Беспризорник

Пролог

Большая Москва. 13 мая 2028 года

С возрастом приходят не мудрость и не маразм. Умные остаются умными, а дураки – дураками, и никуда от этого не деться, ибо ничего не возникает из ниоткуда и не исчезает в никуда. Просто мудрец становится старым мудрецом, дурак – старым дураком, роль же хвалёного жизненного опыта бесконечно мала.

С возрастом приходят болезни, одиночество и скука.

С болезнями можно смириться или, на худой конец, перетерпеть. Подумаешь, надсадно и постоянно болит слева между грудными мышцами и лопаткой! В сравнении с незапланированными дырками в организме или внезапным переломом, это не боль, а так, ерунда, не стоящая и упоминания.

В жизни бывало куда хуже! Тот же декомпенсированный кариес или почечная колика, не проходящая как ее не обезболивай. Или нога сгибается и не разгибается, пальцы щелкают, суставы хрустят, башка раскалывается. И плевать ей на время года, прогноз погоды и магнитные бури на солнцах и прочих звездах. Поболит и перестанет. Само пройдёт. А ежели нет - можно сожрать десяток таблеточек, сделать укольчик или вызвать скорую. Если приедут до того, как переберёшься в лучший мир - ещё покоптишь небо годик-другой, а то и все десять. Если от тоски не сдохнешь. Не успеют –зафиксируют факт склеивания ласт и в морг отвезут за казенный счет. Мелочь, как говорится, а приятно!

В общем, болезни – проблема естественная и в целом решаемая. По крайней мере, терпимая. С одиночеством куда хуже.

Друзья-приятели, кто ещё не греется в адских котлах, гоняя нерасторопных чертей за топливом нужного качества, такие же старики, как ты сам. Какое там забраться, куда Макар северных олешек не гонял, где слева тундра, справа скалы, а плотность населения полтора человека на сто квадратных километров, да отчебучить там что-нибудь такое, что никто никогда не отчебучивал и не сможет повторить в обозримом будущем! Или гульнуть в кабаке на окраине захудалого райцентра так, чтобы милиция, вплоть до столичной, неделю на ушах стояли. Забудьте! В гости не дождёшься! У одного ноги не ходят, у другого глаза не видят, а большинство уже не в состоянии оторваться от любимого дивана или кресла-качалки – приросли намертво. И сам к ним не завалишься с бутылкой водки и тортиком для жены, ибо тортик дарить уже некому, а после пузыря на двоих твой дружок оперативно отправится на воссоединение с супругой. И ты следом.

Дети давно выросли, вырастили своих, и ты им нужен, как собаке пятая лапа, если она не кусок окорока. Нет, детишки папу не забывают, да и трудно забыть - живём все в соседних домиках в садовом товариществе, пусть и малость нестандартном.

Так что детишки всегда под рукой, и усиленно делают вид, что без тебя ну просто никуда. Притащат спинную пластину для будущего рюкзака, накидают на тетрадном листочке трафарет, и вы с ними в шесть рук высверлите пятьсот тридцать две дырки, старательно делая вид, что никак нельзя было закрепить деталь струбцинами на верстаке. Это если забыть о стоящем в гараже станке ЧПУ, программируемом с ноутбука. Но у детей своя жизнь, свои условно взрослые дети, свои безусловно маленькие внуки, свои, не всегда до конца понятные предыдущему поколению, проблемы, своя работа, своё понимание об отдыхе. И в этой жизни нет места старому деду, давным-давно сделавшему всё, что мог. Они никогда этого не скажут и не покажут, но от реальности никуда не деться. Не ты нужен им, а они - тебе. Увы.

О внуках и говорить нечего! Им уже не надо менять памперсы, выгуливать перед обедом, учить лазать по скалам и готовиться к поступлению в спецкласс элитной школы или самый крутой институт. Они уже научились самостоятельно ходить в туалет, поступили, куда хотели, закончили (или скоро закончат) обучение, обзавелись (или скоро обзаведутся) собственными спиногрызами… А для ностальгии и депрессии у них есть родители. Да и вообще, как часто здорового человека двадцати лет отроду посещает ностальгия и депрессия? У старшей внучки последняя была один раз в жизни и длилась секунд пятнадцать. Потом девочка догнала уходящую в туман мечту и размазала по асфальту, чтобы балбес знал своё место, и помнил, кто из них хозяйка. Дед ей для этого совершенно не нужен. Как и для всего остального. Тоже отрывается от своих девичьих дел, пьёт чай с плюшками, шутит, смеётся над очередной историей (их есть у старика) и мчится назад в реальную жизнь.

А дед снова остается наедине с книжками, компьютером и скукой. Можно читать, писать, смотреть кино и сериалы, футбол и хоккей, разбавляя женской художественной гимнастикой, решать задачки, к которым пристрастился, ещё готовя старшую внучку к поступлению. Можно. Несколько часов в день. Ещё можно звонить, чтобы по пятому разу выслушать поток жалоб на здоровье и потомство от друзей, «свежие» новости от родственников и сбивчивые оправдания от чиновников, в который раз забывших начислить законную прибавку к пенсии.

Можно, конечно, мотаться по кино и театрам. Но сколько по ним походишь? С учётом того, что любой фильм скачивается из интернета, а театр и вовсе умирающее искусство, уже с полсотни лет существующее исключительно на госдотациях. А может, и сотню - никогда не интересовался театральной кухней и вообще лицедейством на сценах больших и малых. Хотя есть знакомая, не пропускающая ничего на этом поприще, от детских студий до «суперхитов» мировой оперы. Немножко психоз, конечно, но у каждого в голове свои тараканы, а бабушка тихо счастлива, чего и нам желает.

