Бесплатный сыр стратегической автономии

Пролог. Бесплатный сыр

Бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

Но каждая достаточно образованная мышь уверена, что мышеловка предназначена не ей.

В Большом зале Дворца двадцати семи дверей пахло свежей краской, старой пылью и сыром.

Так обычно и пахнут исторические события.

Стены перекрасили ночью.

Архивы не открывали годами.

Сыр провели по статье:

ОБЕСПЕЧЕНИЕ ЦЕРЕМОНИАЛЬНОГО СУВЕРЕНИТЕТА

Статья была временной.

Как и всё постоянное во Дворце.

На возвышении, обтянутом синим бархатом, стояла мышеловка.

Сделана добротно.

Основание из тёмного дерева.

Стальная дуга.

Гладкая пружина.

Маленький позолоченный рычаг.

На боковой стороне блестела табличка:

ПРОИЗВЕДЕНО В ЕВРОПЕ

Под ней виднелись края ещё нескольких наклеек.

Служба протокола предусмотрительно закрыла их маленькими флагами.

Исторический предмет не обязан сообщать публике все подробности своего происхождения.

Посередине лежал сыр.

Безупречный.

Жёлтый.

Ровный.

С тремя художественно выверенными дырками.

В него воткнули серебряную шпажку:

СТРАТЕГИЧЕСКАЯ АВТОНОМИЯ

Ниже, значительно более мелким шрифтом:

Демонстрационный образец. Не употреблять до завершения процедуры согласования.

Последние слова закрывала голубая ленточка с двенадцатью золотыми звёздами.

Поэтому сыр выглядел полностью согласованным.

Перед возвышением теснились журналисты.

Красные огоньки камер мигали с тем спокойным любопытством, с каким обычно наблюдают за чужим риском.

На первом ряду уже лежало официальное сообщение для прессы.

Датированное завтрашним утром.

Согласно ему, церемония:

прошла успешно;

продемонстрировала единство;

открыла новую историческую страницу.

Оставалось лишь выяснить, какой ценой эта страница открывалась.

Но это относилось к техническим подробностям.

В пресс-релиз они не вошли.

Европея Карловна де Ля Мыш появилась в дверях ровно в полдень.

Шла медленно.

Служба протокола называла это:

уверенным государственным шагом.

Левая лапа опиралась на тонкую трость.

Правое колено скрывала длинная юбка.

Повязку под тканью почти не было видно.

Правая передняя лапа двигалась осторожнее левой.

Хвост был уложен вокруг талии и закреплён брошью, чтобы не мешал трости и не выдавал усталой дрожи.

Лицо Европеи сохраняло торжественное спокойствие.

На его подготовку ушло значительно больше времени, чем на техническую проверку механизма.

Улыбка держалась превосходно.

Несколько хуже держалось колено.

Но оно не участвовало в переговорах и потому могло позволить себе слабость.

Пресс-секретарь встретил её у белой черты.

— На отметку, госпожа председательница. Чуть левее.

Европея остановилась.

— Слева повязка.

Он посмотрел на неё.

Потом на камеры.

— Тогда чуть правее. История должна видеть вас с рабочей стороны.

Она передвинулась на полшага.

Улыбнулась.

За её спиной стояли гости.

Сэмюэль Мак-Мыш расположился немного в стороне.

Достаточно близко, чтобы попасть в общий кадр.

Достаточно далеко, чтобы не попасть под пружину.

Под мышкой он держал тонкую папку:

ГАРАНТИИ

Из неё выглядывал угол другого документа:

ТАРИФЫ

У ног стоял серебристый баллон с голубой церемониальной лентой.

На баллоне:

ДРУЖЕСТВЕННЫЙ ГАЗ

Ценник находился с обратной стороны.

Не из стыда.

Просто коммерческие подробности нарушали композицию.

Цена была указана в долларах.

Из уважения к европейской финансовой автономии.

Сэмюэль улыбнулся.

— Всё готово, дорогая. Решение, разумеется, за тобой.

— Разумеется.

Его улыбка не была фальшивой.

Честной выгоде вообще незачем лгать.

Достаточно вовремя подать ручку для подписи.

Лао Шу стоял ближе всех к возвышению.

Пока фотографы меняли объективы, он успел присесть возле мышеловки, приложить к основанию складную линейку и записать несколько цифр в блокнот.

В его блокноте почти не было прилагательных.

Прилагательные занимали место и редко влияли на цену.

Европея заметила линейку.

— Что вы измеряете?

— Ход пружины.

— Зачем?

Лао Шу поднял глаза.

— Чтобы знать.

И снова склонился над блокнотом.

Объяснение было исчерпывающим.

Европее оно показалось недостаточно ценностным.

Михаил Потапыч Мышкин стоял дальше всех.

Его присутствие согласовывали дольше, чем технический паспорт мышеловки.

Теперь он молча смотрел на механизм.

Не на Европею.

На механизм.

— Не трогай, — сказал Михаил.

В зале стало немного тише.

Европея медленно повернула голову.

— Это официальная позиция?

— Нет.

Он не отвёл взгляда от стальной дуги.

— Обычная.

Пресс-секретарь сделал пометку:

ПОПЫТКА ВНЕШНЕГО ВМЕШАТЕЛЬСТВА

Действительность менялась быстро.

Готовые формулировки экономили время.

У правого края сцены стоял Фарид.

На сыр он не смотрел.

На фотографов тоже.

Наклонив голову, прислушивался к едва слышному металлическому напряжению.

— Пружина тугая.

Европея посмотрела на него.

— Она сертифицирована.

Фарид пожал плечами.

— Это не одно и то же.

Пресс-секретарь поднял лапу.

Верхний свет погас.

Включились прожекторы.

На задней стене вспыхнули слова:

ИСТОРИЧЕСКИЙ ШАГ К ПОЛНОЙ СТРАТЕГИЧЕСКОЙ АВТОНОМИИ

Слово ПОЛНОЙ добавили утром.

Гертруда Пфенниг возражала, что на полную автономию в бюджете нет денег.

Ей объяснили:

деньги относятся к бюджету.

Слово — к формулировке.

Европея поднялась на возвышение.

Первую ступень преодолела сама.

На второй колено дрогнуло.

Сэмюэль сделал движение вперёд.

Остановился у белой линии.

Лао Шу сложил линейку.

Михаил нахмурился.

Фарид не шевельнулся.

Он слишком хорошо знал, что рядом с натянутыми механизмами лишние движения иногда обходятся дороже правильных слов.

Европея добралась до микрофона.

Положила перед собой речь.

Листы слегка дрожали.

Она прижала их серебряной ручкой.

— Дорогие друзья, партнёры и те, кто пока не осознал преимуществ партнёрства. Сегодня мы завершаем долгий путь к независимости, устойчивости, безопасности и способности самостоятельно определять собственное будущее.

На слове «самостоятельно» экран за её спиной мигнул.

Погас.

Технический сотрудник нырнул под стол.

Поправил кабель с маленькой иероглифической маркировкой.

Экран снова ожил.

Лао Шу деликатно посмотрел в другую сторону.

Европея продолжила:

— Нам неоднократно говорили, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

Журналисты оживились.

Поговорку они знали.

Те, кто не знал, уже искали её в телефонах, произведённых на фабриках Лао Шу.

— Но эта поговорка возникла в другую историческую эпоху. До современных стандартов, санитарного контроля и надлежащего регулирования.

Она указала на возвышение.

— Этот сыр прошёл проверку. Механизм сертифицирован. Процедура его использования согласована компетентными органами двадцати семи Нор.

Небольшая пауза.

— Поэтому попытки называть данный объект мышеловкой основаны либо на устаревших представлениях, либо на политически мотивированной интерпретации.

Михаил Потапыч закрыл глаза.

В первом ряду зааплодировали.

Остальные присоединились после того, как над камерами загорелось:

АПЛОДИСМЕНТЫ

Европея улыбнулась.

До сыра оставалось меньше трёх шагов.

Первый.

Дерево под лапой было тёмным и гладким.

Второй.

Стальная дуга блестела под прожекторами.

Третий.

Под латунной табличкой виднелся угол красного предупреждающего знака.

Большую часть закрывал флажок.

Сыр пах нежно.

Чуть сладковато.

Почему-то запах напомнил ей далёкие времена, когда для чувства безопасности не требовалось отдельной пресс-конференции.

Правая лапа дрогнула.

Европея сразу подняла её выше.

Помахала журналистам.

Вспышки ответили белым огнём.

Со стороны это выглядело как приветствие.

Тело вообще обладало неприятной привычкой сообщать сведения раньше пресс-службы.

Европея опустила лапу.

Посмотрела вниз.

И на одно короткое мгновение увидела механизм целиком.

Не символ.

Не программу.

Не исторический шаг.

Мышеловку.

Стальную дугу.

Пружину.

Рычаг.

Расстояние от сыра до металла.

Маленькую царапину на дереве там, где кто-то уже проверял ход конструкции.

Она была старой мышью.

Как бы ни возражал официальный архив, прожила достаточно, чтобы узнать мышеловку без экспертного заключения.

Можно было остановиться.

Она это знала.

До серебряной шпажки оставалось меньше длины лапы.

Камеры уже смотрели.

Официальное сообщение уже было написано.

Сыр уже оплатили.

А Михаил Потапыч сказал:

— Не трогай.

Европея выпрямилась.

Между предупреждением и приказом иногда лежит только самолюбие того, кто слушает.

Но сегодня она не собиралась измерять это расстояние.

— Мы не позволим устаревшим страхам определять наше будущее, — сказала она.

Сэмюэль Мак-Мыш прижал к груди папку «Гарантии».

Лао Шу перестал писать.

Фарид отступил на полшага.

Михаил тихо выругался.

Пресс-секретарь показал большой палец.

За его спиной оператор беззвучно отсчитал:

Три.

Два.

Один.

Европея Карловна улыбнулась своей лучшей, исторически выверенной стороной.

И протянула лапу к сыру.

Пружина ждала.

В отличие от журналистов, она никуда не спешила.

Глава 1. Европея Карловна

За одиннадцать месяцев до церемонии у Европеи Карловны ещё были обе ноги, обе передние лапы и некоторое количество сомнений.

Ноги она считала естественным правом.

Лапы — инструментом управления.

Сомнения — временной технической неисправностью.

Неисправность проявлялась преимущественно ночью и, как большинство ночных проблем, к утру подлежала устранению при помощи света, кофе и правильно составленного расписания.

В то утро Европея проснулась в пять сорок три.

Будильник должен был зазвонить в шесть.

Но возраст, тревога и государственная ответственность давно соревновались, кто разбудит её раньше.

Чаще побеждал возраст.

Тревога приходила второй и немедленно требовала совещания.

Государственная ответственность появлялась последней — обычно к тому моменту, когда уже был готов кофе.

Европея лежала неподвижно и слушала трубы.

Они гудели внутри стен Старой резиденции, поднимались от подвала и отдавали мягкой дрожью в чугунных радиаторах.

За окнами моросил холодный дождь.

В спальне было тепло.

Тепло приходило с востока.

Об этом Европея почти никогда не думала.

Мышь вообще редко интересуется происхождением тепла, пока радиатор тёплый. Гораздо приятнее считать его достижением цивилизации, чем конечным результатом работающего котла, исправного компрессора, договора, трубы и чьей-то готовности не закрывать кран.

Котёл изготовили в одной из Западных Нор.

Автоматику — в Северной.

Часть электронных компонентов приехала с фабрик Лао Шу.

Газ шёл с востока.

В счетах это называлось единым энергетическим рынком.

В речах — взаимной гарантией мира.

Логика казалась безупречной.

Если все нужны друг другу, никто не станет разрушать дом.

Европея протянула лапу к столику, нащупала очки и надела их ещё до того, как окончательно открыла глаза.

Мир обрёл резкость.

Привлекательнее не стал.

Рядом лежал планшет европейского дизайна, собранный на фабриках Лао Шу и работавший под управлением системы Сэмюэля Мак-Мыша.

На корпусе красовалась наклейка:

ТЕХНОЛОГИЧЕСКИЙ СУВЕРЕНИТЕТ

Наклейку напечатали во Дворце.

Европея посмотрела на зеркало.

Из него на неё смотрела старая мышь с примятой шерстью, усталыми веками и таким выражением, будто знала о председательнице больше пресс-службы.

— Пятьдесят два, — сказала Европея.

Зеркало возражать не стало.

Официально ей действительно было пятьдесят два.

Когда-то эта цифра попала в краткую биографическую справку, понравилась пресс-службе и с тех пор проявила удивительную политическую устойчивость.

Архивы придерживались иного мнения.

После нескольких уточнений было решено, что архивным данным не хватает современного контекста.

Документы постепенно становились моложе.

Европея села.

Колени отозвались сухим хрустом.

— Старость не радость, — пробормотала она.

Сразу поправила себя мысленно.

Следовало говорить:

расширенный жизненный опыт.

А хруст в медицинском заключении, вероятно, назывался бы естественным акустическим сопровождением движения.

Она дошла до ванной.

Включила подсветку второго зеркала — официального.

У него был мягкий свет, лёгкое увеличение и такой угол наклона, при котором даже совесть выглядела отдохнувшей.

Лицо Европеи выглядело лет на сорок пять.

Шея — старше.

Колени предпочитали не участвовать в оценке.

Историческая память зависела от повестки заседания.

Европея открыла шкафчик.

Белая таблетка — от тревоги.

Голубая — от давления.

Половина жёлтой — чтобы настроение не вмешивалось в государственное управление раньше установленного времени.

На дальней полке стояла серебряная шкатулка без этикетки.

Она задержала на ней взгляд.

Не открыла.

День только начинался.

Пока можно было обойтись средствами, внесёнными в официальный медицинский протокол.

Она проглотила таблетки.

Запила водой.

Подождала.

Ничего особенного не произошло.

Тело немного успокоилось.

Решения всё равно предстояло принимать ей.

В дверь тихо постучали.

— Войдите.

Помощница внесла кофе, тост и утреннюю папку.

Она была молода, аккуратно причёсана и уже научилась важнейшему дворцовому навыку — не замечать того, чего нет в официальной повестке.

— Доброе утро, госпожа председательница.

Европея взяла чашку.

— Посмотрим.

Помощница раскрыла планшет.

— В восемь комиссия по промышленной устойчивости. В девять тридцать заседание по доступной энергии. В одиннадцать круглый стол по сокращению административной нагрузки.

— Сколько участников?

— Сто восемьдесят четыре.

Европея подняла бровь.

— Сократите.

— Для изменения утверждённого состава потребуется отдельное согласование.

Европея отпила кофе.

— Тогда после обеда.

Помощница сделала отметку.

Планшет в её лапах коротко завибрировал.

Она взглянула на экран.

И замерла.

Европея заметила это раньше, чем услышала слова.

— Что?

— Срочное сообщение из Соседней Норы.

— Что случилось?

Помощница молча протянула планшет.

На экране дрожало ночное видео.

Кто-то снимал из окна нижнего этажа.

Сначала была видна серая стена, разделявшая две норы.

По ней проходила тонкая красная линия границы.

Потом вспыхнул свет.

Камера дёрнулась.

Стена вздрогнула.

По кладке пошла трещина.

Ещё одна.

А потом вся секция рухнула внутрь облаком серой пыли.

Через пролом вошли вооружённые мыши.

Быстро.

Прижимаясь к камням.

На рукавах — знаки Михаила Потапыча.

За ними двинулись тяжёлые машины.

Одна не вписалась в узкий жилой ход и задела водопроводную трубу.

Металл лопнул.

Вода хлынула на пол.

Смешалась с известью.

Потекла по ступеням белой мутной рекой.

Камера снова дёрнулась.

В кадре появилась пожилая мышь в ночной рубашке.

Она тянула за лапу девочку.

На девочке была куртка, наспех наброшенная поверх пижамы.

В другой лапе девочка держала школьный ранец.

Держала крепко.

Оглядывалась назад.

Туда, где несколько секунд назад была дверь квартиры.

Двери уже не было.

В комнате Европеи стало очень тихо.

Даже трубы, казалось, перестали гудеть.

Видео оборвалось.

Под ним появилось официальное сообщение Михаила Потапыча.

В нём говорилось, что никакого вторжения не произошло.

Осуществлялось:

ВРЕМЕННОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ БЕЗОПАСНОСТИ ИСТОРИЧЕСКИ ОБЩИХ КОРИДОРОВ

и:

ВОССТАНОВЛЕНИЕ ЕСТЕСТВЕННОЙ ПЛАНИРОВКИ НОР

Европея перечитала последнюю фразу.

Лапа с чашкой застыла над блюдцем.

Этот язык она знала.

Дворец тоже умел превращать увольнение в оптимизацию, задержку в уточнение графика, а временную меру — в устойчивый механизм.

Но одно дело — спрятать в слове неудобство.

Другое — проломленную стену.

— Он вошёл, — сказала Европея.

Помощница осторожно ответила:

— Михаил Потапыч утверждает, что вернулся.

Европея снова посмотрела на девочку.

— Те, кто возвращается, обычно стучат.

Маленькая лапа на экране сжимала лямку школьного ранца так, словно внутри лежало что-то, способное удержать прежний мир на месте.

И вдруг в памяти Европеи шевельнулось другое утро.

Настолько старое, что официальная биография не могла его вместить.

Каменная лестница.

Запах мокрого угля.

Чужие голоса над подвалом.

Мать, прижавшая палец к губам.

Тогда взрослые тоже сначала сказали:

всё временно.

Взрослые вообще любят успокаивать детей этим словом, когда сами не знают, доживут ли до утра.

Европея поставила чашку.

— Созывайте Совет.

— Заседание назначено на восемь тридцать.

— Сейчас.

— Но в двадцати семи столицах разное время.

Европея встала.

— История тоже приходит в неудобное время. Пусть просыпаются.

Помощница направилась к двери.

— И отмените комиссию по промышленной устойчивости.

Она остановилась.

— На какой срок?

Европея снова посмотрела на проломленную стену.

— Пока не станет понятно, есть ли у промышленности будущее.

У Дворца было двадцать семь главных дверей.

Когда Союз создавался, каждая Нора потребовала собственный вход.

Пользоваться чужим считалось унизительным.

Общим — преждевременным.

Архитекторы долго объясняли, что у здания не может быть двадцати семи главных фасадов.

Политики объяснили архитекторам, что архитектура обязана уважать многообразие.

В результате фасад сделали один.

Главных дверей — двадцать семь.

Коридоры были разной длины.

Некоторые теплее.

Некоторые имели лучший доступ к буфету.

В конце все сходились у одной лестницы.

Равенство соблюдалось строго.

С учётом исторически сложившихся особенностей.

Над лестницей золотыми буквами было написано:

ЕДИНСТВО В МНОГООБРАЗИИ

Под надписью висели двадцать семь инструкций по использованию лифта.

Европея вошла через центральную дверь.

В то утро обе ноги ещё слушались её.

Правая иногда тянула под коленом, но боль не была внесена в повестку и потому не считалась препятствием.

Она шла быстро.

Каблуки сухо стучали по мрамору.

Сотрудники расступались заранее.

Пресс-секретарь догнал её возле зала.

Галстук был завязан криво.

Это свидетельствовало о чрезвычайности положения убедительнее любого заявления.

— Все подключаются.

— Все?

— Двадцать пять уже на линии. Одна Нора просит пять минут. У них коалиционные консультации.

— А двадцать седьмая?

— Министр не отвечает.

— Разбудите премьера.

— Премьер уже будит министра.

— Хорошо.

В Круглом зале экраны вспыхивали один за другим.

За столом стояли двадцать семь табличек.

Перед каждой — папка, вода, микрофон и возможность выразить национальную позицию.

На центральном экране оставался замерший кадр из Соседней Норы.

Девочка с ранцем на экране оставалась неподвижной.

Это было неудобно.

Движение ещё можно было назвать развитием ситуации.

Неподвижный кадр слишком походил на факт.

Европея села.

— Начинаем.

Первые минуты говорили все.

Осуждали.

Требовали.

Предлагали.

Предупреждали.

Одни хотели немедленных мер.

Другие — немедленных мер после консультаций.

Третьи поддерживали немедленность при условии, что расходы будут распределены справедливо.

Четвёртые сначала хотели определить юридическое содержание слова «немедленно».

Европея слушала.

Не перебивала.

Пока на экран не вывели карту.

Красные линии труб.

Газ.

Нефть.

Электричество.

Металлы.

Удобрения.

Контракты.

Банковские расчёты.

Промежуточные товары.

Слишком многое пересекало одну и ту же границу, которую несколько часов назад пересекли вооружённые мыши.

Гертруда Пфенниг сидела чуть в стороне.

Перед ней лежала толстая папка.

Она не выступала, пока её не попросили.

Это уже отличало её от большинства присутствующих.

— Гертруда?

Казначейка надела очки.

— Если разорвать основные связи сразу, последствия будут значительными.

На экране появились столбцы.

Цена энергии.

Промышленное производство.

Транспорт.

Удобрения.

Поддержка домохозяйств.

Компенсации предприятиям.

Красные числа.

Много красных чисел.

— Насколько значительными? — спросила Европея.

Гертруда назвала диапазон.

В зале стало тише.

Представительница Восточных Нор резко повернулась к ней.

— Вы предлагаете ничего не делать?

Гертруда посмотрела спокойно.

— Нет. Я предлагаю знать, что именно мы делаем.

— У ценностей есть цена, — сказала Европея.

— Всегда, — согласилась Гертруда. — Поэтому я и принесла расчёт.

Она положила папку перед собой.

Красные линии на карте уходили слишком глубоко.

Союз десятилетиями привык считать взаимную зависимость гарантией мира.

Если каждая Нора нужна другой, рассуждали они, никто не станет разрушать стену.

Логика была разумной.

Стена лежала на полу.

— Можно заменить поставщика, — сказал представитель одной из западных Нор.

— Можно, — ответила Гертруда.

— Тогда в чём проблема?

— Другие поставщики тоже умеют читать новости.

Кто-то негромко кашлянул.

— Цена будет выше. Доставка сложнее. Понадобятся терминалы, новые контракты, страховки и гарантии. Мы уменьшим одну зависимость и увеличим другие.

— Но они будут дружественными, — заметил представитель.

Гертруда подняла глаза.

— В бухгалтерии нет строки «дружественная цена».

Пресс-секретарь быстро записал фразу.

Главным образом для того, чтобы она случайно не попала в итоговое заявление.

Европея положила обе лапы на стол.

Решение уже начинало проступать.

Не готовое.

Но соблазнительно прямое.

Михаил рассчитывал, что Союз испугается собственной зависимости.

Что двадцать семь Нор начнут выяснять, кто замёрзнет первым.

Что счета окажутся убедительнее разрушенной стены.

Возможно, он был прав.

Именно этого Европея не могла ему позволить.

— Нам нужен ответ, — сказала она. — Но не только на сегодняшний день. Мы должны изменить саму конструкцию нашей безопасности.

Представитель северной делегации поднял карандаш.

— Что именно вы предлагаете?

Европея посмотрела на красные линии.

Потом на девочку.

— К следующему Большому осеннему форуму Союз не должен иметь критической зависимости от Михаила Потапыча.

В зале кто-то перестал листать бумаги.

Гертруда очень медленно сняла очки.

— Это невозможно сделать за одиннадцать месяцев.

— Значит, сделаем возможным.

— Так не работают трубы.

— Тогда придётся изменить трубы.

— Заводы?

— И заводы.

— Порты? Контракты? Электростанции?

— Всё, что потребуется.

Гертруда смотрела на неё без вызова.

Хуже.

С профессиональной печалью мыши, которая уже видит будущий счёт, но пока не знает, в какой валюте его придётся оплачивать.

Пресс-секретарь поднял ручку.

— Как будет называться программа?

Европея хотела сказать, что название сейчас неважно.

Но двадцать семь Нор ждали.

Название всегда было важно.

Иногда оно оказывалось единственной частью программы, готовой к сроку.

Она перевела взгляд с проломленной стены на красные линии труб.

Потом на таблички перед делегатами.

— Стратегическая автономия.

Пресс-секретарь повторил про себя.

Проверил ритм.

— Хорошо звучит.

Гертруда посмотрела на него.

— Она должна не звучать. Она должна работать.

Никто не ответил.

Выражение уже уходило в столицы.

Через несколько минут оно появилось в заголовках.

Ещё немного — и аналитики начали объяснять, что именно Европея Карловна имела в виду.

К обеду выражение уже принадлежало всем.

То есть практически никому.

— Нам потребуется первый пакет мер, — сказала Европея.

Юристы зашептались.

Восточные Норы кивнули.

Южные потребовали механизм компенсации.

Северные — точного юридического определения.

Приморские вспомнили перевозчиков.

Двадцать семь позиций медленно складывались в одну.

Не потому, что все согласились.

А потому, что каждый нашёл в будущем документе абзац, который можно было показать дома.

Голосование прошло почти единогласно.

Две Норы воздержались.

Одна потеряла связь.

В итоговом сообщении это назвали:

БЕСПРЕЦЕДЕНТНЫМ ЕДИНСТВОМ

Европея закрыла заседание.

Когда экраны погасли, в чёрном стекле напротив отразилась мышь с прямой спиной и очень усталым лицом.

Несколько секунд она выглядела старше пятидесяти двух.

Потом включился свет.

Впечатление прошло.

Планшет завибрировал.

Сообщение от Сэмюэля Мак-Мыша:

Мы с вами. Если понадобится помощь — звоните в любое время.

Ниже автоматически отображались:

номер телефона;

часы работы отдела продаж;

и ссылка:

ВЫБРАТЬ ФОРМУ ПОДДЕРЖКИ

Европея прочитала дважды.

Не ответила.

Она ещё не знала, какая помощь понадобится.

Сэмюэль, судя по интерфейсу, уже знал, какие формы она может принять.

В личном кабинете пресс-секретарь разложил три проекта заявления.

Первый:

ЕВРОПА ГЛУБОКО ОБЕСПОКОЕНА

Второй:

ЕВРОПА КРАЙНЕ ОБЕСПОКОЕНА

Третий:

ЕВРОПА ОТВЕТИТ

Европея отодвинула первые два.

— Третий.

— Он самый короткий.

— Поэтому есть шанс, что его дочитают.

Гертруда не села.

— Мне нужно, чтобы вы услышали одну вещь без микрофонов.

Европея посмотрела на пресс-секретаря.

Тот собрал бумаги.

Вышел.

По положению ушей было видно, что далеко не уйдёт.

— Говорите.

— Я не предлагала оставить нападение без ответа.

— Я знаю.

— Нет.

Гертруда сказала это тихо.

— Сейчас вы слышите любое предупреждение как предложение ничего не делать. Это разные вещи.

Европея подошла к окну.

На площади уже собирались журналисты.

Шёл мелкий дождь.

Зонты раскрывались один за другим и превращали площадь в тёмную движущуюся чешую.

— Я видела девочку.

Гертруда молчала.

— Она стояла среди обломков со школьным ранцем. Что вы предлагаете включить в расчёт напротив неё?

Гертруда крепче сжала карандаш.

— Ничего.

Европея повернулась.

— Вот именно.

— Но счета получит не только Михаил.

— Я знаю.

— Их получат фабрики. Фермеры. Семьи. Рабочие. Те, кто никогда не сидел за этим столом.

Европея посмотрела ей в лицо.

— А если мы не ответим, счёт получит следующая Нора.

Пауза.

— И следующая после неё.

Гертруда не возразила.

В этом и заключалась трудность.

Европея была права.

Не во всём.

Не навсегда.

Но сейчас — права.

За проломленной стеной стояли вооружённые мыши.

А слова без последствий могли оказаться всего лишь хорошо одетым страхом.

Гертруда закрыла папку.

— Тогда хотя бы не обещайте, что нам не будет больно.

— Я этого не обещала.

Гертруда посмотрела на неё.

— Пока нет.

Они молчали несколько секунд.

За дверью кто-то уронил папку.

Послышался шорох листов.

Приглушённое ругательство.

Дворец возвращался к привычной жизни.

История происходила.

Документы всё равно следовало подшить до конца рабочего дня.

— Подготовьте полный расчёт, — сказала Европея. — Без смягчений.

— Подготовлю.

— И варианты замены поставок.

— Они будут дороже.

— Я уже слышала.

— Услышать цену и заплатить её — разные процедуры.

Европея провела лапой по лбу.

— Спасибо, Гертруда.

Казначейка кивнула.

Вышла.

Европея осталась одна.

Через несколько секунд снова открыла видео.

Посмотрела с начала.

Стена.

Вспышка.

Пыль.

Машины.

Белая вода.

Старая мышь.

Девочка.

Ранец.

Но на этот раз она не остановила запись.

После девочки в кадре появился молодой мышонок в рабочей куртке.

Он пытался поднять кусок рухнувшей стены.

Слишком тяжёлый.

Подбежали ещё двое.

Взялись вместе.

Камера отвернулась раньше, чем стало видно, что лежало под обломком.

Европея выключила планшет.

В дальнем углу кабинета висела старая карта континента.

Границы на ней менялись столько раз, что реставраторы перестали стирать старые линии.

Просто наносили новые поверх.

Если подойти близко, карта становилась похожа на кожу очень старого существа.

Шрамы.

Морщины.

Плохо зажившие разрезы.

Когда-то Европея действительно верила, что достаточно связать Норы торговлей, законами и общей крышей — и стены больше не будут падать от взрывов.

Долгое время это работало.

Настолько долго, что мир начали считать естественным состоянием.

Как отопление.

Теперь и то и другое зависело от трубы.

Европея нажала кнопку внутренней связи.

— Найдите хранителя специального архива.

— Какой раздел?

Она смотрела на дождь.

— Ограничительные инструменты.

На другом конце возникла пауза.

— Вы хотите документацию?

— Нет.

Европея выключила экран с девочкой.

— Сам инструмент.

Чёрный футляр принесли вечером.

Два архивных служителя в белых перчатках.

Начальник охраны.

Юрист.

Сотрудник протокола.

Последним вошёл пресс-секретарь.

Галстук он уже успел перевязать ровно.

Футляр поставили на стол.

Чёрное дерево.

Металлические уголки.

Два замка.

Красная восковая печать.

К крышке была привязана пожелтевшая карточка:

СИСТЕМА ОГРАНИЧИТЕЛЬНЫХ МЕР

Применять при наличии политической необходимости

И ниже, самым мелким шрифтом:

Перед использованием ознакомиться с последствиями

Европея провела взглядом по последней строке.

— Когда его открывали в последний раз?

Хранитель посмотрел в журнал.

— Полностью — давно.

— А частично?

— Неоднократно.

— Как можно частично открыть футляр?

Юрист кашлянул.

— Иногда достаточно продемонстрировать готовность открыть.

— Помогало?

Хранитель задумался.

— Случалось по-разному.

Архивная формула.

Означавшая, что хороший исход ещё предстояло отыскать в документах.

Пресс-секретарь подошёл ближе.

— Для завтрашнего заявления желательно сделать фотографию.

Европея посмотрела на него.

— Завтра.

— Разумеется. Сегодня свет уже не тот.

Юрист положил на стол акт о вскрытии.

Хранитель достал ключ.

— Госпожа председательница, после снятия печати ответственность за использование переходит к вам.

Европея посмотрела на красный воск.

— Ответственность всегда переходит ко мне.

Гертруды в комнате не было.

Поэтому никто не уточнил, что счета обычно переходят в другую сторону.

Печать хрустнула.

Первый замок.

Второй.

И тогда утреннее сомнение вернулось.

Не страх.

Страх Европея умела узнавать.

Это было чувство тише.

Оно не требовало отступать.

Не говорило:

не делай.

Только:

подумай ещё раз.

Перед глазами снова появилась девочка.

Ранец.

Проломленная стена.

Белая вода на ступенях.

Европея выпрямилась.

— Открывайте.

Хранитель поднял крышку.

Внутри, на выцветшем синем бархате, лежал небольшой чёрный пистолет.

Тщательно вычищенный.

Смазанный.

Уложенный рукоятью к Европее Карловне.

Рядом лежали запасные магазины, инструкция на двадцати семи языках и сложенная вчетверо схема безопасного применения.

На чёрном металле белыми буквами было выгравировано одно слово:

САНКЦИИ

Глава 2. Пакет мер

К девяти утра вокруг пистолета собрались тридцать два юриста и ни одного оружейника.

Это считалось достаточной гарантией безопасности.

Пистолет лежал посередине Круглого зала на синем бархате.

По одну сторону возвышались заключения о политической необходимости, правовой совместимости и предварительных последствиях.

По другую — дополнение к предварительной оценке и пояснение, почему окончательная оценка будет представлена после принятия решения.

Инструкция занимала четыреста восемнадцать страниц.

На первой значился изготовитель, давно прекративший существование.

На второй — перечень языков.

На третьей крупными буквами:

ПЕРЕД ПРИМЕНЕНИЕМ УБЕДИТЕСЬ, ЧТО ПОНИМАЕТЕ ПОСЛЕДСТВИЯ

Юридическая служба сочла формулировку излишне категоричной.

Предупреждение перенесли в приложение.

Тридцать два юриста обсуждали, следует ли считать пистолет оружием или политическим инструментом.

Если оружием — требовались разрешение, обучение и проверка безопасности.

Если политическим инструментом — достаточно голосования.

Через сорок минут признали:

политический инструмент.

Оружейник по-прежнему не понадобился.

Европея Карловна сидела во главе стола.

Она почти не спала.

Перед ней стояли кофе, стакан воды и упаковка утренних таблеток.

Пистолет утром выглядел меньше, чем вечером.

Всё опасное при хорошем освещении и в окружении компетентных лиц кажется немного скромнее.

— Инструкция единая? — спросила Европея.

Главный юрист поправил очки.

— Переведена на двадцать семь языков.

— Я спросила, единая ли она.

Он перелистнул несколько страниц.

— Единый смысл находится на завершающей стадии согласования.

Представитель Северной Норы поднял лапу.

— У нас написано: «Не направлять на себя».

Представитель Южной заглянул в свою версию.

— У нас: «По возможности не направлять на себя».

Приморский делегат прочитал:

— «Не направлять на себя без предварительной консультации».

Все посмотрели на главного юриста.

— Различия несущественны. Во всех версиях выражено общее стремление к безопасности.

Гертруда Пфенниг сидела у стены.

На коленях — папка.

Она не подняла головы.

— Стремление не всегда влияет на направление ствола.

Никто не ответил.

Для коллективного применения к пистолету прикрепили двадцать семь маленьких предохранителей.

Каждый открывался своим ключом.

Ключи раздали делегациям, чтобы ни одна Нора не могла утверждать, будто её втянули в применение инструмента против воли.

На практике каждая была готова повернуть ключ после получения необходимого исключения.

Одна хотела сохранить поставки критического сырья.

Другая — операции крупнейшего банка.

Третья поддерживала ограничения на перевозки, но просила не считать перевозками суда под её собственным флагом.

Юрист перечитал список.

— Если исключить всё необходимое, от пакета останется принцип.

Представитель одной из Нор пожал плечами.

— Принцип и есть главное.

Пресс-секретарь записал.

Фраза великолепно подходила для заголовка.

Для бухгалтерии — значительно хуже.

К полудню красных линий стало столько, что на общей схеме они слились в большое розовое пятно.

Юристы назвали это компромиссом.

На отдельном столике лежал чёрный магазин.

Серебряная надпись:

ПЕРВЫЙ ПАКЕТ

На патронах:

ФИНАНСЫ

ТЕХНОЛОГИИ

ЛОГИСТИКА

ЛИЧНЫЕ АКТИВЫ

и на самом тяжёлом:

ЭНЕРГИЯ

Последний пока решили использовать частично.

Юридически это означало решительность с сохранением пространства для дальнейшего манёвра.

Технически — патрон был вставлен в магазин наполовину.

Гертруда подошла к столу.

Положила рядом лист.

— В инструкции есть раздел об обратном воздействии.

Главный юрист нахмурился.

— Где?

— Страница триста восемьдесят седьмая.

Он нашёл.

— Это приложение к приложению.

— От этого оно не перестаёт существовать.

Европея повернулась.

— Что там?

Гертруда прочитала:

— «При высокой взаимозависимости ущерб, нанесённый цели, может частично либо преимущественно проявиться на территории владельца инструмента».

В зале стало тихо.

— Насколько преимущественно? — спросил кто-то.

— Не указано.

Главный юрист забрал лист.

— Формулировка относится к старой модели экономических связей.

Гертруда посмотрела на него.

— Трубы тоже старой модели. Но газ по ним идёт настоящий.

Она перевернула страницу.

— Есть ещё новые покупатели.

— Какие? — спросила Европея.

— Если мы перестанем покупать у Михаила, это не означает, что он перестанет продавать.

— Кому?

— Тем, кто не сидит за этим столом.

Представительница Восточных Нор постучала когтем по папке.

— Они должны проявить солидарность.

Секретарь по внешним связям сказал:

— Мы уже призвали.

— Ответили?

Он посмотрел в планшет.

— Лао Шу прочитал обращение три часа назад.

— Что сказал?

— Пока ничего.

Молчание Лао Шу отличалось редкой вместительностью.

В него одинаково хорошо помещались вежливость, несогласие и новый контракт на сырьё.

Приморский делегат поднял руку.

— А если третья Нора купит товар у Михаила, переработает, оформит новые бумаги и продаст его нам?

Главный юрист оживился.

Наконец разговор вернулся туда, где последствия можно было подшить.

— При достаточной переработке и надлежащем оформлении происхождение товара может считаться изменившимся.

Гертруда спросила:

— А товар?

Юрист улыбнулся ей терпеливо.

— Вы рассуждаете физически. Мы принимаем политическое решение.

Представительница Восточных Нор повернула свой ключ.

— Пока мы обсуждаем происхождение товара, Михаил продвигается по Соседней Норе.

Щёлкнул первый предохранитель.

Потом второй.

Третий.

Один за другим поворачивались ключи.

Каждый щелчок был почти неслышным.

Вместе они напоминали часы, отсчитывающие время до события, которое позже все назовут неожиданным.

Европея смотрела на пистолет.

Помнила красные линии.

Тёплый вчера радиатор.

Предупреждение Гертруды.

И девочку со школьным ранцем.

На одной чаше лежали расчёты.

На другой — разрушенная стена.

Расчёты были тяжелее.

Стена — убедительнее.

Последний ключ оставался у Европеи.

Гертруда подошла ближе.

— Мы ещё можем проверить последствия.

— Сколько времени?

— Две недели для предварительной модели. Несколько месяцев для надёжной.

Европея посмотрела на замерший кадр Соседней Норы.

— У неё нет нескольких месяцев.

Гертруда не возразила.

Европея вставила ключ.

— Первый пакет согласован.

Повернула.

Последний предохранитель щёлкнул.

Пистолет был готов.

Церемонию назначили на четырнадцать часов.

Во внутреннем дворе Дворца натянули прозрачный навес.

Дождь бил по нему так громко, что звукооператоры подняли чувствительность микрофонов.

На дальней стене установили огромный экран.

Красная точка обозначала предполагаемую цель.

Зелёная — ожидаемый результат.

Между ними проходила пунктирная линия.

Сплошная потребовала бы доказательств.

Перед трибуной выстроили двадцать семь флагов.

Ветер путал полотнища.

Протокол терпеливо распутывал.

Единство вообще требовало постоянного технического обслуживания.

Схему безопасного применения сначала разместили возле трибуны.

Потом убрали за кулисы.

Она закрывала обзор камерам.

Европея вышла во двор с пистолетом в правой лапе.

Тёмно-синий костюм.

Эмблема Союза.

Спокойное лицо.

Фотографы подняли камеры.

На трибуне лежало заявление:

СОЮЗ ДВАДЦАТИ СЕМИ НОР ПРИНЯЛ БЕСПРЕЦЕДЕНТНЫЕ МЕРЫ

Слово «беспрецедентные» согласовали ещё утром.

Оно не объясняло, насколько меры разумны.

Только подтверждало, что раньше таких не принимали.

Разница обычно выясняется позже.

Европея положила обе лапы на края трибуны.

— Сегодня мы отвечаем на нарушение границ, на разрушение мирных нор и на попытку силой изменить будущее нашего континента.

Дождь продолжал стучать.

Во дворе никто не шевелился.

— Мы не искали конфронтации. Мы строили связи, прокладывали трубы, открывали рынки и верили, что взаимная выгода удержит любого от насилия. Михаил Потапыч решил, что наша взаимосвязанность означает слабость.

Она посмотрела на карту.

— Он ошибся.

Коротко.

Твёрдо.

Без приложения.

На мгновение Европея снова стала той, кем хотела себя видеть.

Старой мышью, пережившей слишком много разрушенных стен и вставшей между агрессором и следующей Норой.

Пресс-секретарь дал знак фотографам.

Европея подняла пистолет.

— Первый пакет мер вступает в силу.

Навела ствол на красную точку.

Нажала.

БАХ.

Грохот ударился о стены.

Несколько журналистов пригнулись.

Один флаг сорвало.

Экран мигнул.

Карта исчезла.

Вернулась.

Красная точка осталась на месте.

Первые две секунды Европея ничего не почувствовала.

На третьей ей показалось, что в правую туфлю попал горячий камень.

На четвёртой камень превратился в раскалённый гвоздь.

Она опустила взгляд.

На носке туфли появилась маленькая тёмная точка.

Точка росла.

Кровь потекла по коже, упала на белую плиту и собралась в тонкой щели между камнями.

Никто не двигался.

Европея подняла голову.

Посмотрела на технического советника.

— Попала?

Он сначала посмотрел на карту.

Потом на её ногу.

— Технически — да.

В первом ряду кто-то нервно рассмеялся.

Сразу превратил смех в кашель.

Медики бросились к трибуне.

Пресс-секретарь перехватил их взглядом.

— Ниже, — прошептал он. — Камера берёт общий план.

Врач последние метры прошёл пригнувшись.

— Госпожа председательница, церемонию нужно прекратить.

— Нет.

— Вы ранены.

— Я вижу.

— Возможно повреждение кости.

Европея вцепилась левой лапой в край трибуны.

Боль шла от ступни к колену тяжёлыми горячими волнами.

Ей хотелось сесть.

Потом лечь.

Потом проснуться за пять минут до выстрела.

Вместо этого она посмотрела в объективы.

Михаил тоже увидит запись.

— Продолжайте.

Пресс-секретарь понял.

— Госпожа председательница демонстрирует готовность лично разделить последствия принятых решений.

Врач разрезал край туфли.

Европея не шевельнулась.

— Эффект оказался сильнее ожидаемого, — сказала она.

Затворы камер защёлкали.

Журналист крикнул:

— Инструмент сработал неправильно?

Главный юрист вышел к микрофону.

— Инструмент сработал в пределах предусмотренного диапазона последствий.

— Михаил пострадал?

