Бетховен. Черный человек
Глава 1
С чем можно сравнить глухоту Бетховена? Разве что со слепотой Гомера.
О’Санчес
Домашнее воспитание
Музыка — источник радости мудрых людей.
Сюнь-Цзы
— Не трогай его, Иоганн[1]! Ребенок ни в чем не виноват! — успела выкрикнуть мама[2], прежде чем отец захлопнул перед ее носом дверь. Влетев в гостиную, где обычно проходили уроки, Людвиг умудрился не только устоять на ногах, а даже принял горделивую позу, скрестив руки на груди и глядя исподлобья. Он отлично понимал, что скоро сломается, но был готов держаться до последнего.
— Упрямый скот! Ты опозорил свою семью! — первая же затрещина выбила долго скрываемые слезы. Еще удар. Щека горела, голова превратилась в звенящий колокол. С макушки сорвался и полетел в угол напудренный паричок, а сам мальчик упал на диван, прикрывая лицо от сыпавшихся на него ударов.
— Оставь ребенка, ирод! Не надо, он ничего не сделал! — заходилась на лестнице мать.
— Он ничего не сделал! Вот именно! Сколько лет учебы, сколько сил, денег, и ни малейшей благодарности! Ты никогда не станешь Моцартом[3]! — Отец сорвал с сына взятый в долг у соседей парадный камзол, и принялся стегать Людвига ремнем прямо по батистовой сорочке, раздирая тонкую ткань.
Людвиг не кричал, он давно уже привык к побоям и научился сдерживаться. Молча мальчик кусал диванную подушку, ожидая, когда же папа наконец выдохнется. Вернувшись из кабака, отец мог глубокой ночью вытащить своего старшего сына из постели и заставить его полусонного в одной рубашке играть гаммы, расхаживая тут же по комнате и не забывая отвешивать подзатыльники. Когда Людвиг чуть-чуть подрос, отец начал приглашать домой музыкантов из капеллы, случайных выпивох или даже уличных шлюх, требуя, чтобы сын услаждал их слух музыкой Гайдна[4], Моцарта, Вивальди[5], Телемана[6] или Сальери[7].
Хотя, бывали и дни, когда он просто набрасывался на спящего сына и, вытащив того из постели, лупил, припоминая прошлые грешки или срывая зло.
Но сегодня — особый случай, сегодня тенор придворной капеллы Иоганн ван Бетховен мстил не оправдавшему возложенных на него надежд, сыну, и это могло затянуться. Бил за дело, порол с душой, мог и вовсе забить к чертям собачьим. Людвиг понимает это. Шутка ли сказать — шесть лет муштры, первый концерт, взятый в долг бархатный камзол с ажурным кружевом и вышивкой, приглашенные зрители, и что в результате?
Да, ты не Моцарт, юный Бетховен! Смирись, утри кровь и, когда сможешь снова сидеть на многострадальной заднице, не забудь поблагодарить за науку и попросить прощения у добрейшего папеньки, который все эти годы пекся о тебе, как не будет печься ни об одном из своих сыновей.
Как-то раз великого скульптора Микеланджело[8] спросили о том, каким образом ему удается создавать свои восхитительные скульптуры, и он ответил: «Я беру камень, а затем просто отсекаю все лишнее». Подобно Микеланджело, Иоганн Бетховен высекал из своего сына тупость, лень, желание резвиться ловкими пальцами по клавишам, вместо того чтобы играть по нотам. Ваял из него Моцарта, дабы сделаться при нем — отцом гения.
О, он знал, что делает, ибо имел счастье присутствовать на академии[9] маленького Моцарта и видел, как из зала на сцену летели туго набитые кошельки и драгоценные перстни. А маленький мальчик в шелковых чулках, красном камзольчике и напудренном паричке весело играл сложные мелодии, от которых кружилась голова. Поговаривали, что на самом деле Моцарт не ребенок, а карлик, но допущенный вместе с отцом за кулисы и наблюдающий крошечного гения вблизи, Иоганн ясно видел, что это именно мальчик. Золотой мальчик, принесший своему расфуфыренному отцу целое состояние!
К слову, в афише Моцарта, его выскочка отец[10] облыжно именовал себя капельмейстером, хотя на самом деле достиг всего лишь должности заместителя. Неслыханная дерзость, но благодаря чудо-ребенку пройдохе это сходило с рук.
Впрочем, пройдохой Леопольда Моцарта злобно именовал лишь неудачник Иоганн. Всю жизнь господин Моцарт слыл одним из лучших музыкальных педагогов, и даже написал книгу «Опыт основательной скрипичной школы», а вот до должности капельмейстера придворной капеллы князя-архиепископа Зальцбургского, так и не дорос. Зато воспитал чудо-ребенка, а имея сына гения, можно уже вообще больше ни о чем не беспокоиться, а лишь собирать кошельки, падающие подле сафьяновых туфелек его ненаглядного вундеркинда.
Да, Леопольд Моцарт только мечтал сделаться капельмейстером, а дед Людвига и отец Иоганна им был! Шутка ли сказать, в каких-нибудь двадцать лет первый в роду ван Бетховенов певец и музыкант Людвиг достиг подобных высот. Небывалый взлет!
Людвиг ван Бетховен — дедушка нашего героя, когда-то действительно был лучшим певцом церковного хора в Льеже, а так же частенько заменял органиста. Однажды после службы его представили курфюрсту Кельна, посещавшему Льеж по своим делам, и после недолгого разговора тот пригласил одаренного юношу на службу в качестве певца придворной капеллы, он слышал его пение и был очарован приятным, совершенно бархатным басом, которого так не хватало кельнской капелле. Так Людвиг ван Бетховен сначала вступил в должность певца, а затем, постоянно учась и совершенствуя свой талант, сделался и самым молодым капельмейстером своего времени.
Потерпевший фиаско на своей первой академии, двенадцатилетний Людвиг ван Бетховен был внуком покойного капельмейстера[11]! Его и назвали в честь деда, собственно на деда он и был похож, такой же крепкий и плечистый. «Весь в деда!», — наперебой говорили друзья-музыканты, которым Иоганн показывал своего наследника, заранее поднимая тосты за его великое будущее, еще бы, у ребенка идеальный слух. Хорошие учителя, прилежание, и из мальчишки определенно выйдет толк. Все друзья Иоганна были в этом убеждены, весело провозглашая тосты за чудо-ребенка и именуя маленького Бетховена новым Моцартом.
— Нет, ты не Моцарт! — Отец бросил ремень, и, швырнув в стену табуретом, вышел из комнаты. Людвиг услышал, как заскрипели старые ступени на лестнице, хлопнула входная дверь. Избив сына, Иоганн Бетховен отправился проторенной дорожкой заливать горе в ближайший кабак, мальчик поднялся, тяжело ступая, проследовал мимо испуганно таращившейся на него матери и, добравшись до кухни, сунул голову в ведро с колодезной водой. Вопреки обыкновению, на этот раз холод всего лишь притупил боль, так что, не вытираясь и не пытаясь переодеться, как был в изодранной концертной сорочке, розовых чулках и коротких панталонах, подросток выбрался из дома и, шатаясь, побрел в сторону Рейна, дабы нырнуть в его благословенные волны, которые примут его таким, каким он к ним придет, с викторией или позором. Холодные волны обнимут горящую от побоев спину, заставив юного музыканта хотя бы на некоторое время позабыть о боли. Он бросится в волны и будет плыть против течения, пока силы не оставят его. Потому что плыть по течению может и дохлая рыба, но если ты жив, ты всегда найдешь для себя течение, которому можно противостоять, с которым можно побороться и победить.
Уставший, с бешено бьющимся сердцем, он лежал какое-то время в ледяной воде, глядя на крупные звезды. Звезды — великие музыканты, живые и вознесшиеся. Добрые звезды, когда-нибудь они, без сомнения, примут его в свою блистательную семью, где на черном бархате неба, он будет музицировать, испытывая ни с чем не сравнимую радость. А еще звезды — прекрасные женщины — княгини, герцогини… сколько их упадет в его постель, и будет ли среди них та — единственная? И если она звезда, то как отличить ее от прочих звезд?
Вариации на тему
Музыка должна высекать огонь из людских сердец.
Людвиг ван Бетховен
Как-то раз, отыграв концерт в одном из известнейших салонов Вены, двадцатипятилетний Бетховен завернул с друзьями в кабак. В тот день произошло неприятное происшествие, отработав положенное и уже собравшись уходить, Бетховен был разочарован тем, что гонорар ему принес лакей, в то время как устроившая прием герцогиня не соизволила даже попрощаться. Это было тем неприятнее, что приглашать модного музыканта чертовка являлась сама в карете с гербом и ливрейными лакеями на запятках. Собственными ножками в расшитых золотом туфельках не погнушалась подняться по воняющей кошками лестнице, огляделась в бедной квартирке, чуть не довела до обморока квартирную хозяйку, оставила адрес и аванс. После чего, обольстительно улыбаясь, протянула тонкую ручку в кружевной перчатке, которую он тут же, сгорая от смущения и внезапно охватившего его острого желания, излишне торопливо прижал к губам.
Взгляды были такие туманные, а намеки завлекательные, молодой человек вообразил себе невесть что, и играл на вечере с особым вдохновением, рассчитывая на продолжение отношений. Могла бы хотя бы оставить его выпить по чашечке кофе где-нибудь в зимнем саду под красивой пальмой, рядом с крошечным фонтанчиком в виде ангела с розой.
Полумрак, лишь слабо посверкивают бриллианты на лилейной шее, да светятся в темноте глаза. Точно перед ним не женщина, а королева кошек. И вдруг, какая проза, лакей приносит деньги в конверте, а прекрасная госпожа, должно быть, уже позабыла, о несчастном музыканте. Что он ей — комедиант да и только! Стоит ли считаться с бедным музыкантом?
Вино нисколько не улучшило настроение, оскорбление оказалось слишком тяжелым. Опрокинув несколько кружек с друзьями, Бетховен постарался поскорее откланяться, после чего вернулся к себе.
Какого же было его воодушевление, когда буквально с порога он ощутил волнующий запах духов… ее духов. В спальне, где наглый слуга не убирался, должно быть, уже месяца два и рядом с нотами валялись нестиранные сорочки, обломки трости и немытые чашки, на кровати возлежала она. И не просто лежала, ее прекрасное обнаженное тело, казалось, источало свет, а глаза светились молчаливым призывом. Звезда снизошла до коморки бедного музыканта, герцогиня протянула руку и, когда он приблизился, обняла Людвига за шею, привлекая к себе.
После ночи любви, все одно что после долгого музицирования, хотелось одного, как когда-то в детстве, броситься в холодные воды Рейна. Уснув, Людвиг не видел, как уходила герцогиня, или, возможно, она только привиделась ему, растаяв, точно облачко или ночной морок. И только простыни еще с неделю благоухали ее духами.
Холодная вода приводила в порядок мысли, Людвиг потребовал таз для умывания и, встав в него, вылил на себя воду из ведра. Единственное, что слуга делал беспрекословно, каждое утро приносил на кухню свежей колодезной воды. Сетуя себе под нос о господских прихотях, из-за которых трудяга Ганс вынужден подниматься в шесть утра, плут растер тело своего хозяина полотенцем, после чего с кряхтением и жалобами принялся вытирать лужу на полу.
Обливание подействовало на Людвига отрезвляюще, завернувшись в полотенце, он проследовал в спальню, где снова юркнул под одеяло, стуча зубами. Работать пока не тянуло, искать ускользнувшую женщину — поздно. Зато сам он мыслями вдруг вернулся в тот день, когда его первый концерт не сделал его признанным виртуозом, и избивший его отец восклицал в равнодушное, пустое небо: «нет, ты не Моцарт!»
«Да, я не Моцарт и не собираюсь занимать его место в музыке, — подумав, произнес вслух он, глядя на дождь за окном, — потому что у меня есть свое место, и оно намного выше».
А в ту ночь, когда благословенные воды Рейна уврачевали его раны и пришло успокоение, Бетховен вернулся домой в насквозь промокшей одежде, тихо поднялся на второй этаж по старому, благородно подставившему деревянное плечо платану, с отвращением стянул с себя мокрое и завернулся в ватное одеяло. Был ли он зол на отца? Периодически Людвиг не мечтал ни о чем ином, как когда-нибудь разделается с пьяницей и скандалистом. Как? Перережет ли горло, когда Иоганн будет спать, распространяя вокруг себя запах перегара? Добавит ли в кружку крысиный яд? А впрочем, вполне достаточно один раз пройти мимо уснувшего в сугробе родителя. Околеет как собака — туда и дорога. А сразу не околеет, так простудится, и затем непременно преставится не от вина, так от болезни.
Мечты согревали сердце, наполняя его пьянящей радостью.
Впрочем, Людвиг пока ни разу не поднимал руки на отца, не сопротивлялся, когда тот драл его ремнем. Но когда-нибудь, когда Людвиг малость окрепнет, когда кончится терпение, или когда он, подобно отцу, пристрастится к напиткам… вот тогда, заступаясь за мать или младших братьев…
Людвиг вспомнил пропитую, искаженную злобой физиономию отца, и ему резко расхотелось приучаться к вину.
Как-то раз фрау Фишер, хозяйка дома, который они снимали, прибежала на их половину дома, причитая и размахивая длинными, похожими на ветки дерева руками с тощими узловатыми пальцами.
[1] Иоганн ван Бетховен (1740—1792), отец Людвига ван Бетховена был певцом, тенором в придворной капелле.
[2] Мария-Магдалена, до замужества Кеверих (1748—1787), была дочерью придворного шеф-повара в Кобленце.
[3] Вольфганг Амадей Моцарт (27 января1756, Зальцбург — 5 декабря1791, Вена), крещён как Иоганн Хризостом Вольфганг Теофил Моцарт — величайший австрийскийкомпозитор и исполнитель-виртуоз, начавший сочинять четырёхлетнем возрасте. Он является одним из самых популярных классических композиторов, оказавшим глубокое влияние на дальнейшую западную музыкальную культуру. По свидетельству современников, обладал феноменальным музыкальным слухом, памятью и способностью к импровизации. Уникальность Моцарта состоит в том, что он работал во всех музыкальных формах своего времени и сочинил более 600 произведений, многие из которых признаны вершиной симфонической, концертной, камерной, оперной и хоровой музыки.
[4] Франц Йозеф Гайдн (31 марта1732 — 31 мая1809) — австрийский композитор, представитель венской классической школы, один из основоположников таких музыкальных жанров, как симфония и струнный квартет. Создатель мелодии, впоследствии лёгшей в основу гимнов Германии и Австро-Венгрии. Сын каретного мастера.
[5] Антонио Лючио Вивальди (4 марта1678, Венеция — 28 июля1741, Вена) — итальянскийкомпозитор, скрипач, педагог, дирижёр, католический священник. Вивальди считается одним из крупнейших представителей итальянского скрипичного искусства XVIII века, при жизни получил широкое признание во всей Европе. Мастер ансамблево-оркестрового концерта — кончерто гроссо, автор девяноста опер. Вивальди в основном известен благодаря своим инструментальным концертам, в особенности для скрипки. Его наиболее известной работой является серия из четырёх скрипичных концертов «Времена года».
[6] Георг Филипп Телеман (14 марта1681, Магдебург — 25 июня1767, Гамбург) — немецкий композитор эпохи барокко, органист, капельмейстер. Использовал анаграмматический псевдоним Меланте.
[7] Антонио Сальери (18 августа 1750, Леньяго, Венецианская республика — 7 мая 1825, Вена) — итальянский и австрийский композитор, дирижёр и педагог. С 16 лет жил и работал в Вене.
[8] Микеланджело Буонарроти (иначе — Микеланьоло ди Лодовико ди Лионардо ди Буонаррото Симони) (6.3.1475, Капрезе, ныне Капрезе-Микеланджело, Тоскана, — 18.2.1564, Рим), итальянский скульптор, живописец, архитектор и поэт.
[9] Академия — в то время так назывались концерты.
[10] Леопольд Моцарт (14 ноября1719, Аугсбург — 28 мая1787, Зальцбург) — австрийский скрипач, композитор. Отец и учитель В. А. Моцарта, оказал значительное влияние на его творческое формирование.
[11] Людвиг ван Бетховен — дед композитора (1712—1773), служил в той же капелле, что и Иоганн, сначала певцом, басом, затем капельмейстером. Он был родом из Мехелена в Южных Нидерландах, отсюда и приставка «ван» перед фамилией.
Глава 2
\\продолжение \\
— Людвиг, Карл[1], Иоганн[2], бегите скорее к кабаку, там, ой, с вашим отцом… такое случилось! Такое! Люди добрые! Да быстрее вы увальни нерасторопные! — Было непонятно, сочувствует она или злорадствует.
Разумеется, ребята тут же сорвались с места и побежали в указанном направлении. Отец валялся в сточной канаве — большой, грязный навозный жук, который шлепнулся на спинку и теперь сучит ножками, не в силах перевернуться.
Умирая от стыда, на глазах у высыпавших поглазеть на уморительное зрелище соседей, братья полезли в канаву и вытащили оттуда изрядно уже изгваздавшегося главу семейства. Народ высыпал из своих домов, хозяйки распахнули окна, наслаждаясь бесплатным представлением, как трое грязных пацанов тащат своего в лоскуты пьяного и орущего песни непутевого родителя. Балаган, да и только.
Свернув на узенькую улочку, что вела к их дому, и где меньше зевак, они были вынуждены пройти мимо жирной шлюхи, которую ее хозяева из вредности ставили на неприбыльную улицу. Говорили, что время от времени толстуха ублажала Иоганна Бетховена, за что он отдавал ей остатки своего жалования. Теперь при виде бетховенской семейки, грязная девка поспешила посторониться, дабы не запачкаться. Это было уже слишком. Взбешенный Людвиг сбежал из дома, едва только доставил туда распевающего песни родителя. Сначала на реку, несмотря на осень, он бросился в воду и плыл, борясь с течением и смывая с себя грязь и ненавистный отцовский запах, а потом в поля и гулять, гулять, гулять… Он ходил, рыча и воя от бессилия и ярости, он падал на землю, зарываясь лицом в пожухлую траву, мутузя эту самую землю кулаками, крича непристойности, а потом вдруг запел.
Его песня была без слов, он пел и рычал, вопил, скулил и потом снова пел. Постепенно его песня очистилась от рычания и проклятий, сделавшись чистой, как воды в Рейне. Впервые Бетховен был совершенно счастлив. И ничто, даже острое отвращение к отцу, не могло повлиять на это его счастье.
С тех пор он пел, сочиняя собственную музыку, сначала просто пел, изображая голосом различные инструменты, а затем дома садился за инструмент, повторяя по памяти мелодию.
— Людвиг ван Бетховен! Немедленно прекрати бить по клавишам и играй по нотам — стучал из-за стенки отец, но охваченный творческим порывом мальчик не мог и не желал останавливаться, музицируя он неизменно ощущал счастье, стало быть, он мог быть счастлив когда хотел. Счастлив едва дотронувшись до клавиш старенького пианино.
— Не обижайся, парень, твой отец из такой породы людей, которым если что-то взбредет на ум, ни за что оттуда не выйдет, — пытался ободрить Людвига Тобиас Пфайфер[3], явившийся на очередной урок с сыном приятеля и застав обоих в сквернейшем расположении духа. — Я расскажу тебе, какие бывают пианисты.
Голос дяди Тобиаса мягкий, не говорит — колыбельную поет, но Людвиг в чужую доброту давно не верит, точнее, решил, что больше уже никогда не поверит. И вот теперь старается выполнить обещание. Трудно, а что поделаешь, такая жизнь. Вот давеча, отец погнался за ним, чтобы отделать палкой, да сам с лестницы и навернулся. Судя по звуку, все ступеньки пересчитал. А когда растянулся во весь рост внизу, сбив пару тазов и разгрохав кувшин с водой, вдруг таким нежным голосом с ним заговорил, не слова — медовая сласть. Мол, подойди, сыночек, видишь, папка твой покалечился, того и гляди дух испустит. Поверил Людвиг, как не поверить, и вместо того, чтобы сбежать, ребенку понятно, папаша пьяный, проспится, глядишь завтра обо всем и забудет, да еще и станет удивляться, где он столько синяков да шишек успел наловить. Подошел, руку протянул, вот тут-то коварный батя его и поймал. Вперед наука, в следующий раз, пусть хоть на нож напорется проклятый, пусть тогда орет, точно недорезанный боров, он, Людвиг, просто сядет за инструмент и будет играть, да по нотам, по нотам, как велено. Ни за что не закончит урока, пока либо ноты не закончатся, либо батя не околеет.
Открыв дверь перед новым гостем, мама лишь бросила испуганный взгляд в сторону расположившегося за столом мужа, пропуская в гостиную Франца Риса[4] -учителя Людвига по скрипке. Правда, сегодня не его время, но да не выгонишь же, гость.
Людвиг любит Риса, он не такой гад, как его папаша, дядя Франц человек. Людвиг принуждает себя слушать, что говорит Тобиас, при этом его пальцы летают по клавишам. Вот ведь как бывает, только что целая сцена перед глазами пробежала, а руки знай выполняют заданный урок. Надо будет на будущее запомнить. Он делает над собой усилие и улыбается Франсу.
— Ну вот, так уже лучше. Эх, был бы ты, брат, менее талантлив, забрал бы я тебя у твоего отца, — шепчет прямо в ухо добряк Рис, — был бы ты мне заместо сына. Ох и дивно бы мы зажили! Я тебе говорю. Да только не отдаст тебя Иоганн, не получится.
Людвиг и сам понимает, что не судьба ему жить у дяди Риса. Покуда папка его во вторые Моцарты прочит, ни за что не отступится, хоть что тут делай. Вот если бы учитель мог выкупить Людвига, но откуда у бедного музыканта такие деньжищи.
— Моцарт, когда был маленьким…
Людвиг вздрагивает, на мгновение перестав играть, вдруг подумалось, что учитель Тобиас читает его мысли.
— Что с тобой?
— Да так, вы говорили, когда Моцарт был маленьким.
— Ну да, ему тогда исполнилось десять или одиннадцать лет, а в наставниках его в то время был не кто-нибудь, а сам Йозеф Гайдн. Так вот, как-то принес Вольфганг Амадей свое новое произведение учителю, вот-де, ночью накропал. Спорим, что вы не сможете это сыграть?
— Так и сказал? Учителю? — Людвиг оторопело уставился на Тобиаса. Посмел бы он так заговорить с отцом!
— Ну да, что тут такого, мы ведь музыканты, одни собирают полные залы, другие играют в церквях, бегают по урокам или просто стоят на улице, собирая гроши. Тем не менее все мы служители МузЫки, а стало быть, равны перед ней.
— И что ответил маэстро Гайдн? — Неправдоподобность ситуации расшатывает жесткий, недобрый мир, сложившийся за несколько лет жизни вокруг маленького Людвига. Оказывается, можно и так. Можно не ненавидеть и не бояться. Впрочем, нашел, с кем себя сравнивать, что прощается Моцарту, скорее всего, не простилось бы ему. Впрочем, история происходила в Вене — считай, другая земля. Там свои правила, свои законы. Мы им не чета.
— Гайдн пробежался взглядом по нотным листам и вдруг как заорет:
— Как ты собираешься играть этот кусок? Вот в этом месте руки должны исполнять сложные пассажи одновременно на двух разных концах клавиатуры.
— Я могу лечь и вытянуть руки, — спокойно ответил Моцарт, и тут же лег на инструмент, демонстрируя, что длины его рук как раз хватает.
— Но одновременно с такой растяжкой, ты должен умудриться как-то взять несколько нот посередине! — воскликнул довольный, что может поддеть маленького нахала, Гайдн.
— Я возьму их носом! — ответил Моцарт и тут же проиграл весь кусок, лежа на инструменте и действительно в нужный момент используя свой длинный нос.
— Я тоже могу играть в такой позе, — немедленно нашелся Бетховен, и так как он не знал, что там придумал его ровесник Моцарт, то тут же сымпровизировал, вызвав полный восторг Франца и Тобиуса.
…Обхватив дрожащие от холода плечи руками, он упорно шел в сторону дома, вспоминая сегодняшний вечер, академию, на которую отец возлагал столь большие надежды и которая провалилась с оглушительным треском.
Красный расшитый цветами камзольчик, одолженный у младшего сына органиста из церкви святого Мартина, оказался тесен в плечах и сковывал движения, излишне пышное жабо из кружев, срезанных с нижней юбки маменьки и напоминающее пену над кружкой пива, — откровенно раздражало. Розовые шелковые чулки так сильно обтягивали ноги, что казалось, сделай подросток неловкое движение, и проклятые лопнут при всем честном народе, как шкурка на пережаренных сосисках. Споря с чрезмерно узким камзолом и чулками, панталоны как раз были сшиты на вырост, отчего они пузырились на заднице и коленях. Добавьте к вышеперечисленному тяжелые туфли с обвисшими бантами и каблуки! Для человека, прежде носившего лишь обувь на грубой деревянной подошве, испытание, сравнимое с полонезом на ходулях. И апофеоз ужаса — белый напудренный и для чего-то сильно надушенный парик и черная мушка на щеке. Гадость!
