Бесовский вестник

Об издании Вестника

В этом полугодии мы внесли некоторые изменения в структуру журнала: теперь рубрики расположены не отдельными блоками, а перемешаны и выстроены в хронологическом порядке, соответственно дате описываемых в статье событий. Таким образом читатель получит возможность проследить логику произошедшего за полугодие, если таковая будет иметь место. С тою же целью мы приняли решение добавить новую рубрику. Вот список рубрик, представленных подписчикам в свежем номере:

ПИСЬМА ОЧЕВИДЦЕВ

Люди со всех концов страны присылают нам истории о контактах с миром нечистой силы, мы выбираем лучшие и публикуем. С каждым годом число писем неуклонно растет, есть из чего выбрать!

СОВЕТЫ ЭКСПЕРТА

Верны ли были ваши действия при неожиданном столкновении с представителем загробного мира, как уберечься от подобных столкновений в будущем, как максимально снизить риски для жизни и здоровья, если встреча все же произошла?.. Здесь мы разбираем письма, опубликованные в предыдущем номере «Вестника», узнаем мнение людей, которые действительно в этом разбираются.

ИНТЕРЕСНЫЕ БЕСЕДЫ

Ученые, исследователи, служащие острогов, мы регулярно берем интервью у людей, изучающих нечистую силу или часто пересекающихся с ней, обсуждаем самые разные вопросы, которые могут заинтересовать нашу редакцию.

СПЕЦКОМАНДИРОВКА

Каждое полугодие мы внедряем одного из сотрудников в то или иное сообщество, кружок и т.д., с целью поучаствовать в самых разных предприятиях в местах, именуемых как «всплески активности». Здесь публикуется подробнейший отчет корреспондента. Мы получаем много разочарованных писем по поводу этой рубрики, суть которых сводится к тому, что не хватает остроты материала. Как написал один из подписчиков: «Если бы я не верил в существование нечистой силы, то, прочитай я статьи этой рубрики за последние лет пять, моя позиция ничуть бы не изменилась!» Спешим обрадовать подписчиков, в этом номере их ждет сюрприз!

НОВОСТИ

Новая рубрика. Здесь мы размещаем самые важные статьи и заметки из нашей одноименной ежедневной газеты. Напоминаем и подводим таким образом итог самым громким событиям полугодия.

Приглашаем вас в очередной раз шагнуть с нами в мир неведомый и непредсказуемый. В добрый путь!

БЕСОВСКИЙ ВЕСТНИК – неделя, № 25, 1 - 7 июля;

ПИСЬМА ОЧЕВИДЦЕВ, 2 июля, Н.Н. Хлыстов, дер. Топорово;

«НИЛЫЧ И ПАРФЕН»

«Дорогая редакция! Сам я ваших журналов и газет не читаю, зато мне есть что рассказать! Ежели у кого из вас нервы ни к черту, так я советую письмо мое сразу отложить. А кто похрабрей, тому я советую держать шапки крепче, ибо волосы на голове встанут дыбом. Как норовистая кобыла. Это уж как пить дать! Так-то!»

Н.Н. Хлыстов, д. Топорово.

В моей семье есть поверье: если не можешь заснуть в свое привычное время – жди беды. Так говорил мне - мой отец, ему – его, и далее к корню. Мужская линия наша не без некоторых необычных склонностей.

Я, Налим Нилыч Хлыстов, не мог сегодня заснуть в свое привычное время.

Лежу, ворочаюсь с боку на бок, смотрю в темноту – сна ни на грош, голова ясная. Настолько ясная, что думаю: все, мол, Налимушка, беда пришла такая, что тебе и не унести! Если кто фыркнул, мол, взрослый мужик, а хуже суеверной бабы! – тот может и не обратил бы внимания, что по соседству вдруг заголосила агафоновская собака. А я лишь покивал сокрушенно. Эта меня всегда на дух не переносила, ей ли теперь не радоваться.

За окном взвыли петли моей калитки. Я сел на лавке, гадая, не пора ли из сундука доставать белую рубаху.

Тут давайте начистоту: человек слаб, человеку хоть штык к горлу приставь - все будет верить: вдруг обойдется! А я разве не человек? Вот и я, пока шел на кухню и зажигал керосиновую лампу, нет-нет да подумывал: глядишь, не так все плохо, авось пронесет?.. Но сразу себя одергивал: а отца твоего пронесло? Деда пронесло? А ты что же, от соседа привнесенный?..

В окно раздался громкий стук, такой частый, будто молотили обеими руками. Снаружи донесся перепуганный, полный отчаяния мужской голос:

- Налимушка, милый, не спишь? Открывай, прощаться будем!

Я выглянул в окно, а там уже никого, зато в сенях бухнула входная дверь. Своих не боимся, не запираемся. Дверь в кухню распахнулась с протяжным зевом, будто проурчало в утробе дикого зверя. Внутрь ввалился пыльный, весь в заплатах ком. Петр Ильич Парфен собственной персоной. Тяжело дыша, он припал спиной к косяку, обеими руками вцепился в горло, словно решил покончить с жизнью через удушенье. Обычно быстрое, как таракан, лицо его застыло с выражением страха и обреченности.

- Парфен, да на тебе лица нет! – поразился я. – За тобой что, смерть гналась?

Тот замотал головой, не отрывая рук от горла:

- Не могу, Налимушка, дар речи пропал!..

Я молча кивнул. Болезнь известная, лечится традиционно. Пошарив рукой под лавкой, я треснул об стол громадную бутыль с мутной жидкостью.

Парфен даже сопеть перестал. Молча смотрел, как я вытираю кружки, а когда пробка с шумом отделилась от бутылки - стащил с головы картуз и ужом юркнул за стол. Я наполнил кружки наполовину, ноздри моего гостя мелко задвигались, поддергивая тонкую полоску усов.

- Матрены? – уточнил он.

- Ее.

Он кивнул одобрительно. Я поднял кружку:

- За дар речи!

- Спаси нас Бог, - вздохнул он.

Залпом опорожнили и как по команде зарылись носами в сгиб локтя.

- Ну как, полегчало?

Парфен помолчал, прислушиваясь к себе, посмотрел на бутылку. Потом постучал ногтем по кружке. Ну что ж, сказано – сделано, выпили по второй. Парфен со стуком поставил кружку на стол, полинялым картузом вытер вспотевшее лицо. Я продолжал смотреть выжидающе, не поторапливая, зачем торопить неизбежное. Мое терпение тут же было вознаграждено: Парфен вдруг уронил лоб в раскрытую ладонь.

- Последний день по белу свету хожу, Нилыч, - всхлипнул он. – На дворе ночь уже, возвращаюсь я до дому. Вижу, в темноте кто-то заворачивает к калитке Прокофьи. А она баба одинокая, ты же знаешь, кто это, думаю, к ней среди ночи вознамерился. Подхожу сзади: «Ноченька-то темная сегодня», - говорю. В ответ тишина. Ну, думаю, не расслышал. Повторяю громче: «Ноченька, говорю, сегодня хоть глаз выколи! Скорей бы до дому добраться!..» Тут он поворачивается – и я аж обмер, веришь ли, Нилыч, десять годков с меня за одно мгновенье сошло! Стоит передо мной самый настоящий мертвяк!..

- Ну?

- Вот те крест! Весь синющий, глаза в темноте как угли горят, а руки-то, только представь, руки обглоданы, где и кость белая торчит! Сам себя пожрал, что ли…

- С голодухи, - предположил я. – То его и потянуло на белый свет.

- Он ко мне наклонился, а у меня волосы на затылке дыбом встали, с места стронуться не могу! Он и хвать меня ручищей-то своей обгрызенной за воротник! Насилу я вырвался – и бегом по улице. Вот и конец истории. И мне тоже конец… - Он шмыгнул носом, обреченно помотал головой из стороны в сторону. – Я ж и не знал даже, куда бегу, ноги сами к тебе принесли. Видно, старая привычка, все помнят, как дед твой любого черта гонял, будто пса шелудивого.

- Ну, что было то было, - не стал спорить я, - при нем кромешники как шелковые ходили!

Парфен вздохнул.

- Царство ему небесное, святой был человек. Вот кого сейчас не хватает. Уходить тебе надо, Нилыч, - посоветовал он, - незачем нам обоим пропадать. Я уж тут как-нибудь сам…

- Своих не бросаем! – отрезал я. – Ежели сунется – будем держать оборону. С восходом мертвяк сам в свою могилу вернется, это уж ты мне поверь!

В глазах у растроганного Парфена заблестели слезы. Меня и самого, признаться, немного проняло. В такие моменты обычно тянет перевести разговор на какие-нибудь несущественные мелочи, но не случилось. Было затихшая агафоновская собака разразилась с новой силой. Парфен не придал значения, а я стал прислушиваться. И точно, сквозь лай отчетливо раздался скрип калитки.

- Парфен, - заговорил я тихо, - а ты дверь на засов запирал?

Бледность моментально залила лицо гостя. Ответа уже не требовалось, за окном, тихо покачиваясь, проплыла тень. Как совсем недавно за Парфеном, снаружи хлопнула дверь. Спустя миг за стеной послышалось назойливое шебуршание, будто в сени пустили собаку. Началась какая-то возня по доскам кухонной двери. «Я так ручку в темноте ищу», - пронеслось у меня в голове.

Только подумал – кухонная дверь провалилась в черноту сеней, ну точь-в-точь крышка гроба распахнулась! Парфен зажал рот рукой, мне показалось, с его стороны прозвучал еле уловимый, тоньше мышиного писк.

Ночной посетитель перешагнул порог.

Все как и говорил Парфен: глаза как угли, такими хоть дрова в печи поджигай, синющий, будто зиму пролежал в ледяной воде, руки изглоданы. Больших трудов стоило оторвать глаза от белых трубок костей, видневшихся в самых изъеденных местах. Одежда на нем почти вся истлела, небольшие лоскуты ткани едва прикрывали срам. Вместе с ним в дом хлынул запах сырой земли.

Пришелец постоял на пороге, давая получше себя разглядеть. На двух людей, окаменевших за столом, даже не взглянул. Не поворачивая головы, он поплелся мимо кухни в горницу. Если бы Парфен вытянул в его сторону ногу, мог бы коснуться наполовину голого бедра. Походка у нашего гостя была такой, будто у него вместо ног негнущиеся жерди. Видно, не расходился еще после долгого лежания.

Мы с Парфеном переглянулись и стали прислушиваться, боясь шелохнуться. Минуты тянулись медленно и туго, как резина, из горницы доносилось вполне обыденное копошение, как если бы я вернулся домой изрядно подвыпивши. Хлопнул ящик комода, загремела опрокинутая лавка, с деревянным стуком покатилось ведро. Тут на какую-то секунду звуки прекратились. Я было решил, происшествие с ведром заинтересовало покойника, но нет, тишину нарушил треск рвущейся ткани.

Мы с Парфеном вновь взглянули друг на друга. Одними глазами я указал на кухонную дверь. Если бежать, то лучшего времени не найти. Ночь пересидим у Парфена, а наутро поглядим, что осталось от моей хаты. Но тот испуганно замотал головой, да я уж и сам отбросил эту мысль – сиплое дыхание погромщика начало приближаться. Опять в ноздри ударил запах подземной сырости.

Погромщик и на сей раз не повернул в нашу сторону головы, поковылял прямиком к выходу. За ним, цепляясь за костлявые пальцы стопы, по полу волочилась добрая треть моего пледа. На пороге плед зацепился за гвоздь, соскользнул с синей стопы, и так и остался лежать, часть в кухне, часть в сенях.

Как за любым уходящим от меня гостем, за покойником сперва хлопнула уличная дверь, потом, через какое-то время, проскрипела калитка. После калитки его сопроводил лай соседской собаки.

Мы молча смотрели туда, где скрылась почти голая спина мертвеца. Парфен первым нарушил молчание:

- Что это было, Нилыч?

- Не иначе сивушный дух ему нюх перебил, - предположил я.

Парфен обрадовался простому объяснению. Как не радоваться, дедовская мудрость гласит: «Любая нежить вполовину не так страшна, ежели понимать ее поступки»! В честь освобождения от смерти в муках мы опорожнили еще по кружке. Я вытер губы рукавом, отставил кружку и долгим внимательным взглядом посмотрел на друга. Тот вдруг заерзал, заподозрив неладное, стал коситься на меня с тревогой. В такие минуты глаза мои не могли оторваться от его тонкой губы, по которой ус трепетной волной перебегал из одного уголка рта в другой.

- Не посрамим деда, Парфен? – наконец изрек я.

Тонкий ус дрогнул и остановился.

- Что ты имеешь в виду, Нилыч?

Я помолчал в задумчивости, потом хлопнул ладонью по столу.

- Вот что, - решил я, - там за печкой осиновое полено, тащи его сюда! А я в сени за топором.

- Зачем это, Нилыч?

- Будем осиновый кол делать!

- Осиновый? – переспросил он, поерзав на скамье.

- Только осиновый и подойдет. Кто кроме нас, Парфен?

Парфен нервно двинул плечами, оправляя блузу, глаза мышкой метнулись через плечо на дверь, затем вернулись на меня. Он посидел, заламывая руки, лицо забегало особенно шустро, выдавая крайнюю степень борьбы. Наконец он вздохнул покорно, натянул картуз на плешивую макушку:

- Ну, ежели некому…

Если у меня и были какие сомнения относительно задуманного, тут они рассеялись окончательно. Один я бы вряд ли справился, но теперь я убедился наверняка, Петра Ильича Парфена соплей не перешибешь!..

Кол вышел знатный, длиной от плеча до запястья, толщиной с упитанную икру. Парфен с сожалением проводил взглядом скрывшуюся под столом бутыль. Я отряхнул с колен стружки, сунул кол под мышку.

- Возьмем у Агафона кувалду, - напутствовал я.

С огрызком пледа на пороге можно было не церемониться, я прошагал по нему в сапогах, все одно на выброс. Парфен обошел его бочком и выстрелил вслед за мной, как будто плед пытался схватить его за пятку.

Стоило скрипнуть калиткой, в который раз за ночь разбрехалась соседская собака. В конце улицы разбуженные псы лениво подгавкивали. Мы с Парфеном приблизились к воротам Агафона и услышали за забором злой оклик:

- А ну цыц, холера! Ни сна, ни покоя от тебя!..

- Здорово, Агафоныч! – крикнул я.

Как известно, собака – отражение хозяина. Если собака соседа вас терпеть не может, вывод, что говорится, напрашивается. В случае с Агафоном правило сбоя не дает, он нас с Парфеном всегда недолюбливал. И тут уж два варианта: либо дело в нас, либо - в нем, третьего не дано.

Из-за низенького забора высунулся кряжистый мужик в ночной рубашке. Он смерил нас хмурым взглядом.

- Здоровей видали, - бросил неохотно. – Это вы здесь, что ли, по ночам шастаете, людям спать не даете?

- Как тебе сказать, - ответил я загадочно, - где мы, где не мы… Агафоныч, по-соседски, дай кувалду до завтра, во как нужна!

Сосед долго глядел на нас с подозрением. Парфен под его взглядом начал мелко возиться, словно червяк заполз ему под блузу, поскреб бок, поправил воротник.

- Зачем вам кувалда посреди ночи?

- Будем восстанавливать естественный ход вещей, - сообщил я деликатно.

- Мертвым место там, где им место, - добавил Парфен. Агафон снова остановил на нем тяжелый взгляд. Мой товарищ опустил голову, чуть отступил в темноту за моей спиной. Немного выждав, скажем ли еще что, Агафон раздраженно махнул на нас, пошагал к крыльцу. Долгую минуту он не показывался в темном проеме, я уж думал, придется будить кого-то еще, но тут он вернулся с огромной кувалдой. Такой не то что кол, бревно можно вогнать в любого покойника, боек размером с голову гимназиста-первоклассника.

- Вот это инструмент! – восхитился я. – То, что надо!

Агафон швырнул кувалду через забор.

- Завтра с утра жду обратно.

- Доставим в целости и сохранности, - пообещал я.

- Ты нас знаешь, - поставил точку Парфен.

Агафон поморщился. Уходя, бросил в сердцах:

- Глаза б мои вас не видели!..

А мы люди не гордые, ваш инструмент – наша исполнительность. Пошагали с Парфеном по дороге в ночь.

Хороша ночь в деревне! Воздух – что вода колодезная пахарю, невозможно насытиться. Невесомый, при том что густо унавоженный, тянешь его, тянешь – уж больше некуда, ребра трещат, а все мало! Кто в детстве не пробовал вдохнуть столько, чтоб насытиться? И как, получалось? То-то! Быстрей сознание потеряешь.

Особо люблю ясные ночи, почти как сейчас – как раз луна выглянула. Да еще если чуть подморозит… Это самое милое дело, когда подморозит! Попробуй в такую ночь дышать полной грудью – голова мигом пьянеет, как с доброй чарки. Поди потом разбери: то ли от опьянения в ушах у тебя звон, то ли сам воздух начинает звенеть хрустальной чистотой. Вот если воздух и может звенеть, то это пожалуйста, это к нам в деревню! Тут вам не город. В городе разве люди дышат? Раз дохнешь глубже – будь добр отхаркать пыль!

У меня сын в город уехал, женился там, меня звал. А то я не знаю, как их по молодости утягивает, знавали и мы ту жажду. Перебесится, вспомнит про родную природу, и прибьет его обратно, как бревно волной к берегу. Так что увольте-с, вы уж там как-нибудь сами, дорогая редакция, а Налим Нилычу и здесь неплохо дышится!..

Нас с Парфеном часто можно встретить на дороге в вечернее время суток. Ежели еще горячительного в меру употребишь - тут сам Бог велел сапоги на ноги - и в добрый путь, мир посмотреть, себя показать. К Матрене, опять же, заглянуть в соседнюю деревню, в Шапошное. Соседи, видя наши фигуры на фоне темнеющего неба, посмеиваются, мол, опять Нилыч ослика выгуливает. Рискну предположить.

Есть у Парфена такая особенность: как бы медленно мы ни шли, он все время оказывается позади, за плечом. То ли в силу коротких ног, то ли в пути его одолевает рассеянная сонливость, что ни делай, он неизменно начинает отставать. Когда отстанет изрядно, вдруг вскинет голову, словно опомнившись, засучит ногами, нагоняя. Несколько шагов еще чувствуешь плечом его дыхание, а потом все сначала. Прибавьте сюда гнутую колесом спину, которая распрямляется, только когда дело близится к середине бутылки. Тогда он весь преображается, расцветает, начинает щегольски подкручивать тоненькие кончики усов. Но в обычное время даже в теплую погоду вечно ежится, без нужды подтягивает воротник и оставляет руки висеть там, будто нарочно, чтобы они тянули голову к земле.

Черт его знает, может со стороны и правда похоже, что навьюченного осла то и дело подтягивают за уздечку. Но мы с Парфеном не обижаемся, мы натуры не мелочные, не злобивые.

Дошли мы до середины деревни. От недавних унылых настроений во мне не осталось следа. Теперь-то я точно знаю, что за беду напророчила бессонница, теперь поглядим, кто кого.

Сзади раздался запыхавшийся голос Парфена:

- Где искать будем, Нилыч? В голову к мертвяку не залезешь, чего он там себе думает, куда решит пойти? Может статься, всю ночь зря проходим, а его уж след простыл!

Сегодня Парфен отставал пуще обычного. Тяжеленная кувалда то и дело соскальзывала с щуплого покатого плеча. Как ни силился он прижимать ее подбородком и обеими руками, время от времени до меня доносился глухой удар об землю. В такие моменты бедный Парфен выгибался ужом, подставляя плечо под рукоять, и обеими руками, как рычагом, взваливал кувалду на место. Щадя его самолюбие, помощи я не предлагал, но все ж старался идти помедленней.

- Где, говоришь, ты его встретил? – спросил я раздумчиво.

- У Прокофьи. Но это ведь как, знаешь, как молния, которая дважды в одно дерево ни в жисть не попадет!

- Молния может и не попадет, - сказал я, замедляя шаг, - а мертвяк – с пребольшим себе удовольствием.

Я остановился и поднял руку, давая знак Парфену. Тот ткнулся макушкой в мою лопатку, следом послышался тяжелый стук об землю.

- Как заказывали, - кивнул я удовлетворенно.

Парфен проследил взглядом за моим указующим пальцем. На крыльце у Прокофьи явно хозяйничала какая-то тень. Она то подходила к окну и подолгу стояла, прижимаясь лицом к стеклу, то возвращалась к двери, и тогда в ночной тиши слышалось негромкое поскребывание, постукиванье дерева о дерево. Молодец Прокофья, заперлась.

Двигалась тень уже не так неуклюже, расходился покойничек, ночью от живого не отличишь. Пока в горло не вцепится.

Я кивнул на кусты вдоль забора:

- С огорода зайдем. Возьмем его врасплох.

- Заслышит небось, Налимушка?

- Не заслышит. Мы к нему тише воды, ниже прокофьиной картошки.

Продравшись сквозь кусты, я нащупал верхушку забора. В силу своего роста легко перемахнул на ту сторону. У Парфена прошло не так просто. Он сперва повесил с плеча на забор кувалду, за конец рукояти перекинул ее мне вослед. Сам потом долго подтыкал блузу, подтягивал поясок, проверял, не зацепляют ли ветки подол, руками пощупал, крепки ли доски. Наконец повис на заборе подбородком, сперва показалась худенькая нога, затем вдоль верхушки забора вытянулся он весь. Полежал там, словно нашел удобную лавку, и через мгновение с коротким писком шлепнулся бочиной в кусты по сю сторону.

Я медленно пополз между огородными рядами к крыльцу. Позади меня нагнал горячечный шепот с нотками паники:

- Нилыч, кувалду не могу найти. Кувалда пропала, Нилыч! Как же мы без кувалды? У-уй…

- Нашел?

- Нашел.

Я пополз дальше, пока не приблизился к крыльцу на расстояние четырех шагов. Сзади пыхтя и обливаясь потом подтянулся Парфен. От плетущейся вдоль стены фигуры послышалось хлюпающее сопение, будто дышать ей приходится через наполненное слюной горло. Фигура неторопливо прошла мимо нас, наполнив воздух могильной вонью, подошла вплотную к окну и замерла, вглядываясь в кухню Прокофьи. Мертвяку, насколько мне известно, положено быть слепым, этот себя как слепой не вел. Неужели и правда что-то видит внутри?

Я решил, что момент упускать нельзя, набрал в грудь воздуха и гаркнул:

- Глуши его, Парфен!..

Парфен с неестественно высоким взвизгом вскочил на ноги, обеими руками схватился за конец рукояти – и давай раскручиваться, постепенно задирая кувалду выше. От греха подальше, я растянулся в траве плашмя. Парфен маленькими шажочками подвигался к мертвяку, кувалда кружилась в воздухе, аки смертоносная карусель. Мертвяк сразу почуял неладное, отвернулся от окна, обгрызенные до кости руки потянулись к близкому обеду. Раздался влажный хруст, тело покойника отлетело, как кукла, врезалось в стойку навеса и бездвижным мешком шлепнулось на землю.

Молотобоец Парфен продолжал крутиться вокруг своей оси. С чувством тревоги за друга я вдруг понял, если остановится, кувалда под собственным весом переломает ему ноги. Понял это и Парфен.

- Нилыч! – взвыл он, продолжая крутиться. – Нилыч!..

Другого выхода не оставалось, пальцы на рукояти разжались. В ночной тишине звон бьющегося стекла прозвучал настолько оглушительно, что залаяли собаки в конце улицы. Из окна, в котором скрылась рукоять кувалды, вырвался пронзительный бабий вопль, способный мертвеца заставить поежиться.

Я неторопливо поднялся, отряхивая колени, приблизился к окну. Вопль и не думал прерываться. Кто бы заподозрил столько мощи в старом теле, ощущение такое, будто весь ее домина вопит от ужаса.

- Во глотка! – сказал я восхищенно. – Передохни хоть, Сирена! Хочешь, чтоб у нас кровь из ушей пошла?

Вопль оборвался. Какое-то время безмолвие ночи нарушало лишь далекое гавканье. В темный проем окна высунулась седая растрепанная голова.

- Налимка, ты, что ли?

- Ну!

Она похлопала глазами, глядя на меня, и вдруг взорвалась:

- Ах ты ж ирод ты проклятый! Что ж ты у меня под окнами ходишь скребешься, будто покойник с того свету! Я со страху чуть Богу душу не отдала, все, думаю, отмучилась Прокофья!..

Не ожидая такого напора, я попятился от окна.

- Вот дура баба, - изумился я, - мы ей душу бессмертную спасаем, она нас же еще мордовать! Хоть бы спасибо сказала. Выручай вас после этого! Давай заканчивать, Парфен.

Услышав последние слова, она высунула голову еще дальше:

- И этот заморыш здесь? Ну сейчас я к вам выйду, сейчас и за страх, и за окно, за все спрошу!..

И с решительным видом растворилась в черноте кухни. У меня мелькнула мысль, что зря Парфен стоит так близко к крыльцу. Прокофья баба категоричная, неделикатная, чужое чувство достоинства щадить не станет.

За дверью заскрипели половицы, со стуком откинулась деревянная задвижка. Петровна выстрелила наружу как бойкий кабанчик, выпущенный из загона. Мертвец спас многострадальную голову моего друга - взгляд старухи наткнулся на неподвижное тело под крыльцом.

- Ой, Х-х-хосподи!.. – со страху Прокофья даже присела, чугунная сковородка грохнулась на доски. – Это что же это? Ужель взаправду покойник?!

- Не самый образцовый, врать не будем, - признал я. Краем глаза я заметил, как начали шевелиться усы Парфена, постепенно разгоняясь. Это и в обычное время дурная примета, в наших обстоятельствах к подобным деталям следует относиться с особым вниманием.

Мои подозрения быстро оправдались.

- Нилыч, – тихо позвал Парфен, - кажется, он оживает. Как будто пальцем шевелит…

Я вгляделся в темноту, подтвердил:

- Палец определенно пришел в движение.

Прокофья не дыша следила, как я поднимаю с земли здоровенный кол, которым с успехом можно заменить одну из стоек ее забора.

- Парфен, тащи с кухни кувалду.

Парфен двинулся к избе, но здесь Прокофья медленно опустила руки, зажимавшие рот, чуть склонилась над головой покойника.

- Так то ж мой Федька! – внезапно вскрикнула она с такой болью, что и у каменной статуи сжалось бы сердце. – Федюненька мой!.. Родненький!.. - Она упала на колени, заголосила на груди у мертвяка. - И на том-то свете тебе покою нет!.. Что ж вы, ироды, всю голову-то ему разворотили!

Правая половина головы мертвеца действительно превратилась в месиво, ухо торчало на три пальца выше, чем положено. Богатырская сила прячется в тощих руках.

Я помолчал, отдавая дань уважения чужому горю. Парфен стянул картуз, скорбно опустил голову. Когда мертвец помимо сгибания пальцев принялся скрести ладонями по земле, ждать дольше стало опасно. Я сказал решительно:

- Ну, будет, Прокофья, дважды по одному покойнику не плачут.

Ответом меня не удостоили, даже ухом не повела. Уж не знаю, как бы мы выбирались из этой ситуации, если б не мертвяк. Он такого такта, как мы с Парфеном, проявлять не собирался, синяя рука поднялась на локте - и как хвать Прокофью за тучный бок. Та завизжала, отскочила к крыльцу. От ее визга с испугу подпрыгнул и Парфен, через мгновенье его коричневая блуза скрылась в сенях. А я теперь обдумывал, как при Прокофье кол забивать в грудь мертвеца? Жестокое зрелище получается, не по-людски.

- Прокофья, веревка есть? Да чтобы покрепче!

- Есть, есть, - закивала та, еще не оправившись от испуга, - сейчас принесу.

- И повозку свою тащи! – крикнул я вдогонку.

- Сейчас, миленький, сейчас! Все принесу! – донеслось уже из сеней. Затем услышал оттуда же: - На вот, возьми.

Из дверей показался втрое согнутый Парфен. Одно его плечо тянула к земле кувалда, другое – тяжелый моток пеньковой веревки. Я взял у него веревку, оглядел придирчиво бывшего Федьку Черепанова.

- И правда Федька. Как же мы его сразу не признали?..

Покойник воскресал на глазах. Руки нелепо месили воздух, ноги подгибались попеременно. Наверняка представлял, как преследует Прокофью, коли уж пощупал мягкий живой бок. Я соорудил петлю на конце веревки, набросил ее на дрыгающиеся ноги, потянул на себя. Ноги съехались вместе, замерли.

- Держи ему руки, - велел я.

Парфен, видимо, не расслышал, продолжал стоять с кувалдой на плече и бессмысленно пялиться на раскуроченную половину головы.

- Петруша, - позвал я громче, - руки!

Тот посмотрел на меня, моргнул, посмотрел на молотящие по воздуху руки. Кувалда бухнулась об землю. Он потянулся к синим ладоням так, будто это мухи на стекле, которых легко спугнуть неосторожным движением. Пальцы покойника ударили Парфена по руке. Он отдернулся - и в который раз, то ли Парфен издал такой звук, то ли мошка вжикнула у меня над ухом.

Парфен какое-то время с осторожностью следил за мельтешением рук, вылавливал момент. Наконец, собравшись с духом, отчаянным рывком вцепился мертвяку в оба запястья, стараясь не касаться мест с оголенной костью. Несколько мотков веревки – и руки оказались зажатыми, как в тисках. Что остается мертвяку? Руки-ноги не слушаются, а запах живой плоти – вот он, совсем рядом. Потянулся раскрытой пастью в мою сторону. И очень кстати, я заодно обмотнул и голову так, чтобы веревки залезли в рот. Мертвяк захрипел, не в силах сомкнуть острые, как у волка, зубы. Оставшийся конец веревки я протянул обратно к ногам и закрепил.

Вот и все, дорогая редакция, дело, можно сказать, решенное!

Из-за угла дома выскочила Прокофья, энергично таща за собой тяжеленную повозку о двух колесах. Деревянная громадина с грохотом остановилась возле крыльца. Мы с Парфеном погрузили обездвиженного мертвеца на крытые соломой доски, весил он не больше, чем при жизни. Говорю не понаслышке. При живом Федьке Прокофья нередко прибегала к нам поздними вечерами с этой самой тележкой, и мы, сами едва на ногах, грузили бесчувственное тело. Уж похоронили давно, теперь вот опять грузим.

Должен ли сей факт рождать чувство чего-то странного, противоестественного? По моим соображениям, еще как! Ан нет его, взяли, погрузили – и точка. Уж больно все по-настоящему, хочешь – руку ему пожми, хочешь – похлопай по спине. Я уж и трещину знакомую в ребрах нащупал, от падения на лавку, - спину тоже ничуть могила не изменила. Не знаю, как вы у себя в редакции, а я своим умом такую обыкновенность необыкновенного объяснить не могу! И кончим об этом.

- Вы уж там поаккуратнее, - напутствовала Прокофья, - не чужое все ж таки…

- Будь спокойна, Прокофья, - утешил я, - сделаем все в лучшем виде.

Она достала из сорочки платок, промокнула глаза, помахала вслед не то нам, не то мужу. Уже когда поднималась по ступенькам крыльца, вдруг вспомнила:

- Завтра жду вас окно чинить!

- Во баба, - услышала она мой восхищенный голос за воротами, - что с гуся вода! Будет тебе окно!

- Лучше прежнего, - ввернул голос потоньше и повыше.

Место захоронения Федьки на кладбище мы нашли быстро. Вместо земляной насыпи там зияла трещина с ровными краями, шириной как раз человеку пролезть.

- Как это он, Нилыч?

- Колдовство, - присвистнул я.

По усам Парфена метнулась волна.

Говорить вслух нам обоим расхотелось, какие-то странности творились со звуком в тишине кладбища. Слова звучали приглушенно, будто мы общались через толстую стену, да и сам себя слышишь словно бы со стороны. Я, когда сталкиваюсь с такого рода странностями, всегда прихожу к одному и тому же выводу: без нужды здесь лучше не задерживаться.

Не теряя времени, я стянул мертвяка за ноги с повозки, взял кувалду, Парфену сунул кол. Стараясь не замечать яростных извиваний покойника, Парфен на вытянутых руках наставил кол ему на грудь. Кувалда взлетела и ударила так, что острие кола расплющилось о камни на земле.

Честно признаюсь, был уверен, что этим все и закончится. Дед заверял, осиновый кол любого упыря успокоит на веки вечные. На деле же мы растерянно наблюдали, что мертвяк заизвивался еще бешеней, клыкастые челюсти заработали как молотилка, вот-вот перетрут веревки.

- Как будто не помогло, Нилыч?

- Как будто не кончился… Может, агония? Предлагаю прям так его в яму и сбросить. И делу конец!

Немалых трудов стоило поймать бьющиеся в припадке пятки. За веревки на ногах мы подтащили тело к расщелине и, не церемонясь, сбросили на дно. Я осторожно заглянул за край. Лежащий на поверхности свет луны не мог продавить черноту внизу.

- А ну как не помрет, Нилыч, что тогда?

Я с чувством выполненного долга отряхнул ладони друг о друга:

- С таким колышком, да с веревками на ногах, небось, далеко не убежит!

Вытянув шею, Парфен с сомнением глянул вниз.

- Закопать бы ямку…

- С петухами сама срастется, - заверил я убежденно. Бросил кувалду в повозку, еще раз отряхнулся и провозгласил торжественно: - Петр Ильич, поздравляю вас с успешно завершенным предприятием! Одному Богу ведомо, сколько невинных душ мы сегодня спасли! Предлагаю вернуться ко мне и закрепить победу так, как оно подобает подобным случаям!

Я церемонно протянул руку, Парфен схватил ее обеими ладонями, с жаром затряс, тонкие усы растянулись в ликующую улыбку.

Ликовали мы недолго. Со дна могилы донесся высокий, удивительно чистый голос Федьки Черепанова:

- За что ты так со мной, Нилыч?

Мы с Парфеном застыли, так и не разжав рук, посмотрели друг на друга…

Дальше я намеренно опускаю часть рассказа, потому как считаю, что в любой истории есть глубоко личные моменты, о которых автор имеет право умолчать. Могу сказать лишь, когда мы, отрешенные, без сил, сидели у меня на кухне и рассеянно смотрели каждый в свою точку, я вдруг нарушил тишину:

- Повозку с кувалдой утром заберем…

Парфен продолжал бессмысленно пялиться в стену. Только слабо дрогнувший кончик уса позволил сделать вывод, что где-то на краю сознания смысл сказанного до него дошел…

БЕСОВСКИЙ ВЕСТНИК – неделя, № 25, 1 - 7 июля;

СОВЕТЫ ЭКСПЕРТА, 3 июля, Борис Востриков, дом проф. А.Н. Фролова;

Приветствую наших дорогих подписчиков, с вами Борис Востриков, постоянный автор рубрики. Сегодня мы в гостях у человека, широко известного в научных кругах, человека, чье имя знакомо жителям северной столицы по монументальному труду «Полное собрание суеверий». Фольклорист, доктор филологии, член-корреспондент Императорской академии наук, экстраординарный профессор Императорского Верхнесеверского университета, почетный член Императорского Светлогорского университета Аркадий Наумович Фролов. Аркадий Наумович, здравствуйте.

Добрый день.

Предыдущий номер нашего журнала завершился письмом от жителя села Межевое. Цель нашей с вами встречи обсудить необычные детали той истории, читателям интересно было бы услышать ваше мнение и выводы, к которым вы пришли после ее прочтения.

Ну что ж, предыдущий номер читал, кроме того, получил по почте собственно текст письма. Отдельно порадовал вложенный в конверт сувенир в форме рогатого черта (улыбается). Честно признаюсь, от вашей редакции просьбы о встрече не ожидал.

(С улыбкой) Рано или поздно встреча должна была состояться. Нам известно, что вы как раньше не верили, так не верите и сейчас в существование нечистой силы. По правде сказать, надеялся в нашей беседе затронуть и этот вопрос. Ваши работы по-прежнему пользуются популярностью, и нам иногда приходят письма с вопросами. Люди недоумевают: с одной стороны, по всей стране строятся остроги, число скептиков с каждым годом тает на глазах; с другой стороны – ваш авторитет и по большей части молчание со стороны ученого мира. Помогите разобраться в конфликте, разъясните людям причины вашего скепсиса.

То, что сегодня вы называете скепсисом, вчера с той же легкостью могло зваться здравым смыслом, и наоборот. Предлагаю мой «скепсис» пока отложить в сторону и поговорить о таком явлении, как внушаемость масс. Расследуя любой прецедент перемены общественных представлений, вы первым делом пытаетесь нащупать ключевые узлы, так называемые точки надлома. В нашем случае таких точек я вижу две.

Первый тревожный звоночек поступил много лет назад, с выходом в свет одной работы. В ней автор совершенно серьезно начинает рассуждать о расположении загробного мира. То есть, вы понимаете, мифологическое и фольклорное явление вот так запросто берется и преподносится автором как реальный факт. Ни с того ни с сего ученый муж, уважаемый профессор, вдруг предлагает нам воспринимать нечистую силу как данность. Без каких-либо доказательств.

Вы имеете в виду монографию профессора Ирвинского? Если память не изменяет: «Мир людей и мир, параллельный ему»?

Я имею в виду фантастическую повесть профессора Ирвинского. Как вы, наверное, помните, в ней автор нас убеждает, что на самом деле потусторонний мир имеет абсолютно те же географические координаты, что и мир живых. Различаются лишь четырехмерные координаты, которые плавают, в силу чего автор не исключает случайных полных их совмещений. А с развитием науки прогнозирует и возможность направленного совмещения!

Чуть ли не единственные аргументы, – если их можно так назвать, - до которых снизошел автор – это историческая и географическая проблема топонимов. Речь идет о необъяснимых исторических переименованиях. На старых картах наш родной Верхний Северск значился то Нижним, то опять Верхним, город на холме указан то закономерным Нагорье, то неуместным Подгорье. Приводится ряд названий с префиксами «пред» - «за», «над» - «под», «верхне» - «нижне», не оправданных в географических реалиях.

Проблема антонимичных названий известна исторической науке давно, господин Ирвинский предложил нам свое решение. По его мнению, уж предки-то знали, как на самом деле обстоят дела. Для них не имело значения, каким из двух названий обозначать тот или иной город, потому что это одно и то же место! Его зеркальное отражение, если хотите, со сдвигом по оси времени.

Поймите всю нелепость ситуации. В научной среде делается заявление, граничащее с безумием. Голословное, не подкрепленное ничем. Разумеется, я не счел нужным снизойти хоть до какого-то комментария. Так же рассудили и мои коллеги. Это была наша первая ошибка.

Так совпало, выход монографии был приурочен к началу строительства первого острога. Тема, что говорится, закипала в общественном котле. Ученый, пользующийся на тот момент доверием, плеснул доброе ведро масла в огонь под котлом. Народ падок на сенсации, вы знаете, не успели мы оглянуться, многими труд уже воспринимался как святое писание, которое стоит над всякой критикой.

Запоздалая реакция обошлась нам с коллегами дорого. Огромных трудов стоило развенчать сей опус, со временем нам удалось если не переломить общественное мнение, то хотя бы посеять зерно сомнения.

Я был студентом, когда вышла монография. Помню, она взбудоражила воображение всего курса. Но вы правы, благодаря вашим усилиям многие сторонники теории вскоре стыдливо помалкивали о былом увлечении. Как думаете, зачем профессору понадобилось писать такую работу? Нет ли здесь стремления к славе в любом ее проявлении?

Ну что вы, нет, не думаю. Профессор Ирвинский, как и я, всю жизнь занимался мифологией. Наука наша, скажем прямо, специфическая, в отличие от наук естественных, мы всегда вынуждены ссылаться на чьи-то слова, на чью-то точку зрения. Отсюда и возможность, и соблазн воспользоваться всяческими лазейками. Дальше за дело берется азарт первооткрывателя. А если в один прекрасный момент вы вдруг обнаружите себя в непролазных дебрях, нежелание признать ошибки уже вряд ли позволит вам остановиться.

Нечто подобное, я думаю, и произошло с профессором. Все мы помним, к чему привел этот внутренний конфликт, профессор окончил жизнь в Верхнесеверской окружной лечебнице.

Печальный конец.

И зловещее предостережение, о котором, к сожалению, сегодня никто не вспоминает.

Хорошо, с монографией понятно. Позвольте угадать вторую «точку надлома», о которой вы говорили. Диссертация доктора Свиридова?

Совершенно верно. К сожалению, сегодня мы вынуждены величать его именно так, «доктором».

Восемь лет минуло, если не ошибаюсь? Так получилось, к тому времени я уже был поверхностно знаком с господином Свиридовым. За несколько кратких бесед, которые между нами случились, у меня сложилось мнение о нем как о человеке увлекающемся, целеустремленном. Чересчур целеустремленном, порой до фанатизма. К сожалению, посвятить в подробности бесед не имею права, в любой беседе участвуют как минимум два человека. Было бы неэтично пользоваться отсутствием второй стороны. Но поверьте, у меня были причины считать его таковым.

Сей господин уже имел опыт соискания степени. Опыт неудачный. Опубликованная диссертация получила разгромные рецензии. Одна из них принадлежала моему скромному перу. И было за что! Подчас демонстративное пренебрежение первоисточниками, поверхностные их трактовки, откровенно дилетантские лингвистические изыски. Я молчу о выводах, которые проверить на практике не представлялось возможным. Как и в случае с профессором Ирвинским, к слову.

Как вы понимаете, защита была провалена. После этой неудачи, собственно, и состоялось мое с ним знакомство. И не только мое, будущий магистр не обошел вниманием ни одного, кто имел хоть какой-то вес в университете. Кто-то, как я, например, имел удовольствие неоднократных встреч. Про корреспонденцию и вспоминать не хочется, поистине этот человек не жалел чернил!

Упорство принесло плоды, ему было позволено написать другую диссертацию. А нам с вами остается гадать, только ли дело в упорстве соискателя, или руководством университета был получен недвусмысленный сигнал сверху? Я, к слову, имел возможность наблюдать несколько поспешную перемену в настроениях некоторых членов совета. Но это всего лишь мои домыслы, фантазии на тему, прошу не придавать им значения.

Итак, господин Свиридов принялся за работу сразу, писал чуть больше года. Нельзя не признать, подошел к делу ответственно, с учетом всех ошибок. Да и тему выбрал такую, что некоторым профессорам стало интересно, как бедняга будет выкручиваться. Научным руководителем на сей раз у него выступал… как думаете, кто?

Если честно, в такие подробности не вдавался.

И напрасно, именно такие подробности и помогают иногда взглянуть на прошедшие события под другим углом. Научным руководителем у него был не кто иной, как основатель и Особый попечитель острогов Дуров Иван Силантьевич. Тот самый, за которым, я слышал, ваш журнал гоняется не первый год.

Чистая правда. Этот человек воистину неуловим. В его ведении находятся все двадцать существующих острогов, еще два строятся в данный момент. Он постоянно в разъездах, наши письма, изъездив полстраны и не найдя адресата, всегда возвращаются. Ума не приложу, как можно жить в таком режиме год за годом.

Тем более странно, что человек такой занятости вдруг принимает решение стать научным руководителем у ничем не примечательного соискателя. В то время острогов было гораздо меньше, но не думаю, что у господина Дурова от этого имелась масса свободного времени. Вы понимаете, какой уровень заинтересованности в диссертации, в ее продвижении? Но на сей раз нет нужды строить домыслы, тут факты говорят за себя.

Лично я на защите не присутствовал, но знаю историю из первых уст. Мой хороший друг, профессор Орлик, выступал одним из оппонентов господину Свиридову. Наутро он примчался ко мне всклокоченный, ночь не спавший. Потребовались усилия, чтобы с его сбивчивого рассказа восстановить всю картину. И я готов вам поведать эту историю…[1]

Диспут подходил к концу. Вопреки опасениям совета, господин Свиридов выступал спокойно, уверенно, во всех отношениях выглядел куда более выигрышно, чем в прошлом году. В памяти профессоров еще свежи были вспышки раздражения, горячность, с которой воспринималось малейшая критика. Вероятность снова попасть в неловкое положение допускалась настолько, что перед процессом члены совета решили не привлекать к диспуту посторонних, особенно студентов. Поэтому обычно оживленный и битком набитый людьми зал выглядел сиротливо пустым: выступающий на кафедре и дюжина профессоров за столами, выстроенными в ряд.

Слово взял профессор Орлик:

- Ну хорошо, господин Свиридов, мы думаем, никто не станет возражать, что ваши исследования внутренне непротиворечивы и последовательны. И даже не лишены некоторой оригинальности, - в зале послышались редкие покашливания. – В свете этого и ваша рекомендация изъять исследуемый предмет и родственные ему из области филологии и передать его в ведение науки естествознание выглядит вполне обоснованно. Но видите ли, всю вашу работу можно сравнить с дворцом, безусловно внутренне стройным, представляющим интерес и в архитектурном, и в конструкторском плане, вот только… висящим в воздухе. Вы, как человек близкий к науке, разумеется понимаете, любое теоретическое обоснование должно базироваться на фундаменте не подлежащего сомнению практического опыта… Нет-нет, дайте мне договорить. Я не спал, когда вы озвучивали параграф, посвященный экспериментальному обоснованию решения задачи, - кто-то из профессоров не смог сдержать короткого смешка. – Я имел в виду другое. Не могу отвечать за всех в этом зале, но лично у меня есть некоторые сомнения, что если вдруг я решу в свой редкий выходной отправиться на болота по чернику, то я там подвергнусь опасности быть схваченным за лодыжку и утянутым на дно рукою кикиморы. Или лапой, тут я не специалист. – По столам прокатился сдержанный смех, к которому примешались редкие хлопки. – Я хочу сказать, совету трудно оценить достоверность экспериментальных подтверждений теоретических выводов диссертации, когда сам факт физического существования исследуемого объекта большинству в совете не представляется непреложным. Вы понимаете? Без установления факта непреложности выстроенный вами дворец представляет ценность только внутри самого себя, не больше.

На предварительном рассмотрении я отмечал, что, приняв диссертацию к защите, диссертационный совет поставит себя в абсурдную ситуацию. Комиссия была со мной согласна. Но, учитывая редкое стремление соискателя выступить перед советом… - все присутствующие кто тыльной стороной ладони, кто покашливанием попытались спрятать улыбки, - комиссия написала положительное заключение. Если бы Верхнесеверскому острожному университету было дано право присуждать степени, уважаемый соискатель был бы удостоен ее без всяких сомнений. К диссертации, повторюсь, претензий нет, за исключением мелких замечаний, о которых упоминал профессор Воронцов. Я лишь хочу сказать, что здесь собрались люди иного круга, привыкшие смотреть на мир через призму сухих фактов, и никак иначе. Прошу уважаемого магистранта учитывать сей факт, когда будет озвучиваться решение совета. Вы хотите что-нибудь сказать перед тем, как декан факультета поднимется на кафедру?

Пока профессор Орлик говорил, каждый профессор исподтишка приглядывался к магистранту, каждый втайне ожидал, что уж теперь тот точно не справится с эмоциями, начнет перебивать, горячиться. Однако господин Свиридов выслушал недвусмысленный приговор молча, ни один мускул на лице не дрогнул. Со стороны могло показаться, что он не слышит слов, лишь отстраненно наблюдает, как у выступающего открывается рот.

Когда профессор замолчал, господин Свиридов невозмутимо кивнул, всем видом демонстрируя, что приговор не стал неожиданностью. Неторопливо оглядел всех присутствующих и наконец заговорил:

- Я хотел бы поблагодарить совет за предоставленный мне второй шанс, хотел бы поблагодарить уважаемых оппонентов за интересную дискуссию, профессора Воронцова за ценные замечания, которые, разумеется, будут учтены в моих дальнейших работах.

Еще будучи студентом старших курсов, я прочел все работы всех присутствующих здесь профессоров, хоть наука естествознание не была моей специализацией. По сей день я подписан на журнал вашего университета и не пропускаю ни одной статьи. Поэтому я ясно отдавал себе отчет, с кем имею дело, как может быть воспринята выбранная мною тема и, соответственно, предложенная практическая методология исследования предмета. Но я не имел права взять другую тему. Просто потому, что степень магистра не есть моя цель.

Боюсь, в мире всего несколько человек понимают, насколько важны мои исследования. Еще важнее сейчас время. У нас его нет. Каждый потраченный впустую год в нынешних условиях становится преступлением перед человечеством. Только этим объясняется излишняя эмоциональность моего прошлогоднего выступления. За что еще раз прошу прощения у совета.

Нам необходимо признание науки. Нам необходимы ваши умы. Остроги только-только начали распространяться по стране, и то лишь вблизи самых крупных городов. И уже остро встал вопрос нехватки преподавателей. Не только в острожных гимназиях, гораздо важнее, что и в университетах не хватает профессоров. И ситуацию практически невозможно исправить без признания Академии наук.

В свете вышесказанного, мною было принято решение выйти за рамки обычной процедуры диспута. Я посоветовался с научным руководителем, Иваном Силантьевичем, и он любезно согласился предоставить на время защиты исследуемый образец…

Зал погрузился в гробовую тишину. Члены совета растерянно переглядывались, словно взглядом спрашивали друг у друга, все ли услышали одно и то же. Крошечная фигура профессора Воронцова приподнялась со стула, отчего плешивая макушка всего на два пальца возвысилась над макушками коллег. Он суетливым движением поправил пенсне.

- Простите, мы не поняли, в каком смысле «предоставить исследуемый образец»?

Вместо ответа господин Свиридов спустился с кафедры, прошагал мимо шеренги столов. Двери актового зала бесшумно раскрылись в коридор. Соискатель выглянул за порог, по пустым коридорам гулким эхом разнесся его голос:

- Егор Макарыч, будьте любезны.

Он посторонился, придерживая рукой одну дверцу. Члены совета услышали негромкий гул, похожий на тот, с каким деревянные колеса катятся по камню. Внутрь вплыла сперва седая, коротко стриженая голова, затем показалось сгорбленное годами тело. Руки старика сжимали за спиной конец веревки. Даже те, кто вживую никогда не видел служителей острога, сразу узнали форму: вся в цвет травы, на рубахе отсутствовал стоячий воротник, верхняя пуговица туго стягивала ворот на шее, запястья плотно поджимались манжетами. По всей длине рукава, от погона до манжета, тянулась желтая тесьма, которая перетекала на зеленые шаровары и терялась в высоких, по колено, сапогах. На поясе у старика болталась изящная тонкая дубинка с кожаным ремешком под запястье. По серому цвету погон посвященные могли определить принадлежность служащего к внутренней крепостной роте. Вышитые на погоне золотом буквы «ВС» говорили о службе в Верхнесеверском остроге.

Руки старика, сжимавшие веревку, неожиданно дернулись назад. Что-то на другом конце ударилось о порог. Старик развернулся, потянул сильней. В зал вкатилась квадратная будка на деревянных колесах. Под высокими сводами волной пронесся возбужденный шепот и сразу затих. Содержимое будки скрывало от глаз плотное суконное покрывало, того же цвета, что и рубаха старика. Всем стало неуютно от одного изображения на покрывале: золотыми нитками там был вышит надломленный надвое могильный крест в рост старика, на обломок, торчащий из земли, был нанизан золотой череп.

В лесу часто можно встретить перегороженную дорогу с такой эмблемой. Предупреждение об опасности, сигнал местным, что рядом бесчинствует нечисть, возможно, есть загубленные жизни. Надо признать, сигнал действенный. Скептик ты, не скептик, встретишь в лесу такой знак – рука сама тянется перекреститься, а ноги несут в обратную сторону.

Верхушка будки проплыла на уровне шеи господина Свиридова. Старик тащил загадочную ношу с невозмутимостью локомотива. По сторонам он не глазел, рассеянное выражение лица наводило на мысль, будто он не подозревал, что в зале есть кто-то еще, будто витал мыслями где-то в потусторонних мирах. Больше всего во внешности старика поражал гладко выбритый подбородок: он выпячивал его вперед и методично двигал челюстью вверх-вниз, тщательно пережевывая верхнюю губу беззубым ртом. Те, кто сумели отвести глаза от огромного креста, теперь завороженно следили за этим странным действом. Почему-то живущий своей жизнью подбородок казался лишним доказательством отрешенности его владельца от остального мира.

Какое-то время тишину нарушал только стук колес в щелях между плит. Будка остановилась перед столом, за которым восседал декан факультета, профессор Бережницкий. Все, кто сидели с ним рядом, невольно подались назад, скрежетнув ножками стульев. Остался на месте лишь сам декан. Мужчина дородный настолько, что подбородок казался посаженным в чашу с дрожжевым тестом, он не рискнул проверять стул на прочность. Декан откашлялся, словно хотел удостовериться, не подводит ли голос, произнес требовательно:

- Господин Свиридов, совет ждет объяснений!

Соискатель оставил двери открытыми, не спеша приблизился к клетке, заверив на ходу:

- И совет получит их в самое ближайшее время. Сперва позвольте вам представить своего помощника: Егор Макарыч, служащий Верхнесеверского острога, сторож камеры временного хранения тел людей, покончивших жизнь самоубийством.

Только теперь, казалось, старик заметил дюжину ученых за столами. Челюсть его по инерции сделала еще несколько движений и остановилась. Рука потянулась к голове, понял, что оставил фуражку в коридоре, сконфуженно поклонился. За ближайшим столом услышали не то хриплый старческий выдох, не то скомканное «вашискородья».

В ответ никто не шелохнулся. Лишь маленький профессор Воронцов в силу воспитания нервно кивнул.

- Кто же в его отсутствие остался сторожить тела? – неловко попытался усмехнуться кто-то из профессоров. Шутка вызвала пару кривых улыбок, и те сползли сами собой. Господин Свиридов открыл было рот, но старик решил, что вопрос адресован ему, причмокнул губами, ответил с легким поклоном:

- Ишо молодого мне отрядили. Мое место займет. Сам-то я уж не молод.

Снова повисла тишина, на сей раз неловкая. Господин Свиридов кашлянул в кулак:

- Я бы хотел принять одну меру предосторожности, прежде чем мы начнем. С разрешения уважаемого совета мы воспользуемся услугами университетской уборщицы, чтобы немного приглушить свет. – Он полуобернулся к открытым дверям, позвал громко: - Марья Захаровна, вы нам не поможете?

Поначалу ответом служила тишина. Он решил было, что пожилая уборщица не расслышала, но тут из коридора донесся непрерывный царапающий звук. Сперва едва слышный, он постепенно приближался. В зал мелкими шажочками приковыляла старушка. Она выглядела настолько древней, что впору возмутиться, как кому-то хватает совести заставлять ее шаркать беспомощными ногами по коридорам университета. Быстро обнаружился источник звука: Марья Захаровна сжимала в руке конец деревянной трубки, полой внутри, другой ее конец волочился по полу.

Слезящимися глазами глядя под ноги, старушка прошла мимо стульев с профессорами к центру зала, остановилась под люстрой с десятками свечей. Трясущимися руками она поднесла один конец трубки к губам, другой направила на огонек выбранной свечи. Дунула – и зашлась по-птичьи невесомым кашлем. Но цель была достигнута, язычок огня дернулся, и к потолку потянулся белый дымок.

Профессора недоуменно переглянулись, ситуация начинала напоминать откровенный фарс. Марья Захаровна мелкими шажками, бочком перемещалась вокруг люстры, дрожащими руками мучительно долго выцеливала понравившийся огонек. Каждый выдох в трубку неизменно приводил к почти беззвучному, свистящему кашлю.

Неизвестно, сколько прошло времени, в течение которого слышалась лишь возня уборщицы. Первым не выдержал профессор Орлик.

- Господин Свиридов, - сказал он раздраженно, - не нужно устраивать из диспута балаган. Совет начинает подозревать вас в неприкрытом издевательстве.

Соискатель как будто не замечал нелепости ситуации, лицо его оставалось непроницаемым. Он поднял руку в примирительном жесте:

- Господа, я прошу у вас немножко терпения. Марья Захаровна уже не та девчушка, что носилась по полям с подругами, давайте отнесемся к годам с уважением. Как я говорил, эта мера вынужденная, для нашей же пущей безопасности.

- Вы хотите сказать, - вклинился профессор Воронцов, скосив глаза на изображение креста, - что у нас есть основания беспокоиться за свою безопасность?

- Теперь они практически сведены к нулю. Благодарю вас, Марья Захаровна, этого достаточно.

