Бей в бубен, Хис! - II

Глава 23

Улицы Кирина с утра бурлили, как котел на празднике Первого Снега. Город стряхивал ночную дрему: из харчевен тянуло гарью древесного угля, сладковатым паром рисовых клецок и жареным кунжутным маслом, под ногами звенели колеса тележек, а торговцы зеленью уже хрипло переругивались у перекрестков.

Я шел через этот людской водоворот, придерживая котомку за плечом. Дорожное серое ханьфу с вышитыми молниями слегка холодило грудь, а под льняной тканью у самых ребер тихо и спокойно посапывала Снежинка, отдавая привычным чистым морозцем. Ее присутствие успокаивало лучше любых наставлений Ву Грома.

Впереди, над черепичными гребнями крыш и дымом очагов, поднималась Причальная башня.

Вблизи она казалась циклопической усеченной пирамидой, сложенной из темного, почерневшего от дождей и копоти камня. У нас на севере из таких глыб клали основание дозорных башен у фьордов, но эта громада могла бы накрыть добрую половину Нигроха. В вышине, где срезанную вершину башни окутывал легкий утренний туман, темнели широкие каменные пандусы и карнизы. Там гудел ветер, бились шелковые вымпелы, а на круглой часовой надстройке каждые полсотни ударов сердца глухо и тяжело ухал медный гонг, разнося время над кварталами.

Воздушные суда. Деревянные исполины с парусами, не знающие морской волны. Они летали по воле камней Грызха — загадочных пульсирующих сердец кораблей — и скользили над облаками на гладких поверхностях зеркал Грызха, отражающих невидимые небесные течения. В Империи эти корабли оплели города невидимой сетью дорог. Богатые кланы держали собственные суда, но для простого люда и странствующих практиков существовали постоянные рейсы: не имея личного летучего драккара, можно было добраться в любой угол Поднебесной, пересаживаясь с одного корабля на другой. Самым огромным узлом таких путей был Ликрум — столица Империи, золотое сердце династии Пылающих Крыльев.

Именно туда лежал мой первый путь.

Я достал из-за пазухи латунную пластину с выбитыми иероглифами — билет, купленный накануне на нижнем ярусе. От Ликрума мне предстояло сделать еще одну пересадку до Эсхалота или Шиума, а оттуда добираться пешком до Рира — затерянного городка на самом краю обитаемых земель. А уж от Рира, если верить рассказам Чена и картам, еще седмица пешего хода вдоль отрогов Шипастых гор приведет к предгорьям Темных Глаз. В глушь, куда разумные люди добровольно не суются. Туда, где среди вечного льда притаились Чертоги Черного Лотоса.

Широкая лестница вела на верхнюю посадочную площадку. Каменные ступени были выбиты тысячами ног до скользкого блеска. Толпа текла вверх и вниз непрерывным потоком: зажиточные купцы в шелковых накидках в сопровождении кряжистых наемников, согбенные носильщики с коромыслами, чиновники ямэнь с круглыми лакированными шапками, бродячие монахи и практики в одеждах малых сект. У подножия башни крутились карманники и попрошайки в грязных лохмотьях, пока стражники в кожаных доспехах не сгоняли их ударами бамбуковых палок. В воздухе стоял густой запах жареных лепешек, конского пота, кислой браги и речной тины из каналов.

Верхняя площадка башни напоминала диковинный каменный хребет. Вдоль всего пространства тянулись платформы, поднятые над уровнем настила в четыре человеческих роста. На каждую вела крутая каменная лестница с резными перилами, над которыми трепетали вымпелы с витиеватыми названиями путей: «Путь Лазурного Шторма», «Врата Серебряного Облака», «Платформа Огненного Феникса».

