Бестиарий спального района

Соавторы: старт (авторский формат)

По изначальной идее, первая новелла (глава) должна быть в так наз. альбомном формате и в две колонки. Потому что в ней действующие лица – соавторы (воображаемые), а действие идет с ними одновременно, но независимо друг от друга. При издании на бумаге эти фокусы не получились: напечатано в обычном книжном формате, сначала про одного соавтора, потом про другого, только шрифты разные.

На АТ тоже нет прямых способов устроить так, как задумывалось. Поэтому даю эту первую новеллу в двух вариантах. Здесь – авторский формат, «параллельный», в виде скриншотов. Если это неудобно (например, с телефона), то далее – издательский формат, последовательным текстом, с выделением соавторов шрифтами.

СОАВТОРЫ: СТАРТ

Соавторы: старт (издательский формат)

По изначальной идее, первая новелла (глава) должна быть в так наз. альбомном формате и в две колонки. Потому что в ней действующие лица – соавторы (воображаемые), а действие идет с ними одновременно, но независимо друг от друга. При издании на бумаге эти фокусы не получились: напечатано в обычном книжном формате, сначала про одного соавтора, потом про другого, только шрифты разные.

На АТ тоже нет прямых способов устроить так, как задумывалось. Поэтому даю эту первую новеллу в двух вариантах. Предыдущий – авторский формат, «параллельный», в виде скриншотов. Если это неудобно (например, с телефона), то здесь – издательский формат, последовательным текстом, с выделением соавторов шрифтами.

СОАВТОРЫ: СТАРТ

Он долго стоял под прохладным душем. Который это сегодня по счету — пятый, кажется? А, лень считать...

Вытираться не стал. Натянул трусы на мокрые чресла, прошлепал на кухню, вытащил из холодильника очередную бутылку пива, ско­вырнул крышку и, глотая на ходу, двинулся на балкон.

Пожмотил кондишн установить — теперь страдай. Хорошо хоть, на работу ходить не обязательно — слава богу, сам себе хозяин. И пра­вильно сделал, что не пошел. С ума сойти можно, как подумаешь, что надо выходить в эту геенну огненную. Нет, дома все-таки легче.

А от работы не убудет — в крайнем случае сотруднички позвонят. Которые там маются. Пусть маются, им за это деньги платят... На случай некрайний — вон, компьютер стоит, Интернет подключен, можно и поработать. Вот только не хочется...

В Клуб зайти, что ли? Ага, можно. Литературный Интернет-Клуб, подумал он, отрада дней моих суровых. Там, правда, сейчас тоже сонное царство. Наверняка. Нет, неохота.

Написать туда рассказик? Вот это, пожалуй, можно. Не торопясь, пивко потягивая, со вкусом, в общем. Коротенький такой рассказик. На длинный сейчас сил нет.

Сигаретку только сначала выкурить, тут, на балконе. В комнате лучше не курить. Жена с детьми, правда, на дачу сбежала, но все равно. И так дышать нечем...

Курить вообще-то не очень хотелось, но как пить пиво без сига­реты, он не представлял. Поэтому закурил. Принялся смотреть во двор.

Народу совсем мало. Смуглый парень в оранжевом жилете на го­лое тело копошится под стенами дома. Мелкий мусор собирает, в тачку бросает. Под таким солнцем... Впрочем, узбеки привычные. Или таджики, без разницы...

Вот Вася бредет по двору наискосок. Ей-богу, призрак какой-то, а не человек. Костлявый, безмозглый призрак под два метра ростом. Глядит строго перед собой, ничего вокруг не замечает, ничего не со­ображает — это и издали видно. В пиджаке своем вечном, драном и вонючем... Кошмар...

Пиво допилось, сигарета догорела до фильтра. Он примерился швырнуть окурок вниз — оранжевый и подберет, — однако в послед­ний момент передумал. Нехорошо. К тому же из-за угла дома пока­зался другой оранжевый, тоже то ли туркмен, то ли киргиз — кто их разберет, — но властного такого вида, значительного. Гортанно ска­зал что-то первому, потом голову кверху задрал, взглядом по балко­нам полоснул.

Пришлось тащиться на кухню, тушить бычок в раковине, совать в ведро. Впрочем, не зря сходил — очередную бутылку пива из холо­дильника извлек.

По другой диагонали двора старуха ковыляет. Незнакомая ста­руха. Тоже, похоже, больная на всю голову. Платок повязала, каца­вейку какую-то нацепила, корзину тащит... Чистая Яга.

Все, больше никого. Нет, вот еще милиционер мелькнул. Распа­ренный весь, неопрятный. Мелькнул и исчез.

В соседнем дворе — его краешек просматривается — работяги в кот­ловане копошатся. Когда-то, давным-давно, на этом месте коровник стоял, теперь будет магазин шаговой доступности. Мужики опа­лубку под бетон готовят. Несчастные.

Вернулся в комнату, сел за компьютер. Рассказик, значит... Что бы этакого изобразить?

С ходу не придумывалось. Это не страшно, надо просто пересесть в кресло — нечего пока у компьютера делать, — глотнуть пивка, рас­слабиться, глаза закрыть. Все само придет. Алкоголь, в умеренных если дозах, он способствует. И сюжет родится, и слова лягут... Ко­нечно, лучше бы вина, оно креативнее, особенно красное. Или конь­яку. Очень к философии располагает. Можно бы и водки — какой дурак, кстати, сказал, что в жару водка не идет? Очень даже идет, если холодная. Только от водки на подвиги тянет. Или на безобра­зия, это смотря сколько выпьешь.

Да, что бы ни пить, главное — не перебрать, а то вместо рассказика протокол получится. Из милиции. Как говорится, имеем опыт...

Впрочем, сейчас — только пиво. Ледяное. И чтоб все пристойно!

Он задремал. В голове что-то неспешно проворачивалось. То кар­тинки из жизни южного города, лет так сто назад, то почему-то тан­ковые колонны, прорывающие чью-то оборону, то причудливо ис­каженные эпизоды времен конца перестройки — замызганное кафе, какие-то тяжело глядящие друг на друга люди. В общем, чепуха вся­кая.

Очнулся от внезапно сгустившейся тьмы за окном. Как можно проснуться от того, что стало темно, он не понимал, но точно знал — разбудило его именно это.

Он потряс головой, глотнул пива — нагреться еще не успело, зна­чит, кемарил недолго. Что ж темно так? Гроза, что ли, откуда ни возьмись, надвигается?

За окном что-то зашелестело. Он повернул голову и увидел, как со стороны балкона штору отодвигает большая темная ладонь. Сердце зашлось и почти остановилось, он хотел крикнуть и не смог. Ладонь исчезла. Привиделось, ффу... Но беззвучный ветерок снова приот­крыл штору, и за стеклом показалось лицо, бессмысленное лицо, по­хожее на Васино, только чуточку зеленоватое.

Там же не балкон, в панике подумал он. За этой створкой окна ни­какого балкона нет. А этаж, между прочим, двенадцатый...

Лицо исчезло. Следовало встать, посмотреть, но никаких душев­ных сил на это не было. Сердце теперь бешено колотилось, руки- ноги противно дрожали, во рту пересохло.

Однако безумно хотелось курить, а сигареты лежали на подокон­нике. Деваться некуда — пришлось собраться, встать, подойти к окну. Не выглядывая за штору, нашарил сигареты, зажигалку, закурил, два раза с силой затянулся — и решился.

Зря решился: с темного неба прямо к нему на балкон пикировала давешняя бабка с корзиной, прикрываемая сзади-справа потным расхлюстанным милиционером. Снизу, со двора, донесся гортанный окрик на незнакомом языке, парочка заложила вираж, отлетела в сторонку, взмыла вверх и снова ринулась в атаку.

Тьфу, подумал он, направляясь под очередной душ. Надо же, с пива, и чтоб так повело... Вот тебе и рассказик. А с другой стороны, оно, может, и к лучшему. От этих рассказиков толку — ноль. Самолюбие, конечно, тешит, когда в Клубе тебя хвалят. Но не более того.

Роман бы написать, размышлял он, стоя под струей воды комнат­ной температуры. Вот что там, в первой дремоте, виделось? Начало прошлого века, приморский город, потом война — танки, огонь, дым, пыль, грязь, голод и холод, — потом бандиты уже конца века... Может, это роман о двадцатом веке? Ого! Честно говоря, даже о-го-го... Амбиции не по возможностям...

В соавторстве с кем-нибудь, может, еще бы и ничего. С кем? Гип­нопомпа пригласить? Псевдоним, то есть ник, странный, зато фан­тазия у мужика — это что-то... Ладно, обдумать требуется...

С бутылкой в руках он подошел к компьютеру. В правом нижнем углу экрана мигал желтый конвертик. Гипнопомп, легок на помине, требовал связи через почтовую программу.

Он помедлил в относительно прохладном подъезде, выкурил си­гаретку и, наконец, решился. Опасливо выдвинулся на улицу, заша­гал в направлении сквера. Вспотел мгновенно. Ну и погодка, дьявол ее разбери.

От гаражей, мимо которых пришлось проходить, несло горячим ржавым железом. Ну что за идиотизм — арендовать помещение в промзоне! Ладно бы еще обычная контора, а то ведь — журнал! Средство массовой информации! Пусть журнал и желтоватый, но ведь творческие же как-никак люди в нем работают. А их зимой по снежному месиву или по наледи ходить заставляют, летом же — словно через микроволновку...

Мда, причуды олигархов... Приспичило пельменному магнату заиметь собственную медиаимперию... На кой это ему ляд, неиз­вестно, тем более, журнал-то однозначно убыточный. Может, в об­ществе блеснуть: не просто пельмени человек производит, а еще и медиабизнес у него. Ради того деньги на ветер и выкидывает. Ну так не экономил бы тогда на мелочах! На редакционном помещении не экономил бы!

Спасибо хоть скверик недалеко, посидеть можно, отдышаться после дурацкого совещания, на котором магнат традиционно орал матом и брызгал слюной, а остальные обливались пóтом. На конди­ционер-то пельменщик тоже пожидился.

Посидеть, значит, в тенечке, прохладительного чего-нибудь по­пить. Жалко, пива нельзя, ибо в глухой завязке. Ладно, хоть колы какой-нибудь... Лишь бы похолоднее...

В киоске, что по дороге к скверику, слава богу, нашлась вожде­ленная холодная кола, а в самом сквере свободных скамеек оказа­лось полным-полно. Сел, присосался к напитку. Потом вынул сомни­тельной свежести платок, вытер лоб и шею. Немного полегчало. За­курил, откинулся на спинку, задумался.

Сейчас посидеть тут, скажем, часок — и домой. Там душ, навер­ное, принять, потом пожрать что-нибудь... Опять яичницу придется, Милка-то в Тамбове, у родителей, в субботу только вернется. А и черт с ней, с яичницей, все равно аппетита никакого.

Кстати, что Милки нет, оно даже к лучшему. Что-то о женитьбе загова­ривать начала... В такую-то жару, с ума сошла...

Потом чаю холодного, да со льдом, компьютер включить, в Интернет-Клуб литературный зайти. После хоть и забавной, но по большому счету удручающе квазитворческой суеты на работе Клуб — это, можно сказать, отдохновение для измученной души.

