Бетельгейзе

I

Я был единственным пассажиром в автобусе. Почему-то это не казалось мне странным. Я улёгся на задние сиденья, положил под голову рюкзак и закрыл глаза. Каждый раз, когда я пытался уснуть, разум проецировал на мои закрытые веки один и тот же короткий фильм. Один и тот же сюжет. Тот же рваный монтаж. Менялись только детали.

Первая сцена. Боль в горле. Я роняю микрофон. Гитарист, басист и барабанщик смотрят на меня с удивлением. Разочарованно гудит толпа. Вместо собственного голоса я слышу нечеловеческий хрип.

Следующая сцена. Я открываю глаза и чувствую запах гари.

– Ну слава Богу, живой!

В кадре я вижу Игоря Юрьевича, моего нового соседа по даче. Марсианский овал лица, яблочно-зелёные глаза и строгие губы, расплывшиеся в улыбке.

Третья сцена фильма. Игорь Юрьевич берёт в руки гитару, а я прошу его больше никогда не петь в моём присутствии. Слова, продиктованные завистью.

Последняя сцена. Из соседней комнаты доносятся причитания жены Игоря Юрьевича. Сосед стоит передо мной, одной рукой упершись в дверной проём. Подушечки пальцев с зеленоватыми следами от старых гитарных струн держат фотографию девушки. Взглянув на снимок, я сразу же отвёл взгляд и почувствовал, как загорелась кожа моего лица.

– Удачи тебе, Валера. Если ты сможешь, прошу тебя, найди нашу доченьку. Мы уже год о ней ничего не слышали. Раньше она деньги присылала, да и чёрт бы их побрал, эти деньги, мы хоть знали, что она жива и здорова. А теперь…

Конец фильма.

Меня будил недовольный водитель. С трудом открыв глаза, я выбрался из автобуса и осмотрелся. Остановка была обозначена одной лишь деревянной скамейкой с выцветшей от солнца, но крепко державшейся краской. Сидели здесь редко. Дорогу преграждали металлические ворота, будто бы вырезанные из огромной консервной банки. Сетчатый забор с колючей проволокой блестел в лучах увядавшего солнца. Мне с трудом верилось, что там, за воротами оно светит так же ласково, как по эту сторону, и я с упоением вдыхал воздух последнего дня календарного лета. Следующие четыре года моей жизни пройдут за этим забором. Автобус резко развернулся и, обдав меня горячей струёй выхлопных газов, поехал обратно в сторону города.

Справа от ворот располагалось здание контрольно-пропускного пункта. КПП. Три согласные буквы выстукивали сбивчивый ритм казённого марша. Современное двухэтажное здание с высокими тонированными окнами едва ли походило на контрольно-пропускной пункт. Я осторожно открыл дверь и вошёл внутрь. Меня сразу же окликнул охранник.

– Вы кто?

– Дятлов Валерий Дмитриевич, будущий аспирант и младший научный сотрудник Лазерного института.

Услышав мой искалеченный голос, охранник удивлённо поднял бровь и принялся искать мою фамилию в списке, пока я размышлял над вопросом: если отбросить мои ФИО и должность, кто я? За полгода до прибытия на этот КПП я бы ответил так: «Днём я научный сотрудник, а вечером – вокалист рок-группы, набирающей популярность». В окружении белых гладких стен контрольно-пропускного пункта мне приходил в голову более лаконичный ответ: «Никто».

– Ваш паспорт. Давайте сюда, он вам не скоро понадобится.

Этот Харон в затёртой форме, повелевающий лиминальным пространством, смотрелся странно на фоне белых стен и хромированных вертушек турникетов.

– Доставайте всё из рюкзака, из карманов. Из кошелька – в первую очередь.

Охранник лукаво улыбнулся, и мне показалось, что он намекнул на взятку. Я вытащил из рюкзака пустой контейнер с едой, кошелёк и книги. Увидев книги, охранник не сдержал язвительной ухмылки. Этот жест меня оскорбил, ведь книги были для меня почти что одушевлёнными существами. Прежде чем попасть на этот КПП, я провёл на даче в их благородном обществе почти полгода. Я настолько глубоко впитал прочитанные тексты, что иногда мне казалось, будто они выглядывают из-под моей социальной маски и говорят вместо меня. Книги заменили мне друзей, развлечения и даже родителей, ведь мама и папа злились на меня из-за дачного дома, пострадавшего при пожаре. Книги меня ассимилировали, казалось, я и сам стал книгой, оттого разговор с охранником давался мне с особым трудом.

– А теперь кошелёчек вытряхиваем, банковские карточки – всё мне.

– Они, как и паспорт, мне тоже больше не понадобятся?

– Вам выдадут новые, местные.

Окончив досмотр, охранник указал рукой на турникет.

– Добро пожаловать в Концерн «Бетельгейзе». Можете идти.

Я направил взгляд на широкий экран над турникетами. Охранник нажал кнопку, случайно задев соседнюю. Два красных креста на экране сменились зелёными кружками, и стойки турникетов стали похожи на ряд острых зубов. Я прошёл через хромированный турникет и вышел из здания. Передо мной открылся вид на дорогу со свежим асфальтом и бескрайнее поле с пожелтевшей травой. Позади Рубикон, подумал я и невольно улыбнулся этой пафосной мысли. По ту сторону границы мне не стало легче, я всё ещё чувствовал за своей спиной орды чёрных всадников – мои воспоминания. Впервые я усомнился в принятом мной решении.

На обочине стояла машина. Я не знаю, насколько дорогой она была, я совершенно в них не разбираюсь, но чёрная краска блестела так, будто машину только что вымыли. Возле неё стоял невысокий парень лет двадцати пяти с короткой стрижкой и по-детски гладким и круглым лицом. Мы молча пожали друг другу руки, сели в машину и двинулись в путь.

– Ну что, товарищ, как вас зовут? Какими судьбами вы к нам пожаловали?

– Валерий. В аспирантуру поступил.

Мой голос прозвучал, как рык голодного зверя. Пришлось откашляться. Паренёк бросил сцепление, машина дёрнулась, и, казалось, подпрыгнула на ровном месте. В ответ мой проводник не просто представился, а озвучил свои анкетные данные.

– Исаев Александр Владиленович, аспирант второго года. Мы с вами будем работать вместе, в одной лаборатории. Для меня честь познакомиться с вами первым.

Мне было трудно сдержать улыбку. Я сразу понял, что за чеканной манерой речи мой собеседник прятал простую юношескую застенчивость. Казалось, что каждую фразу он уже обдумал заранее.

– Рад знакомству с вами, Александр Владиленович.

– Да можно просто Саша.

Я тщетно пытался расспросить Сашу о жизни в «Бетельгейзе», он хитроумно избегал чётких ответов. Настоящий шпион, этого и следовало ожидать от человека с такой фамилией. Лишь одна Сашина реплика на тему Концерна надолго отложилась в моей памяти:

– Порядок и безалаберность – вот, что такое «Бетельгейзе»!

Наш диалог постепенно перетекал к безликим общепринятым темам. Саша задавал стандартные вопросы про мои увлечения, про книги и фильмы. Быстро утомившись, я жаждал тишины, чтобы снова укутаться в привычный кокон мыслей и воспоминаний.

– Ильф и Петров – вершина советской литературы!

Я не ответил, и наш разговор, наконец, прервался. Сашины чеканные фразы навевали сон, правда, сам аспирант произвёл на меня приятное впечатление. Его манеры заставляли меня скучать по временам, которых я никогда не знал. Московско-мхатовское произношение и слово «товарищ» напоминали мне о чём-то неуловимо-добром, знакомом мне лишь по кадрам из старых фильмов и по рассказам родителей.

Машина тем временем приближалась к городку. Вдали виднелись белые, бежевые и светло-зелёные высотки. Их вызывающая, неестественная красота навевала необъяснимую первобытную тоску. Казалось, что не мы ехали в сторону высоток, а, наоборот, эти рукотворные исполины двигались нам навстречу, и один из них непременно наступил бы на нас и раздавил, даже не заметив.

Я впервые задумался о названии Концерна. Что, если «Бетельгейзе» – моя новая путеводная звезда? Моим прошлым ориентиром была музыка, но этот ориентир погиб, превратился в чёрную дыру. Четырёхлетняя ссылка в «Бетельгейзе» и привычная научная работа казались мне единственным способом выбраться за горизонт событий.

Изнутри городок выглядел приветливее. Рабочий день закончился, и улицы засияли от обилия молодых одухотворённых лиц. Прохожие шагали по широким гранитным тротуарам, мимо клумб и фонтанов, мимо зданий с идеально гладкими фасадами. Казалось, городок был построен по образу и подобию его основателя, молодого олигарха-технократа Алексея Десницкого. Его свежее голливудское лицо было знакомо всем, кроме, разве что отшельников из сибирской тайги. Если раньше одарённых детишек величали будущими Эйнштейнами и Ковалевскими, то с недавних пор их называют будущими Десницкими. Независимо от пола. Мне не верилось, что это глянцевое, лоснящееся лицо могло принадлежать живому человеку и существовало не только на обложках журналов и в контекстной рекламе.

Машина остановилась возле здания светло-оливкового цвета.

– Ну что ж, Валерий, добро пожаловать!

Когда мы вышли из машины, я огляделся. Архитектура городка радовала глаз. Меня окружали не бетонные цветные коробки, а приятные фасады с элементами декора, названия которых мне не были известны. Здание общежития опоясывал ряд невысоких деревьев и кустарников. Весной они, должно быть, цвели, наполняя улицу благоуханием и аллергенами. Подумав об аллергенах, я не сдержался и чихнул.

– Будь здоров! Посмотри, какая красота вокруг.

Саша обвёл рукой здание общежития. Райский облик городка странно сочетался с моими впечатлениями от высокого забора и колючей проволоки возле КПП. Хорошо, что пропускной пункт был далеко.

Мы вошли в здание.

– Сегодня у тебя выходной, располагайся и осваивайся, а завтра приходи чуть попозже, часов в десять, чтобы тебя точно смогли встретить на проходной.

Мой будущий коллега нырнул в коридор, а я остался в холле. Светлые бежевые стены, вереница цветочных горшков с карликовыми деревьями — всё это смотрелось по-домашнему. Совсем скоро из широкого проёма показалась массивная женская фигура — местная хранительница очага. Махровый халат, тапочки и бигуди пришлись бы ей к лицу. Комендантша жестом позвала меня за собой. Следуя за ней на небольшую площадку возле лифта, я чувствовал себя немного неловко, как школьник, который пришёл в гости к другу, но вместо друга встретил его маму.

– Ты же Валерий Дятлов, да? Меня Ирина Степановна зовут. Твой этаж четвёртый, квартира четыреста семнадцать. Держи ключи. Правила у нас простые: не пьём, не буяним, девочек не водим.

Упомянув девочек, комендантша игриво улыбнулась, совсем по-юношески, но сразу же исправилась и сделала серьёзное лицо. Наверное, ей нравилось играть роль строгой домоправительницы, но добрые голубые глаза и эта несдержанная улыбка лишали её игру убедительности.

– Хорошо, понял.

Услышав мой хриплый голос, комендантша добавила:

– Курить ходим на улицу.

– Я не курю.

– Ой, да тут все некурящие приезжают, а потом мы устаём урну выгребать на улице. Хотя с вашей-то работой простительно.

Мы вошли в лифт. Чистая кабина, отполированное до блеска зеркало, девять кнопок с переливающейся подсветкой – я с трудом поверил, что всё это было частью аспирантского общежития. Я нажал кнопку с цифрой четыре. Лифт тронулся, и из динамиков заиграла «Лунная соната».

– Молодец какой, этаж запомнил, а номер квартиры?

– Четыреста семнадцать.

– Сразу видно – учёный!

Увидев в зеркале своё горделиво-глупое выражение лица, я искренне рассмеялся, в чём меня поддержала и Ирина Степановна. Она окончательно вышла из роли. Комендантша проводила меня до квартиры, одарила материнской улыбкой и пожелала хорошего вечера. Интересно, почему она выбрала жизнь в «Бетельгейзе»? Я вставил ключ в замочную скважину, но какое-то время не решался его повернуть. Что же меня ждёт внутри: живая квартира или бездушный гостиничный номер? Место, где я буду восстанавливать силы после работы или исследовать глубины очередного экзистенциального кризиса? Зажмурив глаза, я повернул ключ и потянул дверь на себя.

Квартира встретила меня безликим современным интерьером. Ламинат, стилизованный под доски и белые обои без рисунка. Вдохнуть жизнь во всё это великолепие могли лишь мои впечатления о жизни в «Бетельгейзе», а их пока было недостаточно. Рабочий стол, офисное кресло, платяной шкаф, стеллаж для книг и неказистый диван — всё, что нужно аспиранту. Диван был узким и, по всей видимости, не раскладывался. Чтобы девочек не водили, подумал я, вспомнив слова Ирины Степановны. Возле дивана расположились три чемодана с моими вещами. Молнии были застёгнуты не до конца. Не мой почерк. Впрочем, я знал, что служба безопасности вынимает содержимое из чемоданов и тщательно осматривает каждую вещь. Открыв первый чемодан, я обнаружил фотоальбом со скучной обложкой пастельного зелёного цвета, этот гибрид орудия пыток и святыни.

Первая страница. Две фотографии с родителями. На одной из них мама держит на руках меня новорождённого, на второй — мы с папой и братом на рыбалке. Все трое рядом. Жаль, что фотография не могла передать забытое чувство семейного счастья. С тех пор, как я поселился на даче, во время холодных визитов моих родных я не замечал ничего, кроме трёх пар глаз, осуждавших меня за пожар, учинённый на третий день моей дачной ссылки.

На второй странице – первый звонок и выпускной. На третьей – мы с моими однокурсниками, а ниже – фотография с защиты магистерского диплома, я и мой научный руководитель, профессор Лейбниц. Золотой человек. Параллельно с учёбой я работал в его лаборатории. За время нашего знакомства мы опубликовали пятнадцать научных статей, хотя почти каждый день я уходил с работы пораньше, чтобы успевать на репетиции.

Четвёртая страница. Фотографии с концертов. Моя рок-группа набирала популярность, нас стали приглашать на фестивали, но вскоре злой рок заставил нас сыграть лебединую песню на нашем последнем концерте. Травма голосовых связок – её причины остались загадкой и для меня, и для врачей – стала финальным аккордом моей музыкальной карьеры. Я даже не успел насладиться новым, ласкавшим моё эго образом учёного-музыканта вроде Брайана Мэя из группы Queen. После того злополучного концерта я уволился с работы и уехал жить на дачу, чтобы не слышать мучительные вопросы окружающих по поводу моего голоса.

Я пожалел, что открыл альбом. Казалось, я вдыхал с его страниц ядовитую пыль, от которой перехватывало дыхание. Четыре страницы содержали краткий пересказ той жизни, которую мне должен был заменить «Бетельгейзе», этот монастырь возможностей, чьи послушники получали триста тысяч в месяц в обмен на запрет выезжать за пределы территории и даже общаться с родными и друзьями по Интернету.

Мой взгляд, наконец, упал на пятую страницу. Едва ли чей-то фотоальбом мог показывать будущее, а мой показывал, подумал я с болезненным восторгом. На пятой странице была лишь одна фотография, я вытащил её, резко захлопнул альбом и положил его на самую верхнюю полку стеллажа. Дочь Игоря Юрьевича была похожа на него самого. Тот же причудливый, неземной овал лица и яркие зелёные глаза. Её взгляд действовал на меня, как укол обезболивающего. Мне стало легче. На обратной стороне было написано: «Калинина Елена Игоревна». Игорь Юрьевич напрасно беспокоился, что я не запомню имя его дочери. Я спрятал фотографию в кошелёк. Желание разбирать вещи пропало. Чемоданы подождут, подумал я.

Едва я успел прийти в себя после путешествия по собственной биографии, как кто-то громко хлопнул дверью в коридоре, и послышались встревоженные голоса. Выскочив из квартиры, я увидел пугающую картину. Два человека в белом держали под руки молодого парня и вели его в сторону лифта. Тот сопротивлялся и выкрикивал что-то несвязное:

– Эксперимент! Здесь всё – эксперимент! Вам всем крышка! Всем! Уроды в масках! Без пятнадцати полночь! Тени от чёрного солнца! Ждите кары!

Парень повернулся и посмотрел в мою сторону. От его взгляда у меня задрожали колени. Безумец казался слабее меня физически, но его лицо приобрело какие-то нечеловеческие черты. Я стоял возле бумажной клетки с живым львом.

Когда все трое скрылись в кабине лифта, я заметил худенькую девушку в лёгком голубом платье, стоявшую неподалеку от меня. Преодолев юношескую застенчивость, я спросил у неё, что произошло.

– Думаю, он не справился с учёбой, захотел домой и разыграл психа. Здесь иногда так делают. Способ рабочий, правда, не все хотят иметь потом справку из психушки.

Дверь в соседнюю квартиру была открыта настежь. Вскоре оттуда показалась знакомая фигура.

– Вы чего тут шпионите? Идите своими делами занимайтесь!

Ирина Степановна окинула нас недовольным взглядом. Она уже не строила из себя иронично-строгую комендантшу и пыталась скрыть свой испуг под маской гнева.

Мои ноги онемели, и я хотел постоять, перевести дух, но замечание комендантши заставило меня пойти дальше по коридору. Моя новая знакомая – её звали Милана – шла рядом и что-то говорила, пока я пытался забыть леденящий взгляд обезумевшего аспиранта. Успокоившись, я почувствовал голод и спросил у Миланы, где можно поужинать в "Бетельгейзе". Девушка посоветовала мне ресторан и захотела составить компанию. Я не стал отказываться.

Улицы "Бетельгейзе" встретили нас холодным светом вечерних фонарей. Я впервые обратил внимание на аккуратные и гармоничные черты внешности моей спутницы. Милана была по-настоящему прекрасна. В свете фонарей всё вокруг приобрело голубоватый оттенок, и весь мир казался модным аксессуаром, который Милана подобрала под цвет своего платья.

Откуда-то издалека доносился голос уличного музыканта. Он с надрывом исполнял известную песню о любви из репертуара радиостанций. Чужой вокал – пытка для моих ушей. Он казался мне горьким и терпким, но по-своему приятным. К счастью, с каждым нашим шагом голос становился тише. Милана рассказывала про свои любимые сериалы, про фэнтези и комиксы, постоянно пытаясь прощупать мою эрудицию в этих областях знаний:

– А ты смотрел? Как тебе?

Мой ответ чаще всего был отрицательным, и следующую фразу девушка нередко начинала со слов "Если ты не знал…", затем одаривала меня взглядом, полным укоризны, будто речь шла не об актерах, актрисах и выдуманных персонажах, а о первых буквах азбуки.

Наконец, мы добрались до ресторана. Официантка с усталым лицом и растрепанными волосами усадила нас за столик возле окна. У меня возникло желание уйти голодным, лишь бы не мучать её лишней работой, но не успел я осознать это желание, как моя спутница уже заказала две порции запечённых ребрышек. Себе и мне.

Когда Милана ненадолго отошла, я посмотрел в окно и увидел взрослого мужчину в белом костюме, который рисовал мелком на асфальте. Начинал он с какой-то непонятной абстракции, под которой красовалась формула Эйнштейна. Сразу видно, что городок научный. Справа от абстракции мужчина схематично изобразил звёзды, планеты и какую-то спираль, похожую не то на галактику, не то на молекулу ДНК. Художник приступал к женской фигуре, державшей за руку схематично нарисованного мужчину. Измученная официантка принесла салат «Райское раздолье», комплимент от заведения. Яблоки, салат, варёное мясо. Наверное, его редко заказывали добровольно. Когда я снова посмотрел в окно, уличный художник исчез, но оставил что-то вроде автографа: рисуя женщину, он наступил на бок мужчины и стёр часть рисунка.

Я сам не заметил, как достал из кошелька фотографию Елены. С каждой минутой пребывания в этом закрытом городке я всё отчётливее ощущал её присутствие. Желание выполнить просьбу Игоря Юрьевича, наслаждаясь духом поиска, сменилось чем-то другим. Это что-то я ещё не мог описать словами, но там, в ресторане, оно ощущалось наиболее отчётливо. Увидев Милану в дальнем конце зала, я стыдливо спрятал фотографию обратно.

Оставшийся вечер пролетел, как одно мгновение. Совсем скоро я обнаружил себя лежащим на узком диване в квартире номер четыреста семнадцать. Моя первая ночь в «Бетельгейзе» наполняла комнату таинственным сиреневым светом уличных фонарей.

II

Утром в моё окно постучал первый день осени. Открыв глаза, я увидел дрозда, который тщетно пытался склевать оконное стекло. В этом стуке мне мерещился знакомый ритмический рисунок. Когда я резко встал с дивана, пытаясь взбодриться, дрозд улетел. На часах было почти девять, и я мысленно поблагодарил птицу за то, что она меня разбудила. Знакомый ритм продолжал звучать в моей голове. Вскоре он обрёл мелодическую, а затем и текстовую оболочку. Остатки сонливости упорхнули, как разбудивший меня дрозд, но у меня всё ещё не получалось добыть из памяти вторую строчку этой песни. Автор лишь однажды решился исполнить её в моём присутствии.

Игорь Юрьевич когда-то мечтал стать профессиональным музыкантом, но, как он сам любил говорить, музыкой сыт не будешь, а инженер-строитель всегда найдёт деньги для поддержки штанов. Выйдя на пенсию, мой сосед привёз на дачу свои музыкальные инструменты и начал сочинять песни. Я часто слышал их в живом исполнении, пока меня не соблазнила зависть, пока я не попросил Игоря Юрьевича больше не петь при мне. «Вернись ко мне из горней выси» – об этой строчке мне напомнила птица. В этих словах шипящие звуки перешёптываются, перепрыгивая с одной ноты на другую. Когда мой сосед пел эту песню, его глаза, казалось, блестели от светлой тоски по той самой горней выси, где он, должно быть, и родился. Недаром же в ночь пожара он не спал, чтобы, подобно ангелу-хранителю, вытащить меня из горящего дома.

Я быстро собрался, оделся и вышел. Оказавшись на улице, я вспомнил о вчерашнем импровизированном свидании. Вечерняя синева сменилась тёплыми утренними оттенками, и мои впечатления от встречи с Миланой окончательно потеряли свой вкус. Моя новая знакомая так и осталась бы малозначительным эпизодом моей жизни, если бы я не узнал, что она работает в моей лаборатории.

Своей простотой Милана привлекала меня и в то же время отталкивала. Она чем-то напоминала мне жену Игоря Юрьевича. Однажды сосед высказался о своих отношениях с супругой:

– Молодость прошла, гормоны утихли, а мне с ней и поговорить уже не о чем.

Мы часто беседовали с Игорем Юрьевичем в его комнатушке, он держал в руках гитару, а я сидел за стареньким синтезатором, который монотонно всхлипывал от прикосновений, будто сожалея о моём потерянном голосе. Игорь Юрьевич выглядел, как мальчик, которого поймали возле школы с сигаретой, когда его жена – седая женщина с маленькими чёрными глазками – заглядывала в комнату и говорила с интонацией строгой учительницы:

– Игорь, знай меру. Пора уже заняться делами.

Игорь Юрьевич с горестной улыбкой разводил руками, и я уходил домой, задавая себе один и тот же вопрос в бесчисленных вариациях. Почему мой сосед не нашёл свою любовь среди девушек, выпускавших гитару из рук лишь в редкие моменты сна и еды? Почему он не искал её среди себе подобных или, как любил выражаться он сам, среди поцелованных Эвтерпой?

На столе рядом с синтезатором стояла рамка с копией фотографии, которую я в "Бетельгейзе" стал носить с собой, как талисман. Когда я неумело подыгрывал соседу, мой взгляд невольно падал на фотографию его дочери. Елена была похожа на своего отца. Со временем я стал видеть в ней такого же человека, как и Игорь Юрьевич, того, кто отмечен бременем творца. Однажды я осмелился расспросить соседа его о дочери. Я узнал, что Елена училась и работала в «Бетельгейзе». Тогда я и заразился мечтой об этой загадочной стране, затерянной в глуши. У Елены было мало общего с её матерью, и тем более она не могла быть похожа на Милану. В этом я не сомневался. Мне казалось, что сама судьба вела меня, заставила разузнать побольше о «Бетельгейзе», чтобы я нашёл вакансию и место в аспирантуре Лазерного института, в лаборатории, где работала Елена.

Я заставил себя отвлечься от воспоминаний, чтобы не потерять дорогу до института. Взгляд переключился на окружавшую меня реальность. Я с трудом смог отыскать нужную мне улицу. Вокруг не было ни одного живого человека, это вызывало у меня лёгкую тревогу. Казалось, что я опаздывал на какой-то неизвестный мне праздник жизни. Мои новые туфли нервно постукивали по гладкой гранитной плитке. Им аккомпанировал ветер, шурша всё ещё зелёными листьями. Опустевшая улица в лучах свежего утреннего солнца настраивала меня на философский лад, и мой взгляд снова затянулся поволокой мыслей и воспоминаний.

Любовь Игоря Юрьевича к жене и его тяга к чему-то простому были мне отчасти понятны. Мой сосед тосковал по детской непосредственности, по чему-то чистому и неделимому, ведь он, как и полагается настоящему творцу, заглянул за границу бездны и наполнил свой ум чем-то непосильным. Единственным спасением было слияние с простой и неиспорченной душой, правда, почему-то мне не верилось, что Игорю Юрьевичу стало легче от такого слияния.

Подходя к институту, я услышал чьи-то громкие голоса, похожие на звуки тромбона. Голоса доносились из кофейни. Поддавшись искушению взять стаканчик горького напитка, я зашёл внутрь. Возле барной стойки стояли двое, на вид им было около сорока лет. Судя по теме и тону разговора, оба они работали в научной среде и очень любили упражняться в остроумии. Их смех сотрясал стены кофейни, а бедный бариста, чем-то похожий на вчерашнюю официантку, суетился возле кофемашины, вдавив голову в плечи.

– Напишем статью и назовём это эффектом Фельдмана-Вознесенского!

Один из клиентов был высокий с седыми висками, его сонный взгляд выражал саркастическое безразличие. Идеально выглаженная рубашка и чёрный пиджак, по всей видимости, сшитый на заказ, выдавали в госте педанта. Второй был заметно ниже своего коллеги, вёл себя более развязно, хотя и был одет скромнее: широкие джинсы и свитер мышиного оттенка. Скорее всего, пару лет назад этот свитер был белым. С лица его владельца не сползала улыбка, вернее, какой-то нечеловеческий оскал. Разнузданный смех подчёркивал эту злобную маску. Высокий шепнул на ухо злому какую-то шутку, и тот снова разразился хохотом. Дьявольски сложные люди, подумал я, сразу же усомнившись в своём поспешном выводе. За несколько лет научной работы я должен был усвоить, что нередко за гениев принимают тех, чей разум не разглядеть без микроскопа. Такие светят, но не греют, как говорил профессор Лейбниц.

Бариста зажмурил глаза и протянул гостям два бумажных стаканчика.

– Ваш кофе готов.

Низкий и злой начал скандалить.

– Я тебе чё сказал, балда? Малиновый сироп добавить, а не клубничный.

– Извините, сейчас переделаю.

– Не надо, мне на работу пора.

Высокий с сонливой улыбкой наблюдал за диалогом, затем бросил на барную стойку мятую купюру, как кость для бездомного пса. Бариста поблагодарил гостей за чаевые, и я подошёл к нему, чтобы сделать заказ. Шутники направились в сторону выхода. Утиная походка злого вызвала у меня неловкий смешок.

– Это что за кадры такие?

– Светила науки, чтоб их. Каждый день с утра пораньше приходят настроение испортить. Хамит здесь много кто, но эти особенно мерзкие.

Я сочувственно кивнул головой и взглянул на меню. Малинового сиропа там не было. Что, если моя Елена ведёт себя так же, как эти двое? До нашего знакомства, вероятно, оставались считанные минуты, поэтому я сразу же отбросил эту вредную и никчёмную мысль.

– Ваш кофе.

– Спасибо. Хорошего вам дня и крепких нервов.

Преодолев последние сто метров, отделявшие меня от института, я прошёл через резную дверь и увидел такие же бежевые стены и горшки с растениями, как в общежитии. Корпоративный стиль. На проходной меня встретила улыбчивая женщина. Её звали Алла. Она чем-то напомнила мне комендантшу, но её манера речи показалась мне какой-то безжизненной. Алла говорила очень быстро, проглатывая окончания предложений. Мы пошли в сторону кабинета, где мне предстояло работать. Алла сообщила, что мой руководитель – директор института Олег Викентьевич Ардов – ушёл на больничный. Имя директора она произнесла с придыханием. Я спросил, нужно ли подписать какие-либо документы.

– Не нужно, вы уже всё подписали за кордоном.

Слово «кордон» прозвучало, как грубое ругательство, как удар в гонг. Интонация Аллы выдавала презрение к происходящему по ту сторону забора с колючей проволокой. Проводив меня до кабинета, женщина попрощалась и пожелала мне удачи.

Я остановился, не решаясь войти. За этой дверью меня должна была ждать Елена. Я не чувствовал себя готовым к этой встрече, хотя уже месяц назад знал, что она состоится. Я стал рассматривать дверь, белую с каким-то странным зеленоватым отливом. Табличка с номером сто тридцать пять. Первая, третья и пятая ступени – трезвучие, самое устойчивое сочетание звуков. Наверное, это хороший знак. Набрав воздуха в лёгкие, я постучался и сразу же дёрнул дверь на себя.

Меня встретили стены приветливого оливкового цвета. По периметру стояли компьютерные столы, за которыми, уткнувшись в свои мониторы, сидели аспиранты и сотрудники. Все они корпели над своими графиками, отчетами и статьями. В самом центре помещения стоял длинный массивный стол, за ним виднелась безликая белая дверь. Кабинет в кабинете. Я встал возле центрального стола, промямлил «доброе утро» и застыл в неловкой позе, рассматривая присутствующих. Мой взгляд остановился на миловидной девушке с русыми волосами, совсем как у Елены. Мои руки завибрировали. Девушка подняла голову и посмотрела на меня. Милана. Я с облегчением выдохнул и отвёл взгляд.

За стеной внутреннего кабинета раздался звук. Кто-то отодвинул кресло. Безликая дверь распахнулась, и из проёма показалась уже знакомая мне фигура высокого педанта с сонными глазами. Неторопливым шагом он подошёл ко мне и поприветствовал ленивым рукопожатием.

– Валерий? Я начальник научного отделения, Антон Аркадьевич Фельдман. Будем знакомы. Ваш научный руководитель болеет, пока что по любым вопросам можете обращаться ко мне.

– Да, я как раз хотел уточнить…

– Потом. Мне пора бежать на совещание. Илья! Покажи нашему новому аспиранту его рабочее место.

Ко мне подошёл невысокий парень в очках с волосами пепельного оттенка. Его лицо казалось немного надменным. Мы подошли к моему новому рабочему столу. На нём не было ничего, кроме монитора и клавиатуры. Только необходимые инструменты, как в операционной. Я ещё раз взглянул на парня и едва не потерял равновесие от удивления. Как бы я ни прятался от прошлого, оно меня всё-таки настигло. Я смотрел в упор на Илью, пытаясь понять, узнал ли он во мне своего бывшего друга.

– Илья? Лёвин?

Илья улыбнулся, крепко сжав губы. Он всегда так делал, когда что-то шло не по его плану.

– Всё-таки узнал меня.

– Знаешь, я даже, я даже рад тебя видеть.

Было трудно понять, солгал я или сказал правду.

– Сейчас работы много, давай в обед поболтаем с тобой. Ты пока компьютер настраивай. Если нужна помощь, приблуды поставить какие-нибудь, ты обращайся. Могу и винду переустановить, а то там целая куча файлов от бывшей аспирантки.

Моя противоречивая радость от встречи с Ильёй мгновенно улетучилась. Я сел. Чтобы не слышать в висках стук тревожного метронома, я задержал дыхание. Мне хотелось вырвать из услышанного пассажа слово «бывшей». Жернова безумной мельницы перемалывали мою надежду отыскать Елену. Хорошо, что огромный монитор, как крепостная стена, заслонял меня от взглядов коллег. Немного успокоившись, я принялся перебирать файлы, надеясь, что хотя бы один из них был назван по фамилии владельца. За этим нелёгким трудом я провёл несколько часов пока не добрался до презентации на рабочем столе. Ни моё трепетное отношение к Елене, ни моя дружба с её отцом не давали мне права изучать чужие документы, но презентацию я всё-таки открыл. Её автор был не меньшим перфекционистом, чем Фельдман. Я бегло просмотрел все слайды, затем вернулся к титульному листу. Имя докладчика сразу бросилось мне в глаза. Калинина Елена Игоревна. Я замер. Вдруг откуда-то сбоку послышался голос Ильи:

– Да, Валерка, после этого доклада её и отчислили.

Краем глаза я увидел своего старого друга и его фирменную натянутую улыбку, которая совсем недавно вернулась в мою жизнь из далёкого прошлого. Я закрыл презентацию. Это было бессмысленное решение, ведь меня уже застали врасплох. В свой первый рабочий день я уже успел сунуть нос не в своё дело. Пытаясь оправдаться, я пробормотал нечто невразумительное.

– Не парься, – ответил Илья.

Приближалось время обеда. Никто не собирался покидать свои рабочие места, и я пошёл обедать в одиночестве. Илья сказал, что догонит меня, когда допишет последний абзац своего отчёта.

Столовая была самой обыкновенной. Единственное, что привлекало внимание – звёздное небо, изображённое на стене. Одна звезда выделялась особенно ярким свечением. Под ней красовалась надпись "Бетельгейзе" кириллицей, латиницей и китайскими иероглифами.

Я взял первое, второе, кофе и десерт. Торт «Наполеон». Любимый десерт Игоря Юрьевича, который он часто готовил на даче. Рецепт моего соседа отличался оригинальностью: несолёный лаваш, сметана и сгущённое молоко. Игорь Юрьевич не воспринимал всерьёз свои съедобные творения. Одну из его шуток я запомнил особенно отчётливо:

– Отец святой Елены готовит десерт «Наполеон на острове святой Елены».

– Отец святой Елены?

– Ленке давно уже пора кого-нибудь подыскать, а то такими темпами я и внуков понянчить не успею. Ну, может быть, найдёт кого-нибудь в своём секретном институте.

В ответ я промолчал. Игорь Юрьевич снисходительно смотрел на свой торт, а я мечтал снова оказаться в его комнатушке, чтобы ещё раз взглянуть на фотографию Елены. До моей поездки в «Бетельгейзе» оставалось две недели.

Я заставил себя доесть суп и приступил ко второму. В институте Елена больше не работала, впрочем, этого мне и следовало ожидать. Я мог бы и сразу догадаться, что займу место в лаборатории, принадлежавшее ей, но спрятал эту мысль далеко на задворках сознания. Елена исчезла, родители не знали, где она, а значит мои поиски не могли закончиться так быстро. Почему-то вместо печали я почувствовал глубокую усталость, но вместе с ней и некоторое облегчение. Сегодня Елена меня не увидит, думал я, и не услышит мой голос. Мне не придётся скрывать своё знакомство с Игорем Юрьевичем, а это я, конечно же, утаил бы от неё на какое-то время.

