Бессмертие: Кроманьонец

Предисловие

Что, если бы вы прожили 70 000 лет? Эта история как раз о таком человеке.

О том, как жили люди в доисторические времена, об их быте, приключениях и опасностях. Столько событий в жизни Клима не умещается в голове. Но необъяснимые психологические травмы остаются. Они сидят в подсознании и отравляют жизнь. Так в книге переплетаются две эпохи: наша современная Москва и каменный век. Один и тот же герой, а между ними — пропасть в десятки тысяч лет.

О том, как человек пытается вспомнить самого себя.

Меня зовут Клим.

Все, что тут написано, — правда. Ну, почти все. Кое-где я приукрасил, чтобы было интереснее и вы не заснули на второй странице.

Итак: я не старею после сорока. Я — бессмертный. Не в том смысле, что меня нельзя пришибить. Можно, и не раз. Я тонул, горел, падал с обрывов, меня кусали змеи и топтали мамонты. Умру — и через пару недель просыпаюсь мальчишкой лет двенадцати где-нибудь в тех же местах. Постепенно ко мне приходят воспоминания из прошлой жизни. Это не магия, это, как сказал мой друг-психотерапевт Марк Яковлевич, «генетическая аномалия».

Зачем я все это рассказываю? Чтобы ты знал: ты не один такой, если вдруг тоже заметишь, что не стареешь. Я рассказываю, чтобы найти тебя. Рассказываю это для всех людей. Как мы вылезли из Африки, как шли вдоль моря, как учились не умереть с голода и как встретили неандертальцев. Мы воевали, мирились, даже женились друг на друге, хотя родители часто были против. Теперь их нет, а мы есть. И в каждом из нас сидит маленький неандерталец, который иногда просыпается, когда мы хотим съесть сырое мясо или начинаем рычать на коллегу.

У меня появился настоящий друг — Марк Яковлевич, который вместо того, чтобы отправить меня в психушку, как собирались сделать это все врачи до этого, сказал: «Клим, я тебе верю». Я именно сейчас решил все это написать. Мы начали сеансы. Я рассказывал, он писал.

Главное, чтоб ты понял: человек и в Африке человек. Мы собираемся в стаи, племена, офисы и чаты, потому что не хотим быть одни. Итак, дорогой читатель, я приглашаю тебя в свое длинное и увлекательное путешествие.

Приятного чтения.

Глава 1: Психоаналитик

Итак: я Клим. И я уже начал сходить с ума.

Это диагноз, который я сам себе поставил. Однажды утром я заметил, что пытаюсь намазать зубную пасту на расческу. Просто стою и намазываю зубную пасту на расческу. Еще и с умным видом, как будто так и должно быть. Память стала вообще ни к черту. Провалы меня пугали. Не помню, зачем пришел на кухню. Открываю холодильник и не пойму, зачем. Что-то хотел сделать, а что — не помню.

Еще эти кошмары. Они и раньше мне снились. Но в последнее время начали учащаться. Снятся такие вещи, что Стивен Кинг взял бы меня в напарники. Или просто отошел курить в сторонку, считаю, что он бездарность. Постоянно какие-то костры и степи, запахи. Какие-то животные, от кого-то убегаю, дергаюсь во сне, так что просыпаюсь.

В общем, решил я, что так больше продолжаться не может. Нужно найти хорошего психотерапевта и немного подлечиться. Денег у меня, слава богу, хватает. Решил найти кого-то покруче. Друзья мне подсказали одного. Про него ходит очень хорошая история. Якобы он может вытащить всю подноготную. Даже то, что ты ел на завтрак пять лет назад. И работает он только по рекомендациям. Поэтому договориться было очень сложно, участвовали все, кому я был дорог. Пришось пройти целый квест, чтобы записаться к нему на прием. Купить на Луне участок проще, чем до него добраться.

И вот, наконец, добравшись до его его контактов, договорился на четыре часа.

Пришел за десять минут. В приемной сидела женщина лет сорока. Она была сложена и накрашена так, как будто прошла конкурс красоты и выиграла первое место тем, кому за тридцать пять. Наверное, доктор очень сильно любит жизнь, раз подобрал такую секретаршу.

— Здравствуйте, я к Марку Яковлевичу, — сказал я очень скромно. Она что-то черканула в журнале, показала на дверь и продолжила заниматься своими делами.

Захожу. Обычный кабинет, никакой кушетки не наблюдаю, нет никакого Фрейда на стене. Стоит какой-то мужик в джинсах и белом поло и кормит рыбок, выглядит как туристы с Тагила.

— А где Марк Яковлевич? — спросил я его.

— Вы Клим? — обернувшись, спросил он меня.

— Да, это я.

— Здравствуйте.

Я тоже поздоровался и начал улыбаться.

— А что вы так смотрите по сторонам? Наверное, ищете кушетку, на которой должны лежать?

— А как вы догадались?

— Так все ее ищут.

— Ладно, понял, могу и на стуле посидеть, пострадать от ваших вопросов. Как вам мои рыбки? — спросил он.

Я заглянул в аквариум. Он был очень огромный, метра два в ширину, внутри плавали какие-то пафосные твари с умным видом. Жрали корм, а одна парочка даже очень непристойно себя вела.

— Видите вон там в углу одну одинокую грустную рыбку? — спросил Марк Яковлевич.

— Да, вижу. — Вы свободное время проводите ей сеансы? — сказал я для поддержания беседы.

— Нет, Клим, просто наблюдаю за ней. Я знаю, почему она грустная.

— Почему?

— Посмотрите в другой конец аквариума. Видите две такие же похожие на нее рыбки?

Там действительно носились две похожие рыбки, как будто выиграли в лотерею счастье.

— Это самка и самец, — пояснил Марк Яковлевич. — Самец, который отбил эту самку у того другого самца.

Я кивнул, как будто бы мне было понятно устройство этого всего мира. Люди, рыбы, женщины, манипуляции — все повторяется. — Представляете, Клим, даже у рыб женщины могут манипулировать настроением.

Я не стал с ним спорить. Вдруг у него диссертация по рыбьей психологии.

— И что теперь будет с этим самцом, который сейчас остался один?

— Умрет через пару недель.

— И ничего нельзя сделать?

— Ничего, такая природа. Когда я их покупал маленькими мальками, мне сказали, что две девочки и один мальчик, и у них будет хорошая семья. А оказалось наоборот.

Я посмотрел еще раз на эту грустную рыбку, и мне стало ее очень жалко. Я представилна на ее месте себя. Стою в углу, скучаю, никакого стимула жизни. А моя жена нашла себе какого-то другого, и резвится с ним. И жить мне осталось две недели, в этом дерьмовом состоянии.

— Жесть, — сказал я. — Я бы отнес ее обратно в магазин.

Марк Яковлевич посмотрел на меня внимательно, с прищуром. И я понял, что я ему уже много чего рассказал о себе. Что я такая же рыба, и жизнь моя — такой же аквариум, и никто не отнесет меня обратно в магазин.

— Садитесь, — и он показал на диван.

Я сел. Он устроился рядом в кресле, закинул ногу на ногу, а потом обе ноги поджал под себя, как адепт какой-то восточной культуры.

Он начал меня спрашивать. Про кошмары, и про амнезию, и про какое-то чувство вины, которое непонятно от чего у меня взялось и прилипло, как жвачка к подошве. Он слушал, кивал и слегка поглаживал свою переносицу. Я даже сильно разошелся и говорил, говорил и говорил. Потом стало очень тихо. Марк Яковлевич смотрел в одну точку в аквариуме. Там практически ничего не изменилось. Все тот же грустный самец, две веселые рыбки в другом конце и разноцветные твари, которые просто дожирали корм.

Через минуту Марк прервал молчание:

— У вас ПТСР, — и такой очень даже хороший.

Причем сообщил мне это с такой улыбкой, как будто он нашел у меня глистов.

— И что, можно убрать? — спросил я.

— Найдем причину и уберем, — сказал Яковлевич. — Будете здоровы, — с уверенностью утешил он меня.

Потом он объяснил, как будет работать гипноз. Что я ничего не почувствую, только тепло и покой. Он будет задавать вопросы, а я отвечать. Я буду помнить эту хрень, но могу не рассказывать, если не захочу.

— Я не боюсь вашего гипноза, — сказал я честно. — Меня страшит, что то, что вы узнаете, уплывет отсюда, как уплывают рыбки.

Марк Яковлевич протянул бумажки. На столе лежал договор. Страшная бумажка с печатями и подписями.

— Врачебная тайна, — сказал он. — Пункт первый. Никто не узнает. Даже мои рыбки.

— А вторая страница? — спросил я, листая.

— А вторая страница — это моя подпись под тем, что если я проболтаюсь, вы имеете право меня загипнотизировать в ответ и заставить крякать в пруду.

Я подписал. Хотелось верить. И надоело уже постоянно бояться.

Мы устроились удобно, каждый на своем месте. Я на диване, Марк Яковлевич в кресле, ноги под себя.

— Поехали, Клим, — сказал он голосом, от которого хочется зевать и одновременно бояться.

И начал свое колдовство.

Слова мчались медленно, тягуче, как мед. Про дыхание, про расслабление мышц, про то, что я все слышу и контролирую, но тело мое — отдельно, оно сейчас похоже на вареную лапшу. Я слушал и чувствовал, как сознание начинает уплывать в теплые края. Не то чтобы я терял себя — нет, я все понимал. Просто мне вдруг стало плевать на все.

— Вы находитесь там, где первый раз появилась тревога.

И вдруг я оказался мальчиком лет двенадцати. Мне очень хотелось есть, я был в напряжении и оглядывался по сторонам. Я сидел возле какого-то озера. Вода была мутная, слегка коричневая, или может быть, желтая. В общем, желто-коричневая. Вокруг саванна, трава желтая, небо синее, облака белые. Краски очень насыщенные, как в цифровом телевидении.

Я вспомнил, что у меня было племя, которое ушло на охоту. Остались в основном дети и старики. Рядом со мной сидят мама и ее сестра, моя тетя. Мы рисуем на берегу на какой-то глине. Мама рисует каких-то животных, тетя рисует какие-то палки, а я рисую людей и солнышко сверху. Мама улыбается. Она всегда улыбается, когда я что-то делаю и творю. Сейчас я чувствую, как это ценно.

И вдруг сзади послышалось какое-то рычание.

За доли секунды это рычание стало известно всем. Лев стоял почти рядом, в шагах двадцати. Одинокий, худой. Из него торчали какие-то клоки шерсти, как будто он не до конца полинял. Грива висела паклей, ребра торчали. Он был брошен семьей. Боялся больше, чем мы. Его голодные впалые глаза смотрели на нас. Мама сразу заорала и схватила копье. Тетка напряглась еще больше и замолчала. Потом они стали орать вдвоем, пытаясь его отпугнуть. Но не тут-то было. Он просто оглянулся и смотрел на меня. Я был легкой добычей, маленький. Выглядел как готовый обед.

Я упер копье в землю, острием в сторону льва. Наклонил его так, чтобы зверь, если прыгнет, насадился сам. А я должен буду упасть на спину, выставить копье и молиться всем духам, чтобы оно не сломалось.

План был хороший. Отец говорил, что так убивали львов и медведей еще его деды. Лев приготовился к прыжку. Я приготовился падать и уткнул копье в землю наконечником вверх.

И тут мама не выдержала.

Она метнула свой дротик. Лев озверел. Он зарычал и рванул на нее, забыв про меня. На беззащитную маму.

Дальше как в тумане. Я не помню, как бежал. Не помню, как кричал. Помню только, что мы с тетей били льва копьями. Били много раз. Били, пока он не перестал дышать. А потом стояли над ним, оба в крови, и смотрели на маму.

Она лежала на спине. Глаза закрыты. Лицо спокойное. Будто просто уснула. Только шея была разорвана, и трава вокруг стала красной, а потом черной.

Я не плакал. Я рыдал. Я сел рядом и взял ее за руку и что-то говорю. Рука была такая теплая.

Тетя увела меня к водоему, умыла. Сказала: «Ты теперь мужчина. Маму не вернуть, а ты будешь воином. Живи, сынок».

Я оглядел воду и пошел к лежащему льву. Содрал с него шкуру.

Это была моя первая настоящая шкура. И смерть.

— …пять. Четыре. Три. Два. Один.

Я открыл глаза.

Напротив сидел Марк Яковлевич. Только теперь он не улыбался в своей сакральной позе. Он смотрел на меня как баран на новые ворота.

— Удивлены? — спросил я Яковлевича.

— Да уж, удивлен — не то слово. Я заглянул, конечно, в ваше детство. Но это было детство не современного ребенка. А чье и кого? Не знаю, я первый раз с таким сталкиваюсь.

Он стал, ходил по кабинету и что-то раздумывать.

И наконец заговорил: — Вы, наверное, насмотрелись каких-то боевиков про каменный век или играли в компьютерные игры, и это в вашем сознании смешалось. Хотя как это может смешаться под гипнозом? — рассуждал он. — Случай очень тяжелый, — произнес Марк.

— Да уж, тяжелее, чем вы думали, — сказал я. Хотя знал, что он еще и не подозревает на сколько.

— Я в замешательстве, — признался Марк Яковлевич. — Но, честно говоря, я предвкушаю. Это может быть новое открытие. Новая работа. Диссертация, в конце концов.

Он помолчал. Потер подбородок.

— Есть у меня один вариант, который даже больше искушает меня. Как будто я превзошел гипнотерапевта Майкла Ньютона и добрался до самой последней вашей души.

Тут я не выдержал.

— Не зарывайтесь, академик, — сказал я. — Вы не превзошли Майкла Ньютона. Я лежал у него на кушетке. И благодаря мне он пришел к своим исследованиям.

Марк Яковлевич остановился. Посмотрел на меня. Потом на рыбок. Потом снова на меня.

— Поясните, голубчик. Я уже ничего не понимаю.

Я вздохнул. Вот оно. Момент, после которого этот человек либо вызовет санитаров, либо попросит автограф.

— То, что я вам скажу, может вызвать когнитивный диссонанс, и вы обещали хранить врачебную тайну...

— Продолжайте, — остановился профессор, как будто затормозила спортивная машина.

— Я бессмертный человек. Таких, как я, очень мало. То, что вы видели, это, по ходу, моя первая жизнь. Благодаря вам я вспомнил подробности и немного успокоился. Что-то не дает мне стареть после сорока — сорока пяти лет. А если случается трагедия и я умираю, я перерождаюсь в мальчика десяти-двенадцати лет, в близком времени. И в течение месяца ко мне возвращается память из прошлой жизни. Теперь андестенд?

Я замолчал, ожидая, когда тот переварит информацию.

Марк Яковлевич замер. Он смотрел на меня, и в глазах его мелькало что-то сложное. Страх и любопытство одновременно. Огромное, жадное, почти больное любопытство человека, который всю жизнь искал чудо и вдруг нашел его на диване в своем кабинете.

— Вы шутите, — сказал он наконец.

— Я не умею шутить. Жена говорила, у меня чувство юмора как у булыжника — давно забыто и окаменело.

Марк Яковлевич сел в свое любимое кресло. Попытался расслабиться. Слишком был ошарашен. Просто в каком-то ах...

Он крикнул: — Такого диагноза нет! В медицине, которую я знаю, такого нет. В учебниках тоже нет. Даже в анекдотах, бл..., не встречал.

— Но оно же есть, — разводя руками, произнес я. — У вас слова нет, а жопа теперь есть. Вы ведете. Вы хотели причину ПТСР? Вот она. Семьдесят тысяч лет воспоминаний. Там не только львы, Марк. Там такое, что вы станете пить по ночам и плакать в подушку.

Он молчал пару минут. Действительно, жопа есть.

— Давайте встретимся завтра, в то же время. Вам хоть стало легче?

Я подумал.

— Стало. Немножко. Я вспомнил маму.

— Это хороший признак.

— Так что работаем дальше, Марк Яковлевич.

Я встал, сделал вид, что поправил пиджак. Он проводил меня до двери. Уже в дверях я обернулся:

— Марк Яковлевич, отнесите все-таки эту рыбку в магазин или купите ей пару.

Он не ответил и стоял, смотрел мне вслед.

— Давайте встретимся завтра.

— Заметано, — сказал я.

Я вышел в приемную. Анастасия посмотрела на меня и спросила:

— Все прошло нормально?

— Все отлично. — Ваш шеф только что узнал о новой Вселенной, и теперь будет мучиться.

Я вышел на улицу. Москва шумела, спешила, жила своей быстрой жизнью.

А я вдруг понял, что впервые за много лет не хочу умереть.

Или хотя бы забыться, и посмотрел в сторону бара.

-----------------------------------------------------------------------

От автора Друзья, не забудьте подписаться или добавить в библиотеку, чтобы читать завтра дальше. А ваши лайки греют лучше, чем костёр в каменном веке. https://author.today/u/dikens03/works

Глава 2: Правда о женских ягодицах

Через два дня я снова пришел за десять минут. Привычка. Вежливость — это единственное, что не вымерло во мне за семьдесят тысяч лет.

Захожу в приемную. А там — Марк Яковлевич. Сидит за столом секретарши, в ее кресле, и что-то тыкает в ее компьютере. Вид такой — будто нашел клад и теперь боится, что у него отберут.

— Вы кому? — спрашивает, даже глаз не поднимает.

Я опешил. Стою, как дурак, и перевариваю. Этот человек вчера слушал про львов и бессмертие, а сегодня делает вид, что мы не знакомы.

Он поднял глаза. Улыбнулся.

— Шутка, — я ее отпустил пораньше. Садитесь.

И показал на стул возле Настиного стола. В кабинете пахло кофе и чем-то женским — духами, что ли. Настя, видимо, тут жила, а не работала.

— У нее здесь интересная игра, — сказал Марк Яковлевич, кивая на монитор. — «Зоопарк». Можно строить свой зоопарк и разводить животных.

— Серьезно? — спросил я, хотя мне было совершенно не до зоопарков.

— Программа так устроена, что каждому виду нужны свои условия. Особенно они чувствительны к заботе близких. Им нужно окружение, чтобы не чувствовать себя одинокими.

Я промолчал. Потому что про одиночество я мог бы рассказать этому человеку столько, что он бы переосмыслил все, о чем его учили.

— Я иногда сажусь за ее компьютер и строю свой зоопарк, — продолжал он. — Вот только у меня уже третий раз панды погибают.

— Вы знаете, что им нужно, этим пандам? — спросил Марк Яковлевич.

— Бамбук? — неуверенно предположил я. — Бамбук и чтобы рядом было все спокойно. Пандам нужно спокойствие.

— Точно! Все спокойно, — обрадовался Марк Яковлевич. — А у меня рядом с пандами клетка с орангутангами. А с другой стороны жираф, который то и дело влезает своей шеей за территорию ограждения и жрет их бамбук!

Я посмотрел на экран. Действительно, длинная жирафья шея тянулась через забор и щипала бамбук у несчастных панд. Те сидели в углу и выглядели так, будто подписали договор с дьяволом и теперь жалеют.

— Точно, — сказал я. — Панда — китаец. А тут голова из Африки лезет. Панды в шоке.

— Нужно все перестроить! — воскликнул Марк Яковлевич. — Спасибо, Клим.

Я кивнул. Мне вдруг стало уже интересно. Почему этот странный человек с рыбками и зоопарками всерьез обсуждал со мной психологию виртуальных панд. И это было нормальнее, чем все, что происходило со мной за последние несколько тысяч лет.

— Ну что, начнем? — сказал академик.

— Прямо здесь? — удивился я. — Приемная Насти, компьютер с жирафом-оккупантом — не самая подходящая обстановка для копания в моем подсознании.

— Я могу подкатить кушетку, вон она стоит недалеко, — предложил Марк Яковлевич. — Или сами все-таки во всем сознаетесь?

Он улыбнулся. Я понял — это был его способ сказать: «Давай без дураков, Клим. Мы оба знаем, что кушетка тут ни при чем».

— Я во всем сознался, доктор. Вам осталось только поверить.

— Вот это для меня самое трудное, Клим. — Он вздохнул и посмотрел на меня серьезно. — Но я решил не сопротивляться. Я решил окунуться в ваш мир и там уже найти эти проблемы, чтобы вылечить.

— Хорошо, тогда начнем, — сказал я.

— Но прежде у меня есть несколько вопросов. — Вот вы утверждаете, что вы из прошлого.

— Я не утверждал. Вы сами это определили и спросили меня.

— Хорошо, допустим. А вот ваше племя, которое ушло на охоту и оставило вас там одного с мамой и тетей. Оно куда пошло? На кого охотилось? И интересно даже — как?

Я откинулся на стул. Вопрос хороший. Я такие люблю.

— Ну, это просто. Мужчины уходили далеко вперед — на несколько километров по современным меркам. А женщины гнали антилоп в их сторону. Через несколько километров антилопы выдыхались. Это была легкая добыча для мужчин.

Марк Яковлевич моргнул.

— Подождите. Так это женщины загоняли антилоп на охоте?

— Конечно, женщины, — сказал я. — Женщины слабее, но выносливее. Вы посмотрите на анатомию: у них даже ягодицы больше, чем у мужчин. А у мужчин больше торс — им надо убивать и сражаться.

Я видел, как в голове у Марка Яковлевича что-то щелкнуло. Как будто пазл встал на место, но он боялся в это поверить.

— Но принято считать, что женщины всегда были возле жилища, и собирали всякие там корешки и шили одежды, — осторожно сказал он.

— Для этого много стариков и детей, — ответил я.

— И что, в тот день принесли добычу?

— Да. Принесли три антилопы. Две принесли— женщины, одну — мужчины.

— Так женщины еще и антилоп носили? — Марк Яковлевич, кажется, начинал жалеть, что задал этот вопрос.

— Конечно. Они же выносливые.

Он помолчал. Потер подбородок.

— Вы что, там их эксплуатировали?

— Да нет, мы их боготворили. Просто каждый делал свою работу для выживания.

— Минуточку, — Марк Яковлевич поднял палец. — Вы сказали «боготворили». Вы что, верили в Бога?

— Да. У нас было божество. Называется Матерь. Вы же находили фигурки беременных женщин с большими сиськами.

— Палеолитические Венеры, — кивнул он.

— Они самые. В Матерь, которая все создала, верили почти семьдесят тысяч лет. Это потом появились всякие продвинутые религии.

Марк Яковлевич сидел и смотрел на меня так, будто я только что доказал теорему Пифагора на салфетке в ресторане.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я вам верю, Клим. У меня даже много пазлов в голове сложилось.

— Я рад. Я правда был рад. Появился человек, который верит тебе. Для меня и моих историй это была редкость.

— Давайте приступим к сеансу, — сказал он.

— Давайте, — кивнул я.

— Я сейчас введу вас в транс и спрошу следующее событие, которое вызывает тревогу.

— Хорошо, доктор. Я готов.

Марк Яковлевич привычно, по-детски опять поджал ноги под себя. Закрыл глаза. И начал говорить своим спокойным, тягучим голосом, от которого хочется спать. У меня потекли какие-то бредовые мысли.

А я сидел и думал: интересно, он узнает, что панды не единственные, кто страдает от неправильного соседства? У меня, например, в голове разные жирафы лезут постоянно. И орангутанги. И еще всякая там страшная живность, которой уже нет на этой земле, и в голове быть не должно.

Но это уже вопросы к терапевту, который теперь уже много знает про меня, ягодицы, антилоп и женское божество и, кажется, начинает в это верить.

Я провалился.

Мне примерно четырнадцать лет. Я сижу в большом шалаше. Этот шалаш даже больше похож на навес. Крыша на столбах вокруг старого дерева. Вмещает человек двадцать-тридцать. Мы тут и едим, и разговариваем, и мастерим, когда погода плохая, или солнце печет.

Саванна жужжит, пахнет сухой травой и моим потом.

С одной стороны парни. Мы делаем заготовки для дротиков. Деревяшки строгаем камнями, выпрямляем, балансируем. Работа так себе, скукота, но кому-то ее нужно делать.

В другом конце навеса сидят девчонки. Они что-то шьют. Вместе с ними — Она.

Я до сих пор боюсь назвать ее имя. Даже в мыслях. Мне страшно, что вдруг кто-то услышит. Вдруг духи узнают? Или она обернется и поймет, что я на нее смотрю уже полгода, как дурак на бегающих тараканов.

Она красивая. Сейчас, конечно, понимают красоту по-другому — с прической, маникюром и так далее. У нас это было так: зубы целые, кожа чистая, волосы густые, и когда она смеется, у нее ямочки на щеках. И она однажды спросила меня:

— Расскажи про шкуру льва. Как ты ее добыл?

Я рассказывал, какой лев был огромный, что я увернулся и всадил ему копье прямо в самое сердце. Я чувствовал себя героем и мерзавцем одновременно. Она слушала, раскрыв рот. А я просто помогал добивать его вместе с тетей.

Но чем-то ее хотелось удивить. Я боялся, что она уйдет к Торну, который умеет здорово выделывать наконечники, но боится смотреть в глаза.

День назад почти все племя ушло на охоту, должны были быть вчера вечером. Меня не взяли. Сказали: «В следующий раз, маловат еще». Мне обидно, но я молчу.

Остались старики, дети и мы — несколько подростков. Человек десять-двенадцать. Девчонки, которые должны были бы, по всем правилам, визжать и бояться любого шороха. Но они не визжат, держат себя в руках, спокойно шьют и изредка переглядываются друг с другом. Я потом много раз замечал эту странность: мужчины в страхе орут громче женщин. На самом деле женщины умеют больше выживать. Или у них внутри что-то другое стоит, не знаю, что. И в тот день я это понял впервые.

А потом мы услышали нерадующие звуки. Это было чавканье, хруст и тяжелое дыхание. Повсюду слышалось шуршание множества лап, которые ступают по сухой земле.

Я выглянул из-под навеса.

Их была целая стая. Около десятка гиен стояли прямо перед нами, шагах в тридцати. И столько же бегало вокруг, заходили с флангов, с тыла. Худые, паршивые твари, с ребрами наружу и глазами, в которых горело одно: ЖРАТЬ…

На тот момент мы съели всю дичь вокруг, оставив голодными многих хищников, и они пришли сюда — здесь пахло людьми и съедобным.

Старики и маленькие дети быстро попрятались в своих хижинах. Мы остались одни под навесом. Десять подростков и куча гиен вокруг, которые смотрели на нас как на ужин.

Я ожидал, что девчонки начнут визжать, как это им полагалось. Даже мы, парни, внутренне приготовились к тому, что сейчас придется их успокаивать, оттаскивать, затыкать им рты, чтобы они не привлекли еще больше зверей.

Никто, к удивлению, не завизжал.

Девчонки смотрели на нас спокойно, с надеждой. Как будто мы мужчины и знаем, что делать. Как будто у нас есть грандиозный план, и мы вообще что-то соображаем в этой жизни, кроме того, как строгать палки и врать про львов.

Трое из нас готовились к первой охоте. Мы чувствовали себя почти мужчинами. А сейчас, глядя на десятки страшных горящих глаз, я понял: почти — это не считается. Ты либо мужчина, либо уже не мужчина.

Те, кто помладше, начали плакать. Тихонько так, чтобы гиены не услышали. Слезы текли по щекам, смешивались с потом. Я смотрел на них и не осуждал. Я сам тогда хотел разреветься, но держался. Стыдно было перед девчонками. Они же не плакали. Все парни держали свое мужское лицо.

Из хижины неподалеку высунулась голова Локи. Это был старый охотник, потерявший лодыжку после встречи с леопардом. Про то, как он его победил, слагали легенды, и с тех пор он с гордостью носил леопардовую шкуру.

Локи начал показывать нам жестами. Он не мог кричать — гиены могли наброситься на него.

Смысл его жестов был простой, и для нас страшный, и какой-то невыполнимый. Нужно было убить вожака. Ту самую большую гиену, которая стоит ближе всех к нам, в метрах пятнадцати. Самку. Если она нападет — кинется вся стая. Но если мы убьем ее, стая растеряется и, возможно, уйдет.

Вот только метать в нее дротиком с такого расстояния, когда она ждет любого движения, было опасно. Она не стояла на месте, и мы не матерые охотники.

Локи показал: у него есть план. Он выбежит из хижины. Гиены отвлекутся на него. Вожак тоже отвлечется. И в этот момент я должен метнуть дротик.

Локи выбрал меня, потому что у меня самый точный бросок из всей нашей мелюзги. Меня и брата отец учил каждый день, пока был жив.

Я кивнул. Локи начал считать на пальцах. Три. Два. Один.

Он выбежал.

Стая заинтересовалась. Все головы повернулись к Локи. Вожак тоже начал поворачивать свою страшную огромную башку.

Я метнул.

Дротик полетел. Но в тот же миг гиена рванула к Локи. Я целился в бок, а попал в ногу. Едва ее задев. Кровь выступила, но рана была совсем пустяковой.

Гиена остановилась, обернулась и посмотрела на меня. В ее глазах не было злобы. Там было удивление: «Это что, меня — меня?! Укусил этот маленький?!»

Локи уже подбегал к нашему навесу и чуть в сторону. Он был уже в пяти метрах, самка за ним. Он остановился, выставил копье перед собой и крикнул:

— СЕЙЧАС!

Мы опешили. На секунду. Все словно замерли. А потом рванули.

Я бежал и кричал. Мы все бежали и орали как резаные. Девчонки тоже начали кричать — и от страха, и чтобы напугать, и инстинктивно. Стая, которая уже почти настигла Локи, резко остановилась. Гиены не ожидали, что эта мелочь побежит на них.

Мы били вожака всем, чем могли. Копьями. Дротиками. Ножами. Кто-то бил палкой, которую строгал пять минут назад. Гиена была ранена, рычала, отбегала, кусала воздух, пыталась убежать, но мы не давали. Мы настигали ее и били снова и снова.

