Бессмертный изгой. Том 1

Глава 1

Ладонь саднит. Сначала даже не больно, просто гадко — будто кожу на мелкую терку положили. Смотрю на руку и вижу, как сквозь грязь проступает красное. Холод от земли уже пробрался сквозь штаны, сковывает ноги сыростью, ползет выше, к животу. Стыдно.

— Святазаров навоз нюхает! — визгливый голос княжича Оболенского. Мелкий, рыжий, как осенний лист, а гаже всех. — Смотрите, смотрите, он сейчас заплачет! Ну же, покажи нам свой дар, воришка! Из грязи наворуй побольше!

Они ржут. Трое. Четверо. Я даже не считал, когда они нагнали меня у поворота к элитной школе для маленьких аристократов. Помню только толчок в спину, взлетевшую в воздух сумку и собственное лицо, встречающееся с жижей.

Поднимаю голову. Статуя какого-то древнего князя из черного мрамора смотрит прямо на меня. Равнодушно. Ему все равно, что его потомки творят. И сад — этот строгий, чищеный сад с мраморными дорожками и коваными оградами — сейчас кажется огромной ловушкой.

— А чего он молчит? — густым баском подает голос Юсупов, толстый и неуклюжий. Он пинает мою сумку, она отлетает в лужу, из нее вываливается тетрадь. — Может, язык проглотил вместе с даром? Говорят, он только и умеет, что у спящих мелочь по карманам тянуть. Позорище. Как с таким даром можно было уродиться?

Внутри что-то закипает. Горячее, злое. Я чувствую его — свой «воровской» дар. Он шевелится где-то под ложечкой, тянется к Юсупову, к его тугому кошельку на поясе. Одно движение мысли — и кошелек упадет в грязь, и он будет шарить по земле, толстый боров. Будет смешно. Я представляю это так ярко, что пальцы сами сжимаются в кулаки, впиваясь в саднящую ладонь.

Боль отрезвляет.

Нельзя. Если я это сделаю, мне конец. Будет не просто толчок в спину. Тогда отец... я даже думать об этом не хочу. Кулаки сжимаются сильнее, и я молчу, глядя в землю.

— Эй, ты вставать собираешься? — Оболенский наклоняется ко мне. — А то мы заскучали. Давай, покажи, как Святазаровы ходят. На карачках, поди, и есть ваш истинный облик.

Я делаю вдох. Медленно, чтобы не сорваться. Упираюсь руками в мокрую, скользкую землю. Начинаю подниматься. Колени дрожат, штаны противно липнут к ногам.

— Куда? — ладонь Оболенского снова ложится мне на грудь, и я лечу назад.

Падаю на спину. Воздух вышибает из легких. Смотрю в небо — серое, тяжелое, низкое. В ушах шумит кровь, заглушая их смех, который теперь кажется далеким, будто из-под воды. А потом в этом сером небе появляется край чего-то черного. Сапоги. Высокие, лакированные, без единого пятнышка грязи.

Я не сразу понимаю, что это не их сапоги. Они стоят надо мной, загораживая небо, и смех вдруг обрывается, будто его ножом срезало.

Тишина. Только ветер шуршит пожухлыми листьями где-то в кронах.

А потом голос. Резкий, звонкий, как пощечина. Он разрывает эту тишину, и от него по коже бегут мурашки, но совсем не от холода.

— А ну отошли от него. Быстро.

Голос прозвучал как выстрел. Смех обидчиков сперва стих, а потом взорвался с новой силой.

— О, кого принесло! — Оболенский аж зашелся от восторга. — Остафьева! Бастард из-под забора! Ты чего, решила в няньки к воришке наняться?

Я приподнялся на локтях, глядя на нее. Наталья. Мы учились в одном классе. Она всегда сидела одна, в самом углу, одетая чуть беднее остальных. Но взгляд... взгляд я запомнил сразу. Цепкий, темный, как у зверька, который знает, что его в любой момент могут пнуть, — и готов на это ответить.

Сейчас она стояла надо мной, загораживая от серого неба. Ветер трепал ее темные волосы, выбившиеся из строгой прически.

— Тебе чего, Святазаров в любовники набивается? — подхватил Юсупов, надувая щеки. — Самая подходящая друг другу парочка! Вор и ба...

Она не дала ему договорить.

Я даже не понял, как это произошло. Юсупов стоял впереди, раскрыв рот, готовый выдать очередную гадость. Наталья сделала шаг. Один. Короткий, резкий. И вдруг взорвалась движением.

Она не била, как учат аристократов для дуэлей — с оттяжкой, с благородным разворотом корпуса. Она вцепилась ему в волосы свободной рукой, а второй — той, что сжимала потрепанную сумку, — хлестнула по лицу. Сумка, тяжелая, с книгами, ударила глухо. Юсупов взвизгнул не своим голосом и покатился по грязи.

— Ах ты тварь! — Оболенский рванул вперед, но Наталья уже развернулась к нему.