В столовую вошла Милана, эта простушка с порхающей походкой. Я закрыл лицо рукой, чтобы она меня не заметила, и снова задумался. Я вспомнил профессора Лейбница. Они с Игорем Юрьевичем в чём-то похожи: профессор женился на девушке, с трудом окончившей школу. Спустя двадцать лет брака и мой сосед, и профессор – оба выглядели в глазах своих супруг блаженными бездельниками. Нет, Елена точно не могла быть такой, как их жёны, и даже если фотография мне лгала, даже если цвет глаз Елены был вовсе не яблочно-зелёным, в её взгляде я отчётливо видел отблески бездны, в которую однажды заглянул её отец.

Покончив с обедом, я посмотрел на огромный кусок "Наполеона" и понял, что пожадничал, но выбросить такое сокровище было бы кощунством. К тому же я нуждался в десерте, чтобы смягчить горький привкус моих размышлений. Наконец, подошёл Илья с тяжёлым подносом в руках. Я и не заметил, как он появился в столовой и сделал заказ.

Какое-то время мы сидели молча. Передо мной сидел тот самый Илья Лёвин, первый человек в моей жизни, которого я осмелился признать своим другом, и первый человек, который от меня отвернулся. Я смотрел на Илью и с ужасом осознавал, насколько чужим он стал мне казаться. Тем не менее я помнил все его ужимки: эту улыбку со сжатыми губами, привычку морщить лоб во время неловкой паузы и беспокойные руки, которые непременно что-то держали, крутили и теребили. В то же время всё это было для меня чем-то диковинным и непривычным. Это странное дежавю не давало мне начать разговор. Его начал Илья.

– Что у тебя с голосом?

И снова этот вопрос. Нет, конечно же, голос – единственное, что отличало меня настоящего от призрачного Валеры из полузабытых воспоминаний моего друга. Но тот старый Илья, который был одним из главных персонажей моего далёкого прошлого, он начал бы разговор с чего-нибудь другого. И всё же я вкратце рассказал другу о своих перипетиях, пока тот сочувственно покачивал головой. Илья зажмурился, затем несколько раз моргнул глазами. Это означало, что он волнуется и готовится сказать что-то важное, но его следующие несколько реплик были такими же пустыми, как мои тарелки. Мы уже давно всё доели, и обеденный перерыв закончился. Посмотрев на часы, Илья вздохнул и начал свой монолог:

– Я не хочу, конечно, копать эту тему, но… В общем, Валерка, прости меня. Ты тогда был чертовски прав. Прости, что я вычеркнул тебя из… из своей жизни. Всё закончилось так, как… ты и говорил… что закончится. Поэтому я здесь. Ну, наверное, ты уже и так догадался, что я здесь, потому что... всё закончилось.

Конечно же, я догадался. Я внимательно посмотрел на Илью и убедился, что его взгляд отражал уже ничем не затуманенный ум. Я больше не видел перед собой те глаза с поволокой, глаза человека, влюблённого на грани помешательства. Значит, Илью бросила его Арина, и душа моего друга всё-таки не растворилась в чужих потёмках. Эта Арина управляла моим другом, как управляет насекомым кордицепс, гриб-паразит. Илья с эйфорическим восторгом приближал собственную духовную смерть во имя этой любви. Тогда я не смог промолчать – в такой ситуации молчание равносильно предательству – я должен был предупредить друга об опасности. Бдительность стоила мне дружбы.

Илья покончил со своим обедом, а я одолел "Наполеон". Я еще раз посмотрел на друга, радуясь, что он жив во всех известных мне смыслах этого слова. Наша дружба тоже готовилась восстать из мёртвых.

Когда мы вернулись в кабинет, я отправил в корзину почти все оставшиеся файлы Елены, но один из них привлёк моё внимание. Несколько сотен килобайт текста и весьма интригующее название: «Личные заметки». Я не решался его открыть, мне всё ещё было стыдно за моё прошлое бесцеремонное вторжение за виртуальную границу дозволенного. С другой стороны, этот документ мог быть полезен для моих поисков. Решение дилеммы мне пришлось отложить, когда резко распахнулась дверь, и в кабинет вошёл Фельдман со своим демоническим коллегой, которого я видел в кофейне. Несуразное выражение лица кофейного хама отравляло мой взгляд, но я должен был к нему привыкнуть, ведь с этим персонажем мне предстояло работать ещё долгое время. Антон Аркадьевич бестактно ткнул пальцем в мою сторону, и оба светила науки подошли ко мне.

В тот момент я ощутил знакомое состояние, похожее одновременно на слабую боль и на тошноту. Так моё тело реагирует на большие дозы сладкого, поэтому я никогда не пью чай или кофе с сахаром. Жаль, что, забыв об этой особенности, я увлекся десертом в столовой. Я знал, что через пятнадцать минут начнётся головокружение, и мне следовало оставаться в кабинете и никуда не выходить.

– Валерий, знакомьтесь, это Владимир Эдуардович Вознесенский, заведующий лабораторией.

Завлаб стоял, сунув руки в карманы. Его сутулая фигура была похожа на вопросительный знак, а пролетарское лицо уродовала уже знакомая мне хищная улыбка.

– Ну чё, айда в лабу? Проверим тебя на вшивость.

Я нехотя поднялся и последовал за Вознесенским. Лаборатория занимала соседнее помещение, весьма просторное. Воздух пах не то сосной, не то чесноком. Ночью в помещении работал озонатор. Вдоль стен стояли столы со спектрометрами и микроскопами. За одним из приборов сидела Милана.

– Ты хоть с чем-нибудь из этого добра работал?

В ответ я перечислил названия всех приборов с их особенностями и недостатками. Поработав у профессора Лейбница, я успел познакомиться почти со всеми из них. Вознесенский удивлённо поднял брови и закивал головой.

– Ни хрена себе, конечно. Чё-то да знаешь. Обычно новички не могут сказать, чё такое спектрометр. Я тебе всё равно всё расскажу, а то вдруг напартачишь.

Сахарная болезнь снова дала о себе знать. У меня потемнело в глазах, и я опёрся рукой о стол. Голова кружилась, и воспринимать новую информацию было особенно трудно. Вдруг в той части помещения, где сидела Милана, раздался резкий и высокий звук. Что-то стукнулось о керамическую напольную плитку и разбилось. Вознесенский встал в позу водомерки, затем в два прыжка подскочил к аспирантке.

– Ты совсем, блин, тупая что ли? Я тебе сколько раз говорил, кристаллы над столом надо держать! Русским по белому. Над столом, над столом! Или тебе напомнить, сколько эти образцы стоят?

– Извините…

Я начал терять равновесие. Сахар взял своё, а тирада завлаба этот процесс, кажется, ускорила. Очнувшись от запаха нашатырного спирта, я увидел перед собой две пары обеспокоенных глаз. Глаза принадлежали завлабу и аспирантке.

– Владимир Эдуардович, я принесу ему воды.

– Давай, тащи.

Как только девушка взялась за ручку двери, Вознесенский её окликнул.

– Милана! Заскочишь ещё к Алле, заберёшь Валерин пропуск, телефон и карточку банковскую. Уже готово всё должно быть. Если не готово, скажи, что они там совсем охренели.

Завлаб помог мне встать и усадил меня на стул. Глаза потеряли фокус, и на мгновение мне показалось, что я видел перед собой марсианское лицо Игоря Юрьевича. Я отчётливо слышал звук его голоса. «Вернись ко мне из горней выси». Эта строчка повторялась бесчисленное множество раз, и, отражаясь эхом от стен лаборатории, постепенно обнажала свой тревожный смысл. Игорь Юрьевич по-отечески хлопал меня по щекам. Его лицо искажалось, пока, наконец, сосед не превратился в Вознесенского. Лицо завлаба уже не казалось мне демоническим. Он смотрел на меня встревоженно.

– Я никакие приборы не задел?

– Да чёрт с ними с приборами, чё с тобой, блин, случилось?

– Мне нельзя много сладкого, а я "Наполеон" съел. Непереносимость сахарозы или что-то в этом духе.

– Ну вот Наполеон и устроил тебе небо Аустерлица, ё-моё.

Я процитировал фрагмент из школьной программы:

– Что это? я падаю! у меня ноги подкашиваются!

Завлаб разразился звонким хохотом. Смеялся он так же несдержанно, как и в кофейне, но этот звук уже не вызывал былого отвращения.

– Классику знаешь, уважуха. Ладно, я погнал работать. Наш парк аттракционов я тебе завтра покажу, хорошо? Ты пока в себя приходи.

Словно одержимый, я выворачивал наизнанку свою память, пытаясь вспомнить вторую строчку песни, надеясь отыскать в ней какой-нибудь знак. Через несколько минут вернулась Милана с бутылкой воды. Какой знак? Для чего? Кажется, я пришёл в себя окончательно.

– Ничего ещё не готово.

– Ты не забыла передать им слова Владимира Эдуардовича?

Милана улыбнулась, положила руку мне на лоб и спросила:

– Ты как себя чувствуешь?

– Нормально вроде.

Девушка держала руку чуть дольше, чем положено в подобной ситуации. Я встал со стула. Милана отстранилась. Я бросил на неё недолгий взгляд. У Миланы были маленькие карие глазки, совсем как угольки, брошенные в снег. Маленькие карие глазки, как у жены Игоря Юрьевича. Их наполняла такая же непосредственность, такая же простота. Моя фантазия уже рисовала картину. Я сижу на кухне и держу в руках книгу. Напротив меня – Милана с седыми волосами и первыми морщинами. Она смотрит на меня с укоризной, готовой переродиться в ненависть. Нет, нет, нет, такого мне не надо.

– Кажется, ты понравился Владимиру Эдуардовичу. Это редкость.

Милана произнесла эти слова холодным дребезжащим голосом и вышла из лаборатории. Подождав немного, я вернулся на своё рабочее место. В тот же самый момент подошёл Вознесенский и по-хозяйски упёрся руками в мой стол.

– Короче, можешь домой идти. Я сказал Антону, что тебе хреново стало.

Странный человек этот завлаб, подумал я. Он вызывал у меня раздражение, но всё же был отчасти мне приятен. Собравшись наскоро, я покинул институт. Моё самочувствие улучшилось, поэтому уже известной дороге до общежития я предпочёл небольшую прогулку по городку. На безлюдной улице я услышал чьи-то шаги за спиной, цокот чьих-то высоких каблуков. Я обернулся. Никого не было видно. Показалось. Я шёл наугад, как фланёр, а не как турист. У фланёра нет маршрута, есть только путь. Да и как я мог быть туристом в месте, которое стало моим новым домом.

На других улицах тоже было пустынно и тревожно. Дорога, по которой я шёл, упиралась в широкую зелёную полосу парка. Там, в тени деревьев лёгкая тревога не должна была сковывать моё дыхание. Как только я пересёк границу парка, этого живого уголка посреди выхолощенной искусственной реальности, откуда-то из кустов выскочил человек в форме, похожий на полицейского.

– Так, молодой человек, вы что здесь делаете? ФИО назовите мне ваше.

Дрожащими губами я произнес свою фамилию, имя и отчество. Не без запинок.

– Почему вы не на работе? Покажите-ка ваш пропуск.

Я растерялся и похлопал себя по карманам.

– Какой п... ропуск?

– Золотой. На работу пропуск где?

– Мне ещё не выдали.

– Не может такого быть. Пропуск на территории Концерна – это удостоверение личности. Или вы показываете пропуск, или я буду вынужден вас задержать.

Я молчал.

– Ладно. Как зовут вашего руководителя?

– Фельдман.

– Твоё счастье, что я с ним знаком.

Полицейский достал телефон и набрал нужный номер.

– Антон Аркадьич, здрасьте, здрасьте! Как вы там поживаете?

Разговор о жизни длился неприлично долго. Я нетерпеливо переминался с ноги на ногу и убеждал себя, что не испугался, а лишь мастерски изобразил страх перед стражем корпоративного порядка.

– Да, кстати, Антон Аркадьич, я тут парк патрулирую, а навстречу мне парнишка. Говорит, ваш сотрудник, а пропуск ему не выдали. Дятлов Валерий Дмитриевич, говорите? Да, это он. Ну, ладно, тогда отпускаю его?

Стражу порядка понадобилось ещё несколько минут, чтобы закончить разговор. Спрятав, наконец, телефон в карман, полицейский обратился ко мне.

– А идёшь куда? Почему не на работе?

– Мне стало нехорошо, то есть, плохо и, так сказать, меня отпустили пораньше. Я пришёл сюда воздухом подышать. Может, может быть, мне станет лучше.

Кажется, в тот момент я говорил по-русски хуже, чем китайский турист.

– А чего глазки бегают? Куда идешь? Честно отвечай.

– Я же говорю, гуляю, просто... не ожидал вас тут встретить.

Страж порядка глубоко вздохнул.

– Ладно, гуляй. И осторожнее там на перевалах, Дятлов.

В тот момент мне вспомнились слова Саши Исаева. Порядок и безалаберность.

Я повернул обратно и пошёл в сторону общежития. Хватит на сегодня прогулок. Где-то вдалеке виднелся зелёный свет, сигнал спасения, мой маяк в этой каменной пустыне. Я двинулся в его сторону, затем ускорил шаг и перешёл на бег, желая поскорее удалиться от места моего позора. Зелёным светилась вывеска продуктового магазина. Я отдышался и вошёл внутрь.

Молодые парень и девушка интеллигентного вида стояли возле прилавка со свежими фруктами и перебирали яблоки, апельсины, бананы, манго. Фрукты выглядели идеально, как с обложки. Может быть, это пластиковые муляжи? Я подошел к прилавку и, как только я взял в руку яблоко, раздался голос продавца. У него был небольшой дефект речи, шипящие звуки немного резали ухо.

– Хорошие яблочки, возьмите, не пожалеете!

В интонации продавца слышалась нота нечеловеческой усталости. Окончив фразу, он моментально затих и, как мне показалось, уснул. Парень с девушкой о чем-то перешёптывались и держались за руки. Они подошли к кассе, а я встал за ними. Влюблённые оплатили покупки, а вялый кассир, потирая свои сонные глаза, посмотрел на девушку и тем самым вызвал гнев ревнивого покупателя.

– Ты чего на неё пялишься, козлина? Мне жалобу написать?

– Простите, я… я не смотрю.

Отойдя от кассы, парень взял девушку за талию и с томной улыбкой принялся что-то шептать ей на ухо. Как будто ничего не произошло. Кассир взвесил моё несчастное яблоко, я расплатился наличными и оставил двести рублей чаевых.

– Компенсация морального ущерба.

– Вы чего, вам не стоило… спасибо…

Не отходя от кассы, я впился зубами в сверкающее изумрудное яблоко. Оно было не по-яблочному сладким, будто весь его сок заменили на медовую воду.

– Вкусное, правда?

– Ага. Что это за сорт такой?

– «Ева», его вывели в «Бетельгейзе».

– «Ева»?

– Да, сорт назвали в честь дочери того, кто его вывел.

Пообещав однажды зайти за килограммом «Евы», я вышел на улицу. Конечно же, я не зайду за яблоками, ведь с утра я о них даже не вспомню. После травмы связок каждый мой день был отдельной маленькой жизнью, мало зависящей от предыдущей. Я пытался писать рассказы, сочинять стихи, а как-то раз нашёл на чердаке пару досок, белую ткань, скипидар и старые масляные краски. С живописью я сразу не нашёл общий язык, а все остальные начинания я забывал наутро, как бы они меня ни вдохновляли. Каждый день – с чистого, но изрядно помятого листа. Я так и не смог уцепиться за что-то, кроме научной работы. Хотя, кажется, у меня был ещё один ориентир.

Я достал из кошелька фотографию. Что если Елена окажется такой же непонятной, как Вознесенский, или, что ещё хуже, окажется простушкой-хохотушкой, весело порхающей от ресторана к ресторану? Простое и сложное. До чего же бестолковые категории. Кто, как не дочь Игоря Юрьевича, подходит на роль моей спутницы? Это должно быть понятно без всякой философии и без всякой логики.

Снова эта мелодия, снова эти слова. «Вернись, ко мне из горней выси». Что если уже не вернётся? Песня, которая преследовала меня целый день, зазвучала вдруг траурным маршем. Может быть, и хорошо, что вторую строчку я так и не смог вспомнить. Пытаясь отвлечься, я снова начал разбирать вещи. К сожалению, мне попался на глаза мой контракт.

III

Мучительный вечер сменила тревожная ночь, и вот, меня уже встречало неласковое утро. Без десяти девять. Пришлось бежать.

Мне снова приснился этот сон. Мой старший брат Яков вёз меня на багажнике велосипеда. Недавно шёл дождь. Пахло сыростью и грибами. Яша собрал по дороге все ямки и кочки специально, чтобы я упал. Конечно же, я упал и разбил губу. Меня отвезли в больницу. Этот шрам я до сих пор вижу в зеркале.

Без пяти девять. Я добежал до кофейни, и, наконец, перевёл дыхание. Кошмар с Яшей – дурной знак. Каждый раз я сам себе пересказываю этот сон, повторяю по нескольку раз. Вспоминаю, как папа держал у моего рта что-то холодное, пока Яков шептал мне всякие гнусности. У папы уже тогда были проблемы со слухом, а я всё слышал. Я слушал. Когда я родился, Яша проплакал целую неделю, настолько ему хотелось быть единственным сыном. Брат вырос и стал казаться совсем другим человеком. Впрочем, довольно. Пусть дальше сажает зрение за компьютером и катается на своей дорогой машине.

Я вошел в кабинет и тихо, почти шёпотом поздоровался с коллегами. Илья и Саша кивнули в мою сторону, Милана, увидев меня, повернула голову в сторону окна, а остальные и вовсе не обратили на меня внимания. Я бросил рюкзак на стол и сел. Перед моими глазами проносились буквы, слова и предложения, из которых был собран мой контракт, этот ужасный юридический монстр Франкенштейна. Нет, мне не стоило его читать. Лучше бы я жил в неведении, пока не найду Елену. С ней было бы легче. Я решил посидеть несколько минут перед выключенным монитором и пойти завтракать в столовую. Это была единственная форма протеста, доступная при моём робком характере.

Яша был лишь символом моей ночной тревоги, а причина её была в тоненькой стопке бумаги, в этом артефакте бюрократической магии. Рано вернувшись в общежитие, я внимательно прочитал контракт. Я перечитывал его до глубокой ночи. В моих чемоданах всё ещё томились книги, с которыми мне не довелось познакомиться поближе, но почему-то я отдал предпочтение сухому тексту, спотыкающемуся о собственные юридические термины. Перед моими глазами тогда предстало прекрасное лицо чересчур говорливой девушки, которая занималась моим трудоустройством. Я встретился с ней за кордоном в современном офисе с хвастливым минималистичным интерьером. Девушка постоянно повторяла, что нам нужно было поторопиться, что за дверью её уже ждали следующие кандидаты. Мой робкий характер не позволял с ней спорить, а юношеский трепет перед её красотой, казалось, такой же современной и минималистичной, как убранство офиса, и вовсе меня парализовал.

Лишь в общежитии я впервые прочитал контракт полностью, с большим трудом переводя злополучный текст с юридического диалекта на общепринятый русский язык. Запрет на любое общение с внешним миром за исключением перевода фиксированной части зарплаты родным. Об этом я знал, и это меня вполне устраивало. Обязательство работать в одном из предприятий Концерна в течение всего срока контракта. Неустойка в двадцать миллионов рублей в случае досрочного расторжения. Добровольная ссылка в "Бетельгейзе" на мгновение показалась мне безумием. К счастью, аспирантура, как и мой контракт, будет длиться всего четыре года, подумал я, не ожидая встретить ещё более страшного монстра в глубине этого бумажного лабиринта.

Из-за тучи выглянуло тревожное вечернее солнце и наполнило квартиру горьким и безжизненным светом. Казалось, кто-то включил перед моим лицом хирургический светильник. Я не чувствовал ни тепла, ни вдохновения, которое должны дарить первые дни осени. Солнце кормило меня своими радиоактивными лучами. Пункт номер семнадцать: в случае отчисления из аспирантуры или неуспешной защиты кандидатской диссертации аспирант обязан отработать пятнадцать лет. Вот он главный монстр. В конце документа стояла моя подпись. Как мне хотелось её вымарать, вырезать ножом, выжечь кислотой. Будут ли живы мои родители через пятнадцать лет? Через пятнадцать лет моё лицо покроется первыми морщинами, и я буду, смотрясь в зеркало, пересчитывать первые седые волосы, но буду всё ещё отрезан от мира, от того самого мира, из которого так стремился сбежать и по которому начал скучать, увидев эти печатные буквы. Они смеялись надо мной. Нет, я должен успешно закончить аспирантуру любой ценой, подумал я и закрыл глаза. Но как теперь это сделать? Ведь в тот момент я возненавидел науку всем сердцем. Яркий свет солнца проходил сквозь мои веки и раздражал глаза. Кому могло прийти в голову сочинить этот пункт? Зачем принуждать работать тех, кто готов это делать добровольно? Приезд в «Бетельгейзе» — моя фатальная ошибка. Я не должен быть здесь. Мой разум вскоре отключился, подобно зависшему компьютеру. Я проснулся в три часа ночи, разложил постель, разделся и снова лёг. До начала рабочего дня оставалось пять часов. Я закрыл глаза, в надежде погрузиться в блаженное небытие, где нет тревожного солнца, где нет никаких контрактов и закрытых научных городков, но очутился в адском измерении, где меня преследовал мой старший брат.

Мои мысли завершили свой круговой забег, и, вернувшись в окружавшую меня реальность, я огляделся. Коллеги занимались своими делами, им было всё равно, включил я компьютер или нет. Я встал и вышел из кабинета.

Столовая была заполнена наполовину. Многие в это время завтракали. Я уже встал в очередь, когда моё внимание привлекло пианино, скромно стоявшее в углу. В прошлый раз я его не заметил. Подобно многим людям, я воспринимаю музыкальные инструменты не просто как вещи, а как что-то, обладающее душой. Даже синтезатор Игоря Юрьевича – бездушная электроника – вызывал у меня тот же трепет, что и живое существо. А пианино из обеденного зала прожило долгую жизнь от своего рождения на фабрике «Красный октябрь», бывшей фабрики Якоба Беккера, до ссылки в «Бетельгейзе». Пусть инструмент стоял в столовой, это было унижением его достоинства, но зато он не потерял свой голос. В этом я и решил убедиться.

Якоб Беккер. Брат продолжал меня преследовать.

Я подошёл к пианино и поднял клап, крышку, которая прикрывает клавиатуру. Инструмент улыбнулся мне стройным рядом белых и чёрных клавиш. Вспомнив уроки Игоря Юрьевича, я принялся правой рукой наигрывать первую пришедшую на ум мелодию. В столовой были люди, и они меня смущали, но я уже не мог остановиться. Левая рука неумело пыталась подобрать аккомпанемент. Сначала просто аккорды. Это было слишком скучно. Затем басовая нота и аккорд. Это было гораздо лучше, но моим пальцам не хватало гибкости. Басовая нота и терция. Компромисс. Мелодия уверенно опиралась на партию левой руки и расправляла крылья. Кажется, я начал её узнавать. Моя нелюбимая распевка в музыкальной школе.

«Братец Яков, братец Яков». Брат действительно меня преследовал. «Где же ты? Где же ты?» Но всё же хорошо, что у меня есть старший брат. Иначе Яковом назвали бы меня. «Разве ты не слышишь? Разве ты не слышишь?» Яков Дятлов – как глупо имя рифмуется с фамилией. «Этот звон. Динь-динь-дон.» Яша слышал звон, но никогда не понимал, откуда он, потому и рассказывал своим друзьям про меня всякие небылицы. Те приходили в гости и постоянно тыкали меня носом в его россказни.

На «дон» я сыграл финальный до-мажорный аккорд. Едва ли кто-то до меня вкладывал в это светлое сочетание звуков столько агрессии. В ответ пианино ударило меня клапом по пальцам. Действительно, музыкальный инструмент – это живое существо. Освободив пальцы, я обернулся. Никто не обращал на меня внимание. Это было обидно.

Уныние, гнев, тщеславие – все это за один час. Что дальше? Окинув беглым взглядом помещение столовой, я решил, что дальше чревоугодия заходить не стоит. Краткое свидание с музой развеяло уныние, и, кажется, я уже мог отвлечься от мыслей о контракте.

Надо быть проще, подумал я. Ведь простота несовместима ни с гневом, ни с тщеславием, ей нечего выставлять напоказ. Когда-то, пытаясь доказать, что "горняя высь" не сочетается с дворовым ля-минором, я прочитал Игорю Юрьевичу целую лекцию о пентатонике, блюзовой гамме и народных ладах, затем попытался обернуть первую строчку песни в горделиво-возвышенное звучание лидийского лада. Мой сосед ответил афоризмом:

– Звучит барочно – значит порочно!

Барочно звучала и полифония запахов институтской столовой. Она накаляла аппетит, но быстро утомляла обоняние. Так мог бы пахнуть белый шум. Встреча с пианино обострила мои чувства, и даже мой завтрак – первое, второе и кофе – обрел художественную форму: жидкое и торопливое начало, плотная кульминация и горькая развязка.

Как только я сел за свободный стол, моё поле зрения атаковали три знакомые фигуры с подносами в руках. Саша Исаев, Илья и Милана. Они тоже начинали рабочий день с завтрака. Не спрашивая разрешения, все трое приземлились за мой стол. Саша занял место справа, Милана – напротив. Илья, который сел по левую руку от меня, поджёг фитиль разговора.

– Ну что, Валерка, как тебе в нашей тюряге?

– Нормально вроде.

Мой друг так и не избавился от своей двуличной манеры меняться перед публикой. Хоть что-то старое, грубое и родное в этом до неприличия стерильном месте. Илья всегда был спокойным и сдержанным лишь наедине со мной, и, как только в компании появлялся третий человек нашего возраста, поведение моего друга резко менялось. Речь грубела и начинала искриться от эпатажных конструкций.

– Ну, это пока нормально. Скоро и ты тоже взбесишься.

Саша усмехнулся. Милана молчала, опустив глаза. Я тоже промолчал. После недолгой паузы Илья и Саша начали оживлённую беседу о чём-то, мне не очень понятном, не то о фэнтези, не то о комиксах. Я не слушал, о чём они говорили, я вслушивался в манеру речи каждого из них. Узнать что-то новое о Саше и Илье было гораздо полезнее, чем о гномах или эльфах.

Каждый говорил на своём диалекте. Саша штамповал слова, как монеты, и мастерски вплетал в речь канцеляризмы, а Илья не брезговал словотворчеством и всеми возможными сортами сленга. Платонов спорил с Маяковским. В диалектике двух диалектов, наверное, и зародилась дружба двух аспирантов. Милана внимательно слушала. Она поглядывала то на Сашу, то на Илью, а иногда сверлила глазами меня.

Я собирался приступить к кофе, когда Милана уже покончила со своим завтраком, а Саша и Илья ненадолго замолчали.

– Я устала слушать этот бред! Вы оба, вы ничего не понимаете! Полурослики и дварфы – это не одно и то же!

От неожиданности я чуть не опрокинул чашку. Лицо Миланы моментально приобрело цвет спелого граната, она встала, театрально топнула ножкой и ушла. Видел бы эту сцену профессор Лейбниц. Он часто рассказывал мне истории о коллегах, которые ссорились друг с другом по пустякам, и об их изощрённой мести друг другу. Профессор любил начинать свои рассказы словами:

– Сегодня ещё один Иван Иванович поссорился с Иваном Никифоровичем...

Нередко за грехи научных руководителей расплачивались аспиранты и студенты. Я вспомнил про загадочного Ардова, моего нового научного руководителя. Что если и у него есть враги за пределами института или, что ещё хуже, в диссертационном совете?

Илья молча доедал второе, а Саша смотрел в одну точку и ковырял чайной ложкой пирожное. Назревший вопрос, как мне казалось, мог ободрить моих новых коллег.

– Что скажете про Ардова?

– Как наставник он неплох. Мной ничего плохого за ним замечено не было.

В ответ на Сашину реплику Илья, сжав губы, улыбнулся и бросил вилку на поднос.

– Так ты, блин, его любимчик! Только ты один и прёшься от старого маразматика. Забыл про Лену, что ли?

Я вжался спиной в стул и был готов взлететь.

– Кто такая Лена?

– До тебя у нашего деда аспирантка была. Выпендрёжница та ещё. Ты ж за её компом сидишь, так что вы с ней почти что знакомы.

Я вспомнил случай с презентацией и стыдливо отвёл взгляд.

– И что она такого делала?

– Постоянно спорила с Викентичем. Молчи и улыбайся, как Саня, и будет тебе счастье. И с ВЭВом будь осторожнее, он неадекват.

– С кем?

– С Вознесенским.

ВЭВ. Это звучало, как собачий лай.

– А с Еленой что стало?

– Я откуда знаю, я с ней не общался особо. Она вообще не в моём вкусе. Ну, может, в другой институт подалась или дворы метёт где-нибудь. Или вообще...

Илья состроил неприятную гримасу: повернул голову набок, закатил глаза и высунул язык. Я допил кофе залпом. Последний глоток оказался горьким и вязким, словно берёзовый дёготь. Я почувствовал, как натянулась до предела тонкая струна, на которой со скрипом раскачивался мой мир. Видимо, с того дня, когда я встретил Елену, вернее, её образ, запертый в тесной фотографии, этот мир был устроен довольно просто. Той самой струной была надежда отыскать дочь человека, который вытащил меня из горящего дома. И почему в этой простоте я не увидел хрупкости?

Илья и Саша шагали впереди. Пульсирующая головная боль пытала меня, как скрип старых детских качелей в заброшенном городе. Когда мы вернулись в кабинет, я увидел пропуск, телефон и банковскую карту. Пока меня не было, кто-то положил их на мой стол. Мне сразу вспомнился эпизод с полицейским, и от этого стало ещё хуже.

«Личные заметки». Я навел курсор на нужную иконку, попытался набрать побольше воздуха в лёгкие, но что-то, словно хлыстом, ударило по моему горлу. В памяти мелькнула знакомая картина, мелькнула всего на мгновение, но этого было достаточно. На этой картине кудрявый мальчик с орлиными крыльями схватил за руку седобородого старика. Тот уронил нож. Второй рукой старец закрывал лицо обнажённого юноши. Я не помнил деталей, я помнил лишь глаза Авраама, так звали этого седобородого старика. Его глаза выражали какую-то метафизическую форму ужаса. Это было испытание веры. Именно веру я и боялся потерять. Мой маленький культ грозил превратиться в разоблаченный миф.

Принести совесть в жертву Елене мне не дал Вознесенский, который, покачиваясь, шёл в мою сторону. Я вежливо поднялся с места, двинулся навстречу завлабу и споткнулся о ножку стола. Владимир Эдуардович подоспел вовремя, схватил меня за правую руку, и помог сохранить равновесие.

– Так, блин, на этой неделе хватит с нас падений. Айда в лабу, мне там это, помощь нужна. Заодно покажу тебе, наконец, наш электрозоопарк.

Мы дошли до лаборатории.

– Брысь отсюда, потом домеришь, – сказал завлаб аспиранту, занявшему наш прибор.

Разве мог такой человек стоять в одном ряду с Игорем Юрьевичем и профессором Лейбницем?

Я стоял с невозмутимым выражением лица, но чувствовал жар в области ушных раковин. Моё спокойствие было таким же признаком подобострастия, как чья-либо учтивая улыбка, но мог ли я сделать хоть что-то? Стал бы меня слушать человек, который был старше меня почти в два раза и чей дух был гораздо крепче моего? Вознесенский был диким зверем, и едва ли он поддавался приручению. К такому человеку можно найти подход, имея достаточно удачи, но этот подход мог работать лишь до первого неосторожного движения.

Завлаб переставлял образцы, а я нажимал на кнопку. Вознесенскому здесь скучно и одиноко, подумал я, потому он меня и позвал. Когда спектрометр завис, Владимир Эдуардович начал ругаться:

– Да что б тебя, падла! Прикинь, Валера, я статью отправил, а рецензент какой-то уродский попался, докопался по полной программе. Сто сорок два замечания, блин! Времени на исправления – два дня. Надо всю это хрень успеть домерить.

Я не знал, что ответить.

– Понимаю.

– Кстати, а чё у тебя с голосом? Я чё-то всё стремался спросить.

Кажется, Вознесенский играл в эмоциональную русскую рулетку, и его состояния крутились, как барабан револьвера. Я рассказал завлабу о своём былом увлечении музыкой и о последнем концерте. Услышав слово "музыка", Владимир Эдуардович нахмурился. Измерение закончилось, но он не торопился переставлять образец. Завлаб посмотрел на меня взглядом, лишённым привычной развязности и грубости, затем показал мне левую руку. Я прищурил глаза и увидел едва заметный шрам на тыльной стороне ладони. Вознесенский попытался сжать руку в кулак. По его лицу было заметно, что он прилагает максимальное усилие. Пальцы согнулись лишь наполовину.

– А когда-то я был неплохим гитаристом. С болгаркой тоже, блин, любил побаловаться.

Пока образ Вознесенского восходил на мой умозрительный пьедестал, чтобы занять место рядом с Игорем Юрьевичем и профессором Лейбницем, в разговоре с живым завлабом повисла неловкая пауза, к счастью, недолгая. Остаток рабочего дня мы провели в лаборатории. В пылу разговора оба забыли про обед.

– Наука это, блин, золотые копи, но без золота. Все знают Ньютона, Бора, Эйнштейна, Перельмана. И хотят быть такими же охрененными, идут в науку, чтобы быть, блин, богемой. А по факту мы копошимся в какой-то фигне, в частностях, в одном из миллиона случаев. И тысячи таких лохов, как мы, собирают статистику, а какой-нибудь красавчик всё это проанализирует и получит Нобелевку. И то, блин, вряд ли. Скорее всего, наше фуфло полетит коту под хвост.

– Неужели много кто идёт в науку, как вы говорите, за богемностью?

– Да дофига таких. Особенно в твоём возрасте. Вот эта вшивая романтика неудавшихся Эйнштейнов – первый признак идиотизма. А идиотов я терпеть не могу, как ты мог заметить.

– Ага, как тут не заметить. А вы почему пошли в науку?

– Да я, блин, сюда в аспирантуру поступил, потому что девочка нравилась одна. Всё закончилось хреново. Мы поженились, а потом развелись. Ну, я и остался. Привык к этому болоту. А чё мне ещё по жизни делать? Работа не пыльная. А на её смысл мне уже просто пофиг. Мне кажется, тебе тоже пофиг, и ты при этом хорошо шаришь. Уважуха.

Поступить в аспирантуру ради девушки — причина, достойная умнейших, подумал я, но в ответ промолчал. Рабочий день подходил к концу, когда от Вознесенского поступило неожиданное предложение.