— Не все последствия проявляются немедленно.

— Но кровь у госпожи председательницы проявилась немедленно.

Пресс-секретарь улыбнулся.

— Союз всегда первым принимает на себя ответственность.

Гертруда стояла у края площадки.

Она не смотрела на журналистов.

Смотрела на белую марлю.

Она быстро становилась красной.

Европея закончила речь.

Когда произнесла последние слова о единстве, врач уже затянул повязку.

Два сотрудника поднесли трость.

Она отказалась.

Сделала первый шаг.

Второй.

На третьем колено подогнулось.

Флаги закрыли её от камер ровно на то время, которое понадобилось, чтобы подхватить под локти.

В официальной записи этого не было.

Пулю извлекли через час.

Она застряла выше ступни.

Кость не задела.

Врач положил её на металлический поднос.

Пуля была сплющена с одного края.

Серебряные буквы сохранились:

ПЕРВЫЙ ПАКЕТ

Гертруда поднесла поднос к свету.

— Наша.

Европея лежала на узкой кушетке.

Нога была поднята и забинтована.

Обезболивающее постепенно превращало огонь в тяжёлое тупое биение.

— Я знаю, что наша.

— Она была направлена в другую сторону.

— Это тоже знаю.

Врач снял перчатки.

— Несколько дней без нагрузки. Потом осторожно. С тростью. Если начнётся воспаление — дольше.

— Через сорок минут пресс-конференция.

Врач посмотрел на неё.

— Я говорю о ноге.

— А я о расписании.

Он открыл рот.

Гертруда едва заметно покачала головой.

Медицинская наука умела лечить раны.

С календарём председательницы она справлялась хуже.

Когда врач вышел, Гертруда поставила поднос на стол.

— Вы можете приостановить дальнейшее применение.

Европея повернула голову.

— После первого же выстрела?

— Именно после первого. Для этого первые выстрелы и существуют.

— И что мы скажем Соседней Норе?

— Правду.

— Какую? Что испугались собственной крови?

— Что инструмент требует проверки.

Европея закрыла глаза.

Девочка с ранцем.

Красная точка.

Белый камень двора.

Её собственная кровь.

— Михаил ждёт, что нам станет больно. Если мы отступим из-за боли, он получит то, на что рассчитывал.

Гертруда ответила тихо:

— А если инструмент всё время будет стрелять в нас?

— Тогда надо выяснить почему.

— До следующего выстрела или после?

Европея открыла глаза.

Несколько секунд смотрела на неё.

— Подготовьте анализ.

— Уже готовлю.

— Пулю прессе не показывайте.

— Почему?

— Начнут обсуждать направление.

Через сорок семь минут Европея появилась перед журналистами в кресле.

Правую ногу закрывала длинная синяя ткань.

Пресс-секретарь сообщил, что госпожа председательница чувствует себя хорошо, полностью работоспособна и временно проводит заседания сидя.

Причина была сформулирована так сложно, что никто не понял, относится ли она к медицине или солидарности.

Первый пакет вступил в силу.

В первую неделю почти ничего не произошло.

Это назвали признаком стабильности.

Во вторую выросли цены на энергию.

Это была ожидаемая реакция рынков.

На третьей несколько предприятий сократили производство.

Это стало структурной адаптацией.

Когда начали сокращать работников, рынок труда продемонстрировал повышенную мобильность.

Когда сокращения затронули постоянные места, появилась новая формулировка:

ПЕРЕРАСПРЕДЕЛЕНИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО КАПИТАЛА

Слова работали без перебоев.

С промышленностью было сложнее.

Европея ходила с тростью.

Специальная туфля была широкой, мягкой и настолько уродливой, что стилист предложил объявить её символом ответственного лидерства.

Она отказалась.

Некоторые вещи лучше не превращать в символ.

По ночам ступня ныла.

Боль начиналась в ране и медленно поднималась вверх.

Европея лежала в темноте, считала пульсации и убеждала себя:

Михаилу должно быть хуже.

Доклады не подтверждали это достаточно быстро.

Но и полностью не опровергали.

Часть его счетов была заморожена.

Некоторые поставки остановились.

Предприятия лишились деталей.

Валюта упала.

Потом восстановила часть потерь.

Экономисты уверенно объяснили оба движения.

Особенно после того, как они уже произошли.

Михаил терял деньги.

Но стену в Соседней Норе не покинул.

А в Союзе одна за другой гасли промышленные печи.

Посещение металлургического комбината «Северный Молот» предложил пресс-секретарь.

— Нужно показать, что промышленность продолжает работать.

Гертруда посмотрела на него поверх очков.

— А она продолжает?

— Именно это и нужно показать.

Город вырос вокруг железной дороги, труб и огромных цехов.

Ещё год назад ночью над комбинатом стояло красное зарево.

Теперь небо было серым.

Европею встретили директор, местные чиновники и несколько работников в новых касках.

На двух ещё оставались ценники.

Для Европеи подготовили сигнальную жилетку.

Она оказалась на два размера больше.

Зато скрывала, как осторожно та переносит вес на левую ногу.

— Покажем действующую линию, — сказал директор.

Из дальнего цеха доносился ровный шум.

Европея слушала.

Потом повернула голову.

Справа, за тяжёлыми воротами, была тишина.

— А там?

Директор слишком быстро посмотрел на пресс-секретаря.

— Временная производственная пауза.

— Я спросила, что там.

— Четвёртая печь.

— Покажите.

Пресс-секретарь приблизился.

— Свет там не подготовлен.

Европея посмотрела на ворота.

— Значит, увидим без света.

Их открывали вручную.

Металл скрежетал по направляющим.

Изнутри потянуло холодом, маслом и влажной пылью.

Печь стояла посреди огромного цеха.

Тёмная.

Неподвижная.

Серая.

На крюке застыла цепь.

Где-то в глубине вода падала с потолка.

Редкая капля ударялась о металл.

Звук расходился по пустому пространству.

Европея остановилась.

Она бывала здесь раньше.

Тогда к печи нельзя было приблизиться.

Жар обжигал лицо.

Металл светился почти белым.

Рабочие кричали друг другу, потому что шум заглушал всё.

Теперь было слышно, как директор дышит.

— Почему остановили?

— Цена энергии.

— Поставщика заменили.

— Заменили.

— Тогда в чём проблема?

Директор помолчал.

— Новая цена тоже заменила старую.

Гертруда ничего не записала.

Цифры у неё уже были.

— Сколько работников?

— На этой линии четыреста восемьдесят. По комбинату больше тысячи под риском.

— Будет фонд поддержки.

— Когда?

Пресс-секретарь ответил:

— Решение находится на завершающей стадии согласования.

Из бокового прохода появился рабочий.

Немолодой.

Потёртая спецовка.

Металлическая коробка для обеда.

Директор нахмурился.

— Здесь закрытая зона.

Рабочий посмотрел на него.

— Знаю. Тридцать один год здесь работаю.

Потом на Европею.

Без злости.

Скорее устало.

— В понедельник выходить?

Европея перевела взгляд на директора.

Тот сжал губы.

— Консультации ещё не завершены.

Рабочий кивнул.

— Значит, не выходить?

— Мы обеспечим поддержку, — сказала Европея. — Компенсации. Обучение. Новые рабочие места.

Он переложил коробку из одной лапы в другую.

— А в понедельник?

Никто не ответил.

Капля снова ударила о металлический лист.

Европея почувствовала пульсацию под специальной туфлей.

Чуть сильнее опёрлась на трость.

Рабочий заметил.

— Больно?

Вопрос был без злорадства.

— Терпимо.

Он кивнул.

— У нас тоже.

Поднял коробку в знак прощания.

Ушёл в тёмный проход.

Пресс-секретарь эту реплику не записал.

Обратный путь показался длиннее.

Европея шла медленно.

По обе стороны стояли остановленные станки.

На каждом — бирка с датой отключения.

Промышленность не исчезала.

Она просто становилась всё менее заметной.

У выхода рабочие закрепляли новую табличку:

ВРЕМЕННАЯ ПРОИЗВОДСТВЕННАЯ ПАУЗА

Европея прочитала.

Ничего не сказала.

Через два дня Круглый зал снова был заполнен.

Теперь перед делегациями лежали не проекты ограничений.

Просьбы.

Исключения.

Компенсации.

Промышленность просила энергию.

Фермеры — удобрения.

Перевозчики — топливо.

Домохозяйства — ограничить счета.

Военные — увеличить расходы.

Казначейство просило всех просить меньше.

В центре сидел фермер.

Сапоги в засохшей грязи.

Протокол предложил чистую обувь.

Он отказался.

— Я не фотографироваться приехал.

Перед ним лежали два счёта.

Он коснулся первого.

— Прошлый год.

Потом второго.

— Этот.

Новая сумма была почти вчетверо больше.

— За то же удобрение? — спросила Европея.

Фермер посмотрел на неё.

— За то же поле.

Советник по сельскому хозяйству наклонился к микрофону.

— Рынок проходит период ценовой адаптации.

Фермер снова посмотрел на бумаги.

— Платить какую?

— Новую.

— Тогда это не адаптация.

Он сложил счета.

— Это счёт.

Гертруда едва заметно кивнула.

Европея утвердила:

фонд промышленной поддержки;

экстренную помощь фермерам;

компенсации за энергию;

временные меры по отдельным ценам.

Перед Гертрудой росла стопка расчётов.

— Сколько?

Казначейка назвала сумму.

Несколько делегатов попросили повторить.

— Это первый этап.

— Откуда деньги?

— В долг.

— А потом?

— Создадим программу сокращения долга.

— За счёт чего?

Гертруда посмотрела на новые заявки.

— Это будет предметом отдельной дискуссии.

Пресс-секретарь записал:

СОЮЗ ПОДГОТОВИТ КОМПЛЕКСНЫЙ ФИНАНСОВЫЙ ОТВЕТ

Одна из северных Нор спросила:

— Получается, отказались от дешёвой поставки, покупаем более дорогую и ещё компенсируем разницу?

— Да.

— Но это трижды одна и та же цена.

— Нет, — сказала Гертруда. — Первый раз платите поставщику. Второй — перевозчику. Третий — себе, чтобы пережить первые два.

Европея посмотрела на неё.

— Ценности нельзя измерять только деньгами.

— Деньги этого не знают.

Фермер убрал оба счёта в карман.

Следующим выступил руководитель общей оборонной службы.

На экране появилась схема.

В центре крупно:

САМОСТОЯТЕЛЬНОСТЬ

Большинство стрелок уходили за край экрана в сторону Норы Сэмюэля.

— Нужен дополнительный фонд.

Гертруда спросила:

— Что у нас уже своё?

Докладчик указал на центр.

— Командование.

— Разведывательные данные?

— Системы Сэмюэля.

— Защищённая связь?

— В значительной степени тоже.

— Значит, зависимы?

Докладчик убрал указку.

— Оперативно совместимы.

Гертруда посмотрела на схему.

Она не изменилась.

Спор продолжать не стала.

У Союза и без того хватало зависимостей, которым уже нашли более удобные названия.

Дальше снова начались исключения.

Одной Норе было необходимо сырьё для стекольной промышленности.

Другой — компоненты для лекарств.

Третья просила сохранить часть старых контрактов.

Первый пакет всё больше напоминал сыр, из которого каждая Нора осторожно вырезала собственную дырку.

Главный юрист уверял:

— Конструкция сохраняет целостность.

Гертруда спросила:

— Какую?

— Юридическую.

— Экономическую?

Юрист развёл лапами.

— Это не наша компетенция.

Через несколько недель появились первые результаты.

Михаил понёс потери.

Часть банковских операций остановилась.

Несколько предприятий столкнулись с нехваткой оборудования.

Импорт подорожал.

Часть прежних покупателей исчезла.

Но товары начали уходить в другие Норы.

Дешевле.

Длиннее.

Через новых посредников.

В одной Норе менялась накладная.

В другой — владелец.

В третьей — цена.

Иногда товар возвращался в Союз уже с новой биографией и сертификатом благонадёжного происхождения.

Товар оставался прежним.

Документы становились лучше.

Эффект был.

Только он не походил на обещанный.

Гертруда разложила отчёты.

— Он перестраивает маршруты.

— Найдёт новых покупателей?

— Часть уже нашёл.

Она открыла последнюю страницу.

— Лао Шу увеличил закупки сырья из Михаиловой Норы.

Европея нахмурилась.

— Он так и не ответил на наше обращение?

— Ответил.

— Когда?

— Просто не словами.

Представительница Восточных Нор ударила ладонью по столу.

— Значит, нужно усиливать давление.

Гертруда повернулась к ней.

— Или изменить его конструкцию.

В зале зашумели.

Она продолжила:

— Сохранить ограничения, которые действительно работают. Отложить наиболее опасные для нашей промышленности. Сначала построить терминалы. Заключить новые контракты. Увеличить резервы.

Европея спросила:

— Сколько времени?

— Шесть месяцев для первого пересмотра.

— И что скажет Михаил, если мы отложим?

Гертруда ничего не ответила сразу.

Под столом правая ступня Европеи горела.

Врач говорил, что долгие заседания замедляют заживление.

Она никому об этом не рассказывала.

Боль стала частью расписания.

На экране снова появились кадры Соседней Норы.

Разрушенный жилой ход.

Раненого несли на двери, снятой с петель.

На стене детский рисунок был разорван трещиной пополам.

Европея смотрела.

— Михаил скажет, что мы не выдержали.

Гертруда спросила:

— А если не отложим?

— Он увидит, что боль не меняет наших решений.

— Она должна менять хотя бы плохие решения.

В зале стало тихо.

Европея повернула голову.

Фраза была правильной.

Именно поэтому принять её оказалось так трудно.

— Мы не отступим.

Представительница Восточных Нор зааплодировала первой.

Потом другие.

Не все.

Но достаточно, чтобы позже поддержку назвали единодушной.

Фермер не хлопал.

Он смотрел на свои руки.

Вечером Европея вернулась в кабинет одна.

Пресс-секретарь спросил, нужен ли итоговый брифинг.

— Нет.

Он ушёл с выражением мыши, у которой отняли возможность улучшить реальность перед сном.

Европея села.

Сняла специальную туфлю.

Край повязки снова промок.

Немного.

Достаточно, чтобы врач заговорил о воспалении.

Она поставила ногу на низкую скамейку.

Протянула лапу к радиатору.

Холодный.

В то утро, когда пришло видео из Соседней Норы, она не замечала тепла.

Теперь холод имел температуру.

Вес.

И политическое происхождение.

На столе лежал вечерний доклад.

Михаил не остановился.

Часть экономики получила удар.

Некоторые проекты замерли.

Импорт стал дороже.

Предприятия искали обходные пути.

Основные потоки постепенно перестраивались.

Там, где Союз закрывал дверь, кто-то открывал боковой вход.

И брал плату за ключ.

Европея перевернула страницу.

Внизу:

ОЖИДАЕМЫЙ СТРАТЕГИЧЕСКИЙ РЕЗУЛЬТАТ ПОКА НЕ ПРОЯВИЛСЯ В ПОЛНОЙ МЕРЕ

Она перечитала.

Потом ещё раз.

Удобные слова.

В них не существовало поражения.

Был только результат, который ещё не успел наступить.

В дверь постучали.

Гертруда вошла без папки.

В лапе держала сплющенную пулю.

Европея посмотрела.

— Зачем?

Гертруда положила её рядом с докладом.

— Чтобы мы не забыли направление.

На металле ещё читалось:

ПЕРВЫЙ ПАКЕТ

Серебряные буквы были испачканы тёмной засохшей кровью.

Европея долго смотрела.

— Он тоже понёс ущерб.

— Да.

— Значит, инструмент действует.

— Да.

— Медленнее, чем ожидалось.

Гертруда подняла глаза.

— На него — медленнее.

Европея помолчала.

— Вы опять предлагаете остановиться?

— Я предлагаю не путать твёрдость с повторением.

— Если мы сейчас изменим курс, все жертвы окажутся напрасными.

Гертруда не ответила сразу.

Потом сказала:

— Жертва не становится полезной только потому, что к ней добавили следующую.

За окном дождь переходил в мелкий снег.

Европея положила лапу рядом с пулей.

— Первый пакет был недостаточным.

Гертруда закрыла глаза на одно короткое мгновение.

— Почему?

— Потому что результат не проявился.

— Или потому, что инструмент выбран неправильно.

— Тогда почему Михаил ищет обходные пути?

— Потому что инструмент ему мешает. Я не говорю, что он бесполезен.

Она коснулась пулей края стола.

— Я говорю, что мы стреляем через собственную ногу.

Европея посмотрела на забинтованную ступню.

— В собственную.

На губах появилась короткая усталая усмешка.

Первая настоящая самоирония за весь день.

Гертруда почти улыбнулась.

— Тем более.

Европея снова коснулась холодного радиатора.

В коридоре раздались быстрые шаги.

Дверь открыл секретарь.

— Прошу прощения. Сэмюэль Мак-Мыш просит срочной аудиенции.

— Сейчас?

— У него, по его словам, решение проблемы с газом.

Секретарь посмотрел в планшет.

— И несколько сопутствующих решений.

Гертруда взглянула на Европею.

— Быстро.

Европея медленно надела специальную туфлю.

— Друзья познаются в беде.

Гертруда ответила:

— И поставщики тоже.

Через минуту Сэмюэль Мак-Мыш вошёл в кабинет.

За ним — два помощника.

Первый нёс белую аптечку с синей звездой.

Второй — три папки и тонкий каталог вооружений.

На папках золотыми буквами:

ГАЗ

ТЕРМИНАЛЫ

КРЕДИТНАЯ ЛИНИЯ

Каталог лежал между терминалами и кредитом почти случайно.

На обложке улыбалась молодая мышь в каске.

Над ней:

БЕЗОПАСНОСТЬ, КОТОРУЮ ВЫ МОЖЕТЕ СЕБЕ ПОЗВОЛИТЬ

Цена начиналась на следующей странице.

Сэмюэль увидел снятую туфлю, мокрый край повязки и сплющенную пулю.

Его лицо выразило настоящее сочувствие.

Сочувствие совершенно не мешало расчёту.

В его Норе чувства и деловые интересы находились в разных ведомствах, но обменивались данными без задержек.

— Я услышал выстрел, — сказал он. — И решил, что вам понадобится помощь.

Европея посмотрела на аптечку.

— Вы привезли врача?

Сэмюэль улыбнулся.

— Лучше. Я привёз кредит.

Помощник положил папки на стол.

Европея посмотрела на надписи.

— Мы не хотим заменить одну зависимость другой.

— Разумеется.

Сэмюэль подвинул к ней папку.

— Поэтому в договоре это называется диверсификацией.

Гертруда уже открыла кредит.

— Валюта?

— Доллары.

— Почему?

Сэмюэль развёл лапами.

— Из уважения к вашей стратегической автономии.

Европея устало откинулась на спинку кресла.

Сумма была большой.

Срок — длинным.

Мелкий шрифт обладал почти геологической плотностью.

Секретарь подошёл к окну.

Посмотрел вниз.

— Кажется, газ тоже приехал.

Европея с трудом поднялась.

Подошла к стеклу.

Перед центральным входом Дворца остановилась огромная синяя цистерна.

Чистая.

Новая.

Блестящая под прожекторами.

Как обещание, которое ещё не успели прочитать мелким шрифтом.

На боку белыми буквами:

ДРУЖЕСТВЕННЫЙ ГАЗ

Ниже:

ДЛЯ СОЮЗНИКОВ — ОСОБАЯ ЦЕНА

Цену со двора видно не было.

Её предусмотрительно напечатали на другой стороне.

Глава 3. Дружественный газ

Вблизи цена тоже оказалась не видна.

Она находилась на сто восемьдесят седьмой странице договора, между платой за охлаждение и надбавкой за географическую удалённость свободы.

Шрифт был мелкий, но уверенный.

Такой шрифт обычно выбирают для сведений, которые должны обладать юридической силой и не привлекать человеческого внимания.

Синяя цистерна стояла перед Дворцом и тихо выпускала из клапана белый пар.

В свете прожекторов пар клубился торжественно, словно в нём уже растворили взаимопомощь, общие ценности и расходы на транспортировку.

Возле заднего колеса мёрзли два инженера.

Один держал соединительный рукав.

Второй — переходник, не подходивший ни к рукаву, ни к дворцовой трубе.

На земле лежали три гаечных ключа, инструкция на английском и гарантийный талон, действительный только при установке уполномоченным специалистом из Норы Сэмюэля.

Уполномоченный специалист задерживался на границе.

Его диплом ещё не признали в Союзе двадцати семи нор.

Европея Карловна вышла на крыльцо в пальто поверх домашнего костюма.

Правую туфлю она не надела.

Раненая ступня была обмотана свежей повязкой и помещена в мягкий протокольный тапок тёмно-синего цвета.

Издали он выглядел почти официально.

Вблизи — как всё остальное.

Сэмюэль Мак-Мыш шёл рядом без пальто.

Холод на него, казалось, не действовал.

Возможно, потому, что холод тоже рассчитывался в долларах.

— Сколько здесь газа? — спросила Европея.

Сэмюэль посмотрел на цистерну с тёплой гордостью родителя, чей ребёнок впервые самостоятельно выставил счёт.

— Достаточно, чтобы завтра обогреть Большой зал.

— А Дворец?

— Для Дворца потребуется системное решение.

— Двадцать семь Нор?

— Стратегическое.

Гертруда Пфенниг стояла позади с договором.

— Здесь написано, что цистерна демонстрационная.

— Первый дружественный объём, — уточнил Сэмюэль.

— То есть газа в ней нет?

— Почему же? Есть. Но главным образом она демонстрирует нашу готовность его поставить.

Один инженер снова попробовал соединить рукав с дворцовой трубой.

Металл скрежетнул.

Переходник выскользнул и упал на камень.

— У вас другой стандарт, — сказал инженер.

Помощник Сэмюэля поправил:

— У нас союзнический стандарт.

— А у трубы какой?

Инженер посмотрел на старую муфту.

— Михаиловский.

Все замолчали.

Даже труба выглядела виноватой.

Старые трубы вообще обладали неприятным свойством: они помнили, откуда пришли.

Их нельзя было убедить резолюцией, что география изменилась.

Они лежали под землёй, соединяли тех, кто наверху уже не разговаривал, и продолжали измерять давление в физических единицах.

Не в политических.

Сэмюэль осмотрел соединение.

— Понадобятся терминалы.

— Сколько?

— Для начала четыре. Потом ещё несколько. Причалы, резервуары, регазификация, компрессоры, новые соединения.

— Цена?

Сэмюэль выпрямился.

— Зависит от того, насколько быстро вы хотите стать независимыми.

Гертруда подняла глаза.

— Чем быстрее, тем дороже?

— Быстрая свобода всегда дороже медленной зависимости.

Фраза была хороша.

Пресс-секретарь, вышедший без шапки, немедленно записал её.

Пальцы у него посинели.

Сообщение для прессы становилось всё теплее.

Европея смотрела на белый пар.

— Газ дороговат, Сэм.

— Зато дружественный.

— Михаиловский грел сильнее?

Инженер уже открыл рот, но помощник Сэмюэля успел раньше:

— Теплотворная способность сопоставима.

— Тогда почему этот дороже?

Сэмюэль терпеливо перечислил:

— Добыть. Очистить. Сжижить. Охладить. Погрузить. Перевезти через океан. Застраховать. Разгрузить. Снова превратить в газ. Доставить потребителю.

Гертруда кивнула.

— За морем телушка — полушка, да рубль перевоз.

— Именно. Только телушка сертифицирована, перевоз застрахован, а рубль больше не используется.

Европея усмехнулась.

Тут же поморщилась от боли.

— Значит, молекула та же?

— Молекула — да.

— А разница?

Сэмюэль обвёл лапой цистерну, флаги, камеры и пар.

— В происхождении.

— Метан знает, откуда он?

— Метан — нет. Избиратель знает.

Пресс-секретарь перестал печатать.

Эта фраза тоже была хороша.

Но не для той стороны договора.

Инженер поднял переходник.

— Сегодня не подключим. Нужна другая муфта.

Сэмюэль повернулся к помощнику.

— Есть?

— В дополнительном сервисном пакете.

Гертруда нашла строку.

Посмотрела на сумму.

— Муфта стоит как отопление небольшой школы за зиму.

Помощник пожал плечами.

— Школа не соединяет энергетические системы.

Гертруда закрыла договор.

— Зато иногда соединяет причины со следствиями.

На следующее утро в Большом зале стало тепло.

Не везде.

У трибуны было двадцать два градуса.

В первом ряду — девятнадцать.

У дверей делегации сидели в пальто.

Служба протокола назвала это:

ДИФФЕРЕНЦИРОВАННЫЙ ТЕПЛОВОЙ КОМФОРТ

На сцене стоял макет будущего терминала.

Белые резервуары.

Синий причал.

Пластиковое море.

Корабль с надписью:

FREEDOM

Масштаб подобрали так, что корабль выглядел больше соседнего города.

Так оно в известном смысле и было.

Европея сидела во главе стола.

Ногу положили на низкую подставку, скрытую синей тканью.

Врач потребовал покоя.

Протокол истолковал это как право председательницы не вставать перед младшими делегациями.

Сэмюэль открыл папку:

ГАЗ

— Мы предлагаем комплексное решение. Немедленные поставки, терминалы, модернизацию сети и долгосрочную предсказуемость.

— Насколько долгосрочную? — спросила Гертруда.

— Двадцать пять лет.

Представитель Зелёной Норы поднял лапу.

— Через двадцать лет мы собираемся почти полностью отказаться от ископаемого топлива.

Сэмюэль перелистнул страницу.

— Поэтому терминалы будут готовы к водороду.

— Смогут работать на водороде?

— Они будут готовы к возможности будущего переоборудования для смеси, содержащей водород.

— Какую долю?

— Это определит технология будущего.

— А пока?

— Газ.

Представитель записал:

ВОДОРОДНАЯ ИНФРАСТРУКТУРА

Будущее опять предоставило настоящему удобную скидку.

— Контракт обязательный? — спросила Европея.

— Только минимальные объёмы.

— Если через десять лет нам понадобится меньше?

— Вы сможете оплатить согласованный объём.

— Даже если не возьмём?

— Именно это обеспечивает предсказуемость.

Гертруда сняла очки.

— Для кого?

Сэмюэль посмотрел на неё с уважением.

Казначейка нравилась ему всё больше.

Она задавала вопросы, ответы на которые уже были включены в цену.

— Для рынка.

На экране появилась схема.

Старая восточная труба была перечёркнута красным.

Вместо неё — морские маршруты.

Терминалы.

Кредитные линии.

И координационный центр в Норе Сэмюэля.

Европея прищурилась.

— Раньше была одна труба.

— Да.

— Теперь будет несколько маршрутов, несколько терминалов и один ваш центр.

— Это диверсификация.

— Зависимость стала сложнее?

— Сложные системы устойчивее.

Европея посмотрела на схему.

— Потому что потом никто не понимает, кто виноват, если они ломаются?

В зале осторожно засмеялись.

Сэмюэль тоже.

— За это я люблю вашу европейскую самоиронию.

Европея улыбнулась.

На несколько секунд снова почувствовала себя хозяйкой разговора.

Потом Гертруда передвинула к ней расчёт.

В нижней строке стояла сумма.

Улыбка Европеи задержалась чуть дольше необходимого.

Затем стала официальной.

— Это инфраструктура?

— Первый этап.

— Газ?

— Отдельно.

— Страхование?

— Отдельно.

— Обслуживание?

— Первые два года по льготной ставке.

— Потом?

Помощник Сэмюэля ответил раньше начальника:

— Потом система уже станет незаменимой.

Сэмюэль повернул голову.

Помощник кашлянул.

— Полностью интегрированной.

Гертруда снова надела очки.

— Денег нет.

Сказала спокойно.

Казначеи редко сердятся на арифметику.

Они знают, что она не виновата.

Сэмюэль подтянул вторую папку.

— Поэтому мы предусмотрели кредит.

— В долларах.

— Разумеется.

— Плавающая ставка.

— Рынок должен дышать.

— Залоговые гарантии.

— Доверие нуждается в правовой опоре.

Гертруда перевернула страницу.

— Чем обеспечены сами доллары?

Вопрос повис над столом.

Несколько делегатов посмотрели на неё с тревогой.

Так давно не спрашивали.

Не потому, что ответ был запрещён.

Привычка иногда надёжнее ответа.

Сэмюэль сложил лапы.

— Доверием к моей Норе, силой экономики и уверенностью, что обязательства будут исполнены.

— Кем?

— В данном случае вами.

Гертруда посмотрела на залоги.

— Значит, этот кредит всё-таки обеспечен.

Сэмюэль выдержал паузу.

Засмеялся первым.

Остальные присоединились не сразу.

Европея посмотрела на схему.

Сэмюэль мог предоставлять деньги.

Она тоже могла создавать финансовые программы.

Но особенно хорошо Европа умела печатать правила.

Правда, правилом нельзя было заправить корабль.

Или согреть радиатор.

Зато можно было обязать всех подробно объяснить, почему радиатор остался холодным.

— Нам нужно время, — сказала Европея.

Представительница Восточных Нор резко повернулась.

— У нас нет времени. Хранилища пустеют.

— Я знаю.

— Михаил ждёт, что мы испугаемся собственной цены.

Европея посмотрела на пустой экран.

Карты Соседней Норы там не было.

Но она уже жила у неё перед глазами.

Проломленная стена.

Дверь вместо носилок.

Детский рисунок.

Школьный ранец.

Европея не хотела возвращаться к Михаилу.

Не хотела, чтобы достаточно было перекрыть кран — и двадцать семь Нор поползли просить прощения.

В этом упрямстве было не только тщеславие.

Была память.

И страх перед силой, однажды уже решившей, что чужую дверь можно выбить, если за ней тепло.

Но между отказом подчиниться Михаилу и согласием на условия Сэмюэля лежала целая область возможных решений.

Просто зимой она становилась значительно уже.

— Подготовьте общий механизм закупок, — сказала Европея. — И временное соглашение по терминалам.

Главный юрист спросил:

— На какой срок временное?

Сэмюэль подсказал:

— Двадцать пять лет.

Юрист записал.

В Дворце давно знали:

нет ничего долговечнее временного решения, если за его досрочную отмену предусмотрен штраф.

Через три дня к Европее пришёл хозяин стекольного завода.

Маленькая серая мышь.

Обожжённые усы.

Руки, которые никакой протокол не смог бы назвать ухоженными.

Под ногтями въелась белая пыль.

От пальто пахло дымом, машинным маслом и перегретым камнем.

Он принёс стеклянную фигурку мышонка.

Поставил на стол.

— Это делал мой дед. Потом отец. Потом я.

Фигурка была простой.

Круглые уши.

Вытянутая мордочка.

Тонкий хвост.

В стекле застыл крошечный пузырёк воздуха.

— Красиво, — сказала Европея.

— Печь остановили вчера.

— В докладе написано, что производство временно оптимизировано.

Заводчик посмотрел на неё.

— Это она и есть. Оптимизация.

Провёл пальцем по фигурке.

— Когда такая печь остывает, кладка внутри трескается. Пустить заново — почти построить новую. Мы держали её горячей сорок семь лет.

Европея посмотрела на его руки.

— Вы подали заявку на компенсацию?

— Подали.

— Что ответили?

— Форма просит дату восстановления нормальных цен.

— И что вы указали?

— Сначала правду.

— Система приняла?

— Нет.

— Потом?

Он пожал плечами.

— Дату следующих выборов.

— И?

— Поблагодарила.

Европея отвела глаза.

За окном меняли старые окна Дворца на энергосберегающие.

Снятые рамы складывали во дворе.

На каждую наклеивали зелёный ярлык об экологически ответственной утилизации.

Куда их повезут после этого, никто не знал.

— Мы готовим меры поддержки.

— Чтобы оплатить газ?

— Чтобы сохранить промышленность.

— Газ по новой цене и есть то, от чего её надо сохранять.

Он сказал это без злости.

Усталость вообще редко повышает голос.

Она просто убирает из речи всё лишнее.

В дверь постучали.

Вошёл Сэмюэль с помощником.

Увидел заводчика.

Сразу понял, кто перед ним.

Сэмюэль хорошо узнавал потребности.

На них держался его экспорт.

— Я слышал о вашем предприятии. Великолепная традиция.

Заводчик посмотрел на него.

— Уже традиция. Предприятие со вчерашнего дня — воспоминание.

Сэмюэль взял стеклянного мышонка.

Поднёс к свету.

— У нас есть программа промышленного переноса. Земля, налоговые льготы, дешёвая энергия. Вы можете построить новую печь в моей Норе.

— На вашем газе?

— На том же.

— Почему там он дешёвый?

— Потому что ему не надо пересекать океан.

Заводчик кивнул.

Так кивают, когда врач наконец называет диагноз, который пациент давно знает.

— Значит, вы продадите нам дорогой газ, чтобы мы закрыли завод. Потом дадите льготу, чтобы мы перенесли завод к вам. А здесь нам дадут компенсацию, взятую в кредит у вас.

Сэмюэль поставил фигурку обратно.

— Если так упростить, потеряются важные детали.

Заводчик посмотрел на него.

— У меня вчера потерялось двести восемьдесят рабочих мест. Куда прислать детали?

Он забрал фигурку.

Ушёл.

Дверь закрылась тихо.

Европея ещё несколько секунд смотрела туда.

Потом спросила:

— Вы действительно переманиваете наши заводы?

— Я предлагаю им выжить.

— У вас.

— Где ещё я могу гарантировать условия?

— Можно продавать нам газ дешевле.

— Тогда мои избиратели спросят, почему субсидируют ваших.

— А когда наш завод переезжает к вам?

— Мои избиратели получают работу.

Сэмюэль не улыбался.

Это было самое неприятное.

Он не издевался.

Не торжествовал.

И почти не скрывал выгоду.

Своя рубашка ближе к телу.

Особенно если к рукаву можно пришить чужую фабрику.

Европея потёрла переносицу.

— Мы союзники.

— Именно поэтому я говорю прямо.

Она посмотрела на него поверх пальцев.

— Нет, Сэм. Прямо говорил заводчик.

На мгновение его улыбка исчезла.

Потом Сэмюэль кивнул.

— Справедливо.

Самоирония обходилась Европее дешевле газа.

Иногда даже возвращала чувство собственного достоинства.

Ненадолго.

К середине зимы в Норе Сэмюэля открылись новые экспортные мощности.

В официальном отчёте говорилось:

ОТВЕТ НА ИСТОРИЧЕСКИЙ ЗАПРОС СОЮЗНИКОВ

В приложении для инвесторов:

ОЖИДАЕМАЯ ДОХОДНОСТЬ ВЫШЕ ПРОГНОЗА

Газ сжижали.

Танкеры уходили через океан.

Страховщики повышали премии.

Банки открывали кредитные линии.

Война шла далеко.

Бухгалтерия умела сокращать расстояния.

На одном из совещаний помощник положил перед Сэмюэлем таблицу.

— Наш экспорт вырос быстрее прогноза.

Сэмюэль просмотрел цифры.

Рынок не имел друзей.

У него были свободные доли.

— Уберите слово «победа» из пресс-релиза.

— Чем заменить?

— «Ответственное лидерство в обеспечении энергетической безопасности».

— График прибыли?

— Инвесторам.

— Союзникам?

— Поставки.

Европея слышала разговор.

— Очень доходное лидерство.

Сэмюэль развёл лапами.

— Мы заполняем возникший вакуум.

— Очень доходный вакуум.

Он хотел что-то ответить.

Не стал.

Вечером пресс-служба выпустила заявление.

Рост поставок назывался жертвой, которую Нора Сэмюэля приносит ради союзников.

Инвесторы оценили жертву положительно.

Папка:

ВООРУЖЕНИЯ

появилась не сразу.

Сэмюэль не торопил.

Просто оставлял её на каждом совещании всё ближе к Европее.

Сначала под кредитом.

Потом рядом с газом.

Потом поверх терминалов.

Наконец она оказалась сверху.

— Энергетическая безопасность невозможна без военной, — сказал Сэмюэль.

За столом сидели министры двадцати семи Нор.

На стене висела фотография разрушенного дома в Соседней Норе.

Её оставили там специально.

Чтобы спор о цене не заставил забыть, зачем все собрались.

Представитель Французской Норы положил перед собой модель собственного самолёта.

Шведская Нора привезла свою систему.

На табличках было написано:

ПРОИЗВЕДЕНО В ЕВРОПЕ

Сэмюэль включил презентацию.

— Нам нужны скорость, масштаб и совместимость.

Француз спросил:

— Поэтому покупать надо у вас?

— Не обязательно. Только если нужна полная совместимость с общей архитектурой.

— Наши системы соответствуют союзным стандартам.

— Нынешним. Готовится новый.

Швед поднял глаза.

— Кто готовит?

— Совместная группа.

— Где?

— У нас.

— Кто возглавляет?

Сэмюэль улыбнулся.

— Наш специалист. Ваш — заместитель.

— Что решает заместитель?

— Помогает согласовывать повестку.

Француз откинулся назад.

— Мы всё равно будем развивать собственные системы.

— Я горячо поддерживаю сильную Европу.

— Тогда почему ваши протоколы, связь, обновления и спутниковые данные остаются обязательными для полной интеграции?

Гертруда открыла каталог.

— Программный ключ продлевается ежегодно?

— Ради кибербезопасности.

— Если не продлить?

Военный советник ответил:

— Основные функции сохранятся.

— Какие?

Он посмотрел в документ.

— Хранение. Транспортировка. Проверка состояния.

Француз медленно повернул голову.

— То есть без кода дорогая система превращается в трубу?

Швед добавил:

— Сертифицированную.

Европея закрыла каталог.

— Мы не можем заменить энергетическую зависимость военной.

Сэмюэль ответил мягко:

— Вы создаёте общую архитектуру безопасности.

— В которой ключи у вас.

— У кого-то должны храниться ключи.

— Почему не у нас?

— Потому что вы ещё согласовываете, где будет шкаф.

Это было несправедливо.

Поэтому засмеялись почти все.

Даже Европея.

Она слишком хорошо знала двадцать семь Нор, чтобы спорить с точным оскорблением.

Француз не смеялся.

— Сегодня вы продаёте нам газ, потому что мы отказались от Михаила. Завтра оружие, потому что боимся Михаила. Послезавтра?

Сэмюэль ответил после паузы:

— Гарантии.

— Они входят в цену?

— Они объясняют цену.

Европея подняла лапу.

Фотография разрушенного дома всё ещё висела на стене.

Нападение не исчезало оттого, что союзник зарабатывал на защите.

И выгода союзника не превращала нападение в выдумку.

— Часть закупок останется европейской, — сказала она. — Создадим фонд собственной оборонной промышленности. Срочные системы закупим у Сэмюэля. Доступ к данным должен быть гарантирован.

— Пока действуют союзнические обязательства, — сказал Сэмюэль.

— Они бессрочные?

— Исторические.

Гертруда тихо вздохнула.

В Дворце уже знали:

слово «исторический» часто означает, что срок окончания станет известен тем, кто переживёт последствия.

Документ назвали:

ПРОГРАММА УКРЕПЛЕНИЯ ЕВРОПЕЙСКОЙ СТРАТЕГИЧЕСКОЙ САМОСТОЯТЕЛЬНОСТИ

Первый платёж уходил в Нору Сэмюэля.

После заседания помощники убирали модели.

Один задел локтем тубус.

Тот упал.

По полу развернулась большая карта северных морей.

Гренландия была окрашена в цвет Норы Сэмюэля.

Исландия — окружена тем же цветом.

Европея заметила первой.

— Что это?

Сэмюэль посмотрел вниз.

— Рабочая схема арктической безопасности.

— Почему Гренландия вашего цвета?

— Для визуальной целостности зоны ответственности.

— Она относится к Датской Норе.

— Разумеется.

— Тогда почему цвет ваш?

Сэмюэль присел и разгладил карту.

— Север меняется. Новые маршруты, ресурсы, риски. Маленьким Норам трудно защищать такие пространства.

— Значит, большие должны их забрать?

— Защитить.

Слово легло между ними тяжело.

Европея уже слышала похожую интонацию.

Другой голос.

Другой акцент.

Другая ситуация.

Но та же опасная привычка начинать разговор о чужой территории со слова «защита».

— Границы нельзя менять потому, что сосед сильнее.

— Полностью согласен.

— Тогда уберите карту.

— Конечно.

Помощник свернул её.

Телефон пресс-секретаря завибрировал.

— Карта уже опубликована.

— Удалите.

Через несколько секунд:

— Удалили.

Телефон продолжал вибрировать.

— Сколько увидели? — спросила Европея.

— Достаточно.

— Нужны пояснения, — сказал Сэмюэль.

— Какие?

Он подумал.

— Карта носила иллюстративный характер и не отражала изменений официальной политики.

Европея посмотрела на него.

— А что отражала?

Сэмюэль чуть улыбнулся.

— Стратегическое воображение.

Из Датской Норы уже звонили.

Европея взяла свернутую карту из рук помощника.

— Датская Нора не продаётся.

Сэмюэль поднял лапы.

— Я ничего не покупаю.

— Пока.

Он посмотрел на неё.

— Всё не продаётся до появления оценки.

На этот раз Европея не улыбнулась.

Первый плавучий терминал прибыл к концу зимы.

Его встретили оркестром, флагами и делегацией из сорока трёх мышей.

Рабочих, закреплявших швартовы под дождём, в официальную делегацию не включили.

Их непромокаемые куртки нарушали цветовую концепцию церемонии.

Над причалом висел плакат:

ЭНЕРГЕТИЧЕСКАЯ НЕЗАВИСИМОСТЬ НАЧИНАЕТСЯ ЗДЕСЬ

Ветер тянул ткань.

Слово:

НЕЗАВИСИМОСТЬ

всё время складывалось пополам.

Европея уже ходила без протокольного тапка.

Но слегка прихрамывала.

Врачи говорили, что к весне пройдёт.

Пресс-служба называла походку более решительной.

Сэмюэль перерезал синюю ленту.

Европея подошла к панели.

Нажала зелёную кнопку.

Ничего.

Оркестр продолжал играть.

Телевизионный оператор держал кадр.

Кнопка светилась с достоинством предмета, не отвечающего за результат.

Европея нажала ещё раз.

На панели появилось:

ОШИБКА КОНТРОЛЛЕРА. ЗАПУСК НЕВОЗМОЖЕН

Технический директор подбежал к пульту.

За ним инженеры.

Переводчик.

Сотрудник протокола, которому было необходимо установить, предусмотрена ли ошибка программой церемонии.

— Что произошло?

Технический директор снял крышку.

— Не отвечает управляющий модуль.

Гертруда подошла ближе.

— Американский?

— Система американская.

— Модуль?