Правда, вряд ли там сегодня что-то особо интересное происходит — все будто вымерли... Ладно, тогда написать туда что-нибудь. Но­веллку небольшую. Сюжет уже складывается, только слова расста­вить.

В поисках дополнительных впечатлений для новеллки огляделся. Почти пусто в сквере. Лишь брела по направлению к нему пара, не­торопливо так брела. Странная пара, даже издали показалось. При­близились — разглядел. Не пара, тройка. Яркая, эффектная, одетая в мешковатый балахон из разно­цветных лоскутков молодая жен­щина с плотно спеленутым младен­цем на руках, чуть сзади смуглый мужчина во всем кожаном. Как им только не жарко?

Проходя мимо его скамейки, красотка вдруг повернула голову, взглянула, точно выстрелила — неприятно кольнуло сердце, — смуг­лый пробормотал что-то на непонятном наречии, женщина ответила переливчатой фразой, прозвучавшей, показалось, насмешливо.

Сквер снова опустел. Потом где-то в кустах истошно заорали коты. И не лень им, вяло подумал он? Через минуту-другую коты опрометью пересекли дорожку — сначала рыжий, за ним черный, оба здоровенные, — и скрылись в кустах напротив.

Посмотрел на часы. Скоро пять, а легче не становится, парит и парит. Что ж, еще сигаретку, и пора все-таки домой, хотя пошеве­литься лень. А то, пожалуй, и не спешить — вот вздремнуть тут, в теньке, как бы ненароком, глядишь, и концовка для новеллки при­дет. Он знал: вот так закемаришь — почти обязательно что-нибудь да увидишь. Гипнопомпией это его свойство называется, если по-научному...

Закурил, задумался. Там в конце должен быть такой поворот... Чтоб читатель мозги сломал! Крышелет чтобы!

Сигарета выпала из его пальцев — разморило все-таки. Голова опустилась на грудь, из уголка рта вытекла ниточка слюны.

В дреме привиделось что-то, к новеллке не относящееся. Какие-то балбесы — то четверо, то пятеро — носились по всей стране на манер неуловимых мстителей, только не мстили никому и не шпио­нили, а искали — то ли бесценное сокровище, заброшенное почему-то из будущего внеземной цивилизацией, то ли сокровенное знание, тоже неким загадочным образом связанное с гостями из космоса. Найти никак не могли, лишь фрагменты им попадались, да к тому же обманные — совсем не того фрагменты, что искали.

А потом все внезапно умерли. Короче, бред.

Вдруг что-то тонко, но мощно зазвенело. Он встрепенулся, поднял голову, утер слюну, помотал головой. Звон не прекращался.

Он был в скверике абсолютно один. И даже поток машин по обе стороны сквера совершенно иссяк.

И этот звон.

Отчего-то стало страшно.

Цыганка появилась словно ниоткуда. Она отдаленно напоминала ту яркую женщину с ребенком, но никакого ребенка с ней не было. А вот пристальный взгляд внушал безотчетный ужас и, казалось, вы­качивал последние силы.

Встать, развернуться — и бегом, хоть домой, хоть даже обратно в редакцию! Нет, тело не слушалось.

Цыганка издевательски подмигнула, оскалилась — и исчезла.

А звон усилился.

На противоположном конце скамейки что-то завозилось, потом заверещало тоненько. Обмирая, повернул голову — перевязанный яркими шелковыми лентами сверток, а из него — плач младенца.

Желудок свело болью — это от страха, понял он. Превозмогая себя, придвинулся к свертку, протянул руку. Из свертка, как на пру­жинке, выскочил длинный мохнатый палец с кривым когтем, потя­нулся к его руке, застыл в каком-нибудь сантиметре. Потом невиди­мые когти, вроде кошачьих, полоснули по ноге.

Холод, казалось бы, вожделенный в такую жару, а на самом деле жуткий, мертвенный, чужой настолько, насколько что-нибудь может быть чужим живому человеку, этот холод стиснул ему сердце, все вокруг померкло, а затем и совсем погасло.

...Он очнулся полулежащим на скамейке. С трудом сел. Под но­гами валялись пустая бутылка из-под колы, пара окурков.

Уфф, надо же, сморило как.... А насчет новеллки ничего в го­лову не пришло... Ладно, домой... Попить только еще взять...

Всю дорогу он безуспешно придумывал конец новеллки, а уже от­крывая дверь квартиры, вдруг скривился от отвращения: дался ему этот малый формат! Роман, роман писать надо! Вот о поисках этого самого сокровища... или знания... или чего там еще, вот об этом и на­писать. Простор-то какой, по всей России, да что по России, по всему миру героев погонять можно. А уж что искать, это придумаем, это пара пустяков.

Одно смущает: непростая это задача. Писать-то надо ох как акку­ратно! Свести все тщательно, да и характеры выписать... А харак­теры выписывать — не интригу придумывать... Интригу придумать — это нам как делать нечего, а вот характеры... диалоги там всякие... детальки — мелкие, но придающие достоверность и шарм...

Да, по первому-то разу без соавтора не обойтись. Виноводу пред­ложить? С сюжетами у него так себе... воображения, что ли, не хва­тает... Зато типажи неплохо получаются, психология, детальки эти самые, то да сё ...

Решительно включил компьютер, запустил почтовую программу, вызвал Виновода.

Два гастарбайтера

ДВА ГАСТАРБАЙТЕРА

Как обычно, Мансур проснулся за полчаса до рассвета. Как обычно, первым осоз­нанным ощущением нового дня стал запах газов, испускаемых организмами двух таджи­ков, двух киргизов и одного армянина из Туркмении, снимавших эту двушку вместе с ним, Мансуром. И, как обычно, первой за день пришла — на древнем языке, название ко­торого он забыл — нехитрая мысль: «Восточный человек — чистый человек. Не воняет, не потеет, даже мыться не обязательно. А газы — от еды. У восточного человека от русской еды всегда будут газы. И у русского человека тоже. Но у русского человека от всякой еды будут газы. А у восточного человека — только от русской. И еще от американской. А от восточной еды у восточного человека никогда не будет газов. Достану моим восточным людям барашка, достану риса, хорошего риса, коричневого, длинного, щербет достану, урюк достану, пусть кушают!»

Организм самого Мансура газов без специальной команды не вырабатывал, ибо Мансур был, хотя, без сомнения, и восточным, но — не человеком.

Он тихо встал, прошлепал на кухню, доверху налил и поставил на плиту большой желтый чайник с местами облупившейся эмалью, воспользовался сортиром и гортанно крикнул по-русски:

— Э! Чурки черножопые! На работу пора!

По-русски — потому, что кричать по-таджикски, по-киргизски и по-армянски полу­чилось бы слишком долго, да и вообще утомительно. Разумеется, Мансур знал и эти языки, и еще, наверное, какие хуже, какие лучше, сто двадцать других — не считал, но на­верняка не меньше, — однако в России, в ее сердце, ну, пусть не в самом сердце, а в спаль­ном районе сердца, следовало говорить, кричать, шептать по-русски. Так он думал.

В комнатах зашевелились, а Мансур, прочно заняв ванную, почистил зубы, принял душ — просто чтобы освежиться, — причесался и приступил к важнейшей утренней проце­дуре — бритью. Эта шайтан-баба из ДЭЗа-шмеза требовала, чтобы чурки мели дворы чисто выбритыми, да и менты-шменты не любили, когда борода. Мансур полагал мудрым усту­пить здесь, чтобы выиграть в другом.

Хотя, конечно, терял он много. Ведь сбритые волосы значительно слабее выдерну­тых. Девять из десяти вообще оказываются холостыми, а один оставшийся — так, кошачьи слезы...

Брови, надо сказать, лучше сохраняли силу, но их приходилось жестко экономить — после бритья почему-то расти переставали. Мансур с неудовольствием посмотрел в зер­кало. Вон как поредели... В ушах еще тоже волосы растут, буйно растут, но ушные во­лосы — они неправильные, от них никогда не знаешь, чего ожидать. И никакой «тох-тибидох» тут не поможет. Не говоря уж о «ляськах-масяськах». Мансура прямо тошнило от такой профанации. Ай, глупые люди эти русские! Почти такие же глупые, как амери­канцы!

Мансур в жизни не встречал американцев, но считал их самыми глупыми и вообще очень не любил.

Брился он опасной бритвой и всегда всухую. Мыльной пеной пользоваться, да хоть бы даже и водой лицо смачивать — это потом целый день возиться надо, чтобы отделить заряженные волоски от пустых.

Сбритое падало на газетку, которой Мансур выстелил раковину. Время от времени он приостанавливал бритье, клал на ладонь щепотку волосков, тщательно изучал их, не­кондицию сбрасывал в ванну, а кондицию складывал в пенальчик из-под зубочисток.

Ай, чего только эти русские не придумают! В зубах палочками ковыряться! У вос­точного человека пища между зубами никогда не застревает, у восточного человека пища вся в желудок попадает...

Но пенальчик полезный.

В коридоре поднялся гвалт: один из киргизов и туркменский армянин ссорились из-за очередности посещения туалета. Мансур на мгновение включил восьмое из девяти своих чувств, сразу все понял и грозно крикнул:

— Э!

Спорщики притихли.

— Пусть Вазген первым будет, — изрек Мансур, — он уже совсем никак терпеть не может!

Покончив с бритьем, Мансур сунул драгоценный пенальчик в карман рабочих брюк, поношенных, но чистых, прибрался за собой, посмотрелся в зеркало. Ну, что — с длинными волосами и бородой внушительнее бы выглядел. И старше. А так — лет сорока, невысокий, худощавый, черноволосый, черноглазый, смуглый... Обычный.

Он вернулся на кухню, выпил, не торопясь, большую пиалу крепкого чаю, за ней вторую и стал собираться. Заглянул в чулан — спецодежда, метлы, лопаты на месте, все в строгом порядке, — взял свой оранжевый жилет с надписью на спине «ДЭЗ № 22», акку­ратно скатал его, завернул в газету и положил в старую, но прочную сумку из болоньи. Сунул туда же еще одну газету. Застегнул серую рубашку на все пуговицы, вбил ноги в стоптанные башмаки. Крикнул:

— Э! В ДЭЗ пойду, деньги брать буду! А вы с восемнадцатого дома начинайте, по­том к шестнадцатому идите!

И вышел за дверь.

Уже вовсю светило и пригревало солнце. Улицы потихоньку наполнялись народом — кто в гараж спешил за машиной, кто на автобусную остановку. Это в основном те, кто на заводах работает — там с восьми начинают, а то и раньше. А в конторах чаще с девяти. Ну, кому на машине в Центр, тому, чтобы к девяти успеть, самое время выезжать. Как же люди себя истязают!..

Шайтан-баба, которая командовала дворниками и тянула с выдачей зарплаты, тоже являлась к девяти. Два часа еще впереди, но Мансуру хотелось спокойно посидеть на сол­нышке. Хорошее здесь место — на болоте построено, и свиноферма тут когда-то рядом на­ходилась, и коровник. Для него — хорошее место. Родные места — вот только они и лучше.

Ему хватило пяти минут, чтобы добраться до ДЭЗа. Сел на корточки около залитой ярким солнцем глухой стены одноэтажного здания, замер. Задумался.

