Бесстрашная Теодора

Глава 1. Встреча

Бывает, что день идет скверно, а вечер делает внезапный подарок, который переворачивает все с ног на голову. В моем случае удача немного задержалась. Мне не везло уже много дней, но что-то по-настоящему хорошее случилось только сегодня.

Предвестником перемен стало очередное провальное собеседование, которое пошло не по типичному сценарию. Вместо того, чтобы устроить допрос с пристрастием, а потом горестно поцокать языком и выдать: «Ну да, мисс Робертс, у вас, конечно, есть опыт работы с детьми и необходимые знания, но вот ваше происхождение...», мистер Браун с видимым удовольствием оглядел меня с макушки и до талии, а потом сообщил, что моя кандидатура его полностью устраивает. Грузно развалившись в кресле и сверкая залысинами, он неприятно улыбался.

– Постойте, – сказала я, выпрямив спину, – и что, вы не зададите ни одного вопроса?

– А зачем? – удивился мистер Браун. – Вы предъявили мне документ об аттестации и рекомендации с предыдущего места работы. И другие, кхм, достоинства у вас тоже есть.

На слове «достоинства» он пристально посмотрел на меня и улыбнулся.

– Какие условия работы? – настороженно спросила я.

– Отличные. С полным пансионом и проживанием.

– Мне казалось, что ваша дочь в подростковом возрасте, – заметила я. – Проживание гувернантки в этом случае обычно не требуется.

– Разве вам не нужна работа, мисс Робертс?

Я вежливо улыбнулась, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не нагрубить:

– Боюсь, мистер Браун, условия мне все-таки не подходят.

Через полчаса я медленно брела по парку. В этот теплый майский вечер торопиться мне было некуда. После отъезда семьи Флетчер, в которой я пять лет служила гувернанткой, вот уже четыре месяца моей работой были собеседования. Увы, меня считали неподходящей особой в тех домах, владельцы которых могли позволить себе платить наемным работникам. Несмотря на то, что отец меня признал – уже почти полтора века, как в нашей стране разрешили узаконивание незаконнорожденных – отношение к таким, как я, было в большинстве случаев не очень хорошим. Семья Флетчер была счастливым исключением из правил. Отец мальчиков Флетчер когда-то работал на моего отца и был дружен с ним, и это в свое время помогло мне получить мою первую и пока единственную работу.

Смеркалось, аллея терялась в сумерках. Редкие фонари вспыхивали по сторонам, рассеивая синеватую дымку, обнимающую кроны деревьев. Давно облюбованная мной скамейка в укромном уголке парка была еле видна в зарослях цветущих азалий.

Внезапно взгляд споткнулся на необычном элементе пейзажа.

Светловолосый мальчик приятной наружности гордо сидел на моем привычном месте и угрюмо глядел прямо перед собой. На вид ему было лет шесть. Он был одет в сюртук из благородного темно-синего сукна, украшенного золотым кантом, белоснежную рубашку с кружевным воротником и синие бриджи с гольфами. Весь наряд говорил о том, что ребенок – аристократ. Увидев меня, он независимо задрал нос и отвернулся.

Я огляделась вокруг, но не обнаружила никаких признаков родителей, нянь или гувернанток. Тишину вечернего парка нарушал только тихий шелест листьев. Я подошла и осторожно присела рядом.

– Разрешите обратиться, молодой человек, – начала разговор я. – А почему вы гуляете в этом парке в такое время один?

Он посмотрел на меня и с вызовом ответил:

– Потому что моя гувернантка меня потеряла!

– Не повезло, – покачала головой я.

– Почему не повезло?

– Потому что, ваши родители, очевидно, ее за это уволят.

– А почему вы считаете, что я буду не рад?

Я мягко улыбнулась:

– А разве я говорю о вас?

Его лицо вспыхнуло догадкой:

– То есть вы считаете, что не повезло ей?

– Ну разумеется – покивала я. – Вы преспокойно отдыхаете на удобной лавочке. А она в это время наверняка бегает сломя голову по парку, разыскивая вас. Скоро стемнеет – представьте, как вашей гувернантке будет страшно!

Мальчик задумался, болтая ногами, не достающими до земли. Кажется, наш диалог немного поднял ему настроение. Я решила развить успех:

– А как же ваша гувернантка умудрилась вас потерять?

Он замялся, отводя глаза в сторону:

– Ну… На самом деле я постарался. Мисс Джонс плохо ко мне относилась. Я решил убежать, когда мы на прогулке в парке встретили ее подругу, и мисс Джонс начала рассказывать ей, какой я страшный.

– И почему это вы страшный?

– Потому что на мне лежит проклятье!

Я перестала улыбаться и внимательно посмотрела на него.

– И что же за проклятье на вас лежит?

– Нашу семью проклял виталист! Это случилось еще до моего рождения. Мама умерла почти сразу. Папе тоже сильно досталось, он болеет и быстро стареет. Меня почти не задело, но я часто устаю и очень медленно расту.

Я помолчала. Потом очень осторожно спросила:

– Как же так получилось, молодой человек? Я слышала, что маги жизни умеют забирать силу. Но они отнимают ее только во время прямого контакта.

– Вы правы, мисс. Но у нас был особенный случай. Теперь вы тоже будете меня бояться?

Мой новый знакомый смотрел на меня со смесью опасения и надежды.

– Чего же я должна бояться, молодой человек?

­– Моего проклятья, разумеется, – он покосился на меня, как на неразумного ребенка.

­– Но оно же ваше, – не растерялась я.

– А разве вы не боитесь, что оно перейдет на вас? – не унимался мальчик, внимательно наблюдая за выражением моего лица.

­– А разве такое возможно? – отбила я вопрос.

– Вообще-то нет. Но все боятся. Все всегда боятся того, что связано с виталистами.

Он был прав. Маги жизни, или виталисты, как их чаще называли, до сих пор были той еще страшилкой.

– Очень жаль, – глубокомысленно заметила я.

– Меня?

– Почему вы все время говорите о себе? – упрек отчетливо слышался в моем голосе. – Нет, конечно, окружающих. Ведь это они боятся. Жить в страхе – очень плохо. Я вот стараюсь никогда ничего не бояться.

– Получается?

– С переменным успехом, – честно ответила я.

Он кивнул.

– Я тоже стараюсь не бояться. И что-нибудь делать сам. А папа ведет себя так, будто я маленький, и опекает на каждом шагу.

В голове мелькнуло: «Пока ребенок отстаивает самостоятельность и воспитывает гувернантку, отец наверняка сходит с ума». Кажется, пора было сворачивать разговор. На улице совсем стемнело.

– Как вы считаете, ваша мисс Джонс уже достаточно себя наказала? Может быть, я смогу проводить вас домой, к отцу?

– Пожалуй, – сказал мальчик. – Папа, наверное, переживает. Вы не могли бы, действительно, меня проводить? Я немного здесь заплутал. Я живу у бульвара, на Зеленой Аллее, дом 69.

Ребенок назвал адрес недалеко от парка в спокойном богатом районе города, где издавна проживала местная элита. Я тоже жила неподалеку от парка, но на моей улице с говорящим названием Тихий переулок строили дома поменьше и попроще, за жильем был пустырь, а в десяти минут ходьбы – трущобы.

– Если нам предстоит вместе немного прогуляться, вам не кажется, что нам пора познакомиться?

– Полностью согласен, мисс. Вы можете называть меня мистер Генри, так все гувернантки меня называют. А как обращаться к вам?

– Мисс Робертс, мистер Генри, – церемонно ответила я. – Так меня называют мои воспитанники.

– О! – обрадовался Генри, вдруг превратившись в самого обычного ребенка. – Так вы тоже гувернантка?

– Была последние пять лет, мистер Генри.

По дороге мы с мальчиком благовоспитанно обсудили погоду, парк и мою любимую скамейку, а потом я аккуратно попыталась донести до ребенка мысль, что если наказывать гувернантку, то как-нибудь так, чтобы не волновать отца. На что Генри удрученно сказал, что предпочел бы, чтобы у него была гувернантка, которую в принципе не захочется наказывать. Кажется, мы с моим новым знакомым нашли общий язык.

Спустя полчаса мы прошли через незапертую калитку массивного забора и подошли к едва различимому в листве деревьев и кустарников двухэтажному дому с темными окнами. В тусклом свете наддверного фонаря едва виднелся листок записки, прикрепленной к дверной ручке. Мой новообретенный товарищ, оказывается, умел читать. Вместе с ним мы разобрали: «Сынок! Если ты придешь домой, пока я буду тебя искать, свяжись со мной через зеркало! Ключ от двери лежит, где обычно».

Я подумала: «Ничего себе! Оказывается, отец и сын стихийники». В нашем мире обычные люди могли пользоваться почти всеми создаваемыми магами артефактами, будь то магический водопровод, артефакты для поддержания чистоты или косметические диковинки. А вот переговорные зеркала оставались исключительной привилегией магов стихий: только они могли установить через два таких артефакта связь, находясь каждый у своего зеркала, и вести диалог, будто находились на расстоянии вытянутой руки. В силах обычных людей было лишь принять звуковой сигнал, отправленный магом, через специальный оповещатель – или отправить аналогичный магу.

Пока я терзалась сомнениями, стоит ли вместе с мальчиком дожидаться его отца или можно уже считать свою миссию по сопровождению юного джентльмена выполненной, мальчик терзал содержимое клумбы с тюльпанами. В итоге он добыл оттуда ключ и открыл дверь. На пороге темного жилища Генри застыл.

Мысль, что ребенку будет не очень комфортно ждать отца одному в пустом доме, разрешила мои сомнения.

– Вы не пригласите меня в дом, чтобы я могла немного отдохнуть с дороги, мистер Генри? – деликатно спросила я.

– С удовольствием, мисс Робертс! – с облегчением выдохнул мальчик.

Вдвоем на ощупь мы кое-как зажгли свет и прошли в просторную гостиную. Это была аскетично обставленная комната в бежево-коричневых цветах с добротной, но простой мебелью. Меня поразила лаконичность и сдержанность обстановки: каминную полку не украшал ряд безделушек, обои не пестрели цветочными узорами, декоративные подушки не лежали яркой горой на диване. Помимо нескольких стеллажей, здесь был только диван, стоящий спиной к двери, два кресла напротив и журнальный столик между ними с разложенной шахматной доской.

Пока я рассматривала комнату и располагалась в одном из кресел, Генри подошел к настенному магическому зеркалу, которое спустя несколько секунд затуманилось. Лицо ответившего на вызов было с моего кресла не разглядеть, но взволнованный мужской голос был слышен на всю комнату:

– Генри, слава Богу! С тобой все в порядке?

– Да, пап, все в порядке, – ответил мальчик. – Меня проводила мисс Робертс.

– Кто такая мисс Робертс, Генри?

– Она гувернантка, пап. Мы познакомились в парке.

– Ты не мог бы пригласить мисс Робертс на минутку для разговора?

Я подошла и встала за спиной у Генри.

– Добрый вечер, сэр, – я говорила спокойным, доброжелательным тоном профессиональных гувернанток, когда те пытаются успокоить нервных родителей. – Я встретила вашего сына в парке и предложила вместе дойти до дома. Я могу задержаться до вашего возвращения.

Человек в зеркале слегка отшатнулся, увидев меня, а потом несколько секунд молча разглядывал, будто удивляясь чему-то. В конце концов он неуверенно произнес, кажется, сомневаясь, что говорит то, что нужно:

– Благодарю вас, мисс. Я буду через пятнадцать минут.

Он появился даже быстрее. Без шляпы, с пятнами лихорадочного румянца на впалых щеках и с испариной на лбу. Отец Генри поклонился и опять так странно посмотрел на меня, что мне захотелось немедленно подойти к зеркалу и проверить, не растрепались ли волосы и нет ли пятен на моем простом сером платье. Впрочем, внимательно разглядеть хозяина дома хотелось больше.

Генри и его отец были похожи: оба русоволосые и голубоглазые, с правильными чертами лица. Но если мальчик выглядел слегка нездоровым, то отец казался по-настоящему больным. Он был болезненно худым, с заострившимися, резкими чертами лица. Выцветшие глаза окружали глубокие тени. Изможденное лице уже прорезали первые морщины, а волосы припорошило сединой. Отец выглядел слишком старым для такого юного сына и очень старым для стихийника, которые обычно живут почти два века, а седеть начинают не раньше, чем в сто пятьдесят. Держался он, впрочем, вполне уверенно.

За спиной отца Генри маячил второй мужчина, на вид гораздо моложе. «Какой красивый человек. И какой яркий», – мельком подумала я, оценив контраст.

Хозяин дома крепко обнял сына, который постарался быстро вырваться из объятий, и обернулся ко мне.

– Меня зовут Эдриан Брикман, мисс Робертс, а это мой брат Джеймс Брикман, – он махнул рукой в сторону своего спутника. – Мой сын отправился гулять с гувернанткой и по совместительству няней. Когда эта бестолковая женщина прибежала со словами, что потеряла Генри, мы с братом отправились искать сами. Хорошо, что вы нашли его. Наверняка он очень испугался. Я благодарен вам за то, что вы не прошли мимо.

Я с укоризной посмотрела на Генри: ему еще предстоит объяснить отцу, как он потерялся. Потом с тем же упреком взглянула на хозяина дома.

– Меня зовут Теодора Робертс, мистер Брикман. Но ваш сын все-таки не вещь, чтобы я его находила. Он взрослый и умный мальчик, который совершенно не испугался. Когда мы случайно с ним встретились, мы просто продолжили прогулку вместе – от парка до вашего дома.

Предпоследнее предложение я выделила голосом, взглянув мистеру Брикману в глаза. «Я вас понял», – взглядом ответил он.

– Ну что ж, мисс Робертс, в таком случае я очень рад, что вы с Генри встретились и приятно провели время. Уже совсем темно, я провожу вас домой.

– Это совершенно лишнее, мистер Брикман, – вежливо ответила я.

– Не будете же вы утверждать, что и вы ничего не боитесь?

– Мисс Робертс никогда ничего не боится, папа, – вмешался Генри, прислушивавшийся к разговору.

В голосе ребенка звучало восхищение, когда он добавил:

– Даже проклятий.

Глаза мистера Брикмана сверкнули.

– Магов, как я понимаю, вы тоже не боитесь, мисс Робертс?

– Ни жизни, ни стихий, мистер Брикман, – спокойно подтвердила я.

– И вы учите не бояться своих подопечных?

– Я много чему учу своих воспитанников. Умение не бояться тоже есть в списке, где-то в его конце. Все-таки я специализируюсь на фундаментальных дисциплинах.

– А кто у вас сейчас в воспитанниках, мисс Робертс? – продолжил опрос мистер Брикман.

– Сейчас, увы, никого, – не покривила душой я.

– Хорошо, мисс Робертс, – сказал мистер Брикман. – Давайте будем считать, что из нас всех единственный трус – я. Позвольте, я все-таки провожу вас, чтобы не бояться, что вы дойдете до дома без происшествий. Если вы читаете газеты, то наверняка слышали о деле Харлоу.

Я, конечно, в подробностях изучила дело Харлоу, но хозяину дома знать об этом было не обязательно.

– Что-то слышала, мистер Брикман, – сдержанно ответила я. – Но, мне кажется, мистер Харлоу был мужчиной и стихийником. А я ни то и ни другое.

– Вот именно, мисс Робертс, – парировал отец Генри. – И у вас еще меньше шансов защитить себя.

Он обратился к брату, который все это время стоял, прислонившись к косяку двери, и с прищуром глядел на нас:

– Ты останешься у нас до завтра, Джеймс? Присмотришь пока за Генри?

– Конечно, но может быть, я могу сам проводить мисс Робертс? – он чуть усмехнулся. – Вдруг тебе как наименее смелому из нас будет страшно возвращаться обратно?

– Спасибо, Джеймс, – ответил мистер Брикман, – я как-нибудь справлюсь. Вот мисс Робертс полагает, что надо учиться быть храбрым.

Мне показалось, что моя персона вызвала слишком много нездорового внимания, и я подошла к Генри прощаться.

– Мне было очень приятно познакомиться, мистер Генри. Не забывайте, о чем мы договорились сегодня.

Мальчик мне улыбнулся:

– Мне кажется, мы действительно приятно провели время. Когда я буду гулять в парке со своей следующей гувернанткой, я постараюсь ходить где-нибудь рядом с вашей любимой скамейкой. Вдруг повезет снова встретиться?

До моего дома от дома Брикманов было полчаса нормальным шагом, и чуть больше, если идти не спеша. Я старалась не торопиться, подстраиваясь под шаг моего спутника, который до сих пор не мог до конца отдышаться, вероятно, от пробежки. Погода располагала к прогулкам: свежий вечерний воздух, напоенный весенними ароматами, заставлял дышать полной грудью.

– Мой сын сильно испугался, мисс Робертс? – через какое-то время спросил Эдриан Брикман.

Я покосилась на него. Мне хотелось и утешить встревоженного родителя, и защитить обиженного ребенка.

– Он был напуган и расстроен, мистер Брикман, – теперь уже честно ответила я. – Он услышал, как его гувернантка плохо о нем отзывалась. Я советую вам провести с ней беседу, если вы решите ее оставить, о том, что недопустимо говорить о ребенке в его присутствии. Он все-таки взрослый и все понимает. Кстати, сколько ему лет?

– Уже десять.

Я удивилась. Все-таки Генри выглядел намного младше.

– Тем более!

– Это третья гувернантка в нашем доме, а до нее было четыре няни. Я мечтал отдать его в школу, но Генри хватает добрых впечатлений от соседних детей, которые разбегаются с криками при его появлении. Их родители внушили им, что нас нужно опасаться.

– Генри сказал о каком-то проклятье. Но ведь такого не бывает, мистер Брикман?

– Не рассуждайте о том, в чем не разбираетесь, мисс Робертс, – прохладно ответили мне, давая понять, что это не мое дело.

– Хорошо, – сдалась я, – я не разбираюсь в проклятьях, но я разбираюсь в детях. Кажется, что вашему сыну одиноко. Почему вы не уедете куда-то, где о вашем несчастье не знают и где у вашего сына могут появиться друзья?

– У меня есть на то причины, мисс Робертс, – поморщился он.

Мы помолчали.

– Я правильно понимаю, что вы в поисках работы? – перевел он разговор на другую тему.

– А вы хотите мне ее предложить? – не смутившись, спросила я, покосившись на него.

Он замедлил шаг, обернулся и выразительно поднял бровь:

– А вы согласитесь, мисс Робертс?

Стоило с самого начала быть честной:

– Вы знаете, мистер Брикман, работа убегает от меня так же, как соседские дети от Генри. У меня есть недостаток, который я не могу исправить: мое происхождение. Я незаконнорожденная. Я думаю, лучше сразу признаться в этом, предвосхищая вопрос о том, кто мои родители.

Он удивленно выгнул бровь:

– Как это получилось?

– Вы точно хотите услышать эту историю? – я усмехнулась.

Мне не очень хотелось рассказывать об обстоятельствах своего рождения. Мой отец, в прошлом владелец небольшого торгового дома, во время деловой поездки вглубь страны вступил в короткую связь с подавальщицей в трактире, где однажды остановился, – моей матерью. Несмотря на чудовищный мезальянс, каким виделись ему эти отношения, он серьезно увлекся ей и даже собирался жениться. По крайней мере, он сам в это верит теперь. Но моя мать была с ним не очень честна. Когда отец узнал правду о ней, он решил прекратить отношения и уехал. Моя мать поняла, что она в положении и вернулась в родную деревню. Когда мне исполнилось десять, она рассорилась со своей родней и вынуждена была привезти меня моему отцу. Сама она уехала. Стоило ли это рассказывать мистеру Брикману? О таких вещах в приличных гостиных говорили разве что шепотом.

– Если только в кратком изложении, – понимающе кивнул мистер Брикман.

– Извольте: мой отец некоторое время состоял во внебрачных отношениях с моей матерью. Когда они разошлись, то не предполагали, что в результате их связи на свет появлюсь я. Мать воспитывала меня одна, но в десять лет была вынуждена привезти к отцу и оставить у него.

– Представляю, как он был потрясен.

Я пожала плечами:

– Мой отец к тому времени успел жениться и овдоветь, детей у него не было. Он был рад моему появлению, несмотря ни на что. Признал меня и постарался дать мне лучшее воспитание, какое только мог. К сожалению, он уже не мог дать мне другое происхождение.

– У нас до сих пор плохо относятся к незаконнорожденным, ­– уронил мистер Брикман. – Я понимаю, в чем загвоздка с вашей работой. Но ведь где-то вы работали до этого, вам не дали рекомендации? Или даже они не помогли?

– Мне дали рекомендации, мистер Брикман, и я могу вам их показать, – вздохнула я. – Я работала у чудесных людей, которые были давно знакомы с моим отцом, и воспитывала двух прекрасных мальчиков. Они переехали из города в начале этой весны. Но и с рекомендациями я не могу найти приличное место. Кстати, о месте – нам туда, мистер Брикман.

Я махнула рукой, указывая направление, и в молчании мы свернули в Тихий переулок. На всю улицу здесь было два фонаря. Мистер Брикман в очередной раз перевел разговор:

– Мисс Робертс, я очень прошу вас быть осторожной и не ходить одной в темное время суток. В городе неспокойно. Если вы читали газеты, вы знаете, что в смерти Харлоу подозревают виталиста – женщину. Это означает, что вам может грозить опасность с двух сторон: со стороны неизвестного преступника, который по какой-то причине убивает людей, и со стороны обычных людей, которым напомнили о магах жизни. Я слышал об обострении неприязни к людям определенной наружности.

Он пробежался взглядом по моим медным волосам и посмотрел прямо в глаза. Я рассмеялась:

– Только не говорите, что вы тоже полагаете, что все рыжеволосые и зеленоглазые – виталисты, а все виталисты – рыжеволосые и зеленоглазые.

– Я, безусловно, в это не верю, – он покачал головой. – Как минимум потому, что у моей жены были такие же волосы, и она совершенно точно не была магом жизни. Но я говорю сейчас не только о цвете волос и глаз, но и о том, что вы слишком молодо и хорошо выглядите.

Я решила не отвечать.

– Бросьте, мисс Робертс, вы знаете, почему люди с такой внешностью вызывают подозрения. И я бы совершенно не хотел однажды…, – он вдруг запнулся. – Совершенно не хотел бы, чтобы вы пострадали.

– Я вас услышала, мистер Брикман. Спасибо за беспокойство. Но вам не кажется, что, если жертвой стал стихийник, вероятность того, что следующей жертвой станет такой же, несколько больше? Может быть, вам стоит поберечься самому?

– Я могу за себя постоять, – спокойно ответил мистер Брикман.

– Наверняка мистер Харлоу тоже думал, что может, – возразила я.

– С делом мистера Харлоу все непросто.

– Что вы знаете, мистер Брикман?

Я остановилась. Он несколько секунд смотрел на меня, потом оглянулся и окинул взглядом маленький домик из серого камня за невысоким забором, возле которого мы встали.

– Я так понимаю, что мы пришли, мисс Робертс?

– У вас чудесная привычка не отвечать на вопросы, мистер Брикман, – с иронией произнесла я. – Да, мы пришли. Благодарю за то, что вы меня проводили, хотя, честное слово, уверена, что лучше бы вы провели это время с сыном. Всего доброго!

– Спокойной ночи, мисс Робертс. Еще раз спасибо, что привели домой Генри.

Глава 2. Предложение

Дом встретил меня темнотой и тишиной. В гостиной тускло светил один магический светильник – мы экономили на зарядке артефактов. Отец дремал в кресле в гостиной. В последние годы он сильно сдал: не отличаясь крепким здоровьем и в молодости, сейчас, в свои шестьдесят пять, он вел активную борьбу со многими болезнями. Несколько лет назад, когда папе стало тяжело работать, он продал компанию и ушел на покой, но отдых привел к тому, что вместе со стимулом держаться отец потерял и последние силы. Его фигура погрузнела, уголки рта опустились, а щеки частенько украшала светло-коричневая щетина с проседью. Я старалась помочь отцу, чем могла. У нас были теплые отношения, хотя некоторые вещи я простить так и не сумела.

Услышав мои шаги, он проснулся.

– Теодора, как прошло твое собеседование? – он посмотрел на окно с незапертыми ставнями. – Почему так поздно?

– Боюсь, мне нечем тебя обрадовать, папа. Собеседование прошло с обычным результатом.

– Почему ты так задержалась?

– Решила прогуляться в парке.

Он укоризненно покачал головой, напоминая, что не приветствует поздние прогулки.

– Что будем делать дальше? – этот вопрос прозвучал, кажется, уже в сотый раз за последние месяцы.

– Как-нибудь все разрешится, – флегматично ответила я.

– Твой нездоровый оптимизм поражает, – рассердился отец. – Ты каждый день уверяешь меня, что все разрешится, и потихоньку продаешь мебель, чтобы покупать продукты! Может быть, ты все-таки подумаешь о предложении мистера Купера? Он готов дать тебе дом и свое имя. Возможно, такого шанса обрести семью у тебя больше не представится!

– Папа, лучше я буду продавать мебель, чем себя, – немедленно отозвалась я. – Мы уже много раз обсуждали мистера Купера. Его неопрятность, живот и троих детей, которым он пытается найти мать. Лучше я пойду работать швеей или горничной, чем женой нашего соседа.

Отец замолчал. Он тяжело встал, подошел ко мне, вздохнул и неловко обнял одной рукой, а потом сказал с сочувствием:

– Ты знаешь, что я беспокоюсь о тебе. Что будет с тобой, когда меня не станет? Ты не сможешь одна жить в этом доме.

– Я буду жить одна где-нибудь еще, – надо было прекращать этот разговор. – Ты ужинал? Я оставляла на кухне суп, уходя.

– Да, спасибо тебе. Я, пожалуй, лягу спать. Хотел только дождаться тебя, – он отправился в свою спальню, а я еще несколько минут смотрела вслед.

Дела действительно шли неважно. Я экономила на каждой мелочи, продавала вещи и перешивала одежду. Накопления давно растаяли, как дым. Наш маленький одноэтажный дом нуждался в ремонте, на который не было средств. Скоро его придется продать, чтобы подыскать жилье поменьше в районе попроще. Сосед мистер Купер приходил со своим предложением уже дважды, но каждый раз все, на что меня хватало, – это тщательно скрывать свое отвращение к его расплывшейся фигуре и запаху изо рта. Конечно, я не рассчитывала выйти замуж, испытывая к будущему супругу что-то, похожее на страстную любовь, но я не представляла, как буду делить супружеское ложе с человеком, который настолько мне неприятен.

Несмотря на все это, я старалась смотреть в будущее с оптимизмом. Однако сегодняшний день выбил меня из колеи, и причиной была семья Брикман.

Я прошла на кухню, села за стол, уронила голову на руки и задумалась. Что меня так задело?

Может быть, тот факт, что Эдриан Брикман легко отказался от мысли предложить мне место, узнав о моем происхождении? Когда я подошла к мальчику в парке, я, разумеется, не надеялась найти себе работу. И меня расстроило не то, что я ее не нашла. Но я ощущала обиду за то, что даже люди, которые чувствовали себя мне благодарными, не захотели оскорбить свой дом присутствием такой особы, как я. Неважно, как я буду себя вести, что скажу или сделаю: в этом мире твои родители и обстоятельства рождения будут твоим приговором без шанса на обжалование.

Но дело было не только в этом. Куда больше тревожила обостряющаяся обстановка в городе. За последние дни я несколько раз ловила на себе косые взгляды и стала опасаться, что моя внешность еще больше затруднит и без того непростой поиск работы. Можно было бы, наверное, подумать о парике, но он не решил бы проблемы. Вдобавок к яркой шевелюре природа наградила меня рыжими бровями, такими же ресницами и легкой россыпью веснушек на носу и щеках.

При этом устойчивой связи между магией и внешностью давно не было. Много веков назад пришедшие в Фортеррию издалека виталисты были рыжеволосы и зеленоглазы, но за сотни лет и тысячи смешанных браков с коренными обитателями страны маги жизни давно ассимилировались и могли выглядеть как угодно. Хотя рыжий оттенок волос и зеленый цвет глаз обычно говорили о том, что среди ближайших предков был виталист. То же правило работало и для стихийников. Изначально почти все они были голубоглазыми блондинами, но браки с обычными людьми – темноволосыми и темноглазыми – а также с рыжеволосыми виталистами привели к тому, что светлый цвет волос не гарантировал обладания магией стихий, а темный или рыжий – ее отсутствия.

Представления о молодости и красоте виталистов имели под собой такую же зыбкую основу. В отличие от магов стихий, которые могли воздействовать только на неорганическую составляющую мира: камни, почву, металлы, воду, воздух и огонь, виталисты действительно могли влиять на органику – живых существ и растения, перераспределяя жизненную силу от одних к другим. Это позволяло виталистам исцелять – в прошлом большинство из них работали в госпиталях или имели частную практику. К сожалению, некоторые не только дарили жизнь, но и не считали зазорным ее отнять. Кто-то – у растений, кто-то – у животных, а кто-то – и у людей. Нет, они не убивали здесь и сейчас. Но за исцеление неимущих могли потребовать у их родственников недели, месяцы, а то и годы жизни. Так отдельные виталисты продлевали себе молодость вплоть до многих сотен лет, хотя и без этого благополучно существовали почти три века. Были и такие, кто отнимал силы в уплату долга, и даже такие, кто делал это без всяких оснований, пользуясь тем, что жертве было сложно доказать отсутствие согласия. Но и в прошлом веке таких чудовищ было немного, а сегодня вероятность встретить на улицах Станингема виталиста, который бы рискнул забрать жизнь, была ничтожно мала. После двухлетней войны со стихийниками, в которой виталисты потерпели поражение, проигравших изгнали на север, лишив права передвижения. К тому времени магов жизни, которых изначально было намного меньше, чем магов стихий, осталось не больше нескольких сотен во всей Фортеррии: часть забрала война, а многие эмигрировали в соседнюю Валедонию.

Собственно, возможность виталистов отнимать жизнь и стала причиной противостояния. Стихийники, заручившись поддержкой короля, инициировали введение закона, запрещающего забирать силу даже при условии добровольного согласия жертвы. Некоторые виталисты решили сопротивляться ограничениям до последнего. Разразилась война, обернувшаяся страшными жертвами. Впоследствии она была названа Магической, хотя обычных людей она тоже коснулась. Сегодня, спустя сто лет мирного существования, никто не хотел обострения отношений. Кроме отдельных безумцев, вроде того же Джозефа Харлоу, периодически заводивших речь про то, что недостаточно просто изолировать виталистов на севере. Мне же казалось, что провоцировать новый конфликт было просто бесчеловечно.

Мои мысли перескочили на Харлоу, в который раз прокручивая в голове скупые подробности дела, описанные в газетах. Неделю назад жена покойного вернулась вечером домой из гостей и обнаружила супруга в постели без признаков жизни. За несколько дней до этого он заболел простудой, а потому проводил дни не на службе – Харлоу был членом Городского совета – а в своей спальне. Но от насморка обычно не умирают. Поэтому после смерти мага Дозор решил провести проверку. Тщательное обследование хозяйской комнаты привело к тому, что в кровати мистера Харлоу был обнаружен длинный ярко-рыжий волос, а обладателей таковых в доме не было. Можно было, конечно, заподозрить покойного в чем-нибудь не очень достойном, но всем было гораздо проще обвинить в случившемся виталиста, чем бросить тень на репутацию уважаемого человека. Газетчики раздули по поводу возможной опасности шумиху, и я задавалась вопросом, кто и зачем сообщил им подробности. Но самый главный вопрос заключался, конечно, в причине смерти мистера Харлоу. Его убили или он умер без чужого участия? Если его убили, то действительно ли к делу причастны виталисты? Кажется, мистер Брикман что-то знал, но, увы, не захотел со мной поделиться.

Не найдя ни ответов на свои вопросы, ни сил на новые рассуждения, я в конце концов решила лечь спать, надеясь, что новый день принесет ясность.

Утром я вышла на улицу, чтобы прогуляться за очередной газетой с объявлениями. После полумрака дома яркое солнце ослепило глаза. Возле калитки стоял какой-то человек, глядя через забор во двор дома Куперов. Я посмотрела туда же: не в силах забраться на дерево, младшие мальчики семьи Купер пытались согнать оттуда кота жившей через дорогу миссис Смит, кидаясь в животное камнями. К счастью, кот был более ловким, чем дети, и успешно уворачивался от снарядов, лавируя на ветках. Обернувшись ко мне, мистер Брикман, а это оказался именно он, произнес:

– Доброе утро, мисс Робертс! Вам не кажется, что это отвратительная привычка – обижать беззащитных животных?

– Доброе утро, мистер Брикман. У этих детей есть еще более отвратительная привычка – обижать беззащитных людей. Недавно они решили побить ребенка сапожника.

– Чем провинился ребенок сапожника?

– Он просто гулял один.

– Кто-то объяснил детям, что они не правы?

Я усмехнулась:

– Я постаралась, мистер Брикман. После этого отец очаровательных детей, наш сосед-вдовец, решил сделать мне предложение второй раз. Он еще больше уверился, что его отпрыскам нужна твердая женская рука.

– Разве проявлять твердость должен не он?

– Если бы видели мистера Купера, – я постаралась аккуратно сформулировать мысль, – вы бы поняли, что твердостью там и не пахнет.

Эдриан Брикман улыбнулся, отчего его худое лицо стало моложе и приятнее:

– А что мы будем делать с котом?

– Мы? – удивилась я. – С котом, разумеется, ничего. А вот с детьми можно кое-что сделать.

Я открыла калитку и поманила его пальцем в наш двор.

– Сейчас я сотворю вещь, недостойную ни одной гувернантки, – с видом заговорщицы прошептала я. – Метод нечестный, но эффективный.

Со стороны двора я подошла к забору, разделявшему два участка, подняла с земли поливальный шланг и направила его в сторону дома Куперов. Напора воды не хватало, чтобы как следует облить хулиганов, но спугнуть их я рассчитывала. Однако, когда я включила шланг, вода резко устремилась вперед и с ног до головы окатила детей брызгами. Через две минуты на улице кроме меня остались только ошалевший кот и хохочущий мистер Брикман. Не сдержавшись, я рассмеялась следом за ним.

– Вы очень изобретательная гувернантка, мисс Робертс, – вытирая выступившие слезы, сделал мне комплимент мистер Брикман. – И я решил поддержать ваши воспитательные методы. Но как вы отгоняете детей от кота зимой?

– В холодное время года он не гуляет по двору мистера Купера. Он сидит на коленях миссис Смит у огня, не помышляя ни о каких деревьях. Да и зимой дети обычно меняют оружие.

– Начинают кидаться снежками?

– Вы угадали, – улыбнулась я. – А это сильно уменьшает потенциальный вред.

Дверь дома через дорогу открылась, и сухонькая старушка вышла на крыльцо, опираясь на трость и подслеповато щурясь. «Перси, мальчик, иди домой, пора обедать!» – негромко позвала она скрипучим голосом, и кот стремительно метнулся к старушке. «Доброе утро, миссис Смит!» – приветливо помахала я ей рукой. «Доброе, мисс Робертс!» – доброжелательно отозвалась она, не подозревая, что ее питомец в очередной раз счастливо избежал увечья. Когда дверь за миссис Смит и ее котом закрылась, мистер Брикман обернулся ко мне. Он выглядел самую чуточку смущенным.

– Я хотел предложить вам работу, мисс Робертс. И извиниться.

– За что извиниться, мистер Брикман?

– За то, что решил вчера немного подумать над своим предложением, – его голос звучал слегка виновато, – и этим, думаю, вас обидел.

– И что заставило вас решиться?

– Полночи без сна.

– Я вижу, что произвела впечатление, – подняла бровь я.

Он улыбнулся:

– Вы бесспорно произвели впечатление, особенно на Генри. Ему не хватает уверенности в себе, как он ни старается храбриться, а вы можете ему ее дать. Я решил, что нам нужен кто-то спокойный и здравомыслящий в доме. Думаю, когда он в очередной раз разобьет коленку, вы не будете над ним причитать. И я уже точно знаю, что вы не будет бояться моего сына, что он всегда чувствует.

– Почему уверенность ему не можете дать вы?

– Потому что мне самому ее не хватает, – серьезно сказал Эдриан Брикман. – Я слишком люблю сына и слишком за него боюсь.

– Я поняла вас. Каковы условия?

– Пятьдесят золотых в год, десятичасовой рабочий день – с девяти утра и до семи вечера, два выходных в неделю, – деловым тоном начал перечислять мой новый потенциальный работодатель. – Обучение мальчика базовым дисциплинам, общее развитие, присмотр, прогулки. Питание за нашим столом, готовит еду приходящая кухарка. Из слуг у нас еще есть горничная, она уходит рано, до вечернего чая. Все наемные работники приходят только в будни. Мы живем достаточно скромно и уединенно, вам будет у нас спокойно.

Я удивилась: для такого дома было удивительно мало слуг.

– А как вы справляетесь в выходные? Кто готовит вам еду, убирает, гуляет с Генри?

– Миссис Уилсон в пятницу старается наготовить еды на три дня. Хотя это не всегда требуется – в выходные мы часто уезжаем к моей матери в родовое поместье в пригороде. Туда же я обычно отвожу Генри, если по какой-то причине мы остаемся без гувернантки. Как сегодня, например. С остальными делами мы справляемся сами. В конце концов, мы маги, у нас в доме полно артефактов.

– А куда вы сегодня дели мисс Джонс?

– Мы с ней простились с утра, – невозмутимо ответил мистер Брикман.

Я вспомнила про проклятье и решила, что теперь имею право узнать хоть что-то:

– Вы можете рассказать мне про здоровье Генри? В конце концов, я должна знать, что можно и нельзя делать с мальчиком.

– С Генри вам будет даже проще, чем с обычными детьми: у него нет избытка энергии, которую нужно выплескивать в играх и беготне. Хотя фантазия и желание иногда пошалить, конечно, есть. Нужно только понимать, что мой сын плохо переносит нагрузки и ему необходимы перерывы в учебе. Длительные прогулки тоже для него тяжелы. Смотрите, чтобы он не переутомлялся. Иногда у него кружится голова, в таких случаях его надо усадить, чтобы в случае падения он не получил травму.

– Я могу начать с завтрашнего дня, мистер Брикман. Но я все-таки покажу рекомендации, чтобы вам было спокойнее.

– За первое я буду очень признателен вам, мисс Робертс. По поводу второго – принесете документы завтра с утра. Оформим договор, как полагается, – он чуть улыбнулся. – А рекомендации можете не брать. Если бы у вас их не было, вы бы так настойчиво не предлагали мне их продемонстрировать. К сожалению, мне уже нужно быть на службе. Я попрошу вас завтра в виде исключения быть в нашем доме к восьми часам, чтобы я мог вас встретить, представить другим слугам и подписать договор.

На прощание мистер Брикман сказал:

– Я очень рад, что вы согласились.

Я не осталась в долгу:

– Я рада, что смогла вас порадовать. До завтра, мистер Брикман!

Наконец мне было, чем обнадежить отца. Вчера я не хотела говорить о Брикманах – предполагалось, что я их больше не встречу, – но знакомство получило продолжение.

Отец был счастлив, но слегка обеспокоен. Впрочем, это было его обычное состояние.

– Что ты знаешь об этих людях, Теодора? – спросил он, снимая очки и откладывая газету, которую читал до моего появления.

– Очень немного, папа. Я знаю только, что мистер Брикман любит своего ребенка, и это внушает мне доверие.

– А что же миссис Брикман?

– Со слов мальчика, его мать умерла, когда он родился, – я решила сказать часть правды. Отцу совершенно точно не нужно знать все.

– Вот как. А тебя не смущает отсутствие хозяйки в доме? Это даже как-то выглядит неприлично.

Отец почему-то любил беспокоиться о приличиях, как будто их строгое соблюдение теперь могло что-то исправить в прошлом.

– Папа, я буду там не единственной женщиной в доме. Есть приходящие слуги: кухарка и горничная.

– Я надеюсь на твое благоразумие, Теодора.

– Вот чего у меня не отнять, так это благоразумия.

Я убирала со стола после ужина, когда раздался неожиданный стук в дверь. Нас почтил визитом мистер Купер.

– Мисс Робертс, – начал с порога возмущаться он. – Когда я говорил вам, что хочу, чтобы вы приняли участие в воспитании моих детей, я вовсе не имел в виду такие страшные меры!

– О каких страшных мерах вы говорите, мистер Купер? – изобразила удивление я.

– Вы облили моих сыновей холодной водой!

– Разве?

– А вы не заметили?

Я спокойно ответила:

– Сегодня я поливала в саду, мистер Купер. Ваших мальчиков я не видела. Если они случайно оказались рядом за забором, мне очень жаль. А что ваши сыновья делали во дворе?

Он немного смутился:

– Они просто играли. И они жалуются, что вам это не понравилось.

– Мистер Купер, если ваши дети просто играли, что могло мне не понравиться?

Он в замешательстве посмотрел на меня, не зная, что ответить, потом прищурился и с неожиданной злостью сказал:

– Знаете, мисс Робертс, я хорошо к вам относился. Но вы из тех людей, которые не ценят доброго отношения! Может быть, это из-за вашей натуры?

Я постаралась сдержаться:

– Я не понимаю и не хочу понимать ваших оскорбительных намеков, мистер Купер.

– Ну как же! У вас типичная внешность виталиста.

– У многих людей в городе внешность, похожая на мою. Они, по-вашему, все маги жизни?

– А вот это надо проверить! А если проверить не удастся, просто выгнать вас всех из Станингема!

– Вы повредились рассудком, мистер Купер?

– Нет, мисс Робертс, – неприятно засмеялся он. – Это у вас не в порядке рассудок, если вы не понимаете, какие настроения начинают гулять в городе. Таким, как вы, лучше вести себя тише воды!

– Да-да, – сказала я. – Никакой воды, я уже поняла. До свидания, мистер Купер.

– Припомните мои слова, мисс Робертс!

Он хлопнул дверью. Я села и опять основательно задумалась.

Глава 3. Новая работа

В воздухе пахло свежестью, ароматными булками – и, для меня, переменами. Я отправилась в дом на Зеленой Аллее, полная надежд и энергии, к восьми утра, как просил мистер Брикман.

В дневном свете дом показался мне очень нарядным. Окруженное деревьями двухэтажное строение из красного кирпича с темно-зеленой черепичной крышей было украшено белым камнем вокруг окон и дверей. За забором в палисаднике яркой палитрой распускались тюльпаны. За домом виднелся зеленый сад. Я вспомнила скромную гостиную и поразилась контрасту.

– Доброе утро, мисс Робертс, – поздоровался хозяин дома, который лично открыл мне дверь.

– Доброе утро, мистер Брикман, У вас очень красивые цветы.

– А, это миссис Уилсон увлекается, – он слабо улыбнулся, – хотя сад не входит в ее зону ответственности. Экономлю на садовнике.

Едва я вошла в дом, в холл вышел Генри – будто караулил мое появление в гостиной. Впрочем, наверняка так и было.

– Доброе утро, мисс Робертс! – степенно произнес ребенок, выдавая свою радость только блеском в глазах.

– Вы думали, мистер Генри, я в последний момент испугаюсь? – поддразнила его я.

Он немного смутился:

– Нет, мисс Робертс, вы же сказали, что ничего не боитесь.

Мы вместе, Генри, его отец и я, совершили короткий обход дома. На первом этаже были расположены большая гостиная, в которой я побывала позавчера, мрачноватая библиотека с деревянными стеллажами, заполненными книгами, комната для слуг, где они могли отдохнуть днем или переночевать в случае необходимости, гигиенические помещения и владения миссис Уилсон, в которых вкусно пахло выпечкой: столовая, кухня и кладовая рядом.

Миссис Уилсон оказалась опрятной женщиной в возрасте. Отряхнув руки от муки, она скупо улыбнулась мне, и ниточки морщин расползлись в стороны от уголков добрых темных глаз. В каштановых с рыжиной волосах, прикрытой косынкой, белели седые пряди. Я еще раз похвалила тюльпаны в палисаднике. «Вы тоже любите цветы?» – понимающе спросила меня кухарка, и я подумала, что мы найдем с ней общий язык за разговорами о торфе и компосте. Потом миссис Уилсон просветила меня на счет времени ланча, сказала, что гувернантки составляют компанию Генри в столовой, и предложила обращаться к ней за помощью, если у меня будут вопросы. Когда мы отошли подальше от кухни, Генри доверительно прошептал, что всегда мечтал, чтобы миссис Уилсон была его гувернанткой, но с математикой она ладила куда хуже, чем с детьми и кастрюлями.

Помимо кухарки, я познакомилась с горничной по имени Мэри. Это была женщина лет тридцати с невыразительным лицом, плоским, как блин, темными волосами и широкими неаккуратными бровями. Она довольно хмуро посмотрела на меня и что-то неразборчиво буркнула себе под нос. Я задалась вопросом: не угодила ей я, она не любит гувернанток или в принципе никого не любит?

На втором этаже были спальни Генри и его отца, куда мы, естественно, не зашли («Я вам потом покажу мою комнату», – обещал мне Генри), две спальни для гостей, отдельная ванная комната, а для занятий было выделено светлое помещение с большим окном, где на столе стопкой лежали учебники, тетради и карты. Окно учебной комнаты выходило на восток. С утра солнечные лучи чертили здесь золотистые полосы на паркете и подсвечивали пылинки, кружащиеся в воздухе. Мебель была заметно светлее, чем в гостиной. И в целом здесь было намного уютнее: на подоконнике стояли цветы в горшках, а на стене висел приятный морской пейзаж. «Для мальчика постарались», ­– подумала я.

В целом внутреннее убранство дома роскошью не отличалось: все было очень скромным, чистым и немного безликим. Сказывалось отсутствие женской руки. Учебная комната была самым радостным местом в доме из увиденных.

После короткого знакомства с домом и слугами мистер Брикман снова привел меня в библиотеку, где протянул договор. Я быстро пробежала глазами по строкам: все, как мы договаривались. Хозяин дома посмотрел предъявленные мной аттестат и паспорт – с недавних пор он вместе свидетельства о рождении стал использоваться в нашей стране как основной документ, удостоверяющий личность, внес в два экземпляра договора мои данные и поставил свои подписи. Я расписалась следом.

Отпустив мистера Брикмана на работу, мы сели с Генри за учебу. Для начала я решила проверить уровень знаний мальчика по основным предметам – математике, истории, географии и другим, изучаемым в рамках школьной программы. Оказалось, что Генри не отстает от сверстников. Это означало, что либо мальчик начал обучаться по возрасту, несмотря на свои особенности, либо он учился в ускоренном режиме. В разговоре выяснилось, что первое. Я представила себе ребенка, выглядевшего на три-четыре года, который старательно выводил слабыми ручками первые буквы, и почувствовала к Генри уважение.

Режим дня мальчика, как я узнала, был стабильным и скучным. Это было характерно для многих аристократических семей. Каждое утро до часу дня он занимался, а потом шел на ланч. После ланча была обязательная прогулка, длительность которой определялась самочувствием Генри и обычно не была продолжительной. После прогулки Генри с гувернанткой пили чай, а вечером мальчик обычно читал. Затем приходил его отец, гувернантка отправлялась домой, а Генри ужинал с отцом и шел спать. Иногда по вечерам они играли в шахматы. В выходные отец с сыном часто уезжали за город к бабушке Генри, где к списку скромных удовольствий ребенка добавлялись качели и наблюдение за рыбами в пруду. Детей его возраста в окружении Генри не было, и он был лишен возможности играть в обычные мальчишеские игры.

Проверив знания Генри, я села составлять программу обучения на ближайший месяц. Пока я планировала, Генри с головой погрузился в книгу о путешествиях. «Ну что ж, с ним действительно не будет проблем», – мелькнула мысль в голове. Потом я усадила ребенка рядом и затеяла разговор по душам.

– Мистер Генри, есть ли что-то, чем вы хотели бы заниматься помимо ваших привычных занятий?

– Как это, мисс Робертс? – удивился мальчик.

– Например, любите ли вы рисовать?

Он покачал головой:

– Меня не учили.

Я кивнула: рисованию обычно действительно уделяли незаслуженно мало внимания.

– А вы бы хотели?

Подумав немного, он ответил:

– Пожалуй.

– Верховая езда?

– Нет, мисс Робертс. Папа точно не станет меня учить держаться на лошади. Он слишком всего боится.

– Танцы?

– Нет, – рассмеялся мальчик. – И я не хочу этому учиться.

– Почему же? – улыбнулась я. – А как же вы будете кружить девушек на балах, когда вырастете?

Тут Генри задумался ненадолго:

– Давайте танцам учиться, когда я вырасту. До этого еще надо дожить.

– Да вы философ, мистер Генри, – улыбнулась я.

– Мисс Робертс, а вы умеете играть на фортепиано? – вдруг спросил меня Генри.

– Немного.

Он оживился. Кажется, музыка была тем, что действительно волновало ребенка.

– А вы можете мне сыграть? А научить?

– Разве у вас есть инструмент? – я не заметила в гостиной ничего похожего.

– Да, хотя мы делаем вид, что его нет. Пойдемте!

Мальчик встал и потянул меня в коридор, откуда мы попали в одну из гостевых комнат. Напротив внушительной кровати с балдахином, рядом с тяжелым дубовым комодом действительно стояло фортепиано. «Почему здесь, а не в гостиной? Не дом, а шкатулка с секретами», – подумала я.

– На нем играл мой отец, – изумил меня мальчик.

Я с трудом могла представить суховатого мистера Брикмана в роли музыканта.

– Дядя Джеймс рассказывал мне, – продолжил Генри, – что моя мама очень любила музыку, и отец садился за фортепиано для нее чуть ли не каждый вечер. Когда мама погибла, отец с дядей Джеймсом перенесли инструмент сюда. Папа хотел вовсе от него избавиться, но дядя Джеймс не дал.

– Надеялся, что ваш отец вернется к игре?

– Да, – тяжело вздохнул ребенок. – Дядя Джеймс полагал, что папа не сможет жить без музыки, и он обязательно к ней вернется. Но он пока как-то живет. Моя первая гувернантка, мисс Гамильтон, немного мне играла, и это было самое лучшее, что она делала.

– Хорошо, мистер Генри, если хотите, я буду вам играть. Но может быть, нам обсудить это с папой?

– Папа расстроится, если мы спросим.

Я помедлила.

– Хорошо, это будет нашей маленькой тайной. Я буду играть иногда.

После ланча мы с Генри отправились в парк. Я старалась идти не спеша, продолжая свою работу – просвещение, и отмечала, как внимательно ребенок рассматривает все окружающее. Ласковый майский ветер мягко шевелил ветви деревьев.

– Посмотрите, мистер Генри, это тис, – остановившись, я указала на хвойное дерево с пышной кроной, – дерево-долгожитель. Оно устойчиво к болезням и может жить несколько тысяч лет. Но у него есть еще одно удивительное свойство. Может быть, вы о нем слышали?

Генри кивнул:

– Я знаю: тис ядовит.

– Верно. Всё, от корней до кончиков хвои, содержит яд.

Через несколько шагов нам попалось другое интересное дерево.

– А это липа, – обратила я внимание Генри. – Скоро она зацветет желто-белыми цветками. Их собирают и сушат, а потом сушеный цвет заваривают и используют как лекарство. Наверняка вам доводилось пить его при простуде. Кроме того, липа дает мед.

– Миссис Уилсон поила меня, – Генри заинтересованно оглядел липу, а потом помолчал, задумавшись. – Знаете, мисс Робертс, это странно. Одно дерево может убить, а второе – вылечить. Это как две стороны одного виталиста.

«Какой рассудительный ребенок», – подумала я. Видимо, у Генри, лишенного возможности бегать и прыгать, было много времени, чтобы тренировать ум и наблюдательность. Мы изучили с десяток деревьев, а потом медленно побрели обратно.

Когда мы пришли с прогулки домой, оказалось, что рассудительный ребенок настолько устал, что с трудом может найти силы, чтобы ровно сидеть за столом. Он выпил немного чая, и вместо гостиной я отвела его в спальню, чтобы он мог лечь в кровать, пока я буду рядом вслух читать ему его книгу.

Спальня оказалась такой же приятной, как и учебная комната: теплая, уютная, с мягким ковром на полу и желтыми бархатными шторами. На стенах висело несколько летних пейзажей, а над комодом – портрет Генри с отцом, сделанный несколько лет назад. Эдриан Брикман с чуть менее изможденным лицом, чем я видела вчера, сидел в кресле, держа на коленях совсем маленького Генри – светловолосого и пушистого, как одуванчик.

Через полчаса, когда мы полностью погрузились в чтение, неожиданно внизу раздались голоса, один из которых определенно был мужским. «Неужели мистер Брикман так рано вернулся?» – удивилась я. Спустившись с Генри вниз, мы обнаружили брата хозяина дома, беседующего с миссис Уилсон. В руках Джеймс Брикман держал букет цветов и улыбался.

– Поздравляю вас с первым рабочим днем, мисс Робертс, – он весело сверкнул глазами.

– Спасибо, мистер Брикман, и добрый вечер. Как вы узнали?

– Сегодня разговаривал по зеркалу с Эдрианом.

– Чем я обязана чести получить персональное поздравление?

– Моими надеждами на ваше долгое пребывание в этом доме.

Кухарка задумчиво оглядела нас и отправилась в свою вотчину. Генри с любопытством слушал разговор. Я решила уточнить:

– Вы каждой гувернантке в первый рабочий день дарите цветы, мистер Брикман?

– Вы первая, – лукаво взглянул он. – Потому что впервые у меня появились подобные ожидания.

– Все остальные гувернантки были настолько плохи?

– Все остальные были непохожи на вас.

Кажется, в этих словах был скрытый смысл, пока мне недоступный.

– Ну что ж, благодарю, мистер Брикман. Если вы вдруг надумаете мне как-нибудь еще что-нибудь подарить, имейте в виду, что я предпочитаю цветы в горшках. Кстати, этому дому, как мне кажется, они не помешают.

– Да-да, вы заметили? Тоска и уныние. Это все Эдриан, он совершенно не обращает внимания, в каких условиях они с сыном живут. Если бы бабушка Генри не занялась его комнатами, моему племяннику пришлось бы невесело. Ее слова о том, что дом напоминает госпиталь, привели Эдриана в себя.

Я понимающе кивнула и пошла к миссис Уилсон, чтобы попросить вазу. Букет я решила оставить в гостиной, где расположились дядя с племянником. Джеймс Брикман вольготно устроился в кресле, кажется, чувствуя себя как дома. Когда я вошла, Генри повернулся ко мне, продолжая начатый раньше разговор.

– Вы знаете, мисс Робертс, – пожаловался мне ребенок, – дядя Джеймс все время ругает папу, а тот говорит ему: «Не учи меня жить».

Я приподняла бровь:

– Обычно это старшие братья поучают младших.

Джеймс Брикман хохотнул:

– Ну так я и есть старший.

– Что, простите? – удивилась я.

– Я намного старше Эдриана. По сравнению со мной он просто младенец. Просто я маг и, как все, долго не старею, – он слегка помрачнел. – Это Эдриан у нас исключение.

Я молча разглядывала гостя. Джеймс Брикман был классически красивым мужчиной. Со скульптурно очерченными скулами и твердой линией подбородка. Темно-русые густые волосы – темнее, чем у брата – мягкими волнами ложились на лоб и частично закрывали красивой формы уши. Длинные темные ресницы обрамляли голубые глаза. Когда он говорил, улыбка то и дело вспыхивала на его лице, образуя милую ямочку на щеке. Если сравнивать двух братьев – не только внешность, но и поведение – можно было уверенно заявить, что более серьезный Эдриан из них двоих старший.

Джеймс Брикман прервал затянувшееся молчание:

– Любуетесь, мисс Робертс? Может быть, размышляете, а не женат ли я? – он усмехнулся. – Честно скажу: я совершенно свободен, и это одно из моих многочисленных достоинств.

Я невоспитанно фыркнула:

– Боюсь, что это ваш недостаток. Он может говорить о том, что вы не отличаетесь серьезностью, или не любите брать на себя ответственность, или слишком любите женщин. В любом случае, ни о чем хорошем тот факт, что вы свободны, мне не говорит.

– Какая вы неромантичная особа.

– Работа гувернантки не располагает к романтике.

Он несколько секунд оценивающе смотрел на меня.

– Еще скажите, что вы полагаете, будто жениться нужно по расчету?

– Я совершенно уверена, что лучше брак без чувств по хорошему расчету, чем хорошие чувства без брака.

– Чем же так плохи хорошие чувства без брака?

Я с укоризной посмотрела на него. В конце концов, не обсуждать же такие вопросы при ребенке!

– Возможными последствиями. Ваш брат не рассказывал вам мою историю?

– Нет, а в ней есть что-то интересное?

– А вы спросите у него. Скажите, я сама вас к нему направила за подробностями.

Он кивнул мне, сделав для себя какие-то выводы, и обернулся к племяннику.

– Генри, – Джеймс Брикман вернулся к шутливому тону. – Помоги же мне. Ты видишь, что я пытаюсь произвести на мисс Робертс впечатление, но она никак не может меня оценить. Расскажи ей как-нибудь на досуге, какой у тебя веселый и изобретательный дядя!

Просьба озадачила мальчика:

– А ты уверен, дядя Джеймс, что мисс Робертс это оценит?

– А ты думаешь, дорогой племянник, она скорее оценит кого-нибудь печального?

– Я бы сказал, – глубокомысленно заметил Генри, – что кого-нибудь серьезного. Мисс Робертс кажется очень разумной дамой!

– Генри, – рассмеялся Джеймс, – все равно расскажи. Я за это буду чаще приходить к тебе в гости и заниматься с тобой.

– О каких занятиях идет речь? – вмешалась я.

– Ребенок стихийник, как и его отец. Как и я, – объяснил Джеймс Брикман.­ ­– Эдриан учит мальчика контролю над магией и немного – управлению стихиями. Но Эдриан очень плохо разбирается в артефакторике, а вот я как раз обученный артефактор. И Генри мечтает им стать. Поэтому мы с ним потихоньку разбираем азы. Я живу неподалеку, мне не сложно сюда приходить. Вы понимаете, о чем я говорю?

Я понимала. Детей-магов чуть ли не в младенческом возрасте, одновременно с умением говорить, начинали учить контролировать магию, чтобы ребенок не мог навредить себе или кому-то еще. Стихийников регистрировали и учили в специальных магических школах отдельно от обычных детей. А если дети-маги по каким-то причинам не посещали школу, за ними в обязательном порядке закрепляли наставника и контролировали обучение. Если у ребенка кто-то из родителей был магом, обычно наставником становился родитель. Но артефакторика лежала за пределами базовых знаний, и разбирались в ней немногие – те, кто закончил один из столичных университетов или несколько лет был в ученичестве у опытного артефактора.

– Да. Это очень интересно, – искренне ответила я. – А какие артефакты вы делаете, мистер Брикман?

– О, самые разные. Я работаю в частной фирме, которая выполняет и государственные заказы, и задания частных заказчиков. Среди наших клиентов много женщин. К сожалению, мы не обладаем способностями магов жизни и не умеем делать дам моложе, зато можем создать, например, волшебную по красоте одежду. На прошлой неделе я сделал для бала платье, у которого на подоле танцевали струи воды, не касаясь пола. А один мой коллега специализируется на артефактах, которые вставляются в глаза и меняют их цвет – нынче в моде голубой цвет глаз, вы знаете?

Я засмеялась:

– Да-да, голубоглазые блондинки были популярны во все времена.

– В последнее время, мисс Робертс, их стало так много, что они приелись. Тянет, знаете ли на экзотику!

– Вас тянет, мистер Брикман?

– Ну, может быть и меня. Но вообще вы должны радоваться, что родились с такой необычной внешностью! Вы пошли в отца?

– У моего отца русые волосы.

– Кто-то из далеких предков, должно быть, был виталистом.

– Сегодня это звучит как оскорбление, мистер Брикман.

– Я хотел сделать вам комплимент.

– Я поняла. Как поняла и то, почему вы до сих пор не женаты: в вашей жизни слишком много женщин. Чем больше выбор, тем сложнее остановиться на чем-то одном, да? У вас вредная работа, господин артефактор! – шутливо сказала я.

Он развел руками в картинном жесте:

– Моя работа приносит мне удовольствие.

– А Генри вы тоже учите создавать платья для бала? И ему это интересно?

– Нет, ему нравится делать практичные вещи.

– Мистер Генри, глубоко уважаю ваше стремление приносить пользу, – повернувшись к мальчику, от души похвалила я.

У довольного ребенка на щеках выступил румянец. Я с улыбкой взглянула на его дядю:

– Я бы хотела поприсутствовать как-нибудь на занятиях, мистер Брикман.

– Если вы просите, мисс Робертс, – Джеймс Брикман бросил на меня веселый взгляд из-под челки, – я просто не могу отказать!

Неожиданно от двери раздался негромкий голос.

– И в чем же ты не можешь отказать нашей гувернантке, Джеймс? – скептически спросил Эдриан Брикман.

– В присутствии мисс Робертс на наших занятиях с Генри, – усмехнулся его брат.

– Это которые проходят раз в месяц по воскресеньям?

– Это которые мы будем теперь проводить в будни раз в неделю по вечерам. К счастью, я раньше тебя освобождаюсь с работы.

– Вот как? – спросил Эдриан Брикман и взглянул на меня. – Ну ладно. Не буду препятствовать.

Кажется, он подумал обо мне что-то не то. Я посмотрела на часы на стене и встала.

– Мне кажется, мне уже пора, – я обернулась к мальчику и улыбнулась. – Увидимся завтра, мистер Генри.

Так закончился мой первый рабочий день в доме на Зеленой Аллее.