В ее движениях не было красоты. Не было той плавности, которой учили благородных особ. Была ярость. Чистая, звериная, без правил. Она прыгнула на него, и они покатились по земле. Я увидел, как она вцепилась зубами ему в руку, и он заорал так, что птицы с ближайших деревьев сорвались.

Третий — кажется, Голицын — попытался пнуть ее ногой. Она перекатилась, уходя от удара, и тут же вцепилась в его сапог, дернула. Он потерял равновесие и рухнул лицом в ту самую жижу, куда меня толкали.

Я смотрел. Просто смотрел, замерев на локтях, не в силах пошевелиться. В груди колотилось сердце — от ужаса, от дикого, незнакомого восторга. Она была как та кошка, что жила у школы на заднем дворе: худая, битая, но такая, что даже дворовые псы обходили ее стороной.

В ушах шумело. Сквозь шум пробивались всхлипы и ругань. Юсупов, поднявшись, держался за щеку, на которой вспухала красная полоса. Оболенский скулил, зажимая искусанную руку. Голицын пытался отплеваться от грязи.

— Вы... вы пожалеете! — Оболенский пятился, спотыкаясь. — Я отцу скажу!

— Валите, — сказала Наталья.

Всего одно слово. Хриплое, тяжелое от дыхания. Она стояла, чуть ссутулившись, растрепанная, грязная. На костяшках правой руки — ссадины, из одной сочится кровь. Но в этот момент она была выше всех этих статуй, выше прогнившей аристократии.

Они побежали. Просто сбежали, подхватив друг друга, бормоча проклятия. Я смотрел им вслед и чувствовал, как в груди разливается странное тепло. Я не один.

Наталья повернулась ко мне.

Тяжело дышала. Взгляд — тот самый, волчий — уставился прямо в меня. Я на мгновение испугался. А вдруг она и на меня кинется? Вдруг для нее мы все — одна порода?

Она протянула руку.

Грязную, в ссадинах, с запекшейся кровью на костяшках. Руку, которая только что рвала и кусала врагов.

Я смотрел на нее и не мог пошевелиться. А потом медленно, словно во сне, поднял свою — саднящую, перепачканную в грязи — и вложил в ее ладонь.

Пальцы сомкнулись. Теплые. Живые.

Она ничего не сказала. Просто дернула вверх, рывком, заставляя меня встать на ноги. Колени дрожали, но я стоял. Смотрел на нее снизу вверх — она была чуть выше ростом.

Ветер трепал наши волосы. С неба начал моросить холодный дождь. А она все смотрела на меня этим своим взглядом, и я вдруг понял: мне все равно, что будет дальше. Пусть жалуются, пусть накажут, пусть хоть убьют.

Она не отпускала мою руку.

***

Мы отошли недалеко. Шагов, наверное, тридцать. За статую какого-то очередного князя, к старому фонтану, что давно не работал. Чаша его была наполнена пожухлой листвой и дождевой водой, в которой плавали последние упрямые листья.

Наталья села прямо на мокрый бортик. Я замер рядом, не зная, можно ли. Она глянула на меня коротко, без всякого выражения, и я опустился рядом. Камень был холодным, сырость сразу пробралась сквозь штаны, но сейчас я этого почти не чувствовал.

Молчали.

Руки мои дрожали. То ли от холода, то ли от того, что адреналин еще не выветрился. Я тупо смотрел на них, на грязь под ногтями, на саднящую ладонь и пытался понять, что вообще сейчас произошло. Только что меня толкали мордой в грязь. А теперь я сижу рядом с девочкой, которая разогнала их всех. Которая дралась как... как черт знает кто.

Я попытался отряхнуть одежду. Бесполезно. Грязь въелась, размазалась еще сильнее. Пальцы не слушались, дрожали.

Краем глаза увидел движение. Наталья шарила в своей потрепанной сумке. Вытащила платок. Обычный, белый. Не глядя на меня, протянула.

— На, вытрись.

Голос хриплый, будто после драки сорвала. Я взял платок. Ткань была холодной и влажной, но я прижал ее к лицу, провел по щекам, по лбу. На платке осталась грязь. Я отнял его от лица и...

Посмотрел на нее.

Она сидела, чуть отвернувшись, смотрела куда-то в сторону, на черные ветки деревьев. Профиль у нее был острый, тонкий. Губы сжаты. Волосы растрепались еще сильнее, и она не пыталась их поправить.

А потом она повернулась. Встретилась со мной взглядом. И вдруг уголок ее рта дрогнул, пополз вверх.

— Ну и видок у тебя, Святазаров.

Сказала это не зло. Как-то по-своему. Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри что-то странное происходит. Страх отпускал. Обида отпускала. Оставалось только... тепло? Не знаю. Я никогда не чувствовал от семьи ласки, чтобы распознавать такие вещи.