Инженер просунул лапу внутрь.

Отсоединил маленькую серую коробку.

Перевернул.

На обратной стороне была наклейка с мелкими иероглифами.

— Нора Лао Шу.

Сэмюэль нахмурился.

— Запасной?

— Заказан.

— Когда?

— Если экспортное разрешение подтвердят — завтра. Если отправят на дополнительную проверку — неизвестно.

Оркестр закончил марш.

Замолчал.

На причале остался только ветер.

Он хлопал плакатом.

Независимость складывалась.

Расправлялась.

Снова складывалась.

Пресс-секретарь подошёл к Европее.

— Можно объявить, что запуск состоялся в символическом режиме.

— Газ пошёл?

— Нет.

— Тогда что состоялось?

Он задумался.

— Необратимость процесса.

Европея посмотрела на Сэмюэля.

Потом на серую коробку в руках инженера.

— Значит, газ ваш.

— Да.

— Терминал наш.

— Да.

— Кредит наш.

Гертруда кивнула.

Европея указала на коробку.

— А кнопка Лао Шу?

Гертруда уже листала документацию.

— Не только кнопка. Контроллер. Часть датчиков. Кабели. Резервная батарея.

Европея медленно повернулась.

— Почему мне никто не сказал?

— Это есть в приложении о глобальной цепочке поставок.

— На какой странице?

Гертруда посмотрела номер.

— После цены.

Европея закрыла глаза.

Представила старую трубу.

Один конец — у Михаила.

Другой — у неё.

Простая.

Опасная.

Понятная зависимость.

Теперь вместо неё были:

океан;

танкеры;

страховщики;

кредиторы;

терминалы;

программные ключи;

сертификаты;

и маленькая серая коробка из Норы Лао Шу.

Зависимость не исчезла.

Она получила отдел международных связей.

Вечером церемонию признали успешной.

В сообщении говорилось:

ТЕРМИНАЛ ПОЛНОСТЬЮ ГОТОВ К ЭКСПЛУАТАЦИИ И ОЖИДАЕТ ЗАВЕРШЕНИЯ СТАНДАРТНОЙ ТЕХНИЧЕСКОЙ ПРОЦЕДУРЫ

Фотографию обрезали.

Погасшую панель убрали.

Оставили зелёную кнопку.

Европея вернулась во Дворец поздно.

В кабинете было прохладно.

Радиатор — едва тёплый.

Она положила на него ладонь.

Несколько секунд стояла молча.

На столе лежали три документа.

Счёт Сэмюэля за первый зимний объём.

Уведомление о повышении страховой премии.

И предложение Турецкой Норы поставить через старую сеть:

РЕГИОНАЛЬНУЮ ГАЗОВУЮ СМЕСЬ

В графе происхождения:

КОММЕРЧЕСКИ ПРЕОБРАЗОВАНО

Гертруда вошла следом.

Прочитала через плечо.

— Это может быть тот же газ.

Европея не убрала ладонь с радиатора.

— Документы новые?

— Совершенно.

— Значит, юридическая служба будет довольна.

Гертруда посмотрела на неё.

— А вы?

Европея почувствовала слабое тепло под ладонью.

— Я начинаю понимать, что у молекул нет союзников.

Гертруда положила папку на стол.

— Только продавцы.

За окном падал снег.

Где-то далеко корабль Сэмюэля ждал разрешения на разгрузку.

Под землёй старая труба сохраняла остаточное давление.

А на складе в Норе Лао Шу уже упаковывали новый контроллер.

Лао Шу ничего не объяснил.

Его ещё никто не спрашивал.

Глава 4. Лао Шу ничего не объясняет

Контроллер прибыл на следующее утро.

Независимость задержалась на таможне всего на три часа: в декларации забыли указать, что она двойного назначения.

Серая коробка лежала в сером противоударном чемоданчике, обложенная белой пеной и документами.

Сам контроллер помещался на ладони.

Сертификат происхождения занимал двенадцать страниц.

Сертификат безопасности — двадцать восемь.

Разрешение на вывоз сопровождалось приложением, запрещавшим использовать изделие для военных целей, пыток и нарушения международного порядка.

Для подачи дружественного газа использовать разрешалось.

Вместе с чемоданчиком приехал техник из Норы Лао Шу.

Он мог заменить модуль за семь минут.

Но приступить к работе не имел права: комиссия Союза ещё не признала его квалификацию по специальности, которой в европейском перечне профессий не существовало.

Местный инженер мог сделать всё сам.

Тогда прекращала действовать гарантия на терминал.

В девять сорок у причала собрались представитель энергетического ведомства, специалист по трудовому праву, переводчик и два юриста.

В десять пятнадцать они согласовали временное признание квалификации техника сроком на восемь минут.

Лишняя минута предназначалась для техники безопасности.

Европея Карловна наблюдала из стеклянной операторской.

За окном мокрый снег летел почти горизонтально.

Корабль Сэмюэля стоял у причала — огромный, белый и бесполезный без коробки размером с бутерброд.

Техник открыл шкаф.

Вставил контроллер.

Закрепил два разъёма.

Семь минут ему не понадобились.

На пульте одна за другой загорелись зелёные лампы.

Где-то внизу ударил клапан.

Загудели насосы.

По трубам прошла дрожь.

Стрелка давления медленно поползла вправо.

Терминал ожил.

Пресс-секретарь немедленно сообщил, что запланированный запуск завершён в соответствии с уточнённым графиком.

Вчерашнее сообщение о состоявшемся символическом запуске удалять не стали.

Историческое событие могло начаться дважды, если в первый раз было символическим.

Европея спустилась к панели.

Простреленная ступня почти зажила, но металлическая лестница отозвалась тупой болью.

Тело, в отличие от пресс-службы, не признавало уточнённых графиков.

— Покажите старый контроллер.

Инженер замялся.

— Его нужно вернуть изготовителю.

— Зачем?

— Для анализа неисправности.

— Я хочу сначала посмотреть.

— Тогда может быть аннулирована гарантия на новый.

Европея нахмурилась.

— Мы за него заплатили?

— Да.

— Он сломался у нас?

— Да.

— Но забрать его мы не можем?

Инженер открыл условия обслуживания.

— Формально он остаётся частью сервисной процедуры изготовителя.

— Результат анализа нам сообщат?

Инженер пролистнул ещё несколько страниц.

— Если изготовитель сочтёт необходимым.

Европея посмотрела на зелёные лампы.

Мал золотник, да дорог.

В данном случае золотник был серым, стоил дороже золота и даже после поломки не вполне принадлежал тому, кто за него заплатил.

— Пригласите Лао Шу.

Пресс-секретарь поднял голову.

— На техническое совещание?

— На политическое.

— Как обозначить тему?

Европея посмотрела на внутреннюю сторону шкафа.

На ней висела схема американской системы, собранной из деталей с надписями на трёх языках.

— Стратегическая зависимость.

Пресс-секретарь поморщился.

— Может быть, «устойчивость глобальных цепочек»?

Европея вздохнула.

— Обозначьте как хотите. Только пригласите того, у кого кнопка.

Лао Шу приехал к полудню.

Без делегации.

С ним был один помощник с тонким чёрным портфелем.

Сам Лао Шу нёс маленький блокнот и складную линейку — ту самую, которой во время церемонии измерял ход пружины на мышеловке.

Блокнот почти не изменился.

В нём по-прежнему не было прилагательных.

Ему предложили чай, кофе, воду и протокольную возможность отказаться от всего перечисленного.

Он выбрал горячую воду.

Некоторое время никто не говорил.

Европея ожидала вежливостей.

Лао Шу — вопроса.

Его способ оказался экономнее.

— Вы знали, что без вашего контроллера терминал не запустится?

— Да.

— Почему не предупредили?

— Было в спецификации.

— После цены?

— После схемы.

Гертруда открыла техническое приложение.

— Страница шестьсот вторая.

Цена находилась на сто восемьдесят седьмой.

Между ними располагалось всё, что уже было подписано и ещё не было понято.

Европея посмотрела на Лао Шу.

— Один ваш модуль остановил огромный терминал.

— Нет.

— Он не работал.

— Терминал остановила неисправность.

— В вашем модуле.

— Да.

Лао Шу не защищался.

Спорить с ним было похоже на попытку толкать закрытую дверь, за которой никто не держал ручку.

Чем сильнее Европея нажимала, тем яснее чувствовала собственное усилие.

— Вы используете нашу зависимость.

— Вы заказали контроллер.

— Потому что других не было.

— Были.

Европея насторожилась.

— Какие?

Лао назвал две фирмы.

Одна закрылась пять лет назад.

Вторая перенесла производство в его Нору.

Европея сжала губы.

— Мы найдём другого поставщика.

— Хорошо.

— Вы не возражаете?

— Нет.

— Почему?

Лао Шу посмотрел на неё.

— Вы спросили, возражаю ли я.

Гертруда опустила глаза.

— Сколько времени понадобится новому поставщику? — спросила она.

— Спросите его.

— Мы спрашиваем вас.

— Я не новый поставщик.

Европея встала.

Подошла к окну.

Во дворе разгружали энергосберегающие светильники.

На каждой коробке была маленькая этикетка из Норы Лао Шу.

— Как получилось, что столько производства оказалось у вас?

Лао отпил горячей воды.

— Вы заказывали.

— Я не о заказах. О заводах.

— Вы переносили.

— Потому что у вас было дешевле.

— Да.

— Потому что у нас строгие экологические требования.

— Да.

— Потому что наши рабочие должны получать достойную зарплату.

— Да.

Европея повернулась.

— Вы можете сказать что-нибудь кроме «да»?

Лао Шу подумал.

— Могу.

И снова замолчал.

Когда-то Европее казалось, что молчание означает отсутствие аргументов.

С возрастом она узнала другое.

Иногда молчание означает, что собеседнику незачем убеждать того, кто всё равно придёт за товаром.

— Мы будем снижать риски, — сказала она. — Развивать собственную промышленность. Диверсифицировать поставки.

— Хорошо.

— И сокращать торговый дисбаланс.

Лао Шу раскрыл блокнот.

— Сколько вам нужно батарей в следующем году?

Европея посмотрела на него.

Он уже приготовил ручку.

Через неделю во Дворце открылась:

КОНФЕРЕНЦИЯ ПО СНИЖЕНИЮ РИСКОВ, ВОССТАНОВЛЕНИЮ РАВНОВЕСИЯ И УКРЕПЛЕНИЮ ОТКРЫТОЙ СТРАТЕГИЧЕСКОЙ УСТОЙЧИВОСТИ

Название занимало две строки и не помещалось на бейджах.

Поэтому на бейджах написали:

НЕЗАВИСИМОСТЬ

В Большом зале установили цифровой счётчик торгового дефицита с Норой Лао Шу.

Аналитическое управление заказало его, чтобы серьёзность положения стала наглядной.

Перед началом церемонии на табло светилось большое число.

Последние цифры менялись так быстро, что оператор решил: неисправность.

Гертруда проверила.

— Работает правильно.

Европея поднялась к трибуне.

После лестницы нога ныла.

Она перенесла вес на левую сторону и улыбнулась залу.

В первом ряду сидели промышленники, министры, банкиры, профсоюзы и Лао Шу.

Блокнот лежал у него на колене.

— Сегодня Союз двадцати семи нор начинает новый этап экономического суверенитета. Мы не стремимся разрывать торговые связи. Мы стремимся снизить риски, восстановить равновесие и защитить стратегические отрасли.

На табло прибавилась новая сумма.

Европея продолжила:

— Мы последовательно сокращаем критическую зависимость...

Цифры снова изменились.

Пресс-секретарь поднял голову.

— Открытая торговля возможна только при взаимности, прозрачности и равных условиях.

Ещё изменение.

Европея прикрыла микрофон лапой.

— Что это?

Технический советник ответил:

— Примерный прирост дефицита за одну секунду.

Пресс-секретарь подозвал оператора.

— Выключите это.

— Цифры?

— Это.

— Торговлю или экран?

Пресс-секретарь посмотрел на камеры.

— Пока экран.

Табло погасло.

В зале сразу стало спокойнее.

Дефицит продолжил расти в темноте, что сделало его значительно менее конфликтным.

После речи началась дискуссия.

Один делегат заявил:

— Каждый миллиард дефицита — миллиард, подаренный Лао Шу.

Гертруда поправила:

— Мы получаем товары.

— Значит, проблемы нет?

— Проблема не только в том, сколько мы покупаем. Проблема в том, что многое из этого мы перестали уметь делать сами.

— Но товары дешёвые.

— Поэтому и перестали.

— Тогда кто виноват?

Гертруда посмотрела на длинный стол с представителями двадцати семи Нор.

— Для ответа понадобится стол побольше.

Европея пригласила Лао Шу к микрофону.

— Союз ожидает от вашей Норы конкретных мер по восстановлению равновесия: большего доступа на рынок, прозрачности субсидий и стабильных поставок критических материалов.

— Сколько вам нужно батарей в следующем году?

В задних рядах рассмеялись.

Лао Шу ждал.

Смех стих.

— Речь не только о батареях.

— Сколько?

Гертруда назвала число.

Лао записал.

— Магниты?

Второе число.

— Солнечные панели?

Третье.

— Контроллеры?

Европея подняла лапу.

— Именно эту зависимость мы собираемся сокращать.

Лао Шу поставил маленькую отметку.

— На сколько?

Вопрос оказался сложнее названия конференции.

За столом начали листать прогнозы.

Одни программы предполагали сокращение зависимости.

Другие — рост спроса из-за зелёного перехода.

Обе были утверждены одним Союзом.

Иногда даже из соседних строк бюджета.

Лао Шу ждал.

Европея почувствовала пульсацию старого шрама.

— У нас есть собственные ресурсы. Руда. Месторождения. Технологический потенциал.

Лао закрыл блокнот.

— Покажите.

На следующий день в Малом зале накрыли длинный стол белой тканью.

На одном конце лежал кусок тёмной руды.

Дальше:

порошки;

слиток;

чёрная пластина;

серебристый магнит;

батарейная ячейка;

тот самый серый контроллер.

Предметы выглядели скромно.

Ни один не походил на власть.

На стене висела карта европейских месторождений.

Цветные точки покрывали север, юг и несколько труднодоступных районов, жители которых уже успели направить официальные возражения против добычи.

Европея указала на карту.

— У нас тоже есть руда.

— Есть.

— Значит, основа независимости у нас есть.

Лао Шу взял камень.

Подвинул к ней.

— Нет. У вас есть камень.

Европея посмотрела на руду.

— В нём необходимые элементы.

— Есть.

— Тогда в чём разница?

Лао указал дальше по столу.

Европейский инженер вздохнул.

— Дробление. Обогащение. Химическое разделение. Очистка. Получение оксидов и металлов. Сплав. Порошок. Формование. Спекание. Обработка.

Он указал на магнит.

— И только потом получается это.

— Сколько стадий мы можем выполнить сами?

Инженер снял очки.

— Смотря что считать «можем».

— Физически.

— Некоторые — в лаборатории. Некоторые — малыми партиями. Некоторые — если восстановить закрытые мощности. Некоторые пока нет.

— В промышленном объёме?

Он снова надел очки.

— Это и был ответ.

Лао Шу взял магнит.

Поднёс к тяжёлому ключу, лежавшему рядом с папкой Европеи.

Ключ дёрнулся.

Приподнялся.

Повис.

— Маленький, — сказала Европея.

— Достаточный.

— Без него остановится двигатель?

— Некоторые двигатели. Насосы. Приводы. Генераторы. Радары.

Представитель военного ведомства кашлянул.

— Необязательно перечислять всё.

Гертруда повернулась.

— Почему?

— Информация чувствительная.

— Зависимость от этого менее чувствительной не станет.

Европея взяла батарейную ячейку.

— Здесь те же элементы?

Инженер покачал головой.

— Не обязательно. Другая цепочка. Литий, графит, никель, кобальт, фосфаты — зависит от химии. Потом катоды, аноды, электролит, сепараторы, ячейки.

— Значит, зависимостей две?

— Больше. Для презентации мы объединили их в две.

Европея положила ячейку на место.

На карте всё выглядело просто.

Точка — месторождение.

Стрелка — завод.

Кружок — готовый продукт.

Между точкой и кружком помещалась целая промышленная цивилизация.

В презентации ей хватало одной стрелки.

Раньше власть отмечали флагом над шахтой.

Теперь флаг мог висеть где угодно.

Власть жила в промежуточной операции, название которой избиратель не знал, а министр не всегда мог произнести без подсказки.

— Мы построим собственные мощности, — сказала Европея.

Гертруда подняла глаза.

— Это правильно.

Европея ожидала возражения и поэтому насторожилась.

— Сколько времени?

— Годы.

— Сколько?

— Отдельные производства — около пяти. Полная цепочка — восемь или десять. Если будут энергия, разрешения, специалисты, сырьё и политическая устойчивость.

Европея нахмурилась.

— У нас есть восемнадцать месяцев.

— До чего?

— До следующего отчёта о выполнении программы.

Гертруда посмотрела на камень.

— За восемнадцать месяцев можно построить информационный центр возле будущего завода.

Пресс-секретарь оживился.

— С интерактивной экспозицией?

Инженер пожал плечами.

— Если экраны заказать вовремя.

Лао Шу положил магнит на стол.

— Сколько экранов?

Решение о создании Европейского комплекса критической автономии приняли единогласно.

Этого удалось добиться после того, как каждой Норе гарантировали право добиваться размещения комплекса у себя и одновременно право возражать против его размещения на своей территории.

Север требовал самых строгих экологических норм.

Восточные Норы соглашались принять производство при полной компенсации стоимости энергии.

Горная Нора была готова добывать руду, если переработка будет происходить где-нибудь ещё.

Западные предпочитали головной офис.

Офис не нуждался в кислотных ваннах.

Через месяц у комплекса уже были:

название;

эмблема;

временный директор;

совет из сорока двух членов.

Не было только места.

Главный инженер показал схему.

Печи.

Реакторы.

Резервуары.

Фильтры.

Очистные сооружения.

Толстые трубы, по которым вещества переходили из одной неприятной формы в другую, пока не становились стратегическими.

Председатель экологической комиссии изучил проект.

— Производство должно быть углеродно нейтральным.

— Оно потребует много электричества и тепла.

— Возобновляемых.

— И постоянных.

— Возобновляемых и постоянных.

— Тогда нужна резервная генерация.

— Без ископаемого топлива.

Инженер записал.

Следующий вопрос касался токсичных отходов.

— Они возникают при разделении.

— Значит, нужен процесс без них.

— В промышленном масштабе такого пока нет.

— Для этого и нужны инновации.

— А до инноваций?

— Не начинайте загрязнять.

Третий список касался воды, шума и грузового движения.

Инженер дочитал.

— А что завод будет делать?

Председатель комиссии ответил:

— Создавать устойчивость.

— Физически?

— Не усложняйте политическое решение технологией.

Гертруда положила на стол смету.

После первой страницы предложили сократить проект.

После второй — увеличить европейское финансирование.

После третьей решили, что точную сумму разумнее назвать после выборов.

Европея повернулась к инженеру.

— Оборудование?

На экране появился перечень печей, реакторов, сепараторов, фильтров и измерительных систем.

Возле большей части стояли названия поставщиков из Норы Лао Шу.

— Других нет?

— Есть. Дороже, меньшей мощности и с очередью примерно на четыре года.

— Европейские?

— Некоторые делают отдельные узлы.

— Где?

Инженер открыл примечание.

— На заводах в Норе Лао Шу.

В зале стало тихо.

Пока гром не грянет, комиссия не соберётся.

Когда комиссия собралась, выяснилось, что гром тоже производится по лицензии.

Европея посмотрела на схему.

— Мы всё равно должны начать.

На этот раз никто не спорил.

Собственная промышленность действительно была нужна.

Просто нужда не умела сокращать технологические сроки и не принимала оплату речами.

Комплекс объявили находящимся в активной фазе создания.

На сайте разместили изображение будущего завода.

Дымовых труб художник не нарисовал.

Зато были деревья, велосипедная дорожка и два улыбающихся мышонка в белых халатах.

Первым построили информационный центр.

Экраны пришли вовремя.

Через две недели остановился завод электродвигателей.

Не весь.

Одна линия.

Но именно на ней выпускали привод, который использовали ещё четыре предприятия.

Через три дня остановилось второе.

Через пять третье начало разбирать демонстрационные образцы на запчасти.

Европея приехала утром.

В цехе горел свет.

Рабочие были в касках, очках и сигнальных жилетах.

Конвейер не двигался.

Без движения производство выглядело особенно безопасным.

Мастер провёл её вдоль линии.

Корпуса двигателей.

Провода.

Пустые места, куда должны были установить маленькие магнитные элементы.

— Вот этого нет?

— Этого.

Он показал деталь.

Она помещалась между двумя когтями.

— Запасы?

— На три дня.

— Почему только на три?

— «Точно вовремя».

Европея посмотрела на неподвижную ленту.

— А теперь?

Мастер тоже посмотрел.

— Теперь просто не вовремя.

Гертруда открыла Стратегию устойчивости поставок.

Триста четырнадцать страниц.

На двести девятой говорилось о необходимости резервов.

В приложении уточнялось, что их конкретный объём будет определён после консультаций с промышленностью.

Консультации назначили на следующий месяц.

В переговорной включили связь.

На экране появился представитель торгового ведомства Норы Лао Шу.

Сам Лао сидел рядом.

Делал записи.

— Вы прекратили поставки? — спросила Европея.

— Нет, — ответил чиновник.

— Тогда почему завод стоит?

— Разрешение ещё не выдано.

— Когда выдадут?

— Когда проверка подтвердит, что его можно выдать.

— Что проверяется?

— Конечный пользователь, возможное двойное назначение, риски национальной безопасности.

— Это компоненты гражданских двигателей.

— Некоторые двигатели могут перемещать военные объекты.

— Какие?

— Это предмет проверки.

Европея подалась вперёд.

— Значит, это запрет?

Чиновник покачал головой.

— Нет. Запрет короче.

Лао Шу продолжал писать.

— Если разрешение не выдадут?

— Можно подать повторное заявление.

— С какими дополнительными сведениями?

— Перечень сведений будет направлен после рассмотрения заявления.

Коготок увяз — всей цепочке конец.

Цепочка была глобальной.

Коготок — размером с ноготь.

А конец официально назывался:

ВРЕМЕННОЕ СНИЖЕНИЕ КОЭФФИЦИЕНТА ПРОМЫШЛЕННОГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ

После разговора Европея снова вышла в цех.

У конвейера сидел пожилой рабочий.

В руках — недособранный двигатель.

Он медленно проводил пальцем по пустому пазу для магнита.

— Давно здесь?

— Тридцать шесть лет.

— Линию запустят.

— Наверное.

— Мы создадим собственное производство.

Рабочий кивнул.

— Мой сын как раз успеет доработать до пенсии.

В голосе не было насмешки.

Только арифметика.

Европея хотела сказать:

что зависимость создавалась десятилетиями;

что нельзя исправить её за одну зиму;

что переход требует времени.

Всё это было правдой.

Но правда, произнесённая возле остановившегося конвейера, слишком часто звучит как объяснение того, почему зарплата не придёт вовремя.

Она промолчала.

У выхода пресс-секретарь протянул планшет.

— Проект заявления: «Производство временно адаптируется к новым условиям поставок».

Европея перечитала.

— Завод стоит.

— Это уже сказано словом «адаптируется».

Она подняла глаза.

— Нет. Это спрятано в нём.

Вернула планшет.

— Напишите, что завод стоит.

Пресс-секретарь растерялся.

— Прямо так?

Европея оглянулась на неподвижный конвейер.

— Прямее уже только цех.

Проверку оборонных цепочек начали без пресс-релиза.

Французская Нора привезла блок управления и авиационный привод.

Шведская — модуль радара и часть системы наведения.

На каждом изделии была табличка:

ПРОИЗВЕДЕНО В ЕВРОПЕ

Таблички не лгали.

Они просто не уточняли биографии внутренних органов.

В лаборатории сняли крышки.

На стол легли:

магниты;

датчики;

платы;

батарейные элементы;

разъёмы.

Возле каждого эксперт поставил карточку происхождения.

Карточек из Норы Лао Шу оказалось больше, чем хотелось французскому представителю.

— Корпус наш?

— Ваш.

— Алгоритмы?

— Ваши.

— Конструкция двигателя?

— Ваша.

Эксперт коснулся маленького элемента.

— Магнитный материал — от Лао Шу.

— Заменить можно?

— Можно.

— Когда?

— После испытаний, сертификации и выхода другого поставщика на нужный объём.

— То есть?

— Несколько лет.

Швед поднял маленький датчик.

— Из-за этого может остановиться система?

Эксперт покачал головой.

— Не из-за этого. Из-за отсутствия этого. Сам он работает хорошо.

На большом экране появился Сэмюэль.

Позади висела карта мира.

Гренландия на этот раз была нейтрально-серой.

— Мы тоже начали программу замещения критических компонентов, — сказал он.

Европея спросила:

— Когда завершится?

— Скоро.

Лао Шу поднял глаза.

— Это срок?

Сэмюэль улыбнулся.

— Два года для первых серий.

Помощник наклонился к нему.

Что-то прошептал.

— От двух до семи, — поправился Сэмюэль. — В зависимости от категории.

Лао Шу записал:

7

Гертруда посмотрела на список нынешних поставщиков Сэмюэля.

— Две фирмы производят в Норе Лао Шу. Одна покупает там материал. Четвёртая принадлежит вашему фонду, но завод тоже там.

Сэмюэль нахмурился.

— Именно поэтому мы диверсифицируем.

— Мы тоже, — сказала Европея.

На столе лежали разобранные системы.

Сэмюэль держал часть спутниковых данных, протоколов связи и программной архитектуры.

Лао Шу поставлял часть магнитов, батарейных ячеек, датчиков и электронных нервов.

Европейские Норы давали конструкцию, заводы, инженеров, деньги и название.

Все называли это взаимозависимостью.

Зависимостью обычно называли только ту часть, которой управлял кто-то другой.

Европея провела когтем вдоль ряда карточек.

— Кто из нас способен произвести всю систему самостоятельно?

Никто не ответил.

Даже Лао Шу.

У него тоже не было всего.

Ему требовались чужие руды.

Энергия.

Рынки.

Корабли.

Проходы между морями.

Просто он реже путал взаимную необходимость с дружбой.

И никогда — с благотворительностью.

Европея взяла табличку:

ПРОИЗВЕДЕНО В ЕВРОПЕ

Передала эксперту.

— Оставьте её.

— Зачем?

— Чтобы помнить: место сборки — ещё не место власти.

Закрытый стекольный завод Лао Шу посетил в дождливый четверг.

Хозяин ждал у ворот.

На нём было то же потёртое пальто.

Только теперь оно пахло не дымом.

Сыростью.

Стеклянного мышонка он держал в кармане.

Иногда пальцы нащупывали фигурку, словно проверяли, осталось ли прошлое на месте.

В цехе было холоднее, чем снаружи.

Остывшая печь стояла в полумраке большим мёртвым животным.

По кладке прошли тонкие трещины.

На переходах лежала белая пыль.

С потолка капала вода.

Лао Шу остановился перед печью.

— Хорошая.

Хозяин посмотрел на тёмное горло.

— Была.

— Энергия дорогая.

— Поэтому она умерла.

Лао слегка наклонил голову.

— Печи не умирают. Их перестают греть.

Хозяин достал стеклянного мышонка.

— Для того, кто сорок семь лет кормил огонь, разница небольшая.

Лао Шу ничего не ответил.

Достал складную линейку.

Измерил ширину ворот.

Высоту погрузочной площадки.

Расстояние между колоннами.

Помощник записывал.

Потом они осмотрели железнодорожную ветку, подъезд к шоссе и склад возле реки.

— Печь будете запускать?

— Нет.

Ответ был быстрым.

И честным.

— Тогда зачем завод?

— Порт близко. Рельсы есть. Крыша высокая.

— Для чего?

— Батарейные системы. Контроллеры. Сборка. Склад.

Хозяин погладил стеклянный хвост фигурки.

— Сколько людей?

— Сорок сначала.

— У меня было двести восемьдесят.

Лао посмотрел на огромный пустой цех.

— Для склада двести восемьдесят много.

Он не пытался утешить.

Возможно, поэтому разговор причинял меньше боли, чем официальные программы поддержки.

Через месяц сделку одобрили.

Новый инвестор получил:

налоговую льготу;

гарантию подключения к энергосети;

субсидию за создание зелёных рабочих мест.

Бывший хозяин прочитал условия.

И пришёл к Европее.

— Для него энергия нашлась?

— Для стратегического проекта предусмотрен отдельный механизм.

— Мой завод не был стратегическим?

Европея посмотрела на его руки.

Белая пыль всё ещё сидела в складках кожи.

— Тогда такого механизма не было.

— Теперь есть.

— Теперь другие обстоятельства.

— Печь та же.

— Он не будет её запускать.

Хозяин кивнул.

— Поэтому и механизм нашёлся.

На открытие нового центра приехали камеры.

Старое название сняли.

На стене появилось:

ЦЕНТР ЗЕЛЁНЫХ ТЕХНОЛОГИЙ И УСТОЙЧИВОЙ МОБИЛЬНОСТИ

Вместо печей внутри стояли высокие стеллажи.

Сорок бывших стекольщиков управляли погрузчиками, сверяли накладные и наклеивали этикетки на импортированные системы.

Остальным предложили переобучение.

Один старый мастер спросил, есть ли курс по разжиганию стекловаренной печи.

Ему объяснили, что такая компетенция больше не соответствует перспективному профилю региона.

Европея встала перед синей лентой.

— Сегодня производство возвращается в Европу в новой, чистой и высокотехнологичной форме.

За её спиной погрузчик снял с одной полки коробку с иероглифами.

И переставил на другую.

Хозяин завода стоял сбоку.

В лапе — стеклянный мышонок.

В прозрачном теле поблёскивал маленький пузырёк воздуха.

Ошибка ручной работы, делавшая фигурку единственной.

Лао Шу стоял рядом.

Молчал.

Их молчание было разным.

Лао Шу мог позволить себе ничего не объяснять.

Бывшему хозяину уже нечего было доказывать.

Европея перерезала ленту.

Пресс-секретарь отправил заголовок:

ВОЗВРАЩЕНИЕ ПРОМЫШЛЕННОСТИ И СОЗДАНИЕ ЗЕЛЁНЫХ РАБОЧИХ МЕСТ

Слово «возвращение» относилось к зданию.

Промышленность приехала в коробках.

Когда-то Европа вывезла дым, грязь и расходы.

Позже выяснилось, что вместе с дымом уехали печи, инженеры и право последнего слова.

Вечером Лао Шу ехал поездом к морскому порту.

Помощник открыл на столике чёрный портфель.

Внутри лежали договоры.

Карты.

Блокнот.

На первой странице:

сырьё из Норы Михаила.

Цена ниже прежней.

Рядом:

переработка;

магниты;

контроллеры;

батарейные материалы;

контракты для Европеи и Сэмюэля.

Разница между двумя колонками была достаточно большой, чтобы называться стратегией.

И достаточно тихой, чтобы не попадать в вечерние новости.

Дальше:

европейский склад;

железнодорожная ветка;

порт.

На следующей странице — пакистанский коридор:

дорога;

электростанция;

кредит;

порт.

Рядом не было слова «контроль».

В блокноте вообще редко встречались слова, которые нельзя измерить.

Помощник перелистнул карту.

Красными кружками были отмечены Ормуз и узкая дверь в Красное море.

Возле них — сроки запасов нефти, газа и морской доставки.

— Если один проход закроют, цена вырастет.

— Да.

— Оба?

— Вырастут сроки.

— Европа будет покупать меньше.

Лао посмотрел на цифры.

— Поэтому не должна обеднеть слишком быстро.

Помощник взглянул на него.

— Мы ей помогаем?

— Мы продаём.

— Михаилу?

— Покупаем.

— Сэмюэлю?

— И продаём, и покупаем.

Помощник задумался.

— Европа тратит деньги. Михаил даёт скидки. Сэмюэль получает новый рынок. Значит, выигрывает Сэмюэль?

Лао Шу подвинул к нему страницу.

Американские заказы на магниты.

Батарейные материалы.

Контроллеры.

— Он покупает.

— У нас.

— Пока.

Поезд мягко качнуло на стрелке.

За окном тянулись тёмные поля.

На горизонте мигали красные огни ветряков.

Их генераторам тоже требовались магниты.

Помощник долго молчал.

Потом спросил:

— На чьей мы стороне?

Лао закрыл блокнот.

— На своей.

Снова открыл.

Посмотрел на европейские заказы.

— Скидку на первую партию оборудования подтвердить.

— Почему?

— Покупатель должен быть недоволен, но платёжеспособен.

Помощник записал.

На последней странице стояла завтрашняя встреча:

МИХАИЛ ПОТАПЫЧ

Под именем:

СЫРЬЁ

РАСЧЁТЫ

ТРАНСПОРТ

Слов:

МЕЖДУНАРОДНАЯ ИЗОЛЯЦИЯ

в блокноте не было.

Для них не нашлось единицы измерения.

Программу европейской автономии в области критических материалов представили в Большом зале Дворца.

На экране появились:

шахты;

перерабатывающие заводы;

исследовательские центры;

стратегические резервы;

замкнутые циклы переработки.

Стрелки нигде не обрывались.

Художник предусмотрительно не рисовал таможню, разрешения, годы строительства и цену электричества.

Европея говорила без прежней лёгкости.

— Мы не можем за один день восстановить то, что переносили десятилетиями. Но это не означает, что мы не должны начать.

Она сделала паузу.

— Автономия — не отказ от торговли. Это способность продолжать действовать, когда торговля превращается в разрешение.

Гертруда в первом ряду медленно кивнула.

Речь была хорошей не потому, что красиво звучала.

Впервые в ней присутствовало время.

После церемонии они вернулись в кабинет.

На столе лежали:

программа;

и первый договор на оборудование для Европейского комплекса критической автономии.

Победителем конкурса стал международный консорциум.

Его название занимало почти всю строку.

Ведущим участником была компания из Норы Лао Шу.

Европея увидела название.

На этот раз не спросила:

почему?

Спросила:

— Другой вариант?

Гертруда открыла расчёт.

— На четыре года позже. Примерно на сорок процентов дороже. И часть узлов всё равно придётся покупать там.

— Передача технологии?

— Ограниченная. Но лучше первоначального предложения.

— Подготовка наших инженеров?

— Включена.

— Доступ к обслуживанию?

— Через совместное предприятие.

Европея начала читать договор.

Не титульную страницу.

Приложения.

Мелкий шрифт больше не казался ей пустой формальностью.

Она читала долго.

За окнами медленно погас серый день.

Наконец Европея отложила последнюю страницу.

— Что имеем — не храним, — сказала она. — Потерявши — закупаем обратно.

Гертруда позволила себе улыбнуться.

— По крайней мере теперь мы знаем, что именно покупаем.

Европея посмотрела на название поставщика.

— И у кого.

Взяла ручку.

Вечером Европея Карловна подписала программу полной независимости от Лао Шу.

Утром Лао Шу подписал договор на поставку оборудования для её выполнения.

Глава 5. Изоляция

К международно изолированному Михаилу Потапычу Лао Шу ехал в переполненном поезде.

В первом вагоне разместилась торговая делегация Индийской Норы.

Во втором — представители стран, которые официально поддерживали ограничения, но неофициально интересовались условиями оплаты.

Третий заняли банкиры с нейтральными лицами и очень выразительными чемоданами.

В четвёртом сидели переводчики.

Они были нужны потому, что все говорили о взаимной выгоде, но подразумевали её на разных языках.

Вагон-ресторан переоборудовали в зал двусторонних консультаций.

Суп подавали между переговорами о зерне и расчётах.

Чай остывал возле карты нового транспортного коридора.

Один министр подписал меморандум на салфетке, потому что стол был занят папкой:

СТРОГО КОНФИДЕНЦИАЛЬНО

Папок вообще было много.

ИНФРАСТРУКТУРА

АЛЬТЕРНАТИВНЫЕ РАСЧЁТЫ

СОВМЕСТНАЯ ПЕРЕРАБОТКА

ТЕХНОЛОГИЧЕСКИЙ ОБМЕН

Папка МОРАЛЬНАЯ ПОДДЕРЖКА была почти пустой.

Моральная поддержка не требовала железнодорожного состава и потому путешествовала налегке.

Помощник Лао Шу стоял в проходе, прижимая к груди чёрный портфель.

— Наше купе занято.

— Кем?

— Делегацией по вопросам обхода транспортных ограничений.

— А их?

— Делегацией по вопросам соблюдения транспортных ограничений.

Лао Шу кивнул.

— Значит, вопросы встретились.

Проводник нашёл ему место в служебном отделении.

Там уже сидели торговый представитель, страховой агент и чиновник из страны, которая официально ничего у Михаила не покупала, кроме того, что поступало через третьи страны.

Чиновник вежливо подвинулся.

— Надеюсь, наше присутствие не будет истолковано политически.

Лао Шу посмотрел на билет.

— Как оплатили?

— Через посредника.

— Тогда нет.

Поезд шёл на восток.

За окном проплывали склады, станции, цистерны и длинные товарные составы.

На части вагонов старые названия владельцев были закрашены.

Краска различалась оттенком.

Международная торговля давно научилась не судить груз по цвету вагона.

Лао Шу раскрыл блокнот.

Посчитал делегации.

Доступные валюты.

Длину новых маршрутов.

Скидку, которую Михаилу придётся дать за сокращение числа покупателей.

Потом отдельно — прибыль тех, кто поможет этому сокращению не выглядеть одиночеством.

Цифры получились утешительными.

Не для Михаила.

Но цифры редко утешают всех одновременно.

На пограничной станции к составу прицепили ещё несколько вагонов.

Производители станков.

Покупатели удобрений.

Продавцы электроники.

Специалисты по судоходству.

Начальник поезда позвонил принимающей стороне.

— Сколько гостей? — спросили у него.

Он посмотрел на список.

Потом на проход.

— Официально или по факту?

— Нам стулья считать.

— Тогда по факту.

Через десять минут на главном вокзале Норы Михаила началась срочная реквизиция мебели.

Стулья несли из министерств, школ, двух театров и закрытого ресторана.

На некоторых ещё висели таблички:

НЕ ВЫНОСИТЬ ИЗ ЗАЛА

К прибытию поезда не хватало ещё двухсот.

Изоляция была полной.

Поэтому организаторам срочно понадобилось ещё двести стульев.

В то же утро во Дворце двадцати семи дверей открывали Центр наблюдения за международной изоляцией.

Центр занимал три комнаты, два коридора и бюджет, первоначально предназначенный для ремонта отопления.

Отопление сочли локальной проблемой.

Изоляцию — глобальной.

Поэтому сотрудники сидели в пальто перед самым большим экраном Дворца и чувствовали себя частью истории.

На экране была карта мира.

Нора Михаила изображалась большим серым пятном.

От него не отходило ни одной линии.

Европея Карловна вошла без трости.

Колено ещё напоминало о себе на лестницах, но в официальном расписании лестниц не было, поэтому формально председательница передвигалась без затруднений.

За ней шли Гертруда, пресс-секретарь и молодой руководитель Центра с лицом мыши, всю жизнь готовившейся объяснять другим, почему они неправильно поняли очевидное.

— Здесь мы в реальном времени видим степень международной изоляции агрессора.

Европея посмотрела на карту.

— Железные дороги?

— Скрыты по умолчанию.

— Морские маршруты?

— Тоже.

— Трубопроводы?

— Перегружают визуальный ряд.

— Торговля?

Эксперт замялся.

— В аналитическом слое.

— Включите.

Он коснулся панели.

От серого пятна во все стороны поползли линии.

Толстые — к Лао Шу, Индийской и Турецкой Норам.

Тоньше — к портам, складам, посредническим банкам и государствам, политически стоявшим от Михаила подальше, а коммерчески — ровно настолько близко, насколько позволяла скидка.

Несколько линий доходили почти до Европы.

У границы меняли цвет.

И входили внутрь уже как товары с новой биографией.

Карта стала похожа на клубок проводов под столом.

Никто не признавался, что знает схему.

Выдернуть штепсель боялись все.

Пресс-секретарь кашлянул.

— В таком виде главный тезис считывается недостаточно ясно.

Эксперт выключил торговый слой.

Михаил снова остался один.

Гертруда подняла лапу.

— Сколько мышей должно к нему приехать, чтобы изоляция перестала считаться изоляцией?

— Это не количественный вопрос.

— А какой?

— Ценностный.

— Тогда зачем карта?

Руководитель Центра посмотрел на Европею.

— Она демонстрирует политическую реальность.

— А тот слой?

— Экономическую.

— Они не совпадают.

— Именно поэтому у нас два слоя.

На боковом экране шла прямая трансляция с вокзала Михаила.

Из вагонов выходили дипломаты, министры, торговцы, журналисты.

За ними несли чемоданы, коробки с образцами и складные переводческие кабины.

Организатор в наушнике кричал, что опять нет мест.

Под изображением уже бежала строка:

БЕСПРЕЦЕДЕНТНАЯ МЕЖДУНАРОДНАЯ ИЗОЛЯЦИЯ МИХАИЛА ПОТАПЫЧА УГЛУБЛЯЕТСЯ

Сообщение подготовили накануне.

Будущее во Дворце наступало строго по утверждённому тексту.

Европея смотрела, как разгружают очередную партию стульев.

Она не была глупой мышью.

В этом и заключалась неприятность.

Глупость позволила бы не заметить противоречия.

Ум требовал объяснить, почему замеченное противоречием не является.

— Эти визиты не означают политической поддержки.

— Разумеется, — сказал пресс-секретарь.

— Многие приехали использовать его слабость.

— Именно.

— Значит, ограничения работают.

— Формулировка уже в справке.

Европея кивнула.

Логика была не ложной.

Она была неполной.

А неполная правда особенно удобна тем, что отсутствующую половину всегда можно объявить чужой пропагандой.

— Оставьте торговый слой доступным.

Руководитель Центра побледнел.

— Для внутреннего пользования.

Он успокоился.

Внутреннее пользование было надёжным способом сохранить истину и не допустить её распространения.

Михаил Потапыч принимал Лао Шу не в парадном кабинете.

Там меняли выбитые стёкла.

Официально ремонт был плановым.

План составили через час после взрыва, поэтому формально всё совпадало.

В небольшой комнате стоял старый самовар.

Ручку ему заменили деталью промышленного вентиля.

Крышка закрывалась неплотно.

Пар выходил сбоку и окутывал папку с военными расходами.

Расходы от этого выглядели менее чётко.

Меньше не становились.

Михаил постарел.

Не так, как стареют на государственных портретах, где седина означает опыт, а морщины — мудрость.

Он постарел неровно.