– Ладно, пора нам уже закругляться. Надоело тут торчать. Ты, кстати, чё завтра делаешь? Если свободен, погнали в бильярд сыграем. У нас небольшая компания собирается. Без идиотов.

Поёжившись от последней фразы, я тем не менее дал согласие, записал номер телефона завлаба и адрес бильярдной. Пользуясь возникшей атмосферой доверия, я осмелился задать беспокоивший меня вопрос.

– Владимир Эдуардович, а куда делась аспирантка, которая здесь была до меня?

– Ты про Лену что ли? Ох, блин, ну, как бы сказать...

В этот момент у завлаба зазвонил телефон.

– Да, это я. Слушаю. В смысле вы уже приехали? Вы на часы смотрели, болваны? Я сейчас только с работы выхожу, значит, ждите или проваливайте. Что? А. Не, ну если свалите, я напишу жалобу и эти трубы вам...

Продолжая говорить по телефону, Вознесенский написал мне записку, затем помахал рукой и ушёл. "До завтра. Не забудь всё проверить, закрыть и сдать ключи."

Когда я вернулся в кабинет, там уже никого не было. Кажется, Илья не стал меня дожидаться, что неудивительно. Наше с ним знакомство выстраивалось с самого начала, с выжженной земли. Я задумался. Вознесенский что-то знал о Елене, но вряд ли я осмелюсь задать тот же вопрос ещё раз. Меня мучило нечто гораздо большее, чем любопытство. Меня мучило какое-то невыносимое, неутолимое чувство, и на время оно возвысило меня над всеми возможными моральными установками. Я позволил себе открыть загадочный документ Елены и сразу же пролистал его до последней заметки.

«Дорогие мама и папа!

Мне снился такой странный сон. Выходя из общежития, я увидела на дороге колоссальных размеров лестницу. Она упиралась в небо. Я поднималась по этой лестнице и с каждым шагом мое тело становилось всё легче и легче. Оказавшись над облаками, я проснулась. Вот такие дела.

Может быть, и хорошо, что вы никогда не прочитаете это письмо. Вы бы видели, как сегодня солнечно, какое чистое небо. Надеюсь, ветер дует в вашу сторону, и пусть хотя бы эти милые облака расскажут вам, что завтра мой последний день в лаборатории, что Ардов так и не поставил мне оценку за аттестацию, что меня скоро отчислят и что я согласилась поучаствовать в том странном эксперименте. Через несколько часов я пойду туда. Эксперимент, говорят, рискованный, но за него хорошо заплатят. Я пришлю вам ещё немного денежек, наверное, в последний раз. Вам они нужнее. Простите, что приходится обманывать.

Люблю вас и обнимаю.

P.S. Если со мной что-то случится, надеюсь, хоть кто-то найдёт и прочитает эту запись."

Постскриптум объявил амнистию моему поступку, но мне не стало легче. "Приди ко мне из дольней мглы." Вторая строчка песни Игоря Юрьевича выпрыгнула из моей памяти и вошла в разум без стука. Песня была реквиемом. Светлый искрящийся голос её автора маскировал этот траурный мотив, и тогда я не мог понять подлинный смысл этих строк.

Мои эмоции превысили возможный предел и резко сменились глубочайшей апатией. Сработал внутренний предохранитель. Контракт. Пятнадцать лет. Теперь ещё и какой-то эксперимент. Что происходит в этом городке на самом деле? Вопросы возникали, но тонули в бездне моей усталости.

"Вернись ко мне из горней выси, приди ко мне из дольней мглы". Этот мучительный рефрен пытал меня по дороге в общежитие. Я сел на первую попавшуюся скамейку и достал книгу. Горняя высь и дольняя мгла звучали между строк, врывались в повествование порывами шального ветра. Я читал, пока не стемнело.

Вернувшись в квартиру, я лег на кровать, не раздеваясь и стараясь не думать об эксперименте Елены и о моём контракте. Я закрыл глаза и представил, что стою в темном подвале. Наощупь я нахожу перила, наступаю ногой на лестницу и поднимаюсь на ступеньку выше. С каждым шагом пространство наполняется светом, а моя душа постепенно избавляется от страхов и тревог. Самовнушение. В тот момент я так нуждался в живом человеке поблизости. На эту роль подошёл бы даже мой братец Яков. Нет, Елена жива, подумал я, по-другому и быть не может. Она жива, она где-то рядом. Укутавшись в эту мысль, словно в тёплое одеяло, я уснул.

Среди ночи меня разбудил свет полной луны, и я подошёл к окну. Всю жизнь я провёл под облачным небом северного города. В «Бетельгейзе» я впервые мог рассмотреть ночное светило в деталях. Моё внимание привлекли два больших тёмных пятна – два бесформенных глаза. Луна тоже смотрела на меня. Моя бабушка рассказывала, что в ясную погоду на луне можно разглядеть двух братьев. Один пронзал второго копьём. Услышав эту легенду в далёком детстве, я целую ночь не мог уснуть. Я боялся, что эти жуткие инопланетяне-лунатики, однажды спустятся на землю и придут за мной. Я прищурил глаза. Пятно справа действительно напоминало человека с копьём, но второе казалось бесформенным, как бы внимательно я его ни рассматривал.

Бабушкина легенда напомнила мне о Яше. Когда-то родители гордились моими музыкальными и научными успехами. Всё это растаяло в одночасье, все мои лавры перешли к брату, успешному программисту, а я взял на себя роль худшего сына, Мити Карамазова. Раз в месяц мои родные приезжали на дачу проведать меня и посмотреть, как продвигается ремонт после пожара. С ремонтом помогал Игорь Юрьевич, а семья играла роль надзирателей. Сам виноват, повторяли они, ещё и соседа впутал. Брат ничего плохого мне не говорил, но его колкий взгляд, исполненный превосходства, ранил сильнее любых слов. Всё-таки мне их не хватает, подумал я. Ведь мне больше некого было любить в этом страшном месте, полном ужасов и тайн. Ужасы, тайны, испытания – всё это по плечу героям книг и фильмов, а не мне, обычному живому человеку. Я лёг и закрыл глаза, желая проснуться не утром следующего дня, а через пятнадцать лет.

IV

Утро. Солнце яркими лучами полировало безжизненно-белые обои. Оно уже трудилось в поте лица. Начинался мой второй выходной день в «Бетельгейзе». Я бы сказал, что вчерашний день – свой первый выходной – я провел бездарно, если бы ближе к вечеру не начал читать роман Набокова о несчастном русском профессоре в Америке. Я боялся вернуться в реальный мир и читал до глубокой ночи, поэтому утром – точнее уже днём, с трудом открыв глаза, я пытался встать с кровати. Циферблат настенных часов издевательски улыбался. Без десяти два. Ему поддакивала звонкая песенка пернатого хора за окном. Удивительно, птицы никогда ничего не слышали о нотах, интервалах и аккордах, но их атональные трели никогда не превращались в какофонию. Только человек настолько далеко ушёл от естественной гармонии, что ему приходится возвращаться к ней при помощи теории музыки и прочих искусственных умопостроений. Соловей не знает сольфеджио, а лебедю не нужны никакие заповеди, чтобы хранить верность.

Я просто пытался себя отвлечь. Лебеди, соловьи и сольфеджио меня в то утро совершенно не должны были интересовать. Казалось, мой разум постирали с хлоркой. Я не чувствовал себя человеком, лежащим на кровати в общежитии. Я видел перед собой просто мебель, обои и входную дверь. Никаких взаимосвязей, никаких эпитетов и никаких эмоций.

По меркам многих из тех, кто живёт за кордоном (в моём лексиконе это словечко уже чувствовало себя, как дома) в «Бетельгейзе» я стал сказочно богат, но, кажется, в последние месяцы на даче я чувствовал себя намного счастливее. Деньги у меня особо не водились, но зато у меня было богатство иного рода: вкус воды из дачного колодца, утренняя роса, в которую я нырял на рассвете, чтобы взбодриться, маленький шкафчик на кухне, чьи скрипящие петли пели свою неповторимую мелодию, вечера с Игорем Юрьевичем, его старые-престарые анекдоты и покрытые вековой пылью шутки. Жаль, что шкафчик во время пожара сильно обгорел, но зато из старых досок мы сколотили новый, который, правда, больше не пел. Всё это были мелочи, пусть не всегда приятные, но они встраивались в единую систему, цеплялись друг за друга и работали сообща, как шестерёнки единого механизма. В музыке всё работает точно так же, каждая из нот по отдельности не значит ничего, две ноты образуют приятный звук или диссонанс, а он тоже имеет право на жизнь. Из отношений между звуками формируется нечто большее. Даже мой потерянный голос, как бы сильно я ни страдал из-за него, был тяжёлым и мрачным, но всё-таки уместным контрапунктом.

В первые дни в научном городке я начинал слышать принадлежащую ему мелодию, спокойную и размеренную с лёгкими тревожными нотками. Проснувшись воскресным утром, вместо мелодии я слышал лишь разрозненные звуки, лишенные оттенков, а при сложении они давали обычный шум. Неужели всё это время дирижёром моего внутреннего оркестра была Елена? Подумав о ней, я машинально потянулся к книге. Нет, хватит с меня попыток убежать от реальности.

Мир вокруг распадался на части и обнажал свой глубинный тревожный слой. Эксперимент. Я начинал понимать, что "Бетельгейзе" – больше, чем просто закрытая зона, где люди занимаются наукой, не отвлекаясь на соблазны внешнего мира. Погружаться в этот новый слой реальности я не имел ни малейшего желания. Я обычный человек, а не какой-нибудь супергерой. Мне было страшно, но я должен был разгадать тайну, связанную с Еленой. Может быть, и отомстить за неё, если, конечно, появится такая возможность. Хотя какой из меня мститель?

Рассуждениями сыт не будешь. Мне нужно было успеть где-нибудь позавтракать, вернее, уже пообедать. На вечер была запланирована встреча с Вознесенским в бильярдной. Хорошо, что я согласился. Я не хотел приносить в жертву тлетворному одиночеству ещё один вечер. Я оделся и спустился на первый этаж. В холле меня встретила Ирина Степановна. Она стояла в позе сахарницы и буравила меня своим комендантским взглядом, в котором при желании можно было увидеть любую из возможных эмоций. Я встал по стойке смирно. Это «смирно» диссонировало с нарастающей тревогой. И как в моей голове могли возникнуть мысли о мести, если я так боялся обычной комендантши?

Ирина Степановна долго смотрела на меня в упор, затем, наконец, улыбнулась и звонко рассмеялась.

– Ты ещё задрожи, как осиновый лист! Мне тут помощь сильного мужчины нужна, пойдём.

Комендантша жила в комнатушке, смежной с холлом. На невзрачной исцарапанной деревянной двери не было номера, и всякий раз, проходя мимо, я думал, что за этой дверью находится электрощитовая или какое-нибудь техническое помещение. Жилище комендантши, по всей видимости, не видело ремонта с момента основания «Бетельгейзе»: паркет «французская ёлка», измученный циклёвкой и тяжёлой походкой Ирины Степановны, ржавая электрическая плита и мебель вишнёво-орехового цвета, который уже десять лет назад считался признаком дурного вкуса.

– Этот шкаф двигай к окну, на его место плиту, короче говоря, по кругу всё сдвигай.

Бариста, униженный Вознесенским и Фельдманом в кофейне, несчастный продавец яблок, к которому я так и не вернулся, презрительное "наверное, дворы метёт", сказанное Ильёй в адрес Елены, а теперь ещё и эта частичка трущоб в нашем роскошном общежитии. Из этих разрозненных фактов мой разум выстраивал систему. Помимо моей воли.

Шкаф с трудом поддавался, будто он вмещал в себя весь богатый гардероб Ирины Степановны. На половине пути до своего нового места этот шкаф уперся в дыру в паркете, и я едва его не опрокинул. Дверца открылась и оттуда посыпались книги, а я принялся засыпать комендантшу извинениями.

– Не бери в голову, ничего ценного тут уже нет.

Я помогал собирать упавшие книги и краем глаза их рассматривал. Теоретическая физика, что-то художественное и пара томов философии.

– Это всё ваше?

– Ну а чьё ж ещё. У меня еще и диплом кандидата где-то там валяется.

От удивления я снова едва не опрокинул шкаф.

– Если будешь плохо учиться и работать, тоже станешь «серым».

– Серым?

– Ты же подписывал контракт? Подписывал.

Слово «контракт» отозвалось во мне приступом колючей тревоги.

– В контракте сказано, – продолжила Ирина Степановна, – что ты столько-то лет должен здесь отработать, но не сказано же кем. Уволят из института, так и будешь тянуть лямку за три копейки и жить в халупе.

Шкаф с книгами, наконец, занял своё новое законное место. Я пытался слушать Ирину Степановну вполуха, но она достала из кармана пропуск и бросила его на стол.

– И пропуск тебе дадут вот такой вот серенький. Только ты им особо не воспользуешься, это вместо паспорта. Пропуск в никуда.

Я взглянул на карточку. Всё то же самое, что и на моей: фамилия, имя отчество, фотография и логотип «Бетельгейзе». Единственное отличие – фон не светло-голубой, а серый, словно саван, пропитанный пылью. От разговора с комендантшей мне становилось не по себе. Мелочи действительно начинали выстраиваться в систему, но из их связи рождалось нечто, пугавшее меня до обморока.

– За что вас уволили из института?

– Я сама уволилась, знала, что меня возьмут комендантом. Это долгая история, если интересно, расскажу.

Я утвердительно кивнул головой и взялся за плиту.

– Тебе сколько лет?

– Двадцать пять.

– Вот и нам с мужем было двадцать пять, когда мы приехали сюда и оба поступили в аспирантуру. Дурные мы были, от любви нам головы вскружило. Будь она неладна, эта любовь. Вот мы и поехали сюда, сбежали от мира. За три года я вашу науку возненавидела, тогда у нас был совсем тяжёлый график. Это сейчас, говорят, полегче стало. Начали мы с мужем часто ссориться, а потом и развелись. Работали мы в одной лаборатории, и я больше не хотела каждый день видеть его рожу. Потому и уволилась. Вот и вся история. Так, давай я тебя накормлю хоть. У меня лазанья есть. Знаешь, моя нынешняя работа мне намного больше нравится. Никаких идиотских отчётов, никаких идиотских экспериментов.

Услышав слово «эксперимент», я вздрогнул. Осталось передвинуть кровать, к счастью, она оказалась гораздо легче, чем шкаф. На это я потратил всего несколько секунд.

– Молодец! Справился быстрее всех. Я же каждый месяц мебель двигаю, всё-таки хочется какого-то разнообразия в жизни.

Мы сели за стол, Ирина Степановна подала мне тарелку с огромным куском лазаньи. Моё восприятие «Бетельгейзе» в очередной раз прошло через точку бифуркации. С одной стороны – добрая и по-матерински заботливая Ирина Степановна, её забавная привычка двигать мебель и тающая во рту лазанья. С другой стороны – серый пропуск, убогая комнатушка и пятнадцать лет рабства в «Бетельгейзе». Жуткий двадцать пятый кадр, встроенный в моё мировосприятие.

– Вы давно здесь?

– Семнадцатый год пошёл.

– Почему вы не уехали отсюда?

– А куда я поеду? Я и забыла уже, каково это жить за кордоном. Не хочу учиться заново. А здесь вы, мои детишки, я вас всех по именам да по номерам квартир помню. Мне здесь хорошо и спокойно.

Если Ирина Степановна помнила всех жильцов поимённо, она должна была помнить и Елену, чья квартира вполне могла оказаться моей. Тёмная тревога отползла на пару шагов назад, уступив место слабому огоньку надежды. В этот момент каморку осветил заблудший луч солнца, и лицо комендантши засияло, словно под светом софитов.

– Кто раньше жил в моей квартире?

– Лена, в целом хорошая девочка, хоть мы и поцапались с ней пару раз. Она любила играть допоздна в бильярд со своими друзьями, но потом она стала приносить мои любимые конфеты. Не понимаю, откуда она о них узнала. У меня-то денег особо нет на сладости. Вот я и решила, что пусть приходит, когда хочет.

– Какие конфеты?

– Ага, так я тебе и рассказала. Второй раз этот фокус не пройдёт!

– А что с девочкой стало?

– Съехала. Её отчислили, и она теперь тоже серенькая. Кстати, за неделю до твоего приезда она приходила и искала что-то из своих вещей, но так и не нашла.

Комнатушка Ирины Степановны наполнилась светом. Ветхая мебель и циклёванный паркет уже не казались такими мрачными. Солнце развеяло жалкую тень моей тревоги. Елена была жива. Миновал самый тёмный час, тот, что предваряет рассвет. Я едва не произнёс это вслух.

Покончив с лазаньей, я поблагодарил Ирину Степановну и вернулся в свою квартиру. Елена состояла в ВЭВовском клубе «без идиотов», и до моей встречи с ней оставалось всего несколько часов. Как так получилось, что Вознесенский подружился с «серенькой»?

Я насмехался над своими тревожными мыслями об эксперименте и серых пропусках, смотрел на них, как на музейные экспонаты под толстым слоем витринного стекла. Елена действительно была где-то рядом, нас с ней разделяла уже не граница миров, а обычные человеческие часы и минуты, метры и километры. Я не мог найти себе места и ходил по квартире кругами, по той самой квартире, где жила Елена, по тому самому полу, по которому она, должно быть, звонко стучала своими каблучками.

Время медленно лилось, вращая секундную стрелку, как колесо водяной мельницы. До встречи в бильярдной оставалось два часа, но, утомлённый ожиданием, я начал собираться, надел свою парадную вельветовую рубашку и бежевые брюки. Мой безудержный восторг выдыхался, я присел на край дивана и задумался. Пусть Вознесенский вызывал у меня некоторое уважение, но он был слишком едким и чёрствым, чтобы быть другом Елены. О моём существовании она и вовсе не знала, а тут, оказывается, у неё были какие-то друзья. Нет, нет, это не ревность, подумал я.

Через два часа я уже стоял у входа в бильярдную. Вскоре я услышал сбивчивый ритм чьих-то шагов за спиной. Женский голос, приятный, но такой же атональный, как звуки птиц, солировал под аккомпанемент уже знакомого мне звонкого хохота. Я обернулся слишком резко и едва не потерял равновесие. Между Фельдманом и Вознесенским шла девушка, в которой я сразу же узнал Елену. Она и эти двое! Елена выглядела старше, чем на фотографии, и взгляд её был совершенно другим. В нём не было ничего, кроме зияющей пустоты. Глаза Елены блестели под солнцем уже не зеленью луговых трав, а выцветшей зелёной краской забора, что-то скрывавшего от прохожих.

Начальник и завлаб по очереди пожали мне руку, а Елена остановилась где-то поодаль, игнорируя нашу церемонию приветствия. Мы вчетвером двинулись в сторону входа, поднялись по лестнице и заняли два бильярдных стола. За всё это время никто не проронил ни слова.

Моим первым соперником был Фельдман. Антон Аркадьевич, едва увидев официанта, заказал себе какой-то спиртной напиток. Игра меня мало интересовала, как и намечавшийся праздный диалог с Фельдманом. К счастью, пока не принесли напиток, начальник молчал. Я бросал компульсивные взгляды в сторону соседнего стола без всякого удовольствия, словно больной, страдающий странной формой нервного тика. Мне казалось, что я видел не живую Елену, а лишь ожившую скульптуру, чей бесталанный создатель вдохновлялся фотографией, которую я носил в кошельке.

Вокруг бильярдных столов сновали силуэты людей. Кто-то суетился, кто-то вальяжно отсиживался неподалёку с кружкой пива. Алкоголь принесли быстро, и Фельдман уже к концу нашей первой игры слегка покраснел. Его белоснежная рубашка выглядела помятой. Раз в пару минут Антон Аркадьевич пытался оживить наш вялый диалог каким-нибудь вопросом. Я отвечал, не думая ни над вопросом, ни над ответом. Я хотел лишь одного, я хотел, чтобы наша игра как можно скорее закончилась. В то же время конца этой игры я боялся, как смерти, ведь моим следующим соперником могла стать Елена. Каждый раз, когда она проходила за моей спиной, я чувствовал аромат её духов, смесь чего-то лёгкого и цветочного с тяжёлым сандалом.

Наконец, я закатил в лузу чёрный шар. Мимо прошёл официант, и Фельдман заказал что-то ещё. Антон Аркадьевич радовался победе, а я - поражению. Мы оба сели за стол. На фоне красного лица седые виски Фельдмана казались ещё белее, чем обычно. Он выглядел заметно старше своих лет.

– Не ожидал увидеть в вашей компании девушку.

Фельдман усмехнулся. Его лицо потеряло привычное сонное выражение.

– А мы ничего и не имеем против девушек. Мы презираем идиотов и серых, а девушкам, наоборот, всегда рады. Особенно если девушка умная.

Мятая рубашка, красное лицо и хмельные движения – всё это лишало начальника его главного оружия, иллюзии авторитета.

– С идиотами всё ясно, но чем вам не угодили серые? Они не виноваты в том, что не справились.

– Они сдуру решили, что справятся, но не справились. В этом и виноваты!

– Елена, кажется, так зовут эту девушку? Она же из серых? Почему для неё вы делаете исключение?

– Это другой случай, особый случай!

– Если спросить остальных, я уверен, они расскажут про свои другие и особые случаи.

– Так, ты тут давай не умничай! Лучше закажи себе чего-нибудь.

– Я не пью.

За спиной Фельдмана показались два знакомых силуэта. Мои щёки налились кровью. Хорошо, что Антон Аркадьевич тоже красный, подумал я. Вознесенский подошёл к Фельдману и панибратски схватил его за плечо.

– Антоха, погнали с тобой сыграем.

Впервые в жизни я остался с Еленой наедине. Она на меня даже не взглянула и пошла в сторону бильярдного стола. Нет, наша первая встреча не могла быть такой. Елена меня не удостоила даже взглядом. Я догнал её, достал дрожащими руками все шары из луз и собрал пирамиду. Всё это время моя соперница стояла неподвижно и смотрела в одну точку, не на меня, а куда-то в сторону.

Игра началась. Я с трудом попадал кием по шарам, Елена перетягивала на себя всё моё внимание. Подумать только! Образ на фотографии, которую я столько времени носил с собой, ожил. Она была рядом, живая и, надеюсь, здоровая. Правда, её кошмарный наряд сводил меня с ума. Чёрная блузка, плотные зелёные колготки и серая клетчатая юбка. Стараясь не смотреть на лицо Елены и на её зелёные колготки, пытаясь отогнать мысли о её секретных файлах, об эксперименте, я наслаждался ароматом духов – единственным, что казалось мне настоящим, в этом сотканном из пёстрых лоскутов образе. Ближе к концу игры Елена прервала молчание. Кажется, всё это время она ждала от меня первого шага, но так и не дождалась.

– Как бы ты описал своё настроение сегодня? С чем бы ты мог его сравнить? Ну, например, с картиной, или, может быть, с музыкой какой-нибудь.

Я промахнулся. Не попал кием по белому шару. Тем не менее этот странный надуманный вопрос показался мне чем-то настоящим. Я набрал воздуха в лёгкие, чтобы ответить, но сразу же выдохнул, вспомнив про свой отвратительный голос. Нет, Елена не должна была его слышать, но и отмалчиваться я всё же не мог.

– Хм, никогда не задумывался об этом. А ты бы своё как описала?

Елена улыбнулась и, наконец, посмотрела на меня. В глубокой космической пустоте, которую скрывал её взгляд, наконец, пробились живые оттенки, знакомые мне лишь по фотографии. Всё же этот взгляд согревал меня сильнее, чем снимок, потому что он был живым.

– Ну, моё настроение можно описать так. Посреди горящих зарослей полыни стоит человек в костюме с фетровой шляпой на голове. Он играет джаз на саксофоне, а вокруг его головы летают разноцветные птички и подпевают ему.

– У тебя хорошая фантазия.

– Это не фантазия, я просто пересказала свой сон. Как тебя зовут, кстати?

– Валера.

– Рада с тобой познакомиться. Я Лена.

Приятный атональный голос, как у певчей пташки, тоже был чем-то настоящим. Елена прицелилась, но её рука резко дёрнулась, а белый шар подскочил, упал на пол и покатился. Я побежал за ним. Не пошёл, а резко дёрнулся и побежал, как маленькая собачонка. Осознав всю нелепость этого порыва, я, схватил шар и двинулся в сторону бильярдного стола, пытаясь изобразить вальяжную и безразличную походку. У меня подкашивались ноги, и со стороны я, наверное, смотрелся, как осёл, идущий по подиуму. В тот момент мне вспомнился неуклюжий афоризм Игоря Юрьевича:

– Если и падать лицом в грязь, то не терять это самое лицо.

Я мог рассказать Елене о знакомстве с её отцом, и этого было бы достаточно, чтобы оживить разговор, но я не хотел использовать свой единственный козырь. Елена издевательски улыбнулась.

– Спасибо, что сбегал за шариком. Задай теперь и ты какой-нибудь интересный вопрос.

Я плотно сжал губы, чтобы случайно не выпалить какую-нибудь глупость, выставив себя идиотом. Их в этой компании особенно не любили. После горящих зарослей полыни банальной показалась бы любая фраза. Я решил продолжить начатую тему.

– Ты рассказывала про горящую полынь. Что ещё интересного тебе снится?

– Да обычно ничего. Это вообще мой первый сон за год.

В голосе Елены я услышал нотку раздражения. Кажется, я оступился. Хоть я никогда и не смел фантазировать о нашем первом разговоре, это было совсем не то, чего я ожидал. Я сделал удар, белый шар отскочил от бортика и, едва задев чёрную восьмерку, отправил её в лузу.

– Ну что ж, Валера, давай ещё раз сыграем. Володя и Антон ещё не скоро закончат. Они ж у нас профессионалы.

Володя и Антон. Какая мерзость. Когда моя соперница отвернулся, я дошёл до барной стойки и заказал стакан воды, чтобы разбавить нахлынувшие эмоции.

– У тебя все хорошо? – за моей спиной вдруг раздался голос Елены.

– Да, всё нормально, – ответил я, даже не повернувшись в её сторону. Вода пахла нашим дачным колодцем. Осушив стакан до дна, я успокоился, и мы продолжили игру. Наша беседа нырнула в бездонный омут праздных тем. Любимая музыка, любимые фильмы и прочий вздор. Больше никакой горящей полыни. Вероятно, Елена тоже теряла интерес к нашему диалогу.

– А из книг ты что последним прочитал?

– Дочитываю Набокова. Как он тебе, кстати?

– Набоков – пустышка в яркой обёртке. Красивые слова ни о чём.

– А я этими словами любуюсь, как картиной. Ты же не ищешь глубокий философский смысл в картинах?

Елена, насупившись, замолчала, а я забил чёрный шар. Снова оступился. Вознесенский и Фельдман начали новую партию, даже не посмотрев в нашу сторону. Я разбил новую пирамиду, а Елена прервала молчание ненавистным вопросом:

– Что у тебя с голосом? Ты болеешь?

Я принялся во всех красках рассказывать про свою неудавшуюся карьеру музыканта, про концерт и травму, про дачную ссылку. О знакомстве с Игорем Юрьевичем я упоминать не стал.

– Насчёт голоса, вряд ли это из-за экстремального вокала. У тебя просто болячка была какая-то.

Елена произнесла это голосом, лишённым сочувствия, но полным холодной уверенности в собственных словах. Мне захотелось бросить кий, но я сдержался, аккуратно поставил его к стене и сел за столик. Такая Елена мне больше напоминала уже не Игоря Юрьевича, а его жену. И снова за моей спиной раздался голос:

– Прости, я... Наверное, просто не умею поддерживать в такой ситуации. Тебе, наверное, тяжело и грустно об этом говорить. Прости.

Я встал со стула и посмотрел в зелёные глаза моей соперницы. Елена казалась мне ещё ниже ростом, чем во время нашей игры. Я смотрел на неё сверху вниз и не мог сдержать улыбку. Эти извинения были самым приятным моментом за весь вечер. Краем глаза я увидел Фельдмана и Вознесенского. Они стояли возле стойки для верхней одежды. Завлаб почему-то держал в руках моё пальто. Когда я повернул голову, он спешно повесил пальто обратно. Фельдман стоял рядом, его лицо было красным, будто он обгорел на солнце. Антон Аркадьевич смотрел куда-то вперёд и раскачивался, как кукла-неваляшка. Вознесенский быстрыми шагами подошёл к нам.

– Ну чё, ребятки, вы ещё играйте, а я пойду Антоху провожу. Че-то он совсем наклюкался сегодня. А ты, Валерка, держи вот это. Конфеты "Марсианка", Ирке подаришь, если вдруг разгавкается, что ты типа поздно пришёл.

Я не сразу понял, о какой Ирке говорил завлаб.

– Да коменда ваша, это ж моя, блин, бывшая жена.

Как тесен мир, подумал я, особенно когда живешь в этом маленьком безумном городке. Владимир Эдуардович и Антон Аркадьевич ушли, а мы с Еленой остались одни, но ненадолго. Совсем скоро мы тоже оделись и вышли на улицу. Моросил дождь.

– Тебя проводить?

– Спасибо, сама дойду. То есть, на автобусе доеду.

Мы шли до остановки, играя в словесный пинг-понг. Случайный вопрос – случайный ответ. Елена устала, устал и я. Дождь усиливался, и, когда мы подходили к остановке, он уже превратился в мощный ливень, похожий не на природное явление, а на небесную кару, о чём сразу же подумала и моя спутница:

– Дождь, смывающий людские грехи.

– Не думаю, что учёные часто грешат.

– Ещё как грешат, просто болтают об этом реже.

Я вспомнил про эксперимент. Спросить напрямую я не мог, ведь я прочитал об этом в документе, на открытие которого моя совесть не выдавала мне морального ордера. Мне и вовсе не хотелось разговаривать с Еленой. Я чувствовал её надменность, сдобренную презрением и щепоткой сострадания, совсем как у моего брата Яши. Дождь усиливался, ручейки бодро растекались по асфальту. Стеклянная крыша остановки не могла защитить мои ноги. Я посмотрел по сторонам и обнаружил, что наше убежище по форме было похоже на корабль. Мне хотелось, чтобы ливень затопил этот научный городок вместе со всеми его тайнами. Однако тонул не городок, тонул я сам в хаосе собственных мыслей и тревог.

– Кроссовки промокнут. Твои туфельки тоже.

– Да ладно, не ной. Высохнут.

«Не ной». Ужасная фраза. Она звучала, как расстроенная скрипка. Наконец, приехал автобус, и Елена, помахав рукой на прощание, оставила меня одного. Надеюсь, она не сильно промокла, преодолев эти несчастные три метра, подумал я. Ливень еще долго не утихал, я сел на скамейку, поджав ноги и едва не уснул. Минут через двадцать дождь закончился, и я не то пошёл, не то поплыл в сторону общежития. Обувь и носки пришлось снять.

Ирина Степановна уже спала, и я просунул упаковку конфет под дверную ручку. Вернувшись в квартиру и усевшись на диван, я обнаружил, что он начал качаться. Видимо, я так беспокойно спал, что умудрился его сломать. Недолго думая, я подпёр диван томиком Набокова, который лежал на столе. Всё равно у меня пропало всякое желание его дочитывать.

V

Законное право прерывать чей-либо сон имеется разве что у будильника и проводницы в поезде. Мой первый понедельник в «Бетельгейзе», день и без того нелёгкий, начался с телефонного звонка. А я ведь ещё не знал, что мне предстояло познакомиться с профессором Ардовым. Казённый мобильник разбудил меня своей грубоватой восьмибитной мелодией. На моё хриплое и сонное «Слушаю!» отозвался голос Вознесенского.

– Валера, блин, ты чё, ещё спишь что ли?

Я едва не выпалил в ответ необдуманную грубость, но вовремя спохватился.

– Короче, чё я звоню. Пошарься по карманам своего пальто.

Не дожидаясь ответа, завлаб бросил трубку. В глубине моего черепа, в районе левой глазницы зашевелился очажок головной боли. Бросив телефон на тумбочку, я закрыл глаза и попытался мысленно задушить нараставшую мигрень, но совсем скоро зазвенел механический будильник. Время вышло.

В спешке собравшись, я накинул пальто и сунул руку в карман. Я безропотно последовал чужому приказу, и меня это всерьёз расстроило. Моя свобода в «Бетельгейзе» и без того зачахла. Я выудил из кармана серую карточку, такую же, как у Ирины Степановны, но с другим именем и с другой фотографией. Уже через пару мгновений я понял, что случилось. Елена выронила свой серенький пропуск, а завлаб, этот бескрылый купидон, подбросил его мне. Неуклюжее, непрошенное вмешательство в мою личную жизнь. Мне нужно вернуть пропуск самому Вознесенскому, подумал я, и заодно подбросить ему что-нибудь из вещей его бывшей жены. От воспылавшей внутри меня ярости голова заболела по-настоящему.

Я сел на диван, чтобы привести себя в чувство. Вчерашний вечер прошёл ужасно. Эти чёрные шары, зелёные колготки Елены – костюм холодной и скользкой лягушки. Безразличие. Унизительное «да ладно, не ной» на прощание. У меня было столько поводов её ненавидеть, но, кажется, ещё до нашего знакомства я сделал тот самый шаг, который разделяет любовь и ненависть. Мне так хотелось поцеловать фотографию на пропуске – это вылечило бы любую мигрень – но я не мог. Вдруг в моей квартире была скрытая камера? Мне стало не по себе от одной лишь мысли о холёном лице Десницкого, молодого и всемогущего хозяина Концерна, который мог наблюдать за моим глупым поведением. Я резко встал и вышел из квартиры.

На улицах городка меня встретила привычная тревожная тишина, те же кукольные здания и редкие прохожие. Жизнь в «Бетельгейзе» превращалась в рутину. Кофейня возле института, бариста с испуганными глазами, кофе с молоком, малиновый сироп и восьмичасовой рабочий день.

На проходной я увидел рекламу научной конференции. Она носила блёклое и нескладное название: "Фундаментальные проблемы лазерных материалов: теория и практика". Практика научного канцелярита с живыми носителями языка, подумал я и пожалел, что в тот момент мне было не с кем поделиться столь сочным плодом моего остроумия.

Дойдя до кабинета, я открыл дверь привычным движением руки. Оказавшись внутри, я сразу же увидел престарелого профессора, сидевшего за центральным столом. Ясный и добрый взгляд, оттенённый мефистофелевскими чертами лица – эти атрибуты больше подошли бы Вознесенскому. Я сразу догадался, что этот профессор – Олег Викентьевич Ардов, мой научный руководитель и по совместительству директор института. Я поздоровался и занял место через один стул от него. Илья наблюдал за мной с интересом и готовился подслушать разговор.

– Ну, здравствуйте, Валерий Дмитриевич, расскажите о себе.