Год за годом, день за днем, во сне и наяву Людвиг ван Бетховен будет возвращаться в тот роковой вечер его первой в жизни академии, с отвращением вспоминая запах дешевых духов, которые отец позаимствовал у жирной шлюхи и которыми был облит парик юного музыканта. В доме отродясь никаких духов не водилось. Духи нужны солистам, виртуозам, дающим самостоятельные концерты для изысканной публики, тенорист Иоганн пел в хоре, кому какое дело, чем ты пахнешь, если у тебя нет нужды общаться со зрителями. Правда, в тот вечер, который Иоганн ван Бетховен надеялся сделать своим триумфом, он тоже вонял шлюшачьими духами, обливался, а может, и внутрь принял, с него станется.
«В зале музыкальных академий на Штерненгассе придворный тенор курфюрста кельнского Бетховен будет иметь честь продемонстрировать двух своих учеников, а именно — мадемуазель Авердонк, придворную певицу, и своего сынишку в возрасте восьми лет. Первая исполнит различные красивые арии, второй будет иметь честь сыграть несколько фортепианных концертов и трио, чем надеется доставить почтеннейшей публике полное удовольствие».
Ему уже исполнилось двенадцать, но в афише отец распорядился написать восемь. И того много, Моцарт начинал свою карьеру в шесть, кого удивишь восьмилетним вундеркиндом? Зато одет он был очень даже похоже, отец всех извел этими подробностями, требуя, чтобы все было тютелька в тютельку. Но сын… плечистый, уже начавший, подобно деду, раздаваться вширь, ничем не напоминал хрупкого коротышку Моцарта. Когда же его одели во все это великолепие… С суконным рылом да в калашный ряд. Перед отцом стоял в лучшем случае базарный шут, нелепый, плохо отмытый крестьянин, которого, по прихоти барина, разодели в шелка и бархат на потеху публике. Тяжелый, грубый, неспособный ни поклониться, ни сказать комплимента. Ребенок, вообще не умеющий улыбаться!
Гадкий, мерзкий, нелепый… Иоганн с отвращением разглядывал длинные, вылезшие из рукавов с изящными кружевными манжетами запястья и кисти рук своего сына. Массивные икры, мосластые широкие стопы, которые было невозможно запихнуть в изящные сафьяновые туфельки. Пришлось специально тратиться на туфли на каблуках, к которым Мария, жена Иоганна, приделала вырезанные из картона и обшитые сверху золотистой парчой банты.
Крупный, злой, с волчьим затравленным взглядом, больше подходящим уличному мальчишке, нежели внуку господина капельмейстера, Людвиг раздражал отца. Но именно с этим столь нелюбимым ребенком Иоганн связывал свои главные в жизни надежды.
Не обладая сам ни способностью к преподаванию, ни терпением, Иоганн Бетховен проставлялся кому-нибудь из знакомых музыкантов с тем, чтобы те проводили уроки с Людвигом. Обучение было пугающе отрывистым, сегодня он изучал одно, а завтра совсем иное, но вопреки всему мальчик не только не возненавидел занятия музыкой, а начал искать в ней спасение от окружающего его мира, жестокого отца, вечно заплаканной, кашляющей кровью матери, которой он не мог помочь. Сидя за инструментом, Людвиг путешествовал по неведомым городам, плавал, состязаясь с волнами и обнаруживая лежащие на морском дне клады, а то и летал по воздуху, стараясь не зацепиться за шпили и флюгера родного города. Музыка дарила радость и свободу, в то время как окружающая жизнь, мягко говоря, не радовала.
[1] Каспар Антон Карл ван Бетховен (1774 — 1815) был заурядным служащим.
[2] Николаус Иоганн ван Бетховен (1776 — 1848) (1776—1848), стал аптекарем.
[3] Тобиас Фридрих Пфайфер — музыкант, друг семьи Бетховенов.
[4] Франц Антон Рис (10 XI 1755, Бонн — 1 XI 1846, Годесберг) — скрипач, концертмейстер и дирижёр. Работал в оркестре курфюрста Кёльнского в Бонне, где учил скрипичной игре Л. Бетховена.
Семья Бетховенов
Музыка — это стенография чувств.
Л. Н. Толстой
Между Лимбургом и Льежем располагается старинная деревушка Беттенховен, откуда, как считал капельмейстер Людвиг ван Бетховен, и произошли все на свете Бетховены. Сначала они были крестьянами, а потом начали перебираться в города, приноравливаясь к ремеслам и торговле. В Антверпене некогда жили художник Петер ван Бетховен и скульптор Герхард ван Бетховен.Кто теперь разберет, возможно, и родственники. Сам Людвиг ван Бетховен, дед маленького Людвига, был внуком виноторговца Вильгельма ван Бетховена и его супруги Катарины Грандэнам, вместе с которой они произвели на свет восьмерых детей. Старший сын, Генрих Аделяр, сделался портным и, женившись на Марии Катарине де Херст, обрел семейное счастье в окружении двенадцати детей, заметьте, все выжили, получили специальности, вышли в люди. Третий сын Генриха Аделяра и Марии Катарины Людвиг сделался музыкантом, прославившим имя ван Бетховен.
Пел в церковном хоре и капелле, природный голос, как мы уже упоминали, совершенно бархатный, приятный слуху бас. Другой бы жил да радовался. Но певчий откровенно побаивался доверять такому ненадежному товарищу, как голос, каким бы хорошим он ни был: простудишься, заболеешь, понервничаешь и упустишь, вильнет на прощание хвостом райская птица, да и исчезнет на вечные времена. Понимая это, Людвиг, не полагаясь на судьбу, тратил деньги, беря уроки у профессиональных музыкантов, изучая ноты и пробуя играть на музыкальных инструментах. В то время от певцов еще не требовали изучения нотной грамоты, и упорство юного Бетховена казалось его товарищам по капелле чрезмерным. Они-то пели исключительно по слуху. Но Людвигу этого было мало.
Перебравшись с семьей в Кёльн и в двадцать лет получив должность капельмейстера, о которой мечтает любой музыкант, Людвиг ван Бетховен и не думал останавливаться на достигнутом, а связавшись с семьей отца, начал приторговывать вином, содержа кабак. Впрочем, как совместить хлопотную должность капельмейстера с не менее ответственной — кабатчика? Не желая зависеть от прихоти судьбы и его милости курфюрста, Бетховен какое-то время совмещал два дела, прекрасно понимая, что при таком раскладе вполне может в один прекрасный день оказаться не на двух стульях, а аккурат между ними. Что делать? Уйти с ответственного поста? Да кто же добровольно отказывается от такого? Закрыть и распродать кабак? А если турнут с должности? При этом торговля шла более чем успешно: по словам современника, «придворный капельмейстер ван Бетховен имел деньги на вкладах… Он продавал свое вино в Нидерланды, откуда приезжали к нему купцы и знатоки и покупали вино». Следовало срочно нанять управляющего? А коли тот станет воровать? Несмотря на придворную должность, Бетховен оставался непривыкшим доверять кому попало ограниченным крестьянином.
Меж тем в Кёльне было ой как неспокойно, что ни день правительство вводило новые подати и налоги. Разорившиеся соседи из центра города переезжали в бедняцкие халупы на окраине, утратив последнее, бедняки шли по миру. Каждое утро глашатаи на площади громогласно оповещают о новых податях и штрафах. Те, кто не слышал, всегда может прочитать бумагу у ратуши или на базарной площади: «Кто на ночь не приготовит кадку с водой, платит 12 крейцеров штрафа; кто с трубкой во рту пройдет по улице -10 крейцеров. Курить разрешалось лишь в отведенных для этого местах, за курение в неположенном месте штраф та же сумма, что и за курение на ходу. Кто не имеет конюшенного фонаря — 12 крейцеров; кто перелезет через забор, причем неважно своего или чужого дома — 20 крейцеров, кто по воскресным дням пьет или шумит в трактире — 15 крейцеров, ибо «каждый должен выпить свой стакан в молчании»! Кто в воскресенье или праздник во время богослужения встретится вне города или в садах — 10 крейцеров; кто не представит предписанного количества убитых воробьев — 6 крейцеров за каждую непредставленную единицу, а кто представит вместо воробья другую птицу —12 крейцеров. Кто играет в карты в трактире — 40 крейцеров, а кто разрешает игру у себя на дому — 50 крейцеров; обыватель, называющий другого на «ты», — платит 8 крейцеров».
То и дело приходили новые предписания относительно одежды и обуви, под запретом могли оказаться слова или выражения. Взимались подорожные пошлины и пошлины за переправу через реку, постоянно увеличивался налог на соль, воск, хлеб. Особой данью облагались евреи.
Не имевших возможности рассчитаться с долгами, могли запросто продать, точно скот.
И все это происходило на фоне постоянного недорода и угрозы голода… мог ли в таких условиях ответственный муж отказаться хотя бы от незначительного источника доходов? Решение нашлось само собой, скрепя сердце, капельмейстер Людвиг ван Бетховен передал виноторговлю своей супруге Марии Иозефе Поль. К тому времени у них уже родился сын Иоганн, и привыкший к большим семьям Людвиг надеялся, что вскоре вокруг их стола будут сидеть как минимум пол дюжины сытых и здоровых ребятишек.
Поначалу Мария действительно бойко взялась за дело, дни напролет она проводила в кабаке, где болтала с гостями, строжила служанок и поваров,следила за поставщиками. Но постепенно рюмка за рюмкой, кружка за кружкой… Мария начала втягиваться в непростое дело заправской кабатчицы. Теперь она считала своей святой обязанностью не только чокнуться с каждым вновь прибывшим, а подсаживалась то за один, то за другой стол, ведя неспешные разговоры и надираясь к вечеру до такого состояния, что домой ее приходилось относить на руках. Когда же клиенты прогоняли ее от своих столов, Мария Иозефа нажиралась за барманской стойкой, а то и прямо на кухне.
В ответ на жалобы и наставления мужа она строила из себя оскорбленную невинность, сетуя на мужскую неблагодарность. Она же работает на износ, жертвует драгоценным здоровьем ради семейного бизнеса. И результат налицо — трактир битком набит, но если она не станет оказывать гостям уважение, выпивая вместе с ними, то постоянные клиенты, чего доброго, перейдут в соседский кабак. Обижаясь на мужа, она изливала потоки любви и пьяных слез на единственного сына, от чистого сердца угощая Иоганна сладким винцом. Так мальчик, еще не научившись грамоте, пристрастился к ароматным наливкам и горьковатому пиву. А что? Ведь она давала своему ребенку только самое лучшее и самое вкусное. Яблочный сидр, хлебное пиво, ягодные и фруктовые настойки и наливки. Сплошная польза. Так, когда одноклассники Иоганна бежали домой, получая кто засахаренное яблочко, кто кренделек, а кто сдобную булочку, маленького Иоганна ждала дома чекушка.
Так что к тому времени, как спохватился отец, Иоганн был уже законченным пьяницей, а Мария Иозефа спилась настолько, что уже не интересовалась кабацкими делами и даже не зазывала гостей, должно быть, полагая, что без них ей больше достанется.
Через несколько лет такой жизни вечно пьяная и шумная — фрау Бетховен сделалась притчей во языцех, дошло до того, что ею начали пугать юношей. Дескать, прежде чем опрокинуть стаканчик — посмотри на госпожу Бетховен. Зальёшь глаза и не заметишь, как окажешься в одной постели с вонючей, опухшей от пьянства страхолюдиной.
Когда Иоганну исполнилось двенадцать лет, отец устроил его певцом в придворной капелле, в шестнадцать он уже пробовался на должность придворного музыканта, и получил ее к двадцати четырем. Юноша был невероятно одарен от природы — замечательный тенор. И надо же — пьяница, прожектер и бездельник каких мало!
Поняв, что дальше так продолжаться не может, старый капельмейстер как-то самостоятельно напоил до беспамятства супругу, после чего погрузил бесчувственную тушу на крестьянскую телегу да и свез в монастырь под Кёльном, заплатив добрым монахиням за ее пожизненное содержание. Жаль, долго раскачивался. Теперь пришла очередь заняться сыном, и тут Людвиг поступил и вовсе неразумно, вместо того, чтобы найти тому сильную женщину, которая возьмет безвольного выпивоху в оборот, он подыскал ему кроткую и не смеющую лишний раз рта раскрыть вдовицу, которая только что потеряла и мужа и ребенка. Сам, должно быть, намучался с буйной супругой, вот и решил подарить сыну ангела.
Дочь придворного шеф-повара в Кобленце, Мария Магдалена Кеверих была настоящим ангелом, которой теперь и предстояло до гробовой доски терпеть несносный характер вечно пьяного муженька. Для молодых капельмейстер снял дом у булочника Фишера, так как с определенного времени не желал делить с сыном кров.
Когда капельмейстер Людвиг ван Бетховен наставлял сноху, требуя, чтобы та приняла решительные меры в отношении Иоганна, та только слезы лила. Видя ее бессилие, муж измывался над несчастной все сильнее, откровенно глумясь и над нею, и над чаяниями вообразившего будто бы может повлиять на него через супругу, отца.
Иоганн и Мария Магдалена поженились в 1767 году. Когда через год молодая жена родила своему супругу первенца, Иоганн напился на радостях и праздновал это событие, неделю не появляясь дома. Когда же все же решил проведать свое семейство, выяснилось, что ребенок умер. Так что «убитый горем папаша» развернулся на сто восемьдесят градусов и, хлопнув дверью, вернулся в кабак, теперь уже справлять недельные поминки.
Прошло еще сколько-то времени, и у них родился второй сын, названный в честь деда Людвигом. Ребенка крестили 16 декабря 1770. А счастливый отец опять взялся за празднования и гуляния.
Все свое жалование Иоганн спускал в кабаке, когда же средства на выпивку заканчивались, глава семьи являлся домой, где пытался выбить крейцеры из супруги. Как ни странно, иногда это получалось, так как время от времени дедушка подбрасывал невестке какие-то деньги.
Мария же таяла на глазах, по словам соседок, они «не могли припомнить, чтобы мадам ван Бетховен когда-нибудь смеялась, — она всегда была серьезна». И еще сохранилась очень странная по тем временам горькая фраза, которую Мария Магдалена как-то обронила в разговоре с соседкой: «Если вы послушаетесь моего доброго совета, то останетесь незамужней. У вас будет прекрасная, спокойная жизнь, вы будете жить в свое удовольствие. Ибо что такое замужество? Немножко радости вначале и непрерывная цепь страданий потом». И это в то время, когда незамужняя женщина не могла толком устроиться на службу и прокормить себя!
Она рано состарилась и в конце концов заболела чахоткой.
Что же до маленького Людвига… после того, как малыш научился самостоятельно ползать и затем ходить, держась за мебель, у Марии Магдалены не было иной печали, нежели забота о том, как бы пьяный супруг ненароком не задавил ребятенка. Поэтому когда Иоганн находился днем дома, не в меру шустрого Людвига приходилось выставлять за дверь, где он ползал по двору булочника, выискивая для себя приключения.
Поначалу, опасаясь как бы дите неразумное не выползло паче чаянью на улицу, где его задавил бы проезжающий мимо экипаж или покусали собаки, мать привязывала его веревкой. Через покосившийся внутренний забор, отделяющий дом Фишера от соседского, хорошо был виден пес, сидящий на цепи во дворе у соседей.Перед собакой стояла миска, куда хозяйка время от времени приносила что-то со стола. Во дворе господ Бетховенов на поводке сидел их маленький грязный и часто голодный сын, о котором, казалось, вообще никто не думал. Часы напролет ребенок копался в грязи, падал, раздирая себе в кровь колени и локти, плакал от одиночества или голода, или рычал не хуже сторожевой собаки, пугая прохожих. Иногда мама выходила из дома, вынося ему кусок хлеба или кружку воды.
Соседский пес смотрел на привязанного мальчика, дружелюбно виляя хвостом. Они общались на расстоянии перекрикиваясь, перегавкиваясь и ожидая того часа, когда их либо покормят, либо… Когда Иоганн уходил из дома или засыпал, фрау Бетховен забирала домой сына, наскоро оттирала его смоченной в воде тряпкой, кормила и отправляла спать. Вот и все общение.
А потом произошло то, чего не ожидал никто: каким-то образом мальчишка научился избавляться от пут, убегая из дома, едва его оставляли в покое. Так что оставалось только надеяться, что у него хватит здравого смысла не свалиться в колодец или не оказаться под колесами проезжающего мимо экипажа.
Обретя свободу сам, он освобождал своего друга пса, после чего они пропадали где-то целыми днями вместе, ища приключения.
Впрочем, все это случится, когда мальчишка научился нормально ходить, а пока это не произошло, нередко будущий гениальный композитор проводил в полном одиночестве долгие часы, пока мать не находила возможным покормить его или забрать спать. При этом он мог мокнуть под дождем, если за работой мама не замечала перемены погоды. Или промерзал до костей, при этом даже не пытаясь постучать в дверь собственного дома. Постепенно у Иоганна и Марии Магдалены появились еще двое мальчиков, к которым отец относился точно так же, как и к Людвигу. Так что они автоматически поступили в распоряжение старшего брата, единственной обязанностью которого было следить, чтобы Карл и Иоганн не выбрались за калитку.
Впрочем, едва Людвиг немного подрос, как это уже было сказано, он начал убегать из дома, дабы в любую погоду, в жару или в холод, плавать в Рейне. Кто учил его плавать? Загадка.
Все три брата одевались в обноски. Вечно грязные, растрепанные, с размозжёнными в кровь коленками, они тем не менее никогда не болели, и держали себя подчеркнуто независимо.
Глава 3
Постижение гармонии
Судьбу должно хватать за горло.
Людвиг ван Бетховен
Когда Людвигу исполнилось три года, не стало его дедушки, с тех пор жить в семье ван Бетховенов сделалось еще труднее. В шесть лет Людвиг пошел в школу — грязный, в перешитом отцовском платье с заплатами на рукавах и бахромой на манжетах. Несчастная мать не смогла скопить денег на новую одежду. Выглядевший таким образом ученик рисковал сделаться всеобщим посмешищем, но неожиданно все обернулось с точности до наоборот — приняв оборонительную позицию, Людвиг расквасил один нос, затем другой, третий. Бил, со всей силы и злости. Свирепо и весьма жестоко, бил, словно не слыша криков и просьб о пощаде, не видя слез и ужаса, бил, пока его не перестали задевать и дразнить, бил пока это было необходимо. Всю жизнь Бетховен будет превозносить политику силы, сильный прав! «Сила — мораль людей, отличающихся от остальных, она и моя мораль».
В школе он приобрел прозвище «Испанец» за черные волосы и смуглую кожу, научился читать, писать, считать, а так же начал изучать латынь. То есть узнавать все то, чему его одноклассники учились у себя дома. Впрочем, как и следовало ожидать, школа оказалась на редкость дрянной, и за пять лет обучения в ней Людвиг так и не выучился умножать и делить и до конца своих дней писал с ошибками. Куда лучше давалась музыка. Несмотря на то, что у Людвига не было постоянного учителя, отец притаскивал к сыну своих приятелей по капелле, но все они были профессиональными музыкантами, и каждый пытался научить талантливого мальчика в силу своих способностей и представлений о том, каким должен быть учебный процесс. Одним из более-менее постоянных учителей маленького Бетховена стал Тобиас Пфайфер, друг и первый собутыльник отца, в оркестре он играл на рояле и гобое.
Его заслуга, что маленький музыкант научился читать с листа, то есть садился за инструмент, перед ним ставили незнакомые ноты, и он, не просматривая их предварительно и не репетируя, сразу же начинал играть. Тобиас добивался у своего ученика беглости пальцев, а так же преподавал ему искусство вокала. Разумеется, гер Пфайфер не был профессиональным учителем, он понятия не имел, какие упражнения следует делать шести-семи-летнему ребенку, нагружая того по полной программе и не соизмеряя нагрузки.
Впрочем, торопил и отец, маленький Моцарт давал свой первый концерт в шесть лет, что же до Людвига — его учитель смог назвать его пианистом только в восемь! Опять же, быть пианистом и виртуозом — суть не одно и тоже. Требовалось продолжать работу.
Понимая, что в результате уроков с Пфайфером идеал Моцарта остался недостижим, отец приводит в дом другого своего другана итальянца, придворного скрипача Ровантини. Так что, не переставая совершенствоваться в игре на клавишах, мальчик спешно начал постигать скрипку и альт.
Теперь в руках маленького Бетховена смеется и паясничает старенькая скрипка Ровантини. Инструмент рычит, мяукает, скрипит, словно несмазанная дверь. Отец ворчит из-за стены, и ему отвечает похожим ворчанием альт.
— Ты расстраиваешь инструменты, ты только все портишь! — отвешивает очередную педагогическую оплеуху Иоганн. — Никто не заплатит тебе за эти фокусы. Люди хотят слышать Моцарта, Вивальди, Жана Рамо[1]. Ты только зря тратишь время. Вспомни, чего добился в твои годы Вольфганг Амадей! А ты только и можешь, что жрать мой хлеб и ничего не делать.
Моцарт, Моцарт, Моцарт — если послушать отца, бог во плоти, но, правильно говорит старина Пфайфер, Моцарт реальный человек из плоти и крови, более того, наш современник — который живет в далекой Вене. Но далекой и недостижимой, суть не одно и тоже.
— Подрастёшь, поедешь в Вену, и если маэстро сочтет тебя достойным, поступишь к нему в ученики. Почему нет? К чему повторять кого-либо, твоя цель стать не вторым Моцартом, а первым в своем роде Бетховеном. Стать собой!
— Станет великий Моцарт возиться с такой образиной, — отмахивается Иоганн. — Если и давать уроки, то состоятельным людям, будет он якшаться с кем попало.
— Вот и не с кем попало, — вступает в битву Пфайфер. — Людвиг необыкновенно талантлив. А ты не слушай его, малыш, — последняя фраза сказана шепотом, чтобы Иоганн, не дай бог, не услышал. — Ты просто должен прилежно учиться и когда подрастешь, отец скопит тебе денег на билет, и дальше уже твое дело. Богатые ученики это, конечно, хорошо, но ведь каждый учитель спит и видит, что воспитает ученика, который когда-нибудь превзойдет его самого. Думаешь, Моцарт другой? Думаешь, он злой бог, который, занятый своими заоблачными делами, не смотрит на землю? Но ты же слышал его музыку, как может человек, написавший «Аполлона и Гиацинта», быть немилосердным? Главное не бояться, верить в себя, и еще одно условие, — Пфайфер поднимает указательный палец к потолку, выдерживая паузу, так что даже Иоганн в конце концов перестает ворчать, заинтересованно глядя на приятеля. — Да будет тебе известно, маленький музыкант, что твой покорный слуга, так же как и твой уважаемый отец, имел счастье лицезреть великого маэстро. — Он снова замолкает, наблюдая за реакцией слушателей. — Было это лет десять назад. Однажды после очередного концерта в одном из венских театров, теперь даже не помню, в каком, мы с компанией отправились в ближайший кабак выпить за успех, и так получилось, что в то же время там оказался Моцарт с ватагой своих друзей музыкантов. Поначалу мы спокойно пили за своим столом, время от времени посматривая на компанию Вольфганга Амадея, его-то мы сразу признали. Ну а потом так получилось, что мы сначала начали перебрасываться репликами, а потом и объединили столы, сдвинув их.
Вот тогда-то я и оказался бок о бок с самим Моцартом! Ну и, не сидеть же молча, слово за слово, я возьми да и спроси его, как писать симфонии.
— Вы еще слишком молоды, друг мой. Почему бы вам не начать с баллад? — дружелюбно похлопав меня по плечу, предложил маэстро.
Сейчас мне тридцать пять, стало быть, тогда было двадцать пять — четверть века.
— Что значит молод? — возмутился я. — Все говорят, что вы начали писать симфонии, когда вам не было еще и десяти!
— Совершенно верно, — подтвердил Моцарт, — но я ведь ни у кого не спрашивал, как это делается.
Иоганн прыснул и, уточнив, какое именно плечо почтил своим прикосновением гений, в свою очередь похлопал по нему ладонью, предложив выпить за божественного Моцарта. Глиняные кружки встретились с глухим звуком, ударившись друг о друга.
— Когда тебя выгонят, наконец, из капеллы, мой тебе совет, — Иоганн казался очень довольным, — рассказывай эту историю в кабаках и после проси по монете за право дотронуться до тебя там, где коснулся ОН.
Иоганн продолжил фантазировать на тему благородного нищенства, Людвиг быстро утратил интерес к происходящему. Урок, данный ему Пфайфером, был понятен: делай, твори, дерзай… догадавшись, что сегодня уже не произойдет больше ничего интересного, мальчик тихо выбрался из комнаты, бесшумно скользнул на подоконник и, открыв окно, перелез на дерево.
«Однажды Людвиг играл без нот. В комнату случайно вошел отец. Он сказал:
— Ты опять понапрасну дерешь струны, пиликаешь всякую чепуху. Ты же знаешь, я этого терпеть не могу. Играй по нотам, иначе твои занятия не принесут никакой пользы», — перенес на бумагу один из семейных скандалов семьи маленького композитора сын его домовладелицы Готфрид Фишер[2].