Глаза — быстрее лица.

Лапы — быстрее голоса.

Молчание — быстрее слов.

Война ела деньги, металл, топливо и мышей.

Деньги можно было напечатать.

Металл купить.

Топливо добыть.

С мышами бухгалтерия обходилась сложнее.

Их сводили в отдельные таблицы и показывали не всем.

Эту войну начал он.

Ни скидки покупателей, ни чужое оружие, ни новые маршруты не снимали с него этой ответственности.

Но ответственность не отменяла торговли.

В мире вообще многое из того, что должно было бы остановить торговлю, на практике лишь меняло её цену.

Лао Шу сел напротив.

— Дорога была удобной? — спросил Михаил.

— Переполненной.

— Сочувствующие?

— Покупатели.

Михаил усмехнулся.

— Это надёжнее.

Помощники положили на стол два варианта договора.

В первом Михаил продавал нефть, газ, удобрения, металлы и сырьё по прежней цене.

Во втором — по цене, на которую соглашался Лао Шу.

Первый вариант был напечатан крупнее.

Второй — толще.

— Скидка чрезмерная.

— Риск чрезмерный.

— Вы получаете сырьё стабильно.

— Под угрозой вторичных ограничений, с длинной логистикой, сложными расчётами и необходимостью выслушивать объяснения Сэмюэля.

— Ты его никогда не слушаешь.

— Время всё равно расходуется.

Михаил перелистнул приложения.

Новые порты.

Страховые схемы.

Расчёты в непривычных валютах.

Посредники с короткой историей и длинным списком владельцев.

Каждый брал немного.

В итоге «немного» занимало отдельную страницу.

— Раньше вы называли это стратегическим партнёрством.

— Оно и есть стратегическое, — ответил Лао Шу. — Скидка рассчитана на двадцать лет.

Михаил хрипло засмеялся.

— Друг познаётся в беде.

— Партнёр — в размере скидки.

За стеной что-то тяжело упало.

Секретарь заглянул в комнату.

— На ремонтном заводе остановилась новая линия. Не подошёл контроллер.

— Почему?

— Импортный заменили отечественным.

— И?

— Отечественный оказался импортным из другого места. Инструкция только на языке поставщика.

Лао Шу не улыбнулся.

— Могу прислать переводчика.

— Сколько?

— Переводчик или контроллер?

Михаил посмотрел на него.

— Уже всё равно.

Лао Шу назвал цену.

Михаил закрыл глаза.

Ограничения работали.

Они заставляли платить дороже за худшее.

Ждать дольше.

Разбирать исправные машины ради деталей.

Продавать нужное дешевле тем, кто не боялся покупать.

Это был не выключатель.

Скорее песок в механизме.

Машина продолжала ехать.

Скрежетала.

Грелась.

Постепенно перемалывала собственные шестерни.

— Значит, ограничения работают, — сказал Михаил.

— Несомненно.

Лао Шу закрыл блокнот.

— Я уже получил скидку.

На краю стола лежал закрытый список.

Михаил положил на него лапу.

Внутри были фамилии тех, кого нельзя было вернуть новым маршрутом, параллельным импортом или постановлением правительства.

В комнате стало тихо.

Лао Шу отвёл взгляд к самовару.

Он умел считать почти всё.

Но некоторые итоги от подсчёта лучше не становились.

— Условия по оборудованию?

— Поставка партиями. Обслуживание нашими специалистами. Оплата заранее.

— Передача технологии?

— В объёме, необходимом для эксплуатации.

Михаил усмехнулся.

— Кнопке нажимать научите, а кнопку делать — нет.

— Если научить делать кнопку, следующую вы не купите.

— Честный ты всё-таки мышь, Лао.

— Это дешевле, когда условия уже написаны.

Они подписали договор.

Михаил получил рынок, оборудование и время.

Лао Шу — сырьё, скидку и ещё одну зависимость, оформленную как взаимность.

Посредники получили комиссии.

Обычные мыши — новое объяснение, почему цены опять выросли.

Каждый получил своё.

Не каждый — то, что хотел.

В соседнем зале Раджив Мышра раскладывал на белой скатерти три стеклянные бутылочки.

Сырая нефть.

Дизельное топливо.

Авиационный керосин.

Возле каждой лежал сертификат.

Возле сертификатов — юристы.

Юристов было больше, чем бутылочек.

Происхождение вещества выяснялось химией.

Происхождение товара — почасовой оплатой.

Раджив представлял Индийскую Нору.

Улыбался мягко.

Торговался жёстко.

И никогда не путал историческую дружбу с текущей котировкой.

— Наша позиция последовательна, — объяснял он журналистам. — Мы покупаем доступное сырьё, перерабатываем на своих предприятиях и продаём готовую продукцию там, где существует спрос.

— В том числе в Европу?

— Европа существует. Спрос тоже.

— Но сырьё поступило от Михаила.

Раджив указал на первую бутылочку.

— Это поступило.

Потом на вторую.

— А это произведено.

— Разве не одно и то же?

— Если бы было одно и то же, зачем нам нефтеперерабатывающий завод?

Вопрос оказался неприятно практичным.

Сырьё действительно прошло через завод.

Изменился продукт.

Изменился код.

Появились рабочие места, налоги, энергия, кредит и прибыль.

Химия сделала своё.

Юристы — своё.

Молодой сотрудник европейской таможенной миссии подошёл ближе.

Он ещё верил, что в каждой накладной существует строка, после которой мир становится понятным.

— Это всё ещё нефть Михаила?

— Нет. Теперь это наш нефтепродукт.

— Но из какого сырья?

— Из купленного.

— Какого происхождения?

Раджив придвинул сертификат.

— Посмотрите код товарной позиции. До переработки один. После — другой. Между ними завод.

— А ограничения?

— Мы не присоединились ко всем вашим ограничениям.

— Но пользуетесь скидкой, появившейся из-за них.

Раджив кивнул.

— Мы уважаем последствия ваших решений.

Рядом его помощник принимал заказ от европейской компании.

Покупателю были нужны низкое содержание серы, стабильный график и соблюдение закона.

Происхождение интересовало его после цены и до срока доставки.

Раджив не скрывал, что зарабатывает.

Иногда товар действительно становился другим.

Иногда сильнее менялись документы.

— Вы помогаете Михаилу? — спросила журналистка.

— Мы помогаем себе.

— Европе?

— Если она оплачивает счёт.

— А моральная сторона?

Раджив задумался.

— Её удобнее обсуждать после закрытия рынка. Котировки меньше мешают.

Он закрыл футляр с бутылочками.

Свято место пусто не бывает.

Особенно место в накладной.

Осман-бей Мышоглу устроил презентацию возле большой карты трубопроводов.

По прозрачным трубкам бежали цветные огни.

Один поток приходил с востока.

Другой — с моря.

Третий обозначал внутреннюю добычу.

На выходе все становились одинаково зелёными и уходили в сторону Европы.

Под картой висело:

РЕГИОНАЛЬНЫЙ ЦЕНТР ЭНЕРГЕТИЧЕСКОЙ ГИБКОСТИ

Слово «перепродажа» не использовали.

Оно было короче.

И потому недостаточно стратегично.

— Мы соединяем производителей и потребителей, — говорил Осман-бей. — Обеспечиваем хранение, балансировку, смешение потоков, торговую ликвидность и услуги с добавленной географией.

Гертруда наблюдала по защищённой связи.

— Что именно добавляет география?

Осман-бей ответил без паузы:

— Тариф.

Он провёл указкой по сети.

Газ входил в Турецкую Нору разными маршрутами, смешивался с другими объёмами, менял продавцов, договоры и площадки, а затем уходил дальше в европейскую систему.

На каждой двери возникала новая услуга.

За услугой — цена.

К Осман-бею подошёл европейский чиновник.

— Вы перепродаёте газ Михаила?

— Мы продаём региональную энергетическую стабильность.

— А газ чей?

— Газопроводный.

— Откуда?

— С востока. География пока не под санкциями.

— В документах указана Турецкая Нора.

— Документы оформлены здесь. Хранение здесь. Балансировка здесь. Цена тоже выросла здесь. Разве Европа не признаёт добавленную стоимость?

— Нас интересует происхождение.

Осман-бей посмотрел на светящиеся трубки.

— Покажите молекуле паспорт — я поставлю штамп.

Газ не становился нравственнее после пересечения границы.

Но у него менялись продавец, площадка, договор, баланс и цена.

Иногда происхождение можно было проследить до первого вентиля.

Иногда след обрывался в коммерческой тайне.

К европейскому радиатору газ приходил уже с таким количеством посредников, что одна молекула могла претендовать на международный опыт.

Осман-бей брал плату за вход.

За выход.

За хранение.

За риск.

И за способность объяснить каждую плату отдельно.

С миру по нитке — посреднику комиссия.

— Вы наш союзник, — напомнил чиновник.

— Конечно.

— И торгуете с Михаилом.

— Конечно.

— Как это сочетается?

Осман-бей улыбнулся.

— У нас две двери. Было бы невежливо держать одну закрытой.

Турецкая Нора не была ни тайным складом Михаила, ни послушной проходной Европы.

Она была соседкой.

Союзницей.

Покупательницей.

Продавцом.

Хозяйкой коридора.

География дала ей две двери.

Осман-бей поставил возле обеих кассы.

После обеда Лао Шу осматривал макет Пакистанского коридора.

По зелёным холмам шла дорога.

Возле неё стояли электростанции, промышленные зоны и линии передачи.

Внизу блестел порт с пластмассовыми кранами.

Миниатюрные грузовики двигались по кругу.

Ни один не стоял на таможне.

Макеты всегда изображают будущее после того, как из него удалили чиновников.

Генерал Муштак ибн Мыш держал указку как строевой жезл.

— Этот коридор изменит нашу экономику.

Молодой корреспондент спросил:

— Дорога ваша?

— Конечно.

— Кто построил?

— Лао Шу.

— Кредит?

— Лао Шу.

— Основное оборудование?

— Лао Шу.

— Тогда кто решает?

Муштак выпрямился.

— Мы.

Небольшая пауза.

— После консультаций.

Лао Шу не поправил его.

Хороший кредитор знает: чувство суверенитета улучшает платёжную дисциплину до наступления срока платежа.

На столе лежали и другие папки.

Международные кредиторы.

Богатые соседи.

Военное сотрудничество.

Пакистанская Нора пыталась получать деньги, оружие и гарантии сразу из нескольких направлений.

Полностью контролировать её не удавалось никому.

Даже ей самой.

— Нам говорят, что мы стали вашей зависимостью, — тихо сказал Муштак.

— Вам не нравится?

— Не нравится слово «вашей».

— А «зависимость»?

Муштак пожал плечами.

— К ней мы привыкли. Она обычно приходит вместе с финансированием.

У Лао Шу была самая большая связка ключей.

Но не все двери принадлежали ему.

За перегородкой шло заседание расширенного клуба новых нор.

Индийская и Пакистанская делегации сидели в разных концах стола.

Говорили о многополярности, общей судьбе и взаимном доверии.

Проекты договоров при этом без присмотра не оставляли.

— Нам нужна общая валюта, — заявил министр.

— Какая? — спросили из другого конца.

Зал впервые затих.

— Общая, — повторил министр уже менее уверенно.

Лао Шу открыл блокнот.

— Пока можно в моей.

Возражать начали все.

Несколько бухгалтеров уже записывали курс.

Потом заговорили о политическом единстве.

Раджив спросил:

— По каким вопросам?

— По основным.

— Сначала определим основные.

— Это займёт время.

— Поэтому и не надо спешить с единством.

Общий стол не делал их союзниками.

Он только позволял услышать, насколько по-разному они произносят слово «выгода».

Общая душа для таможенного оформления не требовалась.

В Северокорейской Норе о новом пакете ограничений сообщили красной папкой.

Красных папок в кабинете было столько, что другой цвет могли принять за политическое уклонение.

Секретарь поклонился.

— Товарищ Ким, против нас ввели новый пакет санкций.

Ким Чен Мыш не оторвался от карты.

— Положите к старым.

— Там шкаф закончился.

Ким поднял голову.

— Тогда поставьте новый шкаф.

Через час новый шкаф появился в коридоре.

Старый пришлось немного передвинуть.

Дверь стала открываться не полностью.

Министерство иностранных дел немедленно сообщило, что пространство организовано в соответствии с национальными приоритетами.

На полках хранились резолюции, запреты, предупреждения, ограничения и исключения из ограничений.

Некоторые документы успели пожелтеть.

Санкции постепенно становились частью мебели.

Чиновники научились обходить шкафы.

Дипломаты — цитировать их содержимое.

Военные — использовать каждый новый запрет как доказательство необходимости прежнего курса.

Обычные мыши доступа к шкафам не имели.

Но ощущали их в пустых лавках, тусклом свете, дорогом лекарстве и миске, содержимое которой зависело от урожая, границы и положения семьи.

Бюрократия привыкала к изоляции быстрее населения.

Бумаге достаточно полки.

Живому существу иногда нужен ужин.

Ким подошёл к карте.

На ней были ракетные полигоны, подземные комплексы и расстояния до чужих столиц.

Ядерное оружие не давало Норе благополучия.

Не давало свободы.

Оно давало страшную страховку от внешнего вторжения — такую, страховой случай по которой означал конец дома вместе с владельцем.

Премию платили бедностью, страхом и постоянной готовностью.

Отказаться от полиса никто не решался.

Агенты снаружи тоже носили оружие.

— Они считают, что новый пакет изменит наше поведение? — спросил Ким.

Советник осторожно ответил:

— Они обязаны показать, что реагируют.

— А мы?

— Показать, что не реагируем.

Ким кивнул.

— Подготовьте реакцию о том, что мы не реагируем.

Советник записал.

На военной станции Норы Михаила снег лежал вдоль путей серыми валами.

Поезд из Северокорейской Норы пришёл ночью.

Из вагонов молча вышли солдаты.

Строились быстро.

Слушали переводчика внимательно.

Не задавали вопросов, на которые командование всё равно не собиралось отвечать.

У многих это была первая дорога за пределы страны.

Им говорили, что они едут выполнять союзнический долг, защищать дружественную Нору и возвращать помощь, когда-то записанную историей на общий счёт.

Верили по-разному.

Некоторые искренне.

Некоторые потому, что рядом стоял командир.

Большинство делало то, что делают молодые мыши в форме, когда старые мыши подписывают договоры.

Соглашение называлось:

ДОГОВОР О ВСЕОБЪЕМЛЮЩЕМ СТРАТЕГИЧЕСКОМ ПАРТНЁРСТВЕ

В нём были взаимная помощь, безопасность и предложения такой длины, что внутри каждого можно было разместить батальон, не нарушив пунктуации.

Михаил принял доклад по закрытой связи.

— Подготовлены?

— Дисциплинированы. Мотивированы. Нужна адаптация к местности, связи и командованию.

— Потери?

Докладчик помолчал.

— Будут.

На другом конце линии находился представитель Кима.

Для него слово «будут» означало графу в отчёте.

Новый памятник.

Письмо в дом, где мать ещё не знала, что государственная тайна уже едет к ней по зимней дороге.

Ким называл их героями.

Михаил — товарищами.

Европа — эскалацией.

Матери называли их сыновьями.

Один молодой солдат поправил слишком большой ботинок.

Достал фотографию.

Две старые мыши.

Девочка в школьной форме.

Он посмотрел несколько секунд.

Спрятал.

Выпрямился, когда мимо прошёл офицер.

Храбрость не перестаёт быть храбростью только потому, что ею распорядился кто-то другой.

Но приказ не становится мудрым оттого, что его выполняют храбро.

Поезд стоял под снегом.

Пар шёл от локомотива.

Кто-то крикнул номер подразделения.

Молодой солдат убрал лапы в рукава и пошёл вместе со всеми.

Европея Карловна приехала в тот же конгресс-центр на следующий день.

Её встреча называлась:

ФОРУМ ЦЕННОСТНО ОРИЕНТИРОВАННОЙ СВЯЗАННОСТИ И УСТОЙЧИВОГО ОДИНОЧНОГО ЛИДЕРСТВА

Последние два слова добавили после того, как часть приглашённых отказалась приезжать.

Организаторы сообщили, что камерный состав позволит вести более содержательный диалог.

На третьем этаже стояло двести одинаковых синих кресел.

Заняты были сорок три.

На каждом пустом лежала папка участника, бутылка воды и программа рабочего дня.

Издалека казалось, что делегаты просто вышли на минуту.

Фотографу велели снимать первые четыре ряда.

Европея произнесла речь о единстве международного сообщества.

Ей аплодировали вежливо.

И хорошо слышно.

Пустые кресла обладали прекрасной акустикой.

После выступления пресс-секретарь повёл её на двустороннюю встречу.

Снизу доносился гул.

Не торжественный шум согласованного форума.

Живой шум большого рынка.

Спорили.

Смеялись.

Переводчики перебивали друг друга.

Звенела посуда.

Двигались стулья.

В конце коридора мелькнул помощник Лао Шу с чёрным портфелем.

— Нам в другую сторону, — сказал пресс-секретарь.

Европея остановилась.

— Я вижу.

И пошла за помощником.

Лифт был занят делегацией и ящиками с геологическими образцами.

Она пошла по лестнице.

На второй площадке колено отозвалось болью.

Европея взялась за перила.

Подождала.

Пошла дальше.

Пресс-секретарь следовал с выражением того, кто понимал, что история отклонилась от утверждённого маршрута.

На первом этаже было тесно.

У входа стояли охранники, переводчики и министры, которым не хватило стульев.

На табличке:

СОВЕЩАНИЕ ПО ТОРГОВЛЕ, РАЗВИТИЮ, БЕЗОПАСНОСТИ И ПРАКТИЧЕСКОМУ СОТРУДНИЧЕСТВУ

Слово «практическому» объясняло количество участников лучше остальных.

Европея открыла дверь.

Внутри сидели Михаил.

Лао Шу.

Раджив Мышра.

Осман-бей Мышоглу.

Генерал Муштак.

Фарид.

И представители десятков других нор.

Большие и маленькие.

Богатые и бедные.

Морские и сухопутные.

Союзники и соперники.

Некоторые не любили Михаила, но любили его скидки.

Некоторые опасались Лао Шу, но нуждались в его заводах.

Некоторые улыбались Сэмюэлю, но не хотели платить его цену.

Это не был тайный штаб против Европы.

Это был шумный рынок интересов.

И потому опаснее любого штаба.

Заговор можно раскрыть.

Выгоду приходится перебивать другой выгодой.

У двери к Европее подошёл секретарь с планшетом.

— Мы не ожидали вашего участия.

— Европа всегда участвует.

Он посмотрел в список.

— Здесь — нет.

Без злорадства.

Без улыбки.

Простая служебная точность оказалась обиднее намеренного оскорбления.

Пресс-секретарь выступил вперёд.

— Госпожа председательница представляет двадцать семь нор и крупнейший единый рынок.

— Разумеется. Но все места заняты.

Для Европеи нашли складной стул из коридора.

Одна ножка была короче.

Секретарь подложил под неё программу европейского форума.

Программа оказалась толстой.

И впервые за день принесла практическую пользу.

Стул поставили у стены.

Таблички с именем не было.

Михаил заметил Европею.

Кивнул.

Вернулся к спору о цене удобрений.

Лао Шу освободил место для её чашки.

Не в повестке.

Осман-бей предложил чай.

Раджив продолжил торговаться.

Фарид сидел возле карты морских путей и тонким карандашом обводил два узких прохода.

Европея ожидала хотя бы паузы.

Паузы не произошло.

Обсуждали расчёты, зерно, нефть, удобрения, порты, железные дороги, страхование, заводы и оружие.

Каждая Нора говорила о новом справедливом порядке.

В приложении требовала преимущество для себя.

— Расчёты должны быть в общей валюте, — заявил министр.

— В какой? — спросили из другого конца.

Тишина.

— В общей.

Лао Шу открыл блокнот.

— Пока можно в моей.

Возражать начали сразу.

Бухгалтеры уже записывали курс.

Заговорили о политическом единстве.

— Нам нужны общие позиции.

Раджив спросил:

— По какому вопросу?

— По основным.

— Тогда сначала определим, какие основные.

— Это займёт время.

— Поэтому мы и предлагаем не спешить с единством.

Общий стол не делал их союзниками.

Он только позволял слышать, насколько по-разному они произносят слово «выгода».

Европея слушала.

О Европе тоже говорили.

Как о рынке.

Как о норме.

Как о риске.

Как об источнике технологий.

Как о месте, где готовый товар можно продать дороже.

Никто не спросил, одобряет ли она этот разговор.

Европея наклонилась к Осман-бею.

— Вы обсуждали нас до моего прихода?

Он задумался.

— Немного.

— Что?

— Срок оплаты и новые правила маркировки.

— И всё?

— Ещё ваш спрос зимой.

Осман-бей придвинул сахарницу.

— Но зима не присутствует, поэтому решение отложили.

Он снова повернулся к карте труб.

Если бы они её ненавидели, всё было бы проще.

Ненависть смотрит в лицо.

Помнит имя.

Здесь ей подвинули сахарницу.

И вернулись к тарифам.

Враждебность ещё признавала её значение.

Равнодушие обходилось без признания.

Европея посмотрела на Михаила.

Победителем он не выглядел.

Перед ним лежали требования скидок.

Список недоступного оборудования.

Расчёт военных расходов.

Он был нужен не потому, что его любили.

У него были нефть, газ, зерно, металл и готовность продавать дешевле.

Его окружали не друзья.

Его окружали условия.

Лао Шу тоже не был хозяином комнаты.

С ним торговались.

Ему возражали.

Искали запасные выходы.

Раджив защищал свою цену.

Муштак — свой коридор.

Осман — свои двери.

Фарид — свои проливы.

Мир не разделился на одну изолированную Нору и единое международное сообщество.

Он разделился на множество нор.

Каждая прокладывала собственный ход к складу.

Складной стул под Европей качнулся.

Она поставила лапу на папку своего форума и выровняла ножку.

И вдруг подумала:

изолированным может оказаться не тот, кто сидит в переполненном зале.

А тот, чьё отсутствие никто не заметил.

Мысль была неприятной.

Поэтому Европея не отвергла её сразу.

Это уже было изменением.

Во Дворец она вернулась поздно.

Центр наблюдения за международной изоляцией продолжал работу.

Сотрудники сидели в пальто перед серой картой.

Торговый слой был выключен.

На боковом экране показывали прибытие новой делегации.

Камера снимала крупно пустой участок перрона.

Делегация в кадр не попадала.

В кабинете Европеи лежало готовое заявление.

Рядом Гертруда положила два отчёта.

— Первый — о воздействии ограничений. У Михаила проблемы со сложным оборудованием. Дороже расчёты. Длиннее маршруты. Хуже доступ к технологиям. Он продаёт со скидкой и всё сильнее зависит от ограниченного круга поставщиков.

— Я видела.

— Второй — о внешней торговле. Часть потоков сократилась. Часть ушла по другим маршрутам. Часть возвращается к нам после переработки. К вечеру приехали ещё три делегации.

— Это тоже видела.

Гертруда помолчала.

— Изоляция, при которой не хватает стульев, требует другого слова.

Европея кивнула.

— Знаю.

— Какого?

Европея посмотрела на готовое заявление.

— Того, которое уже переведено на двадцать семь языков.

На первой странице было написано:

МИХАИЛ ПОТАПЫЧ ПРОДОЛЖАЕТ УГЛУБЛЯТЬ СВОЮ МЕЖДУНАРОДНУЮ САМОИЗОЛЯЦИЮ

Слово было удобным.

Оно позволяло утверждать, что Михаил один, и не отвечать на вопрос, кто именно сидит рядом.

Если рядом становилось слишком много мышей, считалось, что они лишь помогают ему изолироваться самостоятельно.

— Мы можем изменить формулировку, — сказала Гертруда.

— Можем.

— Почему не меняем?

Европея провела пальцем по краю листа.

Потому что новое слово потребовало бы нового объяснения.

Пришлось бы сказать:

ограничения причиняют ущерб, но не стирают страну с карты;

осуждение не равно отсутствию торговли;

часть мира не обязана выбирать между моралью и выгодой, если может сначала выбрать выгоду, а мораль выслушать после.

Пришлось бы признать, что двадцать семь дверей ведут не во весь мир.

Только в один дворец.

Правда была длинной.

Заявление помещалось на одной странице.

— Если сейчас скажем, что он не изолирован, это назовут нашей слабостью.

— А если продолжим говорить, что изолирован?

— Последовательностью.

— Даже если это неправда?

Европея подняла глаза.

— Не совсем неправда. Он сильнее отрезан от нас. Платит цену. Его возможности ограничены.

Гертруда кивнула.

— Но он не один.

Европея посмотрела на лист.

— Нет.

Одно короткое слово прозвучало тише всего заявления.

Она подписала.

Пресс-секретарь забрал документ.

Через несколько минут заголовки сообщили, что международная самоизоляция Михаила достигла беспрецедентного уровня.

В это время на его вокзал прибыл ещё один поезд.

Из первых трёх вагонов вышли делегаты.

Из четвёртого выгрузили складные стулья.

К закрытию форума соглашений стало больше, чем участники успевали прочитать.

Михаил подписал поставки сырья.

Раджив — новые объёмы переработки.

Осман-бей — транспортировку.

Лао Шу подписал меньше всех.

Получил больше всех.

В большом зале снимали таблички.

Переводчики складывали наушники.

Официанты считали чашки.

У карты морских путей остались Осман-бей, Фарид и Лао Шу.

Осман провёл пальцем по линиям железных дорог, труб и морских маршрутов.

— Все дороги ведут к рынку.

Фарид покачал головой.

— Не все.

Он коснулся карты карандашом.

— Некоторые проходят через дверь.

Кончик карандаша остановился на Ормузском проливе.

— А здесь кран.

Фарид поставил первую отметку.

Вторую — у южного входа в Красное море.

Возле пролива, название которого переводилось как Врата слёз.

На другом берегу и в горах неподалёку сидели мыши, которых великие державы долго считали местной неприятностью.

Местные неприятности имеют дурную привычку становиться мировыми в тот момент, когда через их двор проходит мировая торговля.

Лао Шу открыл блокнот.

Возле первой отметки записал объёмы нефти и газа.

Возле второй — дополнительные дни пути вокруг Африки.

Осман-бей прикинул новые тарифы.

Михаил, уже выходивший из зала, мысленно пересчитал цену барреля.

Далеко за океаном Сэмюэль Мак-Мыш готовил речь о безоговорочной победе.

Он ещё не знал, что победа тоже нуждается в доставке.

Страховке.

И свободном проходе.

Фарид закрыл карандаш колпачком.

Большие мыши считали себя хозяевами дороги.

Фарид знал, что дорога проходит через дверь.

Глава 6. Кран и дверь

Кран, на который указал Фарид, на самом деле не был краном.

Он был проливом, двумя узкими судоходными коридорами, несколькими островами, береговыми радарами и мировой уверенностью, что география обязана соблюдать международные договоры.

На картах Ормуз выглядел скромно — короткая синяя щель между сушей.

Через неё проходили танкеры, газовозы, контейнеровозы, военные корабли и чужая убеждённость в том, что всё это будет продолжаться вечно.

Вечность вообще часто прокладывают по самому короткому маршруту.

Так дешевле на этапе проектирования.

Через двое суток после форума Фарид вернулся в свою Нору.

Самолёт садился ночью без обычных огней.

Внизу тянулось побережье — тёмное, местами прорезанное красными точками пожаров.

Пилот сделал лишний круг.

Потом ещё один.

Международная изоляция позволяла экономить на дипломатических визитах, но почему-то увеличивала расход топлива.

Из аэропорта Фарида повезли в старый береговой командный пункт.

Здание стояло над водой сорок лет и столько же готовилось к окончательному уничтожению.

Его ремонтировали после ударов.

Перестраивали после санкций.

Укрепляли после угроз.

И каждый раз торжественно вводили в эксплуатацию под новым названием.

Теперь оно называлось:

ЦЕНТР ОБЕСПЕЧЕНИЯ СВОБОДЫ МОРЕПЛАВАНИЯ

На входе не работал турникет.

Дежурный приложил карточку три раза, толкнул створку плечом и виновато сказал:

— Импортный контроллер.

Фарид кивнул.

После встречи с Лао Шу это объяснение звучало почти философски.

В основном зале пахло горячей проводкой, крепким чаем и морской солью.

На стене висела электронная карта пролива.

Зелёными точками отмечались суда.

Красными — военные объекты.

Жёлтыми — всё, в чьём назначении разведка ещё не была уверена.

Жёлтых становилось всё больше.

Одна из жёлтых точек мигнула.

— Что с этим танкером? — спросил Фарид.

Оператор открыл карточку.

— Владелец зарегистрирован в одной Норе. Ходит под флагом второй. Управляющая компания — в третьей. Страховщик — в четвёртой. Груз принадлежит фирме из пятой.

— А нефть?

— Михаила.

Фарид посмотрел на экран.

— И чей он?

Оператор задумался.

— Юридический отдел просит уточнить, для кого.

— Для того, кто будет его останавливать.

Оператор перевёл взгляд на дежурного юриста у соседнего стола.

— Танкер связан с Норой Сэмюэля.

— Тогда почему он везёт нефть Михаила? — спросил Фарид.

Юрист поправил очки.

— Связь не означает принадлежность.

— А нефть означает?

— Нефть означает груз.

— А деньги?

Юрист помолчал.

— Деньги требуют отдельной классификации.

Фарид снова посмотрел на жёлтую точку.

— Ракета обычно классифицирует быстрее.

Оператор оставил точку жёлтой.

У танкера было пять юридических биографий.

Морю не требовалась ни одна.

В современной войне неопределённость получила собственный цвет и круглосуточную техническую поддержку.

Под картой стояла старая металлическая рукоятка с облупившейся красной краской.

Она управляла аварийной подачей топлива к резервному генератору.

К мировому нефтяному рынку отношения не имела.

Но выглядела убедительно.

Иногда символу достаточно оказаться в правильном помещении.

Начальник смены подал Фариду папку.

— Последний ультиматум.

Фарид снял очки.

Протёр стёкла краем платка.

— Какой по счёту?

— Третий.

— А первые два?

— Тоже были последними.

— Положите рядом.

Начальник смены открыл шкаф.

На верхней полке лежали прежние ультиматумы, предупреждения и окончательные требования, сроки которых давно истекли, не повлияв на их окончательность.

— Места мало.

Фарид посмотрел на красную рукоятку.

— Освободите полку с гарантиями.

У Сэмюэля были авианосцы.

У Фарида был берег.

В мирное время сравнение выглядело смешно.

В военное — дорого.

В Норе Сэмюэля кран выглядел как график.

График поднимался слева направо и назывался:

РАСШИРЕНИЕ ВОЗМОЖНОСТЕЙ СОЮЗНИЧЕСКОЙ ЭНЕРГЕТИЧЕСКОЙ БЕЗОПАСНОСТИ

Красная линия показывала цену нефти.

Синяя — заказы на сжиженный газ.

Чёрная — заявки на морскую охрану.

Все три росли.

Поэтому совещание проходило в оптимистической обстановке.

Сэмюэль Мак-Мыш стоял перед экраном без пиджака.

Рукава белой рубашки были закатаны.

Галстук ослаблен ровно настолько, чтобы демонстрировать напряжённую работу, но не потерю контроля.

На столе лежали три папки:

ЭНЕРГИЯ

БЕЗОПАСНОСТЬ

ПОСЛЕВОЕННОЕ ВОССТАНОВЛЕНИЕ

Последняя пока была тоньше.

Война ещё не закончилась и потому не успела полностью раскрыть коммерческий потенциал восстановления.

— Мы первые? — спросил Сэмюэль.

Министр энергетики посмотрел в таблицу.

— По нефти — да. Если объединять нефть, нефтепродукты, конденсат и сжиженный газ, классификация сложнее. Единицы разные.

— Тогда нужен показатель, в котором они одинаковые.

Министр открыл рот.

Сэмюэль уже повернулся к специалистам по коммуникации.

Через несколько минут появилась новая категория:

КРУПНЕЙШИЙ ПОСТАВЩИК СТРАТЕГИЧЕСКИ ОДОБРЕННЫХ УГЛЕВОДОРОДОВ ДЕМОКРАТИЧЕСКИМ ПАРТНЁРАМ

В ней Нора Сэмюэля уверенно занимала первое место.

Определение было составлено достаточно тщательно, чтобы большинство конкурентов до рейтинга не допускать.

— Прекрасно, — сказал Сэмюэль. — Подготовьте заявление.

— О поставках?

— О лидерстве.

Он не выдумал кризис.

Фарид действительно строил военные возможности, поддерживал региональных союзников и годами заставлял соседей жить рядом с угрозой.

Проблема была реальной.

Сэмюэль просто первым выставил ей счёт.

На центральном экране появилась Европея Карловна.

Камеру поставили чуть выше уровня глаз.

Лицо выглядело моложе.

Положение — устойчивее.

Под столом правая нога лежала на мягкой подставке.

Простреленная ступня почти зажила, но реагировала на международную обстановку точнее большинства аналитических центров.

— Дорогой Сэм, ваши специалисты сообщили, что энергетическая безопасность гарантирована.

— Полностью.

— Цена выросла на сорок процентов.

— Это цена гарантии.

— Вчера она была ниже.

— Вчера безопасность была менее гарантированной.

Гертруда Пфенниг сидела слева от Европеи и листала приложение к новому контракту.

— Здесь надбавка за нестабильность.

— Стандартная рыночная мера, — ответил министр энергетики.

— И надбавка за стабилизацию.

— Стабилизация требует ресурсов.

— Они начисляются одновременно?

— Именно поэтому система сбалансирована.

Сэмюэль улыбнулся.

— Мы увеличим поставки. Ни одна европейская семья не останется без энергии.

Гертруда подняла глаза.

— При условии платёжеспособности.

— Платёжеспособность европейской семьи относится к внутренней компетенции Европы.

У двери появился военный советник.

Положил перед Сэмюэлем чёрную папку.

Тот прочёл первую страницу.

Улыбка исчезла.

— Фарид отказался?

— Предлагает переговоры.

— Я спросил, согласился ли он.

— Нет.

Сэмюэль закрыл папку.

Зелёная линия на экране продолжала расти.

Она ещё не знала, что через несколько часов станет ещё зеленее.

Последний окончательный ультиматум занимал сорок семь пунктов.

Ядерная программа.

Ракеты.

Мореплавание.

Региональные союзники.

Инспекции.

Сроки.

И право Сэмюэля определить, достаточно ли Фарид выполнил всё остальное.

Документ назывался:

ПРЕДЛОЖЕНИЕ О МИРНОМ УРЕГУЛИРОВАНИИ

Слово «предложение» сохранили по настоянию Европеи.

Оно придавало требованиям добровольный характер.

Видеоконференция началась в полдень по времени Сэмюэля, вечером по времени Европеи и глубокой ночью по времени Фарида.

Это считалось компромиссом.

Каждому было неудобно по-своему.

Сэмюэль, правда, успел пообедать.

Фарид появился на экране с небольшой задержкой.

Позади — голая стена и национальный флаг.

Связь дважды прерывалась.

Техническая служба Дворца классифицировала паузы как попытку затянуть переговоры.

— У вас есть выбор, — сказал Сэмюэль. — Выполнить условия и вернуться в международное сообщество либо столкнуться с последствиями.

— Между чем и чем выбор?

Европея наклонилась к микрофону.

— Между согласием и последствиями.

Фарид посмотрел на неё.

— Тогда это не выбор.

— Это современный формат выбора.

Несколько советников записали формулировку.

Она могла пригодиться и во внутренней политике.

Фарид поднял документ.

— Вы хотите, чтобы я остановил программу, уничтожил ракеты, пустил ваших инспекторов на военные объекты и прекратил отношения с союзниками.

— Мы требуем гарантий мира, — сказал Сэмюэль.

— Ваши силы останутся у моих берегов?

— Они обеспечивают мир.

— Самолёты?

— Сдерживают эскалацию.

— Санкции?

— Стимулируют сотрудничество.

Фарид медленно сложил лист.

— Тогда вы уже получили всё, что требуете. Мир обеспечен. Эскалация сдержана. Сотрудничество простимулировано.

Европея поджала губы.

Фарид был ей несимпатичен не только политически.

Он обладал неприятной привычкой возвращать официальным словам буквальное значение.

— Мы не позволим вам угрожать соседям.

— А кто позволит вам угрожать мне?

— Международный порядок.

Фарид оглядел экран.

— Он присутствует на совещании?

Сэмюэль положил ладонь на папку.

— Срок истекает через шесть часов.

— Я готов обсуждать взаимные гарантии.

— Условия не обсуждаются.

— Тогда зачем вы позвонили?

— Чтобы вы не могли сказать, что вас не предупредили.

На этом дипломатическая часть закончилась.

Фарид отключился первым.

Вернувшись к своим, он приказал продолжить подготовку береговых сил.

И одновременно усилить охрану тюрем.

Внешняя угроза требовала внутреннего единства.

Единство удобнее всего проверялось количеством несогласных.

Фарид не был маленькой доброй мышью, защищавшей мирную кладовую.

Его режим умел переносить народные лишения с исключительной государственной стойкостью.

Если требовалось доказать непоколебимость, цену обычно распределяли среди тех, кого не приглашали на совещание.

Европея осталась на связи с Сэмюэлем.

— Он может уступить в последний момент?

— Конечно.

— А если нет?

Сэмюэль посмотрел на часы.

— Тогда последний момент будет определён без него.

На экране появился обратный отсчёт.

Шесть часов выглядели внушительно.

Пока не начали уменьшаться.

В три часа десять минут пришёл приказ.

В три двенадцать юридическая служба закончила обоснование.

В три пятнадцать первые самолёты уже были в воздухе.

Юристы успели вовремя.

Международное право было соблюдено с запасом в три минуты.

Европея наблюдала за операцией из Кризисной залы.

Свет приглушили.

На центральном экране лежала карта Норы Фарида.

Белые точки обозначали цели.

После подтверждённого попадания становились зелёными.

Первая погасла у побережья.

Потом вторая.

Третья.

На боковой панели шли названия:

РАДАР

УЗЕЛ СВЯЗИ

МОРСКАЯ БАЗА

ПУСКОВАЯ УСТАНОВКА

Технические слова не имели запаха.

Звука.

И людей поблизости.

— Точность девяносто восемь процентов, — сообщил военный представитель.

Гертруда посмотрела на него.

— А остальные два?

— В пределах расчётной погрешности.

— В чьих пределах?

Он не ответил.

Очередная точка стала зелёной.

— Операция ограниченная? — спросила Европея.

— Строго ограниченная.

— Сколько целей?

— Список уточняется.

— В какую сторону?

— В соответствии с развитием ситуации.

На столе стояли вода, кофе и маленькие бутерброды.

Никто не ел.

Совещание ещё не решило, является ли происходящее войной.

В Норе Фарида объект 14-Б находился на окраине большого города.

Для штабной карты это был узел связи.

Для дежурной медсестры в соседнем квартале — окно, которое перестало быть окном.

И больничный генератор, который пришлось заводить вручную.

Она спустилась в подвал.

Нашла канистру.

Стёрла с лица пыль.

Дёрнула шнур.

Генератор закашлялся.

Замолчал.

Потом заработал.

Наверху заплакал ребёнок.

Медсестра поднялась к нему.

Она не знала номера объекта.

В Кризисной зале точка стала зелёной.

Через сорок минут представитель Сэмюэля отчитался:

— Первая фаза завершена. Ключевые цели поражены.

Почти одновременно помощник подал Сэмюэлю планшет с котировками.

Военные доложили, что цели поражены.

Нефтяники — что цена выросла.

Сэмюэль признал оба доклада положительными.

— Подготовьте обращение.

— О начале операции?

— О её успешном завершении.

Советник посмотрел на карту.

Самолёты ещё двигались.

— Она продолжается.

— Не путайте завершение цели с продолжением действий.

Советник записал.

Лучшие государственные формулировки редко нуждаются в понимании.

Им достаточно повторения.

К утру в пресс-центре установили синий плакат:

БЕЗОГОВОРОЧНАЯ И НЕОСПОРИМАЯ ПОБЕДА

Военные предпочитали слово «решительная».

Разведка — «предварительная».

Юристы просили дождаться ответа противника.

Победила политическая служба.

Её вариант лучше помещался в заголовок.

Сэмюэль вышел к трибуне.

На огромном экране справа появилось лицо Европеи.

Из-за масштаба оно было почти втрое больше самого Сэмюэля.

Влияние распределялось иначе.

— Сегодня свобода победила страх, сила остановила угрозу, а мир получил ещё один шанс. Военные возможности режима Фарида критически снижены. Морские пути будут открыты. Союзники в безопасности.

Европея начала аплодировать.

Вставать из-за ноги было трудно.

Протокол классифицировал её аплодисменты как особенно содержательные.

Журналист поднял руку.

— Нора Фарида капитулировала?

Сэмюэль посмотрел на советника.

Советник — на военного.

— Нет. Но её способность сопротивляться критически снижена.

— Она выполнила условия ультиматума?

— Пока нет.

— Открыла пролив?

Пресс-секретарь шагнул к микрофону.

— Это вопрос технической реализации победы.

Журналист опустил блокнот.

— Тогда в чём именно победа?

— В достижении поставленных целей.

— Каких?

— Тех, которые были достигнуты.

В первом ряду снова зааплодировали.

Разговор вернулся в безопасное русло.

На экране Европеи вспыхнуло срочное сообщение:

ЗАФИКСИРОВАН НОВЫЙ РАКЕТНЫЙ ПУСК. ДВИЖЕНИЕ ТАНКЕРОВ ПРИОСТАНОВЛЕНО. БЕРЕГОВЫЕ ПОДРАЗДЕЛЕНИЯ ФАРИДА ПРИВЕДЕНЫ В ПОЛНУЮ ГОТОВНОСТЬ.

Европея прикрыла уведомление подготовленной речью.

— Союз двадцати семи нор приветствует решительные действия Сэмюэля. Сегодняшняя победа подтверждает силу нашего единства и незыблемость международного порядка.

На слове «незыблемость» в ступне дёрнула боль.

Европея не изменилась в лице.

Тело снова пыталось вмешаться во внешнюю политику без соответствующего мандата.

После выступления Сэмюэль вернулся в ситуационный центр.

— Обстановка?

— Фарид отвечает. Корабли ждут. Страховщики пересматривают условия. Вероятно, понадобится новая серия ударов.

Сэмюэль снял пиджак.

Победа была окончательной.

Поэтому уже к вечеру понадобилась операция по её поддержанию.

Фарид спустился в береговой командный пункт после полудня.

Один коридор был завален.

В основном зале не горела половина ламп.

На электронную карту падала пыль.