Между платформами высилась покатая деревянно-каменная кровля, похожая на гигантские ледяные горки, по которым мы в детстве скатывались к озеру на деревянных щитах. Корабли заходили на посадку именно так: скользили днищем по каменным направляющим салазкам, гася скорость, причаливали к платформам на швартовые канаты толщиной в бревно, принимали пассажиров и грузы, а затем срывались вперед, словно выскальзывая с трамплина в пустоту, расправляя жесткие паруса и взмывая к небу.

Я пробирался сквозь гомон и толкотню, сверяясь со знаками на пластине. Мне нужна была седьмая платформа — «Путь Восходящего Ветра».

— С дороги, деревенщина! — плечо в грубой шерстяной куртке с размаху врезалось мне в грудь.

Я даже не покачнулся — Ци после прорыва стояла в костях прочно, как вековой гранит. А вот здоровяка с багровым рябым лицом отбросило на шаг назад. Он насупился, сверкнув мутными от дешевого вина глазами, и сплюнул мне под ноги.

— Глаза на затылке оставил? Плати за помятый наряд, щенок, иначе с этой башни вниз полетишь без паруса!

Я молча оглядел его. Типичный портовый задира из тех, что сшибают медяки с растерявшихся приезжих. Но позади него из толпы мгновенно вынырнули еще трое: двое с короткими дубинками под рукавами, третий — вертлявый парень с кривым ножом за поясом. Отработанная ловушка.

— Уйди с дороги, — спокойно сказал я, не повышая голоса.

Рябой осклабился и выбросил вперед тяжелый кулак, целя в челюсть. Удар был неловким, тяжелым — на уровне уличного забияки, едва прикоснувшегося к открытию меридианов.

Я чуть сместил корпус. Кулак просвистел мимо уха, взрезав воздух, а моя ладонь, напитанная плотной Ци, хлестко ударила его в солнечное сплетение. Раздался глухой хруст, здоровяк захлебнулся воздухом и кулем повалился на мостовую, сшибая плетеный лоток с сушеной хурмой.

— Ах ты падаль! — взвизгнул вертлявый.

Они кинулись разом. Тот, что был слева, замахнулся дубинкой. Я шагнул навстречу, сокращая дистанцию, перехватил запястье, вывернул сустав и с разворота швырнул его в третьего. Они с грохотом влетели в деревянные бочки с рыбой. По настилу покатились скользкие карпы, запахло тухлой чешуей и застоявшейся рассольной жижей. Женщины вокруг завизжали, толпа брызнула в стороны, освобождая пятачок.

Вертлявый попытался полоснуть меня ножом исподтишка, но движение его Ци читалось так ясно, будто он рисовал линию клинка углем по белой стене. Я перехватил лезвие голой ладонью — закаленная Ци кожа откликнулась звоном, словно металл ударил о бронзу. Глаза нападавшего полезли на лоб от изумления. Коротким ударом колена я впечатал его в каменную кладку лестницы. Он сполз вниз, хрипя и хватаясь за сломанные ребра.

Вдали, перекрывая гул толпы, зазвенели тревожные колокола.

— Стража! Бунт на седьмом пути! — разнеслись зычные крики.

С десяток воинов в красных накидках с алебардами наперевес пробивались сквозь паникующую толпу ступенями ниже. Но уцелевшие зачинщики драки, едва заслышав стражу, растворились среди зевак с проворством крыс, оставив на плитах лишь рассыпанную хурму и битые бочки.

В этот момент воздух над платформой дрогнул от низкого гула.

Огромная тень накрыла помост. Раздался протяжный свист рассекаемого воздуха, заскрипели снасти, и массивный деревянный корпус корабля, сверкая лакированными бортами из железного дуба, плавно скользнул по каменным направляющим у соседней платформы.

Сноп искр брызнул из-под бронзовых полозьев. Толстые канаты с глухим стуком захлестнули причальные тумбы. На трап выбежали матросы в темно-зеленых куртках.

Какой-то купец пытался сэкономить время и уже завез груженную телегу с товаром наверх, на платформу. Матросы у борта закричали, закрутили головами, выискивая старших. Но что тут сделаешь? Такую махину и не остановишь. Телега перевернулась и вниз с платформы посыпались тюки шелка.