Возможно, те, кто встретили старость вдвоем, могут что-нибудь придумать. Но кто не уберёг…

Ещё можно тренироваться. Бегать, гонять на велосипеде и поднимать тяжести врачи запретили ещё после первого инфаркта. К тяжестям относится и собственное тело. Никаких подтягиваний, отжиманий, «пистолетиков» и качаний пресса. Исключительно утренняя зарядка в варианте пионерского лагеря времён оных: наклоны, приседания на двух ногах, повороты тела… И прогулка – три километра неспешным шагом. Ещё разрешено кидать нетяжелые предметы. Мячики, кубики, камешки, гвоздики…

Если бы мой лечащий врач увидел, как его пациент, развалившись в кресле, небрежно швыряет в забор гвозди-двухсотки, и блестящие металлические штырьки, пробивая дюймовые доски ограды, выстраиваются в прямую линию на расстоянии пятьдесят (и ни одним больше или меньше) миллиметров друг от друга, медика самого инфаркт хватил бы! Но не суждено ему увидеть. И никому не суждено. Лишнее это. Надо же деду как-то развлекаться! С пяти метров линия из десяти гвоздиков. С десяти - вторая, пятью сантиметрами ниже. С пятнадцати – третья… А что ещё делать? Только кидать и под стук попадающих в цель гвоздей ворчать и жаловаться на жизнь. Не на сыновей же с внучками выливать этот мутный поток сознания. Разве что внучатого зятя помучать, но он и так невестой ушибленный…

Но и тренировки не бесконечны. И остаётся единственный способ хоть как-то скоротать время. Воспоминания. Их немало скопилось за долгую жизнь.

Я один, их трое. Мишка Козлов, Колька Волков и Андрей Лозин. Сейчас я вижу трёх семилетних оболтусов, смешных и неуклюжих. А тогда мне было шесть и я, если и отличался от них, то в худшую сторону. Разве что Дрюхе вполне мог навалять. Один на один. А их трое. Но не позволять же бить себя безответно! И я с диким воплем бросаюсь на врага, остервенело молотя кулаками воздух. А потом под удар попадает что-то мягкое. И ещё раз, и ещё… И всё кончается. Я вишу над землёй, поднятый за шиворот здоровенным старшеклассником. Напротив, в точно такой же позе висит Волков, из узких щёлочек на месте глаз льются слёзы. Лозин валяется на земле, тихонько подвывая. Вместо лица кровавое месиво. И только Козлов с воплями: «Ща как дам!» пытается вырваться из рук третьего старшака. «Дал уже, - смеётся старшак. – Домой иди, примочки делай. Или лёд приложи». Под правым глазом Мишки наливается синевой огромный фингал. Наверное, мне досталось больше. Но своего лица я не видел. А их видел. И считал себя победителем.

Кому и зачем были нужны эти детские драки? До сих пор не знаю. Но именно из них я вынес краеугольные жизненные правила. Будь сильней. Всегда отвечай ударом на удар. Бей первым.

Разбор после очередного похода. Наш учитель физики с говорящей фамилией Пипец смешивает с землёй чем-то неугодившего ему Герку Калмыкова, всем своим авторитетом роняя пацана в глазах друзей. Пипец был грамотный турист, но злая и мелочная гнида. Пакостить взрослым боялся, отыгрывался на детях, если те не хотели считать его царём и богом в одном флаконе. Я, как могу, защищаю Герку. Остальные молчат и отводят глаза. Боятся за свои оценки в следующем полугодии. Пипец же ещё и учитель.

Этому подонку я обязан премудростями лесной жизни и чётким пониманием того, что правила детских драк распространяются и на все остальные сферы жизни.

Вспоминаются школьные олимпиады, студенческие шалости, первая любовь, горы, детишки из моих кружков, родители, жена-покойница. А вот задания не вспоминаются. Не хочет мозг вытягивать из небытия эту гадость. Да было, делал. Но мне уже почти семьдесят лет, и я имею право на выборочный склероз. По своему выбору.

***

Вколотив тридцатый гвоздь, прислушиваюсь, нарочито громко кряхтя, поднимаюсь и шкандыбаю к воротам. Откидываю засов, распахиваю створки, впуская во двор старый «Хендай», и, не обращая внимания на выбирающегося из автомобиля сына, топаю в сторону кухни.

- Привет! – бросает гость в спину.

- И тебе не хворать! – отвечаю, не останавливаясь и не оборачиваясь. - Как жена с детишками?

Сын смеются:

- Пап! Неужели ты думаешь, что за два дня что-то изменилось?

- А вдруг? Не зря же ты в ночь попёрся к старому маразматику.

- Пап, перестань! После работы я, иначе никак.

Понятно, что прямо с работы. Из дома пешком бы пришёл. Тут идти-то…

- Ох, Егор, загонишь ты себя в могилу с этой своей работой! Ладно, давай чайку хлебнём, ну и поболтаем в процессе.

- Можно и чайку. А загнать не выйдет. Закрывают нас.

- И куда ты?

- Пока не решил, - сын усаживается за стол. – Точнее, не выбрал. Предложений много, не пропаду!

Дожидается, пока забулькает чайник, ложечкой черпает из розетки мёд, отхлебывает из кружки, после чего суёт мне в руки старый кнопочный телефон:

- Вот! Возьми и всегда таскай с собой. Даже когда спать ложишься, чтобы рядом на стуле лежала.

Смотрю скептически. Подарок не впечатляет. Обычная «Нокия», само собой вьетнамская, оригинальных нет давным-давно. Поднимаю глаза:

- И?

- Это не телефон. Все кнопки – бутафория, дави, не дави, ничего не изменится. Это ловилка.

Долго верчу «бутафорию» в руках прежде, чем язвительно хмыкнуть:

- И как этим есть?

- В каком смысле? – удивляется Егор.

- В конце нулевых в среде производителей всякой фигни для туристов-матрасников появилась модная приблуда: ложка, совмещенная с вилкой. Перемычка два сантиметра длиной и один шириной, с одной стороны черпало от ложки, с другой кололо от вилки. Общая логика такова: взял рукой за кололо, похлебал ложкой суп, потом ухватился за черпало и вилкой покидал в рот второе. Ну а дальше опять берешь за кололо и мешаешь черпалом чай. Руки, конечно, и так не идеальной чистоты, но ощущение грязного колола в руке – удовольствие сомнительное. И привкус супа в чае лишний. Зато весила приблуда ровным счетом, ни фига, ибо сделана из пластика. Утверждалось, что из пищевого, но, скорее всего, самого дешёвого. Пионеры на рынке сего креативного изделия ещё и мамой клялись, что эта хреновина не ломается в принципе, потому как гнётся, но после того, как я на глазах у всех слушателей презентации один образец сломал, а второй разорвал, претензию на неубиваемость сняли. Но это, - потряс телефоном, - совсем на ту штуку не похоже. Потому и спрашиваю: как этим едят? Я-то человек пожилой, можно сказать, древне-замшелый, за прогрессом не успеваю.