Глава 4. Открытие

Спустя месяц мне казалось, что я работаю у Брикманов как минимум год. Генри был способным мальчиком и все схватывал на лету – заниматься с ним было одно удовольствие. Легче всего юному Брикману давалась математика: он прекрасно считал в уме, почти никогда не ошибаясь. С его любовью к артефакторике склонность к точным наукам была очень кстати.

А еще Генри обожал музыку. Играть ему мне приходилось несколько раз в неделю, и я надеялась, что миссис Уилсон и Мэри прощали мне те звуки, которые я извлекала из фортепиано. Несколько раз я порывалась поговорить с отцом мальчика об обучении музыке, но каждый раз отступала, боясь, что он даст мне понять, что я лезу не в свое дело.

Кроме музыки, я принесла в жизнь Генри рисование. Изобразив на бумаге своих первых в жизни палочных человечков и солнце над ними, ребенок быстро пристрастился к этому занятию. Теперь мы часто по вечерам садились и брали в руки карандаши. Генри не хватало таланта, но терпения было не занимать. Видя, с каким прилежанием он раз за разом пытается нарисовать ровный круг, я снова думала о том, насколько мальчик отличается от обычных детей. Дети Флетчеров уже давно бы порвали бумагу и сломали карандаши.

Но даже эти новые увлечения не могли полностью избавить Генри от скуки. Безусловно, ребенку не хватало общения со сверстниками. Однажды он с тоской сказал мне, что ему очень бы хотелось учиться в школе. Я постаралась его утешить:

– Мистер Генри, поверьте мне, в обучении дома есть свои плюсы. С вами занимаются индивидуально, поэтому вы можете получить больший объем знаний и лучше их усвоить. Если вы чего-то не понимаете, вам объясняют до тех пор, пока вы не поймете. В школе все уроки одинаковы по времени, а дома мы можем, например, уделить больше внимания географии, с которой у вас трудности. Кроме того, вам не нужно тратить время и силы на дорогу до школы, а в плохую погоду не нужно терпеть холод, ветер и дождь. Вам не с кем общаться, но вас и некому обижать. Надо учиться находить плюсы в любой ситуации.

– Мисс Робертс, вам легко говорить, – обиженно ответил Генри, – вы не были в моем положении.

– Отчего же, – улыбнулась я. – Я тоже не училась в школе.

– Вы? – удивился мальчик. – Но почему?

– Огромное количество людей по разным причинам не посещают школу. Иногда у родителей не хватает денег, чтобы платить за обучение ребенка. В очень бедных семьях дети с раннего детства заняты трудом, и им просто некогда учиться. А бывает, что кто-то растет в не совсем обычной семье и в школе сталкивается с осуждением сверстников. Так было со мной.

– Как это? – не понял Генри.

– Вышло так, что меня сначала воспитывала одна мама, а потом один отец. Когда мой отец решил отдать меня в школу, родители других учеников быстро обо мне узнали и убедили своих детей, что я не заслуживаю хорошего отношения. Дети дразнили меня и называли плохими словами. Мне было очень обидно, и я часто плакала. Когда мой отец узнал об этом, он забрал меня из школы и нанял гувернантку. После того, как я прошла дома школьную программу, я сдала специальные экзамены и получила аттестат. Вам тоже это предстоит.

Генри пытался осмыслить услышанное.

– А у вас были друзья?

– Среди детей – не было. Но я нашла себе других друзей. В моем доме море цветов, которые я выращиваю сама. Я люблю их, и они отвечают мне взаимностью: хорошо растут и красиво цветут.

– Но вы же не можете с ними поговорить!

– Почему же? Я часто с разговариваю с цветами.

Он подумал.

– Это странно, мисс Робертс. Они же не могут вам ответить!

– А это, мистер Генри, зачастую и не требуется.

Отец Генри пропадал на службе; утром он покидал дом до моего ухода, и мы пересекались только на короткие минуты по вечерам. Где работал мистер Брикман, мне известно не было, да это меня и не касалось. Хотя иногда я невольно задумывалась, пытаясь представить, чем он занимался и где находил на это силы. Эдриан Брикман мог быть чиновником, инженером или архитектором – кем-то на службе у короны, как и все маги стихий в нашей стране. Приходил мистер Брикман неизменно уставшим. Впрочем, уходил он в таком же состоянии. Иногда, задержавшись вечером чуть дольше обычного, я видела хозяина дома в кресле в гостиной. Запрокинув голову на подголовник и закрыв глаза, он молча сидел в тишине.

Со мной отец Генри разговаривал очень ровно, не проявляя эмоций. Взаимопонимание и симпатия, которые, казалось, возникли при знакомстве, куда-то исчезли. Наши с ним беседы представляли собой примерно такие диалоги:

– Я вижу, мисс Робертс, что ваш с Генри день сегодня прошел особенно насыщенно. Его новые брюки проще выкинуть, чем отстирать.

– Я попробую справиться с проблемой не такими экстремальными мерами, мистер Брикман. Я заберу брюки домой.

– У вас есть новый стиральный артефакт?

– У меня есть старые надежные руки.

– А еще Генри вчера завел речь о том, чтобы завести кота. Это была ваша идея? Вы не боитесь, что для моего сына будет чересчур много развлечений?

– Честно говоря, мистер Брикман, я боюсь, чтобы не начал развлекаться кот. Моих рук может не хватить на устранение всех последствий. Но Генри очень радуется животным, когда мы встречаем их в парке, а я радуюсь, когда радуется он.

– Я подумаю, насколько я боюсь этих последствий, мисс Робертс.

– Помните, что вы учитесь быть храбрым, мистер Брикман.

Если с отцом Генри я виделась мало, то общения с его дядей мне хватало с избытком. В какой-то момент я поняла, что это общение перестало быть приличным. Но не могла же я выгнать из дома, который мне не принадлежал, человека, который не ко мне приходил? Хотя я начала сильно подозревать, что приходил он как раз ко мне. Тем более, что в каждый визит помимо леденцов для Генри он приносил цветы – как я и просила, в горшках – для меня. Потихоньку я обставляла ими подоконники комнат дома на Зеленой Аллее, с каждым цветком вызывая новый приступ неприязни ко мне у Мэри, которой было все сложнее убирать пыль.

Свои подарки Джеймс Брикман сопровождал легкомысленными комментариями.

– Вот этот кактус, мисс Робертс, – улыбался Джеймс, – прямо как вы иногда. Такой же колючий и неприхотливый. Но когда он цветет, он прекрасен.

Однажды он раздобыл где-то шикарную розовую орхидею, которую заставил плыть по воздуху прямо ко мне в руки:

– Это тоже вы, мисс Робертс. Такая же необыкновенная.

Я пыталась трактовать эти подарки с точки зрения языка цветов, но кажется, Джеймс Брикман не задумывался над такими вещами. Так, например, однажды он преподнес мне хризантемы – цветы, которые в нашей стране обычно приносят на кладбище. «Смотрите, какая красота», – сказал он. Сначала я посмотрела на него с упреком, а потом рассмеялась. Мне показалось, что мы разыгрываем сцену про кота-мышелова и его хозяйку: кот приносит своей чистенькой аккуратной хозяйке дохлую мышку в зубах, гордый своей добычей, а хозяйка в ужасе запрыгивает на стул. Джеймс Брикман и впрямь был похож на кота: очаровательного, избалованного, эгоистичного домашнего любимца. Лишь иногда у него в глазах мелькало что-то, что заставляло думать, будто кот – просто маска.

Однажды этот мужчина предложил нам вместе с Генри вместо прогулки сходить в зоопарк, что вызвало огромный энтузиазм у ребенка. К этому моменту походы в парк с Генри стали чуть продолжительнее, щеки мальчика немного загорели и начали покрываться здоровым румянцем. Я подумала, что ребенок вполне может выдержать поход в зоопарк, особенно если отправиться туда не пешком, а на магмобиле. Эти магические передвижные повозки, управляемые обученными магами, были дорогой диковинкой, но Брикманы наверняка могли себе ее позволить. Джеймс (я про себя начала называть его по имени – вольность, которую он сам спровоцировал) подтвердил, что поедем на магмобиле, и сообщил, что сможет уйти пораньше с работы. Я предположила, что нужно как минимум спросить разрешения у отца Генри, а как максимум – пригласить его с нами, но мне ответили, что уже обо всем договорились и что отец Генри не пойдет.

Зоопарк был в нашем городе новинкой. Ни Джеймс, ни Генри, ни, тем более, я еще не успели там побывать. Зоопарк предстал перед нами огромным сооружением с вольерами, бассейнами и специальными помещениями, имитирующими лес. Воздух наполняли запахи животных и издаваемые ими звуки – рычание, шипение, блеяние и чириканье. Слоны, львы, обезьяны и другие экзотические звери поражали воображение. Генри был в восторге: он переходил от вольера к вольеру, от клетки к клетке, и глаза его сияли. В этот момент он мало напоминал ребенка, увиденного мной при первой встрече. Джеймс был очень доволен своей задумкой и все время смотрел на нас, улыбаясь.

В конце концов Генри устал, и мы вынуждены были прервать поход. Джеймс с помощью карманного зеркала вызвал магмобиль, и мы поехали на Зеленую Аллею. Пассажиры обычно сидели позади водителя, чтобы не мешать управлению, и Генри устроился между мной и Джеймсом.

– Мисс Робертс, а вы не так смелы, как хотите казаться, – решил занять дорогу разговором Джеймс. – Вся ваша храбрость, кажется, исчезла без следа, когда вы увидели безобидного паука, который в сотни раз меньше, чем вы.

– Я просто притворилась, мистер Брикман, чтобы вам не было так стыдно бояться одному. Я видела, что тигр произвел на вас неизгладимое впечатление. Вы, не шевелясь, рассматривали его целых десять минут.

– Это была тигрица, – покачал головой он. – Рыжая, красивая и уверенная. Прямо как вы, мисс Робертс.

– Вы продолжаете оттачивать на мне искусство говорить женщинам комплименты, мистер Брикман? – улыбнулась я. – Знайте – я вам не верю.

– Не верите в мою искренность, мисс Робертс?

– Совершенно не верю. Мне кажется, вы ведете какую-то игру. Только я все никак не могу ее разгадать.

Откинув со лба кудрявую прядь, Джеймс Брикман одарил меня задумчивым взглядом, но ничего не ответил. Генри завел разговор про слонов, и больше к теме сомнительных любезностей мы не возвращались.

По возвращении домой нас ждал отец Генри. По его лицу, как обычно, ничего нельзя было прочитать. Но на следующий день вечером, придя с работы, Эдриан Брикман решил со мной поговорить.

– Пойдемте, я немного провожу вас, мисс Робертс, – сказал он.

– Есть повод для разговора? – уточнила я.

Мы вышли из дома Брикманов и не спеша двинулись в направлении моего. Стоял тёплый, тихий вечер, будто созданный для разговоров. Воздух дрожал в лучах заходящего солнца.

– Мисс Робертс, вы молодая девушка, – начал мой работодатель.

– Будем говорить прямо: я старая дева, – перебила я. – И я прекрасно знаю все, что вы мне хотите сказать.

– И что я хочу вам сказать?

– Что ваш брат не испытывает ко мне хоть сколько-нибудь серьезных чувств, но его знаки внимания я могу принять за что-то, чем они не являются. И разочарование обязательно разобьет мне сердце.

– И испортит репутацию, – кивнул мужчина.

– Бросьте, мистер Брикман, мою репутацию уже не так просто испортить. А вообще я считаю, что о наших взаимоотношениях с вашим братом вам нужно говорить с ним. Если вы полагаете, что его поведение неуместно, почему бы вам этого не сказать ему?

– Я пробовал, – поморщился он. – Но с некоторых пор я перестал понимать своего брата и доверять ему.

Он задумчиво продолжил:

– Вы знаете, мисс Робертс, вокруг Джеймса всегда были какие-то женщины. Его внешность и обаяние располагают к успеху у противоположного пола. Но вы заслуживаете быть чем-то большим, чем одним из его увлечений.

– Я полностью с вами согласна, мистер Брикман. И поверьте, я совершенно точно не собираюсь позволить кому-то разбить мне сердце. Никаких привязанностей!

Он удивился:

– Почему так категорично, мисс Робертс?

– Потому что я не хочу чувствовать того, что ощущала моя мать из-за расставания с моим отцом, – честно ответила я. – Поэтому никаких эмоций, только трезвый расчет.

Какое-то время мистер Брикман обдумывал мои слова, потом заметил:

– Понятно, почему вы не замужем, мисс Робертс.

– Я не замужем, мистер Брикман, – парировала я, – потому что у меня нет денег, нет славного аристократического рода за спиной и есть проблемы с происхождением.

Он споткнулся и остановился, повернувшись ко мне.

– Извините. После смерти Оливии, моей жены, я мало разговаривал с женщинами. На моей работе их нет, как нет поводов вести светские разговоры. Боюсь, я слегка одичал: говорю до того, как понимаю, что этого не следовало говорить.

– А как же предыдущие няни и гувернантки Генри, разве с ними вы не общались?

– Мне кажется, что им всем вместе взятым я сказал меньше, чем вам за месяц вашей работы, – он пожал плечами. – О том, как прошел день, в основном я расспрашивал Генри.

– Наверное, я должна быть польщена. Хорошо, мистер Брикман. Как вы уже поняли, я тоже не образец доброжелательности. Давайте потренируемся друг на друге, пока есть такая возможность.

Он вскинул на меня глаза:

– Вы собираетесь нас покинуть?

– Не могу исключать такую возможность.

– Вы думаете уехать из Станингема? Из-за нового убийства мага?

Неделю назад в городе умер еще один маг стихий. Умер совершенно не так, как мистер Харлоу. Новую жертву, мистера Бэнкса, служившего в станингемском отделении Дозора на должности стражника, нашли после бурного вечера со сломанной шеей у основания моста. Удивительная смерть для стихийника – даже мало-мальски обученный маг при падении с большой высоты может остаться жив, использовав встречное движение воздуха для мягкого приземления. Вполне вероятно, стражник свалился, напившись до бессознательного состояния. Также, теоретически, помочь умереть Бэнксу мог другой стихийник, ускоривший падение с помощью магии. Но в газетах, конечно, во всем обвинили виталистов. Под кричащим заголовком на первой полосе «Городского вестника», самого массового издания Станингема, я прочитала: «Заслуживающий доверия полиции свидетель утверждает, что за час до смерти мистера Бэнкса он видел погибшего на улице Роз. Мистер Бэнкс разговаривал с молодым рыжеволосым мужчиной. Остается надеяться, что наш Дозор сможет провести тщательное оперативное расследование и найти преступника, чтобы обезопасить всех нас». Происшествие запустило новую волну слухов и подозрений. Я опять начала ощущать на себе неприятные взгляды, которые утихли было после смерти Харлоу: в его деле за последнее время не открылось никаких новых подробностей, и оно начало забываться.

– Мало ли, как все повернется, мистер Брикман. Но пока, думаю, нет повода для серьезной тревоги, – я помолчала. – Не опоздайте на работу.

Он кивнул, попрощался и ушел.

А спустя несколько дней я узнала, что отец Генри служит следователем в Дозоре.

Дело было так: после прогулки и чая я привычно устроилась с мальчиком и книгой в гостиной (туда мы давно перенесли наши вечерние посиделки из спальни). Я потихоньку поглядывала на часы, планируя собираться к себе в Тихий переулок. Эдриан Брикман зашел в дом, прошел быстрым шагом в комнату и остановился возле нас.

– Добрый вечер, мисс Робертс, здравствуй, сынок, – он посмотрел на меня. – У меня к вам огромная просьба, мисс Робертс.

– Добрый вечер, что случилось?

– По делам службы мне придется сегодня провести ночь не дома. Эту ночь и следующий день.

Я скептически подняла бровь:

– По делам службы?

Он усмехнулся:

– Я работаю следователем, мисс Робертс, в Дозоре. Случилось очередное преступление, и у меня есть данные, указывающие на то, что преступник сегодня уехал в соседний Фридингем.

Я невольно вздрогнула.

– О, не переживайте, это никаким образом не связано со смертями магов. Это просто крупная кража. Но это не отменяет необходимости найти преступника. Я связался с Джеймсом, но оказалось, что он с утра уехал в столицу на выставку достижений артефакторики. Я мог бы попросить мою мать, бабушку Генри, но она недавно приболела, и я очень не хотел бы ее беспокоить.

Я молча сидела и размышляла. Потом кивнула:

– Хорошо, мистер Брикман. Конечно, я не оставлю вашего сына одного на ночь. Но у меня нет связи со своим отцом, и, если я не вернусь домой, он будет очень волноваться. Вы не будете возражать, если мы с Генри сегодня переночуем у меня? Я не смогу обеспечить его удобной кроватью, но у меня в гостиной вполне комфортный диван.

Генри, внимательно слушавший наш разговор, поднял голову и оживился, засыпав меня вопросами.

– Мисс Робертс, я пойду к вам в гости? И останусь ночевать? Да это же просто здорово! – у него горели глаза.

Его отец кивнул, тепло улыбнувшись сыну.

– Безусловно, я соглашусь на ваше щедрое предложение. У меня есть час, чтобы собраться и проводить вас. Вы успеете собрать вещи Генри?

– Мы точно успеем, – уверила я его.

Вечером, у меня дома, Генри долго не хотел отправляться спать. Сначала он изучил дом, потом сад, а потом устроил с моим отцом битву в шахматы, найдя в его лице достойного противника. Отец радовался обществу Генри не меньше, чем Генри его, и украдкой вздыхал. Потом я познакомила ребенка с живыми обитателями моего дома и даже обещала, что завтра мы унесем пару цветов в горшках к нему на Зеленую Аллею.

– Вот эта экзотичная красавица – бегония, – рассказывала я ему. – Она любит свет, тепло и влагу, не переносит сквозняков и резкой смены температуры воздуха. Бегония довольно капризна, но если ей хорошо, то она долго и пышно цветет.

Он слушал внимательно.

– А это, – продолжала я, – папоротник. Существует множество видов этого растения, каждый со своими особенностями. В целом папоротник неприхотлив. Правда, его нельзя ставить на солнце, а то будут ожоги. Но он не дает цветов. Папоротники делают дом более живым и уютным, вы не находите?

– Вы все время говорите о растениях, как о людях, мисс Робертс, – заметил Генри. – И все про них помните. Дядя Джеймс, например, никак не может запомнить, что я не люблю леденцы, и постоянно мне их покупает. А ведь он мой дядя!

– На мой взгляд, Генри, – ответила я ему. – Некоторые растения заслуживают гораздо больше внимания, чем некоторые люди. Разумеется, речь не идет про вас.

Вечером я уложила его в постель и села рассказать сказку на ночь – новый этап наших отношений. Я думала, Генри уснет под мое бормотание, но он внимательно слушал и смотрел на меня.

– Вот бы вы были моей мамой, мисс Робертс, – сказал мне мальчик. – Я видел ее фотографии: вы очень на нее похожи. У нее были такие же волосы.

Мы помолчали.

– Если бы вы были моей мамой, вы могли бы рассказывать мне сказку каждый вечер.

– Я могу вам рассказывать сказку каждое утро, мистер Генри.

– Нет, – вздохнул он. – Утром это будет уже не то.

Я пожелала ему спокойной ночи и вышла.

Готовясь ко сну, я размышляла о том, что привязалась к Генри больше, чем к детям Флетчеров за пять лет работы. У мальчиков Флетчер полная семья, и они никогда во мне не нуждались так, как Генри. У моих прошлых воспитанников не было пустоты в сердце, которую я могла бы занять.

Это меня тревожило. Привязанности – определенно не то, что мне нужно в жизни. Но я вспоминала маленькие руки Генри, лицо с тонкой кожей, сквозь которую просвечивали венки, и то, как он мужественно собирался на прогулку даже тогда, когда чувствовал себя особенно неважно, – и понимала, что по своей воле его не оставлю.

От автора: Джеймс Брикман.

Глава 5. История

Какой-то умник распустил слух, что множество магов жизни тайно живет среди нас. Это обсуждали в Станингеме, кажется, на каждом углу.

– Почему, объясните мне кто-нибудь? – возмущался мужчина с усами в бакалейной лавке. – Почему Городской совет не проверит всех подчистую, чтобы выкинуть этих чудовищ из наших городов?

– Потому что их невозможно вычислить никаким способом, – отвечала ему стоящая рядом дородная женщина.

– Давайте изгоним за пределы города всех, кто похож на виталиста! – истерично вещала старуха в пекарне.

– Мы начнем с вашего внука, миссис Винтерс? – флегматично откликался сосед по очереди, видимо, знакомый с почтенной леди. – У него такие выразительные зеленые глаза.

В газетах печатались заметки, в которых не было никаких новых фактов, но было много эмоций. Кажется, авторы публикаций зачем-то задались целью взбудоражить общество, разбудив страхи, много лет дремавшие на уровне подсознания. Я начала думать, что им за это кто-то платит. На улицах стали раздаваться призывы в духе «Мы им покажем!» Мистер Купер, проходя мимо меня, косился с подозрением и обходил по широкой дуге. Отец Генри предложил ежедневно провожать меня на Зеленую Аллею и обратно.

– Я не боюсь, мистер Брикман, – ответила я ему.

– Мисс Робертс, вы понимаете разницу между храбростью и глупостью?!

– Понимаю, но не могу прятаться за вашу спину постоянно. В выходные вы тоже собираетесь сопровождать меня всюду?

– Если понадобится.

– Вот теперь вы говорите глупости. Где это видано, чтобы хозяин дома круглосуточно охранял гувернантку?

Он не ответил: возразить было нечего.

Генри, до которого долетали обрывки разговоров взрослых на эту тему, как-то вечером – мы тогда сидели после чая в гостиной – завел разговор про магов жизни и Магическую войну.

– Скажите, мисс Робертс, а все виталисты плохие? – задумчиво спросил меня мальчик.

– Не думаю. Вы же не можете утверждать, что все стихийники или люди без магии – хорошие?

– Нет, наверное. Иначе у нас не было бы преступников, а у моего папы не было бы работы.

– Вот видите, мистер Генри, – похвалила я, – вы сами ответили на свой вопрос.

– А почему тогда мы воевали со всеми ними? – не успокоился ребенок.

– К сожалению, так иногда бывает. Войну развязали несколько негодяев, а расплачиваться потом пришлось всем. А ведь многие виталисты в прошлом всю свою жизнь занимались спасением людей и никогда никого не убивали.

Я рассказала мальчику, как маги жизни работали в госпиталях, проходя специальное обучение, чтобы лечить не только с помощью магии, а в войну виталисты-лекари с одинаковым усердием спасали участников обеих сторон конфликта – то есть в том числе своих врагов.

– Если бы маги жизни жили среди нас, было бы лучше? – спросил Генри, рисуя пальцем узоры на диване.

– Возможно, если бы все этого захотели, – честно ответила я. – Недостаточно просто поселиться вместе, чтобы жить дружно. Нужно приложить усилия, чтобы договориться. Виталистам нужно забыть о своих обидах. А стихийникам принять тот факт, что не все виталисты плохие.

Он перестал рисовать на диване и начал теребить пуговицу, глядя на меня с надеждой.

– Как вы думаете, они могли бы снять с меня и папы проклятье?

– Не могу ответить на этот вопрос. Почему вы меня об этом спрашиваете?

Ледяной голос вмешался в наш разговор.

– Потому что я ему говорил, – стоящий в дверях хозяин дома выделил «я» голосом, – что магам жизни доверять нельзя.

Оказывается, Эдриан Брикман опять подслушивал разговор. У него просто талант подкрадываться незаметно.

– И если бы не виталисты, мисс Робертс, никакого проклятья снимать бы не пришлось, – холодно продолжил он. – Его бы просто не было. Вы понимаете, что внушаете ребенку опасные вещи?

– Я пытаюсь быть непредвзятой. Предрассудки ограничивают.

– Иногда они спасают жизнь.

– А иногда ее отнимают.

– Послушайте, – жестко начал он.

– Нет, это вы послушайте! – вспыхнула я, перебив его. – Когда вы нанимали меня на работу, вы сказали, что вам нужен кто-то здравомыслящий в роли гувернантки.

– Видимо, это все же не вы, – он недобро посмотрел на меня. – Похоже, здравый смысл вас покинул.

– Видимо, это мне нужно покинуть вас! – не сдержалась я.

Слова разлетелись по комнате, как птицы, похоронив под перьями всех нас.

Эдриан Брикман умолк. Генри переводил испуганные глаза с меня на своего отца. Я мысленно считала про себя до десяти. Не хватало еще ругаться при ребенке!

– Извините меня, – ровно сказал мужчина. – Кажется, я погорячился. Я попробую объяснить. Я действительно хочу, чтобы мой сын не жил в страхе. И вы можете ему помочь. И в то же время я страшно боюсь за Генри. Мне очень хочется, чтобы моему сыну не нанесли больше вреда, чем уже причинили.

Я исподлобья взглянула на него:

– Так чему же мне учить Генри? Бояться или не бояться?

– Не бояться ничего, кроме виталистов.

– Тогда я просто не буду обсуждать эту тему с Генри. Я не люблю врать.

– Как вам угодно, – он нахмурился. – Наверное, ваша честность похвальна, хотя я сейчас не могу этого оценить. Вам пора. Жду вас завтра в обычное время.

Опустив глаза и молча кивнув обоим, я вышла из дома.

Я не прошла и десятка шагов, как услышала оклик миссис Уилсон. Кухарка торопливо догоняла меня, на ходу завязывая ленты чепца.

– Вы ведь живете недалеко от площади? – спросила она.

– Да, в Тихом переулке.

– Я как раз иду в ту сторону. Прогуляемся вместе? Тем более, что нам, женщинам, сейчас лучше не ходить поодиночке, – она оглянулась по сторонам.

Я вспомнила, что кухарка снимает комнату в пятнадцати минутах ходьбы в противоположную сторону, но вежливо ответила:

– Пойдемте, миссис Уилсон, – я искоса взглянула на нее. – Правда, вам-то опасность не грозит: вам повезло родиться кареглазой.

– Но у меня тоже есть золото в волосах, милая. Боюсь, сейчас даже это может стать поводом для конфликта, – доброжелательно улыбнулась она, пряча выбивающиеся пряди под оборки.

– Вы хотели о чем-то поговорить со мной?

– Простите, нечаянно подслушала ваш разговор, – повинилась она. – И хотела попросить вас не злиться на хозяина, мисс Робертс.

– Я думаю, ему нет никакого дела до того, злюсь я на него или нет.

Она покачала головой:

– Это не так.

– Почему вы так думаете?

– Потому что он относится к вам с уважением.

Я горько усмехнулась:

– Никто не относится ко мне с уважением, миссис Уилсон. Эдриан Брикман меня ругает за глупость, Джеймс Брикман не говорит ничего, кроме глупых комплиментов. Даже ему на самом деле нет до меня никакого дела.

– А вам бы хотелось, чтобы вы были ему нужны? – внимательно посмотрев на меня, спросила кухарка.

– Каждой девушке временами хочется, чтобы она кому-то была нужна, – подумав, ответила я.

– О, я понимаю вас, моя милая, – сказала миссис Уилсон. – Но я говорю не про «временами».

– Нет, – вздохнула я. – Тогда ответ на ваш вопрос – не хотелось бы.

Она улыбнулась.

– Хотите, я расскажу вам о проклятье, мисс Робертс? Вам ведь еще никто не говорил, как Брикманы его получили?

– Мне – нет. А откуда вы сами узнали?

– Мне рассказал брат хозяина.

– И почему вы решили поделиться со мной?

Она остановилась и посмотрела на меня, по-птичьи наклонив голову.

– Потому что, если вы не узнаете историю, вы не сможете по-настоящему понять обитателей этого дома.

– Хорошо, – я махнула рукой на сквер со скамейками неподалеку от места, где мы стояли. – Давайте присядем.

Мы не спеша подошли к скамейке. Было по-вечернему тихо, и раскидистые кроны платанов создавали видимость уединения. Я развернулась к кухарке, приготовившись слушать.

– Мистер Брикман, я имею в виду Эдриана Брикмана, служит в Дозоре, – начала она. – Вы, верно, уже знаете это?

Я согласно наклонила голову.

– И однажды, десять лет назад, он обнаружил в городе виталиста, девушку. Он не знал точно, есть ли на ней какая-то вина, но в любом случае пришлось бы ее задержать. Вы понимаете – магам жизни запрещено появляться в городах.

– Как же он понял, что она виталист?

Миссис Уилсон развела руками:

– Я не знаю подробностей. Наверное, донес кто-нибудь.

– Она оказала сопротивление?

– Она умоляла его отпустить ее. Рассказала какую-то печальную историю. Сказала, что не сделала никому ничего дурного.

– И он поверил? – удивилась я.

Человек, работающий следователем и регулярно имеющий дело с преступниками, вряд ли мог отличаться излишней доверчивостью.

Она печально улыбнулась:

– Это была молодая красивая девушка. Знаете, из таких, которые плачут – и каждому хочется кинуться на помощь. У нашего хозяина всегда было доброе сердце. А тогда он был в придачу совсем молодым, прямо как вы сейчас. Конечно, он стал колебаться. Ведь для не совершившего преступления виталиста сейчас единственное наказание – высылка. А девушка и так обещала уехать из города.

Я подумала, что любому мужчине, независимо от возраста, было бы трудно увидеть злодейку в прелестной плачущей девушке. Потом у меня возникло другое предположение.

– А она не могла повлиять на его рассудок своей магией? Где-то я слышала о подобном.

– О, это вряд ли. Раньше ходили слухи о том, что самые сильные из магов жизни способны влиять на поведение, но, если и существовали когда-то такие виталисты, их давно уже нет в живых.

– Поняла вас, продолжайте, пожалуйста.

– На чем я остановилась? – кухарка потерла лоб. – Да, вот: когда мистер Брикман стоял, не зная, что предпринять, она схватила его за руку и лишила сознания своей магией.

– Разве сотрудники Дозора не носят защитные амулеты?

– Они не помогли. Так бывает, когда маг сильный, – вздохнув, ответила кухарка, расправляя руками несуществующие складки на юбке. – Хозяин потерял сознание. А когда пришел в себя – девушки и след простыл. В доме, откуда она вышла, нашли его постаревшего владельца. Оказалось, что виталистка забрала у него двадцать лет жизни за то, чтобы вылечить его жену.

– Мне казалось, такие случаи остались в далеком прошлом, – я посмотрела на свою собеседницу с ужасом.

Она пожала плечами:

– Как видите, нет. К счастью, в наши дни это редкость.

– Что было дальше?

– А дальше девушка исчезла, и ее никто не мог найти. Подумали уж было, что она все-таки уехала из города. Но однажды миссис Брикман, супруга хозяина, перед самыми родами попросила его сводить ее в театр. Очень уж она любила искусство. Вечером они пешком возвращались домой, и вдруг мистер Брикман увидел в толпе на улице ту самую магичку. Он не знал, что предпринять – он же был не один. Но, поколебавшись, хозяин все-таки решил проследить за виталисткой, попросив жену ждать его на том же месте. Магичка заметила мистера Брикмана и решила бежать. А через минуту оказалась под колесами магмобиля. Просто несчастный случай.

– Но она не погибла?

– Нет, хотя мистеру Брикману именно так и показалось. Вся голова у нее была в крови. Однако, когда он подошел к девушке и наклонился, она схватила его за рубашку на груди и крепко приклеилась к его ауре, чтобы вытянуть жизненную силу. Из внешнего слоя у мага стихий забирать особо нечего, так что она пробилась к внутреннему. У хозяина были амулеты, которые замедлили процесс, но он не мог сдвинуться с места и не мог ничего сделать. Ему оставалось только ждать своей смерти. Вокруг собралась толпа, но никто не рисковал что-то предпринять.

– Это чудовищно! – возмутилась я. – Девушка могла задействовать для исцеления собственный внутренний резерв!

– Может быть, травма была такая, что никакого резерва бы не хватило, – миссис Уилсон задумчиво посмотрела мимо меня. – Я лично думаю, что за внешностью молодой и красивой девицы скрывалась виталистка, которой было уже немало веков. Просто она продлевала себе молодость своим даром. В этом случае она просто не могла помочь себе сама. Хотя это в любом случае ее не оправдывает.

Я понимала, о чем она говорит. Аура каждого человека – независимо от того, обладал ли он магией – состояла из двух слоев: внешнего и внутреннего. Внешний слой у обычных людей был очень тонким и содержал совсем небольшое количество жизненной силы. У стихийников он был немного побольше, а у виталистов – больше в разы. Последние накапливали во внешнем слое свободно разлитую в воздухе жизненную силу и при желании могли ей делиться. Внутренний слой, или резерв, содержал запас, доступ к которому был ограничен. От его размеров зависела продолжительность существования магов жизни. Они почти никогда не использовали свой резерв для помощи другим людям – инстинкт самосохранения просто выключал сознание. Нужно было любить кого-то больше своей жизни, чтобы справиться с сопротивлением тела. Кроме того, при этом был риск получить долгосрочный блок: на годы, а иногда и навсегда лишиться способности делиться силой. Но для спасения себя виталист после исчерпания внешнего слоя мог залезть во внутренний. Никаких препятствий для этого не было, если речь не шла о виталистах в возрасте – тех, кому было больше двухсот пятидесяти.

– Но магичка же не могла не понимать, что ее ждет после этого? Ведь там было полно свидетелей!

– Вряд ли она в тот момент что-то понимала. Просто пыталась выжить.

– Как спасся мистер Брикман?

– Ему помогла жена. Она внезапно пробилась сквозь толпу и попыталась оттащить мужа. У миссис Брикман не было амулетов, она даже не была магом, так что, когда виталистка схватила ее второй рукой, то за минуту выпила практически полностью. Вы понимаете, чем все кончилось?

Я медленно покачала головой. У жены мистера Брикмана в этой ситуации не было шансов выжить, но и виталистка была обречена. Аура каждого человека имеет свой оттенок, и одновременно смешивать можно только два. Если в одном человеке, будь то стихийник, виталист или человек без магии, одновременно смешиваются жизненные силы троих, человек погибает. А в данном случае смешались силы четверых – ведь нерожденный ребенок был связан с матерью.

– Бедная женщина! – с жалостью сказала я про мать Генри. – Она умерла сразу?

– Остатков жизненной силы хватило на то, чтобы той же ночью родить ребенка. После этого она прожила еще пару часов. Ее муж и сын выжили, но на месте созданных виталисткой каналов в их аурах остались прорехи, из которых продолжили уходить силы. Правда, Генри пострадал меньше всех.

– Эти прорехи растут?

– Любые дыры увеличиваются со временем, если их не штопать.

Она умолкла. Мы сидели рядом в мирной тишине летнего вечера. Над головой загорались фонари и звезды, разбавляя мрак.

– Он винит себя? – спросила я, вспоминая слова мистера Брикмана о доверии виталистам.

Миссис Уилсон слегка прикрыла глаза в знак согласия.

– Это глупо, – заметила я. – Ведь не он был убийцей.

– Он винит себя за то, что был так легковерен. Он дважды позволил магу жизни подобраться к себе, недооценив опасность. С таким грузом очень сложно жить.

Я пыталась понять, как можно помочь отцу и сыну.

– Он не пробовал обратиться к изгнанникам на севере? Может быть, они смогли бы все исправить?

– Джеймс Брикман сказал мне, что пробовал, – ответила женщина, горько усмехнувшись. – Но ему отказали. И тогда у него совсем опустились руки.

Я глубоко вздохнула. Виталисты, изгнанные из своих городов и своих домов, лишенные привычных удобств и практически всех прав, не горели желанием помогать тем, кто с ними все это сделал.

– Спасибо, что рассказали.

Мы встали и медленно пошли в сторону Тихого переулка.

– Зайдите ко мне на чай, я познакомлю вас с отцом.

– Как-нибудь в другой раз, моя дорогая.

Кухарка довела меня до калитки, погладила по плечу и ушла в обратном направлении, а я долго не могла прийти в себя, вспоминая ее рассказ.

Утром, к своему удивлению, я увидела в доме на Зеленой Аллее мистера Брикмана. Вместо того, чтобы быть где-то по дороге на службу, он стоял в холле, как будто ожидая меня. Мягкий рассеянный свет падал на него через маленькое открытое окно над входной дверью, оставляя на темной ткани костюма золотистые пятна.

– Доброе утро, мисс Робертс, – ровно поздоровался он со мной. – Хотел убедиться, что вы придете.

– Доброе утро, мистер Брикман. Даже если бы я решила уйти, я бы не бросила вас вот так.

– Вы ответственная девушка, – согласился он.

Я посмотрела на него и честно призналась:

– Вчера мне рассказали историю вашего проклятья.

– Джеймс? – он поморщился. – У него нездоровая привычка вмешиваться в мою жизнь.

– Нет, миссис Уилсон.

– Понятно, – сказал отец Генри, опуская плечи, как будто участие кухарки лишило его остатков самообладания.

Я вдруг поняла, что он страшно устал. Видимо, он что-то увидел в моих глазах, потому что резко сказал:

– Не смейте меня жалеть!

– Хорошо, – согласилась я, стараясь говорить спокойно, и, подумав, добавила. – Я постараюсь быть совершенно безжалостной.

Он посмотрел на меня недоверчиво.

– И раз уж вы все равно опоздали на работу, а мы с вами заговорили о неприятных секретах, – продолжила я, сглатывая и собираясь с духом, – давайте поговорим о них еще немного?

– О секретах?

– У нас с Генри есть маленький секрет, – я осторожно посмотрела на него, чтобы оценить реакцию. – Вы не думали о том, чтобы учить сына музыке?

Брови мужчины высоко взлетели.

– О чем вы говорите?

Я рассказала о том, как мой воспитанник показал мне фортепиано в гостевой комнате, как часто мне приходится ему играть и насколько исключительный у ребенка слух.

– Он никогда об этом не говорил, – покачал головой отец Генри.

– Видимо, не хотел вас расстраивать.

Задумавшись, хозяин дома смотрел на запертую дверь за моей спиной.

– Извините меня, – сказала я. – Наверное, вам тяжело вспоминать об этом. Я знаю, что вы играли для жены. Я просто подумала, что обидно лишать Генри мира музыки, если у него есть талант. Мы могли бы приглашать учителя в ваше отсутствие, чтобы вы не слышали.

– Моя жена здесь не при чем. Единственно, что сейчас важно – это сын. Жаль, что я сам за столько лет не догадался. Генри любит чтение и шахматы, и я стараюсь покупать ему все интересные книги и играть с ним по мере возможности. Но он никаким образом не давал понять, что интересуется музыкой. Я вполне могу учить его сам.

– Но почему вы сами не вернулись к музыке, если любили играть?

– Сначала было действительно тяжело. Потом я растворился в жизни Генри и его интересах, и забыл о том, что любил сам.

– Но ведь вы не приложение к сыну.

Он с насмешкой посмотрел на меня:

– Теперь вы решили воспитывать меня?

– И все-таки? – не отставала я. – Что еще вы любили раньше, до рождения сына?

– Я любил верховую езду, – сдержанно сказал он.

– Давно вы ездили верхом в последний раз?

– Тогда же, когда и играл.

Почему-то я легко представила мистера Брикмана на лошади, скачущим среди полей, с ветром и солнцем в волосах, хотя стоящий передо мной мужчина был от этого бесконечно далек.

– Почему бы вам не вернуться к ней?

– Верховая езда, мисс Робертс, это интенсивная физическая нагрузка. С некоторых пор у меня не очень много сил. Я стараюсь беречь их для работы и воспитания сына.

Упрек отчетливо слышался в его голосе. Но я не планировала сдаваться.

– А почему вы не учите Генри?

– Он тоже был всегда очень слаб.

– Мне кажется, ваш сын неплохо переносит умеренные нагрузки. Например, наш поход в зоопарк он выдержал.

Мистер Брикман задумался.

– Возможно, вы правы. Я подумаю над вашими словами.

Потом взглянул на меня и вдруг улыбнулся:

– Спасибо. Я понимаю, что вы стараетесь сделать жизнь Генри лучше.

Кажется, мы друг друга все-таки поняли.

Вечером пришел Джеймс с ослепительной бордовой розой в горшке и в шелковом жилете винного цвета с золотой вышивкой. Я бы не удивилась, узнав, что он подбирал цветок в тон одежде.

– Как ваши дела? – улыбаясь, спросил он, протягивая мне подарок. – Одна птичка напела мне, что вы тут вчера немного поругались с моим братом.

– Миссис Уилсон?

– Пусть это останется моим секретом.

Джеймс лукаво улыбнулся, откидывая волосы со лба. Я догадалась:

– Ведь это наверняка вы набирали в дом прислугу!

– Какая умная девочка! – его глаза весело сверкнули.

– Выходит, у вас тут два осведомителя? – прикинула я.

– Ну, не надо так, мисс Робертс. У меня тут два человека, которые присматривают за моим братом.

– За отдельную плату? Или из благодарности?

– С миссис Уилсон мы добрые друзья, – он укоризненно покачал головой.

– И именно поэтому она вчера так старалась убедить меня, что ваш брат не так уж плох?

– Миссис Уилсон никогда не стала бы говорить то, во что не верит сама. Хотя она действительно чувствует себя благодарной нашей семье.

– За что, позвольте спросить?

– Когда-то я нашел ее на улице, просящей подаяние. Она жила в бедном районе на окраине. Там случился пожар, ее муж погиб, вещи сгорели. Не было никаких документов, даже свидетельства о рождении. Я ей немного помог.

Я невольно почувствовала уважение:

– Да вы молодец, мистер Брикман.

Он слегка смутился:

– Бросьте, я просто пожалел денег. Вместо того, чтобы опустошить свой кошелек, я заставил платить своего брата.

Джеймс взъерошил свою шикарную шевелюру и ухмыльнулся:

– Не надо думать обо мне слишком хорошо.

– Скажите, вы очень дружны с братом? – вырвалось у меня.

Он удивился, но ответил вопросом на вопрос:

– Я говорил вам, что у нас разные матери?

– Нет, я не знала.

– Наш отец был магом и прожил довольно долгую жизнь – сто пятьдесят лет. Мог бы прожить и больше, если бы не упал с лошади и не сломал шею, – Джеймс отвернулся от меня, и я подумала, что ему до сих пор тяжело вспоминать об этом. – Обе его жены, моя мама и мать Эдриана, не обладали магией. Потеряв первую, отец долго не женился, а когда решился, выбрал в супруги очень юную девицу. Когда его вторая жена осталась вдовой с пятилетним ребенком на руках, мне пришлось взять на себя его воспитание.

– Сколько же ей было лет?

– Когда она осталась одна – двадцать пять.

– Но это совершенно не юный возраст! Мне ровно столько же.

– Да, но она – не вы.

Поджатые губы Джеймса ясно говорили, что он не одобряет мать своего младшего брата.

– Я поняла, почему вы заботитесь о брате. Вы стали ему отцом.

Он внимательно посмотрел на меня.

– Думаю, не очень хорошим. В последнее время он живет по инерции. Как вы думаете, есть шанс вытащить его из апатии?

Я вспомнила человека, хохотавшего над детьми, которых он сам же помог облить водой из шланга, и мне захотелось улыбнуться. Джеймс, видимо, прочитал в моих глазах ответ, потому что тепло сказал:

– Давайте же поможем ему немного ожить.

– Что вы предлагаете сделать?

– Просто живите, как живете, мисс Робертс. Постепенно, уверен, вы встряхнете этот дом.

Глава 6. Перемены

Теплое субботнее утро не предвещало потрясений. Город, свободный от будничной суеты, просыпался под пение птиц. Сквозь зелень деревьев пробивались ласковые солнечные лучи, и кот миссис Смит дремал на опоре нашего забора.

Я надела красивое летнее платье из синего хлопка с белым отложным воротничком и новую шляпку с лентой в тон, купленную с первой зарплаты у Брикманов, а потом отправилась на рынок за покупками.

О том, что что-то случилось, я догадалась, еще не услышав ни слова. Люди собирались маленькими группами и оживленно разговаривали, размахивая руками.

Приблизившись к лоткам, я услышала громкие возмущенные голоса, гремевшие и звеневшие в воздухе.

– Вы подумайте, что творится! – шумела дородная женщина с огромной корзиной. – До обычных людей дошли! Из дома скоро страшно будет выйти!

– Убивают честных людей, простых работяг! – вторила ей худая женщина в глухом черном платье.

– Ладно бы маги меж собой разбирались, – ругался огромный мясник, и нож в его руке угрожающе рассекал воздух. – Нет, теперь и нам житья не дают!

Мимо пробежал уличный разносчик газет, потрясая свежеотпечатанной кипой и громко крича:

– Новое преступление виталистов! Двое горожан убиты! Убивают простых людей! Читайте на первой полосе в «Городском вестнике»!

Я поймала его за рукав, он глянул на меня и вдруг отшатнулся. Но я держала крепко:

– Дай-ка мне один экземпляр.

Я сунула ему монетку, и он с облегчением ретировался.

Отойдя в сторону, я принялась читать статью на первой странице, которую с утра на скорую руку накропал какой-то писака:

«Сегодня ночью на улице Монтегю были найдены двое мужчин, подло убитых ножом в спину. Их обнаружила работница трактира «Храбрый медведь», возвращавшаяся с работы. Напуганная женщина узнала в погибших завсегдатаев заведения. С ее слов, накануне вечером они отдыхали в трактире в компании неизвестного ей рыжеволосого зеленоглазого мужчины. Он угощал жертв и заплатил за выпивку. Ушли они вместе около десяти часов вечера. Невозможно не провести связь между щедрым мужчиной с подозрительной наружностью и чудовищным преступлением, как невозможно не связать это убийство со смертью мистера Бэнкса, доблестного сотрудника Дозора, которого видели рядом с человеком с похожей внешностью. Наш источник в Дозоре сообщает, что неизвестного ищут.

Мы узнали, что убитыми были рабочие с ткацкой фабрики. У них не было магии, но были семьи. У Джейкоба Гранта остались двое детей, а у Хьюго Уоллиса – трое.

Кажется, что тысячи жертв, понесенных в Магической войне, окончившейся сто лет назад, были напрасными. Наш гуманный мир пожалел проигравших и не решился окончательно избавиться от скверны, выселив наших врагов за пределы страны. Вместо этого мы позволили магам жизни остаться у нас под боком, набраться сил и атаковать вновь. Неужели нам не хватит мужества, чтобы хотя бы теперь не справиться с этой заразой?! Теперь, когда мы пожинаем плоды нашего милосердия?

Предлагаем Городскому совету предпринять, наконец, меры по масштабной проверке населения Станингема и изгнанию всех, вызывающих малейшие подозрения. Затем мы считаем необходимым объединиться с другими городами и выселить виталистов за пределы нашей славной страны».

Я хмыкнула про себя. Виталисты были представлены как главное мировое зло, а рабочие, проводившие все вечера в трактире, – как порядочные семьянины. Безусловно, убийства не заслуживали ничего, кроме осуждения, а у жертв сегодня ночью дети остались сиротами, и это было ужасно. Но в статье отчетливо чувствовалась провокация, и это не могло мне нравиться.

Заметив несколько враждебных взглядов прохожих, я поняла, что сегодня не стоит идти на рынок. Развернувшись, я отправилась обратно в свой Тихий переулок.

Мистер Купер встретился мне на подходе к дому. Его глаза сияли огнем торжества:

– Ну что, мисс Робертс, вы читали новости сегодня? Как вы думаете, как долго вы с отцом сможете еще прожить в этом городе?

Я обошла соседа и поспешила в дом, не сочтя нужным ответить.

– Бегите-бегите, мисс Робертс, – крикнул он мне вслед. – Тренируйтесь бегать на дальние расстояния!

«И этот человек хотел на мне жениться!» – удрученно подумала я, представляя, какой могла бы сейчас быть моя семейная жизнь.

Отец увидел, что я встревожена, и спросил, в чем дело. Я кратко рассказала новости.

– Милая, – сказал он, – может быть, тебе бросить работу и перестать выходить на улицу?

– Чтобы сидеть и трястись взаперти?

Отец, тяжело ступая, ходил из угла в угол нашей скромной гостиной.

– Или уехать из города? – предложил новый вариант он.

– Ты понимаешь, что они этого и добиваются, все эти паникеры и подстрекатели? Они хотят выжить из Станингема всех, кто хотя бы отдаленно напоминает виталиста. И чем больше людей поддастся на их манипуляции, уехав или вступив в противостояние, тем сильнее станет позиция тех, кому нужен этот конфликт. Уедут одни – станет проще выжить других.

– Сейчас я думаю не о каких-то других! – воскликнул отец. – Я думаю о безопасности своего единственного ребенка! Пусть этот город живет так, как хочет, а мы поедем в другое место. Я понимаю, что тебе не хочется оставлять налаженный быт, дом и свою работу, но твоя жизнь важнее, дочка.

Я молчала, не зная, что ответить. Происходящее казалось необъяснимым. Неужели виталисты спустя столько лет решились на новый конфликт? Даже если не говорить об этической стороне, это было попросту глупо с их стороны: они проиграли войну, когда были во много раз сильнее, чем сейчас. А если не маги жизни, то кто и зачем убивает людей, подставляя виталистов? Кому помешали те, кто живет далеко отсюда? Или мы просто имеем дело с маньяком, который нашел удобное прикрытие?

Что-то не сходилось во всем этом деле. Слишком разные жертвы. Слишком разные причины смерти. Харлоу умер в постели без видимых причин, Бэнкс упал и сломал шею (или ему помогли упасть), третья и четвертая жертвы были заколоты ножом. Недоразумение какое-то, а не серийные убийства!

Хозяин дома на Зеленой Аллее как сотрудник Дозора, очевидно, знал больше, но вряд ли он мог раскрыть мне служебные тайны. А может быть, как многие мужчины считал, что мне с моим женским умом все знать необязательно. Что же делать?

Раздался стук в дверь.

– Кто это к нам пожаловал, дочка? – спросил отец.

– Сейчас узнаю, – я поднялась, чтобы открыть дверь.

– Нет, сиди, лучше я открою сам, – встревоженно ответил отец.

Через пару минут он, весьма удивленный, вернулся в сопровождении Эдриана Брикмана. До этого момента он не видел моего работодателя. Я, опомнившись от первого шока, представила мужчин друг другу.

– Чем обязана чести видеть вас у себя дома, мистер Брикман?

– Я хотел поговорить с вами, мисс Робертс. Вы знаете новости?

– Успела прочитать и даже послушать.

– Многие возмущены и напуганы. Я категорически не рекомендую вам ходить одной по улицам. Вы беззащитная девушка, и вам нечем будет защитить себя, если кто-то проявит агрессию.

– Вы предлагаете мне уволиться?

– Я предлагаю вам переехать к нам. В конце концов, гувернантки часто живут в домах своих воспитанников.

– Но я не могу бросить отца!

– Мистера Робертса я тоже приглашаю погостить в нашем доме.

Я покачала головой: предложение было чересчур щедрым.

– А как же миссис Уилсон? Ведь и ее безопасность сейчас под угрозой.

– Джеймс сегодня уже нанес ей визит. Она согласилась временно переехать к нам. Сейчас мой брат как раз должен провожать миссис Уилсон с вещами на Зеленую Аллею.

– Послушайте, мистер Брикман, – подумав, сказала я, – я искренне благодарна вам за заботу, но у вас просто негде остановиться нам обоим с отцом. Гостевых комнат всего две, и, если Джеймс решит остаться на ночь, как он иногда делает, мне будет крайне неловко.

В разговор вмешался папа.

– Послушай, Теодора, – серьезно сказал он. – Я никуда не поеду, но мне это и не нужно. А ты езжай, если хочешь продолжать работать – одну из дома я тебя теперь не выпущу. Мне кажется, мистер Брикман придумал вариант, который устроит всех. Конечно, я был бы против, если бы тебе предложили стать единственной женщиной, проживающей в доме, но ты будешь не одна.

– Кто же будет помогать тебе здесь? Готовить, убирать, ходить за покупками? – изумилась я.

– Ха! – рассмеялся отец. – Как будто я впервые останусь один. Я еще не настолько беспомощен, чтобы не дойти до рынка или не помыть за собой тарелку. А что касается готовки, то я договорюсь с кухаркой миссис Смит, чтобы готовила и на меня. Работы у нее не много, потому что миссис Смит живет одна и кушает как птичка. Она сама мне говорила, что ее кухарка хотела еще к кому-нибудь наняться в нашем районе.

Я колебалась, не зная, что предпринять. С одной стороны, мистер Брикман и отец были правы. С другой стороны, мне не хотелось оставлять отца одного. Я сидела, сжав руки на коленях и комкая подол, пока Эдриан Брикман, вдруг коснувшись моей руки, не сказал непривычно мягко:

– Мисс Робертс, я понимаю, что вы беспокоитесь за отца. Но поймите: и он беспокоится за вас. Из вас двоих вы в куда большей опасности. Ваш отец сможет приходить к нам тогда, когда захочет. А если вам нужно будет отправиться домой, мы с Джеймсом всегда будем готовы вас проводить. Соберите, пожалуйста, вещи. Я вызову магмобиль и уеду вместе с вами. Давайте поторопимся, чтобы Генри не оставался надолго в одиночестве, пока я у вас, а Джеймс с миссис Уилсон.

Я посмотрела на него, удивленная тоном и жестом.

– Хорошо, мистер Брикман. Спасибо вам.

Сборы не заняли много времени. Один чемодан, пара шляпных коробок и три коробки с цветами перекочевали вместе со мной на Зеленую Аллею спустя три часа, один из которых ушел на то, чтобы дать многочисленные инструкции отцу и побеседовать с миссис Смит.

К тому моменту, как мы с Эдрианом Брикманом оказались в его доме, там уже были Джеймс и миссис Уилсон, занявшая комнату слуг. Меня проводили в гостевую комнату на втором этаже ­­­– ту, которая без фортепиано. Это было по моим меркам просторное помещение в бежево-песочных тонах, с кроватью, в два раза шире, чем у меня дома, с большим гардеробом, где мои платья смотрелись как сироты, и золотисто-кремовыми обоями с каким-то растительным орнаментом, выглядевшими дорого. Глядя на себя в большое зеркало над комодом, я думала, как интересно изменилась моя жизнь. Еще совсем недавно я отказалась от места гувернантки с проживанием, и вот я пришла ровно к тому же. «Не совсем к тому», – поправила себя я. Странно было сравнивать мистера Брикмана с мистером Брауном.

Ужин хозяин дома распорядился накрыть в столовой на всех присутствующих, включая Джеймса, который решил остаться до завтра. Мы с миссис Уилсон попытались уверить, что прекрасно можем поесть на кухне вдвоем, но Эдриан Брикман тоном, не оставляющим места для споров, отмел все наши возражения:

– Генри будет очень рад компании: вашей, мисс Робертс, и вашей, миссис Уилсон. Этикет для меня не так важен, как настроение сына.

Так я впервые оказалась за одним столом с хозяином дома и его братом. Хорошо, что сегодня был выходной у Мэри: мне кажется, от злости ее бы хватил удар. Наши отношения к этому времени иногда напоминали вооруженное противостояние.

За столом я старалась молчать, чувствуя неловкость. По взглядам, которые на меня бросала миссис Уилсон, я понимала, что кухарка тоже чувствует себя не в своей тарелке. Зато Генри был оживлен как никогда:

– Мисс Робертс, миссис Уилсон, а давайте, вы теперь все время будете жить с нами? У нас с папой по вечерам всегда так тихо и грустно, а тут столько народу! И мисс Робертс сможет теперь каждый день рассказывать мне сказку на ночь!

– Я тоже бы не отказался от сказки, – подмигнул мне Джеймс Брикман.

– Найдите себе другую сказочницу, мистер Брикман, – прохладно ответила я на двусмысленную шутку.

Удивительное дело: иногда с этим мужчиной можно было по-дружески беседовать и даже чувствовать взаимопонимание, а иногда, как сейчас, он был просто невыносим.

– А знаете, мисс Робертс, – так же легкомысленно продолжил Джеймс, игнорируя мой тон, – когда вы говорите это ваше чопорное «мистер Брикман», я теряюсь и путаюсь, к кому же вы обращаетесь. Мы тут практически члены одной семьи. Давайте вы будете говорить нам «мистер Джеймс» и «мистер Эдриан»?

Я замолчала в замешательстве, взглядом прося поддержки у миссис Уилсон. Такое обращение предполагает довольно высокую степень близости и совершенно неуместно по отношению к своему нанимателю. Кроме того, Джеймс выступил от лица обоих братьев, что было не совсем корректно по отношению к хозяину дома. Но неожиданно миссис Уилсон кивнула мне, улыбнувшись, как будто не понимая, что меня смущает.

Еще удивительнее было то, что Эдриан Брикман поддержал брата:

– Джеймс прав, мисс Робертс. Вы можете обращаться ко мне по имени.

Я растерянно посмотрела на него.

– Хорошо, ммм… мистер Эдриан, – с трудом произнесла я. – Тогда я для вас всех мисс Теодора. Мистер Генри, вас это тоже касается.

– Здорово, мисс Теодора, – восхитился новшеству Генри.

– А я, пожалуй, останусь при своем, – усмехнулась миссис Уилсон. – Иначе вы сломаете язык, выговаривая «Дженевьева».

Генри сильно утомился за этот день, полный суеты и переживаний, поэтому я пораньше уложила его спать. Несмотря на усталость, он потребовал свою долгожданную сказку. Только дослушав ее, он удовлетворенно вздохнул и умиротворенно засопел, проваливаясь в сон.

Выйдя из спальни мальчика, я в коридоре встретила Джеймса.

– Мисс Теодора, вы же еще не ложитесь спать? – спросил он. – Составьте компанию нам с братом в гостиной. Мы собрались сыграть партию в шахматы перед сном.

И видя, что я не решаюсь, добавил, улыбаясь:

– Смелее, мисс Теодора. Вы же никогда ничего не боитесь?

Время было раннее, сна из-за новых тревог еще долго можно было не ждать, так что я решилась, отбросив приличия. У меня в голове крутилось много вопросов, и я подумала, что настал подходящий момент, чтобы их задать.

Эдриан Брикман удивленно посмотрел на меня, когда я спустилась вместе с Джеймсом, но гостеприимно предложил располагаться.

– Если это возможно, мистер Эдриан, – обратилась я к нему, устроившись в одном из кресел, – вы не могли бы немного поделиться со мной информацией относительно всех этих преступлений?

Я объяснила, что меня смущает, как одной темой виталистов объединили четыре непохожих случая с совсем разными жертвами и способами совершения преступления.

– Я не вправе рассказать вам все, мисс Теодора, – помолчав, ответил Эдриан, отложив шахматы в сторону, – но кое-что я скажу. При условии, что это останется только между нами.

Я кивнула: что-то было лучше, чем ничего.

– Безусловно, меня и моих коллег удивляет разница в статусе жертв. Два мага, разных по положению в обществе, и два обычных человека невысокого социального статуса. Разная смерть у всех. Более того, не факт, что первые две жертвы в принципе умерли насильственной смертью. При этом рядом со второй жертвой, Бэнксом, незадолго до смерти видели того же мужчину, что и с рабочими в баре. Свидетели сошлись в показаниях вплоть до мелочей. Это высокий рыжеволосый мужчина с короткой стрижкой.

– Заметь, – вмешался Джеймс, обращаясь к брату, – в постели первой жертвы нашли длинный рыжий волос. Может быть, первый случай вообще не связан с остальными.

– А может быть, после совершения первого преступления убийца постригся? – предположила я.

Эдриан пожал плечами:

– Возможно, и так. Но не исключено, что это два разных человека. Или у нас в преступниках целая группа лиц, и правы те, кто кричит про заговор. Все-таки длинные волосы чаще носят женщины.

Его брат опять вступил в разговор:

– Кроме внешности, нет никаких доказательств причастности виталистов?

– Никаких. Все жертвы после смерти выглядели на свой возраст и не имели следов изъятия жизненной силы. Более того, последний способ убийства наталкивает на мысль, что убийца – вообще стихийник.

Джеймс вскинулся:

– Что тебя настораживает?

– Оба мужчины получили ножевые ранения в одном месте, под практически одинаковым углом и одновременно. Орудия убийства мы не нашли, но я подозреваю, что их было два. Вероятно, что ножи метнули разом с обеих рук с некоторого расстояния. И здесь я вижу два варианта: либо убийца одинаково хорошо владеет обеими руками, либо он – маг стихий, который может регулировать направление полета в воздухе.

– Почему вы делаете такой вывод? – я не удержалась от вопроса и тут же сама высказала предположение. – Потому что, если бы их убили по очереди, то первая жертва, получив нож в спину, вскрикнула и привлекла внимание товарища? И тот повернулся, а значит, угол раны был бы другой?

– Вам надо служить в Дозоре, мисс Теодора, – в глазах Эдриана мелькнуло отчетливое восхищение.

Я опустила глаза, польщенная похвалой и довольная, как ребенок, правильно решивший задачку. Потом спросила:

– А зачем убивать стихийнику?

– А зачем убивать виталисту? – спросил в ответ Джеймс. – Вам не кажется, что для мести прошло слишком много лет?

– Если это безумец, время не имеет значения, – ответил Эдриан. – А даже если нет – мало ли, что случилось за прошедшие годы. Как вы знаете, маги жизни могут жить веками. Возможно, что это тот, кто участвовал в Магической войне. Может быть, он кого-то потерял во время того конфликта и все эти годы пытался построить другую жизнь, а потом понял, что у него не получилось. Возможно, от мести его долго удерживал кто-то третий, а потом сдерживающий фактор исчез.

Джеймс внимательно посмотрел на Эдриана и кивнул.

– Может ли быть, что кто-то решил подставить виталиста? – не унималась я.

– Все возможно. Вы хотите, мисс Теодора, разгадать разгадку, над которой сейчас бьется весь Дозор? Мы не сидим сложа руки. Проводим допросы родственников, знакомых, соседей жертв, пытаемся найти свидетелей, которые еще что-то видели или слышали.