Крики, ругань и суматоха перегородили проход. А перед образовавшимся затором остановилась стража. Времени раздумывать не оставалось.

Я взбежал по каменной лестнице, сунул опешившему смотрителю в руки латунную пластину билета. Тот глянул на выбитые знаки, мазнул взглядом по моим окровавленным сбитым кулакам и молча ткнул пальцем в сторону трапа:

— Третий жилой отсек, каюта двенадцать. Пошевеливайся, скоро отправление!

Я перешагнул комингс и вступил на палубу.

И не удержался, чтобы не понаблюдать за взлетом.

Даже если и прицепится стража? — я с деланным спокойствием облокотился о борт корабля, — Я разбирался с местной шайкой, делал их работу. Тем более я не беглый раб, а Хис Гром!

Тут я уже почувствовал прилив упрямства и теперь не сдвинулся бы с места, даже если бы стража задумала штурмовать корабль.

Я — Хис Гром и путешествую по своим делам!

Посадка пассажиров закончилась. Трап тут же убрали, матросы отдали швартовы. Корабль вздрогнул всем исполинским телом. Раздался нарастающий низкий гул — камни Грызха пробудились, зеркала под днищем поймали восходящие потоки астрала, и деревянная громада плавно заскользила вперед по каменному трамплину. Миг — и твердь под нами кончилась. Судно качнуло, паруса с глухим хлопком наполнились ветром, и мы плавно взмыли в чистое осеннее небо.

Кирин внизу превратился в серую паутину черепичных крыш, перечеркнутую изгибом реки.

Я спустился по узкому крутому трапу в жилой отсек. Коридор пах можжевеловой смолой, свежим воском и холодным железом. Моя каюта оказалась маленькой, но добротной — на одного пассажира.

Внутри царил сумрак, рассекаемый лучом света из круглого иллюминатора с массивным латунным ободом. Стекло было толстым, зеленоватым, как озерный лед, с мелкими пузырьками воздуха внутри. Потолок нависал низко — всего на ладонь выше моей макушки, срубленный из тяжелых темных балок, перевязанных коваными железными скобами. Под ногами скрипели широкие дубовые доски, гладко выструганные и пропитанные маслом.

В центре каюты с потолочного крюка свисала небольшая граненая люстра из мутного хрусталя с подвесками-слезками. Внутри нее мерцали два прозрачных стеклянных шарика размером с орех — алхимические светочи, питающиеся рассеянной Ци и источающие мягкое, ровное желтоватое сияние без дыма и копоти. Вместо постели между двумя кольцами в стенах покачивался плотный плетеный гамак из суровых пеньковых веревок.

Я сбросил котомку на деревянный рундук в углу, провел ладонью по латуни иллюминатора. Далеко внизу проплывали крошечные поля, перелески и нити дорог.

Первый шаг был сделан. Впереди ждал Ликрум.

Снежинка высунула острую мордочку из-за пазухи, пощекотала усами мне подбородок и тонко, победно свистнула. Я улыбнулся, погладил зверька по шелковистой шерстке и завалился в гамак, слушая размеренный, убаюкивающий гул летящего корабля.

***

Проснулся я, когда сквозь толстое стекло иллюминатора уже не лился дневной свет. В каюте сгустился сизый полумрак, только алхимические светляки в хрустальной люстре мерцали ровным золотистым сиянием.

В животе требовательно и протяжно заурчало.

В котомке, конечно, лежали сушеное вяленое мясо и пресные дорожные лепешки от Ву Грома, но латунный жетон билета сулил горячий корабельный стол. Пропустить оплаченную снедь казалось преступлением против здравого смысла — на севере едой не разбрасывались никогда.

Я потянулся всем телом, разминая затекшие плечи, пригладил волосы и поднялся по деревянному трапу на верхнюю палубу.