- Этим не едят, этим любуются, - отмахивается сын фразой из старого мультфильма. – Можно и не любоваться. Главное, всегда носи с собой.

Сую ловилку в карман:

- И, всё-таки, что она ловит?

- Тебя. Если, не дай бог, ты умрешь, эта штучка поймает твоё, даже не знаю, как и сказать… Сознание или душу… Тебя, короче. И отправит в прошлое. А там разместит всё отправленное в теле, которое создаст из подручных материалов.

- Ты внезапен, что тут скажешь, - кручу я головой. – Но во-первых, не «если», а «когда», вечно жить я не планирую. Да и не получится. Во-вторых, из каких таких подручных материалов? Разберет на запчасти того бедолагу, что окажется рядом? В-третьих, это буду я или неведома зверушка? И последнее: что там с эффектом бабочки?

Егор вздыхает:

- Бедолагу разобрать не должно. Прибор настроен на выбор места в удаление от людей не менее двухсот пятидесяти метров. Там забит твой генетический код, доведённый до идеала, так что ни мышонка, ни лягушки не получится. Во всяком случае, не должно. Но мы лишь примерно представляем процесс. И не уверены, что точно знаем, какого возраста будет это тело, и какие знания и навыки сохранятся. В теории должны сохраниться все, так же, как память до последнего момента. Но вот сможешь ли ты дырявить гвоздями доски – зуб не дам! Тело, по расчетам, будет того возраста, сколько тебе было в том году, куда приземлишься. Так что в семьдесят восьмом сможешь, а в шестьдесят четвёртом – вряд ли. Но это тоже теоретически. А практически мы ещё никого не отправляли, не считая десятка мышек, двух кошек и одной псины.

- То есть, первый эксперимент ты решил поставить на родном отце? – я уже не хмыкаю, а смеюсь, забыв о чае.

- Есть причины. Нас закрывают, так что второго хрононавта не будет. Единственный шанс на вторую жизнь для одного-единственного человека. И кому я его должен отдать, если не своему отцу? Тем более, ты со своими знаниями и навыками выживешь везде, где в принципе это возможно. Куда, и в когда тебя закинет – неизвестно. Можно попытаться настроить, но без гарантии.

- Сейчас на какую дату настроено?

- Декабрь шестьдесят четвёртого. Тебе там шесть с половиной лет.

Задумываюсь, наскоро перебирая ворох воспоминаний.

- Неплохое время.

- Мы выбирали из твоих же предпочтений. Когда ты книги комментировал, многое сказал. Но если хочешь, можно попробовать изменить…

Егор хватает кружку и залпом отхлёбывает половину. Я тоже молчу, переосмысливая услышанное. Возвращаю серьёзность:

- Не надо. И спасибо, даже самый зыбкий второй шанс лучше, чем никакого. А теперь по порядку: какие ставились эксперименты, и с какими результатами. Я понимаю, секретность, и всё такое, но…

- Да нет никакой секретности, - машет рукой сын. - Просто все, работавшие над проектом понимали: малейшая утечка информации, и нас пожизненно закроют в лучшем случае. Теорию светить – прямая дорога в дурдом. А практика… Мыши из передаточной камеры исчезают, от кривой на экране отходит веточка в сторону. Делает петлю и сливается с первоначальной. То есть, новая реальность возникла, просуществовала какое-то время и слилась с основной. А посмотреть различия – возможности никакой. Точно установили, что отправить живое существо можно только в момент смерти. Если отправляем живую и здоровую мышку, она всё равно сдохнет в момент отправки. Но это единственное, что известно точно. Кроме самого факта возникновения новой реальности. Всё остальное с вероятностью пятьдесят процентов: либо так, либо наоборот. Потому в отчётах липу всякую писали, и ни директор конторы, ни особый отдел, ни органы, ни всякие большие шишки просто не знают, над чем мы работали. Так что, подписки на мне нет. А рассказать, что тебя может ожидать – надо.

Слушаю, не перебивая.

- В общем, так, - продолжает Егор, - Когда в результате наших действий в прошлом что-то меняется, возникает новая реальность, развивающаяся параллельно нашей. Если последствий изменений нет, или они сходят на нет, реальности схлопываются в одну. Например, мышка туда приземлилась после окончания рабочего дня, побегала пару часиков и сдохла. Ночью пришла уборщица, нашла труп, выкинула и забыла. Мусор вывезли на полигон, дохлую мышку съела небрезгливая ворона. Реальности совпали и схлопнулись в одну. Если отличия посерьёзней, процесс может длиться достаточно долго. В нашем случае, пока ты там будешь жив, ни о каком слиянии речи не идёт. А вот после твоей смерти может начаться процесс сближения.

- Погоди! Если я там грохну, к примеру, Брежнева, какое к чёрту сближение? Или Меченого на пару с Алкашом?

- Не знаю. Возможно, лет через двести или пятьсот, это станет непринципиальным. Но расчеты выдают общую тенденцию реальностей к сближению. Одностороннюю до момента эксперимента и двустороннюю после. То есть, до твоей смерти здесь, никаких изменений в основной линии не будет. А после – отклонение от основной оси возможно. Как это происходит в реалиях иной реальности – непонятно.

Вздыхаю:

- Ну ты замутил…

- Это я ещё пытаюсь объяснить максимально просто.

- Ага, тензорное программирование для чайников.

- Пап! Тензорного программирования не существует!

- Да знаю я! Физики времени и параллельных вселенных тоже не существует! Только непонятно, чем мой сын занимается хренову кучу лет?! Не говоря уже про здесь и сейчас.