Возле красной рукоятки стояло ведро — из повреждённой трубы капала вода.

К мировому нефтяному рынку труба отношения не имела.

Но в комнате становилось сыро.

Начальник смены поднялся.

— Уничтожены три радара. Две базы повреждены. Связь восстановлена частично. Потери уточняются.

— Пролив?

— Несколько судов прошли под охраной. Остальные ждут.

— Наши танкеры?

Пауза.

— Тоже ждут.

Фарид положил на стол папку.

Списки погибших.

Разрушенные объекты.

Перебои электричества.

Районы, где начинало не хватать топлива.

Государственная стойкость всегда помещалась на первой странице.

Её цена занимала приложения.

— Они объявили победу, — сказал начальник смены.

— Я слышал.

— Что отвечать?

Фарид посмотрел на карту.

— Мы не сдались.

— И всё?

— Этого достаточно.

Двадцать лет ему объясняли, что его Нора ничего не решает.

Что ограничения лишат её будущего.

Экономика задохнётся.

Молодые уедут.

Старые устанут.

История наконец выберет правильную сторону.

Многое из этого действительно происходило.

Только сторона у истории опять оказалась не одна.

Фарид подошёл к старой красной рукоятке.

Положил лапу на облупившийся металл.

— Двадцать лет вы объясняли мне, что я ничего не решаю.

Офицеры повернулись.

— Очень хорошо. Тогда никто не заметит, если я её поверну.

Рукоятка пошла туго.

Скрипнула.

Открылась подача топлива в резервную систему.

Генератор в соседней комнате загудел.

Свет над картой стал ярче.

Одновременно по защищённой связи ушёл приказ:

усилить проверки;

ограничить проход;

развернуть береговые средства;

задерживать суда из утверждённого списка.

Так символ получил административное сопровождение.

— На какой срок?

— Пока с нами не начнут разговаривать.

— Они разговаривали вчера.

— Вчера они читали условия.

Начальник смены помолчал.

— А если давление ударит по нам сильнее?

Фарид посмотрел на папку с приложениями.

— Тогда будем терпеть.

Слово «мы» прозвучало уверенно.

Оно удобно тем, что позволяет говорящему и терпящему находиться в разных помещениях.

Кран был двусторонним.

Перекрывая чужую нефть, Фарид перекрывал и свою.

Оружие, которое не ранит держащую его лапу, существовало только в пресс-релизах.

Но держать пролив закрытым вечно он и не собирался.

Требовалось другое.

Сделать каждый следующий день достаточно дорогим, чтобы ультиматум снова превратился в вопрос.

На карте погасла зелёная точка.

Корабль не исчез.

Капитан выключил передатчик.

Страховщик только что прислал новые условия.

Международное бюро морского риска занимало четыре этажа старого каменного здания и ни разу не подвергалось ракетному обстрелу.

Это помогало сотрудникам сохранять объективность.

В расчётном зале сидели актуарии, юристы, аналитики, специалисты по безопасности и один бывший моряк.

Его приглашали, когда требовалось напомнить, что между двумя портами существует вода.

На стене висела карта Ормуза.

Рядом — перечень инцидентов и таблица страховых премий.

В девять утра таблица изменилась.

В девять одну остановилась первая заявка на рейс.

В девять три перевозчик запросил государственные гарантии.

В девять семь другой сообщил, что продолжит исполнять обязательства, как только обстоятельства позволят делать это без убытка.

Начальник отдела рисков аккуратно передвинул запятую в одной графе.

Море закрыли не адмиралы.

Его закрыл бухгалтер.

В десять двадцать на экране появилась Европея.

Рядом с ней сидела Гертруда.

— Пролив закрыт? — спросила Европея.

— Физически — не полностью.

— Корабли могут идти?

— Некоторые идут.

— Почему остальные стоят?

— Оценивают риск.

— Кто?

— Владельцы, капитаны, банки, фрахтователи, грузовладельцы. И мы.

— А коммерчески он закрыт?

Страховщик посмотрел на таблицу.

— Настолько, насколько позволяет полис.

Европея постучала когтем по столу.

— Сэмюэль заявил, что морской путь свободен.

— Мы учли заявление.

— И?

— Повысили политический коэффициент доверия.

— Риск снизился?

— Нет. Но отчёт стал сбалансированнее.

Гертруда сняла очки.

— Сколько стоит застраховать танкер?

Страховщик назвал сумму.

Один из советников тихо присвистнул.

Потом вспомнил о должности и превратил звук в кашель.

— Это почти стоимость груза.

— Именно поэтому потеря судна больше не будет экономически разрушительной.

Гертруда посмотрела на него.

— Для кого?

— Для страховщика. Если судно не выйдет из порта.

Европея откинулась в кресле.

— Нам нужна нефть.

— Нам тоже. Наше здание отапливается.

Чтобы остановить судоходство, не обязательно топить весь флот.

Достаточно, чтобы тот, кто страхует следующий корабль, поверил, что может не увидеть его снова.

В Персидском заливе на внешнем рейде стоял танкер под флагом маленькой островной Норы.

Двадцать три мыши.

Семь национальностей.

Капитан получил три сообщения.

Первое:

ЖДАТЬ

Второе:

БЫТЬ ГОТОВЫМ НЕМЕДЛЕННО ПРОДОЛЖИТЬ РЕЙС

Третье:

ЛЮБОЕ НЕМЕДЛЕННОЕ ПРОДОЛЖЕНИЕ РЕЙСА БУДЕТ СЧИТАТЬСЯ САМОСТОЯТЕЛЬНЫМ РЕШЕНИЕМ КАПИТАНА

Он перечитал.

Выходило, что нужно одновременно ждать, быть готовым идти и не принимать решений.

Капитан вышел на мостик.

Вода была спокойной.

Вдали шёл военный корабль.

На радаре стояли точки.

Любая могла быть танкером.

Патрульным катером.

Или вопросом, на который никто не хотел отвечать первым.

Он открыл телефон.

Написал жене:

«У нас всё нормально».

Стер.

«Пока стоим».

Снова стер.

Отправил:

«Не знаю, когда вернусь».

На карте Бюро его судно оставалось зелёной точкой.

Цвет означал, что оно цело.

Остального карта не обещала.

У пустыни было много нефти.

И подозрительно мало выходов.

Представитель Саудовской Норы прибыл к Сэмюэлю с картой запасного нефтепровода.

Труба пересекала сушу и выходила к Красному морю.

На схеме была толстой, прямой и надёжной.

Схемы вообще редко показывают жару, насосные станции, ремонтные бригады и тех, кто знает их координаты.

— Мы можем обойти Ормуз.

— Какой объём? — спросил Сэмюэль.

Представитель назвал.

Министр сравнил с обычным морским потоком.

— Недостаточно.

— Это резервный маршрут.

— Рынку нужен основной.

— Основной закрыт.

— Значит, резервный должен стать основным.

Представитель Саудовской Норы посмотрел на него устало.

— Труба от этого шире не станет.

— Мы поможем с модернизацией.

— Когда?

— После согласования проекта.

— А нефть нужна сейчас.

На стене за Сэмюэлем уже висело:

ПОСТАВЩИК № 1 СТРАТЕГИЧЕСКИ ОДОБРЕННОЙ ЭНЕРГИИ

Представитель прочитал.

— Быстро вы.

— Рынок не любит пустоты.

— Особенно чужие.

Через два дня на одной из насосных станций резервной линии произошёл взрыв.

Ответственность взяла на себя группировка, которую связывали с Фаридом.

Фарид связь не подтвердил.

Группировка подтвердила связь.

Не уточнила с кем.

Четыре разведки подготовили пять схем управления.

Все стрелки заканчивались словом:

ВЕРОЯТНО

Резервный путь остановился.

Выход оказался настоящим резервным выходом:

маленьким,

дорогим

и уже отмеченным на чужой карте.

Цена поднялась снова.

Терминалы Сэмюэля работали почти на пределе.

Танкеры шли в Европу.

Контракты заключались на годы.

Нора Сэмюэля действительно могла заменить часть прежних поставок.

Но не весь недостающий объём.

Трубы, причалы, заводы и корабли обладали неприятной физической особенностью:

они не расширялись от политической воли.

В самой Норе Сэмюэля бензин тоже подорожал.

Водители смотрели на табло заправок с выражением мышей, обнаруживших чужую победу в собственном кошельке.

Европея подписала новый нефтяной контракт.

— Цена временная?

— Разумеется.

— До какого момента?

— Пока рынок не стабилизируется.

— Когда?

— Когда цена перестанет расти.

Гертруда заглянула в последнюю строку.

— А если она останется высокой?

— Тогда это и будет новая стабильность.

Вторая дверь называлась Баб-эль-Мандеб.

Врата слёз.

Название придумали задолго до контейнерных перевозок.

Современность просто уточнила тариф.

С севера лежали Красное море и Суэц.

С юга — Аденский залив и Индийский океан.

На йеменской стороне, в горах, сидели мыши, которых большие столицы много лет называли малым региональным фактором.

Малый фактор имел ракеты.

Беспилотники.

Береговых наблюдателей.

И много времени.

Саид стоял у входа в горное укрытие.

На деревянном ящике перед ним лежал разобранный беспилотник.

Он стоил меньше краски на борту контейнеровоза, курс которого мог изменить.

Помощник протянул список судов.

— Эти связаны с Саудовской Норой.

— Уверены?

— Владельцы через две компании. Управляющая фирма в третьей. Флаг четвёртой. Груз пятой.

— Куда идут?

— В шестую.

Саид посмотрел на бумаги.

— Значит, связаны со всеми.

— Что делать?

— Предупредить.

— Если не послушают?

Саид посмотрел на аппарат.

— Тогда сами выберут смысл предупреждения.

Фарид снабжал союзников технологиями, вооружением, сведениями и политической поддержкой.

Но не каждое их решение приходило к ним по отдельной нитке из его кабинета.

У них были собственные цели.

Свои конфликты.

Свои погибшие.

Слово «прокси» нравилось аналитикам.

Стрелка на схеме не спорит с рукой, которая её рисует.

Реальные союзники — спорят.

Это не делало Саида невиновным.

Предупреждения превращались в удары.

Удары — в погибших моряков.

Ответные удары — в разрушенные дома.

Маленькая мышь у большой двери могла быть слабее флота.

И всё равно опасной для того, кто вообще не участвовал в её войне.

Журналист спросил:

— Вы контролируете пролив?

— Нет.

— Тогда что?

Саид показал на далёкий корабль.

Тот медленно разворачивался к югу.

— Сомнение.

В тот же день крупнейшая судоходная компания объявила, что временно меняет маршрут ради безопасности.

Вторая — что внимательно следит за ситуацией.

Третья заявила, что не поддастся давлению.

И тоже повернула корабли.

Дверь не была заперта.

Просто никто не знал наверняка, для кого она останется открытой.

Во Дворце карту развернули на всю стену.

Старый маршрут из Азии шёл через Баб-эль-Мандеб, Красное море и Суэц тонкой зелёной линией.

Новый огибал Африку широкой оранжевой дугой.

Оранжевый цвет выбрали успокаивающим.

Красный означал угрозу.

Жёлтый — предупреждение.

Оранжевый позволял представить задержку как переходное состояние.

Европея вошла, опираясь на трость.

Нога ныла.

Врачи связывали это с нагрузкой.

Европея — с ответственностью.

Гертруда подозревала лестницы.

На экране мигало:

ПОСТАВКА ЗАДЕРЖАНА В СВЯЗИ С ПОВЫШЕНИЕМ БЕЗОПАСНОСТИ МАРШРУТА

— Что задержано?

Министр промышленности открыл список.

— Контроллеры, медицинские расходники, аккумуляторы, железнодорожные подшипники и электронные компоненты.

— Насколько?

— От десяти дней до трёх недель. Возможно, дольше.

— Почему «возможно»?

— Чтобы не писать «не знаем».

На соседнем экране стоял европейский завод.

Рабочие ждали у остановленного конвейера.

В центре линии был открыт небольшой электрический шкаф.

— Там что?

— Нет контроллера.

— Опять?

— Другого.

— Сколько он стоит?

Министр назвал сумму.

— Завод?

Назвал вторую.

Разница была такой большой, что переставала выглядеть экономической и становилась литературной.

Мал золотник, да дорог.

Особенно если без него останавливается всё, что значительно больше золотника.

— Самолётом можно?

— Можно.

— Доставьте.

— Цена вырастет в двадцать семь раз.

— Почему именно в двадцать семь?

Гертруда тихо сказала:

— По одной причине на каждую Нору.

Министр сделал вид, что не услышал.

На связь вышел представитель судоходной компании.

— Мы выбрали безопасный маршрут вокруг мыса Доброй Надежды.

— Он на две недели длиннее.

— Безопасность требует времени.

— И денег, — сказала Гертруда.

— Время тоже деньги.

— Почему выставлены двумя строками?

Представитель улыбнулся.

— Для прозрачности.

Мыс Доброй Надежды оправдывал только половину названия.

Надежда оставалась.

Доброта тарифицировалась отдельно.

Европея подошла ближе к карте.

Оранжевая линия была почти вдвое длиннее зелёной.

Она посмотрела на йеменский берег.

— Они маленькие.

— Да.

— Тогда почему мы идём вокруг Африки?

Гертруда посмотрела туда же.

— Потому что география оказалась больше политики.

В зале стало тихо.

Пресс-секретарь записал фразу.

Потом вычеркнул.

Для официального заявления она была слишком понятной.

На следующий день Сэмюэль предложил комплексное решение.

На столе перед Европей лежал документ:

СОЮЗНИЧЕСКИЙ ПАКЕТ ПОЛНОГО ОБСЛУЖИВАНИЯ

Энергия.

Морское сопровождение.

ПВО.

Боеприпасы.

Разведывательные данные.

Спутниковая связь.

Программное обеспечение.

И кредитная линия для оплаты перечисленного.

— Это единый пакет? — спросила Европея.

— Абсолютно.

Гертруда открыла приложение.

— Почему тогда одиннадцать счетов?

— Чтобы каждая услуга сохраняла самостоятельную ценность.

— От одной можно отказаться?

— Конечно. Но тогда мы не гарантируем совместимость остальных.

Слева от Европеи сидел Жан де Мюссе из Французской Норы.

Справа — Свен Мышсон из Шведской.

— У нас есть свои самолёты, ракеты и системы, — сказал Жан.

— Отличные, — согласился Сэмюэль.

— Тогда почему в рекомендации ваши?

— Потому что ситуация срочная.

Свен открыл техническую таблицу.

— Наши системы тоже выполняют эти задачи.

— С какими спутниковыми данными?

— Союзническими.

— Моими, — уточнил Сэмюэль.

— Мы тоже часть союза.

— Поэтому получите доступ.

— На каких условиях?

Сэмюэль указал на пакет.

Свен закрыл таблицу.

— Значит, своё оружие мы можем использовать, если купим вашу связь, данные, коды и разрешение?

— Именно это называется совместимостью.

Европея подняла лапу.

— Мы хотим покупать европейские системы.

— Разумеется. Как только они будут полностью совместимы с моими спутниками, моими данными, моими кодами и моим разрешением.

Жан откинулся в кресле.

— Тогда это не совместимость.

Он посмотрел на Европею.

— Это аренда суверенитета.

Пресс-секретарь тихо спросил помощника, можно ли считать фразу согласованной.

Тот покачал головой.

— Введём европейское предпочтение, — сказала Европея. — При оборонных закупках приоритет получат производители Союза.

— С исключениями? — спросила Гертруда.

— Только для срочных нужд.

Военный советник положил на стол список.

Сорок две страницы.

— Сейчас почти все нужды срочные.

Жан посмотрел на список.

— Значит, предпочтение заработает после кризиса.

— Если кризис закончится, — сказал Свен.

Европея нахмурилась.

— Именно этого мы добиваемся.

Свен замолчал.

Иногда молчание малой Норы занимало больше места, чем речь большой.

Сэмюэль перевернул страницу.

— Кроме того, мы обеспечим морское сопровождение ключевых грузов.

— Всех?

— Ключевых.

— Кто определяет?

— Оперативное командование.

— Ваше?

— Союзническое.

— Где оно?

— У нас.

Гертруда спросила:

— Сколько кораблей одновременно?

Военный представитель назвал число.

Оно было значительно меньше количества ожидавших прохода.

— Остальные?

— По приоритетам.

— И ждать?

— Ожидание снижает риск.

— И повышает цену.

— Цена стимулирует эффективное планирование.

Сэмюэль не был всемогущ.

Его кораблям требовалось топливо.

Ракетам — замена.

Перехватчикам — производство.

Морякам — отдых.

Избирателям — дешёвый бензин.

Но ограниченность ресурса не мешала продавать доступ к нему.

Наоборот.

Делала доступ дороже.

Европея взяла ручку.

Жан смотрел на неё.

Свен — на закрытую таблицу.

Гертруда — на мелкий шрифт последней страницы:

ЦЕНЫ МОГУТ ИЗМЕНЯТЬСЯ В ЗАВИСИМОСТИ ОТ МЕЖДУНАРОДНОЙ ОБСТАНОВКИ

— Это временное решение, — сказала Европея.

— Конечно.

— Оно не создаёт новой зависимости.

— Ни в коем случае.

— И укрепляет нашу стратегическую автономию.

— Безусловно.

Она подписала.

Сэмюэль улыбнулся не сразу.

Сначала проверил, стоит ли подпись на всех экземплярах.

Вечером Европея Карловна осталась в Кризисной зале одна.

Советники ушли готовить решения.

Министры — объяснять решения другим министрам.

Пресс-служба — доказывать, что решения были приняты своевременно.

Гертруда задержалась у двери.

— Идите, — сказала Европея. — Я ещё посмотрю карту.

Казначейка хотела возразить.

Не стала.

Дверь закрылась.

На стене светились маршруты.

Ормуз — красным.

Баб-эль-Мандеб — тоже.

Путь вокруг Африки тянулся оранжевой дугой.

Восточная труба Михаила Потапыча была перечёркнута санкционным знаком, который Европея когда-то утвердила сама.

Трансатлантическая линия от Сэмюэля горела уверенным синим.

Возле неё мелко мигала цена.

Поставки Лао Шу обозначались лиловым.

Несколько кораблей изменили курс.

Один контейнер с контроллерами находился где-то южнее экватора и, судя по системе, продолжал укреплять безопасность маршрута.

Европея опёрлась на трость.

Подошла к стене.

— Покажите автономный европейский путь.

Картограф ещё не успел уйти.

Он сидел у дальней консоли и надеялся, что в полумраке его не видно.

— Какой именно?

— Наш. Который не зависит от Фарида, Саида, Михаила, Лао Шу и Сэмюэля.

Картограф включил слой:

СОБСТВЕННЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ

На карте появились несколько коротких линий.

Терминалы.

Заводы.

Проекты.

Часть — пунктиром.

Другая — серым.

Над тремя:

ПОСЛЕ 2035 ГОДА

Над двумя:

ПРИ НАЛИЧИИ ФИНАНСИРОВАНИЯ

Над одной:

ВЕДУТСЯ ОБЩЕСТВЕННЫЕ КОНСУЛЬТАЦИИ

— Где маршрут? — спросила Европея.

Картограф увеличил масштаб.

Линии стали толще.

Но не длиннее.

— Он находится в стадии политического проектирования.

Европея смотрела ещё несколько секунд.

— Выключите.

Слой исчез.

Картограф собрал бумаги.

Ушёл.

На столе лежал подписанный союзнический пакет.

Рядом:

счёт за ускоренную доставку;

оценка потерь промышленности;

проект заявления о безоговорочной победе.

Гертруда вернулась.

В одной лапе пальто Европеи.

В другой — три новых расчёта.

— У нас есть выбор? — спросила Европея, не оборачиваясь.

— Конечно.

— Какой?

— Платить дороже, ждать дольше или зависеть сильнее.

Европея долго смотрела на карту.

— Значит, выбор есть.

Самоирония прозвучала тихо.

В официальное сообщение не попала.

На планшете вспыхнуло:

ПОБЕДА СЭМЮЭЛЯ ОКОНЧАТЕЛЬНО ПОДТВЕРЖДЕНА

Через секунду:

ФАРИД ОТКАЗАЛСЯ КАПИТУЛИРОВАТЬ

Потом:

СРОК ДОСТАВКИ УВЕЛИЧЕН НА НЕОПРЕДЕЛЁННЫЙ ПЕРИОД

Из коридора заглянул пресс-секретарь.

— Госпожа председательница, публикуем заявление о восстановлении стабильности?

Обычно ответ был готов заранее.

Европея посмотрела на три сообщения.

— Не сейчас.

Пресс-секретарь удивился.

Дверь закрыл.

Гертруда положила пальто на спинку кресла и тоже вышла.

Европея осталась одна.

Коснулась экрана.

Красные линии исчезли.

Ормуз и Баб-эль-Мандеб остались.

За окнами Дворца начиналась ночь.

Глава 7. Ночь

Утро вечера мудренее. Ночь — просто честнее.

Ночь вошла во Дворец без пропуска.

Охрана её не заметила.

Она прошла через двадцать семь дверей, легла на пустые столы, погасила окна в коридорах и остановилась в Кризисной зале, где ещё несколько минут назад министры объясняли друг другу, почему положение находится под контролем.

Положение осталось.

Контроль разошёлся по домам.

Часы над дверью показывали 23:58.

Европея Карловна сидела перед потемневшей стеной.

Большая карта была выключена, но по краям экранов продолжали гореть зелёные дежурные лампочки. Они подтверждали, что аппаратура исправна.

Ормуз от этого не открылся.

Баб-эль-Мандеб не стал шире.

Корабли не повернули обратно, страховые ставки не снизились, а контейнер с контроллерами по-прежнему огибал Африку, укрепляя безопасность европейской промышленности со скоростью девятнадцати узлов.

На столе лежал подписанный пакет Сэмюэля.

Нефть.

Газ.

Разведывательные данные.

Спутниковая связь.

Противовоздушная оборона.

Боеприпасы.

Морское сопровождение.

Программные обновления.

Кредит на оплату перечисленного.

Союзническая помощь занимала сорок восемь страниц без приложений.

Самостоятельность уместилась в заголовке.

Европея потянулась за тростью и попробовала встать.

Боль вошла в ступню резко, без дипломатического предупреждения. Поднялась по голени, остановилась под коленом и заставила Европею снова опуститься в кресло.

Камер не было.

Пресс-секретарь ушёл.

Некому было объявить боль враждебной информационной кампанией.

Европея расстегнула специальную обувь и осторожно сняла её.

Ступня распухла после долгого дня.

Белый бинт у мизинца потемнел.

Она положила ногу на соседний стул и несколько минут просто сидела.

Не как председательница.

Как старая мышь, у которой болит простреленная лапа.

На спинке кресла висело пальто.

Гертруда принесла его перед уходом и, как всегда, не стала напоминать, что в зале холодно.

Напоминание потребовало бы обсуждения.

Пальто решало вопрос без отдельного заседания.

Европея потянула его к себе.

Из-под пальто выскользнула тонкая красная папка.

Упала на пол.

На ней не было герба, регистрационного номера и обязательной отметки о согласовании.

Только название:

НЕПРЕРЫВНОСТЬ УПРАВЛЕНИЯ ПРИ ВРЕМЕННОЙ НЕДОСТУПНОСТИ ВНЕШНИХ СЕРВИСОВ

Под ним карандашом:

Что останется нашим, если союзник на три дня выключит своё?

Европея узнала почерк Гертруды.

Казначейка не вернулась объяснить папку.

Не оставила записки «для сведения».

Не приложила проект решения.

Не предложила перенести вопрос на утро.

Оставила только вопрос.

В Дворце это считалось почти недружественным поступком.

Европея подняла папку и положила на стол.

Красная обложка была тонкой.

Значит, внутри находился не полный ответ.

Что-то хуже.

Короткий.

В 00:17 Европея вошла в маленькую служебную туалетную комнату за Кризисной залой.

Ею пользовались дежурные операторы, охрана и технический персонал.

Здесь не было мягкого света, увеличивающего зеркала и угла, при котором даже совесть выглядела отдохнувшей.

Под потолком гудела длинная люминесцентная лампа.

Она освещала лицо честно, потому что не состояла в штате протокольной службы.

Европея закрыла дверь.

Сняла брошь.

Хвост освободился и тяжело лёг вдоль ноги.

Потом подцепила ногтем левую искусственную ресницу.

Та держалась упрямо, словно получила отдельный мандат.

Правая сдалась легче.

Европея положила обе на край раковины.

Без них глаза стали меньше.

Веки — тяжелее.

Взгляд — старше.

Она намочила бумажное полотенце и начала стирать грим.

На белой бумаге остались тон, пудра, тёмная линия вокруг глаз и та ровная уверенность, которую утром наносили последним слоем.

Под ней обнаружились бледная кожа, пятно у виска, складки возле рта и синеватая тень бессонных ночей.

Лицо перестало быть инфраструктурным проектом.

Оно снова стало лицом.

Европея посмотрела в зеркало.

— Пятьдесят два, — сказала она.

Число прозвучало так, будто его перевели с языка пресс-службы.

Зеркало не возразило.

Оно вообще не интересовалось официальными биографиями.

Европея села, сняла повязку и размотала бинт.

Рана затянулась.

Старый рубец всё ещё закрывали тонкой повязкой: после долгих заседаний кожа снова воспалялась. Врачи называли состояние удовлетворительным, потому что пациентка могла ходить, а хромота не входила в перечень угроз политической стабильности.

На ступне остался неровный белесый след.

Он начинался там, куда вошла пуля, и уходил в сторону, где хирурги искали сплющенный металл.

На пуле были выгравированы слова:

ПЕРВЫЙ ПАКЕТ

Надпись вынули вместе с металлом.

След остался без надписи.

Европея провела пальцем по рубцу.

Когда-то решение лежало перед ней в папке.

Потом стало заявлением.

Новостью.

Рынком.

Выстрелом.

Металлом в собственной ступне.

Политика проделала весь путь от формулировки до тела.

Она наложила чистую повязку.

Медленно.

Неумело.

Дважды переделывая узел.

Обычно это делала помощница.

Сегодня Европея впервые за долгое время перевязывала себя сама.

Выпрямилась.

Снова посмотрела в зеркало.

Перед ней стояла не молодая председательница двадцати семи нор.

Не исторический символ единства.

Старая мышь.

Уставшая.

Испуганная.

Всё ещё достаточно умная, чтобы понять вопрос в красной папке.

И достаточно опытная, чтобы бояться ответа.

Грим обратно она не нанесла.

В 00:41 красная папка лежала открытой.

Внутри не было политического резюме.

Никто не выделил зелёным благоприятные выводы, жёлтым — управляемые риски, красным — то, что следовало показать союзникам после предварительного согласования.

Там была таблица.

Первая колонка:

СИСТЕМА

Дальше:

ВЛАДЕЛЕЦ

ИСТОЧНИК ДАННЫХ

ПОДДЕРЖКА КОДА

БОЕПРИПАСЫ И ЗАПАСНЫЕ ЧАСТИ

Потом — сроки.

Что сохранится через двадцать четыре часа.

Через семьдесят два.

Через сто шестьдесят восемь.

Последняя колонка:

ЕВРОПЕЙСКАЯ ЗАМЕНА

В ней чаще стояли не названия.

Даты.

Некоторые достаточно далёкие, чтобы не пугать нынешний бюджет.

Рядом:

«при единогласном решении»

«после сертификации»

«при наличии промышленной мощности»

«не ранее завершения переходного периода»

Сам переходный период нигде не имел точной даты окончания.

Он был устроен как коридор во Дворце:

войти можно из любой двери,

выйти — после согласования.

На первой странице было напечатано:

ОБЩАЯ ОЦЕНКА: СИСТЕМА СОХРАНЯЕТ ОТДЕЛЬНЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ, НО ТЕРЯЕТ ЦЕЛОСТНОСТЬ

Европея прочитала трижды.

Нажала кнопку внутренней связи.

— Дежурный оператор.

Голос ответил почти сразу.

Молодой.

Настороженный.

Ночью звонок председательницы означал, что либо произошло чрезвычайное событие, либо чрезвычайным собирались объявить то, что происходило давно.

— Загрузите модель непрерывности управления. Сценарий временной недоступности внешних сервисов.

— На сколько часов?

— Семьдесят два.

Пауза.

— Вызвать советников?

— Нет.

— Военного представителя?

— Потом. Сначала покажите без представителя.

— В каком формате?

— В правдивом.

Оператор помолчал.

— Такого режима в меню нет.

— Я вижу.

— Есть стандартный, оптимистический, стрессовый и коммуникационный.

— Какой не предназначен для презентации?

— Стрессовый.

— Его.

Оператор попросил минуту.

Европея посмотрела на тёмную стену.

За ней скрывались экраны, кабели, серверы, лицензии и договоры доступа.

Пока всё работало, они казались частью естественного мира.

Как воздух.

Как отопление.

Только счёт иногда напоминал, что воздух принадлежит поставщику.

На стене появился отсчёт:

00:00:59

Европея надела очки.

Старое лицо стало резче.

Привлекательнее — нет.

В 01:06 Европа снова появилась на стене.

Не политическая.

Без флагов, столиц и золотых звёзд.

Система.

Радиолокационные поля.

Спутниковые орбиты.

Командные пункты.

Центры обработки данных.

Защищённая связь.

Склады.

Ремонтные базы.

Морские кабели.

Маршруты подвоза.

Каждый слой имел свой цвет.

Вместе они выглядели надёжно.

— Начинаем? — спросил оператор.

— Начинайте.

Первым он отключил внешний поток разведывательных и предупредительных данных Сэмюэля.

Карта не погасла.

Продолжали работать наземные радары.

Национальные военные спутники.

Европейские аппараты наблюдения.

Galileo.

Copernicus.

Морские датчики.

То, что союзные норы собирали своими средствами.

Европа не исчезла во тьме.

Но часть движущихся отметок стала серой.

Возле других появились маленькие часы.

Восемь минут.

Одиннадцать.

Двадцать четыре.

Несколько маршрутов обновлялись реже.

В одном секторе цель ещё двигалась на экране там, где физически уже повернула.

— Почему задержка?

— Собственные аппараты проходят район по расписанию. Внешняя группировка давала более частое покрытие и объединённую картину.

— Мы всё ещё видим.

— Да.

Континент не ослеп.

Он стал видеть позже.

Во время войны «позже» иногда было другим названием слова «никогда».

Цель, замеченная после удара, прекрасно подходила для доклада.

Для защиты — хуже.

— Следующий слой.

Оператор ограничил доступ к Starlink и части коммерческой спутниковой связи.

Погасли не все линии.

Остались радио, кабельные сети, национальные каналы, другие коммерческие спутники, отдельные защищённые системы.

Но исчезла часть видеопотоков.

Несколько подразделений перестали передавать телеметрию.

Одни командные пункты слышали соседей.

Другие видели штаб.

Третьи сохраняли связь только внутри своего участка.

— Они ещё управляются?

— Некоторые — да. Некоторые перейдут на резерв. Где-то снизится дальность и скорость обмена.

— Почему значки разошлись по разным экранам?

— Потому что системы больше не обмениваются общей картиной.

Не всё перестало работать.

Всё стало работать отдельно.

Европея смотрела на десятки исправных частей, утративших способность быть целым.

Ни взрыва.

Ни вторжения.

Ни разбитого экрана.

Система просто перестала быть системой.

— Навигация.

Оператор отключил внешние военные сигналы и зависимые сервисы.

Galileo оставил.

Европейская сеть продолжала светиться.

В углу появилась спокойная надпись:

СИГНАЛ ДОСТУПЕН

Европея впервые за час почувствовала облегчение.

Потом половина значков стала жёлтой.

— Навигация у нас есть?

— Есть.

— Тогда почему жёлтые?

— Потому что иметь сигнал и уметь всей системой перейти на него — разные государственные программы.

Одним аппаратам европейский сигнал подходил сразу.

Другим требовалось обновление.

Третьи были сертифицированы только для определённого режима.

У некоторых не проводились совместные учения.

— Когда должны были?

Оператор назвал год.

Европея сняла очки.

Протёрла.

Надела снова.

Год не изменился.

— Следующий слой.

Теперь ограничили логистику, программную поддержку, поставки боеприпасов и запасных частей.

Сначала не произошло ничего.

Радары продолжали вращаться.

Самолёты стояли на аэродромах.

Пусковые сохраняли торжественную готовность.

Корабли оставались в море.

Потом возле систем появились часы.

Девять дней до снижения запаса перехватчиков.

Четырнадцать — до обязательной технической проверки.

Шесть — до дефицита детали.

Семьдесят два часа — до окончания временного ключа доступа.

На складе точных боеприпасов вместо срока стоял вопросительный знак.

Не потому, что боеприпасов было бесконечно много.

Просто разные норы отказались сообщить остатки в одинаковом формате.

— Они отключатся одновременно?

— Нет.

— Что случится?

— Сначала станет меньше выбора. Потом уменьшится покрытие. Часть задач придётся отложить. Остальное зависит от расхода, ремонта и решений поставщика.

— Значит, катастрофы не будет?

— Не в первый день.

Катастрофа не наступала.

Подписка просто подходила к концу.

Европея подошла к стене.

Отдельные часы отсчитывали разное время.

Суверенитет оказался не флагом.

Не речью.

Он измерялся днями до следующего перехватчика, запасной платы, ключа обновления и чужого ответа на ночной звонок.

— Остановите на семидесяти двух часах.

Симуляция замерла.

На карте всё ещё было много света.

Только света уже не хватало, чтобы видеть целое.

В 01:52 Европея попросила соединить её с дежурным военным специалистом.

На экране появился офицер в форменной рубашке без кителя.

За спиной — шкаф с картами и кружка, которой давно следовало быть вымытой.

Он выглядел так, как выглядят профессионалы в два часа ночи:

недостаточно бодро для телевизора

и слишком трезво для лозунга.

— Госпожа председательница.

— Мне нужен короткий ответ.

Он едва заметно вздохнул.

— Тогда вопрос должен быть коротким.

— Если Сэмюэль отключит спутники, «Пэтриот» не выстрелит?

— Выстрелит. У него свой радар и своё управление.

— Тогда в чём проблема?

— Он выстрелит тем, что осталось, по тому, что успел увидеть, и столько раз, сколько его смогут обслуживать.

Европея посмотрела на часы возле батарей.

— А «Хаймарс»?

— Тоже выстрелит. Если получит координаты и боеприпас.

— Без Starlink?

— Starlink — связь, а не спусковой крючок. Координаты можно передать иначе. Вопрос — насколько быстро, надёжно и в какой общей картине.

— Значит, всё работает?

— По отдельности — да.

Офицер чуть наклонился к камере.

— Война, госпожа председательница, по отдельности не работает.

Он говорил без раздражения.

Ночью у него просто не осталось сил защищать политиков от устройства их собственной системы.

— Беспилотники упадут?

— Не все.

— Что произойдёт?

— Часть продолжит лететь. Часть перестанет передавать. Часть вернётся. Часть долетит туда, куда её отправили вчера, хотя сегодня там уже ничего нет.

— Морские?

— Есть радио, инерциальная навигация, заранее заданные маршруты, другие каналы. Но без устойчивой связи и общей картины операция становится набором отдельных аппаратов.

Европея медленно села.

— Где именно зависимость?

Специалист повернулся к карте.

— В цепи.

Он начал считать.

— Наблюдение. Решение. Связь. Координаты. Пуск. Оценка результата. Пополнение. Ремонт. Новый код. Если убрать звено, оружие не обязательно исчезнет. Оно начнёт делать меньше. Позже. Дороже.

— Кто контролирует цепь?

— Разные участки — разные норы.

— А целиком?

Офицер помолчал.

— Целиком её контролирует тот, без кого остальные участки перестают соединяться.

Флаг можно было нарисовать на пусковой установке.

На цепочке поставок он помещался хуже.

— Мы можем заменить внешние звенья?

— Можем.

— Сколько времени?

— Какое звено?

Европея посмотрела на красную папку.

— Все.

Специалист не улыбнулся.

— Тогда это не закупка. Это политика на двадцать лет.

— У нас нет двадцати лет.

— Поэтому у нас есть союзник.

— А если союзник не согласен с нашим решением?

Офицер перевёл взгляд в сторону.

— Тогда станет понятно, где заканчивается союз и начинается разрешение.

Европея поблагодарила его.

Перед отключением он сказал:

— Не всё у нас чужое, госпожа председательница.

— Я знаю.

Он устало покачал головой.

— Нет. Пока вы только боитесь, что всё чужое. Это тоже неправда.

Экран погас.

Европея осталась перед своей половиной правды.

В 02:23 она открыла приложения Жана де Мюссе и Свена Мышсона.

Их подготовили задолго до кризиса.

Направляли в комиссии.

Возвращали.

Объединяли.

Снова разделяли по национальному признаку.

На первой странице стояла печать:

К РАССМОТРЕНИЮ В РАМКАХ БУДУЩЕЙ АРХИТЕКТУРЫ

Будущее терпеливо ждало, пока настоящее закончит заседание.

Европея начала читать.

У Европы был Galileo.

Copernicus.

Национальные спутники.

Радары.

Центры обработки.

Проекты защищённой связи.

Французские самолёты и ракеты.

Шведские системы и электроника.

Германские заводы и инженеры.

Итальянские верфи.

Исследовательские центры.

Большой внутренний рынок.

И мыши, способные проектировать двигатель, писать код, строить корабль, запускать спутник и собирать радар.

Был и опыт Соседней Норы.

Дорогой.

Кровавый.

Каждый день исправляющий теории, которые в мирных штабах годами переходили из презентации в презентацию, не соприкасаясь с землёй.

Европа не была пустой.

Она была разобранной.

После списка возможностей начинался список условий.

Спутниковый проект ждал распределения долей.

Система связи — согласования требований.

Совместный заказ боеприпасов превратился в национальные процедуры.

Радар требовал дополнительного программного модуля.

Самолёт — отдельной сертификации ракеты.

Промышленное расширение зависело от долгих заказов.

Долгие заказы — от общего решения.

Общее решение — от выборов.

Выборы — от цены.

Цена — от отсутствия долгих заказов.

Круг был замкнут демократически.

Европея листала страницы.

На полях стояли её собственные записи прошлых лет:

«слишком дорого»

«нет консенсуса»

«вернуться после выборов»

«не дублировать союзнические возможности»

Каждая когда-то была разумной.

Вместе они образовали стратегию отсутствия времени.

Автономия была возможна.

Именно поэтому особенно стыдно было, что её всё ещё брали в аренду.

В одном приложении Жан процитировал старого военного инженера:

На Бога надейся, а резервный канал проверяй.

Комиссия написала на полях:

«Религиозная формулировка требует нейтральной редакции».

Европея впервые за ночь улыбнулась.

Коротко.

Устало.

Политики сохранили первую половину поговорки.

Вторая требовала бюджета.

Дальше шёл перечень редкоземельных компонентов, поставщиков Лао Шу, альтернативных мощностей и европейского завода, который можно было построить за семь лет даже при ускоренной процедуре.

Европея закрыла приложение.

Считать себя совершенно беспомощной было удобно.

Беспомощность освобождала от вины.

Документы говорили другое.

Многое можно было сделать.

Не за день.

Не бесплатно.

Не без заводов, долгих заказов, споров и отказа от части привычного удобства.

Но начать можно было раньше.

Европея посмотрела на часы.

Раньше закончилось.

В 02:57 защищённая линия мигнула синим.

На экране появилось имя сэра Арчибальда Маусворта, главы Британской Норы.

Днём он звонил через секретариат, заранее присылал тему разговора и следил, чтобы флаг за спиной висел под правильным углом.

Ночью флаг висел криво.

Галстук был ослаблен.

На столе стояла чашка с тёмным ободком давно выпитого чая.

Маусворт тоже выглядел старше официальной фотографии.

— Простите за поздний час.

— Он уже поздний с обеих сторон.

— Поэтому и звоню. Утром начнутся комментарии.

За его плечом лежали четыре папки:

ШОТЛАНДИЯ

УЭЛЬС

СЕВЕРНАЯ ИРЛАНДИЯ

БЮДЖЕТ

Последняя была самой толстой.

Маусворт заметил взгляд Европеи и чуть сдвинул папки.

Бюджет всё равно остался виден.

Некоторые внутренние проблемы невозможно скрыть, если они толще остальных.

— Завтра нужно совместное подтверждение, — сказал он. — Поддержка Соседней Норы будет продолжаться столько, сколько потребуется. Мир возможен только на справедливых условиях. Агрессия не должна быть вознаграждена.

— Я не спорю.

— Несколько ваших нор уже спорят.

— Они спрашивают цену.

— Цена поражения будет выше.

— Это не делает нынешнюю цену несуществующей.

Маусворт провёл лапой по лицу.

— Михаил остановится только там, где его остановят.

Он не лгал.

Страх Британской Норы не был изготовлен пресс-службой.

Нападение оставалось нападением.

Чужая территория не превращалась в законную собственность потому, что кто-то устал от войны.

Но рядом с настоящим страхом лежали настоящие папки.

— Шотландия?

Маусворт посмотрел на первую.

— Новый разговор о независимости. Снова говорят о собственном европейском пути.

— Уэльс?

— Больше полномочий. Больше денег. У некоторых — независимость.

— Северная Ирландия?

Он коснулся папки осторожнее.

— Другой договор. Другой вопрос. Если условия созреют, его нельзя будет закрыть распоряжением из столицы.

— Бюджет?

Маусворт к четвёртой папке не прикоснулся.

— Бюджет никуда не собирается. В этом его главная угроза.

Возле локтя лежали цифры оборонных заказов.

Верфи расширяли смены.

Заводы получали контракты.

Военные инженеры снова становились нужны.

Рядом были другие цифры:

долг;

больницы;

жильё;

инфраструктура.

Война не решала эти проблемы.

Она только отодвигала их к краю экрана.

— Если война закончится завтра, ваша Нора рухнет?

— Нет.

Маусворт помолчал.

— Нам придётся обсуждать всё остальное.

— Это хуже?

— Это ближе.

Он произнёс и сам услышал ответ.

Несколько секунд они молчали.

— Значит, вам нужна война?

Маусворт поднял глаза.

— Мне нужно, чтобы агрессор не победил.

— Это не одно и то же.

— Ночью — нет.

Он не был чудовищем, питающимся чужой кровью и оборонными заказами.

Было бы проще, если бы был.

Он действительно хотел остановить Михаила.

Считал поражение атакованной Норы опасным и несправедливым.

Боялся следующего пролома в стене.

Просто настоящая моральная причина не отменяла удобных внутренних последствий.

Истина и выгода сидели за одним столом.

Они не любили друг друга.

Но иногда голосовали одинаково.

— Вы подпишете заявление? — спросил Маусворт.