Мне казалось, что прошла вечность. На самом деле — не больше десяти секунд.

Когда гиена упала и замерла, мы стояли вокруг нее, тяжело дыша.

Но по-настоящему ее ранил Локи. Вонзил копье под грудную клетку. Гиена захрипела, подогнула лапы, но еще дышала. Еще пыталась бежать.

Девочка лет десяти. Она боялась больше всех и сидела в углу, зажмурившись, и я думал, что она просто умерла от страха. Она продолжала бить лежащую гиену костяным ножом — тем самым, которым резали шкуры. Нож уже наполовину сломался и не втыкался в тело — просто скользил по шкуре, оставляя царапины. Но она продолжала. В истерике. С каким-то звериным воем, которого я раньше от нее не слышал. Она била полумертвую тушу в истерике, кричала и ничего вокруг не видела.

Локи подскочил к ней. Обнял своей рукой, прижал к себе сильно-сильно, так что она даже дышать перестала на секунду. И начал приговаривать тихо, бормотать в ухо, как совсем маленькой девочке:

— Все кончилось. Все кончилось, слышишь? Все хорошо. Мы живы. Мы всех убили. Тихо, маленькая, тихо.

Она уткнулась ему в плечо и разревелась уже по-настоящему — громко, навзрыд, как плачут только дети, когда страх наконец их отпускает. А мы стояли вокруг и смотрели. Никто не осуждал ее. Каждый из нас хотел бы сейчас оказаться на ее месте. Чтобы кто-то большой и сильный прижал тебя к себе и сказал: «Все кончилось, все хорошо».

Пятнистая шкура, огромная голова, огромные челюсти, которые могли перекусить кость человека. Она хрипела и подергивалась в последних судорогах. Потом ее глаза застыли как камни, и всех отпустило.

Я поднял глаза.

Гиены разбегались. Поджав хвосты. Иногда они останавливались, оглядывались на нас и снова убегали, как будто боялись отстать от стаи.

Мы пережили это нападение очень достойно.

Я посмотрел на девчонок. Они не плакали и даже улыбались. Та девочка, которую я боялся называть по имени, смотрела на меня. И в ее глазах было то, что я запомнил на десятки тысяч лет. Любовь и уважение.

— …пять. Четыре. Три. Два. Один.

Я открыл глаза.

Марк Яковлевич сидел напротив. Ноги поджаты. В глазах замешательство и восторг.

— Ну что? — спросил я.

— Вы убили вожака гиен? — медленно произнес он.

— Мы убили эту огромную сучку, — поправил я.

Он помолчал. Потом спросил:

— А что было с той девочкой, которая тебе нравилась и ты стеснялся ее?

— Она потом вышла замуж за Торна. У него наконечники лучше были. — Я усмехнулся. — Но до самой смерти она вспоминала в своих рассказах тот день и меня.

-----------------------------------------------------------------------

От автора Друзья, не забудьте подписаться или добавить в библиотеку, чтобы читать завтра дальше. А ваши лайки греют лучше, чем костёр в каменном веке. https://author.today/u/dikens03/works

Глава 3: Исход

На следующий сеанс я прибыл с гостинцами. Я хотел что-то придумать и помочь своему доктору, и был в хорошем настроении. Даже, наверное, знал, что человеку, который вчера услышал про гиен, убитых подростками, и про бессмертие, сегодня понадобится сахар.

Шоколадку я отдал Насте. Она сидела за своим столом, красивая и невозмутимая, как статуя. Шоколадку взяла, кивнула и даже не улыбнулась. Профессионалка. Прямо профессор секретарных наук.

А яблоки я оставил для Марка Яковлевича. Как будто знал, что он будет нервничать.

Марк Яковлевич стоял у окна. Его окна выходили на сквер. Там имелся небольшой прудик с утками, воронами и ряской. Среди московской суеты — прямо оазис спокойствия. Только каркающие вороны нарушали эту идиллию.

— Здравствуйте, Клим, — сказал он, не оборачиваясь.

— Здравствуйте, Марк Яковлевич.

— Вы знаете, — начал он своим обычным спокойным тоном, — что птицы — это потомки динозавров? Самые ближайшие потомки. Они теплокровные, как были динозавры. И понаблюдайте за их повадками.

Я подошел к окну и посмотрел.

В сквере творилось что-то странное. Собралось почему-то много ворон, даже больше, чем много. Они каркали и собирались в кучки.

Внизу, среди людей и лавочек, бегали голуби и клевали семечки, ворковали и ни о чем не беспокоились. Типичные обыватели.

— Нет, не знал про динозавров, — сказал я. — А это важно?

— Не важно, — ответил доктор. — Просто когда я на них смотрю, я вспоминаю динозавров.

Я промолчал. Потому что спорить с человеком, который лечит мою голову, а сам видит в воронах тираннозавров, — себе дороже.

— Давайте присядем, Клим.

— Давайте, доктор.

Мы сели. Я на диван, он в кресло. Ноги поджал автоматически — привычка, видимо, уже вторая натура. Или третья. У него этих натур много.

— У меня есть много вопросов, — сказал он.

— Задавайте. Я полностью открыт.

— Я много думал о нашем сеансе. Признаться, я даже не спал одну ночь. В моей практике такого не было. У меня есть вопросы, на которые я не могу ответить.

— Сочувствую, — сказал я. — Бессонница — штука мерзкая.

— Я знаю, что люди умеют врать, — продолжал он, не обращая внимания на мои комментарии. — У меня не было такого, чтобы люди врали в состоянии гипноза. Если честно, я нахожусь в состоянии когнитивного диссонанса.

Я чуть не поперхнулся. Слово «когнитивный диссонанс» в устах человека, который разбирается в психоанализе, звучало как-то слишком. Будто директор школы решил поиграть в футбол.

— Вы заплатили хорошие деньги, чтобы ко мне попасть, — продолжал он. — Даже больше, чем мне обычно платят. Зачем вам нужно врать? И как это возможно во время гипноза? Или вы все-таки не были в гипнозе? В любом случае — подвох.

Он перевел дыхание.

— Но если предположить, что вы говорите правду… Человек все равно не может жить вечно. Я запутался. Скажите мне, где вы соврали, и мы продолжим.

Он смотрел на меня так, будто я держал в руках ответ на все загадки вселенной. И, в общем, так оно и было.

Я выдержал паузу. Такую долгую, что Марк Яковлевич начал ерзать.

— Я только в одном случае обманул вас, доктор.

Он насторожился и обрадовался одновременно.

— Вы готовы слушать?

— Да! — выпалил он. Глаза расширенные, зрачки прыгают. И тогда я вынул из кармана два красных, пахнущих осенью яблока. Одно кинул ему, другое оставил себе. Он откусил. Я тоже.

Мы сидели и жевали. Смотрели друг на друга. Яблоко хрустело, сок капал на подбородок. За окном каркали вороны.

Марк Яковлевич жевал нервно и быстро. А я медленно и не торопясь. Специально делая паузу для доктора. Мне тоже было интересно его поизучать. Не каждый раз такое людям рассказываешь, чтобы понаблюдать реакцию.

Он проглотил и не вытерпел.

— Ну?! — Голос сорвался на полуслове. — Где подвох, ложь?

Я улыбнулся и сказал:

— Я вас действительно обманул.

Марк Яковлевич замер. Яблоко застыло в его руке на полпути ко рту.

— Вот оно, сейчас все встанет на свои места. Так и думал, что это какой-то розыгрыш. Где скрытая камера, Клим?! Или вы на диктофон записываете?

— Говорите же уже.

— Я на самом деле все знаю про птиц и динозавров, потому что был профессором палеонтологии в институте Питера. Примерно в XVIII веке. Тогда и придумали слово «динозавры», — продолжил я. — Марш и Коп развязали войну за кости, а Эннинг нашла первого ихтиозавра, когда ей было двенадцать. И я видел все это своими глазами!

Доктор завис на минуту, другую. Глаза сверкнули, рука дернулась. На минуту мне показалось, что он готов кинуть в меня своим надкусанным яблоком. Но почему-то сдержался. То ли яблоко было жалко, то ли потому что был профессором. Он еще немного потупил. Посмотрел на яблоко и на меня. Видимо, взвешивал, что дороже: моральное удовлетворение от меткого броска или хрустящая мякоть.

— Ладно, — сказал он наконец. — Про динозавров мы еще потом поговорим.

— С нетерпением жду, — сказал я искренне.

— Допустим, что это правда. Давайте вернемся в нашу эпоху. В эпоху каменного века.

— Валяйте, — кивнул я.

— Почему в гипнозе вы оказались в сюжете про гиену? Там же никто не пострадал.

— Там пострадал Локи, — прикольнулся я. — Правда, не сильно. Его в ногу кто-то ранил дротиком, пока мы убивали гиену.

— Так он умер? — спросил Марк Яковлевич. Ему нужна была травма, страдание, драма. А не «кого-то ранили в ногу)».

— Нет. Живет до сих пор, — улыбнулся я.

Он посмотрел на меня с удивлением. Потом до него дошло.

— И что же? — улыбнулся он, оценив мою шутку. Первая улыбка за весь сеанс.

— Конечно, умер. Но только через лет пятнадцать. А так — подорожник приложили, и все.

— Так в чем трагедия?

— Это был массовый испуг, — сказал я. — А ваши установки гипноза были нацелены на следующую психологическую ситуацию. Вы же сами сказали: «то место, где первый раз появилась тревога». У меня тревога появилась не когда гиена умерла, а когда я увидел, что маленькая девочка бьет мертвую тушу ножом и не может остановиться. И что Локи ее успокаивает. И что я ничего не могу сделать, потому что страх застрял у меня в груди комком.

— Понятно, — сказал доктор. — Ну… — Он опять затупил. — По-моему, я уже ничего не понимаю.

— Привыкайте, — посоветовал я. — Со мной это надолго.

Он потер виски и стал перезагружаться, как старый компьютер.

— А вот интересно. Что за хижины у вас были? Что за навесы? Что еще за постройки?

— Хижины были простые, — ответил я. — Такие и сейчас строят в саваннах Африки. Жилище наполовину углубленное в землю. Сверху маленькая крыша с входом, закрытым шкурами. Ночью не так холодно, а днем прохладнее, чем на улице. Температура выравнивается. Земля — хороший аккумулятор энергии.

— Расскажите еще про навес, пожалуйста, — попросил он, игнорируя мою техническую лирику.

— Что тут рассказывать? Навес был вокруг дерева. Их подпирали столбы. Наверху — прутья и листья. Что-то вроде беседки, только очень большой. Защищала от дождя и солнца.

Я перевел дыхание. Мне явно представился наш шалаш. Запах листьев, шкуры на ветру — стояли отчетливо в моей памяти.

— Это было наше общее место всего племени. Туда приходили все, кто хотел. Поесть, поработать, просто потусоваться. Под навесом всегда был народ. И днем, и даже ночью. Там встречались новые парочки. Там выясняли отношения супружеские пары. Там собирались все сплетни.

— Как клуб в советское время? — уточнил Марк Яковлевич. Он, видимо, тоже застал ту эпоху. В какой-нибудь прошлой жизни. Или просто читал учебники.

— Именно, — кивнул я. — Там даже были свои кружки. По шитью, по изготовлению орудий для охоты и рыбалки. Туда дети ходили как в школу. Старики — как учителя. Маленьких детей отводили туда как в садик — за ними смотрели дети постарше. Все друг у друга учились. Под навесом шалаша мы учились жить.

Доктор слушал. И ему даже нечего было возразить. Как будто он знал, что так и должно быть в жизни. В его глазах читалось: «Как же много мы потеряли». Он молчал минуты две. Потом спросил:

— А что было со шкурой пятнистой гиены?

— Локи отдал ее нам. Девять человек из нашего племени сделали из нее набедренные повязки. Носили, пока дети не выросли из них.

— Почему девять? — спросил академик. Глаза прищурились — он думал, что поймал меня на противоречии. — Вас же было десять.

— У меня уже была повязка из льва, — напомнил я. — Это круче, чем из гиены.

Он помолчал. Потом сдался:

— Ладно.

Я видел, что его мучает другой вопрос. Он крутил его в голове, примерял, не решался спросить. Но любопытство пересилило.

— Девочка, которая тебе нравилась… — начал он. — У тебя с ней сложилось?

Я откинулся на спинку дивана.

— Нет. Моей первой женой была другая. Ее звали Флэт.

— У вас были дети?

— Восемь.

— Осталось пять.

— Два мальчика умерли от болезней. Девочку украло соседнее племя во время нападения. Ей было тринадцать.

Марк Яковлевич ничего не сказал. Только сжал губы. У психотерапевтов, наверное, есть специальная подготовка — как не хвататься за сердце, когда слышишь такое.

— Одна из дочек вышла замуж за молодого главу племени, — продолжил я. — Другая — за знахаря. Девки красивые получились. Мамины гены.

— А мальчики?

— Трое мальчиков стали хорошими охотниками. Я их сам учил. Пока был жив.

— А потом ты умер, — закончил за меня доктор, переходя на «ты».

Мы помолчали. Рыбки в аквариуме заскучали и поплыли по своим делам. Вороны за окном, наверное, уже разошлись по домам.

— Марк Яковлевич, — сказал я.

— Да?

— Ты обещал хранить врачебную тайну.

— Обещал.

— Тогда умер.

Доктор улыбнулся. Улыбка у него была нервная, но решительная — как у человека, который решил прыгнуть с тарзанки, хотя в душе боится высоты.

— Ну что, приступим? — сказал он.

— Давайте, — ответил я.

— Сам жду с нетерпением узнать. Столько воспоминаний приходит отрывками и во сне. С вашей…

Доктор начал отсчет. Заговорил своим тягучим голосом про дыхание, про тепло, про безопасность. У меня уже выработался условный рефлекс, как у собаки Павлова: только он начинает шептать — я проваливаюсь. Я закрыл глаза.

— Вы сейчас находитесь во времени, которое для вас очень много значило, — услышал я голос доктора откуда-то издалека.

И правда. Я здесь.

Я — шаман. Молодой еще, но уже уважаемый. На мне шкура леопарда, на шее — позвонки мамонта, в руках — посох с черепом ворона.

Племя большое, целый поселок. Хижины врыты в землю, навесы, кострища, сушилки для мяса, загон для коз.

Все старейшины собрались возле главного костра. Огромное пламя разожгли, как пионерский костер. Искры летели выше деревьев. Лица у всех серьезные. Разговор предстоял долгий и нерадостный.

— Засуха все сильнее год за годом. Солнце печет так, что земля трескается, — начал один из старейшин.

— Животных стало мало, — продолжил другой. — Раньше мы уходили на охоту на два дня и возвращались с тремя антилопами. Теперь уходим на пять и возвращаемся с одной, да и та худая, как палка.

Большинство старейшин по моложе кричат что Надо идти на Север!, там воды много и есть звери, много жизни. Другие спорят - Это наша земля! Здесь наши предки лежат! Как можно бросить могилы? Никуда не пойдем!

Так было несколько костров. Было много криков. Сначала не могли договорится. До топоров чуть не дошло. Мы были конечно люди разумные. В итоге порешили! Кто не хочет остается. Кто хочет идет.

Вожаком выбрали молодого, сильного, с быстрыми глазами по имени Тарк. Хороший парень. Я поддержал его. Сказал - Духи велят идти на Север, Там ждет нас новая земля».

На самом деле духи ничего мне не велели. Просто мне надоело есть тощих антилоп и смотреть, как дети пухнут от голода. Шаману тогда было положено всегда говорить про духов.

Стояла сильная жара. Днем воздух дрожал и казалось, что деревья танцуют. Старики ворчали, что молодежь совсем сдурела.

Мы собирались 3 дня. Женщины вязали мешки. В ночь мы вышли. Нас было несколько сотен. Мужчины, женщины, дети, козы. Шум — как на базаре. Дети визжат от радости, козы блеют, женщины переругиваются, кудахчут как гуси но идут и иногда поют. А Тарк идет впереди и постоянно улыбается. Типо все норм.

Нам отдали большую часть запасов: сушеное мясо, дикие злаки, вяленые корни. Оружия взяли мало. Тарк сказал: «Если мы идем охотиться — мы умрем. Мы идем есть то, что найдем. Оружие — это защита, а не еда». Толковый был парень. Наверное, это я ему внушил. А может, сам додумался.

Те, кто решился идти, — люди нового племени, в основном все молодые. Все были в предвкушении. Как дети перед праздником. Они верили, что на Севере их ждет молочная река в кисельных берегах. А я просто знал, что оставаться здесь — смерть.

Больше всех радовались дети. Для них это был поход, приключение, что-то новое. Я смотрел на них и думал: «Глупые вы. Вам бы сидеть дома и слушать сказки, а вы идете через полмира, потому что ваши родители не могут вас прокормить».

Но вслух я ничего не сказал. Я же шаман.

Мы двигались на северо-восток. К большой воде. Впереди расстилалась саванна, которая постепенно превращалась в полупустыню. Желтая земля, желтое небо, редкие кусты, редкие деревья.

Днем мы искали деревья, чтобы спать в тени. Ложились все вместе, как тюлени на лежбище, — вповалку, чтобы меньше места занимать. Жара стояла такая, что даже мухи не летали.

Ночью шли. Луны хватало. Тропа была видна — мы ее сами топтали. Шли быстро, без разговоров. Иногда кто-нибудь начинал петь. Потом подхватывали все. Песни были про охоту, про любовь и про то, как хорошо будет на новой земле.

Через несколько дней пути нам попалось небольшое грязное болото. И в этом болоте стояли два носорога.

Огромные звери. Серые, морщинистые, с рогами, как копья. Они пили воду и не замечали нас.

Тарк махнул рукой. Мы окружили болото. Быстро, как это умеют только голодные люди. Носорогам некуда было деваться — с одной стороны вода, с другой — мы. Они заметались, но поздно.

Мы закололи их копьями.

Мы разделывали туши два дня. Мясо сушили на солнце, коптили на кострах. Получилось корма на две-три недели. Может, больше, если экономить.

Возле болота мы задержались на три дня. Отдыхали, набирались сил. Дети купались в воде — грязные, но счастливые. Женщины солили мясо золой — соли не было, но зола давала какой-никакой вкус.

Потом двинулись дальше.

Засуха становилась все сильнее. Земля трескалась. Трава исчезла. Даже кусты попадались редко. Идти стало трудно.

Через несколько дней у нас кончилась вода.

Сначала мы экономили — пили по глотку, смачивали губы. Потом экономить стало нечего. Мешки высохли. Языки распухли. Ноги стали ватными. Люди падали и не вставали.

Мы закапывали их тут же. Не было сил копать глубоко — просто забрасывали камнями, чтобы гиены не добрались. Женщины были совсем грустные, а мужчины молчали. Тарк шел впереди и уже не улыбался и не оглядывался. Всю оставшуюся воду мы отдавали детям и женщинам. А потом в нескольких километрах впереди показалась вода, большая, бескрайняя, до самого горизонта. И тут как будто у всех включились силы.

Мы мчались по песку к воде, как антилопы. Падали, вставали и бежали дальше. Наконец мы достигли воды, но не смогли ее пить. Это было настоящее море. Вода была какой-то горько-соленой. Я стоял на берегу, смотрел на бескрайнюю соленую гладь и думал: «Ну и дурак же я. Шаман называется. Вместо того чтобы вести людей к реке, привел их к соленой луже».

Мы купались часа два. Мы охладились, смыли пот и испарину, почувствовали себя новорожденными. Стало легче, как будто заново родились. Вода даже соленая — это большая находка. А потом пошли вдоль берега. И через несколько часов нашли маленький незаметный ручей. Он бил из-под песка, пробивался сквозь камни и впадал в море. Вода в нем оказалась пресная, прохладная и восхитительно хорошей. Мы пили долго, жадно, с захлебыванием, радостью и стонами. Потом разбили лагерь. Там мы пробыли почти год: там мы научились добывать пищу из моря. Поблизости не было животных, которых можно было бы поймать, только чайки и крабы. Мы ели моллюсков, рыбу, ракообразных, морские водоросли.

Женщины собирали плоды вокруг, какие-то колючие ягоды, съедобные корни, дикий лук.

Мы построили хижины. Я был тогда еще молодым шаманом. Ворожил, колдовал, разговаривал с духами моря. Марк Яковлевич сидит, смотрит на меня. В руке — блокнот, ручка замерла. Он даже забыл писать.

— Вы пришли к морю, — тихо сказал он.

— Да. И не могли пить.

— Это было Красное море? Средиземное?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Карт у нас же не было. Скорее Красное, как я сейчас уже догадываюсь.

— А что было дальше? — спросил он с жадностью в голосе.

Я улыбнулся:

— У вас блокнот кончился, Марк Яковлевич.

-----------------------------------------------------------------------

От автора Друзья, не забудьте подписаться или добавить в библиотеку, чтобы читать завтра дальше. А ваши лайки греют лучше, чем костёр в каменном веке. https://author.today/u/dikens03/works

Глава 4: Львы или мы!?

Дальше.

Меня разбудил звонок в восемь утра.

— Дружище, — сказал Марк Яковлевич.

Это прозвучало как-то по-новому. Не по-профессорски, не по-академически. По-человечески.

— Простите меня, Клим. Но я опять ворочался и ждал утра, когда я вам могу позвонить. Давайте встретимся в непринужденной обстановке. Я вам уже верю.

Я сел на кровати. Сказать кому-то «уже верю» — это не шутка. Особенно от человека, который всю жизнь ищет подвох.

— Давайте встретимся на пруду, на который выходят мои окна, — продолжил он.

— Хорошо, договорились, — сказал я, не сопротивляясь. — Где утки, голуби и вороны каркали?

— Ага, — сказал профессор.

— Я смогу завтра после восемнадцати.

— Договорились, Клим. Завтра в восемнадцать тридцать.

Я положил трубку и долго смотрел в потолок. Потолок был белый. Ничего не ответил.

На пруд я припоздал. Всего на десять минут, но для меня, человека, который привык приходить за десять минут до назначенного времени, это было форменным безобразием.

На краю пруда стоял Марк Яковлевич. Кормил уток. Джинсы, белое поло, кеды. Издалека — турист из Тагила. Вблизи — человек, который что-то понял про эту жизнь.

Он меня заметил, когда я подходил. Но сделал вид, что не замечает. Как будто ждал, что я подойду и сам заговорю с ним.

Я так и сделал.

— Что расскажешь про уток? Привет.

Мы уже были на ты. Это случилось как-то само собой. Может, потому что я старше его на несколько десятков тысяч лет. А может, потому что он устал быть профессором.

— Удивительные создания.

— Вы все еще ассоциируете их с динозаврами? — спросил я.

— Кстати, уток почему-то никогда не ассоциировал.

— А с кем тогда ассоциируются утки?

Он посмотрел на птиц. Те сгрудились у берега, крякали, толкались, выхватывали хлеб из-под клюва друг у друга.

— С предсказуемыми, — ухмыльнулся он. — С обычными людьми.

— В смысле?

— Они хватают то, что успеют. То, что ближе к ним. Хоть бы одна догадалась выйти на берег и съесть все, что у меня не долетело. Они не видят дальше своего клюва. Только плавают по кругу и жрут.

— Только видят халяву, — пошутил я.

— В дырочку, — сказал профессор и улыбнулся.

Мы помолчали. Утки крякали. Где-то вдалеке каркали вороны — те самые, предки динозавров.

— Ну так какие у тебя планы, Марк? — не стал тянуть я.

Не знаю почему, но я уже начал ему доверять. Может, потому что он назвал меня «дружище». А может, потому что он согласился встретиться у пруда, а не в кабинете с рыбками.

— Присядем на лавочку, — сказал профессор.

— Хорошо, — согласился я.

Мы сели. Лавочка была старая, крашенная зеленой краской, которая уже облезла. С нее хорошо было видно уток, пруд и окна дома, где жил Марк Яковлевич.

— Я взял с собой диктофон, — сказал он. — Вы не против?

Он достал из кармана маленькое устройство. Блестящее, навороченное.

— Не против, — сказал я. — Для нас же это тайна. А я вам почему-то верю.

— Да если что — не поверит вам никто, — усмехнулся я.

Он нажал кнопку записи. Красный огонек замигал.

— Ну тогда договорились, — сказал он.

И тут его лицо стало серьезным. Вообще без улыбки. Как в тот момент, когда он сообщил мне про ПТСР.

— Клим. Все, что я могу, я для тебя сделаю. После нашей встречи у меня, как у человека науки и исследователя, появились новые горизонты. Ты понимаешь меня?

— Конечно понимаю, — сказал я. — То ли еще будет, профессор.

На его лице было написано что-то странное. Как будто это его исследуют. Но при этом он не сопротивлялся. Стоял и давал себя изучать, как тот самый ихтиозавр, которого откопала Мэри Эннинг.

— Ты же не против, если я напишу книгу? — спросил он. — Тем более мне все равно никто не поверит, что это правда. Но она должна быть написана.

— Дерзай, академик, — подзадорил я.

— Так я не академик, — улыбнулся он. — Пока не академик. Но я же уже тебя так называл, ты не против!?.

— Когда ты опубликуешь книгу, — будешь им — но меня уже здесь не будет. Если ты, конечно, этому веришь.

Он посмотрел на меня. Подумал.

— Логично, — сказал он.

Мы сидели на лавочке. Утки наконец поняли, что хлеб кончился, и уплыли в другой конец пруда. Там их никто не кормил, но они плавали кругами по привычке.

— Так вот, — сказал Марк. — Не знаю, с чего начать.

— Давай начнем с того, чем кончилось, — предложил я. — Просто задавай вопросы, а я буду рассказывать. А когда я зайду в тупик — я согласен на очередной гипноз, и мы опять вспомним, что было дальше.

И тут доктор как будто помолодел лет на двадцать. Глаза загорелись, плечи расправились, даже морщин стало меньше. Он обрадовался, как ребенок, которому сказали, что сейчас будет мультик. И при этом не знал, с чего начать, потому что всего хотелось сразу.

— Вы в прошлый раз сказали, что вспомнили все-таки, — начал он осторожно.

— Да. Прошло два дня. Я вспомнил, что было дальше. Я был шаманом. Я жил с ними несколько поколений. Примерно пару тысяч лет.

Доктор открыл рот. Закрыл. Потом снова открыл.

— Они это воспринимали так, будто я шаман, и так должно было быть, — продолжил я. — Сейчас я могу вам рассказать очень длинную историю. Историю нескольких поколений.

Профессор оживился еще больше. Заерзал на лавочке, достал диктофон, проверил, горит ли красный огонек.

— У меня не хватит пленки, — сказал он. — Вернее, флешки. Вернее, я не знаю, что там у меня в этом записывающем устройстве.

— Ничего страшного, — сказал я. — У меня много времени. А у тебя?

Он посмотрел на меня. Улыбнулся.

— Наверное, у меня не столько, сколько у тебя.

— Не спеши, дружище, — сказал я.

Я назвал его точно так же, как он меня по телефону.

Он успокоился. Откинулся на спинку лавочки. Посмотрел на уток, на пруд, на свои кеды.

— Я слушаю, Клим.

А за его спиной, в окнах многоэтажки, отражалось вечернее солнце. И где-то там, за горизонтом, лежала земля, по которой я шел десятки тысяч лет назад. Сначала на запад. Потом на север. Потом снова на запад.

— Клим, — наконец не выдержал академик. — Почему вы там остались на целый год? Я так понял, вы же хотели куда-то дойти.

— Да, хотели, — ответил я. — Мы хотели дойти до места, где наши дети и женщины не нуждались бы в пище. Где было бы безопасно. Это место идеально подходило.

— То есть у вас там была пища. У вас там было жилище. И все были счастливы?

— Да. Это так. Только нам хотелось охотиться. А зверей вокруг не было. Мы добыли только одного медведя, который жил неподалеку в пещере. И то это был хороший знак.

Марк Яковлевич наклонил голову. Он сидел на лавочке, поджав ноги по-своему, по-детски, и в этом положении пытался сохранять академическое достоинство. Получалось плохо. Потому что человек с поджатыми ногами и диктофоном в руке похож не на профессора, а на студента, который забыл выучить билет.

— Почему медведь — хороший знак? — спросил он.

— Потому что медведи питаются точно так же, как и люди. Если живет медведь — то и люди тоже могут жить.

— Логично, — произнес будущий академик. Сказал он это с такой интонацией, будто только что открыл закон всемирного тяготения.

— А в каких хижинах вы жили?

Я усмехнулся. Воспоминания о тех хижинах грели душу. В прямом смысле — потому что в них было тепло, и в переносном — потому что они были до смешного просты.

— На самом деле это были даже не хижины. Это были шалаши. Шалаши возле моря. Они могли возводиться за один день. У каждой новой женщины, у каждой девушки появлялся новый шалаш, новая хижина. Никаких шкур — только прутья и листья. Каждую неделю — новые листья, потому что старые засыхали и начинали шелестеть, как погремушки. Это были юрты из листьев пальм. Пару километров от берега было много растительности.

Марк Яковлевич слушал и кивал. В его глазах читалось что-то вроде зависти. Городской человек, который всю жизнь прожил в московских квартирах с центральным отоплением, вдруг понял, что листья пальм — это не так уж плохо.

— Мы вообще ни в чем не нуждались, — продолжал я. — Кроме охоты. Вся наша наука, все наши приспособления были для охоты. А тут единственное, что мы применяли, — это дротики в виде гарпунов, чтобы убить рыбу.

— Рыбу? — переспросил он. — Вы ели рыбу?

— Ели. И ракушки. И крабов. И еще какую-то скользкую дрянь, которая вылезала из песка после дождя. Но это уже деликатесы. Не для посторонних ушей.