Сын устало вздыхает:

- Здесь и сейчас, он готовит тебя к моменту, когда ты очнёшься в заснеженном Подмосковном лесу в теле семилетнего ребёнка. Голым, без ножа и спичек.

- Это не самое страшное. Хуже будет, если я очнусь в вагоне метро среди ошмётков тел, из которых меня соберёт твоя ловилка!

- Пап! Она вообще настроена на лес в районе Дорохово. И не забудь про двести пятьдесят метров!

- Ага! А скажи мне, великий учёный, насколько точно проходит сигнал?

- Как-то проходит. Мышки мимо приёмной камеры не промахивались.

- Уверен? Или только на уровне теории? Вы же их не видели!

- Микробов тоже никто не видел. И электричество в розетке.

- И что говорят приборы про точность попадания?

- Молчат приборы, - хмурится Егор. – Но мы уверены. Тем более, удаление от крупных биологических объектов зашито в ловилку.

- Ага, - радостно скалюсь. – То есть, я не только людей не разберу на запчасти, но и коровок колхозных не попорчу!

Сын прикладывает к губам пустую кружку, с удивлением смотрит в неё, набирает чайник и ставит греться:

– Я тебе что пытаюсь втолковать: ты там можешь менять реальность, как вздумаешь. До момента твоей переноски здесь ничего не изменится, а после все твои улучшения так или иначе вернутся к нам. Лет через двести, пятьсот или тысячу, но вернутся. А если и не вернутся, нам, в любом случае, до лампочки.

- Понял, понял. У меня развязаны руки, ноги и уши. В зимний подмосковный лес придёт семилетний мальчик…

- Голый, - уточняет Егор.

- Голый семилетний мальчик, которого ждут великие дела. Трепещи мир! - наливаю себе ещё кружку чая: - Хрен с ним, с миром. Горо, я завтра вечером собрался на концерт патриархов авторской песни, так что дома меня не будет. А послезавтра вечером жду на юбилей. Семьдесят – не самая круглая цифра, но всё-таки.

После отъезда Егора долго задумчиво кидаю гвозди в забор. Наверное, он прав, даже поганый второй шанс лучше, чем никакого шанса. Только сначала надо ещё суметь достойно умереть…

Техас. г. Пекос. 17 января 2054 года

На самом краю Пекоса, там, где город переходит в пустыню Чиуауа, стоит дом. Слева, отделённые небольшим пустырём, такие же дома: невысокие, словно придавленные к земле, с плоскими крышами и обширными дворами, обнесёнными ржавой рабицей. Справа - выжженная земля, редкие пучки сухой травы, горизонт в дымке и, где-то очень далеко, тёмная полоса хребта, видимая только в ясный безветренный день.

Но безветренные дни на краю пустыни редкость. Здесь всё, кроме жары и песка, редкость, и если бы не Пекос-ривер, неказистая речонка с вялой, мутноватой водой, заросшая по берегам камышом и тамариском, жизнь в городе была бы невозможна. Когда-нибудь река, в прошлом полноводная, пересохнет окончательно, и люди покинут эти края. Уже сейчас в разгар лета от Пекос-ривер остаётся лишь сухая канава с глубокими каньонами на дне. Но в остальное время вода всё-таки течёт, даря окрестным землям видимость жизни. А осенью, когда пройдут ливни, река может вздуться, разлиться на десяток метров, становясь похожа на саму себя в далёком прошлом и превращая берег в илистую топь. Только это происходит очень редко.

Пекос, хоть и находится в середине континента, по сути – край света, до которого цивилизация, если и добралась, то в ужасе бежала обратно, оставив после себя электрические фонари, дынные поля, перекошенную арену для родео и статую легендарного ковбоя Пекоса Билла верхом на торнадо с гремучей змеёй в роли лассо в руке.

Но Билл, если и существовал, а не выдуман пройдохой-журналистом, давно умчался в небытиё, и сейчас в Пекосе живут совсем другие люди. Скот ещё пасут, хоть стада все меньше и меньше, знаменитые когда-то дыни-канталупы старательно выращивают, опять-таки, с каждым годом, уменьшая объёмы. Но в основном, пекосцы, работают на нефтегазовые компании в соседних, более удачливых городках. Или отдыхают, бережно тратя грошовые пенсии, право на которые стоило немало пролитого пота, а то и крови.

От грязной воды Пекос-ривер, дом отделен узкой полосой земли с лежащими на ней уже не первый десяток лет перевёрнутой алюминиевой лодкой и ржавой бочкой из-под бензина. И то, и другое давно бы украли, но первая же попытка, предпринятая двадцать лет назад местной шелупонью, больно закончилась для покусившихся на чужое имущество. А попытка пекасских «мафиози» поставить новых хозяев на место выявила подавляющее превосходство трех семидесятилетних тогда стариков над криминальными силами города.

С тех пор, никто не пытается проверить приближающихся к столетнему юбилею хозяев на прочность. Мафия потому и бессмертна, что старается не наступать на грабли дважды.

Сам дом выстроен из шлакоблока, отштукатурен и побелён известью. Местами побелка стёрлась до основания, а там, где осталась, выцвела до грязно-кремовых оттенков. Растрескавшуюся штукатурку облюбовали ящерицы и пауки. Плоская крыша покрыта допотопным рубероидом, даже не стекломастом, но и этот материал способен служить очень долго, главное – вовремя очищать отводной жёлоб, вечно забивающийся опавшим мескитовым листом. Над крыльцом навес на двух столбах, некогда покрашенных зелёной краской, ныне облупившейся до голого дерева, отполированного ветрами до зеркального блеска.

Двор по-техасски большой и по-стариковски неухоженный: песок, пыль, сухая трава. Бельевая верёвка, натянутая на остатки мескитовых деревьев, да небольшая беседка, скорее даже навес, только не на двух столбах, как над крыльцом, а на четырёх. В беседке небольшой столик и четыре плетёных кресла. У забора — старый пикап Chevrolet конца восьмидесятых годов прошлого века, того пыльно-синего выгоревшего цвета, который уже и не синий, а скорее серый с голубым отливом. Впрочем, под слоем пыли цвета не разглядеть. Колёса спущены, и резина уже пошла глубокими трещинами. Дверь водителя открыта настежь — так и стоит, возможно, уже не один месяц, а то и год.