Я выдохнул. Кажется, даже улыбнулся в ответ. Криво, наверное, глупо.

— Спасибо, — выдавил я.

Она повела плечом.

— Зачем ты полезла? — спросил я, не успев подумать.

Наталья помолчала. Потом перевела взгляд куда-то в сторону, туда, где сквозь листву виднелись крыши академии.

— Надоело смотреть, как они делают что вздумается... — она запнулась, подбирая слово. — Бесят.

Я кивнул. Будто понял. Хотя не понял ничего. Почему она? Мы даже не разговаривали никогда. Просто иногда виделись в коридорах, и я ловил на себе этот ее цепкий взгляд.

— Ты... — начал я и осекся.

Я увидел. Рукав ее рубашки был разорван. Не сильно, но заметно. От локтя до запястья тянулась длинная полоса, из-под которой выглядывала бледная кожа.

Я хотел сказать что-то важное. Поблагодарить еще раз. Сказать, что она... что я... Слова застряли в горле колючим комом. Я только протянул ей платок — грязный, мокрый.

Она посмотрела на платок. Потом на меня. Взяла. Медленно сложила его, грязной стороной внутрь, и сунула в карман юбки.

Тишина повисла снова. Но теперь она была другой. Не та, гнетущая, от которой хочется провалиться сквозь землю. А звенящая, наполненная чем-то, что я не мог назвать, но чувствовал каждой клеткой.

Мы сидели рядом. Два изгоя. Вор и бастард. На мокром камне, под серым небом.

С неба начал накрапывать мелкий, противный дождь. Холодные капли падали на лицо, смешивались с грязью, стекали за шиворот. Я поднял глаза вверх. Небо было таким же, как всегда, — тяжелым, низким, чужим.

Но впервые за долгое-долгое время мне не хотелось провалиться сквозь землю.

Я повернул голову. Наталья сидела неподвижно, подставив лицо дождю. Глаза закрыты. Дышала глубоко, ровно.

Я смотрел на нее и думал: она сейчас кажется такой сильной. А ведь она тоже одна. У нее тоже никого нет. И она тоже боится. Просто никогда не покажет.

Я не знал, сколько мы так просидели. Может, минуту. Может, час.

Дождь все моросил.

А мы молчали. И это молчание было дороже всех слов, которые я знал.

***

"8 лет спустя"

Столовая академии гудела, как растревоженный улей. Мраморные колонны уходили под высоченный потолок, расписанный сценами побед древних князей. Золото лепнины слепило глаза, гербы великих родов глядели со стен — напоминание, кто здесь хозяин жизни.

Мы сидели в самом углу, за столиком для студентов с прислугой. Место хорошее: отсюда видно всех, а нас — почти нет. Передо мной стояла тарелка с кашей. Водянистой, пресной — единственной, что мне по карману. Стакан воды. И всё.

— Ты чего не ешь? — спросил Колька, косясь на мою тарелку.

Он сидел на стуле. Формально полагалось стоять рядом, пока господин ест, но Кольке я разрешал всё: сидеть хоть развалившись, с локтями на стол. Руки грубые, в мозолях, манер не обучен. Простое лицо, хитрые глаза, вечная усмешка в уголке рта. Слуга без рода. Единственный, кто не сбежал, когда стало понятно, что Святазаровы списали меня со счетов. Мой друг.

Я молча подвинул тарелку к нему. Половину каши — на край стола.

Он уставился на меня.

— Ты чего?

— Жри, — сказал я, не поднимая глаз.

— Антох, ты ж студент, тебе силы нужны. Академия, магия эта ваша... У тебя успеваемость и так хромает.

— Жрать давай, Коль. Не ной.

Он хмыкнул. Помялся для виду ровно секунду, потом подгреб кашу ложкой. Закинул в рот. Прожевал.

— Соль бы сюда, — философски заметил он. — Хоть щепотку.

— Ага. И масла. И котлету.

— Ну котлету ты уже загнул, — усмехнулся Колька. — Это нам не по карману. Хотя вон у Вяземского, глянь, аж три на тарелке. Лопнет же.

Я скользнул взглядом в сторону центра зала. Там, за длинными столами, восседали те, у кого всё в порядке с родом и деньгами. Смех, звон посуды, лакеи порхают, как мотыльки.

И среди них — Вяземский. Двадцать лет, холеная морда, самодовольная улыбка. И темные круги под глазами. Нервный тик — раз в минуту дергается уголок рта.

Я такие взгляды знаю. Они у всех, кто в карточном клубе академии собирается. Всю душу и нервы там оставили. Азартные игры до добра не доводят.

— Идиот, — сказал я тихо.

— Кто? — не понял Колька.

— Вяземский. Живет красиво. Скоро красиво и помрет, если то, что ему дано, не ценит.

Колька хмыкнул, зачерпывая остатки каши.

— А нам-то что? Наше дело — выжить и не отсвечивать.

Он доел. Я допил воду. И тут Вяземский нас заметил.