Вечерний воздух ударил в лицо чистой, пронзительной прохладой. На высоте дыхание захватывало: пахло влажной стылой синевой и сосновой смолой от нагретых за день досок настила. За бортом разворачивалась панорама, от которой замирало сердце. Далеко на западе тонкая полоса заката пламенела густым, тревожным багрянцем, переходящим в пепельно-розовый цвет, а над ней стремительно наливалось чернильной густотой бездонное небо. Внизу, за фальшбортом, расстилалась темная, безмолвная земля, укутанная клубами вечернего тумана, в которой редкими искрами мерцали далекие костры селений.

По широкой дубовой палубе неспешно прогуливались пассажиры, кутаясь в теплые плащи и накидки. У фальшбортов и мачт с размеренным спокойствием несли вахту стюарды — рослые практики в темно-красных просторных ханьфу с вышитыми на груди золотыми языками пламени. Секта «Путник у Костра». Один из богатейших торговых союзов Поднебесной, державший в руках добрую треть воздушных караванов. В огромной раскинувшейся Империи перевозка пассажиров и ценных грузов на летающих кораблях приносила баснословные барыши, и адепты огня ревностно стерегли свои воздушные тракты.

Один из таких стюардов, к которому я подошел с вопросом о трапезе, сдержанно и вежливо поклонился, но в глазах его мелькнула усмешка:

— Почтенный проспал и полуденную похлебку, и вечерний рис. Камбуз заперт до первых лучей солнца. Таков устав ночного полета.

Я лишь мысленно вздохнул. Придется позже погрызть сухарей в каюте. Но уходить с палубы не хотелось. Ветер свистел в снастях, полотно огромных парусов туго гудело над головой, натянутое невидимыми потоками, и в этом полете чувствовалась первобытная, пьянящая мощь.

— Зябко нынче на небесах, а, молодой человек? — раздался сбоку дребезжащий, но добродушный голос.

Я обернулся. У фальшборта стоял невысокий сухопарый старик с редкой седой бородкой клинышком. Одет он был в добротное зеленое ханьфу, на рукавах которого тонким серебром были вышиты круглые листья рикаты — целебной травы, известной каждому лекарю. Старик зябко прятал руки в широкие рукава и явно маялся от дорожной скуки.

— Воздух чистый, — ответил я, опершись о гладкое лакированное дерево перил. — На земле такой свежести не сыскать.

— И то правда, — охотно подхватил он, придвигаясь ближе. — В Кирине за тридцать лет службы в лечебнице я этой гарью да людскими миазмами на всю оставшуюся жизнь надышался. Хватит. Дочка пятый год из Кирстума пишет, зовет к себе на побережье. Мол, бросай пилюли толочь, внуков нянчи, морским ветром дыши. А я что? Скопил медных и серебряных на безбедную старость, присмотрел на взморье маленькую усадьбу с садом… Вот, плыву на покой. А ты куда путь держишь, парень? Молодой, крепкий, а в глазах сталь, как у наемников с большой дороги.

— В Рир, — коротко обронил я, решив не вдаваться в подробности.

Старик округлил глаза, брови его взметнулись на лоб, а затем он понимающе и лукаво закивал головой:

— А-а! Ликросы! Ну конечно, кто ж еще в здравом уме добровольно в ту щель сунется, кроме охотников за наживой! Яйца ликросов в столице нынче стабильно в цене прибавляют. Алхимики за скорлупу с зародышем готовы душу продать — сильнейший катализатор для пилюль прорыва янской сути!

Я сдержанно кивнул, сделав вид, будто все это мне давно известно, хотя про каких-то ликросов слышал впервые в жизни. Но старика уже понесло — изголодавшийся по собеседнику лекарь с радостью вываливал на меня все, что знал о месте моего назначения.