Ну, что? Как живется, джинн? Неплохо живется, если правильно понимать.

Вспомнились тысячелетия, проведенные в глиняном сосуде. Какое бешенство на­полняло и переполняло его тогда! Как неудержимо и как безнадежно мечтал он — найти бы эту старую пархатую сволочь Сулеймана ибн Дауда и эту гнусную кривоногую суку Бислик, родоначальников всех джиннов, творцов их противоестественных судеб, найти бы и... Особенно психовал, когда сосуд прятали в какие-то особые места, непроницаемые даже для седьмого, восьмого и девятого чувств. И как мучила тогда бессонница... Долгие века... От этого тоже ярость захлестывала, белая, раскаленная! Молодой был...

Потом память перепрыгнула — вот сосуд извлекают и выносят на свет сильные во­лосатые руки. Вот укладывают в седельную сумку. Скачут куда-то, стреляют, орут, рубят друг друга саблями. Вот в отчаянии выхватывают глиняный сосуд из сумки и что есть сил швыряют в полчища врагов. Сосуд раскалывается, он, Мансур, в исступлении взвивается ввысь, злорадно хохочет, устремляется вниз, на врагов, скачущих под кровавыми знаме­нами, нацеливает всю свою страшную силу, выпускает ее и... ничего не происходит. Только жеребец под главным кровавознаменным чуть запинается. «Я же говорил тебе, Файзулла, что это бабские сказки!» — плачущим голосом произносит щеголеватый бело­брысый всадник в мундире с аксельбантами. «Протух, отродье шайтана и шелудивой!» — оскалив зубы, бешено ревет в ответ чернобородый Файзулла, обладатель тех самых силь­ных волосатых рук. Его тюрбан пронзает пуля, и разлетаются его мозги, и он бессильно повисает на стременах.

Мансуру понадобилось всего несколько дней, чтобы осмотреться и вникнуть. Со­ветская власть ему совсем не понравилась, а что чернобородым ей противопоставить не­чего, он не сомневался. И решил уйти в горы — хоть немного отоспаться после мно­говековой бессонницы. Настроил себя проснуться, когда кончится эта власть (в том, что она ненадолго, тоже был уверен).

Проснулся. И правда, кончилась Советская власть. Протухла, как и он сам. Только он-то, хоть и протух, не кончился.

Спустился с гор. Следует признать, спросонья плохо соображал. Словно в тумане все видел. Снова кто-то в кого-то стрелял, воровали все кругом, грабили. Люди...

Многие тогда уезжали в Россию. Ну, и он, толком еще не проснувшись, тоже по­ехал. Сошел с поезда на Казанском вокзале, посмотрел на безумный город и решил: это мне подходит. Кто в этом городе главный? Он, похоже, из наших, из джиннов. Мы ведь созданы царем Сулейманом и царицей Бислик для того, чтобы рушить города и возводить дворцы...

Почему-то сознание очень быстро прояснилось. Сила не вернулась — так, крохи, — а вот мудрость пришла. Он понял, что жить тут можно, и неплохо жить, только высовы­ваться не надо, будь отцы города хоть трижды джиннами. И уверенно подался на окраину. Работа нашлась, жилье нашлось, чурки нашлись — веселее все-таки, — а остатков силы вполне хватало, чтобы ментов отваживать, и дураков бритоголовых отпугивать, и задер­жанной зарплаты добиваться. С умом только нужно этими остатками пользоваться, не разбрасываться.

И, может, все даже к лучшему. Да, можно долго жить, спокойно жить. Придет срок — перебраться в другое место. Кто заметит, кому он нужен? И пополнять, пополнять, по­полнять копилку своей мудрости.

Однако пора. Мансур посмотрел на солнце — точно, девять часов двенадцать минут сорок три секунды. Шайтан-баба Алла Валентиновна на месте, нет нужды восьмым чувст­вом проверять. Он достал из кармана пенальчик, осторожно вытряхнул на левую ладонь волосок, закрыл пенальчик, положил на место, зажал волосок большим и указательным пальцами правой руки, поднялся и пошел в контору.

— Здравствуйте, Алла Валентиновна, — сказал он, войдя в крохотный кабинет, при­жал руку к сердцу и слегка поклонился. — Как ваше здоровье, уважаемая?

— Что тебе, Мансурка? — раздраженно спросила Алла Валентиновна, одутловатая, потная крашеная блондинка сорока пяти лет от роду. — Говори быстро, некогда мне!

— Денег нет совсем, — запел Мансур, — зарплату не дают, голодаем мало-мало!

Он утрировал акцент, надеясь разжалобить начальницу и сберечь волосок. Но — на­прасно.

— Нету в кассе денег! — повысила голос Алла Валентиновна. — Я тебе говорила — нету! Ты русский язык понимаешь?! Что ж за наказание?! В понедельник приходи, в по­недельник, понял?! Иди, не мешай, не до тебя!

Что ж, понял Мансур, делать нечего. Он поднес руку к губам, разжал пальцы, ду­нул на волосок и произнес про себя на древнем языке те слова, которые следовало произ­нести.

...Через час с небольшим — пришлось ждать, пока оформят все ведомости-шмедо­мости, да потратить немного времени и еще один волосок, чтобы убедить кассира выдать Мансуру зарплату на всех шестерых, — он вышел из конторы и направился к шестнадца­тому дому.

Народу на улице было уже много. Как бы деньги не своровали, подумал Мансур и поплотнее ухватился за сумку, на дне которой, под жилетом, лежали завернутые в газету зарплаты.

В чахлых кустах истошно орали коты. Видно их не было, но Мансур любил этих зверей и потому включил седьмое чувство — не отказал себе в маленьком удовольствии. И не пожалел. Красавцы! Двое, один угольно-черный, другой золотистый, несмотря на пыль — сияющий. Мёд, залюбовался им Мансур. Огромные оба! Стоят друг напротив друга, вы­гнув спины, подняв хвосты, и упоенно орут. Ай, молодцы, подумал Мансур, ай, джигиты. Полюбовался немного и собрался двигаться дальше.

— Эй ты, аллах акбар! — раздался сзади гнусавый окрик. — А ну, стоять!

Мансур выключил седьмое чувство и обернулся. Мент. Жирный, неопрятный. Руку на дубинке резиновой держит.

Черный кот вдруг шарахнулся на тротуар — прямо менту под ноги. Тот с неожидан­ной ловкостью подцепил кота мыском сапога под живот и швырнул обратно в кусты. Коты взмявкнули и кинулись в разные стороны.

Совсем плохой человек, понял Мансур.

— Документы предъяви, ты, аллах акбар! — сказал мент. Ему, видимо, нравилась эта шутка.

— Зачем такие слова говоришь, начальник? — вкрадчиво произнес Мансур.

Он и вправду очень не любил, когда при нем упоминали бога и всех этих — Ма­риам, Ису, Осириса, Кетцалькоатля...

— Умничать будем? — угрожающе процедил мент. И гаркнул: — Документы! И ме­шок сраный — к досмотру!

Да, подумал Мансур, менты и вообще не рахат-лукум, а этот еще хуже. Кстати, всех ментов тут знаю, этого мента не знаю... Сумку тебе...

— Что ты, начальник, зачем умничать, как можно? — сказал он смиренно и молние­носным движением выдернул из брови длинный волос. Хороший волос, из последних. Жалко, а как же, но куда деваться?

Разом заработали все чувства, вплоть до девятого. На самой дальней периферии восприятия мелькнул один из давешних котов, медовый. Он сидел на крыше трансформа­торной будки, истово умывался лапой, но, кажется, просто прикрывал этим занятием жгу­чий интерес к Мансуру и менту. Ладно, не до кота сейчас.

Мансур увидел мента. Будь в полной силе, увидел бы мгновенно. А так, покале­ченный — с задержкой секунды в полторы. Это могло привести к ненужным проблемам, но выручила исключительная быстрота реакции, которую Мансур, надо полагать, унасле­довал от извращенца Сулеймана и проститутки Бислик. Уж чем-чем, а реакцией они оба обладали феноменальной...

Нет, возможностей Мансура не хватило бы на то, чтобы превратить эту гниду в гниду настоящую или в жужелицу, например, чтобы сладострастно раздавить ее ботин­ком. Увы. Но очень сильный и совсем жидкий понос, прямо сейчас, на этом самом месте, был гниде обеспечен.

Мансур удержался в последнюю наносекунду.

Мент был свой. Не джинн, конечно, но и не человек. Свой.

— Ты что же, ишачий выкидыш, своих не узнаешь? — зловеще прошипел Мансур.

— Да я тебе, тварь черножопая... — мент побагровел и потянул было дубинку из петли. Дубинку заело.

— Девятое чувство включи, о безмозглое отродье жабьей жопы и свиного копыта! — Мансур кипел от злости.

Мент растерялся. Медовый кот, отметил Мансур краем сознания, перестал умы­ваться. Теперь он сидел на крыше прямо и неподвижно, будто статуэтка. И явно наблю­дал.

— У меня только семь, — пролепетал мент тоном школьника, прямо на уроке ули­ченного в занятиях онанизмом.

— Тогда седьмое подключи, недоразвитый помет дохлого мула, — отрезал Мансур. — Только боком его поверни. Ну?!

Из свекольно-багрового мент сделался поганочно-бледным.

— От же ж гивно якое... — в его речи вдруг прорезался явственный украинский ак­цент. — Звиняйте, дядьку, нэ признав...

— О, горе мне, — устало вздохнул Мансур, бережно укладывая ценнейший волос в пенальчик. — Ты кто?

— Сержант милиции Шишенко, — отозвался мент. — А по правде — шиш.

— Шиш... — повторил Мансур. — Маленький самум на краю дороги?

— Согласно этому... как его... Брокгаузу и Ефрону, — угрюмо сказал Шишенко, продолжая вовсю смячать «г», — нечисть, живущая в вихрях на обочинах дорог... Ничего не помню больше... Сам он нечисть, козел... А вы-то кто будете, дядьку? Не разберу что-то...

Мансур вдруг затосковал. Вся его жизнь, такая длинная, показалась теперь корот­кой и пустой. Никогда, никогда за две с лишним тысячи лет он не встречал своих. Знать о них — знал, много знал, но не встречал. Судьба наша, горько подумал он... И тут же сооб­разил: ай, хорошее место это Новокузино, не зря на болоте стоит. Тянет сюда наших. И шиш этот. Не нашего рода, конечно, и ущербный, но все-таки. Вроде земляка. И коты, чтоб я не был джинн. Кстати, исчез куда-то медовый.

— Джинн, — коротко представился он. — Джинн Мансур.

— А... — уважительно протянул Шишенко. — Ну, а я, стало быть, шиш Шишенко.

— Слушай меня, шиш, — сказал Мансур, волнуясь. — Посидим с тобой, э? Кушать будем, щербет пить будем, э? Поговорим, э? Деньги есть... — он тряхнул сумкой.

— А посидим! — выдохнул Шишенко. — А то живешь, сука, один, а все козлы! А на­счет бабла, это вы, дядя Мансур, зря, обижаете. Я как-никак в форме. Пошли вон туда, к хачикам в кабак. Только это... щербета или как его... нету у них, наверно. Зато коньяк есть.