Он шел мимо, к выходу, закончив с едой, в компании таких же холеных. Шел и вдруг остановился. Уставился на меня. На Кольку, сидящего рядом с моей тарелкой.

Улыбка стала шире. Гаденькая такая, от которой кулаки сами сжимаются.

— Святазаров, — протянул он, растягивая гласные. — Все еще подкармливаешь крыс? Смотри, скоро сам ему прислуживать начнешь. В этом отребье магии, может, и нет, но чтобы тебя обойти, хватит и мозгов.

Компания захихикала. Колька дернулся, но я положил руку ему на запястье. Легко. Почти незаметно.

Вяземский пошел дальше, довольно улыбаясь. За ним — свита.

Я сидел неподвижно.

Колька выдохнул сквозь зубы:

— А ведь ты прав. У него, слышал, долгов уже на три его жизни. Вчера портки последние чуть не заложил — краем уха слышал. Спелся на картах, скоро сам будет кому побогаче и повлиятельнее прислуживать, а не так гордо расхаживать. Вечно его папка долги покрывать не станет, помяни мое слово.

Я повернул голову. Посмотрел на Кольку. Тот замер, увидев мое лицо.

— Чего?

А в голове уже щелкнуло. Опасная затея туда заползла, но что я могу поделать? Эта каша мне уже в кошмары скоро начнет сниться.

— Коль, — сказал я тихо. — А сколько у нас денег?

— Ты смеешься? — он фыркнул. — Мало. Еле-еле до конца недели на одной каше протянем, так что ты бы подтянул оценки, чтобы в награду хоть обед нормальный получать.

— Есть способ попроще их получить.

Я встал.

— Антох, ты куда?

Но я уже шел. К выходу, где Вяземский со своей свитой уже взялись за ручки дверей.

— Вяземский, — окликнул я.

Тот обернулся. Брови поползли вверх.

— Чего тебе, нищий?

Я подошел ближе.

— Может, сыграем?

Он уставился на меня как на сумасшедшего. Потом расхохотался. Свита поддержала.

— С тобой? — выдавил он сквозь смех. — На что, Святазаров? На твою дырявую обувь?

— На деньги и долг, — сказал я.

Смех стих.

— Долг? — переспросил Вяземский, прищурившись.

— Любая игра, какую выберешь. Если проигрываю — твой долг переходит ко мне. А если проиграешь ты, — продолжил я, — ты мне заплатишь стоимость недели твоего сегодняшнего обеда. Не так уж и много, да?

Тишина стала звенящей. Кто-то ахнул. Кто-то зашептался. Вяземский побелел — ровно на миг, но я успел заметить.

— Ты... откуда ты про мои долги знаешь?.. — начал он.

— Боишься? — перебил я. — Боишься, что твой род опозорится, если проиграешь тому, кого сам только что крысой назвал? Или денег жалко? Ну же, соглашайся. Твой папочка будет счастлив, если твои долги улягутся без его помощи, а я прошу взамен совсем немного.

Кровь бросилась ему в лицо. Глаза сверкнули.

— Принимаю, — выплюнул он. — Сегодня. В общем зале. В девять вечера. Ты пожалеешь еще об этом.

— Идет.

Я развернулся и пошел обратно к нашему столику. Спиной чувствовал взгляды, но мне было плевать. Когда ты изгой всю жизнь, к такому привыкаешь быстро.

Колька сидел белый как мел.

— Ты сдурел? — прошипел он, когда я сел. — Ты совсем с ума сошел? Только не говори, что ты решил использовать свою способность, чтобы его надуть.

— Хуже смерти от голода уже не будет. Да и я не собираюсь прожить жизнь крысы, прячущейся по углам.

Я откинулся на спинку стула. Адреналин гулял по крови, разгоняя пульс. Колька смотрел на меня, приоткрыв рот.

— Ты уверен?

Я кивнул.

— Дело сделано, Коль. Теперь все равно слова назад не вернуть.

Он выдохнул. Помолчал. А потом вдруг усмехнулся своей хитрой усмешкой:

— Ну хоть завтрак нормальный будет. Лишь бы не посмертный.

Я фыркнул. Посмотрел на него. И мы оба засмеялись — тихо, почти беззвучно, чтобы никто не слышал.

От автора: внешность Натальи будет позже, когда появится уже взрослой

Глава 2

В общем зале академии было слишком шумно для столь позднего времени. Магические светильники под высоким сводом разгоняли сумрак холодным белым светом, от которого лица казались бледнее обычного. Студенты облепили всё — скамьи, подоконники, даже лестницу у входа. Кто-то притащил стулья, кто-то стоял в проходах.

Все хотели зрелища. Хотя на самом деле многих согнали сюда специально. Противник хотел опозорить меня на всю академию.