Убаюкивающая интонация старого сказочника. Мне так и хотелось ответить "Жил да был юноша, звали его Валерой…", но передо мной сидел человек, в руках которого была, если не вся моя жизнь, то по крайней мере моё ближайшее будущее. Как научный руководитель и директор института он вполне мог превратить мою аспирантуру в ад. Понимая это, в ответ я пробормотал что-то про мою предыдущую работу и про научные публикации. Олег Викентьевич никак не отреагировал на мой болезненный голос. К сожалению, это было единственное, чем профессор смог меня порадовать.

– Пятнадцать статей, боже мой! Получается, вы не просто аспирант, ээ, вы уже состоявшийся учёный.

Приторный комплимент подействовал на меня, как торт «Наполеон». Научную статью о чём-нибудь и мартышка напишет, подумал я, если дать ей достаточно времени.

Профессор Ардов говорил медленно и уверенно. Его речь легко бы легла на вальсовый счёт "раз-два-три". Она немного спотыкалась, но не падала, и этим завораживала. Моя осторожность засыпала.

– Наша лаборатория, она занимается лазерными материалами...

Вальс затянулся на двадцать минут. Я тщетно пытался делать вид, что не засыпаю, и, к счастью, профессор игнорировал мои зевки. Он жил в своём мире формул, лазеров и кристаллов, о чём свидетельствовало жирное пятно на лацкане пиджака. Настоящего учёного подобные мелочи интересовать не могут. Речь Ардова, идеальная в своей шероховатости, окончательно усыпила мою бдительность, и профессор окончил свой монолог финальным па, спросив, есть ли у меня вопросы.

– Да, Олег Викентьевич, есть вопрос. Я хотел бы уточнить, можно ли мне выступить на конференции? Там внизу объявление...

Я раболепно смотрел на Ардова и запинался. Мне стало противно от себя самого, но авторитет профессора вдавил меня в стул и лишил остатков субъектности. Взгляд Ардова не выражал никаких эмоций. Это дезориентировало меня ещё сильнее.

– Валерий, эм, Дмитриевич. Вы ещё и дня у нас не поработали. О какой конференции вообще может идти речь?

Я услышал за спиной смешок Ильи и почувствовал, как кровь приливала к моему лицу.

– У меня… были научные результаты на прошлой работе. Пя... пятнадцать статей.

– Ну, вы понимаете, Валерий, что было, то былью поросло. У вас теперь новая научная тематика. Не надо отвлекаться на всякие глупости.

Ардов замолчал. Я взглянул на Илью, тот уставился в монитор, улыбаясь одним уголком рта. Профессор долго смотрел на меня, не мигая, затем почесал нос и продолжил:

– Вы только начинаете свой путь в нашем институте. Не стоит тратить своё время на всякую ерунду. Смотрите на ваших новых коллег, набирайтесь опыта.

Профессор ещё пять раз повторил то же самое, но другими словами. Мне же хотелось расплавиться и утечь под плинтус. Окончив свою филиппику и помолчав с полминуты, Ардов встал, пожал мне руку и двинулся в сторону выхода.

– Рад был познакомиться, Валерий, ээ, Дмитриевич.

Профессор хлопнул дверью. Я, закусив нижнюю губу, посмотрел на коллег. Никто не обращал на меня внимания. Мысленно досчитав до двадцати, я выскочил из кабинета. После разговора с профессором мне хотелось умыться.

Я стоял возле раковины, потирая мокрыми руками глаза. В зеркале показалась фигура Ильи.

– У тебя антирекорд, братишка. Викентич пропесочил тебя уже в первый день знакомства, далеко пойдёшь.

– Как раз песок из глаз вымываю.

В этот момент мой казённый телефон завибрировал и издал высокий писк, по частоте граничивший с ультразвуком. На экране появилось сообщение от Вознесенского с номером телефона Елены. Я едва не зашипел по-кошачьи. Какая бестактность. Кажется, настала моя очередь кое-кого пропесочить, подумал я, пусть только он попадётся мне на глаза.

Тем не менее мучительное желание поговорить с Еленой оказалось сильнее, чем мой гнев. Я дошел до лестницы и начал спускаться вниз к подвалу. Во всём институте это было лучшее место, чтобы спасти желанный разговор от любопытных ушей и глаз.

– Валера! Ты от меня прячешься что ли? ­– раздался звонкий голос за моей спиной.

Любопытные глаза, принадлежавшие Милане, поймали меня с поличным.

– Я? Прячусь? Да брось.

Мой хриплый голос отражался от железной двери, которая вела в подвал, и я, наверное, был похож на бездомного в поисках приюта среди водопроводных труб и сырых зловонных стен. Милана спустилась и подошла ко мне поближе. На ней было то же лёгкое голубое платье, что и в день нашей первой встречи. Холодные сентябрьские деньки не пугали аспирантку. Кажется, её согревала ярость по отношению к невеждам, не отличавшим дварфов от полуросликов.

– Ты всё время отворачиваешься от меня, держишься подальше, а теперь вообще под лестницей спрятался. Я тебя обидела?

Милана, хрупкая и субтильная девушка, умудрилась занять всё пространство от стены до перил. Я окинул взглядом её тонкие бледные руки, нежные губы и вздёрнутый носик. Красота высшего сорта, но к её ценителям я бы себя не причислил.

– Нет, ни в коем случае. Я, если и прячусь, то вовсе не от тебя.

– От кого тогда?

– Я не знаю, может быть, от работы, или, может быть...

– От Ардова?

Милана бросила спасательный круг нашему неловкому диалогу.

– Да! Если честно, Ардов мне очень не понравился.

– Ты просто плохо его знаешь. Он очень добрый, он нам как дедушка. Иногда он, конечно, глупости говорит. Он старенький уже. Ты просто улыбайся и соглашайся, а делай по-своему.

– Спасибо, Милана, спасибо. Так и буду делать.

Милана продолжала стоять и смотреть на меня. Над нами послышались грузные шаги и чьё-то тяжёлое дыхание.

– Валера, может быть…

К счастью, Милану перебил голос профессора Ардова. Кажется, Олег Викентьевич был из тех существ, упоминание которых всуе было равносильно заклинанию вызова.

– Вы чем там заняты, дети мои? Ай-ай-ай, и это в стенах института!

Кто как не ревнители морали способны видеть непотребства там, где их нет. Милана покраснела и побежала наверх, прикрыв ладонью лицо от пуританского взгляда профессора. Я же прижался к стене, спрятавшись в глубине этого подлестничного пространства в надежде, что старик не станет спускаться вниз. Какое-то время я слышал сопение, по громкости сопоставимое с шумом вентилятора, пока, наконец, тяжёлые шаги не унесли праведное тело профессора подальше от моего укрытия. Выждав несколько минут, я, наконец, набрал дрожащими руками номер Елены и глубоко вдохнул окружавший меня аромат замшелого бетона. Стены пахли валерианой и внушали мне спокойствие.

Динамик телефона искажал голос Елены, транспонировал его в какую-то неестественную и безэмоциональную тональность. Тем не менее мы договорились о встрече в том самом парке, где меня некогда остановил корпоративный полисмен. От Елены я узнал, что парк носил короткое и ёмкое название – Центральный. Совсем как в Нью-Йорке.

Путь от лестницы до нашего кабинета лежал мимо проходной. Там я снова наткнулся на профессора Ардова. Спрятаться от него было ещё труднее, чем от Миланы. Олег Викентьевич, несмотря на всю свою возрастную слабость, выглядел как каменный исполин. Профессор отчитывал Аллу, ту самую, которая встречала меня на проходной в мой первый рабочий день.

– Алла, ну скажи мне, эээ, что за безответственность? Ты ещё в первый, кхе-кхе, день должна была выдать моему аспиранту пропуск, телефон и банковскую карту. Его вчера поймал полицейский на улице. А если бы его арестовали? Бедный мальчик!

– Извините, Олег Викентьевич, мы поздно подали заявку...

Я оказался на периферии профессорского поля зрения. Ардов обернулся, его взгляд добродушно засиял, а мефистофелевские черты лица стёрла широкая улыбка. Хорошо, что профессор не понял, что под лестницей с Миланой был я.

– Валера, ещё раз здра-а-а-авствуй, мой дорого-о-о-ой! Как ты? Всё хорошо у тебя?

Давно не виделись, подумал я.

– Всё в порядке, Олег Викентьевич, спасибо.

– Тебе уже выдали пропуск?

– Да, выдали.

– Вот и славно. Тогда ступай, работай, не отвлекайся.

Ардов похлопал меня по спине, затем легонько подтолкнул в сторону кабинета.

Как только я вернулся и сел за свой рабочий стол, ко мне плывущей походкой подошёл Вознесенский. Опёршись руками о мой стол, завлаб растянул губы в улыбке Гуинплена, от чего его глаза превратились в тонкие щёлочки. Мне так и хотелось воткнуть в них по пять копеек, как в свинью-копилку.

– Ну чё, Валера, как дела у тебя?

– Нормально. Как там Антон Аркадьевич?

– Хреново. Больничный взял, сидит дома и пьёт минералку.

После недолгой паузы Вознесенский перешёл к волновавшей его теме.

– Ну а это, как там, ну ты, блин, понял? – сказал завлаб и неуклюже подмигнул.

– Вечером встретимся, и я отдам ей пропуск, – ответил я, демонстративно повернувшись к чёрному экрану компьютера. Зря я не включил его утром.

– Ну ты давай там, действуй что ли, блин. Не тупи.

Мне хотелось ответить какой-нибудь мерзостью.

– Как скажете, Владимир Эдуардович.

Я плохо владел ядовитыми и саркастичными интонациями, поэтому, несмотря на все усилия, моя реплика прозвучала робко и даже немного раболепно. Вознесенский усмехнулся и пошёл по своим делам.

Глубоко вздохнув, я включил компьютер и погрузился в научную рутину. Таблицы, графики, погрешности и доверительные интервалы. В этом цифровом болоте время бежало быстро, и моя встреча с Еленой приближалась с космической скоростью.

Ровно в шесть я выскочил из кабинета и пошёл в сторону парка. Я боялся опоздать, поэтому решил прийти как можно раньше. Главный вход в парк был обозначен высокой деревянной аркой с надписью «Бетельгейзе», выжженной на её верхней части, и огромной клумбой с лиловыми астрами. Я встал спиной к арке, лицом к городу. Вокруг было слишком тихо. Я не видел людей, не слышал шум машин – этот привычный вечерний аккомпанемент городской жизни. Тишина не принесла с собой спокойствия, напротив, мне казалось, что всё вокруг замерло в ожидании моей встречи с Еленой. Я упивался пессимистичными мыслями, пока ветер ворошил мусор и первые опавшие листья. Нечего здесь ждать, подумал я. Когда я верну Елене её серый «пропуск в никуда», она в это самое никуда и уйдёт.

Я был уверен, что разноцветный осенний день будет Елене к лицу, и даже зелёные колготки не смогут его испортить. С этими колготками я мысленно примирился, как примирился и с началом холодной осени. Странная одежда, странные вопросы, взгляд в никуда – пугающие потёмки чужой души. Елена была человеком-стихией, как и Вознесенский – в этом и заключался корень их дружбы, столь омерзительной в моих глазах. И если завлаб был стихией страшной, но известной, как цунами или торнадо, то Елена была чем-то более редким, как огненный смерч или вулканические молнии. В ожидании нашей встречи мне казалось, что ещё немного, и я окунусь с головой во что-то ужасное и больше никогда из этого не выберусь. Ко мне приближался неприручаемый хаос. Я уже перестал понимать, чего я боялся больше, присутствия Елены или же её отсутствия, когда за моей спиной раздался знакомый голос. И всё же её отсутствие пугало меня сильнее.

– Валера, привет!

Я обернулся, и увидел перед собой не огненный смерч, а самую обычную девушку, в спешке надевшую первое, что попалось ей на глаза. Она стояла, протянув руку, и смотрела не на меня, а сквозь меня, куда-то вдаль. Дрожащими руками я достал из кармана пропуск и протянул его ей. Белая растянутая футболка, потрёпанная джинсовая куртка и зелёный платок на голове. Не прекрасная леди, а заправский пират. Не хватало только бутылки рома и попугая на плече.

Я старался не смотреть на Елену, вернее, на то, что с ней сотворил несовершенный материальный мир. Мне вдруг захотелось, чтобы она ушла и больше никогда не возвращалась. По крайней мере в таком виде. Я бросил взгляд на пиратский платок. Он покрывал голову Елены не полностью. И всё же красота оставалась красотой, подумал я, даже когда её взял на абордаж этот нелепый образ.

Подчинившись какого-то глупому мальчишескому порыву, я ринулся к клумбе с астрами, сорвал один цветок и просунул его под пиратский платок моей спутницы. Она не сопротивлялась, но смотрела на меня, не скрывая недоумения. Лиловая астра оживила образ Елены, я снова увидел в ней ту самую девушку с фотографии.

– И что это вообще было?

В голосе моей спутницы не было ни раздражения, ни обиды. Ровная интонация. Никаких эмоций.

– Я не знаю. Просто захотелось.

Мне стало стыдно. Мой импульсивный порыв был признаком чего-то преждевременного и на тот момент неуместного. Елена шагнула назад, туда, откуда пришла.

– Ну, я пойду? Пропуск ты мне вернул.

– Нет, нет, постой.

Елена удивлённо подняла брови. Я продолжил говорить. Дефекты моего голоса хорошо скрывали волнение.

– Погода хорошая какая, смотри. Парк красивый.

И ты красивая, подумал я. Чуть не проговорился.

– И что ты хочешь предложить? – спросила моя спутница, не пытаясь скрыть издевательскую интонацию.

Елена подвергла мою нерешительность безжалостной пытке.

– Я хотел предложить тебе немного прогуляться.

Хотел. И что, больше не хочу? Едва ли можно было сказать хуже. Елена медленно моргнула глазами и легонько кивнула головой – лучший способ выразить снисходительное согласие.

Мы пошли по дорожке, покрытой гранитной крошкой. Какой смысл в этой прогулке, подумал я, неужели мне придётся всю жизнь так дрожать перед ней? Или это всё-таки пройдёт? Елена принялась расспрашивать меня о работе, я отвечал без особого энтузиазма. Даже эту тему я, как одержимый, пытался свести к её персоне.

– Представляешь, я работаю за твоим компьютером и живу в твоей квартире. Такое вот совпадение.

– Звучит не очень-то и весело.

Елена остановилась. Я повернулся к ней и подошел поближе. Она сделала шаг назад.

– Прости, я не хотел...

– Да всё нормально.

Мы двинулись дальше и в молчании преодолели половину парка. Мне нужно было сказать хоть что-то, разбавить этот неловкий поворот сюжета хотя бы каким-нибудь вздором. Первым вспомнился вопрос из бильярдной, придуманный самой Еленой.

– Как бы ты могла описать своё настроение сейчас?

– Осенний парк. Я иду рядом с человеком, который украл у меня жизнь. И эту жизнь он ценит гораздо меньше, чем я.

Елена звонко рассмеялась и легонько хлопнула меня ладонью по плечу. Значит, неловкая увертюра закончилась, подумал я, и за ней последует основная часть нашего диалога.

На следующий день я едва ли смог бы вспомнить, о чём мы говорили. Впрочем, люди общаются не для того, чтобы мучить собеседников своими скучными россказнями, за этим всегда скрывается нечто большее. Живой разговор иногда обнажает складки человеческой души, в которые невозможно проникнуть при помощи одних лишь слов.

Цветок уже давно выпал из волос моей спутницы, но несмотря на это, она стала казаться мне совершенной. По-своему совершенной. Не как технически безупречная пьеса, с точностью воплотившая замысел композитора, а как умелая импровизация, как вариация на основную тему, как качественная копия.

Мы улыбались, мы радовались и дурачились, как дети, но мне было страшно. Мне казалось, что я не способен выдержать эту лавину чувств и эмоций, что каждый мой взгляд, каждое моё слово приближало мою последнюю встречу с Еленой.

Разговор, лёгкий и непринуждённый, как мелодия пастушьей дудочки, вывел нас в самую середину парка. На широкой каменистой поляне, окружённой невысокими клёнами и молодыми кустарниками, стояла деревянная беседка в форме огромной рыбы. Проходя мимо неё, я неудачно наступил на камень и подвернул ногу. Елена взяла меня под руку и отвела в беседку, где мы, наконец, сели. Лишь в тот момент я ощутил усталость от долгой ходьбы. Боль в ноге не утихала.

– Тебе, кажется, придётся тащить меня домой.

– Ничего, как-нибудь справлюсь, – ответила Елена и сняла, наконец, свой пиратский платок.

Нет, подумал я, судьба свела нас не просто так. Разве я имел право ей перечить? Какой-то там аспирант против самой судьбы. Я должен справиться со всем этим. Я должен справиться и с лавиной чувств, и с аспирантурой, и с «Бетельгейзе». И если нам с Еленой и суждено однажды встретиться в последний раз, то пусть та встреча продлится вечно.

Боль в ноге прошла так же внезапно, как и появилась. Мы вышли из чрева огромной деревянной рыбы. Елена переоценила мою травму и захотела проводить меня до общежития.

– Раз уж ты живёшь в моей квартире, можно я зайду и поищу кое-что? Я где-то там серёжку потеряла. Подарок от папы на день рождения.

Утомлённый яркими чувствами, которые вызывала у меня прогулка с Еленой, я едва не проболтался о знакомстве с Игорем Юрьевичем.

Мы дошли до общежития, и Елена, оказавшись внутри, ненадолго остановилась, закрыла глаза и вдохнула аромат казённых стен, запах её былого аспирантского приюта. Мы попытались найти Ирину Степановну, но она, видимо, ушла куда-то по своим делам. Встреча с комендантшей обошла нас стороной, и мы с Еленой потеряли последние остатки серьёзности. Наш разговор перестроился на игривый лад. Слова звучали, как скерцо, по нотному стану бегали и прыгали маленькие и звонкие, большие и раскатистые смешинки.

Подчинившись ритму нашей мелодии и окунувшись с головой в наш собственный мир, мы не услышали, как нас окликнули Саша и Илья. Мы не сразу заметили дюжину каких-то призрачных фигур. Четыре человека в голубых халатах вели моих друзей под руки, остальные были свободны и, ускоряясь, двигались в нашу сторону.

Перед моими глазами медленно сменялись кадры моего первого дня в этом общежитии. Безумный аспирант, санитары, раздражённая комендантша, Милана и «один из способов покинуть научный городок». Это был отчаянный шаг, особенно для Ильи и Саши.

– Что происходит? – спросила Елена.

Фигуры в халатах приближались, протягивая руки в нашу сторону.

Я сообразил довольно быстро, но страх затуманил мой разум, и я потерял дар речи. Мир, где восторг и энтузиазм считают признаком безумия, такой мир сам сошёл с ума. Будь у меня достаточно времени на раздумья, я бы ответил Елене именно так.

VI

Крепкие руки санитаров тащили меня, иногда отрывая от земли. Я покорно переставлял ноги, ведь сопротивляться было бы бессмысленно, да и мне не хотелось. Даже в состоянии паники в нашем внезапном аресте я увидел возможность покинуть «Бетельгейзе», сбросив с себя ярмо кабального контракта.

Коктейль из несочетаемых эмоций – животного страха и внезапно возникшего предвкушения свободы – вызывал какую-то непонятную тошноту. Где-то позади меня шли Илья и Саша под таким же бесцеремонным конвоем, и, что самое страшное, впереди меня двое санитаров так же грубо волокли Елену, как мешок с цементом. Ничего, думал я, осталось немного потерпеть, и мы будем радоваться, что всё обошлось. «Бетельгейзе» уходил из моей жизни, и совсем скоро я его стану воспринимать как досадную, но вовремя исправленную ошибку.

Электронные часы в холле сильно отставали и показывали семнадцать часов семнадцать минут. В холле я встретился глазами с Ириной Степановной. Комендантша стыдливо отвернулась и пошла в обратную сторону, когда я на прощание кивнул ей головой.

Нас вывели на улицу. Последним, что я успел увидеть, была машина скорой помощи. Она была покрашена металлической краской неестественно холодного оттенка. В лучах уходящего солнца машина сияла. Разве она не должна быть белой, подумал я и сразу же почувствовал укол в спину. Неизвестный препарат начал путешествие по моим сосудам, разливаясь каким-то неестественным теплом. Прощальный поцелуй "Бетельгейзе".

Открыв глаза и резко подняв голову, я обнаружил себя сидящим на скамейке возле нашего дачного дома. Передо мной стоял Игорь Юрьевич и странно улыбался, не в своей манере.

– Ну, здравствуй, Валера.

Я молча посмотрел на него, затем на свои руки. Меня наполняло приторное химическое счастье. Разговаривать мне не хотелось. Я же не сумасшедший, чтобы общаться с куклой, сшитой из моих собственных воспоминаний и набитой моими собственными мыслями.

– Ты наконец-то дома, Валера. Ты попал сюда случайно, но ты же именно этого и хотел.

Свет солнца был таким же домашним и тёплым, как свет моей дачной вечерней лампы, под которой я так любил читать книги. Стройный сарайчик из свежих, ещё не потемневших досок, заросли малины, отделявшие наш дом от участка Игоря Юрьевича, и дорожка, вымощенная каким-то жёлтым камнем, которая вела от ворот к двери нашего изумрудно-зелёного дома. Жаль, что всё это было фикцией, подумал я.

Игорь Юрьевич не унимался. Он подошёл ко мне и присел на корточки.

– Ты, кажется, не хочешь со мной разговаривать.

Сосед смотрел мне в глаза немигающим взглядом. Это точно был не он, подумал я и ответил:

– Скажи мне, кто ты, тогда и поговорим.

Мне не было страшно, химическое счастье притупило все чувства, кроме лёгкой досады и презрения к этому искусственному мирку, который будто бы пытался меня поддразнить и поддеть.

Подняв брови и округлив глаза, Игорь Юрьевич настороженно пробормотал:

– На этот вопрос нет ответа.

– Тогда мы не будем разговаривать, и я просто буду сидеть в тишине, пока не проснусь.

Я закрыл глаза. Блаженство. Тошнотворное блаженство, пахнущее спиртом и лекарствами.

– А теперь поговоришь со мной?

Услышав голос Елены, я встрепенулся и непроизвольно открыл глаза. Тот же немигающий взгляд, то же выражение лица. Теперь оно принадлежало не соседу, а его дочери.

– Скажи мне то, что не решаешься сказать.

На малиновые кусты приземлилась стайка разноцветных пташек, похожих на амадин. Они запели, каждая свою мелодию. Голоса амадин скользили по какому-то новому, неизвестному мне звукоряду, сливаясь в сладкую и чистую полифонию. Елена несколько раз повторила свою просьбу, отвлекая моё внимание от птичьего концерта. Я не выдержал, встал и, собрав все свои силы, усыплённые этим вязким чувством блаженства, двинулся в сторону кустов, легонько оттолкнув Елену. Она рухнула на траву, не издав ни единого звука.

– Я знаю, кто ты. Ты дьявол, – сказал я, не глядя в её сторону.

Елена, приподнявшись, села на траву и звонко рассмеялась.

– Это так похоже на сцену из книжки, – сказала она, – Дьявол, меняющий свое лицо, в зависимости от того, что он говорит. Ты помнишь, где читал об этом, откуда это?

– Нет!

– Это из "Доктора Фаустуса". Дьявол пришел к Леверкюну и постоянно менял внешность. Нет ничего нового под солнцем, особенно под твоим солнцем, Валера. Правда, я вовсе не дьявол.

– Верни меня обратно.

– Зачем? Ты даже здесь умудрился начать страдать.

Амадины стали петь громче, перепрыгивать с ветки на ветку и клевать малину. Я повернулся в их сторону и решил прервать непродуктивный диалог с неизвестной мне сущностью и насладиться птичьим оркестром.

Со стороны дома вдруг раздался потрескивающий электрический голос. В открытом окне стоял радиоприёмник.

– Это мои ручные пташки, их музыка строится на гамме из семнадцати ступеней.

Голос из приёмника принадлежал Игорю Юрьевичу.

– В твоём мире, где ты проспал четверть века, сжёг свой дом, переехал в этот омерзительный научный городок и влюбился в мою бестолковую дочь, в твоём мире всё строится на двойках, тройках и семёрках. Семь нот, двенадцать полутонов и так далее. Здесь же в одной октаве семнадцать полутонов, и число семнадцать лежит в основе всего мироздания. Это рай, Валера. Разве ваши пернатые котлеты умеют петь так, как поют мои пташечки?

Радиоприёмник отключился. Едва я успел обнаружить, что Елена исчезла, как за моей спиной раздался голос профессора Лейбница. Сущность перебирала личности, как отмычки.

– Валерка, привет. Подойди ко мне.

Я обернулся и сделал шаг навстречу профессору. Он был в своей любимой желтой куртке поверх серо-голубой клетчатой рубашки, и, как обычно, стыдливо прятал лысину под кепкой-восьмиклинкой.

– Молодец, даже тут не забываешь про науку. Хочешь всё понять да разузнать.

Профессор достал из кармана пачку "Волжского табака" и закурил. Хоть профессор и не бедствовал, но почему-то курил только эти опилки, смоченные в никотине и завёрнутые в тонкую дешёвую бумагу.

– Иди за мной, я покажу тебе кое-что.

Мы зашли в папин сарай. Кто-то выкинул все инструменты и поставил посреди помещения огромный стеклянный ящик, на треть заполненный листьями и хворостом. В верхней части этого террариума кружили разноцветные бабочки.

– Тебе, наверное, сейчас хорошо, Валерка? И в животе у тебя бабочки.

– Я бы назвал это химической радостью. Она похожа на поддельный мёд. Сахар, краситель, ароматизатор, а мёда-то нет.

– Тебе здесь не нравится?

– Нет, не нравится.

Профессор Лейбниц устало вздохнул.

– Тебе нужны ответы? Хорошо, расскажу всё, что я знаю сам.

Мой собеседник подошёл к террариуму и нажал на какую-то кнопку. Бабочки, листья и хворост исчезли, и на дне террариума появилась уменьшенная копия какого-то города.

– Был террариум – стал ноариум.

– Ноариум?

– Террариум для людей. И эти люди такие же живые, как и ты. Да, Валера, ты сейчас реален, ты не во сне. Ты просто попал в мир, созданный внутри привычной тебе реальности. И она в свою очередь была создана тоже внутри какой-то реальности. Понимаешь, что я говорю?

Я все понял, однако промолчал.

– Да понял ты всё, не вредничай. В этой стеклянной коробке люди рождаются, живут и умирают, не подозревая, что их реальность была создана внутри ещё одного мира, того, в котором ты сейчас разговариваешь со мной и который ты считаешь своим сном. Допустим, в нашем ноариуме живёт человек, который видит сон или пишет книгу, снимает фильм – другими словами, создаёт свой собственный мир. Если мы углубимся дальше и дальше в эти вложенные друг в друга реальности, мы однажды попадем в мир, из которого пришёл ты. В мир, где существует "Бетельгейзе". Всё зациклено, понимаешь, и нет никакого мира, который мы бы могли назвать единственным настоящим.

Я рассматривал маленькие машинки и маленьких человечков, ползущих по дорожкам ноариума, пытаясь усвоить слова профессора. Тот, усмехнувшись, продолжил свой монолог.

– И знаешь, Валерка, что интересно. Человек, который создал мой мир, получается, не меньший Бог, чем сам Иегова. Все создатели равны между собой, если миры зациклены.

Эта мысль спровоцировала мой внутренний протест.

– Чепуха всё это!

– Разве не звучит логично?

– Логично и теория плоской земли звучит, если подать её под правильным соусом. Мне нужны доказательства.

– Хорошо, будут тебе доказательства.

Профессор поднял крышку ноариума.

– Ныряй!

– Не буду. Верните меня обратно!

– Ну что ты, братик, – раздался голос Якова.

Сущность приняла облик моего старшего брата. Я бросился на него с закрытыми глазами и стал наносить удары, не глядя. Когда я открыл глаза, Яша стоял в трёх метрах от меня. Ни синяка, ни ссадины.

– Братик, в этом мире нет боли, нет синяков и ссадин. А ты, дурак, хочешь вернуться обратно.

– Да, хочу.

– Хорошо, я помогу тебе лишь с одной целью. Я хочу, чтобы ты однажды вспомнил это место и пожелал сюда вернуться. Иди за мной.

Мы вышли из сарая, обошли дом и подошли к нашему крытому колодцу. Яша открыл маленькую деревянную дверцу.

– Ныряй.

– Покажи мне напоследок своё истинное лицо. Всё равно мы больше с тобой не увидимся.

– Увидимся, ещё как, – ответила сущность и снова изменила свой облик.

Передо мной стоял высокий парень с короткими чёрными волосами и светло-карими глазами. Увидев его лицо, я почувствовал отвращение, и происходящее показалось мне противоестественным. Это лицо я привык видеть в зеркале. В глазах моего двойника горел какой-то зверский огонёк. Я с трудом протиснулся через деревянную дверцу колодца и полетел вниз, в бездну неизвестности.

Я не чувствовал, что лечу, казалось, я завис в каком-то тёмном пространстве. Мои веки потеряли чувствительность, я не мог понять, открыты или закрыты мои глаза. С каждым мгновением я всё отчетливее слышал какой-то детский хор. Я смог разобрать звуки, но не смог составить из них ни одного знакомого мне слова. "Хэвэл хавалим".

Открыв глаза, я обнаружил себя лежащим на кровати с блестящими металлическими поручнями. К этим поручням кто-то прочными ремнями привязал мои руки. Убранство помещения внушало тревогу: стены металлического цвета, белая входная дверь и огромное окно, выходившее в коридор. За окном на противоположной стене коридора виднелось звёздное небо и надпись "Бетельгейзе" на трёх языках. Печать проклятия. Я застрял между небом и землёй, между горней высью и дольней мглой. Меня охватила паника. Что подумают Ардов, Вознесенский, Фельдман, обнаружив моё отсутствие и узнав, что я попал в сумасшедший дом? И где мои друзья, где Елена? Безумие. Неужели дьявол-хранитель моего сна был прав? Всё, что было вокруг, казалось чем-то нереальным. Неужели наша реальность ничем не отличается от сна или вымысла?

Немного успокоившись, я обнаружил, что в палате были и другие люди. Вдоль стен стояли ещё две кровати. Приподняв голову, я смог разглядеть знакомые мне лица. Илья и Саша. Оба были привязаны такими же ремнями к таким же поручням, и оба мирно спали. Должно быть, во сне каждый разговаривал со своим собственным фантомом. Я попытался их окликнуть – до чего же наивная идея. Я крикнул во весь свой сломанный голос. Остатки лекарства тормозили мои мысли, и я не подумал о последствиях.

Спустя пару мгновений распахнулась дверь, и в палату ввалилась неуклюжая фигура в синей форме, похожая скорее не на медсестру, а на продавщицу из колбасного отдела. Её лицо выражало недюжинное изумление, казалось, что женщина вот-вот закричит "ой, девоньки, посмотрите-ка, что тут творится!", но закричала она совсем по-другому:

– В семнадцатой палате проснулся! Идите сюда скорее!

Вскоре в палату вкатились ещё две медсестры – точные копии первой. Трое из ларца. Я едва не рассмеялся в полный голос.

– Парадоксальная реакция на Септендек. Вводите двойную дозу.

Две медсестры держали мою руку. Третья ткнула толстой иглой в вену. Мне было уже не до смеха. Поршень шприца выдавил последний миллилитр. Три сестрицы стояли и смотрели на меня в недоумении.

– Он уже должен был уснуть, разве нет?

– Да, должен был. Странно.

– Может быть, попробуем прошлую версию?

– Это уже решаем не мы, а Менге... Мендель.

В окне мелькнули две седоволосые мужские фигуры.

– А вот и Юрий Григорьевич, лёгок он на помине. И что это за мужик с ним? – затараторила одна из сестричек.

В палату ворвались двое, и один из них так сильно хлопнул дверью, что окно, выходившее в коридор, чуть не вылетело из рамы. Гости были весьма незаурядного вида. Сутулый старичок в очках, похожий не то на Стивена Кинга, не то на Стивена Хокинга и двухметровый широкоплечий гигант с расплывчатым лицом и молодёжной стрижкой с выбритыми висками, которая плохо сочеталась с сединой цвета грязного мартовского снега. Этот немолодой костолом выглядел, как призрак увядшей молодости.

Сухой старичок и был тем самым врачом, о котором говорили медсёстры. Юрий Григорьевич Мендель. Доктор виновато улыбнулся и развёл руками. Костолом указал рукой на дверь, и три сестрички на цыпочках проследовали к двери и покинули палату.

– Владилен Максимович, извините, вышло небольшое недоразумение, – начал разговор доктор.

– Юра, не держи меня за дурака, это не небольшое недоразумение. Какой дрянью ты его напичкал? Ну-ка быстро разбуди его!

Кажется, оба не заметили, что я проснулся. Прищурив глаза, я стал наблюдать за доктором и костоломом, вслушиваясь в их разговор.

– Владилен Максимович, так быстро... Так быстро мы его не разбудим. Нужно подождать.

– Что за шмурдяк ты ему вколол? Говори!

– Септендек. Со-совершенно безобидное лекарство, безобиднее, чем валерьянка. Это инфопрепарат, вещество, до-доставляющее записанную информацию непосредственно в го-головной мозг. Также он активирует или блокирует нужные ре-рецепторы, чтобы поддерживать сон. Ваш сын сейчас видит прекрасные ин-информативные сны!

Костолом оказался Сашиным отцом. Я почувствовал надежду на чудесное спасение. Владилен Максимович оскалился и занес ладонь над головой Менделя. Доктор, согнувшись от страха, стал похож на огромную креветку.

– Я тебе сейчас такую оплеуху пропишу, старый ты козёл! Я тебе такой септенопитек покажу, сволочь ты очкастая. Бегом за антидотом!

Мендель несколько раз кивнул головой и выскочил из палаты. Владилен Максимович сел на стул в углу, обхватил голову руками и выругался. Я старался дышать как можно тише. Через пару минут вернулся доктор Мендель с тремя шприцами и ампулами, учтиво кивнул головой Исаеву-старшему и сказал:

– Очень надеюсь, что это сработает.

– Зачем три шприца?

– Пациентов же трое.

– Мне сын нужен, а не эти дебилы. Думаю, из-за них он и вляпался.

– Как скажете, Владилен Максимович, – ответил доктор.

Это ещё кто из-за кого вляпался. Я с трудом сдержался, чтобы не закричать об этом на всю палату. Моя надежда на спасение разбилась об эгоизм потенциального спасителя. Действительно, нет ничего нового под солнцем.

Я не рискнул повернуть голову в Сашину сторону, но, по всей видимости, доктор Мендель поставил моему другу укол, и тот зашевелился, затем стал бормотать что-то невразумительное. Вскоре звуки его голоса оформились в членораздельные слова.

– Нет, верните меня. Здесь я таракан, а там был бабочкой. Не хочу, не надо. Я должен летать. Летать, творить и жить. Здесь не хочу... Здесь придётся умирать.

Владилен Максимович подошел к сыну и освободил его от ремней.

– Саша, вставай, давай, нам пора идти.

– Отойди от меня!