– Я хочу попытаться получить как можно больше информации по проблеме, которая напрямую касается меня. Можно я задам еще один вопрос, мистер Эдриан?

– Попробуйте.

– Мне кажется, вокруг этого дела создается какая-то нездоровая шумиха. Даже если преступления совершает маг жизни, это не говорит о большой угрозе со стороны виталистов. Ведь один злодей не означает, что они все собираются начать войну? А в газетах подстрекают к каким-то масштабным ответным действиям. Простите, что напоминаю, но, когда десять лет назад виталистка напала на вашу семью, я вообще об этом нигде не слышала и не читала.

Джеймс Брикман согласился со мной:

– Кому-то выгодно ворошить давнее прошлое и снова разжигать конфликт. Слишком вовремя поползли по городу некоторые слухи, которых раньше и в помине не было.

Эдриан вскинул на него глаза и молчал. Казалось, они мысленно обменивались с братом какими-то одним им понятными фразами.

Я поинтересовалась:

– А вы не пытались узнать, кто сообщает информацию о преступлениях газетчикам? И не платит ли им кто-то за то, чтобы они поднимали шум?

– Начальник Дозора всегда придерживался позиции, что нужно давать обществу доступ к информации, – ответил Эдриан, – так что многое сообщал он. Разумеется, он не просил поднимать панику. Возможно, кто-то кому-то и платит – а остальные просто подхватывают настроения. Причем платит не обязательно или не только газетчикам, но и обычным людям, которые обсуждают убийства на улицах, распускают слухи и громко возмущаются, вовлекая окружающих в разговор.

Я удрученно опустила глаза. Слухи – страшная вещь.

– Есть вещи, о которых я не могу говорить, – еще раз повторил мне Эдриан. – Но в мысли про искусственное разжигание ненависти к виталистам есть смысл. По некоторым причинам кое-кому это может быть нужно именно сейчас. И, да, есть причины, по которым история с моим проклятьем не получила широкой огласки.

Джеймс спросил:

– Ты поднимал эту тему в отделении?

– Пытался, – ответил его брат, – но меня не хотят слышать. Даже мой начальник и мой напарник. Впрочем, начальник Дозора Станингема, Альберт Харрис, по слухам, собирается уйти на покой. Ему уже сто шестьдесят, он хочет без волнений закончить свою работу. А то, о чем мы сейчас говорим, чревато скандалом.

– А кто займет место Харриса? – уточнил Джеймс, прищурившись.

Его брат пожал плечами:

– Вероятно, или я, или Бейли. У него больше опыта, но никаких достижений, а у меня лучше послужной список, много раскрытых дел. Против него играет возраст, против меня – здоровье. Ну и Бейли мало кто любит у нас. Идея о его повышении не вызывает восторга.

– А ты бы хотел, чтобы это был ты? – спросил Джеймс брата.

– Возможно. На должности начальника я мог бы делать больше.

Я посмотрела в окно: на улице совсем стемнело. Мое присутствие в гостиной становилось вопиюще неуместным.

– Спасибо, мистер Эдриан, – я встала, – что рассказали.

Он внимательно посмотрел на меня и кивнул:

– Пожалуйста, мисс Теодора.

Джеймс тоже поднялся, поворачиваясь ко мне:

– Давайте я провожу вас.

– Я не заблужусь, мистер Джеймс, – сердито ответила я.

Эдриан Брикман мрачно посмотрел на брата:

– Джеймс, твое поведение переходит всякие границы.

Джеймс молчал, улыбаясь. Я обернулась к хозяину дома, чтобы на корню уничтожить те мысли, которые могли у него в отношении меня возникнуть.

– Ваш брат просто шутит, мистер Эдриан, и я не воспринимаю его слова всерьез. Я уже вам говорила.

Он задумчиво посмотрел на меня.

– Хорошо-хорошо, – поднял руки старший из братьев, сдаваясь. – Приятных вам снов, мисс Теодора. Надеюсь, что вам приснится что-то такое же приятное, как и я.

Не отвечая, я отправилась в свою новую комнату. Как и ожидалось, сон не шел. Я долго обдумывала то, что сегодня произошло, вспоминала, что сказали братья, и пыталась понять, о чем они промолчали. Определенно, все было гораздо интереснее и сложнее, чем казалось вначале! И где-то в глубине души я знала: история только начинается.

Глава 7. Вопросы

Шли дни, и жизнь дома на Зеленой Аллее постепенно приспособилась к новому порядку. Я все меньше ощущала себя гувернанткой и все больше – членом семьи, как в день переезда назвал меня Джеймс. То же, полагаю, чувствовала и миссис Уилсон. Горничная Мэри, узнав о переменах, замкнулась в себе. От ее злых взглядов, бросаемых исподлобья, мне иногда становилось не по себе. Я как-то поделилась своими опасениями по этому поводу с кухаркой, на что она махнула рукой, посоветовав не обращать внимания: «Да она, мисс Робертс, просто виды на хозяина имела». И пояснила в ответ на мое изумление: «Ну понятно, что не рассчитывала замуж, но все-таки хотелось ее местечка потеплее. Она-то думала, раз он проклятый, то будет не сильно разборчив. Но ошибочка вышла у нее с мистером Брикманом. Не бойтесь, она вам ничего не сделает. Я присмотрю».

Мы с миссис Уилсон обе теперь составляли компанию за столом Генри и его отцу, а частенько к нам присоединялся за ужином и старший брат хозяина дома. Я думаю, ему было скучно одному в его холостяцком жилище. Он как-то обмолвился, что снимает апартаменты в престижном районе центра и из слуг у него только приходящая горничная. Если Джеймс не проводил вечер на Зеленой Аллее, он шел в ресторан или в гости к кому-то из многочисленных знакомых, о которых он иногда рассказывал с довольно безжалостной иронией. Однажды он подробно описывал какой-то бал, на котором ему довелось побывать, и я искренне порадовалась, что доступ в высшее общество, где Джеймс, видимо, пользовался популярностью, был для меня закрыт. Я как-то спросила его: «Зачем вы посещаете подобные мероприятия, если вам так не нравятся их участники?» Он пожал плечами и ответил: «Убиваю время». Эдриан же светской жизнью просто не интересовался.

Джеймс по-прежнему делал вид, что ухаживает за мной, поддразнивая и отвешивая комплименты, но его энтузиазм немного угас. Возможно, потому что он чувствовал раздражение брата из-за реверансов в мою сторону, а возможно, потому что не находил отклика у меня. Впрочем, Эдриан больше не вмешивался и не делал замечаний брату, предпочитая наблюдать со стороны. Кажется, он хотел посмотреть, куда этот флирт зайдет.

Тем не менее, Джеймс продолжал, поддразнивая меня, заполнять дом цветами. Как-то он сказал, смеясь:

– Мисс Теодора, вы окружаете себя растениями прямо как виталисты. В их жилищах во все времена зеленый был главным цветом интерьера.

– Мистер Джеймс, – оскорбленно ответила я, – маги жизни забирают жизнь у растений, а я им ее даю. Цветы – это мои друзья.

– А как же обитатели этого дома? – спросил меня он, заглядывая в глаза. – Они не стали вам друзьями?

– Обитатели? – я задумчиво посмотрела на него. – Генри – определенно.

Он потрепал меня по плечу, как ребенка, и не ответил.

Эдриан начал занятия музыкой с Генри. Счастью моего воспитанника не было предела. Когда у нас не гостил Джеймс, отец с сыном занимались во второй гостевой комнате, где все еще стояло фортепиано. Я часто подслушивала через стенку, стесняясь напроситься присутствовать. Однажды вечером Генри предложил мне сам.

Он разучивал с отцом известную детскую песенку. Мелодия была веселой и простой, и у мальчика уже отлично получалось. Я была ужасно рада, что когда-то решилась заговорить об этих занятиях с Эдрианом. Тем более, что тот был прекрасным учителем.

Когда Генри устал, его отец вдруг поднял на меня глаза и спросил:

– Хотите, я что-нибудь вам исполню?

– Конечно, – согласилась я.

Его пальцы осторожно прикоснулись к клавишам. Он помедлил, будто чего-то боясь, а потом вздохнул и заскользил руками по инструменту. Тихие, едва слышные звуки постепенно становились все громче, звучали все чаще, и вот пальцы уже порхают над черно-белыми клавишами, как крылья бабочки, извлекая мелодию. Эдриан закрыл глаза. Сдержанный мужчина с усталым взглядом исчез. Казалось, его лицо осветилось внутренним светом, стало мягче, моложе и живее. Его музыка говорила о чем-то далеком и прекрасном – может быть, о любви, или о надежде, или о счастье, которое делает человека чище и лучше. «О чем он сейчас вспоминает?» – подумала я, невольно любуясь. Мелодия, которую играл этот человек, вдруг разбудила в душе что-то, погребенное глубоко внутри под гнетом воспитания и благоразумия.

Эдриан закончил и посмотрел на меня, спрашивая мнение глазами.

– Вы прекрасно играете, мистер Эдриан, – произнесла я дрогнувшим голосом. – У вас талант.

– Хотите, сыграем в четыре руки? – предложил он.

– Ваше предложение очень великодушно. Но я плохо играю, – я покачала головой. – Поэтому хорошо понимаю, как играете вы. Благодарю за удовольствие.

Я склонила голову, и сославшись на обещание миссис Уилсон составить ей компанию, сбежала вниз.

Наши занятия с Генри проходили в обычном режиме. В распорядке будней появилось только одно заметное изменение: привычные прогулки в парке уступили место ежедневным прогулкам в саду. Эдриан считал, что нам не стоит ходить по улицам без сопровождения. Я же спорила с ним, доказывая, что маленький светловолосый мальчик отпугнет любых недоброжелателей. Но переубедить отца Генри мне пока не удавалось.

Уже дважды с момента моего переезда Эдриан и Генри уезжали в субботу с ночевкой к бабушке мальчика, по пути завозя меня в Тихий переулок – радовать отца и решать хозяйственные вопросы. А пару раз мы ходили гулять втроем: Генри шествовал посередине между мной и Эдрианом, счастливый от общества двух близких ему людей.

Вечера мы обычно проводили, сидя в гостиной. Даже миссис Уилсон иногда к нам присоединялась, хотя чаще она уходила в сад, благо вечера еще были светлыми. Иногда я смотрела, как отец и сын играют в шахматы, а иногда усталый Эдриан молча сидел, глядя, как играем мы с Генри и я неизменно проигрываю мальчику, а он улыбается, довольный своим победами.

Не только Генри, но и его отец любил, когда я читаю вслух. Они слушали меня с одинаковым вниманием. В такие моменты я часто ловила на себе задумчивый взгляд Эдриана. Наверное, он вспоминал о жене, представляя, что это она могла бы сейчас читать его сыну.

Все чаще я присутствовала на музыкальных занятиях, в конце которых, устав разучивать гаммы, Генри уступал отцу инструмент. Тогда Эдриан играл нам обоим, превращаясь в другого человека и вызывая смутные чувства, о которых я старалась не думать. Занятия артефакторикой с Джеймсом я тоже посещала. Они были интересны, но, в отличие от музыкальных, не трогали моего сердца.

Правда, на хозяина дома мы с мальчиком могли рассчитывать только тогда, когда у Эдриана были «хорошие» дни, как мы называли их с Генри. Бывали и «плохие». В такие он приходил с работы особенно уставшим, отказывался от ужина, садился в гостиной, закрывал глаза и сидел молча. До того, как я переехала на Зеленую Аллею, я не понимала, насколько часто происходит подобное. А возможно, «плохие» дни просто теперь наступали чаще.

Как-то вечером я не выдержала и прервала его уединение.

– Можно я спрошу, мистер Эдриан? – осторожно произнесла я, опускаясь в соседнее кресло.

– Если я не разрешу, вы не спросите? – ответил он едва слышно.

– Все равно спрошу, просто мне будет еще более неловко.

– Что вы хотите узнать?

– Миссис Уилсон говорила, что вы ездили к виталистам на север.

Он открыл глаза и с усилием поднял голову.

– Мне не очень хочется вспоминать об этом.

– И все же. Что вам сказали маги жизни?

Эдриан вздохнул:

– Что они не хотят помогать и не станут этого делать, но даже если бы захотели, это было бы очень сложно.

– Почему и насколько сложно?

– Виталистка, которая искалечила меня и Генри, оставила в наших аурах прорехи, через которые уходит жизненная сила. Эти прорехи устранить непросто. Вы представляете себе, как выглядит человеческая аура?

– Да, но лучше объясните еще раз.

– Аура имеет оболочку, которая состоит из нитей жизненной силы, сплетенных в сложный узор. Прореха образуется, когда нити рвутся. В нашем случае это произошло оттого, что виталистка, как бы приклеившаяся к нам для вытягивания жизненной силы, умирая, потянула с собой в посмертие часть оболочки наших аур. Соединить оборванные концы нитей друг с другом невозможно. Но виталист может сшить края своими нитями, которые он совьет, преобразуя свою магию. Создавать такие нити сложно, но возможно – большинство магов жизни на это способны. Гораздо труднее использовать нити по назначению. Представьте, что вам нужно залатать дырку на подоле платья. Одной рукой вы соединяете ее края, а второй шьете. У виталиста нет рук – есть только поток силы, который нужно мысленно разделить на две части, заставив каждую выполнять свою роль: одну – соединять, вторую – вить нити и шить. Проводить такие манипуляции могут уже немногие. И самое сложное – зашив дыру, завязать тугой, но аккуратный узел, не оборвав при этом созданную нить раньше, чем нужно, и не стянув края сверх необходимого, чтобы не появились складки на ауре. Ведь любые неровности оболочки – это в последующем болезни и недомогания для того, чью ауру восстанавливали. На все это нужны огромный опыт или врожденный талант, с которым рождаются единицы. Кроме того, это чрезвычайно трудоемко, потому что требует длительной концентрации и огромного резерва, из которого будут формироваться новые нити ауры.

– Я понимаю, мистер Эдриан. При этом нельзя зашить часть дыры, даже завязав узел, – оставшаяся часть прорехи с большой вероятностью быстро увеличится из-за того, что на нее будет приходиться повышенная нагрузка, или порвется узел в линии перехода, которая будет слабым местом.

– Сразу видно опытную швею, – слабо улыбнулся он. – При этом прореха в ауре Генри гораздо меньше, чем в моей. Сильный виталист при большем желании мог бы ему помочь. Два слабых – нет, потому что возник бы конфликт жизненных сил.

– Я слышала о случаях, – осторожно заметила я, – когда два виталиста объединялись цепочкой. Один вливал свою силу в другого, а этот другой преобразовывал, усваивал силу и вливал в третьего. Это позволяет избежать конфликта сил.

– Я тоже читал об этом, мисс Теодора, но это само по себе сложно и доступно, насколько я знаю, только родственникам.

– Значит, помочь Генри – реально, – подвела итог я. – А вам?

– Мне – нет.

Я замолчала, глядя в сторону.

– Вы опять меня жалеете? Не надо. Я пытаюсь не терять надежду. Возможно, что-то изменится в будущем, и я до этого доживу. Надеюсь, хотя бы удастся помочь Генри.

Он через силу улыбнулся:

– Давайте поговорим о чем-нибудь хорошем. Например, о Джеймсе.

– О Джеймсе? – удивилась я, с трудом пытаясь переключиться. – Что хорошего в Джеймсе?

Эдриан посмотрел на меня внимательно.

Я вдруг вспомнила:

– Точно! Я как раз хотела сказать вам новость.

– Какую? – подобрался он.

– Ваш брат нашел нам кота!

– Какого кота? – опешил Эдриан. Вероятно, разговора о животных он ожидал меньше всего.

– Кота, – покивала я. – Мы же говорили с вами. Вы обещали подумать на счет желания Генри.

– Я еще не успел, – повинился он.

– У вас было достаточно времени, – я укоризненно взглянула на него. – Мы с Генри решили, что молчание – знак согласия, и попросили мистера Джеймса найти нам питомца. Он был на этой неделе на Королевской выставке кошек. Как раз сейчас проходит в городе. И присмотрел нам животное: породистого короткошерстного котенка.

– Нам как раз не хватает забот о коте, мисс Теодора, – сказал Эдриан, – для полного счастья.

– Джеймс считает, что нужно внести оживление в этом дом. Я стараюсь.

– Вы уже нас всех оживили, – Эдриан внимательно посмотрел на меня. – Вы этого не поняли?

– Мне не с чем сравнивать, – смутилась я.

– И я очень рад, что вы с нами.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы взять себя в руки.

– Я думаю, вы хотите уйти от темы, мистер Эдриан, – я погрозила ему пальцем. – Так мистер Джеймс принесет нам котенка?

Он вдруг от души рассмеялся, закрыв лицо рукой:

– Считайте, решение принято большинством голосов.

Я склонила голову, улыбнулась и вышла. Когда я уходила из гостиной, хозяин дома выглядел гораздо лучше, чем когда я вошла.

Над именем для маленького белого котенка велись ожесточенные споры.

– Я хочу назвать его Оливер, – говорил Генри. – Это же мой кот, я имею право. Кроме того, это имя похоже на имя моей мамы.

– Генри, – увещевал племянника Джеймс, – посмотри, какое это породистое животное. Давай назовем его, скажем, Арчибальд.

– Может быть, – предлагала я, – придумаем кличку попроще? Посмотрите, какого он цвета. Пусть будет Снежок. Или Туман, а, Генри?

Предмет спора сидел посреди гостиной и нюхал только что сделанную лужу.

– Мне кажется, – задумчиво протянул, глядя на него, Эдриан, направляя поток теплого воздуха на пол, чтобы его высушить, – стоит отказаться от вариантов, связанных с жидкостью. У этого кота и так нездоровые склонности.

В конце концов к нам подошла миссис Уилсон, заглянула котенку под хвост и сказала, довольно улыбаясь:

– Как здорово, мистер Брикман, что вы принесли девочку.

– Как – девочку? – ошарашенно спросил Джеймс. – Я вроде покупал мальчика.

Он достал прилагающиеся к котенку бумаги и, прочитав, согласился убито:

– Вы правы. Это девочка.

– Дядя Джеймс, – возмущению Генри не было предела, – зачем мне девочка? Мальчики могут дружить только с мальчишками!

Джеймс расхохотался:

– Генри, вот вырастешь – и узнаешь.

– Мистер Генри, – я с укором посмотрела на мальчика, – разве мы с вами – не друзья? А я ведь точно не мальчик.

Генри подумал.

– Ладно, – со вздохом сказал он. – Пусть будет девочка.

Новую обитательницу дома на Зеленой Аллее назвали Люси. Определенно, наша жизнь стала с ней веселее.

Тревоги у нас тоже были. Миссис Уилсон, которая в сопровождении Мэри выбиралась на рынок за покупками, тщательно спрятав под косынку волосы, по моей просьбе приносила газеты. Сообщения в них не могли меня радовать. Так, одна из заметок «Городского вестника» гласила:

«Со всех концов города нам поступают сообщения о мужчине с внешностью виталиста, подозреваемом в смерти последних трех жертв. Свидетели сообщают, что еще до гибели мистера Бэнкса его неоднократно видели в компании разных людей и в разных местах. В их числе: трактиры «Старый двор», «Друзья Вудса», «Гостеприимный Баркли», центральный парк и даже Королевский театр. Один из жителей Станингема сообщил нам, что провел вечер с друзьями в компании подозреваемого. Тот был щедр на угощения, но ничего не говорил о себе и вообще по большей части вел себя скрытно и подозрительно. Хотя все участники того вечера сейчас живы, возможно, кому-то не так повезло. Может быть, жертв больше, чем нам известно сейчас, и тело какого-нибудь несчастного однажды выловят из реки в нескольких километрах от города.

Почему бездействует Дозор? Убийца гуляет у нас под носом, но до сих пор остается безнаказанным. Если люди, которые должны поддерживать порядок и справедливость в Станингеме, не справляются со своими задачами, возможно, нужно поискать им замену?»

– Почему вы не можете его найти? – как-то в пятницу вечером спросила я у Эдриана, когда мы в компании Джеймса коротали время до сна после ужина. – Если он постоянно появляется в городе? Да еще с такой приметной внешностью?

– Потому что он больше не появляется в городе, – покачал головой Эдриан. – Он вел активную жизнь до убийства Бэнкса, а потом затих и его не было видно вплоть до вечера, когда зарезали посетителей «Храброго медведя». Теперь он снова исчез.

– Как такое возможно? – спросила я. – Горожане бдят ежедневно и еженощно. Мимо них мышь не проскользнет, не то, что подозреваемый. Наверняка, в Дозор регулярно поступают сообщения о похожих людях.

– Вы правы, мисс Теодора. Нам регулярно сообщают о рыжеволосых мужчинах.

– И что? Они не подходят?

– Свидетели говорят, что они не похожи. Кроме того, другой цвет глаз: рядом с убитыми видели зеленоглазого. А еще у тех, на кого доносят, есть алиби.

– Созданное друзьями и родными? – скептически спросила я.

– Созданное разными людьми. Оно выглядит похожим на правду.

– Он мог покинуть город, – высказал догадку Джеймс.

– Или он уже вообще не способен его покинуть, – кивнул Эдриан.

– Но в таком случае есть кто-то еще, причастный к убийству, – задумчиво произнес Джеймс. – И это заставляет думать о том, что этого бедолагу просто использовали.

– Возможно, – заявила я решительно, высказывая давно терзавшие меня подозрения, – на самом деле убийца – не виталист.

Я повернулась к старшему из братьев:

– Вы ведь сами говорили мне об артефактах, меняющих цвет глаз. Которые используют женщины. Вряд ли кто-то из дам захотел бы себе зеленые глаза вместо карих, но ведь в принципе это возможно?

Джеймс медленно кивнул. Я продолжила:

– Про парик я вообще молчу. Что мешало возможному убийце изменить цвет глаз и волос и в таком виде разгуливать по городу? Любой житель Станингема при виде рыжего парня с зелеными глазами запомнит только цвет глаз и волос. И теперь, если ваш подозреваемый поменял внешность, даже если он пройдет под носом у стражи, та вряд ли обратит внимание, ведь главные приметы отсутствуют.

– Возможно, наоборот, – парировал Эдриан. – На самом деле, убийца – виталист. И он на самом деле рыжеволосый и зеленоглазый. Но теперь он ходит по городу под видом кареглазого брюнета или шатена, то есть с самой безобидной внешностью. И этот вариант гораздо вероятнее.

– Почему?

– Потому что найти рыжий парик и артефакты для зеленых глаз в Станингеме очень непросто.

Он был прав. Обычному человеку вряд ли придет в голову примерять внешность виталиста. Я немного подумала.

– Может быть, театральный реквизит? – спросила я.

Эдриан посмотрел на меня с уважением:

– Пожалуй, это стоит проверить. Мы узнаем, не пропадало ли что-то в театре. Мы думали о смене облика, но подобных предположений у нас не возникло.

А через несколько дней Эдриан поделился новостью: в театре провели ревизию и обнаружили пропажу рыжего длинноволосого женского парика и артефакта, меняющего цвет глаз. Вероятно, после смерти Харлоу убийца подстриг парик и потом использовал его для маскировки.

– Значит, убийца не виталист?

– Скажем, теперь это менее вероятно, мисс Робертс, – ответил Эдриан, глядя во окно гостиной. – Возможно, что он виталист с нестандартной внешностью, который хочет, чтобы искали мага жизни со стандартной.

– Нет, – покачала головой я. – Зачем бы виталисту привлекать внимание к магам своего вида? Любой из них будет инстинктивно отводить подозрение от виталистов. Они и так всегда будут главными подозреваемыми.

– Пожалуй, вы правы, – согласился Эдриан.

– И что вы теперь будете делать? – спросил его брат.

– Мы ищем человека, похожего на описанного свидетелями, среди тех, кто может иметь отношение к театру. Постороннему человеку не так легко пробраться на склад и найти что-то в горе реквизита.

Эдриан отвернулся от окна и посмотрел прямо на нас.

– Я хотел кое-что обсудить с вами. Обоими.

Мы с Джеймсом переглянулись:

– Что именно? – спросил он.

– Возможно – не пугайтесь, это только возможно – среди сотрудников Дозора есть кто-то, связанный с убийствами. Я задаю коллегам и начальству неудобные вопросы. Если кто-то из них преступник, ему может не понравиться моя активность. И меня захотят устранить.

– Ты думаешь? – вскинулся Джеймс.

Эдриан пожал плечами:

– Я больше не могу отрицать такую возможность. И если вдруг однажды я не вернусь с работы, вы, мисс Теодора, должны найти способ сообщить Джеймсу. Как-нибудь, не волнуя Генри. Вы не маг, поэтому не сможете, как Генри, связаться с моим братом через зеркало. Поэтому я заказал магический оповещатель. Теперь он будет в нашем доме, и я покажу вам, как им пользоваться. Тебе, Джеймс, я отдам вторую часть артефакта. Пожалуйста, носи его с собой.

– Ты меня пугаешь, – нахмурился Джеймс.

– Да что за страшные приготовления? – удивилась я. – Почему вы думаете, что в Дозоре может быть преступник? Вам не кажется, что стоит рассказать нам, чтобы мы знали, чего бояться?

Братья переглянулись.

– Джеймс знает, – сказал Эдриан, посмотрев на меня.

– А я? Я – особа без здравого смысла, и мне говорить не стоит? – я ответила возмущенным взглядом, напоминая о брошенных когда-то в лицо словах.

Джеймс встал, прошелся по гостиной, провел рукой по спинке кресла, в котором сидел хозяин дома. Потом обратился к брату:

– Я думаю, стоит ей рассказать, Эдриан.

– Чтобы напугать девушку?

Джеймс усмехнулся:

– Нашу Теодору? Ты серьезно думаешь, что можешь ее напугать? Скорее, она изведется сейчас, не понимая, что происходит.

Эдриан молча и пристально смотрел на меня.

– Ладно, – в конце концов сказал он. – Сейчас мы пройдем в библиотеку, и я поставлю полог тишины. Приготовьтесь узнать тайну, мисс Теодора.

Глава 8. Тайна

Библиотеку в доме на Зеленой Аллее особо не жаловали. Сквозь узкие витражные окна сюда едва пробивался свет, а хаотично расставленные магические лампы создавали лишь небольшие островки освещения. Тёмная дубовая мебель усиливала гнетущую атмосферу. Зато здесь, в отличие от гостиной, действительно можно было рассчитывать на уединение.

Хозяин дома позаботился о том, чтобы оно было полным. Заперев дверь, Эдриан положил на журнальный столик, вокруг которого мы расселись, странный артефакт, похожий на перевернутую чашку, и сообщил нам, что никакие звуки теперь не покинут эту комнату. Вопрос, который я едва сдерживала последние несколько минут, сорвался с моих губ, как птица с ветки:

– Так какую тайну вы хотите мне рассказать, мистер Эдриан?

– Государственную, мисс Теодора, – он усмехнулся. – Я расскажу вам то, что знают очень немногие люди в Фортеррии.

Я посмотрела на него встревоженно:

– Я ценю ваше доверие. Но насколько опасно для вас разглашение этой тайны?

– Если узнают об утечке информации, в лучшем случае меня уволят из Дозора без права на восстановление.

– Однако вы ведь уже рассказали? Как я поняла, мистер Джеймс в курсе.

– Вы правы, – согласился он. – Но это была вынужденная мера. И Джеймс оберегает эту тайну так же старательно, как и я.

Я приложила правую руку к сердцу, как будто давала клятву:

– Я обещаю молчать, мистер Эдриан.

Он посмотрел на меня оценивающе, затем кивнул, видимо, поверив, и начал рассказ:

– Как все знают, после окончания Магической войны виталисты, не уехавшие за границу, были изгнаны на север. Их в принципе всегда было немного, а после войны в стране осталось, наверное, меньше сотой доли от исходного числа. Не эмигрировали патриоты: те, кто хотел сохранить связь со своей культурой, дышать родным воздухом и жить в условиях привычного климата. Вместе со своими близкими, пожелавшими сохранить отношения, виталисты основали на севере четыре небольших поселения. Их жителям даровали право устанавливать любые порядки в местах своего обитания, но запретили приближаться к нашим городам и деревням. За нарушение полагалась смертная казнь.

– Я знаю историю, мистер Эдриан, – прервала повествование я и, наклонив голову, поинтересовалась. – Как вы считаете, это было милосердное решение?

Джеймс, развалившийся в кресле, фыркнул. Эдриан пожал плечами:

– Вряд ли на момент окончания войны кто-то был способен на более милосердное. Тем более что через два десятка лет за нарушение границ казнили только после третьего зафиксированного случая. Несмотря на все риски, постепенно некоторые маги жизни стали предпринимать попытки вернуться в города. Одних очень тянуло домой. Другие не хотели мириться с тяготами новой жизни. За века совместного существования виталисты привыкли, что стихийники и их артефакты обеспечивают комфортное существование, и разучились справляться с самыми простыми бытовыми задачами без них. Оказалось, что нелегко даже стирать и убирать без магии – не говоря о том, чтобы руками строить дома. А так получилось, что стихийников среди уехавших на север не было – смешанные семьи предпочли эмигрировать.

– Виталисты стали возвращаться? А как же они жили в городах? На какие средства? – удивилась я, вычленяя главное.

Это был на самом деле существенный вопрос. Маги-нелегалы легко могли затеряться в городах вроде Станингема, особенно если не были внешне типичными виталистами, и жить без документов – у многих нищих их не было вовсе. Но в таком случае они не могли бы работать по своей профессии. До войны многие маги жизни обучались на лекарей, чтобы уметь помогать не только своим даром, и работали потом в госпиталях или открывали частную практику. Но чтобы лечить людей, нужно иметь аттестат лекаря, который не будет действителен без свидетельства о рождении или паспорта – а в таких документах всегда указывается вид магии, если она есть. Своим даром виталисты зарабатывать тоже не могли. В городах нелегалов ждали нищета и тяжелый физический труд.

– Некоторые шли по совсем кривой дорожке, примыкая к воровским гильдиям, – ответил Эдриан. – Преступники с радостью принимали их в свои ряды. Кто-то тайно зарабатывал своей магией, довольствуясь жалкими крохами, которые составляли малые доли от доходов до войны. Чтобы жить лучше, магам нужно было отдавать больше, а без подпитки извне ресурсы виталистов ограниченны. Внутренние резервы самых сильных из них позволяют накопить внутри свободно разлитую вокруг силу в количестве, достаточном для того, чтобы оказать хоть сколько-нибудь серьезное воздействие на двух, максимум трех человек в месяц. Для большего нужно было забирать жизнь у кого-то или чего-то. Но уничтоженные растения или, тем более, убитые живые существа мгновенно выдали бы виталиста.

Я подняла руки, прерывая его рассказ:

– Все это понятно, мистер Эдриан. Я не могу понять только одного: к чему вы это ведете?

Он криво улыбнулся:

– Сейчас узнаете. Как я уже сказал, в первые десятилетия после войны пойманных в городах казнили. Потом просто высылали. Но постепенно государство стало понимать, что не только виталисты нуждаются в нас, но и мы в них. Это было ожидаемо, в общем-то. Началось все с болезни кого-то из приближенных короля, которого невозможно было исцелить без помощи магии жизни. Магу-нелегалу, пойманному в городе, сделали щедрое предложение: оформить документы на новое имя, разрешить официально жить в городе и найти посильную работу, не связанную с магией, чтобы не привлекать внимание. Взамен виталист должен был оказывать помощь тем, на кого укажет король, не использовать свой дар для воздействия на кого-то еще и не рассказывать правду о себе другим людям. За нарушение условий договоренности – высылка без права возвращения, за причинение вреда людям в любой форме – казнь. Виталист согласился. Тем, кого вылавливали позднее, предлагали то же и на тех же условиях. Все они соглашались.

– Полагаю, для выполнения королевских поручений им разрешили использовать подпитку извне? – с неприязнью спросила я. – И никого не смутила двусмысленность стандартов? Для приближенных к власти можно делать то, чего нельзя делать для простых смертных?

– Сначала, пока виталистов в городах было мало, им разрешали уничтожать растения и даже приносили животных, – ровно ответил он. – Потом, когда недостатка в магах жизни уже не было, на каждого стало приходиться слишком мало работы, требующей использования дара. Сейчас им запрещено питаться от живых существ и растений.

Видя возмущение в моих глазах, он добавил:

– Не смотрите на меня так, мисс Теодора. Не я это придумал.

Я опустила глаза на свои сцепленные на коленях руки. Успокоившись и поразмышляв немного над сказанным, я спросила:

– Так значит, слухи правдивы? Вы хотите сказать, что магов жизни в городе действительно много?

– Сейчас в Станингеме четыре десятка виталистов, некоторые живут со своими семьями. Я говорю о тех, кто официально зарегистрирован и стоит на учете, – кивнул Эдриан.

– И кто знает об этом?

– Никто, кроме Городского совета, Дозора и руководства госпиталей.

– То есть целая куча народа? – я выразительно подняла брови и мотнула головой в сторону Джеймса. – Это помимо таких, как ваш брат, с которыми поделились близкие родственники.

Он согласно прикрыл глаза.

– Если их так много, они живут среди нас уже давно, они способны к сотрудничеству, почему бы королю не узаконить все это и не позволить виталистам официально вернуться?

– Они способны к сотрудничеству только на условиях тотального контроля, – горько произнес Эдриан. – Каждый из магов жизни, живущих в городе, находится под наблюдением стражи. Это отвлекает ресурсы: людей и время. Мы можем контролировать несколько десятков виталистов, и то плохо справляемся.

Я смотрела на него в упор секунд десять, прежде чем до меня дошло. Не в силах больше сидеть, я начала мерить шагами библиотеку.

– Та магичка, которая вас прокляла – из этих? Официально зарегистрированных? И именно поэтому история с вами не попала в газеты?

– Да, мисс Теодора.

– Вы можете рассказать, что произошло? Теперь?

– Однажды наблюдатель сообщил, что один из подконтрольных магов – молодая девушка по фамилии Дэвис, которая приехала в Станингем всего два года назад, – периодически уходит из-под слежки. Например, идет на прогулку и теряется в толпе. К тому моменту мы несколько расслабились, и контроль стал по большей части формальностью. На какие-то вещи мы просто закрывали глаза. Начали доверять этим людям. Только когда ситуация с Дэвис повторилась несколько раз, решили заняться вопросом серьезно. Мне поручили разобраться в истории, и я начал скрытно следить за девушкой – дублируя наблюдателя, лицо которого ей уже было хорошо известно. На первый взгляд казалось, что она живет жизнью обычного человека: работает швеей, снимает комнату, ходит за покупками и иногда встречается с подругой. Но однажды виталистка избавилась от своего официального наблюдателя, про которого знала, и не заметив меня, отправилась на окраину города. Несколько раз по пути она оглянулась, проверяя, нет ли слежки. Стало понятно, что Дэвис нужно задерживать. Когда она вошла внутрь чьего-то дома, я по зеркалу связался с коллегами, чтобы, дождавшись подкрепления, поймать Дэвис за руку – если действительно нужно было ловить. Наказание за преступление было слишком серьезным, чтобы оставить вину под вопросом.

– А дальше?

– Я не успел дождаться коллег. Она вышла из дома и решила меня разжалобить, а я, как полный дурак, поверил. Она сбежала, а потом я наткнулся на нее случайно на улице. А дальше вам наверняка рассказали.

Я развернулась к нему:

– Значит, из-за таких, как Дэвис, и вы, и другие стихийники, и те, кто находится у власти, не хотите ничего менять? Это несколько несправедливо, вы не находите? Так же несправедливо, как то, что войну век назад спровоцировали отдельные виталисты, а пострадали потом все.

– Подождите, мисс Теодора. Во-первых, я выразил вам только свое мнение. И я признаюсь, что предвзят: из-за личной трагедии по одной преступнице я равняю всех. А во-вторых…

Джеймс вмешался, впервые за весь разговор в библиотеке, прерывая речь брата.

– Наши с Эдрианом взгляды на магов жизни расходятся, мисс Теодора. Я тоже стихийник, но считаю, что такие, как Дэвис, могут быть и среди виталистов, и среди стихийников, и среди людей без магии. И то, что сейчас происходит, – он обернулся к брату, – доказывает, что я прав. Судя по всему, преступник как раз не виталист. А твоя пристрастность мешает расследованию.

Эдриан согласился:

– Возможно, ты прав, Джеймс, мне трудно перестроиться. Я пытаюсь.

– Послушайте! – воскликнула я, осененная очередной мыслью. – Но если маги жизни живут среди нас, а вы, мистер Эдриан, и ваш сын пострадали из-за службы королю, не может ли корона дать вам возможность получить помощь?

– Два раза в год, – ответил Эдриан, поджав губы, – мы получаем подпитку жизненной силой. И я, и Генри. Через пару месяцев как раз очередной сеанс. Генри мог бы без этого жить, не очень хорошо, но мог, а меня бы давно уже не было.

– То есть они просто вливают в вас силу, но не пытаются закрыть прорехи?

– Верно, – кивнул Эдриан. – Я уже говорил вам, что требуется виталист исключительного таланта, опыта и силы, чтобы полностью решить проблему.

Я вдруг опять вспылила:

– Но они все-таки помогают вам. А вы продолжаете их ненавидеть!

– Услышьте меня, мисс Теодора! – повысил голос Эдриан. – Они просто выполняют условия сделки для того, чтобы продолжать жить здесь.

– То есть честно выполняют свою работу? – прищурилась я.

– Вы сговорились, что ли, с Джеймсом? – недоверчиво посмотрел на меня Эдриан. – Я знаю, почему он защищает виталистов, на то у него есть свои причины, но вам-то это зачем? Несчастное сходство с магами жизни не принесло вам ничего, кроме неприятностей.

– Я пытаюсь быть объективной.

Подумав немного, добавила:

– Генри понимает, что происходит? Знает, кто ему помогает?

– Нет, – ответил Эдриан, качая головой. – Я не хотел, чтобы он знал. Мы приходим в госпиталь, говорим Генри, что сейчас он выпьет сильное лекарство и уснет, и он послушно выпивает и засыпает. Но лекарство не помогает ему, это просто снотворное. Приходит один из виталистов и вливает в него силу.

– Понятно. И вы внушаете ему страх и ненависть к злобным магам.

– Я пытаюсь уберечь его.

– Вы поэтому не можете уехать из Станингема? – вспомнила я. – Потому что здесь получаете помощь?

Он молча кивнул.

– Ладно, – сказала я. – В чем еще участвуют маги жизни, кроме помощи близким короне?

– Работают на Дозор, например, участвуют в раскрытии преступлений. Виталисты могут определить причину смерти. Кроме того, почти все они раз в месяц посещают госпитали и незаметно лечат людей. Выздоровевшие списывают улучшение здоровья на талант и усилия лекарей, а иногда и просто на чудо.

Какое-то время мы все молчали. Я пыталась осознать услышанное. Подойдя к библиотечному стеллажу, я водила рукой по корешкам, и ощущение шершавого картона под пальцами помогало успокоить сердце и упорядочить мысли.

– Итак, – подытожила я в итоге. – Виталистов много, о них многие знают, в том числе и все в Дозоре. Но почему вы полагаете, что кто-то в Дозоре может начать из-за этого убивать? Почему именно в Дозоре, а не, скажем, в Городском совете? Почему сейчас, а не десять лет назад, после истории с Дэвис?

Эдриан посмотрел на меня:

– Потому что в последнее время ходят упорные слухи, что король собирается официально разрешить магам жизни свободу передвижения. Они смогут вернуться и жить в наших городах – с ограничениями, разумеется. Это активно обсуждают причастные к этой тайне. С учетом продолжительности жизни стихийников, как вы понимаете, среди нас еще очень много людей, которые кого-то потеряли в Магической войне. Не всем может нравиться текущее положение вещей, не все согласны принять перемены. И один из магов мог решить предпринять меры. Хотя не исключено, что это вообще был не маг. Это ответ на вопрос, почему сейчас.

Джеймс посмотрел на брата:

– Что касается того, почему именно в Дозоре, насколько я понимаю, вопрос в причине смерти Харлоу. Его ведь никто не убивал, верно?

Эдриан кивнул:

– Мы приглашали нескольких магов жизни, и все они сказали, что Харлоу умер своей смертью от осложнений простуды. У него было больное сердце. Никто, по словам виталистов, его не трогал.

– Подождите, но что же получается тогда? – от волнения я всплеснула руками. – Харлоу умер сам, а потом ему подложили рыжий волос? Но как? Получается, кто-то из близких Харлоу, вероятно, жена, узнав о смерти мужа, пошла где-то искать рыжий парик, чтобы подставить мага жизни, а потом вызвала Дозор? И она так быстро успела достать его в театре? Это же какая-то нелепость!

– Я тоже так решил. И знаете, какой самый вероятный ответ на вопрос, кто подложил эту так называемую улику? – Эдриан устало посмотрел на нас с Джеймсом, и тот понимающе кивнул брату. – Волос подбросил сотрудник нашего отделения. Это самое простое объяснение. После смерти Харлоу в доме побывал мой коллега с проверкой. Поскольку видимых причин смерти не было, было инициировано расследование, и в дом попали еще несколько сотрудников Дозора. У любого из них была возможность подложить «улику». Кроме того, в дом Харлоу вызывали сотрудника госпиталя, чтобы зафиксировать факт смерти – он первый, кто появился рядом с жертвой после жены.

Я села, пораженная.

– Вы обсуждали это с коллегами?

– Да. И с Бейли, с которым мы много лет работаем над делами в паре, и с начальником отдела Харрисом, и с другими следователями. Они считают, что виталисты врут. Полагают, что они сговорились, покрывая кого-то из своих.

– А что думаете вы?

– А я не знаю. Возможно, мои коллеги правы. Я уже сказал, что мне трудно доверять виталистам. Но возможно – и я не могу отбросить эту мысль, как бы мне она ни нравилась – убийца кто-то из своих. Именно с этого мы начали с вами этот длинный разговор, если вы помните.

– Убийца? – нахмурилась я. – Но если Харлоу не убивали…

– Его – нет. А вот мужчин из трактира точно убили, – напомнил Эдриан. – Вы же не можете предположить, что они сами себя зарезали?

Джеймс спросил:

– У тебя есть список сотрудников Дозора, побывавших в доме Харлоу? Ты знаешь лекаря? Представь их в рыжем парике и с другим цветом глаз. Не получим ли мы нашего подозреваемого?

Эдриан покачал головой:

– Подозреваемый, которого видели свидетели, очень высокий и худой. В отличие от цвета глаз и волос, рост и телосложение подделать практически невозможно. Среди сотрудников Дозора, появлявшихся у Харлоу, таких нет.

– А кто и когда обнаружил улику? – спросила я.

– Один из стражников, – Эдриан одобрительно посмотрел на меня. – Человек по имени Элайджа Ливингстон. В этот момент он был с напарником. До него дом посетил только один следователь, Бейли, и лекарь.

Джеймс подытожил:

– Итого четыре.

– А виталисты? – вспомнила я.

– Они осматривали труп уже в морге, их не было в доме.

– Складывается впечатление, – Эдриан закрыл лицо руками и откинул на спинку кресла голову, – что сначала кто-то решил представить естественную смерть Харлоу как убийство, а потом, оценив реакцию общества, уже стал убивать.

– Да, – кивнул Джеймс. – А может быть, кто-то, не связанный с делом Харлоу, оценил реакцию общества и стал убивать. Но первый вариант вероятнее: я думаю, все три случая связывает рыжий парик. Сначала из него выдернули длинный рыжий волос, а потом его подстригли и стали использовать для привлечения внимания к виталистам. Вам надо найти того парня. Он точно связан с театром: оттуда пропал реквизит, позднее его там видели свидетели.

Я спросила Эдриана:

– А вы можете проверить родственников всех, кто имел возможность подложить улику? Может быть, среди них есть те, кто работает в театре?

Эдриан покачал головой:

– У меня нет доступа к данным сотрудников. В отличие от данных остальных горожан, они в целях безопасности хранятся в личном архиве начальника отдела. И оснований для допроса тоже нет. Чтобы начать копать в этом направлении, нужна виза Харриса. А он мне ее не даст.

Джеймс задумчиво смотрел на брата:

– Если ты станешь начальником Дозора Станингема, у тебя развяжутся руки. Когда Харрис собирается уйти?

– Счет идет на недели. Ему нужно привести в порядок отчетность.

– А кто будет выбирать начальника отдела? – спросила я.

– Столичное управление, мисс Теодора, – ответил Эдриан.

– В ближайшее время тебе стоит быть очень осторожным, брат, – Джеймс выглядел обеспокоенным. – Давай-ка ты запишешь список тех, кто был у Харлоу в доме, если сможешь воспроизвести по памяти. И укажи примерный возраст.

– Думаешь, это те, кто жил во время Магической войны? – спросил Эдриан.

– Вероятнее всего. Или кто-то из их детей. Хорошо бы узнать, у кого из твоих коллег живы родители.

– Вот для этого нужен доступ к личным делам, – покачал головой Эдриан. – Если со следователями мы общаемся и знаем друг про друга хотя бы что-то, то со стражниками я вообще не знаком. Все сотрудники нашего отделения стихийники. Пока они не начинают седеть, это люди без возраста. Единственный, у кого я знаю возраст – мой напарник. Ну и лекарь, если говорить о возрасте, вне подозрений. У него нет магии, на вид – молодой парень не старше тридцати лет.

Он встал, взял чернильную самописку, лист бумаги и, наклонившись к журнальному столику, написал:

«Гарольд Бейли, следователь, сто тридцать лет, родителей нет. Элайджа Ливингстон, стражник, возраст ориентировочно сто пятьдесят или больше, информации о родителях нет. Пирс Бишоп, стражник, никакой информации нет. Улисс Финч, лекарь, возраст младше тридцати лет».

Мы с Джеймсом, склонившись над списком, внимательно его изучали.

– Лекаря не вычеркиваем, но он вряд ли преступник, – потер лоб Джеймс. – Пока предлагаю тебе, Эд, заняться сослуживцами.

– А ваш начальник, мистер Харрис, не мог попасть в дом? – мне показалось, что список неполный.

– Мог, наверное, – взглянул на меня Эдриан. – Но в протоколах этого нет.

– Давай добавим и его, – попросил Джеймс брата. – Тем более возраст подходящий.

Эдриан приписал имя Альберта Харриса и потер глаза.

Взглянув в окно, я увидела, что на улице царит глубокая темнота.

– Давайте ложиться спать, – предложила я ему и Джеймсу. – Кажется, мы засиделись. Мистер Эдриан, не забудьте утром отдать мне оповещатель и показать, как им пользоваться. Если что-то случится, я использую артефакт.

Мы разошлись по своим спальням. Не знаю, как остальным, но мне в моей еще долго было не до сна.

В течение нескольких дней после разговора в библиотеке не происходило ничего. Эдриан потихоньку наводил справки о сотрудниках Дозора, но пока не смог узнать чего-либо интересного. Все сотрудники Королевского театра, с которыми пообщался Эдриан, были не похожи на портрет, сделанный художником на основании свидетельских показаний. Джеймс уехал в столицу на очередную выставку. Мы с Генри по-прежнему не выходили никуда дальше сада.

А в среду вечером Эдриан не вернулся домой.

Глава 9. Поиск

Время ужина давно прошло, а Эдриана все не было. Мы с Генри сыграли очередную партию в шахматы, и я уложила встревоженного ребенка в постель, сказав, что его отцу наверняка по служебным делам пришлось внезапно уехать из города. Сняв Люси с насиженного места на кухонном подоконнике, я устроила ее под боком у мальчика. Выбранная мной сегодня сказка была веселой и радостной.

– Почему вы никогда не боитесь, мисс Теодора? – сонно пробормотал Генри.

– У меня слишком много поводов для страха, – тихонько ответила я ему. – Если я буду бояться всего, чего стоит, я просто сойду с ума.

Отправив оповещение Джеймсу, я уселась в гостиной, расположенной рядом с холлом, чтобы не пропустить появление его брата. К двенадцати стало понятно, что ждать больше нельзя. Настолько задержаться на работе Эдриан не мог, и я не верила, что он может куда-то отправиться, не предупредив нас, какими бы чрезвычайными ни были обстоятельства. Разговор в библиотеке не шел у меня из головы.

Я не знала, где застанет Джеймса сигнал артефакта, но если он принял его в столице, а не по пути в Станингем, раньше утра он вернуться не мог. Нужно было действовать, не надеясь на чью-то помощь.

– Так и не вернулся? – проворчала разбуженная мной миссис Уилсон.

Я покачала головой.

– Что вы предлагаете делать? – кухарка села и накинула халат. – Хотите идти искать его ночью, неизвестно где?

– Можно пройти тот путь, которым он ходит на работу. Я примерно знаю дорогу. У меня в голове крутятся истории последних убийств, когда на людей напали ночью, по дороге домой. Что, если с мистером Брикманом случилось то же?

– Милая, но если хозяина убили, то вы-то чем сможете помочь?

Я всплеснула руками.

– Миссис Уилсон, а если он ранен, но жив? И лежит где-то там, в темноте?

Она покачала головой:

– А если мы отправимся его искать, а на нас нападут? Что две беззащитные женщины смогут сделать против преступников?

– Почему две? – возразила я. – Вы останетесь с Генри, миссис Уилсон.

Она посмотрела на меня как на сумасшедшую.

– Мы не можем оставить ребенка ночью одного, – пояснила я.

– Если с вами что-то случится, хозяин мне не простит, – мрачно сказала кухарка. – Лучше пойду я.

– Миссис Уилсон, простите, но я моложе, сильнее и быстрее бегаю. Это пригодится, если придется спасаться бегством.

– Зато такая старуха, как я, вряд ли кому приглядится. Нет, как хотите, дорогая, но я против. Вас поселили в этом доме, чтобы вы не ходили по улицам днем. А сейчас вы хотите отправиться туда ночью! Это просто безумие какое-то!

Я смотрела на нее отчаянно:

– Миссис Уилсон, миленькая, считайте, что у меня предчувствие. Я должна постараться его найти.

Она внимательно на меня посмотрела:

– Что вы будете делать, если найдете его с ножом в спине?

– Я могу сбегать в госпиталь за дежурным лекарем, – предложила я.

– Ночью вы не найдете там никого толкового. Дежурят помощники. Толку от них не будет. Лучше возвращайтесь за мной.

Я взглянула на нее с вопросом.

– Не спрашивайте, – она махнула рукой. – Чему только не научишься за долгую жизнь.

Потом, подумав, продолжила, глядя на меня скептически:

– И возьмите кухонный нож, что ли. Сможете ударить, если придется защищаться?

– Не знаю, миссис Уилсон. Вряд ли.

– Вы уж как-нибудь постарайтесь, мисс Робертс. И оденьтесь попроще. Я дам вам свой плащ и чепец. Возьмите еще магический фонарь, только не включайте без особой нужды. Привлечете ненужное внимание.

Я быстро накинула одежду миссис Уилсон, положила в карман плаща нож и вышла из дома.

Тусклый свет редких фонарей едва освещал улицы, пробиваясь размытыми пятнами сквозь густой туман. В молочном мареве темными громадами проступали искаженные очертания зданий, сквозь закрытые ставни которых тонкими полосами изредка пробивались огни магических светильников.

Я старалась ступать как можно тише, но шаги все равно гулким эхом отражались от каменных стен, выдавая мое присутствие. Каждый шорох заставлял настороженно прислушиваться. Время от времени в отдалении раздавались чьи-то голоса, слышались пьяные веселые крики или сухой кашель. Через несколько минут пути я увидела закутанного в плащ мужчину, который торопливо шел мне навстречу. К счастью, моя персона его не интересовала: он прошел мимо, окинув меня равнодушным взглядом.

Я решила, что в одну сторону пойду вдоль одной стороны дороги, а по дороге обратно ­– вдоль другой. Света не хватало, чтобы ясно увидеть обе обочины. До моста, разделявшего город на две половины, я дошла, не найдя ни Эдриана, ни происшествий на свою голову. Но, ступив на мост, я вдруг услышала мужские голоса. Несколько человек, кажется, пьяных, что-то весело обсуждали. Один из них завел песню.

«Эти, пожалуй, опасны», – подумала я.

Я сняла туфли и, держа их в руках, быстро отступила назад и кинулась вниз, к опоре моста, решив пропустить компанию, а потом вернуться на дорогу. Прижавшись к камню, я стояла и напряженно слушала, как надо мной на высоте нескольких человеческих ростов гремит мужской хохот и грубые ругательства.

– Мартин, – громыхал один голос, – ты проспорил мне серебрушку.

– Ты еще с прошлого спора не вернул мне две, недоумок, – расхохотался второй. – Это ты мой должник.

– Отрабатывать те две серебряных я отправил к тебе Мэри…

«Вот уж кто ничего не боится», – подумала я про компанию, мысленно уговаривая ее поскорее убраться и начиная дрожать от сырого ночного холода.

Когда звуки голосов затихли вдали, я обулась, поднялась обратно на мост, и, постаравшись прижаться к перилам с одной стороны и идти как можно тише, отправилась дальше. Неожиданно моя рука, скользя по камню, наткнулась на что-то мокрое и липкое. Я посветила фонарем и увидела красное пятно на ладони. Кто-то здесь был ранен, и совсем недавно.

Я пробежала по мосту туда и обратно, а потом кинулась вниз, на берег. Я подумала, что раненого, кем бы он ни был, могли скинуть с моста, а раз так, то нужно идти вниз по течению реки. Правда, было неясно, по какому берегу идти, поэтому я пошла наудачу по той половине Станингема, на которой была расположена Зеленая Аллея.

Пять минут спустя, старательно обшаривая фонарем берег, я увидела какую-то груду у самой воды. Подойдя, я поняла, что это человек, который лежит на боку спиной ко мне. Сюртук сзади зиял косым разрезом на плече выше лопатки. Перевернув человека, я поняла, что нашла Эдриана Брикмана.

Он был без сознания. Тело было очень холодным – сейчас, в конце августа, температура по ночам ощутимо опускалась. В свете фонаря лицо Эдриана казалось мертвенно бледным. Кажется, он потерял много крови. Дыхание чувствовалось едва-едва, но было непохоже, что в легких была вода. Пульс прощупывался. Вероятно, упав в воду, он сначала добрался до берега, а уж потом потерял сознание. Но главное, он был жив. В моем сердце появилась горячая благодарность к высшим силам.

Эдриан чуть пошевелился от моих прикосновений и попытался приоткрыть глаза.

– Мистер Эдриан, это я, Теодора, – прошептала я ему. – Сейчас я укрою вас и побегу за помощью.

– Мисс Теодора, – ответил он так тихо, что пришлось склониться к его лицу вплотную, чтобы услышать, – не уходите. В ваших объятиях так тепло. Так тепло…

Он умолк, опять потеряв сознание.

– Я скоро вернусь, – пообещала я, всхлипнув.

Сняв с себя плащ миссис Уилсон, я укрыла Эдриана и быстро побежала обратно на Зеленую Аллею. Не помню, как долетела обратно. Миссис Уилсон встретила меня в холле.

– Я нашла его, он на берегу у реки. Его ранили и, видимо, сбросили с моста, – захлебываясь, быстро проговорила я. – Я закутала его в ваш плащ. Нужна помощь, чтобы дотащить его до дома. Как жаль, что Джеймс уехал именно сейчас!

– Не будем жалеть о том, чего нельзя исправить, – деловито сказала кухарка, подталкивая меня к выходу. – И не будем терять время. Я предлагаю взять одеяло – используем в качестве носилок. Попробуем донести. Лучше по земле не волочь.

Мы заперли дверь, оставляя Генри одного в доме, и я отчаянно надеялась, что ничего не случится за время нашего отсутствия.

Нам с миссис Уилсон страшно повезло. Выскочив на улицу, мы спустя пять минут встретили двух молодых мужчин, очень прилично одетых, тоже возвращавшихся откуда-то навеселе и громко обсуждающих свою работу. Не знаю, как по нескольким сказанным им фразам миссис Уилсон определила, что им можно довериться, но я была с ней согласна: в отличие от компании на мосту, эти страха почему-то не вызывали. Кухарка не стала прятаться и остановила мужчин с просьбой о помощи. После того, как она кратко рассказала им о происшествии, мужчины выругались – ругательства были адресованы не нам – и отправились к реке. Эдриана мы нашли там же, где я его оставила. Кое-как, периодически останавливаясь для отдыха, наши помощники смогли донести Эдриана до дома. К сожалению, они были не маги: левитация бы нам сейчас очень пригодилась. Эдриан застонал, когда его при очередной остановке уложили на землю, и я поняла, что ему очень больно. В доме его уложили на кровати миссис Уилсон – кухарка резонно заметила, что на второй этаж поднять мужчину будет трудно, а на диван в гостиной он просто не поместится. После этого наши помощники, утерев пот со лба, получили от нас горячую благодарность. Я выгребла из кошелька все мелкие монеты, которые смогла найти, но мужчины отказались от денег, сказав, что старались не ради них. Когда они уходили, я услышала, как один тихо сказал другому: «Надо перестать гулять по ночам, Грег, а то можем стать следующими».

Миссис Уилсон отправила меня за чистой водой и домашней аптечкой, которая стояла в кухонном серванте. Когда я пришла, она успела раздеть Эдриана до пояса и произвести осмотр.

– Надо промыть и обработать рану, наложить швы и перевязать. К счастью, рана неглубокая, не задето ничего важного, – сказала мне кухарка. – Было бы куда хуже, если бы было пробито легкое. Сможете ассистировать?

Я кивнула.

– А вы справитесь? – уточнила я у миссис Уилсон. – Точно не нужно позвать дежурного из госпиталя?

– Не сомневайтесь, мисс Робертс, – поджала губы кухарка, слегка оскорбившись на мое недоверие.

Как бы мне ни было больно смотреть на спину Эдриана, я не отвела глаз, пока миссис Уилсон не закончила шить. Перевязав его с моей помощью, она накрыла мужчину одеялом и отправила меня спать:

– Мы сделали все необходимое. Идите, мисс Робертс, и постарайтесь поспать.

И видя, что я собираюсь возразить, добавила:

– До утра осталось недолго. Потом вы меня смените.

Я вышла из комнаты и отправилась к себе. Промаявшись больше часа, я, наконец, забылась поверхностным сном, чтобы спустя пару часов кошмаров проснуться. Темно-синее небо за окном стало пепельно-серым, и я поняла, что рассвет близко. Я спустилась в комнату миссис Уилсон и нашла кухарку на полу возле постели Эдриана. Она сидя дремала, положив на кровать согнутую в локте руку, а на руку – голову.

– Миссис Уилсон, – тихонько потрясла я ее за плечо, – вставайте и перебирайтесь в мою комнату. Вторую гостевую наверняка займет мистер Джеймс, когда приедет.

Она посмотрела на меня мутным тяжелым взглядом.

– Давайте я вам помогу, – я поддержала ее, поднимая, и, видя, что она с трудом стоит на ногах, уточнила. – Проводить вас наверх?

Было очевидно, что пожилой женщине наше приключение далось нелегко.

– Спасибо, мисс Робертс, дойду сама, – ответила она. – Когда хозяин проснется, ни в коем случае не давайте ему двигаться.

– Ладно, – кивнула я.

Миссис Уилсон ушла. Я принесла из кухни стул, поставила рядом с кроватью и уселась, приготовившись ждать пробуждения Эдриана, когда бы оно ни состоялось. Золотистая полоска у горизонта ширилась, окрашивая облака в персиковые тона, а Эдриан, гораздо более бледный, чем рассветное небо, лежал, не шевелясь. Помедлив, я взяла его за руку и так и осталась сидеть. Множество вопросов крутилось у меня в голове, и без хозяина дома ответы получить на них было невозможно.

Задумавшись, я не заметила, как изменилось дыхание мужчины, и вздрогнула, почувствовав, что Эдриан сжал мою руку.

– Как я рад вас видеть, – хрипло сказал он и посмотрел мне прямо в глаза. – Думал, этого уже не случится. Мне привиделось или вы и вправду были там, со мной на берегу?

Его глаза, будто любуясь, скользнули по моим волосам, лбу, щекам. Я почувствовала, что у меня задрожали губы.

– Ну-ну, – попытался успокоить меня он, – не переживайте, все хорошо. Судя по всему, я дома, и даже довольно неплохо себя чувствую. Правда, я почему-то в комнате для слуг.

Он попытался чуть повернуться ко мне и застонал от боли.

– Ладно, чуть хуже, чем неплохо.

– Не шевелитесь, – выдавила я, вспомнив наказ миссис Уилсон. – Наша кухарка сказала, что вам точно нельзя двигаться. Вас ранили, и ночью она наложила вам швы.

– Миссис Уилсон? – удивился он.

– Оказывается, у нее много талантов, – усмехнулась я, а потом добавила серьезно. – И она молодец.

– А где Джеймс? – спросил Эдриан. – Позовите его, пожалуйста.

– Джеймс еще не вернулся, – призналась я. – Вы помните, что он уехал? Я отправила ему вчера поздно вечером оповещение, как мы договаривались, но он или не получил его, или еще не успел вернуться.

Эдриан нахмурился:

– А кто меня нашел?

Я спросила вместо ответа:

– Что с вами случилось?

Он помрачнел:

– Я поздно возвращался домой, и на мосту в меня прилетел нож. В последний момент я почувствовал движение воздуха и успел немного пригнуться, так что нож не воткнулся мне в сердце, а пропорол спину над лопаткой по касательной. Потом меня швырнуло из всех сил на перила и выбросило в воду. Очевидно, на меня напал маг, с такого расстояния, что уже мог на меня воздействовать. Шагов за спиной я не слышал. Я затормозил падение в воду магией и не сильно ушибся, так что смог выбраться на берег. Там силы кончились, и я потерял сознание. Если бы я лишился его в момент удара, я бы утонул.