Внутри просторно. Линолеум, некогда яркий, а теперь потускневший и стёртый дорожками от входа к кухне, ванной и спальням. На стенах свежий календарь на наступивший год с фото каньона Пало-Дуро, и рядом гравюра с изображением универсального десантного корабля типа «Тарава», потемневшая от времени – война в Заливе была очень давно!

На кухне дубовый обеденный стол, что помнил ещё времена, когда в этих краях на ранчо заезжали не на машинах с телефонами, а верхом с револьверами в руках; три стула с плетёными спинками, у стены диван, накрытый вязаным покрывалом. Противоположную стену занимают раковина, полки и рабочий стол с кухонной техникой, тоже далеко не новой. На подоконнике кружка с надписью «West of the Pecos Rodeo, 2031».

У двери стоят три трости, даже на вид увесистые. Для передвижения хозяевам они не нужны, но могут использоваться, как оружие. Даже стоят в пирамиде, словно винтовки. Впрочем, таких пирамид не одна. В прихожей, кухне, в каждой из спален, даже возле туалета. Оружие всегда должно быть под рукой, а скорость движения в этом возрасте уже не та…

На стене кухни фотография: трое в камуфляже у какого-то барака: индеец, негр и белая рыжеволосая девушка. Все молодые, все с короткими стрижками, девушка смеётся. Снимок выцветший, углы закруглились. Рамка прибита к стене наглухо, видимо, навсегда.

Солнце карабкается к зениту, а в доме прохладно, будто сама пустыня, забыв о времени суток, расщедрилась на ночную прохладу. Хозяева сидят за столом, потягивая холодный чай из гранёных пивных кружек и время от времени наполняя их из большого кувшина, стоявшего в центре стола. Слышно, как стучит лёд по стенкам. Что в жару может быть приятнее, чем сладкий холодный чай со льдом? Тот самый южный sweet tea: янтарный, прозрачный, с плавающими кубиками льда и тонкой долькой лимона у края.

Саймон, вытянув ноги, тихо постукивает пальцем по кружке. Ритм, не забывшийся с иных времён. Тогда он значил многое, теперь просто привычка. Белые, но всё ещё густые волосы сплетаются в тугую косу, лежащую на плече, как старая верёвка. Отпустил, выйдя в отставку. Коричневое, высушенное солнцем и временем лицо, молодые острые скулы, кожа вокруг глаз собрана в мелкие складки. Индейцы стареют своеобразно, сразу и не поймёшь, девяносто ему или сорок. Вот только тело выдаёт: уже не могучий гризли, а поджарый степной койот. На шее — потертый шнурок, скрывающийся под воротом рубашки, родовой оберег, полученный от деда и прошедший с хозяином всю жизнь. Вот только передавать некому.

Джим, как всегда, сидит будто по стойке «смирно». Высокий, сухой, с гладкой тёмной кожей, которая от возраста стала не морщинистой, а плотной, как старая дублёная шкура. Осанка – молодые позавидуют: спина ровная, будто и в девяносто не забыл, как стоять в строю. Вот только надутые мышцы атлета давно превратились в обвивающие кости жесткие верёвки. Сила пока осталась, хотя былой мощи уже нет. И вместо жесткой кучерявой шевелюры – блестящий шар головы без единого волоска. Взгляд мутноватых глаз и лёгкий прищур выдаёт: зрение тоже не то.

Шейла, по-прежнему, маленькая, шустрая, бойкая, словно переполненная энергией, не дающей сидеть спокойно. Ирландка то и дело встает, подходит к окну, словно проверяет, не исчезла ли пустыня за последние полчаса. Пустыня отказывается исчезать, но и прятать гипотетических злодеев, крадущихся через пески, тоже не хочет. Но Шейла всегда в боевой готовности. Только коротко стриженные волосы из рыжих превратились в серебряные, веснушчатое лицо стало просто красноватым от солнца. Морщинки лучиками разбежались из уголков глаз. И слух подводит…

Потому и не слышит шум подъехавшей машины. Зато мужчины слышат. И смолкнувший у калитки гул мотора, и хлопок дверей, и громкое: «Хозяева, есть, кто дома?».

Старики переглядываются. Джим пожимает плечами. Шейла кивает. Саймон дотягивается до пирамиды и перекидывает остальным трости.

- Заходи, открыто!

Голос у индейца такой же сильный, как раньше.

Дверь распахивается, и на пороге появляется загорелый мужчина под пятьдесят в рубашке с закатанными рукавами, с дорожной сумкой через плечо. Одежда штатская, но военную выправку видно издалека. Вот второй – гражданский, такого хоть в какую форму одень, не спутаешь. Постарше спутника, полноватый, лысеющий. В дорогом костюме, словно перенёсся в Чиуауа прямиком с Уолл-Стрит, круглых старомодных очках и с портфелем в руках.

- Заходите, - Шейла улыбается, будто не неизвестно кто вломился без предупреждения, а заглянули старые знакомые, которых ждали годами. – Присаживайтесь. Чай холодный, хлеб тёплый.

- У нас всё просто, - добавляет Саймон. - Как в старые времена. Только стулья в прихожей возьмите. Мы уж, извините, не сильно подвижны.

И крутит в руках трость. Чтобы понятнее было.

- Конечно, - кивает молодой. – Я принесу.

Шейла достаёт ещё пару кружек, разливает чай, кладёт на тарелки куски кукурузного хлеба, посыпанные солью.

И никто не задаёт никаких вопросов. Здесь сначала пьют чай, а потом представляются. Разговоры не убегут. Всему своё время.