Стараниями старой уборщицы зал погрузился в полутьму, причудливые тени отплясывали по стенам и потолку, копошились в нишах. Конец деревянной трубки вновь шлепнулся на пол и с тихим царапаньем потянулся за шаркающими тапочками.

Когда сгорбленная спина скрылась в дверях, господин Свиридов продолжил:

- На случай, если ситуация каким-то невообразимым образом выйдет из-под контроля, за дверями нас охраняют двое служащих из патрульной роты. Поэтому, с вашего позволения, двери мы оставим открытыми. – Он повернулся к старику сторожу: - Егор Макарыч, приступим?

Продолжая пожевывать верхнюю губу, старик оценивающе оглядел покрывало с вышивкой, потянулся к нижнему уголку. Губы его разлепились, снова издав причмокивающий звук.

- Я за энтот край возьму, ты – за тот, - он указал Свиридову на другой бок будки. – Тут главное не спешить, она еще света белого не видывала. Первый испуг он, как водится, самый опасный!

Господин Свиридов молча кивнул, они медленно потянули покрывало кверху. Застывшие в напряженных позах профессора ощутили сильный запах тины, болотного перегноя. Когда покрывало приподнялось до пояса, старик сделал останавливающий жест рукой, осторожно заглянул внутрь. Свободная рука пролезла в кожаный ремешок, так же осторожно потянула дубинку из-за пояса. Удостоверившись, что внутри спокойно, он помахал дубинкой к потолку. Они продолжили поднимать завесу.

Нижняя часть так называемой будки оказалась своеобразным резервуаром на колесах. От резервуара кверху тянулись прутья, сплетенные из веток можжевельника. Расстояние между прутьями вполне позволяло просунуть руку до плеча. Профессора со смесью недоумения и облегчения поняли, что это самая обыкновенная клетка, разве что со странным выбором материала для прутьев.

Когда сторона, обращенная к залу, полностью открылась, господин Свиридов со стариком не сговариваясь чуть отступили от клетки. Покрывало с шорохом соскользнуло с крыши и шлепнулось за дальними колесами.

Профессора с напряжением, до боли в глазах всматривались в щели между прутьями. Деревянная ванна почти до краев была наполнена зеленой водой, источающей запах гнили. Единственное, что нарушало ровную гладь воды – небольшой холмик, напоминающий шапку валуна, поросшего мхом.

Члены совета непонимающе вскидывали брови, шептались с соседями, ища разъяснений друг у друга.

- Что же мы должны увидеть, господин Свиридов? – выразил общее недоумение декан. – Если вы хотели убедить…

Он смолк на полуслове. Вода в клетке отозвалась на его голос глухим ворчанием. Один за другим на поверхность всплыли несколько пузырей размером с кулак и сразу полопались, источая смесь запаха тухлой воды и смрада. Холмик чуть сдвинулся вбок, пустив мелкую рябь по поверхности.

Люди за столами застыли. Кто-то выронил из пальцев перо и теперь вслепую водил рукой по столу, пытаясь его нащупать.

- Господа ученые, - проговорил Свиридов мягким, приглушенным голосом. Сейчас, с пляшущими по залу тенями, это прозвучало так, будто он намерен поведать древнюю легенду, призванную будоражить воображение потомков. – Перед вами представитель пока еще условного вида болотных кикимор. Данный конкретный экземпляр полностью соответствует поверьям о нем жителей северной части нашей страны. Мы не будем вновь рассматривать критерии, позволяющие установить факт косвенной наблюдаемости существования объекта. Они теряют всякий смысл, когда мы можем наблюдать объект непосредственно.

Поскольку моя работа является фундаментальной для дальнейшего развития этой области науки, нельзя не затронуть и некоторых фундаментальных понятий. А именно: по каким критериям определяется физическая сущность объекта, на каком основании мы можем делать вывод, что физический объект является таковым.

А критерий прост: это непосредственно наблюдаемое взаимодействие с другими объектами, чья физическая сущность не вызывает сомнений.

Мы видим это на примере взаимодействия с водой: объект вытесняет объем воды, равный объему его тела. Если данный факт у кого-то вызывает сомнения, позже мы попробуем извлечь объект на воздух, и вы увидите, как упадет уровень воды в резервуаре. - Он повернулся к старику: - Егор Макарыч, это можно устроить?

Тот скользнул взглядом по заросшему мхом холмику, раздумчиво причмокнул губами:

- Ежели патрульные подсобят – выудим! Тяжелая, гадина!..

Экзаменаторы как завороженные пялились на притихшее существо в зеленой жиже. Хоть на лицах и читалось неверие, вряд ли кто из них горел желанием увидеть этот сгусток мха вне воды. Господин Свиридов продолжил так же негромко, заставляя нервно вслушиваться в каждое слово:

- Также мы уже наблюдали нарушение состояния покоя поверхности воды при любом движении объекта. Этот факт, полагаю, не нуждается в дополнительном подтверждении.

Следующий пример взаимодействия – способность некоторых материалов природного происхождения ограничивать свободу передвижения объекта.

- Только некоторых? – раздался скептический вопрос. – Стало быть, каменная стена не ограничит свободу его передвижения?

- Природа взаимодействия со многими твердыми телами нами пока не изучена. Стена не ограничит, это правда. Но если существует хоть один материал, способный удержать объект взаперти, разве это уже не будет примером наблюдаемого взаимодействия? Егор Макарыч, в двух словах, что из себя представляет наша клетка?

- Да клетка немудреная, - отозвался служащий острога, - походная, обыкновенная для любой кикиморы. Пруты из веток можжевельника – кикимора, как известно, не может прикоснуться к можжевельнику. Нижняя часть клетки из рябиновых досок. Получается так, что вода заливается в рябиновый круг, а уж это крепкая преграда почти для всякого беса. Дно тоже уложено ветками можжевельника. Ежели кто думал, что кикимора лежит на дне – не тут-то было! В воде висит. Или плавает, тут уж вам виднее.

- Подразумевая невозможность для объекта выбраться, на ум приходит прямая аналогия со зверем в клетке или рыбой в аквариуме, не правда ли?

- Я к мифологии имею отношение самое поверхностное, - признался профессор Орлик, - но я слышал, большинство представителей нечистой силы наделены способностью к оборотничеству. Когда человеком, когда животным, а когда и неодушевленным предметом. Вы и это можете нам продемонстрировать? И как такая способность вяжется с вашей теорией о телесном происхождении? Разве в мире физических вещей есть примеры подобных явлений? Разве лягушка может обернуться камнем?

Его громкий сухой голос подействовал на многих отрезвляюще. Профессора словно освободились от морока, зашевелились. Если кто-то и поддался было соблазну поверить глазам, теперь вновь посматривал на клетку критически.

Господин Свиридов кивнул понимающе:

- К сожалению, касательно конкретно болотной кикиморы, у нас нет данных о ее умении перевоплощаться. Вся практика работы острогов также не зафиксировала ни одного случая. Что же до перевоплощений в общем, то, опять же, нам просто неизвестна природа этих явлений. Пусть мы не привыкли видеть, как лягушка оборачивается камнем, но разве камень, как результат перевоплощения, перестает быть физическим предметом? Уверяю вас, если уронить такой камень на чью-то голову, происшествие не останется незамеченным!

Я больше скажу, основную часть времени нечисть вообще остается незримой для человеческого глаза. Но каждый наш гимназист знает, что любого представителя нечистой силы можно разглядеть при свете от липового факела. Что также является примером физического взаимодействия.

Такие навыки как оборотничество, исчезновение и прочие им подобные я бы условно назвал магией нечистой силы. Но лишь условно. Нужно понимать, что это не магия, какой мы привыкли ее представлять, это лишь природные механизмы, о которых мы пока не знаем ничего.

Вот эти-то вопросы, как и тысячи других, мы и планируем изучать, предлагая добавить к науке естествознание новый раздел. И надеемся в будущем на вашу помощь и помощь ученых по всей стране.

А сейчас я бы хотел продемонстрировать, наверное, самый наглядный пример взаимодействия. После него, я думаю, даже самые скептически настроенные из вас будут вынуждены поверить в происходящее. Более того, любой желающий получит возможность сам испробовать силу и реалистичность данного взаимодействия.

Как я писал в диссертации, существуют некоторые природные материалы, от соприкосновения с которыми нечисть испытывает невыносимую боль. Такую боль, какую человек не может вообразить. Я имею в виду вообразить не уровень боли по какой-нибудь условной вертикальной шкале, а ее природу. Мы вновь сталкиваемся с недостатком сведений. Это другая боль, нежели привык ощущать человек, вот все, что я могу утверждать. Егор Макарыч, разрешение одолжить личное оружие в наше распоряжение при вас?

- Имеем, - кивнул старик. Он сунул руку под тугой ворот, принялся там шарить, задрав подбородок к потолку и тщательно пожевывая верхнюю губу. На свет показался свернутый клочок бумаги, весь в мокрых от пота пятнах. Старик торжественно продемонстрировал клочок членам совета, те даже не взглянули.

Старательно упрятав разрешение за пазуху, старик протянул магистранту дубинку ремешком вперед. Едва та приблизилась к прутьям клетки, произошло такое, отчего кровь в жилах профессоров похолодела. Кикимора будто почуяла исходящую от орудия угрозу: вода в клетке забурлила, крупные пузыри начали лопаться с таким зловонием, что даже многое повидавший служащий острога зарылся носом в сгиб локтя. Под сводами зала раздалось отчетливое, почти змеиное шипение.

Профессора в страхе заозирались. Звук исходил не от клетки, его издавали каменные стены, создавалось ощущение, что в темных нишах прячутся полчища змей. Шипение заполнило зал, как газ заполняет воздушный шар, выдавливалось в коридор и возвращалось отголосками эха.

Из-за дверей выглянули два встревоженных молодых лица. Профессорам они показались не старше их студентов. Видно, что совсем недавно окончили острожный университет. Форма на служащих отличалась от формы старика только цветом погон, патрульной роте полагалось носить ярко-красные, заметные в лесу. На головах красовались зеленые фуражки с металлическими кокардами, подбородки выбриты, как и у сторожа, - одно из обязательных требований к внешнему виду служащего острога, объяснить которое никто из профессоров был не в состоянии.

Молодые люди быстро оглядели зал и, успокоенные, вновь скрылись за дверями. Шипение оборвалось столь внезапно, что от рухнувшей тишины зазвенело в ушах. Не иначе тварь поперхнулась водой! Поверхность болота в резервуаре перестала бурлить, разгладилась. Но самые остроглазые заметили, как по разглаженной поверхности зазмеилась тина, начала стягиваться к одной точке. Туда, где из воды медленно всплывал холм размером с детскую голову. Еще прежде, чем холм поднялся на высоту ладони, каждому стало ясно: то, что принимали за тину, на деле оказалось волосами, прилипающими сейчас к всплывающей голове. Сквозь бреши в слипшихся космах удалось разглядеть зеленую кожу лба и глубокие морщины. Неподвижные, словно высеченные в камне. Вслед за лбом из воды поднялись две зеленые точки не больше медных монеток, горящие, как глаза кошки в темноте.

Ученые охнули. «Матерь Божья», - прошелестел шепот. Вряд ли кому из них в жизни доводилось сталкиваться со взглядом, полным такой свирепой ярости. Каждый, на кого переползали два зеленых угля, ощущал, что его, лично его ненавидят лютой ненавистью. За факт существования, за то, что живой. Каждый пугающе ясно осознал, встреча с таким взглядом в лесу станет последней встречей в жизни.

Профессор Воронцов ринулся поспешно креститься, и тут же был наказан, зеленые глаза задержались на нем дольше, чем на любом из профессоров. Посидев неподвижно под пристальным взором, он вдруг принялся растерянно озираться, обернулся к декану:

- Что же это, Иван Яковлевич? Вы чувствуете? Что-то не так… - он удивленно посмотрел под ноги. – Как же это, Иван Яковлевич, да ведь я тону! Тону, Иван Яковлевич! – Он продолжил вертеть головой. – Господа, почему же вы, сидите? Неужели вы так и будете смотреть? Как же можно, господа, шутка ли, у меня уже колени намокли. Дайте кто-нибудь руку!

Члены совета изумленно переглядывались, соседи перегнулись через стол профессора, неужели правда погружается в камень? Туфли профессора как ни в чем не бывало упирались в пол, лишь сам он потихоньку соскальзывал спиной со стула. А кикимора, будто насытившись ненавистью, погрузилась обратно в воду и притихла.

Пенсне выпало с переносицы профессора. Он принялся нелепо возить руками по воздуху, словно позабыл, что по закону тяготения искать необходимо внизу.

- Вадим Матвеич, вы пенсне не видите? У вас зрение получше, поглядите пожалуйста, не видите пенсне? Вадим Матвеич, ведь мы с вами домами дружим, зачем вы так ужасно смеетесь? Ведь наши жены друг к другу на чай ходят!.. Господа, я уже ног не чувствую! – Он беспомощно повернулся к декану: - Иван Яковлевич, ведь вы же… С вашей-то комплекцией вы же меня одной рукой, как сорняк, из любой топи выдернете!.. Друзья, кто-нибудь... - в отчаянии взмолился он. Просительный взгляд поочередно останавливался на каждом из коллег. Не встретив сочувствия, профессор начал часто моргать, тыльной стороной запястья смахивал набухающие капли. Наконец не выдержал, закрыл лицо худыми ладошками и заплакал. – Как же так, господа, после стольких лет…

- Морок, - невозмутимо констатировал старик сторож. Порылся рукой в кармане шаровар, на ладони возникла горстка щепок, каждая длиной чуть больше ногтя. Подслеповато щурясь, он повыщипывал с ладони катышки, выбрал одну щепку, остальные отправились назад в карман. – Липа, - пояснил он, приближаясь к столу профессора, - рассеивает любой морок.

Перегнувшись через стол, он бесцеремонно схватил рыдающего профессора за нижнюю челюсть, целиком с большим пальцем сунул ему в рот щепку. Потом прижал нижнюю челюсть к верхней так крепко, что заслуженный профессор начал хрипеть и вырываться.

Когда хватка ослабла, профессор закашлялся, выплюнул на стол расплющенную щепку. С минуту он тупо смотрел на мокрую деревяшку, затем по очереди оглядел коллег, на лице его отразилось смущение.

- Вы в порядке, профессор? – участливо поинтересовался декан.

Профессор Воронцов молча скрылся под столом в поисках пенсне, водрузил его на нос и, пунцовый как рак, уселся на свое место. Больше за вечер ни слова от него не услышали.

Господин Свиридов за оба конца поднял дубинку на высоту груди, привлекая внимание. Заговорил таким тоном, будто и не было только что странной сцены:

- Не думаю, что кому-то из присутствующих нужно объяснять, что это такое. Перед вами самое действенное оружие из арсенала служащего острога – дубина, вырезанная из стержневого корня дуба, в народе иронично именуемая как «бесогонка». Процесс ее изготовления сложен и чрезвычайно долог. Вы наверняка слышали, во всей центральной и северной части нашей страны известен лишь один лесной квартал, где есть возможность вырастить подходящее сырье. Почему почва на этих двадцати гектарах леса обладает уникальными свойствами, нам до сих пор неизвестно.

- Неужели до сих пор никто не закладывал разрез? - спросил профессор Крупицын, автор многочисленных работ по почвоведению.

Это был первый бесспорный сигнал о перемене настроения в коллективе. Избавленные от яростного взгляда «с того света», ученые могли теперь спокойно размышлять. Если поначалу происходящее легко было списать на хитроумно организованный спектакль, то как быть с лицом твари в воде? А с господином Воронцовым? Они знают его много лет, заслуженный профессор, он не стал бы участвовать в дешевых трюках, да еще с риском для репутации. Она в ученом мире зарабатывается десятилетиями тяжких трудов.

- Мы готовы предоставить вам транспорт в любой день, - заверил выступающий. – Готовы сами вас привезти и увезти, помощников дадим. Мы сделаем все, что потребуется для плодотворного сотрудничества. А теперь, господа ученые, прошу обратить внимание, насколько потрясающий эффект производит так называемая «бесогонка».

Он поправил обшлаг на рукаве, продел руку в ремешок. Существо в клетке вновь почуяло угрозу, тина зашевелилась, на поверхности болота начал вздуваться холмик, облепленный волосами. Два зеленых глаза алчно вперились в близкий и живой кусок мяса. Господин Свиридов не мешкая просунул руку сквозь прутья и несильно, без замаха, ткнул концом дубины в воду там, где предположительно пряталась спина.

Со стороны могло показаться, будто он с размаху ударил по воде веслом. Кикимора отскочила к дальней стене с такой силой, что клетка едва не опрокинулась, ударив старика по голове. Волна зеленой жижи выплеснулась служащему на сапоги, во все стороны полетели брызги. Профессора шарахнулись от столов.

- Да что это за чертовщина!? – в страхе воскликнул декан, профессор Бережницкий. Он хотел добавить что-то еще, но заметил, как крупная капля попала на мундир. Слова застряли в горле. Раскрыв рот, будто рыба в аквариуме, он потрясенно наблюдал, как мокрое пятно на рукаве стремительно расширяется. Остальные профессора смотрели на клетку выпученными глазами, кто-то, хватая ртом воздух, потирал грудь в области сердца.

Кикимора утонула в воде и затихла. От ее угла по поверхности исходила мелкая рябь. Нетрудно было догадаться, что ее била дрожь.

- Егор Макарыч, будьте любезны, продемонстрируйте совету произведенный эффект.

- Зараз, - причмокнул старик.

Он энергично закатал рукав по локоть. Члены совета с ужасом следили, как этот сумасшедший сует в клетку голую, ничем не защищенную руку. Кряхтя, старик собрал в ладонь пучок тины, намотал ее на кулак, пока костяшки не уперлись в твердый, как камень, затылок. Один из профессоров даже тихонько взвыл, когда рука старика принялась возить чудище болотное по дну, будто тряпку по стиральной доске. Теперь все могли заметить, что спина кикиморы по форме и размеру сильно напоминает спину собаки, только вместо шерсти бока густо поросли мхом.

На мгновенье из воды показался глаз. Этого мгновенья хватило, чтобы заметить: в нем не осталось и тени былой ярости, ее место заняла тупая, всепоглощающая боль. Если бы мука такой силы отразилась в глазах живого существа, она вызвала бы сочувствие даже у мраморной статуи. Профессора же испытывали лишь страх и начинающий зарождаться какой-то возбужденный интерес.

- Как видите, - подытожил господин Свиридов, - испытуемый образец начисто лишен воли и неспособен к какому бы ни было сопротивлению. Это состояние продлится по меньшей мере еще несколько минут. Спасибо, Егор Макарыч, достаточно. В течение нескольких минут любой желающий может подойти и, так сказать, собственными пальцами ощутить реальность происходящего. Мы только что убедились, это совершенно безопасно. Также любой желающий может на собственном опыте удостовериться, что эффект от контакта с дубиной не постановочный. Как я и обещал. Прошу вас, господа.

Он приглашающим жестом положил дубинку на верхний угол клетки и отступил на шаг. Профессора переглянулись, раздались смущенные покашливания. Профессор Воронцов выудил из кармана носовой платок и принялся натирать стекла пенсне. Профессор Бережницкий, декан, так же смущенно окинул взором профессорский состав, звучно прочистил горло:

- Не думаю, что в этом есть нужда, господин Свиридов. Я и мои коллеги считаем, с практическими опытами на сегодня можно закончить. Будьте добры, вывезите из зала… образец.

- Как вам будет угодно, - ответил господин Свиридов с легким наклоном головы.

Дубинка вернулась на пояс служителя острога. Вдвоем они натянули покрывало на клетку. На этот раз вид обломанного креста позволил ученым вздохнуть свободней.

Старик поклонился в пояс, опять буркнул что-то вроде «вашискородья». Затем, повернувшись к клетке, завел нижнюю челюсть, словно разгоняя тяговое дышло паровоза, уперся руками в прутья. Клетка покатилась мимо Свиридова.

Когда зеленая рубаха скрылась за порогом, декан крикнул вдогонку:

- Если вас не затруднит, попросите сюда уборщицу, пока лужа на полу не засохла.

- Сделаем-с, - донеслось в ответ.

Декан факультета вытер платком пот на лбу. Остальные словно ждали разрешения, синхронно потянулись к карманам. Верхние пуговицы мундира декана отщелкнулись, освобождая стиснутую грудь. Кипой лежащих перед ним бумаг он помахал на разгоряченную шею и наконец проговорил:

- Могли бы пропустить в своей речи вытесняемый объем и рябь на воде, если планировали возить ее мордой по дну!

Ответом послужили смешки, в которых чувствовалось облегчение.

- В связи с увиденным, - продолжил магистрант, - в качестве итога еще раз процитирую строчку из диссертации: «… при определенных условиях, с применением соответствующих мер безопасности нечистую силу можно и нужно изучать методами, применимыми к любому другому животному организму, вплоть до… препарирования изучаемого объекта».

Господин Свиридов внимательно наблюдал за лицами. На сей раз реакция на его слова была другая, равнодушных лиц не осталось, как и скептических. Едва страхи остались позади, большинство ученых начали прислушиваться заинтересованно, а на некоторых лицах он с удовлетворением узнал выражение, которое не перепутаешь ни с чем: ученый азарт.

Из коридора послышались шаркающие шаги. Марья Захаровна переступила крошечный, высотой с фалангу пальца, выступ на пороге с таким видом, будто перед ней воздвигли загон для домашнего скота. Теперь по полу за ней волочилась швабра.

- Напоследок хотелось бы сделать небольшое замечание по поводу терминологии, - сказал господин Свиридов, но тут же смолк. Ему в локоть ткнулась седая макушка. – Марья Захаровна, не ушиблись? – спросил заботливо. Он взял ее за плечи и легонько подтолкнул в сторону лужи. Та молча пошаркала заданным курсом, начав размеренно двигать шваброй перед собой. – По поводу терминологии, - повторил выступающий. – Термин «нечистая сила», на мой взгляд, следует считать устаревшим и вводящим в заблуждение относительно сути явления. Я призываю ученое сообщество начинать задумываться над введением в эксплуатацию нового термина.

- Вы слишком нетерпеливы, - с укоризной заметил декан, - давайте не будем бежать впереди паровоза. У вас все, господин Свиридов?

- В таком случае, у меня все.

Профессор Орлик наклонился к декану, шепнул что-то на ухо. Тот кивнул, обратился к магистранту:

- Господин Свиридов, вы не могли бы подождать в коридоре, нам необходимо посовещаться…

Потрясающая история! Раньше она нигде не печаталась с такими подробностями. Уверен, читатели оценят. Однако теперь я вовсе теряюсь в догадках относительно вашего неверия. Обросши деталями, эта история выглядит еще более убедительной, а профессора Орлика уж точно не заподозришь в пристрастии к сочинительству. Еще нелепей кажется мысль о мелочном сговоре уважаемых профессоров, ради… Ради чего?.. Честно признаться, я не понимаю, может быть, вы проясните свою позицию?

С удовольствием проясню (улыбается). Детали и правда убедительные, полностью согласен. Но вас они убедили в одном, а меня – в другом. Своих коллег я ни в коем случае в сговоре не обвиняю, достаточно было видеть лицо профессора Орлика, когда он прибежал ко мне наутро после диспута. Я напротив, первым выступаю в их защиту и утверждаю, что совет видел именно то, что видел. Но есть в той истории два момента, которые вызвали у меня вопросы еще прежде, чем профессор Орлик окончил рассказ.

Вот вам момент первый. Представьте, за окном темнеет, зал полон профессоров изрядно в возрасте, самому молодому на тот момент за шестьдесят, у всех без исключений проблемы со зрением. И в этих условиях вдруг принимается решение приглушить и без того скудный свет. Зачем? Нам объяснили, чтобы лишний раз не пугать… объект. Тогда возникает вопрос: а если объект испугается чуть сильней, господам профессорам станет его хуже видно? Или такой акт милосердия к нечистой силе? Дальнейшие события показали, с милосердием там изрядные проблемы.

Если позволите, мое предположение. Мне кажется, они опасались, что кикимора с перепугу начнет метаться по клетке. Плетеные ветки вряд ли выдержали бы удар всей тяжестью клетки о камень. Перевернись она, кикимора оказалась бы на свободе. А чем это грозит всем, кто рядом, сказать не могу, не моя компетенция.

Вы, сами того не ведая, остановились в полшаге от второго момента, который неразрывно связан с первым. Может быть, помните, в рассказе служащим острога вскользь была брошена фраза, цитирую: «…кикимора не может прикоснуться к можжевельнику».

Когда-то давно вышла в свет работа известного ботаника, некоего господина Лугового. Работа называлась «О свойствах можжевельника в применении его к нечистой силе». Два слова о самом господине ботанике: это человек, для которого в свое время нечистая сила стала настоящей страстью, как для какого-нибудь сумасшедшего собаковода его любимые собачки. Несколько лет назад ходили слухи, будто он отправился отшельником в леса, чтобы быть ближе к предмету обожания. Прослеживаются некоторые параллели с судьбой профессора Ирвинского, не так ли?..

Интересная деталь: господин Луговой с самого начала был ярым противником возникновения острогов. Он утверждал, что всякие конфликты с нечистой силой возникают от людского высокомерия, что человеку проще «скрутить» какого-нибудь лешего и бросить в клетку, чем выказать ему уважение, поклониться и попроситься в его лес. Все его воззрения мы, конечно, оставим за скобками, нам важно сейчас другое: некоторые его работы до сих пор включены в программу обучения на факультете знахарства в остроге! То есть, его авторитет как ботаника не подвергается сомнению в рядах служащих и учащихся тех мест.

Теперь, зная это, вернемся к его работе «О можжевельнике». В главе, посвященной болотным бесам, он на примере водяного слово в слово повторяет сказанное господином сторожем о невозможности соприкосновения с веткой можжевельника, в силу пока неизвестных науке причин. А далее он приводит интересную гипотезу: если поместить водяного в можжевеловую клетку и начать ее бесконечно сжимать, то и водяной внутри будет бесконечно уменьшаться в размерах. Такое вот необычное взаимодействие между телами, вспоминая господина Свиридова.

В той же главе находим еще одно любопытное следствие, вытекающее из загадочных свойств растения: автор пишет, что, если сплести из веток веник и хорошенько им отмахнуться, бес покатится кубарем без всякого ответного воздействия на веник. Вы понимаете, куда я клоню?

Кажется, начинаю догадываться.

В рассказе профессора Орлика после удара дубиной кикимора врезается в противоположную стенку с такой силой, что клетка чуть не падает. Попробуйте все же допустить на секунду, что конец диспута был не более чем постановкой, спектаклем, к какому выводу в таком случае подталкивает эта деталь?

Не предусмотрели…

Не предусмотрели. Или не придали значения. Те работы доктора естествознания, господина Лугового, которые относятся непосредственно к ботанике, читали многие из профессоров. Работы, связанные с нечистой силой, не читал никто. На что, возможно, и был частичный расчет. Так получилось, что я прочитал. И указал на эти детали профессору Орлику. Должен заметить, спустя несколько часов разговора со мной, он был уже не так уверен, стоило ли накануне слепо доверять глазам.

И вот тут я совершил вторую ошибку, на сей раз роковую. Надо было со своей критикой незамедлительно выступить в общественном поле. Но я решил не поднимать лишнего шума вокруг этой истории. Я решил, что достаточно переубедить членов совета, и те сами не захотят выносить сор из избы. Но тут уже подсуетилась ваша газета, весть мгновенно облетела все уголки нашей необъятной родины. Ваша работа, понимаю.

Результат предсказуем. Что это, как не признание, когда такой профессорский состав присуждает ученую степень за работу о болотной кикиморе?..

Хорошо, а как быть с временным помешательством профессора Воронцова? Вы подозреваете его в актерстве?

Ну что вы, упаси Бог. Профессор Воронцов натура крайне впечатлительная, мнительная. Что, разумеется, никак не отражается на его профессиональных качествах. Он вполне мог не выдержать напряжения, если принимал увиденное за чистую монету. Нечто подобное уже имело место быть, вспоминается один старинный случай, произошедший также в стенах университета… Нет, простите, зря я об этом заговорил, не будем ворошить личное. Профессор Воронцов вряд ли одобрит мою откровенность.

Как скажете. В любом случае, я не решаюсь дать окончательную оценку произошедшему без комментария из острога. Вы уж простите, но мне кажется невероятным, что кто-то способен на такие сложности ради степени магистра. Формулировка «крайняя степень одержимости» в этом случае прозвучит чересчур мягко.

Да никто же не говорит, что конечной целью была ученая степень, что вы, в самом деле. Степень – это лишь приятное дополнение для одного конкретного человека. Если посмотреть на все произошедшее внимательней, начинают мерещиться незримые ниточки, тянущиеся от господина Свиридова в тень, где их подергивают ловкие пальцы. Я думаю, господин Свиридов не более чем пешка, слабостями которой умело манипулируют. И сейчас поясню почему. Но сразу предупреждаю, я не собираюсь выдвигать голословных обвинений, считайте это в очередной раз пустыми домыслами частного лица.

Вы наверняка знаете, что содержание острогов оплачивается из казны, но вы даже не представляете, о каких огромных средствах речь. А я сел и подсчитал. И голова пошла кругом от одной только строительной сметы на этапе заложения острога. Гимназия с пансионом, университет, лаборатории, так называемые полигоны с воссозданием естественных природных условий, помещения для служащих, целая инфраструктура! Без всякого преувеличения развитый город, выросший на голом участке земли и окруженный деревянной стеной.

Построить еще полбеды, дальше необходимо содержать этот город, от которого в казну не возвращается ни копейки! Тут вам и четырехразовый рацион для всех без исключения обитателей острога, и оплата бюджетных мест учащихся. А там, напомню, все места бюджетные. Не секрет, что остроги пополняются исключительно за счет сиротских домов. С одной стороны это действительно почти полностью решает проблему беспризорников, но с другой, человек из полноценной семьи почти полностью лишен возможности попасть в эту когорту. А если попытается, то столкнется со столькими препятствиями, что быстро лишится всякого желания. Спросите, почему? Тут нам остается только гадать. Может быть потому, что за беспризорника некому заступиться, ему некуда податься? Легко манипулировать человеком в такой ситуации. Средства, которые раньше шли на содержание сиротских домов, теперь само собой попадают в бюджет острогов. Прибавьте сюда бюджетное финансирование исследований, выплаты стипендий, жалований преподавателям, профессорам, служащим, разные премии, обеспечение квартирами всех, кто окончил острожный университет и успешно прошел стажировку, читай: благонадежных. И так далее и тому подобное. Статей расходов там столько, что глаза на лоб лезут! А какова отдача?

Об этом вряд ли кто задумывался, но если суммировать всех, кто называет себя очевидцами нечистой силы, выйдет, вы не поверите, меньше одного процента населения! Вот вашему журналу лет уже больше, чем Верхнесеверскому острогу, хоть один человек из редакции может похвастать, что сталкивался с любым из бесов нос к носу?

Вы меня, признаться, немного огорошили. У нас, видите ли, специфика работы другая, есть случаи, когда корреспондент «Вестника» отправляется в потенциально опасные места. В журнале целая рубрика посвящена командировкам. Но и тогда, при первых признаках угрозы, корреспондент вынужден оставаться в стороне. В основном же наша работа заключается в общении с людьми, которым есть что о нечисти рассказать. Ходят слухи, наш главный редактор сталкивался.

Эдуарда Харитоновича знаю. Достойнейший, честнейший человек. Если бы кому-то пришло в голову спросить у него прямо, мы услышали бы правду, ни секунды не сомневаюсь. Нам не в чем винить Эдуарда Харитоновича, если никто не спрашивает (улыбается).

Такая вот математика, меньше одного процента. Даже если допустить, что очевидцы и вправду существуют, сколько бы к ним примешалось обыкновенных выдумщиков, каковые примешиваются везде и всюду? Цифру смело делим на два, а то и на три. Острогов, как вы ранее сказали, построено уже двадцать. Еще два строятся. Не велика ли на комара дубина? Масштабы явления просто поражают, это огромный паразит, который ведрами высасывает кровь из нашей экономики. Почему царь-батюшка не только позволяет существовать ненасытному паразиту, но еще исправно его кормит, для меня самая большая загадка нашего времени.

Со своей стороны замечу, если существует хоть отдаленная угроза жизни людей, считать деньги в таком случае было бы довольно цинично. Но мы с читателями вашу позицию поняли, мы ее уважаем.

По поводу числа очевидцев спорить не могу, у меня данных нет, но, судя по пачкам писем, которые приходят в редакцию, их количество неуклонно растет. А чтобы читатели после ваших слов не бросились отписываться от журнала, немного забегу вперед и раскрою маленькую тайну. Одно из наших писем, наконец-то, после долгих мытарств настигло особого попечителя острогов, Ивана Силантьевича, в окрестностях Лысогорска. И мы получили не только пропуск для одного из корреспондентов в Верхнесеверский острог, но и комнатку в доме для служащих сроком на месяц, и разрешение на участие в некоторых операциях в течение всего месяца!

Значит, будем с нетерпением ждать выхода номера.

В связи с этим вопрос, который мучил меня с начала беседы: если вы настолько не доверяете работе острогов, почему до сих пор не посетили ни одного из них? Ученым не нужно гоняться за разрешением самого попечителя, достаточно написать коменданту на месте – и путь открыт. Такая система действует последние лет десять, господин Дуров лично давал распоряжение не чинить препятствий ученым из любой области наук. Что же останавливает вас?

Я все гадал, когда спросите. На самом деле, мой ответ прост: не вижу в этом смысла. Мне совершенно неинтересно, что мне там покажут. А показывать они мастера, мы с вами убедились. Иными словами, пусть господа острожные хоть наизнанку вывернутся, я им не поверю.

М-м… что ж, имеете право и на такую точку зрения. Однако мы совсем позабыли о цели нашей встречи. Столько всего сказано, давайте напоследок хоть несколько слов о письме из села Межевое.

Как вам будет угодно. Вкратце напомним читателям содержание. Пишет молодой человек о случае со своим другом. Друг однажды отправляется в лес и встречает там девушку, как полагается, красоты неописуемой. Влюбляется, начинает ею бредить наяву, два дня подряд возвращается на то место, в надежде снова ее встретить. На третий день ушел - и ни слуху ни духу до самой ночи. Благо, полнолуние, ночь светлая, пошли всем селом искать. И нашли: сидит в лесу, на пенечке, молчит, никого не узнает, слова вымолвить не может, мычит только, будто язык отрезали. А с виду изменился так, что и не узнать: высох, постарел лет на тридцать, лицо все в морщинах. У парня-то в девятнадцать лет! Неделю его откармливали, отпаивали, надеялись, в себя придет. А когда ничего не помогло, отвезли в окружную лечебницу для умалишенных.

Читаю я письмо, и чем дальше, тем сильнее закрадывается ощущение, что где-то я нечто похожее уже видел. Все свои книги перерыл, пытался вспомнить, в чьей же работе я мог такое вычитать. В конце концов нашел: номер «Бесовского Вестника» за позапрошлый год, абсолютно аналогичный случай.

Вот как? К своему стыду вынужден признать, вы запоминаете наши истории лучше меня.

Деревня Лесная, в четырех верстах от села Межевого. То есть фактически то же самое место, а может и действительно то же, ведь мы не знаем, где конкретно в лесу произошли оба случая. Давайте я вам подыграю, и на минуту забудем, что я не верю в нечистую силу. Попробуем разобраться.

Сперва важно уяснить, что после смерти так называемые «нечистые» покойники сохраняют свой нрав, склонности, привычки и так далее. В острогах недаром учат о чрезвычайной важности сведений о поле погибшего, о его жизни и, чуть ли не самое главное, об обстоятельствах смерти.

После первого случая на место выезжала сыскная бригада тамошнего острога. Бригада пришла к единственному, на мой взгляд, возможному выводу: русалка. В селе были выяснены некоторые детали из жизни бедной девушки. Молодая невеста, собралась как-то по грибы, по ягоды. Когда с полным лукошком выбиралась по тропинке из леса, на полянке увидела, как суженый милуется с соседкой. Спрятались от посторонних глаз, что называется. Между прочим, на том самом пеньке. Через неделю несчастная бросается в омут.

Вам, наверное, интересно, откуда известны детали следствия? Конечно, у нас, простых смертных, в государственном архиве нет доступа к отчетам острогов. Но у меня есть хороший друг, который не отказал мне в просьбе.

Так вот, казалось бы, дело элементарное, как сотни подобных. Невеста кончает с собой от несчастной любви и после смерти наказывает неверных женихов. Но тут мы сталкиваемся с совершенно нетипичным поведением, что было также особо отмечено в отчете. Русалки обычно губят живых тем же способом, каким была оборвана жизнь их самих. (С улыбкой) Исключая щекотку до смерти, разумеется, у всех свои слабости. То есть, вы понимаете принцип: если девушка пропала без вести, то будет водить путника по лесу, если утонула – готовьтесь вылавливать утопленников.

Что мы видим здесь? Молодой, здоровый парень за считанные часы доходит до состояния полного истощения и теряет рассудок.

Собирая поверья из многих губерний для своей книги, я иногда встречал рассказы, как при встрече с русалкой человек умирает от истощения. Просто не может перестать слушать ее пение. Только слушать придется не три-четыре часа, сколько человек способен прожить без еды и без воды? И даже тогда молодой человек не превратится едва ли не в старика.

То же самое с потерей разума. По сообщениям из некоторых уездов, были случаи, когда единожды поцелованный русалкой сходил с ума от тоски и кончал жизнь самоубийством. Но, опять же, события разворачивались не за один вечер. И конец в любом из двух вариантов всегда один. Наш же страдалец остается жив. Иными словами, случай вообще из ряда вон. В отчете сыскной бригады он так и проходил с пометкой «Неординарное поведение. Рекомендуется для дополнительных исследований в стенах острога».

И тут, спустя больше года, перед нами точное повторение трагедии. Причем в той же местности. Что это, рецидив? Предположение закономерно, да вот незадача, как выяснилось, та русалка до сих пор содержится в остроге. Отсюда напрашивается всего два вывода. Может быть, вы предложите один из них?

Не того взяли. Бригада ошиблась с выводами и виновный остался на воле. И продолжил вредить.

Я знал, что вам придет в голову именно этот вывод. Тогда вот вам второй: населенные пункты находятся рядом, все друг друга знают, и перед нами просто-напросто одна и та же местная байка, рассказанная с разницей в год! Вероятней всего автор более позднего письма не знал, что до него уже писали в редакцию!

- Хм… Да, звучит более чем разумно…

(Смеется, откинувшись в кресле) Простите меня за этот маленький спектакль. Мужчина до старости остается ребенком, вы же знаете. Я хотел сразу высказать свою догадку, но не смог отказать себе в удовольствии немного попаясничать. Еще раз простите!

(Улыбаюсь) Вы поставили в неловкое положение всю редакцию… Что ж, вот и обсудили письмо… Может быть, вкратце, какие действия следует предпринять при встрече с русалкой?

Они все описаны в моих «суевериях». Первое, что надо помнить, иногда достаточно просто не откликаться на зов русалки, и в большинстве случаев она бессильна будет что-либо сделать. Но, как мы знаем из поверий, удержаться практически невозможно. В таком случае вам в помощь подручные средства, как то: крапива, любисток, полынь, ветка осины. Отмахивайтесь ими наотмашь, и она бросится наутек. Если в пределах видимости растительных оберегов нет, очень сильным средством является крест. Чертите крест на земле, обводите его кругом и стаете внутрь. Русалка походит, походит вдоль черты, да и потеряет к вам интерес. Потом бегите, бегите что есть мочи. Если есть нательный крест – на бегу перебросьте его за спину, тогда не сможет схватить вас сзади. Если по пути попадется поле – бегите поперек резок, русалки с большим трудом пересекают межу.

Нелишним будет заранее взять с собой в лес головку чеснока, булавку или иголку. Стоит легонько уколоть русалку, она с воплями бросится от вас в воду. А дальше вы знаете – бегите.

Есть также мнение, что русалки боятся ведьм, и стоит изобразить ведьму на метле, они бросятся от вас врассыпную. Небезызвестный профессор Зеленский считает, что у нас нет достаточных оснований доверять этому мнению, и я склонен с ним согласиться. Но если вдруг вы попробовали, и у вас получилось, дальнейшие шаги вам известны – бегите. (С улыбкой) А кто, как я, в существование нечисти не верит, тот может просто не забивать себе голову и наслаждаться природой да ароматами черемухи!.. Вот, собственно, и все, что я хотел сказать.

Ну что ж, «бежать» и «не забивать себе голову» советует нам доктор филологии Аркадий Наумович Фролов, и прежде, чем мы разбежимся каждый по своим делам, последний вопрос: над чем-нибудь сейчас работаете?

Как вы, наверное, заметили, в последнее время я сильно озабочен вопросом острогов и в данный момент работаю над книгой, в которой расследую феномен этих… организаций. Рабочее название книги «Афера столетия». Такое вот недвусмысленное название.

Уверен, редакция «Вестника» не оставит без внимания выход книги. Спасибо за крайне интересную беседу, всего хорошего и творческих успехов!

До свидания.

[1] Далее курсивом моя переработка рассказа. Все факты соблюдены в точности, печатается с одобрения и разрешения рассказчика. – Б.В.

БЕСОВСКИЙ ВЕСТНИК, № 9591, 4 июля;

НОВОСТИ: «Дьявольская колесница»; С. 1-3;

Сегодня, 4-го июля, город потрясло необычайное происшествие. С раннего утра жители окраин начали просыпаться от грохота колес по мостовой. Какой-то сумасшедший кружил по улицам со скоростью, которой позавидует конь без седока. На поворотах карету заносило так, что крыша разбивала окна нижних этажей и витрины лавок. Спустя десять минут бешеных гонок появились первые пострадавшие с переломами.

Послушаем утренних очевидцев:

«… Ну, думаю, либо посыльные с очень важными донесениями к губернатору, либо господа с вечера гуляют. Кидаюсь к окну - и что я вижу? Здоровенная карета, богатая, шторы на окнах плотно задернуты, все как положено. Кроме одной детали: перед каретой… пусто! Нету лошадей! Одно дышло впереди торчит! Я себя давай по щекам хлестать, не выспался, думаю. Только карета скрылась из виду, я обратно в постель, досыпать, пока еще чего не привиделось.

Десять минут проходит - слышу, опять грохочет. Я снова к окну. Смотрю, выруливает из-за угла, да с такой скоростью, что притормозить не успевает и отлетает аж до противоположной стены. С нашей-то широченной улицей! Наверное и во дворах слышно было, как вылетела оконная рама в магазине на углу. И как не перевернулась до сих пор, как колеса-то выдерживают эдакую гонку!

На сей раз я уж заранее как следует себя по щам отхлестал, до боли в глазах вглядываюсь. Хоть бы какая кляча была впряжена, так нет же! Как было голое дышло, так и есть! Только теперь конец обломился, короткий обрубок остался торчать. Этак попадись на пути кто нерасторопный – мигом насквозь пронзит!

Последний раз у меня под окнами промчалась, больше я ее за все утро не видел. Такая вот история, хотите - верьте, хотите - нет! Чудеса!..»

По многочисленным свидетельствам, карета колесила по окраинам до десяти часов утра, после чего изменила курс к центру города. Если изучить ее маршрут, закрадывается подозрение, будто она нарочно выбирала самые людные в это время суток улицы. Число пострадавших неуклонно росло. К одиннадцати часам центр города начал погружаться в панику, конные полицейские разъезжали во все стороны, предупреждая об опасности, разгоняли жителей по домам.

На улице Корнева, где в это утро должна была состояться встреча известного литератора с читателями, произошло настоящее столпотворение. Едва карета выскочила из-за угла, люди начали метаться, буквально сталкиваясь лбами. Те, кто оказались ближе всего к чудовищному экипажу, в ужасе бросились бежать к дальнему перекрестку, где и без того было не протиснуться. Карета на полном ходу врезалась в толпу. Даже сквозь крики страха и боли, как утверждают очевидцы, был слышен хруст костей.

Уж неизвестно, какими силами управлялась «дьявольская колесница», как окрестили ее горожане, но даже этих сил не хватило протиснуться сквозь стену живых тел, телега увязла и остановилась. Нам удалось разыскать одного из участников столпотворения, к счастью, не пострадавшего:

«Боюсь, я не в состоянии описать вам пережитого чувства. Я стоял сбоку, возле колес застывшего экипажа. Я легко мог поднять руку и потянуть за ручку дверцы. Надеюсь, вы понимаете, почему я этого не сделал. Очень странное ощущение, теперь, не подавая признаков жизни, карета казалась еще страшнее, чем когда носилась без пристяжных. Прямо перед моим лицом за стеклами неподвижно висели черные занавески. Вокруг стоял оглушительный гомон толпы, но он словно бы шел издалека, я его не слышал, я слышал гробовую тишину, исходящую из глубин кареты. Оттуда, из-за шторки. Что-то ведь там есть? Что-то заставляло экипаж двигаться, что-то навевало то чувство, от которого кровь в жилах леденела?

Мне кажется, рядом с каретой не я один впал в состояние гипнотического оцепенения. Краем глаза сквозь толкотню и давку я видел несколько неподвижных, как столбы, фигур, которые, как и я, не могли оторвать взгляда от окон. Но я один имел возможность заметить, как за ближним ко мне окном шелохнулся самый краешек шторки, едва-едва, как если бы на него легонько дунули. А следом в самом уголке показался тоненький аккуратный пальчик, как у ребенка или миниатюрной женщины. Он на мгновенье придержал шторку и исчез. Тут у меня все тело ощерилось мурашками, будто я какая рыба-еж. Это что же получается, там есть кто-то живой? Да разве можно выжить после таких гонок да с такими поворотами? А затем невозмутимо поправлять занавеску вместо того, чтобы взывать о помощи? А если не живой человек, то кто или что это было?

Вот здесь я воочию испытал, каким беззащитным и беспомощным способен стать взрослый мужчина в мгновение ока. Эта дверь, эта до смешного хлипкая преграда между мной и обладателем пальчика - вот же она, на расстоянии полусогнутой руки, а ну как сейчас распахнется! Что я там увижу в полутьме на скамьях? Вдруг и меня затянет внутрь, и я буду сидеть там прямой, как палка, с остекленевшими глазами, и уже мои пальцы будут поправлять шторку. А я даже попятиться не в силах, тело не слушается, мускулы словно обернулись в негнущийся лед.

Думаю, вы понимаете, что я себя не причисляю к личностям героического склада, но тут уж и мне стало стыдно. «Да соберись же ты, - внушал я себе, - там, возможно, ребенок в плену, ему помощь нужна, а ты, взрослый мужчина, стоишь рядом, как истукан!»

Был момент, когда я почти решился взяться за ручку, но тут сквозь поредевшую к тому времени толпу пробились полицейские. Лошадиная грудь сбила меня с ног.

Еще одна важная деталь, о которой хотел сказать: на дверце кареты я видел так же ясно, как вижу сейчас вас, родовой герб графа Кононова!»

Дальше, по рассказам самих полицейских, они пытались распахнуть дверцы, но, сколько ни дергали, те не поддавались. А карета вдруг начала сдавать задним ходом, стремительно набирая скорость. Оба полицейских обнаружили, что не могут разжать пальцы, будто кто-то облил ручки невероятно сильным клеем. Их вытащило из седел и поволокло по камням мостовой.

«Ох и натерпелся я страху, честно вам скажу. До сих пор не понимаю, как меня под колесо не затянуло, оно ж у меня возле уха грохотало! Фуражка сползла с головы, так ее несколько раз по ободу крутнуло и выбросило в толпу пережеванный грязный ком! Уберег Бог. Отделался переломом запястья да вот, смотри, каркас на ребрах, тут два и тут три. Боль адская! Доктор ходит, головой качает, я у него спрашиваю, мол, жить-то буду, доктор? А он отмахивается: «Да ну вас, скажете тоже!» Вот и понимай его как хошь!..»

К счастью, оба полицейских остались живы, отделались многочисленными переломами. На разных перекрестках их разбросало в стороны, и карета помчалась дальше…

Едва узнав про герб графа Кононова, мы незамедлительно выслали корреспондента в усадьбу Кононовых.

«На стук в ворота никто не отзывался. Сколько я ни вглядывался, не обнаружил во дворе ни единого слуги. Было полное ощущение, что имение брошено. Знаете это чувство гнетущей пустоты, когда жильцы оставляют дом? Такое же чувство я испытал, как только подошел к воротам. Минут пять я кричал и колотил по железным решеткам, но ответа не дождался. Постояв немного в тишине, я различил далекий, почти неслышный звук, напоминающий постукиванье оконной рамы на ветру.

Сзади послышался сухой кашель, предупреждающий о зарождении воспаления легких.

- Нету хозяев, с самого утра карета укатила.

Пожилой дворник в поношенном сюртуке остановился через дорогу от меня и принялся мести улицу.

- Что же, и слуг никого нет?

- Почем я знаю? Может и нет никого. Я за слугами не слежу, я улицы мету.

- Скажите, а вы случайно не видели, сидел ли кто-нибудь в карете?

- Я, конечно, не вглядывался, но сколько лет живу, сроду не видывал, чтобы карету пустую отправляли по городу ездить!

- Но может быть вы видели, как хозяева садились в карету?

- Как садились не видел. Но голова-то мне на плечи на что посажена? Надо полагать, и из ворот вышли, и в карету сели, и в путь тронулись в той же самой карете!

- А ничего странного в глаза не бросилось? Ну, например, с лошадьми? Все ли в порядке было с упряжкой? Была ли она вообще? Я понимаю, вопрос странный, я бы и сам счел себя сумасшедшим…

Дворник отмахнулся:

- Ой да мало ли… Я вообще ту карету только сзади видел, краешком глаза, вон с того перекрестка. Да вот теперь даже и не уверен, видел ли… Слышал, как отъезжает, вот это да!.. Но если хотите знать мое мнение, будь то хоть господская карета, хоть холопья телега – все одно без упряжки тронуться будет затруднительно. Разве что через лакеев дышло пропустить…

Воображение, похоже, живо нарисовало ему картину с пристяжными лакеями, старик зашелся сухим беззвучным смехом.

Я собрался было уходить ни с чем, но тут заметил, что по дороге, придерживая юбку, к нам торопилась старуха в домашнем чепце.

- Вернулись лошадки-то! – крикнула она издалека. Чуть запыхавшаяся, старуха остановилась возле дворника, оправила съехавший на затылок чепчик. – Утром еще вернулись. Я как раз к окну подхожу – и они идут, друг за другом тянутся по дороге. Сами по себе. А на них ремни оборванные болтаются! Ох, думаю, не к добру это, небось понесли, лежат теперь господа где-нибудь в канаве под колесами. Господи прости!..

Она трижды перекрестилась. Я живо ухватился за нового свидетеля:

- Может, и как карета отъезжала видели?

- Карету не застала. Зато, как только кони прошли, я уж от окна не отходила, все утро сердце не на месте было. А потом смотрю – вы вот в ворота тарабаните. Ну точно, думаю, беда с хозяевами! Я сразу и вышла!

- А где же теперь те кони?

- Кто ж их знает? Потоптались, потоптались перед закрытыми воротами, да и ушли во дворы травку щипать. Вы, стало быть, тоже не знаете, что да как?

Я решил не скрытничать, лучший способ получить информацию – подкинуть взамен что-нибудь животрепещущее.

- Я из газеты «Бесовский Вестник». Вы, наверное, уже слышали про «дьявольский» экипаж, который весь город поставил на уши?

- Как же, слыхала, хозяйка с час назад прибегала, сказывала. – Она вдруг охнула: - Господи, да неужто ИХ экипаж?

Старуха снова принялась креститься. Краем глаза я заметил, что и дворник украдкой перекрестил кончик метлы. Голова старухи вдруг завертелась с беспокойством:

- А не вернется ли к дому-то? Может зря мы тут, перед воротами, стоим?

- Совсем недавно ее видели в окрестностях резиденции императора, так что пока переживать не о чем. Я заметил вот какую странность: такой большой особняк, прислуги должно бы быть не меньше, чем во дворце, а никого не дозваться. Ни привратника, ни лакеев во дворе… Как же такое возможно?

- Я вам больше скажу, - старуха взволнованно приблизилась ко мне, с подозрением покосилась на дворника. Тот демонстративно отвернулся, продолжил шаркать метлой. А через секунду развернулся к нам другим боком. Говорят, в его возрасте довольно частое явление, когда одно ухо слышит хуже другого. – Я уж с неделю вообще никого из слуг не видела, даже Манька по утрам перестала к мяснику бегать. Один привратник до вчерашнего вечера еще стоял, так и тот странный: целыми днями стоит, не шелохнется, будто каменную статую заместо него вкопали, глазами стеклянными с утра до вечера глядит в одну точку. Однажды ночью мне не спалось, я окно открыла, подышать свежим воздухом. Голову поворачиваю – а он по-прежнему стоит. Да может ли человек сутками напролет не спать и с места не двигаться? Меня страх разобрал такой, я окно захлопнула и обратно в постель забралась. И это еще не все!

Гостей принимать перестали. Раньше что ни день - одна за другой накатывали богатые коляски да кареты. Теперь всех гостей разворачивали, привратник знай себе, как забубенный, твердит: «Больны-с, не принимают». Его спрашивают: «Да что случилось-то, помощь не нужна? Может мы своего доктора пришлем, он у нас лучший в округе». А тот в ответ опять: «Больны-с, не принимают». Будто и слов-то других не знает! И даже ворот не удосужится открыть перед знатными князьями да графьями, через решетку общается, как с грязными бродяжками! Но и это не все!

Всю неделю, как только время к полуночи, в особняке на первом этаже загорался свет. Я если окно открывала, так слышала, музыка оттуда доносится. А сквозь шторы видно было, как темные фигуры кружат в танце, много фигур, очень много, может и сотни!..

- Истинный крест, - подтвердил дворник, - сам видел!

- Да откуда ж им там взяться, – продолжила старуха, - ежели всех гостей спроваживали? Я-то, дура старая, успокаивала себя: небось, устраивают какие-нибудь тайные маскарады, а гостей проводят тихо, через задний двор… Бог ты мой, да что ж за бесовщина тогда у нас под носом творилась? Дура я старая, надо было сразу в острог бежать, чуяло ведь сердце… Как теперь спать-то в двух шагах от… такого…

- Уверен, спать будете спокойно, - утешил я. – Что-то мне подсказывает, сегодня сюда точно придут из острога.

- Дай-то Бог, дай-то Бог…»

В полдень обезумевшая карета выскочила на площадь перед зимней резиденцией царя и принялась нарезать круги, словно издеваясь и над городом, и над самим государем императором. Дворцовые полицейские буквально телами попытались ее остановить и поплатились за непродуманные действия криками боли и серьезными травмами. Поначалу они бессмысленно метались, то преследуя карету, то убегая и шарахаясь в стороны от высекающих искры колес. Никто не знал, что с ней делать, в уставе не прописан порядок действий в случае нападения взбешенного экипажа. Стрелять долго не решались, хоть и были по особому случаю вооружены мушкетами, - останавливал герб графа Кононова на дверях. Однако когда еще трое полицейских кувыркнулись в воздухе и растянулись на камнях, приказ был отдан. По рассказу одного из стрелявших, залп из почти тридцати мушкетов хорошенько тряхнул «повозку из ада». Удивительно, почему корпус не развалился, как карточный домик, получив столько дыр.

Карета по инерции прокатилась мимо одного из бесчувственных тел, замерла. Несколько полицейских перехватили мушкеты обеими руками за дуло и медленно тронулись к ней. Со слов того же стрелявшего, план был перебить прикладами спицы в колесах. Но стоило им приблизиться на длину двух мушкетов, карета вдруг качнулась на рессорах – словно встряхнулась! – напоминая вскочившую на лапы собаку. Колеса рванули с места, не успели полицейские перезарядить мушкеты, изрешеченный пулями задок нырнул в ближайшую улицу.

Эмоций сегодня не мог сдержать даже градоначальник, Виктор Герасимович:

- Чертовщина какая-то! Меня с раннего утра засыпали докладами, а я слушаю и ушам не верю. Неужели, думаю, сегодня все сговорились свести с ума своего губернатора? Так и не верил, пока этот бесовской агрегат у меня под окнами не снес фонарь! Успел в окно заметить, как простреленный задок сворачивает за угол! Сейчас все силы брошены на то, чтобы разогнать жильцов по домам, мы обязаны не допустить новых жертв, больничные палаты уже переполнены сверх всяких норм.

- Принимаются ли какие-нибудь меры, чтобы остановить карету?