Кстати, о нём... За длинным столом в центре зала уже сидел Вяземский. Рядом с ним пристроились двое его прихлебателей. Ни дня не может без шестерок рядом. Перед ним лежала колода — его собственная и почти наверняка меченая. Он тут не в клубе академии, а играет с простым нищим и уверен, что я ничего не смогу ему предъявить. Это так. Вот только я тоже не собираюсь играть честно.

Я подошел к столу. Колька — за мной, тенью. Встал чуть сзади, руки скрестил на груди, лицо кирпичом, хотя внутри, конечно, на нервах.

— Явился, — Вяземский растянул губы в улыбке. — А я уж думал, струсишь.

Я сел напротив. Стул был неудобным — специально, наверное. Чтобы еще больше морально подавить противника или просто ради мелкой пакости. Сложные психологические приемы — не для этих идиотов.

— Во что играем? — спросил я спокойно.

— В дурака, — он постучал пальцем по колоде. — С такими идиотами и новичками, как ты, только в такое и играть.

В толпе хохотнули. Я промолчал. Смотрел на его руки. Пальцы чуть подрагивали — его распирали азарт и жажда отыграться за прошлый неудачный опыт, из-за которого и возникли такие долги.

— Ты ведь не забыл, на что мы играем? Повторять не надо?

У Вяземского дернулся глаз.

— Не забыл. Заткнись.

Он не хотел, чтобы я говорил о его долгах при куче людей. Хотя если знает Колька, то знает уже и половина академии, если не больше.

— Тогда давай начнем, — бросил я.

Слуга Вяземского перетасовал колоду и раздал карты. Мусор, мало им меченых карт. Вяземский, видимо, тот еще параноик, если даже со мной пытается не допустить ни единого шанса на проигрыш. Если бы он знал, какой у меня дар, то вряд ли бы согласился играть.

Только взяв в руки карты, я сразу, с первого касания, почувствовал знакомое тепло под кожей. Дар отозвался легким покалыванием в кончиках пальцев. Обостренное восприятие включилось само собой. Я мог украсть, спрятать, поменять карту — раз плюнуть.

И вот... Игра закончилась.

Я проиграл. Вяземский расплывался в улыбке, толпа гудела, отпуская разные оскорбления о том, какое я ничтожество. Я чувствовал, как Колька за спиной замер. Не дышит. Но я был спокоен.

— А-ха-ха, ну и лох, Святазаров! — Вяземский откинулся на спинку стула, смеясь. — И стоило тратить мое время на это? Теперь тебе одна дорога — в могилу, никогда не расплатишься! Тебе таких денег в жизни не найти!

В толпе засмеялись громче. Я поднял на него глаза.

— Ну раз мне все равно помирать, — сказал тихо, — почему бы не сыграть еще разок?

Он замер. Улыбка сползла.

— Ты что, спятил? С какого перепугу мне с тобой еще раз играть? Ты проиграл! Ты что, не понял?

— Может, сыграем в долг. Я буду должен тебе. Вряд ли мне на самом деле дадут помереть, пока я не отдам долги. Заставят работать, пока не расплачусь. Но ты ведь тоже можешь на мне заработать, разве нет? Что насчет... десяти процентов от суммы, что ты на меня повесил за эту игру? А если выиграю я — всё возвращается тебе, а ты мне заплатишь не за одну неделю обедов, а за две.

Тишина повисла такая, что было слышно, как потрескивают магические светильники. Кажется, остальные тоже не понимали, какой бес в меня вселился. Может, кто-то что-то и заподозрил, но помогать Вяземскому все равно не станет. Никто по доброте душевной этого не делает — здесь все друг другу враги.

— А знаешь, мне нравится. Давай! — выдохнул Вяземский с улыбкой.

Нам снова раздали карты. Пальцы покалывало сильнее — дар просился наружу, требовал выхода, но я не использовал его. Ни в эту игру, ни в следующие пять. Я проигрывал и предлагал сыграть еще раз — и он соглашался. Я видел, как Вяземского полностью поглотила игра. Видел, как его пальцы дрожат все сильнее, как он почти кидает карты на стол. Видел, как он чуть ли не захлебывается слюной, громко кричит после победы и оскорбляет меня. Он мог бы остановиться еще в первый раз... Если бы не был жуликом, уверенным в своей победе на сто процентов. Хотя даже это не главное. Вяземский был игроманом. Его нервный тик и страшные долги подтверждали: он погряз в этом так глубоко, что просто не умеет останавливаться. Насколько бы мое предложение ни было странным, он бы согласился, потому что в азартных играх у этого человека не работал мозг.

И вот заканчивается шестая игра после моего первого проигрыша... Если бы я проиграл в нее, то должен был бы закрыть его долги плюс выплатить ему шестьдесят процентов от суммы долга. Моя же победа принесла бы мне не сумму его роскошных обедов за неделю, а за все двенадцать недель. Да, с каждым проигрышем копился не только мой долг — я повышал свою награду за победу. А Вяземский соглашался: после пяти его побед подряд в мой выигрыш он не верил совсем, а повышение ставок и моего долга перед ним не давало ему потерять интерес.