Иоганн явно не годился в прорицатели, предсказывающие будущее, первая слава к Людвигу придет именно как музыканту-виртуозу, и его талант импровизатора приведет в его жизнь не только горячих поклонников его творчества, но и добрых меценатов.
Урок
Музыка — единственный всемирный язык, его не надо переводить, на нем душа говорит с душою.
Бертольд Авербах
Однажды, когда приглашенный на тот день на роль учителя Рис не явился к договоренному времени, отец решил позаниматься с Людвигом лично. Держа перед глазами нотный лист, Иоганн внимательно следил за тем, чтобы его сын играл только то, что написано, не отклоняясь от темы. В это время в комнату вошла мама с подносом свежей выпечки, она склонилась перед креслом, в котором сидел муж, и тот взял горячий коржик, продолжая внимательно читать ноты. Мария Магдалена поставила поднос на стол, аккуратно прикрыв выпечку полотенцем и вздыхая про себя, что не может угостить и сына. Впрочем, урок скоро закончится, и тогда Людвиг полакомится вволю.
Вдруг, должно быть, соблазненный ароматами ванили и корицы, мальчик повернулся к матери, сбиваясь с нот, и как ни в чем не бывало заменяя утраченный кусочек произведения собственной музыкой, взбешенный отец вскочил со своего места и, отвесив сыну подзатыльник, смахнул нотный лист на пол. Людвиг тут же наклонился и поднял, но Иоганн бросил ноты во второй раз.
— Ты не виноват. Пусть эта поднимает.
Мария Магдалена безропотно присела на корточки и тут же вскочила, испуганно глядя на мужа. Теперь Иоганн швырнул на пол все имеющиеся у него ноты.
— Медленно поднимаешь, долго возишься коровища. А ты сиди, — пресёк он попытку сына броситься на помощь.
Понимая, что ничего хорошего ее уже не ждет, Мария Магдалена опустилась на колени и принялась собирать и раскладывать ноты.
— Не в том порядке. — Листы снова полетели на пол. — Еще раз с этого же места.
Жена покорно продолжила свое занятие, один из листов залетел под стол, другой оказался на пороге.
— Ты всех задерживаешь? — нетерпеливо топал Иоганн.
— А теперь еще раз!..
Мария Магдалена закашлялась, закрывая лицо фартуком, ее худые плечи ходили ходуном, и сама она, сидя на полу, должно быть, уже не чаяла подняться. Наконец сын не выдержал и, сбегав на кухню, принес чашку воды.
— В следующий раз будет знать свое место, — хохотал Иоганн. — Женщина должна знать свое место!
Да, несомненно, женщина должна знать свое место.
Людвиг оглянулся, вдруг обнаружив себя в доме своей ученицы Джульетты Гвиччарди[3]. Девушка сидела за фортепьяно, наигрывая из «Короля Стефана». Какую же странную власть подчас имеет над нами простое воспоминание. Вот пришел на память, казалось бы, ерундовый случай, а совсем забыл, что должен следить за игрой, все пропустил, а теперь?
Впрочем, девушка явно устала и давно уже хочет не играть, а болтать о пустяках или гулять по саду. Молодость, молодость…
Юная графиня делает ошибку за ошибкой, лукаво поглядывая на своего симпатичного учителя, придерется? Нет?
— Так нельзя, — наконец не выдерживает он. — Вы не здесь? Вам мучительно скучно? Думаете, я не слышу, как вы врете? Никто не расстреляет вас за допущенные промахи, если вы сумеете выкрутиться, если вывернете на импровизации и снова вернетесь в исходное русло.
— Это вы гениальный маэстро импровизатор. А я просто серая посредственность, — притворно вздыхает девушка.
— Хватит врать! — Бетховен сбрасывает нотные листы.
Заинтригованная происходящим, Джульетта продолжает сидеть за инструментом.
— В чем дело? Играйте! — Людвиг вскакивает, подходит к ученице, садится рядом, готовый отодвинуть ее и проиграть сложный кусок сам.
— У меня нет нот, — пожимает плечами девушка, образ «святая наивность».
— Ноты на полу. Поднимите их и играйте.
— Не я их уронила.
Они встречаются глазами.
«Женщина должна знать свое место», — проносится в голове Бетховена. Но Джульетта как раз свое место знает и ни за что не встанет на место его несчастной матери.
— Поднимите ноты, — грозно рычит учитель.
— Вы их бросили, вы и поднимайте, — безэмоционально ответствует графиня, а после заливается веселым смехом.
Он взбешен, раздавлен, он сильнее, он может забить ее до смерти, и плевать на то, что сбегутся слуги, бил он и графинь и герцогинь, и все они сносили его грубость, женщина должна знать свое место, терпели, после чего с восторгом падали в его объятия, но Джульетта! Джульетта смеется, и вдруг он ловит себя на том, что смеется вместе с ней! Весело, заразительно. А потом опускается на одно колено, собирает ноты. Собрал и раскрыл объятия, в которые тут же, как развеселая птичка, впорхнула хрупкая девушка. Джульетта поднимается на цыпочки, и он нежно целует ее в глаза. А потом вдруг бережно обнимает ее за талию и кружит в легком танце. Поворот, еще один, и еще. Он галантно целует ручку с тонкими пальчиками и, занимая место у инструмента, играет сам. Свет побеждает мглу. Ненавистный призрак отца отходит на второй план, хотя и не исчезает полностью.
Взрослая жизнь
Бог — это Бог, а Бах — это Бах.
Гектор Берлиоз
После первого неудачного концерта, отец уже не пытался выставить сына как второго Моцарта, Людвиг же понял самое главное — да, он не Моцарт, но зато он вполне сложившийся музыкант. Пусть первая академия не стала его триумфом, но зато она и не была провальной. Многие друзья отца, время от времени бывавшие в доме Бетховенов, теперь хлопали Людвига по плечу, называя собратом по святому искусству и настоящим музыкантом. Многие из них придерживались категорического мнения, согласно которому Людвиг ван Бетховен хоть и еще молод годами, но ему уже не стыдно просить деньги за свое мастерство. А раз он может начать зарабатывать, то остается ответить на простой вопрос, сколько можно зависеть от пьяницы отца и глядеть на страдания матери? Сколько можно тратить времени на школу, в которой все равно не учат ничему полезному? Большая часть преподаваемых там дисциплин никогда не понадобится человеку, решившему посвятить свою жизнь музыке. Пора браться за ум. Поэтому первым делом Людвиг покинул школу, после чего начал карьеру музыканта, устроившись на работу в церковь, в которую вся семья ходила на исповедь. Там как раз умер старый органист, и должность пустовала. И плевать, что до этого мальчик ни разу не играл на органе, знал же он рояль… основа заложена, а дальше, была бы практика. В общем, научился с божьей помощью, немного порепетировал при пустом зале и начал работать. Одно досадно, в церкви мало платили, поэтому после ежедневной службы он отправлялся в театр, где играл в оркестре на клавесине или на альте.
Руководителем оперной труппы Кельна в то время был Христиан Готлоб Неефе[4], сын портного и юрист по образованию, Неефе обожал искусство и ненавидел надуманность и искусственность. Раз и навсегда заболев музыкой, Христиан Готлоб еще юношей отправился в Лейпциг, где брал уроки у композитора Иоганна Адама Гиллера[5], перу которого принадлежали несколько популярных музыкальных комедий, а так же пьесы на народные темы. Страстный, отчаянный Неефе откровенно преклонялся перед гением композитора Баха[6], неведомого в то время Людвигу. Честно признавшись, что ничего прежде не слышал об этом великом композиторе, Людвиг тут же был буквально пленен Неефе, который усадил парня в старое, изрядно потрепанное котами кресло и с восторгом принялся играть одно произведение великого Баха за другим. Подобно страстному проповеднику, Неефе тут же взялся доказывать Людвигу, что Бах самый талантливый из когда-либо живущих композиторов, в то время как Людвиг традиционно отдавал тот же постамент славы Моцарту. Когда же под напором музыки сопротивление юнца было сломлено, и подросток с удивлением для себя признал, что музыкальный Олимп не ограничивается одним только Вольфгангом Амадеем, как считали дома, счастливый тем, что обрел в юном музыканте родную душу, Неефе с ходу взял мальчика в ученики, не потребовав при этом с него ни крейцера.
В результате, очарованный гением Иоганна Себастьяна, опьяненный его божественной музыкой, Людвиг настолько утратил осторожность, что явившись домой, сообщил с порога отцу, что ставит Баха намного выше, нежели даже Моцарта. За что, разумеется, был бит.
Людвиг влюбился в музыку Баха, теперь мечтая только об одном — всю жизнь играть одни лишь его фуги, для чего идеально подходил церковный орган. Но едва ученик признался учителю в своей вечной любви к великому Баху, как тот, вот ведь образчик коварства, познакомил его с произведениями Генделя! Новое потрясающее открытие! И снова Людвиг сражен, влюблен и счастлив, но теперь уже его сердце разрывается между двумя титанами музыки, не зная, кого выбрать примером для подражания, идеалом и божественным кумиром.
[1] Жан-Филипп Рамо (25 сентября 1683, Дижон — 12 сентября 1764, Париж) — французский композитор и теоретик музыки эпохи барокко. Сын органиста, знал ноты раньше, чем научился читать. Учился в иезуитской школе.
[2] Дочка хозяина дома, Цецилии Фишера, где жили Бетховены, была на восемь лет старше Людвига и оставила интересные воспоминания о его детстве. Их записал с ее слов брат — Готфрид Фишер.
[3] Джульетта Гвиччарди (23 ноября1782, Прёмзель, — 22 марта1856, Вена) — австрийскаяпианистка и певица итальянского происхождения. Отдельные биографы Людвига ван Бетховена называют Джульетту его возлюбленной.
[4] Неефе Христиан Готлоб, композитор, род. 1748 в Хемнице, ум. 26 янв. 1798 в Дессау; изучал в Лейпциге право и у А. Гиллера музыку; окончив университет, дирижировал частной оперой в Лейпциге, Дрездене и Бонне.
[5] Гиллер, Иоганн Адам немецкий композитор (1728—1804). В 1763 г. основал большие концерты в Лейпциге. Под влиянием опер Гассе и Грауна написал несколько оперетт, из которых особенно известны: "Die Jagd", "Der Dorfbarbier", "Die verwandelten Weiber". Писал еще симфонии, песни (101), псалмы, мотеты. Из литературных произведений Г. пользовались успехом: "Abhandlung von der Nachahmung der Natur in der Musik" (1753); "Ueber Metastasio u. seine Werke" (17 86).
[6] Иоганн Себастьян Бах (21 [31] марта1685, Эйзенах, Саксен-Эйзенах — 28 июля1750 [н. ст.], Лейпциг, Саксония, Священная Римская империя) — немецкийкомпозитор, представитель эпохи барокко, органист-виртуоз, музыкальный педагог.
Глава 4
\\продолжение//
Все свободное время Неефе совершенно бесплатно занимался со своим юным учеником, об этих занятиях писал венский журнал «Крамер-магазин»: «Этот одиннадцатилетний мальчик играет на клавесине весьма искусно и выразительно. Он в совершенстве читает с листа; достаточно сказать, что он бегло исполняет «Хорошо темперированный клавир»Баха. Кто знаком с этим собранием прелюдий и фуг во всех тональностях, поймет, что это значит. Г-н Неефе, насколько позволяли ему служебные занятия, знакомил мальчика с гармонией. В настоящее время он дает ему уроки композиции и с целью поощрения его издает в Мангейме девять фортепианных вариаций на тему одного марша, написанных этим мальчиком. Если продолжение его занятий будет таково же, как начало, то, несомненно, из него выйдет второй Моцарт». Ну вот, опять Моцарт, как будто бы судьба специально пытается свести вместе этих двух гениальных людей, кроме того, даже Неефе не поленился скостить своему ученику хотя бы один годик. Впрочем, стоит ли обращать внимание на подобные мелочи?
Благодаря Неефе музыкальный кругозор Бетховена заметно расширился, под мудрым руководством он усовершенствовал свою игру, кроме того, теперь он начал записывать свои произведения, так как вдруг осознал их важность. «Девять фортепьянных вариаций на тему одного марша» — имеется в виду марш Дресслера, так звали одного оперного певца из Касселя. И еще благодаря своему новому учителю Людвиг наконец узнает, как называется то, чем он столь долгое время раздражал своего отца. Вариации! И еще одно открытие: в просвещённой Вене за это дело отменно платят. Вот тот кусочек хлебушка, который он сможет раздобыть для себя, отправившись на поиски преследовавшего его всю жизнь духа Моцарта. Овладей Бетховен к тому времени искусством создавать вариации в совершенстве, он сможет не только оплачивать жилье и еду для себя в Вене, но получит и возможность вносить плату за уроки!
Что же такое эти самые вариации? — это основная тема и множество подходов к ней. Музыкант словно обдумывает музыкой одну и ту же мысль, подходя к ней то с одной, то с другой стороны и видоизменяя ее сообразно со своей фантазией. Прекрасная женщина — кто она? — мечта, розовоперстная Эос, заря, пробуждающая от грез, нежная возлюбленная, невеста накануне помолвки, юная супруга, мадонна с младенцем… а может, это душа художника? Или образ воображаемой дамы, встретиться с которой можно только в королевстве мечты.
«Я вам глубоко признателен за мудрые советы, подвинувшие меня в изучении божественного искусства, которому я посвятил себя. — Напишет он гораздо позже учителю. — Если мне суждено будет прославиться, то этим я буду обязан вам».
В тринадцать лет, учась у Неефе, играя на органе в церкви и на альте в театре, Людвиг написал три сонаты для клавира с посвящением: Курфюрсту Максимилиану Фридриху Кельнскому[1]. К нотам прилагалось следующее письмо, скорее всего, продиктованное дорогим учителем:
«Высокочтимый!
С четырехлетнего возраста я предан музыке. Познакомившись так рано с благосклонной музой, наполнившей мою душу чудными созвучиями, я полюбил ее, и, как часто казалось мне, она, в свою очередь, полюбила меня. Теперь уже исполнилось мне одиннадцать лет (как видите, стремление сократить возраст заразно. (Ю.А.)), а муза все продолжает шептать мне в минуты, посвящаемые ей: «Попытайся изложить письменно гармонии души твоей!» «Возможно ли в одиннадцать лет, — думал я, — стать сочинителем? И что скажут на это люди искусства?» Меня охватила оторопь. Но муза желала, я повиновался ей и писал».
В результате Бетховена заметили, и еще не достигнув четырнадцати лет, он принят на придворную службу органиста в боннскую капеллу с жалованьем в сто пятьдесят флоринов. Не лишним будет отметить, что по тем временам боннская капелла считалась одним из лучших оркестров Европы. «Слушателей в зале набивалось так много, что музыканты едва могли играть: у них пот катился по лицам», — писали о боннской капелле того времени журналисты. И вот еще: «Нелегко найти другой оркестр, в котором были бы такие скрипачи и виолончелисты, как здесь».
Рядом с юным Бетховеном в оркестре играли такие мастера, как: виолончелисты братья Андреас и Бернгард Ромберг[2]; валторнист-виртуоз Николаус Зимрок[3]; флейтист Антонин Рейха[4], а так же недавний учитель, а ныне добрый друг Людвига скрипач Франц Рис. Еще неокрепшему и не имеющему должного опыта юнцу было ой как нелегко состязаться с этими людьми. Впрочем, о соревновании никто и не заикался, от Бетховена требовалось хотя бы поддерживать заданный уровень.
Совсем недавно добряк Рис мечтал забрать Людвига от Иоганна и воспитать вместо сына. Теперь, когда тот заходил в гости к своему бывшему учителю и несостоявшемуся опекуну, Людвига встречала улыбчивая фрау Рис, крохотная барышня с кукольным личиком и невероятно огромным для ее роста и пропорций животом. Чета Рисов ждала своего собственного ребенка.
Семья Брейнинг
Для человека с талантом и любовью к труду не существует преград.
Людвиг ван Бетховен
К тому времени, как Людвиг начинает работать в боннской капелле, мать уже неизлечимо больна, а отец почти полностью спился. Так что в промежутке между репетициями Людвигу приходится бегать по урокам, обучая музыке детей.
Худой, небрежно и неряшливо одетый, замкнутый и неулыбчивый юный музыкант производит странное впечатление на впервые видевших его людей, но стоит ему сесть за инструмент, хозяева понимают, что их чада в руках настоящего профессионала.
«Когда Людвиг ван Бетховен подрос, — пишет в своих воспоминаниях Цецилия Фишер, — он часто ходил грязный, неопрятный.
— Ты опять ходишь грязнулей, Людвиг. Надо следить за собой, быть чистым и опрятным, — сказала ему я.
Он ответил ей:
— Ну и что с того? Когда я стану важным господином, никто даже не заметит этого».
Уроки отрывают его от сочинительства и приносят ничтожно мало денег, но на эти деньги он практически содержит семью. Точно какой-то заведенный механизм, день за днем он трудится, казалось, не замечая ни людей, в чьих домах бывает, ни что его там окружает. Он никто, безмозглая, неодушевленная шестеренка, которая выполняет свое дело, чтобы через установленное для занятий время попрощаться, положив себе в карман монету. А дальше в новый путь, до следующего дома, где к определенному часу назначен урок. И так день за днем, месяц за месяцем. У тринадцатилетнего подростка не хватает душевных сил полюбить или хотя бы подружиться со своими учениками, найти в них что-то приятное для себя, расслабиться за ничего не значащим разговором. Но Людвига самого так мало любили в его недолгой пока жизни, что откуда ему вообще знать о том, какая она бывает, эта любовь? Ему даже не приходит в голову, что его ученики, половина из которых его ровесники, быть может, втайне жаждут подружиться со своим юным учителем. Но что бы они ни делали, Людвиг отвечает лишь холодной учтивостью, он сосредоточен, закрыт и предельно несчастен.
Однажды кто-то из знакомых рекомендовал Людвига в семью Брейнинг, дыбы он обучал музыке девочку и мальчика одиннадцати и десяти лет. Молодая и жизнерадостная хозяйка Елена Брейнинг[5] сразу же произвела на юного учителя странное впечатление. Уж больно подозрительно вела себя эта симпатичная молодая особа с веселыми кудряшками и вязаным крючком кружевным воротничком. Почему она все время улыбается? Странно. В доме чисто и светло, рояль украшен цветами. Дома никогда не было цветов, даже по праздникам.
Должно быть, Людвиг пришел раньше назначенного времени, дети еще на другом уроке и нужно подождать.
Не беда, прекрасная, точно фея из полузабытой детской сказки, голубоглазая фрау Елена усаживает явно чувствующего себя неловко юношу за стол, угощает его кофе с только что испеченными теплыми булочками. Расспрашивает о его жизни. Людвиг смутился еще больше. Что он может рассказать о себе такого, чтобы его не выгнали сразу же и бесповоротно. Обидно потерять в одночасье сразу двух учеников.
Вчера, например, отец напился, и Людвиг совершенно случайно наткнулся на него, скосив свой путь и пройдя не мимо толстой шлюхи, как это бывало обыкновенно, а через стройку, мимо широкой сточной канавы, на дне которой, собственно, и обнаружился придворный тенорист Иоганн ван Бетховен. А сегодня, когда отец проснулся, он объявил, что где-то посеял кошелек, и хотел уже идти разбираться с Францем Рисом, с которым будто бы пил накануне. Рассказать, что соседка опять принесла матери обноски, и теперь Мария Магдалена вырезает из них кусочки, чтобы залатать белье… Нет, если он расскажет фрау Елене что-нибудь в этом роде, она, пожалуй, не подпустит его к своим ненаглядным детям. Друзья-музыканты знают, что настоящая жизнь Бетховена не в этом проклятом доме, а в музыке. Но госпожа Брейнинг выгонит его, в лучшем случае заплатит за первый урок, а потом пришлет вежливую записочку с отказом.
Увидев, что юный учитель отчего-то замкнулся, болезненно съежившись под ее взглядом, Елена умело переводит разговор на другие темы, рассказывает о своих детях Элеоноре[6] и Стефане[7] (дома их предпочитали называть Лорхен и Лоренс) — они уже занимались музыкой, и весьма успешно, кроме того, Элеонора обожает поэзию Шиллера[8], Гете[9], Бернса[10] и пишет сама, а Стефан не только пишет, а еще и увлекается пейзажной и исторической живописью. Снова звучат имена, Людвиг напряженно кивает, с неудовольствием отмечая про себя, что не знает решительно ничего из того, о чем с таким жаром рассказывает фрау Брейнинг. Неудобно, учитель не должен знать меньше своих учеников. Впрочем, он же будет говорить с ними о музыке, а это его сильная сторона.
Постепенно он привыкает и даже незаметно для себя прикипает душой к этому милому семейству, невольно замечая, что идет на урок в приподнятом настроении. Элеонора и Стефан быстро привязались к своему угрюмому учителю, а фрау Елена что ни день старалась чем-нибудь поощрить всю троицу, теперь он не только работает в семье Брейнингов, он приходит к ним в гости. Разумеется, он и раньше заходил к своим учителям или ученикам, но тут совсем иное, в гости ходят не за чем-то конкретным, а просто из желания побыть со своими друзьями.
Когда Брейнинги созывают гостей, устраиваются танцы, раскладывают карточки лото, и кто-то начинает вынимать из бархатного мешочка круглые бочонки с цифрами, или вдруг часть гостей изображают застывшие фигуры, и другие радостно отгадывают, кого им показали. Домашний театр разыгрывает пасторальные сцены, в которых Людвигу как профессионалу отводится роль аккомпаниатора. Постепенно он обзаводится новыми знакомыми, молодые люди, обучающиеся в боннском университете, художники, поэты. Кто-то просит его дать несколько уроков, кто-то предлагает свою дружбу, кто-то зовет в свою ложу, послушать заезжую знаменитость.
Возвращаясь домой, Людвиг старается поскорее проскочить в их с братьями комнату и плюхнуться на кровать. Лишь бы не встретиться с отцом, не стать свидетелем очередной пьяной выходки или скандала, не слышать извечные причитания матери. Так не хочется сбить счастливое послевкусие вечеров в семействе Брейнинг.
Впрочем, для того, чтобы войти в компанию друзей дома Брейнингов, одногожелания мало, приходится постараться, и вскоре, краснея и заикаясь, он просит добрейшую фрау Брейнинг показать ему фигуры какого-нибудь танца. Идя с этим предложением к госпоже Елене, Людвиг заранее приготовил выгодную для обоих сторон коммерческую сделку, он оплатит урок танцев уроком музыки, но милая дама без всяких уговоров и, не затрагивая финансовую сторону вопроса, тут же дает Людвигу первый урок, а после занятий музыкой, он еще какое-то время учится танцевать с Элеонорой, в то время как Елена садится за инструмент. И результат не заставляет себя ждать, если первый бал он простоял у стены, ссылаясь на придуманные боли в растянутой лодыжке, на втором балу он осмелел настолько, что под конец веселья даже пригласил на танец певицу Магдалену Вильман[11] и потом даже навязался провожать ее до дома.
Музыка в поэзии
Ад вымощен музыкантами-любителями.
Джордж Бернард Шоу
— Что вы играете? — Людвиг не сумел опознать мелодию, впрочем, не музыка и была, так, баловство какое-то.
— Да вот, думала подобрать мелодию, но что-то не выходит, — Элеонора досадливо разлохматила уложенную в виде волны длинную челку, сделавшись от этого еще более милой. — Я могу напеть, но вот…
— Ну, давайте вместе попробуем, — Людвиг садится за инструмент.
Из Афин в Коринф многоколонный
Юный гость приходит, незнаком,
Там когда-то житель благосклонный
Хлеб и соль водил с его отцом, — прочитала девочка.
— Вы же говорите, что поете это?
— Я просто хочу придумать мелодию, но у меня не получается. Ведь в стихах столько музыки, вы любите «Коринфскую невесту»?
— Кого?! — ужаснулся Людвиг. — Нет у меня ни…
— «Коринфскую невесту», Гете? Я вам только что из нее прочла самое начало, моему брату мусье назначил вызубрить, а я подумала, что песня бы быстрее запомнилась.
— Бесспорно. Да, Гете, как же… не узнал. Говорите, в стихах много музыки? Любопытно.
— Гете сплошная музыка, — мечтательно произнесла Элеонора. И вдруг запела.
Бетховен был обескуражен, обычно в песнях он сознательно пропускал текст, стараясь не вникать в смысл, к чему слова, когда есть музыка. Что, к примеру, происходит с песней, когда она попадает на неродственную языковую почву? Музыка остается прежней, голос исполнителя работает как музыкальный инструмент, а вот текст теряется.
— Когда Моцарту было всего семь лет… — фрау Елена неслышно зашла в комнату и незаметно подкралась к учителю и его юной ученице с двумя стаканами холодного яблочного чая.