- С полчаса тому были отправлены посыльные в острог. Ждем бригаду захвата. Боюсь, больше в этой ситуации мы ничего предпринять не можем.

То, что произошло дальше, волей-неволей заставляет поверить в сверхъестественное всеведенье сил, управляющих каретой. Стоило градоначальнику обмолвиться о посыльных, экипаж стрелой понесся к окраине города, никуда больше не сворачивая. Благодаря слаженным действиям полиции улицы к тому времени полностью опустели, до западных ворот экипаж добрался без жертв. В целях безопасности после его отъезда стражники заперли городские ворота. Не кажется ли уважаемым читателям, что такое поведение сильно напоминает погоню?

Мы продолжаем следить за новостями и будем держать вас в курсе…

БЕСОВСКИЙ ВЕСТНИК, № 9591, 4 июля;

НОВОСТИ: Загородная поездка «дьявольской колесницы»; С. 14-15;

После утренних событий какое-то время на улицах царила мертвая тишина. Любой приезжий мог бы решить, что город пережил страшнейшую эпидемию чумы или в спешке бежал от вражеских солдат. По пустынным дорогам ветер носил обрывки газет, сорванные со стен объявления. Мостовые были осыпаны осколками стекол, на перекрестках попадались засохшие пятна крови, брошенные в суматохе пожитки. Нередко приходилось переступать через всевозможные шляпы, кепки, неформенные фуражки. Как после бомбежки тут и там встречались обломки телег и колясок. Но больше всего в смятение приводило отсутствие людей. Изредка в конце улицы показывалась одинокая фигура прохожего, и та двигалась крадучись, по-воровски, старалась держаться ближе к стенам. Поспешно пересечет открытое пространство – и скроется с глаз.

Я, Виктор Брюлов, имел редкую возможность увидеть призрак родного города. Ни положенного в разгар дня шелеста голосов и смеха, ни цокота копыт, ни криков извозчиков. Очаги жизни, которые теплились за окнами домов, отгородились от улицы плотными занавесками, вмиг сделав пространство между стенами домов чужим и безжизненным. Глядя по сторонам, я легко мог вообразить, как, должно быть, жутко пройтись по улицам города, полностью оставленного людьми. Когда знаешь, что и за окнами домов только мертвый неподвижный воздух, когда из всех звуков существуют только те, что издаешь ты сам. А от любого постороннего скрипа или удара мороз по коже. Поразительно, как способно изменить облик вещей одно присутствие человека!

Благо, не так все выглядело жутко, как я нафантазировал, ощущение призрачности нарушали хотя бы белые гимнастерки городовых на постах. Сами городовые с тревогой вертели головами, то и дело пальцами ощупывали рукоять шашки. На безлюдных дорогах им была хорошо видна белая форма соседних постовых. Единственное, что успокаивало: если повозка вновь исторгнется из ада, сигнал по цепочке будет получен заблаговременно.

Всегда поражался способности нашего Верхнего Северска к распространению слухов. Вроде и жильцы по домам сидят, и на рынках сейчас ни души, но едва через Западные ворота прошла усиленная команда захвата в зеленых формах, за считанный час новость облетела весь город. Как будто между домами и особняками существовала своя сигнальная система, перебрасывающая весть, как жгучий уголек, с окраин к центру и обратно.

А спустя еще несколько часов над городом прокатился другой слух: как двенадцать человек в зеленых рубахах и шароварах вслед за большой телегой, накрытой покрывалом с золотым крестом, покинули город через те же западные ворота. И вот тут в полной мере раскрылась переменчивость, ветреность городских настроений. Что там говорить, я сам вздохнул с облегчением: если острожные ушли, да еще груженые, значит опасность миновала.

Видимо, так рассудили и жители. Солнце недалеко укатилось от южных ворот к западным, а улицы уже стали оживать. Повыползали первые дворники, зашуршали метлы. Как выздоравливающий организм, город принялся уничтожать последствия болезни. Довольно быстро очистились мостовые, головные уборы рядами разместились на карнизах первых этажей – ходи выбирай свою. Застучали молотки у тех, кому не повезло остаться с выбитыми оконными рамами.

Ожили и сами дома, с дребезжанием распахивались глазницы окон, из них высовывались хозяйки, красивые и не очень, улицы наполнялись возбужденными голосами. Одно удовольствие шагать по дороге, когда у тебя над головой женщины, кто в сорочках, кто в дневных платьях, свешиваются на локтях через подоконник и в жгучем желании обсудить произошедшее с соседками не замечают, какой эффект производят на мужчин внизу. А в случайных взглядах, попавших на тебя, читается участие, как будто мы вместе пережили беду, как будто эта беда сблизила нас, совершенно незнакомых.

На моих глазах один дворник с волнением скреб, скреб бороду, наконец решился - пан или пропал! - крикнул молоденькой девушке на втором этаже:

- Марья Петровна, что здоровьице ваше?

Та только сейчас его заметила, замахала рукой, крикнула в ответ звонким, как бег ручейка, голосом:

- Матвей Кириллыч, здравствуйте! Говорят, поймали злодея?

Дворник отчего-то вконец разнервничался, стянул кепку, вытер испарину на лбу. Потом понял, что надо ответить, сделал неопределенный жест вслед ушедшим служащим острога. Но ни слова с его губ так и не сорвалось. Краснея и конфузясь, он постоял с протянутой в сторону ворот рукой, а затем с несчастным видом отвернулся и продолжил мести мостовую.

Просыпалось и движение на дорогах, показались первые коляски, сопровождаемые неспешным цокотом копыт. Пешеходы пока еще не спешили каждый по своим делам, а сбивались группами, горячо делились впечатлениями. Я шел по набухающим людьми улицам и бессмысленно улыбался. В воздухе руками можно было пощупать ощущение всеобщей близости. Улыбнись сейчас любому, заговори с ним – и наткнешься на такой же теплый участливый ответ. Как бы цинично ни звучало, но люблю я людей, только что переживших общую беду. Вот люблю – и все тут!..

Однако пора бы перейти к делу, опять ваш покорный слуга получит нагоняй от редактора за пространные отступления!..

Несмотря на усталость, несмотря на пережитое потрясение, отправленные в острог посыльные согласились встретиться и рассказать, что же приключилось с ними в дороге, действительно ли «дьявольская колесница» бросилась в погоню, как какая-нибудь расчетливая хищница:

«От Западных ворот до острога ровно десять верст, мы гнали лошадей на пределе их сил. Когда около трех верст осталось позади, меня посетило странное предчувствие. Знаете, бывает спиной чувствуешь чужой взгляд. Вот и мне почудился чей-то пристальный взгляд, и взгляд этот как будто предупреждал: «Сзади, сзади!»

Пересилить ощущение я не смог и обернулся. В полуверсте за нами на дороге стоял столб пыли. Ну, думаю, кого-то еще послали, чтобы наверняка, в таком-то деле лучше подстраховаться. Через несколько минут снова оглядываюсь – а столб пыли уже на четверть версты ближе. Да что ж мы, на месте стоим? Что за чудо-конь нас как гусениц нагоняет? Раз обернулся, два, на третий у меня внутренности так и ухнули в пятки: в облаке пыли маячит наша старая знакомая. Я кричу напарнику: «Ерема, обернись!»

Ерема у нас скор на крепкое словцо, я уж цитировать не стану. Как давай мы настегивать коней - а толку, последние жилы рвут. Сзади грохот настигает, да так стремительно, будто и правда на месте стоим. Все, думаю, вот оно. Сейчас вместе с конем в воздухе кувыркнемся, и Гнедик мой, с которым столько пережито, хребтину-то мне и переломит своим весом…

Зажмурился я, готовый принять неизбежное, только мелькнула мысль, успею, нет последний разок крест на себя положить, как грохот ни с того ни с сего оборвался. Уж не знаю, что там у кареты на уме и что заставило ее остановиться в шаге от цели.

Мы с Еремой придержали коней, может, наконец, колеса у ней не выдержали, у любой нормальной кареты давно бы развалились. Оборачиваемся – нет, колеса на месте, других серьезных повреждений, кроме обломанного дышла, не видно. «Поехали от греха подальше», - говорю Ереме.

Не успел договорить, обе дверцы кареты рывком распахнулись - будто майский жук выбросил крылья. Мы с Еремой замерли, у меня со страху локти примерзли к спине. Карета медленно просела на левый бок, точь-в-точь как если бы пассажир стал на подножку. Господи, думаю, что ж за чудище сейчас выползет на свет божий? Чуть задержавшись в таком положении, карета мягко выровнялась, будто пассажир сошел с подножки. Но никого мы с Еремой не увидели, переглянулись между собой недоуменно. Я опять было кивнул в сторону острога, нечего нам тут делать, пускай разбираются те, кто в этом что-то понимают. Однако дьявольский экипаж опять заставил обратить на себя внимание, заскрипели рессоры, корпус грузно просел на другой бок. Затем вновь выровнялся, освободившись от ноши. Знать бы еще, что за ноша такая…

У меня мелькнула мысль, а не приближаются ли прямо сейчас вылезшие седоки к нашим лошадям. Мой Гнедик, казалось, тоже почуял неладное, начал пофыркивать, переминаться, конь Еремы попятился бочком. А карета и не думала униматься, вновь склонилась на бок, потом сразу на другой. Не успели мы развернуть коней, чтобы скорей убраться от этой чертовщины, карета принялась раскачиваться с боку на бок, все быстрее и быстрее, словно изнутри целая рота мушкетеров выскакивала на построение. Уже через несколько мгновений скрип рессор стал почти непрерывным.

Батюшки-святы, да что ж это деется!.. От такого зрелища у меня даже на руках волосы встопорщились, Гнедик с испуганным ржанием взвинтился на дыбы, едва не сбросив меня на землю.

«Уходим, Евсеич!» - в панике крикнул Ерема. И мы сорвались с места, как ужаленные в спины. Я обернулся на скаку. Если бы кареты могли испытывать эмоции, я бы сказал, эта посмотрела на наше бегство с большим удивлением. Она замерла, свесившись влево, - так, бывает, собака, склонив голову набок, следит за таинственными действиями хозяина, - и в таком положении кинулась вдогонку.

Это нас и спасло от очевидного конца. Едва небольшой булыжник попал под левое колесо, карета не смогла удержать равновесие, перевернулась на раскрытую дверцу – и пошла кувыркаться на огромной скорости. Раздался звон бьющихся стекол, в воздух взметнулись обломки колес, отлетели сорванные дверцы. После множества безобразных переворотов карета приземлилась на крышу и с треском развалилась. Одно уцелевшее колесо покатилось дальше по дороге, замедляясь. За крупом коня Еремы оно плавно свернуло и опрокинулось, споткнувшись о колею.

Нетрудно догадаться, что над полями прокатился наш радостный возглас и смех, но задерживаться на сей раз мы не стали, лишь через полверсты немного умерили бег. Теперь отпала нужда изматывать коней…

В остроге нам объяснили, что чудесное наше спасение вряд ли можно назвать везением. Дело вот в чем: когда Верхнесеверский острог только начинал строиться, место строительства было окружено несколькими уровнями обороны. В земле вполне могли сохраниться полусгнившие куски бревен. Перед первой такой линией и остановилась карета. С наших слов служащие острога пришли к выводу, что внутри и вправду скрывались полчища бесов. Скорее всего, после остановки они ринулись через поля в окрестные леса. Так что в лесах вокруг города теперь поселилась орда непуганых бесов, имейте в виду все, кто соберется отправиться по грибы!

Как выяснилось, и авария произошла не по вине булыжника. Те, кто сумел преодолеть остатки первой линии, скорее всего уперлись во вторую. И как только карета лишилась пассажиров из потустороннего мира, с ней произошло то, что давно должно было произойти. Вот вам и все наше злоключение. Когда бригада осмотрела место крушения и вывезла обломки кареты, мы без приключений вернулись на своих лошадях в город…

БЕСОВСКИЙ ВЕСТНИК, №9592, 5 июля;

НОВОСТИ: В плену у бесов? С. 1-2;

Ужасная новость… Утром 5-го июля у всех на устах перемалывалось одно и то же. Из острога сообщили, что погибла семья графа Кононова почти со всеми слугами. Остальная часть прислуги кто сошел с ума, кто бесследно исчез.

Под обломками «дьявольской колесницы» были обнаружены тела самого графа, его жены и маленькой дочери. Я со слезами на глазах выслушал известие, что даже тело малютки было страшно изрешечено пулями. Стоит ли говорить о взрослых, которые занимали в карете куда больше места. Все тела были отправлены на осмотр знахарю в острог. Не знаю как вы, дорогие читатели, а лично я почему-то не хочу знать, оставалась ли в живых семья графа до ружейного залпа на дворцовой площади…

Чудовищная трагедия для города и для страны. На наших глазах едва не прервалась древняя династия. Давайте пожелаем здоровья и долголетия младшему брату графа, проживающему сейчас в Светлогорске.

Горожан мучает вопрос, что же на самом деле произошло в доме Кононовых. Из острога нам согласились дать комментарий:

- Значит, смотрите. Во-первых, меня зовут Кочергин Анатолий Евгеньевич, я командир сыскной роты, специализирующейся на домашней нечисти. Как вы можете догадаться, моя зона ответственности - города и населенные пункты Верхнесеверской области. Это первое.

Второе. Вчера прочитал в вашей газете, что из острога в город прибыла команда захвата. Кардинально неверно. Не нужно вводить людей в заблуждение. В город прибыла во главе лично со мной сыскная бригада, усиленная несколькими людьми из бригады захвата, на случай непредвиденных обстоятельств. Чтобы ваши корреспонденты в будущем не путались, разъясню: бригада захвата, как следует из названия, занимается непосредственно пленением нечисти, сыскная бригада делает всю предварительную работу, начиная с осмотра места происшествия, вплоть до указания времени и места, где будет происходить отлов. Надеюсь, с этим разобрались. Теперь должен заранее предупредить, я это дело больше не веду, оно передано роте лесного сыска. Поэтому задавать мне вопросы, на каком этапе расследование сейчас, бессмысленно.

Поговорим о том, что удалось установить вчера. Осмотрев руины, в которые превратилась усадьба изнутри, мы пришли к выводу, что разного рода бесов там скопилось не меньше пяти десятков.

- О Господи, как же получилось, что в остроге не заметили такое скопление в центре города?

- Вопрос некорректный. У меня встречный вопрос: как получилось, что за целую неделю никто из соседей не сообщил в острог о происходящих странностях? Ничего не заподозрили? Вряд ли такое возможно. У нас в свою очередь нет возможности приставить по человеку к каждой квартире и к каждому дому в области, чтобы своевременно сообщать о любом инциденте. Так что продолжим по существу.

Нечистая сила, как известно, без нужды большими группами не собирается. Обычно всяческие сборища происходят в зимние праздники, когда их толкает на это инстинкт. Сейчас до зимы еще далеко, возникает закономерный вопрос: что заставило их сбиться в кучу и зачем?

Я посоветовался с комендантом и получил разрешение раскрыть некоторые детали, до сих пор не разглашаемые. Дело в том, что усадьба Кононовых - уже шестой случай необъяснимого скопления нечисти в одном месте. За один только месяц. К счастью, в предыдущих пяти никто не пострадал… Пожалуйста, не перебивайте, вы так или иначе придете к вопросам, которые я уже сформулировал выше. Сейчас отвечу.

Во всех пяти случаях нечисть концентрировалась вокруг одного определенного предмета. Это могло быть что угодно: валежник в лесу, брошенный под кустом валенок, череп лося. И чтобы до конца оценить всю невероятность явления, нужно понимать, что нечистая сила живет некой общиной. Скажем так, у каждого лешего есть свой «обход», на территории которого проживает определенное количество «сородичей», каждый на своем месте. Чужаки сюда допускаются крайне редко и с очень большим сопротивлением. Отсюда напрашивается вывод, что эта самая вещь дает некое разрешение на концентрацию в определенном месте. Разрешение, противиться которому «местные» не в состоянии.

- Ваши слова наводят на мысли о пугающей организованности в загробном мире. Неужели нечто подобное нашли в поместье Кононовых? Что это был за предмет?

- По поводу организованности согласен. Что касается предмета. Обнаружить его практически невозможно, пока из него не повылазят разъяренные бесы. В усадьбе нам повезло, искать не пришлось, один из них прыгнул прямо нам в руки. Трудно сказать, отбился ли он от общей массы или подтянулся позже, когда усадьба опустела.

- Надеюсь, никто не пострадал?

- Бес, все-таки, немного пострадал. Предметом, к которому стягивалась нечисть, оказался самый обыкновенный пень, колода для рубки мяса. Кто-то из слуг неосторожно привез из лесу и оставил в кухне. Среди остальных найденных за месяц предметов, этот самый густонаселенный. Предыдущий представлял из себя колесо телеги, увязшее в болоте, и содержал чуть меньше двух десятков разных представителей. Прослеживается такая закономерность: чем ближе к началу лета, тем мы наблюдаем меньшую численность в обнаруженных предметах. Есть основание полагать, что все они были созданы одновременно. Созданы – неправильное слово, скажем, наделены определенными свойствами. И с течением времени туда подселяются все новые и новые «жильцы».

- Но кто мог сотворить такое? Что это, происки колдунов? Есть ли у вас соображения, что из себя представляют данные предметы? Какой-то проход из загробного мира в наш?

- По порядку. Первое: кто это сотворил мы не знаем. Второе: ни один колдун на такое не способен, будь ты хоть десятый потомок в числе «невольных наследников». И третье: никакой особый проход нечисти не нужен, она и без того разгуливает по нашему миру сколько захочет и когда захочет. В данном случае каждый из предметов скорее напоминает огромной силы магнит, радиус действия которого со временем растет. Невольно на ум приходят аналогии с воинской мобилизацией и сосредоточением сил на определенных участках, но такие выводы делать пока рано.

- Устрашающие аналогии… Существует ли вероятность, что в окрестностях города остались ненайденные предметы? Даже не знаю, как теперь эти предметы назвать, предлагаю пока использовать ваше сравнение и именовать их «магнитами».

- Называйте как хотите. Работы по их обнаружению ведутся уже месяц, стараемся обследовать каждый клочок земли. Но я говорил, идентифицировать их крайне трудно, так что да, такая вероятность существует.

- Тогда от лица редакции желаю вам упорства и успеха в этом нелегком деле. С бесами теперь более-менее понятно, жителей города интересует, что же случилось с хозяевами дома?

- За пожелания спасибо. Насчет пленников в доме выводы самые печальные. Внутри не осталось ни одного целого предмета мебели, все полы усыпаны обломками и осколками стекол. И это не преувеличение, там некуда поставить ногу, чтобы под подошвой не захрустело. Первым, кого мы встретили, был привратник. Он стоял к нам спиной посреди приемной и на появление людей никак не отреагировал. Когда мы подошли ближе, поняли, что он мертв.

- Хотите сказать, умер стоя?!

- Именно так. Мы осматривали дом в поисках остальных слуг, когда в кухне из колоды прыгнул бес. Если конкретней, полевик. Бес вместе с колодой отправились в ожидавшую во дворе подводу. Других следов присутствия нечистой силы обнаружено не было. Также во всем доме не было обнаружено и тел людей, исключая бальную залу. Об этом скажу чуть позже.

- Но, говорят, есть и выжившие слуги?

- Как выяснилось, не совсем. Мы искали, где могли ночевать около двух десятков человек, если кругом только битые стекла и ни одного уцелевшего предмета мебели. Нашли. Но не в доме, а в погребе. На дощатом полу были расстелены две шкуры. Судя по следам жизнедеятельности живых организмов, вся прислуга, и хозяева, думаю, тоже, ютились там по меньшей мере несколько дней.

- Вы имеете в виду, двадцать человек справляли нужду… прямо в погребе?

- Не совсем так. Прямо не вставая с мест. Судя по всему, в определенное время суток их выводили из погреба, а когда загоняли обратно, люди ложились штабелями и не шевелились до следующего дня, когда их снова выводили. По крайней мере, такое поведение позволяет предположить, что они уже не отдавали себе отчет в своих действиях и не сознавали, что происходит вокруг.

- Если в данной ситуации и можно чему-то радоваться, то этому факту я рад.

- Согласен. В положении лежа на спине мы и обнаружили среди мертвых тех, кого вы назвали живыми. Пять человек бездумно смотрели в потолок и на голоса не откликались. Сразу показалось подозрительным, что все пятеро несовершеннолетние. Наутро подозрения оправдались. Проведя с ними ночь, знахарь вынес вердикт: подменыши. А где в данный момент настоящие дети слуг и живы ли они – неизвестно.

- Кошмар какой… А как удалось установить, что каждый день их выводили из погреба?

- По следам. Сейчас объясню. Я обещал вернуться к бальному залу, так вот, помимо четырех тел, найденных там, глазам открылось кое-что еще, от чего ужаснулись самые опытные служащие. Весь пол зала был усеян десятками тысяч кровавых следов ног. В огромном, рассчитанном на сотни гостей зале буквально не осталось свободного от крови пятнышка пола. Люди голыми ногами часами танцевали с нечистой силой на битых стеклах. Семья Кононовых в том числе. Когда их тела достали из-под обломков кареты, ступни всех троих оказались изрезаны и стерты до кости.

- Бог ты мой! Как такое возможно? В голове не укладывается… Что же это было, какое-то чудовищное глумление?

- Вы подобрали термин, очень точно характеризующий суть. Глумление, иначе не назовешь. Люди, которые были найдены в поместье, все как один погибли либо от потери крови, либо от истощения.

- И что же нам всем теперь делать с этим знанием?

- Со знанием нам не сделать ничего. Его, простите за тавтологию, можно только знать. А вот какие действия горожан должно повлечь за собой это знание, сейчас скажу, ради этого я здесь.

Краткая подводка: многолетний опыт работы полигонов в остроге доказал эффективность взаимоотношений с нечистью по формуле «преступление – наказание». Местные обитатели в большинстве своем побывали в остроге - либо в момент перерождения, либо за провинность – и без причины пакостить не станут. Но теперь лес полон бесов, которые пришли неизвестно откуда и у которых неизвестно что на уме. Поэтому каждый выход в лес для неподготовленного человека чреват самыми худшими последствиями.

Обращаюсь к жителям города и окрестных деревень: мы объявляем особое положение в радиусе пятнадцати верст вокруг города. В лес не ходим ни под каким предлогом, никаких ягод и грибов до особого распоряжения из острога. Если ранее вы приносили что-нибудь из лесу, например, лосиные рога, примите элементарную меру защиты: сплетите из рябиновых веток круг и поместите принесенную вещь внутрь. И сразу сообщите в острог. Мы придем и проверим. Не бойтесь поднять ложную тревогу, на кону жизнь ваша и ваших соседей.

Сколько по времени продлится особое положение сказать трудно, возможно не один месяц. Поэтому пахотные поля и сенокосы мы окружим защитой, там можно будет продолжать работы. Теперь я сказал все, что должен был. Уж не обессудьте, много работы.

- Конечно, я понимаю. Спасибо, что согласились встретиться и рассказать подробности, всего вам хорошего.

- Пожалуйста, до свидания.

БЕСОВСКИЙ ВЕСТНИК, № 9594, 7 июля;

НОВОСТИ: Из жизни города; С. 5;

По личной просьбе градоначальника с 6-го июля из острога для охраны города была выделена бригада конного патруля. Теперь в любое время суток горожане встречают на улицах неспешно прогуливающиеся пары всадников в зеленых формах. Горожане встретили меру предосторожности с одобрением, по многочисленным откликам, их вид внушает спокойствие, особенно с наступлением сумерек.

Сегодня, 7-го июля, мера предосторожности принесла первые плоды. Со слов одной из патрульных пар, вечером они двигались по третьему маршруту, когда из приоткрытого окна на первом этаже услышали приглушенные хрипы и возбужденный шепот: «Тише, милая, тебя услышат». Патрульные осторожно заглянули в окно и, не раздумывая, через лестничную площадку бросились в квартиру. Мы выяснили подробности.

Квартира принадлежала мелкому канцелярскому чиновнику. Более недели назад его жена покончила с собой, но муж не стал обращаться ни в острог, ни в похоронное бюро. Он крепко связал тело и поместил в сундук. Как и следовало ожидать, той же ночью внутри сундука послышалась возня, жена превратилась в упырицу. Пытаясь убедить себя, что ничего не изменилось, чиновник, похоже, вконец лишился рассудка. Он старательно изображал привычный семейный образ жизни: усаживал связанную жену на стул, вел с ней вечерами долгие беседы, расчесывал спутанные волосы. Судя по остаткам пищи вокруг сундука, регулярно кормил бывшую жену с ложки. Настоящее чудо, что он сумел сохранить все пальцы на руках. Со слов самого чиновника, за прошедшую неделю он умудрился даже дважды исполнить супружеский долг.

Мужчина немедленно был отправлен в окружную лечебницу. Служащие острога настаивали на самом суровом наказании, если будет признана его вменяемость. Но общественность, преисполненная сострадания, убедила губернатора не предпринимать против бедолаги никаких мер. Впрочем, со службы его все равно уволили.

Хоть этот случай никак не связан с поместьем Кононовых и с «дьявольской колесницей», в тот же день губернатор наделил патрульных правом при малейшем подозрении проникать в любой дом, будь то хоть особняк самого губернатора.

БЕСОВСКИЙ ВЕСТНИК, № 9599, 12 июля;

НОВОСТИ: Из жизни города; С. 5;

Пять дней минуло со дня трагедии в доме Кононовых, а страсти вокруг нее не утихают. Сегодня в салоне князя Обухова царило редкое оживление, князь пригласил особого гостя, доктора естествознания господина Свиридова, который сразу завладел общим вниманием. Его засыпали бесконечными вопросами, гости вновь и вновь хотели слышать подробности трагедии.

В отсутствие супруги, князь Обухов, лишенный ее чуткости, позволил гостям перемешаться как им заблагорассудится. И так вышло, напротив господина Свиридова оказался небезызвестный господин Фролов, профессор и доктор филологии. Когда речь зашла о разрешении патрульным заходить в дома, профессор не удержался от ядовитого комментария: «Что же получается, если я захочу уединиться с супругой в опочивальне, а патрульные снаружи услышат «странные» звуки, они имеют право в ту же секунду ворваться в нашу спальню?» На что господин Свиридов напомнил, что профессор не женат.

По выражению лица профессора гости почувствовали назревающий конфликт и поспешно отвлекли господина Свиридова новыми порциями вопросов. Однако доктор Фролов выловил момент и, заглушая голоса, пропел, изображая саму любезность: «А скажите нам, уважаемый… доктор, почему до сих пор никто из ныне живущих, кроме служащих острога, не видел тел погибших? Прошло пять дней. Граф мой хороший друг, я бы хотел попрощаться, когда я получу такую возможность?»

Тут господин Свиридов развел руками: «Боюсь, мы уже не застанем тела в том облике, каким они обладали при жизни».

«Ну разумеется, - протянул господин Фролов с тончайшей улыбкой, от которой, по выражению князя Обухова, напитки в бокалах покрылись ледяной коркой. – А знаете, что я думаю, господин доктор? Я думаю, все это ложь. Что-то действительно случилось в поместье графа, но тела нам не показывают, чтобы не вскрылась правда!»

Господин Свиридов спокойно посмотрел на профессора: «Вы обвиняете меня во лжи?»

Гости встревожились не на шутку, дело запахло дуэлью. Профессор Фролов замахал руками в притворном ужасе: «Я? Ни в коем случае. Однако я думаю, очень скоро вы сами себя обвините!»

«Вот как?»

«Я предлагаю вам пари. Я возьму с собой припасов и отправлюсь в лес. Туда, где, с ваших слов, рассеялись бесы, в самый эпицентр. И проведу под открытым небом ровно неделю. Костер разжечь я в состоянии, можете не беспокоиться. И если через неделю я вернусь как ни в чем не бывало, вы здесь, в этом доме, при всех признаете, что ваши остроги много лет занимались колоссальным обманом!»

Испуг гостей сменился заинтригованностью, взгляды дам, как это часто бывает, в мгновенье ока зажглись в предвкушении громкой истории.

«Это скандал!» - с восторгом отметила престарелая княгиня Пронина. Господин Свиридов пытался вразумить распалившегося профессора, говорил, что из около пяти десятков бесов на данный момент поймано всего четыре особи, дал сто процентов гарантии, что при таком развитии событий все присутствующие могут смело попрощаться с доктором Фроловым, больше они его не увидят. А служащим острога, и без того сбивающимся с ног, только прибавится работы.

Господин Фролов с торжествующей улыбкой оглядел гостей и произнес намного громче, чем требовалось: «Стало быть, вы отказываетесь? Вы не принимаете пари? Впрочем, я вас понимаю, я бы тоже сто раз подумал, если бы на кону стояла моя честь!»

Госпожа Гладкова, вдова известного предпринимателя, взяла доктора естествознания под локоть и сказала с легкой улыбкой: «Александр Яковлевич, боюсь, теперь у вас нет выбора, в присутствии дам произнесено слово честь». Позже госпожа Гладкова по секрету призналась нам, что не без удовольствия заметила, как от ее прикосновения господин Свиридов немного покраснел.

Гости затаив дыхание ждали ответа. Господин Свиридов долгим и хмурым взглядом смотрел на доктора Фролова и наконец сдался: «Как вам будет угодно, господин Фролов, я принимаю ваше пари. Я лишь прошу вас в таком случае принять хотя бы элементарные меры защиты. Если нужно, я готов набросать на листе бумаги, что вам потребуется предпринять».

«О, прошу вас, не утруждайте себя. Что-то мне подсказывает, худшее, с чем я рискую столкнуться, это с переизбытком свежего воздуха да с дикими зверями. Но от этих напастей ваш острог еще не придумал магических кругов!»

На следующее утро город был свидетелем, как груженая припасами телега отъехала от дома господина Фролова. Сам профессор сидел рядом с кучером, улыбался и приветливо махал зевакам. Самые любопытные сопровождали телегу несколько верст, до опушки леса. Наши корреспонденты подтверждают соблюдение профессором условий спора. На опушке кучер распряг лошадь и верхом вернулся в город. Господин Фролов взял с телеги все, что могло понадобиться в первый день, еще раз помахал оставшимся зевакам и перешагнул заградительную веревку, протянутую служащими острога…

А мы будем следить за развитием истории, и, как только появятся новости, незамедлительно сообщим читателям.

БЕСОВСКИЙ ВЕСТНИК – неделя, № 26, 8 – 14 июля;

ПИСЬМА ОЧЕВИДЦЕВ, 12 июля, студент, пожелавший остаться инкогнито, г. Верхний Северск;

«Уважаемая редакция «Бесовского Вестника», я долго сомневался, имею ли право писать это письмо, когда причиной произошедшего со мной стало лицо противоположного пола. Лицо, к которому я в тот день испытывал известную нежность и которое не хотел бы компрометировать. В конце концов я пошел на компромисс и решил оставить письмо анонимным».

Студент старших курсов, написано 11 июля в Верхнем Северске.

Всякий студент вам скажет, что карточный долг – это святое. Вообще-то в карты я не играю принципиально, потому что не припомню случая, когда бы мне удалось выиграть. Но в этот вечер компанию нам составило лицо, о котором упоминалось выше, мы будем называть его барышня «Х».

Кто-то предложил раскинуть партейку на желание. Дело обычное, когда состояние карманов не позволяет сделать более серьезную ставку. Предложение было принято единогласно и закреплено хлопком пробки от шампанского. Шампанское на наших вечерах гость нечастый, в силу тех же причин, преследующих студента, как родовое проклятье. Но студент «У» время от времени умудряется раздобыть и более экзотические вещи без всяких последствий для личного бюджета, тем самым оправдывая свое прозвище, которое я не могу назвать в письме.

Иными словами, в оппозиции остался я один. Тут, как водится, внимание всей компании переключилось на мою персону, все в голос бросились меня уговаривать. Но я был непреклонен. Пока с места не поднялась барышня «Х». Скромно потупив глаза и смущенно улыбнувшись, голосом нежным, как шелест лепестков роз на ветру, она пообещала, что в случае проигрыша сама лично придумает мне желание. Предложение было встречено одобрительным свистом и смехом.

Забегая вперед, вынужден признаться, желание ее изрядно меня отрезвило. Но в тот момент у меня от волнения затрепетало в груди. Сквозь смех пробилось чье-то короткое: «Покраснел!»

Садясь за стол, я лишь надеялся, что судьба не выкинет финт, и я вдруг не окажусь с хорошей картой на руках. Судьба выкинула финт чуть позже, обойдя доверчивого студента с фланга. После моего разгрома барышня «Х» поднялась, все примолкли в предвкушении. Она предварительно уточнила, хватит ли у меня храбрости выполнить ее желание. Охваченный жертвенным порывом, я заверил, что ради ее мимолетного взгляда готов положить голову в пасть льву.

Теперь трудно сказать, может быть, эти слова и стали моей ошибкой, а может, в ангельской головке давно зрел коварный план. Немного помолчав, она предложила нам всем отправиться в деревеньку Приблудье близ Верхнего Северска. К деревне ведут две дороги, одна главная, другая тянется через лес, и уже неделю как огорожена предупреждающими знаками из острога. По ней-то я и должен пройти в одиночестве участок леса длиной в полторы версты.

Такого не ожидал никто, на мгновенье за столом воцарилось молчание. А через мгновенье компания взорвалась хохотом. Меня хлопали по спине и поздравляли, не успел я опомниться, общий поток со смехом и колкостями выдавил меня из комнаты. На улице мы поймали два экипажа, извозчик по темным улицам повез нас к западным воротам. Хоть мне и удалось выкроить местечко рядом с барышней «Х», теперь, обретя способность мыслить критически, я заметил, как она время от времени бросает заинтересованные взгляды на одного из моих товарищей. Открытие сильно подгорчило и без того несладкую пилюлю.

За воротами города мне стало вовсе не по себе. Вдали под лунным светом темнели кроны деревьев, где-то там, под кронами, притаились полчища ночных сил леса, только меня и ждут. Все мы слышали про трагедию с каретой, но мои товарищи, похоже, не воспринимали опасность всерьез, в обоих экипажах царило радостное возбуждение, без умолку болтали, шутили, все предвкушали незабываемое приключение, и только. Лишь один наклонился ко мне и шепнул, что еще не поздно отказаться. Потом напомнил, что на прошлой неделе я испытывал «известную нежность» к совершенно другой особе, и даже упомянул случай, имевший место с еще одной особой, о котором я просил никогда и нигде не упоминать. Видя неподдельную тревогу товарища, я простил ему оплошность. Вдобавок ко всему, рука барышни «Х» словно невзначай проскользнула под локоть студенту, который ловил ее неравнодушные взгляды. Чему свидетелями были все в экипаже. Моя же рука оставалась сиротливо покоиться на моей коленке. В душе желание жить боролось с желанием расшибить голову о ближайшее дерево. Желательно, чтобы рядом росло еще одно - для нового избранника нашей барышни. Чтобы и его голова расшиблась тоже.

От ожидавшего ответа друга я отмахнулся и с хмурым видом молчал до самой деревни. Меня высадили возле крайнего дома.

Я обернулся на удаляющийся веселый гомон. Наверное, чувство одиночества и покинутости нормально в таких ситуациях, нельзя придавать ему значения. Оба экипажа отправились в объезд и будут ждать ночного героя по ту сторону леса, расставание обещает быть недолгим…

Деревню окутывал сон, который без всякой натяжки хотелось назвать мертвым. Лунный свет неподвижно застыл на коньках крыш, под ними в тени таились пузатые тушки из бревен. Мало что ни в одном окне по пути не встретилось огонька, но ведь есть закон, по которому в любой деревне шумную компанию долго сопровождает лай. Стрекотание сверчков доказывало, со слухом у меня все в порядке, здесь что, особые собаки, пинком не разбудишь?

Вид притихшей деревни уверенности мне не прибавил, я обернулся лицом к лесу. Дорога впереди пробивала широкую брешь в стене деревьев, ночное светило располагалось в небе так, что желтоватый свет падал как раз в петляющий коридор. Не нужно напрягать зрение, чтобы различить убегающие вдаль колеи. Эдакая лунная дорога, на которой до жути отчетливо будет выделяться одинокая фигурка студента. Интересно, нечистой силе нужен свет, чтобы разглядеть человека?

Я неуверенным шагом тронулся к проходу среди деревьев. Не знаю, существуют ли оттенки у трескотни сверчков, возникло ощущение, что звуки в траве пришли в возбуждение, в них будто бы добавилось… ликование.

Впереди путь преграждала натянутая между стволами веревка, с которой до земли свисало полотнище, изображающее крест и череп. Чем ближе я подходил к веревке, тем гуще ночная прохлада наполнялась запахом хвои. У ночных елей особый запах, от него веет таинственностью и молчаливой угрозой. У заядлого горожанина этот запах вызывает смутную тревогу, заставляет с тоской вспоминать о тепле и уюте домашнего очага.

Перед полотнищем с обломками креста я в нерешительности остановился. На мгновенье почудилось необычное движение веревки. Она словно бы качнулась вниз. Разве ветры дуют вниз? Просто показалось? Немного понаблюдав и успокоившись, я проскользнул сбоку от полотнища, стараясь не касаться веревки. Уже на той стороне я напоследок обернулся, и в ту же секунду происшествие повторилось: на веревку будто тихонько нажали пальцем. Не успело полотнище остановиться, на опушке зашелестели кусты.

Даже сквозь трели сверчков я услышал стук собственного сердца. Говорят, веревка служащих острога – надежная преграда от большинства потусторонних сил. Если в кустах засело нечто подобное, теоретически, до меня оно не доберется.

Я тронулся по залитой лунным светом дороге таким шагом, будто в подошвы впились иголки. Боясь обернуться, я прислушивался к происходящему за спиной. Кусты почти сразу затихли, я со страху нафантазировал невесть чего, а там, небось, проскочила мягкая пушистая зверушка с умилительной мордашкой!

Стрекотание сверчков затихало по мере удаления от опушки, вскоре тишину нарушал лишь звук моих шагов да редкое уханье совы. От напряжения начала неметь шея, изо всех сил я старался держать голову прямо и не глядеть по сторонам, туда, где под кронами елей чернел мрак. Чем темнее, тем шире простор для воображения, эту истину всякий знает с детства.

Внезапно совсем рядом ухнул филин, да так громко, что я вздрогнул и невольно обернулся к ближайшей ели. И сразу пожалел об этом. В темноте между стволами мне почудились несколько желтых точек, которые смотрели с холодной расчетливостью. Ледяная струйка скатилась у меня по позвоночнику к пояснице, я резко отвернулся. Постоял с колотящимся сердцем, обдумывая, не взглянуть ли еще раз, убедиться в обмане зрения. Но тут вновь оглушительно ухнул филин, послав эхо в оба конца дороги. Я подскочил и поспешно пустился перебирать негнущимися ногами.

Ощущение чужих глаз на спине больше не оставляло. Невозможно было отвязаться от чувства, что из желтых точек тянутся сосули, и там, где кончики их касаются спины, по коже расползаются пятнышки холода.

Шея уже затекла и ныла. Мурашками на коже я ощущал, что число ледяных нитей из темноты с каждым шагом растет, они ощупывают меня теперь не только сзади, но и с боков, и спереди. А я продолжал с маниакальным упорством смотреть вперед, на освещенные луной хвойные юбки вдоль обочин. Однако попытки предельно сузить обзор не помешали мне отметить некую странность. Я долго ломал голову, и наконец меня осенило: тень!

На ходу я с замиранием оглянулся. Желтый круг в небе висел впереди, по закону распространения света тень должна лежать на дороге за мной, а она как ни в чем не бывало вышагивала по веткам елей справа. Вся ломаная, причудливо изогнутая, размером в полтора человеческих роста. Если между кронами попадались черные бреши, я готов был поклясться, тень не пропадала и в них, продолжала скользить темной полоской, будто там не пустоты, а незримая стена.

Спроси кто, я бы не смог объяснить, чем меня так напугала эта тень, однако, наблюдая за ней краем глаза, я с трудом одолевал желание с быстрого шага сорваться на бег. Влекомый каким-то садистским порывом, я пошел на эксперимент и в один момент резко остановился. Тень, похоже, такого не ожидала, сделала еще несколько шагов и только тогда стала как вкопанная.

Любому, кто испытывал сверхъестественный ужас, знакомо ощущение, когда чья-то ледяная рука проводит по кончикам волос на затылке. Волосы у меня встопорщились не только на затылке, но и на руках, на спине. Сглотнув пересохшим ртом, я тыльной стороной запястья вытер пот с лица, потом двинулся вперед так осторожно, словно боялся раздавить букашек под ногами. Тень крадучись заскользила чуть впереди меня. Почему, почему именно на лекциях по богословию меня неуклонно одолевал сон, вспомнить бы хоть одну молитву, подходящую случаю!

Впереди показалось сухостойное дерево, навалившееся через дорогу на ветки елей. Сразу за деревом угадывался крутой поворот, куда не проникал свет луны. По своей наивности я решил, что где нет света, там нет и тени, и устремился к дереву как к спасательному кругу. От нетерпения и напряжения шаг мой то ускорялся, то замедлялся, временами я переходил на бег. Оторвать глаз от тени я был уже не в состоянии, она напоминала расшалившегося гимназиста, который за спиной передразнивает учителя, но нередко то опаздывает в движениях, то ошибается в прогнозах. Отсюда в голове назрел вопрос, от которого я ощутил слабость в коленках: да уж не издеваются ли надо мной, не похоже ли это на предсмертную игру кошки с мышкой?

То ли в отчаянии, то ли в желании проверить догадку я опять внезапно затормозил. Как и в прошлый раз, тень сделала еще несколько шагов и остановилась. Потом подняла руку и почесала нос. Или то место, где должен быть нос.

От страха меня разбил паралич. Неизвестно, сколько времени я простоял, загипнотизированный видом затихшей тени. Когда наконец тронулся с места, я обнаружил, что от напряжения в глазах начали плавать круги. Пошатываясь, я приблизился к дереву. Ветки толщиной с руку упирались в землю и удерживали ствол на весу. Поперек дороги выстроилась решетка из толстых прутьев. Я протиснулся между ветками. Когда шея проходила под стволом, какая-то тяжесть опустилась мне на плечи.

В мыслях искрой вспыхнула догадка, что дерево начало падать, и сейчас меня обломками веток пригвоздит к земле. Надеюсь, никто не станет винить меня за минутную слабость: я проскочил между веток, не сумев сдержать крик ужаса. Крик мой разнесся в разные концы тоннеля, эхо подхватило и поиграло им, будто мячиком, который перебрасывало множество рук.

Я рывком развернулся к дереву, но ствол оставался висеть на ветках и не сдвинулся ни на дюйм. У меня над ухом вдруг прозвучал ледяной старушечий шепот:

- Что, богатырь, испужался?

Я шарахнулся, едва не потеряв равновесие, дернул головой на голос так резко, что хрустнули позвонки. За спиной не было никого. Я принялся вертеться, словно человек, спросонья обнаруживший себя в чужом чулане без дверей.

- Кто здесь? – выкрикнул я дрожащим голосом.

Вопрос утонул в молчании елей. К сожалению, если на вопрос не получено ответа, это еще не значит, что рядом никого нет. Всюду, куда б я ни повернулся, я сталкивался с поразительно осознанными взглядами желтых глаз. Оглушительно ухнул филин, похоже, он ни на шаг от меня не отставал. Я нервно дернулся на звук, взгляд мой встретился со взглядом тени. Именно так, почему-то я не сомневался, она смотрит прямо на меня.

С моей тенью произошли поразительные метаморфозы. На нее, похоже, вскарабкалась еще одна: с плеч свисали длинные тощие ноги, над головой возвышалось туловище настолько худое, что походило на жердину. Возле верхушек елей угадывались спутанные космы. В груди моей кольнуло и замерло, вспомнилось ощущение тяжести на плечах. Мгновенье я не мог двинуться, оцепеневший от ужаса и омерзения, а потом – будто прорвало – бросился отряхивать плечи и махать руками за головой. Наверное, с таким же чувством девушка стряхивала бы мышь, заползшую под ночную сорочку. Но ладони мои хватали лишь воздух.

Тень на сей раз даже не посчитала нужным притворяться, не двигаясь наблюдала за моими телодвижениями, тощие коленки на плечах раскачивались в воздухе, словно их обладатель откровенно забавлялся зрелищем.

У всякой выдержки есть предел. Я своего достиг и, сквозь сведенные судорогой челюсти выкрикивая ругательства, бросился бежать. Как выяснилось, тяжесть на плечах никуда не исчезла. Не пробежав и двадцати шагов, я начал задыхаться, шею тянуло к земле, ноги заплетались так, будто вторые сутки шагаю без сна. Еще через несколько шагов я споткнулся о собственную пятку и рухнул лицом в пыль. Тяжело дыша, перевернулся на спину и зажмурился, понимая, что теперь все, кончено.

С минуту я слышал только свое дыхание, ничего не происходило. Когда дыхание выровнялось, я приоткрыл глаза. Если сказать, что увиденное меня испугало - это прозвучит как самое обыкновенное вранье, - я просто задохнулся от ужаса! Над моим лицом навис глаз размером с кулак ребенка. Глаз был врезан в середину лба, дряблого и сморщенного, морщины на лбу были словно вырублены в дереве. Обладатель глаза смотрел на меня алчно, не мигая, близкая развязка явно приводила его в восторг.

С огромным облегчением я понял, что теряю сознание. То ли нервы в конце концов сдали, то ли это существо так воздействовало – какая разница, главное, страхам пришел конец. Я вот-вот готов был погрузиться в спасительную темноту, когда сквозь пелену донеслись далекие слова:

- Работаем, работаем!..

Даже видя перед собой лишь вертикальный, как у змеи, зрачок, я заметил, что света вокруг стало больше. Огромный глаз моргнул и переместился с моего лица вбок, на лоб мне упали грязные космы, от которых пахло упырями и жабами. Едва зрительный контакт прервался, сонное оцепенение стало спадать. Я с отвращением повел головой, пытаясь увернуться от вонючих волос. К нам приближался топот множества ног, волосы внезапно пропали с лица, через меня, как через лежачее бревно, перескочил зеленый человек.

Сознание прояснялось с каждой секундой. Ничего не понимая, я перевернулся на бок. Глазам открылась восхитительная картина - картина, которую я желал бы увидеть всякому, кто окажется в моем положении.

Под кронами елей плясали отблески света от факелов, чуть глубже в лесу можно было разглядеть сеть, свисающую с деревьев. Высотой она была в два человеческих роста, а по протяженности даже предполагать не берусь, может метров тридцать, а может сто! С невольным уважением понимаешь, каких трудов стоило натянуть ее там. Вдоль сети с разных ее концов бегом сближались два человека с факелами в одной руке и с дубинками в другой. Тех, чей топот я только что слышал, оказалось трое, тоже с факелами и дубинами. Прежде, чем их спины загородили существо, напавшее на меня, я успел заметить, как тощая оглобля с пышными колтунами на голове, ростом на три головы выше любого человека, метнулась в лес. В неверном свете факелов было не разобрать, то ли на ней одежда из травы и листьев, то ли сама кожа зеленая и дряблая. Каждый ее скачок покрывал три человеческих шага, уж конечно ни одному бегуну за такой не угнаться.

Гнаться и не понадобилось, сеть, похоже, стала для существа полной неожиданностью, долговязая фигура влетела в нее на полном скаку и принялась дико извиваться, словно одно прикосновение к веревкам причиняло невыносимую боль. Тот человек, который перепрыгнул через меня, крикнул на бегу:

- Лаптев, руби!

Зеленые рубахи загородили беснующееся существо, мне осталось наблюдать, как мелькают в воздухе дубинки. С одного из деревьев послышался поспешный стук топора, затрещала ломаемая ветка. Середина сети провисла почти до пояса, все трое, воткнув факелы в землю, взялись за верхний край, набросили на затихшее существо и закатили его внутрь. Получился этакий гамак, сползший до земли.

Двое с факелами подбежали с боков, тоже по разу саданули дубинками, видимо, для успокоения души. Тот, кто отдавал приказ, осадил их:

- Хорош, хорош, разошлись! Бежать шустрей надо было, - он отступил на несколько шагов, любуясь работой, крикнул еще громче, чем в первый раз: - Ноздрин, Гончаров, сбрасывайте!

С разных сторон одновременно затюкали топоры, натянутые края сети ослабли, потом мягко упали на землю. С дерева, под которым столпились четверо служащих, раздался предупреждающий возглас:

- Поберегись!

Я с недоумением распознал в возгласе фальшивую озабоченность. В следующую секунду из-под веток выпал большой ком веревок, оказавшийся сетью диаметром в три-четыре шага. В полете сеть наполовину расправилась и накрыла всех четверых под деревом. Воздух огласили проклятия, кто-то из четверки крикнул, барахтаясь под сетью:

- Лаптев, я клянусь, тебе лучше никогда не спускаться с этого дерева!

- Это еще что такое? – неодобрительно сказал пятый, видимо, главный. Его-то сеть не коснулась, наверняка не случайно.

- Александр Андреич, вы же понимаете, он специально! – пожаловался один из четверки. – Он видел, что все уже кончено!

Голос с дерева попытался оправдаться:

- Да как же увидишь, у меня тут темень хоть глаз выколи!

- Ничего, мы тебе организуем осветительный прибор, будь спокоен!

- А ну прекратить баловство! – приструнил главный. – Вы что, на увеселительную прогулку вышли? Лаптев, спускайся с дерева и собирай сеть!

- Спускаюсь, спускаюсь…

Неужели все кончено? Вот так легко и быстро? Я наконец сел, отряхнул плечо, лежа на котором наблюдал всю сцену. Честно говоря, наблюдал с большим удивлением. Не такими я воображал служащих острога, человек, который постоянно контактирует с нечистой силой, по моим представлениям, должен быть суровым, молчаливым, может быть, нелюдимым. А эти ведут себя так, как могли бы вести мы с товарищами в университете.

Когда четверка высвободилась из сети, все встало на свои места, я и вправду увидел сплошь молодые лица. Все мои ровесники, в университете мы бы учились на одном курсе. Выходит, врут слухи, что студенту острожного университета нужно сперва отучиться, потом несколько лет постажироваться в опытной бригаде и только тогда он получает полноценное звание служащего острога. Тут вон целая бригада укомплектована студентами.

Главный, которого один из студентов назвал Александром Андреичем, повернулся к противоположной стене леса. Он был намного старше подчиненных, глядя на его профиль, на ум приходила только одна характеристика: матерый. Что странно, на его плечах крепились самые обыкновенные погоны коричневого цвета, какие положены рядовым служащим бригад захвата. Объяснить эту странность я был бессилен. Он обратился к кому-то в темноту:

- Володя, спускай своих!

Из темноты отозвался тоже немолодой басовитый голос:

- Понял. Ребятки, все, отбой!

По стуку топоров с противоположной стороны я догадался, что и там была натянута сеть. Четверо студентов сгрудились вокруг дерева и с хищными выражениями лиц наблюдали, как из-под веток показались сперва сапоги, затем зеленые шаровары. Лаптев, похоже, заметил опасность, поджидавшую внизу, проговорил, пыхтя от натуги:

- Друзья, вы же не станете обижаться из-за глупой шутки?

- За кого ты нас принимаешь? – обиделся самый высокий, в прыжках пытаясь поймать прижатую к стволу пятку.

Александр Андреич снова прикрикнул на них:

- Так, живо разошлись, закончились игры!

Студенты друг за другом неохотно потянулись к дороге, разочарованные, будто у них из-под носа увели лакомый кусок. Я поймал себя на мысли, что немного им завидую. Существо, встреча с которым привела бы в ужас любого смельчака, не производило на них вообще никакого впечатления. В два счета с ним разделавшись, ребята, казалось, напрочь забыли о его существовании, дурачились как ни в чем не бывало. При том что я до сих пор слышал стук своего сердца.

Правда, смущало такое легкомысленное отношение к существу в сетях, никто не удосуживался даже взгляда бросить в его сторону, удостовериться, не приходит ли в себя. Неужели настолько уверены, что теперь оно бессильно хоть что-то предпринять?

Ко мне двинулся самый высокий из четверки. Худой долговязый парень с длинными волосами, его фигура очертаниями отдаленно напоминала напавшее на меня существо, только волосы были убраны в косу и прижаты фуражкой. На его плечах, как и у остальных студентов, отсутствовали вообще какие-либо знаки отличия. Мои догадки, похоже, подтвердились, они пока не являлись даже стажерами.

Долговязый студент на ходу заговорил со мной:

- Алешка, ну ты лицедей от Бога! Я бы так не смог, увы!

Приблизившись, он протянул руку, чтобы помочь мне встать. Несколько удивленный таким обращением, я взялся за худую ладонь с длинными пальцами. Но тот вдруг отшатнулся, как от прокаженного.

- Александр Андреич, а это не Алешка!..

- Что значит не Алешка?

Студенты облепили меня и разглядывали как необъяснимое чудо природы. Александр Андреич протолкался через подчиненных, внимательные синие глаза остановились на мне.

- Молодой человек, вы кто?

Чуть покраснев, я поднялся на ноги, представился.

- Вы как сюда попали? Разве не видели предупреждающего знака на дороге?

Чувствуя, как краска заливает уши, я вынужден был в двух словах описать свои мотивы, признался, что всему виной спор, карточный долг. Студенты переглянулись, пряча улыбки, а командир бросил коротко:

- Дураки.

Мне было стыдно за себя и своих товарищей. Александр Андреич не добавил к сказанному ни слова, не бросился читать нравоучений или в гневе высказывать, что о нас думает. Что было бы вполне заслуженно, помня последствия. Подобная сдержанность, на мой взгляд, лишь подтверждала немалый опыт за плечами. Ощущалась в этом некая привычка мириться с глупостью и легкомысленностью населения, привычка обыденно и методично выручать таких как я.

- Александр Андреич, где же тогда Алешка?

- Да вон он! – обнаружил кто-то.

Все головы повернулись в ту сторону, откуда пришел я. К поваленному дереву приближалась одинокая фигура, по телосложению и правда от меня не отличишь. Фигура куталась в какой-то нелепый плащ и ладонями потирала локти, изображая не то промозглую погоду, не то страх. Голова в длиннополой шляпе нервно вертелась по сторонам.

Окружающие меня люди скорчились от смеха, долговязый, который подавал мне руку, крикнул:

- Алешка, не верю!

Фигура в плаще на мгновенье замерла, удивленная, издалека зашипела на них:

- Тсс… Олухи, спугнете!

Компания грянула хохотом. Алешка добрался до дерева, пролез сквозь ветки, в замешательстве развел руками.

- Вы чего повылазили? - Глаза его поймали незнакомца, который в вытянутой руке отряхивал сюртук. - Что здесь происходит?

Он остановился перед нами, попеременно оглядел смеющихся друзей. Вместо ответа один из студентов пощупал воротник плаща:

- Ты что, раздел престарелого извозчика с туманного полуострова? Что это на тебе?

Тот смущенно оправил воротник.

- Это чтобы лучше спрятать форму.

Студенты опять загоготали. Не до смеха было только командиру отряда. Он выступил вперед, выражение лица не сулило вновь пришедшему ничего хорошего.

- Ты где пропадал? Почему мимо тебя штатские проходят незамеченными?

Алешка еще раз бросил взгляд на меня и вдруг побледнел. В одну секунду в голове его пронеслась картина всего, что здесь произошло. Даже мне, постороннему, стало ясно, что к серьезным выговорам он не привык, краснея и глядя себе под ноги, студент признался:

- Я уже за ограждением обнаружил, что выронил дубинку в траве, когда переодевался. Пришлось возвращаться и рыскать в темноте по кустам.

- Замечательно, - хмуро констатировал командир. Он отвернулся и пошел встречать новоприбывших. Три человека вытягивали из леса пустую сеть.

На Алешку жалко было смотреть, казалось, он с трудом сдерживает слезы. Друзья сочувственно хлопали его по плечам, утешали, мол, с каждым могло произойти. Командующий остановился посреди дороги, сунул два пальца в рот и свистнул так лихо, будто лезвием полоснул по ушам.

- Мастер, - ковыряя в ухе оценил подошедший к нам Лаптев. Его улыбка сползла, когда наткнулся на кровожадные взгляды. Бочком обойдя группку товарищей, он отправился подсобить людям с сетью.

По моим подсчетам, всего на дороге собралось двенадцать человек в форме. Александр Андреич лично помогал собирать первую сеть. С лесным духом особо не церемонились, закатали в рулон и выволокли на дорогу. Теперь, когда опасность миновала, болезненное любопытство подталкивало меня поглядеть на существо поближе. Однако сеть в самом деле оказалась очень длинной, в свернутом виде рулон высотой доходил до пояса, внутри невозможно было что-либо рассмотреть.