– Ты как с отцом разговариваешь!

– Владилен Максимович, – вмешался в разговор доктор, – он скорее всего не... не понимает, что говорит. Дайте ему немного времени.

У меня было всего несколько минут, чтобы что-то предпринять. Я мог остаться навсегда в месте, где моё сознание будут мариновать в неизвестных лекарствах, где я потеряю себя, потеряю реальность и потеряю Елену. Боже, а где Елена?

У меня не оставалось другого выхода, и я заговорил:

– Я здесь по ошибке, прошу вас, заберите и меня.

Владилен Максимович подошёл к моей койке и склонился над моим лицом.

– Посмотрите-ка, этот оболтус проснулся! Ты моего сына втянул в идиотскую авантюру?

– Мы с девушкой просто проходили мимо.

– Ну, да, конечно, ты ещё скажи, что вас случайно приняли за психов. Ох, уж эта любовь!

Исаев-старший принялся ходить взад-вперёд по палате.

– Не жилось тебе, Саша в "Бетельгейзе". Что ж, далеко не всем здесь нравится. Но ты мог, дубовая ты голова, со мной об этом поговорить, а не выкидывать фокусы?

Саша окончательно проснулся, и сел на койку не без помощи доктора Менделя.

– Папа, мы обо всём с тобой успеем поговорить. Забери нас.

– Не нас, а тебя! Из-за этих так называемых друзей ты чуть не остался гнить в этой психушке. Даже если ты сам всё затеял, где они были, почему не отговорили?

– Папа, без них я никуда не поеду.

– Ты мне условия будешь ставить, щенок?

– Да, буду, – ответил Саша и снова лёг на кровать, – несите своё лекарство, доктор.

– Ладно, чёрт с ним. Давай, Юра, буди третьего.

Доктор Мендель растерялся и застыл в странной позе.

– Чего встал? Не тупи, давай. Я не хочу долго светиться в вашей богадельне.

Елена. Где она? Я должен был её спасти, она меньше всех заслуживала остаться в этом месте, гниющем от собственной стерильности. Я, Илья, Саша, кто угодно, но не она. Мне было страшно, а задача и без того казалась невыполнимой. Владилен Максимович пребывал в состоянии ходячей пороховой бочки и мог взорваться от любого слова. Саша и Илья были едва знакомы с Еленой. Лишь я один был за неё в ответе.

Доктор Мендель сделал укол Илье. У меня было несколько минут, чтобы принять решение. Страх сжимал моё и без того хриплое горло так, что было трудно дышать, не то, что говорить. Каждая секунда промедления была маленьким актом предательства по отношению к Елене, к Игорю Юрьевичу и ко мне самому.

Сашин отец подошел к моей койке и принялся развязывать ремни. Это был мой шанс.

– Вла... дилен Максимович?

– Да, это я. Чего надо?

– Где-то здесь моя подруга...

Исаев-старший побагровел от ярости.

– Я, по-твоему, на деда Мазая похож? Или на золотую рыбку? Сам разбирайся со своей девкой.

– Папа!

– Да что опять? Ты и без этой девицы тоже никуда не поедешь?

– Совершенно верно. Мне надоела твоя буржуйская мораль. Своим – всё самое лучшее, а чужим – горький хрен с маслом.

– Опять начал умничать, коммунист-ленинист недоделанный!

– Это я организовал побег из вашего вертепа капитализма! Если кто-то в чём-то и виноват, то это я. Или мы уезжаем все вместе, или ты уезжаешь один.

– Буржуи, капитализм. Где ты этой дури понабраться успел? Ладно, хорошо. Юра, найди эту девчонку.

Юрий Григорьевич, на цыпочках вышел из палаты, как некогда вышли три медсестрички-близняшки. Саша, наверное, мог бы сказать, что зычный голос номенклатуры помыкает светилом науки, как дрессированной собачонкой, но голос принадлежал его собственному отцу.

Илья пришёл в себя, не проронив ни слова. Исаев-старший сел на стул и, казалось, не обращал на нас никакого внимания. Все молчали. Так мы и сидели до тех пор, пока не открылась дверь в палату и не вошёл доктор Мендель. Он вёл под руку Елену. Она шла с большим трудом, раскачиваясь и прихрамывая. По её щекам одна за одной скатывались слезинки. Ни доктор, ни Сашин отец, ни мои друзья – до чего бездушными они казались мне в тот момент – никто из них не обратил внимания на слёзы. Как идут прохожие мимо голодной бездомной кошки, так и их взгляды прошли мимо страданий чужого для них человека. Я вскочил с койки, подбежал к Елене и взял её за плечи. Она посмотрела куда-то сквозь меня и сказала.

– Там у меня было всё, о чём я не посмела бы даже мечтать.

Она поверила. Поверила в смесь сладкой лжи и химических эмоций. Кажется, ложь была основным товаром, производимым Концерном «Бетельгейзе».

Наконец, все, кроме доктора Менделя, покинули палату и спустились вниз. К нам подошёл охранник и выдал чёрные повязки для глаз всем, кроме Владилена Максимовича.

– Местонахождение нашего объекта – коммерческая тайна. Надевайте повязки.

Владилен Максимович проводил каждого из нас до машины. Когда все были в сборе, Елена, сидевшая рядом со мной, нащупала мою руку и, крепко её сжав, не отпускала до самого конца поездки.

– Я с трудом залез в машину, тяжело, наверное, быть слепым, – заметил Илья. Кажется, он перенёс Септендек легче, чем все остальные.

– Думаю, быть сумасшедшим гораздо труднее, – ответил я.

– А мы с вами, товарищи, сегодня опробовали и то, и то, – пошутил Саша. Никто не посмеялся.

Какое-то время мы ехали в тишине, пока её не прервал Владилен Максимович:

– Расскажите, что вы видели.

Первым начал Саша. Во сне он стал вождём социалистической революции, который построил идеальное общество. В своём мирке он умел не только летать, но также владел телекинезом и прочими искусствами, которые на нашей скучной планете считают или выдумкой, или шарлатанством.

Илья попал в место, похожее на компьютерную игру, где персонаж ничем не ограничен и волен творить всё, что ему вздумается. Хоть прыгнуть с шестом на Луну, опёршись на грозовую тучу.

Я вкратце рассказал и про свой мирок, умолчав о присутствии там Елены и её отца.

– Хэвэл хавалим! – повторил мои слова Владилен Максимович, – что в переводе означает "суета сует". Забавно, любопытно.

Этот комментарий меня удивил. Сашин отец был похож на хама и грубияна, но никак не на эрудита.

Следующей в очереди была Елена.

– Я оказалась в самом настоящем раю, но всё равно захотела вернуться обратно. Тогда ко мне пришёл мой папа. Он уговаривал меня остаться в том мире, обещал мне райскую жизнь, а я не соглашалась. Он запер меня в сарае со львами. Мне никогда не было так страшно. Львы рычали на меня ходили вокруг меня, но так и не тронули меня. Папа сжалился надо мной и вытащил меня оттуда. Сказал, что я прошла все испытания и... могу вернуться домой...

– Да уж, интересные истории у вас, – сказал Владилен Максимович, затем после недолгой паузы добавил, – Знаете, не каждый день у меня сына похищают, и хорошо, что у вашей Степановны хватило ума позвонить мне. И что ещё более хорошо, я знаком с Десницким. Если я кому-то нагрубил, давайте без обид. Будут свои дети – поймёте. Я вас вытащил из этой дыры, и вы у меня теперь немножечко в долгу. Поэтому у меня к вам небольшая, но очень серьёзная просьба. Если вы увидите или узнаете что-нибудь странное, что связано с «Бетельгейзе», сразу же звоните мне. Номер вам даст Саша. О нашем сотрудничестве никому не болтайте. Договорились?

Все хором выразили согласие.

Наши глаза были завязаны, и поездка казалась особенно долгой. Я спросил у Сашиного отца, который час. Полночь. Оказалось, в лечебнице мы провели всего несколько часов, а значит утром мы сможем прийти в институт, как будто не произошло ничего необычного. Никто не узнает о нашем сумасшедшем приключении. Оставшуюся часть пути мы ехали молча. Моё беспокойство ослабевало, и я начал засыпать. Прежде чем уснуть, я успел подумать о следующем. Колдовство, экстрасенсорика, другие миры, выход в астрал – ересь и выдумка с точки зрения науки. Но та же самая наука способна всё это воплотить в реальность. Это пугает гораздо сильнее любых историй о паранормальном.

VII

Вечер воскресенья. В баре тишина, как в исповедальне. Посетителей было немного. Думаю, многие из них приходили сюда так же часто, как приходят звери на водопой. Гости сидели небольшими кучками и тихонько переговаривались. Я сидел один. Моим единственным собеседником был стакан пенного напитка. В этой пене, как в болотной трясине, люди обычно топят свои треволнения, но мне это не было доступно. Я не переношу алкоголь, и от одного лишь запаха пива меня чуть не вывернуло наизнанку. Тогда зачем я вообще пришёл в бар?

Подходил к концу мой первый месяц в «Бетельгейзе», и я решил в некотором смысле это отметить. Как я ни пытался настроиться на спокойный лад, неприятные эпизоды, которые я долгое время топил в болоте своего бессознательного, оживали и представали перед моими глазами, как хаотичные сцены из психологического хоррора или другого тревожного фильма.

Я видел свой последний концерт, пожар на даче, контрольно-пропускной пункт, разговоры с Ардовым и, конечно же, Септендек и лечебницу, в которой никого не лечили. Едва я успел прийти в себя после побега из психушки, как завеса тайны «Бетельгейзе» приоткрылась снова. Вопреки собственному желанию я узнал ещё кое-что. Уродливая мозаика дополнилась ещё одним элементом.

Это случилось за пару недель до моей одинокой посиделки в баре. После работы Илья дошёл со мной до общежития. Как только мы оказались возле входа, Илья сообщил, что нам надо зайти к Саше и поговорить о чём-то втроём. Голос друга звучал слишком серьёзно, чтобы я мог сохранять спокойствие.

Эксперимент. Септендек. Контракт. Жгучая тревога закипела в моей грудной клетке. Что на этот раз? Какой сюрприз мне готовился преподнести этот научный городок? «Бетельгейзе» на мгновение показался мне чёрной дырой, способной полностью поглотить всю мою жизнь. Я боялся снова увидеть эту зияющую бездну, и всё-таки увидел.

Вход в Сашину квартиру был отмечен цифрами четыре, ноль и пять, небрежно нарисованными мелом. В квартире царил беспорядок, одежда была не просто разбросана, ламинат был покрыт ею в несколько слоёв. Да уж, Саша, подумал я, ты настоящий властелин хаоса, и каждое твоё действие повышает энтропию, приближает тепловую смерть Вселенной. Плотные шторы полностью закрывали окна, не позволяя солнечному свету развеять неприветливый сумрак. Сам аспирант тоже вид имел весьма мрачный. Он сидел на кровати, прислонившись спиной к стене, но, увидев нас, поднялся и достал из-под груды одежды толстую папку, затем протянул её мне.

– Читай, только не вслух.

Я открыл папку и пробежался взглядом по первым страницам. Все они были написаны разным почерком, но начинались похожим образом. "Я девушка, мне 23 года", "Я парень, 25 лет". Выбрав наугад один из документов, я принялся читать.

"Когда меня уволили из института, я устроилась на работу поваром. Я сломала руку и потратила много денег на лечение, а потом не могла заплатить даже за комнату в кондоминиуме."

Кондоминиум. Похоже на страшное латинское заклинание.

"Хозяйка комнаты предложила мне подзаработать и поучаствовать в эксперименте. Я согласилась, другого выхода у меня не было. Эксперимент проводили в Медицинском институте, мне дали подписать что-то вроде отказа от претензий, затем я легла на кушетку, и мне вкололи какое-то лекарство. У меня уже неделю от него рука болит. Мне надели на голову какой-то шлем, а дальше я ничего не помню. Когда я очнулась, всем уже было не до меня. Врачи пытались спасти девушку, которая лежала на соседней кушетке. Она билась в судорогах. Я не знаю, что с ней стало, и не помню даже, как она выглядела. Мою кушетку в спешке укатили в коридор, помогли мне встать и дали конверт с деньгами. Там было двести тысяч. Парень в белом халате вывел меня через запасной выход."

Дальше начинался рассказ следующего подопытного, но мне было достаточно и одного. Моё сердце будто растянули и завязали в узел. Меня бросило в жар, затем в холод, а после – снова в жар. На своих влажных ладонях я почувствовал кровь той второй девушки. Мне стало противно даже просто стоять на полу здания, принадлежавшего "Бетельгейзе". Дрожащими руками я протянул папку Саше. Когда мои друзья начали собирать эти документы? Зачем они решили показать их мне? Чтобы я как-то помог им в расследовании? Саша и Илья смотрели на меня с невозмутимым видом, для них, кажется, все эти ужасы стали чем-то обыденным. Неужели человек способен привыкнуть даже к такому?

Саша жестом поманил нас за собой. Мы вышли из общежития, не проронив ни слова, и подошли к Сашиной чёрной машине. Я уже знал, что эта машина принадлежала Владилену Максимовичу. Знал ли он, чем занимается его сын? Если Исаев-старший мог чуть ли не ногой открывать двери психлечебницы, значит, он был далеко не последним человеком в «Бетельгейзе». К тому же он был знаком с самим Десницким. Неужели Сашин отец тоже был соучастником происходящего в городке?

Мы с Ильёй расположились на задних сиденьях. Машина аккуратно тронулась с места, но мне казалось, будто она готовилась взлететь. Голова кружилась, и тишина давила на барабанные перепонки. За окном жители городка купались в лучах осеннего солнца и шли навстречу вечерним приключениям. Они выглядели, как ожившие силуэты, раскрашенные в яркие цвета неумелым художником.

Машина остановилась на красный сигнал светофора. По зебре бодро шагала компания детишек лет десяти-двенадцати.

– Откуда здесь дети, чёрт возьми? – спросил я.

– Не парься, это дочки-сыночки местных шишек. У них всё в шоколаде, – ответил Илья.

Саша усмехнулся. К счастью, он не принял слова друга на свой счёт.

Мы проехали мимо здания администрации. Его фасад выглядел чересчур помпезно для маленького научного городка.

– Обитель зла, – пробормотал я. Илья шикнул на меня и приложил к своим губам указательный палец.

За зданием администрации раскинулся небольшой сквер, а за ним начинался район, не похожий на остальную часть города. Вдоль дороги стояли многоэтажные бетонные монстры с тоскливо-серыми фасадами. Район был до омерзения неухоженным, и казалось, будто над ним плыли облака не из водяного пара, а из каменной пыли.

– Вы тоже посматривайте на дорогу, товарищи, а то здесь и колёса проколоть могут, – нарушил тишину Саша.

Илья, всё это время нервно крутивший в руках телефон, подался вперёд.

– Это и есть кондоминиумы?

– Да, – хором ответили мои друзья.

– Бедный район, где живут пролетарии, то бишь серые, – добавил Саша.

– Гетто, одним словом, – ответил Илья.

Выехав из трущоб, мы попали в промышленный район. В паре метров от обочины стоял бетонный забор с колючей проволокой высотой примерно в три этажа. Я представил, что могла скрывать эта уродливая стена, и меня бросило в дрожь. К счастью, промзона довольно скоро сменилась густым сосновым лесом. Дорога постепенно уходила влево.

– Скоро мы снова попадём в городок, в Восточный район. Это обитель местной буржуазии, – сказал Саша, – Там живёт мой папа, он же замглавы города. Я должен был жить с ним, но мне хотелось свободы. Да и жить в особняке – не в моих правилах.

Лес сменился полем, усеянным редкими кустарниками. Впереди на холме показался Восточный район – несколько десятков двух-трёхэтажных домов, которые держались на почтительном расстоянии друг от друга. Аккуратный забор с замысловатым узором отделял их от остальной территории «Бетельгейзе», а въезд на территорию был закрыт обычным неказистым шлагбаумом. Рядом стояла невысокая сторожевая башенка, похожая на шахматную ладью.

Саша надавил на газ.

– Ускоримся, пока за нами не выехали.

Когда мы миновали поворот на Восточный район, я заметил, что возле башенки были припаркованы машины, а рядом стояли охранники. Один из них курил сигарету, второй показывал пальцем в нашу сторону.

Я снова задумался о том, чего же от меня ждали друзья, зачем они дали мне в руки эту папку с ужасными документами. Чей-то голос в моей голове нашёптывал: "Вспомни про свой контракт. Пятнадцать лет. А как же родители? Ты и так вляпался в историю с психбольницей и чудом вышел сухим из воды. Не искушай судьбу." Этот голос приказывал мне убежать и свести на нет общение с Ильёй и Сашей.

Саша повернул на просёлочную дорогу, которая шла вдоль леса. Мы остановились на небольшой возвышенности, где не было ничего, кроме пепелища и поваленного дерева. Вдалеке виднелся научный городок – нагромождение угрюмых зданий. Для чего мы сюда приехали? Этот вопрос вызывал у меня панику. Неужели и в этом месте мне откроют очередную страшную тайну «Бетельгейзе»? К такому я не был готов.

Собрав немного хвороста, мы развели костёр. Никто не проронил ни слова. Солнце стремилось спрятаться за горизонтом, и в любой другой день я был бы рад встретить закат на природе. Но как вообще можно любоваться вечерними видами, подумал я, когда в этот момент кого-то подвергают жестоким экспериментам? Если развивать эту мысль дальше, можно прийти к шокирующему выводу о том, что любая радость – это уже преступление. С большим трудом мне удалось заставить свой внутренний голос замолчать.

– Зачем мы сюда приехали?

– Здесь нас точно никто не подслушает, – ответил Илья, – Мы хотели с тобой поделиться тем, что нам удалось собрать. Ты заслуживаешь доверия. Если что, мы не принуждаем тебя во всём этом участвовать, но ты подумай.

– И как давно вы начали?

– Полгода назад в этих чёртовых экспериментах поучаствовала Сашина подружка. И не вернулась. Он начал искать и опрашивать людей, потом и я присоединился. Мне тоже было жалко бедную девочку, да и всех остальных тоже.

Саша отвернулся.

– Что вы планируете делать дальше?

– Надо каким-то образом вывезти отсюда документы, – ответил Илья, – Один раз мы уже попытались, ты и сам помнишь, чем всё закончилось. Хорошо, что нас не стали обыскивать.

– И как вы докажете, что всё это правда?

– Почерк. А имена мы помним наизусть. Чем тебе не свидетельство?

Наивные, подумал я, с трудом сдержав горькую усмешку. Мы с Ильёй сели на поваленное дерево, вскоре к нам присоединился и Саша.

– Мой папа на нашей стороне, – сказал он, – Происходящее в «Бетельгейзе» ему тоже не нравится. Из-за своей работы он знает гораздо больше, чем мы, но боится рассказывать. Боится за меня.

Я зажмурил глаза. Во всё это было трудно поверить. Боже, куда я попал. Столько новой информации за один день. «Бетельгейзе» открывал передо мной всё новые и новые круги ада.

– Я специально поехал окружной дорогой, – продолжил Саша, – чтобы показать тебе, Валера, кондоминиумы, где живут серые, промзону, где некоторые из них работают, и Восточный район – все основные достопримечательности "Бетельгейзе".

То же мне достопримечательности, подумал я.

– А кто живет в Восточном районе? Главные шишки?

– Не только, – сказал Саша, – из наших там живут Ардов, Фельдман и ВЭВ. Раньше и я там жил, я уже рассказывал.

– Понятно, – ответил я, не в силах выдать что-нибудь более осмысленное.

Когда солнце полностью спряталось за горизонтом, мы вернулись в общежитие.

С тех пор я старался не вспоминать тот день, не вспоминать дрожащий почерк девушки, поделившейся с моими друзьями крупицей жестокой правды о «Бетельгейзе». И вот, спустя две недели я сидел в баре, пытаясь подвести итог своего первого месяца в научном городке, и это воспоминание снова не давало мне покоя.

После той поездки наука стала казаться мне чем-то аморальным и постыдным. К тому же меня истощала работа с профессором Ардовым. Олег Викентьевич жил в своём странном мирке, где правда всегда была на его стороне вопреки любым законам физики, вопреки здравому смыслу. Как только профессор слышал хотя бы малейшую нотку несогласия в голосе собеседника, он начинал чуть ли не топать ногами, как маленький ребёнок, у которого отняли игрушку.

Игрушка – до чего же удачное слово. Вознесенский любил называть нашу лабораторию складом игрушек для взрослых. Рабочие дни завлаба были слишком монотонными, даже когда кто-то составлял ему компанию и помогал нажимать на кнопку записи спектра. Только беседы со мной хоть немного скрашивали опостылевшие будни Владимира Эдуардовича, в чём он сам мне и признался. Обмельчание и деградация науки – вот он, лейтмотив каждого нашего разговора.

Основную идею, продвигаемую Вознесенским, можно изложить в нескольких предложениях. Мир было интересно познавать, когда о нём было известно предельно мало, когда человек ещё только начинал осваивать научный метод. В наше время знание, а также его всевозможные суррогаты множились с безумной скоростью. Учёных стало слишком много. Если кому-то пришла в голову какая-то идея, скорее всего до него уже как минимум человек десять придумали то же самое. Удивительно, что, несмотря на это, научные статьи стали публиковаться в колоссальном объёме. Жаль, что не ради огласки новых грандиозных открытий, а лишь для того, чтобы очередной аспирант закрыл свои показатели по публикациям. Текст, существующий лишь ради собственного существования, превратился в спам, в электронную макулатуру, на которую издателям жалко изводить бумагу.

Вознесенский постоянно заводил разговоры на эту тему, и первое время я пытался вступать в дискуссию, но через пару недель я перестал верить сам себе. Я верил словам завлаба. Даже на свою прошлую работу под руководством профессора Лейбница я стал смотреть сквозь разбитую призму моих бесед с Вознесенским.

Говорить о чём-то, кроме кризиса науки, у Вознесенского получалось лишь в бильярдной, где за ним присматривал Антон Аркадьевич Фельдман. Пару раз мы сходили тем же составом в это прекрасное заведение, но эта традиция прервалась, едва успев зародиться.

Наука погрузилась в кризис, и, кажется, вместе с ней тонул и я. Ни Илья, ни Саша, ни Елена – никто не говорил вслух о нашем приключении в лечебнице, тем не менее воспоминание об этом на меня влияло очень сильно. Я лишился спокойствия, я лишился любви к собственной работе. Моей единственной путеводной звездой стала Елена. Её образ, который поселился в моих мыслях, уже почти не отличался от своего реального прототипа и стал центральной точкой, камертоном, по которому я настраивал струны своей души.

Сидя в баре и глядя на стакан, который был по-прежнему полон, я думал о любви, но думал о ней с сожалением. Виной тому была наша недавняя встреча с Еленой. Казалось, та встреча уже обросла годовыми кольцами, подобно стволу дерева, но прошло всего три дня.

Тогда мне впервые за долгое время удалось уговорить Елену встретиться со мной наедине. Мне казалось, что она избегала меня, пряталась от моего самоотверженного идиотизма, от колючих взглядов влюбленного человека. И вот, наконец, Елена согласилась встретиться со мной в Центральном парке. Я знал, что разговор будет нелёгким, и поэтому заранее подготовил речь, выписал её на листок и выучил наизусть. В поисках вдохновения я полистал томик Набокова, которым когда-то подпёр кровать, но куда мне до него. "Я тебя люблю" – мне удалось растворить эти три маленьких слова в потоке громоздких выражений. По моему первоначальному замыслу, монолог должен был походить на сладкое пирожное, в котором я спрятал горькую таблетку – своё признание.

Я встретилcя с Еленой у входа в Центральный парк, на том же месте, где когда-то вернул ей пропуск. Уже дул не лёгкий осенний ветерок, а заблудшая трамонтана с далёких Пиренейских гор. Холод вгрызался и в кожу, и в плоть, задевая кости своими ледяными клыками. Когда где-то вдалеке я увидел Елену, мне стало теплее. Она была одета совсем по-новому, я даже не сразу её узнал. Толстая зимняя куртка, капюшон и шарф, закрывавший нижнюю половину лица – всё это придавало Елене какой-то по-детски неуклюжий вид. Я не мог понять, закрыла она лицо от холодного ветра или же от моего взгляда.

– Мы так давно не виделись, что я успела соскучиться. Мне было грустно, и я хотела побыть наедине с собой.

– Если что… мы можем об этом поговорить, я выслушаю, помогу, чем смогу.

– Давай не сегодня. Мне уже лучше.

Мы начали болтать о чём-то обыденном, я помню лишь, что предмет разговора мне был совершенно безразличен. Я вслушивался в интонации моей спутницы, в их мелодию, пытаясь уловить каждое движение её голоса с точностью до четверти тона. Я пытался понять, насколько удачный день я выбрал для своего признания.

Когда мы спускались по песчаной дорожке с небольшого холма, Елена взяла меня под руку, чтобы не упасть. В тот момент я почувствовал отвращение к продуманному мной монологу. Я увидел в нём глупую попытку привнести в жизнь частичку дешёвой сентиментальности. В моей голове быстро созрел новый план, и, окрылённый неожиданной благосклонностью со стороны моей спутницы, я, не медля ни минуты, принялся воплощать его в жизнь. Я остановил Елену, взяв её за локоть.

– Я хочу показать тебе один фокус, – сказал я.

Впервые за всё время после травмы мой голос не вызывал у меня отвращения, а, напротив, показался мужественным и брутальным.

– Фокус из области психологии. Закрой глаза.

Елена посмотрела на меня с недоверием.

– Расскажи, что за фокус, и уже потом я закрою глаза.

– Тогда ничего не получится.

– Ладно.

Елена закрыла глаза. Я замешкался, но пути назад уже не было. Лучше довести план до конца, подумал я, если я сдам назад, я буду выглядеть непростительно глупо.

– Представь три жёлтых круга. Ты видишь их?

– Да.

– Отлично...

Пытаясь усыпить бдительность Елены, я продолжил говорить какую-то ерунду и вскоре перешёл к действию. Я медленно протянул руку к лицу моей спутницы, затем резко дёрнул вниз её шарф и подался вперёд. Елена открыла глаза и отпрянула. План не сработал. Этот шарф, этот ветер – болезненное дыхание приближавшейся зимы – всё это было так не вовремя.

Я уже готовился получить отпор, но Елена вдруг весело защебетала:

– Это что вообще такое? Ты меня поцеловать пытаешься? Скажи спасибо, что у меня руки в карманах, а то...

Моя спутница улыбалась, слегка покраснев, в её глазах не было ни тени обиды или злости.

– Может быть, ты просто голову отморозил? Пойдём в кафешку, хоть немного согреешься.

Мы двинулись дальше. Моя выходка развеселила Елену, и я радовался тому, что она ответила мне не пощёчиной, а добродушным смехом. Шансы на успех моего предприятия немного возросли. Нужно было пустить в дело подготовленный мной монолог.

Мы зашли в кафе и отстояли очередь. Всё это время я нервно переминался с ноги на ногу, мысленно репетируя свою речь и выкидывая из неё чересчур замысловатые словесные завихрения. Патетическое вступление я вычеркнул без сожаления, ведь лучше всего было бы начать издалека и подготовить собеседницу к основной теме. Увидев моё озадаченное лицо, Елена спросила, всё ли в порядке. Всё было в полном порядке. Наконец, мы сели за свободный столик.

Официантка, устало улыбнувшись, поставила на стол две чашки с ароматным напитком, щедро сдобренным корицей. Елена улыбалась. Я почувствовал себя уютно, несмотря на лёгкую тревогу. Грядущий разговор пусть и держал меня за горло, но не пытался задушить.

– Спасибо тебе, – сказал я.

– За что?

– За то, что ты сейчас сидишь напротив меня.

Мой голос начинал немного дрожать, отчего он зазвучал ещё грубее, чем обычно. Зрачки моей спутницы настолько расширились, что глаза потеряли привычную зелень. Я счёл это признаком симпатии, даже не подумав о том, что освещение в кофейне было довольно тусклым.

– Как будто это сложно, просто сидеть напротив.

Такой ответ меня не обрадовал, тем не менее я должен был двигаться дальше.

– Мне кажется, люди настолько отдалились друг от друга, что даже просто сидеть рядом и о чём-то разговаривать – это уже подобно подвигу.

– Невысокого ты мнения о людях.

– Ну, или я просто сужу по себе. Я приехал сюда, чтобы спрятаться от жизни, в которой слишком много потерял. Этот городок должен был стать для меня местом ссылки, но здесь, именно здесь я обрёл нечто большее.

Хорошо, что я подготовил монолог заранее, и мог использовать заученные фразы-кирпичики.

– Здесь я нашёл свой внутренний голос, и, знаешь, он звучит даже лучше, чем прежний, тот, который был настоящим. Этот голос поёт такие серенады, которые... Этот голос умеет петь райские серенады. Единственное, о чём я жалею – услышать их, насладиться ими пока что могу лишь я один.

Елена огляделась вокруг. Она начинала догадываться, к чему я вёл наш разговор. Наш столик, стоявший в центре, окружали любопытные взгляды других посетителей кофейни. Моя спутница наклонилась вперёд и нежно взяла меня за руку, но, опомнившись, сразу же отпустила.

– Я рада, что ты больше не переживаешь из-за голоса. Уныние тебе совсем не к лицу.

– Спасибо, – ответил я, затем резко вернулся к главной теме, – Внутренний голос, конечно, не запишет альбом и не уедет в концертный тур, но он по-своему прекрасен. Настолько, насколько прекрасен человек, которому посвящены эти самые серенады.

– И кто же это?

– Ты.

Елена густо покраснела и отвернулась.

– Да ну, я не думаю, что я достойна. Посмотри на меня! Не умница и не красавица.

Я молчал, надеясь, что тишина вынудит Елену сказать что-нибудь более серьезное, но моя спутница тоже молчала, уткнувшись в чашку с остывшим кофе. Я закрыл глаза. На миг вся история знакомства с Еленой показалась мне затянувшейся шахматной партией, где более сильным игроком была она. Да, я сделал весьма дерзкий ход, но ответ моей соперницы привёл к цугцвангу, ситуации, когда любой дальнейший ход мог привести лишь к ухудшению моего положения. Во мне заговорило отчаяние.

– Я не понимаю, как ты меня воспринимаешь, как ты ко мне относишься. Какое место я занимаю в твоей жизни? Мне… очень хотелось бы это понять.

Елена вздохнула и призадумалась.

– Не хочу тебя обманывать, но и не хочу, чтобы ты мучился напрасными надеждами. Я отношусь к тебе очень-очень тепло. Это всё, что я могу сказать. Просто давай общаться дальше, видеться и гулять, как сегодня.

Я вздохнул и нехотя согласился. А что мне ещё оставалось делать? Меня прижали к краю доски, а дальше – шах и мат.

Елена попыталась оживить наш разговор. Это ей не удалось. Над нами уже повисла серая туча.

– А ты, оказывается, смелый! Говорить такие вещи посреди кафе, да ещё и в полный голос.

Свидание подошло к концу, я отчётливо это почувствовал. Мы вышли из кофейни и дошли до автобусной остановки, не проронив ни слова. Елена выглядела уставшей, потяжелевшие веки потушили былой задор в её глазах. Она меня отвергла, и с этой мыслью я пытался свыкнуться. В течение целого месяца неумеренное чувство по отношению к Елене служило фундаментом для моего душевного спокойствия. Как ни странно, после неудачного признания эта конструкция рухнула не сразу, она дала трещину, которая постепенно разрасталась. Во мне просыпалась гордость – чудовище, прятавшееся и дремавшее в темноте на задворках моего сознания. Гордость шептала мне, что я проиграл, что Елена весь этот месяц виртуозно надо мной издевалась, и, наконец, сыграла финальный аккорд своей унизительной пьесы.

Мы подошли к остановке. Автобус стоял, гостеприимно распахнув свои двери. Этот маршрут шёл как раз до моего общежития. Я повернулся к Елене, желая с ней попрощаться, но встретил какое-то молчаливое сопротивление. Видимо, она хотела что-то сказать. Что бы это ни было, слушать мне уже не хотелось. Автобус медленно наполнялся людьми, а мы стояли молча и старались не смотреть друг другу в глаза. Когда мотор недовольно взвизгнул, нам пришлось, наконец, проститься.

Оказавшись внутри автобуса, я остановился возле открытого окошка. Двери закрылись. Я смотрел на Елену, смотрел на неё сверху вниз. Неужели это была наша последняя встреча? Вдруг меня посетила новая безумная мысль. К сожалению, времени на раздумья у меня не было, и я сразу же воплотил её в жизнь. Подойдя поближе к открытому окошку, я попытался запеть. Получалось ужасно, но на лучшее мой голос уже не был способен:

– Вернись ко мне из горней выси,

Приди ко мне из дольней мглы.

Почувствовав боль в горле, я замолчал. Да и помнил я только эти две строчки, но этого было вполне достаточно. Пассажиры автобуса, наверное, смотрели на меня как на сумасшедшего, но всё моё внимание занимала Елена. Я видел, как дрожат её губы, как она, растерявшись, двинулась вперёд, затем шагнула назад. Автобус тронулся – наша драма была ему безразлична – а Елена закричала мне вслед:

– Откуда, откуда ты это знаешь?

Я смотрел на Елену с улыбкой, мне удалось поколебать её спокойствие. Какое-то время она бежала за автобусом, затем остановилась, чуть наклонилась вперёд и закрыла лицо руками.

Прошло три дня. Я сидел в баре напротив выдыхавшегося пива и укорял себя за тот роковой приступ гордости. На холодном запотевшем стакане собирались крупные капли воды, а я всё ещё видел перед собой плачущую Елену. Коснувшись стакана, я почувствовал следы её слёз на своих пальцах. Я должен был хотя бы написать ей или позвонить, но на это моей смелости не хватало.

Положив руки на стол, я уронил на них голову и едва не задел стакан с пивом. В моей жизни не оставалось больше никаких ориентиров. Я даже начал мысленно молиться и просить Бога бросить мне спасательный круг или, как принято говорить в наше время, прислать хорошего кризис-менеджера.

Резкий удар дверью и чьи-то громкие тяжёлые шаги прервали мою молитву. Я вдруг вспомнил, что профессор Лейбниц любил носить ботинки с такой же громогласной подошвой. Александр Сергеевич вряд ли годился на роль кризис-менеджера – ему нечем было мне помочь – тем не менее мне бы хотелось перекинуться с ним парой слов.

Тем временем громкий посетитель со скрипом приземлился на стул возле барной стойки, и я принялся его рассматривать. Гладко выбритый череп, жёлтая куртка. Меня охватило лёгкое волнение. Незнакомец повернулся, и наши взгляды вдруг встретились. Эти строгие глаза с лёгким оттенком лукавства, а также тяжёлые и громкие ботинки принадлежали Александру Сергеевичу Лейбницу. Не веря собственным глазам, я принялся тереть их руками. Подумать о человеке и в то же миг встретить его в этом Богом забытом уголке планеты – такое бывает разве что во сне. На мгновение мне показалось, что я всё ещё в плену у Септендека.