– А почему вы так припозднились? Вы же никогда сильно не задерживались?

– Потому что не смог вовремя выйти из кабинета. Я разбирал бумаги и немного засиделся, а когда собрался уходить, понял, что дверь снаружи запечатана артефактом. Он висит на двери всегда, но не срабатывает без активации при непосредственном контакте. Бывает, что подобные артефакты выходят из строя и активируются от простого закрытия двери, но такое случается в одном случае на тысячу, и я в это не верю с учетом всего произошедшего после. И, естественно, я не мог запереть сам себя снаружи. Я вызвал Бейли через зеркало, но пока он вернулся в Дозор из дома и открыл дверь, уже стемнело. Я поспешил сюда и по дороге на меня напали.

– Значит, мы были правы, – сказала я. – В Дозоре работает преступник, а к преступлениям причастны стихийники. Надо выяснить, кто вас запер.

Эдриан несколько минут молчал, что-то обдумывая.

– Боюсь, узнать это будет невозможно. У Харриса и каждого из следователей свой кабинет, в общем коридоре обычно пусто. Кто угодно мог пройти мимо моей двери и запереть ее, включая стражников.

– Может быть, кто-то из вашего списка подозреваемых отсутствовал в этот день в городе? Уезжают же сотрудники Дозора иногда по делам.

– Да, это я выясню, когда вернусь на службу. Так кто меня обнаружил?

Я молчала. Он пристально посмотрел на меня.

– Что? – не веря, спросил он. – Вы отправились ночью меня искать?

Я кивнула.

Он сжал зубы, кажется, считая про себя и пытаясь успокоиться.

– Я запру вас дома, когда встану на ноги.

– Я не Генри, мистер Эдриан. Вы не сможете мне запретить делать глупости.

– То есть вы ясно понимаете, что это была глупость? – сердито сказал он.

Я ответила чуть резче, чем ожидала:

– Это была глупость, которая спасла вам жизнь. Вы могли там умереть за ночь, если не от потери крови, то от переохлаждения.

– А вы могли умереть от рук какого-нибудь мерзавца!

– Но никто не умер, к счастью, поэтому давайте закончим этот разговор.

– Вы отправились искать меня с миссис Уилсон?

Я кивнула, поджав губы.

– О, еще одна сумасшедшая женщина, – закатил глаза он, но, кажется, слова о миссис Уилсон его чуть успокоили. – Как вы с ней не надорвались, пока меня дотащили?

Я вздохнула.

– Нам помогли.

Кажется, эта информация была для Эдриана уже лишней:

– Кто вам помог?

– Двое случайных прохожих.

– Вы встретили ночью на улице незнакомых мужчин и попросили вам помочь?

– Они показались нам заслуживающими доверия.

– А больше вы никого не встретили?

На этом вопросе я сочла за лучшее промолчать.

Эдриан закрыл глаза:

– И этой женщине я доверяю воспитание своего сына!

Вот это было обидно. Я вскочила, выдернув из его руки свою, которую он продолжал почему-то держать, и вспылила:

– Я прекрасно понимаю, что подвергла опасности и себя, и вашего сына, которого мы вынуждены были оставить одного дома! Я не дура и не сумасшедшая и осознаю степень этой опасности!

– Да ничего вы не осознаете! – почти выкрикнул он, дернувшись и сморщившись от боли. – Как бы я жил, если бы с вами что-то случилось из-за меня?

Я поняла, что он сказал, не сразу.

От дальнейшего выяснения отношений меня спас звонок в дверь.

На пороге стоял Джеймс, встревоженный и собранный, как сжатая пружина.

– Что случилось? – спросил у меня с порога, не здороваясь.

– Вчера вечером ваш брат не вернулся с работы. Я отправила вам сигнал и отправилась на поиски.

– Нашли?

– Да. Он жив. Его ранили и сбросили с моста, но он смог выбраться на берег. Я нашла его там.

– Серьезная рана?

– Нет. Миссис Уилсон его зашила. Она сказала, что все будет в порядке.

Я вкратце рассказала о подробностях ночи, пока Джеймс раздевался и шел к брату. Встрече мешать не стала – молча стояла в дверях комнаты кухарки. Эдриан рассказал Джеймсу то же, что и мне несколько минут назад.

Джеймс мрачно слушал, сидя на моем стуле, поставив локти на колени и уронив в ладони голову. Потом он достал из кармана тонкий металлический браслет и защелкнул его на запястье брата, прокомментировав:

– Это новейшая разработка, Эдриан, привез из столицы. Защищает от любых резких и сильных воздействий. Если кто-то решит ударить тебя по голове, или опять всадить нож в спину, или свалить с ног воздухом, артефакт создаст вокруг твоего тела плотную завесу, которая помешает влиянию. От всего артефакт не убережет, но лучше с ним, чем без него.

– А у тебя нет еще пары таких же?

Джеймс усмехнулся:

– Знал бы ты, с каким трудом я добыл этот!

Помолчав, он добавил:

– Если Харрис будет продолжать игнорировать теперь уже очевидный факт, что у него в отделении преступник, то сам станет главным подозреваемым.

– И что? – спросил Эдриан. – Что я могу сделать с Харрисом? Пока он начальник Дозора, к нему не подобраться. У меня связаны руки.

– Я понимаю. И думаю, если Харрис после случившегося не возьмется за поиск убийцы внутри отделения, тебе лучше затаиться на время. Ненадолго. Но рано или поздно твой начальник уйдет. Тогда можно будет перейти к активным действиям. А пока хотелось бы избежать таких неожиданностей, как вчера.

Джеймс обернулся ко мне:

– И, кстати, о неожиданностях.

Он подошел ко мне, взял мою руку и прижался к ней губами. Подняв на меня глаза, он серьезно произнес:

– Я догадывался, что вы выдающаяся личность, мисс Теодора, но такого не ожидал даже от вас. Я ваш должник.

Эдриан сморщил лоб:

– Я только что отругал ее, а теперь ты хвалишь?

– Одно другому не мешает, – ответил его брат. – Мы оба правы. Просто ты переживаешь за нее, а я – за тебя.

Я вышла, не отвечая, и отправилась готовить на всех завтрак. О переживаниях я буду думать потом. Пока мне придется побыть кухаркой.

Миссис Уилсон

Глава 10. Поворот

Весь день дом на Зеленой Аллее напоминал проходной двор. Дрожащая Люси забилась под диван и отказывалась оттуда выползать.

Сначала пришел лекарь, вызванный Джеймсом. Он осмотрел Эдриана и сделал заключение, что тот легко отделался и его жизни ничего не угрожает. Тем не менее хозяину дома было рекомендовано провести в постели несколько дней.

– Вам очень повезло с местом удара, – заметил он. – Немного ниже и глубже – и вас уже не было бы в живых. И еще больше повезло с тем, что после ранения вы попали в холодную воду – я думаю, она помогла остановить кровотечение, иначе вы вряд ли бы перенесли кровопотерю, которая должна была быть большой. Вы будто в рубашке родились, мистер Брикман.

После ухода лекаря пришел начальник Дозора Харрис в сопровождении следователя Бейли. Они просидели в спальне Эдриана, куда он перебрался с помощью Джеймса, полчаса и вышли, раздраженные. Об этом мне рассказал Джеймс: я предпочла не показываться мужчинам на глаза.

– Харрис не хочет слышать, что кто-то из отделения может быть связан с убийствами. В его картине мира серийные преступления могут совершать лишь виталисты. Никак не его сотрудники. А Бейли его поддерживает, – пояснил нам с Джеймсом Эдриан. – Мои аргументы встречают в штыки.

– А кто, по их мнению, тебя запер? – скептически спросил Джеймс.

Эдриан хмыкнул:

– Никто. Произошел сбой в работе артефакта.

– Один из тех, которые не случаются почти никогда?

– Вероятно, он самый.

– А нож в твою спину тоже воткнулся из-за какого-то сбоя?

– А вот это, по мнению моего начальства, уже дело рук нашего таинственного виталиста. Харрис считает, что я задавал слишком много вопросов в последнее время, и в городе запомнили, кто из Дозора активно участвует в этом расследовании.

– Надо полагать, Харрис предложил тебе немного поумерить пыл?

– Именно.

– Какой удобный предлог, не находишь?

Эдриан пожал плечами.

– Завтра мы прочитаем заметки о нападении на вас во всех газетах? – уточнила я у него.

– Не сомневайтесь, мисс Теодора.

Мы с Джеймсом переглянулись и дружно покачали головой.

Проснувшемуся Генри, который спросил об отце, едва открыв глаза, мы сказали лишь часть правды: поведали о ранении, но умолчали о падении с моста, о том плачевном положении, в котором я нашла Эдриана, и о возможных причинах нападения. Ребенку хватило и того, что он узнал. Несколько раз за этот день он переспрашивал у меня, точно ли с папой все будет в порядке. А мы с миссис Уилсон в глазах мальчика стали героинями: он глядел на нас с восхищением и периодически принимался задавать вопросы на тему «как оно там, на улице ночью».

Матери Эдриана, насколько я поняла, не сказали вообще ничего. Иначе я не могу объяснить, почему она не приехала навестить сына, как сделала бы любая другая женщина в такой ситуации. Вообще я слышала о ней крайне редко и мало, иногда раздумывая, что представляет собой эта загадочная личность.

Несколько дней прошли в тишине и спокойствии. Джеймс уехал к себе. С Эдрианом я почти не общалась. Я решила, по возможности, как можно реже попадаться ему на глаза и как можно меньше разговаривать. Во-первых, была сердита – этот человек так передо мной и не извинился за свои резкие слова, сказанные утром после нападения, а во-вторых, ночное происшествие подсказало, что от хозяина дома мне лучше держаться подальше. Начав понемногу выходить из комнаты и оказываясь рядом со мной и Генри, он не пытался заговорить, но часто молча смотрел на меня, о чем-то размышляя. В какой-то момент я поняла, что игра в молчанку меня очень тяготит, но отступать я не хотела.

Когда спустя несколько дней Эдриан вышел на работу, он выяснил, что стражника по имени Пирс Бишоп в день нападения в отделении не было: он был отправлен по какому-то заданию начальства в соседний город. Пожалуй, его можно было вычеркнуть из списка подозреваемых. Эдриан пытался найти связь оставшихся – Харриса, Бейли и Ливингстона – с театром и человеком, изображающим виталиста, но пока не находил. Все это он поведал за ужином Джеймсу, пришедшему навестить брата и узнать новости.

– Что вообще представляют собой эти люди? – поинтересовался Джеймс.

– Харрис ведет довольно активную общественную жизнь, любит развлечения и гостей. Его жена маг-стихийник, она заметно младше мужа. У них два сына, оба маги, оба женаты и живут отдельно от родителей. Старший сын работает в банке, младший – мелкий чиновник. Чем занимаются их жены, я не знаю. В кабинете Харриса висят портреты внуков: один из них возраста Генри, двое чуть постарше. Все внуки – стихийники, они учатся в магической школе.

Эдриан теребил салфетку, раздумывая.

– У Бейли гораздо меньше социальных связей. Жена Бейли была магом и умерла во время войны, их единственный сын когда-то эмигрировал из страны. Бейли не рассказывает о сыне, и я даже не знаю, жив ли он. Насколько я знаю, мой напарник очень одинокий человек. Вообще, несмотря на совместную работу, мы никогда не были особенно дружны.

– А Ливингстон?

– По рассказам, он тоже вдовец, живет в семье взрослой дочери с ее мужем и их детьми. Пожалуй, это все, что я о нем знаю.

– Мда, – сказал Джеймс, – пока мы стоим на месте. Но, как я уже говорил после нападения, возможно, это и к лучшему.

Тем временем подошло к концу лето. Погода испортилась, и в какой-то из дней полил дождь. Он шел сплошной косой стеной с самого утра с редкими просветами, и на улице воды было по щиколотку. Сильный ветер гнал листья и мусор по улицам и стучал ветками в окна. Мы провели с Генри весь день дома, и к вечеру я измаялась от духоты, липшей к коже и давившей на виски.

Эдриан пришел в этот день со службы особенно усталым и вдобавок раздраженным, отказался от ужина и ушел в свою спальню. Расследование, превратившееся в личное дело, не продвигалось, и это его злило.

Уложив Генри спать, я решила спуститься вниз, чтобы подышать свежим воздухом. Узкое окошко в моей комнате на втором этаже было глухим, а большое окно гостиной можно было легко открыть, сдвинув нижнюю створку вверх. Оно выходило в сад так, что ветки ближайшей яблони касались дома, и можно было представить, что ты находишься среди деревьев. Я тихо прошла в гостиную и, не зажигая свет, чтобы никого не потревожить, подняла оконную створку. В лицо повеяло прохладой, а в нос ударил запах мокрой, живой, плодородной земли. Расправив плечи, я глубоко вдохнула и улыбнулась.

Приглушенный голос Эдриана заставил меня вздрогнуть:

– Это была прекрасная мысль, мисс Теодора, – сказал он. – Весь день мучаюсь от головной боли. Не могу от нее спать. Не включайте свет, давайте посидим в темноте.

Он расположился в одном из кресел. Я с трудом могла различить силуэт, но догадалась, что он сидит в своей обычной позе. Мне нужно было извиниться и сразу уйти, но что-то – ночь нападения, сделавшая нас ближе, или напряженное молчание последних дней, превратившееся в сжатую пружину, – заставило меня наперекор всем моим предыдущим благим намерениям вдруг сказать:

– Мистер Эдриан, моего отца часто мучают боли. Я массирую ему голову, и ему становится легче. Пересядьте в кресло к окну – на свежем воздухе вам станет легче, и я попробую вам помочь.

Кажется, он удивился.

– Попробуйте, мисс Теодора.

Перебираясь в другое кресло, он зажмурился от боли, а потом так и не открыл глаз. Я подошла сзади и положила пальцы на виски. Подушечками указательных и средних пальцев, мягко нажимая, я стала делать круговые движения, постепенно усиливая давление. С висков я перешла на лоб, прошлась по макушке, помассировала области за ушами, начала разминать мышцы под затылком, двигаясь руками сверху вниз. Волосы под моими ладонями были очень мягкими – не как мои, жесткие и непослушные. Касаться Эдриана было приятно, и вдруг простые, привычные движения, совершаемые мной много раз при приступах у отца, обрели иной смысл. Где-то в груди у меня начал собираться теплый комок, и от волнующих ощущений стало тяжело дышать. Казалось, воздух сгустился так, что его можно было резать ножом. Я медленно опустила руки на плечи Эдриана. Под рубашкой чувствовалось крепкое горячее тело. Эдриан не шевелился, ничего не говорил и не пытался обернуться. Я продолжала свое страшно прекрасное занятие, стараясь не выдать обуревавших меня неуместных чувств. «Я просто хочу ему помочь», – мелькнуло слабое оправдание творящемуся безобразию, но оно было сметено чувством восторга, не оставившим за собой ни одной разумной мысли. Сердце у меня стучало все быстрее, и, кажется, сбилось дыхание. Я вдруг поняла, что Эдриан, которые вначале расслабился под легкими успокаивающими движениями, также неровно дышит.

«Что я делаю?» – спросила я себя и в ужасе убрала руки.

– М-мистер Эдриан, – запнувшись, спросила я. – Вам стало лучше?

– Мне стало прекрасно, мисс Теодора, – ответил он дрогнувшим голосом, поворачивая ко мне голову, будто пытаясь разглядеть в темноте. – Кажется, мне много лет не было так хорошо. У вас волшебные руки.

– Я думаю, мне пора идти. Доброй вам ночи, мистер Эдриан. Надеюсь, теперь вы уснете крепким сном.

Уходя, я расслышала, как он произнес с усмешкой:

– Боюсь, что теперь я вообще не усну.

Возможно, мне это просто послышалось.

Я сбежала наверх, не оглядываясь и стараясь не думать, а потом сама провертелась полночи, вспоминая. Какие-то новые, неизвестные для меня чувства расцветали в душе. Кажется, их ростки пытались пробиться с первой встречи, но безжалостно втаптывались мной. Я знала им название, и оно мне категорически не нравилось. «Возьми себя в руки, – сказала я самой себе. – Маги-аристократы не женятся на незаконнорожденных гувернантках. Сейчас ты идешь по пути своей матери, и ты прекрасно знаешь, чем это может кончиться». Надо было срочно, немедленно возвращать рассудок. Я обозвала себя дурой и наконец смогла заснуть.

В последующие дни я успешно (или мне казалось, что успешно) делала вид, что ничего не произошло, стараясь еще меньше пересекаться с Эдрианом, чем раньше, благо были будни и он днем пропадал на работе. Во время совместных ужинов я проявляла безупречное воспитание и временами ловила на себе внимательные взгляды миссис Уилсон.

Эдриан же вдруг будто проснулся. Его настроение в эти дни стало заметно лучше, чем было всегда, он стал чаще шутить и улыбаться. Пару раз за столом он как бы случайно касался моей руки, когда тянулся за чем-то. От этих прикосновений я вздрагивала и краснела, ругая себя и не имея сил с собой справиться.

Чтобы свести общение к нулю, я после ужина начала подниматься с Генри в его комнату. Это не помогло. Эдриан поднимался следом, вежливо стучал, предупреждая о своем появлении, и садился на кровать рядом с сыном, рассматривая меня, пока я читала. Временами он задавал вопросы, вовлекая нас с мальчиком в разговор, и как-то само собой получалось, что мы все начинали обсуждать произведение.

Однажды он зашел в комнату ребенка перед сном, когда я рассказывала Генри сказку, и сидя рядом, внимательно слушал, держа сына за руку.

– Вы чудесный рассказчик, – вполголоса произнес Эдриан, когда мы вышли в коридор, прикрывая за собой дверь. – На ваших губах слова оживают.

Мы стояли в узком пространстве вдвоем, и мне показалось, что стены сжимаются, приближая нас друг к другу.

– Я гувернантка, – непослушным голосом напомнила я. – Уметь подать информацию – обязательный профессиональный навык.

– Вы давно не просто гувернантка, и вы это знаете.

Я вскинула на него глаза. Он поднял руку, как будто собирался дотронуться до моего плеча, и я практически сбежала в свою комнату, торопливо пожелав ему спокойной ночи.

В какой-то момент я поняла, что мне нужно бежать гораздо дальше своей спальни. Поскольку я уже очень давно не была дома и беспокоилась за отца, я решила на наступающие выходные уехать домой.

В пятницу вечером мы ужинали вместе с Джеймсом. Сначала он вел себя как обычно. Потом, какое-то время с легким недоумением понаблюдав за мной и своим братом, вдруг включил свое обаяние. Давно я не видела его в амплуа кота-соблазнителя и, признаться, успела отвыкнуть.

– Сегодня вы необыкновенно хороши, – заметил он с улыбкой, обращаясь ко мне.

– Я выгляжу как обычно, просто вы в последнее время были необыкновенно невнимательны, – равнодушно ответила я.

– Исправляюсь, – рассмеялся он. – Я, признаться, тут надумал себе кое-что, но понял, что ошибся. Виноват!

Миссис Уилсон взглянула на него нечитаемым взглядом и предложила Генри помочь ей на кухне. Мальчик поднял на нее удивленные глаза, но послушно отправился следом. Я вспомнила о своих интересах и спокойно улыбнулась Джеймсу:

– У вас есть прекрасная возможность загладить свою вину. Как я поняла, вы не планируете остаться ночевать. Не могли бы вы в таком случае проводить меня сегодня домой? Я знаю, что вы живете в той же стороне, что и я. Я хочу узнать, как дела у отца, и переделать гору наверняка накопившихся дел.

– Конечно, я вас провожу, мисс Теодора, и сделаю это с удовольствием, – тут он мне подмигнул. – Пойдем пешком или предпочтете проехать на магмобиле?

– Я бы с удовольствием прогулялась. Я давно не выходила на улицу.

– Удовольствие девушки – мое удовольствие, – ухмыльнулся Джеймс.

Эдриан развернулся ко мне всем корпусом, нахмурившись:

– Как вы планируете возвращаться обратно, мисс Теодора?

– Я вернусь к вам в воскресенье днем, думаю, со мной ничего не случится, – я отмахнулась от его беспокойства, – раз уж ночью не случилось.

– Вы давно не были в городе и не знаете, что происходит на улицах, – возразил он. – Некоторые оголтелые сторонники радикальных перемен, кажется, вообще перестали ощущать границы дозволенного. Я зайду за вами в воскресенье, скажите, во сколько вы будете готовы.

Джеймс перебил брата, небрежно откидываясь на спинку стула и скрещивая на груди руки:

– Я сам приведу нашу бесценную гувернантку. Я как раз приглашен на вечер в гости, сделаю небольшой крюк.

– Почему ты? – резко повернулся к нему голову Эдриан.

– А почему ты? – с легкой усмешкой ответил ему брат.

– В конце концов, это моя гувернантка.

– В конце концов, – не выдержала я, – я еще здесь. Почему вы говорите обо мне так, будто я уже отправилась домой?

Я напомнила Эдриану:

– Вы сильно устаете на работе в будни. Отдохните хотя бы в выходные, я дойду с вашим братом.

Стул скрипнул по полу.

– Вы считаете, что я не способен час провести на ногах?

– Я считаю, что вы должны беречь себя.

Их кухни выглянула миссис Уилсон, видимо, намереваясь убрать со стола, оглядела нас и закрыла дверь поплотнее.

– Я могу нанять магмобиль! – упрямо заявил Эдриан.

– Я хочу прогуляться пешком, – не менее упрямо заявила я. – А вам этого делать не стоит.

– Не надо все время меня жалеть! – вспылил он, наклоняясь в мою сторону.

– Не путайте жалость с заботой, – парировала я, отшатываясь.

Джеймс молчал, разглядывая нас так, будто смотрит спектакль. У Эдриана пульсировала жилка на шее. Он встал, почему-то очень злой:

– Заботой о ком?

– А о ком еще я могу заботиться? – с недоумением спросила я.

– О каких-то своих интересах, – сухо ответил Эдриан.

– Да чего я могу хотеть?! – воскликнула я уже в полном в изумлении.

– Например, остаться, наконец, с моим братом наедине!

– В отличие от вашего брата…, – я хотела сказать «до которого мне нет никакого дела», но он перебил меня.

– Который гораздо приятнее, чем я? Простите, кажется, я забылся.

Он провел рукой по волосам и стремительно вышел из комнаты. Я услышала громкие шаги, когда он поднимался по лестнице.

Онемев, я смотрела ему вслед. Что это сейчас было такое? Сцена ревности? К Джеймсу? Эдриан определенно сошел с ума. Впервые я видела у него такой всплеск эмоций за все время работы в этом доме.

Джеймс, развалившись на стуле, громко рассмеялся. Кот исчез, уступив место человеку.

– Ну и как вам живется у моего брата, мисс Теодора?

Я нахмурилась:

– Почему вы спрашиваете?

– Вы можете просто ответить?

– А вы можете не задавать вопросы, на которые не хочется отвечать?

Я отвела от него взгляд.

– Я иногда забываю, как вы умеете держать оборону, – в голосе Джеймса слышалась улыбка. – Значит, вам живется хорошо.

– Мне не на что жаловаться.

– Генри очень к вам привязался, мисс Теодора.

– Я тоже к нему привязана.

– А к его отцу?

– А это вас не касается.

Я поднялась из-за стола.

– Не убегайте, мисс Теодора, – он поднял руку в останавливающем жесте. – Значит, я угадал?

– Я не загадывала вам загадок.

– Вы очень красивая девушка.

– Вы мне это сказали четверть часа назад.

– Как вы думаете, для чего я это говорил?

Джеймс медленно провел пальцем по краю стола, не отводя от меня взгляда.

– Полагаю, это ваша обычная манера общения с девушками.

– Я создал у вас впечатление повесы?

– То, что вы повеса, мне дал понять и ваш брат.

– Он был этим не очень доволен, верно? – Джеймс насмешливо улыбался, глядя на меня с легким превосходством. – Как и сейчас он был недоволен моим вниманием к вам. Видите, стратегия была выбрана верно.

– К-к-какая стратегия?

Никогда не считала себя тугодумом, но, признаюсь, в этот раз интрига дошла до меня не сразу. Я ошарашенно смотрела на него, и, казалось, шорох, с которым как будто крутились шестеренки в моей голове, было слышно на весь дом. Вот это все было – чем? Стратегией?

Вот значит, как. Джеймс Брикман решил поухаживать за мной на глазах брата, чтобы тот проявил ко мне интерес. Ретроспектива определенно заиграла новыми красками!

– Зачем вам это было нужно? – наконец, спросила я, тяжело опускаясь на стул и пытаясь собраться с мыслями.

– Потому что я очень люблю своего брата, – серьезно ответил он. – Это самый близкий мне человек. После рождения Генри он, чувствуя вину за произошедшее, посвятил всю свою жизнь воспитанию сына и совершенно перестал жить сам. Он поставил крест на своей личной жизни и на своих увлечениях. А в последние годы, отчаявшись от бесплодных попыток избавиться от их с Генри недуга, он еще и перестал бороться. Плывет по течению, будто доживая свой век, хотя я уверен, что еще можно что-то сделать.

– Я понимаю ваши цели, но не понимаю методы. И выбор кандидатуры. Вы забыли, что я – гувернантка? Что я – девица с сомнительным происхождением?

– Да хоть виталист! Вы первая женщина, которая смогла бы его заинтересовать и рядом с которой он оказался так близко.

– И вы это поняли с первой же встречи?

– Вот как увидел вас, так и понял, – он слегка улыбнулся.

– А если бы я поверила в вашу игру? Если бы вдруг вы смогли меня очаровать?

– Значит, вы просто не подошли бы моему брату.

Я прикрыла глаза, раздавленная масштабом цинизма.

– Мне казалось, что мы почти друзья. А вы, значит, решили рискнуть мелкой пешкой, чтобы помочь Эдриану.

– Бросьте, мисс Робертс. Если вы еще немного постараетесь, Эдриан женится на вас, закрыв глаза на условности. Тем более ради счастья своего сына. Вы же знаете.

Я вдруг вспомнила своего соседа, мистера Купера, и расхохоталась. Я смеялась и смеялась, пока слезы не выступили у меня на глазах. Действительно, что это я! Зачем же еще жениться на гувернантке, как не ради счастья своих детей! И не важно, сколько этих детей, один или трое.

– Есть вещи, на которые он может не закрыть глаза, – вытерев глаза тыльной стороной ладони, зло ответила я.

– Есть что-то, чего я о вас не знаю?

– Например, – сформулировала я, подумав, – он вряд ли закроет глаза на отсутствие желания с моей стороны.

Джеймс подался вперед. Его улыбка растаяла.

– Вроде мы только что говорили о том, что мой брат вам небезразличен.

– Мы говорили? Послушайте, мистер Брикман, – от злости и волнения я опять начала называть его по фамилии, – вы задали вопрос и сами придумали на него ответ. Я не сказала вам ни слова.

Мы оба встали и теперь молча буравили друг друга глазами. Не знаю, как он, а я в тот момент его почти ненавидела. Когда я решила, что хватит с меня всего этого, и повернулась, чтобы покинуть комнату, то вдруг увидела Эдриана. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и смотрел на меня и своего брата. Лицо у него было еще более белым, чем обычно. Не знаю, как много он слышал.

– Вы так громко смеялись, мисс Робертс, – тоже перешел на фамилию он, – что я не мог не спуститься, чтобы узнать причину веселья. Что ж, я сполна им насладился. Я рад, что вы – профессионал, который не претендует на внимание своего работодателя. Это делает вам честь. Но будет еще профессиональнее с вашей стороны, если вы в рабочее время будете заниматься своими прямыми обязанностями – воспитанием моего сына.

«С меня точно хватит», – подумала я и вылетела из гостиной, не прощаясь. Когда я оказалась на улице, за моей спиной хлопнула дверь, хотя я ее не закрывала. У своего дома я оказалась двадцать минут спустя. Мне не было страшно идти одной. Мне кажется, в том состоянии, в каком я была, вряд ли хоть один убийца решился бы подойти ко мне.

Глава 11. Неожиданности

Дождливые прохладные дни неожиданно сменились жарой, несвойственной концу августа. Как будто лето решило сделать напоследок прощальный подарок, одарив теплом, ароматом трав, роз и прогретого солнцем камня. Над мостовыми дрожал горячий воздух. Безоблачное небо вылиняло от зноя, а светло-желтый шар солнца казался ослепительно ярким.

Мне казалось, что я задыхаюсь: от духоты вокруг и эмоций, бушующих в душе. Обида и злость не отпускали. Я была в ярости на Джеймса за то, что он меня использовал, ничего не чувствуя ко мне и не думая о моих чувствах, и негодовала на Эдриана за то, что он кажется, действительно что-то ко мне чувствовал, но тоже не думал обо мне. Я злилась на себя за свои чувства и на обстоятельства, в которых вообще нельзя было думать о чувствах.

Промаявшись всю субботу, переделав всю работу, какую только могла найти, и, устав прятаться от расспросов отца, который с момента моего внезапного появления дома не сводил с меня обеспокоенного взгляда, в воскресенье я решила отправиться в парк. Об опасности думать не хотелось: в конце концов, в выходной день общественное место должно было быть полно отдыхающих, а мне в парке будет легче дышать и лучше думать. Природа всегда возвращала мне душевное равновесие, помогала упорядочить мысли и давала силы. Отец, конечно, пытался меня остановить, но это было столь же бесполезно, как пытаться запретить грозу.

Парк был воплощением умиротворения. Почтенные леди, защищая светлую кожу зонтиками, подобранными в цвет платья, прогуливались, негромко переговариваясь. Гувернантки рассказывали своим воспитанникам об окружающей природе, время от времени делая замечания, когда кто-нибудь из детей заговаривал громче положенного или слишком звонко смеялся. Пожилые семейные пары сидели на скамейках, наблюдая за птицами или читая книги. Деревья что-то успокаивающе нашептывали, мягко шелестя листвой, в которой уже отчетливо проглядывали золотисто-багряные краски.

Сама не заметив как, я забрела в удаленный уголок парка, где дорожки были уже, деревья стояли плотнее, а воздух в густой тени листвы казался чище и прозрачнее. Люди остались где-то за спиной вместе со всеми тревогами и огорчениями последних дней.

Я медленно шла по дорожке, подставив лицо под щедрые солнечные лучи, прикрыв глаза и стараясь ни о чем не думать, когда заметила двух неопрятных мужчин среднего возраста, шедших навстречу. Они были похожи на рабочих: крепко сложенные, с натруженными мозолистыми руками. Их вельветовые штаны были протерты на коленях почти до дыр, а шейные платки засалены. Вид у них был такой, будто они кутили в трактире несколько дней.

Я начала обходить их, но неожиданно они преградили мне дорогу.

– Слышьте, мисс, как вас там, – невежливо окликнул меня один, сдвигая кепи на затылок. – Вы что, виталистка? Вы рыжая как белка.

Я сделала вид, что не расслышала, и попыталась двинуться в обход, полагая, что с агрессорами лучше не вступать в разговор. Но мне не дали.

– Если вы маг жизни, убирайтесь из Станингема, – грубовато протянул второй. – Нам не нужны здесь такие.

Мужчины стояли посреди дороги и бесцеремонно разглядывали меня. Они выглядели как хозяева жизни, убежденные в своей безнаказанности.

– Вы слышали, мисс, что мы сказали? – продолжил первый и обернулся к приятелю, видя, что я не отвечаю. – Тед, похоже, она нас игнорирует. Тебе не кажется это подозрительным?

– Мне кажется, Джек, – усмехнулся Тед, показав желтые от табака зубы, – что она полагает, будто она лучше нас. А проверить ее не мешает.

– Отличная идея. С чего начнем?

В панике оглянувшись, я поняла, что кричать и звать на помощь было некого. В конце аллеи я увидела быстро удаляющиеся спины мужчины и женщины, вероятно, семейной пары. Непонятно, что было делать. Я не могла и не хотела давать им отпор, но мужчины приближались, и намерения у них были, судя по всему, самые недобрые. «Бей и беги», – подумала я и повернулась, но не успела сделать и шага.

Тот, которого называли Тедом, сделав рывок вперед, неожиданно быстрый для внешне неповоротливой фигуры, сдернул с головы шляпку и вцепился в волосы. Я закричала от боли. Мужчина бросил меня на землю, и я упала, больно ударившись коленями. Второй, названный Джеком, подошел сзади, рывком поднял меня за волосы и заломил руки за спину.

– Ну что, рыжая, – сказал мне Тед, обдавая лицо густым винным духом, – докажи нам, что не виталистка. Говорят, они умеют причинять боль, только коснувшись. Сейчас мы попробуем причинить боль тебе и посмотрим, будешь ли ты защищаться.

– Давай выведем ее на чистую воду, Тед! – поддержал Джек.

«Глупые, глупые люди», – мелькнула в голове мысль. Маги жизни одним прикосновением могут убить незащищенного амулетами, и, если бы эти нелюди наткнулись на виталиста, который пожелал бы причинить им вред, – живыми им не уйти. Аллея была пуста, и даже свидетелей бы не осталось.

Тед со всей силы дал мне пощечину. У меня дернулась голова и лопнула губа; теплая струйка крови побежала по подбородку, по шее, впиталась в светлую ткань платья. Джек больно выкрутил руку, и я опять вскрикнула. Невольно по щекам полились слезы – от боли, страха и унижения. Последовал еще один удар по лицу, и моя вторая щека сравнялась по цвету с первой. Мозоли, покрывавшие грубые руки Теда, ссадили мне кожу на скулах. Джек с силой потянул за волосы, и я подумала, что пора переходить к кардинальным мерам, иначе эти мерзавцы меня покалечат, а может, даже забьют до смерти. У меня не было ничего острого или тяжелого, чем можно было ударить, но неподалеку на дороге валялся острый камень. Пожалуй, можно было попробовать использовать его в качестве оружия.

Я пронзительно закричала, чтобы отвлечь внимание, а потом каблуком туфли со всей силы ударила по колену чудовище, стоявшее сзади. От боли мужчина взвыл, схватился за ногу и отпустил меня. Почувствовав, что мои руки свободны, я наклонилась и кинулась к примеченному мной камню, которым ударила по лицу Теда, целясь в глаза. Он тоже заорал от боли, и я, пользуясь короткой передышкой, кинулась в гущу деревьев, надеясь срезать дорогу к выходу из парка.

Не так-то легко бегать в длинном платье, особенно по лесу! Юбка цеплялась за ноги и ветки кустарников, рукав платья лопнул, напоровшись на сучок какого-то дерева, в которое я чуть не влетела с размаху. Я петляла, как заяц, не чувствуя боли в ногах, надеясь, что у моих противников будет чуть меньше ловкости, чем у меня, и кто-нибудь все-таки обнимется со стволом дерева. Ветки трещали у меня под ногами, а позади слышалось тяжелое дыхание преследователей – еще более тяжелое, чем у меня, непривычной к таким нагрузкам. Наконец, я увидела среди деревьев просвет. По моим расчетам, я была очень близко от центральной парковой дороги, а значит, впереди были люди, много людей. Я надеялась, что в большой толпе найдется хоть кто-нибудь, кто поможет мне дать отпор.

Кто-то из мерзавцев сзади поймал меня за рукав, уже надорванный веткой, и с треском вырвал огромный клок ткани. Я вырвалась – из последних сил – и выскочила на дорогу, где запнулась и упала, неуклюже приземлившись на колени, ушибленные десятью минутами раньше. Они будто полыхнули пламенем, я вскрикнула и поймала на себе изумленные взгляды степенно прогуливающихся отдыхающих. Очевидно, зрелище было шокирующим.

Следом за мной из леса выскочили Тед и Джек. Опьяненные азартом охоты, они не сразу осознали, что обстоятельства изменились.

Молодой светловолосый мужчина, стоявший впереди рядом с хорошо одетой молодой девушкой, поднял руки и моих мучителей с размаху опрокинуло на землю. Тед попытался встать, но был прижат к земле невидимым прессом. Джек выругался такими словами, каких я никогда не слышала, обозвав меня «проклятой виталисткой». Видимо, нападавшие даже не поняли, что их остановил стихийник, управляющий воздухом.

– Элизабет, – попросил мой спаситель свою спутницу, – помоги, пожалуйста, мисс привести себя в порядок.

Сам он достал из кармана зеркало и кого-то вызвал:

– Майкл, срочно вызови кого-нибудь из Дозора. Двое мужчин в парке напали на девушку, я их задержал. Нас можно найти, если идти прямо от входа по центральной аллее вглубь парка и через десять минут повернуть направо.

Девушка, названная Элизабет, подошла ко мне и подала руку, чтобы помочь подняться. Вставая, я не смогла сдержать стона.

– Позвольте, я помогу собрать ваши волосы, мисс, – сказала она, глядя на меня с жалостью и протягивая чистый платок.

Мои медные густые кудри, уложенные в аккуратную прическу дома, сейчас спутанной массой лежали на плечах. В разорванном платье я была похожа, должно быть, на девицу, о которых не принято говорить вслух. Элизабет пригладила мне волосы руками и, аккуратно свернув, сколола шпильками, вынутыми из своей собственной прически. Я постаралась оттереть руки и лицо платком. Я чувствовала, что у меня начало отекать лицо, но рядом не было льда, чтобы приложить к ушибам. И с порванной одеждой сделать было ничего нельзя.

Мой спаситель наклонился, проводя руками рядом с подолом моего платья и заставляя всю грязь осыпаться на землю, и осторожно спросил:

– Вы можете рассказать, что случилось?

Я выдохнула и постаралась связно ответить:

– Особо рассказывать нечего. Я прогуливалась одна по парку, когда встретила этих мужчин. Я никогда не видела их раньше. Они сказали, что я похожа на мага жизни, и решили меня избить, чтобы я проявила дар. Мне не успели сделать ничего серьезного. Я ударила одного по колену каблуком, а второго по лицу камнем, и побежала. Потом я встретила вас.

– Слава Богу, что вам не успели сильно навредить, – выдохнул мужчина. – Эти негодяи обязательно за все заплатят! Надеюсь, они сгниют в тюрьме.

– Спасибо вам за помощь! – поблагодарила я его от всего сердца. – Я знала, что люди взволнованы и напуганы слухами о виталистах, но не думала, что все зашло так далеко.

– Почему же никто не пришел вам на помощь?

– Я по глупости забрела в дальнюю часть парка. Помимо меня и этих двух мужчин там были только пара человек. Кажется, они испугались и решили не вмешиваться, предпочитая уйти.

– Куда катится этот мир? – зло произнес мужчина. – На беззащитную девушку нападают двое мужчин, посреди дня, а люди делают вид, что ничего не видят!

– К счастью, не все, – ответила я. – Вы же мне помогли.

Очень быстро появились двое стражников. Один из них, плотный, ширококостный мужчина с седыми висками, легкой сеткой морщин на лице и проницательными глазами внимательно выслушал меня и моих спасителей.

– Вам сейчас нужна помощь лекаря, мисс?

– Нет, – я отрицательно покачала головой. – Серьезного вреда мне не причинили.

– Тогда я предлагаю сразу проехать в Дозор вместе со свидетелями. Дежурный следователь запишет ваши показания, и больше вас никто не потревожит.

Вместе со своим напарником он надел наручники на нападавших, и разношерстной компанией, вызывавшей удивление у прохожих, мы прошли через весь парк и сели в магмобили, стоящие у входа. Я шла, прихрамывая, и Элизабет подала мне руку, чтобы поддержать. Седовласый стражник отправился вместе со мной и моими спасителями, второй сотрудник Дозора – вместе с нападавшими. Напоследок мерзавцы, которых я надеялась больше никогда не увидеть, одарили меня полными ненависти взглядами.

Дежурным следователем оказался сутулый человек с редкими темными волосами и тяжелым колючим взглядом. У него были смешно оттопыренные маленькие уши, которые особенно нелепо смотрелись на фоне худого лица. Следователь представился Гарольдом Бейли. Я постаралась не вздрогнуть, услышав это имя.

Сначала он вызвал к себе в кабинет моих спасителей, оставив меня ждать в коридоре. Потом, когда они вышли, пригласил меня. Бейли предупредил, что мои показания будут записаны с помощью кристалла – стандартная процедура в Дозоре, нужная для того, чтобы потом кто угодно смог увидеть и услышать сказанное. Несколько раз Бейли спрашивал меня одно и то же, только с помощью разных вопросов: он как будто не верил в рассказанную историю. Или пытался найти в моих словах подвох. Как будто я сама спровоцировала нападавших или дала им повод меня бить! Чувство унижения, испытанное в парке, вернулось с новой силой.

– Скажите, – спросила я. – Такое произошло только со мной?

Бейли плотно сжал узкие губы:

– Такое – только с вами. Хотя в Станингеме за последние недели было несколько уличных конфликтов, в которых одной из сторон выступали люди вашего типажа.

– Что вы подразумеваете под словом «конфликт»? Равноправную драку или нападение на безоружных людей?

– Под конфликтом я понимаю любое столкновение, – он подумал и добавил, глядя куда-то на стену. – Я советую вам уехать из города, мисс Робертс. С вашей внешностью для вас это будет безопаснее. Или, по крайней мере, носите парик.

Я почувствовала, что меня бьет озноб, и, несмотря на духоту и жару, мне захотелось обнять себя руками.

– Мне нужно записать ваш адрес, – продолжил Бейли, – на случай, если понадобится уточнить дополнительную информацию. Где вас можно найти?

Мне совершенно не хотелось об этом говорить, но деваться было некуда:

– Я живу с отцом в Тихом переулке, в доме номер восемь. Но в последние месяцы я проживала у своего работодателя, по адресу Зеленая Аллея, 69.

Бейли вскинул на меня глаза:

– Вы работает у мистера Брикмана?

– Совершенно верно.

– И кем, позвольте спросить?

– Гувернанткой.

Он кивнул, и его рот превратился в практически невидимую линию.

После опроса Бейли сообщил, что решение о наказании нападавших примет суд, на котором мое присутствие не потребуется. Также он предупредил, что информация о происшествии, которому были свидетелями десятки отдыхающих в парке, обязательно попадет в газеты, поэтому Дозор тоже даст свой комментарий. Лишнее внимание мне было ни к чему, но я подумала, что людям будет полезно узнать, что напасть способны не только виталисты.

– Ливингстон, – крикнул Бейли в сторону коридора, где за приоткрытой дверью остался ждать сотрудник Дозора, который сюда меня проводил.

Стражник с седыми висками заглянул в кабинет. «Почти все подозреваемые в сборе, только Харриса не хватает», – подумала я.

– Отвези мисс Робертс, куда она скажет. На служебном магмобиле.

Ливингстон бросил на меня короткий взгляд и согласно кивнул. Выйдя из кабинета, я увидела пару, которая помогла мне в парке – в Дозоре я узнала, что мужчину зовут Джейкоб Ховард, а девушку, которая оказалась его невестой – Элизабет Стюарт. Они как будто ждали меня:

– Мы решили, что вас стоит проводить домой, мисс Робертс.

У меня на глазах выступили слезы, которые я изо всех сил постаралась сдержать:

– Я не знаю, как вас благодарить. Но провожать меня не нужно – следователь распорядился, чтобы меня отвезли.

– Хорошо, мисс Робертс, – мужчина чуть улыбнулся. – Но благодарить не стоит. Кем бы мы были, если бы не помогли?

Проговорив еще несколько минут, мы, наконец, попрощались. От горячей поддержки и слов ободрения этой пары мне стало чуть легче. Ливингстон, стоявший рядом, не торопил, за что я была ему благодарна, но на лице стражника не было ни следа участия.

Потом в полном молчании, которое было прервано только раз для уточнения адреса, Ливингстон отвез меня домой. Я вышла из магмобиля и постаралась быстро проскользнуть во двор, отчаянно надеясь, что никто из соседей не увидит меня в том состоянии, в каком я была.

Но, едва шагнув через калитку, я услышала громкий оклик:

– Мисс Теодора!

Я обернулась и увидела Эдриана. Он торопливо выходил из другого магмобиля, остановившегося в начале улице, – двум транспортным средствам в нашем переулке было не разъехаться.

Эдриан почти побежал ко мне вначале, но чем меньше становилось расстояние между нами, тем медленнее становился его шаг и тем больший ужас был в его глазах. Похоже, он хорошо разглядел и мои начавшие опухать скулы, и мою разбитую губу с запекшейся кровью, и оцарапанные щеки, и рваное платье.

Магмобиль, на котором я приехала домой, уехал. Я обреченно смотрела, как Эдриан подходит к калитке и останавливается, не решаясь войти во двор. Меньше всего я сейчас хотела его видеть. Не в таком состоянии. Но он подошел, и мы заговорили одновременно:

– Как вы себя чувствуете? – сказал он.

– Как вы узнали? – спросила я.

Я молча посмотрела на него через порог калиточного проема, предлагая ответить первым.

– Меня вызвал через зеркало Бейли. Он посчитал, что я захочу узнать о нападении на свою гувернантку.

– Понятно, – ответила я, опуская глаза. – Но я бы не хотела сейчас обсуждать…

Прерывая мои слова, неожиданно, наверное, даже для себя самого, Эдриан шагнул во двор, ко мне, и крепко прижал меня к себе. Оторопев, я несколько секунд не реагировала. Потом вцепилась в него из всех сил и разрыдалась. Меня затрясло.

– Очень больно? – спросил он спустя десять минут, чувствуя, что я успокаиваюсь.

– Нет, – солгала я. – Почти нет.

– У вас дома есть аптечка? Мазь от ушибов?

– К счастью, купить такую еще не было повода.

– Сейчас я провожу вас домой и схожу в аптечную лавку здесь неподалеку.

– Спасибо, – пробормотала я ему в грудь, размазывая слезы по жилетке.

А потом он прижался губами к моим волосам.

«Мне это снится», – подумала я. Это было так прекрасно, что не могло быть правдой. Я открыла рот – и решила, что не хочу ничего говорить. А Эдриан мягко, едва касаясь, целовал мою голову, прижимая ее рукой к своей груди, а второй рукой гладил мою спину, чуть покачиваясь, как будто успокаивал нас обоих. Я ощущала его горячие губы и горячие руки и чувствовала нежность, которая говорила громче любых слов о том, что он сейчас чувствует.

Какое-то время я наслаждалась этим счастьем. Потом взяла себя в руки:

– Сейчас я отойду от вас, мистер Эдриан, и пойду к дому, – глухо попросила я его. – Не смотрите на меня, пожалуйста. На мое страшное лицо сейчас нельзя смотреть.

– А мое лицо вас не пугает? – спросил он тепло.

– А почему оно должно?

– Потому что по сравнению с вами я выгляжу как старик. У меня седина и морщины.

– Я не замечаю.

– Правда? – спросил Эдриан, и я почувствовала, что он улыбается. – Тогда почему вы думаете, что я замечу что-то на вашем лице?

Он опять поцеловал мои волосы.

– Надо закрыть дверь, пока на нас не сбежалась посмотреть вся улица, – сказала я, – и остатки моей репутации не порвались в клочья. Надеюсь, мой отец не смотрит сейчас в окно.

– Мы сейчас обязательно пойдем к вашему отцу и поговорим с ним.

– Будете ругать его за то, что выпустил меня из дома?

– И это тоже.

– Мистер Эдриан, то, что вы услышали в пятницу… – я замялась, не зная, как объяснить.

– Постойте, сначала скажу я. Я ужасно ревновал, вы ведь поняли? – он усмехнулся. – Потом я страшно разозлился – на своего брата, на себя и на вас, за то, что вы так равнодушно сказали, что не желаете иметь со мной никакого дела. Я сразу в это поверил, потому что в это поверить было гораздо проще, чем во что-то иное. И все мои надежды последних дней вдруг лопнули как мыльный пузырь. Вы убежали, Джеймс побежал за вами, а я остался стоять в собственном аду.

– Джеймс побежал за мной? – удивилась я.

– Да. Вы его не видели? Он мне сказал, что шел за вами до самого дома. Он не мог вас отпустить одну в таком состоянии. И я не мог, несмотря на свои эмоции, но он меня опередил.

– Я была не способна что-то заметить в тот момент. Что было потом?

– Потом он вернулся и сказал мне все, что обо мне думает. И весь вчерашний день он пытался убедить меня, что вы сказали то, что сказали, только из злости на его манипуляции. Что вы мне ответите на это, Теодора? У меня есть хотя бы один шанс?

Я молчала, думая, что сказать. Варианты и дороги с бешеной скоростью закружились в моей голове. Эдриан произнес почти с отчаянием:

– Я сошел от вас с ума. Почему вы молчите?

– Потому что я боюсь.

– Чего? Я не Джеймс. Я вас не обижу и не оставлю.

Я все еще не знала, что ему ответить.

– Вы ведь выйдете за меня замуж? – внезапно спросил он.

– Что? – я отстранилась и посмотрела на него. – Вы точно сошли с ума. Это из-за Генри?

– Это из-за меня. Генри будет счастлив, но это только из-за меня. Пожалуйста, выходите за меня замуж.

Он опустил глаза и покачал головой:

– Не так я хотел это сказать, и вы заслуживаете другого предложения. Но я обещаю, что постараюсь делать вас счастливой, столько, сколько мне еще осталось.

– Мистер Эдриан, – глухо сказала я, – вам все равно, кем была моя мать? Кто я?

– Вы умная, добрая и очень храбрая девушка, и только это для меня важно.

– Запомните свои слова, мистер Эдриан.

– Эдриан.

– Что?

– Пожалуйста, называй меня Эдриан. Пока – хотя бы наедине. Я очень хочу называть тебя Теодорой, без всех этих дурацких «мисс».

Я глубоко вздохнула и решилась.

– Хорошо, Эдриан. Я не могу сделать тебе больно. Я выйду за тебя замуж. Надеюсь, ты не пожалеешь и не будешь меня потом упрекать.

Он сжал мои плечи очень крепко.

– Я не могу поверить. Пожалуйста, скажи, что ты согласилась не из жалости.

– Точно не из жалости.

– По расчету?

Я хотела рассмеяться, но подумала, что он не поймет.

– Нет, Эдриан. Я хотела выйти замуж по расчету, но не получилось, увы.

– Я постараюсь, чтобы ты тоже не пожалела, – он опять улыбался.

– Пойдем в дом, – предложила я. – И постарайся все-таки на меня не смотреть.

Он подал мне руку, на которую я тяжело оперлась, и мы медленно двинулись вперед.

Глава 12. Передышка

Отец долго не мог прийти в себя после того, как меня увидел. Выслушав мой рассказ, он упал в кресло, поставил локти на колени и уронил голову в ладони. Я попыталась заверить его, что не пострадала серьезно, но мой вид говорил об обратном, а воображение отца дорисовало все, что не случилось, но могло произойти.

– Мы сейчас соберем вещи, Теодора, и уедем из города, – решительно встав, заявил он. – Во Фридингеме живет моя двоюродная сестра, она приютит нас на первое время.

– Нет, папа, теперь я не могу уехать, – не менее решительно отказалась я.

– Что означает твое «теперь»? – отец начал распаляться. – Почему ты никогда меня не слушаешь? Ты видишь, к чему это приводит? Твое безрассудство…

Я искоса взглянула на молчавшего до этого момента Эдриана.

– Мистер Робертс, – прервал он возмущенную речь моего родителя, – сейчас Теодоре нужно умыться, переодеться, отдохнуть и обработать ушибы. Она сказала, что у вас нет нужных лекарств, поэтому я схожу в аптечную лавку, а потом мы все поговорим.

Почти насильно усадив отца и проводив меня в ванную под его недоумевающим взглядом, Эдриан легонько сжал мои пальцы и вышел из дома.

Спустя полчаса, услышав шум открываемой двери и мужские голоса, я доковыляла из своей комнаты в гостиную. Колени все сильнее отекали, как и лицо, и после короткого отдыха я с трудом встала. Эдриан, увидев, как я иду, молча подхватил меня на руки.

– Что вы делаете, мистер Брикман? – поднял брови отец, пораженный такой бесцеремонностью.

– А разве непонятно? – беззлобно уронил, не оборачиваясь, Эдриан и повернул голову ко мне так, что я почувствовала на лице тепло его дыхания. – Показывайте дорогу, мисс Теодора.

Донеся меня до моей кровати, он вытащил из кармана магическое зеркало, использовавшееся для связи с другими стихийниками, и протянул со словами:

– В твоих руках оно будет обычным зеркалом. Я выйду за дверь. Окликни меня, когда закончишь. Вздохнув, я бросила взгляд на свое изображение и начала намазывать лицо мазью. Мои щеки стали не просто красными и опухшими, но еще и блестящими, и я подумала, что сложно было умудриться получить предложение руки и сердца в более неприглядном виде. Обработав ушибы на коленях, я позвала Эдриана.

– Ну что, ты готова устроить сюрприз отцу? – ласково спросил меня он, подхватывая на руки.

– Я уже устроила ему один, – усмехнулась я. – Не самый приятный. Надо исправлять. Неси меня уже, я вижу, что тебе тяжело.

– Если бы я мог, я бы вообще тебя не выпускал из рук, – ответил он и посмотрел так, что я вспыхнула, хотя краснеть еще больше, казалось, было некуда.

Услышав от Эдриана, что он просит моей руки, отец растерянно откинулся на спинку дивана. Пожалуй, потрясений за день ему было многовато. Он взял со столика рядом очки, которые ему были сейчас не нужны, и начал протирать стекла, видимо, пытаясь собраться с мыслями.

– Ты правда согласилась, дочка? Ты уверена?

Я бы хотела честно сказать, что совсем не уверена, но этого говорить было нельзя. Поэтому я молча кивнула.

– Тогда мне остается только пожелать вам счастья, – вздохнул отец. – Но что же нам теперь делать? Ты не можешь оставаться в доме мистера Брикмана до свадьбы. Это просто неприлично.

Эдриан повернулся ко мне.

– Мисс Теодора, – при отце он переходил на более официальное обращение, – мы будем искать гувернантку Генри или вы и дальше хотите заниматься с ним сами? О деньгах не думайте.

На этот вопрос я могла ответить однозначно:

– Вспомните всех его предыдущих гувернанток. Зачем Генри чужой человек, который, вероятно, будет не очень хорошо относиться к нему? Да и чем, скажите, мне еще заниматься, как не его обучением?

– Я так и подумал, – улыбнулся Эдриан и продолжил. – Но ваш отец прав. Я не могу позволить вам жить в доме до брака теперь, когда вы моя невеста.

– И что вы предлагаете?

– Я предлагаю вам временно вернуться домой. Генри я буду приводить сюда каждое утро и увозить каждый вечер. Миссис Уилсон будет готовить у нас, но я буду приносить вам еду.

– Генри может иногда оставаться ночевать у меня, – сказала я. – Ему понравилось в прошлый раз. И я вполне могу сама приготовить ланч. Мне это совершенно не трудно.

– Вам все не трудно, мисс Теодора, – похвалил он меня, улыбаясь. – Но я соглашусь, если мистер Робертс не будет возражать.

– О, папа будет только счастлив, – я посмотрела на отца. – Он давно мечтает о внуках. Да, папа?

Отец задумчиво посмотрел на меня и слегка прикрыл глаза, выражая согласие.

– Тогда договорились, – произнес Эдриан. – Минимально допустимый срок помолвки – шесть месяцев, но я не готов столько ждать. Предлагаю остановиться на трех. Мама наверняка захочет устроить торжество. Вам нужно будет сшить платье, мисс Теодора, и что там еще требуется из ваших женских штучек.

– Мистер Эдриан! – при мысли о его матери и пышной свадьбе мне стало дурно. – Какое торжество? Чтобы гости на свадьбе показывали на меня пальцем? С моей внешностью и с моим происхождением? Чтобы все обсуждали этот мезальянс за нашей спиной? Вы уверены, что ваша мать в принципе меня примет, я уже не говорю про праздник?

Эдриан помедлил:

– Если мы обвенчаемся совсем без гостей, она мне этого не простит. Я думаю, стоит пригласить хотя бы самых близких. Помимо сына, матери и брата, у меня есть тетя и дядя, пара кузин, кузен со своей семьей. У вас есть отец и наверняка еще какие-то родственники. Я только что услышал про тетю.

– Мы ни с кем не поддерживаем отношений, – отозвался отец. – Кроме двоюродной сестры у меня только совсем уж дальняя родня. И им мало интересен бедный старик.

– Тогда у нас будет полтора десятка человек на свадьбе, – подытожил Эдриан. – Но это не отменяет платье невесты. Я приглашу портниху к вам домой, чтобы никуда не нужно было выходить.

– Я хочу, чтобы у тебя была настоящая свадьба, Дора, – сказал отец и, повернувшись к Эдриану, добавил, – но платье я уж как-нибудь организую сам.

– Пусть будет так, – согласилась я и спросила у обоих. – Но что потом? Я так и буду сидеть взаперти всю жизнь? Вместе с Генри?

– Я во всем разберусь, – серьезно ответил Эдриан. – Теперь, после того, что с вами случилось, я буду стараться в два раза сильнее. Когда это коснулось только меня, это был вопрос чести. Теперь это вопрос жизни.

Глядя на решительного жениха, хотелось верить, что у нас все действительно наладится. Мы с отцом еще немного обсудили всякие мелочи, и я вышла проводить Эдриана на крыльцо. Он взял меня за руку, поцеловал открытую ладонь и тихо прошептал: «Ты сделала меня счастливым, Теодора. Береги себя». А потом легко, как мальчишка, сбежал с крыльца и пешком отправился домой.

– Папа, – сказала я отцу, вернувшись в гостиную. – Я должна кое-что рассказать тебе о семье Брикман. Раз уж теперь я буду ее частью.

И я рассказала отцу про проклятье, смерть первой жены Эдриана, расследование, которое сейчас ведется, наши подозрения по поводу убийцы и его мотивов, нападение на мосту – словом, про все. Это был очень долгий разговор. Отец слушал меня, онемев, лишь изредка открывая рот, будто собираясь что-то сказать, – и закрывая обратно.

– Что ты теперь думаешь? – спросила я у него, закончив.

В тишине, служившей мне ответом, оглушительно громко тикали часы.

– Я думаю, что лучше бы тебе уехать, – наконец произнес отец. – Но ты не уедешь.

Отец потянулся ко мне и погладил по руке:

– И еще я думаю, что ты заслуживаешь счастья. Он кажется мне достойным человеком. Надеюсь, все как-нибудь разрешится.

Вечером, ворочаясь в постели, я перебирала в памяти события этого вечера – как величайшие драгоценности, которые боишься показать людям и достаешь, только оставшись один, в темноте, чтобы никто не украл, не увидел и не помешал насладиться. Все, что было днем, вспоминать не хотелось. Как будто вечер, предложение Эдриана, его объятия спрятали от меня все ужасы за плотной стеной, и бояться стало совершенно нечего. Засыпала я, обхватив подушку и представляя на ее месте своего жениха.

Утром я проснулась такая бодрая, будто не маялась без сна полночи. Генри кинулся ко мне с порога.

– Мисс Робертс, папа рассказал правду? – звонко спросил он. – Будет так, как я и мечтал? Вы станете моей мамой?

– Буду, если захотите, мистер Генри, – на глаза у меня невольно навернулись слезы.

– А когда я смогу называть вас мамой?

– Думаю, после свадьбы, мистер Генри.

– А мистер Робертс будет теперь мне дедушкой, да?

– Мистер Робертс будет рад стать вашим дедушкой.

– А может, мы сегодня отменим занятия в честь вашей помолвки с папой, зачем нам эти скучные уроки?

– Нет, занятия мы не отменим, – я рассмеялась. – Пока я ваша гувернантка и должна добросовестно выполнять свои обязанности.

Нахмурившись, он размышлял о чем-то.

– А как теперь со мной будет тренироваться дядя Джеймс?

– Я думаю, вы пока вернетесь к вашему старому графику, и ваш дядя будет приходить по воскресеньям и заниматься с вами у вас дома.

Генри был взбудоражен, и мне стоило большого труда настроить его на рабочий лад. Тем не менее, мы все-таки прошли новую тему по математике и написали диктант. После занятий и ланча мы вышли в наш сад и уселись в садовые кресла под яблоней. Жара стала спадать, но все еще ощущалась, и в тени деревьев на воздухе было легче дышать. Кот миссис Смит перепрыгнул через забор, разделявший наш дом и улицу, и подошел познакомиться с Генри. Он долго обнюхивал его ноги, чувствуя запах сородича, а потом, не увидев угрозы, позволил себя погладить.

А вечером после чая мы с Генри решили нарвать яблок, которые уже давно опадали на землю, никем не собранные («Хорошо, что отец хотя бы поливал деревья», – подумала я), и отправить отца с фруктами к миссис Смит. Я подсадила худенького мальчика на плечи, радуясь своему вполне высокому росту и крепкому для девушки сложению, и Генри с энтузиазмом охотился за яблоками, передавая их мне, чтобы сложить в корзину. Иногда он промахивался, и куча яблок в итоге оказалась у подножия дерева. Я спустила ребенка на землю, и он весело ползал по траве, собирая упавший урожай. Я бы с радостью к нему присоединилась, но на колени опускаться было еще больно, так что я просто весело подсказывала. Эту идиллическую картинку застал Эдриан, приехавший после работы. Как обычно, он подошел неслышно и теперь стоял неподалеку, молча наблюдая за нами. Но на этот раз в его руках был горшок с далиями. «Означают преданность», – мелькнула у меня мысль. Вряд ли Эдриан знал язык цветов, но мне стало приятно. В конце концов, это был его первый подарок.

Увидев, что его заметили, он улыбнулся нам с мальчиком, протянул мне цветы и внимательно оглядел мое лицо:

– Вы выглядите замечательно, мисс Теодора. Мазь помогла?

– Отличная мазь, – согласилась я, любуясь своим подарком. – Вы решили взять пример со своего брата?