— Ой, мама, мы тебя не заметили! — Элеонора бросилась к матери, ловко взяв с подноса один из стаканов и поставив его перед учителем. — Так что Моцарт? Ты ведь знаешь, наш Людвиг обожает Моцарта. И всегда так реагирует, когда при нем кто-нибудь просто произносит «Моцарт».
— Как? — смутился Бетховен.
— Ну, а вы не обидитесь? Как будто бы вас сзади кто-то хвать за шкирку и держит.
Бетховен побледнел и не сразу нашелся что сказать. Призрак Моцарта буквально преследовал его, куда бы он ни направился, что бы ни делал, о чем бы ни говорил. А вот теперь, оказывается, это еще и заметно окружающим. Впрочем, что такого, если люди говорят о Моцарте? Откуда они могут знать, как живется тому, кто должен был стать вторым Моцартом, кого всю жизнь попрекали, попрекают и будут попрекать: «нет, ты не Моцарт».
Людвиг сделал глоток, закашлялся.
— Просто вы так неслышно вошли, фрау Елена. Я не ожидал…
— И все-таки, что произошло с Моцартом в семь лет? — Элеонора взяла руку матери, усаживая ее в свободное креслице.
[1] Максимилиан Франц (8 декабря1756, Вена — 27 июля1801, Вена) — великий магистрТевтонского ордена (1780—1801), архиепископ Кёльна, последний архиепископ-курфюрст кельнский (1784—1801).
[2] Бернхард (11 XI 1767, Динклаге — 13 VIII 1841, Гамбург) — нем. виолончелист и композитор. Сын фаготиста Антона Р. (игравшего также на виолончели) — его первого учителя. В 1774 выступил в концерте вместе с двоюродным братом Андреасом Р., с к-рым до 1799 гастролировал по странам Европы и в 1790-93 служил (одноврем. с Л. Бетховеном) в Боннской придв. капелле. В Бонне играл в квартете с Ф. Рисом, Андреасом Р. и Л. Бетховеном. В 1801-02 профессор Парижской консерватории; в 1805-06, а затем в 1816-19 солист Берлинской придв. капеллы.
[3] Николаус Зимрок — немецкий музыкальный издатель. С 1744 года служил в Бонне валторнистом в капелле местного курфюста и заведующим нотной библиотеки при капелле. Оставил службу в 1790 году.
[4] Антонин (Антон Йозеф) (26 II 1770, Прага — 28 V 1836, Париж) — чешский композитор, муз. теоретик и педагог. Член Института Франции (1835). С 1790 флейтист капеллы курфюрста Максимилиана Кёльнского в Бонне, где сблизился с молодым Л. Бетховеном.
[5] Салон вдовы Елены Брейнинг играл в Бонне роль своеобразного культурного центра. Елена сумела оценить и музыкальный талант юного Бетховена, и его врожденное чувство собственного достоинства, и благородство. Общение с музыкантами, поэтами, художниками подняло Людвига из среды, где он вращался, на такой культурный уровень, о котором он не мог и помышлять. Новое окружение во многом сформировало его художественные вкусы, политические взгляды и мировоззрение в целом. Дети Елены Брейнинг на долгие годы сделались друзьями Бетховена.
[6] Элеонора фон Брейнинг «Лорхен», на два года моложе Бетховена. Вышла замуж за доктора Вегелера, который стал одним из лучших друзей Бетховена.
[7] Стефан фон Брѐйнинг, друг Людвига по Бонну, помог ему в написании оперы «Фиделио».
[8] Иоганн Кристоф Фридрих фон Шиллер (10 ноября1759, Марбах-на-Неккаре — 9 мая1805, Веймар) — немецкий поэт, философ, теоретик искусства и драматург, профессор истории и военный врач, представитель направлений Буря и натиск и романтизма в литературе, автор «Оды к радости»[2], изменённая версия которой стала текстом гимна Европейского союза.
[9] Иоганн Вольфганг фон Гёте (немецкое произношение имени(инф.); 28 августа1749, Франкфурт-на-Майне — 22 марта1832, Веймар) — немецкийпоэт, государственный деятель, мыслитель и естествоиспытатель.
[10] Роберт Бёрнс (1759—1796) — британский (шотландский) поэт, фольклорист, автор многочисленных стихотворений и поэм, написанных на так называемом «равнинном шотландском» и английском языках.
[11] Магдалена Вильман — первая любовь Л. Бетховена, они были знакомы еще по Бонну. Позже Магдалена стала примадонной в венском оперном театре.
Глава 5
\\продолжение\\
— Когда Моцарту было семь лет, он давал концерт в одном богатом доме, и после выступления к нему подошел мальчик постарше, лет четырнадцати, если не ошибаюсь, — она покосилась на Людвига, — подросток.
Поймав на себе взгляд фрау Елены, Бетховен принужденно улыбнулся. Действительно подросток — четырнадцать лет, сущее дитя. Ему-то уже полных шестнадцать, зрит с высоты прожитых лет. Понимает, и не надо вечно напоминать, что он и сам пришел в этот дом всего два года назад.
Впрочем, вернемся к истории семилетнего Моцарта и его четырнадцатилетнего собеседника.
— Когда я слушаю тебя, вынужден сам себе признаваться, что никогда не сумею играть и вполовину так хорошо, как ты, — сказал незнакомый Моцарту мальчик.
— Почему? — вытаращился Моцарт, — играть легко. Хотя, — он задумался, — может быть, тебе попробовать писать ноты?
— Я пишу стихи, — смутился паренек.
— О, я бы не смог сочинять стихи, вот музыку, это другое дело. С музыкой все просто, а тут надо слова подбирать, да еще чтобы они рифмовались… брр, — Моцарт даже головой помотал. — Стихи это трудно.
— Ничего трудного, я просто беру лист и пишу, и у тебя получится. Попробуй.
Елена весело оглядела притихших Людвига и Элеонору.
— Ну, догадались, в чем подвох? Гениальный Моцарт беседовал с не менее гениальным… ну же? Какие будут предположения? Гениальный музыкант Моцарт беседовал с не менее гениальным поэтом Гете!
После этого урока Людвиг набрался смелости, и попросил у хозяйки дать ему почитать Гете и еще каких-нибудь поэтов из тех, кого она могла бы ему порекомендовать.
Хуже дело обстояло с живыми картинами, так как в этой игре участники на память изображали известные статуи или живописные полотна, но, в отличие от остальных игроков, он их никогда прежде не видел. Впрочем, и тут прекрасная Елена сумела прийти на помощь, показав альбомы, и даже подарила ему несколько листов с раскрашенными репродукциями, которые обычно выставляли для продажи в лавке товаров для живописцев желающие подработать молодые художники.
Вместе с Еленой и ее детьми Людвиг читает вслух книги, посещает театр, художественные выставки, неожиданно перед молодым человеком начал приоткрываться мир, в котором хочется жить. Впервые он по собственному желанию старается задержаться подле юной Элеоноры, любуясь лучом солнца на ее золотых локонах, слушая ее мелодичный голос. Конечно, Элеонора еще дитя, и не идет ни в какое сравнение с Магдаленой Вильман, но, отдыхая душой подле прелестной девочки, он от всего сердца желал, чтобы они никогда не расставались, чтобы он каждый день приходил не в дом своего ужасного отца, а поселился здесь, рядом с дорогими ему людьми. И, о чудо, если прежде любые разговоры о том, что когда-то он тоже женится, заведет семью, повергали его в понятный ужас — кто же захочет повторения их бетховенского «семейного счастья»? теперь Людвиг вдруг ловит себя на том, что счастье возможно.
С Элеонорой и ее братом Бетховен достаточно быстро переходит на «ты». С одной стороны ничего странного — так бывает, когда ученики ненамного моложе своего учителя, но с другой… болезненная тяга Людвига к людям, к простому человеческому общению обычно оборачивалось тем, что он еще больше замыкался в себе.
Теперь же вдова Елена Брейнинг начинает заботиться о молодом человеке с трогательной материнской заботой, той заботой, которую он не получал и от родной матери. Но и это еще не все дары, Бетховен начинает проникаться поэзией и со свойственной ему горячностью влюбляется в Шиллера, Клопштока[1], Шекспира[2], а потом вдруг открывает для себя Еврипида, Гомера, Плутарха, Софокла. Этот новый, доселе незнакомый и недоступный ему мир оказывается благосклонным к юному музыканту.
«Нет такой книги, которая была бы для меня слишком ученой. Ничуть не претендуя на настоящую ученость, я еще с детства стремился понять идеи величайших, мудрейших писателей всех времен. Стыдно артисту не считать своею обязанностью по крайней мере подобного стремления», — напишет он в своем дневнике.
Черный человек
Работа — мое первое наслаждение.
Моцарт
В семнадцать лет Бетховен покидает Бонн и устремляется в Вену, единственная цель — найти там Моцарта и, если повезет, стать его учеником.
— Моцарт добрый человек, что бы о нем ни говорили. Если вдруг так получится, что он сделает тебя своим учеником и предложит угол в обмен на помощь по дому, ни в коем случае не отказывайся, — увещевает Людвика валторнист-виртуоз Николаус Зимрок[3], по дороге из капеллы в дом Неефе. — Нет ничего постыдного жить в доме своего учителя, и работать на него тоже вполне обычное дело. Подмастерье натягивает холсты для художника и размешивает краски, ученик сапожника обрабатывает кожу. Он может предложить тебе копировать ноты, разбирать письма, встречать и провожать посетителей, бегать в лавку за вином, ну или… а какая разница? Жить в доме мастера и время от времени приходить к нему на уроки суть не одно и тоже. Никто не осудит тебя, если ты сделаешься, нет, не слугой, учеником и компаньоном самого Моцарта. Напротив, все будут тебе завидовать!
Бетховен кивает. Подумаешь, ноты переписать, почерк у него, правда, прямо скажем не калиграф но зато вполне разборчивый, да и все остальное.Что он, пол не помоет? На рынок не сбегает? Зато, может быть, когда-нибудь он даже сможет подружиться с… язык не поворачивается, с тем, чье имя отец произносит с придыханием. Впрочем, это все мечты, и скорее всего, Вольфганг Амадей либо не примет его, либо примет, но не пожелает связываться, либо, в самом лучшем случае, он возьмет его в ученики, но все свободное время Бетховен будет проводить в заработках себе на жилье и хлеб.
— Но если все-таки он возьмет тебя к себе, что неудивительно, так как ты приехал из другого города и деваться тебе некуда... Я знаю один способ, как можно разбудить Моцарта, не нарвавшись при этом на то, что наш музыкальный бог запустит в тебя туфлей. Это мне открыл один молодой человек, прежде живший в доме маэстро.
— Живший в доме? — Людвиг даже остановился, схватившись за руку Зимрока. — Так вы не шутили? Такое возможно?
— Еще как возможно, мой приятель выполнял всякую рутинную работу, относил заказы, просматривал письма, отбирая для хозяина важные или интересные, содержал в порядке ноты и платье маэстро. Вообще-то следовало завести отдельного слугу, который бы и следил за одеждой хозяина. Но у Моцарта всего четыре комнаты. Супружеская спальня, детская, гостиная и комната для слуги. Не разгуляешься. Так вот, он сообщил мне, что оказывается Моцарт не дурак поспать, он быстро засыпает и гневается, если кто-то вдруг начинает просить его подняться или, упаси бог, трясти. Грубейшая ошибка! — Николаус Зимрок поднял вверх указательный палец, погрозив им то ли низкому небу с тяжелыми снеговыми тучами, то ли… — Единственный приемлемый способ разбудить его это…
— Да что это такое? Что вы тянете как кота за хвост?! — вспылил Бетховен.
— Единственный способ — это сыграть хотя бы один аккорд. Музыка прекрасно пробудит Моцарта ото сна, мало того, он тут же вскочит со своего места и, в чем был, сядет за инструмент, дабы развить заданную тему!
Я, конечно, не наблюдал этого феномена лично, но мой приятель божился, что такова природа божественного Моцарта, возможно, это пригодится вам когда-нибудь.
Дилижанс прибыл в Вену ранним промозглым утром, самое начало марта, весна лишь числится по календарю, одно название, что весна. А так сплошное надувательство — снег с дождем да пронизывающий ветер. Бетховен кутается в старый черный плащ, наматывает на шею предусмотрительно положенный в котомку матерью вязаный, тоже черный шарф. Еще бы обувь не промокала, и можно жить.
Одно плохо, в столь раннее время в гости не ходят. Моцарт, поди, десятый сон видит, на перинах с женой валяется. Явиться в такое время, потревожить великого человека — немыслимо! Кафе тоже еще не открыты, в лучшем случае половые расставляют стулья, в пекарнях еще только разжигаются печи… нельзя даже зайти куда-нибудь погреться.
Конечно, в Вену он ехал не по кабакам шляться, но так же и заболеть недолго. Впрочем, для человека, привыкшего плавать при любой погоде, небольшой дождичек со снегом ерунда и ничего больше.
Наконец нагулявшись до полного озноба и посмотрев пробуждающейся город, Бетховен решил, что уже, наверное, пора, и направился по известному адресу, указателем к которому, по словам знающих людей, служил собор Святого Стефана. Людвиг вошел под полукруглую арку и, свернув к нужной лестнице, поднялся на второй этаж.
Открывшая ему дверь служанка, кивнув, проводила юношу в полупустую комнату с пианино и тяжелыми гардинами на окнах. Четыре изящных недорогих стула, столик под окном, сундучок на котором лежали, должно быть, забытые с вечера ноты. Вот, собственно, и все убранство. Ничего лишнего, ни вышитой салфеточки, ни изящной статуэтки, забытой хозяйкой дома шали или оставленных с вечера стаканов с недопитым вином. Впрочем, чего же он ожидал, сказано же, Моцарт занимает четыре комнаты, в этой работает и принимает гостей, стало быть, она всегда должна быть чистой и готовой к приему. Нет мелких предметов, потому что многие посетители, хлебом их не корми, рады утащить любую безделицу в память о своем кумире.
Они стояли и смотрели друг на друга, мощный угловатый юноша с черными, мокрыми волосами и изящный тридцатилетний мужчина в серых панталонах, белых чулках, и белой же батистовой сорочке, поверх которой для теплоты был надет жилет. Моцарт ждал, что его гость заговорит первым, а тот вдруг стушевался и не мог подобрать нужных слов. Да и что он мог сказать великому Моцарту, с которым его всю жизнь сравнивали? Признаться в любви к его искусству? Но это же само собой разумеется, стал бы он бросать все и трястись в холодном дилижансе, мерзнуть, гуляя по улицам, если бы всей душой не стремился хотя бы узреть избранника богов.
Слова замерзли и не шли с языка, и с каждым ударом сердца Бетховен чувствовал, что, пожалуй, скорее сбежит, нежели выдавит из себя хоть что-то.
Не дождавшись элементарного приветствия, Моцарт кивнул в сторону пианино, и Бетховен схватился за это предложение, как утопающий хватается за тонкую соломинку или хвост гадюки. Скорее всего, Вольфганг Амадей решил, что перед ним иностранец, не знающий языка, и благоразумно решил поговорить с ним при помощи всеобщего языка — музыки. К Моцарту все время кто-то захаживал: музыканты, поклонники, заказчики, юноши и девушки, желающие учиться у великого маэстро, издатели, намеревающиеся купить новый клавир, просто любопытствующие… и появление у него нескладного бедно одетого юноши с пронзительными черными глазами нисколько не взволновало композитора.
Бетховен заиграл сразу, к слову, холод холодом, а руки он предусмотрительно держал в карманах так что, они не озябли, и теперь пальцы легко порхали над клавишами. Мелодия складывалась из раннего промозглого утра, в ней вставало солнышко и цокали копыта коней. Людвиг подумал о небе и нарисовал мелодией свинцовые тучи, которые начали разрастаться и давить на крохотный аккуратный город. Туча-гора в полнеба, несущая то ли град то ли грозу и молнию, то ли свинцовые чушки. За окном потемнело. Должно быть, опять мокрый снег или град, апокалиптической лавиной, бойтесь, прячьтесь, по городу летают безликие призраки, потаенные страхи, ночные кошмары. Но тут туча рассекается золотым мечом, мечом лучом, и вот уже звонкие капли, подобные золотому дождю, ударяются в каждое окно, больше, больше, солнце растекается по мощеным мостовым, радость возвращается.
Бетховен останавливается, отирает пот со лба, во рту пересохло, сердце готово выпрыгнуть из груди, ох, сейчас бы окатиться ледяной водой или хотя бы скинуть с себя мокрую одежду.
Моцарт хмурится, молча разглядывая пришедшего к нему невесть откуда незнакомца в черном, с длинными свисающими неопрятными мокрыми сосульками волосами и плаще, который тот отчего-то не снял, войдя в дом.
— Разрешите представиться, мое имя Людвиг ван Бетховен, — выдавливает из себя незваный гость, голос грубый, простуженный, таким тоном с похмела слуг нерадивых стращать, а не с кумиром разговаривать. Не сказал, рыкнул презлобно. Должно быть, Моцарту неприятно. Бетховен делает вид, будто бы зашелся кашлем, горло запершило, вот и голос грубее не придумаешь. С кем не бывает. Выдавил виноватую перекошенную улыбку. В конце концов, мало ли у кого какой голос. Не всем петь в ангельском хоре. — Дайте мне тему.
Весьма озадаченный услышанным и увиденным, Моцарт подходит и, не спуская глаз со странного юноши, еще бы, черный плащ, черные волосы, черный длинный шарф, так в Вене не одеваются, выводит мелодию одной рукой. Не сыграл, а нежно погладил клавиши. Любят музыкальные инструменты, когда их вот так гладят, из одной только благодарности, сами в ответ поют.
Людвиг с лету впился в чужую мелодию, поднял ее на гребне музыкальной волны, рассматривая так да этак, в профиль и фас. Растянул, прислушался, добавил оттенков и глубины. Взвесил, обмерил, закружил, запустил к самым звездам, чтобы подхватить падающую мелодию, буквально у земли. У самого дух захватило. И тут же вывел ее, чистую, нетронутую, нецелованную, именно такой, какой получил от создателя. Чтобы когда все успокоится, снова бросить ее в галоп, поднять силой урагана, надуть беременным парусом и… и во второй раз вернуть на землю, только уже не мелодией — Богиней!
Юноша вздохнул, Моцарта в комнате не было. И тут же по лестнице застучали шаги, маэстро вошел, неся за горлышко хрустальный штоф с наливкой. За господином семенила пожилая служанка с целым подносом ароматной выпечки.
Много народа ходит к божественному Моцарту, протирают штанами да юбками изящные стулья, листают ноты, отвлекают от дела. И никого тут не кормят, не поят, ибо не харчевня, здесь гений обитает, музыку творит. А вот ему, безвестному, незваному, почет и уважение, его сам Моцарт как равного за стол сажает, вином потчует, горячий кофе со сливками в чашку подливает. Вот и разговор завязался, в продолжение ранее сыгранному, да такой, о каком любой уважающий себя музыкант втихаря мечтает.
Говорили о том, что дороже всего на свете, о божественной музыке, сначала как люди говорят, слово за слово, а затем, когда словам счет вышел, то Моцарт, то Бетховен вскакивали с места и прыг к инструменту. Пальцами-то, музЫкой в разы больше сказать можно, лучше душу друг другу открыть. В конце разговора Моцарт сам Людвига пригласил еще приходить и даже адрес дал, где по-соседству комнаты недорогие сдавались. Получилось бы все как он сказал, Бетховен обрел бы в великом композиторе учителя, а может быть, и лучшего друга. Не получилось. Отец прислал письмо: «приезжай срочно, мать при смерти», и коли он, Людвиг, еще хочет ее застать, то ехать надобно немедленно. «Она была так добра ко мне, так достойна любви, была лучшим моим другом! Я чувствовал себя счастливее всех на свете, когда я мог произнести это сладостное слово — «мать» и когда она слышала его», — писал Бетховен.
[1] Фридрих Готлиб Клопшток (2 июля 1724, Кведлинбург — 14 марта 1803, Гамбург) — один из важнейших немецких поэтов. Родился в Кведлинбурге, сын чиновника.
[2] Уильям Шекспир (26 апреля1564 года (крещение), Стратфорд-на-Эйвоне, Англия — 23 апреля1616 года, там же) — английский поэт и драматург, зачастую считается величайшим англоязычным писателем и одним из лучших драматургов мира. Часто именуется национальным поэтом Англии. Дошедшие до нас работы, включая некоторые, написанные совместно с другими авторами, состоят из 38 пьес, 154 сонетов, 4 поэм и 3 эпитафий. Пьесы Шекспира переведены на все основные языки и ставятся чаще, чем произведения других драматургов.
[3] Николаус Зимрок немецкий музыкальный издатель. С 1744 года служил в Бонне валторнистом в капелле местного курфюста и заведующим нотной библиотеки при капелле. Оставил службу в 1790 году. В 1793 году основал в Бонне музыкальное издательство «Зимрок», ставшее одним из крупнейших издательств в Германии. Здесь издавались сочинения Л. Бетховена, Шумана, Мендельсона, И. Брамса, А. Дворжака, М. Бруха. Сыновья Николауса — Карл Йозеф и Петер Йозеф. Петер Йозеф Зимрок унаследовал у отца фирму.
Глава 6
Ученик Сальери
Звук должен быть окутан тишиной.
Генрих Нейгауз
Бетховен выехал сразу же, не подумав даже о том, что взятых на жизнь в Вене денег на обратный путь не хватило бы. Что сам он порядком простыл, бродя по Вене в ожидании, когда можно будет подняться к Моцарту.
Выгреб монеты из карманов, высыпал на ладонь. Перечел. Действительно мало. Попросил билет на все, получилось, что до Аугсбурга, слава всевышнему, там знакомый адвокат Шаден живет, друг Риса, у него можно одолжиться.
В дилижансе теперь уже Людвигу не было холодно, температура грела, да и дорога показалась не столь утомительной, то ли спал, то ли в обморок проваливался.
Только-только поглубже в сон чудесный нырнул, растолкали недобрые люди. Аугсбург — большая остановка, а для него и конечная. Соседи суетятся на выходе, дилижанс остановился аккурат возле привокзального кафе, а там относительно теплый нужник — первое дело для путников. В кафе обжигающий грог, кренделя, пончики, колбаски венские, сосиски баварские, жаркое да супы. Выбор, конечно, не ахти какой, но да не до жиру, червячка бы заморить да… Наверное, можно было бы и нормально пообедать, но до следующей станции несколько часов, а ведь организм не железный. Вместе с остальными Людвиг выбирается из кареты, разминает затекшие ноги. Он-то уже, можно сказать, приехал, теперь найти Шадена и… Нет, прежде всего, принять чего-нибудь горяченького, самое правильное суп заказать. Господин адвокат его, поди, не на промозглой улочке дожидается, в уютной конторе стул греет, а может быть, и дома у камина газеты почитывает. Кто их, судейских-то, разберет. Впрочем, ждет, это сильно сказано, ждет, коли письмо получил, но учитывая, что Людвиг вслед за письмом сам выехал, то не исключено, что к добрейшему Шадену они теперь с почтальоном прибудут одновременно. А стало быть, можно и не торопиться.
Стоп. Какое в конторе? Недавно светало, утро раннее. Фу ты, пропасть. Совсем горячка мозг затуманила, так бы сейчас и приперся, сторожа будить.
Бетховен идет в кафе, привокзальная забегаловка битком набита, должно быть, одновременно приехало несколько дилижансов, но искать другую и дожидаться, когда откроется… нет уж, в тесноте, да не в обиде.
Людвиг высматривает небольшой столик в полутемной, лишенной окна нише и, велев половому принести какого-нибудь супа, направляется туда. За столиком перед кружкой горячего грога и неопрятной стопкой нотных листов устроился молодой человек в дорожном платье.
— Не занято? — Бетховен кивает в сторону свободного стула.
— Присаживайтесь. — Незнакомец отрывается от чтения, поспешно собирая ноты.
— В Вену? — Людвиг устраивается на стуле, наверное, следовало тоже заказать грог или пиво, но как бы адвокат потом не сказал, что-де у Бетховенов завсегда найдутся деньги на выпивку.
— Угу. Франц Ксавер Зюсмайер[1], — молодой человек протягивает руку, тонкие губы расплылись в доброжелательной улыбке. Серые глаза из под круглых очков, серый парик, серый дорожный костюм, казалось бы, серая мышь, а ведь нет, во всем облике нечто неуловимое, что и захочешь, а вовек не забудешь.
— Людвиг ван Бетховен, — тело ломит, в ушах звенит, хочется лечь и уснуть. Людвиг делает над собой усилие, приподнимается и пожимает тонкую, точно у девушки, кисть, заглянув в ноты. — Гайдн?
— О, вы тоже музыкант?!
Парень в грязном фартуке ставит перед Людвигом тарелку супа и еще маленькую с крохотным пирожком.
— За счет заведения. Что будите пить?
— Воду. — Стирая пот со лба, небрежно бросает Людвиг, тут же запихивая в рот черствый пирожок. — Горячую воду.