В конце дороги показались два пляшущих огонька. Свет луны на том отрезке пути не проникал в проход между деревьями, сами огоньки выхватывали из тьмы только крышу прямоугольного навеса. Раньше, чем эта конструкция вышла на освещенное место, я по ударам копыт о грунт догадался о приближении лошадей. Командующий помахал факелом, приветствуя гостя. А может подавая некий сигнал.

В наш круг света вошли две гнедые лошаденки, за ними тянулась телега, крытая навесом. В передних верхних углах навеса торчало по факелу. На козлах, пожевывая стебелек травы, сидел старик. Он тоже был в форме, но, в отличие от остальных, вместо фуражки на макушке у него покоилась барашковая шапка, а рубашка скрывалась под зеленым мундиром. Единственное, что отличало этот мундир от типичного форменного, не острожного, - у старика он застегивался на левую сторону и металлические крючки-застежки располагались теснее. Ярко-малиновые погоны на плечах ни о чем мне не говорили, я видел такие впервые.

- Наглеет их брат, - сообщил старик, не вынимая травинку изо рта, - прямехонько на дорогу выползают и смотрют, как мимо еду!.. Что у вас, как улов?

- Наживка пришлась по вкусу! – опередил командующего долговязый студент.

Я добродушно улыбнулся недвусмысленному намеку. Как недавно Алешку, меня кто-то хлопнул по спине. Вроде простой жест, но было приятно, словно тебя уже принимают за своего.

Старик потянул лошадей в сторону, разворачивая телегу. На боку зеленого навеса золотом блестели три буквы «ВСО», как я догадался, «Верхнесеверский острог». Совместными усилиями сети загрузили под навес, я порывался помочь, но меня оттеснили спинами, туда же отправился весь инвентарь, включая топоры. Полог навеса застегивался на такие же крючки, как мундир старика, только крупнее.

Процессия тронулась в путь, с каждого боку от телеги шагало по шесть человек. Меня, как пострадавшего, усадили на облучке, невзирая на протесты. С небольшого возвышения я теперь в свое удовольствие поверх голов наблюдал желтые глаза в темноте. Они вновь появились там, куда не дотягивался свет факелов. Но поскольку служащие реагировали на взгляды равнодушно, я решил, что беспокоиться не о чем. Лишь однажды Александр Андреич достал дубину, вытянул ее в сторону деревьев.

- Ну-ка, сюда вот погляди.

Одна пара глаз потухла, рядом потухла еще одна. Остальные продолжали прожигать дырку в телеге.

Много интересного удалось выяснить в пути. Не напрасно молодых служащих я называл мысленно студентами, все они учились на последнем курсе университета в остроге. С их слов, в этом месяце на острог навалилось работы столько, сколько в сумме не набралось за прошедшие года два. К примеру, прямо сейчас в радиусе пяти верст работают еще три бригады. А под защитой острога не только город и окрестности, вся область! У руководства не оставалось выбора, кроме как набирать добровольцев из студентов старших курсов. Поначалу бригады разбавлялись новичками незначительно, не более двух человек одному командующему. Но увеличивать численность состава не имело смысла, цель была другая. После событий с каретой из тех студентов, кто успел поучаствовать в операциях, стали чуть ли не целиком формировать временные бригады. Иногда в ущерб учебе. Недостаток командующих компенсировали рядовыми служащими из самых опытных. С такой бригадой я и столкнулся сегодня. Опытных служащих в составе всего двое, второй вышагивал в голове левой колонны. Настоящий богатырь, макушка его находилась почти на уровне с макушкой старика, сидящего на козлах. Его бас я и слышал в темноте возле второй сети.

Утолил я любопытство и относительно деревни. Тишина, показавшаяся мне подозрительной, объяснялась просто. Жителей нескольких окрестных деревень семьями расселили по квартирам в остроге, пока опасность не будет устранена. Острог не зря сравнивают с полноценным городом, есть там целые многоквартирные дома, предназначенные для этих целей.

На свой главный вопрос, что за чудище на меня напало, я получил исчерпывающий ответ: лихо одноглазое. Около недели назад на обочине нашли горстку обглоданных костей, чудище было настолько голодное и озлобленное, что не позволило жертве пройти и полверсты. Такая же судьба ждала и меня.

Сваленное дерево оказалось делом рук служащих. Как мне объяснили, лихо любит подсаживаться на жертву сверху, таким удобным местом вряд ли бы не воспользовалось. Поэтому и сети они растянули почти сразу за деревом. Разумеется, я не упустил случая горячо поблагодарить за блестяще выполненную работу. А сам опять ощутил укол ревности и зависти: мои ровесники, а уже настоящим делом заняты, жизнями рискуют, людей спасают, а чем занят я? Хоть бросай все да иди служить в острог.

Мой пыл, конечно, быстро остудили. Есть у тебя образование, нету ли, если ты не сирота, нужно пройти многочисленные вступительные испытания, причем набрать по всем предметам высший балл. Сразу в университет берут в порядке исключения, в острог мальчики с детского возраста набираются сперва в гимназию. Мне же придется получить второе образование, тогда только смогу попасть в профильную бригаду. Так что затею я отложил на неопределенное будущее.

Филин, мой преследователь, не решался приближаться к нашей группе, я слышал его уханье где-то в районе поваленного дерева.

- Бывает такое, чтобы филин преследовал человека? – поинтересовался я.

- Не думаю, что это был филин… - отозвался Александр Андреич.

- Кто угодно мог быть, - пробасил слева богатырь, - менять обличье они горазды!

Тема филина, на мой взгляд, себя исчерпала. Подумать страшно, сколько всякой нечисти вертелось вокруг меня, пока я в одиночестве шагал по дороге. С этого момента я зарекся на веки вечные брать в руки карты.

Желтые глаза продолжали злобно глядеть на меня и на всех непозволительно живых по бокам от телеги. На повороте вековая ель в полтора обхвата вдруг принялась истошно стонать и скрипеть, будто ствол вот-вот переломится. Когда лошади поравнялись с корнями, ель заскрипела еще громче и протяжней. Лошади начали волноваться, трясти гривами, потянули телегу к дальней обочине.

- Александр Андреич, дайте я вдарю разок, - не утерпел долговязый студент с косой.

- А вдарь-ка, - неожиданно согласился тот, - чтоб неповадно было. Вконец обнаглели!

Долговязый живо подскочил к дереву, без замаха, движением кисти, ударил дубиной по коре. Скрип оборвался как отрубленный. Вместо него за деревом послышался шелест и треск ломаемого подлеска, да такой громкий, будто там медведь кубарем покатился с откоса. «Словно поездом сбило», - мелькнула у меня удивленная мысль. Урок возымел действие, желтые глаза друг за другом угасли, лес прикинулся спящим.

За поворотом луна высветила натянутую веревку с полотнищем. Возле веревки ожидал еще один человек с малиновыми погонами, как у старика. Транспортная рота, объяснили мне. При нашем приближении человек сдвинул полотнище к стволу дерева, ослабил веревку и ногой придавил ее к земле.

Когда процессия вышла на опушку, я глазами поискал своих товарищей. Два экипажа ожидали далеко на дороге. Что сказать, не постеснялись остаться на максимально безопасном расстоянии. Наш караван они, похоже, тоже заметили, маленькие темные фигурки метнулись к экипажам. Дальше я с раскрытым ртом наблюдал, как экипажи тронулись с места и на большой скорости понеслись в сторону города.

Представляю, какие мысли в тот момент вертелись в их головах, отправили друга на аудиенцию с нечистой силой, а вместо него из леса вышла зеленая бригада. Испугались. Со смехом я представил, как завтра они бросятся лихорадочно просматривать утренние сводки. У меня созрел мстительный план пропустить завтра первые лекции, чтобы они изрядно помучились, а потом как ни в чем не бывало явиться с опозданием на вторую-третью. Вот полюбуюсь на их лица!

Веселость улетучилась, когда я понял, что до города несколько верст по ночной безлюдной дороге, а бригаде из острога сейчас в другую сторону…

Для полноты картины хотелось бы напоследок упомянуть студента, который притягивал заинтересованные взгляды барышни «Х». Уже через два дня он остался не у дел, прелестные глазки отыскали новую жертву на одной из вечерних посиделок. Не знаю почему, но это помогло мне смириться с несправедливостью. А очередного бедолагу было немного жаль…

БЕСОВСКИЙ ВЕСТНИК, № 9601, 14 июля;

НОВОСТИ: Из жизни города; С. 5-7;

Вчера днем на улице Хлебникова прохожие стали свидетелями странного инцидента. Посередине дороги, не обращая внимания на встречные коляски и на окрики извозчиков, шел крупный мужчина в возрасте. Головной убор на нем отсутствовал, местами поседевшие волосы были всклокочены, как после продолжительной скачки с непокрытой головой. Сюртук его на спине был ровно, будто ножом, разрезан от воротника до полы, каждая половинка сюртука болталась на своем плече. Сквозь рваные брюки проглядывали пухлые, измазанные в грязи колени. Вся одежда на нем тоже была в следах засохшей грязи. Губы непрерывно двигались, человек что-то бормотал под нос. Самые отважные мальчишки, которые осмелились приблизиться к странному человеку вплотную, уверяют, башмаки его чавкали так громко, что слов было не разобрать.

Казалось бы, мало ли необычных оборванцев можно встретить на улицах города, почему именно этот привлек внимание прохожих? Ответ прост, была в этом прохожем одна деталь, которая отличала его от любого другого оборванца. Он тяжело дышал, обливался потом, но упорно тащил за собой колесо от телеги. Прохожие гадали, зачем кому-то понадобилось тащить эдакую тяжесть, неужели рассчитывает продать этот хлам на рынке? А колесо отнюдь не выглядело легким: массивное, диаметром с длину ноги, не каждый мужчина, пожалуй, сумел бы одной рукой оторвать от земли. Но что-то заставляло оборванца игнорировать усталость, иногда он останавливался, менял руку на окованном железом ободе, и колесо продолжало скрести по камням мостовой.

Стайки мальчишек по обочинам разрастались, они то забегали вперед, заглядывая пешеходу в лицо, то следовали по пятам, указывая друг другу на разорванный сюртук и на засохший шматок грязи на затылке. Один мальчишка, забежав вперед, набрался храбрости и спросил, замирая от благоговейного страха и от собственной наглости:

- Дяденька, вы сумасшедший?

Пешеход словно ничего не видел и не слышал, блуждающий взор хочешь не хочешь наводил на мысли об умственном помешательстве. Вопрос мальчишки остался без ответа.

На пересечении улиц Хлебникова и Орлова какой-то господин в старомодном фраке и с пенсне на носу – с виду ученый муж – вдруг замер и с изумлением уставился на сумасшедшего пешехода.

- Профессор Фролов? Что с вами случилось?

Услышав свое имя, пешеход вздрогнул, ошалело уставился на господина во фраке. С минуту он диким взглядом разглядывал маленький холмик на горле ученого мужа и вдруг побежал. Впрочем, побежал не совсем то слово, мальчишкам по бокам, чтобы не отстать, понадобилось чуть ускорить шаг. Пешеход шумно пыхтел, размахивал свободной рукой, шаг его напоминал шаг лыжника, поднимающегося в гору. И все же ни под каким предлогом он не хотел бросать колесо от телеги. Как теперь несложно догадаться, от той самой телеги. Бог его знает, что связывало господина профессора с колесом, иные о домашнем питомце так не беспокоятся. А то, что сей господин в самом деле профессор Фролов подтвердилось достаточно быстро. На углу улицы Орлова он свернул к одноэтажному дому с мезонином. Дом, как известно, принадлежал господину Фролову. Если человек способен узнать свой дом, можем ли мы надеяться, что его рассудок поврежден не окончательно?

Профессор, не останавливаясь, ударом плеча распахнул дверь, втащил колесо через порог, дверь громко хлопнула, отрезав происходящее внутри от любопытных взглядов. Внешне дом погрузился в сон, ни одна шторка за окнами не шелохнулась, изнутри не доносилось ни звука.

Вскоре зеваки начали расходиться. Поодаль от дома осталась лишь группка детей, они не теряли надежды увидеть развитие событий.

В какой-то мере их надежды оправдались. Когда на город начали опускаться сумерки, входная дверь открылась, на дорогу вышла вся прислуга господина Фролова, три женщины и мужчина. Они потоптались на пороге, о чем-то возбужденно шептались, а потом разошлись в разные стороны. В дом ни один не вернулся…

Самые стойкие ребятишки крутились рядом с домом до темноты. Свет в окнах так и не зажегся, никто к дому не подходил, никто изнутри не выходил. В конце концов произошло неизбежное: интерес детей к странному господину остыл, улица опустела. До следующего утра мимо дверей профессора сновали лишь случайные прохожие, которые не подозревали о случившемся инциденте.

Повариха господина Фролова смогла нам поведать немногое.

После того как входная дверь захлопнулась, профессор поволок колесо прямиком в свой рабочий кабинет. На перепуганных его внешним видом слуг и глазом не повел, лицо хозяина было так перекошено, что бедные женщины не рискнули задавать вопросы.

Когда колесо устроилось на ковре в рабочем кабинете, профессор ринулся к камину в библиотеке, голой рукой схватил еще горячий уголек, и минуты через две дверь его кабинета бухнула так, что задрожали стены. Слышно было, как в замке провернулся ключ. С этого момента в комнатах повисла звенящая тишина, слуги ходили по дому на цыпочках, переговаривались шепотом, приближаться к кабинету не решался никто.

К вечеру ситуация не поменялась. Встал вопрос, подавать ли к ужину. На общем собрании было решено отправить на разведку экономку. С ней хозяин всегда обращался уважительно, даже когда был сильно не в духе. Польщенная таким отзывом, женщина встала и, пряча удовольствие под маской невозмутимости, вышла из гостиной.

Перед дверью кабинета женщина замерла в страхе и перекрестилась. На полу от косяка до косяка полукругом тянулась черная линия. Внутри полукруга также углем был начертан крест. Стараясь не наступать на линии, женщина приложилась ухом к двери. Внутри тикали настенные часы. Поначалу других звуков она не уловила, но когда поднесла ухо к замочной скважине, слуха коснулось не то легкое движение воздуха, не то беззвучное бормотание.

Экономка фалангой пальца тихонько постучала по двери: «Аркадий Наумович, не велите ли к ужину подавать?» Не получив ответа, она выждала, снова постучала: «Аркадий Наумович, вы слышите?..»

Из комнаты внезапно завопил чужой пронзительный голос: «Ты не можешь войти! Ты не можешь стучаться! Вон!.. Вон из моего дома!.. Убирайтесь все прочь из моего дома!..» В полной тишине вопль прозвучал так неожиданно, что пожилая дама покачнулась и схватилась за сердце. Остальные слуги под локти увели ее в гостиную и усадили в кресло. А кабинет хозяина после короткой вспышки вновь окунулся в безмолвие.

Шепотом посовещавшись, слуги пришли к выводу, что им либо в самой грубой форме дали расчет, либо сегодня хозяин не хочет никого видеть. Что за этим выводом последовало - читатели уже знают. Мы в свою очередь пообещали поварихе прояснить ее нынешнее положение, как только сами что-нибудь разузнаем.

Утром наш корреспондент отправился к жилищу профессора. Как и следовало ожидать, на стук никто не отозвался. Корреспондент пытался привлечь внимание профессора громким голосом: «Аркадий Наумович, это Борис Востриков, из «Бесовского Вестника», я недавно брал у вас интервью…» Результат был тот же. После пяти минут бесплодных попыток Борис пошел на крайние меры и начал стучаться во все окна подряд. За стеклами виднелись только шторы, где именно окно кабинета угадать было сложно. Итогом крайних мер послужило лишь то, что Борису пришлось оправдываться перед городовым.

Работа корреспондента во многих аспектах напоминает работу сыскаря, и наши люди всегда готовы к любым лишениям ради дела. Борис занял наблюдательный пост.

После полудня Борис пришел к заключению, что либо у профессора очень мало знакомых, либо знакомые все такие, кто почти не ходят по гостям. За целое утро лишь один господин ветхого вида с книгой под мышкой постучал в дверь. Не дождавшись ответа и решив, что он не вовремя, господин поспешно удалился от дома, словно испугавшись своего наглого вмешательства в чужую жизнь.

Возможно, причиной отсутствия посетителей служила уверенность света в том, что профессор сейчас в лесу у костра обжаривает свежую кроличью лапку.

После господина с книгой ни одна живая душа возле дома не останавливалась. Шайка мальчишек пробегала мимо, загибая головы в сторону окон. Но, увидев тоскливую безжизненность здания, умчалась по своим детским делам. Слуги не рискнули сегодня возвращаться, резонно рассудив: если понадобятся, за ними пришлют.

Когда на улице стемнело, а ситуация в доме не изменилась, наш корреспондент принял единственно верное решение. Помня наказ служащих острога сообщать о принесенных из леса предметах, Борис направился к ближайшей афишной тумбе. По распоряжению губернатора по всему городу расклеили схемы движения конных разъездов из острога. Ближайший к улице Орлова должен был проходить через двадцать минут по соседнему кварталу. Борис не мешкая пошагал туда.

На улицу Преображения он вышел, как раз когда из-за поворота показались конские гривы. Долго объяснять ситуацию двум всадникам не понадобилось, они сразу велели показывать дорогу. Дальше предоставим слово самому Борису.

«Недавно господин Фролов высказывался резко негативно по поводу права служащих острога проникать в любые дома. Сейчас я был рад, что мои спутники могли не церемониться. Один из служащих громко постучал кулаком в дверь:

- Господин Фролов, патрульная рота, Верхнесеверский острог, откройте, иначе мы будем вынуждены выломать дверь! – Он подождал, потом еще раз поколотил кулаком. – Господин Фролов, открывайте!..

Служащий подергал ручку. Петли тихонько скрипнули, дверь отъехала внутрь, обнажив темную щель. Оба служащих вытянули из-за пояса дубинки, дверь приоткрылась еще немного, настолько, чтобы мог протиснуться человек. Один за другим они скрылись внутри, я потянулся следом.

На стуле в темной прихожей мы нашли керосиновую лампу. Служащий постарше пошарил рукой в поисках спичек.

- Прикройте дверь и ждите здесь, - сказал он мне.

Отблески света заплясали по стенам. Я исполнил только первую часть просьбы. В памяти свежо было замечание Аркадия Наумовича, что никто из корреспондентов «Вестника» не сталкивался воочию с нечистой силой. Я решил, если здесь что-нибудь произойдет, я обязан быть этому свидетелем. И по возможности бесшумно последовал за зелеными рубахами.

Как и рассказывала повариха, на паркете под дверью кабинета углем был начертан полукруг с крестом внутри. Один из служащих дубинкой постучал по двери:

- Господин Фролов, вы здесь?.. Господин Фролов, если вы внутри, отойдите от двери, сейчас мы ее выбьем!..

Даже на такую угрозу ответа не последовало. Служащий на всякий случай и тут подергал ручку, передал лампу напарнику.

- Выбиваю! – предупредил он и что было сил ударил пяткой в район замочной скважины. Стальной язычок вырвал из косяка кусок дерева, дверь с грохотом ударилась в стену. Служащие прыгнули внутрь, держа оружие наготове. С минуту оба стояли за порогом, оглядывая внутренности комнаты.

Дубинки отправились обратно на пояс. Служащие не спеша углубились в кабинет. Их расслабленные движения говорили о том, что опасности нет, я шагнул в проем.

В этой части дома я еще не бывал, во время интервью мы с хозяином не покидали гостиной. По долгу службы мне доводилось видеть много кабинетов ученых. Чаще всего их отличал аскетизм, пренебрежение к роскоши, еще до знакомства с хозяином можно было смело утверждать, что личная его жизнь, личные пристрастия подчинены работе. В кабинете Аркадия Наумовича все обстояло не так, здесь в равной мере угадывалась любовь и к работе, и к роскоши. Хоть в доме отдельная комната выделена под библиотеку, кабинет был заставлен шкафами с книгами. С полок на нас с высокомерием по праву бессмертия взирали дорогие старинные фолианты, украшенные позолотой. Иной ученый побоялся бы к ним притрагиваться - когда много работаешь с материалами, неизбежно рискуешь попортить внешний вид этих произведений искусства. К тому же при работе с текстом невозможно не оставлять сносок и заметок на полях. У кого рука поднимется делать помарки на страницах, которым три-четыре сотни лет? Однако для этих целей у господина Фролова из каждой книги торчали сотки закладок, исписанных мелким почерком.

Со стен глубокомысленно смотрели портреты великих ученых в массивных рамах с позолотой, пол устилали шелковые ковры, без сомнений выписанные под заказ с южных губерний. Все выглядело очень дорого, броско, но и во всем царили порядок, аккуратность. Исключая письменный стол. Он был завален раскрытыми книгами, исписанными бумагами, под столешницей громоздились башни из книг. Видно, что до отъезда хозяином велась серьезная и кропотливая работа. Но даже здесь не был упущен случай совместить приятное с полезным, кожаное кресло возле стола поражало размерами и роскошью. Признаюсь, чуть позже воспользовался возможностью слиться с этим чудом интерьера в единое целое. Никогда не ощущал под собой ничего более удобного. Каково же было мое удивление, когда обнаружил, что спинка еще и регулируется! Заработавшись допоздна, в спальню можно и не ходить. Впрочем, для этих целей между книжными шкафами примостилась софа, один вид которой обещал неземные блаженства для натруженной спины.

Среди бумаг на столе лежал огромный лист площадью с половину столешницы. Три четверти листа занимала сложная схема, начертанная с большой аккуратностью и дотошностью, поверх схемы тянулась надпись крупными буквами: «Подробный план Верхнесеверского острога». Служащие, разумеется, надпись заметили. Считаю своим долгом засвидетельствовать, никто из них не притронулся к бумагам профессора.

На паркете в центре кабинета был нарисован черный круг с крестом внутри. На кресте спиной ко входу сидел сам хозяин. Половинки сюртука сползли с плеч и болтались на руках, но он и не думал их сбросить. На коленях ученого лежало колесо, он склонил над ним голову, пухлые локти едва заметно двигались. Профессор явно что-то проделывал с колесом и был настолько поглощен занятием, что не обратил внимания на треск выбитой двери. По кабинету подобно шуму ветра шелестело тихое бормотание.

Я обошел профессора сбоку, встал рядом со служащими. В руке ученый сжимал нож, лезвие неторопливо, враскачку двигалось по деревянной спице, отрезая длинную полоску. Возле коленки профессора выстроились три холмика из отрезанных деревяшек. Света от лампы вполне хватило, чтобы распознать принцип, по которому делились холмики. Даже здесь присутствовала ученая педантичность и скрупулезность: первая кучка целиком состояла из полосок, которые получались плоской, как ленточки, формы; вторая – из полосок треугольной формы, а в третью отправлялись неудавшиеся короткие обрубки.

- Господин Фролов, вы в порядке? – негромко обратился к нему старший разъезда.

Профессор поднял на нас невинные, как у ребенка, глаза.

- Липа рассеивает морок, - сообщил он доверительно.

И отправил кончик только что отрезанной полоски в рот. Тщательно пожевал его, потом перевернул полоску и сунул в рот другой конец.

- Не думаю, что это колесо сделано из липы, профессор, - мягко сказал второй служащий.

Его мнение не заинтересовало ученого, использованная щепка легла в кучку с треугольными полосками. Лезвие ножа снова медленно поползло вдоль деревянной палки. Надо отдать должное упорству и терпеливости профессора, в колесе уже недоставало двух спиц.

- Ну, тут все понятно, - констатировал старший. – Сашка, ступай, позови городового и поймай экипаж. Да гляди, чтобы обязательно был закрытый. А вы, господин корреспондент, если не затруднит, на следующем перекрестке желтый дом, квартира шесть. Там живет мой старый знакомый, хороший доктор, приведите его. Нам необходимо зафиксировать законность вывоза профессора из дома…

Какая горькая ирония судьбы. Человек, который совсем недавно в моем присутствии предупреждал других об опасностях упрямства в заблуждениях, в конце концов не уберегся сам. Город потерял большой ум, наука потеряла большого ученого, нам же остается надеяться, что ум профессора слишком огромен, чтобы сдаться болезни окончательно…

БЕСОВСКИЙ ВЕСТНИК – неделя, № 27, 15 – 22 июля;

СПЕЦКОМАНДИРОВКА, 15 июля, спец. корр. Виктор Брюлов, Верхнесеверский острог;

В пламени заката отпылала моя прежняя жизнь, и, подобно фениксу в пепле, зарождалась новая. Кто-то скажет, Виктор Брюлов опять преувеличивает значимость момента, я найду, что возразить.

Остановите на улице любого и спросите, что он знает об остроге. Неожиданно для себя человек найдет в голове лишь смутные образы и общие понятия. С большим удивлением он вынужден будет признать, что нет на языке ничего конкретного. Острог для нас был и остается неизведанным миром, миром замкнутым, таинственным. Сегодня именно мне выпала уникальная возможность заглянуть за зеленую ширму и представить вам ее изнанку. Надеюсь, выполню свою задачу с честью, надеюсь, читатели не будут разочарованы.

Разумеется, я первый журналист, чья нога переступит порог острога. Журналисты были, и было много, некоторые даже удостаивались кратких экскурсий по территории крепости. Но разве это идет в сравнение с моими перспективами? Скоро я поделюсь с вами, каково это, побывать в шкуре служащего, поучаствовать в настоящих операциях, просто, в конце концов, пожить острожной жизнью. Очень волнительный момент, не скрою.

На вершине холма я расплатился с извозчиком и высадился. Отсюда открывался вид на восточную стену острога. Подобно древнему полководцу перед штурмом я с возвышения окинул взором крепость. Непосвященный решил бы, что перед ним распластался уездный город. За стеной во множестве виднелись крыши деревянных и каменных строений, они стояли просторно, не теснились. Некоторые каменные здания были выполнены в устаревающем стиле, на фоне сумерек возвышались колоннады, пилястры, фасады пестрили арочными обрамлениями и лепными карнизами. Встречались фасады и гораздо скромней, какие мы привыкли видеть на доходных домах, чьи хозяева руководствуются соображениями экономии. Здесь-то наверняка и живут служащие, и меня подселят в один из таких домов.

В глубине города таились вкрапления участков леса, этакие зеленые оазисы площадью гектар-два. Либо те самые испытательные полигоны, о которых я много слышал, либо тренировочные площадки для студентов. Деревянная стена казалась отсюда не выше положенной на ребро доски, но вблизи выросла до полутора человеческих роста. Под стеной по всей ее длине тянулись заросли кустарников, сразу за кустами зубьями в небо щерился березовый частокол. Береза, говорят, защищает от заговоров ведьм и колдунов.

Не доходя до частокола я увидел вкопанное поперек дороги бревно, на нем отпечаталось множество вмятин от колес. Думаю, не ошибусь, если назову бревно рябиновым. Получается, острог окружен тремя кольцами: внешнее из рябины, посередине березовый частокол, и, собственно, сама стена. Насколько я слышал, она собрана из разных пород, самые быстро гниющие расположены в верхней части, для простоты замены.

Кусты между стеной и частоколом тоже можно причислить к кольцу защиты. Полынь, чертополох, крапива, ива, боярышник – это только то, что я разглядел с дороги. Все с умыслом, каждый куст служит своей цели. Часто задаюсь вопросом, почему именно материалы природного, растительного происхождения оказываются настолько эффективны против нечисти, а, скажем, ружейная пуля совсем не причиняет вреда? Есть ли в этом какая-то мысль мироздания, слышим ли мы ее?

Дорогу преграждали сколоченные из тонкомера воротца, сбоку была пристроена калитка для пеших посетителей. Я вошел в калитку. Основные ворота запирались редко, люди приходят за помощью и по ночам. Да и у служащих, я думаю, с наступлением темноты рабочий день только начинается. Внутри надвратной башни горела единственная лампа, пристроенная на стене. Мои подошвы простучали по деревянному настилу.

Дворик за воротами был овеян вечерними сумерками. Меня никто не встречал, никто не следил за посетителями. Не было даже элементарно сторожа на воротах, входи кто хочешь и выходи кто хочешь. Дворик окружали всего два строения: двухэтажное напротив ворот и маленькая каменная коробчонка у самой стены. Там я обнаружил первые признаки жизни. Из окон лился желтоватый свет, внутри слышались приглушенные голоса. Над дверью крупными буквами сообщалось: «Приемная».

Не зная, что делать и куда податься, я направился в приемную. И тут по двору эхом разнесся скрип петель. Я обернулся. На крыльцо двухэтажного здания вышел человек среднего роста и непритязательной наружности. Он нахлобучил на голову фуражку и поспешно пошагал через двор. Посетителя в полутьме человек не заметил. Я решил не церемониться и бросился наперерез.

- Простите, могу я привлечь ваше внимание?

Человек остановился, с озабоченным видом оглянулся на дверь.

- Прошу вас недолго. Очень много дел, не обессудьте.

- Буквально на секунду. Я корреспондент «Бесовского вестника», Виктор Брюлов…

- Наслышан, - вставил человек.

- Неужели? Признаться, не думал, что мои статьи пользуются популярностью в остроге.

По возникшей неловкой паузе я догадался, что речь шла не о моих статьях, а о прибытии корреспондента.

- В общем, я хотел узнать, куда мне обратиться, где получить дальнейшие инструкции?..

В пустом дворе вновь послышался скрип петель. Человек с тревогой метнул взгляд за спину, перебил меня:

- Прошу прощения, боюсь, мне пора.

И заторопился пересечь открытое пространство. Из дверей показался рослый, крепкого сложения служащий. Угасающий свет еще позволял разглядеть золотые погоны, ни много ни мало командир роты! Он с наслаждением потянулся, подвигал могучими плечами, поскреб ногтями дневную щетину. На последней ступеньке взгляд его выхватил из полумрака зеленую рубаху в конце двора.

- Шестернев! – обрадовался он. – Феденька! Ты-то, братец, мне и нужен!

Мой собеседник застыл, не оборачиваясь, словно надеялся, что позвали все-таки не его. Потом вздохнул и с обреченным видом побрел навстречу командиру роты.

- Восхищен вашим острым зрением, Виталий Владимирович.

Они сошлись передо мной. Золотой погон посередине разрезала серая полоса. По бокам от нее помещались буквы «В» и «С».

- У меня вот какая просьба, Федя, - пророкотал ротный, - что у тебя с планами на завтра?

- Да я что, - пробормотал Федя, - как бригада, так и я.

- А вот тут ты, братец, прогадал, - оповестили его. – Мне завтра в приемной человека не хватает, в долгу не останусь, ты меня знаешь. Бригадного твоего предупрежу. Выручишь?

Федя снова вздохнул:

- Если надо…

- Без тебя никак, Феденька! Сочтемся.

Для убедительности он припечатал ладонью Федино плечо, отчего тот дрогнул всем телом. Крепкая красная шея поворотилась ко мне:

- А вы у нас?..

- Честь имею, - представился я, - Виктор Брюлов, корреспондент.

- А! Замечательное совпадение! Мы с заместителем коменданта только что вас вспоминали, я намеревался в приемной оставить инструкции на ваш счет. Виталий Владимирович, командир крепостной роты, - он протянул руку, смял мою бледную творческую кисть. – С Федор Иванычем уже познакомились?

Я посмотрел на стоящего с поникшим видом Федю.

- Самым поверхностным образом.

- Вот оно само все и разрешилось! Закрепляю вас назавтра за Шестерневым. Потому как острог начинается с чего?

- С приемной? – догадался я.

- Так держать! – по-командирски зычно рыкнул ротный. Ладонь его коротко – будто штамп поставила – шлепнула меня по плечу. – Откуда начинать знакомство с новым местом, как не с порога! Пройдете, так сказать, весь путь от жалобы пострадавших до попадания пакостника в клетку.

Он пошарил рукой в кармане, помахал у Феди перед носом ключом:

- Отведешь господина корреспондента в сто двенадцатую. Сейчас получите форму, потом Федя отведет вас в комнату. А утром, - он постучал пальцем, будто лекарским молоточком, мне по груди, - в форме жду вас на ротном построении, у себя на плацу. Так что не прощаемся.

Он уже собрался уходить, но тут кирпичного цвета лицо озарилось какой-то новой мыслью, добавил:

- Если завтра с Федей сработаетесь, закрепим вас за ним на весь, так сказать, срок пребывания! – И тут же, словно сразу забыв свое крошечное, не стоящее внимания «если», повернулся к Феде: - Соответствующую бумагу получишь утром!

Он сладко потянулся, подвигал локтями к спине, чрезвычайно довольный собой, и пошел. Мы с Федей Шестерневым остались вдвоем в полутемном дворе. Странное дело, погоны на Феде коричневые с зеленой полосой посередине. Без всяких сомнений бригада захвата. Может внутри крепости такие порядки, командиру крепостной роты подчиняются все, кто ниже по званию? Федя разрушил мою гипотезу.

- Чем дольше служишь, тем больше у тебя начальников, - кисло сообщил он. – Так и напишите в своих статьях.

Журналистское любопытство не позволило мне не спросить:

- Как вы узнали, что он хочет дать вам поручение?

- Слышал их разговор с заместителем. Мое имя, конечно, не упоминалось, ему было поручено поговорить с бригадирами и выпросить свободного человека. Зная Виталия Владимировича, я не хотел быть первым, кто попадется ему на глаза. Я сейчас пойду в приемную, порасспрошу, что да как, а вы пока ступайте за формой. Видите узкую дорожку? Она ведет прямиком к деревянному складу с амуницией. Там в окнах всегда много света, не ошибетесь. Потом возвращайтесь за мной, пойдем смотреть комнату.

На этом мы расстались. Грунтовая дорожка вывела меня к продолговатому строению из бревен. Шестернев не обманул, из окон бил свет такой силы, будто солнышко на ночь закатывалось в этот склад.

Потемневшие ступеньки крыльца скрипнули под ногами, я потянул ручку двери. Пришлось постоять на пороге, чтобы дать глазам привыкнуть после закатного полумрака. Первое, что привлекало внимание входящего – светильники на стенах. Они располагались через каждые два шага, и все горели на пределе яркости. Для меня осталась загадкой такая расточительность, если погасить из них две трети, в помещении без всяких усилий для глаз можно будет работать ниткой с иголкой.

Убранство внутри грубостью и простотой отвечало назначению помещения. Пол и стены были выложены из массивных досок, черных от времени, впереди от окна до окна тянулся прилавок, преграждающий гостям дорогу вглубь склада. За прилавком вдоль стен громоздились шкафы-великаны, верхушкой подпирающие потолок. В дальней стене виднелась еще одна дверь, ведущая в соседние помещения.

Я прошагал по вековым доскам. Над прилавком торчала седая голова без проплешин. На коленях у старика лежал сапог, сухие руки тщательно начищали кожу. На вошедшего старик не поднял головы.

- Прошу прощения за беспокойство, - заговорил я, - меня направили сюда получить форму.

Мои слова потрясли старика настолько, что он подскочил на стуле, сапог шлепнулся на подошву и застыл, будто его притянуло магнитом.

- Эт-то еще что за новость! – ошеломленно произнес он. – Это кто же это вас направил, вы что же, новенький?

Старик поднялся, уперся обеими руками в прилавок, напоминая позой настороженную львицу, у которой за спиной резвятся беззащитные детеныши. Сузив глаза, он пристально следил за моим приближением.

- В каком-то смысле да, новенький, - сказал я осторожно, удивленный такой реакцией. Я сунул руку в карман жилета, протянул сложенный листок: - Вот здесь все написано.

Старик покосился на бумагу как на ядовитую змею.

- Что это еще за бумага такая?

Я развернул листок так, чтобы видна была подпись коменданта. Старик медленно, чуть ли не с отвращением, взял его кончиками пальцев. Пока он читал, взгляд мой приковали пышные, в серебре, брови. Они давно и безуспешно требовали ухода. Ближе к переносице некоторые волоски оттопырились и смотрели на собеседника, отчего обе брови отдаленно походили на акульи плавники разной длины. Я испытывал то раздирающее чувство, когда доводишь себя до содрогания и омерзения, но уже не можешь оторвать глаз от какого-нибудь отталкивающего зрелища.

Старик приблизил бумагу так, что почти водил бровями по строчкам. Не уверен, была ли в этом нужда, за время чтения он ни разу не прищурился. Скорее всего, причина крылась не в плохом зрении, а в желании изучить каждую букву.

- И что же я здесь должен увидеть? – спросил старик, не поднимая головы. – Покажите мне, мил человек, где тут написано, что я обязан такому-то выдать то-то и то-то. Этак что же, любой желающий может подойти и получить все, что ему заблагорассудится?

- Так ведь вы не дочитали, вот же написано: «… в полном обмундировании вступить в ряды служащих острога сроком…» Не ручаюсь за юридическую точность формулировки, но довольно непросто вступить в ряды в полном обмундировании, предварительно его не получив.

- И что, что написано, - не сдавался старик, - разве ко мне кто подошел, разве кто попросил, мол, душа-Иннокетий, ты уж будь любезен, не поскупись, выдай такому-то то-то и то-то. Думаю, что нет, никто не подошел!

- Верно позабыли, - предположил я. – За кучей мелких дел нередко забываются и более важные.

Старик вскинул на меня подозрительный взгляд. Казалось, целую вечность он изучал лицо гостя, стараясь распознать, не смеются ли над ним. Но мое лицо не выражало и тени насмешки. Седые брови снова приблизились к письму. Когда глаза добрались до подписи, он принялся то отдалять, то притягивать письмо к носу, изучая каждую черточку. Потом пошарил рукой под прилавком, рядом с моим письмом легла засаленная пожелтелая бумага. В мятом уголке я увидел точно такую же подпись. Старик долго водил бровями от одного листка к другому, скрупулезно сверяя каждую завитушку. Когда подлинность документа была установлена окончательно, он посмотрел на меня как на врага, нанесшего личное оскорбление.

- А если у меня нет лишнего комплекта, - заговорил он едва не с презрением, - что тогда? Разве кто поинтересовался, да есть ли у Иннокентия что на складе, да не пора ли новую партию заказать? Полагаю, что и тут никто не поинтересовался! Много ли делов, росчерк на бумаге оставить, а Кеша потом выкручивайся? Жизнь положи, но найди?

Он оттолкнул листки, в волнении пустился нарезать круги перед шкафами. Через несколько оборотов остановился, вскинул на меня голову:

- Разве так дела делаются?..

И снова ринулся в путь, нервно натирая запястья. У меня мелькнула тревожная мысль, вдруг и правда формы нет, допустят ли тогда в строй? Или придется ждать нового привоза?

Наконец старик остановился перед одним из гигантских шкафов, пальцы его взялись за круглые ручки. В такой позе он и замер в нерешительности, словно боялся того, что увидит внутри. Потом еще раз с ненавистью посмотрел на меня и потянул дверцы.

Тут у меня пропал дар речи. От пола до потолка я насчитал около двадцати полок, все до отказа были забиты зелеными комплектами. На каждой полке в длину помещалось не меньше десятка стопок, а в каждой стопке уж точно не меньше пяти пар рубах со штанами. Старик снял с внутренней стороны дверцы мерную ленту, направился к прилавку.

- Руку протянуть не изволите? – спросил он с саркастическим подобострастием, как будто я все это время изображал напыщенного царька.

Еще не оправившись от изумления, я молча вытянул руку. Старик с пренебрежением набросил ленту от плеча до запястья и сразу вернулся к шкафу. Я не решился вслух усомниться, достаточно ли длины руки для снятия мерки. Замерев перед раскрытыми дверцами, старик начал выбирать подходящий комплект. Крючковатый нос пополз вдоль полок так медленно, словно шею удерживал ржавый винт. На складе повисла тишина, конца которой я уже не надеялся дождаться. Цепкий взгляд прощупывал каждую тряпку в каждой стопке. Если какая привлекала особое внимание, он двумя пальцами приоткрывал в стопке брешь, потом плыл взглядом дальше. У меня затекли ноги к тому моменту, когда он, наконец, дошел до нижней полки. Возле самой последней стопки сухая его фигурка опустилась на колени. Перебрав все тряпки в углу, он потянул наружу самую нижнюю.

В груди моей шевельнулось нехорошее предчувствие. Вполне возможно, виной тому яркий свет, вытащенный сверток показался мне подозрительно желтоватого оттенка. Хозяин склада разлепил сверток на две половинки, хорошенько встряхнул обе. Плечи его скрылись в облаке пыли. За серым вихрем я заметил, как рот его отчаянно загребает воздух, будто в желании вобрать в себя, не упустить ни пылинки. Чих вырвался настолько пронзительный и сильный, что старика схлопнуло в поясе, а ноги на мгновенье оторвались от земли. Полагаю, не надо говорить, что в тот момент он и не подумал отвернуться от моей будущей формы.

Едва пыль улеглась, я в ужасе отшатнулся. Господь его знает, сколько лет рубаха пролежала на дне, впитывая влагу, она совершенно полиняла и выцвела, на боках навеки застыли желтые волны. Желтая тесьма на рукавах напротив, местами позеленела. Шаровары выглядели чуть лучше, им повезло все годы пролежать поверх рубахи.

Старик бросил ношу на прилавок.

- Извольте примерить сразу. Если вы думаете, что я потом обменяю вашу поношенную на новую, то вы ненормальный!

Я невольно отступил на шаг, пробормотал, не отрываясь от желтых разводов на боках:

- Мне показалось, это не лучший экземпляр из тех, что там были…

- Вот как? Вы что же, портной?

Он вернулся к шкафу и закрыл дверцы, давая понять, что разговор окончен. И вот тут я заметил, его-то форма просто потрясающе зеленая, такая зеленая, что изумруд блекнет перед этим благородным оттенком. Даже спущенная божественной дланью ткань через месяц носки не смогла бы сохранить такой свежести. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, форма старика обновлялась куда чаще раза в месяц. Не удивлюсь, если половина острога, сами не ведая, донашивают за ним!

Любой, кто со мной знаком, подтвердит, как редко добродушное лицо журналиста выражает хотя бы раздражение. Сейчас же в груди моей клокотала ненависть. В одночасье, как по щелчку, я стал ненавидеть в старике Иннокентии все: его густые волосы – часто ли к семидесяти годам встретишь такую пышную шевелюру - и тут приберег; его ровные белоснежные зубы – чем же таким надо питаться и как трепетать над ними, чтобы за все годы не завести на эмали ни единой червоточинки! Отторжение вызывали даже руки его, не способные распрямиться, внешне похожие на серпы - они словно созданы были, чтобы подгребать под себя и уже никогда не выпускать.

- Что ж вы, смотреть сюда пришли? – поинтересовался Иннокентий. – Чай я не красна девица, чтобы любоваться мной. Думаете, кроме гляделок с вами у меня и дел других нет?

Я медленно стянул костюм-визитку. Как оказалось, чистым на прилавке был лишь небольшой участок напротив стула старика, ближе к окну из-под брошенной визитки взвились столбики пыли. Я с отвращением взял за плечики когда-то зеленую рубаху. Жилет снимать я не рискнул, чем больше расстояние между кожей и пожелтелой тканью, тем в большей ощущал себя безопасности. Когда голова моя залезла под рубаху, ноздрей коснулся застарелый запах плесени.

- Немного длинновата, - сказал я, расправляя рукава.

- Да где же, - подбежал Иннокентий, - как влитая сидит. Даром я, что ли, мерку снимал?

- Вот же, поглядите, большого пальца совсем не видать под рукавом!

- Да много ли вы форм переносили, чтобы так судить? А манжеты на что? – он перегнулся через прилавок, шершавыми, как наждачка, пальцами подтянул рукав, туго застегнул на запястье металлическую запонку. Потом с удовлетворенным видом отступил на шаг, добавил укоризненно: - Вы бы, мил человек, сперва разобрались в предмете, прежде чем наговаривать. Чай не впервой мне мерки-то снимать.

Я потеребил нависшую над кистью складку, начиная ощущать ломоту в висках. Похоже, спать я сегодня отправлюсь с сильной головной болью. И все же заметил упрямо:

- На вашем рукаве как будто такой складки нет.

- Что ж я, виноват, что у вас фигура нескладная? Вы уж, кажется, и вину матушки-природы готовы переложить на мою бедную голову! На полу-то поглядите, по поле-то видно, в самый раз длина. Вы бы уж перестали почем зря мучить старика, да ступали бы своей дорогой. У меня, небось, и без вас работы невпроворот.

- А сапоги что же, позабыли? – сказал я, начиная поигрывать желваками.

Старик сперва отшатнулся, будто я оборотился чертом. Но вдруг лицо его прояснилось.

- Отчего же, помню. Помню. Сейчас принесу.

Такая перемена меня насторожила. Иннокентий торопливо проследовал к двери между шкафами. В открывшуюся щель проник такой же яркий свет, у него и там непонятно для кого горели все светильники. Уже за порогом он бросил на меня полный подозрения взгляд, дверь закрылась. Я услышал, как ключ повернулся в замке.

За окном сгущалась тьма. Я облокотился о прилавок и с тоской прислушивался к звукам в соседнем помещении. Из-за двери доносились глухие стуки, шорохи, какие возникают при частом трении. Любой из вас слышал нечто подобное, проходя мимо сапожной мастерской. Не таким я воображал начало моей службы в остроге, совсем не таким…

Спустя четверть часа лязгнул ключ в замке. Старик появился на пороге с пустыми руками. Я заметил, что пальцы его почернели от грязи. Не глядя на меня, он поспешно добрался до прилавка, подобрал что-то с пола и вернулся к двери, пряча подобранный предмет. На сей раз на ключ запираться не стал. Помня, чем старик занимался до моего прихода, я догадался, что поднял он щетку для обуви.

Наконец Иннокентий вынырнул из-за двери с парой сапог, с ликующим видом опустил их передо мной на прилавок.

- Пожалуйте, как раз по вашей ноге будут.

У меня немного отлегло от сердца. Конечно, под толстым слоем крема легко угадывалась стертая годами кожа, местами виднелись аккуратно подрезанные лоскуты, разное состояние подошв указывало на то, что обувь по кусочкам собрана из нескольких пар. Но нельзя не признать, в кратчайший срок работа была проделана титаническая. Предложи любому сапожнику повторить то же самое за четверть часа, он не взялся бы ни за какие деньги. Уму непостижимо, на какие жертвы пошел старик Иннокентий, чтобы скрыть от меня факт залежалости товара. Кто угодно запросто отдал бы три новехоньких пары, лишь бы не подвергать себя таким мукам. А я ни секунды не сомневался, как и в случае с рубахами, склад изобиловал новенькими сапогами.

Подергав стертые подошвы и пощупав руками стельки, я убедился, что отремонтированные сапоги добросовестно прослужат еще немало лет.

Старик искренне полагал, что уж теперь-то навеки отделался от назойливого гостя. Дернул меня черт спросить для очистки совести:

- А как же мундир? На мой взгляд, полное обмундирование подразумевает и его тоже.

Иннокентий остолбенел, кончики пальцев его коснулись спинки стула, помогая удержать равновесие.

- На ваш взгляд? – осведомился он. – Вот, стало быть, зачем вы сюда пришли, свои новаторские взгляды выражать? Да вы на улице-то были ли? Если бы вы соизволили хоть сто шагов пройтись по острогу, вы бы заметили, что командиры бригад… да что бригад, сами командиры рот оставляют мундиры дома, чтобы не печься в этакую жару! А вы что же, мерзнете?

С каждым словом он придвигался ко мне ближе, под конец черный жесткий палец, похожий на ржавый крюк, маячил в опасной близости от моего носа. Глядя на палец, я почувствовал, как стремительно тает воля к сопротивлению.

- Вовсе не мерзну, - пробормотал я, - хотелось во всем соблюдать порядок…

- Порядок? - язвительно передразнил старик. – Вас порядок беспокоит? Ну так я вам вот что скажу: извольте свои порядки оставлять у себя дома. Вы сегодня пришли, завтра ушли, а мне потом что прикажете делать с вашим мундиром? Думаете, тут очередь выстроится, чтобы примерить пальтишко с вашего плеча? Так я вас разуверю, не только очереди не будет, а и одного желающего днем с огнем не сыщешь! Каждому обязательно с последней партии подавай, - при этих словах он ткнул пальцем в сапоги на прилавке, - каждому чтобы своя была, не ношенная. И ладно бы хозяин попался бережливый, так ведь есть и такие, кто уже через полгода прибегают, оторванным рукавом трясут: выручай, мол, душа-Иннокентий, совсем я поистрепался! А я что же, шью ночами эти формы? Где же я напасусь на всех?..

Я молча забрал документ с подписью коменданта, затолкал штаны в голенище. Сапоги отправились под мышку, свободной рукой подхватил визитку. Голова разболелась уже настолько, что хотелось лишь поскорей отсюда убраться. Что поделаешь, не умею я выходить победителем из конфликтов. Подойдя к двери, я хорошенько отряхнул запыленную визитку. Того и гляди, предъявит потом, что последнюю пыль со склада уволокли.

Пока дверь за мной не закрылась, спиной я чувствовал прожигающий взгляд коричневых глаз. Бросить хоть короткое слово на прощанье сил у меня так и не хватило.

Всю дорогу до приемной меня терзало глухое раздражение и то неприятное чувство стыда и унижения, какое испытываешь, когда знаешь, что тебя обманули. Я зарекся в дальнейшем на пушечный выстрел приближаться к складу.

Знакомый дворик к тому времени растворился в тени, надпись над дверью приемной было уже не разобрать. Мне оставалось двигаться на желтоватый свет в окнах. На стук изнутри раздался низкий и густой, как звук тромбона, голос:

- Входите, не стесняйтесь.

За дверью передо мной предстало небольшое помещение с четырьмя столами по углам. Возле каждого стола стояло по два стула, на одном восседали служащие, вторые пустовали для посетителей. Всего в приемной находилось пять человек, мой знакомый Федор облокотился на один из столов и листал какие-то записи. С одного взгляда я определил, что голос принадлежал огромному служащему слева. По складкам на боках было ясно, основная служба его проходит в приемной.

Едва дверь закрылась, пять голов поворотились ко входу. В наступившей тишине они дружно уставились на мою рубаху. Я с отстраненным любопытством наблюдал, как один служащий до боли закусил кулак, как у второго возникли срочные дела в ящиках стола. Третий начал с самым серьезным видом копошиться в бумагах. Положение спас тромбоноголосый. Недолго думая, он запрокинул голову и расхохотался, сотрясая стены. За ним, словно получив разрешение, покатились остальные. Федя лишь криво улыбнулся.

- Иннокентий сегодня не в духе, - протрубил огромный служащий. – Неудачный день вы выбрали, уважаемый!

- Не расстраивайтесь, - подбодрили меня с дальнего угла, - в течение месяца на него, может быть, еще накатит, и он сам прибежит и предложит вам переодеться.

Что и почему на него должно «накатить» мне не объяснили.

- Это и есть наш журналист, - представил меня Федя. Все четверо с улыбками кивнули. – Мы у вас засиживаться не будем, время позднее. Пойдемте, что ли.

Федя указал на дверь. Стоило мне повернуться спиной, новый приступ смеха потряс приемную. «Теперь и сапоги хорошенько разглядели», - догадался я.

Шестернев вел меня главной дорогой. По обочинам двумя гирляндами вдаль убегали огоньки уличных фонарей. Из всех живых существ только раз навстречу попалась бригада в полном составе. Мы посторонились, мимо протащилась телега, крытая навесом, за ней нестройной колонной следовали восемь человек. Я решил, что идут недалеко, раз все пешие. Из хвоста колонны моему спутнику крикнули:

- Федор Палыч, что-то мы не при деле!

- Виталий Владимирович озадачил.

- Никак не отпустит?

Федя с неловкой улыбкой пожал плечами. Не последний раз я подметил странную особенность его улыбки. В любой ситуации она выглядела одновременно неловкой, виноватой и смущенной. Словно он, как человек честный, чувствовал вину за те мысли и чувства, что под улыбкой скрывались. Быть может, не совсем без оснований. С виду скромный, покладистый, он однако же улепетывал от ротного с поручением. Чувствовалось в этом неумение отстаивать свои интересы, неумение отказывать. Таким людям легко сесть на шею, они помалкивают, копят недовольство и с годами становятся ворчунами.

Это короткое наблюдение уже в первые минуты пребывания здесь пошатнуло мою наивную веру в фанатичную идейность служащих острога. Людям снаружи, наверное, кажется, что нужно быть помешанным на нечистой силе, чтобы всю юность посвятить обучению в остроге, а потом до конца дней добровольно изолировать себя в этих стенах. Но первый же встреченный мною служащий показался обыкновенным трудягой, просто делающим свою работу. Как видно, не всегда охотно. Про заведующего складом вовсе молчу.

Когда колонна осталась позади, я вновь выпустил на волю журналистское любопытство:

- Что значит: «никак не отпустит»?

- Виталий Владимирович недавно был моим бригадиром.

- Продвижение по службе?

- Вроде того, - ответил Федя уклончиво.

- Скажите, почему так безлюдно на улицах? Я полагал, с приходом ночи жизнь в остроге только просыпается.

- Не спят по ночам те, у кого есть работа. Обычно это бригады захвата, но сейчас они все на выезде. Мы видели последнюю. Кроме одного меня во всей крепости никого из этих бригад и не осталось. Тяжелые времена, не хватает рук. Не спят дозорные на стенах, сторожа, патрули на маршрутах. В остальном у нас все как у людей.

Мы свернули на крытую брусчаткой площадь. За площадью в ряд выстроились три дома, которые с холма я принял за доходные. Мой проводник обвел площадь рукой:

- Это плац крепостной роты, в семь утра мы с вами должны быть здесь на общем построении.

- У каждой роты, получается, свой плац?

- И квартирует каждая по отдельности. Эти три дома – крепостной роты. Но не удивляйтесь пустоте внутри, большинство служащих ночевать остаются в Семейном квартале. Конечно, если нет особого распоряжения не покидать казарм.

- Я слышал про этот квартал, там живут жены и дети служащих? Не скучно им без магазинов, театров, без выходов в свет?

Федор смущенно улыбнулся:

- Сразу видно, что вы там не были. Квартал хоть и окружен стеной, но за воротами полным ходом капиталистами ведутся застройки, число жильцов там уже превышает число служащих и учащихся острога. И магазинов – хоть отбавляй. Кроме того, от Семейного квартала до Зареченска всего три версты. Как вы знаете, Зареченск довольно крупный город, там есть все, к чему привычно светское общество. Много лет назад были открыты казенные линии дилижансов от Семейного квартала до Зареченска и до Верхнего Северска. Так что семьям нашим скучать не приходится.

- Разве такое заселение у ворот не мешает работе острога?

- У острога пять ворот. В семейный квартал ведут северо-западные, мы ими никогда не пользовались в служебных целях. Иначе конечно Иван Силантьевич не позволил бы начинать там строительство.

- Не проще было бы женам жить в Зареченске? Это правда, что всем служащим предоставляется квартира в одном из городов области?

- Всем, кто окончил университет и прошел стажировку. А насчет жен, кто-то может и живет, кто-то сдает квартиру родственникам – не знаю, я чужими семейными делами мало интересовался.

Трудно сказать, таился ли здесь упрек моей репортерской пронырливости. Скорее все же нет.

Наперерез нам, бренча пустой флягой, мчался юноша. Вместо студенческого мундира или сюртука на нем была рубаха служащего без погон. Видимо, один из тех, кто за нехваткой рук побывал в настоящих операциях. Стоит ли удивляться, что он не спешил переодеваться в повседневное, студенческое. Мой спутник окликнул его:

- Санька, куда с флягой бежишь?

Юноша притормозил.

- В столовую, ясное дело.

- А почему не ушел с бригадой?

Юноша легкомысленно отмахнулся:

- Да, провинился.

- А, ну ладно, беги…

Прежде, чем фляга продолжила бренчать по пустой площади, я успел уловить в глазах юноши насмешку. Видимо, над простоватостью и посредственностью старшего собрата.

В молчании мы добрались до парадной лестницы среднего дома. В коридоре царила кромешная тьма. Мне стало не по себе при мысли, что на всем этаже, похоже, ночевать буду я один. Федя снял со стены светильник, тусклый свет пополз по облупившейся краске. Одна стена коридора оказалась глухой, вдоль другой в темноту убегали одинаковые, как доски в заборе, двери. Дверные проемы жались друг к другу так тесно, что я заранее попрощался с удобствами и с просторными светлыми комнатами.