Пролог (продолжение)

Москва. Торгово-развлекательный центр «Рябина Молл». 14 мая 2028 года

Работу свою Боря недолюбливал. А если точнее, не любил. Точнее, ненавидел. Что интересного целыми днями стоять на входе в торговый центр и проверять входящих на предмет проноса опасных предметов? «Сумки на транспортер, сами через рамку… Телефоны, ключи, сигареты – в лоток… Что у Вас звенит… Давайте я Вас прозвоню…» А звенит у каждого второго. Пряжка ремня, клёпки на косухе, пуговицы на штанах…

Был в Бориной практике и такой случай: мужик реально нашил на ширинку большие железные пуговицы. Причем чисто декоративные, застёгивались штаны обычно, на молнию. Причем знал, пакостник, из-за чего металлоискатель заходится противным писком, но делал морду кирпичом и разыгрывал несправедливо обиженную невинность. Сколько времени было потрачено, пока разобрались – вспомнить страшно!

Или оригинал с утяжелителями? Худеет он, видите ли, без отрыва от работы и прочих развлечений! Ходит с грузом! И ладно бы пара-другая обычных браслетиков, снять которые минутное дело. Нет, мужик обзавёлся практически бронёй: на обычную одежду нашиты металлические пластины в жутких количествах. А снаружи ничего не видно: поножи укрыты штанинами, а наручи и кольчуга – курткой. Этот хоть не прикидывался невинной овечкой, сразу сказал, мол, ребята, звенел, звеню и буду звенеть! А охране что делать? Комнаты для досмотра в «тэцэ» нет, при всех человека раздевать не будешь, от металлоискателя толку ноль, а под этой «бронёй» худеющий может пронести хоть противотанковое ружьё. Автомат разобранный – уж точно!

Хорошо хоть стали в обязательном порядке женщин в смену включать. У баб вечно то с пирсингом перебор, то колечек якобы золотых полкило, то в лифчиках косточки металлические, а попробуй к ним прикоснись! Тут же какой-нибудь урод орёт: «Ты чего мою тёлку лапаешь?!». А ведь никто к ним иначе, чем ручником не прикасается, только уроду это до лампочки, ему главное наехать на человека, который ответить права не имеет. Должен быть вежлив и предупредителен. Охранник, что ли, виноват, что твоя коза накрутила дреды из металлизированной нити, на которую прибор орёт, словно резаный. А чего ему не орать, когда там добрый килограмм металла. Причем, коза и сама не в курсе, где у неё что, не бабское это дело, материаловедение.

А ты крутись, как хочешь: ни одного террориста с взрывчаткой не пропусти, ни одного добропорядочного гражданина не обидь! И так два через два по двенадцать часов! Достали!

Сегодня тоже без приколистов не обошлось. Отличился дедок, припершийся на концерт престарелых бардов, таких же дедков, а то и постарше, но ещё не забывших, как держать в руках гитару. Авторскую песню Боря не любил. Он вообще не любил песни и музыку в целом, начиная от классики и народного творчества и кончая новомодным тип-топ-репом. Хочешь что-то сказать – скажи словами, а не завываниями под всяческие громыхалки. Но вечера поэзии, а тем более прозы, в «Рябина Молле» не проводили. А вот музыкальных выступлений – хоть отбавляй. Вот как сегодня: в малом зале – старые барды, в большом – доисторическая рок-группа, собравшая полный зал облысевших фанатов и располневших фанаток.

Так-то этот дедок мирный и культурный, только за каким-то хреном притащивший на концерт четыре килограмма гвоздей-двухсоток. Прикупил по дешёвке по дороге на концерт, а теперь девать некуда! «Ты смотри, какие гвозди, - распинался дед. – Не в масле продают, чистенькие, а ни пятнышка ржавчины! Ровненькие, шляпки отцентрованы! А заточка! Да они в любую доску, как нож в масло войдут! Молотка не надо!» Боря сначала охренел, потом посоветовался с Серегой, всё-таки тот в смене старший, и решил дедка с гвоздями пропустить. Гвозди не оружие и не взрывчатка, да и годков дедку не меньше семидесяти, тот ещё боец на минималках.

Первый звонок уже прозвенел, и зрители потянулись в залы. Возле проходной остались двое парней, ожидавших задерживающихся девчонок. Один смуглый, то ли кавказец, то ли азиат, но вроде на вид культурный, нервничал, то и дело поглядывал на часы, видно переживал из-за опоздания спутницы. Второй – высокий белобрысый, хоть в кино про викингов снимай, стоял с каменной рожей, ничем не выказывая нетерпения. А потом вдруг резко ударил Серегу по голове. Боря дернулся на помощь напарнику, когда нога азиата вышибла из него сознание.

В себя пришёл почти сразу. Вот только лучше бы не приходил! Потому что лёжа на животе с заломленной за спину рукой и ощущением чего-то острого возле шеи, сделать он ничего не мог. Только наблюдать, как через истошно вопящую рамку вливается поток парней, на ходу вытаскивающих из-под курток стволы. Не банальные калаши, а что-то Борису совершенно незнакомое, но, безусловно, автоматическое.

Он застонал не столько от боли, сколько от бессилия, и в этот момент врывающиеся начали, словно подкошенные, валиться на пол. Хватка на спине вдруг ослабла, Борис рванулся, сбрасывая врага со спины, вскочил и обалдел окончательно. Посреди холла, прямо перед террористами плясал тот самый смешной дедок с гвоздями. Старик двигался плавно и очень быстро по какой-то сумасшедшей, совершенно не логичной траектории, прыгал, приседал, перекатывался и метал гвозди. Те самые, чистенькие, без пятнышка ржавчины, с идеально отцентрованными шляпками и уникальной заточкой. Гвозди, как нож в масло входили в глазницы и виски противников, число которых уменьшалось с пугающей быстротой. Те стреляли, кое-кто даже прицельно, но каждый раз пули били туда, где невозможный дед только что был, но именно сейчас отсутствовал.

А потом террористы закончились. Только разбросанные в беспорядке тела и дед с очередным гвоздём в руке, сидящий верхом на «викинге», из обоих плеч которого торчали всё те же вездесущие гвозди.

- Вы не имеете права, - орал викинг. – У меня дипломатическая неприкосновенность!

- Правда? – улыбнулся дед, резким движением руки оторвал дипломату ухо, сунул в рот и принялся старательно его пережевывать. – А мне насрать. У тебя три минуты, чтобы рассказать всё. Кто предоставил исполнителей, кто координировал работу, кто отдал приказ… Всё, короче. А в награду я отдам тебя нашей полиции. Ты же хочешь в полицию? Вот и отлично. Можешь на английском.