— Позвольте угостить вас, большая удача — вот так в дороге столкнуться с собратом по священному искусству. В моем случае, так это даже похоже на некое счастливое предзнаменование, знак свыше. Я только собирался взять билет, но если вы едете один и в вашем дилижансе есть свободные места, мы могли бы поехать вместе. А что? За милую душу проболтали бы весь оставшийся путь, и дорога не показалась бы столь утомительной. Желаете выпить грога за знакомство?
— Если можно, кофе, но только я еду не в Вену, а из нее. — Суп оказался невкусным, вода, в которую накрошили овощи и для запаха бросили рыбий плавник, но денежки плачены, стараясь побороть отвращение, Людвиг решил, что все равно вольет в себя отвратительную жидкость, кто его знает, когда в следующий раз придется есть.
Зато кофе оказался вполне приличным, не сравнить с венским, но для дорожной забегаловки очень даже достойный, кроме того, к заказу официант снова добавил по крошечной булочке, так что получилось почти сытно.
— Я служу главным певчим в церкви святого Стефана в Шваненштадте, — Франц неопределенно махнул рукой куда-то в сторону выхода. — Несколько часов пути, и вы на месте. Но на самом деле я композитор и уже достаточно много написал.
— Я музыкант, — Людвиг старался пить кофе мелкими глотками, продлевая удовольствие. — Но я тоже пишу музыку и…
— Вы венец? Жить в Вене — моя мечта. И кстати, она вот-вот осуществится, маэстро Сальери был так любезен, что прочитал мои ноты и согласился стать моим дражайшим наставником! Но это еще не все, узнав о моем стесненном положении, он пообещал помочь мне устроиться на новом месте, полагаю, поселит меня недалеко от своего дома, а может быть, даже… Мне ведь хватило бы крошечного уголка, комнатки прислуги, честное слово, я неприхотлив.
Но, вы не представляете мою радость, учиться у самого Антонио Сальери! До сих пор не могу поверить. Простите мою болтливость, но вы же сами сочиняете музыку и не можете не понимать моего восторга. Он так и пишет, что на первых порах даже готов предоставить мне приработок. Представляете, я ведь, живя в Аугсбурге, нередко подрабатывал копиистом.Жалование главного певчего, это, конечно, неплохо, если бы я был один одинешенек…
— Вы женаты?
— Музыка моя жена, и она же страстная любовница! — счастливо засмеялся Франц. — У меня на шее мать и сестренки. Поэтому ночами, благо они у меня свободные, я либо пишу музыку, либо делаю копии с нот для своих заказчиков. Оказалось, что маэстро уже докладывали о том, как старательно я переписываю, вот он и обещался замолвить за меня словечко перед своими знакомыми. Вам, наверное, кажется странным, что я, вместо того чтобы сочинять в ночные часы переписываю чужие ноты, но когда я занят копированием я слышу записываемую мною музыку так, словно присутствую на академии! Полный восторг!
— Чего не сделаешь, ради куска хлеба, я бегаю по урокам. — Людвиг уже допил свой кофе и теперь грустно изучал донышко чашки. Напроситься на добавку, после того что он узнал о финансовом положении Зюсмайера, было бы неудобно.
— О, вы меня понимаете.
— Я не из Вены, — неожиданно для себя вдруг заговорил Бетховен, — я недавно приехал в Вену, чтобы стать учеником Моцарта.
— Вы видели божественного Моцарта! — поперхнулся кофе Франц, его большие серые глаза сияли неподдельным восторгом.
— Видел и играл для него, а он для меня…
Воспоминание было приятное, и Людвиг вдруг впервые, после того как узнал о состоянии матери, улыбнулся.
— И что же? Каков он? Изволил сделать замечание? Хвалил? — Франц схватился было за пустую чашку и, заметив свою оплошность, попросил официанта подогреть остывший грог.
— Наоборот, — вместо жара на Людвига вдруг напустился холод, — мы играли вместе, говорили, потом сели завтракать, я приехал на рассвете и не успел…
— Боже! У вас лихорадка! В таком состоянии вы не сможете продолжить путь, куда бы вы ни стремились, я напишу для вас один адресок, моя сестра живет в Аугсбурге с мужем. Отдадите ей записку, и она впустит вас на пару ночей. Музыканты должны помогать друг другу. И… позвольте все же напоить вас теплым вином, будет ужасно, если вы свалитесь где-нибудь на улице и попадете в больницу для бедняков. Мой покойный папашка, царствие ему небесное, всегда говорил, лучше не поесть недельку и год ходить в одних и тех же портках, но в случае нужды найти деньги на знающего свое ремесло доктора.
Кружка грога действительно привела Людвига в относительную норму, во всяком случае, он согрелся.
— Покончите со своими делами в Бонне, возвращайтесь в Вену, если к тому времени Моцарт забудет про вас, там ведь живет Йозеф Гайдн, Сигизмунд фон Нейком[2], наконец, Антонио Сальери! Вы не можете не знать, какой успех имеет итальянская опера, особенно комическая. Народ валом валит, а лучший специалист в этом деле мой маэстро.
«Когда я успел рассказать ему про Бонн?» — Людвиг с сомнением покосился на посетителей кафе, часть из них благополучно села в свои дилижансы и, должно быть, уже в пути, часть пока что наслаждается кратким отдыхом.
— Как вы смотрите на то, чтобы писать комические оперы? У меня и знакомый поэт есть, за ночь состряпает отличное либретто, лучшие театры Вены…
— Никогда не думал о комедии…
— Ну да, ну да, полагаю, что комедийный жанр не особо соответствует вашей натуре. Понимаю, тем не менее, попытка не пытка, и если бы вы выучились писать для комической оперы, это был бы верный кусочек хлеба на вашем столе. Ну или надежный старт в жизни.
Голова раскалывалась, сердце бухало так, словно было готово разорвать грудную клетку.
— Между нами говоря, я слышал, что Моцарт хоть и гений из гениев, но вот преподавательской жилки у него нет. Не то, что у папаши Гайдна или Сальери. Вы смутились, что я сказал «папаша»? Но мне доподлинно известно, что его все так называют за добрый нрав и стремление опекать молодых музыкантов. Моцарт же все больше обучает красивых богатых девиц. А вот нашему брату… можно быть рядом с Моцартом, смотреть на него, впитывать, но вот так чтобы день за днем, скрупулёзно, ответственно... Один мой знакомый…
Людвиг сделал над собой усилие, чтобы не заснуть, слова Франца сливались единым потоком, и этот поток подхватывал молодого человека и уносил его с собой. Так что, выбравшись наконец на улицу, куда зачем-то вытащил его из тепла Зюсмайер, он машинально пожал его руку, пожелав новому знакомому поскорее устроиться в Вене и достичь там всяческих высот. Когда дилижанс на Вену тронулся, Людвиг не без удивления обнаружил, что сжимает в кулаке записку Франца к сестре и адрес. Вот ведь не знаешь, где найдешь, где потеряешь.
Впрочем, он так и не воспользовался благодеянием Франца Ксавера Зюсмайера, а получив от адвоката деньги, тут же купил билет на дилижанс и отбыл в Бонн.
Глава семейства
Высшим отличием человека является упорство в преодолении самых жестоких препятствий.
Людвиг ван Бетховен
«Здоровье мое и настроение начали быстро ухудшаться, — писал Бетховен в своем дневнике. — Чем ближе я подъезжал к родному городу, тем чаще стал получать от отца письма с требованием — поскорее ехать, так как здоровье матери внушало опасения. Поэтому, несмотря на собственное недомогание, я спешил чрезвычайно: желание еще раз повидаться с больной матерью устранило все препятствия и помогло преодолеть величайшие затруднения. Я застал ее еще в живых, но в самом плачевном состоянии: у нее была чахотка, и после долгих страданий она умерла…. Она была для меня доброй, любящей матерью, лучшим другом! Я был счастливейшим человеком, когда еще мог произносить дорогое слово «мать», на которое всегда мне отзывались! К кому мне теперь обратиться с этим именем? К немым ее образам, проносящимся в моем воображении? С тех пор как я нахожусь здесь, печаль не покидает меня; я постоянно страдаю одышкой и опасаюсь, что это может перейти в чахотку. К тому же меланхолия, которая тяготит меня почти столько же, как и сама болезнь».
Оказалось, что когда Мария Магдалена слегла, покупал для нее лекарства, приносил деньги, оплачивал доктора не отец, тот традиционно пил, а скрипач Боннской придворной капеллы учитель и друг Людвига Франц Антон Рис. Пройдут годы, и однажды в квартиру, которую Бетховен будет снимать в Вене, постучится сын того самого Риса — Фердинанд[3]. Обрадованный встречей Бетховен не только возьмется учить его бесплатно, но и поселит молодого человека у себя, снабдив его платьем и деньгами.
Несмотря на все старания присланных Рисом врачей, Мария Магдалена скончалась 17 июля 1787 года, крепче крепкого закрыв своею смертью для старшего сына дверь в Вену, где его ждали Моцарт и всемирная слава. Почему закрыла? Людвиг же мог снова купить билет на дилижанс, и только его и видели? Но кто тогда стал бы заботиться о его младших братьях?
Теперь прекрасная Вена, где ждал его Моцарт, казалась не реальнее обыкновенного сна. Волшебного сна. Теперь же, проснувшись, Бетховен оказался в ужасающей реальности, которая предъявляла на него свои права. Отец не просыхал, мало того, теперь он спускал не только свое жалование, но и за время отсутствия сына (Людвиг пропутешествовал несколько дней) умудрился распродать практически все имеющееся в доме имущество. Сундуки стояли пустыми, на полках буфета и в ларях не было ни крошки хлеба, а предприимчивый папаша Бетховен уже целенаправленно волок из дома мебель.
Впрочем, осознав, что и эти деньги заканчиваются, Иоганн ван Бетховен, заявился на службу сына, где потребовал выдать ему жалование Людвига, ссылаясь на внезапную болезнь юного музыканта. На счастье, в разгар душераздирающего рассказа несчастного отца, только что похоронившего жену и теперь льющего слезы над телом едва живого сына Людвиг предстал перед начальником собственной персоной, развенчав лгуна.
Но теперь он уже не доверял пройдохе Иоганну, опасаясь оставлять его наедине с младшими братьями и прекрасно понимая, что отец уже не исправится, сколько ни увещевай его, сколько ни моли, грози, бей. Все без толку. Всесильный Бахус принялся пожирать имущество семьи, и унять его можно было только одним способом: незамедлительно выслать пропойцу из города, самое гуманное, без права возвращения, передав при этом остатки его пенсии семье.
С этим предложением Людвиг и обратился в придворную канцелярию, но курфюрст пожалел старого пьяницу, повелев оставить его доживать свой век в Бонне, но выдавать ему на руки лишь половину причитающихся денег, с тем, чтобы старшему сыну было на что кормить семью, которая теперь всецело была на нем.
Потянулась череда дней-близнецов, утром Людвиг шел на службу в капеллу, оттуда в театр или на уроки. Молчаливый, задумчивый, он изо всех сил старался быть хорошим братом для Карла и Иоагнна, урывая себе хотя бы немного времени для сочинительства, посещения Брейнингов или гуляя в полном одиночестве за городом.
Мечтая подражать брату, маленький Карл так же вознамерился посвятить себя искусству. Несмотря на явное отсутствие у мальчика таланта, в свободное время Людвиг обучал брата азам профессии. Ранее Карл обращался с той же просьбой к отцу, и Иоганн уже обжегся и раз и навсегда отказался обучать бездаря. С Людвигом по крайней мере было понятно, этот далеко пойдет, а тут… Забегая вперед, скажу, что закончив школу, Карл сделается мелким чиновником, а никогда не помышлявший об искусстве Иоганн — аптекарем.
Тем временем в Майнце выходят бетховенские вариации на тему Ригини «Vieni Атоге». На тот раз Людвиг встречает это известие почти без трепета, он уже давно понял, что как бы хороша ни была боннская капелла, место композитора в Вене, а следовательно, все его достижения меркнут в сравнении с этим. Он уже достиг своего потолка в Бонне. Еще немного, и придется пригибаться, кривясь, точно дерево, которому некуда расти. В Вену, в Вену, в город, где живут выдающиеся композиторы, где у него уже появлялся шанс, и может быть, когда-нибудь, когда братья встанут на ноги, он вернется в город своей мечты и вновь встретится с прекрасным Вольфгангом Амадеем. Почему бы и нет, Моцарт молод и полон сил, сколько нужно времени, чтобы братья закончили школу и их можно было бы забрать с собой? — пару лет. Разберется со своими делами и сразу же к Моцарту: «а вот и я». Даже лучше получится, не мальчишка, но муж, к тому времени и публикации, даст бог, добавятся, да и сам Людвиг успеет еще многому научиться у Неефе. В общем, все к лучшему.
Видя мытарства старшего сына пропойцы Иоганна, добродушные соседки советуют Людвигу жениться. Работящая женщина — вот что нужно в их чисто мужской семье, но Людвиг отвергает даже самые симпатичные предложения. Зачем ему еще один рот, когда он должен кормить, одевать и давать образование двоим братьям? Допустим, ему самому безразлично, что он ест, чисто ли одет, мылся или нет. Но как он будет чувствовать себя перед женщиной, которая, выйдя за него замуж, будет приговорена к каторжному труду, за который он ничем не сможет с ней расплатиться? А если пойдут дети? Еще год, два, ну хоть пять, и братья вырастут и сами станут содержать себя. Тогда он сможет уехать в Вену, свободный от обязательств. Но если к тому времени на его шее будет жена и, не дай бог, дети… он никуда никогда не поедет. Или останется с ней, с ними, для того чтобы пить, как отец, проклиная свою избранницу и оплакивая даром потраченную жизнь. Нет! Никаких женщин! Никогда!
[1] Франц Ксавер Зюсмайер (1766 Шваненштадт — 17 сентября 1803, Вена) — австрийский композитор, ученик Антонио Сальери и Вольфганга Амадея Моцарта.
[2] Сигизмунд фон Нейком, австрийскийкомпозитор, пианист, музыкальный критик и дирижёр. Один из крупнейших органистов своего времени.
[3] Фердинанд Рис (крещён 28 ноября1784, Бонн ― 13 ноября1838, Франкфурт-на-Майне) ― немецкийкомпозитор и пианист, наиболее известный представитель династии немецких музыкантов, насчитывавшей несколько поколений. Старший сын скрипача Франца Антона Риса.
Глава 7
Ода к радости
Медлителен, на первый взгляд спокоен, В прозрачной стылости сентябрьского утра, Скрипя стилом по аспиду, Бетховен Писал: «Жизнь есть трагедия. Ура!»
Нечасто понимаем мы, насколько Бетховенская логика мудра: Тебя разбили? Собери осколки. Жизнь есть трагедия. Мы выстоим. Ура!
А.Балабуха
Однажды, после выступления перед гостями фрау Брейнинг, Людвиг приметил среди гостей хорошенькую девушку, которую не встречал прежде, и решил, что непременно представится ей после импровизированного концерта. В этот день Бетховен привычно аккомпанировал Магдалене Вильман, которая исполняла выученную по случаю арию, после чего с музыкальными импровизациями выступал новый друг Людвига — граф Вальдштейн[1], с которым он познакомился некоторое время назад во время очередного занятия с Элеонорой ван Брейнинг. Пока Людвиг с Элеонорой музицировали, его сиятельство и Елена пили кофе в соседней комнате, поджидая окончания урока, дабы выразить свое восхищение и познакомиться.
Когда музыкальная часть вечера была завершена, молодой человекподошел к компании беседующих между собой молодых людей и девушек, среди которых блистала очаровательная незнакомка. Удачно, как раз в этот момент Карл Аменда[2] читал из «Страдания юного Вертера» книгу, которую давала Бетховену почитать Елена, так что Людвиг решил было, что тоже сможет блеснуть знаниями. Ему действительно удалось вставить довольно-таки разумное замечание, после чего незнакомка посмотрела на него с заметным интересом. Еще совсем немного, он уже приготовился и сам почитать стихи, как вдруг разговор перешел на темы для него непонятные. Двое молодых людей принялись с жаром обсуждать воззрения Канта[3], Людвиг никогда не читал этого философа, да и вообще философов не читал, и теперь почти ничего не понимал. Когда же смысл рассказанного начал помаленьку доходить до него и даже заинтересовал музыканта, кто-то из гостей неожиданно принялся цитировать Вольтера[4], и в конце концов младший брат Элеоноры, Стефан, предложил собравшимся загадку по логике, которой давеча научил его новый мусье.
Людвиг изнемогал под грузом услышанного, отвратительная школа, которую он давно оставил, несколько прочитанных книг… а он еще надеялся покорять светские салоны просвещенной Вены. Чем? Одной только музыкой? Прячась за инструментом и не смея вылезти из-за него и хотя бы рот открыть. Потому что если откроет, то, скорее всего, брякнет какую-нибудь непростительную глупость, после чего… Об этом не хотелось даже думать. Ситуация выглядела унизительной еще и из-за того, что почти все участники разговора были младше Бетховена. И при этом все они, ну или почти что все, с легкостью заправских виртуозов перескакивали с темы на тему, выдавали цитаты, проводили аналогии, да еще и получали от этого удовольствия.
В общем, занятый мыслями о самообразовании, он тревожно следил за тем, как прелестная незнакомка прощается с Элеонорой, размышляя, прилично ли подойти к ней в последний момент.
На прощание хозяйка дома сунула ему переплетенный синей материей томик Шиллера, который Бетховен открыл посередине, вдруг погрузившись в совершенно дивную поэзию. «Ода к радости» — превосходные стихи, которые сами словно просились на музыку. На мгновение он даже увидел огромный зал и стоящих на сцене солистов. И себя, почему-то старого и седого. Когда старый Бетховен взмахнул дирижерской палочкой, одновременно с ним другой дирижер, своей прической чем-то напоминающий Риса, тоже взмахнул своей палочкой, и полилась дивная музыка. Как странно, успел подумать молодой Бетховен, почему тот второй дирижер стоит прямо передо мной старым? И если на самом деле он дирижирует оркестром, кой черт тогда я там делаю? Он посмотрел на зал, и вместе с ним обернулся старый Бетховен, на долю секунды выпадая из ритма. Тем не менее оркестр явно ориентировался на молодого дирижера, и никто не сбился.
Людвиг отступил, боясь помешать академии и вдруг задохнувшись морозным воздухом. Зал исчез. Он стоял на улице недалеко от дома Брейнингов. В воздухе в свете фонаря кружились снежинки. Напевая, он поднял воротник и, сунув за пазуху книгу, ускорил шаг. Сначала шел, а затем бежал по улице, прижимая к сердцу томик Шиллера, бежал туда, где его уже никто не остановит, не собьет на ничего не значащие или как раз наоборот на архиважные разговоры, в которых он утратит нарождающуюся мелодию. Он был просто обязан остаться один на один с волшебной одой. Один в целом мире.
Разочарованная девушка на крыльце провожала печальными глазами силуэт удаляющегося молодого человека. Только что подружка Элеонора шепнула ей, что господин ван Бетховен, должно быть, никак не осмеливается представиться ей, но сейчас она сама на правах дочери хозяйки дома возьмет ситуацию в свои руки и наконец представит свою подругу Каролину… но загадочный композитор вдруг вылетел из дверей так, словно за ним кто-то гнался. Обидно… и главное, как невежливо, весь вечер смотрел так, что казалось, дырку прожжет, а потом вот так покинуть ее, не сказав ни слова.
Глава 13Песнь о свободном человеке
Музыка — это откровение более высокое, чем мудрость и философия.
Людвиг ван Бетховен
Понимая, что самообразование — это, конечно, хорошо, но без системы он рискует получить однобокие знания, Людвиг поступает в Боннский университет на философский факультет, где посещает лекции по логике, метафизике, кантовской философии и греческой литературе. Кроме того, он становится постоянным посетителем открытой читальни. Учиться, каждый день узнавать что-то новое, копаться в книгах, делать выводы было интересно и необычно. В стенах университета витал дух небывалой, неслыханной в немецких землях вольницы! Дух свободы!
Философию преподавал бывший монах-францисканец, а ныне профессор Евлогий Шнейдер[5], чьи сочинения были запрещены лично папой. Прекрасный оратор, поэт и прозаик, Шнейдер мог вдохновлять армии идти на штурм крепостей или поднять на революционную борьбу целый город. В преддверии французской революции он провозглашал с кафедры идеи свободы, равенства и братства, то есть сеял семена, которые во все времена отлично приживались в молодежной и тем более студенческой среде.
Вдохновленный идеями своего профессора, восторженный Бетховен решает посвятить свою жизнь освободительной идее. Кроме того, он избрал для себя девиз, которому будет верен до конца своей жизни: «Делать добро, где только можно, свободу любить больше всего, от правды не отрекаться никогда и нигде, даже у подножия трона».
Однажды, оставшись после лекции и дождавшись Шнейдера, не в силах скрыть волнения, Людвиг показал тому только что написанную «Песнь о свободном человеке» для солиста и хора. Профессор был в восторге, еще немного, и юный композитор мог быть поднят им на высоту знамени свободы, а потом, скорее всего, упрятан правительством в тюрьму. Но тут умер Иосиф II[6], и Бетховен создал траурную кантату на его смерть. Евлогий Шнейдер не знал, что и подумать, с одной стороны, Людвиг представлялся ему пламенным революционером, с другой, он же только что создал произведение во славу монархии? Почтил память не абстрактного императора, а конкретного тирана, о свержении которого мечтали все немецкие студенты. Что же до Бетховена, скорее всего, он так и не понял, что охладило пыл добрейшего профессора, потому что, как говаривал Неефе, «разве важен повод, к которому написана хорошая музыка»?
Бетховен любил обе вещи, как добрый отец любит своих совершенно разных сыновей. И неважно, что один из них якобинец, а другой монархист, они же все равно его дети.
Когда Гайдн возвращался с лондонских гастролей в Вену, он остановился на пару дней в Бонне. Двадцатилетний Бетховен скромно ждал на лестнице в гостинице своей очереди, дабы предстать пред светлыми очами великого композитора и показать ему недавно написанную кантату.
— Что вы делаете в Бонне? — пожал плечами Гайдн, — учиться, вам непременно нужно учиться, лучше всего в Вене.
Приняв слова Гайдна как благословение, а может быть, даже и приказ, Людвиг начал искать деньги на дорогу, их с радостью ссудил ему Фердинанд фон Вальдштейн, пообещав, что еще найдет Бетховена в Вене, дабы отпраздновать вместе его ближайший триумф. Ведь ясно же — Бетховену уготовлено великое будущее, а стало быть, давая тому деньги, его сиятельство благодетельствует всему человечеству, которое еще когда-нибудь вспомнит добрым словом благородного графа фон Вальдштейна за то, что тот пожертвовал несколько крейцеров будущей мировой знаменитости. Что же, надежды его сиятельства сбылись, и теперь мы знаем его имя в связи с той небольшой помощью, которую он оказал в свое время Людвигу ван Бетховену.
Гайдн, великий, замечательный, непостижимый Гайдн! Для Людвига его слова это благословение вкупе с пожеланием счастливого пути, он прекрасно запомнил слова своего случайного знакомого Зюсмайера о Гайдне. «Всеобщий папаша», так называют композитора многие имеющие честь быть знакомыми с ним музыканты. Общеизвестно, если твоя страсть к музыке подлинна и ты готов к тяжкому труду, добрейший папаша окажет тебе любую помощь. Даст бесплатные уроки, подыщет жилье и приработок, будет рекомендовать знатным господам. Иными словами, перед Бетховеном открылся еще один шанс войти в большую музыку, и шанс, пожалуй, более существенный, нежели шапочное знакомство с ветреным Моцартом.
В это время истончилась еще одна ниточка, до сих пор удерживающая Бетховена в Бонне, уехала на длительные гастроли певица Магдалена Вильман, в которую он был тайно влюблен. Уехала шумно, устроив веселый праздник прощания.
Закончив веселую кадриль, Людвиг и Магдалена спрятались ото всех на балконе в тени дикого винограда, за спиной шумел бал, а молодой человек все не мог решиться поцеловать красавицу.
— Вы вернетесь? — юный Бетховен почувствовал, как краска заливает его лицо, и опустил голову.
— Ни за что, — откровенно ответила Магдалена. И добавила. — Здесь смерть. В Бонне я никогда не достигну того, ради чего родилась. Санкт-Петербург, Париж, Вена, Мадрид… Либо я стану примой в лучшей опере одного из этих городов, либо… — она махнула рукой.
— Скоро я тоже уеду в Вену. Великий Моцарт возьмет меня в ученики.
— От всего сердца желаю вам поскорее покинуть этот проклятый городок! — В порыве восторга Магдалена обняла его и тут же отпрянула, весело хихикая. — Зачем вы позволили мне выпить столько сидра? Шалун!
— Тогда, может быть, в Вене. Вы приедете, и я найду вас в Вене и…
Магдалена весело засмеялась и вдруг, подхватив юбки, влетела в зал, где уже начинался головокружительный ландлер, танец, который уже через несколько лет превратился в вальс.
Конец ноября 1791 года был отмечен отъездом прекрасной Магдалены, которую провожал весь театр.