По пути несколько раз до нас доносился приглушенный скрип кровати. Уже легче, уже не один. Федя остановился перед дверью с номером «сто двенадцать», толкнул ручку от себя.

- Ваша комната на этот месяц, - провозгласил он.

Комната сама напоминала короткий коридор, оканчивающийся узким окном. Из мебели тут было все, чтобы не возникало соблазна задержаться в комнате после пробуждения: кровать с тюфяком, бельевой шкаф да столик со стулом. К стене крепился рукомойник с пустым ведром под ним.

Федя подошел к столу, зажег свечу.

- Без пяти минут семь я зайду за вами.

- Благодарю. Дверь запирать не стану, на случай, если возникнут сложности с моим пробуждением. А они могут возникнуть, и очень серьезные. Прошу вас в случае нужды не церемониться и принять любые меры, какие потребуются.

Федя неловко улыбнулся:

- Надеюсь, что не потребуются, доброй ночи…

Как часто бывает, тишина новой обстановки не давала мне уснуть до середины ночи. А когда сознание наконец померкло, девушка, которую я только что обнимал и с которой планировал зайти дальше, вдруг начала хлестать меня по щекам и говорить что-то вроде: «Господин корреспондент, господин корреспондент, нам пора!»

С трудом приподняв одно веко, я увидел расплывчатый силуэт Феди Шестернева.

- Вы ничуть не преувеличили масштабов проблемы, - констатировал он удивленно.

БЕСОВСКИЙ ВЕСТНИК, № 9603, 16 июля;

НОВОСТИ: Богдан Вышинский; кабак на улице Припортовой; С. 3;

Сегодня во второй половине дня по городу распространился странный слух. На улице Припортовой некий пришелец уверял посетителей кабака, якобы слышал о бегстве из лечебницы господина Фролова. Напомним, профессор Фролов два дня назад был доставлен в Верхнесеверскую окружную лечебницу с подозрением на психическое расстройство. Нам удалось разыскать этого человека:

- Горло бы промочить, уважаемый. Я уж за день так наговорился, неровен час, язык присохнет!

- Нет уж, ты, будь любезен, сперва сведения, а там можно и промочить.

- У-у!.. Вот оно наружу-то и полезло, нутро-то ваше журналистское! Для вас человек что? Тьфу, тля!.. Материал для ваших статеек… Случайно я там проходил. Обычно я это жуткое заведеньице за весту огибаю. Иду по дороге, попутную телегу выглядываю, вижу – по округе шныряют полицейские да люди в халатах. Подхожу к двоим, интересуюсь, а один мне: «Пшел бы ты, куда шел, не до тебя сейчас!» И в грудь толкает, вот сюда. Будто я не человек, а какая псина подзаборная! Ну я не будь дурак, пристроился позади другой пары, послушал…

- Ну? И что услышал?

- Запамятовал.

- На, держи, вспоминай.

- Вот это диалог. Значит, вот какая каша у них там заварилась: около девяти утра, когда больных вывели на прогулку, на службу пришел ординатор. И, как положено, отправился на первый обход. В одной из палат, над кроватью некоего господина Фролова, мелом на стене был нарисован большой кукиш. Тут же велено было найти и привести всех больных из этой палаты. Порча казенного имущества, как водится, нигде не приветствуется. Троих-то привели сразу, а четвертый – как сквозь землю провалился! Этот самый Фролов, стало быть. Бросились искать санитаров, дежуривших ночью, а они спят без задних ног! Ледяной водой еле-еле добудились. У одного из них, как выяснилось, ключи пропали.

- Так, а дальше?

- А дальше эти двое меня заметили и прогнали.

- С именем ошибки быть не может?

- Что ж я, глухой, по-твоему?..

А наш корреспондент уже отправился в лечебницу, чтобы прояснить ситуацию. Не сегодня-завтра будем ждать вестей.

БЕСОВСКИЙ ВЕСТНИК – неделя, № 27, 15 – 22 июля;

СПЕЦКОМАНДИРОВКА, 16 июля, спец. корр. Виктор Брюлов, Верхнесеверский острог;

К нашему приходу площадь уже была заполнена зелеными одеждами. Мероприятие не напоминало воинское построение, люди сбились в беспорядочные группки, болтали, шутили, беспрепятственно сновали взад-вперед. На первый взгляд, собралось человек сто пятьдесят, может двести. Я рассмотрел всего два типа погон: полностью серые и серые с белой полосой. Инженерные бригады, пояснил Шестернев.

Когда мы приблизились к дороге, перед нами прошествовал незнакомый командир бригады захвата, а рядом с ним ужом вился вчерашний мой заведующий складом. Лицо его выражало крайнюю тревогу, он с волнением то забегал вперед, то за спиной подныривал бригадиру под другую руку и снова семенил чуть впереди, с отчаянием заглядывая в глаза невозмутимого спутника. Мне удалось расслышать обрывок разговора:

- Да я разве против, Семен Яковлевич? Если для дела надо, вы же знаете, я и с себя сниму. Да только где бы взять столько-то?

- Ну вот мы сейчас и посмотрим.

- Неужели никакой нет возможности убавить? Ведь молодые, неопытные, им бы подучиться, риск-то вон какой, дело ли…

- Ты теперь, стало быть, о студентах беспокоишься?

- Сердце не на месте, батюшка Семен Яковлевич. Ладно бы один-два – еще куда ни шло, но чтобы столько враз… Боюсь, не вышло бы беды.

- Ну раз сердце не на месте, ты как человек опытный особо проследишь, чтобы с обмундированием было все в порядке!

- Да вам ли не знать, что за народец нынче – студенты! – в отчаянии взмолился Иннокентий. – Ведь им дать – все одно что выбросить…

Шумная группа служащих закрыла спины Иннокентия с бригадиром, дальнейших слов я не разобрал.

Мы с Федей протиснулись в первые ряды. Через площадь к роте как раз приближался Виталий Владимирович. Свежий, бодрый, интуиция подсказывала, что едва ли кому доводилось видеть его вялым и невыспавшимся. Из-под закатанных рукавов выглядывали красноватые руки - вся его кожа словно была распарена горячей кровью. Фуражка была небрежно сдвинута на макушку. По всем признакам в нем угадывался человека действия. С этой точки зрения повышение до начальника роты, которая занималась исключительно хозяйством, больше напоминало ссылку. Как узнал я позже, примерно так дело и обстояло.

Виталий Владимирович, широкая душа, славился пренебрежительным отношением к формальностям. Подчас настолько пренебрежительным, что брался трактовать распоряжения на свое усмотрение. Переломным стал случай, когда вместо одного запланированного беса он прихватил по дороге еще двух. За «непохожее на миролюбивое поведение». Лично я, как и Виталий Владимирович, ничего плохого в этом не увидел. Руководство посчитало иначе. Так совпало, предыдущий ротный возвысился до заместителя коменданта, роту решено было отдать провинившемуся. По сути ничего не изменилось, делами крепости продолжал заведовать новоиспеченный заместитель, а новый ротный оказался в роли поднадзорного. Внешне наказание на нем не отразилось, пышущее боевым задором лицо не выказывало признаков уныния. Но я не сомневался, что долго такой человек за бумажками не усидит.

Виталий Владимирович остановился перед строем, уперев руки в бока. Одна рука его сжимала папку с подвязками. Разговоры затихли по цепочке от первых рядов до последних.

- Ну что, братцы, - торжественно поприветствовал он. Сильный голос эхом облетел все концы площади. - Работа наша рутинна и безрадостна! Что у нас на сегодня, - он раскрыл папку, полистал бумаги, - Егор Макарыч, где ты, покажись.

Из строя вышел низкорослый старичок. По выпяченной и жующей челюсти я узнал персонажа из статьи своего коллеги. За прошедшие восемь лет привычка ему не изменила. Ротный продолжил:

- Сегодня готовься открывать врата шире, в течение двух часов привезут три тела. А день, как ты понимаешь, только начинается! Подготовь для них общие камеры, подробности самоубийства пока неизвестны.

- Понял, - кивнул Егор Макарыч и вернулся в строй.

- Так, что у нас дальше… Давыдов, Степан, твои орлы уже закончили в Семейном квартале?

- С паркетом вашей супруги? Сегодня к вечеру обещали закончить.

- Рад, что слова «между нами» означают для тебя всю роту. Ведь мы с вами одна семья, верно? - По рядам прокатился смех. – Сколько у тебя на данный момент свободных рук?

- Четыре пары.

- Тогда ступай-ка ты, братец, на конюшню к Якову. Он давно просит людей, стойла поправить! - На плацу снова раздались смешки. – А мы вместо твоего имени укажем… Ларин Сергей, как твои инженеры, горят энтузиазмом?

- Трудно сказать, Виталий Владимирович.

- А вот это ты мне брось! Передаю тебя в распоряжение Александра Андреича. Надо ему хитрую клеть сколотить, он расскажет и покажет. Потом отправитесь в лес и поможете бригаде обустроить ловушку. Да гляди, чтобы без сучка без задоринки, у него одни студенты почти.

- Не подведем, Виталий Владимирович.

- Глаза б мои тебя не видели, Ларин, - вздохнул тот, чем вызвал новые смешки. Потом полистал бумаги.

- Так, Иннокентий, Кеша, драгоценный наш, у тебя сегодня трагедия…

- Его Семен Яковлевич увел, - крикнул кто-то из толпы.

- Ну что ж, нашим легче, - вполголоса проговорил ротный.

В течение получаса он рылся в папке и отдавал распоряжения по хозяйству. Когда речь зашла о починке испорченных сетей, Шестернев наклонился к моему уху:

- Чешется?

Только тут я сообразил, что в который раз рассеянно запускаю руку за пазуху и почесываю грудь. После пробуждения я, как все служащие, надел форменную рубаху на голое тело. Неужели необдуманный поступок привел к последствиям?

- Проверьте кармашек, - подсказал Федя.

- Что?

- Вот здесь, за пазухой, маленький карман, проверьте его.

Я сунул два пальца под ворот и действительно отыскал узкий кармашек. Нащупав подушечками что-то твердое, я вытащил находку на свет. Пальцы мои сжимали металлическую пуговку с острыми краями. Уголки губ Шестернева неловко приподнялись:

- Боюсь, она оказалась там не случайно.

- Что? Хотите сказать, ее подложили? Но зачем?

Федя смущенно пожал плечами:

- Иннокентий иногда проделывает такое с теми, кто ему особо не нравится. Советую сразу после построения вернуть. Поверьте на слово, он раздует из этой пуговки проблему размером со слона.

Я молчал, не веря ушам. Мыслимо ли, чтобы так себя вел взрослый человек? Возвращаться на склад не было ни малейшего желания.

- А теперь прошу выслушать меня крайне внимательно, - произнес ротный изменившимся тоном, от которого стихла возня и переговоры. – Вчера ко мне подошел доктор Свиридов и предупредил, что в биологической лаборатории с сегодняшнего дня будут производиться эксперименты. Что-то связанное со способами биокоммуникаций между нечистой силой. Поэтому в камерах возможно неординарное поведение заключенных, вплоть до приступов неконтролируемой ярости. Доктор просил меня на утроить количество сторожей в блоках и наблюдателей на стенах. Чуть позже я оглашу список фамилий и скажу, кто в какой блок идет. Компанию сторожам составят лаборанты, которые будут фиксировать каждое изменение в поведении бесов. Сколько продлится такое положение никто не знает, может неделю, а может и несколько месяцев. Прошу всех, кто сейчас заступит на смену в блоки, соблюдать крайнюю осторожность и открыть третий глаз на затылке. Персонально к тебе относится, Мочалин.

- За что персонально, Виталий Владимирович?

- За то, что вчера проходил под твоими окнами и видел твою щеку размазанной по столу!

Под смех товарищей Мочалин, сконфуженный, отступил вглубь рядов. Виталий Владимирович, даже не пытаясь скрыть облегчение, с шумом захлопнул папку, оглядел нестройную толпу подчиненных.

- Рад сообщить, что с сегодняшнего дня в наших доблестных рядах пополнение. Надеюсь, все из вас читали статьи замечательного журналиста Виктора Брюлова. А кто не читал, тот с удовольствием сходит в библиотеку на территории университета и прочитает. Господин журналист, прошу вас выйти из строя.

Просьба застала врасплох. Как-то сразу бросилось в глаза, насколько вокруг посветлело. Весь строй получит возможность рассмотреть каждое пятнышко на моей рубахе. Я подошел к ротному так медленно, будто резиновые жгуты тянули меня обратно в толпу.

Как и ожидалось, по строю волнами, от центра к краям, прокатились шуточки и смешки. Виталий Владимирович оглядел меня с ног до головы.

- Вижу, с Иннокентием вы познакомились, - констатировал он, почесывая за ухом. Потом развернул меня лицом к строю, на плечо легла тяжесть его руки. – На ближайший месяц господин корреспондент наш сослуживец и брат, прошу обращаться с ним, как с боевым товарищем! Леонид, сегодня наш новый сослуживец вместе с Шестерневым Федей составит вам компанию в приемной.

В первом ряду откашлялся тонкий холеный служащий моего возраста.

- Вместо кого? – спросил он сильным мелодичным голосом.

- Заместитель коменданта внес в список сторожей Антонова. Федя, вы с господином корреспондентом можете идти, а все остальные слушаем обещанный список.

Он выдернул из папки последний листок, встряхнул его. Федя кивком велел следовать за ним. Я вклинился в толпу, не отрывая глаз от его фуражки. Мысль провести день в приемной уже не казалась заманчивой, все самое интересное произойдет сегодня в лаборатории. Многое бы я отдал, чтобы получить туда пропуск.

Идя в одиночестве по знакомой узкой дорожке, я чувствовал себя участником нелепой шутки. В какие-то моменты на меня находило раздражение, я уже готов был щелчком отправить пуговицу в ближайшие кусты. Только чудом незавидная судьба обошла пуговку стороной.

Окна склада были задернуты плотными занавесками, ни одного лучика света не проникало наружу. Я подумал, что старик либо не вернулся, либо снова отлучился, но дверь послушно приоткрылась.

Внутри царила полутьма, всего один светильник на стенке шкафа освещал помещение. В круг света попадала половинка Иннокентия, вторая половина терялась в тени. Старик сидел на стуле с запрокинутой головой, рука его прижимала ко лбу мокрое полотенце. Я с порога увидел распахнутые дверцы шкафа с рубахами. На самой верхней полке недоставало трех стопок, в том месте теперь в зеленом ряду зияла дыра, словно брешь в ровном частоколе зубов.

На скрип дверных петель грудь старика отозвалась глухим стоном.

- Доброе утро, - поздоровался я.

- Умоляю, говорите тише, - простонал старик, не открывая глаз, - моя психика сегодня не вынесет новых потрясений. Кто там еще?

- Виктор Брюлов, корреспондент, я был у вас вчера.

Повисла пауза. Наконец он заговорил, также не глядя на меня:

- Пришли сплясать на моих костях?

- Я вот тут пуговицу нашел. Подумал, вдруг вы не заметили, как закатилась, начали бы повсюду искать…

Снова наступила тишина. Потом рука старика приподнялась, указала на прилавок.

- Положите сюда… - и, немного помолчав, добавил: - В наше время едва ли встретишь молодого человека таких редких качеств. Если вы думаете, что черствое сердце старика глухо к проявлениям строгих принципов, то вы заблуждаетесь.

- Строгих принципов? – переспросил я с опаской.

Старик демонстративно медленно перевернул полотенце холодной стороной.

- Я убежден, только человек строгих принципов смог бы решиться расстраивать психику окружающих ради такой вещи, как пуговица. Именно принципы диктуют нам уместность тех или иных поступков. Именно они позволяют ради очередной новаторской затеи переступить такие условности, как общественное мнение, внимание к ближним, сострадание. Человеку без строгих принципов на это не хватило бы силы духа. Я считаю, такие принципы поистине достойны уважения.

Я растерянно моргнул. Сегодня Иннокентий явно был изощренней в своей язвительности, даже тон сменился на высокопарно-проникновенный. Похоже, увидев пуговицу, пришел к выводу, что противник не так прост, как казался.

- Ни через что я не переступал, уверяю вас, - попытался я оправдаться. – Не было у меня никакой новаторской затеи. Теперь я вижу, что пришел не вовремя, и не стану больше вас задерживать.

Старик недоверчиво приоткрыл один глаз.

- Вы уходите? – И закончил, не дав мне раскрыть рта: - Пожалуйста, будете открывать дверь – постарайтесь приподнимать ее за ручку, так петли скрипят меньше. Прошу вас и с обратной стороны проделать то же самое. А напоследок, будьте милосердны к старику, придержите дверь так, чтобы она не хлопнула.

Чувствуя, что начинаю поигрывать желваками, я развернулся. Но просьбы на этом не кончились, у порога меня догнал слабый, будто звучащий со смертного одра, голос:

- Когда будете на той стороне, прошу вас, удостоверьтесь, плотно ли прикрыта дверь. В любом доме сквозняк нежеланный гость, вы согласны? Я бы мог и сам, но чувствую, что этот диалог лишил меня последних сил. В моем состоянии малейший сквозняк играючи добавит к расстройству психическому расстройство физическое. Вас это не сильно затруднит? Я полагаюсь на ваши принципы.

Несмотря на растущее раздражение, я не нашел сил полностью проигнорировать издевательские просьбы. Но даже при этом, стоило открыть дверь, за спиной послышался громкий мученический стон. А за ним – еще один, когда дверь закрывалась.

На дорожке навстречу мне попался круглый, как шар, служащий крепостной роты. Бойкий, румяный, он энергично месил дорогу короткими ногами, напоминая молодого бычка, из которого ключом бьют сила и здоровье. Служащий коротко кивнул мне, взлетел по ступенькам. Дверь хлопнула с силой, с какой по команде рвется ружейный залп. Я услышал, как внутри служащий громыхнул жизнерадостно:

- Кеша, что за темень! Спишь на службе?

Я не смог сдержать мстительной улыбки. Наверняка его психика разлетелась вдребезги.

По пути в приемную старик Иннокентий не выходил у меня из головы. Как получилось, что он до сих пор занимает должность, на которой своими выходками, своим характером способен доставлять острогу наибольшие трудности, почему не отправить его куда-нибудь в транспортную роту, держать вожжи?.. Я кое-что разузнал о его прошлом и готов поделиться с читателями.

Старик Иннокентий не всегда был таким. Едва в стране открылся первый острог, он, уже в зрелом возрасте, преисполнился рвения и желания быть полезным в благородном деле. И загорелся этой мыслью настолько, что не видел себе другой судьбы.

Иннокентий не был сиротой и держал вступительные испытания по всей строгости. Первая попытка провалилась с треском. Неудача его не сломила. Потратив год на усиленную подготовку, он вновь предстал перед комиссией. И снова с печальным исходом. Несгибаемость этого человека была достойна восхищения, на следующий год он еще глубже зарылся в учебники.

Когда неудачей обернулась и третья, и четвертая попытка, над бедолагой сжалились и позволили временно занять должность на складе. В стенах острога поступающий получал возможность хоть каждый день бывать в корпусах университета, советоваться с профессорами, со студентами, открывалась возможность заниматься не хаотично, а по тем материалам, какие используются на курсах. Казалось бы, для усердного ученика дорога открыта.

Мало ли среди нас примеров, когда подающий надежды студент идет подрабатывать репетитором и заканчивает тем, что остается в этой должности до конца жизни? Как нечто подобное могло произойти с настолько целеустремленным человеком?

Когда Иннокентий надел зеленую форму, он ликовал, первый шаг к успеху сделан. Малая толика его чаяний, его страсти была удовлетворена, нога ощутила какую-никакую опору. Да и сама работа на складе отторжения не вызывала, и здесь можно приносить пусть небольшую, но пользу. Конечно, ему и в голову не могло прийти отказаться от чего-то большего, предать свою цель. Прилавок склада всегда был завален книгами, посетителям подчас приходилось разбирать высокие стопки, чтобы отыскать там склоненный затылок.

Шли недели, шли месяцы, самые наблюдательные стали замечать, что некоторые обложки покрываются пылью, в некоторых стопках положение книг не меняется неделями. Самого Иннокентия иногда можно было застать за бессмысленными манипуляциями с перекладываньем амуниции. Объяснить творящиеся перемены он сам бы не смог, обвинения в банальной лени показались бы смешными любому, кто его знал.

Однако чем дальше, тем меньше энтузиазма вызывали пожелтевшие страницы. Если раньше погружался в материалы с легкостью, как по щелчку, со временем каждое погружение требовало затраты все больших усилий. Потихоньку забывалось то нетерпение, с каким ждал утра, утром голова свежая, отдохнувшая, а значит обучение пойдет вдвое эффективней и принесет вдвое больше удовольствия. Теперь же вид книжных стопок по утрам заставлял прислушиваться к себе: окончательно ли проснулся, достаточно ли ясная голова? И с затаенным уколом вины принимался за текущие дела на складе, выжидая момента «готовности». С каждым месяцем этот момент отодвигался, приближался к обеду. К концу года перевалил и за обед. Действительно, не садиться же за книги на голодный желудок, о какой продуктивности может тогда идти речь?

Пришло время вступительных испытаний. Помня уникальное усердие поступающего, профессора ждали блестящих результатов. Результаты их озадачили. Озадачен был и сам Иннокентий. По словам одного из профессоров, уровень его подготовки заметно упал даже по сравнению с первой попыткой.

Растерянный, Иннокентий пообещал себе и профессорам взяться за дело с тройным усердием. И сразу дал себе месяц на отдых и восстановление.

В течение месяца время от времени чувство вины тревожило его, внутренний голос вопрошал: разве сейчас не подходящее время взяться за книги? Так ли уж я устал, чтобы дожидаться конца месяца, не лучше ли воспользоваться моментом, когда голова работает как часы, а ум соскучился по нагрузке? Но упрямо в эти моменты заставлял себя придерживаться плана. В таком деле спонтанность хороший ли советчик? Не вышло бы так, что руки будут тянуться к книгам только в моменты обостренной жажды ума. Которые наверняка будут посещать все реже. Вот месяц пройдет – а там, хочешь-не хочешь, придется корпеть над книгами без выходных и пощады к себе.

Между тем на складе дела шли прекрасно. На полках царил порядок, каждая вещичка знала свое место. Он часто ходил между полками и обдумывал нововведения. Не разделить ли погоны поротно, пусть серые стоят в одной стопке, красные – в другой. Но тогда на полке не останется места для стелек. Вернуть их, что ли, обратно в сапоги? Наверное, да, вынимать было ошибкой.

Свободное время ли тому причиной или скребущее иногда чувство вины, склад постепенно занимал в мыслях все больше места и вытеснял остальное. К концу отмеренного срока случился неожиданный привоз летнего обмундирования. Целый день он с помощниками распределял привоз по полкам, а на следующий день неожиданно от помощи отказался. Более того, три дня перекладывал то, что побросали в шкафы и на стеллажи помощники.

Очередь дошла до двух полных, еще не вскрытых, ящиков, а свободного места уже не было. За весь следующий день его ни разу не видели на улице. Заложив руки за спину, он ходил кругами из помещения в помещение, придумывая, где бы выкроить лишний уголок. Ближе к обеду взгляд наткнулся на календарь. Сегодняшний день был отмечен кружочком. Ни секунды не раздумывая, он перечеркнул кружок и перенес его на неделю. Разве можно думать об учебе, когда на складе кавардак?

Утром его осенило. На построении он выпросил людей, которые сколотили новый шкаф. Заодно заставил их собрать и дополнительный стеллаж.

Вещи из обоих ящиков заняли едва ли половину шкафа. Да еще добавилось несколько этажей пустого стеллажа. Размещение амуниции и обмундирования на складе требовало кардинального пересмотра.

Процесс перетасовки вещей, как карт в колоде, был запущен. Кто по себе не знает, что подобные процессы могут длиться вечно. Кружок в календаре преодолевал неделю за неделей, месяц за месяцем, какие-нибудь дела находились всегда. В тот год вступительные испытания он не сдавал, решил – позже, когда освободится время.

А оно и не думало освобождаться. Прошел год, за ним следующий. Нагромождения книг начали мешать нововведениям на складе. Один за другим учебники отправлялись обратно в библиотеку. Сперва второстепенные, которые брал для расширения кругозора, потом – куда деваться - пришлось постепенно распрощаться и с нужными, без которых испытания пройти невозможно. В конце концов, на руках осталась одна, на его взгляд самая полезная и интересная. Ее он и через десятилетия, бывало, открывал в одних и тех же излюбленных местах. Говорят, по сей день она пылится под прилавком.

По мере необходимости помещения обрастали шкафами, полками. Если где оставалась свободная полка, первостепенной целью ставилось полку заполнить. Любой проситель, заявившийся на склад, вызывал у Иннокентия недовольство, ибо отдалял достижение цели. Настоящей пыткой в таких условиях оборачивалось ожидание новых поступлений. Он шел на всяческие ухищрения, чтобы ускорить привоз, добиться от коменданта внеплановых поставок. При этом, как ни странно, ежегодного выпуска курса он ждал с нетерпением, потому как умудрялся всегда оставаться сильно в плюсе. К тому же, высвобождалось немало студенческих форм, еще пригодных к носке.

Дела острога с годами интересовали его все меньше, заботы сослуживцев становились чужими, непонятными. Собственные заботы с каждым годом крепче запирались в стенах из бревен. Былая тяга к свершениям, к благородной миссии острога незаметно подменялась слабостью к вещам, которые символизировали собой и острог, и ту самую миссию.

Быстрые, как миг, десятилетия были прожиты среди вещей и ради вещей. Трудно придумать более подходящую почву для мельчания и ссыхания души. Он часто ходил между рядами, любовался обмундированием, как собиратель своей коллекцией. Мысль, что эти вещи ему не принадлежат, уже не умещалась в голове. Вопрос, для чего же, собственно, ему все эти вещи, всерьез тоже не рассматривался.

Страх в любой момент потерять объект коллекции рождал враждебность к каждому просителю и расчетливый эгоизм. Не глупо ли отдавать новенький мундир, если после нескольких походов в лес его истреплют так, как сам Иннокентий не истрепал бы за год. Такой расчет убедил его выделить для каждого предмета обмундирования отдельную «полочку риска», с которой и удовлетворялись нужды просителей. На этих полочках едва ли удалось бы отыскать хоть что-то неношеное.

В конце концов, уединенная жизнь на складе привела к закономерному итогу: чем больше обрастало вещами его гнездышко, тем трудней было добиться от него какой-нибудь фуражки; чем бережней расходовали масло в восточной части острога, тем ярче светились окна склада. Для текущих нужд острога он также выделил отдельную бочку с маслом, которую сам же старался извести как можно быстрее, ведь никто снаружи не позаботится об экономии, больше дашь - только быстрее израсходуют и прибегут за добавкой.

Говорят, временами старика одолевала какая-то злая, неистовая щедрость. На него «накатывало», как выразились в приемной. В такие моменты Иннокентий сам ходил по крепости, высматривал, кто во что одет. Подойдет к выбранной жертве, потреплет за рукав: «Голубчик, да что-то рубаха твоя совсем поистрепалась. Пойдем, я тебе подберу что-нибудь, дело ли, как оборванец ходить…» Выкладывал перед ним свои самые сокровенные запасы, сам помогал переодеваться, застегивал пуговки и приговаривал: «Что же вы сами не пришли, думаете, мне вещей жалко? Эка невидаль, вещи! Их тут вон сколько, невелика потеря! Да и мне ли жалеть, я ведь тут временно, вы знаете?» И указывал в раскрытую книгу на прилавке.

Такая забота, такое участие сквозило тогда в каждом жесте и слове, что человек, еще вчера обходивший склад за версту, в одночасье прощал старику былые прегрешения и удалялся чуть не со слезами на глазах.

Эти моменты с каждым годом случались реже и реже.

Теперь я, пожалуй, могу распознать то невнятное ощущение, с каким вот уже дважды покидал склад. Ощущение запаха болота, от которого хотелось как можно скорей сменить одежду – не пропиталась ли? От запаха этого становилось тем более не по себе, что невольно начинаешь гадать, а сам не стоишь ли уже в такой трясине? Да если бы кому пришло в голову открыть кладбище погребенных целей, идеалов, очень скоро там не нашлось бы свободного пятачка. Каких только должностей мы бы не прочли на надгробиях: от простого дворника до важного чиновника, который с горящими глазами пришел служить народу, а столкнулся с реалиями своего ведомства. Обернуться не успел, как нашел там и свой склад, и свое обмундирование. Стоит запереть орла в клетку с терпимыми условиями, он выродится в сороку. В сороку, чья жизнь и чаяния ограничены гнездом, полным блестящих, как зубы Иннокентия, безделушек. Остается гадать, как бы сложилась его судьба, если бы в нужный момент пригрозили исключением из острога. Но не пригрозили.

Такая вот история, уважаемые подписчики. С одной стороны печальная, но с другой внушает некоторый оптимизм. Мои подозрения, что острог – это отлаженная машина, нацеленная на эффективность, не оправдались. Тут еще помнят, что такое человечность, иначе бы давно выгнали старика.

У входа в приемную толпилась группа крестьян, как мужиков, так и баб. Все одновременно галдели, делились своими бедами. Внутри стулья для посетителей были заняты. Я боялся увидеть вереницы очередей от каждого стола до выхода, но все лишние ждали снаружи, пока не позовут.

За каждым столом перо со скрипом царапало бумагу. В этом, по сути, и заключалась работа дежурного в приемной – записывать происшествие со слов очевидца. Федю я обнаружил слева, на месте огромного служащего. Он почти лежал на столе, от напряжения из-под фуражки скатывалась капля пота. Перо его двигалось так медленно и с таким усилием, будто он старался вырезать каждую букву на досках стола. Бабка, сидящая напротив, время от времени с сочувствием поглаживала его по руке:

- Ничего, милок, ничего, я повторю. Где ты там остановился?

При моем появлении Федя с облегчением отложил перо.

- Наконец-то вы пришли. Боюсь, без вас ничего не выйдет, писарь из меня никудышный.

- Правда? – удивился я. – Как же вы университет заканчивали?

Федя смущенно пожал плечами, ответил туманно:

- Когда это было…

Рядом с его стулом поджидал еще один, пустой.

С пером в руке началась моя служба. Уже через час я понял, какая пытка ждала Федю, будь он один. Даже с моим опытом пальцы довольно быстро онемели. Люди шли нескончаемым потоком, в окно видно было, что толпа во дворе не успевает редеть.

Иногда я украдкой поглядывал на остальных дежурных. Они умудрялись не только отдыхать и подкалывать друг друга, бывало, за всю беседу с посетителем ни разу не макали пера в чернильницу. Как выяснилось, не всякий посетитель приносил с собой реальное дело, большинство жалоб оказывались «холостыми», по выражению дежурных. В папку, которая в конце смены ляжет на стол ротному, отправлялось едва ли каждое пятое свидетельство очевидцев.

Один старик долго и сбивчиво рассказывал, как его «водили» по лесу, как целые сутки он кружил по окраинам болот, а к вечеру вышел возле деревни, что в шести верстах от собственной.

- Так может сам заплутал, дедушка? – предположил Шестернев.

- Может и сам, поди разбери. Да токмо раньше со мной такого не случалось, окрест деревни я каждый куст знаю, как свои пять пальцев.

Федя незаметно сделал мне знак перестать писать, а когда старик ушел, скомкал лист и бросил в ведро под столом. Содержимое ведра вырастало на глазах.

По примеру опытных служащих, вскоре я и сам стал сперва выслушивать пострадавшего, лишь потом, по сигналу Феди, брался за перо. Чего только мы не наслушались за день. В основном, раз человек стоял перед нами живой, он сталкивался с безобидными шутками нечисти. Чаще всего приходилось слушать о блужданиях по лесу. Например, встретил грибник в лесу знакомого из деревни, идут дальше вместе, болтают, потом в один момент мужик наклоняется к грибочку, распрямляется – а знакомого след простыл. Тут до него доходит, что понятия не имеет, где находится и куда идти.

Или вот крестьянин нам поведал:

- … Я уж и затеси оставлял, и ветки надламывал, а только куда ни пойду – всюду мои затеси да следы. Что ж я, все деревья в лесу пометил? До полудня плутал, плутал, ну все, думаю, беда, пропал! А тут смотрю – просвет впереди. Выхожу на прогалину, там под деревом дед сидит. Сам маленький, худенький, а брюхо у него как шар. «Здрав буде, дедушка! - говорю ему. – Не знаешь ли, как из лесу выбраться? Вконец я заплутал!» «Кому знать, как не мне, - отвечает. – Пойдем, я тебя напою, накормлю, а там уж путь укажу!»

Я обрадовался, в утробе с утра урчит. Не проходим и полста шагов, перед нами вырастает избушка, древняя, покосившаяся, из трубы дым валом валит. «Ты что же, - спрашиваю, - в лесу живешь? Не скучно в лесу одному-то? Живая душа, небось, редко захаживает, и поговорить не с кем?» «Так я разве один? – отвечает дед. – У меня вон и Петруша есть, и Илюша. Этим только дай волю языком потрепать! Я, бывает, нарочно в лес ухожу, когда устаю от их болтовни!» Я гляжу, а заместо Петруши да Илюши возле крыльца кости голые лежат! Тут-то я и смекнул что к чему. «Ты ступай в дом, дедушка, - говорю, - я сейчас портянку поправлю – и за тобой следом». «Ну добро», - отвечает дед. И уходит в избу.

- Значит, кости? – прервал Федя, кивнув мне на листок. – Может быть, заметили, свежие кости или давнишние?

- Ну, одни-то посвежее, беленькие еще, а вот другие местами мхом поросли, ребра наполовину в земле уже. Как только двери избушки закрылись, я сапоги посымал да местами их и поменял. А потом еще рубаху наизнанку вывернул. Только надел – глядь, а избушки-то и нету!

- Все правильно сделали, - похвалил Федя. – Сможете показать место сыскной бригаде?

- Как не смочь, смогу! Я ведь и на обратном пути затесей наоставлял, чтобы, не дай Бог, снова не заплутать.

- Тогда мы ваш адрес запишем, со дня на день ждите…

Особое внимание уделялось найденным в лесу телам, информация сразу доводилась до ротного. Загубленный нечистью человек со стопроцентной гарантией после смерти сам обернется нечистью или нежитью. Если замешкаться, в лесу одним голодным озлобленным духом станет больше. И новых жертв тогда не избежать.

Когда время подошло к обеду, посетителей из приемной спровадили. Только возле нас с Федей задержалась старушка, чья корова внезапно захворала. Сколько мы ни пытались объяснить, что наш стол занимается происшествиями в лесу, перенаправить ее было сверх наших сил. Пришлось записать показания и передать бумагу Леониду.

Обед, как и завтрак, принесли сюда, чтобы не отрывать от производства. Мои худшие опасения оправдались, рацион в остроге мало отличался от солдатского: на завтрак овсяная каша, на обед щи.

Пока тишину в приемной нарушал лишь стук ложек по тарелкам, несколько раз до нас донесся протяжный вой, похожий на волчий.

- Что это за звуки? – спросил я, прислушиваясь.

- Последствия опытов, я думаю, - певуче предположил Леонид.

Я с самого утра исподтишка поглядывал на этого служащего. Голос его обладал удивительным свойством, на ум сразу приходило устройство фортепиано. Словно внутри, в грудной клетке служащего, натянута стальная струна, при ударе по которой деревянным молоточком рождался чистый мелодичный звук. Отчитывал ли он самовлюбленного мужика за глупые действия или ласковым тоном утешал старушку, собеседник всегда интуитивно ощущал в голосе этот стержень. То же самое с внешностью. Красивое, заостренное к подбородку лицо могло бы показаться смазливым, если бы в нем не чувствовалось неподдельное благородство, достоинство. Осанка его не нарушалась даже когда служащий склонялся над листом бумаги, словно натянутая струна заменяла и позвоночник и служила каркасом для миловидной оболочки.

Внешний вид, манеры, речь – все выдавало в Леониде дворянскую кровь, первоклассное воспитание. За обедом он часто промокал уголки губ платком, но в жесте этом не было и намека на изнеженность, женственность, в его исполнении это выглядело просто и органично, обыденное достоинство. Зато столовая ложка выглядела дико неуместной в тонких бледных пальцах. Такой же дикой казалась мысль, что этот аккуратный изящный рот привык хлебать солдатские щи наравне со всеми. Я невольно задавался вопросом, что сей господин тут делает? В остроге, а тем более в приемной, его можно было принять за случайный артефакт, как тончайшей огранки бриллиант на выставке в сарае. Ему бы место на светских балах и вечеринках, ни секунды не сомневаюсь, у высокородных барышень он имел бы бешеный успех. Если кому недостаточно будет наружных данных, мягкий обволакивающий голос точно растопит самый толстый лед.

- Господин корреспондент, а где ваша фуражка? – вдруг спросил Леонид, не поднимая глаз от тарелки.

Я вздрогнул так, будто был застукан у замочной скважины.

- Вчерашний прием на складе несколько сбил меня с толку, - пробормотал я. – Если никто не станет возражать, я, пожалуй, похожу с непокрытой головой.

Леонид покачал головой, кончиками пальцев коснулся козырька, из-под которого торчали коротко стриженные каштановые волосы:

- Без фуражки нельзя, особенно за территорией острога. Она вашу голову защищает. Волосы, борода – очень удобное прибежище для разного рода бесов. Вы читали устав острога?

- К сожалению, не имел такой возможности.

Леонид отложил ложку, обмакнул губы платком.

- Советую ознакомиться, каждое слово там выстрадано горьким опытом. Чтобы вы не сочли подобные требования придирками, я расскажу, как родилась интересующая нас строчка устава, - он наконец-то повернул голову, и карие глаза в одно мгновенье примагнитили мое внимание. Я даже пристыдил себя, ощутив, насколько польстило оказанное моей персоне внимание. – У одного крестьянина в бане поселились анчутки. Если не знаете, это волосатые чертенята ростом всего несколько дюймов. Они не подавали признаков жизни, пока хозяин хорошенько не протопил печь. Едва поддал пару, вокруг него начали переворачиваться тазы с водой, принялись метаться по полу ковшы. Хозяин рубаху накинул, прыгнул на коня – и к нам. Острог тогда только-только построился, внешние круги, защищавшие стройку, еще не успели сгнить. Как вы догадываетесь, крестьянин на полном скаку вошел в круг. Попробуйте вообразить, с какой силой его выдернуло из седла, если почти вся борода осталась лежать на дороге. Самого крестьянина нашли на обочине со свернутой шеей. С тех пор ни усов, ни бороды служащим отращивать не дозволяется, и на дело бригады не ходят без фуражек или шапок. К уставу в остроге отношение серьезное, боюсь, выбора у вас нет.

После такой истории у меня возникло навязчивое ощущение, будто в тарелке плавает короткий жесткий волос. Поковыряв бульон, я отложил ложку, вздохнул:

- Выходит, что нет…

- Если не хотите возвращаться на склад, могу предложить свои услуги. Завтра с рассветом я пойду к Иннокентию за чернилами, заодно заберу и ваш головной убор.

- Не думаю, что это удачная мысль, - засомневался я.

- Зря отказываетесь, - с набитым ртом произнес служащий, у которого шрам делил на две неравные части и без того не самое приятное лицо. Шрам украшал его с юности, после встречи с бесом в лесу. – Если кто и способен разорить Кешу без последствий для нервной системы, так это наш Леонид. Уж не знаю, чем он его привораживает или запугивает, но до сих пор выкрутиться Иннокентию не удавалось. Хоть с гостем поделитесь, дружище, как вы оказываете на старика такое влияние?

- Наверное, дело в том, - промурлыкал Леонид, аккуратно складывая платок, - что у меня есть правило: никогда не бросать в людей табуретом.

- Да разве я хотел? – воскликнул тот с преувеличенным возмущением. - Любой бы на моем месте вспылил. Федор Палыч не даст соврать.

- Я вообще на склад не хожу, - негромко ответил Шестернев, - он передо мной запирается на ключ.

До вечера через приемную прошло столько людей, что впору диву даваться, сколько всякой пакости развелось на белом свете. Если поначалу я слушал истории посетителей с жадностью, то к вечеру они превратились в скучную рутину. Какой же занудной должна казаться работа тем, кто сидит здесь регулярно! Скоро я уже мысленно молил время совершить скачок к концу смены.

На ужин сытно перекусили картофельным супом. Когда юноша в белом фартуке убежал с пустой посудой, мы открыли окна, чтобы проветрить помещение. Снаружи начинали сгущаться сумерки, к моему облегчению толпа за окном заметно поредела.

После ужина я стал свидетелем сцены общения Леонида с противоположным полом. К его столу села миловидная девушка, судя по одежде и воспитанию, из беднеющих дворян. С глупой улыбкой на лице я расположился поудобней и приготовился наблюдать.

Девушка умела держать голову в выгодном ракурсе и, едва взглянув на дежурного, не упустила случая умением воспользоваться.

Выслушав короткую историю, Леонид начал объяснять, что, если ее любимая лошадка была здорова, сам по себе дворовой не стал бы ее губить. На подобный шаг он мог решиться только по велению хозяина – домового. Стало быть, виновника нужно искать в доме.

Не знаю, насколько до нее доходил смысл рассуждений, но чем дольше он говорил, тем сильней околдовывал собеседницу. Ракурс головы становился все выгодней и выгодней, ресницы скромно опускались, но лишь для того, чтобы накопить под веками неповторимого женского огня. Когда ресницы вздымались, подобно взмаху крыльев, весь огонь разом отправлялся в собеседника, пытаясь прожечь карие глаза до самого сердца. Признаюсь, даже мое дыхание участилось, хоть взгляды были обращены не ко мне.

А вот дыхание Леонида оставалось ровным, как тиканье часов. Более того, я изумленно наблюдал, как с каждым взмахом ресниц голос его становился суше, во взгляде появлялась… укоризна. Под конец он, едва не перебив девушку, сказал суховато:

- Ваш рассказ я записал, ваш адрес – тоже. Дело, на мой взгляд, ясное, так что не переживайте, смело идите домой, будем работать.

Девушка смущенно опустила глаза на свои ювелирной работы пальчики.

- Когда же вас ждать? Мои батюшка с матушкой не выносят всякого упоминания о нечистой силе. Они будут благодарны, если вы сообщите день, чтобы у них была возможность предупредить о своем визите кого-нибудь из знакомых.

- Боюсь, вы не поняли, - сказал Леонид мягко, но настойчиво. – Моя работа заключается в том, чтобы принять от вас сигнал. В поместье к вам придут совсем другие люди. Если вас интересует день, по моим соображениям, самым вероятным представляется четвертый-пятый от сегодняшнего. Точнее вам едва ли кто скажет. Вы простите, но снаружи ожидают еще немало людей, которым придется возвращаться домой уже затемно.

Она замешкалась, растерянная. Тогда он добавил прохладно:

- Ступайте, сударыня, ступайте. Ждите бригаду со дня на день.

Обиженная и расстроенная, она вышла из приемной, дверь хлопнула с непревзойденным чувством достоинства – не слишком тихо, чтобы не сочли безропотной мышкой, и не так громко, чтобы выглядело грубо и пошло. А мужчин в приемной оставила гадать, может быть, не успела дверь придержать?

Я пребывал в еще большей растерянности, чем девушка. Любой мужчина мечтал бы вместо него ловить взгляды этого прелестного создания. Разве разумно так распоряжаться удачей и данными, которыми наградила природа? Неужели я бы не назначил день, дабы лично удостовериться, что ее дом теперь в безопасности? Впрочем, может быть у него семья, любимая жена?

Догадка оказалась верна. Каково же было мое удивление, когда однажды встретил семью в полном составе. Жена была старше мужа на добрый десяток лет, язык повернулся бы назвать ее привлекательной только в присутствии ее самой. Комплекция второй половинки позволила бы с легкостью бросить мужа на плечо и пронести через весь острог.

У семейной пары по дому бегало четверо детишек, которые с самого рождения разделились на два неравных лагеря. По одну сторону – две малютки, «очаровашки», со слов матери. Фигурой они пошли в мать и, разыгравшись, запросто могли снести с ног отца. По другую сторону – два братика, маленькие копии отца. В играх, подразумевавших физическую силу, братьям приходилось всерьез остерегаться младших сестренок. Зато на улице, стоило кому обидеть одну из сестер, братья бросались в драку как львы. И если дело для них оборачивалось туго, в потасовку с разбегу вступали сестры. На этом всякий конфликт заканчивался.

Несмотря на дружную семейную жизнь, воображение мое было бессильно придумать более неподходящий союз мужчины и женщины.

Только слепой не заметил бы мой изучающий взгляд. Леонид глянул на меня раз, второй, потом вздохнул, отложил перо.

- Если хотите что-то спросить – спрашивайте. У вас вид человека, который впервые прокручивает в голове алфавит в обратном порядке.

- Прошу прощения, - пробормотал я виновато. – Меня действительно несколько сбила с толку… мм… ваша беседа с гостьей. И я… да нет, простите, это такая малость, и вообще не мое дело. Не стоит и говорить об этом.

- Да нет, вы уж поговорите, коли начали, - с довольным видом подбодрил дежурный со шрамом. Его, похоже, забавляло предстоящее объяснение.

- Ну хорошо. Я просто хотел сказать… Мне доводилось видеть разные реакции мужчин на интерес со стороны дам. Одним достаточно присутствия рядом красивой девушки, чтобы разучиться говорить, другие малейшую улыбку ее сочтут за склонность к распутству. Обычно это люди строгих правил и возраста, близкого к преклонному. Вас же я заочно относил к третьей категории – это люди, которые не растеряются, столкнувшись с явной благосклонностью дамы.

- Тонко подмечено, господин корреспондент, - довольно осклабился человек со шрамом, - уверяю вас, очень тонко! Вам есть что ответить, дружище?

Прежде, чем ответить, Леонид выглянул за дверь, выяснил, что по его части посетителей не осталось. Заговорил только когда вернулся на место и сплел пальцы на листе бумаги.

- Возможно, вы и вовсе не обратили бы внимание на этот инцидент, если бы знали, что я женат и имею детей. Уверен, среди ваших знакомых немало тех, кто доволен браком.

- Так вот в чем дело! – воскликнул дежурный со шрамом с таким видом, будто наконец прозрел. Похоже, подтрунивать над странностями друга было его любимым занятием. Служащий даже перестал обращать внимание на крестьянина, который терпеливо пыхтел, глядя в пол.

- Не только в этом, конечно, - спокойно согласился Леонид. – Видите ли, сколько я себя помню, характер мой выделяло несколько… воспаленное чувство справедливости, которое иным может показаться и чрезмерным…

Дежурный со шрамом снова перебил:

- Не скромничайте, Леонид Ларионович, не скромничайте, шила в мешке не утаишь. Господин корреспондент, вы уже слышали гуляющие по острогу эпиграммы с рифмами к слову «Леонид»? К стыду своему, автором парочки из них являюсь я. И Арсений наш, Кириллыч, успел приложить свою нетленную руку.

Дежурный в дальнем углу напомнил о своем присутствии, приподняв в знак согласия кончик пера.

- Если быть откровенным, не лучшие из тех, что я слышал, - поддел обоих Леонид.

- Я не понимаю… - сказал я недоуменно.

- Я поясню. Все просто, в нашем конкретном случае речь всего лишь о неравных возможностях. Возьмем, к примеру, Антона Николаевича…

- Даже не вздумайте брать меня, я предупреждаю, - пригрозил служащий со шрамом.

- Хорошо возьмем абстрактного Антона Николаевича. Как думаете, кому из нас понадобится затратить больше усилий, чтобы понравиться даме? Я за свою жизнь столько раз был свидетелем, как, стоило мне пошутить с дамой или взять ее под локоть, она, простите за откровенность, уже была готова распрощаться с честью. Это читалось и в выражении глаз, и в поведении. Но разве так происходит у всех мужчин? Чем я заслужил особого отношения? Откуда ей знать, может у нашего абстрактного друга достоинств не в пример мне, может мне и доверять-то нельзя!

Дежурный со шрамом откинулся на стуле с довольным видом:

- Друг мой, иногда спорить с вами невозможно!

- Иногда для наглядности я привожу самые невероятные примеры, - промурлыкал Леонид с тончайшим сочувствием. И продолжил: - Когда я вижу ничем не оправданную благосклонность к себе, я сразу даю понять, что продолжать в том ключе не имеет смысла, всякие попытки будут бесплодны. После женитьбы тема и вовсе себя исчерпала.

- Боюсь, ваше объяснение выглядит неубедительным даже для меня, дорогой друг, - Антон Николаевич огорченно развел руками. – Мне больно видеть, как друг мой остается непонятым, вы не оставляете мне выбора. По праву свидетеля на том торжественном событии, считаю своим долгом привести самый весомый аргумент, о который разобьется любой скепсис. Поверьте, господин корреспондент, уже завтра в остроге будут декламировать эпиграммы вашего сочинения!

Леонид великолепным, почти музыкальным жестом остановил его:

- Вынужден лишить вас этого удовольствия. По многочисленным свидетельствам, ваша версия того события сильно отличается от моей. Если господин корреспондент изъявит желание, я сам выступлю в роли рассказчика.

- Я так понимаю, речь о свадьбе? – уточнил я. – Конечно, выслушаю с удовольствием.

- Скорее не о свадьбе, а о знакомстве с будущей женой. Я постараюсь быть предельно кратким. В тот год я окончил университет и возвращался из своего поместья с летних вакаций. Впереди меня ждала стажировка. Когда я проезжал село Столбовое, из окон небогатой усадьбы до меня донеслись жуткие стоны. Заподозрив неладное, я остановился возле дома. На стук никто не отозвался, двери оказались не заперты. Внутри я обнаружил только стонущего старика, истощенного, похожего на живой скелет. Одного взгляда на старика хватило, чтобы понять, какой-то бес уже очень долго вытягивает из него живую силу, бедолаге остались считанные дни.

В наших университетах на любом факультете преподают основы знахарства. Поскольку в той губернии еще не было острога, выбора не оставалось, я взялся за дело незамедлительно. Это был мой первый опыт личного столкновения с нечистью. Изгнание прошло как по учебнику, старику сразу полегчало. У соседей я узнал, есть ли кому позаботиться о больном, которому, как выяснилось, не было и пятидесяти. После чего, успокоенный, оставил родственникам записку с уверениями, что опасность миновала, и отправился своей дорогой.

Через несколько дней в остроге мне передали письмо. На конверте женской рукой было помечено: «Леониду, Верхнесеверский острог». Несколько строчек внутри потрясли меня своим благородством, простотой и самоотверженностью. Привожу вам по памяти: «Сударь, вы спасли моего батюшку, кроме него у меня никого нет. Давеча я поклялась перед Богом, если найдется человек, который сумеет его спасти, я отплачу ему единственным, что у меня есть - своей жизнью. Мы не богаты и не знатны, если у вас есть супруга, я могу быть ей служанкой. И тогда, уверяю вас, ей не найти служанки преданней. Если у вас есть дети, в моем лице они найдут самую любящую и самую внимательную гувернантку. Если же у вас нет ни того ни другого, и служанка вам не нужна, единственной возможностью исполнить клятву перед Богом остается вверить вам свою честь. Молоды вы или глубокий старик, вы вольны распоряжаться ею на свое усмотрение. У меня же, в таком случае, нет другого выбора, кроме как уповать на вашу честь и благородство».

Встречали вы когда-нибудь женщину, готовую пожертвовать собой и своей честью ради слова, не произнесенного вслух? Как вы догадываетесь, тем же вечером я написал ответное письмо с просьбой ее руки. И указал предполагаемую дату свадьбы в случае согласия. На церемонии в церкви я впервые увидел будущую жену.

Я помолчал, чувствуя неловкость. Леонид увидел в этом письме проявление благородства и самоотверженности, я же заподозрил нечто другое. Желание засидевшейся в девках дамочки поскорей устроить свою судьбу. Да еще не абы с кем! Благодарная дочь уж точно расспросила соседей и получила устный портрет спасителя. Вслух, конечно, подозрений высказывать я не стал.

На мгновенье я примерил ситуацию на себя, как бы я поступил, если б поверил в искренность письма. И пришел к неутешительному выводу, что мне бы не хватило решимости даже отказаться в письменном виде от ее жертвы. Вдруг молода и прекрасна? Про женитьбу вслепую вообще больно было думать.

Антон со шрамом торжествующе взирал на мое смятение и словно подслушал мысли:

- Только не пытайтесь повторить нечто похожее с собой. Для нас, простых смертных, такие решения чреваты пущенной под откос жизнью!

Однако сколько бы служащий ни паясничал, в его словах я уловил тайную гордость за друга.

Как историю воспринял Федя Шестернев, слышал ли раньше, сказать было невозможно. Он что до этого пустым взглядом смотрел в пространство, что сейчас витал там же. Видно было, к сидячей работе он не привык, еще до обеда весь изъерзался на стуле, исстрадался. После обеда и вовсе погрузился в апатию.

Раз уж сказать что-то требовалось, я не очень умело сменил тему:

- Вы говорили, что возвращались в тот год на стажировку. Вы сами выбрали должность в приемной? Откровенно говоря, работа не из самых интересных, трудно представить, чтобы студент стремился к ней добровольно.

- Тут вы правы, - кивнул Леонид, - любой студент мечтает очутиться в бригаде захвата. Но кто-то должен идти и сюда. Если жребий выпал мне, то чем я лучше других? К тому же дежурство в приемной происходит по сменам, в остальное время мы чаще всего охраняем блоки с камерами.

- Уж конечно сплошной писанины сутками напролет никто бы не вынес, - сказал дежурный со шрамом. – Кроме, разве что, Арсения Кириллыча. Правда, Арсений Кириллыч?

Бледный, как привидение, и такой же неосязаемый четвертый служащий почти никогда не вмешивался в разговоры. Даже во время расспросов посетителей бесцветный голос его достигал ровно такой громкости, чтобы собеседник мог разобрать слова, но чтобы, не дай Бог, не потревожил пространство вокруг. Не скажу с уверенностью, слышал я его голос или это лишь ощущение. Его стул всегда оставался в тени, а неказистая фигура при нормальном телосложении умудрялась занимать за столом так мало места, что угол казался много дальше, чем был на деле.

Услышав свое имя, задремавший служащий вздрогнул, перо выскользнуло из пальцев, оставив кляксу между строчек отчета.

- Прошу прощения? Кажется, я упустил суть, - сонно пролепетал Арсений.

Служащий со шрамом ухмыльнулся. Не дождавшись ответа, Арсений вновь начал клевать носом, безвольно повисла бледная кисть. Через мгновенье снова тихо посапывал в углу.

С приходом темноты приемная опустела. Последней задержалась старуха с клюкой. Она долго и несвязно рассказывала, как услышала в речке младенческий смех, да такой страшный, что у нее с испугу подкосились ноги. К смеху прибавились громкие шлепки, похожие на те, когда по воде бьют палками. Бабка не медля отправилась в острог.

- Он вам что-то сделал, преследовал вас?

Бабка в замешательстве посмотрела на свою клюку:

- Да кабы преследовал, разве бы я тут стояла?

- То есть, вы только слышали звуки?

- Так я ж и говорю, будто палками по воде хлещут! А еще смех!.. Ой, родненький, слышал бы ты этот смех… Я и сейчас, как вспомню, душа в пятки ухает!..

Она трижды перекрестилась. Федя тупо переглянулся со мной.

- Так зачем же вы пришли, бабушка?

- Как зачем? Нешто грудной ребеночек способен так смеяться да ручонками слабыми по воде хлестать? Нечистая сила там, говорю тебе! Нечистая сила ведь по вашей части? Али что, напутала я, не туда пришла?

- Туда, туда, - успокоил Федя. – Нечистой силой мы и занимаемся. Не волнуйтесь, разберемся с вашим бесом.

- Разберись, сынок, разберись, тебе я верю, у тебя вон личико какое хорошее, не то что у этого.

Ее клюка ткнула в угол. Простоватое лицо Феди повернулось к звериной морде Антона Николаевича, который и занимался речной нечистью. Они посмотрели друг на друга, затем лицо Феди вернулось к бабке.

- Хорошо, бабушка, ступайте…

Когда дверь за бабкой закрылась, в приемной повисло молчание. Первым его нарушил Антон Николаевич.

- Никто не видел мое зеркало? – отшутился он.

- Вам придется поверить нам на слово, - любезно обнадежил Леонид.