Через пару мгновений профессор оказался за моим столиком. Он подозвал официанта и заказал пиво с гренками.

– Почти что хлеб и вино, вот тебе, Валерка, и причастие.

– В этом "Бетельгейзе" всё не как у людей, – ответил я.

Профессор был рад меня видеть, но в его честных осоловевших глазах виднелась выпитая им бочке пива. Оно и притупило его удивление от встречи со мной. Увидев человека из далёкого прошлого, я растаял и рассказал ему о работе в «Бетельгейзе», о своём разочаровании в науке и о контракте. Эксперименты и прочие ужасы городка я на всякий случай упоминать не стал, но даже такая исповедь принесла мне заметное облегчение. Александр Сергеевич слушал меня молча, иногда кивал головой и пил то самое пиво, к которому я так и не притронулся. Моим жалобам профессор вынес краткий вердикт:

– Валерка, приходи лучше в гости, когда время найдёшь. Посмотрим на контракт твой, глядишь, вместе придумаем что-нибудь. А насчёт науки, ты это, завязывай с такими речами. Когда я буду пободрее, мы с тобой обо всём поболтаем. Не ожидал я, конечно, тебя тут встретить.

– А вы, как вы оказались в «Бетельгейзе»? И почему вы один в баре?

– У меня был корпоратив, а потом я захотел немножечко погулять в одиночестве. Про «Бетельгейзе» потом расскажу. Ладно, держи визитку, а я пойду уже. Иначе тебе меня тащить придется.

Профессор Лейбниц расплатился с официантом и степенной походкой двинулся в сторону выхода. Ущипнув себя за руку, я убедился, что мой старый научный руководитель действительно явился ко мне в реальности. Мне захотелось встретиться с ним ещё раз как можно скорее. Доев гренки, щедро оставленные профессором, я вернулся в общежитие.

VIII

К профессору Лейбницу я поехал в ближайший выходной. Выспавшись, одевшись и покинув аспирантскую обитель, я вызвал такси. Александру Сергеевичу посчастливилось поселиться в Восточном районе, поэтому стоимость поездки меня неприятно удивила.

За рулём сидел парень моего возраста, помятый и невзрачный. Ещё один брошенный ребёнок науки с серым пропуском в кармане. Он сидел, стиснув зубы. Я понял это по напряжённым желвакам на его щеках. Наверное, клиенты редко начинали разговор с таксистом, ведь его вид совсем к этому не располагал.

Машина ехала, спотыкаясь о красные сигналы светофоров, я же спотыкался о собственные печальные мысли. Елена не выходила на связь уже больше недели, несмотря на интригу, которую я скомкал и бросил ей в лицо из окна автобуса. Несомненно, она желала узнать, как я познакомился с её отцом, но, кажется её останавливало что-то более сильное, чем любопытство. И само наличие этого чего-то стало препятствием уже для меня самого. Игорь Юрьевич так хотел, чтобы я присмотрел за его дочерью. Эта просьба стала казаться мне непосильной.

Таксист повернул на знакомую мне улицу. По ней мы с друзьями возвращались в общежитие после жуткой экскурсии по «Бетельгейзе», которую провёл Саша. Закрыв глаза, я попытался думать о чём-нибудь хорошем. Из хорошего мне на ум приходил только профессор Лейбниц. Я радовался, что встретил его в баре, он был одним из героев моей прошлой жизни. Наша вторая встреча, подумал я может подсластить горькую пену моих дней в «Бетельгейзе».

Тем не менее нам с профессором предстояло обсудить и много чего нехорошего. В моём кармане лежал вчетверо сложенный контракт. Я подержал его в руках впервые за месяц, но ненавидел так, будто читал его по сто раз на дню. Этому контракту я бы предпочёл кандалы каторжанина. По крайней мере кандалы не лгут.

С трудом заставив себя вернуться в реальность, я взглянул на таксиста. Мне хотелось, чтобы он разжал челюсть. Я слишком часто думал, что попал в ад, не хватало ещё услышать скрежет зубовный.

– Знаете, работа в такси – моя детская мечта, – сказал я первое, что пришло в голову.

– Забавная мечта, но хорошо, что она не исполнилась, – ответил таксист настолько приятным голосом, что я начал завидовать. Зря я посчитал его нелюдимым.

– Мне тогда было девять лет.

– А я уже и не вспомню, о чём мечтал в детстве, – продолжил водитель, – Если я и хотел крутить баранку, то точно не здесь, не за колючей проволокой.

– Понимаю.

Здания, обшитые виниловым сайдингом, сменились редкими деревьями. Под облачным осенним небом поле, отделявшее Восточный район от научного городка, казалось серым и неприветливым.

– Хорошо, что в детстве мы не знали, что окажемся в этой позолоченной преисподней, – сказал я.

Таксист в ответ рассмеялся.

– Хорошо сказано, – ответил он, – но, если подумать, намного ли лучше жизнь там, за кордоном? Там же тоже есть такие, как я, а есть и хозяева жизни.

– Хозяева жизни всюду есть, это такой же фундаментальный принцип, как и закон неубывания энтропии.

– Так ты тоже физматовец?

В ответ я кивнул головой. Чему удивляться, подумал я, если в «Бетельгейзе» таких большинство.

– Брат-физик, получается. Знаешь, здесь я скатился на дно, но, думаю, и за кордоном случилось бы то же самое. И тут, и там мне одинаково сложно было бы вкатиться обратно в науку.

Мы подъехали к шлагбауму. Охрана Восточного района не стала чинить нам препоны, и уже через минуту машина остановилась возле ворот профессора Лейбница.

– Спасибо тебе за беседу, брат-физик. Обычно все молчат, в лучшем случае скажут мне пару слов сквозь зубы. Меня Егор зовут, если понадобится заказать такси, скажем так, инкогнито, можешь смело звонить мне.

Водитель протянул мне визитку со своим номером телефона.

– Спасибо. Я, правда, не совсем понял насчёт инкогнито.

– Сразу видно, ты недавно сюда приехал. Таксопарк сливает данные работодателям, так что твои начальники при желании могут увидеть все твои передвижения. А когда надо, я подменяю геолокацию. Для таксопарка машина стоит на месте, а мы на самом деле едем. Круто же! И все деньги от клиента – мне, а таксопарку – шиш с прогорклым маслом.

Егор, наконец, нашёл свободные уши и всё никак не мог наговориться.

– Я ж инженер-электронщик, – продолжил он, – хоть где-то мои знания теперь пригождаются. Если бы я не левачил, то вообще пахал бы без выходных, чтобы заплатить за конуру в кондоминиуме.

– Я тоже рад был поговорить, но меня уже ждёт человек.

– Ой, прости, что задержал, да, конечно! Хорошего дня!

Я вышел из машины и подошёл к высокому забору из коричневого профлиста. Мне сразу вспомнился эпизод из детства. Такой же забор с некоторых пор отделял от внешнего мира наш дачный участок. Однажды летом я приехал туда и с ужасом обнаружил на месте привычного забора из разноцветного штакетника эту монотонную металлическую городьбу. От ветра новый забор выгибался в разные стороны, издавая странные звуки. Пиццикато на расстроенной скрипке. На папу я тогда обиделся, и, уже повзрослев, я ненавидел заборы из профлиста. Однако здесь в "Бетельгейзе" я был готов простить профессору Лейбницу даже это.

Я с силой надавил на кнопку звонка. Через минуту Александр Сергеевич встретил меня в своей любимой кепке-восьмиклинке. В руке профессор держал сигарету, свою вредную, но верную спутницу жизни. В запахе дыма я ощутил навязчивую ноту жжёных опилок. Александр Сергеевич всё ещё курил "Волжский табак".

– Добро пожаловать, Валерка, чувствуй себя, как дома. Пойдём во дворе присядем, а то я только сигарету поджёг.

Мы сели на скамью-качели, Александр Сергеевич затянулся с таким наслаждением, будто вдыхал не токсичный аэрозоль, а аромат олимпийской амброзии.

– Как жизнь твоя проистекает?

Кажется, профессор плохо помнил, о чём мы с ним говорили в баре, а я получил вторую возможность выговориться. Я потянул клубок событий за край нити, за нашу последнюю встречу с профессором за кордоном. В тот день я пришёл к нему с написанным от руки заявлением об увольнении, а профессор меня долго пытался отговорить. Но как бы ни был тогда слаб мой голос – а говорил я полушёпотом, не осмеливаясь давать нагрузку своим испорченным связкам – я был непреклонен, и профессор нехотя подписал документ.

– Помню, помню, хорошо, конечно, что ты вернулся в науку. Да и не смог бы ты всю жизнь куковать на даче.

Я рассказал профессору про пожар и про моё решение устроиться в "Бетельгейзе".

– А вот в здешнюю аспирантуры ты, Валерка, зря решил поступать. Надо было защититься там у нас, а потом уже идти сюда полноценным научным кадром. У тебя же пятнадцать статей опубликовано.

Наконец, речь зашла о контракте. Мне было стыдно говорить о нём, да и кому приятно рассказывать о том, как его одурачила девушка-эйчар? Александр Сергеевич не стал меня слушать и захотел сразу перейти к делу:

– Ты взял с собой контракт этот? Давай его сюда.

Я вытащил из-за пазухи вчетверо сложенный документ. Профессор нахмурился, зажёг вторую сигарету и принялся читать с таким видом, будто принимал у меня экзамен. Мне было стыдно за написанное в этом контракте, стыдно за человека, сочинившего текст, который стал незримым ярмом на моей шее.

Александр Сергеевич нахмурился так сильно, что его лицо стремилось сжаться в одну точку.

– Да уж. Не знал я, что аспирантов тут за холопов держат. Ты-то чего хочешь? Домой вернуться?

– Вернуться раньше, чем через пятнадцать лет.

– Ты парень толковый, защитишься и вернёшься, в чём проблема?

– Проблема в моём научном руководителе.

– Его и поменять можно.

Чувствуя, что разговор грозит зайти в тупик, я вздохнул. Нелегко рассказывать о проблемах человеку, который такие же проблемы пережил и перерос тридцать лет назад.

– Можно, если он не директор института.

– У тебя Ардов что ли?

– Он самый.

– Этот старый дурак?

Профессор произнес несколько непечатных фраз в адрес Олега Викентьевича. На их фоне "старый дурак" звучало, как похвала. Глубоко вздохнув, Александр Сергеевич меня упрекнул:

– Вот чем ты думал, когда на это подписывался?

Наверное, сердцем, подумал я, но промолчал. Лишь оно способно завести нас в глубокие дебри и оставить возле пустого разбитого корыта. Профессор, сказал, что ему нужно подумать, и зажёг третью сигарету. Я поморщился, представив как, должно быть, выглядели его лёгкие. Угольная шахта.

Александр Сергеевич и раньше любил прерывать наши разговоры на размышления. В такие моменты мне казалось, что я слышал лёгкое поскрипывание содержимого его черепной коробки. Эти паузы никогда не казались мне неловкими. Порой я приходил в кабинет к Александру Сергеевичу и мы, бросив друг другу краткое приветствие, какое-то время молчали, пока одному из нас не взбредёт в голову какой-нибудь вопрос или мысль, которой захочется поделиться.

В «Бетельгейзе» всё было по-другому, и эта тишина резала мои нервы. Профессор Лейбниц молчал, иногда выдыхая кучерявые облака табачного дыма. Мне хотелось поёрзать на качелях, но я сидел смирно, чтобы не беспокоить профессора и не прерывать его мыслительный процесс. Александр Сергеевич умел найти экстравагантный, но при этом разумный выход из любого положения, но в тот раз я сделал ставку против профессора Лейбница. Я не верил, что в контракте есть лазейки и что его вообще можно без последствий нарушить или расторгнуть.

– Твой Ардов меня, наверное, помнит, – прервал молчание Александр Сергеевич, – Он же в нашем университете работал раньше, а я его аспиранта завалил на защите. Диссертация была уровня школьной лабораторной. Ещё до "Бетельгейзе" это было.

Александр Сергеевич снова задумался. Вскоре в его глазах загорелся огонёк – эврика! – тот самый огонёк, который в мультфильмах изображают в виде горящей лампочки.

– А насчёт твоей ситуации, Валерка, в твоём контракте же не написано, что ты должен защитить кандидатскую именно через аспирантуру.

– То есть?

– Не нужна тебе никакая аспирантура. У тебя уже есть пятнадцать статей, ты можешь пойти соискателем хоть в мой Институт материаловедения и спокойно защититься. Геморроя с бумажками, правда, будет много, но с твоими-то наработками грех не попробовать. Ты только Ардову пока не рассказывай, а то начнёт палки в колёса ставить. Ну и постарайся у него там продержаться, пока не защитишься.

Действительно, эврика! Решение весьма необычное, и оно вполне могло сработать. Это наверняка сработало бы за кордоном, но "Бетельгейзе" – это же совсем другая планета.

– Я уточню у нашего директора, получится ли такое провернуть здесь. Если получится, покажем твоему Ардову такую дулю, что у него глаза на лоб полезут, когда он узнает, что ты защитился!

Профессор рассмеялся, обнажив свои белые фарфоровые зубы. Импланты не желтеют от табачного дыма.

– Ладно, пойдём пить чай, – сказал Александр Сергеевич, ткнув окурком в пепельницу с таким видом, будто он пытался раздавить спрятавшееся там насекомое.

Профессор Лейбниц и раньше помогал мне добрым советом, в этот раз он и вовсе появился в моей жизни, как deus ex machina – Бог из машины. Неужели он нашёл способ сделать невозможное и вытащить меня из этой чёрной дыры?

Моя радость длилась недолго: от скрипа качелей до щелчка входной двери. Увидев роскошное профессорское жилище, я вспомнил о грязных серых кондоминиумах. Впервые я осознал, что Елена жила именно там. Ладно, подумал я, за чашкой чая профессор непременно спросит меня о личном и даст мне возможность выговориться и унять чувства, срок которых уже истёк.

Дом Александра Сергеевича – две комнаты, санузел, кухня и мансарда – внутри ничем не отличался от ухоженной городской квартиры. Мы расположились на кухне, и профессор довольно скоро перешёл к своей любимой теме. Даже чайник не успел закипеть.

– На личном фронте без перемен?

– Ну, не совсем без перемен. Мой сосед по даче попросил меня найти здесь его дочь.

Электрический чайник зашипел и, щёлкнув кнопкой, погасил свой красный огонёк. Профессор, откашлявшись от осевшей в лёгких табачной смолы, принялся разливать чай.

– Ты нашёл её?

– Нашёл, но поначалу не говорил, что знаком с её папой. Ну, а на днях, когда мы уже прощались, я проболтался. Не было времени толком объясниться, автобус уехал, понимаете. С тех пор она мне не писала и не звонила. Это плохой знак, поэтому я тоже не выхожу на связь.

Профессор случайно облил кипятком помятую серую скатерть и, освободив руки от чайника, посмотрел на меня, поднял брови, и глубоко вздохнул.

– А говорят, молодежь нынче развратная. Я в своё время только так по девкам бегал, а ты позвонить боишься.

Александр Сергеевич схватил первую попавшуюся тряпку и принялся вытирать стол. Я попытался оправдаться, но не смог подобрать нужные слова.

– Да не боюсь я, просто...

– Вот именно, что просто! Позвонить – это очень просто.

Глубоко вздохнув, я задумался. Может быть, мне действительно стоило взять себя в руки и позвонить Елене? От одной мысли об этом у меня кольнуло в сердце, и я попытался сменить тему.

– Александр Сергеевич, а вы, как вы попали в «Бетельгейзе»?

Профессор рассмеялся. Я посмотрел на него с завистью. Кажется, он был единственным, у кого подобный разговор мог вызывать смех.

– Жена узнала, что я завёл любовницу. Вот я и уехал подальше от обеих.

Я вспомнил год рождения Александра Сергеевича и рассчитал в уме его возраст. Пятьдесят семь.

– А любовнице сколько лет было?

– Тридцать пять. Знаешь, Валерка, я и сам чувствовал себя её ровесником. Наука, которую ты так не любишь, продлевает молодость. Не даёт мозгам засохнуть.

– Ну, не то чтобы я не люблю науку, просто, – начал я оправдываться, – в общем, я сам не понимаю.

– Я вот, что тебе скажу. Ты мне говорил, что барахтаешься в болоте, занимаешься бессмыслицей. Так вот, когда ты защитишься, ты сам будешь в праве решать, чем заниматься. Барахтаться дальше или же делать что-то с твоей точки зрения полезное.

Когда наше чаепитие подошло к концу, я попрощался с профессором, вышел на улицу и набрал номер Елены. Так и не решившись нажать на кнопку вызова, я набрал другой номер и позвонил Егору, чтобы немного сэкономить на такси. Он сказал, что встретит меня за шлагбаумом, возле выезда из Восточного района на большую дорогу. Подходя к месту встречи, я дал себе обещание позвонить Елене, как только окажусь в общежитии.

Егор приехал на удивление быстро.

– Полезай в машину, брат-физик.

– Быстро ты приехал.

– Заказов не было, вот я и вышел погулять в лесу неподалёку отсюда.

Я протянул Егору пачку мелких купюр, и он привычным движением руки открыл бардачок и бросил туда деньги. Не успели мы потерять из виду шлагбаум, как в моём поле зрения появилась чёрная машина, припаркованная на обочине. Рядом с ней стоял человек в тёмно-серой в форме с полосатым жезлом в руках.

– Здесь есть гаишники? – спросил я.

– Они разве что в Антарктиде не водятся.

Егор улыбнулся, не разжимая зубов, а когда человек форме взмахнул жезлом, улыбка водителя и вовсе обернулась приступом бруксизма. Вот он, скрежет зубовный.

– А раньше они таксистов не трогали.

Наша машина остановилась возле гаишника, Егор опустил стекло водительской двери, и страж скоростного режима представился:

– Инспектор Черноволенко. Ваши документы.

Егор подчинился. В этот момент зазвонил мой телефон. Увидев имя абонента, я дрожащими руками открыл дверь и вышел из машины.

– Слушаю

– Валера?

– Да, это я.

– Я думала, ты позвонишь мне. Не дождалась. Я хочу с тобой поговорить.

В ответ я промямлил что-то невнятное, ведь я так и не удосужился придумать хоть какое-нибудь оправдание. Елена хотела встретиться со мной как можно скорее, поэтому она назвала свой адрес и бросила трубку.

Я посмотрел в сторону машины. Инспектора Черноволенко уже и след простыл. Егор сказал, что стража порядка вполне удовлетворила пятисотрублёвая купюра – штраф за отключённую геолокацию.

– Здешняя охрана последний хрен без соли доедает, – сказал Егор, – Он и сотке был бы рад.

Когда машина нервно тронулась с места, я сообщил водителю новый адрес.

– О, кондоминиумы. Из князи в грязи, получается.

Пока я любовался осенним пейзажем за окном, мы ехали молча. Вскоре показался уже знакомый мне бетонный забор промзоны, за которым, должно быть, скрывался отдельный мир. Государство-в-государстве-в-государстве. Вся наша реальность предстала передо мной как концентрические круги ада. За кордоном — лимб, место, где не хорошо и не плохо. «Бетельгейзе» — следующий круг, а промзона – зловещая середина.

– Ты бывал когда-нибудь за этим забором? — спросил я у водителя.

– Только возле ворот. У меня есть постоянный клиент, я его по ночам забираю оттуда. Хорошо доплачивает. Так сказать, за конфиденциальность.

– Он ни разу не говорил, что там?

– Он даже лица своего не показал, ходит в маске лисички, как клоун какой-то. Там что-то вроде завода. Думаю, подробностей нам с тобой лучше не знать.

Мне захотелось вдохнуть полной грудью те немногочисленные радости, которые были мне доступны, но воздух был слишком жидким, как высоко в горах. Я пытался дышать, но не мог надышаться. Тяжелый страх осел свинцовой пылью где-то на дне лёгких. Страх становился чем-то привычным и обыденным, как ветер, как восход и закат, как утро понедельника.

Суровый забор сменился кондоминиумами. Это был второй раз, когда я видел эти каменные коробки с двускатной крышей, вобравшие в себя худшие черты хрущёвок и деревянных бараков. Самая настоящая изнанка города, ведь здесь изящные городские фасады сменялись чем-то уродливым и бессмысленным: аляповатыми граффити и грязными — во всех смыслах этого слова — надписями на стенах.

– Ты где-то здесь живёшь?

– Да, но в более-менее приличном доме. Пока не начал левачить, жил в гадюшнике.

– Кошмар.

– Да почему кошмар, брат-физик. Кто-то же должен жить в гадюшнике и работать на простой работе. Если во Вселенной выровняется температура, мы все умрём от холода. А если все люди в мире вдруг станут учёными, мы все дружно крякнем уже от голода.

Каждый квадратный метр этого района был пропитан несправедливостью. Сколько людей каждый день проезжают по этой дороге, думал я, и сколько людей привыкли к этому убогому пейзажу.

– Всё, приехали. Тебе туда, – сказал Егор, указывая рукой на высокий бетонный барак, отгородившийся от внешнего мира небольшим берёзовым сквером. Одно из деревьев росло по спирали. Его ствол напоминал штопор или огромную змею, танцующую под дудочку заклинателя.

Попрощавшись с Егором, я вышел из машины. Её мотор тревожно взвизгнул, и она уехала прочь из этого скверного района. Я смотрел на солнце, которое, выглядывая из-за бетонных коробок, стремилось к горизонту. Вот он, настоящий инвариант природной красоты, подумал я. Закат завораживает, и неважно, где находится наблюдатель: в роскошном зале дворца или на улицах гетто.

Улицы гетто вскоре дали о себе знать. За моей спиной послышались свист и матерная брань. Бедная Елена, подумал я, приближаясь к её дому. За побитой деревянной дверью меня встретил прокуренный подъезд: измазанная дорожной грязью лестница и тёмно-зелёные стены. Назад в двухтысячные. Я поднялся на площадку первого этажа. Лифт был сломан, о чём меня предупредило написанное от руки объявление. Пришлось подниматься на седьмой этаж пешком.

На лестничных площадках я то и дело встречал хмурые лица, округлые животы в выцветших футболках, глаза с налившимися желчью белками, дрожащие пальцы-сардельки и губы, слившиеся в жарком поцелуе с сигаретным фильтром. Мне хотелось вымазаться в грязи и в табачном пепле, чтобы слиться с окружавшей меня обстановкой и избавиться от недобрых взглядов людей, мимо которых мне приходилось идти. К счастью, совсем скоро я добрался до последнего этажа, покорив вершину кондоминиума, и постучал в дверь квартиры, где жила Елена.

Лязгнул засов, дверь приоткрылась, и послышалось чьё-то тяжёлое дыхание.

– Ты к кому? – зарычал обитатель квартиры.

– К Елене.

– Здесь таких нет.

Мужчина издавал звуки, в сравнении с которыми даже мой голос казался приятным и нежным. Дверь почти что закрылась, но в последний момент я просунул пальцы в дверной проём и с силой потянул её на себя.

– Совсем дурной что ли!

– Это квартира тридцать один?

– Да.

– Тогда мне точно сюда.

Мужчина глубоко вздохнул, призадумавшись.

– А, ты, наверное, к этой молодухе. Я ж не знаю, как её зовут, да и гостей у неё не бывает. Заходи давай.

Я зашёл внутрь. Коридор наполняла густая непроглядная тьма. Где-то справа скрипнула дверь. Прежде чем закрыться в своём логове, сосед Елены окликнул меня:

– Иди до конца коридора, её дверь будет справа.

Я продвигался вперёд вслепую, касаясь рукой обоев. Когда глаза адаптировались к темноте, я смог разглядеть вереницу старых деревянных дверей, вспученный линолеум и покосившийся шкаф, стоявший в конце коридора. Я, конечно, знал о существовании коммуналок, но внутри одной из них я оказался впервые. Бедная Елена.

Едва не споткнувшись о чью-то этажерку для обуви, я дошёл до двери, которая должна была вести в нужную мне комнату. Я сделал глубокий вдох и задержал дыхание. Точно так же я ожидал скорой встречи с Еленой, впервые оказавшись возле двери моего кабинета. Правда, Елены там не было. Отбросив эту печальную мысль, я постучал в дверь.

– Открыто! – откликнулся знакомый голос.

Шумоизоляция в этой квартире была ужасной, вернее, её не было вовсе.

Я вошёл в комнату. Елена сидела на диване, сложив руки.

– Привет! Как ты поняла, что это я?

– Ну, а кто ещё, кроме тебя, будет стоять возле моей двери и тяжело дышать?

Вспомнив соседа, который открыл мне дверь, я поморщился, но упоминать его не стал. Кажется, Елена была в плохом настроении.

Я осмотрелся вокруг. В этой маленькой комнатушке едва хватало места даже для мебели. Диван, на котором сидела Елена, огромный несуразный шкаф, мягкое кресло, стол с парой ветхих деревянных стульев и старый дребезжащий холодильник – все эти предметы прижимались друг к другу, как пассажиры в вагоне метро в час пик. Серые обои. Вздувшийся жёлтый линолеум такой же, как в коридоре. Бедная Елена.

– Чего стоишь? Садись. Чай, кофе, сладкое?

Стулья вызвали у меня большее отвращение, чем кресло, поэтому я приземлился на кресло. Стол оказался по правую руку от меня. Елена нажала кнопку на чайнике, достала из шкафа упаковку овсяного печенья и села обратно на диван. Подальше от меня. Чайник и холодильник гудели наперебой – кто громче. Елена принялась точить ногти маленькой розовой пилочкой. Видимо, чтобы не смотреть в мою сторону. Растерявшись, я не мог понять, что мне делать: сказать что-то или же дальше молчать.

– Откуда ты знаешь моего папу? – прервала молчание Елена.

Я не ожидал, что она начнёт разговор с самого важного для неё вопроса.

– Твой папа… спас мне жизнь. Он мой сосед по даче, от него я и узнал про «Бетельгейзе».

– Получается, это он тебя прислал ко мне?

– Ну, почему сразу прислал. Я и сам хотел сюда приехать, отгородиться от мира. Ну, и заодно он меня попросил найти тебя.

Елена отложила пилку для ногтей и наклонилась вперёд. Её руки дрожали.

– А знаешь почему я здесь?

– Почему?

– Потому что я хотела спрятаться от папиной опеки. Кажется, у меня не получилось.

Я задумался над ответом. Возможностей оправдаться стало гораздо меньше.

– Ты интересуешь меня гораздо больше, чем моральный долг перед твоим папой.

– Неужели? Ты даже не поинтересовался, где я работаю, где я живу и почему я вообще приехала в этот чёртов город!

У Елены было достаточно времени, чтобы продумать все свои претензии ко мне.

Чайник громко щёлкнул. Ни чая, ни кофе, ни тем более чего-то сладкого мне уже не хотелось. Так странно получается иногда, подумал я, никто не умирает, никто не уходит, но два человека теряют друг друга. Каждое брошенное слово, как вода, медленно точит фундамент, на котором строилось что-то ценное для одного и совершенно безразличное для другого. Кроваво-красное солнце за окном подошло к горизонту на опасное расстояние. Разговор с Еленой не заладился с самого начала. Я не желал знакомиться с криминальным миром сумеречных кондоминиумов, поэтому мне стоило поскорее вернуться в общежитие. К тому же оплакивать разбитую чашу лучше в одиночестве.

Я подошел к двери, достал телефон и начал набирать номер Егора, затем взглянул на Елену, как мне казалось, в последний раз.

– Уже темнеет, мне пора идти. Я… честно, не желал тебе никакого зла. Прости, если я как-то случайно…

– Подожди! – воскликнула Елена и вскочила с дивана, – ты же только что пришёл. Мы даже чаю попить не успели.

Я обернулся, пытаясь сдержать улыбку. Маятник качнулся в обратную сторону, и я почувствовал превосходство – опасное чувство, которое уже не раз причиняло боль и мне, и Елене.

– Прости, я просто сама не понимаю, чего хочу, – сказала Елена и после недолгой паузы добавила, – Помнишь, как мы попали в то место?

– В психушку?

– Да. Сон, который я тогда видела, он преследует меня. Там было так хорошо и спокойно, мне не нужны были деньги, чтобы платить за эту гадкую комнату. Там не нужно было работать по двенадцать часов, до потери сознания. Там был человек, он рассказал мне, очень убедительно рассказал, что тот мир ничем не хуже нашего, что он такой же настоящий.

– Но ты же понимаешь, что всё это чепуха и обман?

Елена села обратно на диван, я устроился рядом и попытался её вразумить:

– Я знаю, что он говорил и что показывал. Всё дело в лекарстве. Септендек. Это инфопрепарат. В него записан весь этот бред. Я подслушал разговор так называемого доктора с Сашиным отцом. Это просто безумие, упакованное в ампулу. Я не знаю, для чего это придумали, но…

– Почему безумие? Даже если всё дело в ампуле, почему это не может быть правдой? Может быть, эта ампула просто открыла нам глаза. Ты когда-нибудь слышал о нирване?

– Хорошая группа была, – ответил я, язвительно усмехнувшись.

– Люди говорят о нирване уже тысячи лет! Что, если учёные нашли к ней короткий путь?

До чего же наивная девушка, подумал я.

– Увозить среди бела дня своих же аспирантов и приобщать их к нирване насильно – это в любом случае ненормально. Какая-то дьявольщина творится в этом городе. Здесь ставят эксперименты над людьми!

Услышав слово «эксперименты», Елена вздрогнула.

– Хорошо, насчёт Септендека я не так уверена. Но, знаешь, когда меня отчислили из аспирантуры, я поучаствовала и в другом эксперименте.

Я, наконец, получил шанс узнать долгожданную правду.

– Мне вкололи лекарство и надели на голову… Даже не знаю, как это описать. Кастрюлю с отверстием для лазерного луча!

Елена нервно захихикала. Я промолчал.

– Валера, тогда я узнала, для чего был нужен эксперимент.

– Расскажи.

– Чтобы спасать людей! Под действием излучения и того лекарства разрушаются белки, которые вызывают болезнь Альцгеймера. Новые версии препарата сначала тестируют на здоровых добровольцах таких, как я, затем уже пробуют вылечить больных.

– Хорошо, пусть так, но мы же не знаем, с какой целью проводятся остальные эксперименты.

Елена пожала плечами. Я вспомнил про документы, собранные Ильёй и Сашей, но рассказывать о них я не мог. Эта тайна принадлежала моим друзьям и только им.

– Тебе не было страшно? – спросил я.

– Тогда мне было нечего терять. Это теперь меня Антон немного обнадёжил. Ардов не вечный, как бы цинично это ни звучало. Так что, может быть, я ещё вернусь в аспирантуру.

– А о родителях ты не подумала?

– Тогда мне казалось, что им будет только лучше без дочери-неудачницы.

Я вспомнил Игоря Юрьевича. Он точно не мог бы так подумать.

– Глупости какие-то.

– Наверное, ты прав, – ответила Елена, – Знаешь, всё это было рискованно, поэтому мне хорошо заплатили. Я сходила в администрацию и перевела деньги родителям, чтобы они не волновались.

– Родителям, от чьей опеки ты убежала.

– Ой, хватит. И знаешь, если у меня не получится вернуться в аспирантуру, я поучаствую еще раз. Мне иногда еды не на что купить, разве это жизнь?

– С едой я тебе могу помочь.

– Ну уж нет.

– В любом случае, пожалуйста, не надо никаких экспериментов. Ты нужна живой как минимум родителям, и не важно, неудачница ты или нет.

– Ну, конечно, что ещё может сказать шпион моего папы!

Я тяжело вздохнул. Наш разговор вернулся к тому, с чего он начинался.

От нашей пламенной дискуссии в комнате стало душно. Я вышел, чтобы умыться холодной водой. Освещая путь экраном казённого телефона, словно факелом, я с трудом нашел вход в ванную комнату. С ещё большим трудом я понял, как там включается свет.

Стены, пол и даже зеркало, висевшее над раковиной, кишели огромными тараканами. Эти тараканы больше походили на фасоль, отрастившую лапки и голову, чем на насекомых. Я отпрянул, но, переборов отвращение, подошёл к раковине и пустил воду. Тараканы меня не испугались. Некоторые из них, казалось, пытались подойти поближе, чтобы получше меня рассмотреть.

Рыжая струя воды испускала терпкий аромат ржавчины с какой-то странной рыбной ноткой. Поборов брезгливость, я умыл лицо и сразу же пожалел об этом. Пару раз плюнуть себе на ладони было бы более гигиенично, чем осквернять их смердящим потоком жидкости неизвестного состава. Бедная Елена, подумал я в очередной раз и выскочил из ванной комнаты.

В коридоре я споткнулся обо что-то, полетел вперёд, но всё же устоял на ногах. Моя голова приземлилась на чьё-то упругое брюхо. Оно принадлежало соседу, который, очевидно, направлялся в сторону кухни. Добравшись, наконец, до комнаты Елены, я обнаружил её спящей на диване лицом к стене. Неужели она повернулась именно так, чтобы не видеть меня? Постояв с полминуты рядом со спящей Еленой, я осторожно погасил свет и устроился на кресле.

Заснуть при таких странных обстоятельствах было нелегко. Я с трудом продирался через непроглядные джунгли тяжёлых мыслей о тайнах «Бетельгейзе» и об отношениях с Еленой, которые рушились на моих глазах. Проснусь и уйду на рассвете, подумал я, а лучше ещё раньше. Суетливое утро буднего дня могло нас разлучить навсегда. Об этом шептало моё предчувствие.

Сказано – сделано. Я проснулся, когда стрелка часов приближалась к пяти. Елена всё так же лежала спиной ко мне. Остановившись у двери, я бросил недолгий взгляд на спящую девушку, надеясь, что наша встреча не была последней.

Меня уже ждали формулы, таблицы, графики и отчёты. Тем ранним утром они наводили на меня ещё большую тоску, чем обычно.

IX

Ноябрь пролетел, как одно мгновение, наверное, потому что особо не сделал мне никаких сюрпризов. Мой разум переварил и систематизировал все мои ужасные открытия о «Бетельгейзе».

Пару раз я звонил профессору Лейбницу насчёт моей возможной защиты. Александр Сергеевич ответил, что его директор пока что не смог разузнать, можно ли в «Бетельгейзе» защититься без аспирантуры. Тем не менее я нашёл на жестком диске ноутбука свои старые научные статьи и начал писать диссертацию. Правда, моего запала хватило только на введение и половину первой главы.

Работа в Лазерном институте стала невыносимо скучной. Болтовня с Вознесенским потеряла свой вкус. Самым ярким из всего происходившего тогда были совещания с Ардовым, но его я начинал тихо ненавидеть.

Через несколько дней после встречи в кондоминиуме я позвонил Елене. Разговаривала она неохотно, сказала, что не понимает, как ей дальше со мной общаться. Несколько раз она обозвала меня папиным шпионом, тем не менее пригласила на свой день рождения, предупредив, что не любит подарки, и что лучший подарок для неё – присутствие гостей и их хорошее поведение. Пятое декабря. Этот день я ждал с нетерпением.