— Прощайте, милый, милый, сто раз, тысячу раз милый Бетховен, — шептала прямо в ухо, нежно прижимаясь к молодому человеку, Магдалена, снежинки украсили ее беличью коротенькую шубку легкомысленным узором, на голове красовалась изящная шляпка, никак не подходящая для путешествия в холодном дилижансе.
— Как жаль, что мы не можем ехать вместе, еще бы пару месяцев, и я забрал бы вас в Вену, — обнимая девушку, бормотал пьяный от любви Людвиг.
— Мне нельзя, милый. Вы не понимаете. Дочь Царицы ночи похитил волшебник Зарастро. И вот теперь ее величество посылает принца Тамино спасти девушку, вручив ему волшебную флейту и дав помощников.
— У вас жар? — На секунду Людвиг отстраняется от Магдалены, с ужасом вглядываясь в ее лукавое личико.
— Глупый, глупый Бетховен. Впрочем, вы правы, милый Людвиг, дорогой мой друг, я больна, серьезно больна, я влюблена в его музыку, но, какова судьба, я еду не в Вену, а в Париж, потому что без меня его высочество Тамино не спасет свою принцессу. Знаете почему? Да потому что принцесса — это я! — Она весело рассмеялась. — Вы отстали от жизни, драгоценный мой, меня пригласили петь в «Волшебной флейте» Моцарта! Как же я завидую вам, ужасный Бетховен, что вы видели маэстро и запросто разговаривали с ним! Признаться, я была разочарована «Милосердием Тита», но «Волшебная флейта»… Я влюбилась, милый мой Людвиг. Я по-настоящему влюбилась и намерена в ближайшем будущем навестить маэстро Моцарта. Правда, не знаю когда. Потому что, если я добьюсь успеха в Париже, какой мне смысл ехать еще куда-нибудь? Разве что на гастроли. А впрочем, не будем загадывать.
Легкая и веселая, точно задержавшаяся до зимних холодов летняя бабочка, Магдалена взлетела по красной выдвижной лестнице дилижанса, послав друзьям воздушный поцелуй.
В то время Людвигу исполнился двадцать один год, его братья были худо-бедно устроены, а стало быть, в Бонне его ничего не держало, вот разве что было жаль гарантированного жалования, которое теперь он терял.
— Жалование дело хорошее, — кивнул Фердинанд Вальдштейн и прямиком отправился к курфюсту, с которым приятельствовал, время от времени играя в вист. За кружкой горячего грога они договорились о том, что молодой музыкант, освободившись от службы в капелле, тем не менее сохраняет причитающееся ему жалование! То есть он не будет работать, но не перестанет получать деньги! Воистину царский подарок!
Моцарт не дождался
Музыка даже в самых ужасных драматических положениях должна всегда пленять слух, всегда оставаться музыкой.
Вольфганг Амадей Моцарт
Магдалена уехала из Бонна 27 ноября, а 5 декабря не стало Моцарта. Не хватило самой малости для того, чтобы Бетховен еще раз увидел кумира своего детства и юности. Вольфганг Амадей не дождался своего «черного человека», а все время откладывающий отъезд из-за вновь возникших трудностей, Людвиг безнадежно опоздал.
Смерть Моцарта тяжело ударила по Бетховену, с самого детства привыкшего засыпать и просыпаться с мелодиями этого композитора, вся его жизнь была поймана и спелената нежнейшими сетями этого гения, и вот теперь Моцарт улетел, обманув всех. Братья уже вполне могли обойтись и без него, Иоганну нашлось место в аптеке курфюрста, Карл служил при капелле, Магдалнна уехала в Париж, вопрос с жалованием был решен, к тому же обычно неспешный Вальдштейн вдруг начал настаивать на скорейшем отъезде молодого человека: «Либо сейчас, либо никогда!»Вновь облачившись в черный дорожный костюм, Бетховен отправился в Вену.
[1] Граф Фердинанд Эрнст фон Вальдштейн (1762 — 1823) был одним из важнейших покровителей Бетховена в Бонне, его рекомендательные письма помогли Бетховену и в Вене, позволив ему проникнуть в аристократические круги.
[2] Карл Аменда (1771–1836) скрипач и богослов которому Бетховен посвятил свой прекрасный струнный квартет ор. 18 фа мажор.
[3] Иммануил Кант (22 апреля 1724, Кёнигсберг, Пруссия — 12 февраля 1804, там же) — немецкий философ, родоначальник немецкой классической философии, стоящий на грани эпох Просвещения и Романтизма.
[4] Вольтер (21 ноября1694, Париж, Франция — 30 мая 1778, Париж, Франция; имя при рождении Франсуа-Мари Аруэ)— один из крупнейших французских философов-просветителейXVIII века: поэт, прозаик, сатирик, трагик, историк, публицист, правозащитник.
[5] Шнейдер Евлогий (Иоганн Георг) — демагог, сын рабочего. Род. в 1756 г. возле Вюрцбурга. В 1777 г. сделался в Бамберге францисканцем и принял имя Евлогия. Отдаваясь мечтам о свободе и равенстве, он сказал однажды такую страстную речь о терпимости, что духовенство было возмущено; он не мог дольше оставаться в Аугсбурге и последовал приглашению герцога Карла быть у него в Штутгарте придворным проповедником (1786 г.). Здесь он познакомился с учением иллюминатов, основательно изучил Руссо. После преподает в боннском университете.
[6] Иосиф II (13 марта1741, Вена — 20 февраля1790, Вена) — король Германии с 27 марта 1764, избран императоромСвященной Римской империи 18 августа 1765 года, старший сын Марии Терезии, до конца ноября 1780 года был её соправителем; после смерти матери 29 ноября 1780 года унаследовал от неё владения Габсбургов — эрцгерцогство Австрийское, королевства Богемское и Венгерское. Выдающийся государственный деятель, реформатор, яркий представитель эпохи просвещённого абсолютизма.
Глава 8
\\продолжение\\
Провожая Людвига в дорогу, его сиятельство сунул ему в карман прощальное письмо, которое молодой человек читал, сидя в трескучей карете:
«Дорогой Бетховен! Вы едете в Вену, осуществив тем самым свою заветную мечту. Гений музыки все еще оплакивает кончину Моцарта; он временно приютился у Гайдна, неисчерпаемого источника гармонии. Но не там ему суждено проявить свое величие и мощь; он уже ищет избранную натуру, чтобы служить ей. Поезжайте, работайте без устали, Гайдн из своих рук передаст вам гений Моцарта».
Бетховен явственно представил, как носастый Гайдн протягивает ему ангелоподобное существо с крылышками, нимбом и почему-то разительно напоминающее самого Моцарта вплоть до светлого паричка с тонкой косичкой, и как этот самый гений музыки целует его в сахарные уста и, неожиданно превратившись в золотой вихрь, врывается в его рот и ноздри, не давая прохода воздуху и одновременно с тем заполняя собой его тело, выталкивая съежившуюся до размера яблочного червя душу… Тьфу ты, пропасть, стоит заснуть, и в голову тут же лезут какие-то мерзости!
Сколько говорить, не нужен ему гений Моцарта, и ничей другой не надобен, своего бы вырастить да на ножки поставить.
Моцарт скончался 5 декабря1791, и сразу же злая молва начала обвинять в причастности к преступлению другого прекрасного композитора — легенду музыкального мира Антонио Сальери.
Добрейший Фердинанд Вальдштейн, воспользовавшись советом Гайдна и собственным желанием молодого человека отправиться учиться в Вену, сделал все возможное, чтобы наивный, вспыльчивый юноша как можно скорее покинул Бонн, в котором уже вовсю бытовали революционные настроения и не сегодня-завтра мог вспыхнуть бунт. А где революция и бунт, там и студенты. Останься Бетховен в охваченном революцией Бонне, его убили бы на баррикадах или бросили в тюрьму. Короче, он буквально запихнул Людвига в дилижанс, пожелав счастливого пути.
Кроме того, некоторое время назад у них с Людвигом произошло досадное недоразумение, которое, задержись молодой человек в Бонне, могло бы перерасти в неприятный скандал.
Дело в том, что с полгода назад его сиятельство заказал своему молодому приятелю «Рыцарский Балет», который тот сделал, передав Вальдштейну авторство музыки. Обычная в музыкальном и литературном мире практика. Балет был поставлен, премьера состоялась 6 марта 1791. Так как в афише не упоминалось имя композитора, представитель «Театрального календаря» решил, что она принадлежит постановщику балета графу Фердинанду Эрнсту фон Вальдштейн. Собственно, так и было запланировано изначально, но позже… одному богу известно каким образом, вдруг все узнали, что автором музыки на самом деле был молодой придворный музыкант и протеже графа Вальдштейна Людвиг ван Бетховен.
По прибытии в Вену Бетховен был обескуражен известием о том, что маэстро Сальери отнюдь не арестован, мало того, очень многие выдающиеся композиторы и музыканты считали обвинение вздорным. Куда уж проще представить в роли отравителя какого-нибудь обманутого мужа, Моцарт отличался склонностью спать на чужих подушках. Тут и далеко ходить не придется, в день похорон композитора, а похоронен он был по третьему разряду, то есть была вырыта одна большая могила, в которую поставили сразу же шесть гробов. Для того времени вполне нормальное, можно сказать, типичное погребение, отдельной могилы могли быть удостоены только люди знатные, и то если они не имели фамильного склепа, что, согласитесь, редкость.
В три часа пополудни гроб с телом композитора был доставлен на катафалке в Собор Святого Стефана, скромная церемония проходила в небольшой часовенке. И еще через три часа тело Моцарта было захоронено на кладбище Святого Марка.
Впрочем, история этим не закончилась. В день похорон Моцарта его супруга Констанция вдруг неизвестно для чего громогласно, так чтобы все слышали, сообщила пришедшему почтить память друга юристу Францу Хофдемелю, о давней связи покойника с его молодой женой Магдаленой, находящейся теперь на девятом месяце беременности. Магдалена была ученицей Моцарта, но ужасно ревнивый, вспыльчивый Франц верил Вольфгангу Амадею совершенно, не ожидая подобного удара.
В результате, не послушав мессы, он прибежал домой, где Магдалена играла с их годовалым сыном. Полный злобы Хофдемель схватил с умывальной полки бритву и набросился на жену. Он, несомненно, убил бы ее, не вмешайся в скандал подоспевшие на крики соседи и слуги. Лицо и шея Магдалены остались изуродованными на всю жизнь, что же до Хофдемеля — поняв, что его вот-вот арестуют, он перерезал себе горло той же бритвой.
Бетховен не знал Хофдемеля, пробыв в Вене всего ничего и ни с кем не успев познакомиться, кроме Моцарта. Тем не менее, согласитесь, сложно предположить, что столь темпераментный человек станет подло травить кого-либо? К тому же, если он узнал обо всем раньше и рассчитался с любвеобильным Моцартом, чем объяснить подобную вспышку гнева на кладбище? А ведь все знают, что если человек страдает припадками гнева, во время которых он буквально не владеет собой, он не станет таиться и выгадывать, подкладывать яд и ожидать развязки. Нет, кто угодно, только не Хофдемель.
Куда более похожей на правду была третья версия произошедшего — Моцарта отравил любовник Констанции, ученик Сальери и ученик Моцарта, случайный знакомец Бетховена Франц Ксавер Зюсмайер, с которым Людвиг столкнулся в привокзальной забегаловке Аугсбурга. Последний постоянно жил в доме Моцарта, так что ему ничего не стоило вступить в интрижку с супругой учителя, не привлекая лишнего внимания, к слову, насыпать яд, тоже было проще некуда.
Убив Моцарта, Зюсмайер рассказал о соделанном Констанции, та же, боясь, как бы правда не вышла наружу, отвела подозрение от любовника, поспешив раскрыть глаза на предательство жены вспыльчивому юристу. Когда вокруг кипят подобные страсти, кто же станет обвинять скромного музыканта, выполняющего последнюю волю покойного — дописывающего незавершенный реквием и трогательно опекающего его вдову и осиротевших чад?
Впрочем, их связь вскоре развалилась сама собой. Неизвестно, из-за чего, Констанция выгнала любовника из дома и потом будто бы сожгла все документы, свидетельствующие о совместной работе Моцарта и Зюсмайера.
Наличествовала и версия, будто Сальери специально заслал своего верного ученика Зюсмайера, чтобы тот втерся в доверие к конкуренту и после убил его.
Впрочем, власти не спешили арестовывать ни Сальери, ни Зюсмайера, ни коварную Констанцию. А медики продолжали разочаровывать читателей газет, утверждая, что знаменитый композитор скоропостижно скончался от ревматической (просовидной) лихорадки, возможно, осложненной острой сердечной или почечной недостаточностью.
Марсельеза
Музыканты рисуют свои картины на фоне тишины. Мы даем музыку, а вы даете тишину.
Леопльд Стоковский
Людвигу было 22 года, когда 20 сентября 1792-го произошла судьбоносная битва при Вальми, в которой французы сокрушили прусско-австрийские войска. «Необыкновенное впечатление, — пишет свидетель тех событий Гёте, — произвело на нас появление конных стрелков. Они подъехали к нам неслышно, незаметно — и вдруг грянула «Марсельеза». Этот революционный гимн и без того носит характер печальный и таинственный, как бы скоро его ни исполняли; они же взяли темп совсем медленный, сообразно их медленному движению. Впечатление было ужасное, потрясающее».
После того, как армия французов вошла в Бонн, оттуда хлынули спасающие свои жизни аристократы. Они уезжали в каретах, перевозили добро на небольших возках. Нужно было спешно эвакуировать самые ценные книги из библиотек, документы, казну курфюрста. 31 декабря опасный город покинул и Бетховен.
По городу ползли тревожные слухи: кто-то уехал, но так и не добрался до места, а его лошадь и приметную повозку позже видели в расположенном неподалеку лагере французов. Кто-то был ограблен и убит, у дороги буквально в миле от города в канаве, заваленные ветками, обнаружились тела молодой четы, должно быть, муж пытался защитить честь своей юной супруги. В результате погибли оба.
Поняв, что ехать можно только под надежной охраной, народ затаился, стараясь без особой необходимости не только не выезжать за городскую черту, но и не выходить из домов. На время город точно вымер, на улицах не было ни крикливых торговцев, расхваливающих свой товар, ни детворы. Горожане наглухо закрыли ставни, ворота, двери. Кабаки и кафе обслуживали, должно быть, только захватчиков. А попробуй они этого не делать? Люди ждали грабежей и насилия, и никто не порывался открыть счет безвинным жертвам, став первой. Бетховен выехал из Бонна в полупустой почтовой карете 2 ноября 1792 года, ехал наш герой Бетховен, в третий раз пытаясь покинуть нежелающий отпускать его Бонн.
Экипаж свернул на тракт и неожиданно оказался окруженным полком гессенцев, пришедших на подмогу австрийцам. Еще немного, сейчас кто-нибудь привяжется, решит произвести досмотр кареты и пассажиров… арест, а дальше по законам военного времени… но тут возница хлестнул лошадей, и те пронеслись во весь опор.
«Талер — на чай вознице, за то, что малый не испугался солдатских кулаков и промчал нас сквозь гессенскую армию», — чиркнул себе в блокнот для памяти Людвиг.
На самом деле провожаемый Вальдштейном, молодой композитор покинул Бонн в начале ноября 1792 года, но едва добрался до места и худо-бедно устроился,18 декабря скончался его отец, и Людвигу снова пришлось поворачивать в сторону дома, еще раз проделывая этот опасный путь.
По поводу смерти Иоганна ван Бетховена, курфюрст разразился речью, суть которой сводилась к простой и всем понятной истине: «Это тяжкая утрата, если принять во внимание доходы от продажи спиртных напитков».
После похорон Людвиг забрал братьев в Вену, где теперь им следовало устраиваться на работу и обживаться.
Вена тоже изменилась не так страшно как Бонн, но все же Моцарт не узнал бы родной город, случись ему каким-либо образом оказаться здесь всего лишь через год после своей смерти. Впрочем, ко всему можно привыкнуть. Вечерами никто не сидел в кафе, не гулял по городу. После десяти вечера запирались городские ворота, а по улицам курсировали военные патрули. Комендантский час.
Вдруг неведомо откуда, подобно стае голодных, пронырливых крыс, в городе образовалась целая армия шпионов, которые устраивались половыми в трактиры, горничными в гостиницы… Шпионы ходили по урокам в богатые дома, шпионы мели улицы и развешивали афиши… шпионы сидели в кафе, внимательно вслушиваясь в разговоры, читали «Всеобщую музыкальную газету» или с простодушными улыбками сами затрагивали опасные темы, вынуждая людей к откровенности. Шпионы делились на слухачей, топтунов и провокаторов, многих уже знали в лицо и успевали предупредить знакомых. Правительство тщилось раскрыть заговор, и каждый день в тюрьмы поступало все больше и больше якобинцев-революционеров. А по улицам днем и ночью разъезжала приметная зеленая карета без окон, прозванная горожанами Зеленой Лизочкой, похотливой красоткой, пристающей к старому и молодому, к красавчику и уроду. Не брезгуя ни девицей, ни ребенком.
Дошло до того, что добродетельные жены, опасаясь за своих мужей, посылали их в веселые дома или к любовницам, надеясь, что хоть там они не достанутся зеленому чудовищу. Явится Лизочка за новым женихом, а его нет. Что делать? Заберет соседа, чем он не якобинец?
Вскоре в центре Вены появилась новая достопримечательность, архитектурная деталь в духе времени — виселица, на которой первым делом торжественно вздернули бывшего плац-коменданта столицы Хебенштрейта.
В это самое время в Вене, отдав последний долг нелюбимому отцу, и появились семья Бетховенов. Возможно, читатель ждет, что молодой человек первым делом найдет себе достойного учителя и примется твердить первый урок? Но не стоит забывать, что с первого визита молодого композитора в Вену прошли годы, он утратил родителей, и на его шее по прежнему болтались два великовозрастных и пока что безработных оболтуса. Нет, Людвиг не кинулся искать себе лучшего в мире учителя, а, даже не навестив доброго волшебника Гайдна, сам пошел в атаку. Имевший при себе несколько рекомендательных писем от влиятельных людей Бонна, Людвиг ван Бетховен задался целью покорить город своей мечты. И первая ступень покорения в его личном блицкриге значилась — стать модным пианистом-импровизатором. Лучшим из всех, кого когда-либо видела Вена.
Звезды на небе
Музыка будет по-немецки, вы не поймете.
Оскар Уайльд
Жилье отыскалось достаточно быстро, конечно, одному было бы проще устроиться, но, оставив братьев в Бонне, он был бы вынужден чуть что срываться и лететь к ним. Нет уж, в тесноте, да не в обиде, комната для Людвига — он рано встает, музицирует, к нему могут приходить посетители, комната для Карла и Иоганна, нечего им роскошествовать, и еще крохотная без окна для слуги. Кто-то ведь должен готовить, ходить за продуктами на рынок, потому как на обеды в трактирах уйдут все деньги, а ведь им еще и одеться нужно. Время грязных ногтей и дырявых чулок прошло, хочешь вращаться в высшем обществе, изволь соответствовать. Слуга — юноша лет восемнадцати, что называется, вчера из свинарника, дерёвня матушка, экипажей пугался, толком сготовить ничего не умел, на базар пойдет, руки-крюки, не разобьет, так изваляет. Братья начали было роптать, что не лучше ли вместо сиволапого урода нанять милую девушку, которая бы убирала и стирала, готовила и пекла пирожки. На что Людвиг только и мог, что огрызаться, как же, пойдет порядочная девушка в дом, где такие ухари проживают, чай поостережется. А если какая и явится, то вроде жирной шлюхи из Бонна, а такую нам даром не нать, не то что деньги ей платить. Братья шлюху вспомнили, заметно оживились.
— Ну, шлюха, подумаешь большое дело. Она же сюда своих клиентов таскать не станет, будет прилежно готовить, штопать, да по разной иной женской надобности…
— Какой еще иной?! — разоряется Людвиг, а самому забавно, как пройдошливый Карл его на кривой кобыле объехать норовит, самому, поди, стыдно у старшего брата денег на женщину попросить и скопить не с чего, юность же нетерпелива. — Сказал, будет парень, значит, парень. Не нравится, как он стряпает, сами поучитесь, чай руки не отвалятся. А в этом доме чтоб никаких женщин! Я сказал!
Легко сказать — «никаких женщин», да трудно выполнить. Слава музыканта-виртуоза приводит в его дом не только любителей музыки, заказчиков и меценатов, но и делает Бетховена признанным любимцем дам. Революция во Франции, героическая фигура Наполеона[1] и его сподвижников привносят новые идеалы моды. Мужчины больше не пользуются гримом, да и женщины красятся, но так, что лица кажутся почти естественными, из моды решительно выброшены завитые парики. Уж слишком много носящих их голов оказалось в мусорной корзине перед гильотиной. Ассоциация не духоподъемная! Мужчинам предписано причесываться так, словно волосы небрежно зачесаны назад ветром. Да и вообще в одежде как можно больше романтики и как можно меньше фарфоровой кукольности безвозвратно ушедшего времени. На этом фоне — небрежно одетый, с сальными неприбранными патлами Бетховен — чуть ли не эталон моды. А он и не против — играет свою новую, революционную музыку, громогласно называя ее музыкой будущего.
Юные девушки и их родители стоят в очереди к юному учителю музыки, дамы из светского общества желают появляться на вечерах не иначе как под ручку с модным виртуозом. При этом, еще одна приятная пикантинка, некоторые священники признали музыку Бетховена безнравственной и аморальной и рекомендовали не допускать юных девушек на его академии. Что, разумеется, еще больше распалило любопытство. Еще бы, не аморально, когда его музыка вызывает такие чувства, что говорят, редко какая женщина с опытом может устоять. Что уж говорить о невинных созданиях? Он дьявол, этот Бетховен, форменный дьявол.
Прекрасная, точно ожившая античная статуя баронесса Доротея Эртман[2] устраивает званые вечера в честь своего нового друга. В свете перешептываются, как же, только друга. Баронесса выше этого, она очень хорошая пианистка с отменной техникой, случись соревнование, не всякий виртуоз-мужчина мог бы сравниться с ней. Не дает академий только потому, что сие несопоставимо с ее общественным положением. А то бы… Муж, трое детей, салон, благотворительность, постоянные приемы, год за годом, а у нее ни морщинки. Спокойная, уравновешенная, божественная. «Высокая, статная фигура и прекрасное, полное одушевления лицо вызвали во мне… напряжённое ожидание, и все-таки я был потрясён, как никогда, её исполнением бетховенской сонаты. Я ещё никогда не встречал соединения такой силы с проникновенной нежностью — даже у величайших виртуозов», — писал о Доротее Эртман один из современников. Но Людвиг не может весь век сидеть подле несравненной Доротеи, его уже ждет юная ученица Бабетта фон Кеглевич[3].
— Уж не жениться ли вы на ней надумали, маэстро? — с показным равнодушием вопрошает Доротея, обмахиваясь белым шелковым веером с вышитыми на нем анютиными глазками.
— Ну что вы, музыка. Одна только музыка, — пожимает плечами Бетховен.
Действительно, все ведь знают, какой лакомка этот Людвиг, какой ломака. Если женщина некрасива — так в его представлении она и не женщина вовсе. Что же еще остается несчастной неказистой Бабетте с тусклыми тонкими волосами и длинным лошадиным лицом — только музыка.
Уроки, вечера, визиты… все это отнимает время от главного, от того, что он на самом деле должен делать — писать свою музыку.
Восхитительные женщины, которым сначала он с таким упорством рассказывал о своей работе, пытаясь обнаружить в них родственные души, все они на самом деле так далеки от музыки, так далеки от его представления об идеальной возлюбленной.
Прекрасная графиня Эрдёди[4], с которой Бетховен, на свою беду, пообещал заниматься через день, опять не выучила урока, а теперь зевает над простейшим заданием. Почему он должен тратить силы, время, нервы на это существо?! На женщину, в которой нет ни капли искусства, но зато так много чувственной природы. Графиня поворачивает к нему хорошенькое личико с золотыми уложенными в аккуратную прическу волосами, голубые прозрачные глаза глядят с лукавинкой, рот смеется. Богиня любви или шлюха.
— Пожалуйста, будьте внимательны, — цедит он сквозь зубы, меря шагами комнату.
Она играет еще хуже, то и дело бросая лукавые взгляды в сторону строгого наставника.
— Вы не расположены играть. Может, оставим на сегодня? — пытается он говорить как можно мягче.
— Я очень стараюсь, господин учитель. Но…
Он решительно подходит к двери, берется за ручку, но ничего не выходит. Они заперты.
— Чтобы слуги не мешали вам, я заперла дверь. — Голубые глаза полны коварства. Кивком головы она показывает на лежащий на крошечном столике у стены ключик. Захочешь заполучить, придется обходить коварную соблазнительницу. Так что и сам не поймешь, как угодишь в цепкие объятия.
— Вы опять сбились! Это, в конце концов, невыносимо! На вашем месте корова давно бы уже научилась играть эту вещь! — не выдерживает он.