И «викинг» поплыл. То ли от стремительной расправы с отрядом, то ли от вида деда, жующего его ухо, то ли от его удивительно культурной для сложившейся ситуации речи, а скорее всего, от всего сразу. Лицо дипломата исказила гримаса ужаса, и он быстро-быстро заговорил. Так быстро, что в назначенное время уложился с большим запасом. Боря только и успел, что подойти к Серёге и проверить пульс.

- Отдайте меня полиции! - завопил «викинг». – Я больше ничего не знаю!!! Вы обещали!

- Обещал, - согласился старик, втыкая в глаз пленнику гвоздь. – Только не обещал живым, – он повернул голову к Боре. - Эй, парень, возьми мой смартфон. Отдай ментам. Пароль семьдесят два тридцать девять.

- А Вы? – не понял Боря, но телефон взял. – И зачем Вы его убили?

- Чтобы с рук не сошло. Неприкосновенность… - проговорил дед резко севшим голосом. – А я… Я всё… Извини.

И повалился на труп «дипломата».

Техас, г. Пекос. 17 января 2054 года

Разговор начали торопливые гости. Старикам торопиться некуда, они могут ждать сколько угодно. Хоть до смерти. Молодым сложнее. Даже если молодость уже не совсем молодость.

- Позвольте представиться, - военный встал из-за стола. – Майор Райан Томас Харгроув, морская пехота. А это, - он махнул в сторону своего спутника, - профессор Иоахим Тейлор. Мы приехали к вам по весьма серьёзному делу.

- Погодите, майор, - остановил его Саймон. – Одного майора Харгроува мы знали. Только Томас было его первым именем. Томас «Биг Кэт» Харгроув имеет к тебе какое-нибудь отношение?

- Это мой дед, - склонил голову Райан. – Он умер.

- Мы знаем, - вздохнул Джим. – А ты, значит, тот самый малыш, которого мы вытаскивали в девятом году в Афганистане. Гильменд.

- Да, - кивнул майор. – Я ничего не помню, но в курсе многих деталей. Проклятое место, проклятая река.

- Ещё бы ты помнил! – хмыкнул Саймон. – Тебе тогда был год? Или еще меньше?

- Сын Ричарда и Эмили? – неверяще покачала головой Шейла. – Надо же! А как поживают родители?

- Спасибо, неплохо.

- Ну да! С чего им быть плохо? - пожал плечами Джим. – Молодые же! Дик, насколько помню, уволился как раз после того рейда?

- Все верно, - улыбнулся Райан. – Но все же уточню - они не такие уж и молодые, Папе уже семьдесят.

- Как годы летят, - вздохнула Шейла. – Но всё равно, нам-то за девяносто… Так что, молодые!

- Господа, мы не о том говорим, - вмешался профессор в воспоминания. – Мы приехали по делу государственной важности! От вас сейчас зависит судьба Соединённых Штатов! Да и всего мира! Только вы можете спасти страну от страшной угрозы…

- Извини, - прервала его Шейла. - Ты не мог бы говорить помедленнее и громче? Я, к сожалению, не очень хорошо слышу. Особенно, когда разговор идет про судьбы и угрозы.

Тейлор, и в правду, то ли от волнения, то ли еще по какой причине, мало того, что тарахтел, словно мексиканец, так еще и делал это невнятно.

- И что это за угроза, от которой могут спасти страну три престарелых маразматика? – удивился Саймон.

- Я бы сформулировал иначе, - уточнил Джим. – Неужели в Америке настолько плохо с людьми, что спасать страну должны мы, негр, индеец и ирландка? Юные храбрые ВАСПы кончились?

- Нам девяносто три! – уточнила Шейла.

- Как раз в этом и дело! – воскликнул профессор и снова перешёл на невнятное торопливое бормотание, в котором угадывались лишь отдельные слова.

- Замолкни! – прервал его Саймон. – Райан, малыш, ты можешь на человеческом языке растолковать, что хочет от нас этот шпак?

- Только то, что доступно пониманию морского пехотинца. Без точного научного объяснения. Я сам не знаю и четверти тех терминов. И вообще, подозреваю, что профессор над нами издевается, ругая на выдуманных языках. Пользуется, так сказать, превосходством интеллекта. Хоть и не умет ходить строем.

Профессор заткнулся. Начал беззвучно хлопать ртом и пучить глаза. Точнехонько, как лангуст, который увидел кастрюлю с кипятком.

- А нам этой ахинеи и не требуется, - согласилась Шейла. – Мы и есть морские пехотинцы. То есть были.

- Но это же невозможно! - воскликнул Тейлор, на удивление членораздельно. – Без теоретической части…

- Иоахим! - в голосе индейца зазвучала сталь. – Заткни пасть или катись ко всем чертям со своими предложениями! Давай, майор, мы ждем.

- Придётся начать издалека, - Харгроув покачал головой, глядя на смущенного окриком профессора, налил новую порцию чая. – Вы заметили, что с тридцатых годов Россия неуклонно усиливается? Сожрали Украину, потом Молдавию, Прибалтику…

- Русские – крепкие ребята, - кивнул Джим. – Они могут.

- Они делают, - вздохнул Райан. - Вопреки аналитическим прогнозам, обещаниям политиков, да просто логике и здравому смыслу. Кому нужны эти прибалты, к примеру? Присоединяют строну за страной. Кого-то в хартленд, кого-то в союзники. Европейские государства выходят из старых блоков, те разваливаются. ЕС – уже история. НАТО условно живо, но после выхода из ее состава Германии… И всё это без всяких войн и стратегических операций. В придачу, Россия совершила просто невероятный экономический и технологический скачок. Совершенно необъяснимый! У них было крохотное население, мизерный ВВП…

- А мы должны это объяснить? – хмыкнул Джим. – Престарелые морпехи, сбежавшие когда-то в армию от сегрегации? А ЦРУ, АНБ и остальные федеральные бездельники все эти годы дрыхнут без просыпу?