– До свадьбы осталось три месяца, а я еще ничего не подарил невесте. Я даже не ухаживал за ней ни дня. Боюсь, – он усмехнулся, – как бы невеста не передумала.

– Не дождетесь, мистер Эдриан, – покачала головой я.

Потом он поднял с земли корзину, и мы все пошли в дом.

– О, да вы с гостем и урожаем, – произнес довольный отец. – На ужин будет пирог?

– Будет пирог, – улыбнулась я. – И я хотела попросить, чтобы ты отнес яблок миссис Смит. У нее из-за тли неурожай в этом году.

Отец посмотрел на нас с Эдрианом, а потом обернулся к Генри:

– Как на счет того, чтобы сходить в гости? Наша миссис Смит очень любит детей. И она всегда радуется гостям, даже когда они приходят без предупреждения. Она немолода и очень одинока.

– А можно? – с надеждой воскликнул ребенок, чья жизнь была небогата на развлечения.

Вдвоем с отцом они переложили часть фруктов в огромную миску и отправились через дорогу к миссис Смит. Эдриан провожал их глазами и успокоился, только когда мой отец с его сыном скрылись за дверью.

Мы прошли с ним в маленькую кухню.

– Ты голодный? – спросила я, помедлив. – Ты принес с утра столько еды, что нам всем ее хватит на пару дней. Или дождешься пирог? Я сейчас буду стряпать.

– Я съем все, что ты мне дашь, – ответил он, делая шаг ко мне и глядя мне в глаза. – И пирог тоже буду.

– Почему ты на меня так смотришь? – мне вдруг стало неловко.

– Я буду все, что ты мне дашь, но можно я сначала тебя поцелую?

Я растерянно посмотрела на него, не зная, что ответить. Совершенно невозможно было позволить такое до свадьбы – но так заманчиво. Не дождавшись ответа, Эдриан сделал еще шаг ко мне, нежно провел ладонью по моей щеке и, наклонившись, быстро поцеловал. Прикосновение было легким, почти незаметным, а губы сухими, и я не почувствовала ничего особенного. Но, едва он отстранился, я тут же устремилась следом – как будто появившаяся дистанция лишила меня чего-то жизненно важного. Эдриан опять потянулся ко мне, я приподнялась на цыпочки, обняла его за шею одной рукой и, глядя ему в лицо, медленно потянулась наверх. Его глаза вспыхнули. Одна рука Эдриана легла на мою талию, вторая – на затылок. Он наклонился, обжег меня дыханием и очень ласково прикоснулся к моим губам – будто погладил. Потом чуть углубил поцелуй, смял мои губы и проник языком в рот, крепко прижимая мою голову к себе рукой. От этого стало так горячо внутри, что мне показалось, что я сейчас расплавлюсь. Я целовалась впервые в жизни, я делала это с человеком, в которого была влюблена, и оказалось, что это было самое приятное, что со мной происходило в жизни. Губы Эдриана были мягкими, руки – крепкими, а наши тела были плотно прижаты друг к другу, и это все, что я чувствовала в этот момент, и это все, что имело значение. Время остановилось, и мир вокруг потерял краски. Через сколько-то минут, которые я не могла посчитать, Эдриан с трудом оторвался от моих губ, посмотрел на меня пьяным взглядом и улыбнулся шальной улыбкой:

– Я мечтал поцеловать тебя каждый день. С тех пор, как ты делала мне массаж, тогда, вечером в гостиной.

Я тяжело дышала, ошеломленная новыми ощущениями.

– А я не мечтала, – ответила я, обхватив ладонями пылающие щеки. – Я, знаешь ли, до сих пор не могу поверить, что ты решился сделать мне предложение.

– О, – Эдриан провел рукой по лицу, – после того, как ты не оттолкнула меня вчера на улице, это вышло само собой. Как будто я занес ногу – а потом сделал шаг. Гораздо дольше я не мог решиться посмотреть на тебя как на девушку, а не как на гувернантку.

– Но почему?

– Потому что я вдовец с ребенком и проклятьем, который внешне годится тебе в отцы.

– Какие глупости, – я возмущенно посмотрела на него. – Я привязана к Генри, мне все равно, как ты выглядишь, и я не боюсь твоего проклятья.

Он счастливо расхохотался.

– Только для тебя это глупости, дорогая. Ты уникальная девушка.

Я посмотрела на него и вздохнула:

– Значит, Джеймс был прав? Если бы не он, ты бы так и не решился?

– Не знаю, – он покачал головой. – Наверное, решился, но это было бы небыстро.

– Ладно, – я посмотрела мимо Эдриана на стену и подумала. – Пожалуй, я попробую простить твоего брата. Хотя бы ради тебя.

Чтобы успокоиться и прийти в себя, я надела фартук и начала раскатывать тесто.

– Мне самому бы его простить, – усмехнулся Эдриан, любуясь моими движениями. – За все, что он вокруг тебя устроил. Сначала, увидев его интерес, я просто молча злился, глядя на вас. Вначале даже не понимал, почему. Потом я стал злиться только на него, решив, что он собирается нечестно поступить с тобой, хотя он уверил меня, что и в мыслях не держит дурного. Потом он как-то успокоился, а ты стала смотреть на меня по-другому. И вдруг в эту пятницу такое сокрушительное поражение! Прости, но я не смог сдержаться.

Я рассмеялась. Обида на Джеймса продолжала стремительно таять:

– Он этого и хотел. Он отступил, когда понял, что мы начали сближаться, и пошел в наступление, когда увидел, что дело застопорилось.

Эдриан вдруг помрачнел:

– Проявить снисхождение к нему было бы гораздо легче, если бы все не обернулось такими последствиями. Если бы не эта размолвка, ты не оказалась одна в парке и не случилось того, что случилось. А теперь мы с Джеймсом оба не можем себя простить. Я – за то, что позволил тебе уйти домой, он – за то, что организовал ссору. Джеймса так мучает совесть, что он решил искупить свою вину.

– Как?

– Активным участием в расследовании. Он считает, что если поможет распутать это дело, то это как-то компенсирует то, что тебе пришлось пережить.

– Значит, совесть у него все-таки есть, – усмехнулась я. – Что он задумал?

– Он решил организовать постоянное дежурство у театра. Это у нас в Дозоре не хватает стражников. А у Джеймса целая куча знакомых, богатых бездельников без магии, которые могут себе позволить в рабочее время болтаться у театра. Он надеется, что тот, кого мы разыскиваем, рано или поздно туда придет, если его работа связана с театром.

– Ну, может быть, от этого будет какая-то польза, – с сомнением сказала я, смазывая противень. – Но мне казалось, что Дозор уже проверил всех сотрудников театра?

– Мы проверили тех, кто служит там постоянно. Но есть еще множество людей, которые могут бывать в театре эпизодически. Авторы пьес, костюмеры, художники, декораторы, какие-то рабочие, нанимавшиеся для разовых работ.

– Да, тогда есть резон. Скажи, а те двое, которые напали на меня вчера, они не могут быть связаны…

– Нет, – перебил меня Эдриан. – Этих я допросил сегодня лично.

Оторвав глаза от противня, я увидела, что кулаки у Эдриана сжались, и поняла, что нападавшим вряд ли понравились методы его допроса. Поймав мой встревоженный взгляд, он смягчился:

– Прости меня, об этих двоих я не могу говорить спокойно. Законченные мерзавцы. Поверь, они получат максимально возможное наказание.

– Ладно, – я принялась резать яблоки. – Давай не будем портить себе вечер разговорами о преступниках. Давай поговорим о свадьбе. Мой отец договорился с портнихой. Она придет в выходные.

– В какой день? – вскинулся Эдриан.

– А это важно?

– Я хотел отвезти тебя в поместье к матери. Вам надо, в конце концов, познакомиться. И попытаться договориться.

Я чуть не отрезала себе часть пальца вместо яблока.

– Ты рассказал ей?

– Вчера, когда забирал от нее Генри.

– И как она отреагировала на новости?

Он опустил глаза.

– Эдриан?

– Не очень хорошо. Я надеюсь, она сможет принять эту новость за неделю. Но я женюсь на тебе независимо от ее мнения.

Я удрученно сказала:

– Мне не хотелось бы вставать между вами.

– Ты встанешь не между мной и матерью, – возразил он, – а рядом со мной. Рано или поздно она смирится.

– Но будут проблемы, да? – грустно сказала я.

Он взъерошил волосы:

– Моя мать непростая женщина. Она хоть и нетитулованная, но аристократка, не знаю даже в каком поколении, а предки отца когда-то были в родстве с королями. Для матери происхождение значит многое, как и мнение общества. Мы с ней расходимся во мнениях почти по всем вопросам. Но она моя мать и бабушка Генри, и она нас любит.

– А как она относилась к маме Генри? – я не смогла сказать «твоей бывшей жене».

– Она ее одобряла, потому что Оливия отвечала ее представлениям о хорошей супруге. Но до самой Оливии, как до человека, ей дела не было, – он помолчал. – Прости меня, я не хотел тебя этим огорчать.

Я хмыкнула и поставил пирог в печь. Кажется, ничего хорошего со стороны матери Эдриана меня не ждало.

– Мы опять зашли не туда, – Эдриан развернул меня к себе и приподнял рукой подбородок. – Сейчас вернется твой отец и мой сын, и я хочу успеть еще раз поцеловать тебя. Ты разрешишь?

Я кивнула. Он поцеловал и сказал, задыхаясь:

– Я не знаю, как выдержать эти три месяца, Теодора.

Я постаралась улыбнуться:

– Ты сам назвал этот срок. Считай, что это проверка.

Он медленно кивнул и, взяв мою руку, прижал к своему лицу. Мы сели на кухонные стулья рядом и молча сидели в тишине, рассматривая друг друга, вместо того, чтобы ужинать.

Неделя пролетела как один день. Каждый день Эдриан привозил ко мне Генри, а вместе с ним учебники и школьные принадлежности. После обеда мы с ребенком сидели в саду или шли к миссис Смит – Генри настолько покорил старушку при первом знакомстве, что она была бы рада поселить его у себя. Однажды вечером к нам пришла миссис Уилсон («Вы же звали меня на чай, милая», – напомнила она). Кухарка сказала, что рада за меня и что «все к этому шло». Эдриан целовал мне руки и иногда, украдкой, ­– губы, и не было ничего прекрасней этих мгновений. В эти дни мы больше не говорили ни о преступлениях, ни о расследованиях. Я не спрашивала и не хотела знать, как продвигаются дела у Джеймса; я избегала газет и даже не знала, что написали о нападении на меня в парке. Я хотела передышки от всех волнений, связанных с убийствами, – я была счастлива, впервые в жизни потеряла голову и наслаждалась этим.

В воскресенье мы должны были отправиться к матери Эдриана, поэтому в субботу отец привел к нам портниху, миссис Роджерс. Она наполнила дом каталогами и ощущением праздника. Сначала, правда, это чудесная женщина устроила мне допрос с пристрастием: «Я же должна знать, в каком кругу пройдет празднование». Потом она начала листать каталоги, периодически одаривая меня оценивающими взглядами и прикидывая, какой цвет и фасон мне подойдут. Впрочем, особых вариантов у меня не было: платье должно быть белым, подол – многослойным и пышным, декольте – закрытым. Поскольку к концу осени не стоило ждать теплой погоды, короткие рукава-фонарики отпадали сразу. Вопросы касались деталей: кружева или ленты, воланы или банты, высокий воротник или его отсутствие.

– Белоснежный не подойдет к вашему цвету волос, – на этих словах она чуть смутилась, – и оттенок стального создаст диссонанс с тоном кожи. Можно выбрать молочно-белый или кремовый, то есть теплые тона.

Мне по-прежнему не верилось, что я в принципе выхожу замуж, а меня просили выбрать оттенок платья.

– Может быть, на ваше усмотрение? – осторожно спросила я.

– Мисс Робертс, как можно! Такое событие! – она укоризненно покачала головой. – Давайте подойдем к делу ответственно.

– Тогда молочно-белый, миссис Роджерс, – вздохнула я. – И, пожалуй, без высокого ворота.

– Какие будут украшения?

– У меня есть жемчужные серьги, – ответила я, не уточняя, что это в принципе единственное, что у меня было.

– Согласна с вашим выбором, мисс Робертс, – деликатно ответила портниха. – В моде крупные украшения, но вам они не нужны.

Уходя, она произнесла, улыбаясь:

– У вас незабываемая внешность, мисс Робертс.

Я не знала, при каких обстоятельствах скоро вспомню об этих словах.

Глава 13. Новые знакомства

Большинство старинных особняков в Станингеме не сохранилось: город почти полностью был разрушен во время Магической войны. Но в пригороде можно было найти немало архитектурных шедевров, чей возраст насчитывал два или даже три столетия.

Поместье Брикманов было одним из них. Оно гордо возвышалось среди полей, всем свои видом демонстрируя, как ничтожны непричастные. Слова Эдриана о величии рода мгновенно пришли на ум, когда я увидела этот каменный дом с колоннами и лепниной, чопорно стоящий среди геометрически правильных форм живой изгороди, аккуратно подстриженного газона и вековых платанов. Мы приехали к ланчу, и в свете дня можно было разглядеть и ухоженность вымощенных камнем дорожек, и красоту клумб, где благоухали розы коллекционных сортов. Дыхание осени почти не ощущалось: день был погожим, а небо – безоблачным. Но предвкушение встречи, которая просто не могла пройти гладко, большой темной тучей висело у меня над душой.

Дверь открыл дворецкий в роскошной ливрее, проводивший нас в гостиную. Я огляделась украдкой, рассматривая громоздкую мебель, обшитую дорогой тканью, резные панели стен и хрустальную люстру, сияющую огнями.

В статусе светловолосой, когда-то очень красивой женщины, которая церемонно вплыла в комнату, ошибиться было нельзя. Широкая юбка изумрудного шелкового платья была украшена серебряной вышивкой, мелкие жемчужины на манжетах гармонировали с пуговицами корсажа, а изящную шею обнимал высокий воротник из дорогого кружева.

Она позволила поцеловать свою щеку Эдриану, мазнула рукой по макушке Генри, а потом взглянула на меня. Кажется, она удивилась. Внимательно оглядев меня с ног до головы, она подняла одну бровь и с вопросительным выражением посмотрела на сына.

– Мама, – произнес Эдриан, – познакомься с моей невестой. Ее зовут Теодора Робертс.

Он обернулся ко мне:

– Мисс Теодора, это моя мать, миссис Брикман.

Я постаралась улыбнуться. Она тоже, хотя ее голубые глаза оставались холодными как лед.

– У вас такая… – задумчиво протянула она, – интересная внешность.

Мы с Эдрианом ответили одновременно:

– Да, с внешностью мне не повезло.

– Мама, я же просил обойтись без неуместных сравнений.

– Правда? – она улыбнулась сыну, а потом повернулась ко мне. – Это как посмотреть.

Эдриан, кажется, скрипнул зубами. Генри с интересом поглядывал на нас.

– Признаться, известие о планах сына было для меня неожиданным, – произнесла миссис Брикман.

Я хотела сказать, что оно было неожиданном и для меня, но промолчала.

– Конечно, я слышала о новой гувернантке, – продолжила хозяйка дома, – но никак не могла подумать, что она решит так изменить статус.

Все ясно: мне решили указать мое место. Эдриан взял меня за руку:

– Мама, – спокойно возразил он, – это я решил изменить статус Теодоры.

– А я думала, это они все за тобой увиваются, – она наклонила голову. – Кстати, как там та горничная в твоем доме? Похожая на рыбу? Минни, Мэгги… Мэри? Не запоминаю имена слуг. Когда я была у вас полгода назад, помнится, она глаз с тебя не сводила.

Эдриан чуть наклонил голову и печально усмехнулся.

– Ну что ж, попытка была неудачной. Пожалуй, мы приехали зря.

Он извиняющимся взглядом посмотрел на меня:

– Я думаю, на нашей свадьбе будет на одного гостя меньше. А организатором станет тетя. Пойдемте, мисс Теодора. Пойдем, Генри.

Генри вопросительно посмотрел на отца. Миссис Брикман удивилась:

– Эдриан?

– Мама, я предупреждал, – прохладно ответил он, разворачиваясь к выходу, и я, держась за его локоть, последовала за ним, увлекая за собой ребенка.

Когда мы уже дошли до двери, миссис Брикман уронила:

– Стойте.

Эдриан обернулся к ней:

– Ты хотела извиниться перед моей невестой, мама?

– Ты сошел с ума?

Он покачал головой:

– Нет извинений – нет гостей.

Она несколько секунд молчала, прикрыв глаза. Потом, глубоко вздохнув, произнесла:

– Мисс Робертс, мне жаль, что я не могу сейчас отнестись к вам так, как этого хочет мой сын. Но я думаю, мы можем попробовать договориться. Ради Эдриана и ради Генри.

Эдриан посмотрел на меня, я – на него. Поколебавшись несколько секунд, я кивнула.

Ланч прошел в изысканно-вежливом молчании, изредка прерываемом замечаниями о погоде. Встав из-за стола, Генри сообщил, что собирается отправиться к качелям. Эдриан ответил, что не отпустит его одного.

– Пусть мальчики сходят вдвоем, – сдержанно улыбнулась мне миссис Брикман. – А я пока покажу вам сад. Сад у нас очень богатый.

По лицу Эдриана было понятно, что он собирается возразить. «Не надо», – едва заметно качнула я головой. Если эта женщина собирается сказать мне что-то неприятное, пусть лучше скажет сейчас, чем будет копить в себе недовольство.

Я вздохнула и повернулась к ней:

– С удовольствием посмотрю на ваш сад, миссис Брикман.

Мы вышли из дома и неспешным шагом пошли по вымощенной камнем дорожке.

– Вы любите цветы, мисс Робертс? – начала светскую беседу мать Эдриана.

– Очень.

– У вас есть садовник?

– Нет, я выращиваю цветы сама.

Она поджала губы.

– Вас это не утомляет?

– Меня это успокаивает, миссис Брикман.

Какое-то время она обдумывала следующий вопрос.

– А как на счет музыки? Вы играете?

– Не очень хорошо, миссис Брикман. Но я люблю, когда играет Эдриан.

– О, – она чему-то улыбнулась, – Эдриан теперь вам играет?

– Эдриан теперь учит Генри. Вам действительно интересны мои увлечения?

Она усмехнулась:

– Не особо. Но нам же надо договориться?

– Несомненно, стоит попытаться.

– Так какую вы хотите свадьбу?

– Скромную, миссис Брикман.

Она рассмеялась и невежливо заметила:

– Ну конечно, гувернанток же приучают к скромности. Скажите, а вы действительно хотите замуж за моего сына?

Я покачала головой:

– Я бы не выходила, если бы не хотела.

– Вы его любите?

Остановившись, я повернулась к ней всем корпусом и в лоб спросила:

– А вы?

– Ну, – улыбнулась она снисходительно, – матери положено любить детей.

– Невесте тоже, – улыбнулась я, подумав, что кто-кто, а эта женщина меньше всего напоминает любящую мать.

Миссис Брикман, наклонив голову, рассматривала меня со смесью восхищения и брезгливости – как ловкую и смелую муху, забравшуюся на хозяйский пирог.

– А если я предложу вам денег, мисс Робертс, чтобы вы захотели замуж за кого-нибудь еще?

– Какая пошлость, миссис Брикман, – я укоризненно покачала головой. – Недостойная дамы вашего круга. Разумеется, если вы мне это предложите, я расскажу Эдриану.

– Тогда не предложу, – она тихо рассмеялась. – Только потом не пожалейте об этом. Останетесь и без мужа, и без денег.

Ну вот, она вздумала мне угрожать. Я тряхнула головой:

– Миссис Брикман, мне кажется, вы показали мне в вашем саду все, что хотели. Ничего нового я не увижу, а вы от меня не услышите. Давайте возвращаться.

Она помедлила, а потом молча развернулась и пошла обратно. Очевидно, это было просто стратегическое отступление.

Найдя мужскую часть семьи Брикман, я немного расслабилась. Пока мы вместе, все будет хорошо. Эта женщина не сможет мне вредить на глазах у сына. Эдриан, правда, смотрел на меня хмуро и встревоженно, догадываясь, что не все гладко.

Пробыв в поместье еще пару часов, мы уехали. Эдриан предложил дать моему отцу отдохнуть от нашей компании и попросил водителя доставить нас на Зеленую Аллею.

– Что она наговорила тебе? – спросил он, когда Генри ненадолго ушел в свою комнату.

– Ничего неожиданного, – постаралась улыбнуться я. – И ничего, что повлияло бы на наши отношения.

Он взял мою ладонь и поцеловал, показывая благодарность за то, что я постаралась простить его мать. Потом спросил:

– Хочешь, я тебе сыграю?

– Очень хочу, Эдриан. Я давно не слышала твою музыку. И сейчас мне это просто необходимо.

День, начавшийся отвратительно, закончился теплым общением в кругу близких людей.

А через три дня я узнала, что задержали подозреваемого. Того самого мужчину, которого в образе виталиста видели рядом с тремя убитыми.

Был хмурый сентябрьский вечер. Осень заявила свои права, и город окутало покрывалом мелкой противной мороси. Небо низко нависло над крышами домов, и ветер стучал в окно ветками. Мы с Генри, не имея возможности выйти в сад, засели рисовать картину в подарок его отцу к дню рождения в следующем месяце. Картина призвана была изобразить музыканта, играющего на фортепиано, правда, пока вместо человека за инструментом у нас получался мохнатый паук или размазанная клякса. Но мы не отчаивались, тем более что рисование в такую погоду было очень умиротворяющим занятием. Эдриан задерживался, и я понемногу начинала беспокоиться.

В девятом часу, когда я уже с трудом скрывала от Генри волнение, вспоминая о нападении на мосту, неожиданно пришел Джеймс. Я не видела его почти две недели – ни разу после ссоры в памятную пятницу – и не очень понимала, как себя вести с ним. Я пока не могла простить его до конца, но благодарность давно перевесила обиду.

– Добрый вечер, мисс Теодора, – поздоровался он, снимая мокрую шляпу. – Меня отправил Эдриан, чтобы предупредить, что он будет поздно. Он понимал, что вы будете беспокоиться. Если вас не затруднит, оставьте, пожалуйста, Генри у себя на ночь.

– Что случилось?

Он посмотрел на Генри, потом на меня:

– Ничего не случилось, просто Эдриану срочно понадобилось разобраться с некоторыми делами.

Я его поняла:

– Хорошо, мистер Джеймс. Мне кажется, вы промокли и замерзли. Мой отец угостит вас ужином и напоит чаем. Я уложу Генри в своей спальне и выйду вас проводить.

Я перестелила для Генри свою постель, рассказала традиционную сказку и поцеловала в лоб мальчика. Джеймса с моим отцом я нашла на кухне. Они тихо беседовали.

– Вы расскажете мне новости, мистер Джеймс? – прохладно спросила я.

Он улыбнулся моему тону, но комментировать не стал.

– Нашли нашего театрала.

– Как? Кто это был? Он признался? – от волнения я засыпала его вопросами, забыв обо всех разногласиях.

– Что он сказал, знает только Эдриан, который его задержал. Сейчас мой брат проводит допрос в отделении.

– Как его задержали?

– Вы знали, что я и мои знакомые дежурили у театра?

Я кивнула.

– Сегодня туда прибыла большая группа людей: декоратор с рабочими. В выходные планируется премьера нового спектакля, и они прибыли, чтобы монтировать элементы оформления сцены. Там должна быть какая-то громадная конструкция вроде замка, для сборки которой нужна была уйма народа. Мой человек высмотрел среди рабочих целых двух людей, похожих на того, кого мы ищем: высоких худых мужчин. Он вызвал меня, и к тому моменту, когда все вышли из здания, мы с моим знакомым были готовы к слежке. Надо сказать, что ни один из рабочих не был точно похож на портрет того, кого мы искали, но на портреты нельзя полагаться абсолютно. Мы с приятелем разделились и тот мужчина, за которым отправился я, показался мне подозрительным.

– Почему?

– Он нервничал и оглядывался. Заметив меня, он сделал странный крюк, чтобы прийти туда, куда можно дойти прямо. Я довел его до убогого меблированного дома на окраине, где сдаются дешевые комнаты, и связался через зеркало с Эдрианом. Он приехал с отрядом стражи, и они пошли с обыском. Наш подозреваемый попытался бежать, чем только утвердил стражников в своей виновности. Эдриан увез его в отделение.

– Что с ним теперь будет?

Он пожал плечами:

– Допросят, покажут свидетелям. Я не знаю, какие методы у Дозора.

– Понятно, мистер Джеймс. Спасибо, что рассказали. Надеюсь, Эдриан чего-то добьется.

Джеймс сверкнул зубами:

– О, он постарается.

Я легла спать в гостиной и проворочалась полночи.

Эдриан пришел поздним утром, и на него было страшно смотреть: так он устал. Затолкав свое нетерпение подальше и не задав ни одного вопроса, я накормила его кашей, которую он проглотил за пару минут, и уложила спать в своей комнате, на кровати, на которой до этого спал Генри. «Разбуди меня после ланча обязательно, дорогая, мне надо обратно», – пробормотал он. Я немного посидела с ним, держа за руку, пока он не заснул, а потом строго-настрого запретила ребенку шуметь.

В обед я отправила Генри будить Эдриана. Он вышел из спальни помятый, сонно протирающий руками глазами, взлохмаченный и очень родной. Я улыбнулась:

– Ланч? Кофе?

– Да, и я побегу, – он повернулся к сыну. – Генри, я хочу поговорить с мисс Теодорой о своей работе, ты не мог бы почитать книжку в комнате?

Генри внимательно посмотрел на отца, кивнул и вышел, бросая на нас любопытные взгляды. За последние недели он привык к тому, что мы иногда обсуждаем темы, о которых ему не следует знать, но не переставал интересоваться ими.

– Ну что? – жадно спросила я Эдриана.

– Он молчит, – мрачно ответил Эдриан. – Он чего-то страшно боится и молчит. Ничего не делал, ничего не знает, ничего не видел и не слышал. Страх к своему нанимателю у него сильнее, чем страх тюрьмы.

– Он хотя бы сказал, кто он такой?

– Если верить документам, его зовут Абрахам Уайт. Он рабочий у театрального декоратора. Живет один. Согласно паспорту, родился сорок лет назад, не является магом и выглядит как обычный человек в этом возрасте. В архивах есть информация о его рождении, документы не похожи на подделку. Родители давно умерли.

– И никакой связи с Дозором?

Эдриан посмотрел на меня:

– Я попытался это выяснить. Утром я сделал так, чтобы этого Уайта увидели все мои коллеги из составленного в библиотеке списка. И чтобы Уайт увидел их.

– И что?

– Он испугался Ливингстона. Вздрогнул и опустил глаза.

– Вот это новость. А что сам Ливингстон?

– Он нахмурился и какое-то время смотрел на него. Я уточнил у нашего стражника, не знает ли он задержанного. Ливингстон пожал плечами и ответил, что возможно, но он не уверен.

– Значит, организатор – Ливингстон?

– Не торопись с выводами. Завтра я планирую расспросить всех жильцов дома, где задержали Уайта. Возможно, они вспомнят, кто к нему приходил. Еще нужно поговорить с декоратором и другими его сотрудниками и выяснить, где Уайт работал до этого, расспросить бывших коллег. Думаю, стоит посетить и школу, ближайшую к месту его рождения. Но ты права, сейчас Ливингстон – главный подозреваемый.

– Задержанного показали свидетелям?

– Сегодня покажем. Я как раз еду в отделение для этого. К четырем часам придут свидетели.

– А что говорят по поводу Уайта Харрис и Бейли?

– Ничего особенного. Они увидели его впервые с утра, оба удивились. Вряд ли они успели сделать выводы.

– Вы сообщили газетчикам новости?

– Да, Харрис рассказал.

– А он рассказал, что это обычный человек, не виталист?

– Ему пришлось, – усмехнулся Эдриан. – Нужно было раскрыть имя задержанного. А те, кто знают Абрахама Уайта, понимают, что он не маг. Он стареет и болеет, как обычный человек. И внешне он совершенно не похож на виталиста. Конечно, Харрису бы хотелось представить виновником мага жизни, но не получилось.

– Но почему ему этого хотелось? Разве не нужно снижать градус волнений?

Эдриан раздраженно дернул плечом:

– Если бы все думали, что во всем виноваты коварные виталисты, с которыми сложно бороться, Харрис выглядел бы лучше в глазах общественности. Ведь признать, что несколько месяцев подряд нас водил за нос преступник без магии – значит расписаться в своей некомпетентности.

Я удрученно кивнула. Потом попросила:

– Пожалуйста, будь осторожнее. Тебя уже пытались устранить, а ведь тогда ты был еще очень далек от того, чтобы поймать Уайта.

– Самое главное, – попросил Эдриан, – если я не вернусь, не ходи меня искать. Джеймс до завершения расследования не уедет из города – он мне обещал. Подашь ему сигнал. Оповещатель я тебе принес на прошлой неделе. Ты помнишь?

– Я помню.

Он встал и крепко меня обнял на прощанье. Я потерлась носом о его жилет. В руках Эдриана, как всегда, было тепло.

Вечером мой жених приехал и рассказал, что и свидетель, заметивший рыжеволосого худого мужчину рядом с Бэнксом, и работница трактира «Храбрый медведь», которая видела рыжего в компании Гранта и Уоллиса, очень уверенно опознали в Уайте подозреваемого даже без парика.

– Теперь он не отвертится, – поделился соображениями Эдриан. – Ему предъявлено обвинение в убийстве. Он опознан, установлена связь с театром, откуда пропал парик и артефакт для изменения цвета глаз. Если он не выдаст своего сообщника, он будет казнен. Даже несмотря на то, что мы не нашли сам парик – возможно, Уайт его уничтожил из страха.

– Он это понимает?

– Начал осознавать. Он похож на труса, честно говоря. Сегодня, когда я с ним разговаривал вечером, у него тряслись руки и он почти заикался.

– Что-нибудь сказал после встречи со свидетелями?

– Клянется, что не убивал, но признался, что его попросили загримироваться и проводить вечера на людях. Обмолвился, что до смерти Бэнкса даже не знал, что кого-то собираются убивать. Утверждает, что его заставили изображать виталиста, но не говорит, кто.

– Ты ему веришь?

– Помнишь, мы обсуждали убийство мужчин из трактира и говорили о том, что их убил или стихийник, или человек, одинаково хорошо владеющий двумя руками? Так вот, Уайт – правша. Я специально внимательно наблюдал за этим и даже устроил небольшую проверку.

– Эдриан, значит, мы были правы, – в волнении я начала ходить по крошечной кухне из угла в угол. – Когда умер Харлоу и преступник увидел, к какому резонансу это привело, он нанял Уайта, чтобы подставить виталистов. Подставить, но никого не убивать. Я еще думала о том, что Бэнксу как стихийнику глупо погибать после падения с высоты. А вот маг мог ему помочь – и это не Уайт, который не является магом. После смерти Бэнкса начались поиски виталиста, и Уайт, понявший, для каких целей его использовали, испугался и затаился. Помнишь, ты говорил, что до смерти Бэнкса рыжего мужчину видели часто, а потом он куда-то исчез? Потом волнения в городе опять начали стихать, главный злодей понял, что нужны новые жертвы, и каким-то образом заставил Уайта вернуться к своей роли. Только нужно понять, как именно заставил. Ведь Уайт, появляясь в «Храбром медведе», не мог не предвидеть, что кого-то из его компании, вероятно, убьют.

– Возможно, его шантажировали, – поддержал Эдриан. – Еще бы понять, кто и чем.

– А в ваших архивах нет никаких дел, где упоминался бы Уайт?

– Нет, ничего.

– Скажи, а не могло быть такого, что Уайт совершил когда-то преступление, которое оказалось безнаказанным благодаря кому-то из сотрудников Дозора? Например, его задержали и отпустили, но оставили у себя какие-то улики или кристалл с записью допроса?

– Я думал об этом, Теодора. Возможно, что Ливингстон вовсе не организатор, а вспомнил Уайта именно потому, что когда-то задержал его или видел среди задержанных.

– Но если так, получается, кто-то из твоих коллег планировал все это еще много лет назад? Раз помог Уайту.

– Возможно и так. Пока я не понимаю. Надеюсь, в ближайшие дни появятся новые данные.

Позднее в «Городском вестнике» я увидела магоснимок Уайта. Взгляд у него был совершенно затравленным.

Глава 14. Калейдоскоп

Как-то Джеймс подарил Генри калейдоскоп – модную игрушку, изобретенную совсем недавно. Он представлял собой тонкий лакированный цилиндр с окуляром, в котором при повороте корпуса можно было увидеть, как тысячи крошечных ярких осколков – бирюзовых, золотых, алых – срываются с места и складываются в узор. Неделя, которая последовала за задержанием Уайта, напоминала такой же калейдоскоп. Разноцветные кусочки-события вспыхивали и постепенно складывались в картину, которую мы видели с каждым днем все четче. Потом, много дней спустя, я думала о том, что можно было повернуть корпус иначе – и узор был бы другим.

Эдриан с головой нырнул в расследование и выглядел как охотник, почуявший дичь. От отдалился от меня, от сына, как будто отстраняясь от всего, что может отвлечь его внимание и сбить со следа. Он потратил несколько дней на общение с командой декоратора. Опросил всех соседей Уайта по дому – это было нелегко, потому что и дом, и район, в котором он был расположен, были населены людьми, которые меньше всего на свете хотели общаться с Дозором и пытались избежать этого общения. Эдриан выяснил, что до того, как начать создавать декорации, Уайт работал на мебельной фабрике, и побеседовал с рабочими оттуда. Он даже узнал, в какой школе учился преступник, а потом разыскал его бывших одноклассников и опросил учителей.

Во вторник вечером, серьезный и задумчивый, Эдриан сказал мне, сжимая кружку с остывшим чаем:

– Я ничего не понимаю, Теодора. Такое чувство, что до какого-то момента своей жизни это был один человек, а потом стал совершенно другим. В школе он плохо учился, постоянно нарушал дисциплину и ничего не боялся. Один из его бывших одноклассников рассказал, что как-то Уайт принес в школу пойманную на болоте лягушку, измазал ее лапы чернилами и посадил на учительский стол. Пока ловили лягушку, она проскакала по всем партам, опрокинула еще несколько чернильниц и расписалась во всех тетрадях. Уайт потом неделю отмывал класс, но это не помешало ему через неделю сотворить еще что-то подобное. И несмотря на то, что другие дети постоянно страдали от подобных шуток, в классе Уайта любили. Он был веселым парнем.

– Как-то это не совпадает с образом человека, которого вы задержали, не находишь? – хмыкнула я.

– Слушай дальше. Я поговорил с рабочими на мебельной фабрике. Они описывали Уайта похоже, хотя с возрастом, конечно, проделки у него стали другими. По их словам, Уайт – любитель развлечься и выпить, который работал спустя рукава, не пропускал ни одного повода для драки и ни одной девушки, но был желанным гостем в любой компании, потому что любил пошутить и посмеяться. Его начальник на фабрике сказал, что был уверен: Уайт обязательно попадет в неприятности, а потому не удивился, когда однажды этот парень просто не пришел на работу. Его ждали, пытались искать, а потом просто заменили другим рабочим, решив, что Уайт что-то натворил и подался в бега. Это было три года назад, в августе.

– А он в это время начал работать у декоратора?

Эдриан кивнул:

– Спустя месяц. При этом новые коллеги Уайта описали совершенно иначе: как тихого, осторожного, даже трусливого мужчину, который всегда всего опасался, старался аккуратно выполнять свои обязанности и никогда не ввязывался в хоть сколько-нибудь сомнительные авантюры. Примерно так же про него отзываются и соседи по дому: человек, которого не видно и не слышно.

– Но почему он так изменился где-то в промежутке между фабрикой и театром?

– Я задаю себе тот же вопрос.

– Может быть, он как раз тогда совершил какое-то преступление и опасался попасть в Дозор? – предположила я.

– Может быть, – в голосе Эдриана не было уверенности. – Но обычно в таком случае меняется поведение, а не сам человек. А здесь будто подменили саму личность.

Через два дня, в четверг, мой жених пришел домой, переполняемый эмоциями. Я чуть не выронила из рук тарелку, которую держала в руках, накрывая на стол к ужину, когда он сказал:

– Это не он, Теодора! – у Эдриана от волнения раздувались ноздри. – Абрахам Уайт – не Абрахам Уайт!

– О чем ты мне говоришь? – я смотрела в изумлении.

– Я еще раз вернулся в школу и на фабрику и попросил детально описать внешность Уайта. Так вот, тот человек, который работал на мебельной фабрике, был высоким, худым, темноволосым и сероглазым. Все соответствует характеристикам того, кого мы задержали, и данным, записанным в паспорте: рост шесть футов и три дюйма, вес сто шестьдесят фунтов, темно-каштановые волосы, серые глаза. Но есть деталь, которая меняет все: у старого Уайта было родимое пятно на шее.

– А у нового – нет?

– Верно.

– Он не мог удалить пятно?

– Это очень трудоемко, но возможно. В любом случае, я решил проверить, съездил за бывшим коллегой Уайта с мебельной фабрики и привез в Дозор, чтобы показать нашего задержанного. Мебельщик уверенно сказал, что человек у нас – не Уайт.

Я опустилась на стул:

– Значит, в какой-то момент парень, который сейчас представляется Уайтом, забрал чужой паспорт и надел чужую личину?

– Да. И поскольку новый Уайт был в прямом смысле слова другим человеком, он ушел с фабрики – ведь там легко заметили бы подмену.

– Кто же он на самом деле? И куда делся прошлый Уайт?

– Я все думаю о Ливингстоне и его словах. Возможно, стражник видел этого человека в отделении, но под другой фамилией или в другом образе, поэтому и не может вспомнить. Завтра я попробую поговорить с ним еще раз.

– Ты предполагаешь, – медленно спросила я, – что именно в отделении произошла подмена?

– Да. И меня очень интересует вопрос, почему в архиве Дозора нет упоминания ни о ком с фамилией Уайт.

– Информацию могли уничтожить? Документы и кристаллы записи?

– Да, – кивнул Эдриан. – Но если говорить о таком, то надо исключать Ливингстона. Ему было очень сложно это сделать.

– Сложно или невозможно?

– Сложно. К архиву имеют доступ только следователи и начальник отдела, у каждого есть свой ключ.

– Ключ могли украсть.

– Могли, но вероятность того, что это был Харрис или Бейли, выше. Я хочу попробовать поговорить с Ливингстоном о том, что узнал.

– Ливингстон мог соврать тебе, Эдриан. Вдруг он и есть организатор убийств? Вспомни: задержанный испугался, когда его увидел. Стражник может быть опасен.

– Вероятно и обратное: опасность грозит самому Ливингстону.

– Его могут попытаться устранить, как тебя?

– Угадала.

Эдриан слабо улыбнулся, а потом глубоко задумался, хмуря брови и барабаня пальцами по столу. Потом провел рукой по лицу, будто стряхивая сомнения.

– Вот что, – решительно произнес он. – Я думаю, что нельзя терять время. Я сейчас поеду к нему, я знаю, где он живет.

– Ты не можешь ехать один. Ливингстон такой же стихийник, как и ты. Ты не справишься с ним, если дойдет дело до столкновения.

– Я возьму с собой Джеймса, – покладисто согласился Эдриан. – И я продолжаю носить тот защитный артефакт, который Джеймс принес после нападения на мосту.

Когда он уходил, я крепко обняла его на прощанье. Мне было страшно. Мы договорились, что Эдриан вернется ко мне и поделится всем, что узнал, независимо от того, как поздно он сможет это сделать. Когда я рассказывала сказку Генри ­– мальчик уже несколько дней ночевал у меня – мне пришлось крепко сцепить руки в замок, так сильно у меня дрожали пальцы. Отец хотел составить мне компанию в ожидании Эдриана, но к одиннадцати часам сдался и начал клевать носом, после чего я отправила его спать. Через полчаса после этого раздался стук в дверь.

– Теодора, это мы с Джеймсом, – услышала я голос Эдриана.

Они ввалились в дом, оба одинаково возбужденно сверкая глазами. Я провела ночных гостей на кухню, испытывая ни с чем не сравнимое облегчение от того, что ничего плохого с ними не случилось.

– Я так понимаю, вы что-то узнали? – спросила я обоих, ставя на плиту чайник.

– Да, но не от Ливингстона, – ответил Эдриан. – Я рассказал ему все, что узнал об Уайте, но стражник так ничего и не вспомнил. Тогда я решил, что стоит опросить напарника Ливингстона. Помнишь, я говорил, что в доме Харлоу он был с напарником по имени Пирс Бишоп? Мы его исключили из списка подозреваемых, потому что в день нападения на меня его не было в городе.

– Бишоп что-то вспомнил?

– Да, – Эдриан торжествовал. – Я показал ему магоснимок Уайта, и Бишоп вспомнил, что три года назад они с Ливингстоном подобрали на улице и привезли в отделение похожего бродягу без документов. Такие люди рассматриваются как потенциальные виталисты, и их обязаны задерживать. Бишоп сказал, что тот парень выглядел так, как будто давно нищенствовал. Он был одет буквально в лохмотья.

– А что с ним случилось дальше?

– Бишоп не знает. Мужчину он больше не видел и решил, что следователи провели какую-то проверку и сочли задержанного безобидным. А значит, отпустили.

– Но это еще не все, – вступил в разговор Джеймс. – Бишоп вспомнил, что в эти дни его мысли больше занимал тот факт, что в камере повесился другой задержанный.

– Как его звали?

– Бишоп не помнит. Он его не задерживал и как стражник не имел доступа к досье.

– А тот сам повесился или ему могли помочь?

– Он был в одиночной камере.

Я обернулась к Эдриану:

– А ты помнишь этот случай?

Эдриан медленно кивнул:

– Да. Я видел несчастного уже после смерти: это был высокий и худой мужчина. Его задержали за массовую драку, которая закончилась смертью одного из участников. Его и еще нескольких человек – было непонятно, кто был зачинщиком драки и кто нанес самые серьезные повреждения погибшему. Когда я узнал о самоубийстве, еще подумал, что вероятно, этот мужчина был главным виновником и его замучила совесть. Я не помню, как его звали, потому что не занимался этим делом.

– Он был похож на нового Уайта?

Эдриан покачал головой:

– Сложно сравнивать живого человека и того, кого видел только после смерти. Про рост я запомнил потому, что видел его в петле – ноги почти доставали до пола.

– А кто занимался его делом?

Эдриан покачал головой:

– Если бы я помнил. Завтра я пойду в архив в отделении и попробую найти это дело.

– К нему в камеру мог кто-то войти?

– Практически все, кто работал в Дозоре.

– Наверное, именно его паспорт передали новому Уайту? – предположила я.

Братья синхронно кивнули. От волнения я подалась вперед:

– Получается, настоящего Уайта убили?

– Нельзя сказать наверняка, – тяжело сказал Эдриан. – Он мог повеситься сам.

– Судя по тому, что ты рассказывал о молодом Уайте, он был не тем человеком, который мог так мучиться угрызениями совести, чтобы покончить с жизнью.

– Ты права. Вероятность, что его убили, больше.

– Но зачем было убивать настоящего Уайта? Тогда? – воскликнула я. – Это было три года назад! Выходит, что сотрудник Дозора убил человека, отдал его документы бродяге, и все для того, чтобы иметь на будущее марионетку, которая сможет выполнять какую-то грязную работу? Почему организатор так долго ждал, чтобы использовать этого нового Уайта?

– Преступник мог предполагать, что ему в будущем может понадобиться помощник, но в тот момент необходимости в его использовании не было. А когда появилась реальная угроза возвращения виталистов, и возник весь этот план, – ответил Эдриан.

– Скажи мне, – Джеймс повернулся к Эдриану, – а почему нельзя было завербовать настоящего Уайта? Ведь по характеру он гораздо больше подходит для соучастия в преступлении. Он, по крайней мере, не трус.

– Если бы преступник помог бежать настоящему Уайту, того стали бы искать. А так дело просто закрыли. Что спрашивать с мертвеца? Что касается бродяги, то он не совершал преступлений и до него никому особо не было дела. Я так думаю.

– А зачем было бродяге соглашаться на все это? Если он не был виталистом. Ты же сам, Эдриан, сказал, что это человек без магии. Или он все-таки может быть виталистом?

– Не знаю, – покачал головой Эдриан. – Если это виталист, то уже очень старый. Но за ним может быть какая-то вина, о которой мы не знаем. Кто знает, что этот бродяга совершил, как он жил до того, как попал в Дозор и куда делись его документы. Судя по тому, что я вижу, этот новый Уайт – человек, которого можно запугать чем угодно. А в данном случае его пугал сотрудник Дозора.

– Подождите, – мне в голову пришла новая мысль. – Но ведь, чтобы забрать паспорт Уайта и потом использовать, нужно было скрыть факт его смерти? Если бы в городском архиве появилась информация об этом, новый Уайт уже не смог бы пользоваться документами?

– Да, – подтвердил Эдриан. – В отделении есть журнал регистрации смертей, откуда информация автоматически раз в неделю поступает в городской архив. Не внести информацию о самоубийце в журнал было нельзя, иначе не удалось бы закрыть дело. Значит, информацию внесли, дело закрыли, а потом информацию в нашем журнале стерли. Но если внести информацию мог любой следователь, то стереть только Харрис.

– Как это физически происходит?

– У Харриса есть магическая печать, которая удостоверяет его полномочия начальника.

– Ее могли украсть, забрать на время?

– Могли, но это было бы непросто.

– У вас все непросто, но возможно, – в сердцах сказала я. – Ничего нельзя утверждать уверенно.

– К сожалению, пока так, – мрачно ответил Эдриан.

Какое-то время мы молчали.

– Теодора, – вдруг произнес Эдриан. – Забываю тебе сказать. Вчера тех, кто на тебя напал в парке, приговорили к десяти годам каторги. Сегодня новость уже появилась в газетах. Я думаю, такой приговор успокоит самые горячие головы.

Я с облегчением выдохнула:

– Хорошо. Они заслужили.

Братья встали.

– Мы пойдем ночевать ко мне, – сказал Эдриан. – Уже поздно. Утром я постараюсь во всем разобраться. Запритесь дома, не выходите даже в сад. У меня такое чувство, что завтрашний день готовит какую-то гадость.

Он посмотрел на меня обеспокоенно и поцеловал в лоб. Я следила в окно за тем, как они с Джеймсом идут от двери к калитке, и отчаянно надеялась, что гадость не случится с Эдрианом.

На следующее утро я проснулась еще до рассвета – несмотря на то, что полночи не могла сомкнуть глаз – и весь день не находила себе места. Генри, которому я устроила диктант, записав три строчки, сообщил мне, что этот текст он писал неделю назад. Я забыла посолить суп и добавила отцу в чай шесть ложек сахара. Я вспомнила о том, что меня всегда успокаивало, и поняла, что самое время пересадить герани – два цветка давно переросли горшки, и корни уже виднелись в дренажных отверстиях. Я принесла цветы на стол в гостиной, аккуратно вынула первый из горшка, начала отряхивать лишние комочки земли и вдруг поняла, что я держу в руках фикус. В конце концов я оставила попытки заняться полезной деятельностью и попросила Генри почитать мне книгу. Хорошо, что его самого она захватила так, что он не рвался обсудить со мной сюжет в процессе – я не понимала ни слова из прочитанного.

Эдриан пришел только в восемь часов, один, совершенно изможденный и с потемневшим лицом. Увидев его, я отправила отца развлекать Генри и проводила Эдриана на кухню. Он сел за стол и уставился мимо меня в окно.

– Что случилось, Эдриан?

– Я выяснил, что в архиве уничтожены все материалы по делу о той драке и что в журнале регистрации Дозора нет записи об этой смерти, – начал монотонным голосом говорить он, по-прежнему не глядя на меня. – И я инициировал проведение в кабинете Харриса совещания. Я привел с собой Бейли, Ливингстона, Бишопа, еще двух следователей и одного стражника – в общем, собрал тьму народа. И дал команду стражникам задерживать любого, кто попытается бежать.

– И что произошло?

– Я рассказал всем обо всем, что узнал за эти дни, и поделился своими предположениями. Я напомнил, что доступ к архиву есть только у следователей и начальника Дозора, а магическая печать вообще находится у Харриса.

– Что тебе сказали на это?

– Все были обескуражены и молчали. Только Харрис мне ответил, дословно: «Я ни при чем».

– Ты ему поверил?

– Он выглядел, как потрясенный человек. У меня мелькнула мысль, что его подставили. Но один из следователей, Барнс, вдруг сказал, что помнит, как Харрис незадолго до смерти Уайта выходил из его камеры.

Я изумилась:

– Он вспомнил о том, что было три года назад?

– Он сказал, что после самоубийства Уайта гадал о том, что мог сказать такого начальник отдела преступнику, что тот в результате повесился. И, как ты понимаешь, не доверять Барнсу у меня причин нет.

– Харрис объяснил, что он там делал?

– Он как-то весь сжался, побледнел и сказал, что не помнит.

– Начальник отдела может общаться с задержанными?

– Он может даже вести некоторые дела сам, если речь идет о серьезном преступлении. Но не в случае драки, пусть даже со смертельным исходом.

– А этот Барнс не вспомнил, случайно, – может быть, Харрис заходил в чью-нибудь еще камеру?

– Об этом мы не говорили.

– Зря. Что было дальше?

– Встал Бейли и сказал, что изначально этим делом занимался он, но Харрис его отстранил без объяснения причин.

– Харрис не опроверг это?

– Он оглядел нас каким-то отчаянным взглядом и воскликнул: «Но я никого не убивал!» Тогда я приказал Ливингстона привести этого нового Уайта в кабинет. Когда они пришли, я попросил задержанного в присутствии всех присутствующих указать на человека, который заставил его изображать виталиста. Он ведь уже признался нам, что его заставили. Я пообещал ему, что организатор преступлений будет немедленно арестован и не сможет никаким образом отомстить за разглашение этой информации, при этом наказание самого Уайта может быть гораздо мягче.

– И что Уайт?

– Указал на Харриса.

Я с шумом выдохнула воздух.

– Понятно.

– Все обстоятельства были против Харриса, понимаешь? Его приперли к стенке, – у Эдриана напряглись желваки.

По его напряженному лицу я поняла, что сейчас он скажет что-то плохое.

– К чему ты ведешь?

Эдриан медленно произнес:

– Харрис запаниковал. Он встал, оглядел нас и сказал еще раз: «Я никого не убивал». А потом смел всех волной воздуха, обрушил поверх шкафы, стоящие вдоль стен в кабинете, и бросился в окно позади своего стола. Его кабинет на первом этаже, а под окном, как я потом узнал, стоял служебный магмобиль.

– Он сбежал? – я вскочила со стула.

– Почти. Трое смогли быстро выбраться из-под завалов и броситься к окну. Один магией опрокинул его на землю, двое выстрелили, целясь в колеса. Попали в Харриса.

– Его ранили?

– Убили на месте выстрелом в голову.

Я отшатнулась и почти рухнула на свой стул.

– Случайно?

– Вероятно, случайно. Когда стреляешь в движущуюся цель, может случиться все, что угодно.

Какое-то время мне понадобилось, чтобы взять себя в руки. Потом я взяла Эдриана за руку. Он ровно сказал, помолчав:

– Я только что был у жены Харриса.

– Ты сам ей сказал? Бедный, – я погладила его по руке. – Что ты ей рассказал?

– Только то, что сегодня в ходе совещания, на котором ее мужу были выдвинуты обвинения в убийстве нескольких человек, он попытался бежать и был случайно убит при попытке задержания.

– Как она приняла это?

Эдриан сжал зубы:

– Плохо. Кричала и плакала. Сказала, что убийцы – это мы, а она не верит, что ее муж может быть преступником, потому что хорошо его знает. А потом рассказала, как все последние месяцы они мечтали, что отправятся в большое путешествие, когда он выйдет в отставку.

– Несчастная женщина. Значит, она ничего не знала об убийствах?

Эдриан кивнул. Он опять перевел взгляд на окно, за которым начал накрапывать дождь. Вероятно, тот напомнил ему заплаканное лицо миссис Харрис. Вряд ли когда-нибудь Эдриан с его чуткой совестью сможет забыть, что к смерти ее мужа он был косвенно причастен. Хотя не Эдриан был виноват в том, что кто-то решил начать убивать, а потом попытался избежать наказания.

– А как отреагировал новый Уайт на попытку побега и смерть Харриса?

– Пришел в полный ужас.

– Что с ним будет?

– Он будет обвинен в соучастии в преступлении. Ему грозит срок – насколько долгий, будет зависеть от того, что он нам завтра расскажет. Я приказал страже увести его обратно в камеру. У меня не было сил его сегодня допрашивать.

– Хотелось бы понимать, как Харрис на все это решился и как смог заставить бродягу.

– Да, – согласился Эдриан. – Завтра я допрошу этого парня, мы устроим обыск в доме Харриса, и, возможно, что-то прояснится. Хотя узнать все, что было у начальника Дозора в голове, уже, к сожалению, не получится.

– А что теперь будет с вашим отделением?

– Сегодня мы доложили о происшествии в столицу. Завтра утром здесь уже будут следователи, – он пожал плечами.

– Как ты думаешь, на место Харриса назначат тебя?

– Не знаю. И честно сказать, мне сейчас все равно.

– Но ведь ты раскрыл это дело? Целую серию преступлений?

Он кивнул:

– Да. Но мое повышение все равно под вопросом. Могут решить, что нужен кто-то более зрелый. Или более здоровый.

Я сказала, подумав:

– Перед нападением на тебя мы предполагали, что тебя могут попытаться устранить, чтобы ты не занял место Харриса, который планирует уйти из Дозора. Но если Харрису было важно не допустить этого, он же мог просто протянуть время? Его никто не выгонял. Не обязательно было на тебя нападать.

– Я думаю, ему в принципе не нравилась моя активная роль в расследовании и мои подозрения на счет причастности сотрудников Дозора. Он мог испугаться, что рано или поздно я докопаюсь до правды даже на своей должности. Кроме того, Харрис не мог тянуть время до бесконечности. Он уже давно написал в столицу и попросил отставки. Было бы странно, если бы он решил поменять решение.

Эдриан опять умолк. Ссутулившись, с безвольно лежащими на столе руками, он сидел и смотрел в одну точку. Я спросила:

– Скажи, что тебя мучает? Ты никого не убивал. С учетом тяжести преступлений Харриса в любом случае ждала казнь. В его виновности сложно сомневаться: на нее указали сразу несколько человек.

– Ты знаешь, дорогая, – Эдриан посмотрел на меня больными глазами, – меня не покидает мысль, что я упустил что-то важное.

Глава 15. Прошлое

Утро субботы приветствовало нас слабыми лучами солнца, которые едва пробивались сквозь низкие облака, плотно затянувшие небо. Легкий туман стелился над землей, и фасады домов потемнели от влажности. Блестящие пятна желтых и оранжевых листьев складывались в причудливые узоры. Они казались насмешкой осени, которая раскрасила мир яркими красками, чтобы потом окунуть в сплошную серость. В груди шевелилось нехорошее предчувствие. Чтобы отогнать его, я решила поставить тесто на пироги и позвать миссис Смит на чай. Отец, отправившийся передать приглашение соседке, заодно прогулялся за свежими газетами.

О происшествии в Дозоре кричали все заголовки, но подробностей почти не было: сообщалось, что Харрис, подозреваемый в причастности к убийствам и связи с задержанным ранее преступником, предпринял попытку побега и был убит случайной пулей при задержании. Скупость данных намекала на то, что информацию в этот раз газетчикам передал Эдриан, а что-то другое они узнать, видимо, не сумели. Сложив бесполезные газеты в стопку, я поинтересовалась у отца:

– Что говорят люди на улицах?

– Разное. Заметки настолько неопределенны, что мнения разделились. Одни поверили в виновность Харриса и ужаснулись. Другие решили, что благородного человека оклеветали. Третьи обвиняют во всем виталистов, которые заморочили голову честному слуге закона. Четвертые ругают всех сотрудников Дозора, которые проворонили преступника у себя под носом.

– Непохоже, папа, что развязка повлияла на отношение к виталистам, да? – грустно улыбнулась я.

– Я думаю, что, если не будет новых преступлений, волнения стихнут. Тем более теперь, когда все узнали, что зачинщиком оказался вовсе не виталист.

Отец подумал и добавил, усмехнувшись:

– Это же сенсация, Дора! Главным злодеем оказался тот, кто стоял во главе борцов со злодеями. Станингемцам будет не до магов жизни. Ты выйдешь замуж, и мы все сможем жить спокойно и счастливо. Больше нечего будет бояться. Это главное.

– Я очень на это надеюсь, папа.

Генри, который вчера опять остался ночевать у нас, потому что Эдриану нужно было на работу, и довольная приглашением миссис Смит подняли мне настроение, заставив на время забыть обо всех предчувствиях и тревогах. Но Эдриан пришел вечером молчаливый и хмурый. Он неохотно отвечал на мои вопросы, немного оживившись лишь тогда, когда я спросила про допрос Уайта, – я все еще продолжала его так называть, потому что не знала другого имени.

– Мне удалось его разговорить, Теодора, – произнес мой усталый жених. – Уайт рассказал, что три года назад он был в розыске у Дозора Фридингема. Банда, в которой он состоял, промышляла воровством и однажды после неудачной попытки ограбления банка почти в полном составе угодила в Дозор.

– Он был вором? – изумилась я. – С его характером?

– Скорее, он был там мальчиком на побегушках, несмотря на немалый возраст. Я так понял, что когда-то мать Уайта связалась с кем-то из верхушки и привела сына. Это была очень старая шайка, которая до Фридингема сменила несколько мест обитания.

– Если все они были пойманы, как Уайт оказался на свободе?

– Ему удалось сбежать, потому что он не был активным участником ограбления. Но денег у него почти не было, он приехал в Станингем и начал бродяжничать. Его портрет, нарисованный штатным художником фридингемского отделения, висел у нас, как и в других Дозорах, но только Харрис узнал Уайта. И, со слов Уайта, предложил сделку.

– Какую?

– Сделать новые документы взамен на обещание выполнить любую просьбу в будущем.

– А Харрис не боялся, что Уайт опять сбежит?

– Ему особо некуда было бежать. Бродяжничать ему не понравилось. Да и в принципе он хотел попробовать жить как обычный человек. Надоело существовать на дне общества.

– И все равно он опять сделался преступником.

– Говорит, надеялся, что про него забудут.

– А кто убил прежнего Уайта?

– Точно не новый, – усмехнулся Эдриан. – Он сидел в камере и не имел такой возможности.

– Но ведь он не мог не узнать об убийстве человека в соседней камере.

– Речи про убийство не было – Уайт был уверен, что старый владелец документов повесился сам. Мы сейчас никак не сможем доказать, что прежнего Уайта убили. Стены в камерах глухие, и никто из преступников не знает, что происходит у соседей.

– А ты проверил эту информацию про Фридингем?

– Да, я связался с их отделением по дежурному зеркалу. Они нашли информацию об ограблении банка и даже показали мне старый портрет.

– Что ему грозит за прошлые деяния?

– Судя по всему – не очень много. Нет никакой информации о его роли в преступлениях в составе той банды, кроме последнего, а за попытку ограбления он получит пару лет тюрьмы максимум. И за его соучастие в станингемских преступлениях тоже вряд ли дадут много. Все-таки он никого не убивал, а то, что делал, совершалось под давлением.

– А что…

– Давай не будем обсуждать эту грязь, дорогая, – перебил меня Эдриан. – Я очень хочу немного отвлечься.

Он поцеловал мне руку и посмотрел в глаза:

– Столичные следователи завтра разрешили мне взять выходной. Давай проведем его вместе, в последнее время мы почти не общались. Пусть твой отец отдохнет. Я сейчас увезу Генри, а завтра утром мы вызовем магмобиль и заедем за тобой домой, чтобы уехать на Зеленую Аллею. Я буду играть, вы с Генри слушать, и все события этой недели, я надеюсь, останутся где-нибудь в прошлом.

– Ты можешь просто вызвать мне мобиль.

Он провел рукой по моей щеке:

– Отпустить тебя одну с неизвестным водителем? Я слишком боюсь тебя потерять.

Он тепло улыбнулся сыну, заглянувшему на кухню, – все это время Генри терпеливо дожидался окончания разговора за дверью – и они уехали домой.

На следующий день небо еще сильнее затянуло тучами, а ощущение беды стало еще более отчетливым. Наперекор ему я надела под плащ красивое платье из тонкой шерсти – темно-зеленое с белым кружевом на воротнике и рукавах – и уложила волосы в прическу. Эдриан с Генри заехали за мной около десяти утра, когда я была полностью готова к выходу.

На пороге дома Брикманов меня встретила мяуканьем Люси. Миссис Уилсон не было – узнав в пятницу вечером о событиях в Дозоре от Эдриана, она с облегчением вернулась жить обратно в арендуемую ей комнату. «Конечно, у вас хорошо, мистер Брикман, но у себя я хозяйка, а потому дома мне лучше», – передал мне слова кухарки Эдриан.

Мы успели расположиться в гостиной и приготовиться слушать игру на фортепиано – оказывается, братья в мое отсутствие перенесли инструмент вниз – как у Эдриана засветилось зеркало. Строгий мужчина, которого я почти не разглядела, попросил приехать по какому-то срочному вопросу в отделение.

Эдриан выругался. Я вздохнула.

– Иди, – отпустила его я. – Я должна привыкать к твоей работе. Надеюсь, ты вернешься раньше, чем закончится день. И мы все продолжим с того места, с которого начали. А пока мы с Генри почитаем.

– Я постараюсь вернуться как можно быстрее, – обреченно ответил он.