...О щербете в кафе даже никогда не слышали, плов был недоваренной рисовой кашей с тремя сухими кусочками совсем постной свинины, коньяк наводил на мысли о спирте, настоянном на моче жеребой кобылы, кофе отдавал жженой пластмассой. Мансур отказался от всего, заказал себе только блюдо винограда и, пощипывая жухлые ягоды, смотрел, как Шишенко жрет и пьет. И слушал излияния шиша-инвалида. Ныне сержанта милиции. Не стану платить, рассеянно думал Мансур. За такую еду они сами должны пла­тить. Пусть этот дурак с ними разбирается. Он, дурак, не понимает: сегодня они его кор­мят-поят, а завтра уже он им обязан будет.

Мансур уже жалел, что поддался порыву. Ибо самое первое впечатление не обма­нуло — шиш оказался редкостной дубиной и жуткой паскудой.

— Я ведь, дядя Мансур, — говорил шиш, жуя и глотая, — ваше здоровье, кстати! — молодой еще. Мне ведь всего-то... ну, точно не скажу, но ста нету, факт. Я и детство свое хорошо помню. Черниговские мы, село Белые Вежи, слыхали? Нет? Зря, хорошее село! Бывало, вертишься у дороги, глядишь — лошадь телегу тащит. Так вознице пыли в глаза, а клячу испужаешь, она и понесет, когда и вусмерть расшибется! Га-га-га! Будьте здоровы! А бывало, лучше того, девки по дороге идут, песни голосят. Послушаешь. Ретивое-то взы­грает, и под подол ей, и ну щупать! Девка визжит, подружки визжат, а ты знай щупаешь! Всех перещупать можно, ежели умеючи! Только, — помрачнел он, — я ведь, дядя Мансур, сирота. А сироту всяк обидеть норовит. Ну, и начали до меня докапываться, свои же и на­чали. Козлы! Ты, говорят, уже шиш не малый, вон какой вымахал, а дурной, безобразия на дорогах, говорят, творишь глупые, селяне, говорят, попа звать хотят, святить, мол, дорогу, а нам, говорят, расхлебывай. За дело, говорят, берись, ветрá постигай, от Бикимона ка­кого-то, говорят, обороняться учись...

— Боканона, — мертвым голосом поправил Мансур. — Дух безобидный, но поворачи­ваясь спиной, поражает газами...

— Вот, я и говорю, — подхватил Шишенко. — А оно мне все в елдак уперлось, нет? Вот же козлы, верно, дядя Мансур? Ну, будьте! Да, так я о чем? А, ну да, козлы однознач­ные. Короче, выжили меня.

— Выгнали? — равнодушно спросил Мансур.

— Ага, выгнали, суки. То есть нет, не выгнали. Щас бы они меня выгнали! Надоели, я сам ушел. В Киев. Только мне что оранжевые эти, что синие — поперек ауры. Они ж, дядя Мансур, пылят на дорогах, как ни одному шишу не приснится! Я ж тогда, поверите — будьте, кстати! — бабе их этой, как ее, Оля, что ли, дура драная, ну, прическа у ней еще та­кая... или Юля... да хер бы с ней, я ей, короче, в прическу хотел, га-га-га, мусору сыпа­нуть по приколу... зашибись, да?.. не могу... так, козлы, как пошли флагами махать, не вышло, вот облом-то! А этому... блин... здоровый такой придурок... да тоже хрен бы с ним, шапку хотел у него снести, так охрана, сука, закипешилась, увела придурка! Не, дядя Мансур, нету там жизни для нашего брата! Ну, короче, плюнул я и сюда подался. Москва — она мать городов русских. Будьте!

— Киев, — поправил Мансур.

— Ага, Киев говно, — подвел итог украинской теме Шишенко. — А тут нормуль. Ну, зробыв, як надо, я ж не пальцем деланый, га-га-га, у меня ж тут дядька двоюродный на Рублевке пошаливает... в ГАИ он, по специальности... так что паспорт мне сделали. А в ГАИ не взяли, суки, и дядька не помог, козел. Знать, говорит, тебя не хочу, зря, говорит, тебе с паспортом помогал. Ну и пошел бы он! Я вон в патрульно-постовую, и нормуль! Будем! Эй, ара, еще коньяку тащи! Вот, дядь Мань, так и живем, не тужим ни хрена! И ты, дядь Мань, не бзди, мы с тобой тут делов наворотим, мало никому не покажется! Ну давай, дерни уже, а то сидишь, как неродной, ты чё, меня не уважаешь, что ль?

До чего же никчемная и бессмысленная нечисть, подумал Мансур. Не повезло с общением. С джинном бы встретиться... Но это очень большая редкость: предназначение у джиннов такое — одиночество. А шиши, наоборот, общинами живут, компанейскими слывут. Так послала же судьба этакое ничтожество...

— Ладно, шиш, — сказал он, поднимаясь. — Пойду, а ты сиди. Сиди-сиди, — он грозно поднял руку, блефуя, конечно, но Шишенко явственно испугался. — Дела у меня. А ты, главное, меня не трогай, моих не трогай, хорошо будет.

И пошел домой.

Чурки кое-как обедали.

— Ты, Мансур, где был? — осторожно спросил Вазген.

— Деньги получил, — ответил Мансур и кинул сверток на стол. — На всех. Давай раз­бирай, потом давай кто сколько может, на базар пойду, барашка возьму, хурму возьму, урюк возьму, «Пепси» возьму. Пировать будем. А вы, пока я все брать буду, в четырна­дцатый идите, потом в двенадцатый, за ним в десятый. И чтобы чисто мели-скребли! А то вот я вас, чурки!

Он шел на рынок и неспешно обдумывал, чего бы лучше взять. И прикидывал, придется ли использовать волоски из пенальчика, чтобы избежать обмана. Выходило, что придется: на рынке восточные люди торгуют, восточные люди — умные люди, обманут — недорого возьмут.

А еще думал про нечисть. Шиш пусть подальше от него держится, а вот котов не худо бы, наоборот, поближе рассмотреть.

Там, в Зазеркалье, дуб зеленый

ТАМ, В ЗАЗЕРКАЛЬЕ, ДУБ ЗЕЛЕНЫЙ

1

Весь день стоял душный зной. Асфальт на солнце плавился, над ним висело ма­рево.

Из реальности в реальность перемещались разнообразные Существа. Делали это не то, чтобы с какой-то Целью, и приходили не по Зову. По большей части они искали про­хлады, надеясь, что если не в одном Мире, так в другом, жар будет не столь изнуритель­ным.

Ведь один из Вечных Законов гласит – кто реален в Зазеркалье, тот в Городе или в Лесу не может быть никем, кроме как призраком. И наоборот.

Вечные Законы не только помогали сохранять Миры в равновесии. Они еще и очень неплохо спасали от жары. Ведь если ты – насквозь, во всех смыслах, прозрачен и, более того, призрачен, раскаленное пекло тебе нипочем. Да и лютый мороз тоже.

Из Города в Зазеркалье забредали в основном безобидные спящие люди. Эти-то пусть ходят, не жалко, – полагали коренные обитатели Зазеркалья. Спящие ведь всегда безобидны. Им бы по Саду побродить или по Дворцу. Бродят себе, никого не тро­гают – дурачки дурачками...

Правда, иногда, если спящие заходили не туда, местным жителям приходилось пу­гать их. Кто не ленился – считывал информацию о врагах и страхах у спящих из мозга. А лентяи – просто прикидывались чудовищами и отпугивали дурачков-«ходоков» от терри­торий, куда тем заходить не стоило.

Случались в Зазеркалье и не такие уж безобидные гости. Например, нынешней вес­ной сюда пыталась пройти целая экспедиция призрачных леших из Москвы. Пугали их долго и изощренно. Наконец, лешаки попятились, поддались. Больше не приходили. Пока.

Казалось бы: ну, что плохого в том, что они в виде призраков будут здесь оши­ваться? Пускай, жалко, что ли? А вот жалко! Потому что хорошо известно: ушлый гость из другого Мира, даже будучи бестелесной сущностью, способен сожрать тут столько очень даже лакомой пищи, что местным не хватит. Ее, пищи этой, на всех, извините, не рассчитано.

Все ведь не так уж и сложно. Каждый обитатель любого из Миров окружен неким сиянием, кольцом – из мыслей, желаний, эмоций. Кто-то называет его аурой, кто-то эффектом Кирлиана. Это неважно, как назвать. Главное – каждый человек сияет. И гость-призрак способен без особого труда забрать часть этого сияния, этой энергии себе, не спрашивая ничьего на то согласия.

…Рыжий спал на дереве. Его Черный брат злился, точил когти о мощный ствол, яростно, как врага, драл кору. Но кошачьи царапки вековому дубу нипочем. Да что гово­рить – даже многотонная цепь, обмотанная вокруг могучего древесного тела, смотрелась совсем небольшим, не внушающим никакого трепета украшеньицем. Этакой «фенечкой».

– Эй, жирный! – потеряв терпение, заорал Черный. – Мрряу! Хватит дрыхнуть! Жрать хочу! Вставай!

Рыжий лениво приоткрыл один глаз – совершенно медового цвета, – зевнул, свесил голову с ветки, благожелательно посмотрел на брата.

– Мрр… Хочешь, я тебе трясогузку поймаю? Или лучше сам поймай…

– Трясогузку?! – зашипел Черный, выгнув спину. – Ты что, Люб, издеваешься?! Мрря-а-у-у!!! Хватит притворяться, лодырь, на Охоту пора!

Рыжий не спешил с ответом, вылизывал языком свою блестящую, с солнечно-золо­тым отливом, шерсть.

– Я гостей жду, – наконец объявил он предельно вальяжным и даже высокомерным тоном.

– Каких еще гостей?! – завопил Черный кот.

– Не скандаль. Помнишь, заходил как-то ко мне поэт один? Я с ним еще по Саду гулял, Дворец показывал?

– Пушкин, что ли? Так его застрелили давно!

Пушкина оба кота помнили хорошо. В свое время, лет двести назад, им даже дове­лось познакомиться с его призраком. Случайно, конечно: к Великому Древу принесло па­ренька-призрака, страшно любопытного и на редкость сообразитель­ного. Коты провели экскурсию. Вернее, все заслуги приписал себе Рыжий брат. А вот Черный, как ни кру­тился под ногами, как ни пытался попасться гостю на глаза, остался незамеченным. Ух, и злился он тогда!

Потом паренек написал стихотворение, ставшее в Зазеркалье очень популярным:

У Лукоморья дуб зеленый,

Златая цепь на дубе том.

И днем, и ночью кот ученый…

Имелся в виду Рыжий Люб. Уж он-то постарался блеснуть ученостью, заболтал по­эта, произвел впечатление. Хотя на самом деле следовало читать «Там, в Зазеркалье, дуб зеле­ный». Но призрак поэта что-то не так запомнил. Или из головы вылетело. Поэты, они та­кие.

– Нет, – сказал Люб. – Не Пушкин. Другой какой-то.

– Быков? – принялся гадать Черный кот, забыв на минуту о своем голоде. Очень уж он был к поэтам неравнодушен. Сияние у них совершенно особенного вкуса… – Или Ор­лов?