— У коров нет пальцев, — графиня невозмутимо продолжает фальшивить. Масляные глазки, улыбки-завлекушки.
— Простите, я хотел сказать, что дочери госпожи Штрейхер[5], маленькие девочки, начавшие заниматься в один день с вами, давно уже освоили это произведение.
— А вы накажите меня, как маленькую девочку. Нанетта, должно быть, не противится, когда вы бьете по рукам ее малюток. Или вы боитесь моих слуг?
Анна-Мария Эрдеди прекращает играть, разворачиваясь к своему юному учителю, и тут же он хватает со стола нотные листы и бьет ими по изнеженным рукам.
— Ах! — Графиня вскакивает и тут же получает следующий удар по плечу, по щеке. Людвиг сгребает ее в объятия и, схватив за волосы, запрокидывает голову, целуя в лилейную шею. Трещит платье. Его проворные руки разрывают ворот, высвобождая мягкие белые груди. И вот Людвиг и графиня Эрдеди падают на софу борясь, целуясь, лаская друг друга.
Когда учитель покидает свою ученицу, она лежит еще какое-то время, наслаждаясь последним повисшим в воздухе аккордом удовольствия. А после, поднявшись и кое-как оправившись, тихо проскальзывает через незаметную дверь в смежную комнату.
«Юный дурень так споро приступил к делу, что даже не дал возможности пригласить его в будуар. Впрочем, на софе так на софе. Какая разница». Она подходит к венецианскому зеркалу в раме, придирчиво разглядывая испорченное платье. Да, кружева на груди определенно не подлежат восстановлению, впрочем, какая ерунда. Если этот модный композитор столь темпераментен, это даже к лучшему, а платье, у нее целый гардероб самых разных платьев. Порвет все до последнего, можно будет заказать в Париже.
Позвонив служанке, она просит приготовить ванну. Вечером прием, на котором играет ее новый любовник ван Бетховен. И она должна продумать, в чем показаться перед ним после первого адюльтера.
Композитор тоже не в накладе, Анна-Мария все равно бы никогда не сделалась музыкантшей, зато любовницей… а почему бы и нет?
Через много лет Бетховен напишет в своем дневнике: «Чувственное наслаждение без воссоединения душ есть и остается скотским. После него не испытываешь ни малейшего намека на благородное чувство. Больше того, испытываешь раскаяние». Впрочем, до осознания этой нехитрой истины еще так долго, а прекрасных женщин так много…
Да, было из-за чего покидать спокойный Бонн, впрочем, уезжал он не только за этим. Деньги, слава, всеобщее обожание… все это, конечно, очень соблазнительно, но…
[1] Наполеон I Бонапарт (15 августа1769, Аяччо, Корсика — 5 мая1821, Лонгвуд, остров Святой Елены) — император французов в 1804—1815 годах, великий полководец и государственный деятель, заложивший основы современного французского государства.
[2] Доротея Эртман — немецкая пианистка, одна из лучших исполнительниц произведений Бетховена.
[3] Графиня Бабетта Кеглевич — пианистка, ученица Бетховена, ей Бетховен посвятил ряд музыкальных произведений. Вышла замуж за итальянского князя Инноченцо Одескалки.
[4]Анне-Мари Эрдёди (1779—1837). Бетховен посвятил ей ряд сонат, в ее доме на Крюгерштрассе он жил в 1808 году.
[5] Нанетта Штрейхер дочь Иоганна Андреаса Штрейхера (1728—1792) знаменитого фортепьянного и органного мастера в Аугсбурге, изобретатель так назыв. "немецкого механизма" (Фортепиано);Нанетта и ее брат Андреас унаследовали дело отца.
Глава 9
Гасконцу не нужны академии, любой гасконец с детства академик
Бетховенская логика мудра:
Тебя разбили? Собери осколки.
Жизнь есть трагедия. Мы выстоим. Ура![1]
Однажды зайдя за какой-то надобностью в магазин «Старая книга», Андрей разговорился там с милой девушкой, представившейся Верой Филиных из Самарканда. Новая знакомая оказалась интересной собеседницей, и позже они нет-нет да и писали друг другу, затевая и продолжая многостраничные разговоры о литературе. Несколько раз Андрей посылал Вере свои рассказы, и та о них хорошо отзывалась, радуясь случаю, сведшему ее с молодым и талантливым литератором.
Так продолжалось несколько месяцев, но однажды найдя в почтовом ящике привычный уже конверт с самаркандским адресом, Андрей не без удивления для себя обнаружил, что пишет ему на этот раз отнюдь не Вера, а ее молодой супруг Исай Розетт, который мало того что прочитал рассказы Андрея, так еще и без разрешения автора послал их в Москву своему родственнику, работавшему в еженедельнике «Рабочая Россия». Так что, если верить писавшему, теперь Андрею нужно было срочно звонить туда, подтверждая согласие на публикацию и уточняя размер гонорара.
Вот и говорите после этого о вреде случайных знакомств.
«Исай и Вера уехали во время перестройки в Нью-Джерси, где и живут по сей день душа в душу. Исай Розетт – большая умница: математик, доктор наук, если бы остался на Родине, давно бы уже академиком был. Да ему и так неплохо живется. Время от времени переписываются теперь уже по Интернету со старыми друзьями».
…Позвонив в Москву, Андрей не без удовольствия для себя обнаружил, что письмо Исая не розыгрыш, его там действительно ждали и сразу же предложили публикацию в одном из ближайших номеров. Но с непременным условием, по правилам рубрики, перед подборкой рассказов полагалось размещать врезкой короткую аннотацию кого-нибудь из мэтров жанра. В данном случае – мэтра фантастики. Идеально, если получится от Стругацких или, если не удастся уломать знаменитых и, скорее всего, сильно загруженных собственной работой соавторов, от Гора. Первый вариант не прошел, и уже немного погрустневший Андрей позвонил Геннадию Самойловичу Гору, поведав ему о своей проблеме.
– Конечно, конечно, Андрей, напишу, только, извините, вы ко мне сами приезжайте и рукопись привозите, пойдет? – сразу же согласился Гор.
«Господи, ну неужели он думал, что я его заставлю ехать ко мне через весь город?!» – удивился молодой автор, тут же собрался и привез все отобранные еженедельником рассказы. А через сутки Геннадий Самойлович позвонил ему и предложил приехать и забрать просимое.
«Врезка всего два абзаца, но как Геннадий Самойлович угадал там меня! – изумляется Андрей Дмитриевич. – Как много понял и верно подметил!»
Но публикации публикациями, а с семи классами образования рваться в писатели… друзья устроили в 12-ю школу рабочей молодежи Октябрьской железной дороги, благодаря чему появился вожделенный аттестат о среднем образовании.
На радостях наш герой решил с разгона поступить в литературный институт, без проблем прошел творческий конкурс, сдал экзамены, для окончательного зачисления потребовали медицинскую форму 236. Балабуха устремился в поликлинику, предчувствуя неизбежное зачисление, новые знакомства, интересные темы… звон бокалов и брызги шампанского. А что? Такое дело грех не отметить! Облом. От врачей он вышел со справкой «Поступление в вуз противопоказано».
– Но я работаю старшим инженером – это мне можно?! – (к тому времени он действительно сделал весьма впечатляющую карьеру от простого чертежника до старшего инженера) пошел в бессмысленную атаку Андрей.
– Да, у вас инвалидность с правом работы.
– А учиться?
– А вот учиться вам строго противопоказано.
Не поступил.
Вообще не имеющий высшего образования Андрей Балабуха работал чертежником, техником, старшим техником, старшим инженером, и.о. руководителя группы. Воистину, никогда человек не бывает так близок к совершенству, как при заполнении анкет для устройства на работу! Хотели сделать руководителем, но без высшего образования не имели права. Написали и.о., спасибо и на этом.
«Так оно и пошло. Работал – ради хлеба насущного – с большим или меньшим интересом где угодно и кем угодно. А попутно писал. Пока не выяснилось, что все мои увлечения, все интересы, все работы – просто опыт, нужный, чтобы писать».
Вскоре «Рабочая Россия» действительно выпустила подборку Андрея Балабухи, заплатив за публикацию 140 рублей, 110 из которых были тут же пущены на портативную пишущую машинку, вещь, совершенно необходимая молодому литератору.
Приобретение оказалось выгодным, машинка верой и правдой прослужила Андрею Дмитриевичу до 1996 года, когда она окупила себя в последний раз в Балтийском центре писателей и переводчиков, куда приехал по приглашению уже маститый фантаст и известный писатель Балабуха со своей уже привычной за эти года машинкой. В то время он корпел над переводом австралийского детектива, а когда закончил, поставив финальную точку, ему посоветовали продать свой «антиквариат» в местный Политехнический музей за 300 долларов. Получилось намного больше, чем когда Андрей ее приобрел.
Если говорить о первых гонорарах… собственно первый гонорар Андрей Балабуха отдал своей молодой жене и, куда она его потратила, не ведал. Второй пошел в дело.
– Так вот, если говорить о первых гонорарах, – откинувшись в удобном кресле и пуская колечки голубоватого дыма, рассказывает Андрей Дмитриевич, – судьба моих первых гонораров сходна с судьбой первых литературных денег Гарри Гаррисона. Так, его первый рассказ «Проходящий сквозь скалы» был опубликован в журнале и в тот же год попал в антологию. У меня то же самое. Но я, если бы сильно напрягся, мог на эти деньги скататься в Кижи на пароходе, Гаррисон купил тур вокруг света на пароходе, а пока путешествовал, прямо на борту написал кучу рассказов, и к его возвращению вышла первая книжка. Я ждал свою первую книгу одиннадцать лет.
Дела семейные
Попиваю коньяк понемножку,
Догорают четыре свечи,
Сочным меццо свердловская кошка
Под окном сладострастно кричит.
Пухлый томик держу Ариосто
(Не читаю – так буквы рябят)…
Не тоска, не отчаянье – просто
Сто четыре часа без тебя.
А. Балабуха
В 1971 году у Андрея Балабухи родилась дочка Оля и распался первый брак. Свадебная фотография, на которой, по мнению друзей семьи, приглашенный фотограф умудрился запечатлеть не только брачующихся, но и связующую их любовь, вдруг словно утратила главное действующее лицо, сделавшись вполне себе обычной карточкой.
Жена забрала ребенка и в 1972 году потребовала через суд официального развода. Измотанного после тягостного процесса, ноги принесли нашего героя в ресторан при Доме писателя, где он, грузно осев за столом, заказал себе коньяка и молча пил какое-то время сам с собой, ни о чём не думая и, казалось бы, не замечая ничего и никого вокруг. В этом состоянии и застал его Сергей Александрович Снегов, забредший на улицу Воинова, в надежде найти там знакомых и скоротать вечерок в приятной компании.
– О, Андрей! – громогласно приветствовал Сергей Александрович непривычно тихого Балабуху. – А что вы такой скучный?
– Да вот, развелся.
– М-да… – Снегов на минуту задумался, оглядывая согбенную фигуру молодого писателя, – и в который раз?
– В первый! – растерялся настолько, что сразу же как будто забыл, о чём горевал минуту назад, Балабуха.
– А у меня седьмая жена, и не уверен, что последняя. – Снегов улыбнулся, и от этой улыбки вокруг сделалось светлее. Печаль прошла, точно ее и не было. И Андрей Балабуха вдруг увидел ситуацию с принципиально другой стороны. Первая – не последняя, и что там еще судьба готовит? Поживем – увидим.
«Через много лет, я узнал, что у Снегова была одна жена, с которой он прожил душа в душу всю жизнь, но в тот момент он нашел правильные слова».
Какое все-таки блаженство,
Непостижимое уму:
Быть дома. Просто одному.
Без надоедливости женской,
Что превращает дом в тюрьму[2].
Меж тем время шло, и у фантаста Андрея Балабухи скопилось за душой около двадцати опубликованных рассказов, это был литературный багаж, с которым можно было задуматься о книге. Составил сборник, аккуратно перепечатал его, упаковал в новенькую папку и пошел в издательство «Советский писатель». При этом молодой автор не учел, что в данном заведении печатали только членов Союза писателей, да еще и с обязательными рекомендациями. В общем, если бы он, забыв про всё, принялся ждать у моря погоды, то сидеть, смотря на волны, пришлось бы долго – без малого двадцать лет. Другие бы обивали порог издательства, строчили письма с вопросами «Ну, когда же?..», жаловались… Андрей ничего подобного делать не стал, продолжая писать, посещать секции и ведя вполне уже привычный образ жизни.
Когда а 1992-ом уже маститый и известный фантаст, член Союза писателей с книгами, переводами, премиями и прочая, прочая… вдруг элегантно, но сильно пнул носком дорогого импортного ботинка дверь в редакцию «Советский писатель», после чего вежливо осведомившись, долго ли еще ждать ответа, выяснилось, что рукопись элементарно потеряли. Положили в шкаф, и та испарилась оттуда, происшествие абсолютно рядовое в советских редакциях, вариант: дали на рецензирование кому-то из своих, тот запил, и… в общем, забыли.
Но если работникам издательства и простительна подобная оплошность, мало им, что ли, рукописей приносят? Отчего же сам Балабуха так ни разу и не зашел, не позвонил в редакцию? А ответ проще простого, через год после развода, Андрей неожиданно для себя встретил новую любовь. На этот раз обстоятельства знакомства оказались более чем романтическими и не могли не затронуть лирических струн души молодого литератора: лето, гроза, был день, но вдруг небо заволокли тяжелые тучи и сделалось почти что темно, злобные невозможно-красивые молнии то и дело разрезали небо, освещая землю вспышками холодного света, а потом разверзлись хляби небесные и рухнул серый, почти синий дождь. Машины медленно тащились по городу, как таксы, намачивая в лужах низкие животы, автобус, приютивший на время непогоды Андрея и Галю, казался ковчегом. Вода же всё прибывала, а они, не желая бросаться в объятия стихии, катались от кольца до кольца, от кольца до кольца, от кольца до кольца, окручиваясь асфальтовыми лентами Мебиуса, окольцовываясь таинственной магией маршрутов и давая друг другу совершенно невозможные поэтические обеты. Ну, вот и докатились, аккурат до Дворца бракосочетания, в рекордно короткие сроки сыграв свадьбу, после которой Андрей перебрался к молодой жене.
Оно словами простыми
Укладывается в стихи:
Женщина – это святыня,
Дарованная за грехи.
Тут не игра в высшей лиге –
Игры здесь напрочь отринь:
Женщина – это религия.
Верую. Вечно. Аминь.
К сожалению, брак продержался всего-то год, после чего Андрей вернулся к маме. В общем, завертелся человек в вихре дел и треволнений, закрутился, одну любовь потерял, другую не удержал, рассказы, публикации, а тут еще и третья, глядишь, на горизонте мерещится. Какой уж тут, с позволения сказать, «Советский писатель»?
И спросит иной – где же вход запасной?[3]
Книга при своем появлении никогда не бывает шедевром: она им становится. Гений – это талант умершего человека.
Ж. и Э. Гонкуры
Лет в двадцать семь пошли более-менее регулярные литературные гонорары и удалось, наконец, по-человечески одеться. В то же время произошло архиважное событие в жизни героя этой повести – 1 апреля 1974 года он поступил в Профессиональную группу писателей при ленинградском отделении Литфонда, сокращенно профгруппу. Данная организация была почитаема писателями уже за то, что, числясь в ней, литератор мог уйти с официальной работы, засев дома, скажем, за большой роман, не беспокоясь, что его назовут при этом тунеядцем и, чего доброго, посадят. По закону – работать должны были все и за этим ревностно следили. Иными словами – корочки профгруппы позволяли их счастливому обладателю числиться писателем в законе, за что литераторы должны были один раз в год отчитываться, доказывая, что действительно зарабатывают литературным трудом, а не калымят на сезонных работах. Следовало доказать, что зарабатываешь свыше прожиточного минимума, который в то время составлял семьдесят рублей в месяц. Раз в год члены профгруппы предоставляли документы, из которых можно было заключить, что в год они заработали более 840 рублей. Публикации были редкостью, но зато за них и платили более чем прилично. Так, один опубликованный в журнале рассказ приносил своему автору в среднем целых 300 рублей, и тот же самый рассказ мог в том же году угодить в сборник, с которого отстегивали уже 600. Не нужно быть математиком, чтобы понять, из профгруппы вылетали редко. Потому как одно дело годами и десятилетиями ждать авторскую книгу, а совсем другое – пристроить рассказик или статейку.
Балабуха рассылал письма во все журналы веером, надеясь на удачу. Где-то отвечали, где-то нет. Случалось, что-то брали. «Уральский следопыт», «Литературная Россия»… да мало ли где еще. Никогда нельзя терять веры в себя. Если журналы и газеты выходят, следовательно, редактора по-любому будут их из чего-то собирать. Не взяли в этот номер, никаких обид – пошлем в другой.
«Нашему Нобелевскому лауреату предлагали вступать в профгруппу. Не был бы он тунеядцем, никто бы его не трогал. Не захотел».
В 1978 году проводился первый всесоюзный семинар молодых писателей фантастов и приключенцев. Приехали писатели со всего Советского Союза, список коллег из республик СССР составлял сам Андрей Балабуха, так как работал над антологией фантастики народов СССР для издательства «Детская литература», а стало быть разбирался в этом вопросе на тот момент времени лучше всех. Перескакивая буквально на главу вперед, скажу, что сборник так и не состоялся, но часть собранной Балабухой антологии впоследствии войдет в «Мир приключений».
От Ленинграда в семинаре принимали участие Вячеслав Рыбаков, Ольга Ларионова и, разумеется, наш герой. Время на проведение мероприятия отмерялось с чисто советским размахом – календарный месяц, но при этом удобства были тоже советские – общежитие литинститута – участники семинара располагались на этаже для заочников. Андрей Балабуха поселился с Виталием Бугровым, с которым дружил. Лекции сменяли беседы в кулуарах, оттуда перебирались в столовую или кафе, где пили и разговаривали о литературе, а как-то раз затеяли что-то вроде поэтического турнира. Разбились на пары: один читает стихотворение для затравки, второй тут же подхватывает тему, выдавая свой поэтический ответ, в пандан или контрапункт. Кто дольше продержится – тот и король поэтов. Андрей Балабуха с Геннадием Прашкевичем минут сорок дуэлировали – дольше всех! Давно бы уже выдохлись оба, если бы зрители их напитками разными не поддерживали, чарки не подносили, ну и сами угощались, надо думать. В общем, хорошо прошло, весело. Потом еще гуляли полночи на радостях, а на следующий день подходит к Балабухе один из участников семинара вот с такой речью:
– Слушай, Андрей-ака. Я вчера твои стихи слушал, Андрей-ака. Давай твою книжку издадим?
– Уйди, старушка – я в печали, – отвечает ему Андрей цитатой из всем известного фильма, голова-то после вчерашнего того… Балабуха, конечно, здоровья богатырского, но да и семинар не три дня, как в наше время, сказочного витязя свалит, а вчерась вообще славно погуляли. Но непонятливый азиат не отстает, в глаза заглядывает, верещит что-то, и нет чтобы человеку за пивом сбегать. Как это у самого Балабухи: «Поутру полутруп. А к полудню снова блудень». Не знаю точно, может, время как раз к полудню и подползало, только разве ж это больной голове объяснишь?
– Я главный редактор издательства «Еж Гвардия». У меня бланки договора с собой имеются, давай подписывать договор, хороший книжка будет.
«Ну да, видали мы таких редакторов», – пытается уйти от излишне активного с утра приставалы. Незадолго до семинара Балабуха уже попытался не то что книгу стихов издать, сунулся со своими виршами в журнальчик. Тоже – не мальчик с улицы на огонек заглянул, писатель, у которого фантастические рассказы один за другим выходят, тиражи той поры не чета нынешним, десятки, сотни тысяч, на хорошем счету опять же…
Сыщи судьбу капризней –
Задаст вопрос, смеясь:
«Ты много ждешь от жизни?»
И тут же – мордой в грязь![4]
Так ее – подборку ту – и читать не стали, а доходчиво объяснили, что, назвавшись фантастом, по высокой поэзии не плачут, пиши хвантастику, друг, и нефиг в калашный ряд Высокой поэзии со своими, прости господи, стишатами лезть, не по Сеньке шапка, не по рылу каравай и всё в том же духе…
Так вразумили, что будущий классик летел из приснопамятной редакции, точно его черти за ноги хватали, зарекшись еще когда-либо попытаться издать хотя бы пару рифмованных строк, а тут вдруг КНИГА!
– Книга, книга! – закивал новоявленный издатель.
– Книга, на фига? – отмахнулся Балабуха.
– Книга – хорошо, однако. Переведем, обложку нарисуем. Люди будут читать.
– Ладно, ставь бутылку, подпишу, – нашел Балабуха единственно правильный в это утро выход из положения.
– Хорошо, – по-деловому поклонился издатель, исчезая, чтобы вернуться через пять минут с двумя пузырями. Налили, чокнулись, Андрей подписал договор и немедленно забыл и об узбекском издателе, и о книге стихов. Мало ли что померещится на таком мучительно долгом и обременительном для мозгов и печени мероприятии.
Вылетело из памяти, даже в качестве анекдота не рассказал никому, а через пару месяцев уже в Ленинграде получает истерическое письмо из редакции. Мол, что же это такое, дорогой товарищ? редакция «Еж Гвардия» в полном составе спит и видит, как начнет работать с вашей книгой, переводчик зубы точит, книга в плане, станки стоят, читатели ходят вокруг здания с транспарантами, требует книгу, директор вешается, а вы всё текст не шлете!
Ничего себе! Андрей тут же побежал на почту, телеграмму отбил и текст быстрее быстрого выслал, в общем – несмотря на временную амнезию, из положения вышел, никого не обидел, со всеми трудностями справился. А через год книгу напечатали – на узбекском. Деньги за нее издательство честь по чести перевело, за что им сердечное мерси, одно плохо – самой книжки Андрей так и не дождался. Должно быть, прикинули в далеком Узбекистане, а на фига русскоязычному поэту книга на узбекском? Что он с ней делать будет. И не прислали.
«Как-то раз мы – Андрей Балабуха, Анатолий Федорович Бритиков и я – сидели у Сергея Александровича Снегова в Доме творчества в Комарове. Естественно, разговор шел под рюмку кофе и, естественно, о фантастике. А потом как-то странно – плавно и вместе с тем неожиданно – перешел на поэзию. Не помню, с чего началось; кто-то что-то процитировал, затем кто-то другой (но не я, это точно) прочитал, по-моему, Гумилева… А потом Сергей Александрович и Андрей принялись читать уже собственные стихи. Что Снегов их отменно писал или пишет, я уже знал. Но вот что и Андрей – старинный друг-приятель, с которым и пуд соли съеден, и не одно ведро выпито – тоже грешит этим, понятия не имел (как, впрочем, и остальные там собравшиеся). И не пожалел о своем неведении, ибо обернулось оно теперь радостным открытием»[5].
В том же году долгожданная радость – выходит в свет первый прозаический сборник Андрея Балабухи «Люди кораблей» – в Канаде на французском языке. Местная украинская диаспора, польстившись на хохлятскую фамилию Балабуха, измыслила собрать его изданные рассказы и сделать книгу. При этом то ли их кто запутал, то ли они сами решили на жалость надавить, теперь уж не дознаешься, в общем, запустили весьма странную байку, будто бы молодой и подающий надежды украинский писатель Андрей Балабуха был зверски замучен в сталинских лагерях в 1937 году. Канадцы на это дело клюнули и издали рассказы «мученика Андрея» у себя. Через год, в 1978 году, будучи на конвенте в Варшаве, Андрей Дмитриевич встретился с редактором своего первого прозаического сборника, и та, едва придя в себя после обморока, не каждый день встречаешься с воскресшим покойничком, поведала об истории появления рукописи в издательстве. Этой своей книги Андрей Балабуха так никогда и не увидит, хотя редактриса выполнит свое обещание и вышлет ему сборник. До автора доберется один лишь конверт, в котором некогда лежала книжка. Сам сборник будет арестован и заперт в спецхранилище, на долгие годы, пока его оттуда просто не выбросят, как никому не нужный хлам.
Через много лет, Андрей Дмитриевич найдет несколько упоминаний в прессе о своей книге, но увидеть, подержать в руках… так до сих пор и не довелось.
«Его стихи вызывают во мне чувство острой боли – давней боли, знакомой, родной, как бородавка. И дело не в их художественной поэтической ценности (это поверхностно, как само собой разумеющееся, отмечается при первом беглом прочтении), а в том, что каждое – созвучно, каждое – зашкаливает рентгенами… Они каким-то таинственным образом проникают в душу, и – чем больше я их читаю – тем глубже…»[6]
[1] А. Балабуха. Бетховен.
[2] А. Балабуха. Настроение.
[3] А. Смир.
[4] А. Балабуха, из книги «Строфики и дистрофики».
[5] В. Бугров, предисловие из книги А. Балабухи «Лирика разных лет».
[6] Татьяна Громова.
Глава 10
Импровизатор дьявола
Музыка смывает с души пыль повседневности.