Дворик перед приемной опустел. Как я догадался, самая насыщенная часть рабочего дня подошла к концу. Рядом Федя на целую вечность застыл с раскрытым в зевке ртом, потом спросил с надеждой:

- Наверное, у нас есть время немного отдохнуть?

- Даже не вздумайте в чем-либо себе отказывать, Федор Палыч, - поощрил служащий со шрамом и тут же подал пример: сам зевнул, потерся лопатками о спинку стула, устраиваясь поудобней. И, скрестив руки на груди, прикрыл глаза.

Федя указал на ящики стола:

- Если вас не затруднит, там, в нижнем ящике.

Я открыл ящик, на дне лежали три крошечных подушки под детскую голову.

- И подушки есть?! – изумился я.

Федя принял от меня одну, положил ее поверх бумаг и молча лег лбом в середину. Леонид в точности скопировал позу друга со шрамом, прикрыл глаза. В расслабленном состоянии голос его зазвучал еще мягче, как бархатом ласкал слух:

- Советую и вам времени не терять. По ночам посетителей почти не бывает. Разве что патрульные иногда появляются с важными донесениями. Да последняя партия борщевика должна прийти ближе к утру.

И умолк, будто произнес самоочевидные вещи. Грудь его равномерно приподнимала и опускала скрещенные руки. В приемной вновь воцарилась тишина, которую через минуту нарушил мой голос:

- Партия борщевика?

Леонид с великолепным изяществом приподнял тонкую бровь. Как дремлющая пантера, уловившая легкое дуновение. Взглянул на меня одним глазом.

- Так я и сказал, - подтвердил он. – От профессора Крупицына.

- Известного почвоведа? Зачем ему присылать сюда борщевик?

Поняв, что отмахнуться от журналистского любопытства не получится, он открыл второй глаз, качнулся вперед, вернувшись в рабочее положение:

- Полагаю, я не совсем точно выразился. Разумеется, сам профессор партию не высылал. Но она напрямую связана с результатами его исследований. Вы слышали про сделанное профессором открытие?

- Слышал про некий обнаруженный элемент. Но какая тут связь?

- Не уверен, что рассказ из моих уст - лучший выбор, если хотите знать все подробности. В общих же чертах, произошло следующее…

Несколько лет назад профессор изъявил желание заняться исследованием почвы в дубовом квартале, откуда мы получаем сырье для дубин, - он похлопал себя по бедру. – Просьба посодействовать в исследованиях была удовлетворена незамедлительно, наш Верхнесеверский острог снарядил экспедицию. Было взято бессчетное количество проб с разной глубины, и через несколько месяцев профессор Песков выступил с докладом о результатах исследования.

В верхнем горизонте почвы, на глубине около пяти дюймов, им были обнаружены ионы тяжелого металла, неизвестного химии. Гипотеза профессора, что именно этот металл и оказывает воздействие на нечисть, подтвердилась. Был проведен простой и грубый эксперимент: раствор, содержащий частицы металла, выплеснули на запертую в камере русалку. Эффект превзошел все ожидания, ни одна дубинка не производила такого сильного действия. Русалка несколько дней не могла пошевелиться, и впоследствии, спустя годы, былая подвижность к ней так и не вернулась. Ей словно парализовало бок, на который попал раствор.

Исходя из вывода, что корневая система дерева высасывает из почвы растворенные частицы металла, профессор задал закономерный вопрос: почему в качестве сырья для оружия берется стержневой корень, разве в древесине и побегах не должно содержаться больше частиц?

Он обратился к классическому труду «Об изготовлении оружия против нечистой силы». И действительно не нашел ни одного обоснования, кроме мифологических представлений автора. Остается диву даваться, почему за десятки лет никто не подверг способ сомнению. Долгая тень авторитета.

Пока ждали результатов сравнительного анализа, наш столяр выстругал из ветки дуба самую обыкновенную палку. Догадка профессора и тут подтвердилась, эффект от удара, конечно, был несопоставим с действием чистого раствора, но в несколько раз превосходил действие наших дубин. Сложнейший процесс изготовления, начинающийся с раскорчевки пня, на поверку оказался лишним, теперь достаточно пяти минут работы столяра. Можете себе представить, сколько за десятилетия пропало ценнейшего материала. Возможно, в некоторых домах сейчас полы из досок, на которые никогда не ступит нога беса.

Едва удалось установить подлинный источник воздействия на нечистую силу, доктор Свиридов предложил интересный эксперимент.

Вы наверняка знаете, что наука до сих пор не дала ответ на вопрос: можно ли убить беса. Это значительно облегчило бы нам жизнь, дало бы возможность отказаться от камер заключения. Учитывая удивительную внушаемость бесов, расплата жизнью за жизнь помогла бы куда быстрей и эффективней урегулировать наши взаимоотношения. Доктор Свиридов предложил попытаться извлечь несколько грамм металла и нанести их на кончик кинжала или ножа. А потом, как вы понимаете, испытать оружие на одном из провинившихся.

- Об этом я не слышал, - сказал я, чувствуя, как в груди зреет возбуждение. – Какие результаты дал эксперимент?

- Эксперимента еще не было. Доктор Свиридов получил разрешение отвести в рубку два гектара из двадцати. Методом озоления со всех деревьев было извлечено чуть меньше двух грамм металла.

- Так мало?

- Содержание его в почве незначительно. С учетом возможных потерь при переплавке, планировалось набрать хотя бы три. В ход пошли дубовый подрост, рябина, жимолость, бересклет – все. Как выяснилось, почти весь подлесок и все травы в незначительной степени способы в стеблях и листьях накапливать металл. Но там счет шел на единицы миллиграмм, даже подлесок с целого квартала ничего бы нам не дал. Отправить еще один участок в рубку Иван Силантьевич не позволил, оставалось ждать.

В прошлом году вырубка начала зарастать борщевиком. Взяли на пробу – результат превзошел самые смелые ожидания. Способность к аккумуляции у сорняка ничуть не уступала вековым дубам, при том, что скорость роста, как вы понимаете, несопоставима. После трех сборов урожая заветные три грамма были почти набраны. К утру мы ждем возвращения последней, четвертой экспедиции.

Не обошлось и без удручающих открытий. Теперь мы знаем, что запасы металла в почве, во-первых, исчерпаемы, а во-вторых, подходят к концу. После очищения борщевиком два гектара из двадцати больше не пригодны для выращивания оружия. Оставшиеся восемнадцать сгодятся самое большее еще на одно поколение деревьев.

- Зато теперь в дело пойдет целиком все дерево, - заметил я оптимистично, - нашим потомкам надолго хватит. А что с источником, откуда взялся металл, неизвестно?

- На этот вопрос ответа пока нет.

Немного поразмыслив над новой информацией, я вдруг спросил:

- Раз дубинки стали доступней, есть ли вероятность, что мне доверят одну на срок пребывания в остроге?

- Советую не льстить себя пустыми надеждами, - произнес служащий со шрамом, не открывая глаз. - Со строгостью насчет дубин ничего не изменилось, даже выпускникам не каждому положена.

Я пожал плечами, всерьез и не рассчитывал. Снаружи донесся стук копыт по деревянному настилу.

- Что-то быстро сегодня первые охотнички, - произнес Леонид, доставая из ящика стола толстый журнал. В обязанности старшего смены входило также встречать возвращающиеся бригады и записывать, кто какую добычу провез на территорию острога.

Однако он ошибся. Цокот копыт приблизился к двери приемной, слышно было, как всадник соскочил на землю. Внутрь вошел патрульный с посеревшим от грязи и усталости лицом.

- У нас труп, - с порога огорошил он.

Леонид вернул журнал в ящик.

- Свежий?

- Свежее не бывает. У меня на руках последний вздох испустил. Кто сегодня по лесу?

Федя поднял на него опухшие спросонья глаза. Патрульный задержал взгляд на мятом красном лбу.

- Тогда записывай.

Федя легко пихнул меня локтем, я макнул перо в чернильницу.

- Две версты по северной дороге от села Аленкино, место я обозначил палкой. От палки пятьдесят метров вправо, вглубь леса. Мы с Жорой с дороги услышали крик, кинулись туда. Нашли на земле мужика лет тридцати, охотник. Он за горло держался и захлебывался кровью, через несколько секунд помер. Мы его походной сетью накрыли, вдруг успеет переметнуться до подхода бригады. – Патрульный еще присовокупил разных деталей, которые, по его словам, к делу могли и не относиться. Вплоть до того, что в селе в относительно не поздний час в окнах не горело ни одного огня. Под конец добавил: - Пометьте это дело внеочередным, что-то там нечисто, не нравится оно мне…

Спустя полчаса после ухода патрульного Леонид взглянул на часы, попросил коллег отобрать срочные дела, требующие разрешения завтра. Точнее, уже сегодня. Общим голосованием было решено отправить посланцем новенького.

Обычно перед сном ротный работал с бумагами в двухэтажном здании напротив ворот. Я нашел дверь с табличкой «Виталий Владимирович Горнеев» в коридоре первого этажа. На стук отозвался голос, которому явно было тесно в каменных стенах:

- Ручка сломана, придется хорошенько надавить плечом!

Удивленный, я навалился на дверь, услышал, как соскользнул в замке стальной язычок. Дверь распахнулась, и я бесцеремонно ввалился внутрь. Бумаги рассыпались по полу, я приземлился на них коленом.

- А, господин корреспондент, - узнал ротный, - как прошел первый день, освоились? Все забываю по утрам поручить кому-нибудь, - кивнул он на дверь, - а в течение дня все заняты, не дергаю по мелочам.

Я собрал бумаги, отряхнул с одной след сапога. А когда поднял глаза, то вздрогнул и отпрянул. Со стены на меня смотрела поросшая шерстью голова черта с рогами и маленькими злобными глазками. Оглядевшись, я обнаружил на стенах и другие чучела: косматая голова старика с щеками, заросшими мхом, волчья морда с человеческими глазами, лицо женщины, у которой ближе к щекам кожа плавно переходила в змеиную. В боковой стене по пояс торчала уродливая сморщенная старуха. Она руками упиралась в стену, словно застряла там и пыталась себя вытащить, голые груди свисали почти до пола. С противоположной стороны за стараниями старухи следил огромный глаз во лбу у лохматой головы. А над дверью кабинета нависало безобразное тельце младенца без рук.

Все чучела выглядели настолько реалистично, что непонятно, как можно спокойно работать под этими взглядами. В дополнение к настенным чучелам на столе ротного стояла статуэтка с русалкой, сидящей на камне.

На пустых полках шкафа небрежно валялись всего несколько книг. Разумеется, посвященных борьбе с нечистью. Какие могут быть сомнения, хозяин кабинета испытывает настоящую страсть к потусторонним силам и наверняка тоскует по старой должности.

Нервно поглядывая на чучела, я приблизился к столу, протянул бумаги.

- Вот, просили передать, тут срочные дела на завтра.

Красная рука легла на стопку бумаг втрое толще моей.

- Тут тоже, - усмехнулся он. – А еще из северной приемной не объявлялись. Нынче летом чуть не каждый день так, хоть весь университет под дубины ставь!

- Есть и другие приемные?

- Ну конечно, у каждых ворот. Давайте поглядим, что там у вас.

Я удивился, почему такая простая мысль не пришла в голову раньше. А ведь минуту назад пачки в моих руках казалось немыслимо много для одного острога.

Ротный взял у меня бумаги, начал их бегло просматривать.

- Необычная коллекция, - кивнул я на чучела по стенам.

- Да, есть один умелец в остроге. Если вздумаете сделать у него заказ, советую стоять над душой и контролировать каждый шаг. Кому-то может показаться лишним его внимание к деталям, - взгляд ротного скользнул по свисающим, как пустые панталоны, грудям.

- Не думаю, что когда-нибудь воспользуюсь его услугами, - пробормотал я.

Виталий Владимирович переписал номера принесенных дел. Листок перед ним был разделен на два столбика, в одном - фамилии, в другом – номера. По высоте столбики и до меня были несопоставимы.

После минуты размышлений между столбиками потянулись стрелки, начали добавляться фамилии, словно он формировал новые бригады из воздуха.

- Готовы завтра к вылазке? – спросил он.

- Конечно, - ответил я с волнением. – На какое дело?

- Вы уже сами выбрали.

Он выудил из пачки лист с отпечатком подошвы, внимательно пробежал глазами по строчкам.

- Передайте Шестерневу, день в приемной определенно пошел на пользу его почерку, - с ухмылкой похвалил ротный. – С завтрашнего дня у нас небольшое нововведение. Работы навалилось столько, что уже нет времени на одно дело посылать отдельно сыскную бригаду и отдельно бригаду захвата. Опытным служащим придется выманивать и брать беса сразу. Это мера временная, пока не разгрузимся. Скажите Шестерневу, пусть выпросит у своего бригадира троих людей потолковей, чтобы мне не идти еще и к его командиру. Прямо сейчас пусть сбегает. Отправитесь завтра с частью сыскной бригады Бастрюка.

Я с любопытством заглянул через его плечо. Отпечаток подошвы остался на донесении патрульного.

- Если будут еще срочные доклады, - закончил ротный, - все переносите на послезавтра, Леонид знает.

Он умолк, видимо, давая понять, что аудиенция окончена. Но я бы перестал зваться журналистом, если бы не воспользовался моментом в своих целях.

- А как прошли сегодняшние опыты, вам что-нибудь известно?

- Ну, уж такие вещи мне никто не докладывает. Если вас интересуют подробности, советую выбрать как-нибудь свободный денек, да покараулить возле корпуса с научными лабораториями. Рано или поздно столкнетесь с господином Свиридовым. Все, что посчитает нужным, он вам расскажет.

Идея мне понравилось. Я столько слышал про господина Свиридова, пора бы встретиться лицом к лицу.

Поблагодарив за совет, я загородился дверью от черных глаз черта и вышел в темный двор.

Ночь прошла относительно спокойно. Леонид выходил встречать возвращающиеся бригады, пару раз наведывались патрульные. В остальное время помещение погружалось в сонную дремоту. Лишь однажды тишину нарушил голос из самого дальнего угла:

- Простите, я не понимаю, что это значит?

Я даже вздрогнул от неожиданности. Антон Николаевич приоткрыл оба глаза.

- Все в порядке, Арсений, это просто сон.

Замутненный спросонья взгляд растерянно оглядел приемную, сфокусировался на лице со шрамом.

- А… о, вот как… Простите, друзья, я не хотел тревожить ваш покой.

- Все в порядке, дружище, все в порядке…

К утру в ворота прошли четыре крытые телеги с борщевиком. Когда задок последней скрылся за поворотом, Леонид отправился на склад и вернулся с новенькой фуражкой. Я нарочно вгляделся в его лицо, но не заметил и тени душевного разлада. Антон Николаевич не преувеличивал, говоря об особом отношении к нему Иннокентия. По пути в свою комнату я пытался вообразить происшедший на складе диалог, и всякий раз представлялось примерно одно и то же: взволнованный и заламывающий руки Иннокентий говорит что-то вроде: «Неужели действительно так нужна?» «Поверьте, нужна». «Непременно новая?» «Непременно». И Иннокентий, пожевывая в отчаянии губы, но не смея возразить, направляется к шкафу со словами: «Ежели для дела непременно нужна, то что ж, то Иннокентий сделает все возможное. Для дела Иннокентий завсегда». «Не думаю, что кто-нибудь в остроге усомнится в этом». После этих слов, как ни странно, старик всякий раз виделся мне чуть растроганным, приободренным, воочию представлялось, как он, расчувствовавшись, многословно приговаривает в спину Леонида: «Разве не для того мы здесь, разве не для дела? Для дела-то – это святое. Ежели еще что для дела понадобится, так вы ни к кому больше не ходите, идите сразу к Иннокентию, а уж мы что-нибудь придумаем…»

Падая в кровать, я все пытался разобраться, почему диалог у меня в голове всегда приводил к схожему результату. Вывод напрашивался один, простой и очевидный: старик предал свои идеалы, а Леонид не отступил от них ни на йоту, ни разу за всю жизнь. При встрече с Леонидом это чувствуется любому. Чувствует и старик. Как бы я отреагировал на его месте? Наверное, в присутствии такого человека было бы не просто неуютно, мне представлялась картина, как металлический ершик вводят в ржавую трубу и начинают скрести. Болезненно ощущалось бы его превосходство, чувство вины за собственные слабости, горечь прожитых лет и бессилие. И да, слово одобрения из уст Леонида наверняка еще могло всколыхнуть в душе старика что-то былое, каким бы маленьким и смешным оно теперь ни выглядело.

Полудремотные мысли мои естественным образом перетекли на самого Леонида. Глядя на него, хотелось пожелать острогу уже поменьше человечности и побольше эффективности. С блестящим умом и образованием, Леонид совершенно точно занимал не свое место. Острог обошелся несправедливо что с ним, что с Иннокентием, с каждым по-разному. А где провести идеальную грань между человечностью и эффективностью я не знал. Зато точно знал, что не хочу оказаться на месте ни одного, ни другого.

Подводя итог первому дню службы, если бы мне вчера предложили перейти на работу в острог, наверняка загорелся бы энтузиазмом. Но снаружи эти стены сияют куда радужней, чем изнутри. Вот если бы мудрый и всесильный попечитель Иван Силантьевич спустился с недосягаемой башни и сделал так, чтобы меня все устроило, – тогда да, можно бы и попробовать. Почему-то устыдившись последней мысли, я, недовольный собой, наконец провалился в глубокий сон. До выезда бригады оставалось несколько часов.

БЕСОВСКИЙ ВЕСТНИК, № 9604, 17 июля;

НОВОСТИ: Борис Востриков, Верхнесеверская окружная психиатрическая лечебница; С. 2;

Вынужден сообщить нашим читателям, что информация о бегстве господина Фролова подтвердилась. Мне удалось встретиться с директором лечебницы и выяснить кое-какие подробности:

- Головин, Павел Кондратьевич, директор данного заведения, доктор медицины, в прошлом ординарный профессор медицинского факультета Верхнесеверского университета. Прошу вас, не на этот стул, санитарка в кабинете еще не убиралась. Вот, пожалуйста, кресло. Должен сказать, вам чрезвычайно повезло, обычно в это время меня уже не застать на месте.

- А я думал, ко второй половине дня работы у вас только прибывает, старался успеть до двенадцати.

- Уже двенадцать? Тогда давайте к делу. Одну секундочку… сейчас посмотрим… Вы извините, у меня тут восемьсот коек, всех не упомнишь.

- Ничего-ничего.

- Так… так… Очень жаль, но на этом столе нет пера.

- Простите?

- Я заметил, когда вы нервничаете, у вас одна рука тянется к карману, из которого торчит записная книжка, а другая – к столу. Если хотите, я одолжу вам свое.

- Э-э… Нет, благодарю, у меня неплохая память.

- Как пожелаете… Скажите, вы сами выбрали эту профессию?

- М-м… Извините, мне бы не очень хотелось обсуждать себя. Я полагал, психиатрия занимается душевными расстройствами.

- Так и есть, так и есть. Простите, пытался заполнить паузу, сгладить неловкость. Но, вижу, добился обратного эффекта… Уверен, вам нечасто доводилось бывать в заведениях, подобных нашему.

- Сегодня в первый раз.

- Я так и думал… Хм… Странно. Еще раз, как фамилия?

- Фролов.

- А, Фролов! Так вас беглец интересует? Теперь понятно. Всему виной дефекты речи моего помощника. Скажу вам откровенно, иногда мне кажется, что слушаю не человека, а какой-то гул из трубы. Вам так не показалось? Нет? У вас родились другие ассоциации? Было бы любопытно послушать.

- Я о его речи вообще не думал, честно.

- Ну хорошо. Итак, Фролов. Его доставили в наемном экипаже 14 числа, уже за полночь. Пациент находился под усыпляющим действием одного из барбитуратов. Со слов служащих острога могу предположить, что перед нами острая психологическая травма, повлекшая целый букет расстройств вкупе с кататоническими симптомами, как вы можете догадаться. Сам я, к сожалению, пообщаться с пациентом не успел. Он не приходил в себя до середины следующего дня, соседи жаловались на громкий храп. Факт для них неприятный, но обнадеживший меня как врача. Очнувшись, пациент, как водится в таких случаях, сперва не понимал, где находится, а потом требовал его выпустить.

Крепкий сон сыграл свою благотворную роль, господин профессор демонстрировал заметные улучшения. Вечером, во время прогулки, я вернулся за историей болезни одного пациента и видел, как господин Фролов беседовал на скамейке с другим пациентом. Не знаю, о чем шла речь, но беседа была долгой и оживленной. Между прочим, ваш коллега, этот, второй.

- Тоже журналист?

- Тоже журналист Бесовского вестника. Из вашей каменногорской редакции.

- Что? Неожиданная новость… Я могу с ним побеседовать?

- Если бы мое разрешение обладало такой силой, санитар уже вел бы его к вам.

- Странно, я думал, в этих стенах нет инстанции выше вашего слова.

- Смею надеяться, так и есть. Но в нашем случае непреодолимым препятствием служит сам пациент. Дело в том, что он тоже пропал.

- Хотите сказать, они сбежали вместе?

- Ну, уж до забора – точно. Инстинкт выживания наверняка и дальше подталкивал из держаться вместе, но наши беглецы люди неглупые, расчетливые. Я бы на их месте не стал класть все яйца в одну корзину, если вы понимаете. Так что конкретно вас интересует? Если хотите знать, почему они сбежали и куда направляются, тут мне остается развести руками и пожелать удачи в ваших и наших поисках.

- Благодарю, вы и так сообщили больше, чем я рассчитывал. Только один вопрос, если позволите: как к вам попал этот журналист, что с ним случилось?

- Не поверите, случай практически идентичный случаю с нашим профессором: психическая травма, полученная в лесу при известных обстоятельствах. У больного наблюдаются двигательные расстройства. Он имеет склонность впадать в кататонический ступор. Иными словами, может застыть в произвольной позе и не реагировать на происходящее, не вступать в контакт. Такое состояние обычно длится часами. Если беглецы наши не разделились, в скором времени профессора Фролова ждет большой сюрприз. Уверен, журналист первым вернется в свою палату.

- Хорошо, не буду вас задерживать, спасибо, что уделили время.

- Ну помилуйте, какая ерунда. Знаете, в чем минус работы психиатра? Людям, которые ему симпатичны, он не может сказать, что будет рад новой встрече!.. Простите, профессиональный юмор, всего хорошего!..

БЕСОВСКИЙ ВЕСТНИК – неделя, № 27, 15 – 22 июля;

СПЕЦКОМАНДИРОВКА, 17 июля, спец. корр. Виктор Брюлов, близ села Аленкино;

Я тер глаза и тщетно боролся с приступами зевков, пока неведомая сила за руку тащила меня по шумным улицам. Возле приемной нас с Федей дожидалась пара оседланных коней. Сквозь арку башни на дороге виднелась телега в окружении всадников. В путь тронулись без нас, видимо, Феде опять потребовалось много сил и времени, чтобы меня растолкать. Того и гляди, откажется от нерадивого напарника.

Наше внедрение в две колонны было встречено молча. Всего всадников набралось девять, включая меня. По составу бригада разделилась пополам: четверо сыскарей и четверо коллег Феди. Внимание мое притянула сутулая фигурка впереди колонны. Со спины можно было решить, что на коне восседает щуплый апатичный подросток, которого сколько ни проси выпрямить спину, упрямо продолжает горбиться и смотреть угрюмо в одну точку. Локти на рубахе у него протерлись до белизны, фуражка была великовата для его головы, чтобы посмотреть вверх или вниз, приходилось фуражку придерживать. Худые коленки напряженно прижимались к бокам коня, словно человек боялся выпасть из седла.

Ничто в этой фигуре не вызвало бы интереса, если бы не золотые погоны на плечах. Тщедушное тельце принадлежало командиру сыскной роты, Фоме Кирилловичу Плетневу. Говорят, он сам принял решение сопровождать отряд, когда утром ознакомился с материалами. Что вселяло радостное волнение - стал бы сам командир роты выезжать на рядовое дело.

Перед собой я с удивлением узнал студента, которого видел на площади с флягой. Командир Феди явно поскупился выделить одних опытных сотрудников. Студента, как и меня, с самого начала определили под опеку Шестернева. Кто скромней да посмирней, тот и страдает в подобных ситуациях. Теперь на его шее висели двое подопечных.

Студент – единственный, кто хоть как-то отреагировал на наше появление. Насмешливым взглядом, разумеется. Это длилось всю дорогу, если взгляд его случайно падал на простовато-рассеянное лицо своего куратора, он даже не пытался спрятать улыбку. Должен признаться, эта улыбочка довольно быстро начала раздражать.

До села Аленкино мы добрались часа за три. На улицах села царила противоестественная тишина. Она казалась тем более дикой, что повсюду встречались жители. Они сновали по дорогам беззвучно, как вареные рыбины, не заговаривали друг с другом. Большее, на что мог рассчитывать встречный пешеход – едва заметный кивок. Если кому хотелось что-то сообщить соседу, он не кричал, как положено, через весь участок, а подзывал жестом и заговаривал только на расстоянии вытянутой руки. Словно боялись, что их подслушивают. Наибольшее недоумение вызывали дети. Они во множестве виднелись за изгородями, но вели себя так, будто их заперли в библиотеке, где на каждый шорох громко шикали взрослые. Ни шумных игр, ни привычного смеха.

Завидев телегу с всадниками, местные замирали, подолгу стояли, как мертвые изваяния, и молча смотрели вслед. Сыскарь с кудрями под фуражкой обратился к застывшему на обочине старику:

- Что, отец, балует нечисть?

- Да уж мы давно в лес не ходим, - медленно вымолвил тот. – Не совались бы вы туда…

- Как не соваться, работа у нас такая!

Впереди, поджав хвост, дорогу перебежала дворняга. Она не сделала и попытки облаять нарушителей, поспешно шмыгнула за изгородь. Можно было наблюдать движение кустов до собачьей конуры.

Я поймал себя на том, что начинаю ерзать в седле. От вида замороженного села с такими же замороженными жителями боевой задор улетучивался на глазах. Старик проводил экспедицию таким взглядом, будто с нами уже дело решенное, смело иди в церковь и ставь свечку за упокой.

- Хоть кол им на голове теши, - прокомментировал голос за телегой, когда село осталось позади. – Если до такой степени напуганы, почему до сих пор не пришли в острог, почему о проблемах узнаем от патрульных?

- Думаешь, мало подобных сел? – откликнулся кудрявый. – Привыкай, всех не перевоспитаешь.

Северная от села дорога повела нас вдоль опушки леса. Вскоре впереди замаячила палка с бьющимся на ветру красным платком. Когда до палки оставалось шагов сто, командир поднял маленькую детскую руку. Отряд остановился. Конь командира двинулся вбок, разворачиваясь. Я увидел человека болезненной наружности, с впалой грудью и сухой, желтоватой кожей. Вид его так ясно говорил о предрасположенности к болезням, что на месте врача я бы не решился отпускать его на улицу, где есть опасность столкнуться с теплым летним ветерком.

Возраст командира определить было невозможно, я бы дал ему как пятьдесят, так и семьдесят, в белесых волосах трудно было распознать седину. Кто-то посчитал бы его лицо не выражающим ничего, я бы назвал скорее вежливо-вопросительным.

Он приблизил коня к двум сыскарям впереди студента.

- Филипп Яковлевич, вы не возражаете против отдельного поручения? Нет? Благодарю вас. Вы принесли бы большую пользу нашему предприятию, если бы сейчас отделились от бригады и проследовали к месту преступления по лесу. Ваш опытный глаз подметит по пути много ценных деталей, я уверен.

Слабый голос его тоже напоминал голос человека, перенесшего тяжелую болезнь. Преисполненный меланхолии, он словно подтверждал, что мыслями хозяин уже покидает бренное тело. Хотя, как узнал я позже, никакой болезни не было в помине, а работоспособности командира могла позавидовать дюжина молодых и здоровых.

Грубоватого склада служащий смущенно мялся перед маленьким человечком, ему явно было бы проще, если бы просто велели, а не обращались так, будто просят об одолжении равного.

Командир Плетнев повернулся ко второму сыскарю:

- А вы, Парамон Яковлевич, что подсказывает ваше профессиональное чутье, стоит ли осмотреть лес и с другой стороны от палки? Вы думаете? Рад, что наши взгляды совпали.

Парамон Яковлевич, тоже ощущая неловкость перед грядущей просьбой, опередил командира:

- Я продвинусь от палки на такое же расстояние. Этого будет достаточно?

- Даже сверх того, о чем я смел бы просить. Вы очень нас обяжете.

Даже сидя в седле, Фома Плетнев смотрел в лицо собеседника снизу вверх. Смотрел с таким вниманием, будто ничего более важного в жизни не слышал, будто здесь и сейчас собеседник разрешал все вопросы, так долго его терзавшие.

Я сидел в полной растерянности. И это командир роты? Так командир должен разговаривать с подчиненными? Я видел лишь робкого, до крайности неуверенного в себе старичка. Или почти старичка. Ему бы огородом заниматься, а не ротой командовать. Признаться, я был разочарован и чувствовал себя в какой-то мере обманутым. Надежда, что командующий здесь ради интересного дела, таяла на глазах.

Пока сыскари не разошлись, Фома Кириллович закончил:

- У меня к вам еще одна просьба, которая, надеюсь, не сильно вас обременит. Я бы просил вас идти по лесу с горящими факелами, и, если факелы позволят вам увидеть нечто необычное, нечто, что не укладывается в картину нашего дела, я просил бы вас не спешить соединиться с отрядом, а задержаться и понаблюдать. Пусть в результате вы и не успеете к захвату. Мы приступим без вас.

Подчиненные недоуменно переглянулись, кивнули начальнику. Парамон Яковлевич направил коня вперед по дороге. Второй сыскарь спешился, неуклюжей походкой пересек дорогу. Фигура его длинными массивными руками и кривоватыми ногами напоминала гориллу, у которой под рубахой спрятан корсет для распрямления спины.

Густой молодняк зашевелился, протестующе зашелестел, пытаясь ветками удержать незваного гостя. Когда листва сомкнулась за бочкообразной спиной, воспаленное воображение тут же подсказало, что захлопнулась пасть зеленого монстра.

- Александр Федорович, вы не возьмете на себя заботу о лошади Филиппа Яковлевича? Вы очень нас выручили, я это запомню.

Меня поразило не то, что он назвал студента по имени-отчеству, а что он знает имя и отчество студента. Да еще из чужой роты.

С заалевшими скулами студент взял под уздцы лошадь сыскаря. Поредевший отряд тронулся дальше.

Возле палки служащие друг за другом соскочили на землю. Все, кроме Плетнева. К нему сбоку подскочили двое и, взяв под мышки, спустили с седла, как какого-нибудь изнеженного царя. На мгновенье я испугался, что хрупкие, как у птенца, косточки надломятся под собственным весом.

Очутившись на земле, он повел себя не по-царски, с каждым раскланялся, каждого поблагодарил.

- Никак не могу привыкнуть, - оправдался он передо мной. – Всю жизнь испытываю панический страх перед лошадьми, так и не научился ездить верхом. Приходится насильно брать себя в руки. Вы знаете, я взял за правило хотя бы раз в две недели выбираться из крепости на какое-нибудь дело, в моем возрасте прогулки на свежем воздухе полезны для здоровья. У вас есть страхи, перед которыми вы бессильны?

- Не знаю, правда, - сказал я в замешательстве, - я не задумывался об этом.

- Даже представить не берусь, как вам повезло.

Оставшиеся пятеро служащих собрались перед ним, один старик в малиновых погонах не тронулся с козел. Плетнев остановил взгляд почему-то на Феде, шагнул ближе, снизу заглянул ему в лицо, придерживая фуражку.

- Утром я просматривал бумаги по этой местности, здешний леший у нас уже бывал, не так ли?

Под его внимательным взглядом Федя сконфузился, ответил с неловкой улыбкой.

- Наша бригада и брала. Года два назад мы же и привезли обратно.

- Благодарю вас, эта информация новая для меня. Я также посчитал нелишним изучить карту рельефа местности, составленную крайне талантливым и щепетильным художником, заверяю вас. Карта позволила мне сделать вывод, что на интересующем нас участке нет водных объектов. Аркадий Олегович, вы согласны, что это сильно сокращает список подозреваемых? Если я что-то упускаю в своих выводах, прошу вас сообщить об этом незамедлительно. Годы притупляют даже самые острые умы, поверьте старику, сильно притупляют.

- Я почти не сомневаюсь, что наш злодей либо блуд, либо аука, - ответил кудрявый служащий. - Если Парамон с Филей следов блуждания не найдут, то может статься и боровик. Но я почему-то уверен, следы будут.

Маленький командир внезапно шагнул к сыскарю, сухими ладонями схватил его руку:

- И ни единого лишнего слова! Позвольте выразить вам восхищение за столь строгий и точный анализ. Завидую вашей молодости, которая позволяет ухватывать вещи напрямую за корень.

По лицу кудрявого сыскаря скользнула тень озорной улыбки и тут же пропала. Мне с первого взгляда понравился этот служащий. Высокий, энергичный, с живым блеском в глазах, который говорил о быстром и цепком уме, приправленном здоровой долей иронии.

Плетнев меж тем обратился к бригаде захвата:

- Господа, не думаю, что мы задержимся надолго, вы можете начинать подготавливать снаряжение. Не мне вас учить, не смею даже и думать вторгаться в вашу сферу. Напротив, хотел бы выслушать ваше мнение, не видит ли кто-нибудь другого выхода, кроме как использовать приманку?

- Впервые без подготовки идем, - покачал головой один из коллег Феди, - если еще и без приманки, наши шансы вообще превращаются в ноль.

- Вы полагаете? Что ж, как ни прискорбно, кому-то из нас придется взять на себя это бремя.

- Ежели еще клюнет, - проворчал стареющий служащий, у которого опущенные уголки рта, казалось, навеки застыли в недовольной гримасе.

- Справедливое замечание, - тут же повернулся к нему Плетнев, - ей-Богу справедливое. Мало ли мы знаем случаев, когда приманка себя не оправдывала? Господин корреспондент, вы вольны как остаться здесь, так и следовать с нами. У нас с самого верха распоряжение не чинить препятствий вашим желаниям.

Выбеленные потусторонние глаза уставились снизу на меня. Когда-то эти глаза, возможно, были голубыми, сейчас их цвет походил на цвет протертых локтей хозяина. Глядя на худощавое лицо с узким впалым подбородком, я помялся. После встречи с селом решимости и так поубавилось, сейчас же от нее не осталось следа. Чего скрывать, Фома Плетнев не выглядел человеком, которому хотелось вверить жизнь. Скорее он сам нуждался в заботе и защите.

Однако нельзя забывать, зачем я здесь.

- Хотелось бы увидеть сыскную бригаду в деле, - сказал я твердо.

Мне вручили факел, и втроем мы углубились в стену елового подроста. Хоть командующий и позволил мне идти, по лицу кудрявого Аркадия несложно было догадаться, он предпочел бы оставить весь балласт на дороге. Еще лучше в остроге - там, по крайней мере, за новичка не нужно беспокоиться и утирать сопли.

Вслух, разумеется, никто подобного не произнес, но я чувствовал себя заочно виноватым и не решался первым нарушить молчание.

По обломанным веткам и придавленным кустам видно было, где в сумерках почти вслепую пробирались патрульные. Подрост теснился большей частью на опушке, дальше мы шли по открытому березняку.

- Вам не бросилось в глаза нечто, напоминающее собачий след? – внезапно спросил Плетнев.

Аркадий удивленно обернулся.

- Я ничего не заметил…

- Вот как? Прошу не судить старика строго, возраст подчас выкидывает странные шутки со слабеющим зрением.

- Я бы все же проверил. В какую, по-вашему, сторону указывал след?

- Вы уверены, что стоит? Право, вы слишком терпимы к старческим прихотям.

Он вытянул руку наискосок влево. И только Аркадий удалился в указанном направлении, справа донесся шелест листьев. Мы одновременно обернулись. Среди берез мелькала звероподобная фигура с полыхающим факелом. Она еще не вышла из-за деревьев, когда до нас донесся тяжелый и неповоротливый, как дубовый шкаф, голос:

- Там свежих затесей видимо-невидимо. Долго ему петлять пришлось.

- Не кажется ли вам, что это еще сужает наш круг? – поинтересовался Плетнев.

Служащий с факелом приблизился, отер пот со лба. На фоне грубых, угловатых черт неуместными казались глаза, которые умудрились сохранить почти детские невинность и любопытство.

- Пожалуй, могу еще сузить, - кивнул Филя. - Видел один след. Внутри следа от сапога. Маленькая голая ступня.

Он говорил отрывисто, короткими фразами, словно на длинную не хватало дыхания. Кажется, все в этом неуклюжем теле предназначалось для того, чтобы сковывать запертого внутри ребенка.

- Господин корреспондент, у вас есть догадки, что могла бы означать эта ступня?

- Простите, боюсь, не настолько глубоко в материале, - признался я.

- Вам совершенно не за что извиняться, каждый занимается своим делом. У нечистой силы в арсенале много способов сбить человека с пути. След – один из них. Наступив на такой, путник сразу теряет ориентацию. Его способны оставлять только леший и блуд.

- Леший у нас уже был, - добавил Филя. – Остается Блуд.

В синих, как ясное небо, глазах читалось удовлетворение от разгаданной не без его участия задачки.

- Неужели не бывало так, чтобы отпущенный бес снова совершал что-нибудь этакое?

- Поверите ли, ни разу. Очень мудро с их стороны, не правда ли? Я бы даже употребил слово «рационально».

В разговор вмешался голос Аркадия:

- Фома Кириллыч, вижу мертвую собаку.

Фуражка Аркадия плыла за куртиной елового подроста. Командир живо повернулся в ту сторону:

- Как на ваш взгляд, можно ли подобное совпадение назвать поразительным? Вам не составит труда обратить внимание, не перебит ли у нее хребет?

Мы тронулись в обход густой куртины.

- Вас, верно, удивляет наше внимание к такой незначительной детали, как собака? – вежливо поинтересовался Плетнев. – Уверяю вас, Аркадий Олегович не позволил бы себе праздное любопытство. Кому как не ему знать, что леший на дух не переносит домашних собак. Они могут служить известным препятствием при попытке запутать человека.

- Мм… - раздумчиво промычал Аркадий. – Вы были правы, Фома Кириллыч, хребет перебит.

Он сидел на корточках перед трупом охотничьей лайки. Шерсть ее и сейчас оставалась чистой, ухоженной, без следов крови, лишь вокруг раскрытой пасти запекся черный ободок. Спина была сломана так, что треугольники ушей почти касались загнутого в кольцо хвоста. Вряд ли человек способен на удар такой силы.

- Неужели все-таки леший, - промолвил Аркадий негромко.

Услышав его слова, маленький командир вдруг обрадовался:

- Вы тоже полагаете, что брать сегодня мы будем не одного беса?

- Что?

Аркадий изумленно уставился на командира. Повисла пауза, оба подчиненных судорожно обдумывали услышанное. Насколько помню, именно в тот момент я стал присматриваться к старику внимательней. Первым озарилось грубое лицо Фили:

- Он был с подручным…

Фома Плетнев моментально приблизился, заглядывая ему в глаза.

- Как вы сказали?

- С подручным… - неуклюжим языком повторил Филя. – И леший и блуд! Или… - тут по лицу его метнулась искра, в голову пришла новая догадка: - Боровик!

Командир вцепился в его руку, как совсем недавно в руку Аркадия.

- Не правда ли?.. Не правда ли?.. Когда-то и я умел так же скоро выносить вердикт. Вы знаете, вы давно в моем списке среди первых на место бригадира, если такая вакансия представится. – Командир переключился на меня: - Господин корреспондент, вы сумели оценить глубину догадки? Филипп Яковлевич навел нас на мысль, что подобные повреждения способна нанести не только дубина лешего, но и лапа медведя. Филипп Яковлевич недвусмысленно дал понять, раз местный леший отсидел в остроге, он не имел возможности орудовать дубиной. Вам известно, что представляет из себя дубина лешего? Это своеобразный атрибут власти над лесным зверьем, кто обладает дубиной, тот повелевает любым из живых представителей лесной фауны. Когда леший попадает в острог, сам он впоследствии выпускается, а дубина остается в наших стенах. Догадываетесь, чем вызвана эта мера предосторожности? Нечистая сила не глупее нас с вами. Надеюсь, многолетний опыт и наблюдения хоть в малой степени извиняют меня за столь смелый вывод. Если вернуть лешему дубину, сам он убивать не решится, однако становится проблематичным определить, по своей ли воле, скажем, охотника загрызла стая волков. Филипп Яковлевич дал нам понять, что леший взял себе подручного не из живых обитателей леса. В облике медведя мы видим обычно боровика. Единственный признак, какой отличает его от живого медведя – отсутствие хвоста.

Лицо Фили почти по-детски залилось краской. Судя по смущению, он и сам не знал, что дал понять так много.

Я молча рассматривал тело собаки, ощущение некой нестыковки в его объяснении не давало покоя. Но мысль упорно ускользала от меня. Я уже готов был с ней распрощаться, как вдруг Фома Плетнев шагнул ближе, с вежливым любопытством прилип взглядом к моему профилю:

- На что вы смотрите? Вас заинтересовал собачий след?

Меня осенило:

- Вы сказали, боровика от медведя отличает только отсутствие хвоста. Означает ли это, что боровик, как и медведь, оставляет следы? Я здесь не вижу медвежьих следов.

Теперь моя ладонь оказалась в худеньких руках.

- Позвольте поблагодарить вас, что обратили внимание на эту деталь. Вы не задумывались о смене сферы деятельности? Если задумаетесь, прошу предупредить меня заранее, посчитаю за честь ходатайствовать за вас перед комиссией. В один миг вы разрушили нашу теорию о боровике! Хорошее начало для новичка, вы согласны, господа?..

Дальше мы тронулись в глубоком молчании. Фома Плетнев не вмешивался в мыслительный процесс подчиненных. Кроме шелеста листьев под ногами и потрескивания факелов долгое время слышался лишь далекий отсчет кукушки.

Когда впереди замаячил просвет, командир нарушил молчание:

- Мы чувствовали бы себя спокойней, если бы прихватили из телеги ружье, вы так не считаете? Наверное, вы правы, простите старика, от этих разговоров о медведях у меня совсем расшалились нервы. Возраст – еще тот точильный камень для мнительности, уверяю вас. Завидую вашей молодости, когда-то и меня невозможно было выбить из колеи.

В малиннике на опушке мы увидели широкую брешь и обожженные ветки. Кто-то из патрульных вечером порядком извалялся в кустах. Длинноногий Аркадий первым выбрался из зарослей, но на краю поляны замер, будто врезался в стену. Согнутая рука поднялась, велев нам остановиться. Сам он попятился обратно в заросли. Филя потянул из-за пояса дубинку.

- Медведь спит, - прошептал Аркадий, поравнявшись с командиром.

- Весьма неприятный факт, - констатировал Фома. И, позабыв о мнительности и расшатанных нервах, проскользнул мимо Аркадия, выглянул из-за кустов.

Рядом с телом, укрытым тонкой, как простыня, сетью, возвышался коричневый холм. Лохматая голова приподнялась и смотрела в нашу сторону. Едва из кустов показалось бледное морщинистое лицо, зверь медленно поднялся, полизал лапу и равнодушно побрел от нас прочь.

Когда мохнатый хвостик скрылся в кустах, мы немного выждали, затем один за другим вышли на открытое место. Аркадий лукаво покосился на командира:

- Фома Кириллыч, не надоело вам всякий раз потешаться над молодыми? Ведь вы с самого начала все поняли?

- Все понял с самого начала? – поразился Фома. – Клянусь, вы растрогали сердце старика. Благодарю вас, благодарю за такие теплые слова. Вы не представляете, как приятно получить столь высокую оценку от молодого, в самом расцвете остроты ума. Право, после таких слов даже стыдно просить вас о разъяснении… Новые обстоятельства как будто навели вас на какую-то мысль?

- Вы правы, теперь я думаю, что в нашем деле фигурируют… два леших!

- Два леших! – с волнением повторил Фома Плетнев. – Продолжайте, прошу вас, продолжайте.

- Несколько лет этот участок леса пустовал без лешего. Редко, но бывали случаи, когда пустующее место занимал пришлый бес. С возвращением хозяина пришелец всегда оставался не у дел. Иными словами, попадал в положение, противное его природе. Из этого положения есть два возможных выхода: либо он отправляется искать новое место, либо срывается и вымещает ярость на подвернувшемся человеке. Думаю, не ошибусь, если возьмусь утверждать, что местный леший вовсе ни при чем, его вина лишь в том, что не воспрепятствовал.

Фома положил ладонь сверху на фуражку, поднял голову на меня:

- Вы поняли, господин корреспондент, вы следите за мыслью? Вы не находите удовлетворение в том, когда сухая логика приводит вас к неопровержимому выводу? Возьму на себя смелость попытаться восстановить нить рассуждений Аркадия Олеговича. Острота зрения, которая будит во мне ностальгические воспоминания, позволила ему заметить у медведя хвост. Это говорит, во-первых, о том, что наш леший вполне успешно управляется со зверьми, а во-вторых… Вы наверняка слышали, что медведь – излюбленный зверь лешего, бес часто привлекает его охранять свой сон. Человек с опытом, как у Аркадия Олеговича, не мог не смекнуть: спит леший только в своей избушке, которая прячется всегда глубоко в чаще, в густом ельнике. Мы же с вами находимся на поляне, что может означать только одно: избушка занята. Оба этих факта говорят сами за себя: перед нами чужак. Осмелюсь предвосхитить и ваш вопрос: разве не мог медведь по своей воле выйти подремать на поляне? Филипп Яковлевич, большой знаток по части лесного зверья, не даст соврать, в таком случае мы не нашли бы тело в том положении, в каком оставили патрульные. В лучшем случае оно оказалось бы зарытым листвой.

Сквозь похвалы и восхищение чужим умом я вновь не разобрал, считает ли он правильным вывод Аркадия. Зато на сей раз у меня, похоже, появился шанс уличить его.

- Разве бригады захвата ловят бесов только за то, что те не препятствуют друг другу?

- Признаться, мне нелегко вникнуть во все тонкости вашего вопроса. Прошу вас быть снисходительным к старику, изъясниться менее загадочно.

- Просто мне вспомнились ваши слова о том, что брать мы будем не одного беса…

Фома Плетнев покивал завистливо:

- Поздравляю вас с отменной памятью. Рано или поздно все мы приходим к пониманию, как это было удобно, запоминать каждое слово. Уверен, вы сумели воспроизвести сказанное мной с точностью до буквы.

Мое замечание заставило призадуматься Аркадия с Филей. Командир не спеша побрел к накрытому телу, подумав, видимо, что дал исчерпывающий ответ. Подчиненные разошлись в разные стороны, разглядывая каждую травинку под ногами. Мне Аркадий жестом велел оставаться на месте.

Сеть в районе головы покойника пропиталась кровью. Я теперь не удивлялся, почему за ночь запах не привлек зверье. Добыча принадлежит хищнику покрупнее. Интересно, не испортилось ли расположение духа хищника, если из-за сети патрульных не мог прикоснуться к желанному трофею. Наверное, бездушное тело его не интересует, иначе почему бы просто не велеть медведю тело перевернуть?

Аркадий вдруг остановился, задумчиво посмотрел на окровавленную сеть.

- Фома Кириллыч, вы не припомните, в аналогичных случаях сколько времени проходило от возвращения местного лешего до первой жертвы?

Фома Плетнев по привычке шагнул навстречу подчиненному, хоть их и разделяло еще шагов двадцать.

- Знаю вы не любите выслушивать комплименты, но тут я бессилен молчать. Считаю своим долгом выразить восхищение вашему таланту задавать вопросы. Господин корреспондент, вам когда-нибудь задавали вопрос, который потащил бы вас к свету, как поводырь слепца? Неужели? Ничего, сейчас вы поймете, о чем я.

Аналогичных убийств в практике острогов было всего два. Я бы не рискнул полагаться на слабеющую память, но, по счастливой случайности, когда утром я приводил в порядок свой архив, оба попались мне на глаза. В одном случае до убийства прошло два дня, в другом – четыре. Нам остается дальше покорно следовать за клубочком, брошенным Аркадием Олеговичем. Клубочек приводит нас к следующему вопросу: а были ли другие жертвы за последние два года? В документах по данной местности о таких жертвах ни слова. Что с высокой долей вероятности говорит об их отсутствии. Тогда добираемся до следующего вопроса: а могут ли два леших уживаться столь долгое время без жертв? По счастью, тут напрашивается еще более однозначный ответ: нет. Если только… второй тоже не побывал у нас. Но, смею вас заверить, мы точно знаем, какие лешие у нас сидели. Иными словами, спрашивая, сколько времени проходило от возвращения до первой жертвы, Аркадий Олегович тем самым спрашивает: а действительно ли они соседствовали именно столько времени? А если нет, как же получилось, что второй леший спокойно обосновался на занятом месте? Теперь вы согласны, что подобные вопросы невольно пробуждают чувство восхищения?

Я начал подозревать, что меня прихватили в качестве громоотвода для излияния восхищений. Филя вдруг замер, медленно повернулся к командиру.

- Концентратор, - прокряхтел он ошеломленно.

Фома Плетнев взвился, как ужаленный.

- Вы сказали?

- Где-то рядом… концентратор, - с усилием повторил тот.

- Так-так-так… - выжидающе подался командир. Но Филя решил, что все нужное сказано. Он молча хлопал глазами, глядя то на командира, то на Аркадия. С таким выражением да с болтающимися руками он дополнил недостающее сходство с упомянутой гориллой. Аркадий с бледным видом пристально изучал черты лица командира.

- Что такое концентратор? – не утерпел я.

- Неужели вы не слышали про предметы, стягивающие бесов с разных концов страны? Филипп Яковлевич, простите, я не могу не пожать вам руку! – Придерживая фуражку, он засеменил к подчиненному. – Только лица, не лишенные творческой жилки склонны к таким озарениям. Я называю подобные явления вдохновением. – Он снова обратился ко мне: - Вы не находите удивительным то чувство, когда одно короткое слово расставляет все обстоятельства по полочкам? Предметы, которые мы прозвали концентраторами, по неведомым причинам заставляют уживаться в лесу всех и вся. Концентратор способен притянуть и птицу такого высокого полета как леший. Не больше одного лешего на предмет, по нашим наблюдениям, видимо, даже эти предметы не всесильны. Согласитесь, насколько хорошо вердикт из одного слова укладывается во все детали нашего дела!

- Фома Кириллыч, - тихо позвал Аркадий, - а ведь Парамоша до сих пор не вернулся…

- Уверен, на его месте вы поступили бы так же, - ответил тот чуть не с признательностью. – Обладая качествами исключительными, он, полагаю снизошел до просьбы старика и задержался понаблюдать, заметив что-то подозрительное.

Чуть придержав взгляд на лице командира, Аркадий усмехнулся.

Фома Плетнев вернулся к телу своей мелкой шаркающей походкой, подчеркивающей статус незначительного старичка. Подчиненные продолжили изучать поляну. Мне было непонятно, почему, узнав о присутствии поблизости возможно десятков бесов, они тут же не свернули операцию. Сам я принялся нервно водить факелом из стороны в сторону, оглядывая кусты.

Командир ткнулся острыми коленками в землю, осторожно приподнял окровавленный край сети. Едва он заглянул внутрь, сразу сеть уронил. Произошедшая с ним перемена заставила меня насторожиться еще больше. Старик поднялся, закусив сухую, как пергамент, губу, глаза забегали, словно бросились хаотично метаться за скользкой мыслью. По какой-то своей привычке ладони сплелись на уровне живота, большие пальцы начали тереться друг о друга.

У дальнего края поляны Аркадий остановился под березой, наклонился к земле.

- Ружье, - сообщил он. – Одноствольное. - Он надломил ствол: - Пустое. Успел куда-то разрядить.

Находка не заинтересовала остальных.

- Господа, - заговорил Фома, продолжая кружиться, - не кажется ли вам, что пора соединиться с отрядом?

Тревога в голосе командира так поразила подчиненных, что обоих одновременно развернуло, как марионеток за нитки.

Только я стоял к Аркадию лицом. Поэтому я один заметил, как зашевелились нижние ветки березы за его спиной. Такая избирательность ветра показалась подозрительной.

Дерево словно почуяло пристальный взгляд, немного пошелестев, листья успокоились. Не успел я хмыкнуть над своей буйной фантазией, одна из веток, не толще запястья, концом начала сползать к земле, словно превратилась в намокающую с краю макаронину. В местах сгиба с ветки сразу опадали листья и побеги. Моя рука, тянувшаяся к носу, повисла в воздухе. Я бестолково похлопал глазами, пытаясь разобраться, чудится ли мне.

А пока я разбирался, кончик ветки коснулся земли и, как белая змея, пополз в траве к пятке служащего. Одновременно зеленая крона начала раздвигаться - дерево будто бы раскрывало объятия, готовясь встретить дорогого гостя. Внутри показался белоснежный ствол с черными шрамами.

- Что-то случилось, Фома Кириллыч? – спросил ничего не подозревающий Аркадий. – Вы заметили что-то еще?

Я с ужасом осознал, что не могу вымолвить ни слова. С другой стороны ствола к земле уже сползала вторая ветка. Мой палец потянулся в сторону ожившего дерева, я раскрыл рот, наружу вместо предупреждения вырвалось почти беззвучное «ха-м…». И так я и застыл с раскрытым ртом и вытянутой рукой.

Аркадий наконец наткнулся на мой ошалелый взгляд. К счастью, объяснений не понадобилось, он понял все моментально. Ружье полетело на землю, в развороте служащий махнул факелом за спину, вторая рука отточенным движением выхватила дубинку.

Враг оказался не там, где можно было ждать. Подкравшаяся ветка выстрелила, обвилась, как кнут, вокруг лодыжки. Нога служащего взлетела кверху с такой силой, что все услышали гулкий щелчок сустава. Обе руки с размаху ударились о землю, факел и дубина отскочили в разные стороны. Служащего вздернуло в воздух на высоту человеческого роста, фуражка спланировала в траву.

- Филя! – вместо криков ужаса вырвалось у Аркадия предупреждающее. Не теряя ни секунды, он согнулся в поясе, ухватился обеими руками за колено, свободная нога принялась сбивать каблуком путы на лодыжке.

- Идем! – на бегу прохрипел Филя. Даже фигурка командира уже неслась к дереву с неожиданной проворностью, разом растеряв старческую немощь.

Вторая облысевшая ветка метнулась к другому сапогу. Теперь замерли обе ноги. Лишенный последнего оружия – каблука, Аркадий попытался поймать вьющиеся ветки, но его внезапно рвануло к стволу - туда, где заблаговременно раздвинулась крона. От удара вздрогнуло дерево. Служащий затих, руки безвольно повисли вдоль ствола. Если он и потерял сознание, то ненадолго, скоро глаза задвигались, отыскали мои, впились и с тех пор не отрывались, словно боялись потерять ориентир.

Коллеги Аркадия уже замахивались на бегу дубинами, как вдруг оба синхронно полетели на землю. Факелы вместе с фуражками покатились по траве, дубинки не улетели следом лишь благодаря ремешкам. Я был уверен, после такого падения старое тело с хрупкими косточками своими силами больше не поднимется с земли.

Собственное тело преподнесло мне неожиданный сюрприз: никому из них помочь я был не в силах. Под деревом валялось оружие Аркадия, я должен бы метнуться туда и схватить его, но я стоял и словно со стороны оценивал, как плавится от страха и стекает в желудок мое нутро. Оценивал с отвращением, с ясным умом, так же ясно и отчетливо сознавая, что, как бы сильно ни хотел, оцепеневшее тело не станет слушаться. Уж не в насмешку ли над нами, живыми тварями, задумано так, чтобы в подобные минуты мы особенно трезво ощущали свое бессилие?

Казалось, сам лес вступил в борьбу со служащими. Ноги командира с Филей, как мотками веревки, были стянуты корнями, перепачканными влажной землей. К моему изумлению, старик среагировал даже быстрей подчиненного, выгнулся на зависть гибкому подростку, дубина ударила по корням. Путы мгновенно отдернулись от ног, как вспугнутые ящерицы проскользнули обратно в норы. С небольшим опозданием корни отскочили и от лодыжек Фили. Спустя миг оба вновь стояли на ногах.

Незримая тварь воспользовалась заминкой.