– Хоть бы и Губерман, – мурлыкнул Рыжий брат. – Я экскурсантам всегда рад… А то какой-то Хрено… и не выговоришь… в общем, поблизости ошивался. Еще тут шастали – тоже язык сломаешь. Странные фамилии у современных поэтов… Не то, что раньше – Пушкин! Державин!

Черный еще больше разозлился. Он, понимаешь, с голоду помирает, а этот лентяй о поэзии рассуждает, да еще, видите ли, загадками изъясняться изволит. Ну, держись, решил он.

– Значит, так. Если ты сей же момент не оторвешь свою толстую тушку от этого толстого дуба, я чудовищем обернусь, распугаю твоих поэтиков так, что им твое дерево дурацкое в кошмарах сниться будет. Хрен тебе, а не экскурсанты!

Рыжий забеспокоился. Он, как и брат, любил призраков творческих профессий, особенно поэтов – считал их изысканным деликатесом. А с Черного ведь станется.

– Нелюб, я тебя уважать перестану, – нерешительно сказал Рыжий.

– Да ты меня и так не уважаешь! Плюешь с высокого дуба на мой голод!

– Мы же только вчера охотились, – возразил Рыжий. – На свадьбе гуляли. Или не помнишь?

– Кто гулял, а кто и лапу сосал!

Рыжий смущенно посмотрел на Черного.

– А ведь и верно, – нехотя признал Люб. – Как-то я о тебе не подумал… Увлекся, понимаешь… Правду говорят, не разумеет, ох, не разумеет сытый голодного… Ну, про­сти, брат! Не сердись, уже встаю…

– Сегодня смотри не увлекись! – сверкая глазами, предупредил Черный.

Рыжий зевнул, показав крупные и острые клыки.

– Да, хорошая была свадьба. Особенно под конец. Жених с невестой – прямо в сва­дебном лимузине. Шафер – со свидетельницей. Брюнетка Люся с охранником Славой.

– Уж этих мог бы и мне оставить, – прошипел Нелюб.

– А вот тебе, – мечтательно промурлыкал Люб, – и самая интригующая и, казалось бы, невозможная связь: отец невесты с тетей жениха…

– Ты, Люб, обжора патологическая! – заявил Черный кот. – Ты от поглощенной энергии лопнешь раньше, чем я сдохну с голоду. А уж о брате подумать, это тебе и во­обще недосуг.

– Ты прав, Нелюб, – виновато сказал Рыжий. – Я, как разойдусь, обо всем на свете забываю. Бывает. Ну вкусно же! Прости, брат... Сегодня будет – твой вечер. Не злись, а? Что ж ты нервный такой, мрр…

Люб поднялся на ноги, выгнул спину, потянулся, неожиданно ловко – для его ком­плекции – спустился с дуба. А затем два кота прыгнули через Стену Реальности и стали призраками. Такими же котами, крупными, хищными, только – прозрачными, невесо­мыми.

Вечерело. Братья-коты бежали от двора к двору.

– Здесь, – вдруг сказал Рыжий, замирая около одного из подъездов серой шестна­дцатиэтажной жилой башни. – Чувствую эманации. По-моему, восьмой этаж.

И действительно – одно из окон жилого дома ярко светилось золотистым, манящим сиянием.

Без всяких проблем братья прошли сквозь металлическую дверь подъезда, взлетели по лестнице на восьмой этаж.

– Вот здесь, – облизнулся Рыжий около двери квартиры номер 116.

Дверь тоже была железной. Но какие двери могли остановить этих братьев? Разве что заговоренные.

2

– Я от тебя ухожу. Слышишь, Смирнов?

Вика собирала вещи. Она порывисто металась по квартире, швыряла в раскрытый чемодан какие-то тряпки, какие-то коробки с обувью, какую-то косметику. Злилась.

Вроде – серьезно. Тем не менее, Дима не мог избавиться от ощущения, что жена шутит. Нельзя же так серьезно заводиться из-за каких-то пустяков! Деньги на посе­щение вертикального солярия – все-таки не повод. Да и какой еще солярий, когда в доме работает только он, денег после выплаты кредита – конкретно в обрез, а до зарплаты – почти целая неделя.

Вечер был жаркий, безветренный. Однако Диме вдруг показалось, что по комнате прошел сквозняк – совершенно, вроде бы, немыслимый. И мало того – этот сквозняк еще и словно бы потерся о Димину ногу.

Остро и пронзительно Дима вдруг понял, что любит Вику. Любит сильно, до голо­вокружения. И плевать на взбалмошность, капризы, запросы, разорительный шопинг! Плевать, это все мелочи, не заслуживающие скандала! Даже и говорить не о чем, подума­ешь, триста рублей!

– Викусь! – сказал Дима. – В конце концов, у нас своя квартира, а это уже немало! Мы счастливы! Скоро я начну больше зарабатывать…

– Не очень-то замечаю, чтобы ты пытался, – парировала Вика. – И не переживай. Найдешь себе другую. Хорошую девочку. Приезжую. Экономную. Будет в рот тебе загля­дывать.

Дима и Вика были вместе полтора года. Диме вдруг захотелось вернуться к вре­мени их первого знакомства, когда душа и тело были в полном восторге от Вики, когда счастливо кружилась голова, когда совершались прекрасные безумства. Сейчас ему очень хотелось обнять Вику. Она, конечно, будет сопротивляться, но он не даст ей вырваться. Он поцелует ее любимое местечко – за ушком. Вика ахнет, расслабится, вся задрожит, прекратит, наконец, скандалить, и они, поте­ряв голову, совсем как раньше, рухнут на ди­ван. Или на ковре устроятся.

Впрочем, не менее вероятен и другой исход событий. Вика, например, может его сейчас оттолкнуть, поднять крик. В общем, вывести конфликт на новый уровень – когда уже кричат и бьют об пол посуду.

3

Мир устроен несправедливо. Кого-то природа одаряет щедро, кого-то – совсем чуть-чуть. И кому, как не братьям-котам, было об этом знать.

Рыжему Любу везло всегда. И не только с поэтами. Везло хотя бы потому, что по­лучить свою пищу Люб мог независимо от Черного Нелюба. Рыжему, по-хорошему го­воря, достаточно было всего-то устроиться в непосредственной близости от занимаю­щихся любовью людей, счастливо урчать и поглощать их золотистые позитивные эмана­ции.

Другое дело Нелюб. Он питался энергией другого знака – негативной. Энергией эмоционального взрыва, которая происходила от мгновенной трансформа­ции всех тех «розовых соплей», которыми подъедался рядом с милующимися парочками братец.

Есть у людей песня про черного кота. Только черному коту и не ве­зет... Истинная правда! Нелюб, впервые эту песенку услышав, помнится, чуть не расплакался, хотя коты плакать и не умеют. Все правда! Не везет! Так еще и братец – эгоистичный, наглый, ры­жий… Сколько раз такое бывало: объедается своим золотым сиропом, а о Нелюбе даже не думает, все себе, все себе! А Черному что остается – знай облизы­вайся, ссору-то затевать во время пиршества – страшное, немысли­мое преступление против Вечных законов… Только и подкормишься, когда в Рыжего больше уже не лезет…

Ну, уж тогда-то Нелюб старался! Еще бы – ведь следовало набить себя энергией осно­вательно и надолго. Ах, какой он мастер, как тонко умеет провоцировать неловкие ситуа­ции, дурацкие шуточки, неодолимые влечения к дурным привыч­кам! В приторный сироп, произведенный братцем, попадала грязь. И тогда-то пища, нако­нец, становилась съедобной для Черного кота.

Сейчас Рыжий был занят созданием поля с положительным зарядом. Он потерся о ноги взволнованного мужчины. А потом легким, мастерским прыжком вспрыгнул жен­щине на руки. В следующее мгновение, втянув когти, перебрался к ней на плечи, пу­шистым, упитанным телом обвился вокруг шеи, замурлыкал.

Как ни сдерживал себя Нелюб, но слюнки уже текли.

4

– Жарко что-то, – сказала Вика и сняла футболку. Лифчиков она, сколько Дима

помнил, не признавала. Особенно в жару.

Дима застыл. Поди пойми этих женщин! То ли это призыв к действию, то ли Вике действительно стало жарко… «Была не была!» – решил Дима, шагнул ближе, вытянул руки, почти ухватил жену за талию. Почти. Потому что Вика вырвалась, да вдобавок больно ущипнула его за запястье.

– Не смей меня лапать!

– Да ладно, Вик, чего завелась-то?

– Чего завелась?! – Вика повернулась к нему, картинно уперла изящные руки в потные бока.

Впрочем, в поту были не только бока. Вспотела и пышная, манящая грудь. На потолке горела люстра, и в ее свете ладный бюст давал соблазнительные блики, словно посылал сообщение световой азбукой: «Я твоя! Возьми меня!»

Игнорировать такую грудь Дима не мог. Он хотел жену сильно, непреодолимо, как в самом начале их отношений. Он был не просто готов к бою. Ему казалось, что вся кровь прилила к его охваченному безумием предстоящей битвы тарану, которому предстоит – вот-вот! – сокрушать ворота теплой и мокрой крепости.

5

Черный кот смотрел на брата. Тот блаженно мурлыкал, обернувшись ласковым во­ротником вокруг шеи женщины.

Невидимые для людей эманации исходили из их пупков плотными золотистыми по­токами.

Люб жмурился, облизывался. Но на лакомство не покушался.

Черный расчетливо подогрел свою злость. Он голоден! А эти – любовью зани­маться собрались! А вот получите!

Воинственно задрав хвост, Нелюб подскочил к женщине, поднял лапу, полоснул гладкую ногу острыми когтями.

Физическое тело женщины ничего не почувствовало. Впрочем, Черный кот наме­ревался причинить боль не телу, а исключительно душе.

И преуспел: золотой поток энергетических частиц стал окрашиваться темной крас­кой, как… как лимонад, в который впрыснули чернила. Грязно-черные частицы расплывались по потоку, окрашивали его причудливыми, призрачными кляксами.

Еда была готова. Почти.

Теперь ее следовало приправить. И Нелюб вонзил в точеную ногу уже не когти, а клыки. Пошла реакция! Энергия забурлила, забила мощным фонтаном, и Черный кот даже поду­мал, что для насыщения хватит только молодой женщины.

6

Дима быстро и без труда достиг того состояния, когда доводы разума уже не спо­собны влиять на действия человека. Когда в голове плещется сладкий и мут­ный кисель, а желание, если не будет удовлетворено, может причинить разрушения.

– А кто же это говорил, что я много денег на шоппинг трачу? – издевалась Вика, ловко уворачиваясь от объятий. – Кто над каждой копеечкой, как гомосек, трясется?

– Гобсек! – поправил Дима.

– Короче, Смирнов, я больше не могу с тобой жить! – сказала Вика. Жесткими ин­тонациями голоса она дала понять, что все для себя уже решила.

– Но куда же ты пойдешь, на ночь-то?

– Ну и останусь! Имею право! Но буду спать вон там! А ты можешь нежиться в спальне! Бессовестный!

– Вот как? – горько промолвил Дима.

– Да, именно так!

Вика ушла в дальнюю комнату, включила там телевизор.