Тишина повисла в зале. Люди, обвинявшие меня в безумии, оскорблявшие меня или те, кто ждал исхода, уже подозревая, что что-то тут не так, — замолкли. Вяземский смотрит на мои пустые руки, выпучив глаза, не понимая, как так получилось, что у меня не осталось карт, а у него они всё еще есть.

— Не может быть, — шепчет он. — Ты... ты...

— Я выиграл. Большое спасибо, Вяземский. Три месяца жрать за твой счет будет очень вкусно.

Он вскакивает, стул с грохотом падает назад. Лицо белое, губы трясутся.

— Ты жульничал! — кричит он, тыча пальцем мне в лицо. — Это... это невозможно! Ты не мог выиграть!

Я медленно поднялся. Теперь я смотрел на него сверху вниз — я был выше ростом.

— Как это «не мог»? Это всегда возможно. Особенно если ты сам опустился до жульничества, но умудрился проиграть такому слабаку, как я, — усмехнулся я. — И кстати, твой долг тебе теперь придется возвращать самому.

Я шагнул ближе.

— Отдай мне мой выигрыш первым. А то ту сумму тебе дольше собирать, а я не люблю ждать.

Он смотрел на меня с такой ненавистью, что, казалось, воздух между нами должен был заискрить.

— О, ты получишь, поверь мне, урод! Слуга принесет тебе деньги. Только не торопись их тратить. Ты мне за них ответишь, понял?! Ты не знаешь, с кем связался! Меня нельзя обыгрывать таким, как ты! У таких ничтожеств нет права на победу!

Он рванул с места, растолкал толпу и скрылся в коридоре. Прихлебатели потрусили за ним, роняя стулья. Может, он бы и приказал им избить меня, но не собрал бы по своей же глупости такую кучу народа — свидетелей, на глазах которых опозорился. Потому и захотел сбежать поскорее.

Я стоял у стола. В руках всё еще покалывало от дара. В ушах шумела кровь. Пустота внутри — и одновременно прилив сил, какой бывает только после хорошей драки. Толпа расходилась.

Я повернулся к Кольке.

Он стоял недалеко, руки всё еще скрещены на груди. Лицо серьезное, даже суровое. А потом уголок его рта дрогнул. Чуть-чуть. Едва заметно.

Я кивнул ему. И затем мы вышли из зала молча.

***

Мы уже были в моей комнате в общежитии академии. Я остановился у окна. За ним — чернота, только редкие огни где-то вдалеке да собственное отражение в темном стекле. Чужое какое-то отражение. Глаза блестят, дышу тяжело.

Достал из кармана выигрыш. Вяземский рассчитался довольно быстро, даже как-то странно. Ох, чую, недоброе он затеял в ответ, но я был к этому готов. В любом случае, это проблемы завтрашнего дня.

Отсчитал половину. Протянул Кольке. Он уставился на деньги, потом на меня.

— Ты чего?

— Бери.

— Антох, мне-то они зачем? Ты сам их заработал. — Он усмехнулся.

— Коль, — я сунул деньги ему в руку и сжал его пальцы поверх. — Ты меня натолкнул на мысль воспользоваться его долгами. Так что держи, друг.

Колька замер. Посмотрел на меня. Потом на деньги в своей руке. Сунул их во внутренний карман куртки, не пересчитывая.

— Ну, — сказал он, пряча усмешку, — лихо ты его. Я аж дышать боялся. Предупреждать о таком заранее надо. А если бы он всё понял?

— У такого идиота мозгов бы не хватило.

— Он же этого не забудет.

— Не собираюсь я всю жизнь жить как простолюдин, будучи аристократом. Как-нибудь разберемся. Я впервые, можно сказать, доволен своим даром. Не порть малину.

Мы помолчали. Где-то в коридоре хлопнула дверь, послышались голоса — студенты расходились по спальням, обсуждая сегодняшнее. Я прислонился к холодной стене. Усталость навалилась вдруг — тяжелая, липкая, от самых костей. Адреналин схлынул, оставив пустоту и дрожь в мышцах.

Плевать. На душе было тепло.

Я поднял голову и снова посмотрел в окно. И позволил себе улыбнуться.

— Сдался тебе этот дар. Не сошелся же свет клином на нем.

— Тебе легко говорить, — ответил я. — У обычных людей без роду, без родословных, где у родственников и в помине дара не было, это значения не имеет. А в моем мире он означает всё. С большой силой даже из самой мелкой известной семьи можно едва ли не к императору приблизиться.

— Давай лучше спать ложиться. Тебе отдохнуть надо.

— Ты прав, — согласился я.

Но даже в кровати я продолжал думать об этом. Гордиться своим даром, быть признанным семьей, обществом, получить награды, титулы и заслуги... Изгой, не имевший всего этого, жаждет признания гораздо больше того, кто родился хоть с чем-то. Только я еще не знал, что у этих тварей свою жажду стать значимым мне не удовлетворить.