— Только ведь гиблое это дело, сынок, — покачал он головой, понизив голос. — Рир — это ж не город, а плевок на краю карты. Древний, конечно, когда-то при первых императорах там крепость стояла великая, караваны шли. А нынче? Дыра дырой, медвежий угол. Со всей Империи туда стекается отребье со сломанными судьбами. Карточные должники, беглые каторжники, младшие сыновья без гроша за душой, фанатики мести, — на этой фразе по моему лицу промелькнула легкая тень, но старику все было не по чем, — Да те, кто наслушался баек о легком золоте. Жизненный прибой выбрасывает этот мусор в Рир, и город перемалывает их кости без остатка.

— Неужели из-за ящериц? — не удержался я.

— Из-за них, проклятых! — старик сплюнул через борт. — Ликрос — тварь злобная, вертлявая, размером с доброго волкодава, дальний выродок драконьего племени. Летает неуклюже, на перепончатых крыльях, но огонь из пасти мечет исправно. Если знать повадки, иметь хорошую броню да хладнокровие — взять гнездо можно. Да только гнездятся они в Шипастых горах. Скалы там невысокие, без снегов, зато ущелья такие, что ногу сломать в два счета, а хищных тварей кишит немерено. Десять дурней уходят в горы — трое возвращаются с яйцом и полными кошелями, пятеро остаются там на корм падальщикам, а двое приползают калеками.

Лекарь помрачнел, оглянулся на темнеющую палубу и тихо добавил:

— А калеки в Рире, говорят, надолго не задерживаются. Месяц-другой покантуются по кабакам — и пропадают бесследно. Поговаривают шепотом, будто в предгорьях орудует темная секта, собирает увечных на кровавые опыты. Городские власти и стража глаза закрывают: пока приток искателей удачи идет, кабаки ломятся от серебра, а налоги капают в казну — всех все устраивает. Золотая лихорадка, чтоб ее демоны побрали. Так что ты, парень, ухо востро держи. В Рире человеческая жизнь дешевле плошки гнилого тофу.

Старик поежился от усилившегося ветра, запахнул ханьфу и церемонно поклонился:

— Пойду я в тепло, кости старые ноют. Бывай здоров, юноша. Береги голову.

Он заковылял к люку жилого отсека.

Я остался у перил один. Слова лекаря легли на душу тяжелым, тревожным осадком. Глухой угол, наводненный отчаянными головорезами, опасные горы и тень темной секты… Что ж, лучшего места для тайных Чертогов Черного Лотоса древние мастера и придумать не могли.

Пассажиры постепенно разошлись по каютам. Палуба опустела, лишь на корме и у носового шпиля тускло светились фонари дозорных. Я медленно побрел вдоль правого борта, поднялся по узким ступенькам на верхнюю надстройку над рулевой рубкой. Здесь ветер гудел сильнее, пахло высотой и холодом.

Вдруг из-под ворота ханьфу стрелой метнулась Снежинка.

Она выскочила мне на плечо, шерсть на загривке встала дыбом, а из маленькой пасти вырвался пронзительный свист.

Тело среагировало быстрее мысли — память сотен тренировок Юй и вбитые инстинкты северного воина сработали сами. Я резко присел, уходя в сторону и закручивая корпус.

В тот же миг тяжелая тень с глухим рычанием пронеслась в полувершке от моей головы. Тот, кто бесшумно подкрался сзади, чтобы одним ударом сбросить меня в бездну, сам потерял равновесие на обледеневших перилах и по инерции перевалился через фальшборт.

Раздался дикий, захлебывающийся крик, который тут же заглох и растворился в свистящей ветром темноте за кормой — падение с высоты в сотни саженей не оставляло шансов. Лица нападавшего я не разглядел: голова его была замотана темной тканью.

Но времени на размышления не было.

Из тени за рулевой рубкой с глухим рыком метнулся второй. В руках у него блеснули короткие изогнутые клинки, а лицо скрывала такая же глухая черная маска.

— Сдохни! — прошипел он, нанося сдвоенный колющий удар.