- Ничего подобного, - покачал головой майор. – Привлекли всех умников, которых только могли, даже студентов заставляли рефераты писать на эту тему. Создали кучу теорий. Доходило до того, что похищали русских преподавателей из лучших вузов! Потратили горы ресурсов впустую. Единственное объяснение, имеющее меньше всего логических противоречий, выдвинуто профессором Тейлором. По его мнению, в двадцать восьмом русские отправили людей в прошлое. И те изменили историю.

- Бред какой, - Саймон откинулся на спинку стула. – Ты ещё пришельцев с Марса подтяни! Типа там русские живут. Или евреи. О! Русские евреи!

Профессор попытался возразить, но майор помешал:

- Бред! Но другого объяснения просто нет. Более того, удалось вычислить время, в котором произошло вмешательство. Тысяча девятьсот шестьдесят пятый год. Январь – март.

- Будь это так, - заметила Шейла, - то никто бы не заметил изменений. Скачок начался в тридцатых, а не в шестьдесят пятом.

- Это у нас в тридцатых, точнее, после двадцать восьмого, - криво усмехнулся Райан. – Посланные, изменив историю, создали параллельный мир. До даты отправления этого десанта, то есть, до двадцать восьмого года, наш мир не менялся. А после возникшая новая реальность стала притягивать к себе старую, то есть, нас. А там, похоже, Россия очень сильна. Возможно, точнее, даже, вероятно, мировой гегемон.

- Вообще-то, это мы их должны притягивать, а не наоборот, - задумчиво произнёс индеец. – Мы же первичны!

- Первичность не играет роли, - вздохнул майор. – Похоже, там всё очень устойчиво. А здешний разброд и шатание только усиливают тенденцию. Единственный способ вернуть нам достойное Соединенных Штатов положение в мире - попасть туда раньше русских и обезвредить их группу.

- Это не слишком сложно для трёх стариков? - усмехнулся Джим. – Моложе никого нет?

- В том-то и дело, что моложе нельзя, - всё-таки влез Тейлор. – Мы пытались…

Майор бросил на профессора злой взгляд:

- Вы не переходите в физическом теле. Туда отправляется только душа. А тело формируется на месте. В улучшенном варианте, сохраняя все навыки и знания, полученные при жизни. Но возраст будет соответствовать вашему возрасту в шестьдесят четвёртом году. Вам будет по три года, но вы не будете беспомощными младенцами. Вы будете морпехами на пике подготовки. Только маленькими. Это не сразу поняли…

- Тело здесь умирает? – спросила Шейла.

Райан скорбно склонил голову.

- Так-так-так, - протянул Саймон. – Пытались, значит…

- Это казалось несложным… - начал профессор, но был прерван.

- И скольких вы угробили? – прищурился Саймон и, не дожидаясь ответа, закричал: - Сколько вы угробили парней? К чертям секретность! Нам давно на том свете прогулы ставят, да и некому разглашать ваши тайны в Пекасе! Сколько?!

- Двадцать четыре, - выдавил майор. – Это, действительно, казалось несложным. Разведка не обнаружила никаких следов подобных исследований у русских. Ни тематики работ, ни выделения средств, ни экспериментов. Будто какой-то гений-одиночка вечерами просчитал теорию, на коленке собрал устройство и на свой страх и риск отправил людей. Никто не знал об омоложении при переносе…

- И наши умники, - в направленном на Тейлора взгляде индейца читалось неприкрытое желание немедленно снять скальп, - решили быстренько освоить выделенные средства. И только после первых неудач занялись теорией всерьёз. Две дюжины молодых, здоровых, отлично подготовленных ребят, которым ещё жить и жить?! Когда начались работы по этой фигне?

- В тридцать пятом, - проблеял профессор, с ужасом смотря на трости в руках стариков. Тяжелые и очень прочные. Такими вполне можно дробить черепа.

- Девятнадцать лет, - процедил индеец. – Миллиарды долларов. Две дюжины трупов. А русские без всего этого обошлись. И отправили людей с первой попытки.

- Русские могут, - повторил негр. – Они крепкие ребята.

- А у нас главное - освоить бюджет, - продолжила Шейла. – Правда, профессор? Финансирование, научное звание, признание пока в узких кругах, но со временем, мировое. Вот только всё пошло койоту под хвост. Через три дня инаугурация нового президента, который очень не любит безрезультатных трат бюджета. Очень нужен успешный запуск! А стариков, на что-либо годных, осталось всего трое. Которые должны спасти страну. Точнее, задницу профессора Тейлора.

- Я… - заикнулся учёный.

- Что «ты»? Если бы ты нормально работал, мы могли уйти лет десять назад. В компании десятка крепких парней. «Биг Кэту» было бы там двенадцать! «Змею» - десять, - Джим безнадёжно махнул рукой. - Ты не только угробил людей, слизняк. Не только почти провалил задание. Ты отобрал вторую жизнь у тех, кто мог спасти твой проект!

- И никаких гарантий, что яйцеголовые не допустили ещё какой-нибудь ошибки в своих расчетах, - усмехнулся Сайман. - Мы войдём в камеру и «пшик»! Растворимся в небытие…

- То есть, вы отказываетесь? – на профессора было бы жалко смотреть, если бы не хотелось проверить тростью прочность его высокого лба.

Шейла горько рассмеялась:

- Нет, мы пойдём. Вместо оставшихся пары лет или месяцев, проживём новую жизнь. А в случае неудачи потеряем каких-то два года, а то и вообще месяца. Может, даже сумеем что-нибудь сделать. А вы останетесь здесь подтирать следы и молить о прощении души погибших и не оживших. Ещё неизвестно, что хуже.

Профессор Иоахим Тейлор мог бы прочитать свою судьбу во взгляде майора морской пехоты Райана Томаса Харгроува. Но он ничего не понимал в психологии морских пехотинцев. Тех, что знают, что флот не придет[1], и если спасать страну, то только им. Страну, но не профессора.

[1] История КМП США долга и многогранна. И песню «А подмога не пришла» группы «Х.. забей», можно вполне делать и их гимном.