Генри сбегал в свою спальню за книгой, и мы устроились вместе на диване. Мальчик сел, прислонившись ко мне, я приобняла его за плечи, и вдвоем нам было тепло и уютно. Генри читал вслух, а я время от времени поправляла произношение некоторых слов.

Спустя час раздался звонок в дверь. Я очень удивилась, когда поняла, что нас почтила редким визитом миссис Брикман. За все время знакомства с этой семьей я видела ее в доме на Зеленой Аллее первый раз. Мать Эдриана прошла в дом и небрежно сбросила мне на руки бордовый бархатный плащ.

– Добрый день, милочка, – приветствовала меня она.

– Добрый день. К сожалению, вашего сына нет дома – его вызвали в отделение.

– Я знаю, – неприятно улыбнулась она. – Я недавно общалась с ним через карманное зеркало. Очень удачно получилось – я как раз была в городе и смогла быстро сюда добраться.

Видя мой удивленный взгляд, она пояснила:

– Хотела пообщаться с вами, так сказать, тет-а-тет.

Я смотрела на нее, не торопясь что-то предпринимать. Наверное, надо было предложить гостье чаю, но мне совершенно не хотелось ей ничего предлагать. Она прошла в гостиную и остановилась напротив дивана.

– Генри, – уронила миссис Брикман, – ты не мог бы немного посидеть в своей комнате? Нам надо побеседовать с мисс Робертс.

Ребенок вопросительно взглянул на меня: в его личной иерархии мое решение стояло выше, чем бабушкино.

– Идите, мистер Генри, – я отпустила ребенка и повернулась к матери моего жениха.

Мальчик встал, неуверенно посмотрел на нас и пошел наверх, периодически оглядываясь. Мать Эдриана подождала, пока на втором этаже хлопнет дверь спальни ребенка, и удовлетворенно кивнула. Потом с изяществом, достойным королевы, села в кресло.

– Вы знаете, мисс Робертс, что из-за вас моего сына не хотят назначать на должность начальника Дозора?

Я изумилась:

– Из-за меня? Как может человек, о котором, наверное, вообще никому не известно на службе у вашего сына, влиять на какие-то решения?

– Почему неизвестно? Когда на вас напали в парке, вас допрашивал напарник Эдриана. Кажется, Бейли. Вы сами сказали ему, что работаете гувернанткой у моего сына. Они обсуждали потом это происшествие, и Эдриан поделился, что собирается на вас жениться, – на слове «жениться» она поморщилась.

– И Бейли рассказал об этом столичным следователям? Как ловко он подсуетился.

– Он или кто-то еще, я не знаю, – отмахнулась она. – Не в Бейли дело.

– Ладно. Но чем я помешала назначению и откуда вы об этом узнали? – я выделила «вы» голосом.

Она посмотрела на меня с превосходством.

– На первый вопрос ответ очевиден, и вы глупы, если не понимаете. На вас напали из-за вашей подозрительной внешности. Вы похожи на виталиста. Сейчас такие времена, что лучше выглядеть как-то иначе. Что будет, если вы станете женой нового начальника Дозора? После того, как предыдущий оказался преступником, к новому тоже будут относиться настороженно. А его жена, похожая на мага жизни, будет лишь усиливать подозрения. Далее, ваше происхождение. Вы никто. Ваш брак с моим сыном, благородство крови которого не вызывает никаких сомнений, будет вызывать еще больше вопросов. Вопросов и к вам, и к моему сыну. Люди будут гадать, каким образом вы вынудили на вас жениться.

Я цепенела по мере того, как она говорила.

– Что касается второго вопроса, мисс Робертс, я отвечу вам так: в отличие от вас, у меня есть влиятельные друзья и связи, в том числе в Городском совете. Мои знакомые сообщили мне о тех опасениях, которые вызвала у гостей из столицы возможная женитьба Эдриана на такой особе, как вы. Насколько я поняла, решение их однозначно: если мой сын будет упорствовать в своих намерениях относительно вас, повышение он не получит. А если он откажется от вас, назначение будет за ним.

Я тихо ахнула:

– Ему об этом так и сказали?

– Разумеется.

Какое-то время мне потребовалось, чтобы обдумать ситуацию.

– Как вы думаете, что он ответил? – спросила она.

– Ответ очевиден. Он отказался от повышения.

– Мой сын – человек чести, – в голосе женщины зазвучала материнская гордость. – И не нарушит договоренность. Но я надеюсь, что хоть капля порядочности есть и в вас. Я приехала попросить вас расторгнуть эту помолвку. Если вы действительно любите моего сына.

Я молчала.

– Я поговорю с ним, – наконец, произнесла я. – Если пойму, что для него его новая должность важнее нашего брака, я прекращу эти отношения.

Мать Эдриана усмехнулась. Ее пальцы побарабанили по дереву подлокотников.

– Он никогда в жизни вам не признается.

– Я пойму.

– Правда? И хорошо вы понимаете моего сына?

– Хорошо или нет, но понимаю, – я тряхнула головой, уже чувствуя подвох.

– А вы вообще понимаете, почему он на вас женится? Чем вы его заинтересовали?

Теперь пришел черед усмехаться мне:

– Сейчас вы мне скажете, что он женится на мне ради сына?

– Ну что вы, – качнулась ко мне миссис Брикман. Глаза ее хищно сверкнули. – Он женится на вас ради себя.

– И что в этом плохого? – я чувствовала, что разговор ведет к катастрофе, но не могла перестать шагать.

– Для него, может быть, ничего. А вот для вас…, – протянула она, не закончив фразу.

Потом встала и кивком указала на лестницу:

– Пойдемте, я дам вам ответ на вопрос о мотивах моего мальчика.

Я молча последовала за ней. Когда она отворила дверь в спальню Эдриана и сделала приглашающий жест, я протестующе мотнула головой.

– Меня туда не звали, и я туда не пойду.

– А если бы позвали, вы бы пошли? – она издевательски улыбнулась. – Что, будете отрицать и возмущаться? Да я никогда не поверю.

И она расхохоталась.

Я стояла и смотрела на нее. Что-то внутри просто кричало, что нужно повернуться и уйти. Но какое-то другое чувство требовало войти в дверь и посмотреть в глаза неприятностям.

– Вы боитесь, мисс Робертс? Вы боитесь узнать правду?

Вдох и выдох. Посмотрела на нее:

– Я стараюсь никогда ничего не бояться.

– Ну так пойдемте, – она скользнула в дверь.

Просторная спальня Эдриана была обставлена мебелью красного дерева. У стены слева стояла большая кровать с бежевым пологом. Тяжелые темные шторы мягкими складками обрамляли окна, гармонируя цветом с коричневыми шелковыми обоями, украшенными золотыми цветами. Всю стену напротив кровати украшала фреска с изображением туманного леса. Все это я оглядела мельком, потому что мой взгляд был прикован к миссис Брикман, которая подошла к стоящему в углу стеллажу и, наклонившись, открыла створку нижнего ящика.

– Я знаю, что он тут, потому что когда-то сама его туда убирала.

Она достала какой-то объемный прямоугольный предмет, и я поняла, что это большая картина в дорогой позолоченной раме.

Миссис Брикман ласково провела по холсту рукой и удовлетворенно вздохнула:

– Ни пылинки!

И развернула портрет ко мне.

Сначала я просто изумилась: кто и когда успел нарисовать нас с Эдрианом? Какой талантливый художник, которому я никогда не позировала, умудрился так достоверно передать мое изображение? Я смотрела на картину как в зеркало.

Потом я стала анализировать детали. Женщина, стоявшая с Эдрианом под руку, казалась немного ниже ростом и худее меня, у нее были чуть изящнее шея и руки, тоньше талия и меньше грудь. Как будто художник мне польстил, сделав более благородной и утонченной. Еще у женщины были другого цвета глаза – не зеленые, как у меня, а светло-голубые. Медный цвет волос, впрочем, совпадал в точности. На женщине было прекрасное атласное синее платье, а на безымянном пальце сияло золотое обручальное кольцо с сапфиром, окруженным россыпью мелких бриллиантов. Я невольно взглянула на свою руку: на моем безымянном пальце кольца, полагающегося невесте, все еще не было. Это не волновало меня прежде, но остро резануло по сердцу сейчас.

Не в силах стоять на ногах, я сделала пару шагов назад и уперлась руками в стену позади меня. Миссис Брикман смотрела, будто спрашивая: «Ну что, милочка, вы теперь скажете?»

– Скажите, мисс Робертс, много ли Эдриан расспрашивал вас – о вас? – спросила она. – Интересовался ли он тем, как прошло ваше детство? Или, например, тем, что вы любите?

Я молчала.

– Я думаю, что нет, – продолжила она. – Вы не интересны Эдриану. Как вы. Когда умерла Оливия, он страшно страдал. Замкнулся в себе, не хотел никого видеть. Его брат даже говорил, что он не хочет жить. В том числе потому, что винил себя. И вдруг появляетесь вы – точь-в-точь такая же, как и его жена. Что мой сын почувствовал, как вы думаете?

Я с трудом разлепила пересохшие губы.

– Радость?

– Я думаю, он почувствовал облегчение, – медленно, с паузами между словами, произнесла мать Эдриана. – Как будто Оливия никогда не умирала. Как будто вот она, здесь, живая и здоровая.

Она сделала театральный взмах рукой в мою сторону.

В голове у меня закружился водоворот воспоминаний.

Удивленные взгляды при первом взгляде на меня. Сказанные разными людьми в разное время фразы. «Вы первая женщина, которая смогла бы его заинтересовать и рядом с которой он оказался так близко… Вот как увидел вас, так и понял», – это Джеймс. «Я видел фотографии мамы: вы очень на нее похожи. У нее были такие же волосы», – это Генри. «У моей жены были медные волосы», – это Эдриан. «Мама, я же просил обойтись без неуместных сравнений», – опять он. Я вспомнила, как Эдриан смотрел на нас с Генри по вечерам в гостиной, когда я читала мальчику. Тогда еще не было и речи о свадьбе, и мне казалось, что он в это время представляет свою жену, которая точно так же могла бы читать их сыну. Оказывается, он и вправду представлял. Просто не мог об этом не думать.

– Вы – просто замена, мисс Робертс. Неполноценная, конечно, но я думаю, Эдриану оказалось достаточно и такой. Только в глубине души он все равно чувствует, что вы подделка. Вы не сделаете его счастливым.

Наконец, я нашла в себе силы остановить эту пытку. Надеюсь, в моем голосе было достаточно твердости, когда я сказала:

– Я все поняла. Предлагаю на этом считать разговор законченным.

– Что вы поняли? – встревоженно спросила она. – Что вы решили?

Я посмотрела на нее со всем доступным мне сейчас спокойствием:

– А вот это вас не касается.

– Как это не касается? – возмутилась она. – Что мне сказать моему знакомому в Городском совете?

– Лучше скажите мне, – я постаралась выпрямить спину, – зачем вы все это сейчас рассказали? Допустим, я исчезну из жизни вашего сына. Он получит повышение. Вы считаете, что это сделает его счастливым?

Она поджала губы:

– Он вас забудет. Он пережил смерть жены, что уж говорить о вас. Но у него будет должность, которую он заслуживает, и уважение окружающих.

Не попрощавшись, я вышла из спальни Эдриана и, постучав, зашла к Генри. Он сидел с книжкой на кровати, и когда я вошла, встревоженно посмотрел на меня.

– Что от вас хотела моя бабушка? Она вас расстроила?

Я подошла к нему и присела рядом.

– Мистер Генри, давайте продолжим чтение, если вы не против.

Дрожащими руками я взяла у него из рук книгу.

– Можно теперь я вам почитаю? Мне хочется отвлечься.

– Мисс Теодора, – Генри взглянул мне в глаза, – я хочу, чтобы вы знали – я вас очень люблю. Больше, чем бабушку. Бабушка злая, а вы – нет. Если она вас обижает, я не буду с ней общаться. Пусть она живет в своем поместье одна. Пусть она больше к нам не приходит.

Слезы подступили к глазам, и я встала, чтобы подойти к окну. Несколько минут, глубоко дыша, я считала тучи на небе. Потом повернулась к ребенку. Решение было принято.

– Мисс Теодора! – взволнованно воскликнул Генри.

Я улыбнулась мягко:

– Все хорошо, мой дорогой. Сейчас мы будем читать, а ваша бабушка может делать все, что ей заблагорассудится. У меня только одна просьба к вам: не говорите, пожалуйста, своему отцу о том, что она приходила. Он расстроится, а у него сейчас на работе хватает хлопот и огорчений. Обещаете мне?

Генри помедлил, но кивнул:

– Я обещаю.

Кажется, он успокоился. Где-то внизу хлопнула дверь: видимо, ушла мать Эдриана.

– На чем мы остановились? – я открыла книгу. – А, вот: «Корабль несся вдаль под всеми парусами. В небе светили звезды…»

Прочитав несколько глав, мы перекусили, потом, тепло одевшись, прогулялись по саду, а потом сели рисовать.

Эдриан, вернувшийся в пятом часу вечера, выглядел еще мрачнее, чем вчера.

– Что-то случилось? – спросила я.

– Ничего особенного, Теодора, – он подошел и, наклонившись, легко прикоснулся к моим волосам губами.

– Ты голодный?

– У меня нет аппетита.

– Хорошо. Ты не мог бы вызвать магмобиль и отвезти меня домой?

– Ты не проведешь со мной вечер?

– Я беспокоюсь за отца, Эдриан. Ему с утра нездоровилось.

– Хорошо, дорогая, – вымученно улыбнулся Эдриан. – Завтра я привезу к тебе Генри, как обычно.

Они с Генри проехали вместе со мной до моего дома. Сидя в магмобиле, я потянулась через сидящего посередине мальчика и взяла Эдриана за руку. Вопиющее нарушение приличий, которое мог заметить водитель, но я решила, что Эдриану это сейчас нужно, а его потребности для меня были важнее чужого мнения.

Дома у меня было много хлопот. Я сходила к миссис Смит, наготовила еды, прибрала в доме, привела в порядок свою одежду, разобралась со счетами. Дела отвлекали от ненужных мыслей. Потом я легла в постель и несколько часов смотрела в потолок сухими глазами.

Утром, до приезда Эдриана с Генри, я вышла в сад. Он был окутан покрывалом увядания. В воздухе чувствовался запах влажной земли и прелых листьев, деревья окрасились в оттенки золота, бронзы и пламени. Сентябрьское солнце впервые за последние дни мягко освещало все вокруг. Будто прощалось. Я бродила между деревьями, легко касаясь руками их коры, и утреннюю тишину нарушал лишь тихий шорох под ногами да шелест ветра в ветвях. Я старалась дышать полной грудью и думать о цели, а не о средствах.

К приезду моего воспитанника я уже успокоилась. Провожая Эдриана на работу, я вышла на крыльцо и сама потянулась к нему, целуя бледные губы.

– Теодора, – выдохнул он мне в рот, – Дорогая, я так соскучился по тебе за эти дни. Из-за этого расследования мы стали как будто немного чужими.

Мы целовались, как в первый раз. Или последний. Руки Эдриана крепко прижимали меня к нему, и мне хотелось провести так всю вечность. Он нехотя оторвался, посмотрел мне в глаза и ласково улыбнулся:

– Вечером я сделаю тебе сюрприз.

Я кивнула, боясь, что голос меня подведет. Когда он ушел, я какое-то время стояла на крыльце, глядя ему вслед. Мне невыносимо хотелось поменять свой план.

После стандартных занятий с мальчиком, во время которых я проявляла вопиющую рассеянность, вызвавшую удивление Генри, я взглянула в окно, взяла ребенка за руку и серьезно глядя в глаза, спросила:

– Мистер Генри, вы мне доверяете?

– Конечно, мисс Теодора, – удивился он.

– Сейчас мы перекусим, а потом пойдем к вам домой и проведем там остаток дня.

– Но папа же не разрешает нам выходить на улицу?

– Мистер Генри, я же не зря спросила, доверяете ли вы мне. Поверьте мне, так надо. И что бы вы ни услышали – молчите. Обещаете?

Он помедлил, но все же кивнул. Я с облегчением выдохнула. Потом пошла к отцу, готовясь выдержать новую битву.

– Папа, мы с Генри пойдем гулять в парк. На улице распогодилось, и солнце вовсю светит. Когда еще будет такой погожий день?

– Теодора! – возмутился отец. – Ты помнишь, чем закончилась твоя прошлая прогулка? Я не отпущу тебя никуда.

– Папа, – вздохнула я, – я больше не могу сидеть взаперти. Мне плохо здесь.

– Выходи в сад!

– Этого мало, папа.

– Но опасность…

– Папа, главный преступник мертв, его сообщник под арестом, волнения стихли, а после того, как люди узнали о наказании тех, кто напал на меня, они десять раз подумают, прежде чем так испортить себе жизнь. Я не верю в опасность и не собираюсь сидеть взаперти. Кроме того, со мной будет Генри. Уже одно его присутствие защитит меня. Не спорь, пожалуйста.

Отец долго смотрел на меня, потом тяжело опустился на стул. Он знал, что, если я что-то вбила себе в голову, спорить со мной бесполезно. Махнул рукой:

– Делай, как знаешь.

– После парка я отведу Генри домой и вечером попрошу Эдриана привезти меня. Не теряй меня, пожалуйста.

Отец кивнул, насупленный.

Мы с мальчиком вышли из дома и спустя полчаса без происшествий добрались до Зеленой Аллеи. Нам открыла Мэри.

– Мисс Робертс, – удивилась она, – разве вы не должны быть сейчас у вас дома?

Я покачала головой, постаравшись ей улыбнуться:

– Мы ходили на прогулку и на обратном пути решили, что до дома Генри ближе, чем до моего.

Она подозрительно взглянула на меня:

– А разве мистер Брикман позволяет вам гулять без сопровождения?

– Да, – кивнула я. – Сегодня утром мы обсудили это и решили, что уже безопасно. А где миссис Уилсон?

– Она отпросилась с утра у хозяина. У нее сегодня годовщина смерти супруга, и она хотела побывать на кладбище.

– Очень жаль, что я сегодня ее не увижу, – покривила душой я. На такую удачу я не смела и рассчитывать.

Она кивнула и ушла по своим делам.

– Почему вы сказали неправду, мисс Теодора? – шепотом спросил Генри.

– Иногда нужно говорить неправду. Бывает ложь во спасение, – тихо ответила я ему.

– Как это?

– Вырастете ­­– узнаете.

Он посмотрел недоверчиво.

Мэри ушла около трех. В семь Эдриан должен был прийти за своим сыном ко мне домой.

– Пойдемте в гостиную, мистер Генри, – позвала я ребенка.

– Что будем делать? – заинтересовался мальчик.

– Скоро узнаете, – улыбнулась я.

Я усадила его на диван и взяла за руки. Генри внимательно посмотрел на меня.

– Вчера вы сказали мне, что очень меня любите. Я хочу, чтобы вы знали: я тоже вас люблю. Кто бы что ни сказал вам потом. И все, что я сейчас сделаю, будет только ради вас.

– Мисс Теодора…

– Не перебивайте. Запомните: я не смогла бы помочь вашему отцу, но вам попробую. Во всяком случае вы будете знать, что я попыталась.

Я наклонилась и поцеловала его в лоб. Через мгновение его глаза закрылись.

Глава 16. Помощь

Я сидела, собираясь с решимостью, и глядела на Генри. Солнечные лучи, проникая в гостиную сквозь поредевшую желтую листву, ложились на его лицо причудливым узором. Горшки с цветами – все, которые я смогла найти в доме, – двумя рядами окружали диван. Я пробежалась по ним взглядом: яркая герань с бархатными листьями горделиво расправила плечи, фиалка с крошечными шелковыми лоскутками скромно склонила голову, фикус, ловивший лодочками свет, доверчиво смотрел на меня. Я выглянула в окно: раскидистая яблоня нежно трогала ветками стекло снаружи. На глаза навернулись слезы.

Я вздохнула и подняла руки, чтобы положить их Генри на живот.

Неожиданно скрипнувшая дверь заставила меня вздрогнуть. Подняв голову, я наткнулась взглядом на миссис Уилсон. В черном плаще, из-под которого выглядывал подол такого же черного платья, она стояла и укоризненно смотрела на меня. Вероятно, она не успела переодеться после посещения кладбища.

– Ох уж эта самоуверенная молодежь, – покачала головой кухарка, оглядывая нас с Генри.

Пробежавшись глазами по горшкам, расставленным на полу гостиной, она добавила:

– Вы считаете, милая, что справитесь?

Застыв, я в ужасе смотрела на нее. В конце концов мне удалось из себя выдавить:

– У меня очень большой внешний резерв.

– Дело не только в резерве. Требуются навыки. Часто ли вам приходилось проводить тонкую работу с силой? Латать чужие ауры?

– Никогда, – нужно было быть честной. – Но я тренировалась месяц, миссис Уилсон. Изо дня в день. У меня уже хорошо получается. И в принципе это возможно. Я разговаривала с мистером Брикманом, я знаю.

Наклонив голову, она молча изучала меня, как диковинку.

– Вы же наверняка слышали, что прореха становится больше, миссис Уилсон, – привела я важный аргумент.

– А вы понимаете, что можете сделать хуже?

– Да. Но я думаю, что все-таки сделаю лучше.

– Какая фамилия у вашей матери, мисс Робертс?

– Босуорт, миссис Уилсон, – удивленно ответила я.

Ее брови мгновенно взлетели вверх.

– Вот как!

Она еще раз оглядела цветы и цокнула языком:

– Ладно. Кто, если не вы, в конце концов? Ваш дед вряд ли сподобится.

Кажется, даже спустя столько лет здесь помнили моего деда.

– Как вы узнали, что я виталист? – спросила я. – Вы ведь совсем не удивились, увидев это все.

– Я давно догадалась. Я знаю цикл подпитки Генри. Обычно к концу перерыва он бледный и еле ноги передвигает. А сейчас он вполне бодр. Вы были неосторожны, – она с упреком взглянула на меня. – Кроме того, вы помогли его отцу, когда его ранили. Он не мог отделаться так легко. Я угадала?

– Он почти умер, когда я его нашла. Потерял много крови. Откуда вы знаете про подпитку Генри?

– Я так и поняла, – удовлетворенно произнесла она, не отвечая на вопрос.

– А почему вы пришли сейчас? Мэри сказала, что вы отпросились, чтобы съездить на кладбище.

– Я там и была, но, к счастью, успела вернуться домой к тому времени, когда она ко мне прибежала. Ваше внезапное появление здесь показалось ей подозрительным.

Я обреченно посмотрела на нее:

– Она всегда меня не любила.

– Не любила и не доверяла, – согласилась миссис Уилсон. – Значит, решили покинуть Станингем? Сжигаете за собой мосты?

Я молча кивнула.

– Поедете на север?

Еще один кивок.

– Почему сейчас?

– Я разрываю помолвку, миссис Уилсон.

– Что так? – кажется, она не очень удивилась.

Мне не хотелось ничего объяснять, но она подсказала сама:

– Миссис Брикман вам что-то вчера сказала?

– Откуда вы знаете?

– Генри с утра поделился.

– Он же обещал молчать!

– Генри умный мальчик, мисс Робертс, – наставительным тоном сказала кухарка. – Вы попросили его не говорить отцу. Это не значило, что нельзя говорить мне. Видите ли, не только у вас с Генри доверительные отношения.

– Я вижу, что вы полны секретов, миссис Уилсон, – заметила я и, вздохнув, призналась. – Да, мать Эдриана показала мне портрет.

Кухарка понимающе взглянула на меня.

– В спальне? Джеймс Брикман как-то продемонстрировал его мне. И что же, вы решили, что вы суррогат?

У меня мелькнула неуместная сейчас мысль, что кухарки не говорят такими словами.

– Да, – кивнула я. – Я просто замена.

– Я так не думаю, – покачала головой миссис Уилсон.

– Почему? – мне хотелось цепляться за надежду.

– Потому что, насколько я знаю, вы совсем другой человек.

– Да я выгляжу точно так же! – почти крикнула я. – Я даже не знала, что такое возможно!

– Кто же любит за внешность, милая? – удивилась миссис Уилсон. – И вообще, вам стоило бы порадоваться. Благодаря этой схожести вы оказались в этом доме.

– Что вы имеете в виду?

– Хозяин с его ненавистью к виталистам вряд ли отнесся бы к вам сразу с таким доверием, если бы вы не напомнили ему бывшую жену. Да и его брат сразу зацепился за вашу внешность. Я слышала, как с утра на следующий день после того, как вы впервые оказались в этом доме, Джеймс Брикман горячо поддержал хозяина в его идее пригласить вас на работу.

Я прикрыла глаза:

– Лучше бы мне не оказываться в этом доме.

– Бросьте, на самом деле вы так не думаете.

Моя собеседница задумалась, а потом сама себе кивнула, придя к каким-то выводам:

– Ладно. Вам действительно стоит уехать. Дадим мистеру Брикману время, чтобы прийти в себя и принять тот факт, что он женится на маге жизни.

Она подошла и со скрипом подвинула к дивану второе кресло. Села в него и повернулась ко мне.

– Что вы знаете о работе виталистов в связке? – властно спросила она.

Я с подозрением посмотрела на нее, но ответила:

– Обычно обмен жизненной силой происходит между двумя живыми существами. Один из них обязательно должен быть виталистом. Второй, на которого оказывается воздействие, может быть кем угодно. В редких случаях возможна связка из трех человек – два воздействующих и один объект воздействия. Такое реально, если есть два виталиста, связанных родственными узами. Тогда один виталист может одновременно и забирать силу у второго, и влиять на принимающего, не теряя при этом концентрации.

Она кивнула удовлетворенно:

– Приходилось так делать?

– Однажды мне довелось быть крайней в такой цепочке. Когда мать привезла меня к отцу, он был сильно болен. Мама ему помогла. Для помощи она привлекла меня. Мама забирала силы у меня и одновременно отдавала отцу.

– Хорошо, – сказала миссис Уилсон. – Вы будете влиять на мальчика, а силу возьмете у меня.

– Нет, миссис Уилсон, – я затрясла головой. – У обычного человека резерва жизненной силы почти нет. Ваш я израсходую за минуты, а потом зачерпну силу изнутри и отниму у вас годы жизни, а вы и так немолоды. Кроме того, мы с вами не родня. Я просто не смогу держать контакт с двумя чужими по крови людьми. Я не умею.

На лице кухарки отразилось изумление.

– Вы еще не поняли, милая? – и видя, что я действительно не понимаю, пояснила. – Это умею я.

– Вы?!

Я смотрела на нее во все глаза.

– Ну конечно, – снисходительно уронила она. – Я подпитывала мальчика и его отца все пять лет, что работаю здесь. По чуть-чуть, но регулярно. Чтобы они могли продержаться до встречи с виталистами, которые сотрудничают с властями. Так что вам не нужно будет тянуться ко мне. Я сама установлю с вами контакт. Не могу назвать свой резерв большим, но он и не совсем мал.

– Вы – виталист?

Она кивнула.

– Да, и вполне опытный.

Мысли у меня метались, как белки. Что же, можно было предположить, что миссис Уилсон опытный маг, учитывая ее седину и морщины. Должно быть, лет ей было раз в десять больше, чем мне.

– А мистер Джеймс знает?

Она засмеялась:

– Конечно. Для этого он меня сюда и устроил.

Образ прислуги слетал с миссис Уилсон, как шелуха. Все это не укладывалось у меня в голове.

Видя мою растерянность, она пояснила:

– Когда Джеймс Брикман нашел меня, он быстро выяснил все про мое прошлое. До того, как случился пожар, я нигде не работала. Документы были только у моего мужа. В них было черным по белому написано, что он – обычный человек. Он работал, а я занималась хозяйством. Когда он погиб, я не смогла бы никуда устроиться без подтверждения личности. Джеймс Брикман догадался, кто я. И предложил мне это место. У меня по-прежнему нет паспорта, но об этом не знает никто, кроме брата хозяина дома, потому что именно старший Брикман принимал меня на работу. К счастью, у прилично выглядящих людей, не замеченных в чем-либо подозрительном, сейчас крайне редко спрашивают документы.

– И Джеймс подпустил вас так близко к своему брату и своему племяннику?

– Джеймс иначе относится к таким, как мы. Его невеста была виталистом. Она погибла во время войны от рук стихийников.

– Во время Магической войны? Но ведь она закончилась век тому назад!

– Джеймсу Брикману сейчас, если не ошибаюсь, почти сто тридцать.

Я открыла рот, потрясенная.

– Не похоже, правда? – понимающе улыбнулась миссис Уилсон. – Но это же просто маска, дорогая. Все мы носим маски. Вы, например, притворяетесь храброй. Я – простодушной. Джеймс – весельчаком и любителем женщин. Эдриан притворяется, что ненавидит опасных злобных виталистов, и даже сам в это верит, потому что гораздо проще обвинять в своих несчастьях других, чем самого себя.

Я облокотилась о спинку дивана и закрыла лицо руками. Потом глухо спросила:

– А Мэри?

– Мэри – обычный человек. Конечно, полностью подконтрольный Джеймсу Брикману. Я не знаю ее историю, как она не знает мою. Мы только знаем, что все, что мы обе делаем, – в интересах хозяев этого дома, а значит, должны доверять друг другу.

Миссис Уилсон сделала паузу, а потом жестко продолжила:

– Мы теряем время. Если вы хотите помочь ребенку, надо спешить. Думать и жалеть себя будете потом.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы выбросить из головы все лишнее.

– Я готова.

– Хорошо. Я сяду позади вас и положу вам руки на плечи. Не думайте обо мне, я сама до вас дотянусь. Сосредоточьтесь только на мальчике. В отношении меня вы должны сделать одно: расслабиться и довериться. Если вы будете закрываться и пытаться контролировать поток от меня, ваш организм будет отторгать чужую силу вместо того, чтобы преобразовывать и отдавать Генри. Конечно, если бы мы были членами одной семьи, было бы проще. Но придется работать с тем, что есть. Если мы хотим помочь мальчику, у нас нет другого выхода.

Миссис Уилсон села на диван. Я опять положила руки на тело Генри и посмотрела на ребенка другим зрением. Теперь я видела переливающийся перламутром силуэт, из которого в районе живота легкой дымкой утекала в воздух жизненная сила. Я сосредоточилась и разглядела паутину линий, из которых состоял силуэт.

И приступила к делу. Сосредоточившись, я вытянула из внешнего резерва поток силы и разделила его на две части – два щупальца, как я про себя их называла. Одним я аккуратно соединила края прорехи, стараясь не наделать складок. Из второго свила тончайшую нить, которой очень медленно начала скреплять противоположные края дыры, начав с участка, ближнего ко мне, и продвигаясь дальше. Было очень важно не тянуть и не дергать, чтобы не создавать больших отверстий на месте моих проколов. По мере работы нить, которая тянулась из моего тела, вытягивалась – сразу делать ее слишком длинной я не стала, боясь, что запутается – и свободно скользила вперед через созданные ранее отверстия, как шнурок. Вторым «щупальцем» я придерживала и аккуратно разглаживала края дыры.

Уже через несколько минут от напряжения я взмокла с ног до головы. Пот заливал мне лицо, а я не могла его вытереть, боясь пошевелить рукой, чтобы не потерять концентрацию. Если бы я совершала такую кропотливую работу руками – привычным инструментом, которым приходится пользоваться постоянно – было бы намного проще. Но своими магическими «щупальцами» я училась пользоваться всего месяц: до этого мне приходилось только вливать неоформленную силу.

Зашив прореху по всей длине, я, не обрывая нить, стала накладывать второй ряд стежков, двигаясь в обратном направлении. Нужно было скрепить края как следует. Заканчивала шить я, понимая, что мой резерв уже пуст и я работаю на потоке, поступающем в меня от миссис Уилсон. А предстояло главное – аккуратно прикрепить свободный конец нити к ауре Генри и к нити у начала шва, замкнув контур.

«Только бы нам обеим хватило сил и не пришлось никого убивать», – молилась я. Яркий цветочный ковер покорно ждал исхода моего дела, готовый отдать свою жизнь, если потребуется. Но сердце отчаянно протестовало, не желая отнимать. Всю жизнь я отвергала свою природу и пыталась быть не такой, как мои предки. Неужели теперь придется предать свои принципы?

Рисковать залезть во внутренний резерв я не могла – не в этом случае. Если бы я потеряла сознание в то время, когда зашивала ауру Генри, это могло кончиться обрывом нити и появлением еще большей прорехи, чем была изначально.

В конце концов поток силы от миссис Уилсон превратился в тоненький ручеек, и мне приходилось накапливать его, чтобы свить прочную нить. Но это было уже не важно. Работа подошла к концу, аура Генри сияла ровным светом, а дымка над его животом исчезла. Остался маленький аккуратный узелок. Возможно, в будущем он иногда будет ощущаться мальчиком как легкий дискомфорт, но не превратится в болезнь.

Теперь у Генри будет намного больше сил. Он станет обычным ребенком: тем, кто бегает, прыгает, лазает по деревьям и носится за кошкой по дому. Он научится ездить верхом. Он стремительно вытянется и станет похож на отца… Несмотря на боль, разъедавшую душу при мысли о грядущей потере Эдриана и расставании с Генри, сейчас, глядя на мальчика, я испытывала счастье и гордость: мой ребенок будет жить счастливой полноценной жизнью.

Я стекла с дивана на пол, как вода, а потом с чудовищными усилиями отползла от растений и растянулась на паркете у входа, раскинув руки и ноги в позе морской звезды. Кажется, под страхом смерти никто не заставил бы меня шевелиться. Миссис Уилсон тяжело дышала на диване.

Маленькие коготки процокали по паркету и приблизились к моей руке.

– Уйди, Люси, кыш, – просипела я.

Кошка проигнорировала мои слова.

– Не прогоняйте Люси, мисс Робертс, – раздался с дивана глухой голос миссис Уилсон. – Она чувствует, что вам плохо. Животные могут делиться с людьми небольшим количеством силы по своей воле, когда чувствуют, что их хозяевам это нужно. Если вы специально не будете тянуться к ней, вы не причине ей зла. Она отдаст вам резерв и уползет. И у вас хотя бы хватит сил, чтобы встать.

Я пролежала полчаса, стараясь не забрать у Люси больше жизненных сил, чем было можно, а потом с трудом села. С тем же трудом поднялась кухарка.

– Я поставлю цветы на место, – сказала она. – А вы идите. Вы же надеетесь успеть на последний рейс дилижанса?

– Да, миссис Уилсон. И мне нужно зайти домой, чтобы забрать вещи. И попрощаться с отцом.

– Он знает, зачем вы пришли сюда?

– Нет. Он бы не позволил. Это ведь было путешествие в один конец, – усмехнулась я. – Я больше не смогу вернуться в Станингем. А мой отец только начал радоваться, что у меня все наладилось.

– Ну, это еще пока не ясно, сможете или не сможете. Следов вашей магии нет, все растения целы, кошка жива и здорова.

– А вы? А Генри?

Она с трудом встала.

– Я буду в норме к возвращению Эдриана. А о том, что вы сделали для Генри, кроме меня будут знать только члены семьи Брикман. Если они не захотят, больше не узнает никто, – кухарка тонко улыбнулась. – Вам пора. Вы ничего не хотите передать хозяину?

Я достала из кармана записку, второпях написанную вчера. Она превратилась в мятую невзрачную бумажку. Я хотела оставить ее на столике в гостиной, но передать сообщение через миссис Уилсон будет еще лучше: не увидит Генри. Кухарка кивнула:

– Я передам. Надеюсь, вы доберетесь без происшествий.

– Что вы скажете Эдриану?

– Полуправду. Расскажу, как за мной прибежала Мэри и как я застала вас с Генри на руках. Я только скорректирую время моего возвращения. Скажу, что, когда вернулась, вы все уже сделали. И объяснили мне, что все исправили. Я-то не должна иметь возможность это увидеть. Пожалуй, еще намекну хозяину, что вы ушли в сторону окраин, пусть устраивает там облавы сколько душе угодно.

– Спасибо, миссис Уилсон. Если бы не вы, тут не осталось бы ни одного живого растения.

Неожиданная мысль вдруг пришла мне в голову:

– Тогда, ночью после нападения, вы ведь тоже лечили Эдриана? Именно поэтому вы остались дежурить у его постели? Когда я сменила вас на рассвете, вы были совсем без сил.

Она усмехнулась:

– А вы догадливы, мисс Робертс. Поторопитесь!

Я молча обняла ее, потом выслушала пожелание удачи, поцеловала еще раз спящего Генри, который скоро должен был проснуться, и вышла на улицу. «Простит ли меня мой мальчик? Поймет ли, почему я ушла?» – задавалась вопросами я, отправляясь в новую жизнь и чувствуя себя предательницей. Я была рада, что сказала ему самое главное, и рада, что не сказала этого Эдриану.

Как могла быстро я добралась до своего дома – я не могла потом вспомнить эту дорогу. Меня шатало и подташнивало, сильно знобило, голова гудела – следы магического истощения, испытанного мной до этого лишь раз в жизни.

Когда отец увидел меня, бледную, с испариной на лице и решимостью в глазах, кажется, он все понял без слов. Очень медленно он встал и подошел ко мне.

– Я чувствовал, что этим кончится. Кому ты помогла, мальчику или его отцу?

– Мальчику.

Он кивнул.

– Почему ты решилась?

– Потому что у меня здесь больше нет будущего. Мне больше нечего терять. Помолвка была ошибкой.

Отец сокрушенно смотрел на меня.

– Расскажешь, что случилось?

– Нет, папа. У меня мало времени. Скоро сюда придет Эдриан – забрать Генри. Тебе нужно сказать ему, что мы с мальчиком ушли в парк, а оттуда пойдем сразу на Зеленую Аллею. Он не должен знать, что я возвращалась. И вообще, на любые вопросы обо мне ты должен отвечать, что ничего не знаешь, не видел и не слышал. Возможно, тебя вызовут в Дозор – все отрицай, они ничего не смогут сделать тебе.

Я доплелась до своей комнаты, где меня ждал саквояж с одеждой, документами и деньгами. Отец следовал за мной.

– Вот, папа, – я подала ему лист с инструкциями. – Я расписала тебе состояние наших финансов и инструкции по продаже дома с адресом агента по недвижимости – на тот случай, если у тебя кончатся деньги до того времени, когда я смогу тебя забрать. Продашь дом и снимешь комнату, тебе надолго хватит на жизнь. Только не храни все деньги в доме. Но я оставляю тебе большую часть нашего золота, так что надеюсь, что до такого не дойдет.

Отец молча слушал мои наставления.

– С миссис Смит я договорилась, сказала, что временно вынуждена уехать. Ее кухарка опять будет тебе готовить. Через неделю у меня должна была состояться первая примерка свадебного платья – пожалуйста, отмени все.

Я помолчала, раздумывая, что еще сказать:

– Да! Моей подпитки после прошлого сеанса тебе хватит на полгода, потом станешь чувствовать себя сильно хуже. Я постараюсь забрать тебя до этого времени. Если не сама, то кто-нибудь поможет, надеюсь.

– Поедешь к деду?

– Сначала – да. Посмотрю, как они там сейчас. В конце концов, прошло пятнадцать лет, возможно, все стало уже не так невыносимо. Если ничего не изменилось, уеду из страны. Я не хочу жить среди ненависти. И мама давно зовет к себе.

– Давно она тебе передавала весточку?

– Полгода назад. Если что, я смогу ее найти, мне помогут.

Он обнял меня очень крепко и заплакал.

– Я не оставлю тебя надолго, папа. Обещаю. Я люблю тебя. А сейчас мне надо переодеться и уходить.

– Я люблю тебя, Дора! Береги себя!

Когда отец вышел, я надела давно приготовленные вещи, которые могли бы принадлежать какой-нибудь бедной горожанке. Темное шерстяное платье из грубой шерсти сильно кололось, потертые кожаные ботинки, жесткие и неудобные, неприятно сдавливали ноги. Волосы я тщательно спрятала под простым платком, потом припасенной заранее пудрой щедро обсыпала щеки, а золой испачкала брови и ресницы, отчего у меня сразу стали слезиться глаза. Остаток золы я положила в свой саквояж – для маскировки в дороге. Теперь вид у меня был неопрятный, зато я перестала походить на гувернантку и виталистку. Капюшон теплого плаща почти полностью скрыл мое лицо.

На кухне я собрала себе в дорогу немного еды и воды во фляге, потом взяла саквояж, бросила последний взгляд на отца, сидевшего в кресле, закрыв лицо руками, и вышла из дома. Чтобы не встретиться с возвращающимся с работы Эдрианом, добираться до центральной гостиницы, где можно было сесть в дилижанс, я планировала кружными путями. Хотя вряд ли в таком виде, какой у меня был сейчас, он меня узнает, даже столкнувшись лицом к лицу. Сейчас я мало напоминала себя.

Усмехнувшись, я вспомнила те несколько коротких слов, которые я оставила в записке Эдриану. У них было много смыслов, и каждый был верным.

Я написала: «Я – не она».

Глава 17. Путешествие

Впоследствии, вспоминая свой путь от Станингема до Гара – маленькой деревушки на берегу северной бухты, где жил мой дед, я мало что могла рассказать. Мое путешествие заняло шесть дней, полных усталости и равнодушного отчаяния.

В центре Станингема я взяла билет на магический дилижанс до Лорела. Покупка обошлась мне в целое состояние, но этот вариант был оптимальным. Во-первых, магический дилижанс ехал в три раза быстрее обычного, на конной тяге, что позволяло добраться до первой точки моего маршрута уже к утру. Во-вторых, обычный дилижанс выдвигался из города на два часа позже, а я не хотела так рисковать. Я не понимала, как отреагирует Эдриан на новости и позволит ли мне без препятствий уехать из города. В-третьих, к моменту моего появления на стоянке в конном дилижансе не было мест внутри, только на крыше – остальные были выкуплены заранее, а я все еще не могла согреться.

Момента отправления я ждала внутри дилижанса. Пока не было других пассажиров, перекусила лепешкой с мясом и выпила воды. Пища внушала отвращение, но есть было надо: последние остатки сил у меня ушли на дорогу сюда. После еды я посильнее натянула капюшон на лицо и закрыла глаза, не обращая внимания на других пассажиров. Когда дилижанс тронулся и, быстро набирая скорость, двинулся к выезду из города, в противоположном от Зеленой Аллеи направлении, я испытала только облегчение. Почти всю дорогу я сидя дремала, периодически выныривая из липкого дурного сна.

В Лореле, крупном промышленном городе, я задерживаться не планировала. Моим следующим перевалочным пунктом был Грехем, и ближайший рейс до него был спустя всего полтора часа – правда, на обычный дилижанс. Магического нужно было ждать до вечера, и я решила ехать в конном транспорте. В ожидании рейса я позавтракала кашей в таверне неподалеку и купила еще одну лепешку в дорогу: хотя расстояние от Лорела до Грехема было меньше, чем от Станингема до Лорела, прибыть на место мы должны были поздно ночью. В этом рейсе мне не так повезло, как в прошлом. Со мной рядом уселась общительная старушка, которая долго пыталась расспрашивать о моей жизни и с удовольствием делилась историями о своих внуках. От разговора с ней было гораздо более тошно, чем от молчания. В конце концов я невежливо отвернулась от соседки и стала смотреть в окно: на серое небо, сквозь которое лишь изредка пробивались лучи солнца, озаряя мягким светом бескрайние поля; на темные пятна хвойных лесов и золотисто-багряные лиственных; на пастбища, где мирно в туманной дымке паслись коровы и овцы. На коротких стоянках, пока меняли лошадей, я вдыхала прохладный осенний воздух и чувствовала облегчение.

В Грехеме я сняла ночью номер на постоялом дворе, поскольку до утра из города было уже не выехать, и проспала почти до самого отъезда, как убитая. Чуть не опоздала на рейс, не в силах заставить себя проснуться: мое сознание категорически отказывалось возвращаться в эту действительность.

Примерно так прошел весь путь. Последней точкой маршрута, до которой я могла добраться на дилижансе, был маленький северный городок Эддингтон. Туда ходил только один рейс, на который можно было сесть раз в два дня, и я ждала его почти сутки. Дорога отняла еще четырнадцать часов. Когда дилижанс остановился, я почти выпала из него, совершенно разбитая – мне казалось, у меня болит каждая клеточка тела.

Выйдя на центральной площади городишка, я огляделась. Три узкие улицы, обрамленные деревьями, расходились веером от площади. Невысокие одно- и двухэтажные каменные дома с черепичными и соломенными крышами зеленели, увитые плющом. В лавочках торговцев на площади продавались свежие яблоки и груши, свежевыпеченный хлеб, плетеные корзины, керамическая посуда – обычный товар подобных мест. В некоторых окнах зажигался свет – день клонился к вечеру. Накрапывал мелкий дождь, и желтые листья, усыпавшие булыжную мостовую, блестели от влаги.

Аромат сдобы и жареного мяса, доносившийся откуда-то неподалеку, заставил сжаться желудок и вспомнить о насущных потребностях. Я пошла на запах и не ошиблась: на первом этаже небольшого постоялого дома была таверна, где я могла, наконец, получить горячий ужин и чай.

Обслуживала столы сама хозяйка – круглощекая румяная женщина средних лет. Она смотрела на меня с доброжелательным любопытством и, когда я поела, не удержавшись, спросила:

– К кому-то в гости приехали, мисс?

– Нет, – слабо улыбнулась ей я. – Я здесь проездом. Мне нужно дальше на север. В Гар.

Она испуганно оглянулась и присела за столик:

– Зачем вам, милая? Вам там не помогут.

– Почему вы так думаете?

– Так сколько вас таких ездит, – печально усмехнулась она, – приезжих. Все надеются, что маги сжалятся да кому-нибудь повезет. И наши местные уж сколько раз ездили!

– Отказываются? – я грустно смотрела на нее.

– Этих, – она произнесла слово шепотом, – ничем не пронять. Нет в них добра. Затаили злобу на весь мир и сидят там у себя взаперти. Никому от них помощи не удалось добиться – ни женщинам, ни старикам, ни детям. Может, кто бы и проникся, да говорят, главный у них, такой худющий рыжий мужик, сильно лютует, всем запрещает помогать. Уж сколько золота им предлагали, артефактов всяких – ничего не берут.

Я прикрыла глаза рукой. Ничего не меняется в этом месте. Видимо, мой путь сюда был ошибкой.

– Что же, – через силу спросила я, – даже тяжелобольным отказываются помогать?

– Наши рассказывают, – моя собеседница заговорщицки наклонилась ко мне, – что несколько лет назад приезжал сюда маг один с маленьким сыном. Богатый очень. Так он предлагал не только денег за помощь – свою жизнь. Предлагал им его выпить, чтобы спасти ребенка. Главарь этот их вредный заставил мага встать на колени, а потом медленно обошел по кругу. Смотрел-смотрел, а потом велел убираться. Мол, не могут они помочь и не хотят.

Я вскинулась, завороженно глядя на женщину. Они ли?

– В общем, – продолжила она, вздыхая, – не вы первая, не вы последняя. Нечего вам там делать. А я вам могу лекаря хорошего посоветовать, полчаса ходьбы отсюда. Может, и поможет.

– Спасибо, – я покачала головой, – но я приехала издалека и не могу вернуться обратно, не попробовав. Скажите, может кто-то меня туда довезти?

– Ну извозчика я вам найду, не переживайте. Он довезет и даже подождет неподалеку, чтобы увезти обратно. Вы ж долго-то там не пробудете. А вы неужто ночью собираетесь ехать?

– Нет, наверное, – подумав, ответила я. – Утром, если у вас можно будет переночевать.

– А комнаты свободные у нас всегда есть, – обрадовалась хозяйка. – Не пожалеете. И утром после завтрака поедете.

Ворочаясь на узкой кровати в маленькой чистой комнатке, которую выделила мне хозяйка, я долго не могла заснуть. Я думала о виталистах и стихийниках, об их нелепом конфликте, который принес гораздо больше вреда, чем за всю историю принесли все маги жизни, вместе взятые. О людях, которые даже спустя столько лет были не в силах победить: одни – свои страхи, другие – обиды. О том, что если бы виталисты сделали шаг навстречу остальному миру, начав помогать нуждающимся, маги стихий и обычные люди гораздо быстрее бы поняли, насколько им нужны виталисты. И где-то между этими размышлениями билась в голову мысль о маге, который предложил свою жизнь в обмен на здоровье сына и уехал ни с чем.

Утром я нарисовала на лице свою обычную маскировку, спрятала волосы и спустилась вниз. Помимо меня, в таверне было всего два посетителя. Хозяйка принесла мне творог, хлеб, яйца и чай и сообщила, что извозчик заедет за мной через час.

Угрюмый мужчина, сидевший на козлах кареты, буркнул что-то невежливое вместо приветствия и попросил сразу заплатить за поездку до Гара. «А то будете там потом валяться в слезах, что мне, обыскивать вас что ли, чтобы монеты забрать?» – объяснил свою просьбу он. Кажется, гостей в Гар приходилось возить нередко. И вряд ли извозчику очень хотелось ехать туда сегодня: было пасмурно, ветрено, казалось, вот-вот польет дождь.

Чем ближе мы подъезжали к бухте, тем сильнее чувствовались ароматы соли и водорослей. Это были запахи моего детства: то, что напоминало о маме. Я даже не знала, что могла так соскучиться по ним за эти годы.

У Гара не было ни стен, ни стражников – как и у всех поселений виталистов. Но я знала, что меня остановят у первого же дома. Жителей было так мало, что все они знали друг друга в лицо. Поэтому я попросила извозчика остановиться в отдалении от начала единственной крупной улицы, но так, чтобы меня было хорошо видно:

– Если я обернусь и махну рукой – не нужно ждать.

– Я съем свою шляпу, если они вас примут, – недоверчиво хмыкнул он.

Я вышла, подхватила свой саквояж и медленно побрела к Гару. Спустя несколько минут я увидела, что навстречу мне идут два человека.

– Мисс! – издалека крикнул один, коренастый мужчина. Лица его я разглядеть еще не могла, видела лишь темную бороду. – Разворачивайтесь обратно, не теряйте время. Мы не помогаем чужим.

Игнорируя его слова, я продолжала двигаться вперед.

– Вы хотите, чтобы мы выставили вас силой? – грубовато спросил второй мужчина, из-под шляпы которого выбивались рыжие кудри.

Наконец я подошла и внимательно оглядела обоих.

– Дядя Лиам? – предположила я, глядя на коренастого.

От удивления он фыркнул.

– Откуда вы знаете мое имя?

– Я ее первый раз вижу, – сказал рыжий, обернувшись к своему спутнику.

– Вы можете проводить меня к Руперту Босуорту? – спокойно спросила я.

Рыжий рассмеялся:

– А больше ничего, мисс, вы не хотите?

– Нет, – я покачала головой. – Но если вы не хотите меня провожать, я найду дорогу сама. Если ничего не изменилось, то мне нужен дом на утесе у моря. С котом на козырьке.

Мужчины переглянулись.

– Значит, вы отсюда, мисс, – констатировал факт рыжий.

Его спутник, названный мной Лиамом, хмурил лоб, разглядывая меня. Потом медленно протянул руку к моему лицу и потер одну бровь.

– Она наша, Эдвин, – сказал он рыжему.

Потом еще некоторое время изучал меня и вдруг вскрикнул:

– Ба! Да это внучка старика приехала!

– Не может быть! – ахнул рыжеволосый Эдвин.

Дядя Лиам – троюродный брат моей матери – сделал шаг навстречу и крепко притиснул меня к себе.

– Ну здравствуй, девочка, – тепло приветствовал меня он. – Дед не чаял тебя увидеть. А где мать?

Я пожала плечами:

– Живет за границей.

– А ты как же?

– Я жила все эти годы в Станингеме, с отцом.

– Вот как? – удивился мой родственник. – Он, что ли, принял тебя?

– Принял и признал. Он оказался хорошим человеком.

Дядя Лиам скептически посмотрел на меня:

– Который бросил твою беременную мать?

– Который не знал, что она беременна.

– Но он ее бросил.

– И корит себя за это до сих пор. Он ее любил.

Он удивленно покачал головой:

– С трудом верю, но может, и бывает такое. Ну пойдем, не будем на улице стоять. Давай я понесу твой багаж.

Я обернулась и помахала рукой извозчику. Он ошеломленно смотрел на меня, не зная, как реагировать и что предпринять. Не дожидаясь его реакции, я повернулась к карете спиной и направилась в сторону моря.

Когда-то Гар был крохотной рыбацкой деревушкой на десять домов, оторванной от всего мира. С трех сторон поселение окружали болотистые вересковые пустоши, с четвертой стороны – море. Когда виталистам отдали северное побережье, они за несколько лет увеличили количество домов до нескольких десятков. Часть из них располагалась по обеим сторонам улицы, петлявшей между холмов до самого берега, часть нависла над обрывом, прилепившись к утесам. Почти все здесь было построено вручную, без использования артефактов, которых очень не хватало. Дома были каменными, с крытой соломой крышей, украшенной затейливыми козырьками. Многие дома обвивали листья плюща, а на крышах сквозь солому прорастал мох: на побережье было мало деревьев, а виталистам нужна была зелень. Не только для того, чтобы при необходимости вытянуть из нее жизнь. Просто там, где было много растений, воздух был пропитан силой, так нужной виталистам.

Когда я уезжала отсюда в десятилетнем возрасте, домов было с полусотню, сейчас же их количество, кажется, приближалось к ста. На улице было довольно многолюдно, и все, кому наша компания попадалась на пути, изумленно смотрели на меня.

Мужчина по имени Эдвин протянул мне чистый носовой платок:

– Вытрите лицо, мисс. Не пугайте наших людей.

Я, как могла, оттерла лицо, потом стянула капюшон и платок с головы. Ветер тут же начал трепать мои волосы.

– Мне кажется, здесь стало гораздо больше жителей, чем я помню, – заметила я. – И многих я раньше не видела. Или не помню – трудно сказать.

Дядя Лиам согласился:

– Многие возвращаются из-за границы. Тянет на родину. Мы рады, даже несмотря на то, что некоторые привозят с собой своих супругов-стихийников. В конце концов, они приносят немало пользы. Глядишь, скоро в каждом доме появится водопровод.

Мимо нас пробежали двое мальчишек, с любопытством покосившись на меня.

– Вы так, наверное, и школу построите, – предположила я, глядя им вслед.

Эдвин хмыкнул:

– Уже построили. Почти тридцать детишек учатся. У нас тут даже театральный кружок есть, не то что школа.

– У вас нет конфликтов со стихийниками внутри поселения?

– Нет, между собой мы живем мирно.

Дом был точно таким же, как я его помнила: двухэтажное здание из светлого камня с черепичной крышей – редкостью для Гара. Искусно вырезанный из дерева кот дремал на козырьке, свесив вниз длинный хвост.

Дед сидел у крыльца в раскладном кресле и смотрел на море. Услышав наши шаги, он обернулся, и я увидела, что время почти не сказалось на нем: все такая же худощавая, прямая как палка фигура, все тот же хищный нос и острый подбородок, проницательные зеленые глаза и ярко-рыжая шевелюра. Мои медные пряди рядом с его полыхавшими огнем волосами казались тусклой соломой.

Дед встал, сделал несколько шагов вперед, с прищуром оглядывая нашу компанию. И вдруг глаза его вспыхнули: узнал. Нарочито медленно растягивая слова – я чувствовала, как он волнуется – он протянул, глядя на меня:

– Надо же, какие люди почтили нас своим присутствием! А мы и не ждали.

Я остановилась перед ним и молчала.

– А где мать?

– В Валедонии.

– Ты оттуда?

– Нет. Я пятнадцать лет жила с отцом в Станингеме.

– Почему не с матерью и как получилось, что отец позволил тебе жить с ним? Он что же, не знал, кто ты?

– Он знал.

Мой рыжеволосый сопровождающий принес откуда-то стул:

– Садитесь, мисс Босуорт.

– Мисс Робертс, – машинально поправила я, садясь.

Дед высоко поднял бровь:

– Твой отец дал тебе имя?

Я кивнула. Дед сел сам и сделал приглашающий жест рукой, указывая на второй стул. Я оглянулась на своих спутников, которые, переминаясь с ноги на ногу, стояли рядом.

– Лорд Босуорт, мы пойдем? – неуверенно спросил Эдвин.

– Пойдем-пойдем, – подхватил его под руку дядя Лиам.

– Сядь и расскажи, как ты жила без меня, Теодора, – попросил дед, когда провожатые скрылись из виду, а я уселась рядом. – Как все-таки получилось, что вы разлучились с матерью?

– А она тебе совсем ничего не писала?

– Мне – нет, – горько ответил он. – Я был уверен, что вы за границей. Если бы я знал, что ты в Станингеме, я бы нашел способ с тобой встретиться.

Вздохнув, я начала рассказывать:

– Сначала она решила все-таки попросить помощи у отца. Она знала, в каком городе он жил, и помнила название его фирмы. Найти было нетрудно. Тогда отец еще работал, хотя был сильно болен. Собственно, его болезнь была одной из причин, по которым я осталась с ним.

– Что с ним было?

– Запущенная чахотка.

Дед кивнул, и я продолжила:

– Мама вылечила чахотку с моей помощью, но у отца было еще несколько недугов. Я хотела восстановить резерв и подлечить его. Отец помог маме с деньгами и выездом за границу. Она планировала вернуться за мной, когда устроится там. Но я привязалась к отцу, он постоянно нуждался в помощи, а мама приехала за мной только через год, уже выйдя в Валедонии замуж. Мы с отцом решили, что я останусь у него. В том числе для того, чтобы не мешать маме и ее мужу.

– Тебе должно было быть одиннадцать лет, Теодора, – недоверчиво спросил он, – что ты могла решать?

– Я была вполне разумным ребенком.

Дед отвернулся к морю – кажется, он черпал в нем спокойствие. Свинцово-серые волны под тяжелыми тучами монотонно катились к берегу. Там, где вода встречалась с небом, все сливалось в одну серо-голубую дымку. Мы были крошечными частицами по сравнению с этим бескрайним пространством, такими же, как черные точки чаек, чьи крики слышались вдали.

– Я не таю обиду на маму, – спокойно произнесла я. – И даже на отца почти не таю. В конце концов, он действительно не знал обо мне. Он признал меня, дал мне образование, любил меня и заботился обо мне.

Дед повернулся и оглядел меня с головы до ног:

– Так заботился, что ты выглядишь, как нищенка? Ты выросла красавицей, но одета так, будто работала прислугой.

Я сказала правду, но не ответила на вопрос:

– Последние пять лет я работала гувернанткой.

От возмущения он повысил голос:

– Графская внучка – гувернанткой?

– Графская дочь, если ты помнишь, – едко парировала я, – сбежав от тебя первый раз, устроилась работать в трактир подавальщицей. И в результате этого на свет появилась я.

– Не напоминай, – помрачнел дед.

Он опять умолк и теперь сидел нахохлившись, как важная птица. Я запрокинула голову и подставила лицо ветру, наслаждаясь свежими запахами, который он нес.

– Надолго сюда, Теодора?

– Пока не знаю.

– Хочешь осмотреться? – в голосе деда отчетливо слышалась усмешка.

– Хочу понять, изменилось ли здесь хоть что-то. Судя по тому, что мне рассказали в Эддингтоне, – ничего.

– А как там, в Станингеме? Изменилось?

Про Станингем говорить не хотелось.

– Ты знаешь, что там живет много наших? – не успокоился дед. – Официально живет и сотрудничает с властями?

Я кивнула, не удивившись. Мой дед всегда знал больше, чем остальные.

– Ты тоже сотрудничала?

Я усмехнулась про себя: можно было и так сказать. Но вслух я ответила:

– Никто не знал о моей магии. Я жила, как обычный человек. А ты, значит, все знаешь. Новости доходят и до Гара?

Он рассмеялся:

– Я не настолько стар, чтобы не контролировать ситуацию. Я даже слышал, что готовятся некие послабления для виталистов в законах. Они поняли, как мы им нужны?

– Власть – да. А простые люди боятся и ненавидят виталистов. Тем более, что некоторые делают все, чтобы боялись и ненавидели.

– Намекаешь, что мы в чем-то виноваты?

– Вы, безусловно, виноваты, но сейчас я говорила не о вас.

– Расскажешь, что там происходит, внучка?

– Долго рассказывать.

– А ты расскажи коротко. Я уже полгода не получал оттуда вестей.

– То есть тебя интересуют последние полгода? – я хмыкнула. – Как раз в этот период произошло довольно много всего.

Я задумалась ненадолго над тем, что стоит рассказывать, а потом перечислила факты, о которых писали в газетах. О моей связи со следователем Дозора и о том, что говорилось лично мне об этом расследовании, я умолчала. После окончания истории дед совершенно не аристократически присвистнул.

– Начальник Дозора организовал убийство нескольких человек, чтобы вызвать ненависть к виталистам?

– Я пересказываю тебе то, что было написано в газетах. Не было ни публичных признаний, ни озвучивания мотивов. Некоторые горожане сомневаются, что он действительно виновен, что его не подставили и что он не попал под влияние магов жизни. Для нас было бы лучше, если бы все закончилось иначе.

– Как ты пережила это время? Тебя это не коснулось?

Я пожала плечами:

– На меня однажды напали в парке. Серьезного вреда не причинили, но напугали сильно.

Дед сжал кулаки:

– Ты приехала, потому что было страшно оставаться в городе?

– Нет, – честно ответила я.

– Не расскажешь?

– Не сейчас.

– Но ты в любом случае правильно сделала. Здесь ты будешь в безопасности.

Я посмотрела на него обвиняюще:

– Если бы вы, здесь, вели себя иначе, возможно, я была бы в безопасности и там. Не все люди без магии и стихийники нас ненавидят. Есть такие, которые защищают виталистов и помогают им. Они это делают в узком семейном кругу, но такие есть. Их могло быть больше, гораздо больше, если бы вы в своих поселениях не вели себя как чудовища. Что мешало вам помогать тем, кто сюда являлся? Хотя бы иногда?