Ци в моих меридианах взревела, откликаясь на угрозу. «Шаг Тени» сместил меня на полшага вправо, лезвия вспороли лишь воздух, оставив за собой свистящий след. Перехватив его запястье, я напитал пальцы плотной Ци Каменного Кулака. Кости хрустнули под моим захватом. Нападавший взвыл, выронив клинок, но тут же попытался ударить меня ногой с разворота.

Я не стал церемониться. Короткий импульс темной Ци впечатался ему прямо в грудь, сминая ребра. Врага отбросило назад, он налетел на низкое ограждение надстройки, перекувырнулся через поручень и с коротким хриплым воплем сорвался в черную пустоту ночи вслед за своим сообщником.

Тишина. Только свист ветра да гул парусов.

Вдруг из-за дальнего угла рулевой рубки — там, куда не падал свет фонарей, — донеслись странные звуки: глухой удар, шорох шелка, короткий сдавленный хрип и звук падения чего-то тяжелого.

Я замер, припав к настилу. Мышцы звенели от напряжения, готовые к новому броску. Выждав пару вздохов, я бесшумно скользнул вдоль деревянной стены надстройки и осторожно заглянул за угол.

Там никого не было.

Только влажные темные доски палубы блестели в лунном свете, да ветер кружил сорванный с чьей-то одежды клочок черной ткани. Ни тел, ни следов борьбы.

Я посмотрел на плечо. Снежинка уже успокоилась: она деловито вылизывала переднюю лапку, а затем подняла на меня блестящие глазки-бусинки, гордо выпятила грудь и тихонько пискнула, явно требуя законной похвалы.

— Ай да умница, — тихо прошептал я, осторожно почесав ее за маленьким круглым ушком. — Спасла ты меня. Если бы не твой свист, меня только что отскребать внизу можно было.

Ласка довольно зажмурилась и юркнула обратно в тепло под воротник.

Я огляделся по сторонам. Вокруг стояла абсолютная, сонная тишина ночного корабля. По палубе никто не бежал, дозорные на корме не шевелились.

Что теперь делать? Бежать вниз, стучать в двери кают секты «Путник у Костра», поднимать на ноги старшего мастера?

И что я им скажу?

«На меня напали двое в масках»? А где они? Улетели за борт, их разорвало о камни в пяти верстах позади. Свидетелей нет. Доказательств нет. Зато есть иноземец в сером ханьфу клана Громов, который заявляет, что только что выбросил за борт двоих пассажиров на судне под охраной грозной секты. Чем это закончится? В лучшем случае меня свяжут печатями и в Ликруме передадут городской страже до выяснения обстоятельств. А там — ямэнь, застенки, допросы, и плакали мои Чертоги.

Я покачал головой, стряхнул с рукава пыль и молча зашагал к трапу.

Каюта встретила меня тихим уютом и мерным покачиванием плетеного гамака. Я запер засов изнутри, положил котомку под голову и лег, глядя на мерцающие стекляшки алхимического светильника.

Кто-то вел охоту. И этот кто-то знал, на каком корабле я лечу.

С этой мыслью, сжав ладонью массивный подсвечник, который до этого стоял на столе, я провалился в чуткий, настороженный сон.

Утро разорвало облака алыми стрелами восходящего солнца, и летающий корабль секты «Путник у Костра» плавно пошел на снижение.

Впереди, на бескрайней равнине, зажатой между двумя широкими реками, вырастал Ликрум.

Столица Империи казалась рукотворным хребтом из алого, белого и золотого камня. Даже с небесной высоты город не умещался в один взгляд: он тянулся от горизонта до горизонта, ощетинившись тысячами загнутых к небу крыш из глазурованной черепицы. Везде, куда ни глянь, угадывался образ дракона. Изгибы мостов повторяли чешуйчатые хвосты, дозорные вышки напоминали вздыбленные гребни чудовищ, водостоки на ярусах пагод скалились клыкастыми пастями, а резные барельефы из белого и зеленого нефрита оплетали стены дворцов и присутственных мест.