***

Неделя прошла как один долгий, выматывающий день. Или две? Я сбился со счета.

Вяземский молчал.

Я ждал. Каждый день, каждую ночь. Днем держался в людных местах — столовая, библиотека, коридоры, где вечно толчется народ. Ночью спал чутко, вполуха, просыпаясь от каждого скрипа половиц за дверью.

Академия строга на словах. После отбоя — ни шагу. Патрули, наказания для нарушителей. Красиво звучит. Только работает это всё, пока ты не перешел дорогу тем, у кого и дар сильный, и родители крутые. Тогда правила становятся... гибкими. В прошлом году одного первокурсника нашли в парке с проломленной головой — сам, говорят, упал. А на самом деле был он таким же, как я: ненужным своей семье. И посмел на кого-то влиятельного не так зыркнуть.

Вяземский к таким не относился, вот почему я решился на обман. Род у него знатный, но не великий. Денег много, влияния — чуть. Не стали бы сотрудники академии идти на поводу у его обиды на меня, тем более он увлечением азартными играми репутацию себе подпортил. Да и с таким хобби времени на учебу у него было не много, как и денег.

В любом случае, он даже скрытно никак не попытался мне отомстить.

Может, готовил что-то серьезное. Может, решил не ввязываться в проблемы ради такой суммы денег. Я не знал. И это незнание выматывало. И не только он. Учеба тоже меня достала.

Я никогда не славился умом. Теоретические дисциплины, математика, история родов с их бесконечными датами и именами — всё это влетало в одно ухо и вылетало из другого, даже не задерживаясь. Про практические магические с моим-то даром я вообще молчу. Тут он мне никак не мог помочь, а общая магия, что требует не дара, мне тоже давалась плохо.

Я сидел над книгами до боли в глазах. Я читал, пытался запомнить, решал задачи. И каждый раз, закрывая учебник, понимал: в голове пусто. Как будто мозг был решетом, а знания — водой. Оценки ползли вниз. Медленно, но верно. С троек на двойки, с двоек к колам. Преподаватели смотрели с брезгливой неприязнью — еще один бездарь из никчемного рода.

И вот сегодня — вызов.

Записка пришла утром, перед первой парой. Клочок бумаги с гербом академии и парой строк:

«Святазарову явиться к завучу по окончании занятий. Не опаздывать».

Колька ждал в коридоре, прислонившись к стене. Увидел мое лицо — шагнул ближе.

— Что случилось?

— Вызов, — сказал я. — К завучу.

Он помолчал. Потом усмехнулся в своей манере — криво, без веселья.

— За учебу?

— Наверное.

— Понял. Я под дверью у него тебя подожду. Чую, на уроки мы сегодня не пойдем.

Я застонал. Только не наказания. У завуча всегда была богатая фантазия на разного рода унижения.

Мы пошли по коридору. Я думал о том, что скажу. Оправдываться? Бесполезно. Просить? Еще глупее. Остается одно — слушать и кивать. Жертвой я умел быть с самого детства, да только бесит меня это теперь, когда я вырос, с каждым разом всё сильнее.

Кабинет завуча был роскошным — соответствовал стандартам императорской академии. Гербы на стенах, идеально вычищенный ковер под ногами, тяжелые шторы на окнах. Всё здесь кричало о порядке и превосходстве. О таких кабинетах говорят: хозяин дышит здесь полной грудью, а ты задержал дыхание и ничего не замарай, заморыш, а то не жить тебе.

Завуч сидел за столом, даже не подняв головы. С брезгливым выражением на лице, которое, кажется, было прописано там от рождения. Костюм сидел безупречно, седые волосы зализаны назад, пальцы перебирали бумаги.

Минута. Две. Он молчал.

Я стоял. Сжимал кулаки в карманах и смотрел куда-то в стену, чтобы не видеть эту холеную морду.

— Святазаров Антон, — наконец произнес он. Голос скрипучий, как несмазанная дверь. — Сядьте.

Я сел на край стула. Жесткого, неудобного — явно для таких, как я, чтоб не расслаблялись.

— Полюбуйтесь, — он развернул ко мне лист и ткнул пальцем. — Теория магии — два. История империи — два с минусом. История знатных родов империи — единица.

Я смотрел на цифры. Красные, жирные, как клеймо.

— Это не просто провал, Святазаров, — завуч откинулся на спинку кресла, впервые подняв на меня глаза. Взгляд — как у змеи перед броском. — С такими результатами впору считать, что вы не облагодетельствованный простолюдин, а не из знатного рода.

Он сделал паузу. Смакуя.

— Хотя ваш род, поговаривают, сам не рад, что вы носите эту фамилию. Впрочем, слухи есть слухи.

Я стиснул зубы. Внутри закипало, но я держал лицо. Научился за эти годы.