Дима стоял на пороге, вслушивался – не встанет ли с дивана, не направится ли к двери. И тогда он сначала отбежит к окну, и замрет к двери спиной, немного ссутулив­шись, и тут она войдет, а он повернется к ней и…

Но Вика и не думала выходить. Дима изнывал, последним усилием рассудка удер­живая себя от того, чтобы не заметаться, не забегать по комнате, словно тигр, запертый в четырех зарешеченных стенах.

Сегодняшние Викины фокусы только распалили Диму. Ведь, когда жена злилась, она становилась нечеловечески, да что там – демонически! – соблазнительна. Сейчас Дима вожделел ее с силой, как в их медовый месяц, когда они... Еще одного усилия стоило отогнать от себя сладкие воспоминания.

– Название монгольской столицы Улан-Батор в переводе означает «красный бога­тырь», – бархатно произнес за дверью телеведущий.

Дима толкнул дверь и вошел.

Наверное, Вика это предвидела. Она вскочила с дивана, бросилась к нему. Реши­тельно, даже пуская в ход ногти, стала выталкивать прочь.

– Вик, ну, пусти! – сказал Дима, уже оказавшись за дверью.

– Смирнов! – крикнула из-за двери жена. – Еще раз попытаешься ворваться – заору!

7

Только приступив к трапезе, Черный кот понял, как же он изголодался. О, эта энергия – сытная, изысканно приправленная человеческим страхом, глупостью, агрес­сией. Что ж, аппетит приходит во время еды! Надо все-таки цапнуть и мужчину.

Нелюб не разочаровался. Черноты в мужчине было много. И такой лакомой! А по­слевкусие!..

Призрачное тело кота наполнялось сладкой тяжестью. Он знал: скоро захо­чется вздремнуть.

8

Делать это с рукой было совсем не то же самое, что с Викой. Но Дима просто схо­дил с ума. Ему требовалась хоть какая-то разрядка, чтобы не думать о потном, бликую­щем теле, чтобы его, Диму, просто не разорвало на части.

И вот, наконец, образ жены померк. Подернулся серой рябью и перестал быть та­ким уж заманчивым.

– Уфф! – сказал Дима, прислоняясь лбом к кафельной плитке. Почему-то он чувст­вовал себя выпитым до дна. На душе было пусто.

9

Наконец-то Нелюб наелся, да так плотно, как давно не насыщался. Последнее подобное пиршество, насколько он мог припомнить, происходило пару недель назад, в одной из соседних многоэтажек. Это был просто феерический супружеский скандал. А взаимные негативные эмоции были совершенно изумительных – пряного и с дымком – оттенков вкуса.

Захотелось подремать.

– Ну что? – спросил Рыжий. – По домам?

– Подожди, – сказал Черный, насторожив уши. – Я врага чую.

– Что?! – отпрянул Рыжий брат.

– Он над нами, – продолжал Нелюб. – Семь-восемь этажей.

Люб тоже напряг все свои чувства.

– Похоже, лешак, – удрученно мяукнул он.

– Или Ырка, – прошипел Черный.

И лешаки, и Ырки были существами здешнего Мира. Однако встреча с ними от­нюдь не сулила добра братьям-котам: те же лешаки запросто могли видеть призрачных гостей из Зазеркалья, могли и отобрать добытую энергию. Во всяком случае, попытаться.

– А, ладно, что они нам сделают? – мрачно сказал Нелюб. – Останемся, еще ночью, чувствую, будет чем поживиться. Ночь моя, Люб, не забудь!

– А вдруг и здесь достанут? – поежился Рыжий.

– Кто, местные? Ну, они ж тут не призраки! – махнул хвостом Черный. – Сквозь двери про­ходить не могут, а станут ломиться – с балкона спрыгнем.

– Ладно, – нехотя проворчал Люб, устраиваясь подремать возле женщины. – Уговорил. Хотя и жаль! К дубу поэт может прийти, а меня нет… Эх, такая экскурсия сорвалась!

– Зайдет еще к тебе твой Хре… как его… – буркнул Нелюб.

– Да нужен он мне… – важно ответил Рыжий. – Ладно, что с тобой поделаешь… Остаемся. Утром, наверное, здесь же и позавтракаем, – промурчал он, погружаясь в сон.

– Ночь – моя, моя, моя! – выгнул спину Черный брат.

– Умгу, – невнятно отозвался Рыжий кот.

А Нелюб не без зависти подумал: «Это как же надо было обожраться на свадьбе?»

10

Было уже два ночи, но заснуть Дима не мог. Вика тоже не спала. Ходила у себя по комнате, вроде бы даже плакала.

«Может, сейчас?» – подумал Дима. Встал с постели, вошел в комнату. Вика сидела на краю постели.

– Ты мерзкий, – сказала она, не глядя ему в глаза, – совершенно мерзкий человек! Ты до­вел меня до слез!

– Ну Викочка! – Дима присел рядом, коснулся плеча жены.

– Отстань! – Она сбросила его руку.

– Я больше не буду…

– Что ты больше не будешь? Жадничать, что ли? Каждую копеечку несчастную считать? Все! Я больше не могу жить со скрягой!

– Викусик! Я… Ну… Слушай, может, не будем?

– Все, разговор окончен!

– Нет! – с некоторой даже злостью воскликнул Дима. – Ничего он не окончен!

Он действовал, что называется, на инстинктах. Повалил жену в постель, навалился сверху, стал покрывать поцелуями шею и грудь. Вика отбивалась, но не так, чтобы в пол­ную силу. И вскоре Дима сумел ее раздеть, раздвинуть коленом бедра.

Однако происходило что-то неладное. Дима чувствовал, как по его спине разгу­ли­вает неприятный, словно бы царапающий сквозняк. Это дуновение ветерка, казалось, имело непосредственную связь с тем, что померк мысленный, невыносимо яркий и со­блазнительный образ Вики в голове. Образ, зовущий к подвигам его красного богатыря. Который по-монгольски «улан-батор».

– И что это? – Вика брезгливо, двумя пальцами, держала богатыря. А тот вовсе не рвался в бой, норовил устроиться в маленькой женской ладошке, прикорнуть. – Что-то ты, Смирнов, мне в последнее время все меньше нравишься. Даже изнасило­вать по-челове­чески не можешь…

– Это я-то не могу?! – вскочил Дима, потом перешел с крика на шепот. – А может… э-э… ну… ну, орально?

– Что?! Ты мне деньги жмотишь, а я тебе еще и «орально»? Это вот ты мне давай «орально», тогда еще посмотрим!

Теперь Дима знал: примирение не за горами.

11

Утром супруги опять поссорились. Потом помирились. В общем, позавтракали оба брата-кота.

Люб снова выглядел объевшимся.

– Все, не могу больше. Пошли домой! Мне надо готовиться к ик… ик… экскурсии!

Братья бежали по полоске травы, отделенной кустами от раскаленного тротуара.

– Может, еще на вечер останемся? – вдруг предложил Нелюб.

– Никогда в жизни, – зашипел Люб и выгнул спину.

– Но почему? – яростно взвыл Черный. – Мрря-а-у-у!

– Потому, что здесь опасно! – взорвался Рыжий. – Мрря-а-у-у! Я из-за твоего об­жорства страху натерпелся такого, что похудеть могу! Тут Ырки бродят, а ты – останемся!

– Из-за моего обжорства?! – заорал Черный. – Это я-то обжора?! Ах ты, наглая ры­жая морда! Да еще и трусливая! Вот, смотри, как поступают настоящие бесстрашные коты!

Он лихо вылетел из кустов на тротуар – прямо под ноги двух беседующих людей: средних лет азиата и молодого, но обрюзгшего милиционера.

– И никому мы на фиг не нужны! – издевательски распевал Черный.

В тот же миг сержант милиции поднял ногу и отфутболил Нелюба прочь.

Черный кот летел над улицей и возмущенно мяукал, не в силах поверить в то, что произошло. Его видят люди?! Тогда – наутек! Домой!

Около самой Стены Реальности, однако, остановился. Негоже коту-храбрецу бро­сать брата.

– Они оба нас видели, – сообщил Рыжий брат, догнав Нелюба. – И смуглый, и тол­стый. И вообще, они, кажется, не люди, я за ними немного понаблюдал. Говорил же тебе: в Городе – опасно. А ты все «останемся, останемся». Безрассудство – это, брат, не храбрость. Это глупость. Ну, пошли.

– Я с ним еще разберусь, – мрачно пообещал Черный. – Он у меня импотентом ста­нет.

…Уже в Зазеркалье Нелюб уловил запах – соблазнительный и манкий. Запах – вер­нее, тончайший аромат – зазывно разлетался по окрестностям, переворачивая душу слад­кими грезами. У кого-то из местных кошек начался брачный сезон.

Нелюб оглянулся на брата. Тот карабкался на дерево, чтобы поспать.

«Ну и спи!» – подумал Нелюб. Он мчался на запах. Душу грела мысль, что он хоть в чем-то – но превзойдет обжору-брата.

Жажда

ЖАЖДА

Графиня изменившимся лицом лежит пруду.

Е.Ильф и Е.Петров, «Золотой теленок»

Плотный, с тусклыми глазами навыкате и большими залысинами мужик, известный всему дому, как Стеклянный Вова, вышел из подъезда, огляделся и уселся на лавочке, по­дальше от переполненного мусорного контейнера. Рядом с собой Вова водрузил потер­тый, давно потерявший форму портфель из кожзаменителя. Извлек из портфеля бутылку «Клинского», сноровисто сковырнул зубом крышку, присосался. Утолив первую утрен­нюю жажду, уставился куда-то вдаль, где никто другой ничего разглядеть не мог. Впро­чем, Вова тоже не мог. Да и не пытался.

Кличка Вове подходила. Сидя на этой скамейке — утром, перед работой, с полча­сика, а вечером, после, часа два, — он молча накачивался пивом и, действительно, как бы стекленел. Некоторые ему даже завидовали — легко мужик живет, без забот. Правда, жену и детей Вовиных, наоборот, жалели.

А вот Василий никому не завидовал и никого не жалел. Никогда. Особенно в по­следние годы. Не по злобе не жалел, не по благородству не завидовал — просто в голову не приходило.

Огромный, костлявый, коричневолицый, одетый в местами рваный пиджак и ста­рые жеваные брюки, он вышел из того же подъезда минут через пять после Вовы. Мед­ленно, словно вплавь, добрался до противоположного конца лавочки — вплотную к кон­тейнеру, — сел, положил подле себя старую холщовую сумку, закинул корявую ногу в разлапистом башмаке сорок седьмого размера на другую такую же, сгорбился и застыл.

Из контейнера пахло, но Василия это не беспокоило. От него и от самого пахло, от всего, если не считать здоровенного, облупленного разводного ключа, засунутого во внут­ренний карман пиджака. От других инструментов — покоившихся в сумке ершика со сле­дами дерьма и вантуза — тоже пахло. Так что контейнер — это ничего особенного.

Глядя на них, Вову и Василия, кто-нибудь мог бы подумать: вот, простые, кажется, люди — а сидят этак... внушительно, неподвижно, молча... устремив взоры неведомо куда... о вечном, должно быть, их думы...

А вот хрен, извините, по рылу.

У Стеклянного Вовы в голове густо клубился туман, а в нем если и проблескивала мысль, то одна лишь единственная: «Я — это я». Ибо Вова себя уважал и тем, что он — это он, сильно гордился.