Он хотел что-то записать, но передумал. Диктофон и так все фиксировал. И, надо думать, красный огонек горел теперь с удвоенной энергией, предчувствуя, что его ждет долгая и счастливая жизнь, полная тайн.

— Нам было скучно, — сказал я. — Честно. Мы устали от рыбы. Мы устали от того, что не нужно никуда бежать, не нужно никого догонять, не нужно рисковать жизнью ради куска мяса. Вы думаете, охота — это про еду? Нет. Охота — это про смысл. Когда нет охоты — нет смысла. Мы через год пошли дальше.

— Прямо пошли по берегу?

— Прямо пошли. Мы ничего не теряли. Нам надо было просто найти следующий ручей. Если что — мы могли вернуться к прежнему. Часть племени даже осталась на месте. Мы опять разделились: молодежь с детьми пошла, старейшины и часть молодежи остались.

— И сколько шли? — спросил доктор.

— Дней десять до следующего ручья. Даже не успели почувствовать жажды.

— И что, опять остановились на год?

— Нет. Остановились на два-три дня.

Марк Яковлевич удивился. Он вообще в последнее время удивлялся часто. Раньше, наверное, раз в год удивлялся чему-нибудь научному, а теперь — каждый день. И это было хорошее лекарство от профессионального выгорания.

— Почему на два-три дня?

— Мы опять нашли пещеру и убили медведя.

— Что, так просто? Как вы их убивали?

Я откинулся на спинку лавочки. Утки к тому времени уже уплыли, разочарованные отсутствием хлеба. На их место приплыли новые. Такие же глупые. Такие же кругами.

— Проще некуда. Мы делали решетку из прутьев и закрывали пещеру. Потом задымляли. Если кто там был, он рвался наружу, упирался в решетку, а у нас были копья.

— Все гениальное просто, — сказал профессор.

— Ага. Самая вкусная рыба — это мясо. Даже если это пещерный лев. Медведь, конечно, больше и вкуснее. — Марк Яковлевич вдруг воскликнул, размахивая диктофоном:

— Как это было золотое время!

Я посмотрел на него. На его джинсы, на его белое поло, на его кеды, которые он, наверное, купил в «Спортмастере» за три тысячи рублей. И подумал: «А ведь он прав».

— Да, — сказал я. — Это было золотое время. Тогда люди доживали практически до шестидесяти лет. Когда мы выходили, самому старшему старейшине было сорок пять.

— Ого! Нас учили, что в ваше время никто не доживал больше сорока.

— Так оно и было. Но не в это время. Ну так — не всегда.

Он хотел что-то спросить, но я его опередил. Потому что история становилась темной, а мне не терпелось рассказать ее, пока солнце не село и вороны не улетели спать.

— На одной стоянке мы все-таки встретились с трудностями, — сказал я.

Марк Яковлевич подобрался. Диктофон в его руке превратился в орудие пытки — для него самого, потому что он боялся пропустить хоть слово.

— Что случилось? — спросил он.

— Большой прайд львов. Очень голодных львов. Они нападали на нас, пока мы не научились защищаться.

— Как — нападали? — голос его сел. Наверное, он представил себя на месте тех людей. В джинсах и белом поло, без копья, без решетки из прутьев.

— Как нападают львы? Да ночью. Когда все спят. Или когда отходишь от лагеря по нужде.

— И что вы сделали?

— Это был большой прайд. Пятнадцать — двадцать львов, не меньше. Они постоянно дежурили вокруг нашего лагеря. Как налоговая инспекция в отчетный период, только с зубами.

Мы сделали частокол из копий. В три ряда. Вкопали глубоко, связали между собой — крепость, а не забор. Но львы оказались умнее, чем мы думали. Ночью они валили часть частокола. Проделывали достаточную брешь, чтобы пролезть. И все равно забирали хотя бы одного каждую ночь.

Их было всего пятнадцать-двадцать. А нас — три, а то и четыре сотни. Даже тридцать наших бойцов могли их победить в честном бою. Только мы не могли их найти. А они знали, где нас искать.

Обычно львы остерегаются людей. У них в голове сидит: «Человек — это опасно. Лучше обойти стороной». Но эти львы были какие-то непуганые, наверно, не встречали людей. Или просто начитались неправильных книжек. Они смотрели на нас и видели не людей, а ходячие стейки.

Марк Яковлевич слушал, не перебивая. Диктофон лежал у него на коленях, красный огонек горел ровно, как путеводная звезда для будущих поколений психотерапевтов, которые захотят изучить, как сходит с ума их коллега на старой лавочке в московском сквере.

— Нам надо было показать, что мы их можем убивать, — продолжал я. — Не обороняться, а нападать. Наша сила была в том, что мы умнее. Мы даже в меньшинстве были умнее и сильнее. В общем, нам это надоело.

— Что вы сделали? — спросил он.

— Решили их поубивать. Раз они охотятся ночью, а днем их нет — значит, будем спать днем, а ночью охотиться на львов.

— Мы сделали дырку в частоколе, — сказал я. — Если по правде — даже две дырки. Перед каждой вырыли яму. Ловушку с прутьями внизу, закрытую листьями. Перед каждой ямой поставили маленький частокол — такой, чтобы лев его перепрыгнул. А перепрыгивая, он по-любому попадал в яму.

— Гениально, — прошептал Марк Яковлевич.

— Гениально, — согласился я. — Только львы не пришли на войну. Мы дежурили три дня. Ни одного льва.

— И что?

— Мы решили пойти за ними. Около сотни охотников рассредоточились по округе. Прочесывали каждый куст, каждую ложбинку. И нашли. Прайд лежал в тени, километрах в пяти от лагеря. Трое охотников, которые их заметили, передали сигнал остальным.

Мы выстроились кольцом вокруг львов. Метрах в тридцати. Медленно сжимали круг. Еще немного — и мы бы их всех перебили. Копья, дротики, колья. Без пощады. Без жалости. Без «спасибо за сотрудничество».

Но тут в дело вмешалась судьба.

Несколько львов гуляли по округе. Отбившиеся самцы — те, кого выгнали из прайда или которые сами ушли. Такие обычно ходят поодиночке, злые и голодные. Их было четверо или пятеро. Они не лежали вместе с прайдом и бродили где-то рядом.

И когда мы начали окружение, эти одиночки напали на нас.

Наше окружение было с интервалом метров двадцать между людьми. Один из наших охотников остался один в своем секторе. На него и напали.

Другие подоспели быстро. Забили львов копьями. Но было поздно — львы уже задрали того парня. Звали его, кажется, Торн. Хотя нет, Торн был тот, который наконечники хорошо делал. А этого звали… Впрочем, не важно. Его имя умерло вместе с ним. Он был молодой и только-только начал ходить на охоту.

Началась паника. Никто не знал, с какой стороны нападать. Львы рычали, а люди кричали, в темноте мелькали тени. Мы отступили и вернулись в лагерь ни с чем. Потеряли одного воина. Львы потеряли двух или трех. Марк Яковлевич сидел, не шевелясь. Диктофон, кажется, тоже замер от страха.

— Я стоял у главного костра, — сказал я. — Объяснял людям, что львов всего пятнадцать-двадцать. И штук пять-шесть ходят вокруг. А нас — около сотни воинов. Каждый может сразиться со львом, особенно в паре. А мы их боимся. Глупо, правда? Сто вооруженных мужиков боятся пятнадцати кошек.

— Львы это не просто кошки, — осторожно заметил доктор.

— Кошки как кошки, Марк Яковлевич. Большие, только. Я своего домашнего кота видел в деле — такая же тактика. Масштаб, правда, другой.

Тут я замялся. Потому что дальше начиналась самая идиотская часть этой истории. — Старшая жена вождя. Женщина властная, с тяжёлым взглядом и голосом. Ты у нас бессмертный. Ты должен привести вожака прайда в лагерь. И мы его убьём. Марк Яковлевич поперхнулся. — То есть… ты?..

— Да, — сказал я. — Обычно шаманов не трогали. Им верили на слово, их боялись, их уважали. Но в этот раз женщина была права. Если я такой умный и бессмертный — пусть докажу. Логика железная. Не поспоришь.

— И вы согласились?

— А у меня был выбор? Сказать «нет» — значило признать, что я не шаман. А признавать этого я не мог. Меня отправили в дырку частокола. Я пошел.

— Это было очень страшно? — спросил доктор.

— Это было очень страшно, — признался я. — Но мне повезло. Именно в этот день львы сами пошли за добычей в наш лагерь. Только я вышел за частокол — а там уже стояли львы.

Я закрыл глаза. Снова увидел ту ночь.

— Мне оставалось только помахать руками и убежать обратно в дырку. Что я и сделал. Лев кинулся за мной. Самки, которые окружили частокол, тоже побежали.

— И вы вбежали в калитку, — прошептал Марк Яковлевич.

— Да. А за мной — лев.

Я открыл глаза. Посмотрел на доктора. Тот сидел белый как мел.

— Самая большая опасность была не в том, что лев меня сожрет, — сказал я. — А в том, что в меня попадет какое-нибудь копье. Наших. Потому что, как только я вбежал, в сторону львов полетело столько копий и дротиков, что это был просто туман.

— Но вы не пострадали? — спросил Марк Яковлевич.

— Чудом. Лев сдох сразу. Его пронзили штук двадцатью копьями. Он даже не успел упасть. И еще пять львиц завалили.

— Это была хорошая ночь. Лев и пять львиц были убиты. Через час племя уже делило их шкуры. Через два часа на кострах уже шкворчало их мясо. Через три часа весь лагерь не спал и слагал песни о великом шамане, которому надо было просто выйти, помахать руками и загнать львов в клетку.

— Это был ваш триумф, — тихо сказал Марк Яковлевич.

— Да, — это была легенда племени на века.

— А что потом? — спросил доктор.

— Потом я понял, что быть шаманом — это работа. Такая же, как убирать за козами или чистить дротики.

Марк Яковлевич выключил диктофон. В его глазах был ужас и восторг.

— Завтра, Марк Яковлевич. В это же время. Расскажу, как мы потом уходили от этих львов. Потому что после того, как мы убили шестерых, остальные стали еще злее. И еще умнее. И еще голоднее.

— Жду с нетерпением, — сказал он.

Я пошел домой. В голове шумели песни, которые слагали про меня у костра.

Мы встретились с Марком Яковлевичем на том же месте. Та же лавочка, тот же пруд, те же утки, которые, кажется, уже узнавали меня. Подплывали с деловым видом, как старые знакомые, которым не терпится обсудить курс доллара.

Старейшина клана поддержал меня. Сказал: «Шаман прав. Мы должны их убить, а не ждать, пока они перебьют нас». Молодые вожаки рвались в бой — им хотелось крови и славы. Подрастающее поколение просилось, чтобы взяли с собой. Я всех еле уговорил повременить до следующего дня. Только с умом, с опытом, на свежую голову.

— И они послушались? — спросил Марк Яковлевич.

— Послушались, я же шаман.

Тут я замялся. Дальше начиналась самая идиотская часть этой истории. Старшая жена вождя, женщина властная, с тяжелым взглядом и голосом, заявила: «Ты у нас бессмертный. Ты должен привести вожака прайда в лагерь, и мы его убьем».

Марк Яковлевич поперхнулся.

— То есть… ты?.

-----------------------------------------------------------------------

От автора Друзья, не забудьте подписаться или добавить в библиотеку, чтобы читать завтра дальше. А ваши лайки греют лучше, чем костёр в каменном веке. https://author.today/u/dikens03/works

Глава 5: Ген, который не умирает

Мы встретились с Марком Яковлевичем на том же месте. На лавочке возле пруда.

Я принес хлеб. Специальный, с отрубями, с клетчаткой, и каким-то правильным составом. Не знаю откуда я это знал. Просто в супермаркете, когда я брал обычную буханку, какая-то внутренняя сила (или воспитание, или просто голос моей бывшей жены, который звучит в голове даже через двадцать тысяч лет) сказал - Не бери эту гадость Клим! Утки тоже заслуживают хорошего питания.

Я взял правильный хлеб. И теперь сидел на лавочке, крошил его в воду. Утки с видимым удовольствием глотали эти не совсем вредные кусочки, и благодарно крякали. Марк Яковлевич сидел рядом, и смотрел на этот идиллический процесс. Диктофон лежал между нами, красный огонек горел.

Клим, — сказал он, когда я покончил с первой порцией хлеба, — расскажи-ка мне эту историю похода. Про львов, про море, про то, как вы нашли тот ручей. Я все хочу услышать в деталях.

Я вздохнул. Приготовился рассказывать следующую историю, хотя в голове уже крутятся совсем другие мысли.

— Если честно, — сказал я, — дальше не будет так интересно, как раньше. Там не было гиен, не было подвигов. Там были просто поход и ручей.

— Я хочу это услышать, — настаивал он. — А потом ты расскажешь, что тебя беспокоит. Договорились?

Внутренне я уже знал, что история про поход — это только предисловие. Но тем не менее ответил:

— Хорошо!

И я начал свой очередной рассказ.

После того как мы убили вожака прайда и пяток львиц, львы затихли. Не исчезли — затихли. Как хороший бандитский клан, который потерял главаря и теперь выясняет, кто будет следующим. Внутренние разборки. Львы дрались между собой, рычали, кусали друг друга, определяли иерархию. А наши охотники, которые следили за ними, постоянно докладывали: львицы продолжали ходить возле нашего лагеря. Они не нападали, просто ходили. Высматривали. Ждали. Как терпеливые кредиторы, которые знают, что должник никуда не денется.

Новая и более сильная атака придет. Я понимал, что это дело времени. Может, еще неделя или две. Но она обязательно будет. И, судя по всему, возглавлять ее будет какой-нибудь молодой самец, который надерет уши всем старым и докажет, что он круче всех.

— Пока львы заняты внутренними разборками, мы должны уйти, — предложил я на совете старейшин. — Найти новый ручей и организовать новый лагерь. У нас есть хороший шанс — двигаться вдоль моря на север. Львы — территориальные животные. А если нас выживают, мы можем сменить территорию. Львы привязаны к своей земле, как москвич к своей квартире с видом на Кремль.

— И ваш план сработал? — спросил доктор, внимательно слушая.

— Сработал. Но не сразу.

Мы начали готовиться. Загрузили плоты припасами, сушеным мясом, водой, шкурами. Воины пошли по берегу, остальные поплыли на плотах. Тогда вождь поддержал меня, и все подчинились. Как только ветер сменился на северо-западный, мы двинулись на север. Старшая жена вождя, которая отправила меня к львам, ворчала три дня. Наверное, ей не нравилось, что командую я, а не она.

Три дня мы плыли и шли. Воины на берегу отставали, но вечером догоняли нас, рассказывали, что видели. Много интересного — стада антилоп, следы медведей, странные птицы. Львов пока не наблюдалось.

На третий день, когда мы причалили к берегу, чтобы сделать привал, на нас все-таки напали. Львицы — пять или шесть штук и молодой самец. Видимо, тот самый вожак, который не выиграл внутреннюю борьбу и увел часть прайда.

Они забрали одну пожилую женщину. Она отошла от лагеря, чтобы найти воду. Ах эти мамы-бабушки, всегда хотят сделать что-то для своих близких, быть полезными. Мы услышали крик, рванули, но было поздно.

Я собрал всех и сказал:

— У нас есть фора. Львы только что поели. У них сейчас есть добыча, и они будут сыты ближайшие два-три дня. За это время мы успеем уйти далеко. Они не пойдут за нами — у них есть своя территория. У нас есть как минимум три дня.

Так и случилось. Мы шли еще два дня, а на третий нашли ручей. Охотники, которые шли по берегу, замахали руками, показали в сторону леса. Мы причалили, подошли к тому месту. Маленький ручеек, почти незаметный среди камней. Но вода была чистая, пресная, холодная. Родник. Настоящий родник, который бил прямо из скалы.

Долго мы там жили. Часть племени расселилась по пещерам в пяти километрах от лагеря. Мы построили хижины, развели костры, начали охотиться на местных зверей. Львы не приходили — это была уже не их территория. Мы сменили территорию, и они потеряли наш след. Или просто не захотели связываться.

Так закончился мой великий поход. Приключений было не слишком много. А вы, наверное, ждали героических смертей, голода и жажды. Просто мы нашли место, где можно было жить. Это была еще одна долгая стоянка.

— Вот и все, — сказал я, отряхивая руки от хлебных крошек. — Не очень интересно, правда?

— Интересно, — ответил Марк Яковлевич. — Очень интересно. Но вы сказали, что вас беспокоит что-то другое.

Я ждал, когда он спросит. Утки уплыли, наевшись полезной клетчатки. Солнце уже клонилось к закату, и тени от деревьев становились длиннее. В воздухе витал приятный мне запах. Я так любил запах смеси воды, тины, листвы и приближающегося вечера.

— Вчера, когда я шел домой после нашего сеанса, я увидел женщину. Или девушку. Неопределенного возраста. Ее лицо показалось мне до боли знакомым. Я даже обошел ее стороной, чтобы встретиться с ней взглядом. И она тоже посмотрела на меня. Так, будто тоже была со мной знакома, но не могла узнать.

— Какое чувство вы испытали?

— Я просто вежливо кивнул, и она кивнула мне в ответ. А потом я полночи ворочался и пытался вспомнить, на кого она похожа, где я с ней мог встретиться. И не мог.

Марк Яковлевич задумался. Пациент сам подводил себя к нужной двери.

— Прямо здесь, пока мы кормим уток, Клим. Мы можем попробовать разобраться. Я задам вам несколько вопросов, а вы просто отвечайте. Если нам понадобится глубже, пойдем в кабинет. Хорошо?

— Хорошо, — улыбнулся я. — Гипноз так гипноз.

Марк Яковлевич достал диктофон и маленький блокнот. У него был очень серьезный и деловой вид. Он был в предвкушении.

— Клим. Первый вопрос. Давайте зафиксируем эмоциональный профиль. Кто она для вас? Что вы чувствуете, когда думаете о ней? Радость, вину, чувство долга?

Я закрыл глаза. Лицо и внешность казались родными. Больше даже не внешность, а ее повадки и движения.

— Как ни странно, Марк, я чувствую и то, и другое, и третье. Но больше всего — радость.

Я как будто счастлив. Это что то семейное. Что то приятное.

— Хорошо, — кивнул он, записывая.

— Второй вопрос. Детализация. Вы помните какой-то особенный разрез глаз, родинку, манеру поведения?

Я открыл глаза. Посмотрел на пруд, где уже никого не было, кроме пары нахальных голубей.

— Глаза. Разрез глаз — он какой-то… азиатский, что ли. Но не совсем. И еще, мне кажется, если бы я подошел к ней и заговорил, она бы повела себя очень раскованно. Как будто мы знакомы сто лет. Или больше.

Марк записал.

— Третий вопрос. Соматическое восприятие. Когда вы ее увидели, у вас было ощущение в груди? Жар? Холод? Головокружение?

— Да. Какое-то тепло в груди. я же говорил про родственника, которого не видел много лет. Головокружения не было, есть какое то чувство. Когда хочется плакать от радости.

— Отлично, теперь ассоциации. Я буду называть слова, а вы будете говорить, что приходит в голову. Готовы?

— Готов, — сказал . Валяйте Марк, давайте ассоциативные ряды. Вытаскивайте все мои слои памяти.

Марк продолжил:

— Звук. Вспоминаем!

— Голос нежный. Поющий колыбельную, холод, вода, река. Мы стоим по колено в воде.

— Оружие какое нибудь на ум приходит?

— Да вижу маленький, костяной нож. Она держит его в руках и радуется.

— Может дом видишь?

— Вижу небольшой шалаш. Такой с запахом дыма и травы.

— Слышу смех. Какой то звонкий, он мне приятен.

— Есть чувство потери?

Я остановился, открыл глаза. Мне стало тяжело дышать.

Хватит, — сказал я. Больше не могу.

Марк отложил блокнот. Посмотрел на меня. Он завелся еще сильнее. В его глазах было "Нужно продолжать". Давай Клим!.. Еще немного!..

— Давай попробуем так. — Представь, что эта девушка сейчас подходит к тебе. Что ты хочешь сказать ей? Какое было взаимодействия между вами? Я закрыл глаза и представил что она идет ко мне. Была какая то дорожка вдоль пруда. Я смотрю на нее и чувствую; как будто она родная и часть меня.

— И теперь поиск якоря на последок. Попробуй вспомнить что то, что было связано с этим лицом. Вещь, может быть запах, вкус, звук.

— Помню запах дыма и трав. Помню ощущение ее рядом с костром. Она поправляет мою повязку. Проверяет, не развязалась ли она. Маленьким жестом.

Мы нашли якорь, — тихо сказал Марк. Теперь нам нужно в кабинет.

Кабинет Марка Яковлевича был уже с подготовленной кушеткой и секретарши почему то не было. Мне было интересно что дальше. Я как никогда был готов к гипнозу.

Ложусь на кушетку, не спрашивая ни о чем. Марк садится рядом, в свое любимое кресло,поджимает ноги и начанает свой привычный ритуал.

— Закрываем глаза, дышим спокойно. Ты слышишь мой голос, и он тебя успокаивает. Ты плывешь в этом голосе, как по теплой реке. Тело расслабляется, а разум становится яснее.

Я слушал погружался и плыл. Мне это было нужно. Мне было хорошо, я раслабился и только слышал Марка.

— Сейчас ты стоишь перед дверью. За этой дверью — жизнь, где этот человек рядом. Выбери ту, где эта связь была самой сильной. Потом еще что то, что узнал из вопросов. Открой дверь и войди.

Я открываю дверь. И оказываюсь там где ждал. Возле стоянки у ручья.

Солнце, тепло, пахнет травой и дымом. Я сижу у костра и строгаю дротик. Теплое солнце и пахнет травой. Даносится легкий запах дымы и влага ручья. Рядом со мной девочка. Мне кажется, ей лет десять-двенадцать. Такие же глаза, поведение, та же мимика и харизма.

Пап, — говорит она. — Смотри, я наловила рыбы.

Я вижу ясную картину. В руках у нее связка рыб, нанизанных на прутик. Она улыбается. Гордится собой, пытается понравится.

Молодец, — говорю я. — Мы ее так вкусно зажарим на ужин.

Она садится рядом. Я чувствую ее запах. И понимаю, что это именно та девочка, которую я потерял. Моя дочь…

Я хочу обнять ее, но не выходит. Хочу что то сказать, но не выходит… Она смотрит на меня спокойно, как будто знает все без слов.

Папа, — говорит она.

И меня осеняет!... — Лара, — произношу я вслух. Имя всплывает само собой. — Я вспоминаю свою дочь.

Она смотрит на меня и я открываю глаза.

Марк Яковлевич сидит напротив. Диктофон выключен. В комнате повисла та особенная тишина, которая бывает только после сильного откровения.

— Это она, — говорю я. — Моя дочь. Лара. Она жива. И она здесь. В Москве. Через десятки тысяч лет. Да бред… — вдруг я сам себя осадил. — У меня тысячи дочерей. Почему именно она?!

Марк молчит. Потом медленно произносит:

— Клим. А что, если… она — тоже бессмертная?

Я замираю. Мысль, которая тоже посетила его, теперь опять возвращается ко мне. Да ну…

— Ты хочешь что-то сказать…

— Генетика, — продолжает Марк. — Я не биолог, но логика в этом может быть. А вдруг ты можешь передавать свои гены детям. Твоя бессмертная особенность — это не магия. Это, скорее всего, какой-то мутировавший ген или группа генов. Если ты обладаешь этим свойством — есть вероятность, что оно передалось по наследству детям. Твоя дочь… она могла унаследовать это.

— Марк, вообще я не за этим пришел. Ты уже фантазируешь. — Я смотрю на него, а чувствую надежду, что я, может, не один.

— Но тогда… — голос мой звучит хрипло. — Тогда она тоже не стареет. И тоже перерождается после смерти. И тоже помнит многое.

— Именно, — кивает Марк. — И у нее могут быть те же проблемы, что и у тебя. Провалы в памяти, чувство вины, отстраненность. Она тоже не понимает, что с ней происходит. И она, возможно, тоже ищет ответы. Сама того не осознавая.

— И что?! Все-таки есть еще такие люди?! И это моя дочь еще блин… Марк, дай отдышаться от твоего релакс-гипноза.

Я закрываю лицо руками. Много тысяч лет я считал себя почти единственным. Думал, что я — аномалия. Ошибка природы.

— Марк, что мне делать теперь с этой информацией?!

— Не знаю точно, ну давай разработаем какой-то план! Расследования, интриги, факты, явки, пароли. Подключим кого-нибудь. Не дрейфь, дружище!

Он достает лист бумаги. Пишет крупными буквами: «План по поиску Лары».

— Первое, — предлагает Марк. — Ты должен запомнить ее лицо. Все детали. Имя и лицо не имеют значения. Лара сейчас не Лара, и лицо может быть изменено. Глаза, родинки, жесты, манеру двигаться и поведение. Вот что главное.

— Хорошо.

— Второе. Ты должен найти ее. Не подходить, не заговаривать. Просто выяснить, где она живет, чем занимается, есть ли у нее семья.

— И как я это сделаю?

— Ты ж бессмертный, — сказал он с сарказмом. — У тебя были тысячи лет, чтобы научиться быть незаметным. Используй это. Понаблюдай. Возможно, ты заметишь, что она тоже не стареет. Или что у нее есть те же странности — та же привычка долго смотреть на небо, или тот же взгляд человека, который помнит слишком много.

— Я найду ее и приведу к тебе на гипноз.

Марк радостно начал кивать:

— Ну вот, вижу, воспрял.

— Если она действительно твоя дочь и действительно бессмертна — гипноз поможет ей вспомнить тебя, свое прошлое. А ты станешь счастлив и здоров.

Вроде Марк видит во мне человека, у которого есть шанс, а не аномалию, пациента и безумца. Я впервые за долгие годы вижу нормального человека.

— Марк, — но ведь если она действительно бессмертна, она тоже перерождается. И она может не помнить, кто она. Если мы приведем ее к тебе и сделаем гипноз…

— Она вспомнит, — уверенно говорит он. — И тогда у тебя будет союзница. Единственный человек в мире, который понимает тебя по-настоящему.

Я откидываюсь на спинку кушетки. Смотрю в потолок. Там, где-то там, в этой Москве, живет моя дочь. Которую я потерял много тысяч лет назад. И она не знает, что я здесь.

— Но как я найду ее? — Москва — огромный город. Семь миллионов человек.

— Ты шаман. Я в тебя верю.

Мы разрабатывали план до вечера. Где искать, на что обращать внимание, какие вопросы задавать.

— Давай завтра продолжим, — сказал он на прощание. — В это же время. А пока — иди домой и отдыхай.

На улице я останавливаюсь. Там, где-то между облаков, я вижу ту самую девочку с удочкой, которая говорит: «Отец, смотри, я наловила рыбы».

-----------------------------------------------------------------------

От автора Друзья, не забудьте подписаться или добавить в библиотеку, чтобы читать завтра дальше. А ваши лайки греют лучше, чем костёр в каменном веке. https://author.today/u/dikens03/works

Глава 6: Спасти Дира

Прошла неделя. А может, и больше — я уже перестал считать. Я приходил на то же место каждый день по расписанию. Выходил из дома в одно и то же время, доезжал до той самой станции метро, где впервые увидел ее лицо, и стоял там. Стоял, смотрел на прохожих, всматривался в каждое женское лицо, пытаясь найти тот самый разрез глаз, ту самую улыбку, ту самую родинку, которая мне запомнилась из прошлой жизни. Стоял и ждал.

Москва кипела вокруг. Люди бежали и не замечали меня, а я их. Я искал одно лицо среди миллионов. И не находил.

Прохожие думали, наверное, что я — какой-нибудь психопат, который пялится на всех подряд. Или бездомный, который не знает, куда себя деть. Или, что еще смешнее, турист из провинции, который первый раз увидел московскую подземку и теперь не может отвести глаз от движущихся толп. Но я не обращал на них внимания.

Каждый вечер я возвращался домой, ложился на диван, смотрел в потолок и думал о Ларе. А что, если она — не она? Что, если это просто женщина с похожими глазами? Что, если моя память меня подводит?

И вот однажды, когда я опять стоял на своем посту, зазвонил телефон.

— Клим, — услышал я голос Марка Яковлевича. — Надо прекращать это дело. Я понимаю твое состояние, но посмотри на это с точки зрения здравого смысла. Прошло больше недели. Ты ни разу ее не увидел. Похоже, что та женщина — даже если она действительно была похожа — могла быть проездом. Ты видел ее один раз. Один! Невозможно найти человека в Москве, не имея никаких данных. Даже фотографии. Мы по интернету пробили всех, кого зовут Лара, — их, кстати, не так уж много, и ни одна не похожа на твое описание.

— Марк, — сказал я, чувствуя, как в груди закипает глухое раздражение, — неделя по моим меркам — это секунда в вашей жизни. Вы живете быстро. А я привык ждать. Иногда я ждал годами. Иногда — десятилетиями. Я ждал, пока вырастут дети, пока пройдут сезоны дождей, пока ледники отступят. Неделя — ничто.

— Я все понимаю, Клим, — мягко сказал он. — Но давай все же встретимся и обсудим это. Я не говорю, что надо бросить поиски. Я говорю, что надо их переосмыслить. Продолжим сеансы. Если ты зациклишься на этом, тебе станет только хуже. Ты забыл, зачем пришел ко мне? Ты хотел вылечить свои проблемы, а не зациклиться на новой. Мы обязательно вернемся к этой теме. Но пока давай приведем твой ум в порядок.

— Хорошо, Марк. Назначай пораньше, чтобы я к девяти вечера успевал на свое место.

— Договорились. Приходи сегодня к трем.

— Приду.

Я нажал отбой и еще немного постоял у выхода из метро, глядя на прохожих. Ничего. Ни одного знакомого лица. Только чужие люди, чужие судьбы, чужие глаза. Я развернулся и пошел к кабинету Марка Яковлевича.