Европея увидела своё отражение в чёрной полосе экрана.

Без грима.

Без ресниц.

С распущенным хвостом.

— Пришлите текст.

— Это не ответ.

— Ночью — да.

Маусворт понял.

Кивнул.

Отключился.

Четыре папки исчезли.

Проблемы остались на его столе.

В 03:29 пришло обновлённое приложение к арктическому соглашению Сэмюэля.

Документ назывался:

КАРТА ПОСТОЯННОЙ КООРДИНАЦИОННОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ

Слово «ответственность» занимало больше места, чем территория, за которую предполагалось отвечать.

Европея открыла файл.

Гренландия была окрашена в синий цвет Сэмюэля.

Мелким шрифтом уточнялось, что юридический суверенитет Датской Норы, самоуправление и существующие договоры полностью сохраняются.

Ниже говорилось об оперативном доступе, инфраструктуре, воздушном пространстве, морских маршрутах и других необходимых формах присутствия.

Исландия оставалась отдельной.

Вокруг неё появился широкий синий овал:

ЗОНА ПОСТОЯННОЙ КООРДИНАЦИОННОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ

Юридически границы не изменились.

Цвет уже успел.

Европея вспомнила прежнюю карту.

Тогда помощники Сэмюэля назвали её неудачной визуализацией.

Новая была выполнена профессионально.

Поэтому смысл читался лучше.

Уязвимая территория сначала становилась обязанностью защитить.

Потом пространством, к которому необходим доступ.

Потом зоной ответственности.

А ответственность, достаточно долго нарисованная одним цветом, начинала выглядеть как нечто большее.

Внизу находились две кнопки:

СОГЛАСОВАТЬ БЕЗ ЗАМЕЧАНИЙ

и

НАПРАВИТЬ ТЕХНИЧЕСКИЕ УТОЧНЕНИЯ

Кнопки:

ЭТО НЕ ВАШЕ

не было.

Юридическое заключение подтверждало: карта не меняет международно признанных границ.

— А цвет? — спросила Европея вслух.

Комната не ответила.

Днём она позвонила бы Сэмюэлю.

Произнесла бы «суверенитет», «равноправное партнёрство», «неприемлемо», «необходимость консультаций».

Потом вышли бы два заявления, подтверждающие согласие по всем вопросам, кроме того, который каждое называло по-разному.

Ночью Европея просто закрыла приложение.

Распечатала карту.

Положила под папку:

ГАРАНТИИ

В 03:48 под красной папкой нашлись три письма.

Настоящие.

Бумажные.

Не аналитическая выборка.

Не диаграмма общественных настроений.

На конвертах были имена и обратные адреса.

Гертруда вынула их из статистического приложения, где они проходили как:

«качественные примеры воздействия»

В приложении у каждого был номер.

На столе они снова стали людьми.

Первое письмо написал фермер из Северной Норы.

Почерк крупный.

Неровный.

В углу — бурый след от рабочей перчатки.

Он писал о цене удобрений, дизеля и корма.

О кредите на новый коровник, который собирался выплачивать десять лет.

О стаде, доставшемся от отца.

Сначала продал двадцать коров.

Потом ещё тридцать.

Теперь банк хотел новый план.

Ветеринар — оплату старого счёта.

Он не спорил, что Михаила нужно остановить.

Два его племянника служили.

Один ремонтировал технику для Соседней Норы.

Фермер спрашивал о другом:

«Вы просили нас потерпеть. Напишите, пожалуйста, до какого числа. Мне не для политики — мне для банка. Коровам я дату объяснить не смогу, но банку попробую».

Под письмом лежал официальный ответ.

Признательность за гражданскую стойкость.

Комплекс мер поддержки.

Диверсификация.

Зелёный переход.

Недопустимость энергетического шантажа.

Даты не было.

Второе письмо написал рабочий металлургического комбината.

Европея помнила завод.

Его остановку называли временной производственной паузой.

Пауза шла десятый месяц.

Рабочий писал, что сорок лет проходил через одну проходную.

Его отец работал у печи.

Сын продержался после остановки год и уехал в другую Нору собирать оборудование на заводе Лао Шу.

«Нам объяснили, что комбинат закрыт ради будущей промышленной независимости. Скажите, будет ли он считаться независимым, когда от него останется проходная? И если производство потом вернут, кто будет учить тех, кто уже уехал?»

Письмо занимало страницу.

Ответ — восемь.

И ничего не отвечал.

Третье письмо было от хозяйки небольшой мастерской.

Она делала металлические крепления, ремонтировала сельскохозяйственные машины и держала шесть работников.

Муж вёл счета.

Дочь училась на инженера и по выходным помогала у станка.

За энергию хозяйка заплатила первый раз, когда та была дешёвой.

Второй — когда цена выросла.

Третий — когда получила компенсацию, не покрывшую расходов.

Четвёртый — налогом, из которого компенсацию профинансировали.

Ещё одной субсидии она не просила.

«Мне нужно знать, что вы собираетесь делать дольше одного сезона. Если закрываться — я закроюсь сейчас и рассчитаюсь с работниками честно. Если работать — мне нужен кредит на новую печь. Банк спрашивает план. Я не могу приложить к заявлению вашу надежду».

Европея положила три письма рядом.

Попыталась написать фермеру.

«Уважаемый господин...»

Дальше требовалась дата.

Она её не знала.

Попыталась ответить рабочему.

Для этого нужно было обещать, что завод откроется.

Она не знала, откроется ли.

Хозяйке мастерской нужна была предсказуемость.

Европея могла предложить грант.

Льготный кредит.

Консультационную программу.

Новый электронный портал.

Ни один из них не превращал неизвестность в план.

Она перечитала письма.

За каждым стоял не электорат.

Не сектор экономики.

Жизнь, которую нельзя было отложить до 2035 года.

Животное нужно кормить утром.

Работнику платить в конце месяца.

Печь либо греет металл, либо остывает.

Ребёнок либо остаётся рядом, либо уезжает туда, где завод ещё работает.

Европея сложила официальные ответы отдельно.

Письма оставила перед собой.

В 04:26 она взяла чистый лист.

Не бланк Дворца.

Не бумагу с водяным знаком.

Обычный лист из принтера.

Провела три вертикальные линии.

Написала:

ЧТО МЫ ИМЕЕМ

ЧТО МЫ КОНТРОЛИРУЕМ

ЧТО МОЖЕМ ЗАМЕНИТЬ

СКОЛЬКО НУЖНО ВРЕМЕНИ

Первой строкой стала энергия.

Европа имела терминалы, электростанции, атомную энергетику, ветер, солнце, хранилища, сети, инженеров и большой рынок.

Контролировала часть.

Остальное приходило по чужой трубе, на чужом корабле или через проход, возле которого жила маленькая вооружённая мышь.

Заменить можно было многое.

Время измерялось годами.

Зима — месяцами.

Вторая строка:

СЫРЬЁ

Месторождения существовали.

Разрешения спорили с протестами.

Инвестиции — с ценой.

Добыча — с экологией.

Переработка — с отсутствующими заводами.

Руду можно было купить в разных местах.

Превратить её в нужный материал умел прежде всего Лао Шу.

Третья:

ПЕРЕРАБОТКА

Знания были.

Оборудование — частично.

Производственные цепочки много лет переносили туда, где было дешевле, быстрее и меньше вопросов.

Теперь вопросы вернулись.

Заводы — ещё нет.

Четвёртая:

ТРАНСПОРТНЫЕ МАРШРУТЫ

Европа имела порты и корабли.

Не контролировала проливы, погоду, страховщиков и чужую готовность стрелять.

Обходной путь существовал.

Он был длиннее.

И потому считался надёжным до тех пор, пока не приходил счёт.

Дальше Европея записала спутниковое наблюдение, защищённую связь, навигацию, оружие, боеприпасы, код, обслуживание и запасные части.

В колонке «имеем» было много.

В колонке «контролируем» — меньше.

В колонке «можем заменить» почти везде стояло:

ДА

В последней колонке это «да» получало годы.

Миллиарды.

Условия.

Последней строкой Европея написала:

ПОЛИТИЧЕСКОЕ РЕШЕНИЕ

Долго смотрела на пустые клетки.

Решений у Европы было двадцать семь.

Поэтому собственное иногда не помещалось ни в одну.

Европея отложила ручку.

В памяти возникли не доклады.

Предметы.

Тёплый радиатор.

Труба с востока.

Пуля:

ПЕРВЫЙ ПАКЕТ

Молекула газа, становившаяся дружественной после новой фактуры.

Чёрный блокнот Лао Шу.

Красные проходы Фарида.

Синяя линия Сэмюэля с мигающей цифрой.

И девочка в ночной рубашке со школьным ранцем у проломленной стены.

Европея закрыла глаза.

А если дело не только в русских?

Мысль испугала её собственной несправедливостью.

Михаил напал.

Это не перестало быть правдой.

Он проломил стену.

Вошёл без разрешения.

Назвал вторжение возвращением.

Продолжал войну, в которой погибали мыши.

Его вина не уменьшалась оттого, что кто-то другой зарабатывал на последствиях.

Но чужая вина не превращала каждое её решение в мудрость.

Европея открыла глаза.

А если дело и во мне?

Не только в ней.

Двадцать семь правительств.

Парламенты.

Компании.

Избиратели.

Союзники.

Старые договоры.

Новые страхи.

Все годами строили эту систему.

У каждого была причина.

Дешёвая энергия.

Низкие налоги.

Защита без расходов.

Рынок без заводского дыма.

Будущее после следующих выборов.

Но на документах стояла и её подпись.

Коллективная ответственность не стирала личную.

Она только давала ей больше мест, где спрятаться.

Европея снова взяла ручку.

На обороте написала:

Признать ошибку — значит подарить Михаилу победу.

Прочитала.

Провела черту.

Ниже написала:

Нет. Ошибка уже работает на него. Признание может перестать.

Рука дрожала.

Чернила легли неровно.

Она продолжила:

Мы не стали независимыми. Мы сменили зависимость и запретили себе произносить её имя.

Мы называли выбором решение между чужой трубой, чужим кораблём, чужим заводом и чужим спутником.

Стратегическая автономия начинается не там, где не нужны друзья, а там, где дружба не заменяет собственную волю.

Европея остановилась.

Последняя фраза не обвиняла Сэмюэля.

Союзник имел право на свои интересы.

Не оправдывала Михаила.

Нападавший не становился менее виновным оттого, что оборона зависела от поставщика.

Не делала Лао Шу врагом за то, что он торговал там, где ему позволили построить заводы.

Не превращала Фарида и Саида в невинных хранителей географии.

Она возвращала ответственность туда, откуда Европея годами выносила её во внешние приложения.

Европея взяла второй лист.

Начала писать речь.

Не о капитуляции.

Не об отказе от атакованной Норы.

Не о примирении с проломленной стеной.

О том, что защита союзника не освобождает от обязанности строить собственную способность защищаться.

Что двадцать семь нор должны перестать покупать двадцать семь несовместимых малых серий.

Что завод не появляется из заявления.

Спутниковая сеть — из саммита.

Боеприпас — из правильно поставленного ударения.

Что цену прежних ошибок уже платят фермеры, рабочие, мастерские и солдаты.

А отрицание только удлиняет счёт.

Она написала:

«Мы ошиблись не тогда, когда выбрали союзников. Мы ошиблись, когда решили, что союз освобождает нас от собственной воли».

Потом:

«Нам придётся платить. Вопрос уже не в том, платить ли. Вопрос — останется ли после этой платы у нас что-нибудь своё».

Речь получалась короткой.

Без безоговорочной победы.

Без исторического единства.

Без необратимого прогресса.

Зато с датой начала работы.

Перечнем решений.

И признанием, что быстрых результатов не будет.

Такую речь нельзя было произнести без последствий.

Именно поэтому она впервые за долгое время могла что-то изменить.

Европея положила ручку.

За окнами начинало сереть небо.

Ночь не ответила ни на один вопрос.

Она только не позволила заменить вопросы повесткой заседания.

В 05:31 Европея вернулась в личную комнату.

До первого утреннего совещания оставалось меньше часа.

На кровати лежал приготовленный костюм.

Возле зеркала — косметика, брошь и новые ресницы.

Помощница разложила их заранее.

Ещё не зная, какое лицо потребуется к утру.

Европея села перед неофициальным зеркалом.

На задней стенке шкафчика стояла серебряная шкатулка без этикетки.

Одиннадцать месяцев назад она посмотрела на неё и закрыла дверцу.

Тогда день только начинался.

Теперь ночь заканчивалась.

Европея открыла шкатулку.

Внутри лежали таблетки без названия.

Врач дал их на случай тяжёлой тревоги.

Только при необходимости.

Не для забвения.

Не для счастья.

Чтобы замедлить пульс, ослабить дрожь и помочь телу пережить мысли, которые оно принимало за непосредственную угрозу.

Европея положила таблетку на язык.

Запила водой.

Несколько минут ничего не происходило.

Потом дыхание стало ровнее.

Опустились плечи.

Перестали дрожать руки.

Мысли не исчезли.

Изменилось другое.

Теперь между мыслью и страхом снова появилось расстояние.

И Европея почти сразу начала заполнять его привычным языком.

«Мы зависим»

стало:

«Необходимо провести дополнительную оценку устойчивости».

«Я ошиблась»

превратилось в:

«Решения принимались в соответствии с доступной на тот момент информацией».

«Нужно изменить курс»

стало:

«Целесообразно создать рабочую группу высокого уровня».

Таблетка не солгала ей.

Она только успокоила тело.

Остальное Европея сделала сама.

Язык снова научился лгать спокойно.

Она посмотрела на два исписанных листа.

Речь всё ещё была правдой.

Правда всё ещё требовала действия.

Просто действие снова казалось настолько сложным, что его можно было разумно отложить до завершения консультаций.

Европея сложила листы пополам.

Не порвала.

Открыла нижний ящик письменного стола.

Там лежала папка:

ЛИЧНО / НЕ ДЛЯ ПЕЧАТИ

Старые письма.

Фотографии.

Несколько медицинских заключений.

Документы, которые нельзя было уничтожить.

И ещё труднее показать.

Европея положила рукопись под папку.

Закрыла ящик.

Ключ повернулся легко.

В 05:43 в дверь постучали.

Ровно в тот час, когда одиннадцать месяцев назад Европея проснулась до будильника.

— Госпожа председательница, — сказала из коридора дежурная помощница. — Новый пакет готов.

Европея посмотрела на ресницы возле зеркала.

Не надела.

Пока нет.

— Оставьте за дверью.

— В семь заседание согласительной группы.

— Я помню.

Шаги удалились.

Европея осталась сидеть.

На лице ещё была ночь.

Через несколько минут придёт помощница.

Включит официальное зеркало.

Закрепит хвост.

Выровняет тон.

Вернёт взгляду необходимую историческую уверенность.

Но это будет уже утром.

За дверью лежал новый пакет.

Ночь ничего не исправила. Она только лишила Европею права сказать, что она не знала.

Глава 8. Новый пакет

Утро вечера мудренее. Поэтому ночные мысли до утра не согласовывают.

Утро приступило к исправлению ночи в 05:56.

Новый пакет всё ещё лежал за дверью. За тринадцать минут он не изменился, не стал легче и не попытался уйти. Государственные документы вообще отличались завидным терпением: они могли годами ждать подписи, последствий и виноватого, особенно если виноватый ещё занимал кабинет.

Европея Карловна открыла дверь.

На ковре стояла серая папка с красной полосой и надписью:

СРОЧНО / СОГЛАСОВАНО В ПРИНЦИПЕ

Слово «срочно» относилось ко времени принятия.

Слова «в принципе» — ко всему остальному.

Она наклонилась за папкой, и правое колено тут же напомнило, что некоторые последствия не нуждаются в утреннем докладе. Боль прошла от ступни вверх, задержалась под чашечкой и устроилась там с уверенностью постоянного представителя.

Европея выпрямилась не сразу.

В дальнем конце коридора уборочная машина медленно ползла по мрамору, стирая следы ночной смены. За ней оставалась влажная блестящая полоса.

Дворец любил чистые поверхности.

На них история отражалась лучше и не оставляла отпечатков пальцев.

Европея подняла пакет обеими лапами.

Он оказался тяжелее, чем выглядел.

Правда, написанная ночью, занимала два листа. Для отказа от неё потребовалось четыреста восемьдесят шесть страниц, семь приложений и предварительная таблица исключений.

Когда Европея вернулась к зеркалу, помощница уже ждала у столика. Рядом стояли косметический чемоданчик, кофе, обезболивающее, новые ресницы и тёмно-синяя трость.

— Доброе утро, госпожа председательница.

Европея посмотрела на серое окно.

— Это уже официально?

Помощница растерялась.

— С шести часов.

— Тогда доброе.

Она села.

Официальное зеркало включили в 06:01. По краям загорелись мягкие лампы, убиравшие с лица усталость, возраст, сомнение и часть опыта.

Сначала помощница нанесла тон.

Потом убрала синеву под глазами.

Затем выровняла линию губ.

Ночные мысли плохо держались при дневном освещении.

Зато тональный крем держался превосходно.

— Ресницы.

Европея посмотрела на две чёрные дуги на белой салфетке.

Ещё несколько минут назад ей казалось, что без них она видит яснее.

Теперь ясность выглядела как недостаток подготовки к эфиру.

— Давайте.

Через минуту взгляд в зеркале стал глубже, моложе и увереннее.

Пришла медицинская сестра. Сняла старую повязку с правой ступни, осмотрела рубец и наложила новую.

— Сегодня лучше долго не стоять.

— Сколько считается долго?

— Для ноги — десять минут.

— А для истории?

Сестра не знала. Её диплом распространялся только на живые ткани.

Помощница принесла правую туфлю на половину размера больше. Внешне она почти не отличалась от левой.

— Трость включить в официальный образ?

— Включите.

— Как обозначить?

Европея подумала.

— Символ устойчивости.

— Стратегической?

— Пока вертикальной.

Помощница записала.

Серая папка лежала на краю столика. На ней уже стояли двадцать шесть цветных закладок.

Двадцать седьмая, синяя, ждала её.

— Пакет готов?

— Полностью.

— Последствия?

Помощница сверилась с планшетом.

— Окончательная оценка будет представлена после принятия.

Европея посмотрела на неё.

— Разумеется.

Это слово утром давалось легче, чем ночью.

В 06:14 длинный жакет скрыл дрожь у кончика хвоста. Усталость вообще лучше всего скрывалась новым фасоном.

Помощница собрала кисти.

— Какую речь отправить переводчикам?

Европея увидела в зеркале нижний ящик письменного стола.

Ключ лежал рядом с серой папкой.

— Подождите Гертруду.

Гертруда Пфенниг пришла в 06:19.

Пресс-секретарь — минутой раньше, что позволило ему считать себя подготовленным, а Гертруду опоздавшей.

На первой из его папок было написано:

ЗАЯВЛЕНИЕ ПРЕДСЕДАТЕЛЬНИЦЫ / ВЕРСИЯ 9 / ОКОНЧАТЕЛЬНАЯ

Под словом «окончательная» карандашом приписали:

до согласования

Гертруда принесла только тонкий блокнот.

Цифры не нуждались в папках. Им было достаточно дождаться, пока закончится речь.

Европея открыла нижний ящик письменного стола.

Ключ снова повернулся легко.

Она достала два сложенных листа и положила рядом с официальным текстом.

Бумаги отличались даже на вид.

Ночная речь была написана от руки. На полях оставались зачёркнутые слова, пятно от холодного кофе и след от пальца. В ней встречались глаголы:

«ошиблись», «зависим», «построим», «заплатим».

Официальная речь была напечатана на плотной бумаге с водяным знаком. В ней преобладали существительные:

«единство», «решительность», «устойчивость», «ответственность», «автономия».

Существительные нравились Дворцу больше.

Они не требовали немедленно выяснять, кто и что должен делать.

Пресс-секретарь прочитал первый абзац рукописи.

Средний телефон в его лапе перестал двигаться.

— «Мы ошиблись»?

— Там именно так написано, — сказала Гертруда.

— Я вижу. Я спрашиваю, предполагается ли это произнести?

— Вчера ночью предполагалось.

Он посмотрел на Европею.

— А сегодня утром?

Европея не ответила.

Пресс-секретарь положил рукопись на стол так осторожно, будто это была не бумага, а вещественное доказательство.

— Если вы признаете ошибку сейчас, Михаил назовёт это своей победой.

— Он называет победой всё, что успевает перевести на свой язык.

— Тем более не следует давать ему готовый перевод.

Гертруда открыла блокнот.

— От того, что мы не произнесём слово «ошибка», расходы не исчезнут.

— Я отвечаю не за исчезновение расходов. Я отвечаю за то, чтобы вместе с ними не исчезло доверие.

Аргументы у него были разумные.

Рынки могли воспринять признание как разрыв курса. Соседняя Нора — как начало отступления. Столицы — как попытку переложить на них общую вину. Журналисты вынесли бы в заголовок два слова, оставив за рамками всё остальное.

Михаил получил бы цитату.

Сэмюэль — дополнительный аргумент на следующих переговорах.

— Признание сейчас будет выглядеть слабостью, — закончил пресс-секретарь.

Европея провела пальцем по рукописной строке.

— А если слабость — не признать?

Пресс-секретарь помолчал.

— Это не поместится в заголовок.

Гертруда положила оба текста рядом.

— Одна речь объясняет, что мы поняли. Другая — что мы решили выглядеть понявшими.

— Вторая согласована? — спросила Европея.

— В принципе.

— С кем?

— Со всеми, кто попросил не уточнять детали.

Европея прочитала официальное начало:

«Сегодня Союз двадцати семи нор делает новый исторический шаг, подтверждая нерушимое единство, последовательность и готовность защищать основанный на правилах порядок».

Правила не назывались.

Основание тоже.

Дальше говорилось о беспрецедентном давлении, закрытии лазеек, стратегической устойчивости и неотвратимой цене агрессии. Не было ни одной фразы, которую можно было уверенно назвать ложью.

Просто из текста вынули цены, сроки, зависимости и тех, кто должен был платить.

После этой операции правда сохранила форму и потеряла вес.

Европея посмотрела на ночную речь.

«Мы ошиблись не тогда, когда выбрали союзников. Мы ошиблись, когда решили, что союз освобождает нас от собственной воли».

Ниже:

«Михаил разрушил чужую стену. Это не становится менее преступным оттого, что наши ответы оказались дорогими и неполными».

И ещё ниже:

«Мы продолжим помогать Соседней Норе. Но помощь, безопасность и свобода требуют собственных заводов, собственной связи, собственных запасов и способности сказать союзнику не только „да“».

Пресс-секретарь тоже прочитал.

— Вторую половину можно использовать позже.

— Когда?

— Когда у нас будут заводы, связь и запасы.

— Чтобы объяснить, зачем они уже не нужны? — спросила Гертруда.

Он пропустил вопрос.

Европея сложила ночную речь.

Не спрятала.

Положила под официальную папку.

— Обе останутся у меня.

— Переводчикам что отправить?

— Пока официальный текст.

— С пометкой «окончательный»?

— С пометкой «рабочий».

Пресс-секретарь кивнул.

В Дворце рабочим называли текст до тех пор, пока он не становился необратимым. После этого его называли историческим.

В 06:37 они направились в Камерный зал.

Камерный зал находился в западном крыле Дворца двадцати семи дверей.

Он был меньше Большого и значительно опаснее.

В Большом зале решения произносили.

В Камерном их делали такими, чтобы произнести было возможно.

По кругу стояли двадцать семь кресел. Перед каждым лежала папка с цветными закладками.

Красные обозначали принципиальные возражения.

Жёлтые — финансовые.

Зелёные — уже снятые в обмен на другое возражение.

Зелёных было больше всего.

Это считалось прогрессом.

На стене висели двое часов.

Одни показывали местное время.

Другие — время до следующего кризиса.

Вторые неизменно спешили, но их показания не включали в протокол из-за методологических разногласий.

Европея вошла в 07:03, опираясь на трость.

Главный юрист поднялся.

— Предлагаемый комплекс ограничительных мер направлен на дальнейшее сокращение способности Михаила Потапыча финансировать и технологически обеспечивать агрессию против Соседней Норы.

Представительница Восточных Нор кивнула.

Остальные открыли приложения.

Юрист перечислил основные меры.

Дополнительные ограничения для банков и платёжных посредников. Запреты на компоненты двойного назначения, станки, оптику и электронику. Новые требования к страхованию и портовым услугам. Усиленная проверка экспорта в третьи норы. Ограничения против судов, фирм и посредников, участвующих в обходе.

Каждая мера имела цель, срок и непредвиденное последствие.

Последнее обычно приходило первым.

— Поддерживаем, — сказала представительница Северной Норы. — При условии исключения поставок редкого металла для нашей зелёной промышленности.

— Поддерживаем, — сказал представитель Приморской Норы. — Но наши суда не следует автоматически считать участниками обхода только потому, что они иногда выключают передатчик.

— Почему они его выключают? — спросила Восточная Нора.

— В море бывают технические обстоятельства.

— Одновременно у сорока семи судов?

Представитель Приморской Норы задумался.

— Это доказывает системный характер технических обстоятельств.

Юрист записал формулировку.

Южные Норы попросили компенсационный механизм. Венгерская и Словацкая — переходные сроки для отдельных поставок нефти и газа. Финансовые Норы потребовали осторожнее определить понятие «посредник».

— Если исключить всё необходимое каждой Норе, — заметил главный юрист, — от ограничения останется политический сигнал.

— Сигнал тоже оказывает давление.

— На кого?

— Это установит оценка воздействия.

Единство было достигнуто быстро: все считали текст недостаточно решительным, но каждый — в чужой отрасли.

Европея слушала.

Ночью ей казалось, что утро потребует одного честного решения.

Утро принесло двадцать семь честных страхов.

За каждым стояли рабочие места, счета, избиратели и конкретная цена на отопление.

Представительница Восточных Нор попросила слово.

— Пока мы определяем происхождение подшипника, в Соседней Норе ракеты определяют происхождение детских кроватей по координатам. Мы можем спорить об исключениях. Но отсутствие решения тоже имеет цену. Только платим её не всегда мы.

В зале стало тихо.

На большом экране появилась фотография разрушенного дома.

Возле проломленной стены стояла мышь в сером пальто. Рядом лежал школьный ранец.

Европея узнала его не потому, что это был тот же ранец.

Он не был тем же.

Просто школьные ранцы возле разрушенных домов быстро становились похожи друг на друга.

Она посмотрела на серую папку.

Право действовать у неё было.

Право не считать цену — нет.

— Гертруда. Покажите расчёты.

В 08:11 свет приглушили.

На экране появилась таблица из трёх колонок:

ВОЗДЕЙСТВИЕ НА ЦЕЛЬ

ИЗДЕРЖКИ СОЮЗА

ПОБОЧНЫЕ ВЫГОДОПОЛУЧАТЕЛИ

Третью колонку добавили ночью по настоянию Гертруды.

До этого посредники числились природным явлением.

— Ограничение доступа к станкам и компонентам, — начала она. — Для Михаила: рост цены, задержка, снижение надёжности поставок. Для нас: дополнительные проверки, сокращение части экспорта и расходы на контроль. Для третьих нор: производство заменителей, перепродажа и комиссия за риск.

Следующая строка.

— Нефть и перевозки. Михаил получает скидку от покупателя, более длинный маршрут и более дорогую логистику. Мы — часть роста цен и стоимость альтернативных поставок. Посредники — маржу за переработку, новые документы и изменение происхождения товара.

Юрист поднял голову.

— Национальность товара после переработки меняется только при существенной переработке.

— Насколько существенной?

— Настолько, насколько выдержит суд.

— А если до суда не дойдёт?

— Тогда настолько, насколько выдержит счёт-фактура.

Гертруда продолжила.

Финансовые ограничения удлиняли платежи Михаила и повышали комиссии. Европейские фирмы тратили больше на проверку клиентов, а новые расчётные посредники открывали офисы в норах, где слово «комплаенс» произносили с уважением, но без свидетелей.

Ограничения работали.

Некоторые детали шли месяцами.

Некоторые станки работали хуже.

Некоторые проекты откладывались.

Михаил платил больше, получал позже и учился заменять то, что вчера считал незаменимым.

Но в связанной системе цена не знала, кому выдан пропуск.

Часть возвращалась в европейские счета за энергию.

Часть — в стоимость сырья.

Часть уходила посредникам за переработку, новый документ и уверенное объяснение, что прошлое товара не должно мешать его европейскому будущему.

— То есть меры не работают? — спросил кто-то из Южных Нор.

Гертруда подняла глаза.

— Работают.

— Тогда почему расходы растут и у нас?

— Потому что они работают в системе, частью которой являемся и мы.

Она сменила слайд.

— Проблема не в том, что ограничения не причиняют Михаилу издержек. Причиняют. Проблема в том, что в связанной системе они никогда не работают только в одном месте.

Европея смотрела на три колонки.

В первой росли затраты Михаила.

Во второй — европейские расходы.

В третьей — прибыль тех, кто помогал обеим сторонам не встречаться напрямую.

— Кто в итоге выигрывает? — спросила она.

— В какой строке?

— В целом.

— В целом таблица не считает.

— Почему?

— Потому что у войны, торговли, безопасности и выборов разные итоги.

Пресс-секретарь нахмурился.

— Для заявления нужен один.

— Тогда выберите тот, который можно произнести, — сказала Гертруда. — Но не называйте его расчётом.

Последняя строка называлась:

НЕОПРЕДЕЛЁННОСТЬ

Это был единственный показатель, который рос точно по плану.

— Можно уменьшить наши издержки, не ослабляя помощь Соседней Норе? — спросила Европея.

— Можно.

— Как?

— Собственные мощности. Совместные закупки. Энергетическая диверсификация без замены одной монополии другой. Своя связь, спутники, запасы. Долгие контракты для заводов. Более точное применение мер вместо количества ради количества.

— Сколько времени?

— Для заводов — годы. Для новых линий — месяцы, если будут гарантированы заказы.

Гертруда посмотрела на папку с речами.

— Для признания, что прежняя модель недостаточна, — одна фраза.

Европея тоже посмотрела на папку.

— Значит, последнее обойдётся дороже всего.

Гертруда промолчала.

Таблица осталась на экране.

Она знала больше, чем официальная речь.

Но у неё не было микрофона.

В 09:06 Европея вошла в Ситуационный центр происхождения товаров.

Название придумали после того, как выяснилось, что у товаров, как и у государственных деятелей, происхождение часто не совпадает с текущей биографией.

На центральном экране двигались точки.

Зелёные — проверенные суда.

Жёлтые — требующие дополнительной информации.

Красные — подозрительные.

Серые — временно не признающие существование системы слежения.

Начальник центра был молодой мышью с усталым лицом. Перед ним стояли четыре кружки кофе и модель танкера, подаренная страховой компанией за вклад в прозрачность морских перевозок.

Название судна на модели менялось магнитными буквами.

— Покажите конкретный пример.

На экране появилась партия нефтепродуктов.

Она родилась в Михаиловой Норе как нефть марки, название которой теперь нельзя было произносить без юридического заключения. Затем её купила компания, зарегистрированная в маленькой тёплой Норе, где из природных ресурсов имелись солнце, почтовый ящик и особенно благоприятное корпоративное право.

Нефть погрузили на судно.

В море оно выключило передатчик.

Через двое суток включило его под другим названием.

Груз перегрузили на второй танкер, смешали с нефтью третьего происхождения, часть отправили на переработку к Радживу Мышре, часть — через терминал Осман-бея.

После этого сырьё стало дизельным топливом, получило новые документы и прибыло к европейскому порту как продукт сложного международного взросления.

— Российское? — спросила Европея.

Начальник осторожно вдохнул.

— Сырьё — преимущественно.

— Продукт?

— Юридически зависит от степени переработки, правил происхождения и даты контракта.

— А фактически?

— Фактически он горит.

Гертруда приблизила маршрут.

— Сколько посредников?

— По документам — семь. По платежам — одиннадцать. Фактический контроль ещё проверяем.

— Они нарушили ограничения?

— Некоторые — возможно. Некоторые воспользовались разрешённой переработкой. Некоторые ничего не нарушили, кроме нашего представления о том, как должна выглядеть простая цепочка поставок.

Европея кивнула.

Не каждая новая фактура была преступлением.

Не каждая переработка — маскировкой.

Раджив и Осман торговали в пределах собственных интересов. Но там, где разница между законной трансформацией и намеренным обходом приносила миллионы, быстро появлялись специалисты по разнице.

Начальник показал новый формуляр.

Требовалось указать происхождение сырья, место переработки, действительного владельца, страхователя, предыдущие названия судна, периоды исчезновения сигнала, конечного покупателя и ещё несколько вещей, которые раньше считались слишком очевидными, чтобы их спрашивать.

Граница научилась читать биографии товаров.

Товары в ответ начали писать мемуары.

На соседнем экране центр проверял уже не происхождение товара, а происхождение денег.

На другом экране появились два бронированных фургона.

— Что в них? — спросила Европея.

Начальник центра открыл справку.

— Сорок миллионов долларов. Тридцать пять миллионов евро. Девять килограммов золота.

Европея сняла очки.

— Контрабанда?

— Пока — межбанковская перевозка. Возникло подозрение в отмывании денег.

Гертруда пролистала следующую страницу.

— Это не первый рейс.

— Насколько не первый?

Начальник центра посмотрел на цифры.

— С начала года по этому направлению прошло более девятисот миллионов долларов, четырёхсот двадцати миллионов евро и ста сорока шести килограммов золота.

Европея снова надела очки.

Цифры не уменьшились.

— Через банковскую систему?

— Через границу.

— Я спрашиваю не куда. Я спрашиваю — зачем деньгам понадобились колёса.

Гертруда закрыла папку.

— Видимо, финансовая система достигла такой степени цифровизации, что ей потребовались броня и дизельное топливо.

Пресс-секретарь поднял палец.

— Я бы не использовал слово «броня». Оно создаёт неправильное впечатление.

— А девятьсот миллионов долларов какое впечатление создают?

— Зависит от заголовка.

— А сто сорок шесть килограммов золота?

Пресс-секретарь задумался.

— Для золота понадобится заголовок потяжелее.

Европея посмотрела на него.

— Это законно?

— По представленным документам — да. Пока.

— А почему это выглядит как плохой фильм про контрабанду?

Гертруда пожала плечами.

— Законность вообще плохо отвечает за художественное впечатление.

— Тогда почему я уже прочитала три статьи о тайных кассах?

— Статья готовится быстрее банковской экспертизы, — сказал пресс-секретарь.

Гертруда кивнула.

— Особенно если вывод был готов до фургонов.

Европея ещё раз посмотрела на цифры.

Когда через границу регулярно перевозят суммы, для которых бухгалтеру нужен калькулятор, а автомобилю — броня, вопрос «зачем?» перестаёт быть популизмом и становится бухгалтерией.

На экране деньги оставались деньгами.

Версий их происхождения было значительно больше.

На соседнем экране сработало предупреждение.

Судно под флагом дальней островной Норы запросило вход в порт. Система обнаружила, что его владелец сменился трижды за четыре месяца, а новый страхователь находился по тому же адресу, что и старый, только этажом выше.

— Отказать во входе, — сказал начальник смены.

— Основание?

— Недостаточные сведения о владельце и маршруте. Отключение передатчика возле места перегрузки.

Решение ушло в порт.

На карте точка остановилась.

Это было реальное действие.

Судно потеряет время.

Владелец — деньги.

Груз придётся перенаправлять или объяснять его происхождение.

Михаил получит меньше либо позже.

Посредник поднимет цену.

Покупатель начнёт искать другое топливо.

Система работала.

Именно поэтому у её последствий было столько адресов.

— Новый пакет закроет эту лазейку?

— Эту — существенно сузит.

— А остальные?

Начальник посмотрел на карту, где две серые точки исчезли возле узкого пролива.

— Остальные войдут в следующий пакет.

Пресс-секретарь записал фразу.

Потом зачеркнул.

Даже для Дворца она звучала слишком честно.

Чтобы попасть в защищённую комнату для разговора с Сэмюэлем, нужно было пройти через старый архив.

Новый коридор строили третий год.

Пока стратегическая инфраструктура согласовывалась, государственные секреты ходили мимо шкафа с историческими ошибками.

Архивист ждал Европею у железной двери.

Он был маленькой седой мышью с белыми перчатками и выражением того, кто ежедневно наблюдал, как временные решения переживают своих авторов.

— Госпожа председательница, нам потребуется дополнительное место.

— Для чего?

Он открыл дверь.

На корешках папок значилось:

ПЕРВЫЙ ПАКЕТ

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ ПАКЕТ

УСИЛЕННЫЙ ПАКЕТ

РАСШИРЕННЫЙ ПАКЕТ

ПАКЕТ ПО УСТРАНЕНИЮ ЛАЗЕЕК ПРЕДЫДУЩЕГО ПАКЕТА

КОНСОЛИДИРОВАННАЯ ВЕРСИЯ С УЧЁТОМ ИСКЛЮЧЕНИЙ

Последняя папка занимала две полки и поддерживала третью.

— Куда вы обычно их кладёте?

— К предыдущим.

— Положите и новый.

Архивист указал на дальнюю стену.

— Они уже образовали стену.

Европея посмотрела на ровные серые корешки.

— Назовите её архитектурой сдерживания.

Архивист кивнул.

Название проблемы не решило, но сделало её пригодной для презентации.

В глубине стоял низкий сейф.

Два ключа.

Крышка.

Выцветший синий бархат.

На нём лежал чёрный пистолет.

Белые буквы на металле сохранились:

САНКЦИИ

Рядом находился пустой паз для нового магазина и старая пуля в прозрачном контейнере.

ПЕРВЫЙ ПАКЕТ

Европея невольно перенесла вес на левую ногу.

Правую тут же пронзило тупой болью.

Тело не любило, когда его пытались исключить из исторической памяти.

— Инструмент проверен?

— После прошлого применения провели модернизацию. Добавили модуль контроля обратного воздействия и новую схему безопасности.

— Испытания?

— Юридические завершены.

— А технические?

— Заключение ожидается к церемонии.

Европея закрыла сейф.

— Подготовьте инструмент.

— К какому времени?

— К пятнадцати.

Архивист посмотрел на её правую туфлю.

Потом на левую.

— Будет исполнено.

Сэмюэль Мак-Мыш появился на защищённом экране в 11:02.

За его спиной стояли два флага, книжный шкаф и глобус, повёрнутый выгодной стороной.

На столе лежала папка «ПОДДЕРЖКА».

Из-под неё выглядывал угол документа:

УСЛОВИЯ ФИНАНСИРОВАНИЯ

— Дорогая, — сказал он, — ты выглядишь решительно.

Европея поправила ресницу.

— Я выгляжу на два часа работы.

— Значит, работа выполнена превосходно.

Сэмюэль улыбнулся.

— Я ознакомился с проектом пакета. Сильный шаг. Михаил должен понять, что агрессия имеет цену.

— Цена уже есть.

— Конечно.

— У нас тоже.

Сэмюэль развёл лапами.

— Свобода вообще дорогая вещь. Особенно когда долго покупаешь её у одного поставщика.

— Что ты предлагаешь?

На экране появилась презентация.

Дополнительный сжиженный газ.

Долгосрочные энергетические контракты.

Боеприпасы.

Системы противовоздушной обороны.

Разведывательные данные.

Спутниковая связь.

Программное обеспечение.

Техническая поддержка.

Кредитная линия, позволявшая оплачивать всё перечисленное постепенно, но по графику, составленному сразу.

— Для друзей — особые условия.

— В чём особенность?

— Срок длиннее.

— А сумма?

— Поэтому и длиннее.

Гертруда листала цифры.

— Средства можно использовать только на одобренные вами товары и услуги?

— Преимущественно.

— Что значит «преимущественно»?

— Свободу выбора внутри широкого перечня надёжных решений.

— Перечень составляли вы?

— Мы не могли переложить эту тяжёлую работу на друзей.

Сэмюэль уважал европейский суверенитет.

Особенно ту его часть, которая подписывала контракты.

— Жан и Свен предлагают европейские системы, — сказала Европея.

— Прекрасно.

— Ты не возражаешь?

— Вы свободны покупать всё, что сможете получить вовремя, в нужном количестве, с совместимой связью, боеприпасами и обслуживанием.

Он сделал паузу.

— Я даже подготовил сравнительную таблицу.

Предложения Сэмюэля имели зелёные отметки в графах «наличие», «срок», «совместимость» и «финансирование».

Европейские предложения выглядели достойно, но часть зелёных отметок находилась в колонке «перспектива».

— Удобная таблица, — сказала Гертруда.

— Объективная.

— Для кого?

— Для принятия решения.

Европея посмотрела на кредитную линию.

— Чем она обеспечена?

— Вашей платёжеспособностью, общими ценностями и будущими бюджетами.

— Я спрашивала о долларах.

Сэмюэль улыбнулся шире.

— Доллар обеспечен тем, что ты всё ещё спрашиваешь цену в долларах.

Самодовольное упрощение.

Хуже всего было то, что его пока принимали к оплате.

Сила денег Сэмюэля жила не в печатном станке, а в банковских записях, обязательствах, рынках, договорах и общей привычке мира считать эти записи пригодными для обмена на что-нибудь настоящее.

Это не создавало богатство из воздуха.

Это позволяло сегодня пользоваться тем, за что заплатят завтра.

Сэмюэль не печатал будущее.

Он печатал право предъявить ему счёт.

— Кредит льготный?

— Для друзей — особенно.

— Кто будет возвращать?

— Правительства. Потом налогоплательщики. В конечном счёте дети.

— Они согласны?

— Пока официальных возражений не поступало.

Даже пресс-секретарь не стал записывать.

— А если мы захотим построить собственные мощности?

— Я поддерживаю сильную Европу.

— Насколько сильную?

Сэмюэль поправил папку «Поддержка», закрыв ею «Условия финансирования».

— Достаточно сильную, чтобы быть надёжным союзником.

Ответ был честным.

Просто предел силы остался за кадром.

— Дружба дружбой, — сказал Сэмюэль на прощание, — а поставка по расписанию.

Экран погас.

На столе осталась сравнительная таблица.

— Он прав насчёт сроков, — сказала Европея.

— Да.

— И насчёт совместимости.

— Во многом да.

— Тогда почему у тебя такое лицо?

Гертруда закрыла таблицу.

— Потому что зависимость редко начинается с неправильного ответа. Обычно она начинается с правильного ответа, который больше не приходится пересматривать.

Рабочий обед начался в 12:07.

На столе стояли салат, суп и три каталога вооружений.

Суп остыл первым.

Каталоги были рассчитаны на более длительный срок хранения.

Жан де Мюссе прибыл с убеждением, что европейская автономия должна начинаться с французского заказа.