И без того красное от прилива крови лицо Аркаши начало стремительно багроветь, изо рта вырвался хрип. На шее появилась сперва одна красная точка, потом еще две. От точек вниз, к щекам, покатились красные капли, оставив тоненькие дорожки от шеи к коротко стриженым бакенбардам. Капли превратились в тонкие ручейки, которые проложили мокрые тропинки в волосах. Точки стремительно расширялись, как будто в шею погружались невидимые штыри. «Или пальцы», - сквозь молотки в ушах промелькнула догадка. Ручейки на глазах росли, убыстрялись, тропинки столкнулись на макушке, на землю сорвались первые градины, потянувшие за собой красную струйку. Руки его тянулись к ранам, но в дюйме от шеи пальцы натыкались на невидимую преграду.

А глаза все это время не отрывались от моих. Не могу сказать, был ли в них укор моему бездействию, что могу сказать наверняка, в них читалось осознание близкой смерти. Страшная разница между приближением смерти у животного и человека. Я же теперь повинен в том, что последним, увиденным им перед смертью, будет унижение и поражение человеческого существа в борьбе с самим собой. Что же за существо ты, человек, зачем проклят даром совершать – или не совершать – поступки, за которые будешь себя презирать?

Дубинки устремились к белому стволу. Дерево словно предвидело опасность, тело Аркадия полетело головой вниз. Чудом сумел он вывернуться, чтобы не сломать шею. С огромным облегчением я понял, что довершить начатое дерево не успело.

Зеленая крона сомкнулась, две лысые ветки как ни в чем не бывало распрямились и спрятались среди листвы. Звук удара дубинок по коре получился жалким и беспомощным, самой обычной палкой тюкни по бревну – услышишь то же самое. Грозное оружие служащих показалось на миг почти игрушечным, нелепым и бесполезным. Если в дереве и сидела какая сила, она вовремя испарилась. Зато левее от березы начала скрипеть и покачивать верхушкой болезненного вида ель. С нее скрип перекинулся на осину, на другую березу, постепенно подбирался ко мне. Одновременно и позади меня начало надсадно скрипеть.

Тяжело хрипя и держась за горло, Аркадий подхватил с земли дубинку. Все трое кинулись ко мне, пострадавший едва поспевал за коллегами, сильно прихрамывал на правую ногу. Фуражки, как и догорающие факелы, остались валяться в траве.

- Снимайте рубахи! – на бегу крикнул Фома Плетнев. И, подавая пример, в движении ослабил пояс, расстегнул пуговицы на вороте. Филя вслед за ним стянул рубаху через голову. Ничего не понимая, я взялся за ворот, но дрожащие пальцы не справлялись с пуговицами. Чужие руки бесцеремонно раздели меня, я оказался зажат потными плечами, словно служащие решили защищать меня голыми телами. Рубахи они быстро перевязали между собой, не успел я моргнуть, мы уже стояли в центре круга из сплетенных рукавов.

Аркадий сунул мне в руку дубину. Еще час назад я бы предположил, что в минуту опасности прикосновение к оружию успокоит, придаст уверенности. Ничего подобного, я только явственней ощутил, насколько слаба сейчас рука, ей не хватит сил поднять дубину и ударить.

Свою рубаху Аркадий не снимал, с треском рванул рукав, обмотал вокруг шеи. Мелькнула дикая мысль, что Иннокентия сегодня доведут до слез. Вытерев руки о подол, Аркадий отобрал дубинку. Раны, похоже, были неглубокими, кровотечение остановилось быстро.

- Аркадий Олегович, вы в состоянии двигаться и дальше своими силами?

- Все в порядке, Фома Кириллыч, просто царапины.

- Тогда прошу вас, все вместе, маленькими шажками…

Как привязанные друг к другу, мы двинулись через заросли малины. Впереди поджидала осина толщиной с добрую бочку, чем ближе мы подходили, тем сильней она трещала и раскачивалась. Наверняка гнилая внутри, много ли ей надо, чтобы переломиться? Меня одолевали серьезные сомнения, что круг из рубах защитит от упавшего дерева.

- Уберите руку! – вдруг крикнул Филя.

- Что? – беспомощно пробормотал я.

Он щелкнул мясистым пальцем по моей руке. Только тогда я сообразил, что повесил связанные рукава на сгиб локтя, а предплечье торчит за пределами круга. По примеру остальных, я спрятал руку под плечико одной из рубах.

Едва малинник остался позади, осина притихла. Одновременно перестали скрипеть и другие деревья вокруг поляны. Минуты не прошло, лес вернулся в привычное умиротворенное состояние, и не заподозришь притаившуюся рядом смертельную угрозу. Вновь слышался лишь шорох листьев, трещали под сапогами сухие ветки. Навевая будничности, вернулось монотонное пение кукушки.

Когда мы мелкими шагами доковыляли до куртины с мертвым псом, Фома Кириллыч сказал негромко:

- Идем дальше, дадим почувствовать, что вышли из леса.

Ребрами я ощущал тощее плечо с дряблой кожей. Я искоса поглядел на маленького ротного. Без фуражки он выглядел старше, в волосах стала заметна седина, макушку венчало лысое пятно. Происшествие наложило на него отпечаток, но не такой, какой следовало ожидать. Старик почти не поднимал головы, водил потертым взглядом по прошлогодней листве. Сгорбленной фигуркой и всем видом он напоминал вызванного на ковер гимназиста, ждущего не то заслуженных подзатыльников, не то близкого разоблачения. Сходство дополняла даже рука, которая то и дело почесывала несуществующие зудящие места. «Неужели в случившемся он винит себя?» - подумалось неверяще. Или дело в другом?

Из леса мы вышли перед конскими мордами. Старик на козлах изумленно уставился на голые торсы.

- Эвона как, - только и вымолвил он.

На дороге работа кипела вовсю. За лошадьми на земле вытянулась веревка, ее разделили на пять мотков, каждый из которых выглядел неподъемным для одного человека. За телегой потрескивал костер, через поле с охапкой чертополоха возвращался студент. Сварливого вида служащий выгребал из костра золу от чертополоха и собирал ее в мешочек. Возле колес лежали две сети, свернутые в рулоны. Очень предусмотрительно, размотать их можно было одним движением – потянув за край. У обочины над раскрытым сундуком колдовал деловитый подтянутый служащий с подвижными пальцами, которые все время что-то пощупывали, поправляли, а за неимением лучшего постукивали поочередно подушечками о большой палец. По стенкам сундука были развешаны какие-то свертки, похожие на брезентовые, а изнутри курился дымок. По горьковатому и терпкому запаху я распознал полынь.

При виде знакомого лица с носом, похожим на аккуратную картофелину, на душе у меня полегчало. Даже, к собственному удивлению, чуть потеплело. Тихий, всегда уступчивый Федя, и не придаешь значения его присутствию, когда он рядом. Не думал, что за прошедшие сутки успел привязаться к напарнику.

Федя скатывал в рулон третью сеть, ручную, намного меньше первых двух. Его нарядили в рубище с косым красным воротом, с самого начала нетрудно было догадаться, кто станет играть роль приманки. При нашем появлении он поднял голову, оглядел импровизированный круг.

- Совсем все плохо?.. Вы в порядке?

Второй вопрос назначался мне. Я кивнул с какой-то неловкостью.

- Приятного мало, - уверил Аркадий.

Круг из рубах распался, я отряхнул свою пожелтелую. Старик соскочил с козел и уже спешил к Аркадию, волоча ящик с крестом на крышке. Транспортники в случае нужды заменяли лекарей.

Командир направился к служащему у сундука, по пути влезая в рубаху.

- Далеко ли до концентратора? – спросил он, как будто это бригада захвата, а не мы вышли из леса. Им-то откуда вообще знать про концентратор?

К моему удивлению, служащий пожал плечами:

- Четверть версты, не больше. Скорее даже меньше. Парамоша возвращался за маскировочным плащом и снова отправился на поиски. Говорит, пока светло, можно будет по-тихому взять или законсервировать, если предмет неподъемный. Наткнулся, говорит, на поляну, где вся трава копытами истоптана. Они там по ночам шабаши устраивали, не удивлюсь, если и в селе слышали их гуляния.

- Обнаглели! – раздраженно прокомментировал служащий у костра. – Раньше попробуй сыщи в лесу концентратор, теперь вообще перестали бояться!

- Мы подумали, раз есть концентратор, возможно, и леший будет, - закончил первый. – Тоже вот решили подготовить маскировочные плащи. На всякий случай и студента отправили чертополох собирать. Через четверть часа будем готовы выступать.

Болотного цвета свертки на сундуке и оказались плащами. Фома Плетнев кивал в конце каждой его фразы. Когда тот умолк, еще раз кивнул, похвалил своим нездешним голосом:

- Благодарю вас за инициативу и за обстоятельный доклад, вы сэкономили нам кучу времени. Ваше предположение насчет лешего хочется назвать пророческим, именно с ним мы и столкнулись. Господин корреспондент, вы не поможете мне забраться в телегу? Нам не помешало бы позаботиться о «волчьих лапах».

- Уже позаботились, - опередил служащий у сундука. – Вон мешок, за телегой.

- Очень признателен, что пощадили силы старика.

«Волчьими лапами» он назвал отрезки шкур с подвязками для лодыжек. Видимо, они помогают ввести в заблуждение хозяина леса. Ротный и мне вручил пару. Я ощутил к нему приступ благодарности. После моего триумфального выступления на поляне, можно было ожидать, что велят оставаться на дороге и никуда больше не соваться. Но все свидетели вели себя так, будто не произошло ничего особенного. А уж сам я отсиживаться в стороне не собирался. Как только опасность миновала и страх отступил на задний план, уязвленная гордость требовала реванша.

Старик из транспортной роты на удивление быстро закончил с Аркадием, на шее у того белел свежий бинт. Оторванный рукав отправился в костер. Служащий умылся из фляги, ополоснул слипшиеся от крови кудри и решительным шагом направился к мешку. Глаза его метали громы и молнии. Чтобы как-то себя пристроить, я взялся помогать Феде с сетью.

Спустя несколько минут служащий возле сундука достал со дна полуистлевшие стебли полыни, провозгласил торжественно:

- Свежеокуренные плащи к вашим услугам!

- Многие бесы по запаху чуют присутствие человека, - пояснил ротный смысл манипуляций с полынью.

Совместными усилиями костер потушили песком. Я понаблюдал, как другие прилаживают серые шкуры к подошвам, привязал свои мехом наружу, подергал, не соскальзывают ли. Плащи закрывались наглухо, рукава без всяких швов заканчивались перчатками. По ободку капюшона был вшит шнурок, если его затянуть, открытыми оставались только глаза. Не успел я завязать узел, под носом уже стало влажно, не самая комфортная одежда для середины июля. Дубинки отправились за голенища сапог, чтобы не распахивать плащи в лесу.

Когда все, кроме Феди, обернулись безликими фигурами болотного цвета, самая маленькая фигура подплыла к будущей приманке.

- Федор Павлович, пока мы будем окружать место веревкой, я просил бы вас не покидать середины поляны и не приближаться к деревьям. Думаю, вы согласитесь, что нет нужды лишний раз рисковать. Вряд ли он куда-то уйдет, пока там витает запах свежей крови. Вы захватили с собой оружие? – Федя похлопал по голенищу. – Хорошо, вы меня успокоили. А вы, господин корреспондент, право, мне стыдно и неловко просить вас об этом, при других обстоятельствах мне бы в голову не пришло встать на пути молодой бурлящей крови, но для острога и для города куда важней другая ваша работа, нежели поимка очередного беса. Было бы легкомысленно с нашей стороны ставить ее под угрозу. Прошу вас внять просьбам старика и подождать нашего возвращения за пределами веревки.

Со стыдом я поймал себя на чувстве облегчения, выходит, втайне все же надеялся на отставку. На просьбу старика мой капюшон молча кивнул.

- Это непростое решение, - подбодрил Фома, - мы ценим его.

К счастью, прятать неловкость после его слов было не от кого, отряд разбрелся за снаряжением. Всякая мелочевка, включая топоры и разные мешочки, была собрана в рюкзак, который повис на моих плечах. Еще один рюкзак, с торчащими рукоятями факелов, взял на себя длиннорукий Филя. Фома Плетнев направился было к рулонам с большими сетями, но Федя с непреклонным видом загородил дорогу, поставил перед ним маленькую, ручную. Командир рассыпался в благодарностях, извинился за старческую немощь, которая не позволяет вносить равноценный вклад в общее дело. Сам Федя взвалил на себя обе большие. Меня поставили в хвосте веревки. Смотанные кольца оказались еще тяжелее, чем выглядели, по примеру служащих, свое кольцо я накидывал через шею отдельными витками.

- Ну, с Богом, - напутствовал нас старик с малиновыми погонами.

Ротный поискал глазами, где подрост пореже, на опушке добавил напоследок:

- Господин корреспондент, к остальным я не обращаюсь, ничего нового людям с таким опытом я не сообщу. Вам же происходящее в диковинку. Прошу вас, с этого момента ни слова вслух, любое общение только жестами, старайтесь по пути не задевать веток и, насколько возможно, поднимать ноги выше, чтобы не разбрасывать листву. Если все сделать правильно, бес и не заподозрит нашего присутствия, пока на него не упадет сеть. Аркадий Олегович, вы уверены, что в состоянии идти с нами? Ни у кого язык не повернется упрекнуть вас, если решите остаться, вы имеете на это полное право.

Аркадий возглавлял наш паровоз из мотков веревки, он повернулся к командиру с возмущенным видом:

- Вы простите, Фома Кириллыч, но черта с два я останусь, теперь никакие стены меня не удержат.

- В таком случае, благодарение Богу, что у меня и в мыслях не было стать такой стеной. Господа, есть ли еще причины, задерживающие нас? Нет? Тогда разрешите взять на себя смелость возглавить процессию.

Его сутулая спина с рулоном на плече скрылась за молодыми елками, Федя последовал за ним. Последней тронулась наша цепочка из пяти человек.

Поднимать ноги оказалось не так просто, как попросить об этом. Тяжеленная веревка тянула книзу, с ноющей болью гнула позвоночник. Под плащом образовалась сущая парильня, кожа источала волны жара, по внутренним стенкам плаща текли струи. Когда справа замаячило тело собаки, я с отчаянием отметил, что идти еще почти столько же. Служащие ступали бесшумно, ноги поднимали так, будто перешагивали невидимые растяжки. Передо мной шагало семь человек, их глухое безмолвие угнетало не меньше, чем знание о близости нечистой силы. Хоть бы кто тихонько кашлянул, чтобы я перестал бледнеть от каждого своего неловкого шороха.

Отряд остановился много раньше, чем я ожидал. Поляны еще не было видно, каждый служащий перешагнул сухой ствол с торчащими, как колья, ветками. Едва ель преодолел я, ротный поднял руку. Без единого звука все снаряжение сгрузилось на землю. Филя раздал каждому по факелу, достался один и мне, мало ли. Федя взял из моего рюкзака топор, как выяснилось позже, чтобы привлечь внимание, разозлить в случае нужды. Коротко кивнул мне и, уже не скрываясь, двинулся в сторону поляны. Словно нарочно он начал попинывать листву носками сапог, до нас донесся тихонько насвистываемый мотивчик. Я успел заметить в прорези для глаз у Аркадия мимолетную смешинку. Даже сварливый служащий встретил импровизацию Феди одобрительной ухмылкой, видимо, истолковав это как пренебрежение к нечистой силе.

Аркадий жестом показал мне, что чиркает невидимыми спичками. Я нашарил в рюкзаке коробку, протянул ему. Разыгралась пантомима с зажжением факелов. Безмолвные участники ее в плащах с капюшонами наводили на мысли о творящейся здесь ритуальной церемонии.

Двое служащих взяли концы веревки и разошлись в разные стороны. Веревка с тихим шорохом, как змея, поползла по листве.

Выждав, пока размотаются хотя бы два крайних кольца, змею подхватила следующая пара. Ротный переложил два мешочка из моего рюкзака в опустевший, взглядом и жестами показал мне, что был бы крайне признателен, если бы я в одиночку никуда не отлучался. Взяв большую и маленькую сеть, они с Филей рука об руку пошли в обход поляны. Одна сеть зачем-то осталась здесь.

Когда их фигуры затерялись в подлеске, я в полной мере ощутил, что остался один. Остался с чувством больше не страха, а беспомощности. Без опытных наставников рядом я вдруг обнаружил, что не знаю о лесе и его обитателях ничего. Могу ли я воткнуть факел в землю, чтобы освободить руки, могу ли присесть, если устанут ноги? Могу ли на всякий случай очертить вокруг себя круг рябиновой веткой? Или это повредит отряду, выдаст нас? И еще сотня разных могу ли, которые наглядно демонстрируют, насколько нежелательно присутствие на опасной операции человека неподготовленного.

Скоро, глядишь, и сам начнешь спрашивать, не поспешным ли было решение Ивана Силантьевича подписать такое разрешение. Наверное, понадеялся, что уж журналисты «Вестника» хоть что-то да должны знать и уметь.

Мне оставалось стоять и смотреть, как разматывается веревка. Так и духоту внутри плаща переносить легче. Нервное напряжение, пережитые страхи постепенно размывались, однообразность зрелища действовала усыпляюще. Я и действительно едва не задремал к тому моменту, когда тихий шелест наконец оборвался. Длины веревки хватило почти как раз, не расползлось всего несколько витков. Я подумал, не лучше ли их растянуть, чтобы получилась более правильная окружность. Или в этом нет смысла? Решил и тут ничего не трогать, раз инструкций на сей счет не было.

Больше не происходило ничего. Я напряженно вслушивался в звуки леса, пытаясь в этой тишине распознать намеки на тайную жизнь, уловить отклики на присутствие людей. И тогда, на опушке, и тем более сейчас, в одиночестве, с трудом верилось, что какие-то плащи да волчьи шкурки способны спрятать от глаз нечистой силы. От глаз человека куда сложней спрятаться. Но мое мнение, конечно, авторитетным не назовешь.

Тихо шелестели на ветру верхушки деревьев, эхом разлетался дробный стук дятла, где-то далеко вспорхнул глухарь или еще какая птица, с веток, едва слышный, доносился голодный писк птенцов. Если операция пройдет гладко, других звуков я и не должен услышать, пока из кустов не выйдет отряд в полном составе.

Едва так подумал, обыденные голоса леса нарушил далекий крик Феди. Крик тут же сменился частым стуком топора. Я невольно попятился, похоже, что-то пошло не по плану.

Лучше бы стоял на месте, как и было задумано. Пятки мои споткнулись о ствол ели, сумев сдержать вскрик, я рухнул на землю. В падении торчащий сук распорол подол плаща вместе со штаниной на бедре.

Я вскочил с бешено бьющимся сердцем, рукой свел края разреза. По жжению в ноге догадался, что сук распорол и кожу. Нерасторопный осел! Навредил ли я отряду? Да разве может быть иначе, подумалось с отчаянием. Они опасались лист на земле сдвинуть, а я голой ногой сук обломил, возможно и кровью обагрил. Сюда-то лесной бес из круга вряд ли выберется, а что внутри?..

Продолжая зажимать разрез на плаще, я прислушивался с досадой на себя. С досадой какой-то унизительной – опять отличился! Больше пугало не то, что у них теперь может случиться, а то, как потом будут на меня смотреть. Не дай Бог случится непоправимое, обратно в острог мне дорога заказана.

Стук топора наконец стих. Мелькнула надежда, что за активностью Феди мой прокол остался незамеченным. Когда целую минуту с поляны не доносилось ни звука, я выдохнул с облегчением, наверное, обошлось. Хотел было ближе рассмотреть дыру на подоле, как вдруг тишину разорвал пронзительный крик:

- Брюлов, рубите веревку, мы выходим!.. Скорей!..

Я подпрыгнул. Никогда бы не поверил, что бледный, из царства призраков голос Фомы Плетнева может звучать вот так, с такой паникой. Что хуже, в кошмарном сне не привидится ситуация, в которой он стал бы обращаться к человеку по фамилии.

Забыв про дыру в подоле, я кинулся к рюкзаку. Дрожащие руки долго не могли вытянуть топор, лезвие все время за что-то цеплялось, топорище выскальзывало из пальцев. Когда оно наконец вылезло наружу, я замахнулся, чувствуя, что ослабевшей руке с одного удара веревку не перебить. И замер в такой позе…

А зачем, собственно, ее рубить? Для служащих стало проблемой переступить веревку? Проблемой могло стать перетащить беса за границу круга, но если они его взяли, неужели просто не развязали бы собственный узел, зачем портить снаряжение?

- Ну?! – раздался раздраженный окрик.

Я вновь подскочил, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Но вместо того, чтобы ударить топором, я отступил на шаг.

Почему он злится, откуда знает, что я еще не разрубил? Я отметил и то, насколько близко звучит голос. Если бы даже один человек поспешно выбирался из леса, я должен был услышать задолго. Там их семеро, которые, судя по крику командира, больше не скрывались.

Не успел я так рассудить, сбоку послышался тихий шелест. Между деревьями мелькнуло пламя факела, на мгновенье исчезло, проплыло над куртиной елей. Я следил за огнем не отрываясь. Шагах в двадцати от меня на открытое место вышел завернутый в плащ служащий. Он двигался высоко задирая колени, со стороны это напоминало карикатуру на крадущегося вора. Увидев под ногами веревку, он остановился, огляделся вокруг. Я заподозрил в нем сыскаря, который отправлялся на поиски концентратора, Аркадий называл его Парамошей.

Взгляд его встретился с моим. С удивлением пришелец посмотрел сперва на топор в поднятой руке, затем на веревку под моими ногами. Видимо о чем-то догадавшись, он вытянул руку в жесте, каким успокаивают вооруженного сумасшедшего, медленно покачал головой.

Топор мягко опустился. Не переступая круга, Парамон бесшумно двинулся ко мне. Пока он шел, я пристально глядел в сторону поляны. Признаков приближения отряда так и не появилось, голос Фомы Плетнева больше не давал о себе знать. А судя по спокойствию сыскаря, голос слышал я один. Я не рискнул строить догадок, что же это было.

Первым делом служащий отобрал у меня топор. Потом полез в рюкзак, один за другим вытащил несколько мешочков. Он изучал тертые травы внутри, пока не развязал нужный, с золой от чертополоха. Мешочек скрылся в просторном кармане плаща, лишние вернулись в рюкзак. Сыскарь снова огляделся, в темных глазах читалась явная борьба, он лихорадочно что-то обдумывал. Наконец окинул меня оценивающим взглядом и не очень уверенно махнул мне следовать за собой. Видимо, ситуация не терпит отлагательств, раз решился взять в помощники меня.

С виноватым видом я повернулся боком, указал на разрез в плаще. Тот укоризненно покачал головой, мол, что ж ты стоишь ничего не делаешь. Приблизился, сунул руку в мой карман. В перчатке появился небольшой тюбик. Я и не чувствовал, да и про карманы не знал.

Парамон отвинтил крышку, сильно пахнуло смолой. Очень умно, на мой взгляд, уж запах смолы точно не вызовет подозрений у лесных бесов. Он выдавил тягучее, похожее на мед содержимое на край разреза, второй край прилепил поверх. Вернув тюбик в карман, снова жестом велел следовать по пятам и взвалил на плечо последнюю сеть.

Рана на ноге, скорее всего, была просто царапиной, стекающей крови я не чувствовал. Или она сливалась со струями пота. Сыскарь повел меня тем же путем, откуда пришел сам. Я не старался ни запоминать дорогу, ни прикидывать пройденное расстояние, я послушно шагал, не отрывая глаз от бьющей по спине желто-зеленой сети.

Остановился Парамон на погибшем участке леса. Светлый клочок земли, который издали я принял за поляну, был усеян непролазными завалами. Почти лишенные коры ели лежали друг на друге, переплелись ветвями так, что неосторожный смельчак запросто вспорет там брюхо. Всего несколько устоявших елей тоскливо поскрипывали на ветру, щерились в небо голыми ветками.

Мои мольбы были услышаны, Парамон не собирался лезть через завалы. С чрезвычайной осторожностью сеть опустилась на землю, он достал мешочек, развязал шнурок. От волнения у меня стиснуло грудь, такая подготовка могла означать только, что мы на месте. Я приблизился, гадая, за чем он так пристально наблюдает. В двух шагах впереди из земли рос сухой серый пень. От пня, расширяясь, как луч света, бьющий в щелку, в лес убегала изрытая копытами полоса земли. Парамон с мешочком наклонился к земле, отчего факел чуть приблизился к пню.

Я остолбенел, чувствуя, как по спине рассыпались иглы. Пусть и незаметный днем, свет факела выхватил лежащий между корнями хвост. Точнее, часть хвоста, другую часть словно придавило пнем. Весь черный, поросший короткой щетиной, облезлая кисточка редко помахивала из стороны в сторону, напоминая хвост нервничающего кота. Он выглядел по-земному грязным, жестким, волоски местами слиплись от засохшей земли. Если бы при каждом движении факела хвост частично не терялся в воздухе, его легко было принять за хвост какого-нибудь лесного зверя.

Словно не замечая живого отростка в дереве, служащий тронулся вокруг пня, насыпая из мешочка золу. В какой-то момент мелькнуло подозрение, что служащий мне попался не самый осторожный, любящий пощекотать нервы. Будто нарочно полоска золы протянулась насколько возможно ближе к хвосту. Дыхание мое застряло в горле, когда кисточка едва не чиркнула по волчьей шкуре на сапоге. Нисколько не обеспокоенный, Парамон лишь чуть отвернул пятку, тихонько продолжил путь.

Языком я провел по сухому небу, но язык и сам был сух, как бумага. Неужели хозяин хвоста ничего не слышит и не чувствует, как это возможно? Кончик кисточки метался в дюйме от полосы, дыхание Парамона под брезентом слышно было даже мне. А сущность внутри пня признаков растущей тревоги не выказывала. Невольно задумаешься, не слишком ли мы, люди непосвященные, переоцениваем могущество нечистой силы? Слабые места есть у всех.

Круг из золы замкнулся. Сыскарь приблизился к сети, взялся за край, рукой указал на другой. Догадавшись, что он задумал, я потянул конец кверху. Сеть оказалась мелкоячеистой, взрослому мужчине палец не просунуть. Явно рассчитана и на всякую мелкоту.

На ощупь сеть была грубой, жесткой. Мне довелось побывать в мастерской плетельщика. Старик рассказал, что веревки для сетей плетутся из волокон крапивы, дал попробовать скручивать нити. «Бес в крапиве – что уж на сковородке», - поучал он, то и дело ударяя меня по неловким рукам. Для домашней нечисти крапивные нити обычно переплетают с волокнами из стеблей иван-чая, который оказывает свое, неповторимое воздействие на домовых и их приспешников.

Сложнее дело обстояло с окрашиванием сетей – тут уж для разных видов бесов использовались свои комбинации растений. В нашей, например, разных оттенков желтые нити были получены в банях с цветами зверобоя, дающего усмиряющий эффект, цветами бессмертника, не так давно объявленного своеобразным мостиком в мир мертвых. Зеленый цвет в основном представляли крапива и шишки осины. Реже встречались розоватые цвета ягод рябины и боярышника, который, в противовес бессмертнику, служил стеной на пути к миру мертвых. Эффективен он был в основном против нежити, в первую очередь – упырей.

Полный список всего, что включала наша сеть, я не перечислю, веревки пестрели оттенками мягких натуральных цветов. На вопрос, имеет ли краска от растения такую же силу, как сам цветок или лист, старик только покачал головой, осуждая мое невежество. Краски предназначались для удержания и пущего раздражения. Жертва быстро понимает: если не шевелиться, веревки причиняют куда меньшую боль.

Сеть размоталась и потянулась к кругу. С замершим дыханием я мелкими шагами приблизился к полосе чертополоха. В пот бросило уже не только от жары. Сыскарь вовсе не обращал внимания на хвост, зато не отрывал глаз от меня, словно опасался, как бы еще чего не учудил. Под пристальным взглядом я еще больше нервничал, сам начинал верить, что сейчас, в самый ответственный момент, подвернется что-нибудь под ногу – и упаду на хвост. От этих опасений только разрастались ручьи пота.

Сыскарь бережно опустил свой край, отступил на шаг. Я положил свой, следя, чтобы веревки не коснулись черной кисточки. Получился низкий шалаш с толстым колышком посередине. Сквозь дырки я видел, что хвост все так же лениво трется по земле. Сущность или сущности внутри даже сейчас не заподозрили опасности.

Парамон странными, какими-то оккультными жестами показал, как я врастаю корнями в землю. При этом так выразительно таращил глаза, что сам стал похож на сумасшедшего. Дождавшись моего кивка, он скрылся среди деревьев. И почти сразу вернулся с толстой рябиновой веткой, судя по сухой коре, обломанной не им. Остановился рядом со мной, оперся о ветку, как о трость. Мы оба окаменели, чего-то ожидая.

Долго пришлось слушать потрескивание факелов, прежде чем вдалеке без перерыва трижды ухнул филин. Парамон встрепенулся, шагнул к пню и вдруг с силой вдавил палку в землю, острый конец потянулся вокруг сети, сдирая слой прошлогодней листвы.

По позвоночнику скатился холодок, я отступил на шаг, взгляд метнулся к хвосту – никаких изменений. Может, только леший способен считывать любое воздействие на почву в лесу? А филин наверняка был сигналом от служащих, что леший пойман.

Когда вокруг сети образовалась черная рваная окружность, Парамон отложил палку, воткнул факел в землю. Приподняв полу плаща, сунул руку за голенище.

- А теперь воспитательный момент, - внезапно произнес он, продевая кисть в ремешок дубины.

Я в ужасе отпрянул – точно сумасшедший. Хвост под сетью замер, вытянулся в струнку. Парамон шагнул ближе и не раздумывая обрушил дубину на пень.

Эффект был такой, будто снизу в сеть ударил мощный поток воздуха – она мгновенно вспухла, как воздушный шар, едва не опрокинув стоящего на веревках сыскаря. Все твари, населявшие пень, одновременно выскочили и оказались заперты в круге чертополоха. Сквозь узлы в веревках угадывалось настоящее месиво из переплетенных шкур, тел, волос и черт знает чего. Это напоминало переполненную рыболовную сеть, только содержимое ее шумно копошилось, перемешивалось, ползало друг по другу, как запертые в банке жуки.

Парамон обрушивал дубинку самозабвенно, она погружалась глубоко, будто под веревками кроме воздуха не было ничего. От каждого удара в оба конца сети металась воздушная волна. Я испугался, как бы не сдуло тонкую преграду из золы.

После добрых десятков ударов шар заметно сдулся, внутри стало свободней. Исчезают они, что ли, после контакта с оружием? Бесам открылось больше простора для движения, они закопошились еще более бурно, ловушка теперь напоминала закипающий котел. Кто-то стрелой носился по головам собратьев, пытаясь увернуться от разящей дубины и вездесущих веревок, кто-то кружил наперерез. Все это сталкивалось, разлеталось, бурлило. В какой-то момент пленные перегруппировались – иначе не назовешь – и принялись сообща носиться в одну сторону. Сквозь дыры угадывались шкуры черные, зеленые, даже красные, как искры, изредка мелькали белые, как простыни, одеяния. В сыскаря летели комья земли, выбитые копытами щепки. Упарившись, он развязал шнур, сбросил капюшон, продолжил лупить, с азартом что-то приговаривая.

Я попятился, не отрывая глаз от прилипших к вискам черных волос. Сыскарь вел себя как одержимый. Насколько понимаю, пень нам с собой не утащить, и на такую прорву бесов отряд с парой сетей и одной телегой не рассчитывал. Так была ли нужда обхаживать их дубиной, куда теперь денутся?

Сеть опустилась до колен. Казалось, и сами бесы уменьшаются в размерах, по очертаниям можно было решить, что под веревками ползают взбесившиеся младенцы. После еще нескольких ударов внутри наконец затихло, сеть мягко легла на землю. В центре остался небольшой бугорок, за короткое время пень развалили ногами да копытами почти до основания.

Парамон постоял с занесенной дубинкой, высматривая малейший шорох. Если кто и остался обделенным, он благоразумно затаился. Сыскарь с удовлетворенным видом сунул дубину в сапог, обернулся.

Вопреки подозрениям, признаков одержимости я не нашел. Лицо его, хоть и раскраснелось от усилий и от жары, было совершенно спокойно. Разве что в глазах таилась удалая искра, сейчас сытая, но всегда готовая к новым свершениям.

- Если хотите, можете пока снять капюшон, - сказал он.

- Я думал, запрещено ходить по лесу с непокрытой головой, - произнес я сухими губами.

Тот пожал плечами, выдернул из земли факел.

- Решайте сами. Пока факелы не погасли, мы вне опасности.

И побрел не спеша по нашим следам, больше не оглядываясь на место побоища. Только что этот человек лично корпел над маленьким разрезом в плаще и контролировал каждый мой шаг. Остается гадать, как в профессиональном служащем могут сочетаться и ответственность, и такое легкомыслие, отходчивость.

Личный пример – самый весомый аргумент. Сомневался я недолго, по дороге жмурился от наслаждения, подставляя лицо свежему воздуху.

К брошенной сумке мы вышли как раз к приходу отряда. Двое волокли по земле свернутую сеть, которая напоминала удава, проглотившего человека целиком, еще двое за края несли сеть, под которой виднелось кровавое пятно сети патрульных. Федя тащил на себе студента. Тот, похоже, только-только начал приходить в сознание и едва волочил ноги. Фома Кириллыч порывался помочь, но был так мал ростом, что невольно тянул студента вниз. Так что Феде приходилось тащить и командира тоже. Замыкающий нес в охапке топор, потухшие факелы и оброненные фуражки.

По рассказу служащих, со студентом приключилось примерно то же, что со мной на поляне. Отряд тронулся вперед, пока он заканчивал с узлом на веревке. К поляне студент шел чуть позади, не теряя из виду зеленых спин.

Под раскидистым дубом слуха его коснулся тихий треск, похожий на тот, с каким давится орех. Студент заозирался. Когда взгляд скользнул по низкорослому стволу, сердце его екнуло и ухнуло в пропасть, ноги вмиг стали ватными.

Из дерева торчало лицо размером с бочонок. Вместо кожи его покрывала коричневая кора, корой обросли и кустистые пряди волос. Под лысыми бровями горели два зеленых, как изумруд, глаза. Морщины на лбу двигались медленно, текуче, с величавостью морской волны.

В первое мгновенье показалось, что лицо смотрит прямо на него. Но когда зеленые глаза стали неторопливо ощупывать окрестности, студент понял, существо в дереве его не видит. При малейшем повороте головы слышалось поскрипывание, крылья большого, как мужская пятка, носа едва вздрагивали, обнюхивая воздух.

Юноша с мольбой посмотрел вслед отряду. Те не оглядывались и почти скрылись из виду. Словно копируя его движение, в ту же сторону медленно повернулась голова.

Операцию можно было закончить одним ударом дубины, будь она под рукой. Быстро же приподнять полу и достать оружие из сапога, представлялось задачей невообразимой.

Избавившись от гнета горящих глаз, студент как можно тише выпустил запертый в груди воздух. Неожиданно для себя выдох получился прерывистым и таким громким, что тело пронзила стрела страха. Огромная голова резким движением развернулась, сверкнувший злобой взгляд вперился, казалось, в скрытый под капюшоном рот. Крылья носа задвигались редко, но мощно, со свистом, как туннели, втягивая воздух.

Студенту хотелось зажмуриться и опуститься на корточки, чтобы занимать как можно меньше места. Он неотрывно следил за тектоническим движением морщин, всячески избегая встречи с зеленым взглядом. Знание знанием, а посмотреть в глаза сейчас казалось не менее опасным, чем, задрав полу, пуститься в пляс.

Голова, похоже, укрепилась в своих подозрениях. Сбоку из ствола начал вздуваться острый бугорок, под корой на глазах вырастала новая ветка. Чем дальше она выступала, тем шире раздваивалась у основания. Вскоре стало ясно, что это тощая рука, вылезающая локтем вперед. С надсадным скрипом, будто вот-вот надломится, рука вытянула из ствола тонкую, покрытую корой кисть. Долгим движением, каким вынимают клинки из ножен, она отлепила от дерева пальцы.

Вид этих пальцев заставил студента похолодеть. Длинные, как кинжалы, как сабли изогнуты, кончики их были заточены не хуже игл. Если голове вздумается внезапно метнуть руку, она пронзит грудную клетку как лист бумаги.

Не смея шелохнуться, студент наблюдал, как рука медленно, загребающими движениями начала приближаться к его лицу, длинные дуги пальцев плавно проглаживали воздух. Пятиться он не смел – вдруг под ногами треснет ветка. Продолжая принюхиваться, голова задирала подбородок, на юношу уставились черные провалы ноздрей. Эти провалы завораживали, в них можно было утонуть и плыть там, как в невесомости.

Когда кончики пальцев коснулись шнурка на виске, юноша почувствовал, как потекло по штанам в сапоги. Это произошло легко и непроизвольно, и почему-то никак не получалось остановиться. Пока шнурок покачивался возле скулы, деревянная рука завершила круг и пошла на новый, еще больше распрямляя локоть. Студента всего трясло, он уже не мог сдерживать прерывистого дробного дыхания. Видно было, что раскрытая ладонь сейчас упрется в ухо. Но рука вдруг замерла на полпути, голова со скрипом подалась ближе, крылья носа задвигались мелко и быстро. Не успел юноша подумать, что теперь точно обнаружен, изумрудные глаза налились дикой злобой, рука подтянулась к стволу и вдруг резко отмахнулась тыльной стороной ладони. Со стороны движение выглядело небрежным, но ощущение было такое, будто в грудь врезался таран. С громким криком юноша отлетел к осине, от удара по затылку в голове взорвался сноп искр. К корням он сполз уже без чувств.

Вопль услышал весь отряд. Только тут и заметили пропажу студента. Не теряя ни секунды, Федя с криками подскочил к ближайшему дереву, принялся молотить по стволу топором. Отряд быстро и бесшумно окружил выбранную березу.

Топор взлетел для очередного удара. Словно трепеща перед лезвием, береза задрожала, заскрипела протестующе, из ствола сверху вниз хлестко, как две плети, отделились руки, на сей раз белые, каждая длиной в две человечьих.

Руки покачались в воздухе, возвращая равновесие. Тут же одна ударом наотмашь выбила топор, другая сгребла Федю в охапку, рывком прижала к стволу. Свободная рука обвилась вокруг шеи. Федя застонал, чувствуя, что нечеловеческая сила сейчас раздавит его, как спелый арбуз.

- Ну? – выдавил он прижатыми к дереву губами.

Хватка неуверенно дрогнула и ослабла – как раз в этот момент несколько дубин покинули сапоги. Руки не успели отпустить пленника, дубины сильнее, чем требовалось, ударили по стволу. Федю смело с ног, он покатился кувырком в обнимку с каким-то комом из коры, затянутой мхом и лишайником. В воздухе мелькали то крошечные лапти, то пышная копна волос в цвет того же лишайника. Росточком ком был невелик, пятки едва дотягивались Феде до колен.

Отплевываясь и утирая грязь с лица, Федя поднялся, к нему уже бежали двое с расправленной сетью. В мгновение ока бес был схвачен и закутан…

Солнце клонилось к закату, когда все снаряжение было погружено в телегу. Следом под мышки на коня погрузили Фому Кириллыча. Он поблагодарил обоих, каждому горячо пожал руку, поблагодарил всех за профессионализм, равного которому видеть ему не доводилось. Студента посадили в телегу, хоть он пытался вяло сопротивляться.

Отряд тронулся в обратный путь. Как мне сказали, концентратор останется законсервирован до завтра. Утром сюда пришлют с десяток телег, а сам пень, скорее всего, сожгут.

Когда впереди показалось знакомое село, я услышал в голове колонны голос Парамона:

- Не так все плохо вышло, как могло бы, а? Глаза боятся, руки делают!

Фома Плетнев с другой стороны пригнулся к гриве, стараясь через старика на козлах отыскать глаза Парамона:

- Не правда ли хорошо, что нам осталось найти только третьего лешего и второй концентратор?..

БЕСОВСКИЙ ВЕСТНИК, № 9606, 19 июля;

НОВОСТИ: Письмо А.Н. Фролова в редакцию «Вестника», обратный адрес не указан; С. 14-15;

«Уважаемая» редакция, вам приходилось когда-нибудь разочаровываться в людях? Главного редактора, Эдуарда Харитоновича, я знаю давно. Для меня этот человек являлся образцом честности, неподкупности. «Только вдумайтесь, - говаривал я, - человек, который десятилетиями возглавляет популистскую сенсационную газету, в обыденной жизни ни разу не поступался принципами, ни разу не менял собственные приоритеты». Какой удар, какое жестокое разочарование…

Как вы уже поняли, дорогая редакция, на ваши головы обрушился Аркадий Наумович Фролов собственной персоной. Обрушился, чтобы вывести, наконец, вас всех на чистую воду. Хочу предупредить заранее, я и мой помощник провели бессонную ночь, множа на бумаге это послание. Если оно не будет дословно опубликовано в завтрашнем выпуске, все копии отправятся в самые крупные газеты Верхнего Северска и не только. В первую очередь, вашим конкурентам. А впрочем, я даже прошу вас облегчить мне работу и не публиковать письмо, чем быстрее вы продемонстрируете людям истинное лицо, тем будет лучше для всех.

Итак, с чего бы начать? Попался мне ваш выпуск от 14-го числа, где я прочел историю собственного сумасшествия. Что сказать, великолепный образчик вкуса и стиля, хохотал я до слез. Особо удачной показалась находка с колесом, снимаю перед автором шляпу. У этой статьи есть только один маленький недостаток: она не предназначалась для глаз участника тех событий. Но так случилось, и теперь перед нами конфуз.

В чем конфуз, спросит любопытный читатель? Тогда предлагаю вернуться мыслями к первому дню моего уединения в лесу. Сразу предупреждаю, рассказ мой много короче и не так увлекателен, как упомянутая статья.

Помню, стемнело, сижу я у костра и при скудном свете дочитываю потрясающую работу доктора Колосицына «Корни фольклорных образов Приморской губернии». Если уважаемый коллега читает это письмо – мои аплодисменты, некоторые решения иначе как изящными не назовешь, получил незабываемое эстетическое удовольствие. Когда стрелки на часах показали десять вечера, я совершил то, в чем раскаиваюсь: я взял рябиновую ветку и очертил круг. Все мы люди, все поддаемся слабостям, я признаюсь в своей слабости открыто.

Дальше, как умел, я соорудил лежанку и лег спать. Скажу я вам, таких странных снов раньше видеть мне не доводилось: то шепот голосов, то вдруг меня куда-то волокут, то чудится дорожная тряска. Первое, что я почувствовал, открыв глаза, - жуткая головная боль и тошнота. Потом увидел белый потолок, а затем – три койки с совершенно очаровательными молодыми людьми, которые не отрывали от меня глаз. На этом мои лесные похождения закончились.

Внимательный читатель наверняка заметил, что две эти истории отличаются не только художественной ценностью, есть некоторые расхождения и с сюжетом, и с деталями. Меня заинтересовала одна, где журналист особо отмечает, что служащие даже не притронулись к бумагам на столе. Сегодня ночью я пробрался в свой дом. Было непросто миновать двух служащих, дежуривших возле двери. Пользуясь случаем, передаю господам служащим низкий поклон. В такое время, когда нечисть вокруг бесчинствует, они не опускают рук, становятся опорой городским властям еще и в поимке сбежавших пациентов. Самоотверженность, достойная восхищения!

Как уже догадывается прозорливый читатель, своих бумаг я не нашел. Пропало и несколько книг с выдержками из архивных материалов Верхнесеверского и Светлогорского острогов. Слуг в доме тоже не было.

Уважаемые жители Верхнего Северска, на ваших глазах было втоптано в грязь имя, была разрушена репутация ученого, была унижена личность. Хочется спросить автора статьи: «Господин Востриков, а не позабыли вы, что такое журналистская честь?»

Недоверчивый читатель спросит, да мыслимо ли, чтобы печатное издание громогласно, на всю общественность, опубликовало откровенную ложь? Давайте разберемся. Для этого должен познакомить читателей с моим новым другом: Олег Ильин, корреспондент «Бесовского вестника» в Каменногорске. Вам, как и мне, будет небезынтересно выслушать его историю.

Около двух недель назад в окрестности Каменногорска прибыла экспедиция из губернского острога. В связи с подозрением на концентратор, как было заявлено. Разумеется, редакция «Вестника» не могла оставить такое событие без внимания.

Вечером перед отправкой к Олегу пожаловал сам директор филиала. Он с порога заявил, что предыдущий претендент получил другое задание и в командировку придется ехать Олегу. Потом добавил, что решение о командировке согласовать с центром они не успевают, действовать придется на свой страх и риск. А посему, мол, езжай-ка ты, знакомься со всеми, но никуда не высовывайся, рассказ о захвате напишешь со слов служащих. Не дай Бог с тобой что случится, первой полетит моя голова, да и тебе потом работы не видать. А чтобы за эту маленькую ложь совесть не мучила честного журналиста, положил на стол банковский чек.

Благо, есть еще достойные журналисты. Заподозрив, что предыдущий претендент от чека отказался, мой верный соратник решил разобраться и пообещал директору сделать все как надо. А следующей ночью, когда отряд собрался выступать на операцию, неожиданно изъявил желание следовать с ними. В лесу его предупредили, что придется долго сидеть в засаде. Отряд расположился на полянке и затих. Проведя несколько часов в кромешной тьме, когда никто не двигается и не произносит ни звука, попробуйте не задремать. Задремал и мой бедный товарищ. Надо ли уточнять, где он проснулся?

Теперь два слова о лечебнице. Олег Ильин провел там чуть больше недели, поскольку законные требования выпустить или позволить ему поговорить с директором игнорировались, все остальные расспросы журналист встречал презрительным молчанием. О чем было доложено директору. И на следующий день в его карте появился вердикт: «кататонический ступор». Не иначе, новое слово в искусстве диагностики, личный контакт, по всей видимости, отныне пережиток прошлого.

Что это, преступное легкомыслие, халатность? Или все проще: нет никакой разницы, что будет указано в истории болезни? Благо, мы не можем допустить такую ужасную мысль, ведь это означало бы, что подобные больные поставлены здесь на поток, а лечебница из заведения, призванного помогать, по совместительству становилась бы тюрьмой для неугодных «очевидцев».

Олега переместили в палату к пациентам с похожим диагнозом. Находчивый журналист получил возможность понаблюдать проявление симптомов, и уже через день мой умело цепенеющий друг усыпил бдительность лечащего врача и выкрал снотворное. А еще на следующий день получил сообщника в лице вашего скромного слуги.

Тот же недоверчивый читатель заметит: да ведь во всех острогах служат тысячи, десятки тысяч людей! Мыслимо ли, чтобы и они все врали? Таких читателей я отправляю к моему интерью с Борисом Востриковым, где я указывал, что в острог набирают исключительно детей-сирот. Мы с вами взрослые люди, понимаем, что при желании из ребенка можно вылепить все что угодно. Попробуйте-ка туда попасть в сознательном возрасте да при живых родителях. А насчет десятков тысяч, давайте задумаемся, всем ли обитателям острога по долгу службы приходится непосредственно сталкиваться с нечистью? Кто из них ну никак не мог бы избежать прямого контакта? На ум приходят только бригады захвата, не так ли? Некоторые могут действительно верить, что за глухой дверью камеры отсиживается опасный бес. Не наводит на мысль, что именно в бригады захвата и набираются самые «благонадежные»?

Вернемся к журналу. Уважаемые читатели давно знакомы с «Бесовским вестником», видели много статей в рубрике «спецкомандировка». Самые внимательные наверняка заметили, что авторы рубрики обычно деликатно обходили вопрос личного свидетельствования, в нужный момент избегали местоимения «я». Что-то внутри не позволяло им перешагнуть последнюю черту.

Освободившись из лечебницы, первым делом я хотел было проверить, нет ли на имена корреспондентов «спецкомандировки» открытых счетов в Государственном банке, через который и финансируется деятельность острогов. И сразу наткнулся на два препятствия: во-первых, моя персона отбрасывает теперь такое сияние, что все старые связи отвернулись, дабы не ослепнуть, а во-вторых, выяснилось, что все корреспонденты «Вестника» работают под псевдонимами. Олег Ильин в миру, на работе мой соратник именовался Бенедиктом Выриным. Борис Востриков, Владимир Бочков, Богдан Вышинский – везде комбинации аббревиатуры названия газеты: «БВ», «ВБ». Узнаю чувство юмора Эдуарда Харитоновича.

Пусть читатели решают сами, а меня неудача только укрепила во мнении, что перед нами карманное издание, которое не постесняется напечатать что угодно, если это в интересах острога. Чего стоит одна история с каретой в центре города. Еще до выезда в лес я пытался отыскать прямых очевидцев. Непростым оказалось делом, дорогие читатели. Уж очень быстро и организованно жители были разогнаны по домам, беспримерная расторопность. В отличие от журналистов «Вестника», мне не удалось найти ни одного. Просто поразительно, учитывая масштаб происшествия. Но я не оставлю попыток, и буду отчитываться о результатах здесь же. Кто знает, может мне даже выделят отдельную колонку и дадут звучный псевдоним.

А теперь я призываю обманутых читателей взглянуть на проблему со стороны. Мы живем в уникальное время, нас уверяют, что вокруг происходят масштабные события, которые должны бы касаться всех и каждого, но которые никто на себе не ощущает. Своими статьями они создали параллельный мир, мир на бумаге, если хотите. Все бы ничего, мало ли пишется сказок, но мир этот сходит со страниц и тесно вплетается в наш. Мы с вами опомниться не успели, а он уже диктует свои условия, теперь мы вынуждены под него подстраиваться и оплачивать его существование, между прочим.

Представляю ухмылку сообразительного читателя, ведь и моя борьба с острогами, мои слова существуют для него на той же бумаге. На суд читателя вынесено два противоположных мнения, оба, смею надеяться, одинаково убедительны. Однако ни одно из них не пощупать, критериев правды для бумаги нет, кому верить – непонятно. Я могу предложить уважаемым читателям только один выход.

Остроги существуют почти тридцать лет. Отбросьте суеверия, отбросьте домыслы о причинах болезни единственной коровы и спросите себя честно: за эти тридцать лет видели вы нечистую силу своими глазами? А потом подойдите к людям, которым доверяете, и спросите их. Если и это вас не убедит, поставьте на чаши весов меня и остроги и ответьте, у кого больше причин для вранья, кому это выгодней? А когда вранье вскроется, кто больше пострадает, одинокий ученый, которому негде искать защиты, или самая крупная за всю нашу историю организация? С таким информационным ресурсом большинство людей все равно позволят дурить себя и дальше. А финансирование данной структуры Государственным банком наводит на крамольные мысли: нет ли там заинтересованности на самом высшем уровне?.. Так что им будет?..

И напоследок. Господин особый попечитель острогов, господин Дуров, я обращаюсь к вам. Вы уничтожили мое имя, вы уничтожили мою карьеру, вы сделали из ученого посмешище, превратили в изгоя общества. Но вы совершили ошибку, думая, что избавились от меня навсегда. Люди, подобные вам, люди, наделенные властью и богатством, убеждены, стоит им продемонстрировать свои возможности, любая проблема разрешится сама собой. Ошибочка вышла, дорогой наш манипулятор, и она обойдется вам дорого.

Господин Дуров, я бросаю вам перчатку, с этого дня прохожие на улицах будут видеть меня в одной перчатке, вторую я надену только тогда, когда последний камень с ваших острогов будет вмонтирован в стену приюта для беспризорных. Господин Дуров, это война.

С уважением к читателям, но не к редакции, Фролов, Аркадий Наумович.

P.S. С нетерпением жду воскресенья, когда выйдет еженедельный выпуск журнала. Что-то мне подсказывает, после этого письма мы с вами станем свидетелями «бесспорного» существования нечистой силы.

БЕСОВСКИЙ ВЕСТНИК – неделя, № 27, 15 – 22 июля;

СПЕЦКОМАНДИРОВКА, 19 июля, спец. корр. Виктор Брюлов, Верхнесеверский острог;

Наш поход за лешим стал ярким пятном в рутине острожных будней, история обсуждалась на всех уровнях – от гимназистов до командного состава. Мнительность провинившегося заставляла меня в каждом случайном взгляде подозревать насмешку или осуждение. Я был уверен, что в рассказах очевидцев хотя бы вскользь упомянулась некоторая «заминка», а потом и порванный плащ журналиста. Стыд заставлял меня избегать встречи со знакомыми лицами.

Из слухов я узнал, что навело Фому Кириллыча на мысль о третьем лешем и втором концентраторе. Я хорошо помнил, как маленький ротный резко изменился в лице, заглянув под сеть с покойником. Как выяснилось, вместо покойника он увидел уже переметнувшуюся нежить. Мне этот факт не сказал бы ни о чем, но из уст людей разбирающихся объяснение выглядело предельно просто: человек, погубленный бесом, всегда становится подручным своего убийцы. Леший мог не трогать тело под сетью, пока оно было просто телом, но Фома Плетнев был свидетелем полного обращения упыря. При этом леший на поляне так и не прибег к помощи медведя, чтобы освободить «созревшего» подручного. Это означало ровно одно: под сетью лежала не его жертва. Тогда чья? Леший, побывавший в остроге, лишился и дубины, и власти над зверьми. Отсюда вывод: в смерти собаки повинна другая дубина. Как мог догадаться я сам, там, где вторая дубина, там и второй концентратор. А лешего, напавшего на Аркадия, к поляне притянул запах свежей крови. Запах, пробудивший голод.

Фома Плетнев, сказавшись больным, закрылся у себя в кабинете и второй день не показывал носа. Я подозревал, в случившемся он винит себя. Винит за то, что не сумел раскрыть дело еще до выезда в лес. Хотя как можно было предугадать такое не выходя из кабинета, я не понимал. Не помогли даже угрозы краснокожего Виталия Владимировича выломать дверь, если он не выйдет немедленно.

Ситуацию усугубила вчерашняя новость, всколыхнувшая весь острог. Произошла расконсервация концентратора. Прибывшая на место бригада обнаружила нашу с Парамоном сеть разорванной. Сам концентратор был пуст. Взаимовыручка в мире нечистой силы в последнее время стала делом обыденным, а второй леший с дубиной вполне мог оказаться в другом концентраторе, или вовсе на воле. Теперь Фома Плетнев наверняка казнил себя и за то, что не предусмотрел столь очевидную вещь.

В дополнение к прочему, нынешним утром все словно вступили в тайный сговор. Центральной фигурой сговора выступал, похоже, я. Помня совет Виталия Владимировича, я прохаживался неподалеку от одноэтажных зданий с решетками на окнах – научных лабораторий. Снующие вокруг служащие все как один старались не смотреть в мою сторону, поспешно отводили глаза. В мимолетных взглядах я улавливал не то сочувствие, не то – к удивлению - вину.

Странность раскрылась, когда в руки мне попал утренний выпуск нашей газеты.

Заявление профессора Фролова было встречено в этих стенах равнодушно. Оно не изменило ровным счетом ничего, словно относилось к каким-то отвлеченным вещам, а не конкретно к острогу и его обитателям. Немного изменилось отношение ко мне, служащие как будто считали себя причастными к тому, что пострадала моя репутация. В остальном за целый день я не услышал ни одного комментария к письму. Выдержка, достойная восхищения. Сам я не мог избавиться от ощущения, что и мне, и моим боевым товарищам плюнули в лицо. Остается надеяться, читатели, знающие меня давно, не отвернутся после первого же вброшенного семени раздора. Что еще я могу добавить?..

Несмотря на шестинедельные вакации, всюду слышались смех и болтовня студентов. Старшекурсники не разъезжались в надежде, что за нехваткой рук их привлекут к операциям. Да и куда ехать сиротам? Разве что в специально организованные для них летние колонии, где есть возможность пообщаться с детьми из других острогов. Те немногие, кто и хотел бы отдохнуть на природе, опасались, как бы товарищи не заподозрили в трусости.

В отличие от меня, студент, столкнувшийся с лешим, не старался держаться уединенно. В окружении стайки друзей он то и дело мелькал на территории роты захвата. Я решил, хотят первыми попасться под руку, если понадобятся добровольцы. Как и я, студент, наверное, мечтал реабилитироваться в собственных глазах. Но возле площади крепостной роты увидел я совсем не то, что ожидал. Как только на дороге показался Федя Шестернев, компашка метнулась ему наперерез. Без всяких предисловий студенты набросились на него с какими-то нелепыми вопросами, как то: слышал ли он о новой биологической классификации профессора Золотищева, знает ли, к какому вариетету какого подвида теперь относится коргоруша Солонецкой губернии, какие рудиментарные функции отличают типичного упыря в первые недели его жизни – в общем, вопросы, которые поставили бы в тупик любого служащего, двадцать лет не бравшего в руки учебник.