В три часа я был у него на этаже.

Я пришел к Марку к трем часам, как обещал. Поднялся на его этаж, прошел по коридору, и только когда начал подходить к двери, вдруг понял, что игнорирую секретаршу. А точнее, я ее не замечал, потому что мысли были заняты совсем другим — той женщиной, тем лицом, тем взглядом, который не давал мне покоя уже больше недели.

Но когда я наконец перевел взгляд на Настин стол, я замер на полуслове.

Она сидела за столом. И на ней была леопардовая одежда. Полностью, с ног до головы, — пятнистый костюм, который больше походил на тот, что носили в моем племени, чем на современную моду.

И хотя я был очень занят своими мыслями и переживаниями, этот образ врезался в мою память мгновенно, как удар копья. На фоне последних воспоминаний — гиен, убитых вожаков, шкур и костров — этот наряд смотрелся особенно ярко. Я вспомнил ту самую пятнистую гиену, которую мы с ребятами убили у нашего лагеря. Я вспомнил, как мы потом делили ее шкуру на девять частей. И вот сейчас, через десятки тысяч лет, я увидел этот же рисунок на секретарше моего психотерапевта.

Я затормозил. Резко. Так, что чуть не споткнулся о собственные ноги.

— Настя, — сказал я, пытаясь собраться с мыслями, — Марк у себя?

— Да, — улыбнулась она. — Он ждет вас.

Я некоторое время смотрел на нее. Пятна на ткани, их форма, их расположение. Все это было до боли знакомо и в то же время смешно. Настя терпеливо ждала.

— А почему вы… вот так?

Она рассмеялась и поправила свой леопардовый воротник.

— Ну да, — ответила она с улыбкой. — Так у меня же есть стенограммы всех ваших разговоров. Я ваша фанатка теперь. Конечно, этот наряд я заслужила не потому, что убила гиену или леопарда, а потому что практически прошла весь ЦУМ, что тоже подвиг. Вы не представляете, что там творится в выходные! Толпы, очереди. Это квест какой-то, а не магазин.

— Настя, прекратите, — сказал я, пытаясь сохранить серьезное лицо. — Играйте лучше в ваш зоопарк.

Она на мгновение замерла и посмотрела на меня с легким интересом.

— Откуда вы знаете про зоопарк? — спросила она.

— Да был там двадцать лет назад, — ответил я.

— У… — протянула Настя, почти не удивившись. Она слегка нахмурилась и произнесла, бурча себе под нос: — Я строю зоопарк, который был двадцать лет назад. Пора, походу, обновить игру.

— Заходите, Клим, — уже громче сказала она, показывая на дверь. — Яковлевич ждет вас.

— Спасибо, Настя, поворачиваясь к двери, уже у самого порога не выдержал и добавил: — Надеюсь, в следующий раз вы не будете сидеть в набедренной повязке.

Леопардовая секретарша, стенограммы моих откровений. Этот мир становился все более странным. Она тоже улыбнулась мне вслед, когда я перешагнул порог кабинета.

Марк сидел за своим столом, а перед ним лежали листы бумаги с какими-то заметками, стрелочками и схемами. В глазах уже читался огонь. Он выглядел серьезным.

— Привет, Клим, — сказал он, указывая на кресло. — Садись.

Марк уставился на меня поверх своих листов.

— Я долго думал над твоей ситуацией, — начал он. — Понаблюдал, проанализировал, перечитал твои рассказы. Знаешь, что я понял?

— Что я безнадежен?

— Что у тебя нет плана, — ответил он. — Ты ищешь, но у тебя нет стратегии. Как ты будешь действовать, если увидишь ее? Ты подойдешь и спросишь: «Привет, ты помнишь меня? Я твой папа, мы виделись сорок тысяч лет назад»? И она, конечно, тут же бросится тебе на шею и скажет: «О, папочка, я так долго тебя ждала!»

Я промолчал. Потому что именно так я и собирался сделать.

— А если она — чужая женщина, которая просто похожа? — продолжал Марк. — Что тогда? Ты окажешься в глупом положении и потеряешь все преимущество. Включая возможность встретить ее снова.

Я сглотнул.

— Согласен, Марк. У меня нет плана. И если я ее увижу, я не буду знать, что делать дальше.

— А теперь, — сказал он, пододвигая ко мне свои листы, — давай его разработаем.

— Вот что мы сделаем, — начал Марк, черкая что-то на одном из листов. — Первое. У тебя должен быть включен диктофон на телефоне. Как только ты ее заметишь — сразу включай запись. Если она сбежит — у тебя будет разговор. Мы потом его прослушаем и проанализируем.

— Включить диктофон, — повторил я, кивая. — Хорошо.

— Второе. Камера на телефоне должна быть готова. Если ты сможешь снять ее незаметно — сделай это. Если она не захочет с тобой разговаривать, у тебя хотя бы останется ее внешность. И мы сможем ее пробить через базы данных.

— Камера!, — понял.

— Третье. Если она начнет с тобой говорить, не задавай ей прямых вопросов. Не спрашивай: «Ты — Лара?» или «Ты моя дочь?» Она испугается. У нее могут быть те же проблемы, что и у тебя. Она может просто сбежать. Попробуй сделать так, как будто ты знакомишься с девушкой. Спроси, например, как пройти до магазина или где находится ближайший таксофон — если хочешь, чтобы она улыбнулась.

— Понял, — сказал я. Внутри появляется какая-то структура. — А если она не захочет говорить?

— Тогда ты сделаешь вид, что обознался. Извинишься и уйдешь. Но у тебя будут записи. И мы продолжим искать ее уже с новыми данными.

— Спасибо, Марк, — ты прав. Я просто ходил и надеялся на чудо. А в нужный момент я бы все испортил.

— А теперь, — сказал он, убирая листы в папку, — давай все-таки вернемся к нашим баранам. Поиски — это важно, но не забывай, что ты здесь еще и для того, чтобы разобраться в себе.

— Клим, — мы столько говорили о твоих прошлых жизнях, о львах и гиенах, но ни разу не касались твоих снов. Тебе же что-то снится часто? Я имею в виду повторяющиеся неприятные сны.

— Снятся! — Один и тот же сон. Примерно раз в месяц. И после него мне целый день повсюду чудится запах гниющих листьев. Такой тягучий, болотный, сладковато-горький. От него тошнит и хочется закрыть глаза.

— Расскажи подробнее, — мягко попросил он, закидывая ногу на ногу. — Что ты видишь, что происходит вокруг? — Вспомни этот запах, настроение и ощущения в общем.

Я откинулся на спинку дивана.

Скалы с двух сторон, единственный путь — через трясину. Мы переходим болото. Наше племя. Это было во время одного из великих переселений — когда мы уходили от засухи на север. Мы начали переход утром, надеялись до темноты выбраться. У всех были длинные жерди — чтобы проверять почву. Я шел сзади, как и положено шаману, а впереди — Дир. Мой друг и ученик.

Марк наклонился вперед, ловя каждое слово.

— Дир был не просто учеником, — продолжал я. — Он знал мою тайну. Все племя думало, что я говорю с духами, а он знал, что я просто пользуюсь опытом прошлых жизней. Но он никогда не выдавал меня. Он был моей правой рукой, моим доверенным лицом. У него была большая семья, шестеро детей, две тещи — потому что первая жена погибла при родах, и он женился на ее сестре, как у нас было заведено. Дир был самым умным из нашего поколения. К двадцати шести годам он знал почти все, что знал я, кроме одного — как пережить собственную смерть.

— Что случилось в том сне? — тихо спросил Марк.

— Он увидел в стороне высокую траву — такую, как на суше. Начал показывать нам, кричать, что нашел дорогу. Я закричал ему, чтобы не отделялся — слишком легко ошибиться в болоте, даже если трава кажется сухой. Но он был уверен в себе — он таким стал, и я в этом ему помог. Он побежал вперед, чтобы показать всем путь. И через секунду провалился по грудь. Болото засосало его мгновенно. Мы начали пробираться к нему. Я протянул ему жердь. Он схватился за нее с такой силой, что вырвал у меня из рук. Потом он барахтался, мотал жердью, пытался зацепиться, но трясина уже затягивала его. А я стоял в двух шагах и не мог ничего сделать. Его голова ушла под воду, и больше я его не видел.

Я замолчал. Запах гниющих листьев вдруг снова возник в ноздрях — казалось, он просочился сквозь стены кабинета.

— Клим, — ложитесь на кушетку. Сейчас мы разберемся с этим сном.

Я лег, как приказано. Кушетка была прохладной, пахло кожей и немного мятой — видимо, Марк регулярно опрыскивал ее успокаивающим спреем.

— Закрой глаза, — начал он своим тягучим, текучим голосом. — Слушай мой голос. Ты слышишь только его. Все остальное — шум воды, голоса за окном, гул города — отдаляется. Твое тело тяжелеет, как будто оно наливается теплой водой. Руки расслаблены, ноги расслаблены, дыхание становится ровным. Ты чувствуешь, как я веду тебя вниз, по ступенькам. Пятнадцать ступенек — ты спускаешься. Десять — ты уже близко. Пять — ты слышишь голоса своего племени, шум болота. Три, два, один — ты там.

Я провалился. Как всегда, без сопротивления. Вокруг — серое небо, холодный ветер, и тягучая, черная, маслянистая поверхность болота. Люди идут цепочкой, держатся за жерди. Я вижу спину Дира, его короткие темные волосы, его уверенную походку. Он сворачивает в сторону.

— Дир, стой! — кричу я во сне, но он не слышит. Он бежит вперед, размахивает руками, показывает на высокую траву. Через миг он уже по пояс в трясине, потом по грудь, его глаза расширены, он тянет руки ко мне.

— Держи, держи! — кричу я и протягиваю жердь.

Он хватает ее, и я чувствую рывок такой силы, что жердь выскальзывает из мокрых ладоней и летит в сторону.

Я падаю на колени, пытаюсь дотянуться. Но вижу только пузыри и круги. Я понимаю, что я не справился. Огромное чувство вины меня переполняет.

Его голова уже исчезает под черной водой. В этот момент я слышу голос Марка Яковлевича прямо в моей голове:

— Клим, стоп. Ты можешь остановить это мгновение. Ты слышишь меня?

— Да, — отвечаю я, но вижу, что во сне все еще стою на коленях у края болота.

— Ты не обязан повторять эту сцену. У тебя есть другой выбор. Вместо жерди у тебя в руках веревка. Ты бросаешь ее Диру, и она падает ему прямо в руки. Он хватается за нее. Она не выскальзывает. Теперь ты тянешь. Тяни, Клим. Тяни.

Я начинаю тянуть его изо всех сил. Ко мне подбегают и подключаются еще два человека, и вдруг он вылетает на сухую траву. Поднимает голову и смотрит на меня. В его глазах удивление и легкая усмешка.

Пахнет болотом, травой, влажной землей и жизнью.

Я стою над ним, тяжело дыша.

— Шаман, — говорит он хрипло, — а ты говорил, что духи не всегда помогают.

— Помогают, когда надо. Но больше люди.

— А ты что обращался к ним когда тонул? То есть когда ты кричал “помогите”, это ты духам кричал?

— Клим, — снова голос Марка, — теперь ты спас его. Запомни это чувство. Как ты его вытаскиваешь. Теперь он жив.

Я открываю глаза.. Потолок кабинета, аквариум, все на месте, Марк Яковлевич сидит рядом с блокнотом в руках.

— Ты плакал и одновременно радовался, — спокойно сказал он.

Я провожу рукой по лицу — щеки влажные.

— Я вытащил его, — говорю я. — Спас Дира!

Ты спас Дира, — кивает Марк. — ты сделал это сегодня. Я изменил твои воспоминания. Мозг не отличает реальность от яркого воображения. Ты прожил это с полным погружением. Ты изменил финал прошлого в своей голове. Теперь сон будет другим. А потом твой кошмар и вовсе исчезнет.

Я сижу, смотрю на свои руки. Они дрожат от непривычного облегчения.

— Запах, —я заметил что болотный запах гнилых листьев исчез. Но теперь меня преследуют духи Насти.

— Это хороший знак, — улыбается Марк. — Меня он тоже преследовал, потом я привык.

— Спасибо, Марк. — Но скажи, это все гипноз? Или ты действительно что-то сделал с моей памятью?

Марк пожал плечами, и засунул руки в карманы джинсов.

Я вышел из кабинета, прошел мимо Насти в леопардовом костюме, и улыбнулся ей по настоящему, искренне.

-----------------------------------------------------------------------

От автора Друзья, не забудьте подписаться или добавить в библиотеку, чтобы читать завтра дальше. А ваши лайки греют лучше, чем костёр в каменном веке. https://author.today/u/dikens03/works

Глава 7: Охота на медведя

Я пришел к Марку Яковлевичу не в назначенный день, а договорился на день раньше. Просто потому, что не мог больше терпеть. Всю ночь я ворочался, а под утро, когда уже начало светать, мне приснился Дир. Живой, смеющийся, с копьем наперевес. Мы стояли у входа в пещеру, и он сказал мне: «Ну что, шаман, покажешь, как дымить по-взрослому?» — а потом я проснулся, и на душе было тепло и светло. Такого со мной не случалось уже... ну, наверное, несколько тысяч лет.

Настя, как всегда, сидела в приемной. На ней был вполне приличный деловой пиджак, а не леопардовый костюм, и не набедренная повязка, но я все равно не удержался:

— Настя, а где ваш зоопарк? Панды уже померли? Или жираф окончательно оккупировал их бамбук?

Она подняла на меня глаза и вздохнула с такой тоской, будто я спросил про ее личную жизнь.

— Панды живы, Клим. Теперь они сидят в своем углу, жуют бамбук и даже не смотрят в сторону Африки. Я их переселила подальше от жирафа. Вы бы видели, какая там теперь идиллия. Только жираф обиделся и теперь тычет своей длинной шеей в клетку к бегемотам.

— Бегемоты тоже не рады? — поинтересовался я.

— Бегемоты вообще никому не рады. Они философствуют. Как вы, Клим. Сидят в воде, пускают пузыри и делают вид, что их никто не трогает. Но я-то знаю: они просто ждут, пока жираф устанет.

Мне было смешно, хорошее настроение Насти быстро передалось. Настя повидиммому тоже была хорошим психологом.

— Марк у себя? — спросил я.

— Ждет. Это же вы пришли. Все ждут!

Я вошел в кабинет. Марк сидел не в кресле, а на подоконнике, свесив ноги, и смотрел в окно на пруд. Утки уже не плавали — они сидели на берегу и о чем-то переговаривались с видом опытных пенсионеров, обсуждающих курс доллара и погоду на завтра.

— Клим, — сказал он, не оборачиваясь, — ты выглядишь так, будто выиграл в лотерею и теперь не знаешь, куда девать деньги.

— Я выгляжу так, будто выспался, — ответил я. — А что случилось? — он спрыгнул с подоконника и уселся в свое любимое кресло, автоматически поджав ноги под себя. Это был знакомый мне жест — он означал, что профессор готов слушать, как маленький мальчик слушает страшную сказку перед сном.

Я сел на диван, напротив аквариума.

— Мне приснился Дир в хорошем сне, — сказал я. —. Мы охотились на медведя. Это был такой позитивненький сон, что я проснулся с улыбкой. Я не помнил его лица, и вчера он мне так ясно привиделся, что я даже видел какого цвета у него одежда. Хочу вспомнить это поподробнее и понять, почему мне так стало хорошо.

Марк хитро прищурился.

— Ну… видишь, мы переписали сценарий в прошлый раз? Теперь подсознание разрешило тебе вспоминать его в позитивном ключе? Ты же вытащил его из этого болота.

— Может быть, — пожал я плечами. Хотя знал, что Марк просто отформатировал мои файлы под гипнозом. — Понимаешь Клим. Мозг это такой орган которому нельзя всегда страдать. Ему нужен повод избавится от этого. Избавится от негатива и переживаний. — Знаешь, как в старых советских санаториях: сначала тебя лечат грязями, а потом, если ты выжил, дают путевку на море.

— Тогда давай съездим в санаторий, — улыбнулся Марк. — Только в этот раз без грязей. Сразу на море.

Марк начал свою тягучую и завораживающую речь. Я уже не сопротивлялся и через несколько минут стоял уже на краю леса. Вокруг пахло сырой землей, мхом и чем-то терпким, животным. Впереди, в скальном обрыве, был вход в пещеру. Вокруг стояли стеной сосны.

Дир стоял рядом. Взрослый, лет двадцати, с острым подбородком и вечно смеющимися глазами. На нем была шкура какого-то мелкого зверя, перетянутая жилами. Он крутил копье в руках, как трость, и я точно знал, что он нервничает. Эта привычка выдавала Дира всегда. Он начал крутить копье даже когда сватался. Да так, что теща побоялась отказать. — Крути сильнее Дир, когда медведь вылезет, у него закружится голова и он упадет в обморок. Он улыбнулся и вроде успокоился.

— Ну что, шаман, — покажешь, как дымить по-взрослому? Или будем по-старому — лезть внутрь и надеяться, что медведь не проснется?

— Умные люди не лезут в берлогу, — ответил я, поправляя на плече шкуру. Мне в тот момент было под сорок, и я уже не лез на рожон, как в молодости. — Умные люди выкуривают хозяина. Ты травы набрал?

— Целый мешок. И сухой, и сырой. И даже немного мухоморов, чтобы дым был с ароматом.

— Мухоморы — это перебор, — сказал я. — Медведь и так офигеет, а если он еще и галики увидит, то нам точно копец. Он будет думать, что на него напало стадо белых белок.

. — Ладно давай, раскладывай костер. Я буду махать шкурой, а ты подкидывай траву и не отвлекайся на мухоморы. И смотри, чтобы ветер был не в нашу сторону, а в пещеру, а то мы сами надышимся, а медведь даже не чихнет. — Шаман, — я не умею как ты взглядом менять направление ветра.

Мы устроили кострище прямо у входа. Я налег на огонь, раздувая его так, чтобы искры летели внутрь пещеры. Дир подкинул сухую траву, потом сырую, и густой, едкий дым пополз в темноту. Я взял шкуру и стал махать ей, как вентилятором — ритмично, сильно, чтобы дым затягивало глубже. Через пару минут из пещеры раздалось недовольное ворчание. Оно нарастало, становилось глубже, злее, и вдобавок к нему примешалось чихание и кашель. Я переглянулся с Диром. Он перестал крутить копье и присел на корточки, готовый к броску.

— Дыму, дыму, — прошептал я. — Еще немного, и он сам вылезет, как пробка из бутылки.

— А если он вылезет с той стороны, где я стою? — спросил Дир. Голос у него дрогнул.

— Тогда беги быстрее, чем я. У меня то спина больная, я не могу быстро.

— Шаман, у тебя всегда спина больная, когда надо работать. В прошлый раз ты говорил, что у тебя поясница от погоды, а сам потом три дня плясал у костра.

— Я и сейчас говорю, что от погоды. Лес здесь сырой, дует с болота, у меня суставы ноют. А плясал я не от здоровья, а от радости, что мы тогда убили двух антилоп.

— Ноет он на охоте, — фыркнул Дир, “жене своей красивой ной дома…” И тут пещера взорвалась таким ревом.

Медведь вылетел наружу. Он был огромный и чудовищный, старый, с седой мордой, с когтями которые могли содрать кору даже с сосны. Но самое смешное и одновременно жуткое было в его глазах: они слезились от дыма, и он постоянно тер их лапами, как человек, который давил лук полчаса. Косолапый был просто бешеный и при этом совершенно дезориентированный. Постоянно крутил головой, пытаясь понять, где враги. Дым лишил его главного оружия, острого зрения. Но наврядли ослабил его физически. Видимо Дир все таки добавил мухоморов.

Он встал на задние лапы и заревел. Я видел, как он мотает головой, пытаясь сфокусироваться. В его взгляде прочитывалось: «Я вас сейчас всех разорву, только сначала найду».

Самое плохое было то, что медведь, несмотря на свою слепоту, инстинктивно развернулся в сторону Дира, а не в мою. Почему он свернул!? Ты должен был выбежать прямо. Видимо, запах запах старого и прожженного жизнью шамана ему на подошел, а более пахнущего страхом человека привлек его сильнее.

Я видел, как Дир замер. Он был храбрым, умным, но в тот момент он просто окаменел. Его руки с копьем застыли. Он смотрел на приближающуюся тушу, которая надвигалась на него, как лавина.

Я заорал что есть силы:

— Эй, косолапый! Смотри сюда!

Я швырнул в медведя камнем и попал в зад, чтобы было обидно и чтобы звук привлек его внимание. Медведь дернулся, повернул башку и вычислил мое местоположение по движению. Он забыл про Дира и рванул ко мне, как локомотив, переваливаясь с боку на бок.

Я побежал к ближайшему большому дереву, но споткнулся и рухнул на спину, перекатиться в сторону. Медведь пролетел мимо меня, врезавшись в ствол сосны. Дерево содрогнулось, с верхушки посыпались шишки и сухая хвоя. Зверюга взревел от боли и злости, обернулся и снова кинулся на меня, но теперь он двигался неуверенно, щурился, и чихал.

Я откатился в сторону, вскочил на ноги и побежал зигзагами, как заяц, чтобы сбить его с толку. — ДИР, БЕЙ! — заорал я, отбегая на безопасное расстояние, чтобы медведь снова оказался между мной и им.

Дир, который уже опомнился и пришел в себя, метнул копье. Но рука у него дрожала, и копье прошло почти вскользь — только рассекло шкуру на боку медведя. Тот взревел от боли, но не упал. Он дернулся, развернулся и опять кинулся на Дира, но на этот раз его движения были уже не такими резкими. Медведь зашатался, как пьяный, и ударил лапой по земле рядом с Диром, подняв тучу пыли и грязи.

Дир отскочил, но я уже бежал к медведю с другой стороны, держа наготове свой костяной нож. Я не мог убить его ножом — это было бы самоубийством. Но я мог отвлечь его еще на пару секунд. Я вонзил нож в заднюю лапу медведя, туда, где кожа была тоньше. Медведь взвыл и повернулся ко мне, а Дир, увидев это, подбежал уже со вторым копьем, разогнался и с криком «А-а-а,!» вонзил его медведю точно под лопатку. Глубоко, до самой рукоятки. Тот пронзительно закричал и попятился назад, пытаясь дотянуться пастью до торчащего сбоку копья. Застыл на мгновение и успокоился, будто бы уже осознал, что не жилец. Он стоял на трех лапах, и в его слезящихся глазах я видел удивление. Он не мог поверить, что эти маленькие двуногие существа, которых он почти не видел из-за дыма, посмели его тронуть. Потом он медленно завалился набок, и его тушу упала в паре метров от меня. Я услышал, как хрустнули сухие ветки под его тяжестью. Глаза застыли и начали стекленеть.

Я сидел и тяжело дышал смотря на этого великана. Его плечо кровоточило, но кровь уже начала потихоньку останавливаться. Дир подошел ко мне, наклонился, протянул руку. И поднял меня наноги.

— Видел, — сказал я. — Хороший дым мы сделали. Надо будет запомнить твой рецептик с мухоморами. Но твой бросок... С первого раза. Почти.

Он выдохнул, и вдруг у него задрожали губы. Он сел на землю прямо рядом с мертвым медведем и закрыл лицо руками.

— Я думал, он тебя раздавит, — сказал он глухо. — Я думал, я не успею.

Я присел рядом, положил руку ему на плечо.

— Но не раздавил. Я же шаман. У меня договор с духами, забыл. И с тобой, между прочим, тоже.

Дир поднял на меня глаза. В них уже не было страха, только легкая усмешка.

— С духами? Или с удачей?

Я серьезно посмотрел на него и сказал: — С Матерью всесущий.

— Ладно, шаман. Пошли медведя свежевать. А то еще не хватало, чтобы на запах пришла стая гиен или, еще хуже, твоя теща, которая вечно жалуется, что мы мало мяса приносим.

Мы встали и подошли к туше. Это была небольшая гора из шерсти и мышц. Мы вдвоем еле-еле перевернули его на спину.

— Ну и дурень, — сказал Дир, трогая его лапы. Мы принялись снимать шкуру. Толстую, местами с застаревшими шрамами, которые говорили о том, что медведь пережил не одну битву. — Осторожнее, шаман. Если ты поранишься, твоя жена скажет, что я тебя плохо берегу, а она умеет говорить еще громче, чем медведь.

— Ага, — Она и мертвого медведя заставила бы плакать. — Хорошая шкура, — сказал Дир, разглядывая ее на свету. — Я отдам ее своей теще. Она давно просила теплую накидку для зимы. Хотя на накидку такой ковер совсем и не походил.

— А я возьму когти. — Сделаю себе ожерелье. Буду носить и рассказывать всем, что убил медведя голыми руками. Один.

— Ага, — засмеялся Дир. — Голыми руками ты даже зайца один не поймаешь. Но ожерелье будет красивое. Хоть и тяжелое. Повесишь на входе, чтоб львы стучались.

Мы начали делить добычу. Мясо было много, все не унести. Часть зажарили на месте и съели. Но это была маленькая часть. Часть спрятали в пещере до завтра. Когда тащили его, кряхтели и переругивались, как два старых грузчика. Дир то и дело жаловался, что мне досталась самая легкая часть, хотя я нес ровно столько же. — Наша стоянка находилась в километрах пяти по современным меркам. Дорога от скал до равнины проходила через небольшой лес. Нам надо было пересечь его пока еще светло. Мы с Диром тащили на плечах добрых сто килограммов свежей медвежатины — добыча, за которую любой охотник отдал бы что угодно.

Дир вдруг остановился.

— Ты слышишь, Шаман? — прошептал он. — Как будто за нами кто-то идет. Нас выслеживают.

Я оглянулся по сторонам и случилось то, чего я больше всего боялся. Это были волки. Если бы нас было человек пять или десять, то это совсем не страшно. Но двое со ста килограммами мяса —стая не могла пропустить такую добычу, особенно если они были голодные. А они были голодные. Там, где селятся люди, все хищники в округе на километров десять-двадцать становятся голодными, словно подписывают коллективный договор о вечном недоедании.

Мы с Диром положили мясо на землю и печально посмотрели на него. Как будто уже простились с ним. Но отдавать все равно не хотели.

Дир схватил камни и начал кидать в волков. Те только слегка отбегали, но возвращались на позиции. Их голодные глаза тщательно следили за нами. Лишь иногда они переглядывались между собой, как заговорщики, будто ждали чью-то команду.

Нужно было решать. Бросить мясо и уходить — тогда волки нас не тронут, они будут заняты мясом. Либо все-таки попытаться дойти в надежде, что они нас не тронут. Надо знать, какой из них вожак. Можно было просто напугать его. А в удачном случае еще и заколоть дротиком. Мы взяли с собой пару штук на всякий случай.

Волки были не такие смелые, как гиены, но они были намного умнее и организованнее. Стоило бы вожаку чихнуть в нашу сторону — и вся стая рванула бы за ним, как комсомольцы на субботник. Если вожака напугать, то стая последует за его эмоциями.

И здесь меня посетила одна мысль — вычислить этого вожака. Я сказал Диру, чтобы он кидал камни во всех, кого видит, а я буду следить за реакциями волков: на кого будут чаще смотреть при этом, а на кого вообще не обращать внимания. Мы насчитали пятерых, но это были те, которые были видны. Наверняка еще была такая же часть, которую мы не видели.

После третьего камня волки сдали своего вожака. Это была единственная псина, которая не испугалась камня — только отвернулась. Но при этом вся четверка посмотрела в его сторону, когда полетел камень. Они сделали это прямо хором, словно репетировали это «Равняйсь - Смирно» целую неделю.

Мы взяли копья и пошли в наступление на него, но он не отступил. Он начал рычать, встал в полный рост, но пока еще не напал. И вот здесь был самый рискованный момент. Если мы пойдем дальше и он не убежит, то стая его поддержит. План был хороший, но очень рискованный.

Тогда мне пришел в голову вариант «Б». Мы решили пожертвовать одним ломтем от мяса — килограмм на пятнадцать. Пока они будут заниматься, мы успеем добежать до саванны. А там уже и наши на расстоянии видимости.

— Дир, оборачивай мясо в шкуру и завязывай, чтобы они долго до него добирались.

— Шкуру не отдам! — завопил он. — Она уже Тещина!

— Дир, выбирай: или все мясо и драка с волками, или шкура с одним куском.

Диру ничего не оставалось, кроме как согласиться. Он завязал узел так туго, будто готовил посылку для отправки на другой континент.

Пришлось пообещать ему, что мы ее заберем, когда завтра пойдем за мясом в пещеру. Навряд ли волки ее съедят. Но зато сильно покусают, пока будут разворачивать этот сверток — опять завопил он , словно он прощался с последней надеждой на семейное счастье.

— Ничего, теща заштопает. До кромки леса оставалось примерно столько же. Волки продолжали преследовать нас и подбирались все ближе и ближе.

— Ты следишь за вожаком? — спросил я.

— Да, вон он справа идет, постоянно параллельно с нами, — ответил Дир.

— Вот теперь кидай ему сверток.

Дир размахнулся, и шкура с мясом полетела прямо к ногам вожака. Тот подошел к свертку, начал скалиться и не сводить с нас глаз, будто охранял его. Но откуда ни возьмись показались еще двое, подошли к свертку, и вожак принялся за сверток.

— А вот теперь, Дир, делаем ноги.

Мы прошли быстрым шагом метров пятьдесят, а потом побежали что есть сил из леса.