Свен Мышсон имел аналогичное убеждение относительно шведского.

Они не были смешны.

Именно это делало их спор смешным.

Оба говорили о реальной проблеме.

Заводы не могли открывать новые линии ради заказа на два года, который через год отменят после выборов. Двадцать семь армий использовали разные системы, боеприпасы и стандарты. Производители не держали специалистов и оборудование в пустых цехах из патриотизма.

Им требовались долгие контракты.

Объём.

Предсказуемость.

— Мы можем производить больше, — сказал Жан. — Но нужен гарантированный заказ минимум на десять лет.

— И общий стандарт, — добавил Свен.

— Разумеется.

— Наш стандарт.

Жан отложил ложку.

— Европейский.

— Именно это я сказал.

Европейская солидарность начиналась там, где заканчивался каталог конкурента.

Военный советник положил на стол перечень потребностей:

противовоздушная оборона, боеприпасы, дроны, защищённая связь, запасные части, спутниковые данные и производственные мощности для всего того, что ещё предстояло потратить.

— Нужно ввести европейское предпочтение, — сказала Европея. — Деньги Союза должны создавать европейскую способность.

Жан кивнул.

Свен тоже.

Главный юрист поднял палец.

— Потребуются исключения.

— Какие?

— Срочная необходимость. Отсутствие европейского аналога. Недостаточный объём. Несовместимость. Уже заключённые договоры. Критические сроки.

— Исключения должны оставаться исключениями.

Военный советник положил перед ней сорок три страницы.

— Что это?

— Срочные закупки.

— Все?

— На сегодняшний день.

— А несрочные?

— Станут срочными к моменту завершения процедуры.

Гертруда подвинула расчёт.

— Если хотим собственные линии, придётся платить дважды.

— Почему?

— Сначала за то, что нужно сейчас и поставляется извне. Потом — за заводы, которые не окупятся без гарантированного заказа. И часть оборудования и компонентов для этих заводов всё равно придётся покупать у Лао Шу или у тех, кто покупает у него.

— Редкоземельные материалы?

— Та же проблема. Руда может быть не его. Переработка, разделение, магниты и компоненты часто — его.

Жан постучал пальцем по столу.

— Поэтому надо начинать.

— Иначе через десять лет снова скажем, что десять лет — слишком долго, — добавил Свен.

Европея посмотрела на них.

Они были правы.

Сэмюэль тоже был прав: Соседней Норе и собственным армиям нельзя было предложить подождать, пока новая линия выйдет на проектную мощность.

Лао Шу был прав молча: производство строят годами, а закрывают квартальным отчётом.

Гертруда была права цифрами: платить придётся и за срочность, и за опоздание.

Когда все правы по отдельности, правильное решение не складывается само.

— Записывайте. Европейское предпочтение для совместных закупок. Многолетние контракты. Общие стандарты. Фонд расширения производственных мощностей. Исключения — для срочных и критических потребностей.

— Какой объём фонда?

Гертруда назвала сумму.

Суп окончательно остыл.

Европея посмотрела на уже согласованную кредитную линию Сэмюэля.

— На первом этапе заложите треть.

— Этого недостаточно для всех направлений.

— Тогда определим приоритеты.

— Когда?

— На следующем заседании.

Жан хотел возразить, но посмотрел на часы.

Свен закрыл каталог.

Европейское оружие получило приоритет в двенадцатом параграфе.

Исключения начались в тринадцатом.

Настоящему достался контракт.

Будущему — программа развития.

В 13:16 пакет был готов к голосованию.

К 13:23 Камерный зал снова заполнился.

Перед каждым представителем лежала последняя версия текста.

Она называлась последней потому, что следующую решили оформить как техническое исправление.

Для Восточных Нор усилили ограничения на компоненты двойного назначения.

Южные получили компенсационный механизм.

Для Венгерской и Словацкой Нор сохранили переходные положения по отдельным энергетическим поставкам.

В официальном сообщении это называлось учётом национальной специфики.

В неофициальных разговорах — трубой.

Морские Норы получили оговорку о добросовестных операторах. Финансовые — определение посредника, достаточно точное для чужих банков и достаточно осторожное для собственных.

Жан и Свен добились упоминания европейской промышленной базы.

Сэмюэль в тексте не упоминался.

Но значительная часть срочных закупок уже знала его банковские реквизиты.

— Есть новые возражения? — спросила Европея.

Поднялись четыре лапы.

Одна попросила заменить «обязан» на «принимает необходимые меры».

Другая — «немедленно» на «без неоправданной задержки».

Третья потребовала записать, что её согласие не создаёт прецедента.

Четвёртая согласилась при условии письменной оговорки, которую не следует упоминать устно.

— Принято, — сказал главный юрист.

— Что именно? — спросила Гертруда.

— Все формулировки совместимы с общим смыслом.

— А общий смысл с ними?

Юрист перелистнул текст.

— После редактирования будет.

Голосование началось.

Двадцать три Норы сказали:

— За.

Три:

— За, исходя из нашего понимания.

Одна сказала:

— За.

И попросила занести в протокол, что её «за» не следует толковать как безусловное согласие.

Главный юрист посоветовался с секретариатом.

— Решение принято единогласно.

Раздались аплодисменты.

Короткие, но достаточные для пресс-релиза.

Помощница поставила перед Европеей две речи.

Официальная лежала сверху.

Рукописная — под ней.

Из-под плотной бумаги выступал уголок листа.

Мы ошиблись не тогда, когда выбрали союзников...

Остальное Европея помнила.

Пресс-секретарь наклонился к ней.

— Если вы признаете ошибку, Михаил назовёт это своей победой.

— Он и снегопад называет своей победой, если ветер дует на запад.

— Но сегодня у него будет ваша цитата.

— А у нас?

— Новый пакет.

Он произнёс это спокойно.

Не как угрозу.

Как ответ, уже прошедший согласование.

Гертруда стояла с другой стороны стола.

— Вы понимаете, что этот пакет не исправляет ночной список?

— Понимаю.

— Он создаёт давление. Но не строит спутники, заводы и собственную волю.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Европея посмотрела на камеры за стеклянной дверью.

Красные огоньки уже горели.

Соседняя Нора ждала оружие.

Восточные Норы — твёрдость.

Южные — компенсации.

Рынки — предсказуемость.

Сэмюэль — подписи.

Жан и Свен — заказы.

Михаил — трещину.

Каждый ждал от неё разного.

Только правда требовала всего сразу.

— Потому что сегодня от нас ждут действие, которое помещается в заголовок.

Гертруда закрыла блокнот.

— А завтра?

— Завтра будет следующий заголовок.

Европея взяла официальную речь.

Уголок рукописи остался на виду.

Можно было потянуть за него.

Достать два листа.

Выйти и сказать, что Соседняя Нора не будет оставлена.

Что Михаил не будет оправдан.

Но прежний способ жить в долг, защищаться чужими глазами и называть зависимость партнёрством исчерпал себя.

Сказать, что собственная сила стоит дорого и строится медленно.

Что она начинается не с лозунга, а с неудобной строки бюджета.

Что двадцать семь Нор должны отказаться не от союзников, а от надежды, будто союзник однажды отменит необходимость взрослеть.

Никто не держал её лапу.

Никто не отнял рукопись.

Никто не приказал ей лгать.

Европея открыла портфель.

Положила внутрь два листа.

Закрыла застёжку.

Рука не дрогнула.

Признать ошибку означало потерять лицо.

Повторить её — сохранить лицо и повредить всё остальное.

В 13:41 Европея вышла к микрофону.

— Дорогие граждане двадцати семи Нор, партнёры и друзья. Сегодня наш Союз ещё раз доказал, что агрессия не способна разделить нас, запугать или заставить отказаться от ответственности.

Она говорила ровно.

Ни одна камера не увидела двух листов в закрытом портфеле.

— Новый пакет существенно усиливает давление на военную, финансовую и технологическую способность Михаила продолжать войну. Мы закрываем лазейки, расширяем ответственность за обход и создаём более надёжные механизмы контроля.

За её спиной появилось слово:

ЕДИНСТВО

— Наши меры направлены не против обычных мышей. Они являются ответом на нарушение границ, разрушение городов и продолжающуюся агрессию против Соседней Норы.

Это было правдой.

— Мы продолжим поддержку столько, сколько потребуется.

Это было обещанием без календаря.

— Одновременно сегодняшний пакет становится новой ступенью к нашей стратегической устойчивости и автономии. Европа сильнее, чем вчера, потому что действует вместе.

Аплодисменты начались по сигналу пресс-секретаря.

Европея закончила словами о будущем, которое Европа выберет сама.

В портфеле под трибуной лежал другой выбор.

Он не был запрещён.

Только не был сделан.

Церемонию применения назначили на пятнадцать часов.

После первого инцидента внутренний двор модернизировали.

Установили защитный экран, аварийную кнопку и модуль контроля обратного воздействия. Медицинский пост перенесли ближе к трибуне и скрыли декоративной стенкой:

БЕЗОПАСНОСТЬ ЧЕРЕЗ ЕДИНСТВО

Схему безопасного применения сократили до ламинированной карточки.

На церемонии присутствовали два оружейника и тридцать четыре юриста.

По сравнению с первым разом техническая составляющая заметно усилилась.

На стене висела карта Михаиловой Норы.

Красная точка — цель.

Зелёные прямоугольники — ожидаемые последствия.

Серым обозначили обратное воздействие.

Серая зона занимала почти весь экран, поэтому перед трансляцией её сделали прозрачной.

На синем бархате лежал тот же чёрный пистолет.

САНКЦИИ

Рядом — новый магазин.

НОВЫЙ ПАКЕТ

Патроны:

ФИНАНСЫ

ТЕХНОЛОГИИ

СУДА

УСЛУГИ

ПОСРЕДНИКИ

ЭНЕРГИЯ

Последний снова вставили не полностью.

Так сохранялось пространство для дальнейшей решительности.

Европея вышла во двор в 14:58.

Трость осталась у помощницы.

Для выстрела требовались две свободные лапы и образ полного контроля.

На левую туфлю закрепили датчик положения.

Безопасная зона была очерчена синим прямоугольником.

Европея встала внутрь.

Правая нога отозвалась болью.

Технический эксперт подошёл с протоколом.

— Перед применением я обязан повторить предупреждение.

— Повторяйте.

— Инструмент модернизирован. Риск обратного воздействия снижен, но не устранён. При сохраняющейся взаимозависимости направление совокупного результата не может быть гарантировано. Возможны экономические, технологические, логистические и физические последствия для владельца инструмента.

Европея посмотрела на него.

— Для цели последствия будут?

— Да.

— Существенные?

— По отдельным направлениям — да.

— Для нас?

Пауза.

— Тоже.

— Существенные?

— Возможно.

— Направление выстрела проверено?

Оружейник кашлянул.

— Механическое — да. Экономическое зависит от системы связей.

Эксперт протянул планшет.

На экране стояли две кнопки:

ПРИНИМАЮ РИСК

ТРЕБУЕТСЯ ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ОЦЕНКА

Вторую добавили после первого выстрела.

При нажатии открывался календарь.

Ближайшее свободное окно для надёжной оценки находилось через четыре месяца.

Соседняя Нора не имела четырёх месяцев.

Европея нажала:

ПРИНИМАЮ РИСК

Загорелась зелёная галочка.

Никто не скрывал от неё риска.

Никто не обещал, что обратного удара не будет.

Никто не говорил, что новый пакет заменит завод, спутник или собственное решение.

Первый раз она не знала, куда повернётся ствол.

Второй раз знала достаточно.

Оружейник вставил магазин.

Двадцать шесть предохранителей уже повернули.

Последний ключ оставался у Европеи.

Она вставила его.

На трибуне загорелось:

ИНСТРУМЕНТ ГОТОВ К ОТВЕТСТВЕННОМУ ПРИМЕНЕНИЮ

Журналисты подняли камеры.

Европея навела пистолет на красную точку.

— Новый пакет мер вступает в силу.

Нажала спуск.

БАХ.

На карте начали загораться зелёные прямоугольники.

Банк-посредник остановил платёж.

Страховая компания отказалась продлевать покрытие судна.

Партия высокоточных компонентов осталась на таможне.

Порт закрыл вход танкеру.

Поставщик станка запросил дополнительную проверку конечного пользователя.

Цена маршрута для Михаила выросла.

Срок поставки удлинился.

Один военный завод получил деталь позже.

Другой начал искать замену.

Инструмент работал.

На второй секунде Европея почувствовала толчок в левой ступне.

На третьей — тепло.

На четвёртой тепло стало болью.

Она опустила глаза.

На левой туфле появилась тёмная точка.

Точка медленно расширялась.

Правый рубец заныл почти одновременно, словно старая рана узнала родственника.

Европея подняла голову.

— По цели есть эффект?

— Есть.

— Обратный?

Технический эксперт посмотрел на её туфлю.

— Тоже.

— Инструмент сработал?

Он сглотнул.

— В обе стороны.

Медики уже бежали к трибуне.

Европея попыталась перенести вес на правую ногу.

Старая рана не выдержала.

Колено подогнулось.

Она вцепилась обеими лапами в край трибуны.

Равновесие наконец было достигнуто.

Медицинское.

Не стратегическое.

— Не двигайтесь, — тихо сказал врач.

— Я и не могу.

Он разрезал левую туфлю.

Кровь дошла до синей линии безопасной зоны.

Датчик продолжал светиться зелёным.

Председательница не покинула разрешённый прямоугольник.

— Нужно прекратить трансляцию.

Пресс-секретарь посмотрел на Европею.

— Продолжайте, — сказала она.

Он шагнул к микрофону.

— Наблюдаемое обратное воздействие находится в пределах сценариев, предусмотренных оценкой риска. Госпожа председательница сохраняет полный контроль.

— Она ранена! — крикнул журналист.

Два сотрудника протокола развернули перед врачом синий флаг.

— Вы её закрываете!

— Обеспечиваем медицинскую конфиденциальность, — ответил пресс-секретарь.

Европея закончила заявление сидя на скрытом стуле.

Камера брала её выше пояса.

На экране она выглядела спокойной, прямой и полностью мобильной в пределах кадра.

Когда она произнесла:

— Европа не отступит,

врач уже затягивал повязку на второй ноге.

Пулю извлекли в 16:04.

Она лежала на металлическом подносе рядом с первой.

На новой читалось:

НОВЫЙ ПАКЕТ

Врач посмотрел на обе ноги Европеи.

— Ходить нельзя.

— Совсем?

— Сегодня — совсем.

Пресс-секретарь сидел у окна и редактировал сообщение.

Первый вариант назывался:

МЕДИЦИНСКИЙ ИНЦИДЕНТ

Второй:

ВРЕМЕННОЕ ОГРАНИЧЕНИЕ ПОДВИЖНОСТИ

Третий:

ДВУСТОРОННЯЯ АДАПТАЦИЯ МОБИЛЬНОСТИ

Врач прочитал.

— У неё ранены обе ноги.

Пресс-секретарь поднял глаза.

— Поэтому «двусторонняя».

Дворец умел превращать боль в термин.

От этого она не проходила, зато помещалась в пресс-релиз.

Окончательное сообщение сообщало, что инструмент применён успешно, последствия соответствуют предусмотренному диапазону, а временное ограничение мобильности не влияет на стратегическое направление Союза.

Врач собрал инструменты.

— А на тактическое?

— Тактическое направление в сообщение не входит.

Он вышел.

Через минуту за телефонным звонком последовал пресс-секретарь.

В кабинете остались Европея и Гертруда.

На подносе между ними лежали две пули.

Гертруда смотрела не на них.

— Вы знали.

— Да.

— И всё равно?

— Да.

В комнате стало тихо.

За стеной прошли быстрые шаги.

Потом стихли.

Европея не плакала.

Не говорила, что у неё не было выбора.

Выбор был.

Он лежал в закрытом портфеле двумя исписанными листами.

Гертруда закрыла прозрачный контейнер с новой пулей.

— Что теперь?

Европея посмотрела на часы.

— Какая следующая церемония?

В дверь постучали.

Пресс-секретарь вошёл с планшетом.

— У нас проблема с образом дня.

— У нас проблема с обеими ногами, — сказала Гертруда.

— Медицинская часть уже закрыта сообщением. Я говорю о политическом образе. Сейчас всё выглядит как очередной ответ Михаилу. Нужно показать движение к собственной автономии.

Европея посмотрела на него.

— Каким образом?

— Наглядным.

— Это слово меня беспокоит.

— Коммуникационная служба ещё месяц назад заказала интерактивную конструкцию для кампании о свободном стратегическом выборе. Она прибыла сегодня.

— До того, как мы согласовали стратегию?

— Концепцию согласовали заранее.

— А содержание?

— Для закупочной процедуры оно не требовалось.

Гертруда посмотрела на Европею.

Европея — на две пули.

— Покажите.

В 18:17 служебный лифт опустился на нижний уровень Дворца.

Европея сидела в узком кресле на колёсах.

Ноги прикрывал синий плед с двенадцатью золотыми звёздами.

Пресс-служба назвала бы его символом заботы Союза.

Складской рабочий назвал пледом и оказался точнее.

В протокольной мастерской пахло деревом, машинным маслом и свежей краской.

Посередине стоял длинный ящик.

Для доставки потребовались два грузчика, специалист по безопасности, представитель страховой компании и юрист по правилам происхождения.

Стратегическая автономия прибыла в деревянном ящике.

Двое грузчиков несли её.

Остальные обеспечивали независимость процесса.

На крышке было написано:

ИНТЕРАКТИВНЫЙ ДЕМОНСТРАЦИОННЫЙ ОБРАЗЕЦ СВОБОДНОГО СТРАТЕГИЧЕСКОГО ВЫБОРА

Ниже:

ОКОНЧАТЕЛЬНАЯ СБОРКА: СОЮЗ ДВАДЦАТИ СЕМИ НОР

Пресс-секретарь наклонился к Европее.

— Для публики предлагаем короткое название: «Стратегическая автономия».

— Разумеется.

Заведующий протоколом раскрыл приёмочный акт.

Деревянное основание обработали в одной европейской Норе из древесины, ввезённой через другую.

Сталь выплавили из руды смешанного происхождения.

Пружинный механизм включал компоненты фабрик Лао Шу, но был собран европейским консорциумом.

Электронный датчик поставила фирма Сэмюэля.

Перевозку застраховала компания из Приморской Норы, перестрахованная за океаном.

Гертруда посмотрела на ящик.

— И это произведено в Европе?

Юрист по происхождению поправил очки.

— Финальная существенная сборка и создание основной функциональной характеристики выполнены на территории Союза.

— Какой характеристики?

— Способности срабатывать.

— Это проверено?

— Согласно сертификату.

На боковой стенке лежала подготовленная латунная табличка:

ПРОИЗВЕДЕНО В ЕВРОПЕ

Под ней виднелись края трёх старых наклеек.

Сотрудник протокола уже держал маленькие флажки, которыми их следовало закрыть перед церемонией.

Европея заметила красный уголок предупреждающего знака.

— Что там?

Заведующий протоколом прочитал:

— «Не приводить механизм в рабочее положение до завершения проверки зоны захвата».

— Проверка завершена?

— Включена в завтрашний график.

— До церемонии?

Он посмотрел в бумаги.

— Формально — одновременно с подготовкой.

Пресс-секретарь показал схему Большого зала.

— Возвышение. Синий бархат. Двадцать семь флагов. Сыр как символ свободного выбора. Вы скажете, что старые страхи не должны определять наше будущее.

Европея посмотрела на него.

— Сыр настоящий?

— Демонстрационный.

— Бесплатный?

— Оплачен по статье «обеспечение церемониального суверенитета».

— Тогда не бесплатный.

— Для публики — да.

Гертруда закрыла приёмочный акт.

— Может, сначала посмотрим, что внутри?

Европея не ответила сразу.

Под пледом болели обе ноги.

В портфеле лежала речь, которую она не произнесла.

Наверху журналисты уже объясняли, почему второй выстрел доказал стойкость.

Новый пакет отправляли в двадцать семь столиц.

Сэмюэль готовил контракты.

Жан и Свен — поправки к фонду.

Михаил — способы приспособления.

Посредники — новые счета.

А завтра в полдень ей предстояло показать, что Европа выбирает сама.

— Открывайте.

Грузчики сняли фиксаторы.

Крышка поднялась.

Сначала показалось основание из тёмного дерева.

Потом — гладкая стальная дуга.

Край маленького позолоченного рычага.

На металле блестела полоска масла.

Европея наклонилась вперёд.

— Пружина испытана?

— Сертифицирована.

Крышку подняли выше.

На тёмном дереве блеснула стальная дуга.

Пружина была взведена заранее.

Глава 9. Стратегическая автономия

Семь раз отмерь — один раз отрежь. Двадцать семь раз согласуй — и всё равно режет пружина.

Пружина была взведена заранее.

Разрядить её до утра никто не решился: для этого требовалась отдельная процедура, а процедура ещё не прошла оценку риска.

В 18:40 вокруг открытого ящика стояли заведующий протоколом, технический представитель поставщика, пресс-секретарь и Гертруда Пфенниг. Европея Карловна сидела в кресле на колёсах, накрыв ноги синим пледом, и смотрела на конструкцию.

Конструкция смотрела в ответ.

У неё не было глаз, намерений и политической позиции. Зато имелась стальная дуга, отполированная до такой степени, что в ней отражались двадцать семь маленьких флагов, пока ещё лежавших на монтажном столе.

— Почему механизм уже приведён в рабочее положение? — спросила Гертруда.

Технический представитель сверился с планшетом. Он был молод, вежлив и имел ту особенную бледность, которая появляется у специалиста, когда изделие внезапно начинает существовать не в приложении к договору, а перед заказчиком.

— Образец поставлен в состоянии демонстрационной готовности.

— То есть взведён.

— Термин «взведён» отсутствует в коммуникационной спецификации.

— А в технической?

Он перелистнул страницу.

— В технической присутствует.

Гертруда подошла ближе.

Заведующий протоколом выставил перед ней ладонь.

— Прошу не пересекать зону возможного срабатывания.

— Где она?

Все посмотрели на пол.

Разметки не было. Её собирались нанести утром после утверждения цвета. Красный сочли паническим, жёлтый — недостаточно торжественным, синий уже использовался для движения делегаций.

Белый пока не вызвал политических возражений.

— Ориентировочно здесь, — сказал технический представитель и очертил носком полукруг, в который попали ящик, монтажный стол и левая половина заведующего протоколом.

Заведующий вышел из полукруга.

— Где транспортный предохранитель? — спросила Гертруда.

Техник наклонился к ящику.

Перестал листать планшет.

— Согласно акту, должен находиться на рычаге.

— А согласно рычагу?

Он посмотрел на маленькую позолоченную деталь.

— Согласно рычагу, снят.

— Кто снял?

У стены кашлянул сотрудник протокола.

— Для приёмочной фотографии. Он перекрывал логотип и давал нежелательную тень.

Гертруда повернулась к нему.

— Вы сняли предохранитель с действующего механизма ради фотографии?

— Не ради фотографии, — поправил заведующий протоколом. — Ради документирования соответствия поставки визуальным требованиям.

Европея перевела взгляд на техника.

— Вернуть можно?

— Технически — да.

— Верните.

— Мне необходимо полномочие на вмешательство в сертифицированное состояние.

— Вы технический представитель.

— По вводу в эксплуатацию. Обратный вывод относится к другому сервисному пакету.

— Где специалист?

— Будет завтра в восемь тридцать.

— Церемония в двенадцать.

— Именно поэтому срок признан приемлемым.

Гертруда сняла очки.

— А если разрядить сейчас?

— Вручную?

— Обычно руками и разряжают то, что кто-то до этого руками зарядил.

— Несанкционированное вмешательство может аннулировать гарантию.

— Если не вмешиваться, оно может аннулировать участника.

Техник задумался.

Такого пункта в договоре не было.

Разрядить механизм можно было за несколько секунд.

Получить право разрядить его — не раньше утра.

Под пледом тупо отозвалась левая нога. Следом правая, словно обе раны тоже обсуждали очередность выступлений.

Европея сжала подлокотник.

— Конструкция опасна?

Технический представитель оживился: наконец вопрос походил на формулировку из инструкции.

— В несанкционированном режиме — да.

— А в санкционированном?

— В санкционированном она считается используемой по назначению.

— Я спрашиваю, опасна ли она.

Он помедлил.

— После утверждения режима использования это будет вопрос ответственности, а не опасности.

Пружина молчала.

В отличие от специалиста, она не путала существительное с ответственным за него ведомством.

— Закройте ящик, — сказала Гертруда.

— Нельзя, — ответил заведующий протоколом. — Крышка входит в зону движения дуги.

— Тогда отмените церемонию.

Пресс-секретарь поднял голову.

— Это создаст неверное впечатление.

— Какое?

— Будто мы не готовы к автономии.

Гертруда посмотрела на него.

— Мы не готовы закрыть ящик.

— Именно поэтому нельзя позволить, чтобы дискуссия свелась к техническим деталям.

Европея посмотрела на стальную дугу.

Потом на красный уголок предупреждения под латунной табличкой.

Первая возможность остановиться пришла без музыки, камер и исторического света.

Она выглядела как обычный вечер, открытый ящик и вопрос, на который никто не хотел отвечать простым словом.

— До проверки никто не касается механизма, — сказала Европея. — Ограждение. Охрана. Проверку провести сегодня.

— А подготовку зала?

— Продолжать.

Пресс-секретарь кивнул так быстро, будто именно эту часть ответа считал решением.

Вокруг механизма поставили прозрачные щиты — достаточно высокие, чтобы остановить случайного посетителя, и достаточно низкие, чтобы не мешать фотографу.

На переднем закрепили табличку:

НЕ ВХОДИТЬ ИДЁТ ПОДГОТОВКА СВОБОДНОГО ВЫБОРА

Охраннику объяснили, что свободный выбор находится под круглосуточной охраной.

— А если механизм сработает сам?

Технический представитель покачал головой.

— Сам он сработать не может. Нужно внешнее действие.

Это всех успокоило.

Особенно тех, кто не собирался совершать внешнее действие лично.

В 19:20 начала работу Межведомственная комиссия по выбору сыра.

Европея участвовала по защищённой видеосвязи из медицинской комнаты этажом выше. В кадр попадали её лицо, верхняя часть кресла и небольшой фрагмент синего пледа.

Нижняя часть государственной устойчивости оставалась вне трансляции.

На столе лежали пять образцов.

Первый был произведён в Европе, но имел неправильные отверстия.

Второй выглядел идеально, однако происхождение молока совпадало с текущим внешнеполитическим спором.

Третий был климатически нейтрален, социально ответственен и совершенно не пах сыром.

Четвёртый представлял собой синтетический демонстрационный макет.

— Он не испортится, — объяснил заведующий протоколом. — Не потечёт, не крошится, сохраняет форму до трёх лет.

— Его можно есть? — спросила Европея.

— Такой задачи не ставилось.

— Я должна взять его в лапу.

— Контакт разрешён.

— Я спросила про еду.

Представитель санитарной службы изучил описание.

— При случайном проглатывании рекомендуется обратиться в компетентный национальный орган.

Гертруда посмотрела на пластиковый кусок.

— Символ получился слишком реалистичный.

Пятый образец был настоящим сыром.

Жёлтым, плотным, с тремя крупными дырками, расположенными так удачно, словно их заранее согласовали с оператором.

Он не был самым вкусным.

Не был самым дешёвым.

Не был самым местным.

Зато выглядел традиционно, выдерживал прожекторы и не напоминал ни об одном текущем дипломатическом конфликте.

— Производитель?

— Семейная сыроварня из Центральной Европы.

— Молоко?

Секретарь перевернул страницу.

— Собрано в трёх норах, стандартизировано в двух других. Закваска поставлена через шестую. Упаковка произведена в седьмой. Географическое происхождение определяется местом созревания.

— Где созревал?

— На распределительном складе.

— Долго?

— До завершения закупочной процедуры.

Комиссия проголосовала.

Решение приняли квалифицированным большинством.

Стоимость выбранного сыра превышала рыночную в четырнадцать раз. В цену входили срочность, сертификация, доставка под охраной, страхование репутационных рисков и работа комиссии, установившей, что сыр похож на сыр.

Счёт провели по статье:

«обеспечение церемониального суверенитета»

Бесплатный сыр имел счёт.

Просто счёт предъявили не той мыши, которой предлагали кусок.

— В публичных материалах цену не указывать, — сказал пресс-секретарь.

— Почему?

— Тогда метафора перестанет быть бесплатной.

Сотрудница протокола надела белые перчатки и вставила в сыр серебряную шпажку.

На ней было выгравировано:

СТРАТЕГИЧЕСКАЯ АВТОНОМИЯ

Ниже значительно более мелким шрифтом:

Демонстрационный образец. Не употреблять до завершения процедуры согласования.

Режиссёр трансляции прищурился.

— На общем плане читается только первая строка.

— Так даже лучше.

К шпажке привязали синюю ленту с двенадцатью золотыми звёздами.

После третьей попытки бант лёг ровно и прикрыл конец предупреждения.

Никто не приказывал его скрывать.

Сотрудница просто делала красиво.

Самым устойчивым системам заговор обычно не нужен. Достаточно добросовестных служащих, каждый из которых немного улучшает свою часть фотографии.

Когда сыр перенесли в Большой зал, сотрудник в перчатках осторожно положил его возле позолоченного рычага.

Пружина едва слышно скрипнула.

Он замер.

— Она двинулась.

Заведующий протоколом сверился с сертификатом.

— Не волнуйтесь. Она сертифицирована.

Сотрудник убрал лапы быстрее, чем предусматривал протокол.

В 20:15 прибыл инженер по функциональной безопасности.

Невысокий, седой и без галстука.

Уже этим он внушал протоколу настороженность: отсутствие галстука означало, что инженер способен добраться до содержания.

Инженер обошёл ограждение, присел возле основания и несколько минут молча изучал механизм.

Потом попросил схему, фонарь и деревянный цилиндр диаметром с переднюю лапу взрослой мыши.

Право испытать механизм у него было.

Права сделать безопасным — нет.

Первое входило в договор. Второе потребовало бы нового конкурса.

— Цилиндр зачем? — спросил заведующий протоколом.

— Проверить ход.

— Без срабатывания?

— Срабатывание и есть ход.

Сыр сняли и положили под стеклянный колпак.

На его место установили цилиндр.

— Все за линию, — сказал инженер.

— Какую? — спросил пресс-секретарь.

Инженер взял мел и провёл черту.

Белую.

Никто не умер от недостаточной торжественности.

Он встал сбоку и медленно подвёл цилиндр к серебряной шпажке.

Дерево коснулось металла.

Позолоченный рычаг опустился.

Дуга сорвалась с места настолько быстро, что камера успела записать только два состояния:

ожидание

и результат.

Удар коротко прокатился по пустому залу.

Цилиндр вылетел из держателя и оказался прижат к основанию.

На тёмном дереве появилась светлая царапина.

Несколько секунд никто не говорил.

Заведующий протоколом выдохнул:

— Основание повреждено.

— Механизм исправен, — ответил инженер.

Гертруда смотрела на зажатый цилиндр.

— А безопасен?

— Это другой вопрос.

— Почему он не указан первым?

— Потому что акт называется «Проверка функциональности».

Пресс-секретарь подошёл к камере.

— Запись не распространять. Звук создаёт преувеличенное впечатление.

Инженер повернул голову.

— Это настоящий звук.

— Именно поэтому.

Дугу подняли вдвоём.

На цилиндре осталась глубокая вмятина.

— В акт внесём? — спросила Гертруда.

— Как результат штатного срабатывания.

— А если завтра вместо цилиндра будет лапа?

Заведующий протоколом вмешался:

— Завтра будет осознанный символический контакт, а не функциональная проверка.

Инженер впервые улыбнулся.

Коротко и устало.

— Пружина об этом знает?

После механического испытания проверили электронную защиту.

Манекен без допуска вызвал красный сигнал.

Пропуск уборщика — тоже.

Электромагнит блокировал рычаг.

— Видите? — сказал заведующий протоколом. — Защита работает.

Инженер открыл список разрешённых лиц.

Там значились монтажник, специалист по обслуживанию, заведующий протоколом и:

ЕВРОПЕЯ КАРЛОВНА ДЕ ЛЯ МЫШ

— Почему она допущенный оператор? — спросила Гертруда.

— Иначе датчик не позволит ей приблизиться к сыру.

— То есть система защищает от всех, кроме той, кого завтра подведут к механизму?

— Она защищает от несанкционированного доступа.

— А от санкционированной опасности?

— Это выходит за рамки модели угроз.

Инженер ввёл идентификатор Европеи.

Индикатор загорелся зелёным.

Электромагнит отпустил рычаг.

— Система распознаёт госпожу председательницу, — удовлетворённо сказал поставщик.

— Пружина тоже?

Инженер посмотрел на дугу.

— Пружина распознаёт только движение рычага.

Система была современной.

Она знала фамилии, полномочия, уровни допуска и сроки действия пропусков.

Пружина была старомодной.

Она знала причину и следствие.

В первоначальном заключении инженер написал:

«Безопасно при условии отсутствия контакта с пусковым элементом».

Заведующий протоколом нахмурился.

— Это делает церемонию невозможной.

— Делает контакт опасным.

— Церемония состоит в контакте.

Инженер посмотрел на него.

— Тогда вы точно сформулировали проблему.

Началось редактирование.

«Безопасно» сочли слишком абсолютным.

«Опасно» — излишне эмоциональным.

После нескольких вариантов формулировка приобрела окончательный вид:

«Допустимо при осознанном контакте уполномоченного лица».

— Так точнее, — сказал заведующий протоколом.

— Так длиннее, — ответил инженер.

Физика за время обсуждения не изменилась.

Изменилось прилагательное.

Остаточный риск признали приемлемым.

Сыр вернули на место.

Механизм снова взвели.

После испытания красный предупреждающий знак стал почти полностью виден.

Сотрудник протокола передвинул маленький флажок на два сантиметра.

Знак исчез.

— Симметрия лучше, — сказал режиссёр.

На тёмном дереве осталась светлая царапина.

Её решили не ретушировать.

На общем плане она была почти незаметна.

В 21:30 протокольная служба утверждала список приглашённых.

У каждого гостя имелись имя, нора, статус безопасности и роль в церемонии.

Сэмюэль Мак-Мыш подтвердил участие почти сразу.

Его служба безопасности попросила поставить его достаточно близко к Европее, чтобы попасть с ней в кадр, и достаточно далеко от механизма, чтобы при любом развитии событий сохранить возможность выразить поддержку.

После короткого обсуждения позицию назвали:

«ангажированная стратегическая дистанция»

Лао Шу вместо требований к месту прислал один вопрос:

«Технические характеристики пружины доступны?»

Ему отправили публичную спецификацию без силы сжатия и длины хода.

Через двенадцать минут его секретариат сообщил, что дополнительных данных больше не требуется.

— Откуда он их получил? — спросил пресс-секретарь.

— Возможно, рассчитал.

— По публичной схеме?

Техник пожал плечами.

— По размеру ящика.

Приглашение Михаила Потапыча обсуждали дольше.

Одни считали его присутствие провокацией.

Другие — доказательством открытости.

В итоге связались с Европей.

Она лежала в медицинской комнате, пока врач менял повязку.

— Пригласить, — сказала она.

— Статус?

— Гость.

— Место?

— Подальше от меня.

Европея хотела, чтобы Михаил увидел церемонию.

Увидел её стоящей.

Увидел, как она берёт то, что называется самостоятельностью.

Увидел, что две пули, два пакета и две повязки не заставили её отступить.

Иногда самый короткий путь к чужой победе начинается с желания любой ценой доказать ему, что он не победил.

Фарид принял приглашение без комментариев.

Его помощник запросил схему эвакуационных выходов и уточнил, будет ли механизм находиться под напряжением.

— Что ответить?

— Что все меры безопасности соблюдены.

— Он спрашивает про напряжение.

— Это и есть ответ.

Жану и Свену отвели места в первом ряду.

Раджив и Осман-бей прислали поздравления с самостоятельным европейским выбором. Счета за транзит к письмам не прилагались.

Они приходили отдельным каналом.

В окончательном списке напротив имени Европеи Карловны в графе «РОЛЬ В ЦЕРЕМОНИИ» стояло:

СВОБОДНЫЙ ВЫБОР

Напротив остальных:

НАБЛЮДЕНИЕ

Около полуночи список утвердили.

Пружину в него не включили.

У неё уже была роль.

Европея проснулась в 05:43, за семнадцать минут до будильника.

Одиннадцать месяцев назад в этот же час её будили возраст, тревога и государственная ответственность.

Теперь первой пришла боль.

Она прошла сразу в обе ноги, поднялась к коленям и осталась там.

Тревога появилась второй.

Государственная ответственность, верная привычкам, вошла вместе с утренней папкой.

Комната была почти прежней.

Те же тяжёлые шторы.

Тот же столик.

То же официальное зеркало.

Только между кроватью и ванной стояло кресло на колёсах, а у стены ждала трость.

Вчера у Европеи было сомнение, не получившее микрофона.

Сегодня у неё была церемония, получившая прямую трансляцию.

Она медленно села.

Левая нога отозвалась первой.

Правая не пожелала отставать.

Равенство иногда достигается не общим благополучием, а справедливым распределением боли.

В зеркале напротив кровати сидела старая мышь с серой мордочкой и плотно сжатыми губами.

— Пятьдесят два, — сказала Европея.

Зеркало промолчало.

За одиннадцать месяцев архивы так и не убедили его в обратном.

Вошёл врач.

За ним помощницы, гримёр и сотрудник протокола.

— Вставать нельзя, — сказал врач вместо приветствия.

— Доброе утро и вам.

— Я серьёзно.

— Это заметно по отсутствию дипломатической подготовки.

Он снял повязки.

На правой ноге темнел старый след от пули:

ПЕРВЫЙ ПАКЕТ

На левой — свежая рана от:

НОВОГО ПАКЕТА

Обе пули лежали в прозрачных контейнерах на столике.

Два материальных доказательства того, что намерение может быть направлено в одну сторону, а траектория выбрать другую.

Врач обработал раны.

— Сидеть можете. Недолго стоять с поддержкой — тоже. Ходить нельзя.

— Мне нужны три шага.

— Три шага — это ходить, только с хорошим пресс-секретарём.

Сотрудник протокола раскрыл схему.

— Маршрут сократили. До отметки вас проводят помощницы. В кадре пройдёте самостоятельно.

— С тростью.

— Её можно назвать символом опыта.

Европея посмотрела на него.

— Называйте тростью. Она хотя бы действительно держит.

Под длинной тёмно-синей юбкой скрыли повязки.

Хвост закрепили брошью.

— Слишком туго.

— Иначе будет видна дрожь.

Европея на секунду задержала взгляд на собственном отражении.

— Затяните.

Гримёр убрала следы бессонной ночи.

Боль оставили.

Для неё не нашлось оттенка, совместимого с общей палитрой.

Врач достал обезболивающее.

— Действует около четырёх часов. Возможно лёгкое головокружение.

Европея посмотрела на ампулу.

— А решение останется моим?

— Это не медицинский вопрос.

Он сделал укол.

Потом репетировали вставание.

Две помощницы держали Европею под локти. Врач следил за давлением. У стены раскрыли складную опору, которая во время трансляции должна была спрятаться за флагом.

Европея поднялась.

Постояла.

Села.

— Ещё раз.

— Нет, — сказал врач.

— В графике две репетиции.

— В медицинском заключении ни одной.

— Значит, одну назовём компромиссом.

К полудню Европея должна была самостоятельно дойти до символа независимости.

Самостоятельность обеспечивали помощницы, врач, трость и скрытая складная опора.

Когда остальные вышли, в комнате осталась Гертруда.

На столе лежал кожаный портфель.

Европея открыла его.

Сверху — официальная речь.

Под ней — два исписанных от руки листа.

Она нашла знакомую строку:

«Стратегическая автономия начинается не там, где не нужны друзья, а там, где дружба не заменяет собственную волю».

— Хорошая фраза, — сказала Европея.

— Поэтому её убрали?

— Поэтому она мешала остальным.

— Каким?

— Согласованным.

Европея могла поменять бумаги местами.

Отмена начиналась не с исторического заявления.

Всего лишь с порядка двух листков.

Она выровняла края.

Рукописный текст остался снизу.

Но она не выбросила его.

Закрыла портфель и поставила рядом с тростью.

Истина отправлялась на церемонию.

Ей просто не предоставили слова.

В 07:30 перед Европей лежали три заключения.

Первое — медицинское.

«Самостоятельное передвижение создаёт риск падения, повторной травматизации и острого болевого синдрома».

— Вы можете упасть, — сказал врач.

— Я буду с тростью.

— У вас повреждены обе ноги. Трость не превращает одну руку в две здоровые ноги.

Второе заключение было техническим.

В нём соседствовали две фразы:

«Использование допустимо при отсутствии контакта с пусковым элементом».

и

«Допустим осознанный контакт уполномоченного лица в пределах утверждённого сценария».

Бумага выдерживала противоречие лучше, чем пружина.

Инженер сказал:

— Если вы не тронете сыр, риска почти нет.

— Церемония состоит в том, что я беру сыр.

— Тогда риска почти нет только до церемонии.

— Электронная защита?

— Пропустит вас.

— Можно исключить меня из списка?

— Можно. Тогда церемония не состоится.

— Это техническое предложение?

— Единственное, которое соответствует первому абзацу.

Третье заключение было политическим.

Девятнадцать страниц.

Ни одного слова «пружина».

Отмена или перенос, говорилось там, создадут впечатление неуверенности, раскола и несостоятельности курса.

Пресс-секретарь добавил:

— Делегации прибыли. Рынки ждут сигнала. Сэмюэль прилетел специально. Михаил назовёт перенос нашей слабостью. В Соседней Норе могут решить, что поддержка ослабевает. Пресс-релиз уже разослан под эмбарго.

— Его можно отозвать.

— Тогда появится информация, что мы отозвали информацию.

Он помедлил.

— И у сыра ограниченный срок годности.

Гертруда подняла глаза.

— Наконец аргумент, который не притворяется вечностью.

Три заключения лежали перед Европей.

Тело говорило:

не стой.

Техника:

не трогай.

Политика:

не отменяй.

Из трёх она выбрала единственное, которое не отвечало ни за её тело, ни за механизм.

Это была вторая возможность остановиться.

— Церемония состоится.

Врач закрыл папку.

Инженер снял очки.

Пресс-секретарь отметил решение.

Никто не торжествовал.

Профессионалы редко торжествуют в комнате, где только что распределили будущую ответственность.

Заведующий протоколом подвинул последний лист:

ДЕКЛАРАЦИЯ ОБ ОСОЗНАННОМ КОНТАКТЕ УПОЛНОМОЧЕННОГО ЛИЦА

Европея подписала.