Дед встал и сухо уронил:

– Ты приехала, чтобы обвинять нас?

Я тоже встала.

– Нет. Я всего лишь высказала свое мнение. Ты спросил его сам.

Дед махнул рукой на дом:

– Ты можешь жить здесь, сколько пожелаешь. Но я попрошу тебя не говорить со мной так, будто мы виновны во всех бедах.

– В конфликте обычно виноваты две стороны. В разной степени, но две. И для примирения шаг навстречу должны делать обе стороны.

– Я услышал тебя. У нас будет много времени, чтобы все обсудить, – решительно произнес дед, ставя точку в споре. – Твоя комната все еще ждет тебя. Я натаскаю воды, чтобы ты могла помыться с дороги, а ты отдыхай пока и, если хочешь, поспи. В комнате твоей матери полный гардероб вещей, можешь попробовать найти себе платья по размеру. Ужин в восемь. И, Теодора…

Сжав пальцы в замок, я терпеливо ждала, что он мне скажет.

– Я скучал по тебе.

Молча обняв его, я подхватила саквояж и вошла в дом.

Глава 18. Родственники

Мне казалось, что в Станингеме часто идут дожди, но, вернувшись в Гар, я поняла, что Станингем – просто пустыня по сравнению с северным побережьем. За давностью лет я успела позабыть, что осенью здесь лило с неба почти каждый день, с утра и до вечера. Дождь был прямой, косой, а под порывами ветра – даже горизонтальный. Виталисты к нему привыкли, как и к ветру, не утихавшему в это время года на взморье. Я же с трудом заставляла себе выходить из дома. Впрочем, у меня почти не было на это времени: дед пропадал на рыбалке или охоте, я взяла на себя работу по дому. Меня никто не просил об этом, но я посчитала, что должна вносить вклад в наше хозяйство. Деду было тяжело, хотя он и привык к домашней работе после смерти своей жены – и даже при ее жизни. Мама рассказывала, что он помогал бабушке, чем мог, потому что магии у нее не было и дед пытался ее беречь.

Без артефактов стирка, уборка и готовка отнимали все силы и время. В Станингеме я зажигала магические светильники, которые ярко освещали дом и не требовали ухода. В Гаре масляные лампы тускло горели, плохо пахли, коптили и нуждались в ежедневной очистке и заправке. Пылевые артефакты в Станингеме за секунды втягивали в себя пыль со всех поверхностей комнаты. В Гаре я вооружалась тряпкой и вытирала сама. Мне страшно не хватало водопровода с артефактами, подогревающими воду, и спина ныла после нескольких походов с ведрами к колодцу.

Я старалась не сравнивать и не жаловаться и гордилась тем, что мне удается справляться с домом. Не удавалось только справляться со своими мыслями. Воспоминания лезли в голову, непрошенные и навязчивые. Я тосковала по отцу, отчаянно гнала от себя воспоминания об Эдриане и постоянно ловила себя на мыслях: «вот бы показать это Генри», «Генри бы это понравилось», «Генри бы сейчас удивился».

Иногда по вечерам к деду приходили гости. Прознав о моем появлении, они потянулись в дом за новостями. Деду не нравились те разговоры, которые мы вели, – я продолжала отстаивать свою позицию – но он не заставлял меня молчать. Самое интересное, что мои мысли часто находили отклик в сердцах наших соседей. Кажется, виталисты были гораздо больше готовы к переменам, чем тогда, когда мы с мамой покинули Гар.

Дед прислушивался и приглядывался ко мне украдкой. Он не видел меня пятнадцать лет, и теперь пытался понять, во что превратилась его единственная внучка. Временами, несмотря на разногласия между нами, я ловила в его глазах одобрение.

Однажды разговор опять зашел о помощи тем несчастным, которые со всей страны добирались до северных поселений. В этот вечер, помимо дяди Лиама с женой, которую я называла тетей Сьюзен, в гости пришли двое старожилов, родившихся задолго до Магической войны. Обоим давно перевалило за двести, и они выглядели, как мой отец.

– Ладно, вы отказываетесь им помогать, – в очередной раз повторила я, – но зачем вы над ними издеваетесь?

– Издеваемся? – переспросил один стариков.

– Мне на постоялом дворе рассказали про мага-аристократа, который просил вылечить сына и которого мой дед заставил встать на колени, – я обернулась к деду. – Зачем?

Дед скривился:

– Я помню его. У него и его сына были прорехи в ауре, которые мог сделать только виталист.

– И? Тебе не пришло в голову, что справедливым было бы исправить то, что сотворил твой соплеменник?

– Справедливым? – дед закипел от возмущения. – Да маг жизни мог такое сделать или от смертельной обиды, или защищая свою жизнь. От этого аристократишки за версту несло Дозором. Ты представляешь, что он мог сделать с одним или одной из нас?

Я схватилась за голову:

– Но ты же совершенно, абсолютно не так все понял!

– Что я не так понял? – спросил дед, и в наступившей вдруг тишине стало слышно, как за окном завывает ветер. – Что я не мог понять, что вдруг поняла ты?

Я сидела и молчала. Гости деда переглянулись.

– Что ты об этом знаешь? – вдруг зло бросил дед. – Ты приехала просить за этого ребенка? За его отца?

– Нет! – в отчаянии я покачала головой. – Пока я не остановилась в Эддингтоне, я даже не знала о том, что этот человек приезжал именно к тебе. Знала только, что он ездил на север.

– Так откуда ты его знаешь?

– Я работала гувернанткой у мальчика, – я взглянула деду в глаза. – Его зовут Генри.

– Ты хочешь, чтобы я помог ему?

Я криво улыбнулась:

– Нет. Я уже сделала это сама.

– Что? – кажется, мне удалось удивить деда. – Но ты бы не справилась одна. У тебя бы не хватило ни силы, ни опыта. Только я мог бы помочь мальчику.

– Мне помогли.

– Кто?

– Кухарка.

Дед потер лоб рукой:

– Теодора, ты несешь бред.

– Я говорю правду.

– Так что там была за история с этим ребенком, мисс Босуорт? – жители Гара упорно продолжали называть меня фамилией деда.

Какое-то время я сидела, размышляя: говорить правду или нет, поверят или нет. Потом вздохнула и приступила к рассказу.

Несколько минут после того, как я замолчала, все сидели в тишине.

– Милая, – участливо спросила меня тетя Сьюзен, – а ты уверена, что это правда?

– Да, Теодора, – тяжело уронил дед, – кто тебе поведал эту чушь? Стихийники могли наплести тебе что угодно.

Я усмехнулась:

– А мне рассказала виталистка.

– Какая виталистка? – дядя Лиам нервно теребил бороду.

– Которая кухарка.

Один из стариков рассмеялся:

– Ну вот видите, мисс Босуорт, очевидно, что вы заговариваетесь.

– Я не заговариваюсь, – жестко припечатала я. – Я в своем уме. В семье Брикманов, где я работала, кухаркой служила виталистка.

– Молоденькая? – с жалостью спросила тетя Сьюзен.

– Старше вас, – ответила я ей.

Второй старик, до этого почти не разговаривавший, вдруг оживился:

– Значит, мы должны ее знать. Как ее фамилия?

– Уилсон. Миссис Уилсон.

Старики, нахмурившись, вспоминали.

– А имя?

Теперь пыталась вспомнить я. Что-то вертелось на языке, какое-то длинное имя…

– Дженевьева! – сообразила наконец я. – Ее зовут Дженевьева. И у нее был муж – обычный человек.

– А! – воскликнул разговорчивый старик. – Так это, наверное, Дженни Патерсон! Она после войны умудрилась выйти замуж за какого-то парня из Эддингтона, а потом уехала с ним куда-то южнее. И не испугался же он! Как она выглядит?

– Каштановые волосы с рыжиной. Сейчас уже частично седые. Кареглазая. С меня ростом.

– Точно, она, – пробормотал один из стариков, переглянувшись с приятелем, и уже громче добавил. – Ну, Дженни бы врать не стала.

– И провести ее трудно, – поддакнул второй, и в его голосе слышалось уважение.

Дед сидел, закрыв глаза. Потом посмотрел прямо на меня:

– Что ж, значит, я ошибся. Я умею признавать ошибки. А ты, значит, исправила? И эта Уилсон тебе помогла?

– Только ребенку. Отцу бы я не смогла. Отцу, может быть, смог помочь бы ты, с моей помощью.

– Я бы не взялся за это без очень существенных причин. Это было бы сложно.

Это я понимала.

Немного посидев еще, гости разошлись в задумчивости. Дед тоже ушел спать, погруженный в свои мысли. А я, растревоженная воспоминаниями, вышла на улицу и долго стояла на крыльце, глядя на море и не чувствуя ни ветра, ни холода. Тогда я не понимала, насколько важным окажется этот разговор.

А через неделю после этого состоялась судьбоносная встреча. Я шла к зеленщику – на весь Гар была одна такая лавка, когда по дороге встретила худого печального мужчину, оставившего странное впечатление и заставившего оглянуться вслед. Я была уверена, что никогда раньше его не видела, и в то же время он мне показался до боли знакомым. «Кого он мне напоминает?» – всю дорогу вспоминала я. Мне почему-то казалось важным это узнать. Я хотела спросить деда, но тот ушел к кому-то в гости. Я переделала кучу дел – постирала белье, убрала в доме, выбила пыль из половиков, перемыла окна и даже испекла пирог – и к тому моменту, когда пришел дед, уже сидела без сил на диване, но, едва открылась входная дверь, бросилась навстречу деду.

– Дед, я встретила одного мужчину здесь и не могу понять, кого он мне напоминает. Ты не поможешь?

– Как он выглядел, Теодора?

– Худой, сутулый, темноволосый, – я постаралась припомнить лицо, – с оттопыренными маленькими ушами. Встретила почти рядом с лавкой зеленщика.

– А, так это, наверное, Клиффорд. Ты не можешь быть с ним знакома: он долго жил за границей и лишь недавно вернулся.

– Клиффорд? Это имя или фамилия?

– Это имя.

– А фамилия?

– Он взял себе девичью фамилию матери – Тернер.

– Почему? Чем ему не понравилась фамилия отца?

– Потому что его отец был негодяем, – жестко ответил дед.

– Ты его знал?

– Совсем немного. Это было очень давно.

– Ты можешь мне рассказать?

Дед вздохнул:

– Давай сядем, Теодора. Не на пороге же обсуждать такое.

Я удивленно посмотрела на него.

– Это не очень хорошая история, – ответил он на вопрос в моих глазах. – Отец Клиффорда был магом стихий, мать – магом жизни. Во время Магической войны они разругались: мать хотела сражаться, причем сражаться на стороне виталистов. У нее убили кого-то из родных, и она мечтала о мести. Отец Клиффорда не отпустил. Он убил ее.

– Что? – потрясенно произнесла я. – Убил свою жену, мать своего сына?

– Да, – дед вздохнул. – На глазах у ребенка. Ему было лет десять, у него был шок. Клиффорд был потрясен из-за смерти матери и из-за поступка отца, который уже проявлял жестокость, но никогда – такую. И мальчик испугался, что отец может сделать с ним то же самое – ведь Клиффорд унаследовал магию матери.

– Он сбежал? – спросила я.

– Да. Прибился к родственникам со стороны матери, и они все уехали за границу. Там Клиффорд вырос и неудачно женился на какой-то эмигрантке из Фортеррии. Не станингемской. Однажды она ушла от него и забрала с собой их единственного сына. Клиффорду сказала, что хочет приехать сюда, к нам. Но до нас они не добрались, наверное, нелегально осели в каком-то городе. Зато, спустя много лет, сюда приехал Клиффорд. Наконец его начал отпускать страх встретить своего отца. Он всю жизнь его боялся.

– Но кого же он мне напоминает?

– Не знаю, – покачал головой дед.

– Говоришь, у него был сын? А как зовут сына?

– Фамилия, полагаю, как у Клиффорда – Тернер. Имя не спрашивал.

«Думай, Теодора, думай», – приказала я себе. Я встала и начала нервно ходить из угла в угол. Потом спросила деда:

– А как была фамилия у отца Клиффорда?

Дед пожевал губами, вспоминая:

– То ли Блэр, то ли Болдуин… А, нет, вспомнил: Бейли. Фамилия отца была Бейли.

У меня подкосились ноги, и я с трудом дошла до дивана, почти рухнув на него. Сев, я вцепилась в подлокотник как в единственную опору.

– Что, Теодора? – встревоженно спросил дед.

Мысли в моей голове носились как рой пчел. Воспоминания накатывали волнами, выбрасывая на берег улики.

– Он посоветовал мне носить парик, дед, – потрясенно прошептала я. – Бейли. Бейли советовал мне носить парик. Ты понимаешь?

– Я ничего не понимаю, – дед положил руки мне на плечи. – Соберись и расскажи по порядку.

– Я тебе говорила, что на меня напали в парке? Там, в Станингеме? Потом в Дозоре меня допрашивал следователь Бейли. Он советовал мне уехать из города или хотя бы носить парик.

– Ты хочешь сказать, что это был отец нашего Клиффорда?

– Да. И я хочу добавить, что именно он был убийцей. Не Харрис. Не начальник Дозора.

– Ты сделала такой вывод только на основании того, что он посоветовал носить парик и того, что он убил свою жену?

– Да как ты не понимаешь? – я чуть не вскочила, но дед удержал меня на месте. – Тот парень, Уайт, который изображал виталиста – его же тоже заставили носить парик! А этот Бейли – он же, оказывается, ненавидел виталистов. Он был чудовищем, которое способно убить жену!

– И все?

– Нет, не все. В конце осталось всего трое подозреваемых – Харрис, Бейли и один стражник, Ливингстон. Все они могли быть виновными, но некоторые вещи Харрису было сделать как начальнику проще всего. Но и у Бейли был доступ к архиву. А Ливингстону пришлось бы тяжелее всех.

– Откуда ты это знаешь? При чем здесь архив?

– Я узнала это от Эдриана Брикмана, – нетерпеливо заметила я. – Того проклятого мага, который приезжал просить за своего сына. Помнишь, я уже говорила об этом? Мы много раз обсуждали расследование у них дома: он, его брат и я.

– А с чего вдруг с тобой обсуждали такие вопросы? – недоверчиво спросил дед.

– Дед, это неважно. Важно то, что в конце осталось только трое подозреваемых. Харриса выставили виновным три человека. Один из них был Бейли. Второй – тот задержанный, который изображал виталиста. Третий, следователь, тоже привел доказательство виновности, но его аргумент не имел большого значения. Важнее было свидетельство Бейли и задержанного.

– А зачем соврал задержанный?

– Там был страшно запуганный парень. Он сначала вообще не хотел в чем-либо признаваться. Он боялся того, кто заставил его во всем этом участвовать, больше, чем казни. Но ведь в отделении Бейли мог договориться с ним, чтобы парень указал на Харриса.

Дед сел рядом со мной, обдумывая.

– Вот еще что, – вспомнила я. – Харрис собирался в отставку. На его место прочили двух человек: Эдриана Брикмана и этого Бейли. Эдриан начал подозревать, что убийца – один из сотрудников Дозора. Харрис и Бейли говорили, что не верят ему. Харрис не давал Эдриану допуск к личным делам сотрудников. Если бы Эдриана назначили начальником Дозора, он бы добрался до личных дел. Помнишь, я говорила тебе, что его пытались убить?

– Да, ты сказала, что на следователя напали. Сбросили с моста. Это был он?

– Да.

Дед покачал головой.

– Он бы узнал про жену Бейли, понимаешь?

– Понимаю. Но…

Мне вдруг пришла в голову новая мысль, заставившая охнуть, и я перебила деда:

– Послушай! Я вдруг осознала, что Харриса могли намеренно убить при попытке бегства. Не случайно! Бейли был там и мог выстрелить в него специально. Получается, погиб невиновный человек!

Дед внимательно смотрел на меня.

– Согласен, что было бы логично в такой ситуации заставить начальника Дозора раз и навсегда лишиться возможности доказать свою невиновность. А скажи, кто после него возглавил отделение? Если это твой Эдриан, то он и сейчас может быть в опасности.

– Ты думаешь? – я все-таки вскочила и заметалась по комнате. – Точно! Миссис Брикман же сообщила… Сообщила мне…

Я начала всхлипывать. Кажется, у меня начиналась истерика.

– Теодора, сядь и успокойся! – прикрикнул дед. – Я тебя не узнаю. Что тебе наговорила эта миссис Брикман?

– Я не могу успокоиться, – от ужаса, что Эдриан сейчас находится рядом с убийцей, даже не подозревая об опасности, мне хотелось завыть. – А миссис Брикман…

– Объясни мне, что ты не хочешь мне говорить? Мне не сто лет. Я понимаю, что ты неспроста называешь своего работодателя по имени и носишься тут с безумными глазами.

– Я была его невестой, – обреченно ответила я, останавливаясь напротив деда.

– Он сделал тебе предложение, зная, кто ты? – изумленно спросил он.

– В том-то и дело, что он не знал, – я опустила глаза. – Я тайком от него помогла его сыну и сбежала.

– Боялась его реакции? – понимающе спросил дед.

– Да. Но это тоже неважно, – я потерла лицо ладонями. – Мать Эдриана пришла ко мне накануне и сказала, что какой-то ее знакомый из Городского совета дал ей понять, что ее сыну не видать должности начальника Дозора с такой невестой, как я. Бейли поделился со столичными следователями информацией про меня, и они решили, что я плохая партия.

– Мда, – глубокомысленно произнес дед. – Вроде все сходится. И что же, после этого твой Эдриан тебя бросил?

– Нет! – отчаянно воскликнула я. – Это я от него ушла.

– У тебя помутился рассудок, Теодора? Почему ты поддалась на эту провокацию?

– На эту – не поддалась, – я в отчаянии покачала головой. – Послушай, но ведь если Эдриан все-таки стал начальником Дозора, он в любой момент может добраться до дела Бейли и прийти к тем же выводам, что и мы. Счет может идти на дни! Возможно, что-то уже случилось, пока я добиралась сюда и жила спокойно у тебя.

– Ну, к таким выводам он не придет. Вряд ли в личном деле сотрудника Дозора написано, что он собственноручно убил жену. Вероятно, там написано только, что она была магом жизни.

– Да, а еще в личном деле должно быть написано, что у него был сын – тоже маг жизни.

– Но это еще не повод признать Бейли убийцей.

– Но это повод опять начать его подозревать.

– Ты хочешь вернуться и объяснить это своему Эдриану?

Я помолчала немного. Потом выдохнула:

– Я не хочу возвращаться, но придется, если ты мне не поможешь. Скажи, дед, ведь у тебя наверняка есть свои люди в Станингеме?

– И?

– Ты можешь отправить кого-нибудь туда и передать записку для Эдриана?

– Зачем мне это делать?

– Хотя бы для того, чтобы это не пришлось делать мне.

– Это аргумент, – согласился дед.

Мы помолчали, сидя на диване плечом к плечу.

– Давай завтра сходим к Клиффорду, – предложил дед. – Может быть, узнаем что-то новое. Потом будем думать, что писать твоему Эдриану.

– Ладно, – ответила мрачная я.

– Пойдем-ка спать. Хочешь, я помогу тебе уснуть?

– Не надо, дед. Я справлюсь со своей головой.

– Ну, если что, ты знаешь, куда обратиться.

Утром, после почти бессонной ночи, я встала, еле передвигая ноги. В окна впервые за много дней светило солнце, которое именно сегодня не было нужно моим воспаленным глазам. Увидев меня, дед железной хваткой взял меня за запястье и щедро отлил своей жизненной силы. Теперь я чувствовала себя так, что могу пробежать много миль, не останавливаясь.

– Зачем ты разбрасываешься? – упрекнула я его. – Тебе сила нужнее.

Он отмахнулся:

– Я сам решу, кому что нужнее. Пойдем.

Маленький одноэтажный домик Клиффорда Тернера был увит плющом до такой степени, что почти не было видно двери и окон. Когда хозяин открыл на стук деда, мне показалось, будто он высунул голову из густых зарослей кустов.

– Лорд Босуорт? – удивился мужчина. – Что-то случилось?

– Да, – мрачно уронил дед. – Случился твой отец.

Лицо Клиффорда Тернера побелело.

– Он здесь?

– Нет. Ты впустишь нас? Есть разговор.

Нас пригласили в мрачную маленькую гостиную в темных тонах. Едва мы уселись, мужчина нервно спросил:

– Так что с моим отцом?

– Скажи, для начала, у тебя не сохранился, случайно, какой-нибудь его портрет?

Хозяин дома кивнул:

– Есть один маленький. Они там с матерью. Невозможно было обрезать полотно так, чтобы удалить изображение отца, не повредив силуэт матери.

– Можешь принести? Хотелось бы точно понимать, что мы говорим об одном человеке.

Клиффорд Тернер ушел куда-то и вернулся с маленькой картиной в раме.

С картины на меня смотрел следователь Бейли. Его рука обнимала красивую молодую девушку с каштановыми волосами и зелеными глазами.

– Это он, – кивнула я деду.

– Мой отец? – спросил Клиффорд Тернер, обеспокоенно глядя на меня. – Вы объясните мне, что происходит?

– Это долгая история, – вздохнула я. – И боюсь, она вам не понравится.

– Я готов, – сжав губы, ответил он.

Я рассказала о преступлениях в Станингеме. Все время, пока я пересказывала то, о чем поведала вчера деду, мужчина сидел, закрыв лицо руками.

– Мой отец – чудовище, – тяжело произнес он. – Я, правда, и так всегда это знал, но теперь убедился окончательно.

– Вы не общались с ним после того, как уехали из страны? – спросила я.

– Он писал мне как-то. Узнал, что я женился и что у меня родился сын. Хотел выяснить, какую магию унаследовал ребенок. Моя жена была стихийником – вот такая ирония судьбы. Отец, видимо, надеялся, что его внук пойдет не в меня. Может быть, даже готов был признать его наследником.

– И что вы ответили?

– Правду, – горько усмехнулся мужчина. – Что мой сын вообще не унаследовал магию. Мой сын родился обычным человеком.

– А ты так и не узнал, куда уехали твои жена и сын, Клиффорд? – спросил дед.

Мужчина покачал головой.

– Нет. Как вы знаете, сюда они не приехали.

Дед вдруг спросил:

– А теперь ты можешь показать портрет своего сына?

– Зачем? – одновременно спросили мы с Клиффордом Тернером.

– Просто покажи и все, – уклончиво сказал дед. – Считай, что это прихоть старика.

На этот раз хозяину дома не понадобилось уходить из гостиной. Он махнул рукой на стену позади дивана, на котором сидели мы с дедом:

– Вон там, смотрите. Сыну здесь пятнадцать.

Я встала, обогнула диван и сделала несколько шагов по направлению к портрету, а потом споткнулась. И полетела бы вниз, если бы меня не подхватил под руку дед, вскочивший следом.

– Узнала?

– Как ты догадался?

– Я не догадался. Я просто решил проверить все варианты. Это был один из многих.

– О чем вы говорите? – с тревогой спросил хозяин дома. – Вы знаете, где мой сын? Почему вы на меня так смотрите?

– Твой сын в тюрьме, Клиффорд, – печально сказал дед.

– Это тот самый парень, которого Бейли заставил изображать виталиста, – уточнила я. – Абрахам Уайт. Ваш отец встретил вашего сына и решил использовать в своих целях. Хотя, возможно, изначально он просто решил ему помочь. Все-таки внук.

Хозяин дома смотрел на меня невидящими глазами.

– Вы уверены?

– Я видела магический снимок в газете.

– Вы узнали его настоящее имя? Он действительно Маркус Тернер?

– Дозор узнал, но я не поинтересовалась именем. Зато я могу рассказать в деталях, как ваш Маркус превратился в Абрахама Уайта.

– Расскажите, – попросил Клиффорд Тернер.

Я знаю, что не должна была раскрывать тайны следствия. Но я уже рассказала многое и посчитала, что отец имеет право знать, что случилось с его сыном. Когда я закончила говорить, на Клиффорда было страшно смотреть. Сейчас он не боялся своего отца – он его ненавидел.

– Он мог помочь своему внуку стать честным человеком, а вместо этого он заставил его стать соучастником нескольких убийств. Мой сын в тюрьме, а этот мерзавец на свободе. Я вряд ли смогу помочь сыну, но наказать отца я хочу.

Я встрепенулась:

– Мистер Тернер, вы готовы приехать в Станингем и свидетельствовать против своего отца? Готовы рассказать всем, что этот Уайт – ваш сын и внук вашего отца? И что ваш отец когда-то убил вашу мать?

– Да, – сказал Клиффорд Тернер. В его голосе звучала отчаянная решимость.

Потом его сутулые плечи вдруг опустились:

– Но кто будет меня слушать? Кто будет слушать виталиста, который решится обвинить в чем-то сотрудника Дозора?

– Я знаю человека, который вас выслушает, – сказала я. – Я вас к нему направлю. А еще вы можете дать интервью газетчикам. Это будет сенсация. После этого от ваших слов невозможно будет отмахнуться просто так.

– Отец скажет, что я все придумал. Как я смогу доказать, что на самом деле случилось с моей матерью? Отец скажет, что она напала на него, а он защищался. В конце концов, тогда была война. Он скажет, что мама была чудовищем, и я пошел в нее.

– Я подумаю, – сказал дед. – Подумаю, что можно сделать. Пойдем, Теодора. Клиффорд, мы придем к тебе завтра, хорошо? Я рад, что ты победил свой страх. Возможно, и твой сын победит свой и сможет дать показания против твоего отца. В любом случае, я это так не оставлю.

Всю дорогу к нашему дому я поглядывала на деда. В его глазах горела решимость. Что так зацепило его лично во всей этой истории? То, что стихийник решил объявить войну виталистам? То, что стихийник искалечил жизнь своего сына-виталиста, а теперь добрался и до внука? А может быть, его заразило мое горячее желание помочь Эдриану? Я не знала.

У дома на утесе рядом стояли несколько человек. Непривычное солнце било мне в глаза, и я не могла разглядеть, что происходит. Подойдя ближе, я поняла, что двое местных жителей крепко держат за руки какого-то мужчину, стоящего между ними. Я не могла его не узнать. Мне в глаза смотрел Эдриан Брикман.

Глава 19. Признание

Сложно описать в двух словах, что я почувствовала, увидев Эдриана. Сердце сначала пропустило удар, а потом пустилось вскачь, стремясь выпрыгнуть из груди. Ноги подкосились, и я схватилась за руку деда, даже не в состоянии отругать себя за постыдную слабость.

Дед перевел взгляд на меня, потом внимательно, с прищуром, посмотрел на Эдриана. Вряд ли он узнал в моем бывшем женихе того стихийника, который приезжал просить о помощи своему сыну. Но моя реакция была красноречива, а аура Эдриана – еще красноречивее, и дед легко догадался, кто перед ним. Хмыкнув, он похлопал своей свободной рукой по моей, вцепившейся в его локоть, и громко сказал Эдриану:

– Вы вовремя, молодой человек.

Эдриан перевел взгляд с меня на него, подняв одну бровь. Мужчины, продолжавшие удерживать нежеланного, по их мнению, гостя, растерянно переглянулись.

– Я как раз хотел извиниться, – продолжил дед, и на него в изумлении уставились четыре пары глаз. – Когда вы появились здесь в первый раз, я решил, что вас наказали за серьезный вред, причиненный магам моего вида. Потом моя внучка объяснила мне, как я ошибся. Мне жаль, что я унизил вас. Вы не заслужили этого.

Эдриан едва заметно вздрогнул на слове «внучка», но быстро взял себя в руки.

– Я принимаю извинения. Но как бы там ни было, ваша внучка с лихвой компенсировала тот незначительный ущерб, что вы нанесли моей гордости, – он обернулся ко мне. – Она спасла моего сына. Она рассказала вам?

Дед поинтересовался с иронией:

– А вы приехали, чтобы поблагодарить Дору?

– Я приехал, чтобы увезти ее обратно, – мой бывший жених посмотрел мне в глаза.

– А вы уверены, что она захочет вернуться?

Не отвечая деду, Эдриан спросил у меня:

– Теодора, мы можем поговорить? Наедине?

Поколебавшись несколько секунд, я кивнула. Мне показалось, что лучше согласиться и выяснить все один на один, чем посвящать в наши отношения всех присутствующих. Сопровождающие Эдриана опустили руки.

Дед вмешался:

– Моя внучка уехала от вас, опасаясь вашей реакции. Почему вы считаете, что я позволю вам остаться с ней вдвоем?

Брови Эдриана взметнулись вверх:

– Я клянусь всем, что мне дорого, что Теодоре нечего опасаться с моей стороны.

– Я вам верю, – поколебавшись, ответил дед. – Хотя сам этому удивляюсь. Идите.

Я молча махнула рукой, зовя за собой Эдриана, и направилась к тропинке, по которой можно было спуститься с утеса к берегу. Каменистая тропа была крутой и узкой, местами поросшей колючим кустарником, и я шла молча, сосредоточившись на том, чтобы не упасть и не зацепиться за колючки платьем. Голова у меня слегка кружилась от всего происходящего, и я с трудом владела своим телом. Когда я чуть оступилась и мелкие камешки зашуршали, осыпаясь вниз, Эдриан схватил меня за руку, удерживая. Я аккуратно освободилась из его захвата и пошла дальше. Шум прибоя усиливался по мере спуска.

Добравшись до небольшой бухты, окруженной скалами, где нас могли разглядеть только с моря, я обернулась к бывшему жениху. Здесь, в этом словно отрезанном от всего мира пространстве, остались только я и он. Никаких свидетелей. Никаких возможностей спрятаться.

Не скрываясь, я рассматривала его в свете дня. На лице Эдриана были отчетливо видны глубокие морщины, пролегшие от носа к уголкам рта и между бровями. Под глазами залегли тени, еще более синие, чем раньше, а в волосах, которые у воды сразу растрепал ветер, кажется, прибавилось седины. Набрав полные легкие воздуха, пропитанного запахами соли и водорослей, я с головой бросилась в непростой разговор:

– Расскажи мне, как чувствует себя Генри.

Ответ Эдриана был неожиданным. Он посмотрел на меня, сделал шаг, второй, а потом плавно опустился на колени.

– Что ты делаешь? – вспыхнула я. – Я не мой дед, чтобы заставлять тебя унижаться.

– Это не унижение, Теодора, – покачал головой Эдриан. – Это благодарность. Я буду чувствовать себя обязанным тебе до самой смерти.

Это меня ударило.

– И поэтому ты хочешь, чтобы я вернулась? Чтобы постараться вернуть долг? Знаешь, в таком случае тебе стоит просто оставить меня в покое. Мне не нужна твоя благодарность. Я помогла Генри, потому что я люблю его.

– А я хочу тебя вернуть, потому что люблю тебя.

Я дернулась.

– Любишь меня?

Эдриан все еще стоял на коленях и смотрел мне в глаза, а стена невозмутимости и спокойствия, которую я в последние недели старательно воздвигала вокруг своего сердца, стремительно рушилась.

– Да.

– Меня?! – против воли в моем голосе зазвучала истерика. – Ты уверен в этом?

Эдриан поднялся и в одно мгновение оказался возле меня. Несмотря на мое сопротивление, он крепко обнял меня и прижался лицом к моим волосам.

– Отпусти меня! – я попыталась вырваться, чувствуя, что из глаз вот-вот хлынут слезы.

– Дорогая, любимая, – Эдриан начал гладить меня по голове, как маленькую, – пожалуйста, не плачь, я не могу смотреть, как ты плачешь.

– Отпусти меня, и тебе не придется смотреть.

– Я отпущу тебя после того, как ты меня выслушаешь. Пожалуйста, Теодора, дай мне объяснить.

– Мне уже все объяснили за тебя, Эдриан.

– Родная, я знаю, в чем тебя пыталась убедить моя мать. Миссис Уилсон рассказала мне. Я побывал у матери, и она призналась, что показала тебе портрет. Послушай меня, мне нужна именно ты. Когда я увидел тебя впервые, я поразился тому, как ты похожа на Оливию. Но я почти сразу перестал видеть в тебе ее. Вы слишком непохожи!

– Непохожи? – в отчаянии прошептала я ему в грудь. – Да мы на одно лицо!

– Совершенно непохожи. Внешность не имеет значения. Вы абсолютно разные люди.

– О чем ты говоришь?

Эдриан тяжело вздохнул и, не выпуская меня из объятий, повернулся к морю. Мне показалось, что у него потемнело лицо.

– Оливия была воспитана как молодая аристократка. Продукт своей среды. Она всегда вела себя в рамках приличий, никогда не спорила, никому не бросала вызовов, – ровно начал рассказывать он. – Она тихо и вежливо отвечала, когда ее спрашивали, но сама почти никогда не задавала вопросов. Боялась проявить любопытство. Сделать что-то, за что ее осудят. За нее всю жизнь принимали решения родители, и она не могла взять на себя даже малейшую ответственность. Как девушка, выросшая в богатой семье, она не была приучена к труду или трудностям и иногда вела себя как избалованный ребенок. Я воспринимал это как должное, пока не встретил тебя.

Изумленная, я подняла голову и теперь смотрела на Эдриана во все глаза. Он повернулся, встретился со мной взглядом и немного грустно улыбнулся:

– У нее не было и десятой доли твоей храбрости.

– Почему ты считаешь ее трусихой? – мне показалось, что нужно вступиться за умершую женщину. – Она бросилась на помощь, когда на тебя напала виталистка.

– Она бросилась на помощь, потому что не осознавала опасности, – он покачал головой. – Но она боялась всегда и всего: мышей, пчел, собак, бродяг, которые просили милостыню на улице, грозы, темноты и даже детей, потому что они непредсказуемы.

Эдриан умолк, опять отвернувшись к морю. Проследив за его взглядом, я увидела, как крошечные точки-лодки скользят вдалеке по морской глади. Кажется, перед глазами Эдриана так же проплывали в этот момент воспоминания о другой женщине.

– За что же ты ее любил? – спросила я.

– Она была хорошим человеком, старавшимся поступать правильно и отвечать добром на добро. Она умела слушать, сочувствовать и интересоваться другими людьми. Но главное – она была юная, совершенно прекрасная, и она любила меня. Я был ей очарован и счастлив из-за того, что мои чувства взаимны.

Мне было тяжело это слышать. Несмотря на охвативший меня холод, я постаралась отодвинуться от Эдриана. Он что-то понял, потому что тряхнул головой, прогоняя свои мысли, и погладил меня рукой по щеке.

– Я не знаю, был ли я очарован бы ей сейчас. Может быть, спустя годы влюбленность прошла, и я начал относиться к Оливии без прежнего восторга. А возможно, тот я, каким я был тогда, остался бы все так же влюблен. Но дело в том, – он провел большим пальцем по моей скуле, – что я сам сильно изменился. Тот, старый Эдриан, тоже был избалован и зависим от чужого мнения. Может быть, прежний я и Оливия отлично подходили друг другу. Я могу тебе сказать одно: если бы вы обе оказались сейчас передо мной, я бы выбрал тебя, не задумавшись ни на минуту.

Я всмотрелась в его лицо, пытаясь понять, говорит ли он правду.

– Нас часто привлекают люди одного и того же типа внешности, Теодора. Это нормально. Поэтому Джеймс был уверен, что ты привлечешь мое внимание. Но скажи, если бы у меня был брат-близнец, который был похож на меня как две капли воды, а вел себя абсолютно по-другому, ты бы могла нас перепутать? И согласиться, например, выйти замуж за моего брата?

Я стояла, обдумывая его слова, не видя ни скал, ни моря, ни неба. Ветер усилился, и где-то над нами пронзительно закричала чайка. Я вздрогнула.

– Нет, – ответила я. – Я бы не смогла выйти замуж за твоего брата. Но ты уверен, Эдриан? Ты уверен, что, если бы мы с ней оказались рядом, она не затмила бы меня? Она, блестящая аристократка? Красавица с безупречными манерами?

Я подняла руки ладонями вверх, демонстрируя Эдриану:

– Посмотри на мои мозоли, на обломанные ногти и это простое платье. По сравнению с женщиной на портрете, которую я видела, я сейчас просто нищенка.

– Ты не понимаешь, Теодора, – Эдриан взял мою руку и начал целовать мозоли на ладони, одну за другой. – Ты для меня лучше всех. Как бы ты ни выглядела, ты для меня затмила всех женщин. Ты веришь мне?

Я вспомнила слова матери Эдриана:

– Я верю, что ты знал свою жену. Но знаешь ли ты меня? Ты никогда не интересовался мной. Никогда не спрашивал, например, о моем детстве.

– Я боялся спрашивать тебя о нем, потому что полагал, что тебе неловко рассказывать. Ведь ты росла в неполной семье. Я помню твое нежелание рассказывать историю своих родителей при первой встрече. Но даже не зная многого о тебе, я прекрасно понял, какой ты человек. Ты помнишь, что я сказал тебе, когда делал предложение?

Я помнила.

– Что я умная и храбрая, и только это важно. Значит, тебе все равно, что я виталистка?

– Скажу честно: когда я понял, что ты о себе скрывала все это время, я был потрясен. Я был задет. Я почувствовал себя обманутым. Но потом, день за днем думая обо всем этом, я все лучше понимал, почему ты молчала. Сложно довериться служащему в Дозоре стихийнику, который ненавидит магов жизни. Я даже не представляю, сколько мужества тебе потребовалось, чтобы оставаться в нашем доме, когда ты узнала, кто я.

– Я не могла оставить Генри. Я понимала, что я нужна ему, и сама привязалась к нему. А ты так и не ответил мне: как он? Простил ли он мой отъезд? Не сердится ли он на меня? Понял ли, что я не могла не уехать?

– Он чувствует себя прекрасно, и я с трудом узнаю своего сына. Но он, конечно, не понял, почему ты уехала от него. В его воображении невозможна ситуация, когда я мог как-то наказать тебя за то, что ты его спасла. А о других твоих мотивах он не знал. Я объяснил ему, что его бабушка убедила тебя, будто ты мне не нужна.

Я тихо ахнула.

– Знаешь, – горько усмехнулся Эдриан, – между хорошим отношением моего сына к моей матери и хорошим отношением к тебе выбор был очевиден. Я не понял одного: ты собиралась скрывать свою магию от меня вечно? Смотреть на Генри, не решаясь ему помочь? А что было бы, если бы мы поженились и у нас родился ребенок-виталист?

– Я подпитывала Генри все то время, что работала в твоем доме. А если бы родился ребенок с магией жизни, у меня бы не осталось вариантов. Честно говоря, я просто старалась не думать о будущем, надеясь, что что-то изменится. В отношении мира к виталистам и в твоем мнении о таких, как я. По крайней мере, спустя годы ты бы понял, что я не такая, как та женщина, которая напала на вас.

Эдриан смотрел на меня внимательно и молча слушал. Я продолжила исповедоваться:

– Эдриан, я никому никогда не причиняла зла. Джеймс шутил, что я выращиваю цветы, как все виталисты. В окружении растений мы действительно чувствуем себя лучше, но я это делала не для получения силы. Понимаешь, я хотела создавать жизнь, а не отнимать ее. Я хотела доказать себе, что я не такая, как те виталисты, которые развязали войну. Даже не такая, как мой дед, хотя и он никогда не отнимал жизнь у людей. Я такая, как мама.

Он кивнул, принимая.

– Я вспомнил твои слова о том, что твоя мать разругалась со своими родственниками. Значит, она не сошлась взглядами с твоим дедом?

– Да. Она выросла здесь, в Гаре, но с детства не разделяла отношение деда к стихийникам и в целом к конфликту между магами двух видов. Она полагала, что пора начать договариваться с миром, и первое, что нужно сделать – начать помогать к тем, кто обращается к нам за помощью. Но дед не позволял. Она сбежала отсюда и устроилась работать в трактир в деревню неподалеку – на лучшее место ее бы не взяли. Там она познакомилась с моим отцом, который ездил по стране в поисках новых покупателей. Встретив мать, он задержался на севере.

– И она не сказала ему, кто она?

– Да. Но как раз в это время маму нашел дед – хотел вернуть ее домой. И мой отец понял, с кем связался.

– И он бросил ее? – с презрением спросил Эдриан.

– Да, – я вздохнула. – И уехал обратно. Пятнадцать лет назад отношение к виталистам было хуже, чем сейчас. А мой отец – не ты, Эдриан. Но он сильно тосковал без матери и даже как-то решился найти ее. Когда он добрался до Гара, его не пустили дальше первого дома на краю деревни. А про мать сказали, что она вышла замуж и знать его не желает. Много лет спустя маме рассказали об этом соседи. Отец потом женился, но говорит, что любил мать всю жизнь. Ты не представляешь, как он был рад, когда она привезла меня к нему.

По лицу Эдриана было видно, что он старается представить.

– А где она сейчас?

– Живет в Валедонии, иногда передает мне письма. Получила лекарское образование, вышла замуж и родила сына.

– Наверное, она заслужила счастья, – Эдриан немного подумал. – Ты правильно, сказала, Теодора: я – не твой отец. Пожалуйста, постарайся это понять.

– Я стараюсь, Эдриан. Кстати, об отце. Ты разговаривал с ним? Как он?

– Ничего не знает, не видел и не слышал, – усмехнулся Эдриан. – И, кажется, готов стоять на этом до последнего. Но он сильно сдал после твоего отъезда, Теодора. Неужели ты была готова оставить его одного?

– Нет, Эдриан. Мы договорились, что я заберу его, когда устроюсь сама, а я не знала, уезжая, где в итоге останусь. Я приехала в Гар с мыслью, что готова буду здесь жить только в том случае, если виталисты изменились или готовы меняться.

Он посмотрел на меня:

– Перемены давно назрели. Вся эта ситуация неправильна. Виталисты и стихийники могут одинаково чувствовать, думать, вести себя. А это проклятый конфликт пытается столкнуть нас лбами.

– О, Эдриан, ты понял даже это, – тихо произнесла я. – Ты, наконец, осознал, что мы не враги. Помнится, еще несколько месяцев назад ты говорил мне, что магам жизни нельзя доверять.

– Все благодаря тебе. А теперь я хочу, чтобы это осознали и другие люди. Но не знаю, как это сделать. Ведь и виталисты здесь, в северных поселениях, ведут себя так, будто ненавидят всех окружающих.

– Эдриан! – я вдруг вскинула голову и посмотрела на него. – Ведь ты еще не знаешь главного! Мы с дедом…

– Теодора, – вдруг перебил он, – я действительно еще не узнал главного, но это не касается твоего деда.

Я вопросительно посмотрела на него.

– Давай договорим о нас, Теодора. Ты вернешься со мной в Станингем? Ты выйдешь за меня замуж?

– А твоя мать?

– Я больше с ней не общаюсь.

Не сказать, что я почувствовала облегчение: как бы ни была неприятна мне миссис Брикман, такого я не хотела. Эдриан посмотрел на меня с беспокойством:

– Теодора?

С неба мне на лицо упали первые капли дождя. Как часто бывает осенью, погода резко изменилась, и тучи стремительно затягивали небо. Хотя за этим разговором я могла не заметить, как пошел град.

– Есть еще кое-что. Скажи, ты стал начальником Дозора?

– Да, – кивнул он и внимательно посмотрел на меня. – Мать рассказала тебе, что мне не светило повышение из-за рыжеволосой невесты?

– Верно. И если ты занял эту должность, значит, она для тебя важнее меня?

– Какая глупость, – фыркнул он. – Я сказал приехавшим с проверкой, что не собираюсь отказываться от тебя, и, если это кого-то не устраивает, столичное управление может назначить начальником Дозора кого-то еще. Там подумали и отменили свои требования.

– Может быть, они отменили их, потому что узнали о моем отъезде?

– Я никому не говорил, что ты уехала. Даже если об этом узнали, никто не мог представить себе причины, а значит, предположить, что ты можешь не вернуться.

– Ты никому не выдал меня?

Он посмотрел на меня как на сумасшедшую.

– Но Эдриан, как же ты объяснишь, что у Генри исчезло проклятье?

– Я никому ничего не объяснял и не собираюсь этого делать. Когда пришло время для очередной подпитки, я привез его, как обычно, в госпиталь, и попросил изучить ауру Генри, пояснив, что он стал намного лучше себя чувствовать в последнее время.

– И что сказал виталист?

– Был сильно изумлен и задал много вопросов, ни на один из которых я не ответил внятно.

– И они не решили, ну, провести какое-то расследование, выяснить причину этого феномена?

– В госпитале заикнулись, что хотели бы оставить Генри для обследования, но я не позволил.

Я задумчиво покачала головой.

– Слушай, а как ты меня нашел?

Он рассмеялся:

– А вот это было нетрудно. Я же следователь, не забывай. А молодые женщины, путешествующие в одиночестве – это редкость. Правда, какое-то время мне понадобилось, чтобы в компании Джеймса обойти городские трущобы.

– Поэтому ты так задержался?

– Я задержался, потому что мне нужно было пройти подпитку. В конце сентября как раз должен был по плану состояться очередной визит в госпиталь. Если бы я пропустил дату, боюсь, пришлось бы ждать еще полгода, а я в последнее время едва держался на ногах. Когда ты исчезла, я бросил все силы, чтобы найти твои следы в городе, да и после вступления в должность в Дозоре было много дел.

– Дозор, Эдриан, – я опять вспомнила о важном. – Нам надо поговорить об этом. Мы с дедом узнали…

– Ты все еще не ответила, Теодора, – перебил меня он. – Я отказываюсь обсуждать что-то, пока ты не ответишь.

Я посмотрела ему в глаза.

– Я готова выйти за тебя замуж, Эдриан. Но готов ли ты будешь, если придется, ради меня поменять место жительства?

– Ради тебя я готов на все, – серьезно ответил он.

– Тогда – да, Эдриан. Я согласна. В конце концов, я тоже люблю тебя.

Его лицо озарилось таким светом, что мне стало больно смотреть. Он достал из кармана маленькую коробочку и протянул мне, открыв:

– В тот день, когда ты уехала, я собирался подарить тебе это. Я заказал его у ювелира сразу после помолвки, а потом все никак не мог найти время забрать заказ.

Я достала из коробочки тонкий золотой ободок, украшенный изумрудом, и увидела, что изнутри была выгравирована короткая надпись: «Я люблю тебя, дорогая».

Дождь усилился, и вода побежала по моему лицу, мешаясь со слезами.

Эдриан забрал кольцо у меня из рук и надел на безымянный палец, компенсируя холод металла теплом своей руки. Потом взмахнул рукой, и над нами образовался воздушный купол, по которому, как по зонту, капли стекали на землю.

– Давай поженимся сразу, как вернемся, Теодора, в узком семейном кругу. Я не готов ждать еще два месяца.

– А как же приличия?

– К черту приличия.

Он притянул меня к себе и, наконец, поцеловал по-настоящему.

Очнулись мы только тогда, когда поняли, что Эдриан потерял концентрацию, купол над нами пропал, и под проливным дождем мы стоим насквозь мокрые. Нам было жарко, и мы не заметили этого. Когда ты счастлив, некоторые вещи перестают иметь значение. Мы с Эдрианом посмотрели друг на друга и одновременно рассмеялись.

– Ты знаешь, дорогая, а этот ваш Гар совсем не плох.

Взявшись за руки, мы кинулись вверх по тропинке.

Дед встретил нас на пороге, с усмешкой в глазах оглядев с ног до головы. От него не укрылись ни на наши переплетенные пальцы, ни кольцо с изумрудом.

– Мне кажется, вам нужно познакомиться еще раз, – сказала я деду и показала глазами на Эдриана. – Это Эдриан Брикман, мой жених.

Потом я посмотрела на Эдриана:

– А это граф Руперт Босуорт, мой дед по матери.

Эдриан покосился на меня, но ничего не сказал.

– Я вижу, что переговоры прошли успешно, – сказал дед, протягивая Эдриану руку для приветствия. – Мистер Брикман, я бы посоветовал вам переодеться. Если вы не брезгливы, я одолжу вам свою одежду. Вы, стихийники, так легко простужаетесь. Я бы не хотел, чтобы моя внучка тратила силы на ваше лечение. Она еще не до конца восстановила резерв, потраченный на помощь вашему сыну.

– Я буду благодарен, лорд Босуорт, – ответил Эдриан.

– А после мы поедим и поговорим. Разговор, полагаю, будет долгим.

Глава 20. Возвращение

Дождь барабанил по закрытым ставням снаружи резко и напористо, как будто пытался пробраться внутрь. Звук этой дробной россыпи – единственное, что было слышно в тишине, воцарившейся в скромной гостиной дома на утесе после того, как мы с дедом, дополняя друг друга, пересказали разговор с Клиффордом Тернером.

Эдриан долго сидел молча, откинув голову на спинку кресла и закрыв лицо руками. Наконец он произнес:

– Значит, Харрис погиб по моей вине.

Я вздохнула.

– Эдриан, тебе нужно что-то делать со своей совестью. Она у тебя слишком чуткая. В смерти Харриса виноваты Бейли и его внук. А еще – нежелание смотреть правде в глаза. Если бы начальник Дозора прислушался к подозрениям опытного следователя и пригляделся к другим своим сотрудникам, такого бы не случилось.

– Вряд ли его жену это утешит, – тяжело уронил Эдриан.

– Вместо того, чтобы мучиться угрызениями совести, молодой человек, лучше обратите свою энергию в конструктивное русло, – жестко ответил дед. – Преступник должен быть наказан.

– У вас есть какие-то идеи по этому поводу? – внимательно посмотрел на него Эдриан.

– Кое-какие есть. И я могу вам помочь. Но с одним условием: я хочу, чтобы правда – вся правда об этом деле – была обнародована в газетах. Преступник использовал газетчиков, чтобы усилить ненависть к магам жизни. Я хочу обратить его зло против него же.

– Мы можем сообщить горожанам правду, но как мы убедим их поверить в нее? – с сомнением в голосе спросил Эдриан.

Я вмешалась:

– У вас же есть артефакты, которые позволяют записывать изображение и голос, чтобы потом воспроизводить их?

Эдриан кивнул. Дед улыбнулся довольно:

– Если Бейли сам расскажет про свои преступления, в это трудно будет не поверить, а?

– Если вы думаете, что удастся разговорить Бейли с помощью сына, боюсь, вас ждет разочарование. Мы много раз обсуждали с ним на работе эти убийства, и он ни разу не выдал себя. Это замкнутый, сдержанный, холодный человек. С чего вдруг ему поддаваться эмоциям и говорить откровенно?

Дед усмехнулся:

– Он столько времени нес в себе свою ненависть, что в глубине души наверняка желает ее выплеснуть. Ненависть к виталистам и гордость за себя. Я уверен, что он считает себя чуть ли не спасителем Станингема, если не всей Фортеррии. Надо просто подстегнуть его желание выговориться.

Эдриан продолжал скептически смотреть на деда. Тот в ответ закатил глаза:

– Ладно, вы сами напросились. Позвольте вашу руку?

– Зачем вам моя рука?

– Затем, что у нас с вами сейчас общие цели, и вам стоит мне доверять.

Я тихо охнула, уже догадываясь, что будет дальше.

– Дед, не нужно!

Но Эдриан уже протянул ладонь как для рукопожатия.

– Посмотрите на свою невесту, – мягко попросил дед, касаясь его руки.

Мой жених взглянул на меня, потом дернулся обернуться к деду – но не смог, словно приклеившись глазами ко мне.

– Посмотрите, как она хороша, – предложил дед. – Наша Дора просто красавица, верно?

Эдриан медленно склонил голову.

– Разве вам не хочется поцеловать свою невесту, мистер Брикман?

Он встал и направился ко мне. Я вскочила с дивана, на котором сидела, и попятилась назад. А он продолжал идти, как завороженный, пока я не уперлась спиной в стену, выставив вперед руки.

– Эдриан, остановись! – настойчиво сказала я.

Он, будто не заметив сопротивления, крепко прижал меня к себе, почти спеленав, и начал страстно целовать. С трудом мне удалось оттолкнуть его. Я почти прокричала ему в лицо: «Эдриан, остановись!»

– Вы хотите расстроить свою невесту, мистер Брикман? – ровно спросил дед. – Сделать что-то против ее воли?

У Эдриана безвольно упали руки. В его глазах не было ничего, кроме ужаса, когда он переводил взгляд с меня на моего деда. Потом появилась ненависть.

– Вы! – тяжело дыша, бросил Эдриан. – Лорд Босуорт, что вы со мной сделали?

– Я просто ответил на ваш вопрос. Я напомню, вы спросили, по какой причине Бейли может начать откровенничать.

– Как мне доверять вам после этого?

– После чего? После того, как я открыл вам один из самых серьезных секретов магов моего вида? После того, как я сам доверился вам?

– Секрет в том, что виталист может заставить кого угодно сделать что угодно? – спросил Эдриан и посмотрел на меня.

Я отчаянно покачала головой.

– Вы не поняли, мистер Брикман, – повысил голос дед. – Не каждый виталист и не что угодно. Оставшихся в живых магов жизни такого уровня, который позволяет влиять на поведение, в нашей стране можно пересчитать по пальцам одной руки. Моя внучка к ним не относится, не надо так смотреть на нее. Кроме того, даже я не могу принудить вас сделать то, чего вы не хотите. Я могу только усилить желание, которое у вас есть и так. Вы хотели поцеловать Теодору – и я подтолкнул вас к этому. Ничего больше. Если я прикажу вам ее убить, вы не сделаете этого никогда. По крайней мере, я на это надеюсь.

Эдриан покачал головой:

– Я слышал невероятные слухи о том, что опытные маги жизни могли проводить тонкие манипуляции с человеческим телом, в том числе влиять на мозг. Но считал, что если и существовали такие могущественные виталисты, то их постарались в войну устранить первыми.

– Получилось не всех, – усмехнулся дед.

В гостиной опять воцарилась тишина. Я боялась; дед сидел совершенно спокойно; Эдриан пытался прийти в себя. Я читала по его лицу эмоции, последовательно сменявшие одна другую: гнев, страх, удивление, восхищение, волнение. На выражении решимости я поняла, что время для переживаний закончилось – в моем женихе проснулся следователь.

– Что вам нужно, чтобы влиять на действия человека? Прикосновение? Насколько хватает воздействия после прекращения контакта? Вы можете вызвать конкретное желание или вы усиливаете все желания одновременно?

– Я могу воздействовать на человека только во время контакта. Остаточного воздействия после хватает примерно на пятнадцать минут. Я усиливаю все желания и снимаю контроль над эмоциями, при этом словами пытаюсь направить чувства в нужное русло. Подсказываю, чего человек хочет. Если я скажу то, что идет вразрез с чувствами объекта, он просто этого не сделает.

– Да, это можно использовать. Но если мы будем фиксировать вашу беседу, не обвинят ли нас потом, что мы принудили Бейли говорить то, что нам нужно?

– А зачем нам рассказывать газетчикам о моем воздействии на Бейли? Я дотронусь до него незаметно и отойду. Вы включите свой записывающий артефакт тогда, когда меня не будет рядом. У нас будет четверть часа. Это немало.

– Бейли не поймет, что вы заставляете его? Не скажет об этом вслух?

– А разве вы поняли, что я вас заставил?

Эдриан отрицательно помотал головой.

– Вот видите, – удовлетворенно заметил дед.

– Значит, ты поедешь с нами в Станингем? Ты готов рискнуть? – спросила я деда и обернулась к жениху. – Сможешь ли ты защитить его?

– Полномочия начальника Дозора позволяют мне санкционировать его пребывание в Станингеме. В интересах следствия и под мою ответственность, разумеется.

– Нужно будет взять с собой Клиффорда, – напомнил дед. – Что бы вы ни говорили о хладнокровии Бейли, сын не может не вызвать у него эмоций. А Клиффорд как раз решил попытаться преодолеть свой вековой страх перед отцом.

– А Клиффорд…

Решив, что мужчины могут обсудить детали без меня, я, не дослушав, тихо вышла на крыльцо. Стоя под навесом, я смотрела на серую пелену дождя, которая вдали сливалась с серо-стальной гладью воды, превращая линию горизонта в дрожащую черту. Позади скрипнула дверь. Теплые руки легли мне на плечи.

– Есть еще что-то важное, чего я о тебе не знаю?

– Нет, Эдриан. Ты испугался? Мне показалось, что ты решил, что я могла силой привязать тебя к себе.

– Я просто испугался. Страшно было узнать, знаешь ли, что ты можешь быть марионеткой в чужих руках. На очень короткий миг я подумал: «А все ли, что я делал, я делал по своей воле?»

– Я никогда не стала бы на тебя так влиять.

– Я тебе верю. Но мне очень хотелось бы, чтобы между нами больше не было никаких секретов.

Вечером дед сходил к Клиффорду, и на семейном совете мы договорились, что отправимся в дорогу на следующий день в обед. Сначала на лошадях до Эддингтона, потом на дилижансе вглубь страны.

Каким-то образом слухи о приезде Эдриана и нашем отъезде мгновенно распространились по Гару, и на утро нас пришли провожать несколько десятков человек. Среди них я увидела не только тех, кто за последние недели побывал в гостях у деда. Все хотели знать про обстановку в городах, про возможность когда-нибудь уехать из Гара и про то, для чего мы забираем с собой Клиффорда Тернера. Эдриан, в свою очередь, хотел узнать, что думают о стихийниках местные виталисты и готовы ли они двигаться навстречу людям. Казалось, что две стороны сели за стол переговоров, хотя у Эдриана не было полномочий их вести от лица короны. Но нам всем было полезно понять, что стихийники и виталисты готовы договариваться. И наша предстоящая свадьба с Эдрианом была для жителей Гара лучшим тому свидетельством. Одна женщина прослезилась, когда узнала, что я, внучка негласного лидера виталистов – а дед им был де-факто, хоть и не де-юре – решила связать свою судьбу с начальником Дозора.

Обратная дорога в Станингем запомнилась мне так же плохо, как и путь туда. Эдриану почти во всех случаях удавалось полностью выкупить дилижанс, и другие пассажиры не мешали нам обсуждать дела, строить планы и гипотезы, а иногда и спорить.

В город мы должны были приехать в пятницу вечером, а уже в субботу Эдриан хотел пригласить Бейли к себе домой – было решено, что не стоит вести виталистов в Дозор или являться самим в логово преступника: мало ли, что он приготовил в своем доме для незваных гостей. Мы долго решали, где же спрятать записывающие кристаллы, которых у Эдриана было всего три, так, чтобы ничего не закрывало им обзор, но кристаллы при этом было не видно.

Одним из поводов для дискуссии стало мое присутствие в доме на Зеленой Аллее в тот момент, когда туда придет Бейли. Я настаивала, что лишний виталист не помешает, если Бейли решит сопротивляться до последнего и, например, использует оружие. Эдриан и дед, естественно, были категорически против. «Мне будет гораздо спокойнее, если вы с отцом присмотрите за Генри у вас дома», – терпеливо увещевал меня Эдриан. В конечном счете они убедили меня, но мы договорились, что миссис Уилсон будет в доме Брикманов, когда туда придет убийца. Тем более, что кухарка вместе с Джеймсом переселилась в дом Эдриана на период его отлучки, чтобы присматривать за мальчиком. Поиск новой гувернантки после моего отъезда даже не обсуждали.

Станингем встретил нас хмурым небом и пронизывающим ветром. Пока мы дошли от стоянки дилижансов в центре города до нашего с отцом дома – пришлось идти пешком, потому что в магмобиль мы бы все не влезли, а Эдриан не придумал, как разорваться между мной и гостями – мой жених, единственный стихийник среди нас, потратил кучу магии, чтобы поддерживать вокруг нас воздушный купол, защищающий от ветра.

Когда отец увидел меня на пороге с Эдрианом, он схватился за дверной косяк.

– Значит, вернулась? – его голос дрогнул.

Вместо ответа я бросилась ему на шею. Мне не понравилось, как изменился отец: за несколько недель он постарел лет на пять.

Следом за мной в дом вошли остальные. Отец с изумлением оглядел деда – он не мог не узнать человека с такой приметной внешностью, который к тому же за много лет почти не изменился.

– Лорд Босуорт? – нервничая, спросил отец.

Дед усмехнулся:

– В нашу единственную встречу я не удосужился рассмотреть вас толком. Я же не знал, что вы окажетесь отцом моей внучки.

– Но вы уже знали об этом потом, когда я приехал к вам за Маргарет, – упрекнул отец. – Почему вы обманули меня тогда?

– Я решил, что вы не заслужили моей дочери. Возможно, если бы вы приехали еще раз… Но вы быстро сдались.

– А Маргарет заслужила растить дочь в одиночку?

– Она была не одна, – голосом деда можно было заморозить. – У нее был я. Для меня между мной и вами, не внушающим доверия, выбор был очевиден.

Отец опустил глаза в пол и умолк. Ему напомнили о том, что он сам не простил себе до сих пор. Эдриан и мистер Тернер стояли рядом, не зная, как вести себя при этой неловкой сцене. Дед, вдоволь насладившись виноватым видом отца, в конце концов произнес:

– Впрочем, вы исправились потом, воспитывая мою внучку. Поэтому я решил зайти и познакомиться еще раз.

С этими словами дед протянул отцу руку. Думаю, это был самый великодушный жест, который граф Босуорт совершал в жизни. После того случая, когда он принес извинения Эдриану.

Отец поднял глаза и кривовато улыбнулся:

– Благодарю за честь, лорд Босуорт. Но вы ведь приехали в Станингем не за этим?

– Я приехал по делу. Я думаю, ваша дочь объяснит вам позднее, по какому. Сейчас мы с мистером Тернером, – дед указал подбородком в его сторону, – отправимся к мистеру Брикману, который любезно пригласил нас погостить. Уже поздно, и нам всем надо отдохнуть.