Ликрумом правил Чжаолун — последний дракон из венценосной династии Пылающих Крыльев.

В народе шептались, что в молодости, века три назад, владыка был могуч, яростен и неукротим: он лично водил летучие армады в походы, железной рукой усмирял мятежные секты и расширил границы Поднебесной до полуденных морей. Но последнюю сотню лет государь словно угас. Он затворился в чертогах, перестал показываться народу и все меньше вникал в управление державой. Говорили, что пять десятков лет назад он взял в жены юную принцессу из крошечного пиратского царства, присоединенного к Империи на юге. У практиков высокой ступени время текло иначе: императрица и по сей день оставалась ослепительно прекрасной, цветущей девой, чей взгляд кружил головы министрам. А сам Чжаолун, хоть и выглядел юношей, но одряхлел духом, устал от вечности и власти.

Я не разбирался в дворцовых интригах, но даже чужаку с севера бросалось в глаза: огромное государство плыло вперед без руля и ветрил. Или как сорвавшаяся под гору телега, вроде и скачет по дороге, но только благодаря проторенной колее.

Внешне Империя все так же сияла золотом, шелком и нефритом, звенела колоколами пышных ритуалов, но внутри подтачивалась гнилью. Власть на местах захватили алчные чиновники ямэнь, секты без страха чинили произвол, ставя опыты над людьми, а древние воинские роды вроде Громов недруги безнаказанно изводили под корень. Время великого заката.

Корабль скользнул по причальным салазкам Южного вокзала — еще более громадного, чем в Кирине, с десятью ярусами посадочных платформ.

Я сошел на каменный помост в густой поток людской суеты. До рейса на Шиум, откуда начиналась пешая тропа в Рир, оставалось больше половины дня: нужно было перейти через город к Северным воздушным воротам.

Купив в кассе нужный латунный жетон, я решил не сидеть в душном зале ожидания. Когда еще северному бродяге доведется увидеть сердце Империи?

Я вышел на широкие столичные проспекты, вымощенные серым базальтом, и направился в сторону, где над городом вздымался силуэт императорского дворца.

Ликрум ошеломлял размахом. Слева от центрального тракта раскинулся Императорский парк. Я увидел лишь краешек его внешней ограды, но за ней угадывался целый мир: вековые сосны в три обхвата, искусственные холмы, бамбуковые рощи и туманные лощины. Прохожие толковали, будто в глубине парка жили целые обособленные племена лесных духов и диковинных полуразумных зверей, не знавших городской суеты.

Чуть дальше дорога вывела меня к краю Квартала Фонтанов. Это была гигантская площадь, вымощенная белым мрамором, над которой стоял непрерывный влажный гул. Сотни каменных драконов, фениксов и черепах извергали в воздух струи воды — от тонких серебристых нитей до ревущих водяных столпов в десять человеческих саженей. Водяная пыль висела в воздухе радужным маревом, пахло озерной лилией, речной свежестью и мокрым камнем. В глубоких мраморных бассейнах меж струй мелькали чешуйчатые хвосты и блестящие спины — говорили, там обитали водные духи и прирученные яо-рыбы, услаждавшие взоры знати.

Я шагал, глазея по сторонам.

На одной из улиц, где каменные громады домов расступались, открывая кривой, темный переулок, раздался отчаянный девичий вскрик:

— Помогите! Умоляю, спасите!

Голос прозвучал так отчетливо и близко, прямо в моем ухе, что я невольно вздрогнул. И завертел головой, выискивая источник звука.

У входа в переулок стояла растрепанная девушка в разорванной на плече кофте. На ее миловидном личике читался неподдельный смертный ужас, пальцы судорожно комкали ткань платья.

— Что случилось? — я бросился к растрепанной девушке.