Бертольд Ауэрбах
Как выяснилось достаточно быстро, Людвиг ван Бетховен обладал воистину коммерческой жилкой и острым чутьем: в напряженной обстановке, когда не сегодня-завтра либо произойдет революция и гражданская война, либо оккупанты займут Вену, не подходил ни Моцарт ни Гайдн, хотелось чего-то иного, бурного и страшного, как сама жизнь, музыки, которая могла бы выплеснуть все то, что так долго таилось в душе, не находя выхода. Бетховен дал Вене такую музыку! Музыку, которая подавляла, покоряла и в то же время звала к чему-то неизмеримо прекрасному и волнующему. К очищению через ломку старого и отжившего, через восприятие новых веяний и обретения свободы.
«В этом молодом человеке скрывается сатана. Я ни разу не слышал, чтобы так играли! Он фантазировал на заданную мною тему так, как даже сам Моцарт не фантазировал… Играя на рояле, он преодолевает такие трудности и добивается таких эффектов, о которых мы никогда даже не мечтали», — то ли хвалит, то ли проклинает Бетховена аббат Йелинек, с которым наш герой соревновался в импровизации.
Его музыка действовала по-разному, более слабые впадали в эйфорию, начинали плакать навзрыд или корчились в припадках падучей, кто-то обретал новые силы, кто-то отбрасывал условности и отдавался своим страстям. Бетховен, воин-победитель, сладко, с удовольствием насиловал покорную ему Вену, позволяющую ему делать с ней все что угодно, смеяться над ней, унижать ее, делая счастливой.
Один за другим перед ним открываются все музыкальные салоны и аристократические гостиные. Вельможи просят его быть их другом, а их жены бросают молодому композитору любовные записки, приглашая задержаться после концерта, осмотреть их будуар, назначают свидания или заявляются сами.
Женщины, только самые красивые женщины были достойны приблизиться к молодому музыканту, так как к женщинам его могла привлечь только их красота. Когда в 1812 году Людвиг захочет завести настоящую семью и даже попросит своего друга графа Глейхенштейна[1] найти ему супругу, сорокадвухлетний, почти что глухой и нищий, он не удержится, чтобы не написать о красоте кандидатки: «Ты можешь помочь мне найти жену. Если там, в Ф., сыщешь красавицу, которая, возможно, подарит вздох моим гармониям… то заведи знакомство. Во всяком случае, она должна быть красива, потому что некрасивое я любить не могу, иначе я полюбил бы самого себя».
Впрочем, все это будет значительно позже а пока, аристократки сходят с ума по Бетховену, служанки интригуют друг с другом за право стелить постель великому музыканту, хозяйки забегаловок согласны на все что угодно ради его близости. А он словно и не замечает выгод и упущенных возможностей, в сложившейся ситуации для него ничего не стоит соблазнить любую, забыв о ней на следующий вечер.
Замужние аристократки готовы покровительствовать молодому таланту, снабжая его деньгами, которых хватит на наем жилья, модный гардероб, и даже на собственный выезд. Богатые вдовушки обдумывают возможность удачного, пусть и маргинального брака.
«Он был невысокий, коренастый, могучего, почти атлетического сложения. Лицо широкое, кирпично-красного оттенка, — только на склоне лет цвет кожи стал желтоватым, болезненным, особенно зимой, когда он сидел сиднем в четырех стенах, вдалеке от своих любимых полей. Лоб мощный, шишковатый. Волосы, необычайно густые и черные, казалось, не знали гребня: они торчали во все стороны — «змеи Медузы». Глаза его пылали изумительной, поражавшей всех силою. Однако многие заблуждались относительно цвета его глаз. Они сверкали таким неистовым блеском на его смуглом трагическом лице, что обычно казались черными, на самом же деле были не черные, а серо-голубые. Маленькие, очень глубоко посаженные, они под влиянием гнева или страсти внезапно широко раскрывались и метали во все стороны быстрые взгляды, в которых с чудесной полнотой и правдивостью отражалась мысль. Часто они скорбно устремлялись к небу. Нос у него был короткий, обрубленный, широкий — отсюда это сходство с обликом льва. Тонко очерченный рот, впрочем, нижняя губа немного выдавалась. Мощные челюсти, которые могли бы дробить грецкие орехи. На подбородке справа глубокая ямка, что делало его лицо странно асимметричным»[2].
Новое время диктовало новые веяния, на смену ангелам явились демоны революции и черные ангелы скорби. Бетховен как никто другой вписывался в эту только зарождающуюся моду, вызывая любовь к тому, что еще вчера казалось неуместным и вульгарным.
И вот Доротея уже в открытую соперничает с несносной Бабеттой, с которой Бетховен проводит как-то уж слишком много времени.
— В год рождения нашего маэстро, — ласково улыбается сопернице величественная Доротея, — в Лондоне, в доме графини Пушкиной, гостила княгиня Дашкова[3], и туда же приехала герцогиня Фоксон, — она делает паузу, наблюдая за лицами слушателей. — Русская была умна и весьма красива, англичанка… гм… за словом в карман не лезла. Разгорелся спор, из-за… не будем называть имен, скажем, молодого офицера. Княгиня сочла себя оскорбленной и ударила герцогиню по щеке. Герцогиня ответила ей тем же. Графиня Пушкина попыталась урезонить дам, но они потребовали принести им шпаги, после чего вышли в сад, где, собственно, и произошел поединок.
Дашкова была ранена в плечо. Впрочем, говорят, что молодой офицер все равно предпочел ее. — Доротея опускает глаза, довольная произведенным впечатлением.
Во время рассказа Бабетта не спускает глаз с, казалось, смеющейся над ней Доротеи.
— Интересно, а кто из находящихся здесь дам, мог бы похвастаться умением держать в руках шпагу? — присутствующий на вечере Гайдн немало заинтересован анекдотом.
— Я.
Все с удивлением оборачиваются, в дверях стоит плотная высокая девушка в розовом платье, в которой пришедший с другом Антонио Сальери немедленно узнает Терезу Брунсвик[4], сестру графини Жозефины Дейм[5].
— Я училась фехтовать вместе с моими братьями и могла бы постоять за себя. — Черные пронзительные глаза встречаются с прозрачными голубыми. Что это? Вызов?
— Представьте себе, я тоже довольно неплохо держу в руках шпагу, — с заметной ленцой приоткрывает завесу тайны Доротея. Ее взгляд внимательно ощупывает рослую фигуру соперницы.
— Кажется, здесь стало душно. Не иначе как собирается гроза, — Бабетта вскакивает со своего места. — Может, пройтись по саду?
— Да, по саду, — Доротея внимательно следит за явившейся без приглашения Терезой. Прошлогодняя любовница Людвига появилась как-то уж очень некстати.
— В саду теперь, пожалуй, не менее жарко, нежели в гостиной, — Тереза нервно обмахивается веером со страусовыми перьями. — Впрочем.
— Помнится, немецкая принцессе Софья Фредерика Августа Анхальт-Цербстская[6] дралась на дуэли с принцессой Анной Людвигой Анхальт, — некстати снова заводит опасную тему Сальери. — Дуэль происходила в спальне Софии Фредерики.
— В спальне действительно прохладнее, — точно во сне вторит композитору Доротея. Рядом с ней юлит на розовой софе признанная любовница Бетховена голубоглазая графиня Анна-Мария Эрдеди.
— Да, почему-то в сад сейчас совсем не хочется, — соглашается с хозяйкой дома Тереза.
Поняв, что вот-вот произойдет несчастье, Бетховен садится за инструмент, и повисшая было пауза взрывается оглушительными аккордами. «Мускулы лица напрягались, вены вздувались, неистовый взор становился подлинно грозным, губы дрожали, он был похож на мага, которого побороли демоны, им самим вызванные». Пишет о музицирующем Бетховене пианист и композитор Юлиус Бенедикт[7].
Впрочем, с Терезой ему теперь совсем не хочется встречаться, он разберется с ней раз и навсегда, едва закончится вечер, и можно будет поговорить с нахалкой наедине. Как минимум запретит даже бывать в доме баронессы. Уж слишком болтлива оказалась прежняя пассия. Потому и прежняя. Бетховен не любит выставлять личную жизнь на всеобщее обозрение. Мало ли как оно повернется в дальнейшем. «А вообще, с ума посходили эти светские кошки, вот уж точно, бить их некому. Если бы не вмешался, поубивали бы друг друга, или того хуже, изуродовали. Гнилой народец, одно слово — аристократия».
Все его поведение словно кричит о презрении к высшему обществу, тем не менее он то и дело появляется на вечерах, устраиваемых князьями Лобковицем[8], Кинским, Шварценбергом — самыми известными и богатыми покровителями музыки и музыкантов в Вене. Часто его слушает русский посол граф Разумовский[9] — меценат, чьего одобрения жаждут сотни молодых и уже состоявшихся артистов. Скрипач виртуоз Шуппанциг[10], с которым Бетховен концертировал, ни за что не упустил бы возможности заручиться дружбой великих мира сего. А правда, почему бы не обзавестись богатыми покровителями? На концертах Бетховена аристократия реально плачет, утирая слезы батистовыми платочками. Верное дело подойти после очередной академии к расчувствовавшемуся толстосуму. Ничего удивительного, в XVIII столетии считалось, что слезы способны истекать лишь из чистой, незамаранной души, поэтому публика привыкла не скрывать своих чувств. Но вот понимал ли это всеобщий кумир? Известен случай, когда в зале замелькали белые тонкие платки, Бетховен захлопнул крышку инструмента и с проклятиями покинул гостиную.
Но надо быть последним глупцом, чтобы отказаться от того, что само идет в руки. И Бетховен в конце концов обзаводится щедрым меценатом, им становится князь Лихновский[11], который берется ежегодно выплачивать Людвигу ван Бетховену весьма симпатичную сумму в размере шестьсот гульденов. Что особенно приятно, без каких либо условий. Все для того, чтобы талантливый композитор не тратил своего драгоценного времени на добычу хлеба насущного, а творил!
Впрочем, Лихновский тоже далеко не ангел, в самом начале их знакомства произошла престранная история: как-то раз Людвиг сыграл своему ученику Фердинанду Рису только что законченное адажио, юное дарование моментально запомнило музыку. В тот же день, зайдя по какому-то поручению учителя к Лихновскому, Рис сыграл ему эту вещь, не сказав, чья она. Его сиятельство тут же выучил начало и, весьма довольный собой, отправился к Бетховену, сообщив ему, будто бы только что сочинил нечто божественное.
— Нет уж, увольте меня от вашего музицирования, — попыталсяувильнуть Бетховен, но упрямый Лихновский, не обращая внимания на композитора, заиграл. Людвиг ничего не сказал князю, но после отчитал Риса, пригрозив ему больше не показывать никаких своих новинок.
Что же до Лихновского, Бетховен решил, что у него будет еще много адажио, а вот когда удастся заполучить второго спонсора, неизвестно… в общем, князь так ничего и не узнал о том, кто на самом деле автор его музыки.
Прошло немного времени, и Фердинанд Рис выкинул новую штуку, и опять во дворце Лихновского. На вечере, который устраивала княгиня, юного Риса попросили поиграть гостям. Юноша сел за инструмент и, прежде чем бодро проиграть свой марш, непонятно для чего представил его как бетховенский. Слушатели долго аплодировали, восхищаясь гением любимца Вены. Все бы прошло гладко, но на беду во время музицирования, ведя под руку божественную Доротею, в гостиную вошел сам Бетховен. Приняв незаслуженные похвалы, Людвиг не стал выдавать своего ученика, но когда они остались одни, наставительно произнес: «Видите, милый Рис, каковы эти большие знатоки. Дай им только имя их любимца, и больше им ничего не нужно. Любое дерьмо проглотят!»
На деньги его сиятельства Бетховен шил платья у лучших портных Вены и ездил на прогулки по венскому лесу не иначе как верхом на собственном коне. Молодые девушки в восторге от выправки их кумира, от его широких плеч, развевающихся на ветру волос цвета вороньего крыла.
Другой бы жил да радовался, он же вечно недоволен и показательно груб. Князь, что ему князь, плевал он и на Лихновского, и на его деньги. «Князей были и будут тысячи. Бетховен только один!» Ему смешны ценности аристократии — ценности старого мира, ведь что такое, по сути, дворянство? Родился в семье графа — стал графом, родился в семье столяра… неизвестно, еще кем станешь. Вот он, Бетховен, сам себя сделал, и плевал он с высокой колокольни на всех этих салонных модников, венценосных уродцев. Он — Бетховен — гений. Захочет, женится на герцогине, не захочет, не женится, как ни умоляй! Недоест Вена, переберется в Лондон или Петербург. Музыка — всеобщий язык, его везде поймут и примут с распростертыми объятиями.
Время ученичества
Но если и музыка нас оставит, что будет тогда с нашим миром?
Николай Гоголь
Богачи бросают кошельки и перстни на сцену во время выступлений Бетховена, а он умудряется иногда целыми днями сидеть на хлебе и воде. Куда дел барыши? Не в окно же выбросил? А впрочем, с него станется. Слуги исправно крадут, а ему и дела нет. Или срочно пришлось выручать совершенно незнакомого человека, явившегося к великому с просьбой. Кому дал? Сколько? Когда вернет? Бетховен смущенно мотает головой, разводит руками. «Сказал, очень надо».
Так уж повелось в музыкальной и вообще артистической среде, что коли у тебя ночует Фортуна, то за ней непременно придут и просители. Кто-то пригласит на выступление, кому-то лишь бы в знакомцы набиться, галочку в блокнот поставить, а кто-то придет за помощью. Вот и получается, с богатого возьмешь втридорога за урок, а потом бесплатно занимаешься с нищим, но талантливым пареньком, с которого не то что гроша ломанного не выручишь, а еще его же самого на свой счет будешь кормить и одежонку какую ни на есть дарить. К слову, Гайдн с безмерно талантливого Бетховена неизменно брал за урок чашку кофе ценой в три гроша, на двоих шесть выходило. Когда же Людвиг подался в ученики к благороднейшему Сальери, так тот от оплаты вовсе отказался. Сказал, мол, всех денег не заработаешь. И даже заикаться на эту тему запретил.
«Знатоки и не знатоки, ознакомившись с этими пьесами, вынуждены будут признать, что Бетховен со временем займет место одного из величайших композиторов Европы, и я буду гордиться тем, что смогу называть себя его учителем», — написал о своем ученике Гайдн. Да, Йозеф Гайдн сделал Бетховена своим учеником, без дополнительных просьб. Преподавал молодому дарованию теорию композиции. Именно Гайдн и Моцарт положили основу классической сонатной формы. Бетховен мечтал научиться писать сонаты! Вот с этого и начали.
Пройдет время, и Людвиг ван Бетховен посвятит три фортепианные сонаты своему учителю — Йозефу Гайдну.
— Все говорят, Гайдн, Гайдн, Гайдн — вселенская доброта, слышали вы, к примеру, как добрейший Гайдн в свое время спас целую капеллу? И какими средствами он этого достиг? — прерывает поток мыслей Людвига сын органного мастера Андрес Штрейхер. Забавно, должно быть, наш герой заснул, раз не заметил, какприятель не просто подсел за его столик в кабаке, а даже успел сделать заказ на двоих. Во всяком случае колбаски, хлеб и пиво как раз в это мгновение принесли.
— Нет, не знаю, но к чему этот сарказм. Сам же говоришь, спас, стало быть, подтверждаешь, что маэстро Гайдн редкой души человек.
— Ага, редкой души, который чуть было не довел своего многолетнего благодетеля до разрыва сердца. И все лишь для того, чтобы не остаться на улице.
— Я не слышал этой истории, — нахмурился Людвиг.
— Когда-то наш добрейший, честнейший и прочее, прочее маэстро жил в городишке Айзенштадт, еще точнее, в замке Эстергаз, у князя Эстергази, который держал капеллу. Тридцать лет Гайдн служил там придворным капельмейстером и наивно предполагал, что так будет вечно. Когда в один из дней милейший князь решил распустить к чертовой матери весь оркестр. О чем он честно и выложил своему капельмейстеру, пообещав, что он и все оркестранты доработают до конца месяца, после чего пусть ищут себе нового хозяина.
— Да, печально. — Людвиг отхлебнул пива. — Но ты говорил, что Гайдн спас капеллу? Значит, это еще не конец истории.
— Гайдн собрал музыкантов, поведал им о своем плане и тут же сел за написание новой симфонии. Он так и назвал ее — «Прощальная», князю же он сообщил заранее, что отметит последний день в Эстергазе небольшой академией, рассчитанной исключительно на одного зрителя — его сиятельство.
Не подозревая о том, что задумал Гайдн, князь обрадовался и принялся ждать.
— И ждет до сих пор?! — рассмеялся Бетховен.
— Не угадали. В назначенный день Эстергази вошел в свой концертный зал и обомлел, все музыканты были на сцене, готовые к представлению, но большая люстра не была зажжена, не горели бра и канделябры, лишь на каждом оркестровом пульте слабо мерцало по свечке.
Симфония началась. Это была грустная мелодия, в которой то и дело печально повторялась одна и та же жалобная фраза. Потом вдруг смолкла валторна. Валторнист поднялся, церемонно поклонился князю и затушив свою свечу покинул сцену. Потом затихла флейта, поднялся бледный в свете свечи флейтист, поклон, печальное лицо казалось каменным, рука накрыла вторую свечу.
Теперь мелодия звучит еще тише, один за другим со сцены уходят музыканты, гася свечи, так что на сцене и в зале становится совсем темно. И вот, представь, играют две скрипки, тише, тише, тише, гаснут последние два огонька, все погружается во тьму. И лишь запах свечного нагара, и тишина, и темнота.
Бедняга князь, должно быть, решил, что он уже в гробу и его отпевают. Не помня себя от ужаса, он некоторое время пытался выбраться из зала, налетая на пустые кресла, потом бился у двери, не в силах обнаружить ручку. Разумеется, с другой стороны двери в этот вечер не было лакеев. И наконец, вырвавшись на свободу и чуть отдышавшись, он попросил капельмейстера и оркестрантов не покидать его, ибо, вместе с ними, сама жизнь покинет его.
Вот такая история.
— Забавная история, — Людвиг печально смотрел в свою полупустую кружку, должно быть, для него еще не закончилась «Прощальная» и не все свечи были погашены.
— Куда забавнее. Он, Гайдн, не добрый, на самом деле совсем не добрый. И хотя я не на стороне Эстергази, тот поступил по-свински, но ведь Гайдн за тридцать лет прекрасно узнал своего хозяина и понимал, какое впечатление на него произведет это представление.
— Оба хороши, — подытожил Людвиг, проглатывая остатки пива.
Крупноносый, чуть задыхающийся при ходьбе в давно вышедшем из моды напудренном парике с косичкой, чулках и панталонах, папаша Гайдн был местной знаменитостью, человеком,без которого и Вена не Вена, а сплошное недоразумение. Каждый мог явиться к нему за помощью, нужны ли деньги, требуется ли усовестить кредиторов, обедать не на что и, что характерно, жить негде…
Из какой-то богом забытой горной деревушки приехал талантливый подросток учиться пению, тощий, крохотный, голос еще не начал ломаться. Добрые родители снабдили юное дарование билетом до Вены, а дальше? Ни угол снять, ни хлеба купить. Ходит горемыка мимо торговых рядов, глазами лупает, слюной истекает, да только нет у малого ни ломаного гроша, ни обратного билета. Узнав о бесприютном бедолаге, всеобщий папаша спешил на помощь.
Когда же бесплатные ученики начинали сетовать мастеру на неудобство их положения, пытаясь договориться о том, что непременно заплатят, но многим позже, когда встанут на ноги и начнут зарабатывать, тот только отмахивался от них тонкой рукой с непременными кружевными манжетами, отдадите, но уже не мне…
Пройдет всего несколько лет, и в 1800 году, когда Людвигу исполнится тридцать лет, в его квартиру постучится композитор Крумпхольц[12], вслед за которым, тщательно вытерев ноги и стыдясь своего мешковатого костюма, войдет худенький, точно стебелек, мальчик Карл Черни[13]. Отчаянно стесняясь перед своим кумиром, подросток не сможет ответить ни на один вопрос, выдавить из себя подобие улыбки, когда же Людвиг, припомнив свой первый визит к Моцарту, предложит гостю сесть за инструмент…нескладный подросток блестяще сыграетего Патетическую сонату!
Когда отзвучит последний аккорд, Бетховен поймает себя на том, что с минуту и сам не мог произнести ни единого слова, столь сильно потрясла его техника юного Черни. Разумеется, он тут же взялся обучать паренька бесплатно.
Забегая вперед скажу, что Карл Черни впоследствие сделался одним из лучших пианистов и музыкальных преподавателей Вены и когда-нибудь поможет другому гениальному композитору, явившемуся к нему, одиннадцатилетнему Ференцу Листу. А тот в свою очередь… Так будет отдавать долги великому Гайдну его ученик Бетховен.
Тем не менее они были слишком разные, Гайдн и Бетховен. Добрый и дипломатичный Йозеф Гайдн старался во всем отыскать золотую середину, примирить противоположности. В случае конфликта он предпочитал отступить, а если и делал замечания, они у него выходили вежливыми и необидными. И это при том, что Гайдн слыл правдолюбом. Нелегко пришлось ему с постоянно и со всеми конфликтующим, чуть что, хлопающим крышкой рояля и обиженно убегающим прочь Бетховеном. Людвигу ничего не стоило наговорить гадостей, раз и навсегда сжечь только что с таким трудом наведенные мосты, захлопнуть двери перед людьми, которыми он на самом деле дорожил. Далее приходило запоздалое раскаяние, но возвращаться и смиренно просить прощения, было не в духе бунтаря Бетховена. Конфликт с Гайдном назревал день ото дня и не перерос в военные действия только благодаря дипломатии другого выдающегося композитора того времени Иоганна Шенка[14].
[1] Один из высокопоставленных друзей Людвига ван Бетховена.
[2] Ромен Роллан «Жизнь Бетховена».
[3] Княгиня Екатерина Романовна Дашкова (17 (28) марта1743, по другим сведениям 1744, Санкт-Петербург — 4 (16) января1810, Москва), урождённая Воронцова. Подруга и сподвижница будущей императрицы Екатерины II, активнейшая участница государственного переворота 1762 года.
[4] Тереза Брунсвик — талантливая ученица Бетховена, возможно, его любовница, сестра Жюзефины Брунсвик (Дейма), кузина Джульетты Гвиччарди (фон Галленберг).
[5] Графиня Жозефина Дейм, в девичестве Брунсвик — многолетняя любовница Бетховена.
[6] Им. в виду Екатерина II. Но вряд ли такое было возможным.
[7] Сэр Юлиус Бенедикт (1804—1885) — пианист, композитор и дирижёр XIX века. Юлиус Бенедикт родился 27 ноября 1804 года в городе Штутгарте в семье состоятельного еврейского банкира, воспитывался в местной гимназии.
[8] Князь Франц Йозеф Максимилиан Лобковиц (1772—1816) — генерал-майор австрийской армии, 7-й князь Лобковиц, 1-й герцог Роудницкий (с 1786), покровитель Бетховена и Гайдна, которые посвящали ему свои сочинения.
[9]Граф, позже князь Андрей Кириллович Разумовский (22 октября (4 ноября) 1752, Глухов — 11 сентября (24 сентября) 1836, Вена) — русский дипломат из рода Разумовских, посланник в Вене в 1797-99, 1801-07 гг., строитель венского дворца Разумовских. Известен также как меценат, которому Бетховен посвятил «Русские квартеты». По чинам — действительный тайный советник 1-го класса (1819).
[10] Игнац Шуппанциг (20 ноября1776, Вена, Австрия — 2 марта1830, Вена, Австрия) — австрийский дирижёр и скрипач.
[11]Князь Карл Лихновский (1860—1928) — германский дипломат, меценат и друг Людвига ван Бетховена.
[12] Иоганн Баптист Крумпхольц, Ян Крумпхольц (3 мая 1745, по другим данным 1742 или 1747 — 19 февраля 1790) — чешский композитор и арфист. В юности служил в военном оркестре, играл, помимо арфы, на скрипке и гобое. В 1767 вернулся в Прагу с намерением стать композитором и арфистом-профессионалом. Был поддержан князем Эстерхази, стал учеником Йозефа Гайдна. Написал 6 концертов для арфы с оркестром, 52 сонаты, а также квартеты для арфы со струнными, дуэты с разными инструментами и пр. Крумпхольцу принадлежит также учебный курс игры на арфе.
[13] Карл Черни (21 февраля1791, Вена — 15 июля1857, там же) — австрийскийпианист и композитор чешского происхождения; считался в Вене одним из лучших преподавателей игры на фортепиано. Знаменит созданием огромного количества этюдов для фортепиано.
[14]Шенк, Иоганн (1753—1836) — немецкий композитор, учитель Бетховена. Написал 6 симфоний, несколько концертов для арфы, мессы, кантаты и др. Известность приобрел, главн. образом, благодаря водевилям с пением (Singspiele). Особенно популярен был его "Dorfbarbier" (1796).
Спасибо за чтение
Вернуться к книге