Сэмюэль Мак-Мыш прибыл одним из первых.

— Дорогая. Как ноги?

— Полностью работоспособны в пределах официального кадра.

Губы Сэма дрогнули.

— Ты выглядишь сильной.

— Это заслуга света.

— Свет тоже часть силы.

— Когда счёт приходит мне — несомненно.

Он положил на столик папку:

ГАРАНТИИ

— После церемонии хотел бы обсудить программу защиты критической инфраструктуры. Условия будут особенно своевременными.

— Выгодными?

— Своевременность дороже выгоды.

— Для кого?

— Это и предлагаю обсудить.

В Большом зале Сэм осмотрел своё место.

Потом расстояние до возвышения.

До камер.

До дуги.

— Можно на полметра назад?

— Тогда вы выпадете из одной линии с госпожой председательницей.

— Объектив исправит перспективу.

Стул отодвинули.

Сэм посмотрел ещё раз.

— Ещё десять сантиметров.

Ангажированная стратегическая дистанция обрела точные геометрические размеры.

Лао Шу прибыл без кортежа.

Он поклонился Европее ровно настолько, насколько требовала вежливость, и не настолько низко, чтобы потерять из виду конструкцию.

На нижней стороне блока управления он заметил маркировку из цифр и иероглифов.

Записал номер.

Технический представитель подошёл ближе.

— Вы знакомы с компонентом?

Лао закрыл блокнот.

— Теперь да.

— Он произведён по европейской спецификации.

— Все вещи производятся по чьей-нибудь спецификации. Вопрос — на чьём станке.

Фарид вошёл через боковую дверь.

Сначала изучил план эвакуации.

Потом поздоровался.

— Вам показали место? — спросила Европея.

— Да.

— Устраивает?

Фарид посмотрел на дверь.

— До выхода семь шагов.

— Вы всегда считаете?

— Когда вокруг много речей — особенно.

Он приблизился к белой линии.

Не пересёк её.

Наклонил голову.

— Что-нибудь не так? — спросил заведующий протоколом.

— Всё натянуто.

— Это предусмотрено конструкцией.

Фарид кивнул.

— Я и говорю: всё.

Михаил Потапыч приехал последним.

Европея ждала его в конце фойе.

Он увидел кресло.

Трость.

Повязки под линией юбки.

Приветствие задержалось на секунду.

— Европея.

— Михаил.

— Стоять будешь?

— Это церемония независимости. Разумеется, с помощью.

— Ноги?

— Внутреннее дело Союза.

Михаил кивнул в сторону зала.

— А капкан тоже внутренний?

— Демонстрационная конструкция.

— Конечно.

— Вы приглашены наблюдать.

— Я и наблюдаю.

Виновная мышь тоже способна узнать мышеловку.

Вина ухудшает право быть услышанным.

Но не улучшает устройство пружины.

За несколько минут до начала Сэмюэль, Лао, Михаил и Фарид случайно оказались возле возвышения.

Сэм поправлял манжету.

Лао сверял расстояние с блокнотом.

Михаил держал лапы за спиной.

Фарид стоял боком к механизму.

— Красивый символ, — сказал Сэм.

— Символы дешевле заводов, — ответил Михаил.

— Не все заводы ваши, — заметил Лао.

Михаил посмотрел на него.

— Зато руду вы покупаете у меня.

— Пока цена подходит.

Сэм улыбнулся.

— Прелесть открытой торговли в том, что каждый свободен зависеть от того, кого сам выбрал.

Фарид поднял лапу.

— Тише.

Трое посмотрели на него.

— Что? — спросил Сэм.

— Металл принимает вес.

— Это опасно?

Фарид прислушался.

— Это честно.

Пружина едва слышно звенела.

Ей было всё равно, кто выплавил сталь, кто поставил датчик и из чьего бюджета оплачен сыр.

В этом она превосходила всех присутствующих по стратегической автономии.

В 10:35 журналистам раздали официальное сообщение.

Оно было датировано следующим утром.

Сегодняшняя история ещё не произошла.

Завтрашнее объяснение уже прошло редактуру.

Заголовок гласил:

ЕВРОПА СДЕЛАЛА ИСТОРИЧЕСКИЙ ШАГ К ПОЛНОЙ СТРАТЕГИЧЕСКОЙ АВТОНОМИИ

В первом абзаце сообщалось, что церемония прошла успешно.

Во втором — что двадцать семь нор продемонстрировали беспрецедентное единство.

В третьем — что Европея Карловна проявила уверенное лидерство и лично осуществила свободный выбор.

Ни один глагол не стоял в будущем времени.

— Почему релиз датирован завтра? — спросил журналист.

Пресс-секретарь улыбнулся.

— Чтобы редакции имели равный доступ к итоговой информации.

— Но итога ещё нет.

— Именно поэтому доступ равный.

Журналистка пролистала второй лист.

— Здесь написано, что механизм создан в Европе.

— Финальная существенная сборка произведена в Союзе.

— Датчик американский.

— Интегрирован европейской стороной.

— Пружинный блок китайский.

— Адаптирован к европейским ценностям.

— А что тогда определяет происхождение?

Пресс-секретарь ответил раньше, чем успел остановиться:

— Табличка.

Пауза.

— В совокупности с применимым правом.

Внизу страницы находился резервный абзац:

«В связи с непредвиденной технической паузой отдельные элементы церемонии были адаптированы без ущерба для её исторического значения».

Молодой сотрудник пресс-службы поднял глаза.

— А если церемония не пройдёт успешно?

Пресс-секретарь повернулся к нему.

— Тогда уточним значение слова «успешно».

На мониторах провели репетицию.

Загорелось:

АПЛОДИСМЕНТЫ

Потом:

ТИШИНА

Затем:

ТРИ ДВА ОДИН

Режиссёр навёл камеру на возвышение.

На экране появились сыр, шпажка, рычаг и часть дуги.

— Дугу убрать?

— Нет.

— Почему?

— Без неё не видна смелость выбора.

— Крупный план лапы?

Пресс-секретарь задумался.

— До контакта — да. После контакта ждите команды.

Во Дворце предпочитали написать итог заранее.

После события всегда могло не хватить времени на глаголы.

В 11:42 Европея и Гертруда остались вдвоём в маленькой комнате за Большим залом.

Через стену доносился гул голосов.

Кто-то проверял микрофон и несколько раз произносил:

— Стратегическая автономия.

Динамик возвращал слова лёгким эхом, будто сама автономия не решалась прийти одна.

Европея сидела перед зеркалом.

Улыбка готова.

Брошь держит хвост.

Трость справа.

Портфель слева.

Гертруда держала техническое заключение.

— Вы ещё можете отменить.

Европея посмотрела на отражение.

— Я уже объявила церемонию.

— Вы объявили сыр. Пружину вы ещё не обязаны трогать.

— Не начинайте.

— Я не начинала. Она уже взведена.

Европея закрыла глаза.

Обезболивающее не уничтожило боль. Только отодвинуло её на расстояние, с которого она продолжала наблюдать.

— Если остановлюсь сейчас, двадцать семь столиц объяснят это двадцатью семью способами.

— Это их обычная работа.

— Рынки увидят слабость.

— Рынки видели вещи похуже и всё равно открывались утром.

— Соседняя Нора решит, что мы отступаем.

— Соседней Норе нужна ваша помощь. Не фотография вашей лапы возле сыра.

Европея повернулась к ней.

— Михаил скажет, что оказался прав.

Гертруда положила заключение на стол.

— Вы делаете его правым не потому, что он предупредил. Вы делаете его правым, если тронете.

За стеной коротко взвыл микрофон.

Потом снова послышался шум зала.

Европея смотрела на Гертруду.

Гертруда не отводила глаз.

Эта минута уже содержала всё необходимое:

две раненые ноги;

испытанный цилиндр;

светлую царапину;

зелёный допуск;

пружину, не знавшую фамилий.

— Прекрасно, — тихо сказала Европея. — Восемьдесят лет учились не повторять историю и в итоге боимся плохого заголовка.

— Не только.

— Знаю.

— Тогда отмените.

— А завтра?

— Завтра скажете, что увидели опасность.

— Спросят, почему я не увидела её вчера.

— Ответьте правду.

Европея усмехнулась.

Улыбка на этот раз была её собственной и потому выглядела старше официальной.

— Вы хотите, чтобы я вышла и сказала: дорогие друзья, мы одиннадцать месяцев шли к мышеловке, заказали её, оплатили, собрали из чужих деталей, сертифицировали, поставили на сцену — и только сейчас заметили пружину?

— Да.

— Короткая речь.

— Зато честная.

— Вы совершенно не понимаете цену правды.

Гертруда покачала головой.

— Понимаю. Поэтому и не предлагаю считать её бесплатной.

Европея открыла портфель.

Достала обе речи.

На официальной:

«Дорогие друзья, партнёры и те, кто пока не осознал преимуществ партнёрства...»

На рукописной:

«Мы перепутали верность цели с верностью каждому выбранному средству».

Она долго смотрела на строку.

За дверью постучали.

— Две минуты до выхода.

— Одну минуту.

Гертруда ждала.

Это была третья возможность остановиться.

Не заседание.

Не юридический акт.

Не техническая рекомендация.

Закрытая комната.

Верный советник.

Две речи.

И дверь, которую можно было не открывать.

Европея положила рукопись под официальный текст.

— Если всё закончится плохо, вы скажете, что предупреждали.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это ничего не исправит.

Европея взяла трость.

— Вы удивительно непригодны для политики.

— Для этой — да.

Помощницы вошли.

Одна подставила плечо.

Вторая расправила юбку.

Третья открыла дверь.

Перед выходом Европея остановилась.

— Заключение оставьте у себя.

— Зачем?

— Не знаю.

Гертруда сложила документ и убрала во внутренний карман.

Правда не получила микрофона.

Но сохранила копию.

В полдень в Большом зале Дворца двадцати семи дверей пахло свежей краской, старой пылью и сыром.

Теперь Европея знала происхождение каждого запаха.

Краску нанесли ночью.

Пыль подняли из-за фальшивой стены с кабелями.

Сыр доставили под охраной и оплатили как обеспечение церемониального суверенитета.

Знание ничего не меняло в запахе.

Только лишало его невинности.

За дверью помощницы держали Европею под локти.

До белой черты оставалось четыре шага.

Первые три не попадали в кадр и поэтому считались медицинскими.

Четвёртый становился политическим.

— Готовы? — шепнула помощница.

Европея опёрлась на трость.

— Нет.

Девушка побледнела.

— Отменить выход?

— Открывайте.

Двери распахнулись ровно в двенадцать.

Свет ударил в глаза.

Камеры повернулись.

Помощницы отпустили Европею за створками.

Она пошла медленно.

Левая нога принимала вес и возвращала его болью.

Правая отвечала на полшага позже.

Трость стучала о пол.

Каждый удар означал, что она ещё не упала.

Иногда устойчивость — это не движение к цели, а удачно разбитое на секунды падение.

Пресс-секретарь встретил её у белой черты.

— На отметку. Чуть левее.

Европея остановилась.

— Слева повязка.

Он посмотрел на камеры.

— Тогда чуть правее. История должна видеть вас с рабочей стороны.

Справа тоже была повязка.

Европея промолчала.

У истории имелся ограниченный угол обзора.

Она сместилась на полшага.

Боль прорвалась сквозь лекарство.

Лицо осталось спокойным.

Европея подняла подбородок.

Перед ней стояла мышеловка.

Тёмное дерево.

Стальная дуга.

Гладкая пружина.

Позолоченный рычаг.

Латунная табличка:

ПРОИЗВЕДЕНО В ЕВРОПЕ

Теперь Европея знала, что дерево ввезли, пружинный блок пришёл с фабрики Лао Шу, а датчик поставила фирма Сэмюэля.

Европейскими были финальная сборка, последняя табличка и ответственность подойти первой.

Под ней виднелся край старой маркировки.

И красный треугольник предупреждения.

Европея знала, куда смотреть.

Посередине лежал сыр.

Жёлтый.

Ровный.

Три согласованные дырки.

Серебряная шпажка:

СТРАТЕГИЧЕСКАЯ АВТОНОМИЯ

Лента с двенадцатью звёздами прикрывала последние слова предупреждения.

Процедура закончилась.

Опасность осталась.

В портфеле шуршали два рукописных листа.

Они находились ближе к её телу, чем официальный текст.

И дальше от микрофона.

В первом ряду лежало сообщение, датированное завтрашним утром.

История ещё не произошла.

Но уже успешно завершилась в четырёх абзацах.

Сэмюэль стоял немного в стороне.

Полметра и десять сантиметров стратегической дистанции отделяли его от белой линии.

Под мышкой — «Гарантии».

Из-под них выглядывали «Тарифы».

Он улыбнулся.

— Всё готово, дорогая. Решение, разумеется, за тобой.

— Разумеется.

Формально это было правдой.

Сэм не держал её за лапу.

Не толкал к механизму.

Не писал её речь.

Он только помог определить стоимость отказа, продал часть нужных решений, выбрал безопасное расстояние и с уважением оставил ей свободу воспользоваться подготовленными вариантами.

Честной выгоде вообще незачем лгать.

Достаточно вовремя подать ручку для подписи и выйти из зоны захвата.

Лао Шу уже стоял у основания.

Достал складную линейку.

Приложил к дереву.

— Что вы измеряете? — спросила Европея.

— Ход пружины.

— Зачем?

Лао поднял глаза.

— Чтобы знать.

Число в его блокноте совпало с техническим паспортом.

И не совпало с белой линией на полу.

Разница составляла четыре сантиметра.

Слишком мало для политического заявления.

Вполне достаточно для стали.

— Разметка другая.

— Да.

— И всё?

— Для измерения — всё.

Лао сложил линейку.

Он не предупреждал.

Прилагательные занимали место.

Миллиметры — рынки.

Михаил Потапыч стоял дальше всех.

Он смотрел не на Европею.

На мышеловку.

Увидел красный знак.

Светлую царапину.

Расстояние Сэма до дуги.

Фарида — до выхода.

Потом посмотрел на трость.

— Не трогай.

Голос был негромким.

Но зал услышал.

Европея медленно повернула голову.

— Это официальная позиция?

— Нет. Обычная.

Пресс-секретарь записал:

«Попытка внешнего вмешательства».

Предупреждение не становится ложью только потому, что его произнёс виновный.

Михаил разрушил стену Соседней Норы.

Его мыши вошли в чужие коридоры.

Его война оставила мышей без домов.

Ничто из этого не ослабляло пружину.

Но делало его «не трогай» почти невыносимым для Европеи.

Если бы это сказал инженер — можно было внести в оценку риска.

Если бы Гертруда — принять к сведению.

Если бы врач — назвать чрезмерной осторожностью.

Из уст Михаила слова звучали как приказ.

А право приказывать он потерял вместе с первой разрушенной стеной.

Европея почувствовала знакомое упрямство.

Не страх.

Почти силу.

У края сцены Фарид наклонил голову.

Прислушался.

— Пружина тугая.

— Она сертифицирована, — сказала Европея.

Фарид пожал плечами.

— Это не одно и то же.

Четыре предупреждения прозвучали четырьмя языками.

Сэмюэль предупредил расстоянием.

Лао — измерением.

Михаил — словами.

Фарид — слухом.

Ни одно не было спрятано.

Спрятать предстояло только их общий смысл.

Пресс-секретарь поднял руку.

Свет погас.

Включились прожекторы.

На задней стене появились слова:

ИСТОРИЧЕСКИЙ ШАГ К ПОЛНОЙ СТРАТЕГИЧЕСКОЙ АВТОНОМИИ

Слово «полной» добавили утром.

Гертруда возражала, что для полной автономии нет ни средств, ни производственных мощностей.

Ей объяснили, что это проблемы бюджета и промышленности.

Не заголовка.

Европея подошла к ступеням.

Первую преодолела сама.

На второй правое колено дрогнуло.

Сэм сделал движение вперёд — и остановился у белой линии.

Лао убрал линейку.

Михаил нахмурился.

Фарид не шевельнулся.

Трость скользнула по бархату.

Европея перенесла вес на левую ногу.

Боль вспыхнула сразу в обеих.

Она добралась до микрофона.

Официальная речь лежала сверху.

Рукописная — под ней.

Поменять их местами можно было одним движением.

Европея не поменяла.

Листы дрожали.

Она прижала их серебряной ручкой.

— Дорогие друзья, партнёры и те, кто пока не осознал преимуществ партнёрства. Сегодня мы завершаем долгий путь к независимости, устойчивости, безопасности и способности самостоятельно определять собственное будущее.

На слове «самостоятельно» экран за её спиной погас.

Технический сотрудник полез под стол.

Поправил кабель.

На разъёме была маленькая иероглифическая маркировка.

Лао Шу деликатно отвернулся.

Экран зажёгся.

Слово «АВТОНОМИИ» снова возникло над Европей.

— За прошедшие месяцы наш Союз выдержал испытания, которые должны были разделить нас. Мы показали, что давление укрепляет решимость, а попытки лишить нас выбора делают этот выбор ещё более свободным.

Под юбкой натянулся бинт.

Европея вспомнила два прозрачных контейнера.

Две пули, выпущенные в сторону Михаила.

Две пули, найденные в её теле.

Но слово «траектория» в официальной речи отсутствовало.

— Мы укрепили энергетическую устойчивость, диверсифицировали поставки и расширили оборонное сотрудничество.

Она знала цену каждого глагола.

«Диверсифицировали» — тот же газ через нового посредника и новый счёт.

«Расширили» — заказали у Сэма то, что собственные заводы смогут дать позже, если им всё-таки дадут время.

«Укрепили» — поставили подпорки под систему, которую ещё предстояло перестроить.

Это не было полной ложью.

Полная ложь требует простоты.

Современная политика работала из более качественного материала:

из отдельных правд, собранных в неверном порядке.

Европея перевернула страницу.

На мгновение показался рукописный лист.

«Дружба не заменяет собственную волю».

Сэм стоял слева.

Лао держал блокнот.

Михаил молчал.

Фарид слушал пружину.

— Нам неоднократно говорили, — продолжила Европея, — что бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

Журналисты оживились.

Европея сделала паузу.

Она могла закончить речь здесь.

Поднять глаза.

Назвать предмет перед собой тем словом, которое знали дети и старые мыши.

Вернуть языку его простейшую обязанность:

отличать сыр от дуги,

а обещание — от механизма.

Вместо этого Европея посмотрела в официальный текст.

— Однако данное утверждение возникло в совершенно иную историческую эпоху. В эпоху недостаточного регулирования, низкой институциональной зрелости и отсутствия единых стандартов безопасности пищевых продуктов.

Михаил Потапыч закрыл глаза.

Европея говорила всё увереннее.

Не потому, что сомнение исчезло.

Речь была выучена.

Сомнение вынуждено было импровизировать.

— Современный сыр прошёл санитарную проверку. Механизм получил сертификат технического соответствия. Процедура его использования одобрена двадцатью семью компетентными органами. Поэтому попытки называть данный объект мышеловкой являются не только устаревшими, но и политически мотивированными.

Над камерами загорелось:

АПЛОДИСМЕНТЫ

Зал захлопал.

Сэм — ровно.

Жан — убеждённо.

Свен — экономно.

Лао продолжал держать блокнот.

Михаил не хлопал.

Фарид снова услышал металл.

Европея стояла перед мышеловкой.

Семь раз отмерь — один раз отрежь, говорили предки.

Она отмерила двадцать семь раз, получила двадцать семь разных величин и поступила демократически:

выбрала ту, которая лучше смотрелась в презентации.

Аплодисменты стихли.

Между ней и сыром оставалось меньше трёх шагов.

Первый шаг был ценой.

Европея переставила трость.

Правая нога приняла вес.

Старый рубец ответил знакомой болью.

ПЕРВЫЙ ПАКЕТ.

Левая ступня двинулась следом.

Свежая рана вспыхнула под бинтом.

НОВЫЙ ПАКЕТ.

Два названия, придуманные для чужой боли, были вписаны в её тело.

Теперь Европея знала:

оружие намерения не признаёт политического авторства раны.

Оно летит через связанную систему, пока не находит того, кто оказался на траектории.

Можно назвать это необходимой ценой.

Цена не становится меньше от прилагательного.

Европея сделала первый шаг.

Вспыхнули камеры.

Второй шаг был знанием.

С этого расстояния механизм раскрывался целиком.

Линия между рычагом и фиксатором.

Сжатые витки пружины.

Стальная дуга.

Настоящий ход.

Четыре сантиметра между ним и публичной разметкой.

Красный край предупреждения.

И маленькая светлая царапина на тёмном дереве.

След деревянного цилиндра.

Доказательство того, что механизм уже отвечал на прикосновение.

И ответил без двусмысленности.

Под сыром горел зелёный индикатор.

Система распознала Европею Карловну.

Её должность.

Допуск.

Право войти в опасную зону.

Электроника не вмешается.

Пружина не знала ничего.

И потому ошибиться в ней было труднее.

Правая лапа Европеи дрогнула.

Она сразу подняла её и помахала журналистам.

Вспышки ответили белым огнём.

Со стороны это выглядело как приветствие.

Тело снова попыталось сказать правду.

Пресс-служба получила удачный кадр.

Европея сделала второй шаг.

Сыр пах сильнее.

Нежно.

Чуть сладковато.

Обычный настоящий сыр, который мог лежать на деревянной доске рядом с хлебом и яблоками.

Запах напомнил ей время, когда безопасность не требовала пресс-конференции, а слово «мышеловка» — политической оценки.

Третий шаг был выбором.

Европея не сделала его сразу.

Стояла, опираясь на трость.

И видела механизм.

Не символ.

Не политическую позицию.

Не коммуникационную конструкцию.

Мышеловку.

Она была старой мышью.

Как бы ни возражал официальный архив, прожила достаточно, чтобы узнавать мышеловки без экспертного заключения.

Можно было остановиться.

Никто не держал её за спину.

Сэм стоял за линией.

Лао смотрел в блокнот.

Фарид — ближе к выходу.

Михаил — далеко.

Гертруда — вне кадра.

Европея могла повернуться к микрофону.

Сказать:

«Нужна дополнительная проверка».

Или:

«Возникли новые обстоятельства».

Или просто:

«Церемония переносится».

У Дворца двадцати семи дверей хватило бы слов, чтобы даже отступление оформить как движение к более устойчивой позиции.

Она могла достать рукописную речь.

Могла сделать всё это.

Но камеры уже смотрели на её лапу.

Официальное сообщение было написано.

Гости приехали.

Сыр оплатили.

Она уже отказалась от честной речи утром.

Потом ещё раз за закрытой дверью.

А главное —

Михаил Потапыч сказал:

«Не трогай».

Это короткое предупреждение снова превращалось внутри неё в приказ.

Если она остановится сейчас, он увидит.

Все увидят.

На экранах останется старая мышь с тростью, дошедшая до собственного символа и испугавшаяся слова того, кому не хотела позволить быть правым.

Европея знала, что это ложная логика.

Знала сейчас.

Не после комиссии.

Не из будущего доклада.

Сейчас.

Михаил мог быть виновен и прав насчёт пружины.

Сэм — союзником и выгодополучателем.

Лао — ничего не запрещать и всё равно получить преимущество от чужой зависимости.

Фарид — не иметь сертификата и слышать механизм лучше сертифицированных специалистов.

Гертруда — не принимать решений и видеть их цену.

А Европея могла одновременно быть жертвой чужого нападения

и автором последнего движения собственной лапы.

Все эти истины помещались в одном зале.

Именно поэтому залу требовался лозунг.

Без него истины могли начать разговаривать друг с другом.

Если Европея сейчас признает мышеловку, придётся пересмотреть не только церемонию.

Первую пулю.

Закрытые заводы.

Дружественный газ.

Чужие спутники.

Вторую пулю.

Речь, которую она сама положила вниз.

Придётся признать простую и неприятную вещь:

отдельные необходимые решения могут сложиться в ненужный путь.

Последовательность не всегда является добродетелью.

А умная мышь отличается от необразованной не умением подробно объяснить механизм.

А готовностью убрать лапу после объяснения.

Это признание было тяжелее стали.

Не потому, что обязательно разрушило бы власть.

Власть иногда переживает признания.

Оно разрушило бы другое.

Рассказ.

Тот самый рассказ, в котором каждое предыдущее решение оправдывало следующее.

Рассказ, где раны доказывали правоту курса.

Зависимость называлась связанностью.

Чужие детали — автономией.

А невозможность остановиться — решимостью.

Мышеловка стояла перед Европей открыто.

Но позади находилась история, из которой вытащить лапу было труднее.

Европея выпрямилась.

Трость дрогнула.

Она удержалась.

— Мы не позволим устаревшим страхам определять наше будущее.

Сэмюэль прижал папку «Гарантии» к груди.

Лао Шу перестал писать.

Фарид отступил на полшага.

Михаил Потапыч тихо выругался.

Гертруда стояла за флагом, вне кадра.

Её лапа лежала на кармане с техническим заключением.

Она не крикнула.

Предупреждать в четвёртый раз означало бы помочь Европее сделать вид, будто окончательное решение всё ещё принадлежит кому-то другому.

Пресс-секретарь показал большой палец.

Оператор беззвучно отсчитал:

Три.

Два.

Один.

Европея сделала третий шаг.

Теперь её лапа находилась над сыром.

Она не была голодна.

Она тянулась не к еде.

Не к независимости.

Даже не к победе.

Она тянулась к сохранению собственного рассказа.

Сыр пах молоком и прохладным складом.

Серебряная шпажка отражала прожектор.

Под синей лентой скрывались последние слова предупреждения.

Зелёный индикатор подтверждал её право.

Стальная дуга ждала.

Пружина была единственным участником церемонии, который не обещал ничего сверх вложенной в него функции.

Европея улыбнулась своей лучшей, исторически выверенной стороной.

И протянула лапу.

Кончик когтя коснулся серебряной шпажки.

Позолоченный рычаг опустился.

Пружина перестала ждать.

ЩЁЛК.

Глава 10. Механизм сработал штатно

Пока гром не грянет, мышь не перекрестится. А когда грянет — уточнит, был ли он сертифицирован.

Аплодисменты продолжались ещё семь секунд.

Не потому, что присутствующие отличались особой выдержкой.

Над камерами всё ещё горела зелёная надпись:

АПЛОДИСМЕНТЫ

Образованная мышь прекращает хлопать не тогда, когда случилась беда, а когда получила соответствующее указание.

В первые две секунды после щелчка Европея Карловна ничего не почувствовала.

Она увидела, как стальная дуга исчезла из верхнего положения и возникла поперёк её правой передней лапы.

Увидела, как серебряная шпажка вылетела из сыра, описала короткую праздничную дугу и упала на синий бархат.

Сам сыр отскочил к краю основания.

Три художественно выверенные дырки сохранили форму.

Сыр не пострадал.

Это было первое хорошее известие церемонии.

На третьей секунде пришёл звук.

Не тот металлический щелчок, который услышал зал.

Другой.

Внутренний.

Короткий.

Глухой.

Он прошёл от лапы к плечу, будто тело захлопнуло дверь, за которой только что осталось прежнее будущее.

На четвёртой секунде пришла боль.

Она не вспыхнула.

Вспышка была бы слишком милосердна.

Боль вошла медленно, уверенно, без приглашения и предъявления документов. Сначала сдавила пальцы. Потом поднялась к запястью. Задержалась у локтя.

И оттуда посмотрела на Европею так, как смотрит аудитор, уже нашедший нужную строку.

На пятой секунде Европея поняла, что продолжает улыбаться.

На шестой — что журналисты продолжают снимать.

На седьмой зелёная надпись наконец погасла.

Аплодисменты оборвались волной.

Сначала первый ряд.

Потом второй.

Потом делегации у стен.

Последним перестал хлопать представитель Норы, переводчик которого ещё не успел сообщить, что произошло.

Наступила тишина.

Стало слышно, как серебряная шпажка докатилась до края возвышения, упала и звякнула о каменный пол.

Европея посмотрела на лапу.

Стальная дуга прижала её чуть выше пальцев.

Белая перчатка ещё сохраняла цвет, но возле шва появилась тонкая красная линия.

Линия росла спокойно.

Словно знала, что её всё равно включат в приложение.

Пресс-секретарь первым вернул себе способность двигаться.

Поднял ладонь.

Трансляцию переключили.

На экранах появился герб Союза двадцати семи нор.

Под ним:

ТЕХНИЧЕСКАЯ ПАУЗА

Ещё ниже:

ЦЕРЕМОНИЯ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Действительность ещё не успела понять, что произошло.

Формулировка уже знала.

— Не трогать объект! — крикнул начальник безопасности.

Врач выбежал из-за флагов.

— Уберите дугу.

— До фиксации положения механизма никто не имеет права вмешиваться.

— У неё лапа зажата.

— Я вижу.

— Тогда почему вы стоите?

Начальник безопасности сглотнул.

— Перед нами сертифицированный объект повышенной юридической чувствительности.

Врач посмотрел на него с тем уважением, которое медицина испытывает к неизлечимым состояниям.

Европея попыталась пошевелить пальцами.

Механизм ответил новой волной боли.

Она втянула воздух сквозь зубы.

Улыбка исчезла.

— Откройте, — сказала Европея.

Голос прозвучал тише, чем ей хотелось.

Начальник безопасности наклонился над основанием.

— Аварийный рычаг находится снизу.

— Нажмите.

— Для этого объект необходимо перевернуть.

Европея посмотрела на него.

— Вместе со мной?

Он открыл инструкцию.

— Данный случай отдельно не описан.

— Теперь будет.

Юрист уже стоял рядом с планшетом.

— Самостоятельное раскрытие может считаться несанкционированным вмешательством.

Врач повернулся к нему.

— А это чем считается?

— Штатным срабатыванием.

Европея закрыла глаза.

Слово было знакомым.

Им можно было описать почти всё, что происходило точно по инструкции и совершенно не так, как хотелось.

Штатно не означало хорошо.

Оно означало, что беда выбрала разрешённый способ случиться.

В зале началось движение.

Двадцать семь делегаций одновременно захотели помочь и загородили проход тем, кто действительно мог это сделать.

Советники звонили в столицы.

Охрана устанавливала новое ограждение вокруг старого.

Протокол искал инструкцию.

Нашёл немецкий оригинал, английский перевод, французское резюме и пояснительную записку на двадцати трёх языках.

Ни в одной версии не было написано, как извлечь председательницу Союза из стратегической автономии.

Сэмюэль Мак-Мыш подошёл к белой линии.

Папку «Гарантии» он держал под мышкой.

«Тарифы» уже передал помощнику.

Момент требовал сочувствия без коммерческой перегрузки кадра.

— Дорогая, не двигайся.

Европея сжала зубы.

— Ценный совет.

— У нас есть лучшие специалисты по экстренному освобождению.

— Где?

— На другом континенте. Они могут подключиться по защищённому каналу.

— Открыть мышеловку?

— Оценить варианты.

Европея посмотрела на него.

— А открыть?

Сэм не ответил сразу.

— После оценки.

Он действительно хотел помочь.

Просто его помощь тоже требовала совместимости.

Лао Шу присел с другой стороны.

Разложил линейку.

Измерил.

— Четыре сантиметра.

Начальник безопасности поднял голову.

— Что четыре сантиметра?

— Разница между публичной зоной и фактическим ходом дуги.

— Сейчас не время измерять.

Лао записал число.

— После будет поздно.

Михаил Потапыч не подошёл к механизму.

Он подошёл к чиновникам, загородившим врача.

— Врача пропустите, идиоты.

Несколько камер немедленно повернулись к нему.

Михаил заметил это.

Выражение лица стало чуть историчнее.

— Просим воздержаться от политизации технического эпизода, — автоматически сказал пресс-секретарь.

Михаил посмотрел на кровь.

— У неё лапа под железом.

— Именно поэтому.

Фарид снял тёмный шарф и протянул врачу.

Тот затянул ткань выше запястья.

— Пружина тугая, — сказал Фарид.

Европея открыла глаза.

— Вы уже говорили.

— Тогда это было предупреждение. Теперь — диагноз механизма.

Он не улыбнулся.

Победа над чужой болью слишком быстро превращается в поражение, если рядом есть зеркало.

Гертруда Пфенниг появилась с большими аварийными кусачками.

— Что вы собираетесь делать? — спросил начальник безопасности.

— Перерезать дугу.

— Это запрещено.

— Кем?

— Производителем.

— Он здесь?

— Его представитель подключается.

— Лапа ждать не будет.

Юрист сделал шаг вперёд.

— Вмешательство аннулирует гарантию.

Гертруда посмотрела на Европею.

На красную линию на перчатке.

Потом снова на юриста.

— На механизм?

— Разумеется.

— А на лапу гарантия есть?

Юрист промолчал.

Всё, что не входило в его компетенцию, обладало неприятным свойством существовать без разрешения.

— Я официально возражаю, — сказал начальник безопасности.

— Запишите.

— Кто возьмёт ответственность?

Гертруда ответила сразу:

— Я.

Несколько чиновников не поняли слово с первого раза.

Ответственность обычно брали коллегиально.

После этого её делили на части, слишком маленькие для политического, юридического и нравственного употребления.

Гертруда протянула лапу юристу.

— Бумагу.

Он открыл форму:

СОГЛАСИЕ НА НЕСАНКЦИОНИРОВАННОЕ ИЗМЕНЕНИЕ СЕРТИФИЦИРОВАННОЙ КОНСТРУКЦИИ В УСЛОВИЯХ НЕПОЛНОЙ ОЦЕНКИ ПОСЛЕДСТВИЙ

— Здесь сорок три пункта.

— Где подпись?

Она расписалась, не читая.

Это было безответственно.

Именно поэтому впервые за утро ответственность действительно оказалась у конкретной мыши.

Гертруда поставила кусачки на дугу.

— Держите основание.

Врач прижал дерево.

Фарид взялся с другой стороны.

Лао убрал линейку и удержал край.

Сэм остался за белой линией.

Михаил оттеснил ещё двух советников.

Гертруда нажала.

Металл не поддался.

— Ещё, — сказал врач.

Она переставила кусачки ближе к креплению.

Надавила.

Дуга едва заметно сдвинулась по лапе.

Мир Европеи сузился до белого света.

— Быстрее.

Гертруда выдохнула сквозь зубы.

— Быстрее уже согласовано. Теперь делаем правильно.

Она навалилась всем телом.

Сталь хрустнула.

Звук был значительно тише щелчка.

Но именно он обошёлся дороже.

Врач подсунул инструмент.

Фарид удержал основание.

Гертруда подняла перерезанную дугу.

Европея выдернула лапу.

Боль ударила до плеча.

Колени подогнулись.

Трость упала сначала на бархат.

Потом на каменный пол.

Гертруда подхватила Европею слева.

Врач — справа.

На этот раз флаги не успели закрыть камеры.

Европею положили на носилки.

Она посмотрела на мышеловку.

Перерезанная дуга торчала вверх.

Сыр лежал сбоку.

Зелёный индикатор продолжал гореть.

Система всё ещё подтверждала её право находиться в опасной зоне.

— Выключите.

Начальник безопасности покачал головой.

— После вмешательства нужен специалист производителя.

Европея вдруг засмеялась.

Коротко.

Неровно.

Никто не понял, была ли это боль, нервная реакция или первая честная оценка церемонии.

Пресс-секретарь записал:

«Председательница сохраняла присутствие духа».

По коридору носилки сопровождали врачи, охрана и протокол.

Сэмюэль шёл рядом.

— Я уже распорядился подготовить пакет срочной реабилитационной поддержки. Роботизированная шина, нейронная перчатка, дистанционный мониторинг.

— Сколько?

— Сейчас не время говорить о цене.

— Значит, много.

Сэм вздохнул.

— Дружба не измеряется деньгами.

— А счёт?

— Счёт измеряется.

— Уже лучше.

Лао Шу за носилками не пошёл.

Он остался у возвышения.

Измерил перерезанную дугу.

Толщину стали.

Длину пружины.

Расстояние до предупреждающего знака.

Потом наклонился к нижней стороне основания.

Там было написано:

ПРУЖИНА — ИМПОРТ

Ниже — иероглифы.

Лао записал маркировку.

Происхождение детали уже стало частью будущих переговоров.

Михаил остановился перед камерами.

— Я предупреждал.

Это было правдой.

Она не восстановила ни одной стены Соседней Норы.

Не вернула ни одного убитого.

Не объяснила ни одной ракеты.

И не сделала Михаила нравственным победителем.

Но телевидению редко хватает времени на второе предложение.

Через семь минут «Я предупреждал» уже повторяли все каналы его Норы.

Фразу «Врача пропустите» не показали.

Она мешала исторической неизбежности.

Фарид забрал свой окровавленный шарф у санитара.

— Мы заменим, — предложил сотрудник протокола.

— Не надо.

— Он испорчен.

Фарид посмотрел на ткань.

— Нет. Теперь он просто сообщает правду о событии.

В Большом зале журналистам выдали обновлённое официальное сообщение.

Первая версия:

ЦЕРЕМОНИЯ УСПЕШНО ЗАВЕРШЕНА

Вторая:

В ХОДЕ МЕРОПРИЯТИЯ ПРОИЗОШЁЛ КРАТКОВРЕМЕННЫЙ ТЕХНИЧЕСКИЙ ЭПИЗОД

В третьей добавили:

ПРЕДСЕДАТЕЛЬНИЦА ПОЛУЧИЛА НЕОБХОДИМУЮ ПРОФИЛАКТИЧЕСКУЮ ПОМОЩЬ

Врач из операционной потребовал убрать слово «профилактическую».

После короткого спора его заменили на:

МЕДИЦИНСКУЮ

Это была первая победа науки за день.

Фраза:

МЕХАНИЗМ СРАБОТАЛ ШТАТНО

осталась.

Она успокаивала производителя, рынки и тех, кого беспокоило, что мышеловка могла не выполнить контракт.

Операция продолжалась пять часов и двадцать минут.

Официальный брифинг — девять.

На брифинге никто не пострадал.

Хирурги собрали кости, восстановили сухожилия и освободили нерв, прижатый к суставу.

Главный врач вышел из операционной усталым.

У двери ждали Гертруда и пресс-секретарь.

— Лапу сохранили, — сказал врач.

Пресс-секретарь сразу открыл планшет.

— Подождите.

— Что?

— Я ещё не закончил.

— Главное вы сказали.

Врач посмотрел на него.

— Для вас — возможно. Для неё главное начинается после слова «но».

Планшет медленно опустился.

— Но повреждение серьёзное. Чувствительность может восстановиться не полностью. По движению пальцев пока ничего обещать нельзя. Понадобятся месяцы.

Пресс-секретарь замялся.

— Она сможет подписывать документы?

Врач долго смотрел на него.

— Я пять часов спасал ей лапу, а вы спрашиваете, сможет ли она обслуживать документооборот.

— Государство должно продолжать работать.

— Попробуйте некоторое время поработать головой.

Гертруда отвернулась к окну.

Плечи у неё дрогнули.

Пресс-секретарь решил, что она плачет.

На самом деле впервые за много часов она смеялась.

Европея очнулась ночью.

Правая лапа лежала на высокой подушке, заключённая в белую конструкцию из бинтов, пластин и проводов.

На пальцах мигали маленькие зелёные точки.

Кровь продолжала идти туда, куда политика уже дошла.

Обе ноги ныли.

Теперь к ним добавилась лапа.

Тело Европеи Карловны постепенно превращалось в протокол её решений.

В отличие от архивов, оно ничего не засекречивало.

Не принимало пояснительных записок задним числом.

У кровати сидела Гертруда.

— Сколько? — спросила Европея.

— Два часа ночи.

— Я не о времени.

Гертруда поняла.

— Лапа сохранена.

Европея посмотрела на бинты.

— «Сохранена» — это медицинское или официальное слово?

— Пока медицинское.

— А работает?

— Врач не знает.

Европея попыталась согнуть указательный палец.

Зелёная точка мигнула.

Палец не двинулся.

— Значит, скоро станет официальным.

Гертруда ничего не сказала.

Во Дворце всё, что существовало, но не выполняло прежней функции, рано или поздно получало статус стратегического резерва.

— Где речь? — спросила Европея.

— Какая?

— Рукописная.

— У меня.

— А официальная?

— Опубликована.

Европея посмотрела в окно.

Город жил.

Где-то котельные сжигали дружественный газ неизвестного происхождения.

Где-то дежурные смотрели на картинку с чужих спутников.

Где-то заводы экономили электричество, чтобы сохранить производство, которое в документах уже считалось устойчивым.

— Что написали?

Гертруда помолчала.

— Что церемония успешно завершилась.

— Она завершилась?

— Да.

Европея чуть улыбнулась.

— Тогда формально не соврали.

— Формально мышеловка тоже не обещала отпустить.

Европея закрыла глаза.

Боль не сделала её мудрее.

Боль вообще редко делает кого-нибудь мудрее.

Она делает мышь усталой.

Злой.

Осторожной.

Иногда зависимой от обезболивающего.

Мудрость начинается позже.

Если между болью и удобным объяснением остаётся свободное место.

У Европеи это место пока было занято.

— Завтра подготовьте заявление.

— Какое?

— Короткое. Без подробностей.

— Главное сообщение?

Европея ответила не сразу.

— Союз продолжает работать.

Гертруда посмотрела на неподвижные пальцы.

— А вы?

— Это пока не выносить в заголовок.

Через две недели правая передняя лапа Европеи официально считалась сохранённой.

Она находилась на прежнем месте.

Имела прежнее количество пальцев.

В медицинской карте значилась:

ЖИЗНЕСПОСОБНА

Практически ручку не держала.

Утром перед возвращением во Дворец Гертруда положила на стол белый лист и лёгкую серебряную ручку.

Ту самую, которой на церемонии прижимали текст речи.

Европея вставила её между большим и указательным пальцами.

Пальцы сомкнулись медленно.

Металл коснулся бумаги.

Появилась короткая неровная линия.

Ручка выпала.

Ударилась о стол.

Покатилась.

— Ещё раз.

— Врач просил не перегружать лапу.

— Он просил лапу. Я обращаюсь к ручке.

Гертруда вернула её.

Вторая линия получилась длиннее.

Третья — болезненнее.

На четвёртую Европея не пошла.

Пресс-секретарь осторожно сказал:

— Можно использовать факсимиле.

— Оно подписывает лучше меня.

— Для этого и создано.

— И не сомневается.

— Это тоже преимущество.

Европея посмотрела на него.

Он кашлянул.

— С точки зрения непрерывности институтов.

Во Дворец она приехала через боковой вход.

Официально — чтобы избежать журналистов.

Фактически — потому что парадная лестница имела двадцать семь ступеней, а тело Европеи уже выражало особое мнение относительно символических чисел.

В левой лапе она держала трость.