Еле-еле дотащили мясо до лагеря, и весь вечер разделывали его. Дир забрал сердце, а я печенку. Уж очень теща ее любит. Женщины племени помогали нам, и что то там препивали. А всю ночь мы слышали, как шкворчит мясо на кострах. Дир сидел рядом со мной, и мы молча смотрели на огонь. В какой-то момент он повернулся ко мне и сказал:

— Шаман, я ведь тебе верю. Что бы ни случилось.

Я кивнул. И больше мы не говорили в тот вечер.

...Я открыл глаза в кабинете Марка Яковлевича. На потолке дрожал свет от аквариума. Марк сидел напротив, держал в руках блокнот, но ничего уже не писал.

— Ты плакал, — сказал он тихо..

Щеки действительно были мокрые. Я провел рукой по лицу, и на душе было легко.

— Я понял. — Это про доверие а не про охоту.. В той жизни я знал, что Дир меня прикроет. Мы не были почти братьями, и были друзьями. Мы были просто двумя мужиками, которые друг другу верили. А в Москве я никому не верю. — А можно тебя спросить? — неожиданно сказал Марк. — Вы же раньше выкуривали медведей по-другому? Там вроде бы какие-то колья были, или решетки?

Я усмехнулся. Марк всегда умел задавать вопросы.

— Да, это так. То, что я тебе сейчас рассказал, — это был совсем древний вариант. И к тому же мы работали в паре. Мы охотились вместе не раз. Почему то были уверены, что все произойдет очень быстро. А с кольями мы это позже придумали. Потом я этому всех учил.

Я замолчал на секунду, вспоминая, как мы шли вдоль Красного моря.

-----------------------------------------------------------------------

От автора Друзья, не забудьте подписаться или добавить в библиотеку, чтобы читать завтра дальше. А ваши лайки греют лучше, чем костёр в каменном веке. https://author.today/u/dikens03/works

Глава 8: Война часть 1

Я зашёл к Марку после обеда. Он начал назначать мне встречи, чтобы его не поджимали другие пациенты. То есть теперь он брал меня последним клиентом в день, с желанием задержаться с нашими беседами.

Он сидел на диванчике и почему-то задумчиво смотрел на свой стол, на котором лежал уже приготовленный диктофон.

— Собираешься записывать какую-нибудь мою историю? — спросил я.

— Очень собираюсь, но для нашего лечения лучше, чтобы ты рассказал какую-нибудь не очень позитивную, как в прошлый раз с Диром.

— Есть у меня такие истории, которые ярко помнятся в моей памяти.

— Отлично, — воспрянул Марк и начал ёрзать на диване, смотря на меня.

— Я расскажу про войну.

Он поднял брови:

— Про Первую, Вторую, какую мировую? Да ты, наверное, в наполеоновской поучаствовал?

— Да, Марк, про самую первую войну человечества.

Марк подошёл к столу, включил диктофон, оставил его лежать, удобно расположился на диванчике и сделал жест рукой:

— Начинай.

— Это было время, когда мы жили припеваючи. Хорошее место возле огромного озера. Мы пришли туда с юга несколько поколений назад, когда прошли почти всё побережье моря. Старейшины часто пересказывали те походы, но я помнил их сам — там прошло несколько моих жизней.

Наша стоянка стояла в саванне, за спиной — горы и полоса леса. На другом конце озера, откуда мы пришли, тоже было неплохо, но там саванна перемешивалась с джунглями, и за каждым деревом прятался хищник, готовый превратить тебя в свой ужин.

Место казалось ненадёжным, поэтому мы обосновались на этом берегу. Здесь было красиво: закаты и рассветы сменяли друг друга, словно природа крутила для нас вечный киносеанс.

Лес на предгорье кормил нас фруктами, звери ходили на водопой, но постепенно их становилось меньше, и к нашей стоянке они почти не приближались. Даже крокодилы, заплывавшие с нашей стороны, заканчивали свой путь в виде ботинок и ковриков возле шалашей. Мы жили так спокойно, что могли бы открыть санаторий для нервных путников.

Охотиться мы ходили на другой берег. Пять-десять километров обхода — и мы никогда не возвращались с пустыми руками. На крайняк брали бегемота или крокодила. По дороге ночевали, птицу ловили без хлопот.

— А вот интересно, Клим, — перебил Марк. — Как это легко — поймать птицу? Мы по земле ходим, они летают. Я, например, не могу.

— Марк, ты видел уток в пруду напротив твоего окна?

— Ну, видел. И что?

— Ты их кормил хлебом.

— Кормил.

— А представь, что на хлеб насажен крючок, как для щуки. Птица глотает — и готова.

— Я об этом не думал, — признался Марк.

— Кидаешь им финики, лягушку — что угодно. Насаживаешь наживку на костяной крючок на жильной леске. С батоном, крючком и леской из рыболовного магазина мне хватит десяти минут, чтобы на скамеечке у твоего пруда уже лежал улов из пяти уток, готовых к запеканию.

— Понятно, — сказал Марк. — Гениально и просто. Продолжай. Что дальше?

— А дальше за озером случилось то, что перевернуло нашу жизнь. Мы встретились с людьми. И встреча оказалась недружелюбной.

Мы переночевали по дороге. Обычный охотничий привал. Зажарили пеликанов, наловили лягушек. С нами была Лил — девчонка, которая любила моллюсков. Она набрала сотню ракушек и столько же улиток. Готовила их на углях, вымачивая в птичьей крови. Нежное, сладко-соленое мясо шло под байки бывалых — запивалось историями о зайцах, антилопах и крокодилах, как семечки под пиво. Лил всегда ходила с мужиками, собирала, охотилась, рыбачила. Ей было четырнадцать-пятнадцать, по нашим меркам — невеста. Но стриглась коротко, как пацанка, была ладной и красивой, и любой парень готов был драться за нее. Ее звали «умная пантера», и если бы люди выбирали вожака как у гиены, Лил стала бы им в двенадцать лет. Она знала про этот век все и постоянно училась чему-то новому.

— В наше время тоже такие встречаются, — заметил Марк. — Дети индиго.

— Так вот, — продолжил я. — Нас было пятеро и Лил. Их — около десяти. Мы возвращались с кабанчиком и птицей. Они были напуганы, но держались уверенно, будто знали, что завоевывают не просто землю, а целую вселенную. Говорили они на похожем языке — мы поняли, что это наши предки, от которых мы отделились несколько поколений назад. Но злобы в них оказалось больше, чем я мог предположить. Они окружили нас, затыкали копьями. Лил шипела — их это рассмешило. Я пошел к главному с разведенными руками — он ткнул меня копьем в грудь и приказал сесть. Забрали кабанчика, подняли копья вверх. Главным оказался полностью одетый охотник — остальные щеголяли только в набедренных повязках.

Я обратился к нему. У меня одежды было больше, и он принял меня за старшего. А я действительно был главным среди охотников — шаман, второй человек после вождя.

— Меня зовут Крык, — сказал он. — Наше племя пришло оттуда, — махнул рукой. — Теперь это наша земля. Все, что здесь добывается, — наше. Вы будете слушаться. Животное мы забираем, вас отпускаем. И запомните: это наша территория.

Нас было пятеро и Лил. Лил, за которую любой отдал бы все. Мы отступили. Отступили бы и с двадцатью — растерянность сковала всех. Мы никогда не воевали. Только драки за первенство да бабьи склоки из-за шкур.

— И что дальше? — спросил Марк.

— Два-три костра мы спорили. Вождь Горн требовал истребить их, пока они не истребили нас.

Половина старейшин говорила, что с ними надо договориться. Другая половина поддерживала вождя. Для нас это было большое унижение: мы всю жизнь жили на этой земле, здесь похоронены наши предки — и тут кто-то начинает диктовать свои условия.

— Истребить! — кричала половина племени, особенно молодежь.

— Договориться! — вздыхала вторая половина.

Часть племени тайно переговаривалась между собой, чтобы вообще уйти за горы, в другую долину, и организовать новую деревню. Так всегда происходило, когда в племени был разлад — какой-то процент путешественников и исследователей всегда был.

— А за кого ты был? — спросил Марк.

— Я точно знал, что надо договориться. Я как раз и возглавлял вторую половину племени в этом вопросе. Но на самом деле я был за заговорщиков, которые хотели уйти и организовать новое племя. Именно это меня устраивало. Потому что я знал, что прогресс именно в этом. Потому что я знал, что именно там меня будут воспринимать как настоящего шамана и еще больше слушаться, а не подозревать, что я не старею.

— Так что в итоге решили? — спросил Марк.

— В итоге нашего вожака Горна поддержали. «Это наша земля, и мы не должны ее уступать. Мы должны ее защищать». Его поддержала практически вся молодежь и даже дети. Тогда даже женщины восхваляли своих мужчин, когда они говорили, что пойдут на войну. Это была первая война, которую я видел в своей жизни. Но она еще не началась. Вернее, она началась уже в умах людей. Тогда я представлял, что в умах людей другого племени тоже началась война. Они там тоже, наверное, сидели и обсуждали: нужно нас завоевывать или договариваться.

— Ну, что в итоге? — сказал Марк.

— В итоге мы пошли на другое племя. Около двадцати охотников разукрасились, как на соревнования по мужским единоборствам. Некоторые надели маски в виде голов медведя, леопардов и львов на свои головы. Это был очень интересный флешмоб, который выдвинулся в сторону, обратную озеру. Я тоже пошел со своим учеником. Я договорился, что сначала приду в их племя один без воинов. Мне разрешили взять с собой ученика — это был молодой подрастающий шаман, что-то вроде Дира, про которого вы уже знаете.

Наша делегация, состоявшая примерно из двадцати охотников, разукрашенных по-боевому и каждый готовый убить просто за то, что на него плохо посмотрят, выдвинулась вперед. Впереди шли самые разукрашенные и одетые — в шкуры и головы медведей, львов, пантер и гиен. Это было очень устрашающее зрелище. Сзади плелись подростки, кричали и показывали друг на друга, как они будут убивать других людей, но потом, разумеется, убежали домой, когда запахло настоящей опасностью.

Но запах войны у меня тогда остался на всю жизнь. Я до сих пор не могу понять: почему люди убивают друг друга? Даже не так — почему люди готовы убивать друг друга из-за того, что у них разные мнения и они не могут договориться? Почему даже дети это поддерживают? Почему нельзя по-другому?

Мы подошли к лагерю другого племени. Вождь командовал сидеть в засаде. Я как шаман пошел на переговоры. Взял своего ученика и пошел прямо к ним в деревню. Когда я входил, все остолбенели. Выбежали двое охотников. Я развел руки в стороны, и мой ученик сделал то же самое. Они опустили копья. Мы остановились. Вскоре к нам вышли самые главные: вождь, шаман и тот парень, который всеми командовал, когда мы с ними встретились. Наверное, это был самый главный охотник, возможно, будущий вождь.

Я начал свою речь. Опустил руки. Мой ученик тоже опустил руки. Как ни странно, нас даже не обыскали и не потребовали сдать оружие, хотя оно у нас было. Наверное, они понимали, что вдвоем мы все равно здесь не справимся со всеми. Сейчас я, конечно, знаю, что говорить в таких случаях, но тогда это был мой первый опыт. Все, что я тогда придумал сказать: «Мы с земли-озера. Мой отец жил на этой земле, мой дед жил на этой земле. Мы дальше будем жить на этой земле. Это наша земля. Здесь похоронены наши предки».

Вождь подошел ко мне, положил свою тяжелую руку на мое плечо и сказал: «Наши предки сказали нам идти на север. Наши духи сказали, что там наша земля. Мы очень долго шли. Мы потеряли половину племени. Мы нашли наконец эту землю. Мы не предадим наших предков и духов. Это наша земля. Мы здесь будем хоронить наших предков и восхвалять духов, которые привели нас сюда».

Все племя подняло руки и воскликнуло: «Да!» Охотники начали бить копьями по земле. Это было очень огромное племя. Представляю, какое оно было до того, как отделилось от другого. Тогда я это понимал. Я понимал их, как не понимал никто, потому что до этого я уже прожил пару-тройку жизней, ну по крайней мере тех, которые помню. И я знал что такое исход и добраться до хорошего места.

Мне нечего было сказать. И тот воин в шкурах ткнул меня копьём.

— Убирайтесь, — сказал он. — И больше не появляйтесь на нашей территории.

— Давайте решим... — я не успел договорить «все миром», как этот воин, одетый в шкуры, опять начал тыкать в меня копьем и выгонять из лагеря. Мой ученик последовал за мной, и нас тогда не тронули. Они показали, что у них сильное племя. И оно на самом деле было сильным — там не было столько стариков, сколько у нас. Хотя по количеству оно было примерно такое же, там были в основном молодые воины и женщины. Это было молодое племя. Амбициозное молодое племя. Как мне это донести до других?

— И что было дальше? — тихо спросил Марк.

— Дальше началась война, — сказал я

— Тогда нас отпустили. По дороге встретили охотников из того же племени, где мы только что были. Они просто шли на охоту и даже не знали, что мы к ним приходили на переговоры. Их было пятеро. Мы с учеником, увидев их, рванули в кусты так, будто за нами гнался сам дьявол. Лучше удирать, чем объяснять им два часа, куда мы ходили.

Но эти пятеро охотников попали в засаду. Вождя. Двадцать наших воинов ждали. И теперь эти пятеро оказались в окружении. И теперь у них была газель. Мы с учеником подоспели вовремя — ещё никто никого не убил.

— Ну и что? — сказал наш новоиспечённый военный вождь Сав. — Шаман, ты смог договориться?

— Пока не смог, — но нас отпустили. Это уже победа. В следующий раз я смогу.

— Следующего раза не будет, — отрезал Сав. — В тот раз они отобрали у нас кабана. А в этот раз мы у них отнимем газель. Теперь они видят, что мы сильнее даже на их территории. Теперь мы их окружили. И они нам отдадут добычу.

Но их главный охотник, вообще не поддержал нашего окружения. Всеми знаками он показывал, что нужно сражаться. И, как ни странно, мы знали эти знаки. Мы были такими же охотниками.

«Хрен вам, а не газель» — читалось в его глазах.

Мы даже не знали, что делать. Мы просто стояли и смотрели на него с таким уважением, будто он был нашим вождём, а не врагом. И вдруг случилось то, чего никто не ожидал.

Лил подошла к этому охотнику. Начала улыбаться и рассматривать его. Он тоже начал улыбаться, рассматривая её. И вдруг она просто взяла и перерезала ему горло. Она сделала это улыбаясь, своим костяным ножом.

Он рухнул на землю. Она облизала лезвие и сказала:

— Вы же этого хотели.

И наши, и чужие — все просто стояли и смотрели в оцепенении. Никто не шелохнулся. Только ветер шевелил траву.

— Забирайте газель, — скомандовала Лил. — Выдвигаемся домой.

На тот момент никто не мог принять такое смелое решение. А тем более убить главного охотника. Именно Лил начала войну. Именно за ней почему-то все последовали. С этих пор только её боялись. Много решений принималось без неё, Лил всегда была в стороне. Но все знали, что если она скажет — нужно делать. Больше никто ей не перечил. Она стала авторитетом, таким, как в девяностые — когда человек молчит, а его все слушаются. Но она была очень молчаливой и никогда практически ничего не предлагала. Хотя все ждали от неё обычной фразы: «Силк, не возвращайся, пока не принесёшь мне голову». Если бы она так сказала, Силк принёс бы ей голову.

— Она убила человека просто так? — спросил Марк.

— Она убила врага, — поправил я. — Для неё это было одно и то же. Она была прагматиком до мозга костей. И она считала, что это единственный способ остановить войну до того, как она начнётся. Убить вожака — и стая разбежится. Волчий закон.

— Но это же люди, а не волки, — заметил Марк.

— Люди — те же волки, только обидчивее и злопамятнее, — усмехнулся я. — И она это почему то уже знала.

— И что было дальше?

— На следующий день в наш лагерь пришли два воина из того племени. Они сказали: «Нам надо убить одного человека. Кровь за кровь». И ушли. Дежурить. Как львы, которые не уходят, пока не возьмут своё.

— И как вы выкрутились? — спросил Марк.

— А вот это уже совсем другая история!

-----------------------------------------------------------------------

От автора Друзья, не забудьте подписаться или добавить в библиотеку, чтобы читать завтра дальше. А ваши лайки греют лучше, чем костёр в каменном веке. https://author.today/u/dikens03/works

Глава 9: Война часть 2

Нас очень сильно беспокоило, что вокруг нашего лагеря дежурят какие-то воины, которые хотят просто убить. Это как осада тех хищников-львов. Только львы — это просто кошки, которых можно убивать и, кстати, еще и есть. А люди — это умные хищники. И убивать их сложнее, потому что они люди. Не каждый охотник, даже самый бывалый, сможет зарезать человека, если тот сам не лезет под нож, — просто из соображений морали. Мы опять спорили два костра. Одни говорили: их надо выследить и убить. Другие: с ними надо договориться. Люди просто боялись отходить от лагеря. Женщины, которые обычно уходили, чтобы что-нибудь насобирать, теперь боялись выйти за частокол. Словно за каждым кустом притаился не лев, а самый строгий надсмотрщик, и даже ягода перестала расти от одного его взгляда.

Не знаю, кто это у них придумал — вождь или шаман. Но их план очень замечательно срабатывал. Мы стали чувствовать голод и страх. А это было всего два воина. Два мужика с копьями держали в узде все наше племя, как два пса — целое стадо овец, и ни одна овца не смела блеять громче шепота. Что говорить, если придет сто их воинов. Мы не хотели их убивать и продолжать войну дальше. Но и жить так было больше невозможно.

Я опять собрался на переговоры. Мы со своим учеником дошли до их племени. На этот раз не надо было даже раздвигать руки — нас нормально приняли. Я попытался им донести, что наше время больше не будет этого терпеть. И что если мы это не прекратим, наши воины тоже будут действовать так же — убивать вас по одному, пока вы не согласитесь. Тогда вышел их шаман и сказал: «Хорошо, мы согласны на мир. Но вы должны привезти ту девушку, которая убила нашего охотника. Мы ее казним, и тогда будем договариваться дальше. Вы первые пролили кровь. Ну вы пришли на нашу землю и ограбили нас. Наше племя считает так». В бой рвался одетый во все шкуры человек — тот, который был самым главным охотником. Хотел постоянно что-то сказать. Но вождь постоянно осаждал его, показывая всеми жестами: твое время еще придет. И их требования казались нормальными и объективными. То, что она сделала, было действительно преступление.

Я с ней разговаривал про это. Хотел понять, почему она так сделала.

— Вот это интересно, — сказал Марк. — Расскажи подробнее, это прямо по моей теме.

Лил объяснила мне, что она в тот момент почувствовала очень большое унижение. У них было всего пять человек, а нас двадцать. И они были уверены, что мы им ничего не сделаем. И, зная наших людей, я точно знала, что мы им ничего не сделаем. Это было бы поражение. Поражение, где они всегда нам могли бы диктовать свои условия. А сейчас они знают, что каждая девочка может прийти к ним в лагерь и перерезать горло даже самому сильному воину. Этот воин был очень тщеславным, это должно было прекратиться. Ты разве не видел, какое это было издевательство над нашим племенем? Я не хочу быть в племени, сказала она, где пять человек могут над ним издеваться. А какой-то молодой, может быть даже сильный, будет открыто пренебрежительно смеяться.

— И что вы решили сделать? — спросил Марк.

Мы вернулись в наше племя ни с чем. Я даже не мог сказать им про Лил, про это ужасное их решение. На костре мы начали разговаривать и подняли эту тему. Больше всего меня удивило и поразило, что были люди, которые действительно хотели отдать Лил, чтобы все было нормально. Женщины возмущались этому. Разговаривали очень долго. Все смотрели на Лил, которая сидела в сторонке. И иногда на меня. Я встал и начал говорить.

Лил, конечно, мы выдавать не будем. Даже если она сама этого захочет.

Итак, у нас есть два охотника, которые где-то бродят вокруг наших угодий. Предлагаю такой план. Теперь женщины ходят за фруктами в сопровождении шести человек. При возможности, если мы их встретим, нам не нужно будет их убивать — шесть мужчин и группа женщин смогут просто их пленить.

Второе. Мы знаем, что они ходят на охоту по пять человек. Ну пусть теперь, во время войны, допустим, их будет десять. Мы пойдем на охоту в их угодья группами в пятьдесят человек. Мы спокойно сможем справиться с любой группой до прихода их подкрепления. Я сомневаюсь, что они пойдут на большую войну, чтобы в ней потерять много воинов. А потом будем действовать уже по обстоятельствам. Старейшины согласились со мной.

— У меня тоже есть план, — сказал Сав. — Мы проберемся к их лагерю и разведаем, о чем они говорят. Какое у них оружие. Сколько человек готово воевать. Соберем информацию. Если нас заметят — мы убежим. Мы хорошо знаем эти места, знаем, где спрятаться. Знаем, откуда к ним подойти.

Почти целую неделю женщины ходили и собирали все, что им попадалось. И мы так никого и не встретили. Мы уже подумали, что они просто наврали, чтобы нас запугать.

Сав все-таки решил отправиться на разведку со своими двумя братьями. Я тоже отправился с ними. Боялся, что эта молодежь на эмоциях натворит таких дел, что потом полвека расхлебывать придется.

Мы обошли их лагерь с другой стороны. Там был большой холм, поросший кустарником. На этом холме была старая медвежья берлога — она уже заросла и была не видна. Мы там прятались от дождя и хорошо знали, где она. Я предложил использовать ее для отступления. Мы хорошо подготовили и замаскировали ее.

При подходе к лагерю мы заметили двух охотников. Вероятно, они обходили территорию вечером — проверяли, не угрожает ли какая опасность. Сав с братьями начали рваться, чтобы захватить их в плен и допросить. Я еле их отговорил. Мы должны сначала узнать сами, потому что они нам могут дать ложную информацию или не дать вообще, а в плен мы захватим тех, кто будет дежурить на нашей территории.

Когда они начали выдвигаться в лагерь, мы обмазались глиной и потихонечку начали подходить к их стоянке. На удивление, нам очень близко удалось подойти. Нам было даже слышно, что они говорят возле костра. В их планах, которые мы услышали, не было ничего удивительного и непредсказуемого. Они действительно охотились уже примерно по десять человек. И всех чужаков, которых встретят, решили наказывать. Мы так и не поняли, как нас наказывать будут. Вероятно, это было на другом костре обсуждено. Из оружия у них были только большие копья. Дротиков и копий-металок мы не обнаружили. Судя по жилищам, их племя было примерно такое же, как и наше. И в разговорах мы слышали, что не все там хотят воевать. Кроме того, у них были свои распри. Я так понял, охотники поделились на две группы, которые враждовали между собой. Тогда мне пришла мысль в голову, что это можно как-то использовать. Но это была единственная мысль. Как использовать это, я еще не понимал.

Наступила уже глубокая ночь, и они начали расходиться. Мы начали выбираться из их лагеря. И тут нас заметили. Начали показывать в нашу сторону и что-то кричать. Из шалашей начали выбегать люди, хватать копья и кидаться по дороге. И тут нам оставалось только бежать. Мы нырнули в кусты и начали пробираться сквозь заросли. Но их было человек двадцать. Я говорил этим ребятам, что надо прорываться в берлогу и прятаться — для этого мы ее и готовили. И начал тихо, бесшумно, короткими перебежками бежать в укрытие. Когда я обернулся, было уже поздно. Эти трое, ощетинившиеся как ежи, уже были окружены.

Решив, что все-таки надо спрятаться, я подумал: кто-то должен доставить информацию, да и спасти их тоже надо. Я слышал, что кто-то бродил в округе. Слышал голоса. Они искали остальных. Но из их разговоров я понял, что они не уверены, что еще кто-то есть, и решили возвращаться. Вот тут у меня встала большая дилемма: идти в лагерь за подмогой и донести им хоть какую-то информацию или все-таки пойти спасти их. С подмогой мы могли прийти только на следующий день, и неизвестно, дожили бы они до этого или нет. К тому же наверняка они были бы к тому времени уже подготовлены к тому, что к ним придут. Я все-таки решил спуститься на место наблюдения и посмотреть, что с ними делают.

Сав и два его брата были привязаны к каким-то ритуальным столбам. Их тела хорошо освещались костром, за которым следил охранник — большой парень с двумя ножами на пояснице. При удачном стечении обстоятельств я мог его вырубить, если бы подкрался сзади, но мне совсем не хотелось его убивать. Мне надо было заканчивать эту войну, а не усугублять ее еще дальше. В общем, из всех способов, которые я нашел, я решил его придушить. Но не насмерть. Я приготовил небольшую веревку. Где-то час пришлось сидеть в засаде и ждать, пока он повернется ко мне спиной. Один бы я не справился, хотя я был опытный охотник и воин.

Я начал показывать знаки Саву, когда охранник отворачивался. Его брат заметил меня. Они о чем-то начали договариваться шепотом. Вскоре они начали просить о чем-то охранника. Тот освободил Сава, связал ему покрепче руки и повел в сторону. Это был мой шанс. Я налетел сзади, обвил его шею веревкой, повалил на себя на спину и начал душить что есть сил. Сав не растерялся — как будто ждал этого — и навалился на него спереди, чем полностью сковал.

— Ну все, все, — шепнул я Саву и приотпустил веревку.

Сав выхватил нож охранника из-под поясницы и рванул освобождать братьев. Охранник начал хрипеть, вдыхая первые глотки воздуха, и кашлять. Испугавшись, что он закричит, я опять придавил веревку. Братья освобождены. Я отпустил его, и мы рванули в кусты.

— А вот теперь, ребята, — сказал я, — никаких геройств. Незаметно пробираемся в берлогу.

Мы сидели там как мыши. До самого утра мы слышали какие-то шорохи и голоса вокруг. Но меня это радовало: если бы нас сразу не начали искать, это бы означало, что я убил охранника. Утром, когда все стихло, мы спокойно выдвинулись домой.

Когда мы пришли, нас ждал сюрприз. Уже к нашим столбам были привязаны трое воинов. Наши поймали их в лесу, куда мы ходили за фруктами. Наше племя подумало, что нас поймали, и уже обсуждало, как нас обменять на их. Но этот бой мы выиграли.

Мяч был на их стороне, и впереди была большая война.

Мы ждали, когда они придут за своими пленниками. Но у нас было преимущество. И весьма существенное. У нас была открытая площадка, и незаметно никто подобраться к стоянке не мог. Даже мелкий гад. Мы специально выбрали такое место, чтобы хищники не могли на нас напасть внезапно. Это сейчас было наше главное преимущество в партизанской войне. Так сказать, тактический расчет. Мы не знали, сколько они пришлют воинов на выручку, но почему-то думали, что не всю армию. Поэтому мы разделили всех наших охотников на три боевые группы по двадцать человек. Самый серьезный такой контингент. Они постоянно дежурили в лагере, меняя друг друга, а пятеро из них постоянно патрулировали вокруг. Служба двигалась вперед. Те, кто спал, всегда были наготове с оружием под рукой и в обуви.

— Ого, обувь! — воскликнул радостно Марк, поперхнувшись остывшим чаем. — Расскажи, какая она была. И с чего вы её делали.

— В основном из кожи разных животных. Что под руку попадет. Из маленьких животных было помягче. Для праздничных выходов. На подошвы шли бегемоты и крокодилы. Из крокодила получалась практически не изнашиваемая подошва — из брюха делали ремешки, а из спины — саму подошву. Капитальная такая вещь. Но самые лучшие ремешки были из змей. Для особого шика. А вот подошва из бегемота была похожа на резину. Но это сейчас я знаю, что это резина. Она была износостойкой практически как крокодил, только мягче, и толстая, и гнулась. Ходить было одно удовольствие. В основном это были сандалии и шлёпки. Первобытный модельный ряд. В лагере — просто тапки.

— А чем сшивали? — опять поинтересовался Марк, подавшись всем телом вперед.

— В основном сухожилиями буйвола и шилом из кости. На совесть мастерили. У нас были даже иглы, но для обуви хватало и шила.

— В общем, вы все были в боевых сандалиях наготове, — додумал Марк, ухмыльнувшись.

— Именно, — ответил я. Без всякого кокетства и добавил. —И правильно, что были.

Вскоре показались первые разведчики. Два человека, которые сидели на корточках и подавали кому-то знаки сзади. Наши их быстро заметили и всех предупредили. Народ зашевелился на мгновение. Около сорока воинов сидели наготове в жилищах. Сурово сжав зубы. Да если честно, все сидели наготове — даже женщины и дети вооружились копьями. Каждый горел желанием поучаствовать и каждый боялся. Дежурный отряд патрулировал вокруг, потому что не знал, с какой стороны они могут вынырнуть. Атмосфера была нервная. Сумерки начали сгущаться, но они так и не появлялись, и только когда стемнело, они вынырнули — около двадцати человек, бежавших к нашему лагерю. Топоча как антилопы по сухой траве.

Дежурный отряд сразу выстроился на их пути. И когда они уже почти приблизились, все вынырнули из жилищ с оружием — сзади даже столпились женщины и дети. Целая праздничная демонстрация. Нас было три сотни вооружённых человек. Серьезная такая сила. Они опешили, остановились прямо перед нами. Пятки у них прикипели к земле. Начались переговоры — чтобы мы выдали им их людей. Громко и без взаимных симпатий.

Они были в меньшинстве, поэтому мы ставили уже свои условия: мы выдаём их людей и прекращаем войну. На корню обрубаем. И они разрешают нам охотиться на территориях, где мы всегда это делали. Без всякого самоуправства. Их главный охотник — тот, который был весь в шкурах, — видимо, не мог принять такое решение. Его аж передёрнуло. Но и оставить трёх своих людей в лагере он не мог. Совесть или авторитет не позволяли. Поэтому он сказал:

— Пусть все решит битва. Чтобы наши и ваши люди не пострадали, я готов биться с любой вашим воином. Если я побеждаю — вы просто даёте мне людей. Если вы побеждаете — тогда мы на костре в своём племени будем решать ваши условия.

