается, что подобное питание придаёт им необычайную выносливость и делает ещё более жестокими в бою.

Военный совет напоминает: защита ясельных отделений остаётся первостепенной задачей каждого гражданина Королевства.

ДРЕВНЯЯ ЛЕГЕНДА

Согласно древним преданиям, много поколений назад красные муравьи были такими же детьми Богов-Титанов, как и все остальные.

Однако, ослеплённые гордыней, они отвергли дарованный им порядок.

Они отказались жить по законам.

Отказались служить своим колониям.

Отказались чтить Богов.

Легенды гласят, что однажды мятежники подняли оружие против самих Титанов и попытались завладеть их божественной кровью, надеясь обрести силу, равную создателям мира.

Но Боги оказались милосерднее, чем заслуживали изменники.

Они не уничтожили их.

Они лишили их дома.

Так родилось величайшее проклятие.

Красные навеки были обречены скитаться по земле, не имея права назвать хоть один клочок леса своим.

С тех пор они стали кочевниками.

ПОЧЕМУ ОНИ НАПАДАЮТ?

Многие молодые граждане ошибочно полагают, что красные ищут землю или пищу.

Это опасное заблуждение.

Историки единогласно утверждают: кочевники давно забыли истинную причину своих войн.

Они нападают потому, что не способны жить иначе.

Для них разрушение стало ремеслом.

Грабёж — законом.

Война — единственным смыслом существования.

Там, где появляется красный кочевник, вскоре остаются лишь дым, пепел и сироты.

Помните!

Не разговаривайте с кочевниками.

Не верьте их словам.

Не проявляйте жалости к тем, кто сам отказался от неё.

Сегодня они пришли за соседним муравейником. Завтра они могут прийти за вашим.

2 Глава

После того как я ушёл от пепелища, мне ещё долго казалось, что я иду не от муравейника, а всего лишь куда-то по его пределам, словно стоило пройти достаточно далеко, обогнуть несколько деревьев, пересечь ручей и свернуть на знакомую тропу, как за ближайшим поворотом снова появятся знакомые стены, дежурные, склады, ясли, библиотека и моя маленькая комната, в которой ещё недавно лежала куча ненужных вещей, о которых я почему-то заботился больше, чем о многих действительно важных вещах, но дорога становилась всё длиннее, лес — всё гуще, а знакомых следов всё не появлялось, и постепенно до меня начало доходить, что я не ухожу домой, потому что дома больше нет.

Я шёл просто потому, что ещё мог идти.

Наверное, в этом было что-то особенно глупое, потому что разум уже успел смириться с тем, что мне нечего ждать от следующего дня, но тело продолжало выполнять какую-то старую, давно забытую команду, которую никто не отдавал: искать воду, искать пищу, искать место для ночлега, не останавливаться надолго и не ложиться там, где земля слишком холодная. Я никогда не думал, что жизнь может продолжаться по инерции, совершенно не интересуясь тем, хочет ли её продолжать тот, кому принадлежит это тело, но, видимо, природе было всё равно на моё мнение.

Первые дни я ещё пытался придумывать себе цель, хотя бы маленькую, которая позволила бы не чувствовать себя совсем пустым, и потому убеждал себя, что ищу выживших, затем решил, что должен найти какое-нибудь поселение, а потом, когда понял, что не знаю, где находятся ни выжившие, ни поселения, перестал искать объяснение собственным действиям и просто продолжил двигаться, наблюдая, как лес меняется вокруг меня, как листья темнеют перед дождём, как одни насекомые прячутся в земле, а другие, наоборот, выбираются наружу, и как совершенно чужая жизнь спокойно существует рядом с моей, будто ничего не произошло.

Иногда я вспоминал книги.

Не их содержание, а сами страницы, запах бумаги, следы старых чернил, тонкие линии букв, которые когда-то складывались в слова, слова — в предложения, а предложения — в истории, и тогда мне становилось почти смешно от того, насколько нелепо всё вышло: всю жизнь я относился к листьям как к месту, на котором можно написать что-нибудь важное, а теперь начал есть их, потому что больше было нечего.

Первый лист оказался горьким, второй немного суше, третий почти не имел вкуса, но я всё равно жевал их один за другим, стараясь не думать о том, что когда-то на таких же листьях выводил буквы, пока наставник не говорил, что у меня опять слишком сильно нажата лапа и чернила растекаются.

Мне было интересно, почему вещи иногда так быстро меняют своё значение.

Лист оставался листом.

Я оставался муравьём.

Но раньше один был страницей, а другой — писарем, теперь один был едой, а другой — голодным существом, которое даже не знало, куда идёт.

Наверное, в тот момент во мне впервые появилась мысль, которую я до сих пор не могу забыть: если всё, что делает нас нами, может исчезнуть за одно утро, то, может быть, никакого «нас» вообще не существует, а есть только то место, которое мы временно занимаем среди остальных.

— Неплохая мысль.

Я остановился.

Голос прозвучал настолько тихо, что я решил, будто мне просто почудилось.

Я оглянулся, посмотрел на деревья, на землю, на кусты, на собственные лапы, однако рядом никого не было, поэтому я снова пошёл, решив, что голод начинает делать со мной то, что обычно делает только очень сильный жар.

Через несколько минут мысль вернулась, на этот раз уже без слов, но с тем же странным ощущением, будто кто-то другой продолжает разговор внутри моей головы.

Я попытался от неё отмахнуться.

Не получилось.

«Тебе всё равно некуда идти».

Я не ответил.

«Тогда зачем идёшь?»

На это я тоже ничего не сказал, потому что вопрос показался мне настолько естественным, что я даже не сразу понял, почему раньше сам себе его не задал.

Я просто продолжил идти.

С каждым днём становилось хуже, голод перестал быть отдельным ощущением и превратился в часть моего тела, как будто он всегда жил внутри меня и только теперь наконец-то получил возможность вырасти, а ноги становились всё тяжелее, поэтому я всё чаще останавливался, садился под каким-нибудь листом и смотрел перед собой, не думая ни о прошлом, ни о будущем, пока однажды не заметил вдали первые строения.

Сначала я решил, что мне снова мерещатся какие-то фигуры, потому что после нескольких дней одиночества вокруг меня то и дело появлялись силуэты, которые исчезали, стоило мне моргнуть, но на этот раз один из них подошёл совсем близко, и я увидел, что у него в лапах корзина, за спиной мешок, а на голове — что-то вроде шляпы, после чего за ним появились другие, и ещё другие, и только тогда я понял, что передо мной не очередная игра голода, а самая настоящая деревня.

Я добрался до неё почти ползком.

Никто особенно не обратил на меня внимания, и, пожалуй, в тот момент это даже показалось мне правильным, потому что я сам не чувствовал себя существом, которое заслуживает внимания, однако кто-то всё же задел меня ногой, другой случайно наступил на лапу, а какой-то жук остановился на мгновение, посмотрел вниз и пошёл дальше, словно увидел не живого муравья, а кусок мусора, лежащий прямо посреди дороги.

Я не обиделся.

Мне было всё равно.

И, если честно, я уже почти не чувствовал боли, потому что та, что была внутри, давно стала сильнее любой боли снаружи.

Я попытался встать, но лапы не удержали меня, и тогда я снова лёг, решив, что, наверное, так будет проще, если просто закрыть глаза и подождать, пока тело само решит, что ему больше нечего делать.

(сейчас не доделано)