А в голове Василия ничего не клубилось. Там неподвижно стояло мутное марево, наподобие ила, поднятого со дна неосторожным купальщиком, да так почему-то и за­стывшего. В мареве этом неспешно култыхались, самопроизвольно сворачиваясь, разво­рачиваясь и сменяя одна другую, картинки, содержание которых Василий не стал бы вер­бализовывать, даже знай он такое слово.

Картинки в основном отражали прошлое, но некоторые — и будущее. Вот, видел Василий, он бредет к магазину, что вон за теми деревьями. Входит, вынимает из кармана пару бумажек и горсть кружочков — на каких палочки, на каких закорючки, — подает это все Люске, та шустро ныряет в подсобку и выносит Василию завернутые в старую газету поллитра паленой.

На следующей картинке Василию увиделось содержимое его карманов. Что там? Разводной ключ имеет место, крошки разные, надорванная пачка «Примы» — а вот бума­жек с кружочками не наблюдается.

Картинка сменилась — ага, из подъезда выходит некий абстрактный сосед, пытается проскользнуть мимо, как бы не заметив Василия. Тому приходится слегка напрячься, чтобы угрюмо осведомиться: «Чего не здороваешься?» Василий протягивает соседу клешню, тот, само собой, сует ладошку — и попадается. Василий цепок. Он удерживает руку соседа, не обращая внимания на слабое трепыхание, напрягается еще сильнее и про­говаривает: «Дай это... двадцать четыре рубля... до получки...» Теперь можно рассла­биться. Сосед, однако, в упор отвечает, что не даст, потому что уже давал и ничего не до­ждался, ни с какой получки. Решительно вырывает руку и уходит. Жид.

Опять смена кадра: Василий видит другого жида, неприязни не испытывает, просто видит и все. Этот жид немного похож на Стеклянного Вову — Василий скосил глаза влево, — только поносатее, да еще в очках и в галстуке. Не даст.

Вова тоже не даст, хотя у него и есть. Но у него просить — себе дороже. Вова обра­тит внимание, что он не один, что Василий тоже тут, ухватит его, Василия, за рукав, сразу же снова остекленеет, а держать рукав будет долго, крепко — тоже клещ тот еще, — и молча. Потом отцепится, допьет свое пиво, встанет и пойдет на остановку. На работу ему пора.

А Василию еще посидеть можно. Вдруг какой нежид из подъезда выйдет.

Пошли картинки из прошлого. Вразнобой, но все понятно. Вот Василий выходит на крыльцо — это еще на старой квартире жили, — приставляет большой палец правой руки к правой же ноздре и мощно высмаркивает левую. Кто-то проходящий мимо — знакомый вроде, да и хер бы с ним, — говорит: «Здорово, Васек! Ну, кто родился-то?» «Парень», — сумрачно отвечает Василий и вышибает соплю из правой ноздри.

Вот батя охаживает Ваську по голой спине сложенным в несколько раз электриче­ским проводом. Сейчас, на картинке, это не больно, а как тогда — не вспомнить. И за что — тоже не вспомнить.

Вот Вася с парой пацанов на остановке. Бормотуху глушат. Дедок с орденскими планками на пиджаке что-то говорит, палкой об асфальт стучит. Да затрахали вы, козлы! Тебе, сука, в гроб пора, ты на кого, пидор, тянешь? Валят наземь, бьют ногами. Вася под­прыгивает, с размаху приземляется пятками на грудь старого хрыча. Хруст под ногами, мужики взрослые, двое с монтировками, потом менты...

Свадьба... Нет, тут совсем мутно, не разглядеть ничего... Помнится, что залетела одна — и вот свадьба какая-то...

За рулем. Сразу, скачком — драка с жидом каким-то. Начальником, вроде.

Менты. «Пахнет от вас. Пили?» — «Пошел в жопу!» — «Ах ты, козел!» — «Кто ко­зел?!» Побои в отделении. Картинка — совсем не больно. «Запретить управление транс­портными средствами». Козлы...

Под днищем машины. Снова драка, теперь с водилой, что ли.

Тюрьма. Разборки. Со Скелетом не забалуешь. Это он, Василий — Скелет. Еще с первой ходки, малолетней, после того, чудом не до смерти забитого, деда...

В ДЭЗе. «Гайки, болты крутить умеешь? Что такое сальник, знаешь?» — «Да я это... разряд у меня...» — «Слесарем-сантехником пойдешь?» — «А чего ж...» — «Завтра с утра — в кадры. Паспорт с собой, трудовую. Послезавтра выходишь».

Кухни, ванные, туалеты — неясной чередой. Краны текут, толчки засоренные. «Хо­зяйка, надо бы... это... поощрить...» — «Вы бесплатно обязаны! Я ветеран труда!» Голос визгливый какой... «Пошла к херам, бабка».

С Джеком на улице. Василий на лавочке, Джек по двору трусит, кого ни попадя распугивает. Свиреп Джек, только хозяина и слушается. Да и как не слушаться — а сапо­гом в брюхо?

Пруд. Говно туда через трубу подается. Хоть и нелегально, а все равно говно. Да и ладно — жарко уж больно, так и так освежит. Первый раз, что ли, особенно нажрамши-то? «Не ори, мужик, какая тут рыба?»

Муть над головой. А спина — на мягком чем-то. И дед незнакомый. Жид, как пить дать. Грива зеленоватая почему-то, и борода с усами тоже. И глаза зеленые, яркие. «Это ты, — спрашивает грозно, — говно ко мне льешь?» Василий отвечает: «Да пошел ты...» Пу­зырей нет почему-то... Дед всматривается. «Ах, незадача! И верно, не ты... Где тебе... Да и кто ж купаться станет, коли сам же сюда и сливает? Зря, выходит, я тебя утопил-то... Эх, чего по пьяни не сотворишь... А ты, милок, что пил-то?» Василий молчит. «Да уж чую, — продолжает дед, — паленую пил. А я, знаешь, чистую предпочитаю. Что ж с тобой делать-то, с бедолагой? А вот что! — голос деда крепнет. — И спорить не станет никто. А хоть бы и стал — в своем я праве. Чтобы Феофилакт, болотный спокон веку, этим вот гов­ном ведал?! А вот вам! Ты, милок, ты им теперь ведать будешь. Ты с сего мига — вуташ. Знаешь, кто такой вуташ?» Василий по-прежнему молчит. Дед вздыхает: «Вуташ — это, милок, водяной из утопленников, понял? Говенным прудом только вуташу и ведать... Хотя, коль не желаешь, могу просто в утопленниках оставить. Ну? Ага-ага, так-то лучше... Передаю тебе, вуташ... как тебя?.. вуташ Василий, начало над прудом этим. Вла­дей, ведай, ворожи. Все, сказано. Да не безобразничай тут! Ладно, пойду я. Спросят — скажешь, в припятские топи Феофилакт подался. Оно можно бы и на Сиваш, да уж больно там солоно... Да, в припятские топи... Пускай ищут... А ты, стал быть, хочешь — тут лежи, хочешь — выбирайся, все одно обратно явишься, никуда теперь не денешься. Ох-хо-хох... Да, вот что. Тут поблизости озера — так ты, значит, на Божье не ходи, худо там. Светлое с Темным это ладно, а на Божье — ни-ни! Ну, бывай, Василий...» Тихий всплеск. Никого. Хотя вот — рыбка одноглазая юркнула. А вон леска с крючком и грузилом. Так-так.

Картинки кончились. Стеклянный Вова уже, оказывается, ушел. А Василий так ни­кого с двадцатью четырьмя рублями и не дождался. Ладно, тоже на работу пора. Он грузно поднялся и побрел в ДЭЗ.

В коридоре столкнулся нос к носу с начальницей, как всегда уже потной и скан­дальной.

— Тебя где носит, колчерукий?! — с места в карьер заверещала она. — Ты во сколько приходить должен?! Что ж за беда на мою голову?! Иди, иди, на улицу вон иди, воняет от тебя, дышать нечем! Там и стой, заявки будут — я диспетчеру скажу, чтоб вызвала тебя! Да жильцам не хами, жалобы на тебя всю дорогу! Смотри, Рыбаков, еще один фортель, скажу ПалВикчу — вылетишь, как пробка!

И, уже скрываясь за дверью, пробурчала себе под нос:

— Надо же, как воняет...

Василий устроился на детской площадке прямо напротив ДЭЗа, через пешеходную дорожку. Сидел в той же позе, что и около дома. Сновали туда-сюда разные люди, кто по дорожке, кто в ДЭЗ и обратно. На Василия никто внимания особо не обращал, разве что площадка быстро опустела. Да еще чурка Мансур, бригадир дворников, выйдя из дверей, мазнул по нему взглядом. Этот взгляд Василий почему-то заметил.

Снова картинки. Сначала те же самые, что утром, потом новые, про его пруд. Зима. Замерз пруд, только там, где труба, полынья. Василий там и ныряет. Хорошо, что говно сливают, ощутил (не подумал) он. Схватился бы пруд весь — и что, лед ломать? Без пруда-то никак... А ежели покроется, когда он, Василий, наоборот, там будет, внизу? До весны терпеть? Или пробивать — вот хоть ключом разводным?

Так что говнослив — на пользу.

Если честно, Василий свой пруд запустил. Ничего в нем не делал, не чистил, не пу­гал никого. Просто ложился навзничь на дно — каждую почти ночь — и смотрел перед со­бой. Вернее, над собой. И окрестности пруда, которые раньше считались местом опасным, стали более оживленными, перестали люди бояться. Ходили свободно, окурки в воду ки­дали, бутылки пивные. Пацаны мусор какой-то забрасывали — кто дальше и у кого громче булькнет. Зимой — на санках, на ледянках с берега на лед скатывались. Раньше-то опаса­лись — потонуло тут немало, Феофилакт дело знал... А Василию все это было как-то без разницы. Лишь бы на дне полежать, и ничего не надо.

Вот еще картинка из прошлого: Василий лежит, а к нему гость. Похож немного на старика Феофилакта, только помоложе. Завис над Василием, смотрит в упор. Потом спрашивает: что ж ты, вуташ, бездельничаешь-то? Хозяйство-то твое, ты только глянь, в каком виде! Не умеешь — ко мне приходи, на Темное озеро, научу, а ленишься — гляди, не пожалеть бы тебе! Василий, конечно, посылает его вяло куда подальше, гость всплы­вает и исчезает...

— Рыбаков! — истошно заверещала начальница. — Быстро ко мне!

Василий неспешно двинулся в кабинет.

— У порога стой! — заорала начальница, когда он вошел. — А теперь отвечай, урод, что ты вчера в семнадцатом доме натворил?!

Капельки слюны, которой она брызгала, долетали аж до Василия.

— Ничё... — сумрачно ответил Василий. — А чё?

— Чё-ничё! — передразнила начальница. — Ершиком своим сраным трубу под рако­виной перемазал, вот чё! Хозяйку обматерил, вот чё! Да еще деньги клянчил, вот чё! Она звонит, истерику тут устраивает, дура, как будто мне больше делать нечего! Урод, урод... В общем, пеняй на себя, Рыбаков! Я больше терпеть не буду, серьезно тебе говорю! ПалВикчу после обеда все доложу! Иди! Жди! Да не на детской площадке, идиот, ты ж распугал всех! За угол зайди, там стой! У, ё-моё...