Эдриан произнес первые слова с того момента, как перешагнул порог нашего дома:

– Завтра с утра я привезу к вам Генри, мистер Робертс. Пожалуйста, присмотрите за ним с Теодорой.

Когда гости ушли, я без сил опустилась на диван и закрыла глаза. Отец с сочувствием посмотрел на меня:

– Поужинай и ложись спать, дочь. Разговоры подождут до завтра.

Утром на город опустился густой туман. После завтрака и долгого разговора с отцом я стояла у окна, выходящего на дорогу, и вглядывалась в мутную пелену, дожидаясь гостей.

На душе было тревожно. Вроде бы беспокоиться было не о чем: мы с Эдрианом снова вместе; сейчас я увижу Генри; у нас появился реальный шанс не только наказать настоящего виновника преступлений, но и положить камень на чашу весов виталистов в их противостоянии со стихийниками. Казалось, я должна была радоваться в предвкушении радостных перемен, но смутные предчувствия беды не оставляли меня, как я ни старалась их прогнать.

Погруженная в свои мысли, я не заметила, как гости подошли к дверям, и очнулась, только когда раздался стук в дверь. Генри – румяный и набравший вес – стоял рядом с отцом, держа его за руку, и молча смотрел на меня. Я опустилась на корточки и заглянула в лицо мальчику:

– Простите меня, что оставила вас, мистер Генри. Я очень-очень скучала.

Ребенок всхлипнул:

– Вы совсем вернулись, мисс Теодора? Вы меня больше не бросите?

– Никогда! – заверила я его и протянула к нему руки.

Генри кинулся навстречу, крепко вцепившись в ткань платья. Эдриан обнял нас обоих. Какое-то время мы молча сидели, обнявшись.

Провожая Эдриана, который сообщил мне, что Бейли обещал прийти к двум часам, я поделилась своей тревогой.

– Мне кажется, мы что-то упускаем. Мне страшно.

– С утра у дома Бейли по моему приказу дежурят два стражника-мага, – он обнял меня и погладил по голове, как маленькую. – Я держу с ними связь через зеркало. С того момента, как я позвонил Бейли, он не покидал дом. Если он попытается сбежать из города, или напасть на кого-то, или отправиться куда-то, кроме моего дома, его арестуют.

– На каком основании?

– Сначала арестуют, потом будем разбираться, на каком основании. Все будет хорошо, дорогая. Я больше не позволю случиться ничему плохому.

Меня немного успокоил его оптимизм. Эдриан поцеловал меня в лоб, улыбнулся сыну, попрощался с моим отцом и отправился пешком на Зеленую Аллею.

Около часа дня в дверь постучали. «Наверное, миссис Смит все-таки смогла прийти пораньше», – обрадовался отец, еще с утра пригласивший в гости соседку, пообещав встречу с обожаемым ей Генри. Правда, старушка должна была прийти ближе к вечеру.

Мы с мальчиком в гостиной занимались математикой, наверстывая упущенное, поэтому дверь отправился открывать отец. Фраза «Как здорово, что вы…» оборвалась у него на губах, когда он увидел вошедшего.

Отец попятился назад.

С моего кресла в гостиной хорошо просматривалась входная дверь, и я увидела на пороге человека, лицо которого я изучала до этого только на портрете и газетном снимке. Не узнать его было нельзя. Мужчина, который в последние годы жил под именем Абрахама Уайта, держал в правой руке магострел и целился в моего отца. Рука его дрожала, а по виску катилась капля пота.

– Отойдите от меня подальше, – срывающимся голосом сказал он отцу, махнув магострелом. – Иначе я выстрелю. Заряда хватит на десять выстрелов, и мне сказано убить всех, кто меня не послушает.

– Кем сказано? – спросила я как можно спокойнее, хотя во рту у меня пересохло, а пальцы онемели.

Продолжая держать отца на прицеле, он чуть обернулся ко мне:

– А это вас не касается. Вам нужно взять ребенка и пойти со мной к нему домой.

– Вы собираетесь вести нас всех по улице с оружием в руках?

– Всех – нет. Мистера Робертса мы оставим дома. Он не должен нам мешать.

Взгляд отца в ужасе метнулся от преступника ко мне и Генри. Я молча смотрела на гостя, пытаясь понять, что он собирается сделать и как я могу ему противостоять.

– Сейчас вы, мисс, найдете самую крепкую веревку в доме и свяжете мистера Робертса. Попытаетесь подойти ко мне – я убью и его, и вас. Я знаю, на что вы способны.

– Мистер Тернер, – тихо сказала я ему, и он резко вздрогнул от этого имени. – В город приехал ваш отец, Клиффорд. Сейчас вы для него – любимый сын, который попал в беду. Не преступник. Не убийца. А если вы выстрелите – вы им станете. Может быть, мы с вами попробуем для начала поговорить?

Лицо мужчины скривилось.

– У меня нет отца! – тонко вскрикнул он. – И у вас не будет, если не замолчите сейчас же!

Он провел тыльной стороной ладони по лбу, стирая пот.

– Шевелитесь, а то я буду стрелять! Нам нужно выйти из дома через пять минут!

Обернувшись к Генри, который сидел, вцепившись в подлокотники кресла, как будто оно могло его защитить, Тернер бросил ребенку:

– А ты, сопляк, не пытайся провернуть свои магические фокусы! Я убью старика, и это будет на твоей совести!

Генри в ужасе побледнел, став похожим на себя до того, как было снято проклятье. Его нижняя губа задрожала, и он бросил на меня беспомощный взгляд.

– Я могу сходить за веревкой? – кротко спросила я, отвлекая внимание от ребенка.

– Идите, но эти двое останутся здесь.

С тревогой посмотрев на отца и Генри, я отправилась в кладовку за веревкой. Потом, понукаемая Маркусом Тернером, непослушными пальцами связала отцу руки и ноги, путаясь в движениях, но стараясь завязывать узлы как можно крепче: мне было совершенно не нужно, чтобы он снял путы и тут же кинулся нас спасать. Что пожилой мужчина мог противопоставить вооруженному преступнику?

Пока я была занята веревкой, младший Тернер нацепил висевший у двери плащ на Генри, поднял его на руки и приставил магострел к левому боку мальчика. В складках плащей ребенка и мужчины оружия было не видно.

– Вы пойдете с нами, мисс, – сказал Тернер дрожащим голосом. – Впереди, на расстоянии пяти шагов. Попробуете ко мне приблизиться, закричать или сделать еще что-нибудь, что может мне не понравиться – пристрелю мальчишку. Я знаю, что вы способны его вылечить, но воскрешать маги жизни не умеют, а я буду стрелять в сердце. После того как я убью мальчишку, я пристрелю следом и вас. Вам это понятно? Одевайтесь и выходите.

Это мне было понятно. Непонятно было, как Тернер узнал о том, что я виталист, и еще больше вопросов вызывало его появление здесь. Видимо, мы все где-то крупно ошиблись. Я надеялась, что цена этой ошибки не будет чрезмерной.

Мы дошли до Зеленой Аллеи очень быстро, и я слышала позади тяжелое, рваное дыхание Маркуса Тернера, которому было явно тяжело нести Генри. Даже если бы я решила кричать, вряд ли это возымело толк: в холодный ветреный субботний день на улицах почти не встречалось людей. За все время пути мы встретили одного пожилого мужчину и двух женщин с тяжелыми корзинами, видимо, возвращавшихся с рынка.

Дверь открыла миссис Уилсон, удивленно воззрившаяся на меня. Она уже открыла рот, чтобы задать вопрос, как Тернер, шедший с Генри позади, крикнул:

– Скажите ей, чтобы отошла от двери, и предупредите, что будет, если она ослушается.

Кухарка в ужасе посмотрела за мое плечо.

– У него в руках оружие, и он грозит убить Генри, если мы не будем выполнять его требований, – сказала я, чуть споткнувшись на слове «убить». – Гость уже пришел?

– Зашел в дверь несколько минут назад, – тихо ответила побледневшая кухарка и отошла от двери.

Когда мы вошли, Маркус Тернер спросил:

– Где они все?

– В гостиной, – ответила миссис Уилсон.

– Иди вперед и показывай.

Когда я следом за кухаркой вошла в гостиную, Эдриан и Клиффорд Тернер, сидевшие на диване спиной к двери, а также Джеймс и Бейли, сидевшие в креслах напротив входа, разделенные журнальным столиком, встали. Мой дед, стоявший у окна, напряженным взглядом посмотрел на меня, и я увидела, что он сжал руки в кулаки.

– Я все сделал, дед, – раздался позади голос Маркуса Тернера. – Я привел к тебе их.

С этими словами он почти сбросил Генри на пол и приставил к его голове магострел.

Глава 21. Развязка

Генри стоял под прицелом, оцепенев. Ствол оружия упирался ему в затылок. Кажется, мальчик боялся даже моргнуть, как будто движение век могло спровоцировать выстрел. Удовлетворенно оглядев ребенка, Бейли обратился к своему внуку:

– Отлично, мой мальчик.

И бросил нам с миссис Уилсон:

– Дамы, отойдите к стене, не закрывайте обзор.

Мы с кухаркой, переглянувшись, сделали пару шагов вправо от двери, стараясь держаться поближе к Генри.

– Маркус, – растерянно сказал Клиффорд Тернер, – зачем же ты так? Я приехал, чтобы тебе помочь.

Его сын вздрогнул, услышав эти слова. Его глаза расширились, а рот некрасиво приоткрылся. Вероятно, только теперь Маркус Тернер осознал, что его родитель действительно приехал в город. В стройной картине мира младшего Тернера только что образовалась трещина.

– У тебя нет отца, Маркус, – властно произнес Бейли. – Или ты все забыл?

Его внук с усилием отвернулся от отца:

– П-прости меня.

Клиффорд Тернер, на которого сейчас было больно смотреть, поднялся с дивана и встал у окна, рядом с моим дедом, словно пытаясь найти в нем поддержку. Эдриан и Джеймс замерли перед диваном, облокотившись о его спинку, чтобы не выпускать из поля зрения Генри. По напряженным лицам было понятно, что мужчины пытаются понять, как действовать в изменившихся обстоятельствах.

– Когда он оказался на свободе, Бейли? – спросил Эдриан, кивая подбородком в сторону освобожденного преступника. – Ты не мог выпустить его с утра.

– Разумеется, – согласился следователь. – Я сделал это еще вчера вечером.

– Тогда почему мне об этом не сообщили? На утреннем обходе должны были заметить отсутствие одного из заключенных.

– Не только ты обзавелся помощниками, Брикман, – осклабился Бейли.

– Значит, кто-то из стражников – твой соучастник? Я ведь все равно узнаю, кто сегодня дежурный.

Следователь расхохотался:

– Ты так в этом уверен? Твоя самоуверенность меня всегда поражала.

– Хочешь сказать, что не планируешь выпустить меня отсюда живым?

– Хотя должен признать, голова на плечах у тебя тоже есть.

– Так кто твой соучастник?

– У меня его нет, – скривился Бейли. – Все приходится делать самому. У меня есть только помощники. Для выполнения небольших поручений и маленьких просьб. По одной из таких сегодня кое-кто из стражников сделал вид, что все преступники на своих местах.

– А что ты пообещал за выполнение просьбы?

– О, всего лишь молчание.

Дед, до этого не вмешивающийся в разговор, вдруг уронил небрежно:

– А меня, например, гораздо больше волнует другой вопрос. До появления гостей вы, мистер Бейли, помнится, хотели ответить на вопрос своего сына, почему убивали людей в Станингеме.

– Моего сына? – Бейли с презрением посмотрел на Клиффорда Тернера. – У меня нет сына! Моя проклятая виталистка-жена, которая предала меня ради своего вида, родила мага жизни. Родила, а потом настроила его против меня. Когда я устранил ее, он струсил и сбежал. Мой сын! Сбежал! От меня! Вы вообще понимаете, каково это?

– О да, – серьезно сказал дед. – Я понимаю.

– Да что вы можете понимать? – Бейли снисходительно посмотрел на него.

– Видите ли, мистер Бейли, моя дочь тоже покинула меня. Иногда такое бывает.

Бейли обернулся к сыну и с ненавистью посмотрел на него. Тот слегка отклонился назад, как под порывом ветра, но не отступил и не отвел взгляда от отца.

– Ты убил мою мать, – у Клиффорда Тернера дрогнул голос. – На моих глазах. Я должен был остаться с тобой после этого?

– Да! Чтобы доказать, что магия не имеет значения! Что важны кровные узы и воспитание! Я, твой отец, дал тебе жизнь и возможность жить ее хорошо. Чем ты мне отплатил? Тем, что сбежал? Отказался от моей фамилии? Позволил моему внуку вырасти вдали от меня и провести годы на самом дне, потому что не смог обеспечить достойную жизнь своей жене?

Бейли, кажется, был близок к тому, чтобы ударить своего сына.

– Такое бывает, – повторил дед, чуть повысив голос и возвращая внимание к себе. – Вопрос в том, как вы реагируете на это. Можно считать, что во всем виноваты исключительно неблагодарные дети. А можно поискать причины в себе.

Следователь посмотрел на деда с едва сдерживаемой яростью. Тот опять перевел тему:

– И все-таки почему, мистер Бейли? Вы не ответили на вопрос о своих мотивах. Я уверен, у вас они были серьезными. Не сомневаюсь, что человек вашего ума, возраста и профессии вряд ли просто так решил рискнуть всем и поменять сторону, превратившись из следователя в преступника. Ведь не сын виноват в том, что вы решили убивать стихийников.

Бейли сжал свои тонкие губы, глядя на деда. Несколько секунд он колебался, потом все же ответил.

– Я воевал и был ранен. Мой дом взорвали виталисты, украв у нас наши же артефакты. Я сделал все, чтобы избавиться от этих проклятых магов, которые решили, что им все можно. И ради чего? Чтобы они вернулись обратно, убедившись в том, что им действительно дозволено все? Все последние годы я наблюдал за этими тварями, видел, как они спокойно ходят по моему городу, понимал, что с каждым годом их становится все больше. А после введения нового закона о легализации положения виталистов, который собирается санкционировать король, их должно стать гораздо больше! Я решил, что не могу этого допустить. Те, кто воевали вместе со мной, тоже были недовольны. Но они ничего не делали, чтобы остановить это безобразие. Я был вынужден взять все в свои руки.

– Мы примерно так и представляли, – сказал дед. – И вас не смутило, что большинство виталистов не хотели той войны? Что многие в принципе не принимали в ней участия?

– Вы все одинаковые, – процедил следователь. – Хотели, не хотели, воевали, не воевали… У вас у всех одна проклятая натура.

Дед усмехнулся:

– Интересно, что первой жертвой вы выбрали стихийника, который, как и вы, ненавидел виталистов.

Бейли поморщился.

– Харлоу я не убивал. Я вообще не планировал убивать магов. Я ждал, пока кто-нибудь умрет так, чтобы можно было обвинить виталистов. Мне просто повезло, что Харлоу умер такой подозрительной смертью. Все, что я сделал в отношении него – подложил улику. Результат был таким, какого я и ожидал: люди вспомнили о своих давних врагах.

– Но потом волнения стихли?

Бейли плюнул:

– Потом эти жалкие, легкомысленные, не видавшие ужасов войны людишки успокоились до такой степени, будто ничего и не было! Это меня не устраивало.

– И поэтому вы убили еще троих человек? Предварительно заставив своего внука изображать мага жизни в их компании?

– А это был хороший трюк, да?

Бейли обернулся к Эдриану:

– Что, Брикман, ловко я заставил вас бегать за несуществующим виталистом-убийцей?

– Очень ловко, Бейли, – ответил Эдриан, старавшийся говорить спокойно и лишь редкими тяжелыми взглядами в сторону Генри демонстрирующий волнение. – Мы бросили все силы на то, чтобы поймать поддельного преступника вместо того, чтобы ловить реальных. Но тебя ведь это не волновало? Как и смерть тех, кого ты убивал?

– Цель оправдывала средства, Брикман. К тому же, кто такой Бэнкс? Никчемный пьянчуга-стражник. Мне было его не жаль. Как и тех двух пьяниц, которых я заколол позднее. Город легко может обойтись без тупиц-работяг.

– У тебя не возникло сочувствия даже к Харрису, которого ты убил? – спросил Эдриан. – Ведь это ты его убил? А он не был ни тупицей, ни пьяницей. Это был начальник Дозора. Слуга закона.

– Это был продажный слуга закона, – ухмыльнулся Бейли. – Что ты вообще о нем знаешь?

– Ничего такого, что порочило бы его честь. Ты хочешь меня просветить?

– Я хочу сказать тебе, что Харрис пытался обеспечить себе безбедную старость. Он помогал выйти на свободу всем, чья вина была под сомнением. Разумеется, не бесплатно. Как ты думаешь, зачем он заходил в камеру к Уайту?

Эдриан несколько секунд стоял, осмысливая информацию, потом медленно кивнул.

– А стражник, который сегодня решил закрыть глаза на побег, участвовал в делах Харриса?

– Я же говорю, голова у тебя все-таки на плечах.

– А настоящий Уайт? Повесился сам или ты ему помог?

– Его мне точно было не жаль! Ты же выяснял его биографию, ты знаешь, что он из себя представлял.

– Понятно. Все эти люди были, по твоему мнению, недостаточно хороши. Ладно. А как ты понял, что Маркус – твой внук?

– Я видел его портрет и сразу узнал.

– Неужели нельзя было обойтись без убийства, чтоб устроить жизнь внука?

– Видимо, нельзя, – огрызнулся Бейли.

– И твоя рука не дрогнула, когда ты скидывал меня с моста? Мы много лет работали вместе. Я никогда не совершал ничего противозаконного. Не сделал тебе лично ничего плохого. Работал на благо этого города.

– Ты стал подбираться слишком близко к правде, Брикман. Мне пришлось. Но теперь я сокрушаюсь только о том, что у меня не получилось.

Следователь качнулся к Эдриану, наставив на него указательный палец.

– Тебе ли не понимать, Брикман, как опасны виталисты? Одна из них убила твою жену и искалечила жизнь тебе и твоему сыну. А что сделал ты? – Бейли махнул рукой в мою сторону. – Ты нашел себе новую жену – виталистку! Ты глупец или безумец?

– Среди виталистов встречаются плохие люди. Среди стихийников они тоже встречаются. И среди людей без магии – тоже. Нельзя по одному человеку судить обо всех. Но почему ты решил, что моя невеста – маг жизни? – спросил Эдриан, глядя на Бейли исподлобья.

– Потому что я знаю, что твой сын внезапно выздоровел, Брикман, – следователь выразительно поднял брови. – Потому что твоя невеста куда-то исчезла, следом уехал ты, а потом вы все вместе вернулись, привезя с собой двух виталистов. Нетрудно было догадаться. Так кто тут поменял сторону?!

– Ты следил за мной?

– Разумеется. И за тобой, и за ней. Твоя невеста вызывала подозрения. И ее отъезд – тоже. Когда ты уехал следом, я нанял людей дежурить на стоянке дилижансов, чтобы не пропустить вашего возвращения. Для меня сделали магоснимок вашей компании вчера, правда, не самый удачный. Но уж графа Босуорта я на нем разглядел. И, разумеется, узнал. Поэтому я понял, что ты решил устроить мне ловушку сегодня, Брикман. Распихал по комнате записывающие кристаллы, да?

Усмехнувшись, Бейли оглядел всех нас, потом с вызовом посмотрел на Эдриана:

– Еще вчера я передал твое фото в «Городской вестник». Завтра весь город увидит тебя вместе с рыжей невестой и одним из самых известных виталистов, оставшихся в стране. Людям будет о чем подумать.

– Значит, ты решил убить меня и всех присутствующих здесь, – на слове «всех» у Эдриана впервые дрогнул голос, – и обвинить меня во все преступлениях? Вместо Харриса?

– Вместе с Харрисом, Брикман.

– И чем ты объяснишь массовое убийство в моем доме?

– Тем, что ты и твои сообщники-виталисты не смогли договориться.

– И перестреляли друг друга и всех домочадцев? Но это же бред, Бейли. Тебе никто не поверит.

Вместо ответа Бейли улыбнулся жуткой улыбкой, оглядывая всех нас. Я бросила взгляд на Генри – он держался из последних сил. Лоб мальчика взмок, и по виску бежала капля пота. Рука Маркуса Тернера, державшая магострел, от напряжения ходила ходуном. Его отец был бледен, у него дрожали губы. Джеймс напряженно следил за каждым движением Бейли. Дед, прямой, как палка, смотрел на преступников так, будто они были крысами: отвращение пробивалось сквозь маску показного спокойствия.

Миссис Уилсон рядом со мной прислонилась спиной к стене, словно ноги ее уже не держали. Я постаралась разжать пальцы, которыми вцепилась в свою юбку. Мои ладони были мокрыми. Я та еще трусиха, честно сказать.

– И ты надеешься, что я тебе это позволю? – спросил Эдриан.

Бейли махнул рукой в сторону своего внука.

– Вряд ли ты сможешь сопротивляться, пока твой сын будет заложником у Маркуса. Ты хочешь, чтобы мальчишка остался жить? Я могу его оставить в живых. Только его. Мы заберем его с собой. А вы останетесь здесь. Вы все. Так здорово, что удалось собрать вас всех вместе.

– На улице должны дежурить стражники, Бейли. Которые провожали тебя от твоего дома. Они не дадут тебе уйти.

– Твои стражники лежат где-то в тумане, напарник. Неужели ты думал, что, отправляясь в твою ловушку, я не замечу слежку?

Во взгляде Бейли сквозило плохо скрываемое торжество. Несомненно, в этот момент он был уверен, что он умнее всех.

– Что-то я заболтался с вами, – Бейли потер лоб рукой. – Я слышал про эти графские штучки, но не думал, что так заговорюсь. Пора заканчивать с этим.

Миссис Уилсон вдруг громко всхлипнула, сползая по стене, а потом опустилась на колени. Вытирая юбкой пол, она подползла к опешившему Маркусу Тернеру и вцепилась в его штанину.

– Заберите меня с собой, пожалуйста, добрый господин. Я простая кухарка, я не имею ко всем этим делам никакого отношения, я ни в чем не виновата. Я обещаю вам ничего никому не говорить. Пожалуйста, прошу вас.

Пожилая женщина заплакала.

– Пожалуйста, – опять с надеждой прошептала она, умоляюще глядя на него. – Позвольте мне пойти с вами. Я буду служить вам до самой смерти! Я буду заботиться о мальчике!

– Убери ее, – неприязненно воскликнул Бейли.

Маркус Тернер стоял в растерянности – вероятно, он никогда не был решительным человеком, и целеустремленности ему придавал лишь дед. Нервно сжимая магострел, он неуверенно наклонился к кухарке, чтобы оторвать свободной рукой от себя.

– Позвольте мне пойти с вами сейчас! – на последнем слове миссис Уилсон повысила голос, и младший Тернер тряпичной куклой осел на пол.

Оружие выпало из его рук и тут же порывом воздуха, поднятым после взмаха руки Джеймса, было отброшено в сторону окна. Разбив стекло, магострел вылетел на улицу и упал на землю где-то в саду. Миссис Уилсон толкнула Генри за свою спину, ко мне, а сама кинулась к Бейли, но не дошла – мощной волной ее вынесло из гостиной и с силой ударило головой о стену холла. Упав, женщина осталась лежать неподвижно.

Бейли отступил к камину, засунув руку в карман. Вторую руку он держал перед собой, готовый защищаться магией. Перед ним как будто клубился воздух. Я вместе с Генри крошечными шажками продвигалась к дверям.

На лице Бейли отражалась буря эмоций, сменяющих друг друга. Растерянность. Гнев. Страх. Отчаяние. Решимость.

– Сдавайся, Бейли, – спокойно предложил Эдриан. – Если ты сдашься, твой внук будет жив.

– Я думаю, что моего внука не устроит та жизнь, которую вы ему теперь обеспечите.

– Отец! – крикнул Клиффорд Тернер жалобным голосом.

– Ты ничего не сможешь сделать, Бейли, – продолжал увещевать Эдриан. – Ты сильный стихийник, но ты один, а нас с братом двое. Ты не сможешь уйти.

Бейли расхохотался, страшный в своей злобе.

– Сюрпризы еще не закончились, Брикман. Гори в аду!

С этими словами он вытащил из кармана руку с собственным магострелом из кармана и кинулся к окну, на ходу обрушивая на Эдриана град выстрелов. Маленький круглый предмет выпал из руки следователя тогда, когда он вытаскивал оружие, но Эдриан, пытавшийся магией уклониться от пуль, его не заметил. А если бы заметил, возможно, и не узнал бы.

Но дед и Джеймс узнали. В глазах обоих, смотревших на катившийся по полу кругляш, отразилась одинаковая паника. Дед кинулся вперед и пнул предмет ногой в сторону окна, через которое пытался бежать Бейли и у которого его неожиданно попытался остановить Клиффорд Тернер. Одновременно Джеймс обернулся к брату, взмахнул обеими руками, и Эдриана почти мгновенно вышвырнуло из гостиной вместе со мной и Генри, так что мы упали, накрыв собой миссис Уилсон. Потом дверь захлопнулась.

Раздался взрыв.

Грохот ударил по ушам, как молот по наковальне, и звук разбитого стекла смешался с криком. Что-то обрушилось рядом.

А потом наступила тишина, в которой был слышен только треск пламени.

Эдриан, лежавший поверх кучи из человеческих тел – меня, Генри и миссис Уилсон – дернулся и застонал. С трудом выбравшись из клубка тел, я увидела, что одежда на спине моего жениха превратилась в лохмотья, под которыми видно покрасневшую местами кожу. Генри сел – кажется, он не пострадал.

Дверь разнесло в щепки, ими засыпало весь холл. Из комнаты валил едкий дым, в клубах которого я видела языки пламени.

Эдриан с трудом встал сначала на колени, а потом и в полный рост, и крикнул мне:

– Ты можешь идти, Теодора? Надо открыть воду на кухне!

Я кивнула и бросилась откручивать вентили. Побежавшая из-под крана вода тут же устремилась мимо меня в гостиную, притянутая Эдрианом.

Когда я вернулась обратно, то увидела, что Генри поднялся и помогает отцу направлять потоки воды на огонь и выгонять дым из комнаты в разбитое окно.

Опустившись рядом с миссис Уилсон, я осмотрела ее магическим зрением. У нее было легкое сотрясение и шишка на голове – к счастью, ничего серьезного. Я попыталась кинуться в гостиную мимо Эдриана – там уже можно было что-то рассмотреть – но он преградил мне дорогу.

– Теодора, Генри, постойте пока здесь. Если там можно кому-то помочь, я скажу. Я думаю, есть вещи, на которые лучше не смотреть.

Эдриан появился через минуту.

– Бейли и его внук мертвы. Твой дед и мой брат тяжело ранены, – взволнованно сказал он. – Клиффорда Тернера взрывом выбросило на улицу, и я не знаю, что с ним. Генри, ты будешь здесь. Теодора, дай руку и смотри только под ноги. Я отведу тебя.

Джеймс лежал на полу, частично скрытый диваном. Кажется, мебель спасла ему жизнь: пострадала только верхняя часть тела. Правая сторона головы, часть шеи, правое плечо были обожжены и покрылись волдырями, ухо было деформировано, волосы справа почти полностью сгорели.

– Он выживет, – сказала я Эдриану.

Эдриан взял меня за руку и подвел к деду. Он лежал на середине комнаты, ничком, уткнувшись лицом в согнутый локоть. Он был еще жив и даже в сознании, хотя на спине, руках и ногах кожа была сожжена до мышц. Когда я опустилась возле него на колени, дед прохрипел:

– Будь милосердна, Теодора, прекрати это, пожалуйста.

Слова давались ему с трудом, но он продолжил:

– Внешний резерв опустел сразу. Как видишь, его мало на что хватило. К внутреннему у меня уже нет доступа. Нижние слои регенерировали, но у меня почти нет кожи. Если бы я мог, я бы сразу умер.

Мне не нужны были пояснения деда. Я поняла все без слов. Организм виталиста при повреждениях – если только смерть не наступала мгновенно – самопроизвольно включал механизм восстановления, бросая на это весь внешний резерв. Этот процесс не подчинялся воле мага. Внутренний резерв, от которого зависела продолжительность жизни виталиста, был подконтролен ему, но мог послужить источником сил для регенерации только в случае, если маг был достаточно молод. После двухсот пятидесяти внутренний запас был уже недоступен.

Я обернулась к Эдриану с помертвевшим лицом.

– Что, Теодора? – напряженно спросил Эдриан. – Ты можешь ему помочь?

Я молчала, не в силах издать ни одного внятного звука.

– Теодора, соберись.

– Я не знаю. Я могу попытаться. Но если я решу помочь деду, Джеймсу я помочь не смогу точно. Ему придется справляться самому.

– Помоги деду, Теодора.

Дед опять прохрипел:

– Дора, ты просто продлишь мои мучения.

– У тебя выросла очень сильная внучка, дед. Ты просто не успел узнать.

Обернувшись к Эдриану, я оставила ему краткие инструкции по поводу того, как и сколько охлаждать воздух вокруг ожогов Джеймса. Потом положила руки деду на голову, которая пострадала меньше, и приступила к лечению. Мне нужно было аккуратно перелить деду весь свой внешний резерв, распределяя его так, чтобы восстановить все поврежденные ткани. Сосредоточенная, я мало обращала внимания на то, что происходит вокруг, но краем глаз видела, как Эдриана у Джеймса сменил Генри, а мой жених левитирует откуда-то цветы, расставляя вокруг меня. Когда мой резерв кончился, и я почувствовала, что близка к потере сознания, я осознала два вещи. Первая заключалась в том, что пора было забирать жизнь у растений. Вторая – в том, что силы всех цветов в доме не хватит, чтобы закончить. До исцеления деда было далеко. «Помогите!» – громко, в отчаянной надежде закричала я.

Неожиданно я услышала шаги, и кто-то сел позади меня.

– Ну зачем же так кричать, мисс Робертс? Я рядом, – теплые руки миссис Уилсон обхватили мои плечи. – Давайте как в прошлый раз. Сделаем все возможное.

Поток силы хлынул в меня, и мое тело, преобразовывая ее, стало отдавать силу деду.

Последовательно удалось полностью восстановить ткани на голове, спине, руках, груди, животе и ногах выше колен. Руки миссис Уилсон разжались, и я услышала мягкий звук падения, будто кухарку кто-то подхватил. Я поняла, что нужно справляться самой.

– Цветы, Теодора, – подсказал рядом тихий голос Эдриана.

«Попробуй справиться сама, осталось совсем чуть-чуть, – приказала я себе. – Зачем тебе столько лет жизни, если рядом не будет близких людей?» Я последним рывком зачерпнула немного сил из внутреннего резерва ауры, чтобы влить в деда, – и погрузилась в темноту.

Глава 22. Последствия

Судя по ощущениям, я лежала на полу, а моя голова – на чьих-то коленях. Теплые руки ласково гладили меня по волосам. Открыв глаза, я увидела лицо Эдриана, который, наклонившись, смотрел на меня широко раскрытыми напряженными глазами.

– Как ты, родная? Ты меня напугала.

– В п-порядке, – с запинкой прошептала я, прислушавшись к себе. – И даже не получила блок.

Зубы у меня вдруг начали стучать, и я поняла, что мне холодно. Окно было разбито, температура в комнате была почти такой же, как на улице, а я вдобавок была магически истощена. Сильно мутило, в висках стучало от боли. Эдриан, заметив мой озноб, согрел воздух вокруг меня, и сразу стало чуть легче.

– Что я пропустила? Как дед? Как остальные?

– Твой дед в норме, – Эдриан усмехнулся. – Он не так щепетилен, как ты. Забрал жизнь из всех цветов в доме, убил дерево под окном, долечил свои ноги и немного подлечил Джеймса.

– Джеймс не приходил в сознание?

– Попытался, – раздался со стороны дивана голос деда, трескучий, как сухое печенье. – Но я вернул его обратно. Лучше ему сейчас быть без сознания, меньше мучиться. Почему все это не случилось месяцем раньше? Можно было сделать больше, да только листья уже опали.

Я села, опираясь на руки, и огляделась. По всей гостиной стояли горшки, в которых вместо цветов теперь был пепел. За окном темнела мертвая яблоня. Джеймс все так же лежал рядом с диваном, но страшные раны на его лице немного зажили. Рядом на полу сидел дед, вытянув худые ноги и прислонив свою огненную голову к обугленному остову дивана. Два тела, в центре гостиной и у окна, были прикрыты пледами.

– Твоему брату нужна помощь лекарей, Эдриан.

– Я вызвал через зеркало и лекаря, и магмобиль, и стражников. Все должны приехать с минуту на минуту.

– А как Клиффорд Тернер?

– Жив. Тело отца частично закрыло его от огня, а потом ударная волна выбросила наружу. Хотя пострадал он сильно и, если бы не его магия, точно бы умер. Просил какое-то время его не трогать – говорит, в саду легче восстановить силы.

– А где миссис Уилсон?

– Я левитировал ее в спальню. Пришла в сознание и выслушивает благодарности Генри. Он сегодня понял, что она помогла тебе его вылечить. Почему ты мне не сказала?

Я прикрыла глаза. Страшная черная комната с живыми и мертвыми кружилась перед глазами.

– Потому что это не моя тайна, Эдриан.

– Но Джеймс, судя по всему, ее знал, верно?

– С самого начала, Эдриан. Он потому и нанял ее. Все эти годы она понемногу делилась с вами силой.

– Джеймс? – брови Эдриана изумленно взлетели вверх. – Похоже, я слепой дурак.

– Уже нет, – усмехнулась я.

Он качнулся ко мне и поцеловал в лоб.

– Эдриан, уцелел ли хоть один записывающий кристалл?

– Да. Тот, который Джеймс вплавил в мою пуговицу. Запись остановилась в момент взрыва, но все, что происходило до, посмотреть можно.

– Значит сегодня тебе нужно собрать газетчиков. Если ты отложишь это на завтра, когда будет опубликовано сделанное по приказу Бейли фото, любые твои заявления будут восприняты как оправдания. Не факт, что тебе поверят.

– Ты помнишь, что сказал про тебя Бейли? Твой секрет будет раскрыт, Теодора.

– Я понимаю, Эдриан. Я готова. Запись прольет свет и на другие вещи. На темные дела Харриса, например. Кроме того, она подтвердит слухи о том, что виталисты живут в городе среди обычных людей, и Дозору об этом известно. Напомни, какая кара ждет тебя за раскрытие этой тайны?

– Я перестану быть начальником Дозора и жителем Станингема. А помнишь, ты спрашивала, готов ли я буду при необходимости уехать из города ради тебя? Я хочу вернуть тебе вопрос. Согласишься ли ты уехать вместе со мной?

– Мистер Брикман, – снова вмешался дед, – я буду очень рад, если вы с Теодорой поселитесь в Гаре. Знаете ли, нам очень не хватает стихийников.

Опираясь на руку жениха, кряхтя, как старушка, я поднялась и доковыляла до Джеймса.

– Он спас нам жизнь, Эдриан.

– Я знаю, – сжал зубы он, опускаясь рядом со мной и беря брата за руку. – Он все понял раньше меня.

– Просто мы с вашим братом, мистер Брикман, сразу узнали артефакт, – пояснил дед. – Вы слишком молоды. Это оружие использовалось в Магической войне. Неизвестно, как и зачем Бейли хранил его столько лет.

– Меня гораздо больше удивляет, почему он решил использовать артефакт, понимая, что это убьет всю его семью, – покачала головой я и вспомнила о важном. – Эдриан, надо освободить моего отца. Он лежит, связанный по рукам и ногам, у нас дома. Я думаю, страшно переживает.

– Я отправлю к нему людей, дорогая.

Через несколько минут в дверь постучали. Взмахом руки Эдриан вынес горшки с останками цветов из гостиной, и где-то в районе кухне они рухнули на пол грудой осколков. Потом он задернул шторы на разбитом окне, за которым виднелось мертвое дерево, и пошел открывать дверь. Оказалось, что все, кого ждали, приехали одновременно.

Лекари аккуратно переложили Джеймса на носилки и погрузили в магмобиль. Мне казалось, что кому-то нужно поехать с ним и проконтролировать оказание помощи, но и я, и миссис Уилсон, и дед едва стояли на ногах. Эдриан сунул лекарю золотой и посулил еще за то, чтобы за Джеймсом ухаживали как следует.

Стражники по просьбе Эдриана магией восстановили разбитое окно, бросая косые взгляды на почерневшую яблоню, а потом ушли, забрав тела Бейли и его внука. Эдриан отправился следом, а мы с поднявшейся с постели миссис Уилсон и Генри – как же нам пригодились его способности! – остались приводить дом в порядок. Через пару часов к нам пришел мой отец. Он хотел убедиться, что я и Генри не пострадали, выяснить, что произошло, и проводить меня обратно домой. Я сказала отцу, что останусь на Зеленой Аллее до возвращения хозяина дома, чтобы узнать новости, и отец составил мне компанию в ожидании.

Эдриан вернулся поздно вечером, такой уставший, что едва мог говорить. Поскольку в гостиной больше не было мебели, мы все собрались в столовой.

– Я все рассказал и показал газетчикам, – с трудом произнес Эдриан. – Конечно, вызвал страшный переполох. Завтра информация будет во всех газетах. Кроме того, я отправил отчет в столицу. Остается ждать следователей и наказания за произвол. Думаю, уже завтра меня вызовут на допрос. Надеюсь, нам дадут время, чтобы собрать вещи.

Он потер лицо руками и продолжил:

– Я боюсь, что завтра мы все станем объектами пристального внимания. Я приказал установить круглосуточную охрану за этим домом и за домом в Тихом переулке. Пока все передвижения – только в магмобилях Дозора.

– Ты боишься, что нам будет грозить опасность?

– Я не знаю, чего ожидать. Не понимаю, как все это будет воспринято в обществе.

Через час приехали двое стражников, один из которых отвез нас с отцом домой.

На следующее утро отец в сопровождении одного из сотрудников Дозора вышел из дома и скупил все газеты, которые смог найти. Вернувшись, он рассказал, что Станингем гудит. В «Городском вестнике» про Бейли рассказывалось на двух полосах. Его называли «чудовищем, начавшим с казни своей жены и закончившим убийством своего внука», «монстром, который угрожал ребенку», «противником виталистов, перешедшим все границы» и «магом стихий, который опозорил свой вид». Цитаты из речи Бейли про «жалких людишек» и «тупиц-работяг» разом настроили против него большую часть города. Из защитника он мгновенно превратился во врага. Новость про виталистов, живущих с позволения властей в городе под контролем Дозора, на этом фоне просто терялась, тем более что слухи об этом, вероятно, запущенные самим Бейли, ходили давно. Даже преступная деятельность Харриса была упомянута вскользь.

В одной из газет написали, что вернуть магов жизни было «давно пора» и «лучше они будут жить в городах, принося пользу, чем сидеть взаперти на своем севере». Начальник Дозора, который решил жениться на виталистке, не вызвал особого осуждения. Кто-то из рациональных газетчиков заметил, что он «хорошо устроился». Другой написал, что «женщина-виталист под тотальным контролем начальника Дозора вряд ли будет опасна». Словом, сейчас общественное мнение было как никогда далеко от тех настроений, которых пытался добиться преступник. Впереди забрезжил просвет.

Миссис Уилсон, приехавшая к нам в обед вместе с Генри на магмобиле Дозора, поведала, что Эдриана вызвали на службу прибывшие сотрудники столичного управления. Оставив у нас ребенка, она отправилась в госпиталь навестить Джеймса.

В течение ближайших нескольких дней никаких решений в отношении Эдриана принято не было. Джеймс шел на поправку в госпитале. Регулярно навещавшая его миссис Уилсон рассказала, что он пытается шутить, но подавлен – все-таки ожоги сильно изуродовали его лицо. Кухарка напомнила ему, что Эдриану, выглядевшему намного старше меня, внешность не помешала найти любовь, и посоветовала набраться терпения. Джеймс на это только усмехнулся.

Генри постепенно приходил в себя, забывая ужасные мгновения, когда он был под прицелом магострела. Эдриан говорил, что первые две ночи после взрыва мальчик спал с ним, боясь оставаться один в своей комнате, и просыпался посреди ночи от кошмара. Но постепенно плохое забывалось, и я надеялась, что новые впечатления и эмоции вытеснят все, связанное с семьей Бейли. Все-таки память детей не так долговечна, как у взрослых.

Бабушка Генри, как однажды поведала мне по секрету миссис Уилсон, приходила в дом на Зеленой Аллее, чтобы поговорить с сыном. Но Эдриан выставил ее из дома и запер дверь. Мне мой жених об этом не сказал ничего – как будто этого не было, или появление матери было настолько незначимым фактом, что о нем не стоило и упоминать. А может быть, просто не хотел волновать. Я же надеялась, что когда-нибудь мы все все-таки сможем найти общий язык.

Дед не торопился возвращаться на север. Вместе с Клиффордом Тернером он продолжал гостить в доме на Зеленой Аллее, регулярно навещая нас с отцом. Однажды, выйдя из магмобиля, он столкнулся у калитки нашего дома с соседом, мистером Купером. Я узнала об этом не сразу – играла с Генри в саду. Но в конце концов крики с улицы долетели и до меня. Выйдя из дома, я увидела, что многодетный вдовец трясется, как маленький ребенок, показывая на деда пальцем и что-то выкрикивая тонким голосом. Кажется, он пытался чем-то запугать деда. Редкая глупость! Особенно учитывая, что грозил мистер Купер родственнику будущей жены начальника Дозора. Я уже хотела вмешаться, как дверь дома напротив распахнулась, и миссис Смит, стуча своей тростью, в сопровождении кухарки вышла на улицу и направилась прямо к нам. Выглядела пожилая дама весьма решительно. Кухарка несла на блюде пирог.

– Добрый день, лорд Босуорт, – обратилась миссис Смит к деду, запрокинув назад голову, чтобы с высоты своего маленького роста посмотреть ему в лицо. – Как-то так получилось, что мы с вами до сих пор не были представлены друг другу. А ведь я друг этой семьи. Предлагаю немедленно исправить это недоразумение. Лучше всего будет знакомиться за чашкой чая. Я без приглашения, но уверена, мистер и мисс Робертс простят мне это нарушение приличий.

Дед улыбнулся, учтиво поздоровался, подал миссис Смит локоть и повел старушку в дом, игнорируя ошеломленного соседа.

В конце концов неопределенность подошла к концу. Однажды Эдриан пришел в наш с отцом маленький домик в Тихом переулке, усадил меня на диван и взял за руки.

– Вот и все, Теодора. История дошла до самого короля. Он решил ускорить принятие закона об изменении положения виталистов. Уже послезавтра во всех газетах будет опубликован текст. Виталисты со своими семьями смогут жить там, где они захотят, со своими настоящими именами и профессиями. Тем, кто находится сейчас в городах неофициально, предложат сменить статус. Конечно, виталистам будет запрещено забирать жизнь у кого и чего бы то ни было, и они обязаны будут постоянно отмечаться в отделениях Дозоров. Но и права у них будут: возможность законно зарабатывать на жизнь своим даром и защита от чужого произвола. За причинение вреда виталистам будет то же наказание, что и за причинение вреда любому другому человеку. Кроме того, после преступлений в Станингеме закон доработают в части введения ответственности за разжигание розни между магами двух видов.

– А что на счет тебя и твоего наказания?

– За заслуги в расследовании преступлений и ликвидацию преступников мне решили простить мои вольности. А между строк дали понять, что я сам должен разгребать кашу, которую заварил. Мой уход с должности начальника Дозора и высылка из города не только не требуются, они, скорее, нежелательны.

Эдриан усмехнулся, видимо, вспоминая разговор.

– А чего хочешь ты сам?

– Я бы хотел, чтобы все изменилось, Теодора. И я чувствую, что нужен здесь. Как человек, который сам принял мысль о союзе с виталистами.

– Значит, надо оставаться. Скажи, а тебе позволят жениться на маге жизни?

– А как они могут мне запретить?

Эдриан удивленно смотрел на меня.

– Например, пригрозить лишить должности, как это было раньше?

– Я плюну на их должность и уеду вместе с тобой. Как сделал это в прошлый раз. Я думаю, это очевидно.

– Значит, мы остаемся в Станингеме?

Эдриан помрачнел. Погладив мои пальцы, он поднес мои руки к лицу и по очереди поцеловал каждую.

– Я должен честно сказать тебе, дорогая: уверен, что нам придется нелегко. После введения новых правил игры, которые раньше были все-таки под вопросом, могут появиться новые фанатики и совершиться новые преступления. Теперь уже никто не станет убивать стихийников и обычных людей. Это бессмысленно, потому что закон уже будет принят. Боюсь, что могут открыть охоту на виталистов. Я всерьез думаю о том, чтобы отправить тебя вместе с Генри на север к деду, пока волнения немного не утихнут в городе.

– А ты не боишься, что могут открыть охоту на тебя?

– Это тоже возможно.

– И ты спокойно сможешь жить здесь без меня?

– Я постараюсь как-нибудь продержаться несколько месяцев. Разумеется, сначала мы с тобой сыграем свадьбу.

Я выдернула свои руки из его и отошла к окну. Глядя на голые деревья в саду, я стояла молча и размышляла. Эдриан подошел и поцеловал мою шею сзади.

– Дорогая, если ты думаешь, что я тебе прогоняю…

– Я никуда не поеду без тебя, Эдриан, – перебила его я. – Если нужно, я буду сидеть с Генри взаперти на Зеленой Аллее, а ты можешь обвешать защитными артефактами хоть весь дом. Ведь мой отъезд тоже нежелателен. Разве ты не понимаешь? Вспомни, как восприняли наш союз люди в Гаре: как символ объединения. Мы сейчас с тобой вдвоем, Эдриан, можем дать людям надежду.

Я обернулась и посмотрела ему в глаза. В них вспыхнуло понимание.

– Я не подумал об этом, дорогая.

– И кроме того, – продолжила я, – если я сбегу отсюда, как мы сможем уговорить других магов жизни вернуться? Разве мой отъезд скажет кому-то, что теперь для виталистов возможна безопасная жизнь вне севера? Убедит в благих намерениях короля? Все будет совершенно наоборот.

Я покачала головой.

– Нет, Эдриан, я чувствую, что нужна здесь. Если же когда-нибудь какой-нибудь идиот решит меня убить, общество просто усилит поддержку виталистов. Да, закон примут. Но любой закон можно изменить.

– Все твои мудрые слова не заставят меня перестать за тебя бояться. Я люблю тебя больше жизни.

– Так же, как ничто на свете не заставит меня перестать бояться за тебя. Давай бояться вместе. И попробуем защитить друг друга.

Он склонил голову, соглашаясь, а потом наклонился и горячо поцеловал меня.

Эдриан договорился о свадьбе через две недели. Благодаря отцу, который не решился отменить заказ миссис Роджерс, мое свадебное платье все-таки оказалось сшито. Когда я примерила его, я вспомнила, что при общении с портнихой не верила, что выйду замуж. Теперь я в этом уже не сомневалась. Будущее казалось мне светлым – не белоснежным, а молочно-белым, как мое платье. Вряд ли можно было ожидать, что все будет совсем безоблачно, но черной полосе было точно пора закончиться.

Я сумела передать весточку матери, и она обещала приехать на церемонию вместе с мужем и моим младшим братом, которых никто в Фортеррии никогда не видел. Дед заявил, что не тронется с места, пока не увидит своего второго внука. Передо мной всерьез встал вопрос о том, где поселить мать с ее семьей, но мой дед и выписавшийся из госпиталя Джеймс, посовещавшись, предложили свое решение. Миссис Уилсон вернулась к себе, Клиффорд Тернер занял комнату кухарки, а Джеймс переселился на Зеленую Аллею, уступив свою холостяцкую квартиру моей матери с ее новой семьей. Клиффорд Тернер начал подыскивать себе квартиру, решив остаться в Станингеме и поступить в лекарскую школу при госпитале, но было очевидно, что в доме он теперь будет частым гостем. Прожив много лет в одиночестве, он теперь грелся у этого семейного очага.

Приехавшая мама постоянно плакала. Я не видела ее пятнадцать лет, но помнила, что она никогда не позволяла себе слез раньше. Счастливый брак сделал из нее человека, который может позволить себе слабость. Так что она плакала от счастья, когда мы встретились, от запоздалого ужаса, когда я рассказывала ей о событиях последних месяцев, и от умиления, когда я познакомила ее с Эдрианом и она увидела, как мы относимся друг к другу. Отец смотрел на нее тепло и грустно. Однажды они проговорили о чем-то наедине два часа, и после этого красные глаза были уже у отца. Я знаю, что она встречалась и с дедом. Никто не рассказал мне, о чем они говорили, но дед после этого перестал напоминать натянутую струну – ушли напряжение из плеч и вечная настороженность из глаз, разгладились складки у рта. Урок был выучен, обиды отпущены, и я надеялась, что теперь ему будет легче жить.

Свою мать Эдриан не захотел приглашать на свадьбу. Других родственников мы позвали, честно предупредив, что на мероприятии будут присутствовать целых три виталиста, включая невесту. Родственники Брикманов поколебались, но решили все же прийти. К моменту приглашения уже был опубликован скандальный закон, и город пытался переварить новости и принять изменившуюся реальность.

К алтарю меня должен был вести отец, а в свидетели мы с Эдрианом пригласили Джеймса и миссис Уилсон – ведь от начала и до конца они действительно были свидетелями зарождения и развития наших отношений и даже способствовали им. Оба свидетеля, правда, пытались отказаться: миссис Уилсон смущала ее должность кухарки, а Джеймса ­– его новое лицо. Брат Эдриана, казалось, хотел спрятаться и не показываться никому на глаза. Я же смотрела на него и не видела ни кривых розовых рубцов там, где ожоги были особенно глубоки, ни темных пятен там, где огонь затронул кожу поверхностно. Ни деформированная ушная раковина, ни почти полностью отсутствующие на правой стороне головы волосы меня тоже не смущали. Глядя на Джеймса, я видела того, кто в опасной ситуации забыл о себе, чтобы спасти самого близкого человека, и я искреннее надеялась, что таких близких людей в жизни Джеймса все-таки станет больше. В общем, мы с Эдрианом убедили свидетелей, что лучше их нам не найти.

Гораздо больше свадьбы нас с Эдрианом беспокоили газетчики. Теперь они буквально преследовали начальника Дозора, требуя комментариев по каждому поводу. И, естественно, они не могли обойти стороной тему нашего союза. Быстро выяснив, где живет невеста, представители прессы организовали слежку возле нашего с отцом скромного домика в Тихом переулке, чтобы не пропустить важное событие. После долгих переговоров Эдриану удалось прийти с ними к соглашению: они договорились, что газетчикам будет назван день, время и место венчания и они смогут сделать свои снимки у церкви, но больше никакой слежки из кустов за моим домом не будет.

Утро воскресного октябрьского дня, на который была назначена церемония, встретило нас ясным небом и хрустальной свежестью. Легкие перистые облака скользили над головой, не заслоняя солнце. Мягким золотистым светом оно заливало пестрый ковер опавшей листвы. В прозрачном воздухе колыхались тонкие струйки дыма из печных труб. По примете, ясный день сулил молодоженам счастье, и, хотя обычно я не суеверна, сейчас мне хотелось верить в доброе предзнаменование.

Магмобиль, присланный Эдрианом, со стражником за рулем, доставил меня, отца и маму, которая с утра помогала мне собраться, в церковь, где уже должны были ждать Эдриан и гости. Еще два магмобиля Дозора ехали впереди и позади нас. Мне казалось, что такие предосторожности излишни, но мой жених, видимо, думал иначе. Мысль об охране показалась мне здравой, когда мы подъехали и я увидела у церкви целую толпу людей. Очевидно, что тут были далеко не только газетчики. Совершенно незнакомые мне горожане пришли посмотреть – по крайней мере, я надеялась, что только посмотреть, – на невиданное событие. Неизвестно, откуда они узнали. Я бросила пару взглядов на лица, пытаясь понять настроения людей, и увидела целую смесь эмоций. Помимо любопытства, здесь были недоверие, настороженность, надежда и даже одобрение. Несколько человек улыбнулись, когда я двинулась к церкви. Я высоко подняла голову и улыбнулась в ответ. Если уж быть символом перемен – то красивым и радостным. Замелькали вспышки артефактов, снимая выход невесты.

Когда отец вел меня к алтарю, где уже стоял Эдриан рядом со священником, глаза моего жениха подозрительно блестели. Возможно, всему виной был свет множества свечей, разгонявших полумрак, но я и сама шла, едва сдерживая слезы. Конечно, мы оба ответили вслух согласием на традиционные вопросы. Но это было для гостей – для нас самих все было понятно и так. Я знала, что он будет рядом, даже если весь мир встанет против нас, а он знал, что я не позволю ему сражаться одному.

Под снимками, на которых Эдриан крепко держал меня за руку и смотрел так, будто я была величайшим на земле сокровищем, в одной из газет какой-то романтичный автор написал: «Кажется, настоящая любовь существует». Впрочем, до газет мы с мужем добрались только через неделю. Сразу после скромного торжества, только вдвоем, мы уехали в маленькое свадебное путешествие в домик на берегу озера. И провели там первые счастливые дни нашей новой жизни.

*************

Друзья, эта история подходит к концу – осталось выложить один эпилог. Но герои пока не готовы проститься. Некоторых я просто не могу оставить вот так. Так что нас всех ждет еще одна история по этому миру. Планирую начать выкладку в день публикации эпилога «Теодоры». Главным героем будет Джеймс Брикман. Ему тоже пора найти свое счастье. )))

Эпилог

– Ну что, девочки, вы готовы? – спросил дед у меня и матери одним ранним субботним утром. – Будем творить историю?

Мама спокойно кивнула. Я дернула головой гораздо более нервно, выражая согласие. Эдриан, лежавший рядом на кровати в нашей спальне, ничего не сказал, потому что был на это сейчас не способен. Впервые, наверное, за всю историю этой страны три поколения виталистов решили объединиться, чтобы помочь одному стихийнику. Правда, сам он об этом эксперименте еще не знал. Мы не хотели давать надежду, которая могла оказаться ложной. Тем более, что второй шанс на исправление мог представиться очень нескоро: северяне жили в Станингеме уже больше месяца, и деду давно было пора возвращаться домой. Важные перемены в мире магов жизни требовали внимания их лидера. Уезжать было пора и моей матери: служба ее мужа не предполагала возможности таких длительных отлучек.

Кроме того, в любой момент могло случиться событие, которое бы поставило крест на возможности моего вмешательства на долгие месяцы: я могла забеременеть. С сумасшедшей страстью Эдриана я только удивлялась, что этого не произошло до сих пор. Так что сегодня утром сразу после пробуждения, пока муж не успел встать с кровати, что-то понять или возразить, я просто лишила его сознания, от души надеясь, что он простит мне очередные недомолвки и деятельность за его спиной.

– Ты должна довериться мне, Маргарет, – в очередной раз напомнил дед. – Помни: я желаю супругу Теодоры добра.

– Мы уже дважды тренировались, отец, – поморщилась мама. – Я справлюсь.

Дед с сомнением посмотрел на нее, а потом положил руки на плечи матери. Мама обняла сзади меня. Я положила руки на грудь Эдриана. Порядок звеньев мог быть другим, но мне было проще всего получать силу от матери как от ближайшего по крови человека.

Миссис Уилсон сидела рядом, готовая сменить мать или деда, если понадобится. Хотя переключение на связь с другим виталистом в процессе было крайне нежелательно, поскольку могло нарушить мою концентрацию.

Когда я почувствовала приток силы от матери и поняла, что канал связи сформирован, я приступила к тому, что ранее прошла с Генри. Только сейчас все было гораздо хуже: прореха в ауре Эдриана расползлась на целую ладонь, и приходилось действовать гораздо аккуратнее. Слишком легко можно было собрать оболочку ауры в складки, слишком рискованно было ослабить края, увеличив дыру еще больше. Ресницы Эдриана подрагивали, как мои пальцы, лежащие на его груди.

Я тянула из себя магическую нить, шила и разглаживала, а потом снова вытягивала и шила. Все это было сложнее и дольше, чем с Генри: когда из комнаты ушло солнце, перейдя зенит, не было сделано даже половины работы. К этому времени у меня совершенно онемели спина и руки, лоб взмок, и миссис Уилсон периодически промокала мне лицо платком. Позади я слышала прерывистое дыхание матери. В какой-то момент от напряжения меня стало трясти мелкой дрожью, чего допускать было нельзя. Наверное, нужно было сделать перерыв, но после тяжелой, требующей высокой концентрации работы и последующего отдыха внимание виталиста рассеивалось, и сосредоточиться вновь было тяжело. Поэтому я лишь немного пошевелилась, не убирая рук с груди мужа, и вернулась к своему занятию.

Когда я закончила, завязав аккуратный узел, за окном было темно. В комнате горели магические лампы. Аура Эдриана сияла ровным светом. Почти все было в порядке. Теперь силы не будут непрерывно уходить в пустоту, и мой муж будет чувствовать себя, как здоровый мужчина.

– Теодора, разрывай контакт, – услышала я позади усталый голос матери, убирающей руки с моих плеч.

… Как здоровый мужчина, которому запаса в ауре хватит на двадцать лет жизни. Что я буду делать дальше? Что я буду делать еще два с половиной века – без него?

Быстро, пока меня не успели остановить, я потянулась внутрь, где был тот неприкосновенный запас, который нельзя было трогать и который я немного уменьшила, чтобы вылечить деда. После взрыва я точно знала, что могу справиться с сопротивлением тела и своей магии. Зачерпнув жизненной силы, я щедро влила ее в Эдриана – в том количестве, которое его тело в принципе было способно принять. Перед тем, как в глазах потемнело, я успела увидеть, как на его лице разглаживаются морщины, и подумала, что терять сознание у меня становится доброй традицией.

Когда я очнулась, на меня укоризненно смотрел дед.

– Ты опять подошла вплотную к краю, Теодора, – упрекнул меня он. – Ты легко могла получить блок.

– Ему оставалось лет двадцать, – еле выговорила я. – Я не готова была так рано остаться вдовой.

– Сколько ты ему отдала?

– Лет десять.

– Тебе повезло, что твой муж маг, Теодора, – дед опустил глаза.

Я поняла, что он вспомнил о бабушке. Обычные люди были способны принимать от магов жизни силу по чуть-чуть, медленно усваивая, и даже в союзе с виталистами, готовыми делиться своим резервом до конца, могли прожить чуть больше века. Стихийники могли принимать больше и чаще. Я планировала вливать силу в Эдриана регулярно.

Мама взяла меня за руку:

– В конце концов, ты могла сделать этот щедрый подарок и потом.

– Не нужно откладывать на потом то, что можно сделать сейчас. Мало ли как сложится жизнь. Может быть, меня завтра убьют, – я слабо улыбнулась. – Не самые спокойные времена. Да и лучше такое делать под присмотром.

– Прекрати говорить о плохом, Теодора, – оборвал меня дед. – Иначе я силой увезу тебя в Гар. Тебя и твою семью.

– Нет, дед, я тебе не верю. Опыт с мамой научил тебя, что решать вопросы нужно не силой.

– Это да, – вздохнул он. – Кстати, я горжусь вами обеими.

– Я скажу за нас обеих, потому что, уверена, Теодора меня поддержит, – тихо сказала мама, оборачиваясь к деду. – Мы тоже обе гордимся тобой.

Вошла миссис Уилсон с подносом еды в сопровождении Клиффорда Тернера. Оказалось, наша кухарка, категорически отказавшаяся менять вид деятельности, уже помогла восстановиться деду и маме и теперь привела нового друга нашей семьи, чтобы он помог мне. Вероятно, он приехал заранее и ждал, когда его помощь понадобится. Пока я ела, держа ложку в правой руке, мужчина держал меня за левую, делясь силами. В этот момент со словами «а мама уже проснулась?» в спальню заглянул Генри.

– Иди сюда, мой дорогой, – позвала я его.

Он с ногами залез на кровать и посмотрел на отца.

– Папа теперь похож на дядю Джеймса, – заметил мальчик. – Теперь он выглядит моложе.

– Неважно, как он выглядит, Генри. Это все еще твой отец, и он точно так же тебя любит. Только теперь он здоров.

– И будет жить долго и счастливо?

– Мы будем стараться.

– А когда он очнется?

– Честно говоря, не знаю. Это было такое большое вмешательство, что организму может потребоваться целая ночь, чтобы прийти в себя.

– А нам всем пора спать, – зевнула мама, прикрывая рот рукой. – Уже девять часов. Завтра мы придем попрощаться, а потом уедем.

– Спасибо тебе, мама. И тебе, дед.

Дед усмехнулся.

– Знаешь, мы с твоей матерью слегка тебе задолжали. Не благодари.

Генри крепко поцеловал меня и своего отца и позволил увести себя моей матери. Где-то за дверью я услышала, как он говорил довольно: «Значит, вы сегодня будете ночевать у нас, мистер Тернер? Сыграете со мной в шахматы?» Энергии у него теперь было хоть отбавляй, и уложить его спать стало целой проблемой.

Когда все ушли, я переоделась, подвинулась к Эдриану и легла, положив голову ему на плечо. В безмятежной тишине комнаты дыхание мужа было как ласковый ветерок, шелестящий над травой. Несмотря на опасения, о которых я сегодня сказала деду, мне хотелось верить в хорошее. Особенно сейчас, когда большая и трудная задача была выполнена. Я прикрыла глаза и попыталась представить нашу дальнейшую жизнь. Картинки замелькали под сомкнутыми веками, и будущее показалось мне вдруг простым и прекрасным: как лето, смех Генри, теплая рука Эдриана в моей руке или одна из тех чудесных мелодий, которые он каждый день играл мне. Удовлетворенная, я улыбнулась и уснула.