Девушка в это время обернулась себе за спину и полностью утратила ко мне интерес. На лице ее теперь не было страха, а только растерянность, переходящая в оторопь.

— Эй, — я опять привлек ее внимание, уже помахав рукой.

— А? — девушка посмотрела на меня диким взглядом, затем на деревянных ногах прошла по улице, влилась в поток прохожих, а чуть позже и вовсе припустила бегом.

— Хм, — я почесал в затылке, заглянул в кривой переулок.

Там было абсолютно пусто. Только на неровных булыжниках мне показалось какое-то темное, быстро впитывающееся пятно, отдающее свежей медью…

Я пожал плечами и отправился дальше на поиски дворца императора.

Миновав Квартал Фонтанов, я вышел на шумную базарную площадь, пестревшую шелковыми шатрами. Навстречу мне, звеня многочисленными медными амулетами и костяными бусами, бодро шагнула сухопарая гадалка с бельмом на левом глазу. На ее губах играла слащавая, приторная улыбка:

— О, славный воин с далеких гор! Звезды говорят мне о твоей великой судьбе, позолоти ручку, и я открою тайну…

Я шагнул было к ней, но старуха внезапно осеклась на полуслове. Ее единственный здоровый глаз распахнулся от неописуемого ужаса, бельмо помутнело, а челюсть мелко затряслась. Она судорожно мазнула взглядом куда-то мне за плечо, побелела, сгребла в охапку свои костяные таблички и засаленную скатерть и, путаясь в подоле, юркнула за угол лавки.

— Эй, почтенная, а как же судьба? — окликнул я ее в спину.

Гадалка лишь взвизгнула, прибавила ходу и с прытью молодой лани растворилась в толпе зевак.

«Странные здесь люди, в столице, — подумал я, покачав головой. — То ли нервные от тесноты, то ли чужаков боятся».

Наконец широкий базальтовый подъем вывел меня к вершине холма, откуда открывался вид на Дворцовый комплекс.

Я замер, пораженный открывшимся величием.

Вокруг дворца не было привычных крепостных стен — ни камня, ни рвов, ни частокола. Вместо них простиралась огромная, пустая площадь из полированного до зеркального блеска белого агата шириной в добрых три сотни саженей. За ней, на исполинской террасе, возвышался Дворец Девяти Драконов: золотые крыши вспыхивали на солнце с такой силой, что резало глаза, алые лакированные колонны казались застывшими стволами исполинских огненных деревьев, а в небе над центральным куполом висела тонкая дымка из чистейшей золотой Ци.

Дворец стоял прямо на сердцевине великого драконьего источника энергии Поднебесной. Мощь его ощущалась даже здесь — даньтянь в животе сладко гудел, жадно улавливая отголоски благородной силы.

Стен не было потому, что они были не нужны. По периметру белой площади вздымался древний защитный барьер: абсолютно прозрачный, без единого изъяна, но воздух у его границы гудел и плавился. Любой, кто осмелился бы шагнуть на агат без высочайшего соизволения, обратился бы в пепел за долю вдоха. Первые императоры династии не желали запирать себя в клетку; они любили смотреть на свой народ и часто выходили в город под личиной бродячих воинов, чтобы вершить справедливый суд. Чжаолуну до народа давно не было дела, но прозрачная преграда осталась, напоминая о временах былого могущества.

Я долго стоял на краю площади, вглядываясь в золотые чертоги, слушая ровный, величественный гул драконьего источника.

Пора было возвращаться.

Я развернулся и не спеша зашагал обратно к Северному вокзалу, навстречу своему кораблю до Шиума.

А по торговым улочкам, чайным домам и кабакам Ликрума уже поползла с ветром невероятная весть. Шептались шепотом у очагов, передавали из уст в уста: сам Император, владыка Чжаолун, скинул бремя векового сна, надел скромное серое платье северного странника и лично вышел в город, тайно и безжалостно карая обнаглевших разбойников и лиходеев на глазах у изумленного народа.