Общий смысл сказанного Василий понял. А еще уловил слово «обед». И пришла следующая картинка: он, после обеда, выгуливает Джека. Это из прошлого, точно: Джек теперь его боится, да не как раньше. До судорог боится, в угол забивается, скулит, лапы у него подкашиваются. Прямо как у Василия — новая картинка, — когда его на Божье озеро зачем-то понесло, хотя Феофилакт и предупреждал, чтобы ни ногой. А понесло. Когда-то давно купался там, загорал, байки слушал про церковь, в незапамятные времена в землю провалившуюся на этом самом месте, где теперь озеро, — ничего. А тут до берега дойти не сумел — ноги держать отказались, дорога дыбом встала... Еле обратно добрался...

Вот так и Джек. Не выгуляешь его...

Ну, все равно — обед. Жрать-то Василию без надобности, только порядок так и так должен быть. Обед для рабочего человека дело нужное. Может, все-таки попадется из со­седей кто, сходит Василий тогда к Люське в магазин. Жажда-то — мучит...

...Никто не попался. Василий посидел часок-другой, а может, и третий, на ла­вочке у своего подъезда, потом снова потащился к ДЭЗу. Заглянул в диспетчерскую.

— А, Рыбаков! — сказала диспетчер Тамара. — Труба твое дело, Рыбаков. Там в сем­надцатом муфту сорвало, где ты вчера делал. А тебя еще и нету нигде. Иди к Алле Вален­тиновне. Ух, злая она! — И повторила: — Труба тебе.

— Явился, чудо? — зловеще прошипела начальница. — Ну-ка, быстро к ПалВикчу!

И понеслась впереди.

— Вот он, ПалВикч, герой дня!

— Ты что же творишь, а, Рыбаков? — негромко произнес директор, мощный густоусый дядька.

— Чё? — без выражения спросил Василий.

— Вот, — закричала Алла Валентиновна, — он так всегда! Издевается прямо! И над вами, ПалВикч, тоже издевается! Да гнать его в три шеи!

— Спокойно, Алла, спокойно, — сказал Павел Викторович. — Скажи-ка лучше, у него выговоры-то есть?

— А как же! Два! Один за прогул, другой за пьянку!

— Ага... Заменить вот только — кем?

— Да ПалВикч! Да он же что есть, что нет его! Вы же видите! Мало того, что дерь­мом у людей все перемазал, мало, что трубу повредил, так еще и нету его, когда нужен!

— Да, кстати, Рыбаков, — директор заинтересованно уставился на Василия, — ты что там ершиком-то делал?

— Это... — сказал Василий. — Муфта не лезла... Стена мешала... Ершиком трубу поддел...

— Ясно, — проговорил Павел Викторович. — Поддел, от стены отжал, муфту насадил, да заодно и перекосил все. Вот ее и сорвало. Мудак ты, Рыбаков, редкий. Да еще измазал все. И нахамил. Давай, Алла, готовь приказ. Две недели только пускай отработает. Не спорить! — прикрикнул он.

— Тогда и меня увольняйте! — истерически выкрикнула Алла Валентиновна. — Не могу я с ним! Вы его хоть понюхайте! Как из выгребной ямы разит! А напьется, так во­обще! Понюхайте, понюхайте!

— Еще чего, — поморщился директор. — Буду я слесарей нюхать... Да и насморк у меня. Слушай, Рыбаков, я тебя либо по статье уволю, либо, если завтра же уйдешь, то по собст­венному желанию, черт с тобой. Как?

— Чё? — спросил Василий.

— Мать твою... Короче, садись, — он сомнением посмотрел на штаны Василия, — ладно, садись, заявление пиши. На мое имя. Прошу уволить меня по собственному жела­нию с такого-то числа. С завтрашнего. Понял? О господи! Ал, напиши ты за него, пусть распишется только. Слушай, а кого вот только на участок его кинуть, а?

— А знаете, ПалВикч, — сказала Алла Валентиновна, — у меня в подъезде, этажом ниже, семья живет, так у них мальчишка из армии вернулся. А до армии как раз ПТУ окончил, слесарь по специальности. Мать его пристроить мечтает, а то болтается с дружками-то, попивает... Давайте его!

— Молодой специалист... — скептически протянул директор. Потом вздохнул: — Ну, давай, веди завтра. Что, Рыбаков, расписался? Давай сюда. Подписываю. Алла, в кадрах там проследи все, и в бухгалтерии. Все, Рыбаков, бывай. Инструмент сдать не забудь. Да не мне на стол, дубина! В диспетчерскую, что ли, положи.

На выходе начальница уже спокойно сказала Василию:

— Утром за расчетом зайдешь. Прямо в бухгалтерию иди, потом в кадры. Будь здо­ров.

Василий не спеша добрался до своего подъезда, уселся в обычной позе. Вечерело. Мимо, переваливаясь на опухших ногах, прошла жена, что-то сказала — Василий промол­чал, и ничто не шевельнулось ни в его душе, ни в штанах. По правде говоря, в штанах-то у него уж много лет ничего не шевелилось.

Потом появился сын с Джеком на поводке. Оба покосились на Василия, причем Джек прижался к ноге сына, и заторопились. Пересекли дорогу, сын отстегнул поводок, сказал: «Гулять!», Джек помчался по пустырю, скрылся из виду. Василию стало немного грустно. Сын-то ладно, а вот Джек...

Несколько раз Василий заставлял себя напрягаться — это когда из соседей кто-ни­будь рядом оказывался. Стрельнуть закурить пару раз удалось, а вот двадцать четыре рубля никто так и не дал.

Ну и ладно. Возникла картинка: он получает в ДЭЗе деньги — начальница вроде сказала получить — и все-таки идет к Люське. Вот и хорошо.

Ближе к вечеру Стеклянный Вова с работы своей вернулся. Занял прежнее место, вытащил пиво из портфеля, быстро остекленел.

Так и сидели.

Когда стемнело, Вова отправился домой — ни слова за весь вечер не проронил, — а Василий побрел к своему пруду. Забрался в воду по пояс, медленно упал лицом вниз. Уже под водой перевернулся на спину, скользнул вбок, лег на привычное место. Что-то упер­лось в спину. Завел руку, пощупал — банка консервная, пустая. Отпихнул. Теперь удобно. Замер.

Лежал долго. А может, не очень. Какая разница?

Очнулся от яркого взгляда двух пар зеленых глаз. Ага, родичи. Целых двое. Один знакомый вроде бы. Точно, приходил уже. Другого Василий раньше не видел. Похож на первого, только посветлее чуток.

— Все лежишь? — спросил тот, что посветлее.

— Пошел ты, — пробормотал Василий.

— Я ж тебе, Аникей, говорил, — заметил более темный. — Лежит и лежать будет. Гнилой он.

Аникей отплыл, сделал круг по пруду, вернулся.

— Да, Тимофей, — сказал он, — нечего возразить. Ошибся Феофилакт, ох как ошибся! Где ж глаза его были? Куда ж он чутье свое знаменитое подевал?

— Старость не радость, — проговорил Тимофей.

— Да не в этом дело! — отмахнулся Аникей. — Водка, вот что... Любим мы, водяные, выпить...

— Ох, любим! — поддакнул Тимофей.

— ...а тут еще и стресс, — продолжил Аникей. — Ведал болотом знатным, а ему вме­сто болота — раз, и пруд с нечистотами людскими! Вот и не выдержал старик... Ну, с этим-то что делать будем?

— Да мальчонку-то, — сказал Тимофей, — по-любому запускать надо. Парнишка хо­роший, стараться будет. Почистит все, хоть и не сразу — работы тут непочатый край. Уто­пит кого следует. Паразитов отвадит. Может, и с говносливом справится.

Аникей поморщился:

— Выражения у тебя...

— Ты, Аникей, — хохотнул Тимофей, — у себя на Светлом скоро совсем приличным станешь, словно и не нечисть. Боюсь я за тебя, церковь-то на берегу озера — опасная штука. Ты, если что, зови, я к церковным делам да к приличиям нечувствительный!

— Я уж сам как-нибудь, — сухо сказал Аникей. — Ты, Тимоша, не отвлекайся. С этим, говорю, что делать будем?

— Может это... на Божье его? Дубина же дубиной, все ему нипочем...

— Ты спятил?! С Божьим даже Христофор не справился, а вот уж всем водяным водяной был! Застал ты старика-то, Христофора-то? А, ну да, застал... Не-е-ет, Божье — его общими силами надобно, да не какими-нибудь... Слыхал я, собирают артель для Божьего: Евстафий с Сиваша, Меркул с Васюганского, еще кто-то. И мы с тобой, как местные. Глядишь, и вытянем.

Тимофей поежился.

— Да я тоже слыхал... С Мертвого вроде... этот, как его... Менахем, что ли... С Эверглейдса какой-то еще... Вишь, болотные все, да экие сильные. Мы-то с тобой чисто наблюдать станем. А все одно боязно... Ну, где наша не пропадала... А этого, Аника, да­вай к Феофилакту наладим. Напортачил старик с перепою, вот пускай сам и разбирается, как хочет.

— Голова! — обрадовался Аникей. — Ну, начали!

Водяные синхронно наставили на Василия заскорузлые руки с растопыренными пальцами и размеренно произнесли в унисон:

— Мы, Аникей со Светлого озера и Тимофей с Темного озера, как старейшины во­дяных этого края, отрешаем тебя, вуташ Василий, от несения службы в данном пруду, а равно и в любом ином водоеме. Направляем тебя, вуташ Василий, к создателю твоему, болотному Феофилакту, в припятские топи. Вот тебе стрелка.

Перед глазами Василия, то ли у него в голове, то ли снаружи, возникла ярко-зеле­ная стрелка. Крутанулась, покачалась туда-сюда и застыла.

— По ней пойдешь — Феофилакта найдешь, — заключили водяные. — Встань, всплыви, выйди. Сказано.

Василий покорно всплыл, встал на ноги, поплелся к берегу. Сзади послышался всплеск, затем голос:

— Эй, как тебя! Молодой специалист! Алексий! Заходи!

С берега в пруд ринулся паренек с зеленоватым панковским гребнем на голове. За­лез в воду по колено и шустро нырнул рыбкой.

Василий шел по стрелке. Стоило свернуть — и она тоже поворачивалась. Василий, предположим, правее берет — стрелка влево отклоняется. Василий влево — стрелка, наобо­рот, вправо. Иди, мол, куда указано, нечего вилять.

И вдруг — заколыхались картинки: вот он сидит на детской площадке, ждет, когда ДЭЗ откроется; вот он в кассе, получает бумажки и кружочки; вот он у Люськи, распихи­вает по карманам завернутые в газету бутылки; вот усаживается на свою скамейку; вот, не обращая внимания на Стеклянного Вову, да и вообще на кого бы то ни было, утоляет, на­конец, свою неизбывную жажду.

Последняя картинка так и застыла у него в голове. Стрелка померкла, а вскоре и вовсе погасла. Василий остановился, потоптался на месте, высморкался как следует, снова по­смотрел картинку, судорожно сглотнул — и, сменив направление, двинулся к ДЭЗу.