За полчаса до назначенного времени я добрался до нужного адреса и не без труда отыскал вход в чайный клуб, место, где Елена решила отпраздновать своё двадцатишестилетие. Было нелегко заметить крохотную табличку с весьма оригинальным логотипом. Зажигалка с зелёным листом вместо пламени. Как вообще можно было придумать клуб, где люди просто сидят и пьют чай? Впрочем, выбор такого заведения для празднования был вполне в духе Елены. Я не мог себе представить её сидящей в баре или танцующей в клубе.

Я потянул на себя дверь и очутился в тёмной прихожей. Спустя мгновение из проёма в противоположной стене показался высокий худощавый парень с тонкой бородкой.

– Добрый день, вы у нас в первый раз? Здесь принято снимать обувь.

Этой фразой сотрудник чайного клуба, очевидно, натёр на языке не одну мозоль, тем не менее его интонация была весьма приятной. Его голос звучал по-монастырски тепло, будто добрый батюшка пришёл исповедовать и причащать мою заблудшую душу.

– Проходите, располагаетесь. Меня зовут Эдгар, я буду проводить для вас чайную церемонию.

Эдгар. У такого человека и не могло быть простого имени, а если бы оно и было, он непременно взял бы себе псевдоним. В ответ я тоже представился, затем сел по-турецки на одну из подушек, лежавших вокруг деревянной доски с прорезями.

– Рад знакомству с вами, Валерий. Время ещё есть, целых полчаса. Можете пока отдохнуть в одиночестве или можем с вами пообщаться. В принципе, я могу поддержать любой разговор. Такая у меня работа.

После этих слов Эдгар ушёл в подсобку за чаем. Посмотрим, подумал я, как он запоёт, если я начну тянуть какую-нибудь научную канитель. Впрочем, после долгих бесед с Вознесенским я мог рассказать разве что о мрачной бездне, в которую катилась наука.

В подсобке Эдгар гремел посудой и шуршал пакетами. Пока его не было, я успел оглядеться. Меня окружали полосатые стены, окрашенные во все возможные пастельные тона. Полки простеньких деревянных стеллажей были уставлены глиняными чайничками, какими-то алхимическими колбами, ретортами и предметами, чьё назначение было мне непонятно. Посреди этого многообразия, подобно полевым растениям, цвели пёстрые фарфоровые чашечки без ручек, размером с соусницу.

На стенах висели картины, изображавшие антропоморфных персонажей с кожей ярко-голубого цвета. У некоторых из них было по четыре, а то и по восемь рук. Одна из фигур привлекла моё внимание. Синяя женщина с четырьмя руками держала отрубленную голову и чашу, в которую стекала кровь, серповидный нож, и трезубец. Её шею украшало – если, конечно, можно так сказать – ожерелье из человеческих голов. Лицо женщины выражало демоническое неистовство. Высунутый язык не придавал её облику никакого комизма, напротив, эта неловкая деталь лишь оттеняла апокалиптическую ярость в этих раскосых глазах. Женщина стояла на таком же синем мужчине. Тот лежал с закрытыми глазами. Художник нашёл способ воплотить в жизнь свои мазохистские фантазии, подумал я.

Из подсобки вышел Эдгар с подносом, уставленным чайной утварью и бумажными пакетами с иероглифами. Аккуратно его приземлив на низкий столик, на котором покоилась доска с прорезями, чайный мастер сел напротив меня.

– Кто это? – спросил я, указав рукой на синюю женщину.

– Богиня Кали из индуистского пантеона. Почему-то именно она обычно и привлекает внимание.

И правда, почему, подумал я, а вслух спросил:

– Продвигаете индийскую культуру в массы?

– Да не только индийскую, скорее восточную, да и не только восточную. Чай у нас китайский, благовония – из Эквадора, мастера отечественные, а боги индийские. По мне так жуткий синкретизм, но хозяину нравится.

Эдгар наклонился вперёд и перешёл на шёпот.

– Я ему лишний раз не перечу, он мне и так наличными доплачивает сверх нормы.

– Нормы?

Эдгар достал из кошелька серый пропуск и помахал им перед моим лицом.

– У нас вот, как и в Индии, кастовая система. Администрация запрещает платить таким, как я, больше сорока в месяц.

Почему-то серые доверяли мне с первой минуты знакомства.

– Этакий МРОТ наоборот, – ответил я.

Чайный мастер тоненько захихикал и ловко спрятал пропуск в нагрудный карман рубашки, затем принялся расставлять на доске фарфоровые чашечки без ручек. Он напоминал мне на садовника, сажавшего цветы в палисаднике.

– Вы, Валерий, как я понимаю, учёный. Вы ведь тоже можете на досуге своё дело открыть или выкупить пару комнат в кондоминиуме под сдачу. Переедете в Восточный район, будете пребывать в блаженстве. Пока за вами не придёт Кали.

– Я не совсем понимаю, Кали – это что-то вроде дьявола или всадника Апокалипсиса?

– Ни в коем случае. Это символ очищения через разрушение. Вот представьте, вы хотите построить шикарный особняк и для этого купили участок с ветхим деревянным домиком. Когда-то он был вполне себе пригодным для жизни, но теперь вы должны его снести. Вы же не станете считать себя воплощением зла?

– Ну, наверное, не стану.

– Наш "Бетельгейзе" – это тоже Кали. Многие люди идут сюда не столько за деньгами, сколько за очищением через саморазрушение. Ведь счастливого человека не затащишь в золотую клетку. Он слишком ценит свою свободу, а "Бетельгейзе" собирает обветшавшие души и отдаёт их во власть Кали.

– Это звучит, мягко говоря, жестоко.

Скорее всего Эдгар не знал про эксперименты и прочие грязные тайны научного городка. Усмехнувшись, чайный мастер поставил на доску глиняный чайничек, идеально гладкий, как на картинке.

– Я не имею в виду ничего плохого. Больная душа умирает лишь в метафорическом смысле, чтобы возродиться в этой же реальности. Конечно, на самом деле не существует никакой Кали, но это очень хороший образ. Иногда хороший образ объясняет больше, чем тысячи слов, понимаете?

Я кивнул. Эдгар взял в руки глиняный сосуд, похожий на лодочку, затем высыпал в него содержимое одного из бумажных пакетов. Разговоры об индийской богине и о метафорической смерти меня пугали, тем не менее мне не хотелось останавливать разговор. Я попытался развить тему.

– Нашей культуре нужна своя Кали, вам так не кажется? Музыка, которую слушают люди, прошла путь от классики до трёх блатных аккордов, литература – от Толстого и Достоевского к абсурду и смакованию грязи, архитектура – от старого Петербурга, Праги и Парижа к сорокаэтажным картонным коробкам.

Эдгар смотрел на меня так, как учитель смотрит на ученика, который пытается умничать. Я действительно хотел поумничать. Сидеть, кивать головой и поддакивать – это так похоже на неуважение к собеседнику.

– Сколько вам лет, Валерий?

– Двадцать пять.

– Вы ещё и пожить толком не успели, а уже брюзжите на нынешние времена. Да, в самом начале было только божественное, и наш мир зародился в его эманациях. Но поверьте, божественное в нём никуда не делось.

Произнеся слово «эманации», Эдгар пристально посмотрел мне в глаза, пытаясь разглядеть в них непонимание. Я же старался выглядеть уверенно и не стал переспрашивать. К тому же, скоро должен был прийти Вознесенский. Вдруг зайдёт разговор об эманациях, подумал я, и выяснится, что завлаб о них знает, а я нет. Тем временем чайный мастер продолжал свой монолог.

– И этот несовершенный мир стал разменивать себя на свои собственные эманации. Всё дробится на мелкие части, горы превращаются в глыбы, глыбы – в небольшие камни, камни – в песок, а песок – в пыль. Мы со всей нашей культурой проходим тот же путь. Классическая музыка сменилась джазом и роком, затем постепенно пришла к тому, что мы сейчас слышим на радио. Но вам не кажется, что действительно так считать – это жуткий снобизм?

Ловко этот Эдгар перевернул всё с ног на голову. Я почувствовал, как от стыда у меня загорелись щёки.

– Простая музыка, простая архитектура, это существовало всегда, – продолжал чайный мастер, – В мире нет ничего нового. И я не думаю, что картонной коробке вы бы предпочли жизнь на теплотрассе, так ведь? Но в чём-то вы всё же правы, всё ветшает, ветшает культура, ветшаем и мы. Мир будет дробиться на части и истираться в пыль, пока не придёт Кали и не соберёт его снова воедино. Всё разрушится и всё возродится. Так было уже тысячи раз и не одну тысячу раз этот процесс повторится.

Сделав небольшую паузу, Эдгар перелил воду из двухлитровой бутылки в термопот и нажал на кнопку. Он оставил пространство для моей реплики, но мне добавить было нечего.

– Может быть, вы слышали эту цитату, Валерий. Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Книга Екклесиаста. Советую прочесть на досуге. Заодно можете открыть и Сартра, это Екклесиаст для атеистов. В общем, всё вокруг – суета сует.

От слов Эдгара мне стало не по себе. Хэвэл хавалим. В переводе Владилена Максимовича – суета сует. «Нет ничего нового под солнцем» – так говорила сущность, которая в септендековом сне нагло приняла мой собственный облик. Мне вдруг показалось, что всё происходящее так же нереально, как и тогда. Я больно ущипнул себя за руку, пытаясь убедиться, что мир вокруг – не иллюзия Септендека.

В этот момент хлопнула входная дверь, и в прихожей послышались шаги и чьё-то бормотание. Эдгар, бросив мне кроткую извинительную улыбку, встал со своего места и пошёл встречать гостей.

– Добрый день, вы у нас в первый раз? У нас принято снимать обувь. Пуховик можете повесить на вешалку. Меня зовут Эдгар, сегодня я провожу для вас чайную церемонию.

День был аномально тёплым для начала декабря, но Илья всё равно пришёл в пуховике. Через минуту они с Сашей сидели по обе стороны от меня. Я берёг одно из этих мест для Елены, но говорить об этом друзьям мне не хотелось. Эдгар снова занял место мастера и окинул нас троих беглым взглядом. Саша начал скучный разговор о тёплой зиме, а Илья зачем-то пытался доказать, что он действительно замёрз и без пуховика даже из дома бы не вышел. Я задумался. Концерн «Бетельгейзе» до моего погружения в его тайны был подобен этой необычной зиме. Вокруг было хорошо и тепло, но из-за стойкого ощущения неестественности я не испытывал особой радости.

В прихожей послышались шум и ругань. Пришёл Вознесенский. Эдгар спокойным шагом двинулся в сторону двери. Кажется, он привык принимать необычных гостей. Илья улыбнулся своей фирменной напряжённой улыбкой, затем произнёс:

– Ну, конечно же, ВЭВ не мог не надраться по дороге.

Эдгар встретил гостя дежурной фразой.

– Добрый день, вы у нас в первый раз?..

– А где у вас тут уборная? – перебил чайного мастера Вознесенский.

– На втором этаже. Но сначала я попрошу вас снять обувь. У нас так принято.

Чайный мастер с чересчур спокойным лицом проследовал на своё место, а Вознесенский встал посреди комнаты и, держа в руках рюкзак, окинул нас взглядом, полным безумия, затем приветственно развёл руки в стороны.

– Виват, мои аспирантики!

– Добрый вечер, Владимир Эдуардович, – ответили мы хором, как детишки, приветствующие воспитателя. Все трое старались сдержать смех.

Вскоре, вернувшись из уборной, Вознесенский бережно положил рюкзак на пол и занял место по правую руку от Эдгара, ближайшее к лестнице. В этот момент открылась дверь прихожей и в комнату вошла Елена уже без обуви и без куртки. На ней было светло-зелёное платье в цветочек. Пасторальный стиль, милый и наивный.

Эдгар поприветствовал её кивком головы, мы же стали наперебой поздравлять её с днём рождения. Особенно отличился Вознесенский, он встал со своего места, подошёл к Елене вплотную и разразился пылким монологом.

– Леночка, моя дорогая, с днём рождения тебя! Пофиг, что говорить девушке о её возрасте неприлично. Сегодня можно! Двадцать шесть лет – это же, блин, возраст Лермонтова. Пусть ты и не написала ни одного стихотворения, ну, или просто я их никогда не видел и не читал, но, по крайней мере, ты, блин, не стреляешься на дуэлях, и, чёрт возьми, пусть так будет всегда. В общем, желаю тебе пережить Габриэля Гарсиа Маркеса, а он почти до девяноста лет не хотел ставить лыжи в угол!

Немногочисленная публика встретила монолог смешками и жиденькими аплодисментами. Вознесенский достал из рюкзака бутылку вина и вручил Елене.

– Это тебе, моя дорогая!

– Ты же знаешь, я не пью. Да и я же говорила, что лучшим подарком будет ваше присутствие.

Елена, неохотно взяв в руки вино, заняла своё место. Самое дальнее от меня. Она даже не посмотрела в мою сторону. Как же невовремя наш завлаб рассыпался в неудачных дифирамбах.

– Ещё один человек задерживается, но нам пора начинать, – сказал Эдгар, – У чайных церемоний есть несколько разновидностей. Сегодня я для вам проведу Пин Ча, что переводится с китайского как «дегустация чая».

Богиня Кали, выглядывая из-за рамки, будто из окна, наблюдала за происходящим, а я смотрел на Елену. Она внимательно слушала Эдгара, следила за его руками, рассматривала посуду и доску с вырезами – чабань, как называл её чайный мастер.

– Сейчас мы передадим друг другу по кругу чахэ, сосуд для знакомства с чаем.

Эдгар поднес к носу фарфоровую лодочку и засопел, вдыхая запах чая. Вознесенский засуетился и указав рукой на чайного мастера, крикнул:

– Это чё, мы типа все туда свои бациллы выдыхать будем?

Елена шикнула на завлаба, а Илья улыбнулся, сжав губы особенно сильно, затем обратился к Вознесенскому:

– А вы, Владимир Эдуардович, спиртом продезинфицируйте.

– Щенок! Да я тебя…

Эдгар, не теряя спокойствия, произнёс спокойным и уверенным голосом:

– Дорогие гости! Не теряем самообладание, держим себя в руках, иначе особо буйных мы удалим с мероприятия.

Вознесенский немного успокоился, правда, когда подошла его очередь знакомиться с чаем, он, прежде чем передать чахэ Эдгару и сдавленно захихикать, промолвил:

– Ну, здорово, чай! Я Вова.

Когда знакомство с чаем было окончено, Эдгар предложил нам поделиться впечатлениями от его аромата. Высказались все, кроме Вознесенского. Ассоциации были весьма необычными, кто-то почувствовал аромат лесного ореха и миндаля, а кто-то – запах несвежей рыбы.

– Это шу пуэр, ферментированный чай, – проинформировал нас чайный мастер, затем принялся читать свою, очевидно, вызубренную лекцию о производстве чая

Я не слушал. Я смотрел на Елену. Может быть, она игнорировала меня не со зла, а лишь потому, что внимание ко мне на этом мероприятии выглядело бы неуместно? От этих мыслей мне не становилось ни теплее, ни радостнее. Всё-таки эта любовь меня однажды доведет меня до умопомрачения и разрушит окончательно, подумал я. Мне не следовало смотреть на фотографию в комнате Игоря Юрьевича, мне не нужно было спрашивать его о дочери, и уж тем более я не должен был искать её в этом безумном городке на краю света.

Я перестал ощущать реальность, мир вокруг покрылся какой-то прозрачной пеной. Когда хлопнула входная дверь, и Эдгар пошёл встречасть опоздавшего гостя, я подумал, что пришла богиня Кали, чтобы нас всех стереть в пыль, затем стереть в пыль этот никчёмный научный городок, а на его месте возвести новый город, где нет Септендека, где не проводят эксперименты над людьми, где нет третьесортных научных статей.

Опоздавшим гостем оказался Фельдман. Долговязая фигура в помятом пиджаке, сонные глаза, как у печального арлекина. Один лишь вид его постной физиономии мгновенно вернул меня в реальность. И где же былой перфекционизм? Где идеально выглаженная рубашка? Антон Аркадьевич сел и заслонил собой Елену, лишив меня последней надежды хотя бы один разок встретиться с ней взглядом.

Эдгар разливал чай по пиалам. Первый глоток терпкого настоя – а этот напиток вовсе не был похож на привычный нам чай – вызвал у меня ворох ассоциаций. Я почувствовал запах глины, из которой в далёком детстве пытался лепить фигурки мультяшных персонажей, благоухание состарившейся древесины бабушкиного шкафа, аромат пирожков с корицей. Чай напомнил мне о множестве вещей, силуэты которых прятались от света разума в глубинах моей памяти. Все эти воспоминания дополняли друг друга, подобно инструментам в оркестре.

Не переставая рассказывать о чайных плантациях и о жизни в Китае, Эдгар наполнял чайник и через несколько секунд выливал его содержимое в стеклянную колбу, которую он называл сосудом справедливости. Чайный мастер пользовался этим предметом, чтобы всем гостям достался настой одинаковой плотности. С каждым проливом чай становился светлее, нефтяной чёрный цвет сменялся кофейными, коньячными и карамельными оттенками. Основной древесно-ореховый мотив распадался на бесчисленные вкусовые вариации, миндальные, фруктовые и шоколадные ноты, пока чай вовсе не лишился запаха и вкуса. Всё это время я не вспоминал о Елене, лишь на последнем проливе я подумал, что и моя любовь к ней, познав множество вторичных оттенков, всё же начинала терять свой вкус, как и этот измученный кипячёной водой чайный лист.

Когда Эдгар высыпал в фарфоровую лодочку содержимое следующего бумажного пакета с чаем, Вознесенский нарочито громко отпросился в уборную. Завлаб встал, схватил свой рюкзак, напрасно пытаясь сделать этот жест незаметным, и поплёлся в сторону лестницы. От дурного предчувствия у меня перехватило дыхание.

Почувствовав, что публика устала от лекций о производстве чая и об особенностях проведения церемонии, а, может быть, руководствуясь собственным желанием, Эдгар переключился на отвлечённые темы.

– Обратите внимание на стену, знакомы ли вам эти персонажи?

Сашин взгляд сразу же зацепился за Кали.

– Меня немного пугает эта синекожая гражданка.

– Это богиня Кали. Ваш коллега Валерий уже успел проявить к ней неподдельный интерес.

В тот момент Фельдман повернулся в мою сторону и как-то странно на меня посмотрел. Неужели начальник, тонущий в административной работе, сумел взрастить в себе интерес к вещам, которые наука предавала анафеме?

– Вы только имейте в виду, что я не брахман и даже не религиовед, – сказал Эдгар, – Моё восприятие этих образов лежит в сфере, скажем так, сугубо философской.

Чайный мастер принялся читать ту же лекцию о Кали, что и мне до начала церемонии. Он опирался на те же доводы и формулировки, но его интонация стала более спокойной. Видимо, перед публикой он чувствовал себя более уверенно, чем перед единственным слушателем.

Вдруг на втором этаже скрипнула дверь, затем послышались неровные шаги. Соскочив с последней ступеньки, завлаб, стыдливо пряча за спиной рюкзак, чуть не поскользнулся на ровном сухом полу. Своё место возле чайной доски он занял как раз в тот момент, когда Эдгар задал публике роковой вопрос:

– Вы же учёные, и, получается, познание - ваша прерогатива?

В ответ повисла какая-то спёртая тишина. Вознесенский нервно засопел, затем состроил козью гримасу: нахмурил брови и вытянул вперед нижнюю губу. Он заговорил нарочито тихо, но его голос колебался, выдавая подавленную ярость.

– Во-первых, учёные бывают только собачки в цирке, а мы исследователи. Во-вторых, какое нахрен познание? Генерация бреда, блин, а не познание. Танцульки на мелководье знаний. Такие, как ты, те, кто не работал в этой клоаке, вы вообще ни хрена не понимаете.

Сочетания согласных звуков давались завлабу с трудом. Я едва мог сдержать смех, а Фельдмана этот монолог привёл в ярость. Антон Аркадьевич так сильно выпучил глаза, что казалось, будто его веки и ресницы вовсе исчезли. В сонных глазах начальника проснулся гнев, который ему с большим трудом удавалось обуздать. Я невольно бросил взгляд на синюю фигуру многорукой женщины с картины.

Антон Аркадьевич всё же умел держать себя в руках.

– Володя, да что ты такое мелешь! Не нравится тебе наука, так мы тебя не держим.

– Меня уже достал этот город, блин, – не унимался Вознесенский, – и вся эта научная дрянь! Здесь всё, что я любил, скатилось в тартарары, я остался здесь один с голой задницей, наедине с идиотами! У меня забрали жену, у меня забрали возможность заниматься музыкой и последнюю веру в эту вашу, блин, науку!

– Конечно, без твоей светлой веры, Володя, и без тебя, гениального учёного, наука пошла под откос! Ну конечно! – ответил Фельдман.

Саша и Илья с интересом наблюдали за происходящим. Эдгар разливал чай и, казалось, ничего не замечал. Елена вдруг вскочила с насиженного места и подошла к окну, повернувшись к нам спиной. Я встал и попытался осторожно приблизиться к ней, стараясь не спугнуть.

– Валера, сядь на место, пожалуйста. Я не хочу ни с кем разговаривать.

Я не стал ей перечить.

– Мы с вами продегустировали два чая. Думаю, наше мероприятие подошло к концу, – громко объявил Эдгар, – Спасибо, что уделили время и внимание китайской чайной церемонии.

Гости встали со своих мест, Саша и Илья взяли Вознесенского под руки и повели его в сторону прихожей. Я допил остатки жидкости из моей пиалы. Чай превратился в воду, день рождения – в фарс, а диалог – в перебранку. Кали смотрела на нас немигающим взглядом своих жестоких раскосых глаз.

Фельдман, лицо которого будто обгорело от напряженного спора, извинялся перед Эдгаром за поведение нетрезвого коллеги.

– Эдгар, простите, что так вышло. Владимир устал, он очень много работает.

– Всё в порядке, я даже рад был его послушать. Ваш коллега пусть и вёл себя немного неподобающе, зато поделился весьма интересными мыслями. К слову, Валерий высказал нечто подобное насчёт других сфер жизни, не связанных с наукой.

Назвав моё имя, Эдгар указал на меня рукой, затем он, театрально поклонившись, удалился в подсобку. Ко мне подошёл Фельдман.

– Валерий, я хочу поговорить с вами с глазу на глаз.

Я посмотрел по сторонам. Елена исчезла, сбежала с собственного праздника.

X

– Спасибо, что рассказал. Мне уже давно ваш Фельдман не нравится.

Я сидел на упавшем дереве рядом с Владиленом Максимовичем. Саша успел показать отцу своё место для тайных совещаний под открытым небом. Я рассматривал пепелище костра, размытого ночным дождём, и с нетерпением ждал, когда мы, наконец, сядем в машину и поедем в сторону института. После аномально тёплых дней ударил жуткий мороз.

– Что мне делать? Стоит ли соглашаться?

– Конечно, соглашайся, потом расскажешь, как пройдёт. Это может быть очень важно.

Я до последнего надеялся, что Исаев-старший попросит меня не лезть в это мутное дело, но моя надежда не оправдалась. И снова я чувствовал себя связанным чувством благодарности, и снова я рисковал своей свободой, ведь моя возможная защита могла сорваться по любому поводу. Правда, профессор Лейбниц мне так и не перезвонил, и, возможно, я на самом деле ничем не рисковал.

– Ладно, поехали. Тебе пора на работу.

Мы сели в чёрную машину, в ту самую, которая привезла меня в этот злосчастный городок. В тот день его улицы были полны хмурых людей, надышавшихся неприветливым морозным воздухом. Что-то незримое летало над лобовыми стеклами встречных машин, над лысеющими головами молодых учёных и вокруг фасадов зданий, которые уже не казались мне дружелюбными.

Владилен Максимович высадил меня на соседней улице. До института меня провожал лишь ветер, пропахший холодом и истлевшими осенними листьями. Перед моими глазами на мгновение предстала моя септендековская дача, септендековское солнце и призрак профессора Лейбница возле ноариума. Усилием воли я заставил этот образ исчезнуть из моего поля зрения.

В нашем сто тридцать пятом кабинете меня уже ждал профессор Ардов. Очередное совещание. Олег Викентьевич вальяжно восседал во главе центрального стола, всем видом показывая, что он здесь хозяин. Вокруг оставшейся части стола расположился террариум пресмыкающихся: Фельдман, Вознесенский и еще несколько незнакомых мне понурых рептилий. Ни хвоста, ни чешуи – один в один, как люди. Правда, чем я лучше? Я так же, как и они, лебезил перед директором.

– Валерий, эээ, а почему вы опаздываете? Мы уже почти всё без вас успели обсудить.

Я судорожно достал из кармана казённый телефон и посмотрел на экран.

– Без десяти девять, – ответил я полушёпотом.

– Если вы будете следовать, эээ, формальностям, то есть, работать от звонка до звонка, то защиты вам не видать. Не видать, как собственных ушей! Садитесь же, наконец!

Я сел. Моя кровь нагрелась до опасной температуры. Ещё немного, и я мог взорваться. Чтобы не сотворить глупость, я сфокусировался на мысли о том, что любой демарш сделает хуже только мне самому. Олег Викентьевич прошёлся по всем текущим проектам нашей лаборатории, щедро отсыпал коллегам советов и указаний разной степени абсурдности. Наконец, дошла очередь до меня и моей аспирантской деятельности.

– Валерий! Сделайте вот что. Вы поместите ваш, кхе-кхе, объект исследования между двумя стеклянными пластинками, облучайте ультрафиолетом с разной интенсивностью. Ну, и меняйте концентрацию компонента Б от нуля до ста с шагом в пять процентов. Вам понятна задача? А то, может быть, эээ, я как-то неясно выразил свою мысль.

Моя кровь вскипела. Вместо того, чтобы занять меня хоть чем-нибудь мало-мальски интересным и полезным, Ардов решил взвалить на мои сутулые плечи колоссальный объём скучной обезьяньей работы, которой побрезговал бы даже лаборант, не то что будущий кандидат наук.

– Задача ясна, Олег Викентьевич, – ответил я, пытаясь скрыть раздражение, – Правда, весь ультрафиолет поглотится стеклом. В таком случае эксперимент не имеет смысла. Думаю, надо использовать только одну пластинку.

– Как это не имеет смысла? Как это поглотится? Не настолько у тебя там и толстое стекло! Где тебя таким глупостям учили? У Лейбница что ли?

Я сделал вид, что пропустил мимо ушей этот гнусный выпад в адрес Александра Сергеевича, и скрывать ярость становилось труднее.

– Предлагаю пойти самым честным путём, – сказал я, – то есть, для начала провести несколько экспериментов в вашем варианте и несколько – в моём, а потом сравнить.

– Валерочка, милый мой, друг ты мой хороший. Не надо, эээ, не надо разбрасываться временем. У тебя есть всего четыре года, это очень и очень мало. Если ты будешь тратить время, чтобы пытаться что-то доказать мне, профессору, доктору наук, то ты далеко не уедешь. Пойми же меня, наконец. Я тебе, кхе-кхе, только добра желаю.

Фельдман движениями глаз пытался подать мне знак прекратить этот непродуктивный спор. В ответ на последнюю реплику профессора я промолчал. Ардов повторил свою мысль ещё несколько раз разными словами, но я это проигнорировал. Молчание – золото, если верить старой пословице. Наконец, профессору наскучило сотрясать воздух, и он окончил совещание. Как только медвежья фигура Ардова скрылась за дверью, ко мне подошёл Фельдман и отвёл меня в сторону, чтобы поговорить.

– Валерий, я хочу вас попросить об одной услуге. Никогда не спорьте с Ардовым. Да, на вашей стороне истина, но на стороне профессора админресурс, поэтому будьте осторожнее.

Антон Аркадьевич перешёл на шёпот.

– Вы же помните о наших планах на вечер? Если вас примут в клуб, вы можете рассчитывать на безоговорочную протекцию с моей стороны в любых ситуациях, но перед Ардовым я, к сожалению, безоружен.

В ответ я лишь кивнул головой. Тревога нарастала. Мало того, что я собирался посетить какое-то сомнительное мероприятие, так я ещё и шёл туда в качестве тайного агента Сашиного отца.

Желание работать полностью пропало, и я отправился в столовую. На полпути меня догнали Илья и Саша. Они оба наперебой стали меня песочить, если выражаться словами самого Ильи.

– Валера, зачем? – первым начал Саша.

– Не надо было с ним спорить!

– Такими темпами ты вылетишь из института, как пробка из бутылки!

Остановившись в коридоре, я повернулся к друзьям.

– Легко говорить, когда вы в этом всём не участвовали.

– Да мы уже тоже сто раз были на этих совещаниях, – ответил Илья.

Я дал волю эмоциям. С друзьями наедине это было безопасно.

– Как вообще можно заниматься наукой, когда тобой помыкают дураки? С учёной степенью дурак не перестаёт быть дураком. Меня всё это уже в край достало. Аспирантов тут считают за грязь. Я и работать круглосуточно должен, и тысячу спектров померить и уважение к себе засунуть, куда подальше! Вам самим не противно от этого всего?

– Противно, – ответил Саша, – но моя цель для меня важнее эмоций. Цель – защититься и получить свободу. Мы уже предпринимали попытки сопротивления и хотели отсюда сбежать. Ты вспомни, к чему это привело. Если бы не мой папа, мы бы до сих пор лежали по палатам в окружении психов.

– Ладно, хорошо, – ответил я, – На время забудем про Ардова, мне и без вас уже Фельдман достаточно поездил по ушам.

В столовой к нам присоединилась Милана. Как ни странно, я был рад её видеть, к тому же она не сказала ни слова об утреннем совещании. И всё-таки я старался на неё не смотреть, мне казалось, что тем самым я предавал Елену. Подошла моя очередь расплачиваться, и, пока я доставал деньги из кошелька, та самая фотография, которая долгое время была моим талисманом, выпала и закружилась, подобно осеннему листу, медленно приближаясь к исхоженному грязными подошвами полу. Я успел поймать её в полёте и резким движением убрать в карман, но избежать неудобных вопросов не удалось.

– Что это у тебя за фотка? – спросил Илья.

– Это моя мама в молодости, – сказал я первое, что пришло в голову.

– Ого, покажешь?

– Нет.

Усевшись за стол, я вытащил из кармана фотографию Елены, немного помятую, и стал думать, куда мне её спрятать. Талисман превратился в тяжёлое бремя. Милана расплатилась и уже шла в мою сторону. Я сунул фотографию обратно в кошелек, сложил руки и попытался сделать невинное лицо в надежде, что Милана не слышала наш разговор с Ильёй. Мне вспомнился мой первый ужин в «Бетельгейзе». Дежавю.

Поставив поднос, Милана огляделась по сторонам и наклонилась ко мне. Как оказалось, она подслушала совсем другую беседу, не предназначавшуюся для её ушей.

– Ты вечером куда-то поедешь с Антоном Аркадьевичем? – прошептала она.

– С чего ты взяла?

Милана слегка покраснела.

– Ну, я случайно подслушала…

– Никому об этом ни слова! Пожалуйста.

– Просто… Меня он тоже пригласил.

Илья и Саша подошли на опасное расстояние, и диалог прервался, оставив множество вопросов к Милане, которые остались без ответа. Они повисли в воздухе, наэлектризовали пространство вокруг и сложились в резкий доминантсептаккорд, который так и не разрешился в тонику.

Ребята болтали о чём-то своём, а я барахтался в собственных мыслях, поглощая свой сырный крем-суп. Почему Фельдман выбрал меня и Милану? Да, я проявил интерес к синей богине разрушения из чайного клуба. Это звучало странно, но вполне могло сойти за признак человека, достойного членства в некоем интеллектуальном клубе. Но почему Антон Аркадьевич решил пригласить Милану?

Голос Ильи вдруг вернул меня в реальность.

– Валера, ты же музыкой занимался. Сыграй нам что-нибудь. За твоей спиной пианино стоит.

Обернувшись, я посмотрел на пианино и улыбнулся ему, как своему старому знакомому. Вот уже четвёртый месяц я завтракал и обедал в этой столовой, но на пианино не обращал никакого внимания. Я не стал отказывать Илье, но предварил своё выступление небольшой оговоркой.

– Правда, играю я очень плохо. В прошлом году впервые сел за инструмент.

– Ничего, мы же не какие-нибудь эстетствующие буржуи, – попытался поддержать меня Саша.

Я решил сыграть «Братца Якова», впрочем, больше ничего играть я и не умел. К тому же в прошлый раз я подобрал и неплохо отрепетировал партию левой руки. И снова этот канон. И снова дежавю. Мелодия, которая мне никогда не нравилась, в этот раз проникла глубоко в мою душу. Я успел отдалиться от своего прошлого на достаточное расстояние, чтобы снова его полюбить. Мелодия рассказывала уже не о ленивом братце Якове, а о моих родителях, о даче, о прошлой работе, о сладком аромате свободы, о путешествиях, и о моём собственном брате тоже.

Пальцы перебирали белые и чёрные клавиши. Я сыграл этот канон пять раз подряд, но мне не хотелось останавливаться. Мелодия зажила своей жизнью, с каждым разом немного видоизменяясь. Как я мог так ненавидеть собственного брата? Он же и сам был ребёнком, когда уронил меня с велосипеда. Как я мог настолько возненавидеть жизнь, что сам себя заключил в эту тюрьму с ласковым названием «Бетельгейзе»?

Мелодия лилась рекой, постепенно меняя своё русло. Последние такты и вовсе не были похожи на оригинал, а финальный аккорд оказался минорным, а не мажорным. Я не ждал рукоплесканий, не думал, что моему номеру станут аплодировать даже те три пары рук, которые принадлежали моим друзьям, тем не менее моя импровизация вызвала овации и восторженные крики. Спешно опустив клап, я обернулся, чтобы снова насладиться чувством, с которым я уже попрощался навсегда на последнем концерте.

– А говорил, что плохо играешь! – отозвался Илья.

Когда публика утихла, переключив внимание на свои тарелки, я вернулся на место, чтобы окончить трапезу под восторженные взгляды Миланы. Не нужна мне никакая горняя высь, подумал я. Я тварь земная, и наш дом – здесь, на этой планете. Кто пытается лететь через тернии к звёздам, тот уколется и обожжётся, а истины никакой не найдёт.

Покончив со вторым блюдом, я залпом проглотил кофе. Он так остыл, что я даже не почувствовал горечи. Мои мысли требовали выхода наружу, они уже облачили себя в слова. Правда, как только эти слова сорвались с кончиков моих губ, первая же фраза показалась мне смешной и неловкой, поэтому я не стал продолжать.

– Мне хочется чего-то земного.

Илья захохотал так громко, что его должны были услышать и на другом конце столовой.

– А ты у нас марсианин что ли? – спросил он, подняв брови так высоко, что они едва не слились с его шевелюрой.

Впервые за долгое время я искренне улыбнулся чьей-то шутке.