Тогда это было самое древнее и самое распространённое решение конфликтов. Без лишнего кровопролития масс. Так решались конфликты даже между вождями, и ревнивыми мужиками.

— И вы согласились? — с большим интересом спросил Марк, чуть не уронив блокнот.

— А что нам оставалось делать? Опять выглядеть трусами? Это не входит в правила. Тем более что Сав сам рвался в бой. Глаза у парня горели.

Их охотник немного был больше, чем Сав. Эдакий шкафонер. Поэтому мы настояли, чтобы бой был с оружием — до первого ранения. Никто не хотел смерти, но и уступать никто не собирался.

У них были только копья и ножи. Кремневый стандарт качества. Поэтому Сав подумал, что преимущество будет в лёгком копье — дротике. Они начали сходиться, и когда расстояние было около пяти метров — такое, что Сав не мог промахнуться, — он метнул дротик и остался без оружия. Чистейшей воды риск. Он всё сделал правильно. Небольшое копьё вошло как масло под ключицу этого здоровяка. Раздался сухой хруст.

Сав был ловким и умелым охотником. Парень хоть куда. Наверное, самым лучшим из всех. Ну ещё не самым мудрым. Он придумал хороший план, но не придумал, что делать потом. Мелкий такой недочет. Ему бы немножко побегать вокруг этого здоровяка, пока тот не ослабеет от потери крови. Но он до этого не догадался — он просто остановился. Встал как истукан.

Здоровяк сначала скорчился от боли. Выпучил глаза от неожиданности. Потом сломал и вытащил копьё. Кровь хлынула заструилась. Озверел, как медведь, которого разбудили в спячку и ещё облили холодной водой. Страшное вышло зрелище. И всё, до чего он догадался, — метнул копьё в Сава. Сав уже был готов увернуться, когда тот делал замах своим огромным копьём. Вовремя парень сообразил. Вероятно, это был тоже очень опытный и сильный воин — и тоже ещё не был мудрым. Оба были хороши и оба остались безоружными.

Сав решил, что раз враг ранен, то сможет победить. Загорелся спортивным азартом. Они начали сходиться. Тогда ещё не было никакого искусства рукопашного боя. Никакой вам классической борьбы. Их бой был похож на драку двух разъярённых женщин: хватали друг друга за волосы, кусались, царапались, только завалить. Пыль стояла столбом. И здоровяк, хоть и был раненый, всё-таки смог повалить Сава и начал его душить. Пальцы въелись в горло.

Наши люди кричали, что это нечестно — бой должен был до первого ранения. Галдеж стоял невероятный. Но их охотники кричали: это должны решить они, и они ещё не закончили. Махали руками в агонии.

После того как Сав обмяк и его глаза закатились, здоровяк продолжал держать его за горло и в истерике бить головой о землю. Губы у него покрылись пеной. Это было убийство на глазах всего племени. Когда все закончилось наступила тишина.

Мы тогда очень сильно на них разозлились. Кулаки сжались до треска. Но людей пришлось отдать. Стиснули зубы молча. У Сава было два брата, которые поклялись отомстить. В глазах их зажегся сухой огонь. С этих пор целью их жизни стал этот здоровяк — они не говорили о нём, но каждый знал: рано или поздно они встретятся. Счет был открыт.

Этот бой проиграли мы, и теперь мяч был на нашей стороне. Я понял, что войны точно не избежать. Плохи наши дела. И что она только разгорается.

-----------------------------------------------------------------------

От автора Друзья, не забудьте подписаться или добавить в библиотеку, чтобы читать завтра дальше. А ваши лайки греют лучше, чем костёр в каменном веке. https://author.today/u/dikens03/works

Глава 10: Война часть 3

На следующем совете племени я выступил с заявлением: нам нужно создать совет воинов. Разделить воинов на отряды и в каждом отряде выбрать главного. Если мы готовимся к войне, нам нужно готовиться по-настоящему и думать. В общем, я создал что-то вроде штаба. Все не ожидали, что я буду говорить про войну, а не снова петь про мир. Племя как будто объединилось — уже не было ни «тех», ни «этих». Все поддержали. Особенно это понравилось охотникам. Раньше среди них выделялся один-два, и эти люди потом претендовали на вождя племени. А теперь надо было выделить несколько человек. И охотники почувствовали себя главными.

Мы договаривались два костра. Сначала мы выяснили, какие из охотников хотят быть главными — у кого есть амбиции, кто хочет за собой повести своих людей. Потом из них мы выбрали самых умных. Здесь уже не было решающим, кто самый ловкий, самый сильный или самый смелый.

— Так вот как происходила эволюция по нашим когнитивным способностям, — вдруг перебил меня Марк.

— Да, — подтвердил я. — Война тоже повлияла на это, и на прогресс человечества тоже, но об этом я расскажу позже.

В итоге вождь объявил что-то типа мобилизации. Под копье встали все те, кто мог владеть им и сражаться. У нас было около ста человек. Мы разделили их на пять групп по двадцать. В каждом отряде был свой вождь и около пяти вспомогательных воинов — это были охотницы или подростки.

— Так вы использовали женщин и детей? — с удивлением спросил Марк.

— Да нет, использовать их даже не пришлось. Просто это была как бы вторая линия обороны. Они были готовы стоять сзади и подавать копья. Женщины, которые ходили на охоту не раз, и подростки, которых мы брали с собой. И если они вдруг встретились бы с врагом, они знали, что делать. Хоть они и не были опытными охотниками, но каждый из них умел вонзить копье даже в буйвола.

— А вот, Клим, ты постоянно упоминаешь числа десять-двадцать. У вас что, были какие-то числа и математика? Почему не семь, девять, например? — поинтересовался Марк.

— Во всех эпохах, где я жил, всегда было один-пять, дальше десять. Это связано с пальцами на руках. Нам так легче было показывать числа и цифры. Десять пальцев — десять воинов, двадцать — две руки всего племени, и так далее. Семь или девять уже требовали воображения, а его у нас тогда было не так много.

— Извини, — сказал Марк, — продолжай.

В конце концов у нас созрел план. Так как у них только копья, а у нас есть еще и дротики или копья-металки — называй как хочешь, мы должны заманить их на поляну. План обсуждался очень долго. И то, что мы собрали совет, нам очень сильно помогло. Все предлагали много вариантов — мы прямо все варианты проговорили.

План был такой: несколько наших воинов спровоцирует их армию и начинает убегать. В конце концов мы заманиваем их на поляну. Поляну мы уже заранее выбрали — она была возле их лагеря, примерно метров сто пятьдесят. Там должно было произойти это сражение. Но на самом деле наша засада. Солнце должно было светить им в глаза. Наши отряды должны были расположиться полукругом. После того как они выбегут на поляну, мы должны были спровоцировать их на бой. Но они не должны были знать, что по флангам стоят наши воины с копья-металками. Вроде бы план был отличным. Мы начали воплощать его в жизнь. Все, что нам надо было, — это обозначить, что мы пришли на войну, чтобы они тоже собрались. А мы притворились, что их испугались и побежали.

— Интересный план, — сказал Марк. — Продолжай.

— Привет, ребята, — тут внезапно из двери показалась голова Насти. — Я принесла вам кофе.

Мы переглянулись с Марком. Мы разве просили кофе? Настя не стала дожидаться ответа и сказала:

— Нет, вы не заказывали. Просто оно вам понадобится. Вы же здесь очень долго сейчас будете разговаривать.

Конечно, мы знали, что уже долго.

— Спасибо, Настя, — сказал Марк, а я кивнул головой.

— А можно я останусь? — сказала Настя. — Все равно же я в курсе всех ваших разговоров — у меня же записывается стенограмма. Просто я не хочу идти домой и читать очередной любовный роман, когда тут такое...

Она так выразительно сказала, что я сказал: я не против. Марк посмотрел на нас и сказал:

— Да это уже не важно. Настя, оставайтесь. Главное то, что рассказывает Клим.

— Хорошо, — сказала Настя и присела на кресло рядом с аквариумом. Это было самое незаметное место.

— Так, — сказал и показал руками Марк, — продолжаем.

— Продолжаем, — посмотрел я на Настю, и мне хотелось рассказать это еще в более ярких красках. Так как здесь сидела женщина, и очень симпатичная, мне стало даже легче рассказывать — будто я выступал перед целым залом, а не перед двумя слушателями.

Несколько отрядов охотников, теперь уже они могли называться воинами, обходили озеро с другой стороны. За ними следовали три отряда, собранных из подростков и женщин, готовые в любую минуту оказать помощь и убить кого угодно.

Мы наконец достигли этой поляны. И сейчас мы должны были навязать бой именно здесь. Это и был наш план, который мы разрабатывали целых два костра со всем штабом воинов.

Был хороший день. Солнце палило как никогда. Вокруг было много животных. Дак — так звали одного из командующих одним звеном — даже сказал:

— А может, просто насобираем животных вокруг и пошли они все нафиг? Вернемся с тремя кабанчиками, двумя газелями, крокодилов прихватим, а по дороге такой толпой еще и бегемота донесем. И они даже не заметят, что у них пропал один бегемот, две газели и три кабанчика.

— Ты забыл про пеликанов, — сказал один из новоиспеченных вождей.

— Ну конечно, и пеликанов. Мы такой толпой столько дичи принесем.

— Может, так и будем на охоту ходить — такой толпой? Раз в неделю сходили — и целый месяц живем нормально. А то раньше по пять человек или десять ходили и боялись, что нас поймают.

— Логика есть, — сказал один из вождей другого отряда. — Но мы на войне. Раз мы здесь собрались и у нас есть план, надо все-таки его завершить.

Мы рассредоточились по своим позициям. Отряд, который тогда прозвали разведчиками — их было десять человек, — выдвинулся в сторону лагеря противника. Я пошел с ними. Боялся, что они опять натворят чего-нибудь лишнего, а мне потом расхлебывать.

Мы подошли к лагерю. Все были одеты и накрашены в боевой раскрас. Мы начали кидать копья и кричать. У них началась паника. Первая фаза была выполнена. Они начали в спешке собираться на войну. Они поняли, что на них напали и они окружены. Хотя мы их не окружали. Они в спешке собирали воинов и надевали на себя все снаряжение, что можно. И в конце концов они выступили на нас. Их было чуть меньше — может, семьдесят-восемьдесят. Но сопоставимо с нашим войском.

Мы изредка кидали в них копья. Они кидали в нас. Естественно, на таком расстоянии попасть никто не мог. Просто тратили силы и нервы. Но в один момент они поняли: их больше, нас меньше. И тогда мы побежали.

Это была вторая фаза.

Мы рванули что есть сил. Бежали, не оглядываясь. За нами — они. Топот сотни ног, крики, свист копий, пролетающих мимо. Мы вырвались на поляну, пробежали сквозь нее. Воины устремились следом. Практически все выбежали. Увидели, что нас всего десять человек, а их — несколько десятков. Остановились. Начали праздновать. Орали, били копьями о землю, показывали друг другу, какие они крутые, а мы — жалкие беглецы.

Но это было до того, как мы скрылись в лесу.

Они остались на открытом месте. А мы стояли полукругом. В кустах, за деревьями. На расстоянии броска копьеметалки. Мы могли перебить их всех. Но когда наш отряд добежал до засады, я почему-то скомандовал:

— Подождите.

Все замерли. Мне пришла в голову идея. Гениальная она была или безумная я тогда еще не знал.

Я объяснил ребятам план. Мы выходим, метаем в них копья. Они нам отвечают. У всех по одному копью. Но нас — десять а у них — все копья племени. На таком расстоянии мы сможем увернуться. А они останутся почти без оружия.

Разведчики были самыми смелыми. Они поддержали меня.

Так и случилось. Мы вышли и побежали к ним. Когда достигли расстояния метания, выкинули все свои копья. Они увернулись почти все. Ранили одного или двух. Но в ответ заорали и метнули все копья в нас.

Мы рванули назад. Ранен только один — в ногу. Кое-как донесли его до кустов. Вражеское племя праздновало. Они думали, что прогнали нас. Даже не осознавали, что остались без копий.

И тут все началось.

Со всех сторон полетели наши дротики. Для них это был просто дождь из копий. Они не знали, что делать. Метались в разные стороны и падали. Такого они не могли себе представить, В конце концов все залегли за какие-то мелкие кустарники и сопки.

Наши люди осмелели до неприличия. Просто вышли на поляну и начали метать дротики. Один за другим. У каждого было по десять-двадцать. А у врагов — только ножи. Они вообще ничего не могли сделать. Сидели за жалкими кустиками и молились духам, чтобы копья не попали.

Мы прекратили атаку. Нам не надо было убивать целое племя. Надо было показать, что мы сильнее. Это наша территория. Мы здесь живем. Мы здесь охотимся.

Это был триумф. Мы победили и радовались. Обнимались, хлопали друг друга по спинам.— И так все просто? — сказал Марк. — Вы победили огромное племя?

Я покачал головой.

— На время, да. Но мы тоже понесли потери. И ранили наших еще больше.

— Как же? У них не было копье-металок, вы же расстреливали их на расстоянии, — удивился Марк.

Я усмехнулся. Марк еще не знал, что самое интересное впереди.

— После того как все наши выбежали и начали праздновать победу, раздался свист. Пугающий и пронзительный.

Ранили одного из вождей. Маленький дротик с большой скоростью вонзился ему в плечо. Потом точно такой же — в плечо другого. Это не был дождь. Это были отдельные стрелы. Они поражали одного воина за другим. Хотя все их племя лежало на земле без оружия.

Это были два охотника. Они стреляли позади врагов из каких-то новых приспособлений. Не таких сильных, как наши копья. Но очень метких. Стрелы летели с таким свистом, что казалось, будто сами духи посылают их.

— Марк, — сказал я, — тогда я первый раз узнал, что такое лук.

Я внимательно рассмотрел их оружие. Оценил. Понял, что на расстоянии они могут создать нам большую конкуренцию. Я посоветовал всем отходить. Мы могли их перебить, но это была не наша цель. Мы пришли не убивать, а защищать свою землю.

Но оружие запечатлелось у меня на всю жизнь. Ты даже не представляешь, Марк. Этот лук правил кланами и общинами сорок тысяч лет. Когда я перерождался в новом племени, первое, что я делал, — лук. Если до них еще не докатилась такая технология. Особенно когда вокруг ходят львы.

Мы подхватили раненых и двинулись домой. Люди растянулись змеей на сотню метров. Только стоны раненых и шорох травы. Вошли в поселок. Выбежали женщины, дети — начали помогать. Кто-то нес воду, кто-то раздирал шкуры для перевязок. Все суетились, кричали, давали советы.

Я присел под навес и разглядывал стрелы. Каменные наконечники. Один — из обсидиана, черный и острый, как бритва. Другая стрела — просто обожженная. Наконечники прикреплены так же, как у копий. Только маленькие, тонкие. На другом конце — оперение. Мы тоже иногда делали так на дротиках, чтобы летели ровнее. Это было знакомо. Но стреле с такой точностью, оперение было обязательно. В принципе, ничего сложного я не обнаружил. Оставалось только сделать приспособление для метания. Я попил воды, перекусил вяленым мясом и начал строить планы.

Племя было занято: кто-то суетился вокруг раненых, кто-то готовил еду, все жестикулировали, кричали, обсуждали. Под этот шумок я вышел незаметно и направился в лес к ручью. Там росли длинные кустарники и молодые деревья. Настругал прутьев и палок — в свой рост, но разной толщины. Несколько прутьев для стрел. Вроде бы все было.

Оставалась тетива. Я прошелся по женщинам, которые шили одежду и обувь. Нити из жил мне зажали. Даже не спросили зачем. Высушенные кишки тоже сгодились. Скрутил их в веревку. Получилась прочная и упругая.

У меня было две целые стрелы, которые мы подобрали. Но я не стал их использовать для испытаний — слишком ценный трофей, боялся потерять или сломать. Решил сделать сам.

Конечно, в тайне не получилось. Ко мне присоединились несколько любопытных охотников. Сначала один, потом второй. Собралось целое КБ. Каждый советовал свое. Двое даже ушли за палками, чтобы воплотить свои версии.

Первый лук, который мы сделали, стрелял на очень маленькое расстояние. Вряд ли мог поразить даже зайца. Но зато на нем можно было тренироваться — натягивать и отпускать тетиву, привыкать к движению. Второй мы сделали из толстой ветки — не смогли натянуть даже до половины. Сил не хватало.

В итоге подобрали толщину, чтобы натягивать было трудно, но возможно. Лук начал стрелять. Убойная сила оказалась хорошей — стрела даже без наконечника пробивала кору дерева в три сантиметра. Мы радовались, как дети. Но помнили: их стрелы летели быстрее. У них был уже опыт изготовления таких орудий.

Наши решили выкрасть у них один лук. Это была еще одна целая операция. Но об этом потом.

Вечером собрались подводить итоги. Решение делать луки было однозначным. Для всех это стало витком цивилизации. Удачный образец хотели уже испытать на охоте. Но стрел мы еще не наделали. И главное — у нас не было опыта изготовления маленьких наконечников.

И тут один из раненых вождей, под командованием которого было звено копье-метальщиков, на полном серьезе достал кусок высушенной крокодильей шкуры — самый толстый, с участка спины. Приложил его к ране и произнес:

— В следующий раз я на войну пойду вот так. Это было так показательно и убедительно, что повисло молчание. Люди как будто зависли и смотрели на него, а потом все разом начали галдеть. Это было самое гениальное предложение из всех, что мы обсуждали до этого. Так родились первые доспехи. По крайней мере, в нашем времени.

Этот бой был вничью.

Мы еще сидели у костра и обсуждали планы дальнейшей подготовки к войне. Задача была ясна — наделать луков. Теперь у нас должно было стать больше этого оружия. Но кто-то возразил: у врага было всего два лучника, потому что они использовали луки только для охоты — ранить зверя, чтобы потом загнать. Им больше и не надо было. А теперь, когда мы показали наше преимущество, они поймут ценность оружия. И им будет проще наделать луков, чем нам. Они видели, как работают дротики, и вполне могли догадаться, что лук — это то же самое, только компактнее и дальше бьет. Поэтому нам надо сделать упор на доспехи.

Да, на доспехи соглашалось все племя. Но луки тоже нужны — говорили другие. Они навряд ли будут делать доспехи. Увидели наше оружие — дротики. А от них доспехи не защитят. Да и готовых толстых шкур у них нету. Для этого нужны годы охоты, чтобы накопить такие куски. Кто-то предлагал сделать щиты — сплести из прутьев, обтянуть кожей. Потом мы отказались от этой идеи в пользу доспехов. Щит — это хорошо, но он закрывает только часть тела, а доспех — все.

Все, что нам было нужно на тот момент — добыть лук, или хотя бы увидеть и рассмотреть его очень близко. Для этого наши охотники уже сегодня ночью выдвинулись дежурить к их лагерю. На тот момент у нас была берлога, где мы могли прятаться и отдыхать, следить за их лагерем, за всем их движением, за тем, что они собираются делать. Подходить близко и подслушивать мы не собирались — больше не хотели рисковать. После той разведки, где мы едва унесли ноги, рисковать повторно было бы чистой глупостью. Решили наблюдать издалека. И как только лучники выйдут из лагеря — проследить за ними, запомнить, где они хранят луки, как их делают.

Через два дня охотники вернулись. Лук они так и не добыли. Но успели украсть пару заготовок. Они запомнили, куда враги складывают материал, и пробрались ночью в лагерь. Двигались бесшумно, как тени, и ни один сторож их не заметил.

Это было даже лучше. Если бы мы украли у них готовый лук, они бы наверняка поняли — мы будем делать свои. А так операция прошла незаметно. Они даже не узнали, что уних были гости. Но разведчики увидели главное: враги действительно готовятся к войне. Дротики они не делали — возможно, не знали, как их метать, а может, сделали упор на луки, потому что те показали себя эффективно. Признаков того, что они делают доспехи, разведчики не обнаружили. Только кожаные накидки, которые носили и так, без всякого усиления.

Мы сидели и перетирали все это до утра. Но главное решение укрепилось: доспехи — наше преимущество. Луки — тоже, но доспехи мы сможем сделать быстрее. И тогда враг будет бессилен. По крайней мере, так нам казалось.

-----------------------------------------------------------------------

От автора Друзья, не забудьте подписаться или добавить в библиотеку, чтобы читать завтра дальше. А ваши лайки греют лучше, чем костёр в каменном веке. https://author.today/u/dikens03/works

Глава 11: Война часть 4

Часы показывали уже девятый час. Но Марк Яковлевич не горел желанием меня отпускать. Да и я что-то так разошелся, что тоже не хотелось уходить. Даже Настя загорелась таким желанием, что предложила быстренько сгонять в магазин за булочками и кофе. Пока Марк Яковлевич заряжает свой диктофон. В итоге мы заказали две пиццы и роллы и решили не мучить Настю.

После небольшого перекуса — хотя небольшим его не назовешь — мы очень хорошо, дружно поужинали и посмеялись. Настя рассказывала, как ее кот однажды запрыгнул в аквариум к рыбкам Марка и устроил в кабинете потоп. Потом все расселись по своим местам и смотрели на меня, желая услышать продолжение истории. Глаза у них горели, как те самые костры.

Я продолжил — более эмоционально и вдумчиво. Мне казалось, что я начинаю уже приукрашивать свои истории. Хотя совсем подробно у меня не получалось — и не было времени. Но они слушали так жадно, что я сам верил в каждое слово.

Мы сидели и рассматривали заготовки, которые принесли разведчики. И они были сделаны не из акации, как я сначала подумал. Я присмотрелся к коре и узнал это. Сейчас его называют гревия. Я видел поросли этих молодых деревьев в пересохшем русле речки в лесу. Но самое главное было не это.

Наши разведчики подсмотрели, как враги обрабатывают ветки. Они брали ветки толще, чем нужно. В центре оставляли всю толщину, а ближе к краям немного срезали, делая заготовку немного плоской. Это было видно по тем обрезкам, которые принесли охотники. Но самое интересное — уже готовое изделие сушили на костре. Придавали ему форму и чем-то потом пропитывали. Вариантов у нас было немного. Мы решили, что это был просто горячий жир.

Мы им пропитывали веревки и жилы, чтобы они не гнили и не усыхались. Если первая заготовка была просто сырая, то вторая выглядела как шедевр плотника. Я даже решил немного усовершенствовать лук. Женщины расщедрились и выдали из своего резерва самое ценное — жилы для шитья обуви. Это был настоящий стратегический запас, и они отдавали его с лицами, полными трагизма, но и надежды, что не зря.

Дети щеголяли по поселку и играли в войнушку. Кололи друг друга палками, притворялись убитыми, падали и через минуту вставали, чтобы снова погибнуть героической смертью. А некоторые стреляли из воображаемых луков, издавая звуки тетивы губами. Мы смотрели на них и понимали: война уже началась в их головах.

Мы решили оградить наш навес, где мы производили луки и доспехи, чтобы их разведчики не увидели наши планы. Там творилось нечто. Каждый придумывал, на что был горазд. Подсматривал у другого и переделывал, усовершенствовал. Это все превращалось в образы грядущих доспехов.

Выглядело это так. У всех были меховые жилеты на случай холодного времени. На них пришивали пластины из твердой кожи. Кто мог достать крокодила — были пластины из него. Шкуры носорогов и бегемотов, которые лежали в хижинах на полу, тоже шли в ход. Один умелец даже приспособил кусок панциря черепахи. Некоторые бронежилеты были даже произведениями искусства. Кто-то делал их цельными пластинами на грудь, кто-то — сборными, ориентируясь на складки тела. А один воин из шкуры бегемота вообще сделал внахлест, как черепицу.

Из охотников мы постепенно превращались в воинов. Кто-то пошутил, что теперь на льва и медведя ходить не страшно. А кто-то уже не боялся идти на носорога. Но все знали: самые страшные противники — это люди.

Через неделю у каждого охотника уже была броня. Мы держали ее в секрете. Толстых шкур нам хватало, и женщины продолжали шить их для себя и детей, на случай если племя нападет на поселок. А кто-то обшил пластинами себе даже зимние шапки. Теперь мы выглядели как странная армия чучел, но нам было не до красоты.

С луками было сложнее. Делать мы их вроде научились хорошо. Но нам нужны были еще стрелы — настоящие, с наконечниками и оперением. Так как мы знали, что доспехов у них нет, много стрел мы сделали не с каменными наконечниками, а с костяными. Этого добра у нас было достаточно — в яме, куда мы складывали кости. Проблема была даже не в этом.

Нам надо было научиться стрелять. И просто стрелять было недостаточно — нужно было учиться стрелять метко. Для этого мы оградили целый тир на краю поселения. Поставили мишени из коры, нарисовали что-то на них углем. Конечно, мы не были такими меткими охотниками, как те двое. Они наверняка учились этому годами. Но мы знали: их воины, которым тоже выдадут луки, тоже не владели этим искусством. Поэтому от дротиков мы до конца не отказались. Мы все равно решили их использовать. Многие охотники пуляли их с такой точностью, что начинающий лучник позавидовал бы. И тем более они летели намного дальше со своей убойной силой.

Несколько охотников даже попробовали походить на охоту. На их территорию, в лесистую местность, мы конечно не пошли — чтобы не выдать луки. Зато в нашем небольшом лесу возле скал было много мелких животных. Пятеро наших охотников притащили оттуда небольшую антилопу, всю истыканную стрелами. Когда они вышли из леса, все женщины ахнули. Вот она как раз и пошла главным блюдом на совет воинов племени.

У нас было много чего готового к войне. Мы сейчас могли смело завоевать какое-нибудь мирное племя в считанные минуты. Но у нас не было плана предстоящего сражения.

План по вооружению мы вроде бы выполнили больше чем наполовину. А вот что делать с этим дальше — не знали.

Смеркалось. Горел костер, ярко освещая все лица. Пламя плясало, тени бегали по земле, как живые. Мы сидели по кругу, грызли антилопу и запивали своим любимым напитком — забродившим морсом из меда.

Я начал выступать первым.

— Воины, — сказал я. — Я хочу, чтобы вы в первую очередь подумали о цели, которой мы добиваемся. Если у нас цель — победить в следующем сражении? То не обязательно, что оно будет последним. Я считаю, что наша цель — остаться на этой земле и жить с миром с этим племенем. Наша победа будет, когда мы не будем рисковать своими воинами и враги пойдут на наши условия. Вы знаете, что я был инициатором подготовки к войне. Но я все-таки не забыл своей миссии — склонения другого племени к миру.

Костер трещал, искры улетали в темноту. Совет племени начал совещаться. Все разбились по группам и что-то обсуждали. Сейчас я осознаю: предложив разбить охотников на группы со своими командирами, я ввел клановое правление в племени. Теперь вождь не имел большого веса, как раньше. Эти группы начали иметь свои интересы. Они были сплочены родством, и их главари имели вес на совещаниях. Мне казалось, что если бы не было внешнего врага, они могли начать войну между собой. Процесс был уже запущен. Я тогда не понимал, к чему это может привести.

Мы тогда совершили большую ошибку. Когда выбирали главарей, мы разрешили им набирать в отряды по своему усмотрению. И естественно, они начали выбирать из своих родственников и близких. Целые семьи перекочевывали в один отряд. А надо было на это сделать лимит — что я потом и воплотил в жизнь в других племенах. Из родственников можно было выбирать только пять человек.

Но сейчас было не до реформ. В итоге племя опять уселось возле костра и начало догрызать свои кости. Хруст стоял такой, что все гиены наверное в округе завидовали.

Я предложил выслушать всех главарей по очереди. Какие идеи возникли в их кланах.

Первый попросил слово Салк — глава своего уже клана, а не отряда.

— У нас есть мысли, что воевать надо опять на открытой местности. Теперь у нас есть защита от их стрел. А у них защиты нет. Тем более мы можем применять дротики на более дальнем расстоянии, чем полет стрелы.

Все с ним согласились. Многие сказали, что у них были такие же идеи.

— Какие еще предложения есть? — произнес вождь оглядел всех по кругу.

Встал еще один глава.

— В следующий раз они будут умнее и не поведутся на нашу авантюру. Как мы можем привести их на ту местность, которая нам удобна?

Вопрос повис в воздухе. Никто не знал ответа.

— Ну и как? — сказал вождь и оглядел еще раз свое племя.

Встал еще один глава и произнес то, с чем нельзя было не согласиться. Не зря я подумал, что надо было выбирать самых умных главарями.

— Им открытая местность сейчас тоже представляется очень выгодным вариантом. Они не знают, что у нас луки. И так как они их много наделали, они думают, что теперь преимущество в открытой местности у них. И им даже не надо нас туда заманивать.

— Почему? — спросил Салк.

— Потому что наш лагерь и так находится на открытой местности. Им просто нужно подойти на правильное расстояние. Им не надо ничего мудрить.

Кланы опять начали совещаться между собой, приняв эту информацию. Слышался гул голосов, кто-то спорил, кто-то соглашался. Огонь освещал их лица, и я видел: они уже не просто охотники — они стратеги.

Через несколько минут опять уселись вокруг костра.

— Еще планы? — окинул всех взглядом вождь.

Клан, который называл себя «крокодилами» — потому что у них были самые богатые доспехи — предложил сделать укрытие вокруг лагеря. Либо какую-нибудь траншею, либо невысокий частокол, чтобы за ним можно было прятаться.

Идею поддержали. Но тут вмешался следующий глава, и его слова заставили всех замолчать.

Он предложил все-таки окопаться вместо частокола. Потому что в этом случае враги вынуждены будут стрелять вниз, и стрелы будут втыкаться в землю поселка. А в случае частокола стрелы будут пролетать сверху и пронзать наши жилища или просто вылетать за пределы. В первом случае получим дополнительное количество стрел и не будем рисковать нашими людьми, которые будут прятаться в хижинах.