— Я могу объяснить, — начал я. — Мне некому помочь, репетиторов нет, программа сложная, а я...

— Мне неинтересны оправдания, — оборвал он, даже не дав закончить. — Академия дала вам шанс. А вы им не пользуетесь. Теперь будете отрабатывать.

Я замер.

— Что?

— Уборка стойл магических зверей, — он перевернул бумагу, делая вид, что изучает следующий документ. — Вместе с вашим единственным слугой. Приступаете с сегодняшнего дня. И каждый день, пока не поднимете оценки. То, что вы будете пропускать начальные уроки, меня не волнует. Вы там всё равно мало стараетесь. Самостоятельное изучение пойдет вам на пользу.

Я вскочил.

— Это работа для прислуги! Я студент академии!

— Вы студент номинально, — он поднял палец, и голос стал тише, но от этого еще гаже. — На самом же деле с такими оценками, Святазаров, вы — хуже простолюдина. Вы — позорище. Может быть, чистя навоз, вы вспомните, кто вы есть на самом деле. Уведите.

Дверь открылась. Вошли двое — стражи академии, с каменными лицами. Взяли под локти, даже не грубо, но так, что дергаться бесполезно.

— Я сам пойду! — сказал я, выдергивая руки.

Они переглянулись, а затем грубо вытолкнули меня наружу, но после хватать снова не стали.

Я вышел в коридор. Колька стоял у стены, прислонившись плечом. Он шагнул ко мне молча, и мы пошли.

Служители — сзади. Целый конвой, проверяющий, чтобы я не сбежал с наказания. Какая честь!

По пути к выходу мы проходили через главный зал, в центре которого появилась новая деталь — магическая голограмма. Огромная, в несколько человеческих ростов, сияющая холодным голубым светом.

Это был Станислав Князев. Сын императора.

Он стоял в центре зала — точнее, его проекция, но выглядела так, будто живой. Идеальная форма, идеальная улыбка, идеальные волосы. Всё в нем было таким, что до тошноты бесило.

Вокруг замерли студенты. Десятки, может, сотни — все смотрели на голограмму, как на икону.

— ...и я рад сообщить, что вновь сдал экзамен на высший балл, — говорил Станислав с той самой сладкой, одухотворенной улыбкой, от которой у меня свело скулы. — Это не моя заслуга, а заслуга наших великих преподавателей и, конечно, нашей империи, которая дает нам возможность учиться и расти.

Он сделал паузу. Обвел взглядом зал. Студенты затаили дыхание.

— Мы — элита, — продолжил он. Голос лился, как мед. — На нас смотрит империя. Мы должны быть сильными, потому что слабые не достойны места под солнцем. Простолюдины и те, кто не тянет род... — он чуть улыбнулся, — ...они существуют, чтобы служить нам и напоминать, как высоко мы взлетели. Не опускайтесь до их уровня. Помните: ваша кровь и ваши оценки — это ваша броня. Вырастите, братья и сестры, достойными членами общества империи, что приведут ее к процветанию!

Студенты закивали. Кто-то даже захлопал. Голограмма сияла.

Я стоял и смотрел на это. Кулаки сжались сами. Колька рядом — я чувствовал краем глаза — тоже замер, сжав челюсти так, что желваки ходуном ходили. Внутри всё кипело. Ярость, бессильная, липкая, заполняла грудь, подступала к горлу. Этот... этот... Он такой же, как Вяземский. Такой же! Только папочка у него самый большой в империи, вот и всё. Экзамен на высший балл? Да его, небось, каждый преподаватель чуть ли не целовать готов был с головы до пят и боялся даже подумать о том, чтобы поставить ему оценку хотя бы на балл ниже. Пуп земли же этой чертовой империи!

А я? Я вкалывал ночами, долбил эти книги, пока в глазах не начинало двоиться, — и всё равно получал свои двойки. Потому что без денег, без сильной родовой магии, без влиятельной семьи за спиной ты никто. Тупой и никчемный.

И этот... с его сладкой улыбкой! Он хоть раз в жизни проходил через хотя бы десятую часть моих трудностей? Хоть раз его тащили под локти через зал, как нашкодившего щенка?

Я хотел подойти и врезать кулаком по этой холеной роже. Пусть даже мне руки сломают за это, пусть даже магией отбросит — плевать. Но я стоял. Потому что знал: если дернусь, будет хуже не только мне. Кольке тоже будет плохо. И все вокруг знают, кто такой на самом деле этот золотой мальчик. Только всем плевать — им при нем живется хорошо, не то что мне!

Речь закончилась. Аплодисменты.

— Топай давай, отброс, — дернули меня за локоть стражи грубо.

Мы пошли. Впереди был тяжелый день в стойлах, и завтра — такой же. Я ничего не могу сделать... Пусть я и выиграл у Вяземского, но в корне поменять свою жизнь у меня не было никаких шансов.