– Мы все здесь марсиане, – ответил за меня Саша, – но не волнуйтесь, товарищи. На землю мы с вами обязательно вернёмся. Как защитимся, так сразу вернёмся. А теперь нам пора расходиться. Аспирантура сама себя не закончит.

Оставшийся день прошёл спокойно. Даже работа перестала казаться мне чем-то мучительным, ведь я, словно мантру, повторял Сашины слова. «На землю мы с вами обязательно вернёмся».

Как это часто бывает, моя внутренняя гармония оказалась явлением временным. Невозможно всё время быть в ладах с собой, когда в жизни происходит слишком много событий. Всего через несколько часов я оказался будто бы в другом измерении. Когда рабочий день подходил к концу, Антон Аркадьевич подошёл сначала к Милане, затем ко мне.

– Встречаемся через двадцать минут на заднем дворе.

Как назло, в самый деликатный момент рабочего дня – в тот момент, когда уже пора уходить – у меня завис компьютер. Я пришёл с небольшим опозданием, и машина Фельдмана нервно поприветствовала меня звуком клаксона. Милана была уже внутри. Я сел на заднее сиденье рядом с ней. Антон Аркадьевич повернулся ко мне, посмотрел на меня исподлобья и неожиданно перешёл на «ты».

– Ты опоздал на пять минут. Если ещё раз куда-нибудь поедешь со мной, приходи вовремя.

– Хорошо. Извините.

Фельдман повернул ключ зажигания, достал из бардачка две чёрные тряпки и протянул их нам.

– Наденьте чёрные повязки. Вы не должны знать, где находится то место, куда мы едем. Тайный орден на то и тайный.

У Миланы ни один мускул на лице не дрогнул. Кажется, ей вовсе не было страшно. Я же своими дрожащими руками лишь со второго раза смог правильно надеть эту повязку. Неужели мы едем в лечебницу? В моём сердце неприятно кольнуло, и я стал медленно тонуть в немом отчаянии.

Машина ехала по дорогам научного городка. Подо мной гудел асфальт, раз в пару минут тикал занудный метроном поворотников. Повязка неприятно давила на глаза. Я не переставал мысленно распекать себя за робость.

Нет. Три буквы, один слог, одно слово. Почему порой так трудно его произнести в нужный момент? Почему так трудно отказать начальнику? Ещё и Владилен Максимович надоумил меня играть в эти шпионские игры. Какие могут быть шпионские игры? Мне защищаться надо. Правда, с каждым днём мои надежды на скорую защиту таяли. Профессор Лейбниц молчал, а значит моя жизнь была в руках Ардова и Фельдмана. Выходит, у меня всё-таки не было возможности отказать.

Машина остановилась.

– Выходим по одному. Валера, ты первый.

Фельдман помог мне выйти из машины, затем повёл меня под руку.

– Когда мы войдем в раздевалку, можно будет снять повязку.

Скрипнула дверь, и мы оказались в каком-то прохладном месте, где пахло известью. Фельдман снял с меня повязку, и я осмотрелся, пытаясь привыкнуть к яркому свету. В этом небольшом помещении с белыми стенами не было окон. Оно напоминало подвал, отремонтированный на скорую руку.

Мы подошли к деревянному столу, он стоял у противоположной стены возле грубой металлической двери. На столе лежали какие-то чёрные тряпки и маска лисицы. Вид этой маски меня развеселил. Кажется, я попал на детский утренник.

– У нашего клуба довольно строгие правила. Мы сохраняем анонимность, но есть некоторые исключения. В рамках клуба ты уже знаком со мной и с Миланой, если её, конечно, примут. Остальные должны остаться для тебя людьми без имён и лиц. В зале мы разговариваем исключительно шёпотом, чтобы никто никого не узнал по голосу. Переодевайся. Я пойду за Миланой. Её я проведу через соседний бокс. Как будешь готов, проходи через эту дверь.

Фельдман указал рукой на грубую металлическую дверь возле стола. Она выглядела недружелюбно. Когда Антон Аркадьевич вышел, я облачился в этот костюм бетельгейзевского интеллектуала: мантия, чёрный платок на голову и лисья маска. Для полного погружения не хватало разве что приклеить рыжий хвост и встать на четвереньки.

Убедившись, что я пустил в дело весь комплект экипировки, я остановился у двери. Скрывал ли этот маскарад нечто страшное или же закрытый клуб был просто отдушиной для встревоженных учёных «Бетельгейзе»? Открыв дверь, я вошёл в роскошный зал. Его владельцы явно попытались воссоздать классический интерьер: гобелены на стенах, огромный круглый стол, вокруг которого расположились деревянные стулья с вычурными узорами на спинках. За столом сидели члены клуба, примерно двадцать человек в мантиях и лисьих масках. Это зрелище казалось мне комичным и в то же время зловещим. Слева от меня возле такой же металлической двери – как сильно она выбивалась из интерьера – стояла ещё одна лисичка, Милана. Члены клуба встали со своих мест, синхронно кивнули и поприветствовали нас аплодисментами.

Незаслуженные аплодисменты вызвали у меня лёгкое смятение. Наконец, зал утих, и члены клуба сели на свои стулья. Все, кроме одного, самого крупного из них. Свистящим шёпотом он начал свой приветственный монолог. Стены отражали звук, многократно его усиливая. Архитектор здания, должно быть, хорошо разбирался в акустике.

– Сегодня мы приветствуем двух потенциальных... потенциальных членов клуба "Чёрное солнце". Я – великий магистр одной из лож нашего клуба. Ваше появление – хороший повод, повод напомнить о наших глобальных целях и задачах. "Чёрное солнце" – это, это познание... познание мира, познание сущности человека без рамок и ограничений. Наша область ... научных, научных интересов также не ограничена. Нам интересно всё: от гуманитарных дисциплин таких, как лингвистика и философия до техники и медицины. Мы даём возможность каждому, каждому члену клуба проявить себя в дискуссии, а также в реальной...

В этот момент магистра сразил приступ сухого кашля. Одной рукой он опирался о стол, а другой придерживал маску. Откашлявшись, магистр продолжил свой монолог:

– ... а также в реальной работе. Вы оба должны будете пройти испытание. Сейчас вы вернётесь в свои боксы, там вас будет ждать листок с заданием. Ваша задача - подготовить небольшую речь. На это вам будет дано ровно, ровно двадцать минут. Когда зазвенит звонок, возвращайтесь в зал.

Великий магистр снова закашлялся. Голос легко оглушить свистящим шёпотом, а лицо легко спрятать под платком и маской, но я был готов поспорить на все деньги мира, что тучная фигура магистра и этот характерный кашель принадлежали профессору Ардову. Сжав кулаки, я удалился в свой бокс. Даже здесь всем заправлял этот старый жулик. Ярость подсказала мне выход из ситуации. Я решил сочинить такую речь, после которой меня не примут ни в один интеллектуальный клуб мира.

На столе в боксе меня уже ждал конверт с распечатанной темой и черновиками. Тема попалась невероятно занудная. "Расскажите о ваших взглядах на жизнь. Что для вас познание? На что вы готовы ради познания?"

Помянув добрым словом Набокова, моего учителя красноречия, за десять минут я написал свой ужасный монолог. Куда мне тягаться с великим писателем! Правда, мне всё же удалось подробно изложить взгляды, которые я пожелал выдать за свои. Оставшиеся десять минут я пытался понять, стоило ли мне воплощать в жизнь этот безумный план. Пусть я боялся за эту самую жизнь, но сколько можно было пребывать в постоянном страхе, пресмыкаться, обдумывать каждое своё действие? Интуиция подсказывала, что мой монолог не приведёт к тяжёлым последствиям. Самое страшное уже случилось: я узнал о существовании этого "Чёрного солнца", и гораздо хуже было бы стать частью его иерархии, чем сыграть в поддавки и вылететь на первом же испытании.

Прозвенел звонок. Я схватил свой черновик и вышел в зал. Милана уже стояла перед лицом комиссии во главе с великим магистром Ардовым. Тот встал и поднял руки ладонями вверх. Дешёвая попытка придать сцене торжественности.

– Предоставим слово кандидату из центрального бокса, – сказал он.

Милана откашлялась и начала свою речь. Громкий шёпот давался ей с трудом.

– Я верю в науку, поэтому я и поступила в аспирантуру. Мои родители тоже работают в науке, и это сильно повлияло на моё мировоззрение. Я верю, что мы способны узнать всё об устройстве мира при помощи экспериментов. Лично для меня познание – смысл моей жизни. Я не вижу себя ни в какой другой профессии, кроме профессии учёного. И ради познания мира я готова на всё, что не будет вредить мне или другим людям.

Милана замолчала. В течение пары секунд магистры "Чёрного солнца" молчали в ожидании продолжения.

– На этом всё? – спросил Ардов.

– Да, – ответила аспирантка, слегка покраснев.

– Спасибо, принято. Слово предоставляется второму кандидату.

Пути назад не было. Второй речи, более приличной, у меня заготовлено не было. Произнеся первую фразу, я ощутил, что громкий шёпот давался нелегко и мне тоже.

– Моё мировоззрение подобно маленькому кораблику в суровых водах океана. Долгие годы волны играли им, как футболисты играют мячом. Роза ветров вращалась, как колесо рулетки в игорном доме. Кораблик затонул, и воцарился штиль. С тех пор нет у меня никакого мировоззрения. Да и зачем оно нужно? Всё равно в этой жизни нет подлинного смысла, как и нет в нашем мире никаких высших сил. Истины нет ни в церкви, ни в институте, и познание стало благородным развлечением для высшей касты. Оно ведь несёт в себе щепотку общественной пользы, и лишь поэтому наука смотрится выгоднее, чем какой-нибудь преферанс или гольф. Сегодня я впервые в жизни задал себе вопрос, на что же я готов ради науки и познания? Скажу честно, я не смог на него ответить. Для этого ведь нужно иметь мировоззрение.

Я кивнул в знак окончания моего монолога и, крепко зажмурив глаза, приготовился услышать грубую отповедь от Ардова, вторую за день, но публика взорвалась овацией. За прошедшие сутки мне аплодировали трижды. Такого не бывало со времён моего последнего концерта.

– Браво!

– Это было великолепно!

– Я слышал много выступлений, выступлений кандидатов, но ни одно из них не сравнится с вашим, – сказал великий магистр.

Похвалу из уст Ардова я пропустил мимо ушей. Это выступление казалось мне самой изысканной ошибкой в моей жизни. Адепты "Чёрного солнца" попросили меня и Милану выйти и дождаться оглашения результатов. Не успел я опомниться, как один из них вошёл в мой бокс и сразу же снял маску. Это был Фельдман.

– Тебя приняли, Милану - нет. Поздравляю. Ладно, нам пора ехать домой, я вас обоих подвезу. Надевай повязку на глаза.

Антон Аркадьевич вывел меня на улицу, посадил на заднее сиденье машины, затем ушёл за Миланой. Когда все были в сборе, он завёл машину и сказал:

– Я надеюсь, вам обоим понятно, что говорить об этом клубе с кем-либо, кроме меня, запрещено.

– Понятно, – ответил я за себя и за Милану.

Аспирантка молчала всю дорогу, и, когда мы, доехав до общежития, избавились от чёрных повязок и вышли из машины, она попрощалась с нами и торопливой походкой пошла в сторону входа.

Фельдман, крепко пожав мне руку, сказал:

– Теперь ты мне почти как сын. Наш клуб – это одна большая семья. Ты можешь обращаться ко мне за помощью в любое время дня. Я в ответе за тебя. Спокойной ночи, Валера.

– Спокойной ночи, – ответил я, понимая, что моя ночь уже точно не будет спокойной. Мне предстояло понять, каким образом игра в поддавки смогла привести меня к этой нежеланной победе.

XI

Через неделю произошло событие, которое потрясло весь Лазерный институт. Оно заставило меня на время забыть о "Чёрном солнце". Когда в кабинет вошёл Фельдман, ничего не предвещало беды. Он, как и любой мелкий начальник, часто выходил и возвращался с пачкой каких-нибудь документов. В тот день всё было по-другому. Бросив недолгий взгляд на Антона Аркадьевича, я сразу понял, что произошло что-то экстраординарное. Фельдман встал посреди кабинета, окинул взглядом всех присутствующих, и попытался подобрать нужные слова:

– Олег Викентьевич Ардов... Несколько дней назад нас покинул. После обеда все встречаемся в холле. Поедем прощаться.

Коллеги ответили многозначительным молчанием. Саша кивнул головой, и лишь после этого Фельдман удалился к себе.

Реакция обитателей кабинета на печальную новость проявляла себя с небольшой задержкой. Со стороны рабочего стола Миланы послышались ритмичные всхлипывания, затем высказался Вознесенский:

– Да, блин, осиротела наша лаборатория. Ну а чё, Викентичу уже за восемьдесят было, и так долго пожил мужик.

Остальные промолчали, в том числе и я. Новость вызвала у меня смешанные чувства. Моральный долг обязывал меня надеть маску траура, забыть все обиды и простить одиозного профессора, ведь о мёртвых нельзя говорить плохо. С другой стороны, ненависть во мне настолько глубоко пустила корни, что я испытал облегчение, отчего чувствовал себя монстром. Я обвел взглядом лица моих коллег, надеясь, что такие противоречивые чувства испытывал не только я.

Милана успокоилась и уткнулась в экран компьютера. Её моральный долг – пустить слезу за весь наш сдержанный мужской коллектив – был выполнен. Глаза Вознесенского задорно блестели, вероятно, он радовался, что сможет на поминках пропустить пару стаканчиков водки. Илья не выглядел расстроенным, он ненавидел Ардова не меньше, чем я, Сашино лицо тоже не выражало никаких эмоций.

Глубоко погружаться в рабочие задачи не было смысла, в любом случае через пару часов мы все должны были уехать. Коллеги выходили из кабинета чаще обычного, кто-то бесцельно слонялся по коридору, кто-то бездельничал, не отходя от рабочего места. Привычный хор щёлкающих мышек сменился тишиной.

В коридоре я встретил Вознесенского.

– Ну чё, Валера, как тебе, блин, новость?

– С одной стороны мне очень жаль Олега Викентьевича...

Продолжить фразу мне не хватило духа. К счастью, завлаб понял меня и без лишних слов.

– А насчет другой стороны, мне, блин, кажется, что все думают так же. Правда, хрен кто об этом скажет. Без Ардова даже дышать стало легче. Но если что, я тебе этого не говорил.

Разговор за завтраком мы, аспиранты, конечно же, посвятили одиозной и в то же время трагической личности директора института.

– Викентич поставил лыжи в угол, чё скажете? – спросил Илья.

– По-человечески жаль профессора, – ответил я.

– Но..?

– А это уже не по-человечески.

– Теперь нам с тобой, товарищ, будет намного легче, – сказал Саша.

Лицо Миланы моментально побагровело.

– Меня просто поражает ваш цинизм, – сказала она, пытаясь скрыть свою ярость, – Человек умер, а вы радуетесь, что некому будет заставлять вас работать. Ужас, с кем я общаюсь!

Аспирантка вскочила со своего места, взяла поднос и ушла. Я побежал за ней.

– Милана, подожди. Не злись. Мы все взволнованы, мы все не думаем, что говорим.

– Мне всё равно, что вы думаете и о чём говорите. Главное, не начните танцевать на поминках.

Милана бросила поднос на стол для грязной посуды и ушла.

В назначенный час в холле было столько людей, что трудно было протиснуться к выходу. Всё многочисленное население нашего института желало – или должно было – проститься с Ардовым. Возле выхода нас ждал кортеж из нескольких огромных автобусов. Фельдман взял на себя командование.

– Мои – в этот автобус, пятый отдел – во второй, шестой – в третий!

Мы с Ильёй хотели сесть на задние сидения, но там лежали венки, поэтому мы расположились на предпоследнем ряду.

– Илья.

– Слушаю.

– Выходит, теперь к нам вернётся Елена?

Илья усмехнулся.

– Да никогда в жизни. Сереньких обратно не берут, даже родственников директора, не то, что друзей.

– Друзей директора?

– Фельдман теперь полностью заменит Викентича. Кстати, он уже, поговорил с Учёным советом насчёт Елены. Ему отказали, причём в довольно грубой форме.

– Понятно.

После этих слов я почувствовал, что Елена вдруг снова стала мне нужна. Мне было до слёз обидно за неё. Даже смерть профессора не лишила её статуса падшего аспиранта. Через пятнадцать лет она всё ещё будет в плену у "Бетельгейзе". Она станет уже совсем взрослой женщиной, но всё ещё будет жить в кондоминиуме и работать на своей тяжёлой и скучной работе. А на какой, я так и не удосужился у неё спросить.

До поминальной трапезной мы доехали за десять минут. Это было единственное подобное заведение в городе. Илья по дороге рассказал мне, что в "Бетельгейзе" свои традиции прощания с умершими, ведь атеизм в городке, принадлежавшем учёным, был принят в качестве эрзац-религии.

Трапезная представляла собой несколько банкетных залов, соединённых арочными проёмами. В каждом из залов стояла пара десятков круглых столов. Возле каждого стола было по десять посадочных мест. Мне досталось место между Ильёй и Фельдманом. Вокруг нас, как пчёлы, летали официанты и собирали заказы. Вознесенский, сидевший напротив нас, первым делом заказал водку. Это не было для нас неожиданностью.

– Коллеги, – обратился к нам Фельдман, – пойдёмте в зал к Олегу Викентьевичу. Скоро наша очередь повидаться с ним. В последний раз.

Мы все синхронно встали со своих мест и пошли за начальником. По дороге я рассматривал лица гостей и выискивал среди них своих знакомых. Большая часть гостей пришла в той же одежде, в какой обычно ходят на работу, лишь некоторые успели выбрать траурный наряд. К своему удивлению, я успел встретиться взглядами с Владиленом Максимовичем и с профессором Лейбницем. Я бы и не подумал, что Александр Сергеевич почтит Ардова своим присутствием. И всё же последним человеком, которого я ожидал бы в тот момент увидеть, была Елена. Она сидела за одним столом с Владиленом Максимовичем. До чего бывает тесен мир, подумал я.

Черное платье Елены смотрелось элегантно, и мне даже не хотелось критиковать её за стиль. Я должен был поговорить с ней. Всё остальное отошло на второй план.

Мы вошли в центральный зал. Возле стены стоял гроб, в нём лежал профессор Ардов. Его лицо приобрело какой-то глинисто-серый оттенок. Впервые в жизни я увидел мёртвого человека. Меня охватило странное чувство, будто бы я прикоснулся к чему-то запредельному, запретному для простых людей. Лицо Олега Викентьевича потеряло добродушные черты, и теперь он действительно был похож на Мефистофеля. Мне стало совсем не по себе. Я отвел взгляд и принялся рассматривать тех, кому не повезло занять место в этом зале.

– Здесь сидит высшее руководство института, а также родственники Олега Викентьевича, им выписали специальный пропуск на территорию, – шепнул мне на ухо Фельдман, – Я тоже должен был сидеть тут, но мне гораздо приятнее посидеть с мои родным отделом.

За одним из столов сидела старушка, чем-то похожая на Ардова. Вероятно, его сестра. Она периодически всхлипывала и шмыгала своим мефистофелевским носом. Когда я случайно встретился с ней взглядами, она жалобно запричитала:

– Это что у вас за нравы тут такие дикие, ни батюшки, ни молитвы. Как так можно! Ах, Олег, Олег...

Антон Аркадьевич жестом поманил нас за собой, и мы двинулись обратно. Как только Елена снова появилась в моём поле зрения, я стал сверлить её взглядом, пока, наконец, не добился зрительного контакта. Стыдливо отведя глаза, Елена повернулась к Сашиному отцу и стала с ним о чём-то беседовать. От досады я чуть не споткнулся о чей-то стул.

Мы с коллегами заняли свои места и приступили к трапезе. Все блюда уже были поданы. Вознесенский увидел бутылку водки и, поправ нормы приличия, не стал скрывать радостную улыбку. Милана роняла слезинки в свой скромный салат из шпината, тем самым придавая ему хоть какую-то пищевую ценность. Фельдман аппетитно поедал стейк из свинины. Я же во всём происходящем вокруг чувствовал какую-то фальшь, и мне кусок в горло не лез, как бы аппетитно ни выглядел мой тартар из говядины.

– Валерка, – раздался громкий шёпот за моей спиной.

Я вздрогнул и обернулся, ожидая увидеть человека в маске лисицы, но за моей спиной стоял профессор Лейбниц в своей любимой жёлтой куртке и сжимал в руке пачку "Волжского табака".

– Пойдём покурим. Вернее, я покурю, а ты постоишь со мной. Нам есть, что обсудить.

Мы вышли на улицу. Порывистый ветер со снегом не сразу позволил профессору поджечь сигарету. Зима разбушевалась. Ветер уносил табачный дым, вернее, аромат жжёных опилок в сторону, противоположную от меня. Вместе с ним улетали и слова профессора. Мне приходилось вслушиваться, чтобы хоть что-то разобрать.

– Я сейчас бросаю слова на ветер, в буквальном смысле, – сказал Александр Сергеевич, рассмеялся и с довольным видом затянулся сигаретой.

– Почему вы здесь? Вам же не особо нравился Ардов.

– Меня пригласили, вот я и пришёл. Однажды и по мне справят такую же тризну. Интересно же посмотреть, как это будет выглядеть.

– Вам ещё жить и жить, Александр Сергеевич.

Ветер затих, и профессор Лейбниц выдохнул облако едкого дыма. Оно повисло над нами, будто бы пытаясь укрыть нас от взглядов посторонних людей.

– Валера, в общем, давай, пиши диссертацию. Директор дал зелёный свет. У тебя пятнадцать статей, аспирантура тебе, если так подумать, нафиг не нужна. Так что давай будем действовать. Но своим болванам из Лазерного института пока что ничего не говори. Но уходить оттуда не стоит, пока не защитишься.

– Спасибо, Александр Сергеевич! Вы, вы не представляете, какая это радостная новость.

– Ты сначала диссертацию напиши, а потом радуйся.

– Я уже начал. Написал введение и половину первой главы.

– Молодец.

Профессор вытряхнул остатки пепла из окурка и бросил его в урну.

– Ладно, Валерка, пора нам на свои места возвращаться.

Мы зашли внутрь, пожали друг другу руки, и профессор Лейбниц ушёл куда-то вперёд. Меня переполняла радость, которой я ни с кем не мог поделиться, да и в тот день она была особенно неуместной. Защита по плану профессора Лейбница стала моим шансом на спасение от "Бетельгейзе". Ведомый эйфорией, я замедлил шаг и двинулся в сторону стола, за которым сидела Елена вместе с Исаевым-старшим.

Не успел я подойти к заветному столу, как Владилен Максимович, увидев меня, резко вскочил и двинулся мне навстречу. Приблизившись ко мне, он бесцеремонно развернул меня и повёл к выходу.

– Надо нам кое о чём перетереть.

Вскоре я снова оказался на улице. К счастью, Владилен Максимович не курил. Ещё одну порцию токсичного дыма я бы не выдержал.

– Ну, что ты там у Фельдмана видел?

Я рассказал о "Чёрном солнце", вступительном испытании и моей неудачной попытке его провалить.

– Странно, что ты сразу не догнал, что им нужны нигилисты и мизантропы.

– Откуда мне было это знать.

– Ладно, когда побываешь на следующей сходке, звони, расскажешь. Будь готов ко всему, будь готов увидеть какую-нибудь жесть. Ты сказал, что "Чёрное солнце" это детский утренник, но, думаю, скоро ты увидишь другую его сторону.

– Вы что-то знаете об этом клубе?

– Что-то знаю, чего-то не знаю. Но тебе ничего не скажу. Меньше знаешь – дольше проживёшь. Это я уже старый, мне можно много знать. Ладно, на связи короче.

Владилен Максимович пошёл в сторону трапезной, оставив меня одного на улице. Я чувствовал себя ужасно. Ненависть по отношению к Ардову, которую я так старательно культивировал, радость в день траура, членство в каком-то инфернальном клубе, некое подобие дружбы с Вознесенским, но страшнее всего этого было моё поведение по отношению к Елене. Всё это время мои чувства работали вхолостую. Я любил, я радовался, я страдал, но всё это было наедине с собой. Для Елены я не сделал ровным счётом ничего.

Я даже не был уверен, люблю я её или нет.

После очередной атаки морозного ветра, я вернулся в трапезную и пошёл в сторону нашего зала. Издалека я увидел кривую спину Вознесенского, который навис над остальными коллегами, бойко размахивая руками. Увидев меня, завлаб ткнул в меня пальцем и начал отчитывать:

– Ты, блин, куда свалил? Это твоё рабочее время! И твоя рабочая – ик! – задача –отдать дань памяти, блин. Ты себя повёл, как козёл!

Я остановился в метре от своего стула. За меня попытался заступиться Фельдман –вот она протекция от куратора из "Чёрного солнца".

– Вова, всё, хватит, а то я тебя сейчас выведу отсюда.

– И Ардов был тот ещё козёл! – Владимир Эдуардович не унимался, – но это не значит, блин, что мы не должны с ним проститься по-человечески!

Милана бросила вилку и ушла. Илья улыбался, сжав губы. Саша нервно смеялся. Антон Аркадьевич от досады закрыл глаза и покачал головой.

– И на что Викентич потратил свою грёбанную жизнь? – продолжал Вознесенский, – На изучение сепулек, да? Никому нафиг не нужные статейки пописывал руками дураков вроде нас с тобой, Антоха? Вы, молодёжь! Защищайте, блин, свои кандидатские и бегите из этой науки, роняя тапки! Наука умерла намного раньше Викентича!

Фельдман наклонился ко мне и прошептал:

– Сегодня вечером встреча «Чёрного солнца». Я заеду за тобой ровно в восемь.

Не успел я что-либо возразить, как Антон Аркадьевич вскочил со своего места и подошёл к разбушевавшемуся завлабу.

– Всё, Вова, ты договорился. Поехали, я отвезу тебя домой.

Интересный, конечно, клуб, подумал я. Было ли у меня право не приходить на встречу? Я бы предпочёл провести вечер в обществе Елены или хотя бы Миланы. Хотя бы Миланы. Разве так можно, подумал я. Как сильно я отдалился от Елены, если уже готов допустить, что предпочту ей другую.

Пока я размышлял, Фельдмана и Вознесенского уже и след простыл. Я тоже решил пройтись по залам, размять ноги и хотя бы краем глаза взглянув на Елену. Всё равно мои коллеги тихонько переговаривались между собой и не обращали на меня внимания. Илья болтал с Сашей, а взрослые общались со взрослыми.

Проходя неподалёку от заветного столика, я увидел Владилена Максимовича, замершего в задумчивой позе. Вылитый Достоевский. За столом он сидел один. Я посмотрел по сторонам, цепляясь взглядом за все чёрные предметы. Наконец, Елена появилась в моём поле зрения. Она собиралась уходить и уже повязывала шарф. Я побежал в свой зал и, словно какой-то базарный воришка, подкрался к вешалкам, чтобы меня не увидели коллеги. Схватив пальто, и, попытавшись надеть его на ходу, я двинулся в сторону выхода.

На улице уже стемнело. Какое-то время я держал дистанцию, пока не набрался смелости, чтобы поравняться с Еленой.

– Привет! – крикнул я в момент, когда нас разделяла всего пара шагов. От неожиданности Елена дёрнулась, остановилась и тут же развернулась.

– Ты чего так пугаешь, ты совсем что ли…

– Прости.

Елена не была похожа сама на себя, и уж тем более не была похожа на Игоря Юрьевича. Её веки приобрели серый оттенок, а лицо даже в темноте казалось бледным, как полная луна. Чёрная одежда придавала ей особенно пугающий вид.

– Не ожидал тебя тут встретить. Мне казалось, тебе не нравился Ардов.

– Не нравился – это мягко сказано. Ты сам-то что здесь забыл?

– Как сказал Вознесенский, проститься с директором – это тоже часть нашей работы.

– Козлы они, что Вознесенский, что Фельдман, – прошипела Елена, – ладно, пойдём, по дороге поговорим.

Мы двинулись в сторону Центрального парка. Елена уже знает, что путь в аспирантуру ей закрыт, подумал я. Она знает про свой приговор – пятнадцать лет рабского труда за колючим забором, отделяющим «Бетельгейзе» от совершенно другого мира. От этой мысли мне перехватило дыхание. А я, что могу сделать я? Эта мысль летала вокруг меня, как ядовитое насекомое, которое так и норовило ужалить в самое сердце. Я не мог ни обнять Елену – думаю, она бы меня за такое убила – ни увезти её из этого проклятого городка. Кажется, в тот день стоило оплакивать вовсе не Ардова, который прожил счастливую и долгую жизнь, выпив не один кубометр молодой крови.

– Мне очень жаль, что… – я попытался сказать хоть что-то.

– Валера, давай без пожалеек, и без тебя тошно.

Кажется, ни в одном языке мира не существовало того слова, при помощи которого я мог бы спасти наши отношения. Молчание могло лишь ненадолго продлить им жизнь. Мы с Еленой шли молча через Центральный парк, пока я мысленно отсматривал кадры нашей с ней истории знакомства, пытаясь найти эпизод, в котором появилась наша личная богиня Кали. Я препарировал наши отношения, и каждое движение скальпеля обрывало нити, связывавшие нас друг с другом, от чего мне становилось легче. Богиня разрушения родилась в открытом окне автобуса, в песне, спетой моим полуживым голосом. «Вернись ко мне из горней выси».

Елена ускорила шаг, когда мы уже выходили из Центрального парка. Впереди виднелись кондоминиумы. В сумерках они казались особенно мрачными.

– Ты можешь меня не провожать. В этом дворе меня уже каждый воробей знает.

– Мне не сложно.

Моя спутница снова ускорила шаг, и мы перешли дорогу под красный. Я не провожал Елену, я шёл за ней по пятам, как собачка. До её дома было уже подать рукой, и это расстояние мы преодолели за мгновение ока под аккомпанемент криков местной шпаны, слышавшихся откуда-то из соседних дворов. Мы остановились возле подъезда. Елена посмотрела мне в глаза.

– Прощай, Валера.

Меня бросило в холод так, будто мои кости за одно мгновение превратились в лёд.

– Почему прощай?

– Потому что я переезжаю и меняю номер телефона. Я не хочу больше видеть людей из института.

– А я? Мы же с тобой ни разу там не виделись.

– Не валяй дурака, пожалуйста.

Эта встреча действительно становилась последней, но я переносил её на удивление мужественно.

– Переехать, поменять номер, не общаться с нами – это твоё право. Только пообещай мне не делать глупостей, хорошо?

– Хорошо, папочка, – сказала Елена и рассмеялась каким-то неживым, стеклянным смехом.

– Прости меня, прости, что сразу не сказал тебе правду.

– Не сказал, что ты папин шпион? Знаешь, Валера, теперь, когда всё закончилось, я могу тебе признаться честно. Я тоже на что-то рассчитывала. Правда, не торопилась так, как ты. Но в один момент ты для меня стал всего лишь продолжением моего папы, его заместителем. Но ты не подумай, как бы меня ни тошнило от его опеки, я люблю его. И ты теперь для меня живое напоминание не только об институте, но и о нём.

Мне нечего было ответить. Я доверил Елене проведение этой прощальной церемонии, а сам пытался усмирить волну невыносимой тоски, которая подступала к моим глазам. Я крепко зажмурился и снова открыл глаза. Мужество сдавало позиции.

Моя спутница вдруг сменила гнев на нечто, похожее на милость.

– Валера, и ты мне пообещай не наделать глупостей, хорошо?

– Обещаю.

Елена обняла меня настолько крепко, что я почувствовал боль в рёбрах. Я легонько провёл рукой по её волосам. Отпустив меня и отстранившись, Елена дрожащим голосом сказала мне:

– Иди, а то я сейчас расплачусь.

– Можно последний вопрос?

– Ладно.

– Кем ты работаешь?

Елена рассмеялась тем же звонким стеклянным смехом.

– Я в прачечной работаю. Поверь, ты немногое потерял, не спросив меня об этом.

После секундной паузы она развернулась и пошла в сторону своего подъезда.

Мне показалось, что я смог отпустить Елену. По крайней мере, мне действительно стало легче. Когда она закрыла за собой дверь подъезда, я понял, что всё-таки мог бы сделать кое-что ради неё: я мог бы остаться вместе с ней на пятнадцать лет в «Бетельгейзе», но на такую жертву я уже не был готов.

Времени оставалось мало. Чтобы успеть на заседание «Чёрного солнца», мне пришлось бежать. К счастью, за две минуты до времени, назначенного Фельдманом, я уже стоял возле его машины.

– Ты молодец, в этот раз успел, – сказал Антон Аркадьевич, – Как раз мне сегодня надо пораньше приехать. Надевай повязку.

Машина тронулась, я услышал тот же шум дороги, Антон Аркадьевич, как и в прошлый раз, отвёл меня в бокс. Я переоделся в тот же карнавальный костюм, но у меня уже было право занять место за круглым столом. Изменилось ещё кое-что. Заседание проводил другой человек. Брошь с чёрным солнцем на фоне белого квадрата – отличительный знак великого магистра, который я от волнения не заметил в прошлый раз – блестела на груди высокого и худого человека. Теперь понятно, почему Антон Аркадьевич так торопился, подумал я.

– Сегодняшнюю встречу мы начнём с краткой проповеди, – начал новый лидер клуба, – Наш великий магистр канул в небытие. Это был человек, отдавший науке целую жизнь. Никто столько не сделал для нашего ордена и «Бетельгейзе» в целом, сколько сделал он. Наш прошлый магистр – из тех людей, которые заставляют нас жалеть о том, что загробного мира не существует, что мы заперты в наших материальных телах и однажды, подобно ему, отправимся в небытие. Я процитирую для вас устав нашего ордена: одна лишь смерть раскрывает имя. Троекратное ура в честь великого магистра Олега Викентьевича Ардова!

– Ура! Ура! Ура!

– Да будет наша работа нам в радость, дорогие братья и сёстры. Я думаю, никто не станет спорить, что лучший способ почтить память нашего магистра – усердно поработать. Так приступим же!

Великий магистр подошёл к стене. Лишь в тот момент я заметил, что там была маленькая невзрачная дверь, настолько сильно она сливалась с самой стеной.

– Разбейтесь на группы по трое. Заодно я бы хотел обратиться к нашему новоявленному брату, который ещё не работал в Белом зале. Работа не сложная, главное, делай всё, что тебе говорят.

Ко мне подошли две невысокие фигуры. Моя группа была в сборе. Великий магистр открыл дверь, и все члены братства по очереди проследовали за ним. Мы трое шли последними. Зал недаром получил своё название. Стены, потолок и пол – всё вокруг было окрашено в стерильный белый цвет. Помещение было заполнено кроватями, у изголовья которых стояли столы с нагромождением каких-то электроприборов. Каждый из приборов был похож не то на осциллограф, не то на уменьшенную копию рентгеновского аппарата. На койках лежали живые люди в каких-то масках, не похожих на наши.

Я почувствовал пульсацию в висках и в ужасе прислонился к стене. Моё нежеланное членство в «Чёрном солнце» зашло слишком далеко.