Его тоже поддержали. Даже Салк кивнул с уважением.

Мы сидели у костра, смотрели на огонь, жевали антилопу, и я думал: мы становимся организованной армией.

Наконец у нас начал проясняться следующий план сражения. Наши дротики тогда убили пару человек. И они не могли не прийти и не отомстить. Это было ясно, как небо над саванной.

На следующий день мы начали готовиться к сражению. Окопались вокруг лагеря где-то в пол роста. Замаскировали свежую землю и рвы дерном и сухой травой. Теперь наш поселок со стороны напоминал логово какого-то хитрого зверя, который притаился и ждет. Через два дня он превратился в крепость. Люди на этом не хотели останавливаться и многие сделали небольшой частокол по кругу своих жилищ. Каждая хижина тоже стала маленькой крепостью.

План был хороший. Но я до сих пор не понимал, как он может привести к миру. И поэтому я попросил вождя еще раз собрать совет кланов.

Я встал и начал свою речь:

— Помните, я говорил вам, чтобы вы в первую очередь подумали о цели, которой мы добиваемся? А цель у нас — жить мирно и не воевать вечно. Поэтому я хочу внести свои предложения в это предстоящее сражение.

Все затихли. Даже костер, казалось, притих, чтобы не трещать.

— Когда начнется сражение, нужно сделать суматоху и захватить в плен их вождя. Он обязательно должен прибыть на войну. И командовать ими, стоя где-то примерно сзади. После того как мы их победим или по крайней мере они поймут, что победить нас нельзя, мы здесь с вождем будем договариваться о мире.

Повисла тишина. Потом одобрительный гул. План рискованный, но он стоит того. И теперь я хочу спросить: какой из кланов считает себя самым смелым для такого задания?

— Шаман, — сказал Салк, — ты бы еще и луну попросил сдвинуть, чтобы они в темноте спотыкались.

— Это тоже идея, — усмехнулся я.

Кланы начали совещаться. Слышалось перешептывание, кто-то спорил, кто-то кивал. После этого один из глав сказал, что для этого плана нужно пойти в ближний бой с ними. Тогда действительно начнется суматоха, и в ней можно будет выкрасть вождя.

Другой глава согласился с ним и добавил:

— Когда у них кончатся стрелы, можно будет это сделать. Тем более у нас есть доспехи, и среди наших будет меньше жертв в ножевом бою.

Салк и его клан согласились на миссию — во время суматохи обойти поле боя и захватить вождя.

— После того как Салк подаст сигнал, что вождь захвачен, мы должны прекратить рукопашный бой и отступить на свои позиции, — вступил я опять со своим словом.

Теперь у нас был полный план. Мы сидели у костра, смотрели на огонь, и каждый знал, что делать.

Ждать долго не пришлось. Примерно через неделю наши замаскированные разведчики, которые дежурили по периметру лагеря, подали сигнал. Это было на рассвете.

В нашу сторону кралось около сотни воинов. Словно охотники подкрадывались к стаду антилоп. Они были вымазаны грязью, лицо одного из воинов было разукрашено белыми и красными красками. Это и был вождь. Это была наша цель.

Мы незаметно заняли позиции в своих укрытиях и ждали, когда они подойдут на расстояние выстрела, чтобы начать свой план. Было важно не выдавать себя, чтобы они подошли как можно ближе. Дышали даже тихо.

Наши воины с копье-металками отошли на другую сторону поселения и спрятались за жилищами. С этих позиций они безопасно могли метать дротики. Это и был тот клан, который впоследствии должен был обойти их с тыла и взять вождя.

Наконец все началось.

Они выпустили первую партию стрел по жилищам в надежде, что мы начнем выскакивать, и в суматохе они будут нас расстреливать. Но мы сидели в окопах и молчали. А в ответ они получили дождь из копий. Два человека мы сильно ранили. Им ничего не оставалось делать, как начать подбегать ближе и рассредоточиваться.

И вот тут наши лучники пустили первую партию стрел в них. Они этого не ожидали. На их лицах мелькнуло удивление, смешанное с ужасом. Перестрелка длилась около часа. Они то ложились, то вставали для стрельбы. Мы подбирали их стрелы и отправляли обратно. Это была такая экономия боеприпасов, которой позавидовал бы любой современный генерал.

И тут случилось то, чего мы и ждали.

У них начал кончаться боезапас. Собирать стрелы по полю им было не так удобно, как нам в окопе. Как только они вставали, чтобы отбежать, мы по ним сразу начинали стрелять.

Мы уже были готовы пойти в ближний бой. Но нас опередили — мы этого не ожидали и не планировали. Оставшиеся в живых их воины взялись за копья и с криками побежали в нашу сторону. Впереди мчался вождь. Он размахивал копьем и орал так, что слюна летела во все стороны.

Мы не должны были пустить их в деревню и кинулись им навстречу. Две толпы с криками мчались друг к другу. Завязалась драка. Уже никто не следил за вождем. То, что вождь бежал впереди, даже сыграло нам на руку. Команде Салка даже не пришлось незаметно обходить в тыл. Они подбежали к сражению. И пока остальные отвлекали всех, трое во главе с Салком скрутили вождя, одели ему мешок на голову и утащили в лагерь.

Салк подал команду. И мы что есть сил побежали на наши позиции обратно. Их племя на какое-то время опешило от нашего бегства. Ведь мы вроде бы побеждали. И потом в эйфории рвануло за нами. Но мы уже были на позициях и начали стрелять с близкого расстояния. Пять-шесть первых человек сразу упали на землю. Их племя залегло.

Я встал, развел руки в стороны и начал им объяснять, что война закончена, что им уже не победить. Мы не будем в вас больше стрелять, забирайте раненых и возвращайтесь домой. А завтра приходите за погибшими — без оружия, вас никто не тронет.

Они полежали еще минут пять, о чем-то посовещались. Начали очень робко вставать, искать выживших и выдвигаться домой. На поле боя осталось около двадцати их человек. Не все были мертвые. Примерно пятерым мы оказали помощь, но один все равно не выжил. Вечером с нами у костра сидел их вождь. Мы объяснили ему, что он не пленник, а гость, если согласится сразу не уходить, а выслушать нас.

Мы сидели и рассказывали свои истории, которые достались нам от предков. Попросили его тоже рассказать истории. И оказалось, что наши истории о предках в большинстве общие. Одни и те же боги, одни и те же духи, одни и те же звери. Он смотрел на нас, слушал, и понемногу его лицо разглаживалось.

— Мы все дети одной Матери, — сказал я. — Мы не должны убивать друг друга.

Он кивнул. Может, видел, как мы позаботились о его людях. Теперь он понимал, что мы не враги, а дети одних предков. Мир был уже неизбежен.

На следующий день пришли их воины — человек двадцать-тридцать, без оружия. К ним вышел их вождь. О чем-то долго говорил им, объяснял что-то. И случилось то, чего мы вообще не ждали.

Их воины пошли в наш лагерь. Мы их окружили, рассматривали. Они рассматривали нас. Один из них подал руку для рукопожатия. Мы заулыбались, и они в ответ тоже заулыбались.

Мы начали друг другу жать руки, хлопать по плечам. А некоторые даже позволили себе обниматься. Теплые, живые объятия после того, как еще вчера мы пытались убить друг друга.

— И что? — вдруг очнулся Марк и начал проверять свой диктофон. — На этом все? Война закончилась?

— На этом война закончилась, — ответил я. — Но на этом не все.

Наши люди предложили им помочь донести своих убитых товарищей до их лагеря. Они согласились и с удовольствием пригласили их в гости. Так началось наше знакомство — как соседей.

Но самое интересное началось потом. Раздоры в наших племенах — и у них, и у нас. Хотя наши племена дружили. И однажды два наших клана и почти половина их племени объединились и пошли искать новые земли. Оставшиеся племена тоже объединились.

— А ты, Клим? — вдруг не выдержала Настя. — За кого ты был?

Я улыбнулся.

— А как вы думаете?

— Я думаю, ты стал новым вождем в объединенном племени, — дала версию Настя.

— Нет, Настя, — парировал Марк. — Клим не изменяет себе. Он как шаман повел новое племя к приключениям.

— Ты опять прав, старина, — ответил я.

А за окном уже давно стемнело.

Глава 12: Проект "Лара"

Клим почти три часа выстаивал бессмысленную вахту неподалеку от входа в метро. Его ноги превратились в два гудящих свинцовых столба, он потихонечку сдувался как проколотый аэростат, и собирался идти домой.

Он уже перестал различать лица. Московский человекопоток жужжал, как исполинский чугунный мясокомбинат, перемалывал пространство, и с грохотом выплевывал из подземных рек все новых и новых пассажиров. Клим зевнул так, что у него аж челюсть свело. «О неолимпийские древние боги, если вы действительно существуетe, за что мне эта бесконечная и нудная рутина? Вы явно издеваетесь надо мной с особым цинизмом».

Он уже почти сдался. Клим мысленно начал прокладывать маршрут до ближайшей пивной, где в сумерках и духе дешевого солода можно было обмыть очередную неудачу очередного неудачного дня.

Клим немного повернул голову в сторону, будто неведомый мистический импульс дернул за ниточку. Какое-то боковое зрение. Она выплыла, как из тумана, и шла мимо него на парковку. Это была женщина лет тридцати пяти, хорошо сложена, хорошо одета, с роскошными ухоженными волосами, одетая по-деловому. В этот строгий и безупречный ансамбль не вписывались только кроссовки.

Сердце забилось так сильно, что Климу показалось, будто в грудной клетке заколотилась бешеная птица, и он даже начал задыхаться. Он никогда так не волновался. «Что делать, архаичный ты идиотина, что делать?» — начал он суетиться. Телефон! Точно, телефон, надо его скорее включить. Инструкции Марка всплыли в голове с пугающей четкостью. Клим включил диктофон, программу с камерой и зафиксировал ее. Теперь фокус широкоугольной камеры был всегда настроен на этот объект. Клим хотел двинуться к ней, но его ноги будто припаяли тяжелой сваркой к асфальту.

Что теперь говорить? Что спрашивать? — я же это репетировал, сто раз в уме прогонял. И теперь чего? Надо было все-таки пройти те курсы пикапа десять лет назад.

. Упускать возможность было нельзя, я двинулся вперед. Первое, что пришло в голову... Все репетиции пошли коту под хвост.

— Извините, мы где-то встречались? — сказал я. — Помогите мне вспомнить. Мое лицо вам знакомо?

Она слегка притормозила, словно случайно что-то выронила, и подняла на меня глаза. И тут в ее глазах будто сверкнула молния. Она на миг застыла. Повисло неловкое молчание, густое и почти липкое. Как будто она перебирала в своей голове, что ей сейчас нужно ответить. Она отступила на шаг назад и все, что придумала сказать, это: — Вы ошиблись, я вас не знаю.

Я видел, как ее зрачки расширились, как она занервничала. Я научился распознавать это за тысячи лет. Но она все-таки не побежала дальше, хотя здравый смысл явно кричал о бегстве. Она все равно осталась стоять в оцепенении.

Сейчас я уже почувствовал, как инициатива перешла в мои руки, а она оказалась в неловком положении. Ее голос и интонация все-таки были родными. И мне хотелось ее успокоить.

— Не волнуйтесь, — сказал я. — Вот моя визитка. Я вас понимаю, какой-то незнакомый человек пристает к вам на улице. Мне бы и самому это не очень понравилось. Но все же по вашему поведению я вижу, что вы все-таки меня узнали. Может, не помните где и почему видели, но будете вспоминать. Если вдруг вспомните — позвоните или напишите хотя бы мне в какую-нибудь соцсеть, на визитке указаны все контакты.

— Зачем мне это? — выпалила она. — Я вас точно не знаю. И желания знать нет!

Но почему-то взяла визитку и положила в сумочку. Я заметил, как дрожали ее руки.

— Извините, мне пора.

— Это вы меня извините за это небольшое недоразумение.

«Но основную часть плана я выполнил, — подумал Клим, — и даже больше. У меня есть записи ее внешности и голоса, эскулап Марк по фрикциям и поведению сделает какие-то выводы. И еще она взяла мою визитку. Это была хорошая идея, которую я блестяще сымпровизировал прямо на ходу».

Она слегка кивнула мне и быстро начала растворяться в серой массе людей. Я посмотрел на телефон: запись шла, все работало.

Я побрел домой. Настроение было отличное. Я наконец отделался от этой дурацкой миссии — дежурить каждый вечер возле этого метро. Я не замечал ни людей, ни машин, не обращал ни малейшего внимания, какой свет горел на светофорах. В голове крутились только одни мысли: она все-таки меня узнала! Я был почему-то уверен, что она меня узнала. Интересно, что было в ее голове, что она чувствовала? Может быть, она что-то вспоминала? А может, она просто не знала, как ей быть? Ну, то, что она была ошарашена — это точно. А может, это все-таки не она? Может, она не привыкла, что к ней пристают мужчины на улице? К такой красивой и интеллигентной женщине мужчины обычно подходят с большой опаской. Может, с ней это в первый раз, и она оказалась в ситуации, в которой не знает, как действовать? «Да нет, прекрати этот бред!» — останавливаю я сам себя в этой мысли. Скорее все-таки она узнала меня. И сегодня она наверняка не сможет заснуть, обдумывая, что с ней произошло. Мои мысли бежали, как скакуны у Газманова. Я не заметил, как пришел домой, как поужинал, и вроде уже надо ложиться спать, но заснуть не получалось. Было уже поздно, но я все-таки решил набрать Марка Яковлевича.

Марк Яковлевич взял трубку сразу, как будто сидел над аппаратом, точно заядлый рыбак над прорубью, и поплавок сразу потянуло вниз с большой силой.

— Марк, — не стал я его томить, — я ее встретил! Я подошел, сделал все, что ты сказал. Снял все на камеру, записал на диктофон...

И только я начал ему описывать ситуацию, как я к ней подошел,и что спросил, он перебил меня:

— И она сразу убежала?

Хотя это был человек, который по долгу своей психологической службы должен был выслушивать пациентов до конца. Вероятно, он тоже был на эмоциях.

— Ну, это да, убежала — выпалил я в надежде, что он больше не будет меня перебивать и продолжит слушать дальше. — Но я много записал, я много заметил!

Я пересказал ему все дословно. Ну, вернее, дословно это не назовешь: у меня было столько эмоций, что, наверное, на процентов пятьдесят я все там все преувеличивал. Марк внимательно меня слушал.

— Это хорошо, что ты приукрашиваешь, — заметил он, хотя я ему об этом даже не говорил. — Это то, что поможет мне ее исследовать. Ты сделал самое главное. Давай завтра встретимся в десять утра. У нас столько фактов и столько доказательств — мы завтра утром свернем шею этому несовершенному миру.

— Марк, я не смогу сегодня спать! Я буду думать только об этом. У меня в голове эти картинки, я уже вспомнил больше, чем мы наскребли при твоих смутных гипнотических пытках.

— Клим, постарайся заснуть. Ночью мы ничего не сделаем. Я понимаю твои эмоции. Все, давай, до свидания.

Утром ровно в десять я стоял возле кабинета Марка. В руках у меня был телефон — я его то ли сжимал, то ли обнимал. Для меня это был спасательный круг, сброшенный прямо с небес. Секретарша сидела и улыбалась своей загадочной профессиональной улыбкой. Открылась дверь кабинета.

— Давай уже сюда! — закричал Марк. — Мне уже самому не терпится!

Я быстро зашел. Марк не стал мне рассказывать про своих благословенных аквариумных рыбок, уток и прочий фон. Он увидел в моих руках телефон и сказал:

— Давай уже сюда.

Мы склонились над экраном, как два заговорщика эпохи Великого Террора, увеличивали кадры и перематывали туда-обратно.

— Смотри! — говорил я. — Здесь она растерялась, зрачки... Здесь она задрожала. А здесь у нее вообще руки затряслись!

Мы бегали вокруг этого телефона, как дети. Наконец вакханалия закончилась.

— Так, переносим все на компьютер и смотрим там, — распорядился Марк.

Мы перенесли все на компьютер, опять много раз перематывали и смотрели.

— Да... — наконец произнес Марк. — Она действительно и на твой голос реагирует, и на твои слова.

Он еще раз перемотал, еще раз молча пересмотрел, потом пошел к своему креслу, откинулся, поджал ноги под себя — и начал потирать переносицу. Что-то очень долго думал и наконец произнес:

— Она распознала твое присутствие моментально.

— Бинго! — не выдержал я. — «Ты бы еще завтра догадался это сказать», мы это и так давно поняли!

— Но я вижу, что ее разум блокирует воспоминания, — продолжал нагнетать Марк. — Значит, она носит в себе какой-то тяжелый груз. И очень сильно реагирует на твой голос.

Я наконец не выдержал:

— Так что будем делать, Марк? У тебя есть какой-то план?

Марк усмехнулся так, словно держал в рукаве козырного туза.

— Мы пойдем другим путем, — задумчиво сказал Марк. — Современным путем. У нас есть голос, движения, реакции. У меня есть один очень старый знакомый, который работает в системе распознавания лиц в Москве. Для него это будет интересное задание. Один нескромный вопрос: у тебя есть деньги?

— Марк, у меня есть много ваших денег.

— Это количество будет составлять один оклад за его месяц.

— Отличное количество, — сказал я. — Звони!

— Это, вообще-то, мой бывший пациент, — добавил Марк с ноткой научной гордости. — У него была фобия на собственное отражение, и я его успешно вылечил. Он всегда напоминал, что должен мне. В общем, день настал.

Я, кстати, тогда так и не понял, каким образом можно иметь такую фобию и при этом работать с камерами, но это было уже неважно — всего лишь еще один абсурдный штрих в моей истории.

Мы снова начали изучать записи на компьютере. Какие-то мельчайшие детали: походку, наклоны головы, как она поправляла волосы.

— Но сегодня уже поздно, — сказал Марк. — Мы и так много сделали. Давай уже завтра. Я свяжусь с тем парнем, он пробьет ее по базе и все узнает по камерам. Он может даже узнать, что она ела на завтрак двадцать шестого числа и в каком кафетерии.

— Смотрите, не переусердствуйте, — сказал я, — а то она решит, будто за ней летает шпионский дрон.

Я вышел из кабинета. Настя была в каком-то пиджаке с безумным геометрическим рисунком. «Прикольно, — подумал я, — то в диком леопарде, то в евклидовой геометрии».

В десять утра я был у Марка как штык. У меня сложилось впечатление, что Марк тоже не спал. Данных у нас было как будто много, но на самом деле мало. Марк сказал, что все-таки надо вызывать Алекса. Он очень хороший хакер и следак — он хоть чуть-чуть и из прошлого века, но выкапывает все, что закопано.

— Да я уже давно согласился, Марк, давай будем ему звонить уже. Кстати, у меня тоже есть один знакомый. Только из девяностых, — сказал я. — Его зовут Глеб. Он работал на спецслужбы, потом ушел в частную компанию. Умеет копать без шума, как крот. Если тот найдет какую-то информацию, Глеб ее точно подтвердит по своим источникам. От него ничего не ускользнет.

Марк оживился, в его глазах вспыхнул настоящий азартный огонь. Это выходило далеко за рамки рядовой психотерапии — перед нами разворачивался настоящий детектив. Он уже было повернулся к телефону, но потом подумал и сказал:

— Клим, давай звонить им. Давай вызовем их вместе. Пускай работают в команде.

Хотя и я, и Марк знали, что эти типы — абсолютные волки-одиночки и ни разу не командные игроки. Они одновременно начали им звонить, договорились привести их в одно и то же время. Это был наш стратегический план: завтра в три часа дня.

— Алекс, привет, — сказал Марк и выдержал паузу. — Узнал меня? Как ты? Нормально?

— Конечно, узнал, — сказал Алекс. — И вроде все нормально, ну пока ты не позвонил!

— Хорошо, что у тебя сохранилось чувство юмора, Алекс. Я звоню тебе по своей просьбе.

— Ну наконец-то! — сказал Алекс. — А то меня чувство вины мучает: ты мне столько сделал, а я тебе ничего не могу.

— Ну, в общем, теперь можешь сделать. Алекс, мне нужно пробить и найти одного человека. Есть фото, голос, даже видео и походка снята. Мне надо найти эту женщину. Она живет в Москве.

— Марк, старый хрыч, ты что, влюбился? — вдруг повеселел Алекс.

— Да нет, это надо для нашего общего дела, для моего друга. Ты знаешь, я просто так не прошу.

— Окей, говори, что нужно делать.

— Нужно завтра приехать в три часа дня, я тебе все покажу.

— По рукам, Марк. Только меня не закроют за нарушение какого-нибудь закона?..

— Все нормально, Алекс, это чистое дело.

— Тогда с тебя бутылка хорошего виски! Моя жена уже целую эпопею устроила и не разрешает мне тратить деньги на хороший виски.

— Договорились.

Клим, естественно, все это слышал, но все это время ковырялся в телефоне, ища контакт Глеба. И только замолчал Марк, у Клима в телефоне уже были длинные гудки. Наконец раздался сухой и безэмоциональный голос:

— Глеб, это Клим. Привет.

— Привет, Клим.

— Мне нужна твоя помощь.

— Отлично. Скинь сообщение все, что тебе нужно, я приеду.

Это был самый лаконичный и сухой разговор в истории.

— Ну вот, — сказал я, — вроде все получается.

— Да, только надо нам их завтра скоординировать, — задумчиво подытожил Марк Яковлевич. — Это два индивидуума, которые считают себя самыми умными в мире.

— Мы с тобой тоже самые умные в мире, но при этом как-то подружились, — сказал я. — Думаю, когда они увидят интересную работу, они тоже станут командой.

— Надеюсь, — сказал я.

И тут Марк подошел к какому-то секретному шкафчику в глубине своего кабинета, открыл дверцу, и там показались красивые бутылочки ностальгического советского вида. Он взял одну из них: там была жидкость, похожая на коньяк или виски, но такого благородного, глубокого янтарного цвета, что когда он разлил ее по граненым и широким стеклянным стаканам, мне очень захотелось ее выпить. Мне даже не захотелось спрашивать, что это за заветный эликсир эпохи развитого социализма.

Он подал мне стакан:

— Давай за то, чтобы все получилось!

На следующий день в три часа дня в кабинете сидели еще двое: сутулый Алекс, и серьезный Глеб в черной куртке. Мы с Марком на перебой рассказывали им мою легенду. В которую не один не другой явно не верили. Когда наконец они дождались когда мы замолкним. Попросили только пароль от вай-фая и абсолютную тишину. Расчехлили ноутбуки и начали что то сканировать. А мы смотрели на них с надеждой.

Первым заговорил Глеб. Он остановил прокрутку и уставился в экран. — Есть, — сказал он. — Старые фотографии из газет. Семидесятые, восьмидесятые. Она числится в розыске по делу о контрабанде антиквариата. Смотрите.

Он развернул ноутбук, и Клим увидел чёрно-белый снимок, на котором Лара и она выглядела точно так же, как сейчас: беспощадное время не добавило ни единой морщинки. Стояла в каком-то музейном зале. Внизу подпись: «Разыскивается по делу о хищении культурных ценностей».

Дела были закрыты, но ее лицо осталось в архивах.— добавил Алекс, прокручивая дальше. Клим вдруг замирает: на одной из фоток он видит посох с наконечником из кости мамонта. — Это его собственный шаманский посох, который он вырезал в глухой пещере много тысяч лет назад.

И грустно добавляет — Похоже, она хранила его десятилетиями. Помнит все таки меня чертовка.

Глеб продолжал копать и натыкается на дело о фонде «Палеолатрия» из 90-х. Лара там числилась сооснователем. Выясняется, что фонд с энтузиазмом изымал денежные знаки у населения под видом возвращения к древним корням и благополучно испарился с 480 миллионами долларов, оставив тысячи обманутых вкладчиков. МММ какой то…

— Ты б еще пирамиду Хеопса на нее повесил! — буркнул Клим. — Ага и часовню тоже она развалила! — не удержался и встрял в диалог Алекс.

Алекс подключается к крипто-базам и дополняет:

— А недавно она отметилась в проекте Mimcoin — двенадцать тысяч пострадавших, она в международном розыске.

Клим слушает и чувствует, как почва уходит из-под ног — его дочь, оказалась матерой мошенницей. Не понятно огорчатся или лучше начинать гордится за такой размах. Интересно сколько лет она этим занимается. за прошлые века не капнешь же?

Глеб, не обращая внимания на драматический момент, продолжал просматривать базу за базой. Через 10 минут он вывел на экран еще один документ.

— А вот это уже поинтереснее, — сказал он. — Фонд «Палеолатрия». 1990-е годы. Она была сооснователем. Собирали деньги под видом возвращения к древним корням, обещали людям купить землю в заповедниках, построить экопосёлки, а потом исчезли с 480 миллионами долларов. Оставили тысячи обманутых вкладчиков.

Алекс и Глеб теперь уже в тандеме, продолжали работать.

Алекс подключаются к городским камерам и начал восстанавливать ее передвижения за последние две недели. Она живет в отелях, меняет место, всегда одна. Ничем не занимается. Вероятно залегла на дно. Алекс удивленно замечает: — По архивам видно. Она не постарела ни на год за последние полвека.

Марк кивнул, и попросил передать ему все файлы.

Клим посмотрел в окно. Там уже зажигались огни вечернего города.

Алекс и Глеб пожали друг другу руки выражая уважение, и начали сворачивать свои ноутбуки.

Теперь у нас есть план — Произнес Марк. Мы дадим ей возможность прийти самой. Охотится за ней теперь не обязательно.

Глава 13: Ужин у костра

Утро началось с резкого и нетерпеливого звонка Клима.

— Так что будем делать, Марк? Какой у тебя план?

— План, Клим, пока в разработке, — с вальяжной ленивостью ответил Марк Яковлевич. — Но у меня есть отличная идея, которая тебе точно понравится. Завтра же пятница — считай, уже мини-выходной. Вот что я подумал: давай-ка мы в непринужденной обстановке съездим ко мне на дачу в Подмосковье? Попьем хорошего коньячку. Возьмем с собой Настю — она все равно в курсе всех наших тайн, и ей жутко интересно. Разведем костер, ты покажешь, как жарили мясо в ваши времена, и отведешь душу. Просто расслабимся. Мы и так находимся в постоянном нервном напряжении.

— Марк, отшиваешь ты меня! — заворчал Клим. — За что я тебе вообще деньги плачу? Твоя терапия мне вообще противопоказана!

— Хватит язвить, Клим. Давай остынь и перезвони мне через часик.

Однако Климу не потребовался час. Положив трубку, он замер в раздумьях минут на десять. А ведь почему бы и не выговориться? Сколько тысяч лет он представлял, как сидит у огня и рассказывает людям про древние времена, про то, как все было на самом деле! Он чувствовал настоящую физическую потребность выплеснуть эти воспоминания. А еще лучше — не просто рассказать, а устроить им настоящий интерактивный перформанс.

В его голове мгновенно начал зреть план. С жаркой мяса все было предельно просто, но Климу захотелось показать им, как добывали огонь, как искали ночлег и обустраивали быт кочевники. Он азартно завелся и на целый час абсолютно забыл про Лару.

Ровно через час Клим перезвонил:

— Марк, я принимаю твое предложение! Более того, я хочу устроить вам настоящее погружение в каменный век. Будьте готовы надеть спортивную одежду. На ноги тоже, что то походное. Вы полностью провоняете дымом, и, возможно, нам придется от кого-то убегать!

— Я понял, Клим, — усмехнулся Марк. — Убегать, скорее всего, придется от соседей и полиции, которую они вызовут. Диких зверей у меня на участке нет.

— Будут! — хохотнул Клим.

В пятницу около трех часов дня Клим нарезал уже третий круг по подмосковному поселку. Навигатор упорно твердил, что улица та самая, но нужный дом словно растворился. И вдруг у обочины Клим заметил Марка и Настю.

Он затормозил, опустил стекло.

— Долго ты будешь выписывать пируэты вокруг нас? — весело крикнула Настя. — Заезжай давай! Вот это да! — подумал Клим. Где та секретарша, которая показывает на работе всем своим видом, что она очень серьезная, без эмоций, и ничем ее не удивишь.

Марк отпер ворота, и Клим аккуратно сдал задом в узкий проем между заборами. Заглушив двигатель, он вышел и открыл багажник. Марк и Настя подошли ближе. Внезапно Клим почувствовал прилив неодолимого человеческого тепла, шагнул вперед и крепко обнял обоих.

— Привет, друзья!

— Мы поняли, что ты привез нам что-то крайне ценное, — заметив забитый багажник, сказал Марк.

— О да, я заморочился по полной!

Они вместе начали выгружать тяжелые сумки и таскать их к крыльцу.

— Мы тебя вообще-то ждем целую вечность! — заворчал Марк.

— И сколько же? — с улыбкой спросил Клим.

— Ну, минут десять точно!

— Ого! Для вас десять минут — вечность, а для меня и сотня лет — так, крошечная песчинка во времени.

Клим посмотрел на эту компанию. Они выстроились перед ним, точно на разводе суточного караула. Марк был в высоких болотных сапогах и плотной куртке — вылитый матерый рыбак. Но больше всех поразила Настя. На ней был спортивный костюм цвета хаки с кислотно-зелеными вставками и яркие апельсиновые берцы на мощной платформе с внушительным глубоким протектором. Настоящее милитари! Ансамбль венчала соломенная ковбойская шляпа с загнутыми полями, напоминавшая панамку.

Настя буквально сияла. От той строгой секретарши, которая с равнодушным видом принимает конфеты у дверей кабинета, не осталось и следа. Сейчас перед Климом стояла жизнерадостная и непосредственная блондинка, готовая смеяться и радоваться любому пустяку.

— Давай командуй, Клим! — не выдержал Марк. — Мы в предвкушении.

— Для начала познакомь меня со своим домом, — распорядился Клим. — Мне нужно доработать план.

Они прошли внутрь. В кухне-столовой Клим сразу обратил внимание на россыпь многочисленных баночек.

— Соль есть? — уточнил Клим.

— Да, вот здесь.

— А чай какой пьешь?

— Есть в пакетиках, а есть травяной: иван-чай, чабрец, зверобой. Есть даже корень калгана и женьшеня.

— Женьшень не пригодится, а вот калган — это наша аутентичная классика, — одобрил Клим.

На втором этаже располагалась спальня.

— Я делал ее для жены... в прошлой жизни, — вздохнул Марк.

Клим посмотрел на маленькое оконце под крышей:

— Почему такое крошечное окно? Это же мансарда. Я бы для жены сделал роскошное окно в пол!

— Я учту твое авторитетное мнение, когда буду искать новую жену, — ответил Марк. — Но согласись, ты живешь тридцать тысяч лет, а я всего лишь скромный психотерапевт. Когда я строил этот дом, я думал не о женской психологии, а о том, как бы закончить стройку побыстрее.

— Ладно, пойдем вниз. Вы же ждете приключений?

— Настя так вообще заведена до предела, — заметил Марк.

— Идем в лес! Показывай дорогу.

Они выдвинулись в чащу. Впереди шагал Марк в своих огромных сапогах, за ним Клим, а замыкала шествие Настя — она плелась позади, собирала полевые ромашки и периодически подбегала к нам с сияющими глазами.

У небольшого ручья Клим резко остановился и указал на мокрую землю:

— Смотрите. Здесь только что прошла собака.

— Невероятно! — саркастично заметил Марк. — Оказывается, у нас в Подмосковье водятся собаки!

— Не скалься. Смотри: она шла ровно по следам крысы. Значит, у пса есть охотничий инстинкт. Судя по отпечаткам лап — это средняя собака: такса, спаниель или сообразительный метис.

— И что, она поймала крысу? — полюбопытствовала Настя.

— Пойдем по следам. Вот видите? Следы крысы уходят в воду, а собачьи — сворачивают в лес. Крыса спаслась, а пес побежал гулять дальше.

— Занимательная криминалистическая история, — подытожил Марк.

Внезапно раздался короткий вскрик. Мы обернулись и увидели, что Настя стоит посреди глубокой болотистой жижи. Ее хваленые апельсиновые берцы полностью ушли в грязь.

— Ребята, я куда-то провалилась! — закричала Настя, смеясь и растопырив пальцы. — Что мне делать?

— Просто выходи! — улыбнулся Клим.

Они подошли к чистому ручью, и Клим велел Насте прополоскать обувь. Девушка уверяла, что внутри ноги остались абсолютно сухими. «Отличные берцы», — уважительно подумал Клим.

У воды Клим нашел то, зачем шел — сухой многолетний мох. Набрав полный мешочек, он срезал ножом пару нужных веток и обстругал их.

— Все, возвращаемся! — торжественно объявил он.

Через час они уже стояли на дачном участке. Клим выгрузил из машины целую кучу камней и палок, привезенных с собой на всякий случай, и потребовал:

— Марк, где твое лобное место, где будем разжигать костер?

Марк указал на старое прогоревшее пятно посреди сада, сквозь которое уже пробивалась трава. Клим сходил к багажнику и приволок плоский гранитный срез размером с огромную сковороду.

— Откуда у тебя этот монолит? — удивился Марк.

— Пришлось заехать к ребятам, которые делают памятники. Купил у них некондицию по дешевке.

Настя и Марк уселись на раскладные стульчики, приготовившись к зажигательному зрелищу.

— Марк, нам нужны дрова и плотные дощечки.

— Вон лежат дубовые плашки от старых паллет, — показал он.

Клим выбрал две доски, достал резак и начал колдовать. Из полутораметровой ветки орешника и пеньковой веревки он соорудил нечто вроде лука. Только вместо стрелы он обмотал тетиву вокруг короткого деревянного стержня, превратив конструкцию в своеобразный смычок. В дубовой доске он прорезал лунку.

— Время добывать огонь! — объявил Клим. — Марк, ты будешь давить на палку сверху, а я — крутить смычок. Когда появится дымок, Настя подложит трут.

— Какой еще трут? — хлопая ресницами, спросила Настя.

Клим достал подготовленный ватный диск, зажег его, и зажал между двумя плоскими камнями , потом показал им обугленный волокнистый пласт.

— Итак, начинаем!

Марк прижал верхний конец палки доской, Клим задвигал луком-смычком. Раздалось ритмичное: жжж... жжж... жжж...

— Марк, дави сильнее, когда я веду вперед, и чуть отпускай на обратном ходе!

Через тридцать секунд из лунки повалил первый дымок. Настя затаила дыхание, а Клим закричал:

— Настя, сейчас! Подкладывай обугленную вату!

Девушка ловко подсунула трут. На нем затеплился красный огонек. Клим осторожно взял его и стал раздувать, но при каждом дуновении уголек лишь затухал, пока окончательно не погас.

— Ну вот, Клим, — расхохотался Марк. — Какой ты кроманьонец, если не можешь разжечь костер?

— Кроманьонцы не сдаются! — азартно ответил Я. — Без огня они умирают. Крутим снова!

Вторая и третья попытки тоже провалились — вата истлевала, и пламени не давала.

— У меня есть спички, — сочувственно предложил Марк. — Давай просто зажжем костер. В душе мне было очень неудобно, неловко и стыдно. Я тысячи раз это делал, а тут, провал. Наверно с ватой была идея не очень. Обычно мы делали это из растений дающих пух. В идеале из хлопковых.

— Это была лишь демонстрация того, как трудно добыть пламя из трения! — с гордым видом заявил я. — Но у меня есть план «Б». Клим заранее перетер сухой мох в пушистую пасту, между своими плоскими камнями.

Настя, давай трут.

Клим достал два заветных камня — белый кремень и желтоватый пирит. Он резко чиркнул одним о другой. Яркий сноп искр брызнул прямо на черную вату, и она мгновенно затлела.

— Дуем и переносим на мох! — скомандовал Клим.

Он обернул мох вокруг тлеющего маленького уголька и начал равномерно продувать его. Из мха повалил дымок, а через мгновение вспыхнул живой язычок пламени!

Клим тут же подложил пучок сухой травы, затем тонкие веточки, а когда огонь набрал силу — перенес все на гранитную плиту и обложил дубовыми брусочками.

Над садом взвился почти пионерский костер. Настя сидела, сжав кулачки от дикого восторга, а Марк наконец перевел дыхание.

Солнце заходило за горизонт. Гранитная плита под углями постепенно нагревалась, и впереди их ждала жарка мяса по рецепту каменного века.

Когда все расположились вокруг костра, Клим вдруг спросила Настя.

— Зачем нужны эти камни, которые внизу костра? — кивая на гранитную плиту.

— А вот сейчас вы об этом узнаете, — таинственно пообещал я.

Клим поднялся, подошел к рюкзаку и извлек оттуда два больших куска мяса. Это были плоские стейки толщиной в палец.

— Это что? — спросил Марк с подозрением.

— Это говядина. Извините, газель не достал, — усмехнулся я. — Но достал хорошую фермерскую говядину. Мраморную, с жирком.

Когда костер уже начал прогорать, Клим отодвинул его от камня на две трети, очистил поверхность от углей. Костер горел сбоку, а камень наполовину оголился. Клим положил мясо на раскаленный гранит. Оно сразу зашипело, заскворчало.

Двумя длинными палочками, ловчее любого китайского официанта, Клим перевернул стейки. Прошло минут пять, может, десять. Все внимание было сосредоточено на мясе, на том, чтобы не пересушить, чтобы сохранить сок внутри. Потом я попросил Марка подать тарелку. Он метнулся в дом и вернулся с фарфоровым блюдом.

Клим выложил мясо на тарелку — оно было поджаристым с двух сторон, с аппетитными отпечатками от камня, и начало нарезать его на лапшу. Сначала это были длинные полоски, похожие на большие шебекинские макароны, потом разрезал их на несколько частей и разложил по тарелкам. Марк и Настя смотрели на манипуляции Клима, затаив дыхание. Они заметили, что я не перчил, не солил мясо, не добавлял никакого лука — просто бросил на камень.

— Это что, все? — спросил Марк с легким разочарованием.

— Погоди, — ответил я. — Сейчас самое интересное.

— У тебя есть маленькие чашки, типа пиалы?

— Да, — Они на кухне прямо лежат.

— Настя, можешь принести? И захвати пачку соли, которая у него там рядом лежит.

— Да без проблем, шеф! — Настя вскочила и умчалась в дом.

Вернулась она через минуту, с двумя пиалами и пачкой соли. Клим взял бутылку из-под минералки, в которой оставалось меньше половины жидкости, насыпал туда добрую часть соли, поболтал до растворения, потом разлил по пиалам.

— О, я знаю... — первой догадалась Настя. — Это пальчики мыть от мяса? Прям как в ресторане! — Радостно сказала она, словно уже начинала привыкать к новой для себя роли дегустатора каменного века.

— Нет, Настя, это соус, — ответил я.

— Ого! Минералковый соленый соус? — начала юморить Настя.

— Ну под такое дело, — радостно сказал Марк, потер руки, полез в свой рюкзак и извлек оттуда широкую бутылку коньяка.

— О... — Настя тоже радостно потерла ладони, опять сжала радостно кулачки.

— Подождите, ребята, — словно я их всех обломал. — А коньяка тогда не было.

— А что было? — испуганно спросил Марк. В его глазах застыл неподдельный страх, будто я сейчас назову нечто, чего у него в запасах не водится, и все останутся без сладкого.

— Ну, мы делали спиртное из всего, что бродит. А за тысячи лет у нас много чего успевало забродить, особенно в жаркую погоду. Обычно это был сок из сладких плодов. Для крепости в брожение добавляли перетертые зерна и мед.

— Ну, то есть попросту это было вино, — обрадовался Марк и посмотрел в сторону дома. Он уже был на старте.

— Да, вино, — сказал я, — но только не такое, как ты сейчас подумал.

— А какое? — спросил Марк, будто у него в погребе была целая винная лавка на любой вкус.

— А вот такое примерно, — и я достал из рюкзака бутылку, которую накануне добыл в престижной винной лавке.

Настя опять обрадовалась, ее кулачки начали постепенно сжиматься и разжиматься, словно она готовилась схватить счастье за хвост.

— Это малиновое вино, — сказал я. — Вы когда-нибудь пробовали?

— Я нет, — сказала Настя.

— А я пробовал, — сказал Марк, — и даже делал его лет десять назад вон из того куста, — и он показал на большой куст возле забора.

— Нужны бокалы, — сказал Марк. — А то у меня здесь только стопочки.

— Я сгоняю, — радостно согласилась Настя. Но почему-то произнесла: — Большие длинные стаканы. Коричневые и непрозрачные. Это больше всего похоже на то, что у вас могло быть. Только они не деревянные и не кожаные.

— Пойдет, — сказал я. — То, что надо.

И разлил розовую жидкость по стаканам.

— Ну, давайте теперь попробуем мясо. Чего же вы сидите?

Я взял кусочек мяса и положил в рот. Они последовали за мной.

— Ну как? — спросил я.

— В «Стейк-Хаусе» это называется мясо по-флорентийски, — поумничала Настя, прожевав свой кусок, и потянулась за другим. — Не знала, что это может быть так вкусно. Никогда не заказывала. Я вообще не знала, что мясо без ничего может быть такое вкусное. Я теперь знаю, какое настоящее мясо на вкус.

Настя положила в рот второй кусок и еще раз пробурчала с закрытым ртом:

— Действительно вкусное.

— Давно я так не делал, — сказал Марк. — А когда-то очень любил такие стейки.

— А теперь вот так, — сказал я и следующий кусочек слегка макнул в соленую воду. Настя и Марк повторили за мной.

— А так даже еще вкуснее, — пробурчали они, жуя.

— Только сразу полностью не макайте, — предупредил я. — А то потом мясо покажется пресным. Постепенно увеличивайте количество соли.

— Слушаемся и повинуемся, наш шаман! — театрально произнесла Настя.

Марк Яковлевич поднял бокал:

— Давайте выпьем, друзья, за то, что все гениальное просто. За то, чтобы цивилизация не отнимала у нас то, что дала нам природа. И за этот прекрасный вечер.

Мы улыбнулись и чокнулись.

— Ммм... — произнесла Настя, отпив. — Это божественно. Это круче, чем «Совиньон Блан» какого-нибудь 1995 года. — Опять поумничала она.

— Да, очень вкусно, — подтвердил Марк и сделал второй глоток.

— Ну, а какой-нибудь гарнир у вас был? — поинтересовался Марк.

— Такого понятия, как «гарнир», не было вообще никогда. Это придумали римляне — подавать к мясу что-нибудь. А слово «гарнир» вообще придумали в XVIII веке.

— Мы тысячи лет в основном сидели на раздельном питании. Что добыли, то и съели. Ну, то, что вы имеете в виду, — какие-то растительные блюда, мы, естественно, готовили. Например, мы делали даже хлеб. Перемалывали семена злаков и других растений в мелкую фракцию. Это, естественно, не была такая мелкая мука, это было что-то наподобие смеси муки и других более крупных фракций.

Клим достал из рюкзака манку и муку, на которой было написано «первый сорт». Налил немного воды в кастрюлю, насыпал туда манку и этой муки. Перемешал все это — получилось сметанообразное, но достаточно густое тесто. Отодвинул опять костер от камня. Выложил на него этот здоровенный оладушек, и он начал запекаться. Как только верхний слой подрумянился, Клим сдвинул лепешку палкой с камня, ловко схватил руками и меньше чем за секунду перенес на тарелку.

— Теперь терпение, — сказал я. — Сейчас она остынет, и вы попробуете. А вот ее лучше запивать.

— Понял, — сказал Марк и разлил оставшееся вино по уже опустевшим стаканам.

— Сейчас я вас всех накормлю, как Иисус хлебами, — и разломил лепешку на три части.

Марк чуть не поперхнулся:

— Но если ты еще сейчас скажешь, что был Иисусом, то я точно открываю этот свой коньяк.

— Нет, Иисусом я не был, — успокоил я его. — Но в библейских историях тоже фигурирую. Коньяк не надо. У меня еще вино есть.

— Так ты нам сегодня расскажешь, кем ты там был в библейских историях? — спросил Марк.

— Клим, ну расскажи, ну пожалуйста! — начала слегка подпрыгивать на стуле Настя, как ребенок, который захотел дорогую игрушку.

— Друзья, это очень длинная история. И она не вписывается в формат нашей кроманьонской вечеринки. Давайте оставим ее на потом.

Я поднял бокал:

— Ребята, давайте выпьем за друзей, за людей, которые находятся рядом с нами и понимают нас. Вы не представляете, как это ценно на самом деле.

— За друзей! — воскликнула Настя и посмотрела на меня так, будто ее только что лично познакомили с президентом земного шара.

Марк и Настя немного пожевали свои лепешки, жадно их запивая, и уставились на меня.

— Ну тогда, Клим, можешь рассказать про свое каменное время, вернее, как ты говоришь, деревянно-кожаное? — не выдержал наконец Марк.

— Я просто ждал, пока вы немножко захмелеете, чтобы вам не было так страшно. Конечно, я вам расскажу какие-нибудь интересные истории. И это как раз я планировал во второй части вечеринки.

— С нетерпением ждем, — сказал Марк Яковлевич.

— Очень с нетерпением, — добавила Настя.

Глава 14: Рассказы у костра

Я расскажу историю, которая в моей жизни была очень жуткая. И почему-то она у меня в памяти остаётся из поколения в поколение. Вы готовы услышать?

— Да, — сказал Марк, чуть-чуть откинувшись назад. Он даже перестал поджимать ноги.

— Рассказывай! — с расширенными глазами сказала Настя. Она как будто почувствовала себя в пионерском лагере, когда собираются возле костра и рассказывают страшилки.

Я начал.

Мы шли по сухой саванне уже седьмой день. Нас преследовал запах паленого мяса, хотя мы не видели вокруг дыма. Я тогда сразу почувствовал что-то неладное, но не стал расстраивать племя своими догадками. Хотя и догадок у меня таковых и не было — просто плохое предчувствие.

Уже смеркалось, и мы решили разбить лагерь на ночевку. Это было какое-то жутковатое место. Вокруг стояли засохшие деревья страшной формы — вывернутые, скрюченные, как пальцы мертвеца, тянущиеся к небу. И полу засохшие кустарники. Единственный плюс был, что мы могли быстро набрать веток на костры.

Мы поели своих запасов. Двое воинов ушло на охоту. Я знал, что мне надо поспать, но мне почему-то не спалось. Я слышал вокруг какое-то хихиканье и как будто немного завывания. Я тогда поверил, что существуют какие-то духи, и мы пришли в место, где они сосредоточились. Воздух был плотный, как кисель, и в нем плавали тени, которых не было.

Мне было очень жутко. Но поспать надо было, и я все-таки уснул.

На утро охотники не вернулись. Мы пошли на их поиски. Утро было еще более жуткое, чем ночь. Лежал туман. Вокруг стояли эти проклятые деревья. Никакого намёка на дичь и вообще что тут может что-то жить. И какая-то зловещая тишина. Даже деревья не качались.

Меня тогда преследовал все-таки этот запах горелого мяса, хотя охотники, которые были со мной, вообще ничего не чувствовали. Охотники предлагали обойти по кругу лагеря. Но я почему-то все шел дальше и дальше. Ноги сами несли меня, как будто кто-то тянул за невидимую верёвку. И мы наткнулись на маленький лесок. Моё чувство привело к яме, где было много костей.

Там мы увидели останки наших охотников. Ну как останки — это были обглоданные кости, приготовленные на костре. Мы узнали их по украшениям, которые были на их одежде. Один из охотников даже не сдержался — его вырвало прямо рядом с ямой. Я стоял и смотрел на эти кости, и в голове не укладывалось.

Мы стояли и не могли предположить, какое из животных может складывать кости в одно место после того, как поест. Нет такого животного, которое могло бы приручить огонь и обжарить мясо наших охотников.

Тогда я понял: могут быть такие же, как мы, и поедать нас. Что мы не верхушка пищевой цепочки. А есть какие-то темные силы, которые питаются людьми.

Мы забрали кости из ямы и одежду с украшениями и захоронили неподалеку останки. Потом возвратились в лагерь.

Мы должны были сниматься со стоянки и идти дальше. Но почему-то всех мучили сомнения после нашего рассказа, и мы решили остаться еще на ночь здесь. Был красивый красный закат — небо полыхало, как будто само предупреждало нас. У всех было жутко на душе. Мы раньше с таким не сталкивались. Дети уже не бегали и не игрались. Они сидели возле мамок и папок. Те обнимали их, успокаивали, но сами боялись.

На костре мы начали строить планы. Я, будучи знакомым со всеми историями, не мог это оставить это просто так.

Я взял пепел костра и начал в него что-то шептать. Пепел вдруг закружился и разлетелся в разные стороны, как будто его подхватил невидимый вихрь. Все это увидели.

— Что, что говорят тебе духи? — залепетало племя.

— Духи говорят, — сказал я, — что мы с этим должны разобраться. Иначе духи нам этого не простят.

Кто-то хотел убежать прямо сейчас. А кто-то поверил мне. Я видел их лица: страх боролся с надеждой.

На следующий день около пятнадцати воинов и я пошли искать причины. Я сказал, что хорошие духи хотят, чтобы мы во всём разобрались. Нас сбивают с пути злые духи.

Так оно и случилось. Мы действительно столкнулись со злыми духами.

Мы шли целый день и решили остановиться на ночь. Нам не встретилось ни одной дичи. В этом месте даже птиц не было. Когда мы разожгли костер, вокруг нас начали танцевать тени. Они двигались не от огня — они двигались сами по себе, выплясывая какой-то дикий танец. Мы поняли, что бросили вызов злым духам. Мы подкидывали палки в костер и сидели, ждали рассвета. Вокруг нас раздавались жуткие звуки.

— Клим, — прошептал один из воинов, — может, уйдем?

— Куда? — ответил я. — Они везде. Мы сами пришли к ним.

Под утро звуки стихли. Туман рассеялся, и мы увидели, что вокруг нас — следы. Видимо они обходили наш лагерь по кругу, как будто изучали нас.

Тогда я точно решил: нам нужно идти дальше за ними. Тем более у нас были следы. Охотники тщательно осмотрели эти следы, и мы пошли в ту сторону, откуда они вели. Пока они не прервались. Но нам помогло и одновременно пугало то, что мы вскоре встретили — черепа, насаженные на палки. Мы решили идти в сторону, откуда смотрят эти черепа. По дороге опять попадались следы и черепа, все указывало, что мы движемся в правильном направлении.

Наконец во второй половине дня мы нашли их логово. Это была огромная пещера, вокруг стояли палки с черепами — будто охраняли вход. Возле входа — небольшая вытоптанная опушка, вероятно искусственного происхождения, с навесом, где сушилось мясо животных. Непонятно, где они его брали — этот район был скуден на дичь.

Мы осмотрелись и поняли: это было единственное место, где мы могли пройти по маршруту, которому следовали. И все равно рано или поздно наткнулись бы на них. То, что мы нашли их раньше, чем они нас во время перехода, было знаком судьбы.

Полдня мы прятались вокруг и изучали их. Кто они, сколько человек, какое оружие.

Они выглядели чуть-чуть по-другому, чем мы. Коренастые, чуть ниже ростом, с более светлой кожей и прямыми волосами. У мужчин — густые бороды. В то время как у нас бороды были редкостью, росли даже не у всех.

Вдруг Марк заерзал, как будто хотел поднять руку на уроке биологии.

— Марк, ты хочешь что-то спросить? — заинтересовался я.

— Это были неандертальцы? — выпалил он.

— Вот тут самое интересное, — сказал я. — Слушайте дальше. Неандертальцев я помню — они были еще более коренастыми, с белой кожей. А эти — как будто какая-то помесь.

Мы наблюдали за ними часа четыре-пять. Пересчитали всех, кто выходил по нужде. Их было человек тридцать в племени. Мужчины были немного похожи на неандертальцев. Но женщины практически не отличались от нас — просто волосы прямее и кожа светлее. А некоторые вообще выглядели как мы. Мы поняли, что они не всех захватывают, чтобы есть. Некоторых женщин оставляют для работы и продолжения рода. Молодые женщины были очень красивые — мы раньше таких не встречали.

У них была какая-то религия и ритуалы, которые позволяли им питаться людьми в этом жутком месте без дичи. В этом месте, где был единственный переход, они просто запугивали племена, не давая им пройти, и воровали людей. Все для нас стало банально просто. Хоть и место было жуткое, но это были не монстры и не великаны. Это были какие-то падшие люди с неправильной религией.

— И что вы решили сделать с ними? — поинтересовалась Настя.

— Мы решили уничтожить эту религию и эту больную идеологию раз и навсегда.

Племенем рисковать не стали. Почти все охотники уже были с нами. У них было около восьми-десяти воинов, у нас — пятнадцать. К тому же у нас был эффект неожиданности и луки. А у них — только копья. Открытого пространства возле пещеры, которое они сделали, было достаточно, чтобы расстрелять их, когда они выйдут. Возле входа мы устроили дымовуху, и они начали выскакивать. Мы перебили всех их воинов — даже старики бросались на нас с топорами. Потом зашли в пещеру. Там были женщины и дети. Они были очень испуганные. Мы начали угощать их сухим мясом и давать воду. Теперь они не выживут без охотников, но и бросить мы их не могли. Мы связали их в цепочку, как пленников, и повели в наш лагерь. У нас был очень гуманный вождь — он должен был принять их. К тому же женщины очень понравились мужчинам племени.

— Здорово! — воскликнула Настя и сжала кулачки от радости. — У вас было пополнение?

— Да. Восемь женщин и девять детей. Со временем они привыкли к нашему быту и нашим обычаям и вспоминали свою историю как страшный сон.

Мы сидели тогда у костра, и старейшины рассказывали истории и притчи, которые они слышали от отцов и дедов.

— А вот притчи? — оживился Марк. — Расскажи, какие они у вас были.

— Многие из них дошли до сегодняшних дней. И вы наверняка их слышали.

— Ну расскажи, расскажи! — затряслась Настя.

— Хорошо, слушайте, — сказал я по-геройски и подложил пару палок в костёр.

Притча о двух мехах.

Жил-был водонос. Он носил воду в племя в мехах. И один из этих кожаных мешков тек. И тогда он обратился к хозяину:

— Зачем ты берёшь меня с собой за водой? Я же протекаю. Ты должен меня заменить или починить.

Тогда сказал водонос:

— Действительно, первый мешок у меня не протекает, и в нем вода сохраняется практически вся. Но когда я кладу тебя на землю, земля вокруг оживает. Твои капли дают жизнь цветам, которые питаются твоей влагой. У тебя особая миссия, мешок. Твои недостатки превращаются в прекрасные цветы.

Вот так носишь себе дыру, считаешь себя бракованным, а на самом деле через эту дыру прорастает все ценное. Многие видят в человеке недостаток, а этот недостаток оказывается преимуществом, за счет которого племя живет и процветает.

Настя загрустила. Они начали палочками шевелить костёр, думать о чем-то своем. Просто все молчали. И я почувствовал, что могу отдохнуть.

— Ну что, Марк, — сказал я. — Выноси свои запасы.

— Да! — воскликнула Настя и оживилась. — Давайте еще бахнем.

— Клим, а еще есть притчи? — спросил Марк.

— Да полно, ребята. Присаживайтесь поудобнее.

Настя сделала вид, что очень удобно села, поерзала театрально на своём стуле. Она не сжимала кулачки, но в ее улыбке виделась: «Ууу... давай». А Марк метнулся в дом. Вероятно, за спиртным. Вернулся он с бутылкой какой-то янтарной, коричневой жидкости. Разлил нам по бокалам.

— Философия требует градуса . — происнес Марк. — Иначе она превращается в морализаторство.

Все ждали продолжения. И я не стал их разочаровывать.

— Один из старейшин начал рассказывать, — продолжил я. — Собрались как-то дух воды, дух земли, дух неба, дух ветра и дух огня. И задумались: как жить дальше, что еще можно сделать, какое животное еще сотворить? И решили они сотворить самое главное животное. Тогда спросили они друг у друга: какими свойствами и преимуществами должно обладать главное животное?

— А давайте у него спросим, — предложил дух земли. И создали они человека пока без формы и способностей. Показали ему весь мир животных. И спросили: каким ты хочешь быть? Где хочешь жить?

И человек начал отвечать. Хочу, чтобы я везде мог жить — и в лесу, как волк, и в пустыне, как варан, и в снегах, как олень, и в воде, как дельфин. И чтобы везде мог приспособиться. И питаться мог всем, что многие животные. И руководить ими, чтобы быть умнее. И быть как вы, чтобы с вами мог разговаривать. И хочу, хочу, хочу — звучало без остановки от человека.

Не выдержали тогда духи. Дух воды остановил все реки и волны в океане и морях. Дух ветра затих. Огонь перестал гореть на всей земле. И затих тогда человек тоже.

— Мы не можем тебе дать все, — сказал дух земли. — Мы выполним только пять первых твоих желаний.

И они дали ему возможность жить везде, питаться разнообразно, быть главнее всех животных и руководить ими. И разум, и религию.

— А пятое? — с удивлением спросила Настя.

Клим как будто ждал этого вопроса.

— А пятае! — Я улыбнулся. — Они собрали все вместе, что не договорил человек. А там было в основном слово «хочу». Человеку дали больше всех из зверей, но он до сих пор не может успокоиться и хочет большего. Для жизни у человека есть все и даже больше. Но никакими силами человек теперь не может добыть всего, что пожелает. Потому что желание его стремится к бесконечности. Плата за это — чувство сытости.

— Простейшая математика выходит, — вздохнул Марк и пошел за дровами.

Он выгрузил дрова возле костра. Это были несколько поленьев и какие-то дощечки. Я осторожно взял и подкинул в костёр два полена и три досточки. Немножко пошевелил. Искры устремились вверх. Марк тоже взял какую-то кочергу и немножко пошевелил. Мы были единым целым возле одного костра.

— А еще расскажешь? — не сдавалась Настя.

— Ну давай напоследок классику. Вы её наверняка уже слышали. Но вы поверьте: я ее слышал много тысяч лет назад до вас.

Старик рассказывает внуку:

— В каждом человеке живут два волка. Один злой — он несёт жадность, желания, прихоти, ложь, гордыню. Второй добрый — он несет любовь, мир, правду, смирение, верность.

Внук спрашивает:

— А какой из них сильнее и победит?

Старик улыбается:

— Тот, которого ты кормишь.

— Интересные у тебя притчи и одновременно какие-то грустные, — вздохнул Марк.

— А задумываться без грусти не выйдет. Радостно задумываются только идиоты и дети. Дети — потому что не понимают. Идиоты — потому что не пытаются.

— Притчи они для того и есть, чтобы мы задумывались.

— Знаешь, Марк, что меня удивляет больше всего, и я ничего не могу с этим поделать. И никто не может с этим ничего поделать. Мы все с этим соглашаемся и нам удобно так дальше жить. Мы создали какую-то цивилизацию, которая основана на гуманности, законах, правилах и понятиях. И в этой всей культуре по большому счету мы являемся все равно животными, которые дают жизнь другим животным, чтобы потом их съесть. Мы сажаем дерево, чтобы потом его срубить.

Настя тоже взяла какую-то палочку и грустно пошевелила костер. Пламя лизнуло сухое дерево, и искры взметнулись вверх.