Немного краснея, Федя неловко улыбался, неуверенно кивал на предложенные заведомо ложные подсказки, чем вызывал хохот компании. Выглядел он при этом вполне мирно, дружелюбно. То ли вправду не понимал, что над ним нагло смеются, то ли нежелание идти на конфликт было в нем сильнее гордости.

Когда студенты, насмеявшись, отстали от служащего, я услышал в их рядах:

- Да уж, брат Алексашка, твоя правда, презабавный персонаж!

- Удручающая темнота!

- Не помешало бы время от времени проверять таких на профпригодность.

- Классическая посредственность, - снисходительно диагностировал последний.

Шумная компания прошагала мимо, меня студент отказался заметить даже с расстояния вытянутой руки.

С площади я уходил с таким чувством, будто проглотил отравленную пилюлю. Студент просто-напросто не смог простить тихоне Феде, которого ни во что не ставил, собственный страх, не смог смириться с тем, какой предстала реальность. Особенно почему-то покоробило это презрительное «посредственность». Что вообще это слово означает, какое-то особое состояние ума, строго отведенное место в обществе, с которого не дай тебе Бог сойти, чтобы не заработать еще больше пинков? Почему оно звучит как приговор?

Сколько умов изощрялись, прилепляя его к разного рода личностям, наделяя неугодными для себя свойствами. Ладно студенты, но когда похожее высокомерие и самолюбование демонстрируют мудрые мужи, становится тоскливо. Да простят меня читатели за эту рефлексию, тяжело видеть, когда человек не знает, что с этим ярлыком делать. Тем более такой человек, как Федя. Уверен, сколько его ни пинай, он и в следующий раз безропотно отвлечет удар на себя. Мир точно не станет хуже без этого несправедливого и бессмысленного слова.

Когда время подошло к обеду, дверь одного из зданий с лабораториями открылась. На улицу вышла невысокая стройная фигура, я с удивлением узнал Леонида из приемной.

Леонид посторонился, пропуская вереницу людей в белых халатах. Среди старых и молодых лиц я не нашел похожих по описанию на Свиридова. Не меньше полутора десятков ученых и лаборантов направились в сторону университетской столовой. Едва порог переступил последний, Леонид вернулся внутрь, дверь закрылась.

Такую возможность упускать было нельзя. Я кинулся ко входу, постучался и, не дожидаясь ответа, потянул ручку.

- Здравствуйте, - негромко произнес я в темный коридор.

Леонид полуобернулся и на миг застыл в такой позе, будто сейчас поднимет дуэльный пистолет.

- Господин корреспондент? Что вы здесь делаете?

- Вы позволите? – вместо ответа спросил я и с виноватым видом шмыгнул внутрь, почти не сомневаясь, что меня сейчас выставят.

Внутри было светлей, чем показалось с улицы. Пучки света от маленьких окон разрезали коридор на несколько равных частей, дальней стены отсюда не было видно.

Леонид выжидающе молчал, я робко приблизился.

- Я с утра пытаюсь встретиться с доктором Свиридовым, - признался я. – Вы не подскажете, где его можно найти?

Леонид покачал головой:

- Вряд ли у вас что-то получится, доктор Свиридов сегодня занят в лаборатории.

- Очень жаль. Быть может, вы знаете, когда он освободится?

Дальше по коридору тихонько скрипнули петли. Мы оба обернулись на звук.

- Я слышал свое имя? – донесся спокойный вкрадчивый голос, с первых звуков располагающий к доверительной и обстоятельной беседе.

В падающий от окна пучок света попал высокий человек в халате. Он прикрыл дверь, дважды провернул ключ.

- Леонид Илларионович, вы нужны мне во втором корпусе, - произнес он, приближаясь к выходу, и представился, глядя на меня: - Александр Яковлевич Свиридов, чем могу помочь?

Двигался доктор не в пример своим коллегам спокойно, без суеты, осанка ничуть не пострадала от ежедневных трудов в лабораториях и за бумагами. Халат ученого он легко мог сменить на мундир военного, никто не заметил бы подмены.

- Здравствуйте, меня зовут Виктор Брюлов, я корреспондент «Бесовского вестника». У вас найдется минутка ответить на пару вопросов? Если сегодня не получится, вы можете назвать любой день и любое удобное время.

Доктор вежливо кивнул, протянул руку.

- Я ждал, что рано или поздно мы с вами встретимся. После возвращения несколько минут я, пожалуй, смогу вам уделить. Если хотите, можете подождать здесь, присмотрите за корпусом. – Он указал приглашающе на столик сторожа под окном. – Мы с Леонидом не задержимся.

Я принял предложение с радостным удивлением. Не думал, что постороннему так просто оказаться в святая святых любого острога. Впрочем, чего им опасаться, не станет же гость взламывать двери лабораторий.

Едва они вышли за порог, я был бы не я, если бы тут же не отправился осматривать коридор. Все двери тянулись вдоль одной стены, а окна – вдоль противоположной. На табличках я прочитал: «Биохимическая лаборатория», «Лаборатория физиологии нечистой силы», «Лаборатория физиологии движений», «Лаборатория эволюционной физиологии». Все двери были заперты. У таблички, гласящей: «Лаборатория имени пр. Ирвинского», я задержался чуть дольше. Не тот ли профессор, автор околонаучного труда про параллельный мир нечистой силы? Зачем понадобилось называть лабораторию именем шарлатана, потерявшего рассудок? Я подергал ручку, та, конечно, не поддалась.

Вид следующей двери заставил меня сперва замедлиться, а затем остановиться в волнении. Она была обита мягким толстым материалом, похожим на ворсистое одеяло. Если на двери и была табличка, она скрывалась под импровизированной обивкой. Вряд ли я увидел глазами, скорее возникло ощущение, будто между дверью и выступом косяка есть щель, незаметная под толстым материалом.

Метнув вороватый взгляд в оба конца коридора, я тихонько надавил ладонью на ручку. Шурша обивкой, дверь с натугой сдвинулась.

Я постоял, не отрывая глаз от расширившейся щели. Потом еще раз с волнением огляделся и надавил сильней. Дверь зашуршала громче и высвободилась, покачиваясь по инерции на смазанных петлях. В ребре ее виднелся выдвинутый стальной язычок. Дело не в разгильдяйстве одного из ученых, обивка, похоже, помешала двери закрыться плотно, и язычок ушел в пустоту.

В образовавшуюся щель не пролез бы кулак, я приблизился к косяку, спросил негромко:

- Есть тут кто-нибудь?

Внутри царила какая-то неестественная, глухая тишина, мгновенно поглотившая звуки моего голоса В нерешительности я посмотрел на выход в конце коридора. Если заметят, не подставлю Леонида? Из-за меня он не успел проверить двери после ученых. Однако рука уже толкнула преграду.

На мгновение показалось, что я попал под крышку рояля. От пола до потолка повсюду громоздились стойки со струнами. Они облепляли стены, вдоль и поперек загромождали центр комнаты, для людей были оставлены узкие петляющие проходы. Стойки отдаленно напоминали разные по величине арфы. Возле самых высоких стояли стремянки, на ступеньках некоторых из них я увидел деревянные молотки. Длина струн варьировала от нескольких дюймов до метров, сильно разнилась толщина: тут тебе и настоящие стальные веревки в три пальца, и тончайшие волоски. Стены и потолок были обклеены тем же материалом, что и дверь. Видимо, звукоизоляционным.

Я влился в один из проходов, с любопытством озираясь. Помещение окутывал мягкий полумрак, дневной свет проникал сюда через два маленьких окна, оба находились под потолком в дальней стене. Отсюда видно было, как в проникающих лучах над гигантскими музыкальными инструментами вихрится пыль.

На деревянных стойках напротив каждой струны краской обозначались комбинации букв и цифр. Такие же комбинации я нашел на сотнях листков, которыми был завален единственный свободный стол. Кроме листков никаких признаков того, что нахожусь в лаборатории, я не нашел. Ни оборудования, ни каких-нибудь колб, ни перегонных печей. Словно попал в антикварный магазин струнных инструментов.

Проход то ширился, то сужался, иногда приходилось идти бочком. На повороте я пощупал несколько струн. Они оказались натянутыми с такой силой, что больше напоминали неподвижные стальные стержни. Я пальцем поддел одну, но ничего не услышал. Если она и колебалась, то совсем мелко, неуловимо для глаз.

- Нет, - прозвучал хриплый надломленный голос.

Я подскочил в испуге, завертелся на месте, как пойманный с поличным вор.

- Кто здесь? Простите, дверь была не заперта, и я…

Голос звучал совсем близко, но за нагромождением струнных конструкций я не мог разглядеть его обладателя.

- Я не хотел вам мешать и немедленно покину помещение, - пообещал я и попятился, продолжая водить взглядом по заставленной комнате. Развернулся я неудачно и ткнулся затылком в стальные канаты.

- Нет, - повторил голос.

Я снова вздрогнул, повернулся на звук.

- Я не понимаю, - признался я, - что – нет? Что вы хотите сказать?

А у самого под рубахой уже встопорщились тысячи мурашек. Этот голос не был похож на человеческий, гортань человека не способна рождать звук, не отличимый от скрежета ржавых шестеренок.

Ответа на мою реплику не последовало. В голове вспышкой мелькнула догадка, я медленно поднял руку и костяшками пальцев ударил сразу по нескольким струнам. После короткой паузы голос скрежетнул:

- Нет.

Чувствуя, как вслед за мурашками бешено забилось сердце, я осторожно тронулся в сторону звука. На развилке еще раз ударил по струнам и, когда услышал очередное «нет», свернул направо. Узкий проход привел в угол комнаты, я остановился перед двумя черными занавесками. Они образовывали квадрат со стороной в два шага и напоминали примерочную в магазине портного. Плотная непроницаемая ткань висела неподвижно, как застывшее изображение на холсте.

- Вы за шторкой? – зачем-то спросил я, цепенея от звука собственного голоса.

Если внутри и был кто, в беседу втягиваться он не спешил. Зато теперь я услышал странные причмокивания, тихие, но отчетливые.

Я взялся за шторку, медленно отодвинул на несколько дюймов. Подождал, не возмутятся ли моей бесцеремонностью. Звуки по ту сторону не изменились. Я вдохнул поглубже, рука снова взялась за ткань, чуть помедлила, а потом сильным движением отдернула занавеску.

Я вздрогнул и отпрянул. Внутри сидел человек в самой странной одежде, какую мне доводилось видеть. Это напоминало комбинезон из плотной резины. Цельный, без отверстий для рук и ног, ладони были как в резиновых носках, отсутствовали отсеки даже под большие пальцы. Не закрывал комбинезон только голову, я видел низко склоненный затылок, длинные волосы покачивались возле колен, пряча лицо. Человек напоминал мающегося сумасшедшего, и, судя по всему, методично жевал резину на руке.

Он сидел в углу клетки, сплетенной из веток боярышника. Наверняка не случайно с веток не были удалены шипы. Еще не до конца веря безумной догадке, я обратился к нему как к полноценному собеседнику:

- Здравствуйте, я корреспондент, моя редакция… - голос подвел меня, я умолк, продолжая рассматривать клетку и заключенного, который и сейчас не отреагировал на чужой голос.

Одна из боковых стенок оказалась передвижной, к прутьям ее были приделаны десятки кольев длиной с палец. Все колья смотрели внутрь клетки. Рейки для колес располагались так, что стенку с кольями можно было двигать навстречу узнику. Не иначе этакая бесхитростная камера пыток.

- Что… передать? – внезапно прохрипел голос.

Я метнул взгляд обратно на заключенного и обмер. Он смотрел на меня. Сквозь грязные пряди как сквозь прутья каминной решетки горели красные уголья, виднелась мертвенно-синяя кожа, наружу выступал скошенный кончик носа, на котором была вырвана одна ноздря. На ее месте чернело маленькое круглое отверстие. Уцелевшая ноздря чуть подрагивала, видимо, чуя мой страх.

Хоть внутренне я подозревал, кого увижу, зрелище оказалось выше моих сил. Я попятился боком, понимая, что сейчас сорвусь на бег. Однако со страху вновь неуклюже врезался плечом в толстые, как тросы, струны и шлепнулся на пол.

- Нет, - отозвался заключенный. – Что… передать?

Он говорил монотонно, без эмоций, неумело коверкал, просвистывал слова, словно больших трудов стоило управиться с языком. Я успел заметить, что во рту у него вырваны клыки, а остальные зубы наполовину спилены. В деснах остались торчать короткие тупые квадратики. «Чтобы не мог себя пожрать, - догадался я. – Потому и в комбинезон одели. Хотят, чтобы оставался голодным?»

Лишь когда поднялся, я обнаружил, как сильно меня трясет. Я прижался спиной к лестнице струн, ища опоры и насколько возможно отстраняясь от клетки.

- Вы меня слышите? – спросил я чужим голосом.

- Слышу…

- Вы меня понимаете?

- Я… понимаю…

Я снова смолк, потрясенный. Ерунда какая-то. После слышанных в лесу криков я разузнал, что нечистая сила умеет говорить разными голосами. Но именитые исследователи как один утверждают, что голоса эти звучат в головах жертв и берутся оттуда же. Передо мной стоял мертвец, который говорил собственным. Говорил осмысленно, даже назвал себя «Я». Что это, как не зачатки личности?.. Что они тут делают с подопытными?

Заключенный встал, покачиваясь, придвинулся к прутьям.

- Я – передам, ты – мясо, - коротко предложил он и протянул руку, словно действительно надеялся, что в нее вложат кусок мяса. Красные глаза смотрели неотрывно. В этих глазах не было зрачков, невозможно было определить, видит он меня или ориентируется на запах.

- У меня нет мяса, - признался я дрогнувшим голосом.

Долгую минуту заключенный рассматривал меня. Наконец, рука в резиновой варежке безвольно упала. Будь передо мной живой человек, я бы заподозрил в этом жесте разочарование.

- Что… передать?.. – покорно спросил он.

Стальные веревки уже до боли врезались в спину, я отстранился чуть вбок. Заключенный приблизился к прутьям настолько, что можно было кончиком пальца коснуться рваного носа.

- Передать кому? – спросил я.

Заключенный помолчал, словно выбирая подходящее слово, наконец обронил:

- Нашим.

- Нечистой силе?

На сей раз тот замолк надолго. С колотящимся сердцем я просто наблюдал и не помогал ему выпутаться. Заключенный умел застывать, как гипсовая статуя, и, похоже, мог не двигаться часами.

- Вы общаетесь… с вашими? – наконец прервал я тишину.

- Да.

- А они с вами? Вы их часто слышите?

- Раньше – всегда, теперь – не слышу…

Я скользнул догадливым взглядом по обивке на стенах и потолке.

- О чем же они говорили?

- О… вас.

Холодок скатился у меня по спине.

- Только о нас?

- Всегда…

Я отодвинулся еще чуть вбок.

- Много всего ваших?

- Вы… узнаете.

- Я узнаю?

- И ты… узнаешь.

- Когда?

Мне стало совсем не по себе. Собеседник опять окоченел, задумавшись. Словно в самом деле принялся высчитывать конкретный день.

Все это с трудом походило на правду. Много людей похвастают участием в беседе с упырем? Если бы не мой поход в лес с бригадой, если бы не увиденное там собственными глазами, на ум пришла бы сцена с кикиморой, обвиненная профессором Фроловым в умелой постановке. Живо представляется его скептическая улыбка, мол, на важнейшем объекте острога постороннего оставляют одного, дверь лаборатории оказывается не запертой, а внутри на блюдечке говорящий упырь…

После долгой паузы заключенный повернулся профилем, задрал голову к окну под потолком.

- Свет погаснет, - вдруг заскрипел он монотонно, - потом еще раз… и еще раз… и еще раз…

Я почти сразу потерял счет его перечислениям, ощущая, как покрываюсь гусиной кожей. Счет оборвался довольно быстро. Сколько там было названо, недели три, две? Меньше?..

- И что тогда случится? – спросил я пересохшим ртом.

- Вы… узнаете, - повторил тот. Он развернулся, не мигая уставился сквозь прутья решетки и волос. Я сдвинулся по струнам на несколько дюймов, его глаза остались направленными мимо меня.

- Вы об этом говорили кому-нибудь из… наших? – Я почему-то упорно продолжал обращаться к мертвецу на «Вы».

Его голова чуть повернулась на звук.

- Никто… не спрашивал.

- Вы могли бы сказать то же самое следующему, кто придет после меня?

Сам я решил до поры не раскрывать проникновения в лабораторию. Даже не был уверен, помещать ли диалог в еженедельный выпуск.

- Я – скажу, ты – мясо, - не сдавался заключенный и вытянул руку. В этих резиновых чулках создавалось впечатление, что у него четыре ноги, и стоять на двух ему непривычно.

- Мясо даст следующий, кому вы расскажете, - солгал я.

Мои слова заставили пленника задуматься, вытянутая рука потянулась ко рту. Подобно младенцу он сунул варежку в рот и начал жевать пальцы.

- Давно вы знаете наш язык? – поинтересовался я.

- Всегда.

Запоздало я сообразил, что раньше он тоже был человеком, поправился:

- Когда вы научились говорить?

Мертвец выпустил руку изо рта, посмотрел ничего не выражающим взглядом, тело в комбинезоне неуклюже качнулось, оборачиваясь к окну.

- Свет погас… и еще раз… и еще раз… и еще раз…

Новый отсчет затянулся дольше предыдущего. Я испугался, что Свиридов с Леонидом вот-вот вернутся, а журналиста нет на месте. Пока внимание пленника было поглощено окном, я бесшумно заскользил к проходу. И когда уже готов был нырнуть в узкий коридор, вдруг наступила тишина. К удивлению, лицо мертвеца вернулось не в исходное положение, а уставилось прямиком на меня, хотя я сдвинулся больше чем на шаг.

Это показалось подозрительным. Как он сориентировался так точно, неужели я шумел громче, чем в тот раз, когда спиной терся о струны? Наверное, с расстоянием и запах перемещается ощутимей.

Однако теперь я присмотрелся к пленнику внимательней. Мелькнула непрошенная мысль, как нелепо выглядел бы я со стороны, будь эта сцена поставлена специально для меня, как посмеивались бы зрители над глупыми вопросами доверчивого дурака. Я едва удержался от того, чтобы поводить ладонью перед огненными глазами.

- Ну, мне, наверное, пора, - неловко пробормотал я и добавил, покраснев мочками ушей: - Не буду вас задерживать.

Оцепенев конечностями, заключенный равнодушно смотрел, как я пячусь в проход. Уже за порогом лаборатории я спохватился, что не задернул занавеску на клетке, но было поздно, за окном послышался рассудительный голос доктора Свиридова. Я поплотней прикрыл дверь и устремился к столу.

БЕСОВСКИЙ ВЕСТНИК – неделя, № 27, 15 – 22 июля;

ИНТЕРЕСНЫЕ БЕСЕДЫ, 19 июля, доктор естествознания А.Я. Свиридов, 1-й корпус научно-исследовательских лабораторий Верхнесеверского острога;

Случай в лаборатории выбил меня из колеи, мешал сосредоточиться, но при всем при этом я сразу попал под обаяние личности господина Свиридова. Есть люди, одно присутствие которых притягивает всеобщее внимание, как по законам магнитного поля. Ученый словно источал вокруг себя заряженные частицы, которые естественным образом концентрировали на себе перекрестье взглядов. Думаю, причина отчасти кроется в той славе, какую он приобрел своими деяниями, своим прошлым и настоящим.

Господин Свиридов располагал к себе и внешностью: правильные черты лица с высокими скулами, правильной формы лоб. В открытом умном взгляде чувствовалось спокойствие и уверенность. Голос его обладал редким даром задавать беседе взвешенный размеренный тон, исключать суету и спонтанность, создавать в помещении атмосферу вежливого доверия. Его суждения отличались прямотой, искренностью и твердой логикой. Я испытывал подчас удовольствие, выбираясь под его руководством из лабиринта заблуждений.

Говорить с ним было приятно, приятно было слушать правильную речь и просто находиться в его обществе. Мне в некотором смысле льстила причастность к большому уму, достоинству и успеху, которые олицетворял этот человек. Наверняка многие студенты видят в докторе пример для подражания…

Маленькое отступление, не относящееся к теме нашей беседы. На одной из дверей лабораторий я видел имя профессора Ирвинского, автора небезызвестной монографии. Зачем понадобилась называть лабораторию в честь шарлатана, она имеет какое-то отношение к его исследованиям?

Боюсь, не смогу удовлетворить ваше любопытство, не имею права раскрывать детали деятельности этой лаборатории без соответствующего разрешения. А по поводу названия - его придумывал не я. Однако не вижу ничего предосудительного в том, чтобы отдать дань уважения памяти этого человека. Его вклад в науку выходит далеко за пределы упомянутой монографии.

Ну хорошо. Добившись аудиенции у доктора Свиридова, нельзя не вспомнить событие, принесшее ему широкую популярность.

Вы имеете в виду магистерскую диссертацию?

Да, конечно. Недавно выходила статья моего коллеги, из которой я узнал, что попыток соискания степени было две. Глядя на вас, трудно представить, как вы теряете самообладание и говорите что-то такое, за что приходится извиняться перед профессурой. Насколько правдива та история?

История правдива от начала до конца, готов подписаться под каждым словом. Не нужно вам объяснять, что молодость нетерпелива к проявлениям консерватизма, косности в ее понимании. Первая неудача многому меня научила, больше таких ошибок я не совершал.

Поправьте, если ошибаюсь, не в том ли самом номере было опубликовано письмо из деревни Топорово, подписанное как «Нилыч и Парфен».

Да, все верно. Обычное рядовое письмо, мы публикуем такие сотнями. Чем оно могло заинтересовать вас?

Не совсем рядовое. Тут мы имеем дело с самовольной расправой. Крайне непрофессиональной, к тому же. Только своевременные действия нашей бригады помогли предотвратить неизбежные жертвы. Упырь теперь находится в одной из камер острога. Дурной пример заразителен, как вы знаете, я бы просил редакцию «Вестника» в будущем не публиковать подобные случаи самодеятельности, а сразу перенаправлять нам.

Я непременно передам ваши слова Эдуарду Харитоновичу. В той же статье упоминалась одна деталь, вызвавшая много вопросов у читателей. Я имею в виду слова профессора Фролова об ударе кикиморы о клетку. В качестве примера профессор приводил работы ботаника Лугового, где указывалось на невозможность ответного воздействия болотной нечисти на можжевельник. Между тем от удара клетка чуть не перевернулась. Вы можете разъяснить читателям эту странность?

Ничего странного тут нет. Нужно понимать, что профессор Луговой встречался с нечистой силой всего раз в жизни. Встреча продлилась не дольше нескольких секунд, и спасся профессор случайно, при помощи того же можжевельника. Безответное воздействие - всего лишь его гипотеза. Гипотеза ошибочная.

Как же такое возможно? Автор стольких исследований о водной нечисти по сути даже с ней не сталкивался? Вы это знаете наверное?

Я это знаю совершенно точно, ибо не единожды имел честь личных с ним бесед. Пытался уговорить поступить на службу в острог и уже без помех заниматься наукой. Безрезультатно.

Но ведь говорят, его труды включены в университетскую программу.

Конечно, что тут удивительного. Господин Луговой выдающийся ботаник, серьезный ученый. Вольно или невольно, профессор Фролов не упомянул, что на факультете знахарства используются далеко не все труды уважаемого ботаника. Только те, которые оправдывают себя на практике. Пресловутый «О свойствах можжевельника», к примеру, не использовался нами никогда. Понимаете в чем дело, как ученый добросовестный, профессор Луговой скрупулезно собирал слухи и поверья на интересующую его тему, но в отсутствие опытных данных был не способен отличить правду от вымысла. Существует одно поверье, в котором деревенский житель разгоняет болотных чертей можжевеловым веником. Пример того самого вымысла. Думаю, именно эта история натолкнула профессора Лугового на ложные выводы.

Немного странно для серьезного ученого делать такие безосновательные выводы.

Согласен. В каком-то смысле он действительно стал одержим нечистой силой после той короткой встречи. Все мы слышали, что профессор добровольно отрекся от общества людей и отправился в лес отшельником. Но не для того, чтобы «быть ближе к предмету обожания», как выразился господин Фролов, а чтобы добиться второй встречи, проверить в действии свои гипотезы, доказать возможность мирного существования без насильственных мер острога. Судя по тому, что с тех пор мы о профессоре не слышали, встреча все же состоялась. И мне искренне жаль, ведь цели у нас были одни.

Да, печально. Что ж, оставим две эти версии на суд читателей. Не секрет, что несколько дней в камерах заключения соблюдался особый режим в связи с проводимыми опытами. Можете раскрыть какие-нибудь подробности?

Пожалуйста. Сейчас мы исследуем способы общения нечистой силы между собой, изучаем их язык, попросту говоря.

И как выглядит этот процесс?

В двух словах объяснить не получится. О том, что у нечистой силы существует так называемых «два слуха», известно давно. Один мы условно обозначали «загробным», другой – «человеческим». Но буквально в прошлом месяце мы совершили важное открытие. Выяснилось, что «загробный слух» воспринимает те же частоты, что и наше с вами ухо.

Хотите сказать, мы можем слышать, как нечисть общается между собой?

Не совсем. Амплитуда звуковых волн, испускаемых бесом, настолько мала, что мы с вами не услышим их при всем желании. Падение пера издает звуки в десятки, а то и в сотни раз громче. «Загробный слух» бесов обладает остротой несопоставимой со слухом любого живого существа, они способны принимать сигналы друг от друга на гигантских расстояниях. Теоретически, если бы тысячи бесов собрались в одном месте и начали что-то оживленно обсуждать на своем языке, мы могли бы уловить нечто, похожее на призрачный шепот, на легкое дуновение ветра. Тот же профессор Ирвинский называл это отголосками загробного – параллельного в его терминологии – мира.

Интересно. А что из себя представляет их речь? У них есть какой-то свой алфавит, свой набор слов?

Нет, теперь мы уверены, что общение представляет из себя смену частот, различные их комбинации. Своеобразная музыка, если хотите. В каком-то смысле это действительно напоминает отголоски. Представьте, что за толстой стеной ведется разговор, слов разобрать вы не можете, зато явственно различаете интонации, модуляции голоса, интуитивно отличаете благожелательную беседу от крика, предупреждающего об опасности. Такая сигнальная система присутствует у любого животного, если вы рявкнете на собаку, она подожмет хвост и попытается спрятаться. У человека в свое время простая реакция на ощущение начала замещаться раздражителем особого рода – словом. Каким образом это произошло – отдельная тема, существуют разные теории, мы их рассматривать не будем. Сейчас то же самое происходит – уже произошло - у бесов, только вместо слов обмен информацией производится при помощи упомянутой «музыки», сочетания звуков. С одним значительным но: у человека этот процесс занял поколения, сотни поколений, а у нечистой силы тонкий, полный нюансов язык сформировался на наших глазах. Наша задача заключается в том, чтобы выявить хотя бы основные комбинации частот, составить словарь звуков. Представьте, какие перспективы открываются: при помощи простого набора звуков мы могли бы известить любого беса, что за конкретную проделку последует удар дубиной и камера, могли бы заставить провинившегося самого явиться к стенам острога, звуком не громче удара пальца по столу могли бы послать оглушительный вопль ужаса, разом разогнавший все концентраторы. А в отдаленном будущем я бы хотел передать на ту сторону целый свод правил, позволяющий нам сосуществовать мирно.

(Тут мне пришлось тщательно подбирать слова, нужно было задать вопрос об увиденном в клетке так, чтобы не выдать своего присутствия в лаборатории). Но, если я правильно понимаю, для подобных экспериментов нужна какая-то обратная связь. Как вы выискиваете нужную комбинацию?

Мои комплименты вашей сообразительности. Разумеется, сделать это невозможно, не имея под рукой носителя языка. Но и простых поведенческих реакций, таких как страх, ярость, для опытов, мягко говоря, недостаточно. Мы сталкиваемся с опасностью потратить на опыты годы и не добиться ровным счетом ничего. К счастью, решение было уже готово. Мой коллега, профессор Кротов, не первый год вел тяжелую и кропотливую работу с одним из представителей нежити. Развивал то, что нечистому досталось «в наследство» от предыдущего хозяина, а именно, речевой аппарат.

(Стараюсь казаться ошеломленным). Хотите сказать, он учил его говорить? Говорить осознанно?

Совершенно верно. Раз при помощи общения «музыкой» у бесов уже сформировано отвлеченное мышление, раз данному конкретному экземпляру достались от предыдущего хозяина и речевой аппарат, и легкие, способные наполняться воздухом, и даже мозг, почему бы не попробовать заменить «музыку» на слово при общении с нами? Профессор Кротов попробовал.

Мозг ему тоже достался? Я имею в виду, он может им пользоваться?

Без всяких сомнений. Как и нервной системой отчасти. Эта гипотеза в свое время была выдвинута известным вам Дуровым Иваном Силантьевичем, особым попечителем. Теперь мы получили ее подтверждение. Мозг человека разлагается в течение нескольких дней, перевоплощение «нечистого» покойника в иную сущность происходит именно в это время, пока в мозгу не исчезли межклеточные связи, так называемые белковые нити.

Простите, что перебиваю, мне в голову пришла внезапная мысль. Означает ли это, что достаточно, скажем так, повредить мозг усопшего, и он утратит возможность перевоплотиться?

Нет, не означает. Необратимые последствия происходят во всем теле уже в первые минуты после смерти. Учитывая феноменальную способность к регенерации, с этого момента подобные манипуляции бессмысленны. Это не просто теория, она подтверждена опытным путем. Мы однажды целиком изъяли мозг новоиспеченной русалки. Мозг полностью восстановился за несколько минут. Если есть теоретический шанс предотвратить перевоплощение, он целиком укладывается в первые несколько секунд после гибели. А ведь мы говорим о людях, погибших раньше срока естественной смерти, предсказать время их кончины невозможно.

Но я продолжу, с момента перевоплощения клетки мозга больше не нуждаются в поступлении кислорода, их питает иное вещество, которое не циркулирует с кровью, а наполняет тело, как влага губку, и при необходимости его клетки размножаются, обновляются, как наружный слой кожи у человека. Состав вещества мы не знаем, но источником его без сомнений служит организм усопшего, иначе откуда бы ему взяться?

Как только мозг получает замену кислороду, в нем образуются новые нейронные связи. Перед нами, по сути, младенец, готовый к познанию окружающего мира. Исправительные полигоны в остроге изначально для того и предназначались, представитель нежити совершает какое-то действие - на действие поступает реакция из окружающей среды. Формируются нейронные пути, которые впоследствии позволяют сопоставлять новый опыт с полученным ранее. Теоретически, опять же, данный «младенец» имеет потенциал адаптации к любым, в том числе социальным условиям.

Подождите, кажется, я неправильно что-то понял, вы хотите сказать, есть шанс из какого-нибудь упыря воспитать полноценного члена общества?!.

Пока рано заявлять так категорично, предстоит долгая планомерная работа, которая может растянуться на десятилетия. Но в отдаленном будущем я бы не исключал такой возможности. Еще раз хочу напомнить, мы говорим исключительно о так называемых «заложных» покойниках, тех, кто доживает за гробом отмеренный срок. С остальными дело обстоит несколько иначе.

Остальными? Кого вы подразумеваете под остальными?

Простите, придется отложить разговор, мои коллеги возвращаются с обеда. Пора возвращаться к работе.

Тогда не смею задерживать, вы и так дали мне и моим читателям более чем достаточно пищи для размышлений. Должен признать, едва ли кто за этими стенами представлял, насколько далеко продвинулись ваши исследования. Последний вопрос: вы так подробно рассказали о работе одной лаборатории и совсем умолчали о другой. Почему?

Я же вам говорил, не я решаю, какие детали можно раскрывать, а с какими лучше повременить.

Ну хорошо, спасибо вам и удачи в ваших исследованиях.

Благодарю, удача сейчас не помешает, до свидания.

БЕСОВСКИЙ ВЕСТНИК – неделя, № 27, 15 – 22 июля;

СПЕЦКОМАНДИРОВКА, 19 июля, спец. корр. Виктор Брюлов, Верхнесеверский острог;

После разговора с доктором Свиридовым до самого вечера моей персоной так никто и не заинтересовался. Тем лучше, потому что я решил взять инициативу в свои руки и выяснить побольше подробностей о запертом в лаборатории упыре. Пришлось пустить в ход журналистскую смекалку. Жертвой невинной хитрости стал случайный служащий бригады захвата. Завязав диалог, я сделал вид, что крайне заинтересовался некоторыми делами с его участием, уточнил, нельзя ли где-то узнать деталей. Служащий торопился, но удалось выяснить, что каждую неделю в архив сдаются копии всех отчетов, начиная от хозяйственных, заканчивая лабораторными. Оставалось узнать, есть ли у посторонних доступ хоть к каким-то архивам.

Я мотался по территории острога в поисках новой жертвы, когда увидел того, кто на роль жертвы подходил меньше всего. По освещенной фонарями дороге размашисто шагал командир крепостной роты, Виталий Владимирович. Под мышкой у него виднелся теперь уже бессменный атрибут – папка с подвязками. Недолго думая, я бросился вдогонку.

- Виталий Владимирович!

Ротный обернулся, задержался на миг.

- Господин корреспондент, - поздоровался он и продолжил путь. Я пристроился рядом, с трудом прилаживаясь к напористой походке. – Как прошел день, не скучали?

- Скучать не пришлось. Я воспользовался вашим советом и побеседовал с доктором Свиридовым.

- Вот и славно, - рассеянно сказал он. – Не думайте, про вас не забыли. Сами видите, что вокруг происходит, было не до вас, уж извините.

- Ничего, я только начинаю знакомство с острогом, найду, чем себя занять.

- Вы что-то конкретное хотели?

- Хотел узнать, могу ли я полистать какие-нибудь архивные дела. Уверен, для журнала там найдется немало любопытного.

- Тогда вам не ко мне, а в архив, - он махнул в сторону университетских корпусов. – Там спросите у кого-нибудь, покажут.

- А разве не нужно какое-нибудь разрешение, особый допуск?

- Все что можно, архивариус и так покажет.

- Ясно, спасибо.

Я свернул с дороги в указанную сторону. Вряд ли лабораторные отчеты относятся к разряду разрешенных, но я решил, сориентируюсь на месте.

Ротный за спиной вдруг остановился.

- Только сразу предупреждаю, сильно сомневаюсь, что ваша затея выгорит.

- Почему?

- Он у нас и раньше был со странностями, в последнее время стал совсем плох, всех сторонится, шарахается от каждого шороха. Возраст, наверное. Смотрите не доведите его до сердечного приступа.

Новость меня не обрадовала, не хватало еще одного Иннокентия на голову бедного корреспондента. Но работа есть работа.

Покосившаяся вывеска «Архив» выступала в полутьме мертвым маяком для заблудших душ. Ее вид навевал чувство, схожее с тем, когда видишь облупившуюся вывеску на брошенном общественном здании, когда в голове проносятся призраки бурлившей внутри жизни, далекий эфемерный смех. Только здесь рождались видения, как из рук в руки передаются кипы бумаг с короткими инструкциями.

Небольшое строение в два этажа ютилось на отшибе, как изгнанник, вдали от корпусов. Свет уличных фонарей сюда не проникал, словно избегал касаться фасада изгоя. В темноте провалы окон казались пустыми, ни в одном не теплился живой огонек. Похоже, архивариус ушел раньше времени, не мог же сидеть в кромешной тьме.

На крыльце я в нерешительности остановился, огляделся. Вокруг, сколько хватало глаз, не было ни души. Не знал бы, что каждую неделю сюда приносят тонны бумаг, подумал бы, что попал на запретную территорию острога, куда не ступала нога человека. Как и ожидалось, дверь была заперта. Значит, не сегодня, подумалось с безотчетным чувством облегчения.

Я уже свернул на безлюдную дорожку, когда увидел, как из-за угла вынырнула маленькая сгорбленная тень. Она не стала выходить на дорогу, крадучись поползла вдоль стены. До меня донесся шорох рукава о штукатурку. Складывалось ощущение, что оторваться от поверхности стены значило для незнакомца быть унесенным в открытое море. К груди фигурка прижимала что-то, очертаниями похожее на большую книгу. Даже скорее не прижимала, а вцепилась в нее, как утопающий, боящийся соскользнуть со спасательного круга.

Я помедлил, проследил взглядом за сгорбленным черным пятном. Как только фигурка остановилась у ступенек крыльца, я направился к ней.

- Здравствуйте, я как раз шел к вам по одному делу…

Услышав чужой голос, фигурка вздрогнула так, что тяжелый том грохнулся на ступеньку. Как бельчонок, человек одним прыжком развернулся и замер, ошеломленно пожирая глазами незнакомца. Впервые я встретил здесь человека, который не носил форму. На архивариусе был черный балахон не по размеру, лицо пряталось в тени капюшона. Вспомнив предупреждение ротного, я уже пожалел, что заговорил так внезапно и громко. Поскольку архивариус только смотрел и продолжал молчать, я повторил тише:

- Я шел к вам по одному делу…

Вдруг обнаружив, что выронил ношу, архивариус стрелой метнулся к ступеньке и принялся беспорядочно, как разъяренная кошка лапами, ловить кожаный корешок. Я раскрыв рот смотрел на невообразимое действо, вера в успех моего предприятия таяла на глазах. Едва тонкие, похожие на лианы руки вновь оплели книгу, архивариус показался чуть успокоенным.

- Вы ко мне? – спросил он тонким вибрирующим голосом, словно не слышал оба моих обращения.

- Да, по делу, - в третий раз повторил я.

После короткой паузы архивариус нервно отвернулся, запустил руку в карман, оттуда послышался звон связки ключей.

- Простите, на сегодня прием служащих окончен, приходите… как-нибудь потом.

- Мне бы лучше сегодня. Видите ли, я не служащий и не могу предсказать свой распорядок на ближайшие дни.

Рука в кармане перестала звенеть ключами, архивариус оглянулся через плечо.

- Вы не служащий? Кто же вы?

- Виктор Брюлов, специальный корреспондент, журнал «Бесовский вестник». Слышали, наверное?

- На вас форма служащего.

- Мне выдали ее на время пребывания здесь.

Человек помолчал, затем рука вновь ожила, никак не совладая со связкой.

- Ваше дело, оно ненадолго?

- Нет, не думаю. Уверен, что нет.

- И до завтра его не отложить?

- Лучше бы сегодня.

Ключи наконец вылезли наружу, дрожащей рукой он вставил один в замочную скважину, раздался щелчок.

- Ну хорошо, - смирился архивариус, - если только на минутку…

Петли скрипнули, он поспешно прошмыгнул внутрь, даже не приоткрыв дверь для гостя. Зажечь внутри свет он тоже не потрудился. Я успел только услышать, как торопливо прошуршали подошвы по ступенькам второго этажа, хлопнула дверь. Покачав от удивления головой, я нащупал в темноте перила лестницы, осторожными шажками стал подниматься по ступенькам.

Наверху я вытянутой рукой наткнулся на закрытую дверь. Подозревая, что и сейчас могу напугать любым неосторожным движением, я тихонько постучал пальцем.

- Можно войти?

- Войти? – донеслось приглушенное. В голосе слышались тревога и крайнее удивление. Либо он надеялся, что гость не рискнет пробираться в темноте и уйдет, либо успел напрочь про меня забыть. На всякий случай я напомнил:

- Ну да, я Виктор Брюлов, корреспондент, помните? Я шел за вами.

- И пришли? – с неподдельным разочарованием спросил тот. Удивление мое с каждой секундой нарастало.

- Пришел, как видите. Так я войду?

Ответа не последовало. Не давая борьбе в его душе разгореться с новой силой, я несильно толкнул дверь.

После лестничной площадки я приготовился сощуриться от яркого света, но не увидел ничего. То ли глаза мои ослепли, то ли человек в балахоне и здесь не зажег лампу.

- Вы сидите в темноте? – спросил я недоуменно.

- Мне не нужно, - был поспешный ответ. – Если хотите, свеча на комоде.

Где находится сам комод, архивариус не уточнил. Я перешагнул порог, двинулся наугад, водя по воздуху руками.

- Куда вы идете? – на сей раз удивился он. – Вот же она, у вас под рукой.

Глаза архивариуса, похоже, сроднились с мраком. Не видя собеседника, я почувствовал себя перед ним чуть не раздетым.

Я ожидал найти если не канделябр, то хоть скромный подсвечник, но пальцы нащупали на стопке бумаг только брошенную свечку. Судя по длине, свеча ни разу не использовалась. Коробку спичек пришлось искать дольше. Архивариус и не думал помогать, из его угла не доносилось ни звука.

Когда на фитильке заплясал огонек, я увидел перед собой стену, заставленную кипами бумаг. Неразобранные отчеты стопками валялись на полу, у меня над головой возвышалась покосившая башня, которая покачивалась от малейшего дуновения. Чудом я ее не опрокинул, когда шарил рукой по комоду. Из мебели тесная каморка могла похвастать только комодом и столиком архивариуса, и те были почти скрыты от глаз залежами бумаг и пыли.

Я успел заметить, как тень в балахоне метнулась к двери, провернула ключ и черным всполохом вернулась за стол. Уму непостижимо, здесь-то, в своих владениях, чего ему так бояться? Я приблизился к столу настолько, чтобы архивариус попал в круг света. Тонкие руки по-прежнему обвивали книгу, он сидел с откинутым капюшоном и не мигая смотрел на гостя. От этого взгляда по коже поползли мурашки. Зрачки напоминали белые фарфоровые блюдца, притопленные в молоке. Привычка к темноте словно напрочь выжгла ему глаза. На лысом темечке сохранилось всего несколько волосков, которые свисали до глаз и создавали сходство с облезлым хвостом. Облысели у старика даже брови, лишь у висков еще угадывались редкие белые щетинки. По худому изможденному лицу носилась тень беспокойства, нервно вздрагивали уголки губ.

- Ваше дело, - напомнил старик.

Я спохватился, сообразив, что уже с минуту молча изучаю странного персонажа, откашлялся.

- Да, меня интересует один упырь, с которым работал профессор Кротов. Хотел узнать, могу ли я просмотреть материалы, связанные с его исследованиями.

Архивариус бережно, как младенца, устроил книгу на коленях. Я начинал подозревать, что он вообще с ней не расстается.

- Надо посмотреть в каталоге, - сообщил тот рассеянно. Хилое тельце скрылось под столом, послышался звук выдвигаемого ящика. Поверх кипы бумаг лег огромный том, вдвое толще того, что на коленях. С треском раскрылся кожаный переплет, страницы полетели одна за другой с неестественной быстротой. Пальцы порхали над ними какими-то призрачными неосязаемыми движениями, возникали из ниоткуда то в одном месте, то в другом, словно перемещались в ином пространстве.

Пролистав около сотни страниц, старик бросил короткий взгляд на дверь, и порхающие пальцы дрогнули. Этот взгляд определенно что-то в нем надломил. Руки начали замедляться, архивариус посмотрел на дверь раз, второй, страницы переворачивались все с большим сопротивлением, переползали, выгибаясь как гусеницы. Наконец очередная страница замерла в пальцах. Забыв про книгу, старик уже не отрывал пристальных глаз от ручки двери. Я оглянулся туда же, поинтересовался:

- Что-то случилось?

- Простите, вы не могли бы проверить, действительно ли я запер дверь?

- Но вы же сами вставляли ключ, - напомнил я в замешательстве.

- Я не припомню, чтобы слышал щелчок замка, вы не посмотрите?

- Хорошо, сейчас посмотрю.

Не зная, что и думать, я подошел к двери, подергал ручку.

- Заперто, видите?

- Благодарю вас.

Страницы снова полетели с прежней скоростью, и тут я услышал удар за стеной, приглушенный стопками бумаг.

- Разве мы не одни? – удивился я. И сразу пожалел о своих словах. Кровь схлынула с бледного, как у мертвеца, лица. На меня обратились округлившиеся от страха глаза:

- Вы что-то слышали?

По его лицу я понял, что предприятие мое на грани окончательного срыва. И все из-за какой-нибудь полки, не выдержавшей веса тонны бумаг. Я поспешно замотал головой, уверил:

- Да нет, послышалось. Все из-за усталости, такое бывает к концу рабочего дня.

- Вы уверены?

- Абсолютно.

Архивариус долго изучал меня непроницаемо-молочными зрачками. Страницы зашуршали, но уже без былой легкости. Дальше произошло предсказуемое: он покосился на дверь, начал странно съеживаться, сползать по стулу, каждый последующий взор задерживался на ручке все дольше. Когда одна из страниц вновь застыла в воздухе, я вздохнул, предложил:

- Если хотите, я еще раз проверю дверь.

- Вы можете? – с надеждой спросил тот.

- Ну конечно.

Я пребывал в полной растерянности, Виталий Владимирович сильно преуменьшил странности работника архива. Я остановился так, чтобы из угла видна была ручка, демонстративно подергал. Архивариус вытянув шею наблюдал за моими манипуляциями.

- Видите?

- Благодарю вас, теперь я убедился. Так за какое число отчет вас интересует?

- М-м… Понимаете…

Сегодня само провидение решило помешать моим планам. Едва я заговорил, с улицы донеслись звуки шагов, покашливание. Прямо под окном кто-то скомандовал зычно:

- Левее давай!

Архивариус подпрыгнул так, что в пальцах остался уголок листа. Он рывком развернулся к окну, потом обратно ко мне.

- Что это? Вы слышали? Что там происходит?

Было очевидно, что это последняя капля, после такого старик точно не сможет сосредоточиться. Смирившись с неудачей, я пожал плечами:

- Наверное, бригада проходит.

- Бригада? – бескровными губами промолвил архивариус, излюбленная книга вернулась с колен на грудь. – И куда они идут?

Мне оставалось повторить неопределенный жест.

- Вы не могли бы взглянуть?

- Конечно, мне не трудно. Только ваш стул загораживает окно, если вы немного подвинетесь…

Я сделал было шаг к столу, старик замахал руками, отчего книга соскользнула обратно на колени.

- Нет-нет, не подходите, вы были правы. Лучше я сам.

Обняв книгу, он вскарабкался тощими коленками на стул, осторожно, словно боялся быть замеченным, приблизил голову к стеклу. Снаружи посветлело от скопления факелов, красноватые блики коснулись оконного проема и потолка. Взглянув в этот момент на архивариуса, я отшатнулся так, что едва не сбил башню на комоде. Та часть лица, на которую попал свет, обросла черной щетиной, кончик носа на миг обернулся свиным пятачком с черными пещерами ноздрей, на правой стороне макушки вырос короткий кривой рог.

Блики соскользнули с окна и начали удаляться в ту сторону, откуда пришел я.

- Прошли мимо, не так ли? Уверен, они идут к северным воротам.

Архивариус развернулся и с надеждой ждал, что я соглашусь с предположением. На стуле снова сидел пугливый старичок с жиденькой прядью на лбу. Я не мог произнести ни слова, стоял и слушал, как бешено колотится сердце. В голове с оглушающей ясностью вспыхнуло озарение: свет от липового факела делает зримой любую нечисть, показывает ее истинный облик. В одно мгновение все странности старика встали на свои места.

- Знаете, - пробормотал я охрипшим голосом. Откашлялся и продолжил: - Знаете, вы были правы, мое дело не настолько срочное, я могу прийти и в другой раз.

- Правда? – спросил он, не веря счастливому избавлению. – Ну что ж, наверное, так будет лучше, да. - Словно того и ждал, старик с готовностью захлопнул каталог, убрал в ящик стола. – Я открою вам.

Фигурка в балахоне вылезла из-за стола, засеменила к двери. Я отскочил от нее чересчур поспешно и замер, испуганно глядя в плешивый затылок – не заподозрил ли неладное. Но старик испытывал такое облегчение от близкой разлуки, что не обращал на меня внимания. В открывшийся проем я выскочил, забыв даже вернуть свечку. Дверь за спиной сразу захлопнулась. Я кубарем скатился по ступеням, огонь свечи задуло потоком воздуха, я отбросил ее.

Бригады уже не было на дороге. Далеко уйти не могли, наверняка свернули за одно из зданий. Я кинулся вдогонку. Когда университетские корпуса остались позади, я увидел одновременно и телегу бригады захвата и Виталия Владимировича, который возвращался, рассматривая записи в папке. Недолго думая, я повернул к ротному. Он издалека услышал мое пыхтение, поднял глаза.

- Господин корреспондент? Что за вид у вас, неужели все-таки довели бедного старика?

Я в двух словах поведал об увиденном. Ротный не задал ни одного вопроса, выхватил дубинку, шлепком прилепил папку к моей груди. Уже на бегу обернулся:

- Бригаду захвата видели? Догоните их и скажите, чтобы поворачивали туда с сетями!

Теперь я в какой-то степени понял решение комендатуры отстранить Виталия Владимировича от командования бригадой. Разве не разумней было бы действовать сообща, когда целый профильный отряд в сотне шагов? Видимо, соскучился по любимому делу.

Догоняя телегу, я поймал себя на безотчетном чувстве жалости к запуганному существу, запертому на втором этаже.

Крики и грохот внутри здания оборвались раньше, чем подкрепление с сетями скрылось в здании. Я остановился чуть поодаль, старик из транспортной роты сбил задний борт, кликнул меня помочь откинуть тент.

Вскоре дверь архива открылась, я посторонился с дороги. На крыльцо вышли несколько служащих, за ними по полу волочилась сеть. Небольшой холмик внутри сполз по ступенькам, подтянулся к телеге. Совместными силами служащие взгромоздили добычу на телегу. Только я шагнул ближе, чтобы расспросить о случившемся, дверь снова открылась. Из здания вышли остатки бригады во главе с раскрасневшимся, разгоряченным ротным. Тут я замер от удивления. Служащие тянули вторую сеть.

- Готовьте свое перо, господин корреспондент, - возбужденно произнес Виталий Владимирович, - у нас диверсия!

- А кто во второй сети?

Ротный оглянулся на ношу.

- А это и был наш настоящий архивариус. Жаль старика, еще на той неделе не был таким кусачим.

А у меня мелькнула догадка, уж не его ли я слышал за стенкой…

БЕСОВСКИЙ ВЕСТНИК, № 9607, 20 июля;

НОВОСТИ: Владимир Бортков, Семейный квартал Верхнесеверского острога, дом Виталия Владимировича Горнеева, командира крепостной роты; С. 1;

Нам удалось встретиться и получить комментарий от одного из очевидцев вчерашнего события в остроге.

- Виталий Владимирович, общественность гудит, как потревоженный улей. Последний раз так бурно обсуждалась разве что карета графа Кононова в центре города. Правильно ли мы понимаем, что случилось нечто экстраординарное?

- Берите выше, случилось невозможное. Как я уже говорил вашему коллеге, произошла диверсия, один из противников проник на территорию, которая еще вчера считалась неприступной.

- Но как?

- Выясняем. Фома Кириллыч, наш светоч, полагает, что диверсант мог просто-напросто прилепиться к днищу телеги. Когда телега въезжает на территорию острога, мы вынуждены размыкать внешнее кольцо из рябины, иначе пленника выдавит из кузова на дорогу. Служащие возвращаются с зажженными факелами, таково требование устава. Ни один бес по пути не приблизился бы к лошади незамеченным, но у него было время, когда вся бригада задействована в захвате, а возле телеги караулит один транспортник. Бригада сплоховала, что уж тут, никто не соизволил заглянуть под колеса. Да все мы давно так уверены в себе, что пренебрегали этой элементарной мерой. Недооценили соперника.

- Вы говорите, а у меня прямо мурашки по коже. Разве можно провернуть такое без осознанного, тщательно продуманного плана? Что это означает, нечистая сила выходит на новый уровень?

- Хорошо сказано, запомню. Действительно, такого уровня беса мы еще не встречали. Он не только проник на территорию, он сумел встроиться в нашу жизнь, выбрал самое укромное место, куда служащие заглядывают раз в неделю, организовал себе лучшее прикрытие, заняв место странного незаметного старичка. Можете представить, каково ему пришлось здесь, где все напичкано оружием против нечисти, какие меры предосторожности требовалось соблюдать, чтобы не попасться?

- Слушая вас, создается впечатление, будто вас этот факт не только не пугает, но в какой-то степени даже вдохновляет.

- На самом деле, повод для тревоги есть, и немалый. Однако, как говорил один из великих: «Достойная победа возможна только над достойным противником!»

- Кто это сказал, не напомните?

- Врать не буду, не вспомню. Может и не говорил никто. Пользуясь случаем, хотел поблагодарить вашу редакцию и отдельно Виктора Брюлова. Благодаря его бдительности удалось предотвратить страшные последствия, а доктор Свиридов получил поистине бесценный кладезь информации. Молодчик запоет у нас не хуже оперной дивы, будьте уверены.

- Нам известно, что вы лично участвовали в захвате. Трудно было совладать с бесом такого уровня?

- Даже с упырем, в которого превратился наш бедный архивариус, пришлось попотеть больше. Находясь в стане врага, диверсант к тому времени был так запуган, что прирос к месту и в ужасе смотрел, как я приближаюсь.

- А какова была цель? Любая спланированная операция должна решать какую-то задачу, так ведь?

- А вот теперь к самому интересному. При диверсанте был обнаружен… концентратор!

- Не шутите?

- Редко бываю более серьезен. Предмет представлял из себя книгу из университетской библиотеки. Если хотите подробней, полное собрание трудов Ивана Силантьевича Дурова, нашего особого попечителя! Как вам это нравится? Не похоже на совпадение, верно?

- Вы сказали, из университетской библиотеки? Иными словами, бес не провозил его с собой?

- Вот именно, концентратор был создан уже внутри. Факт крайне удручающий, но есть в нем и положительная сторона.

- Какая же?

- С пленником у нас наконец-то появилась возможность выяснить, что это за явление такое и по каким законам работает.

- Действительно обнадеживает. Но я не понимаю, какой смысл создавать концентратор внутри стен острога, разве другие бесы смогут туда проникнуть?

- Что вам сказать, вчера многое из того, что считалось невозможным, предстало нам объективным фактом. Доктор Свиридов не стал уничтожать находку, а поместил в камеру с многоуровневой защитой. Уже через несколько часов со страниц книги сошли двое «первопроходцев». Ожившие картинки прямо.

- Поразительно! На месте доктора Свиридова я бы и дальше не стал уничтожать концентратор. Сколько бы бесов ни вышло, они все окажутся запертыми в камере.

- Не скрою, надежды такие были. Но с тех пор за сутки изменений не произошло. Если у нечистой силы есть единый мозговой центр, он уже в курсе, что заговор раскрыт.

- Даже не знаю, что сказать, это ни больше ни меньше сенсация!

- Тогда вот вам вишенка на сенсацию: тем же вечером были разосланы гонцы во все остроги с предупреждением. К обеду мы получили первые три ответа. В двух говорилось, что ничего подозрительного не найдено, а вот в Лысогорском остроге в подвале столовой был обнаружен труп уборщика. Сегодня там объявлено чрезвычайное положение, острог на целый день заперт, служащие обыскивают каждый клочок земли. Ждем, когда отзовутся остальные.

- Так что же вокруг происходит, Виталий Владимирович? Нам, простым смертным, стоит начинать всерьез опасаться?

- Хотите знать мое мнение?

- Еще как!

- Перед нами полномасштабное наступление, господин журналист. Которое коснется всех без исключения, если его вовремя не остановить.

- Да уж, лучше бы не спрашивал… Ходят слухи, что в связи с этими событиями вас хотят вернуть в родную бригаду, а то и сделать заместителем роты захвата. Рады вернуться к любимому делу?

- Вы сами сказали, пока это только слухи, рано делать какие-то заявления. Но да, засиделся с бумагами, если откровенно, душа и тело просят дела.

- И последний вопрос, который мы теперь вынуждены задавать всем, кто имеет контакты с нечистой силой: как прокомментируете письмо профессора Фролова в нашу редакцию?

- Уж извините, не читал, не так много свободного времени.

- В таком случае, спасибо, что уделили время, сил и удачи в вашей борьбе.

- Рад был помочь. Если что, ваш коллега знает, где меня искать.

БЕСОВСКИЙ ВЕСТНИК, № 9607, 20 июля;

НОВОСТИ: Богдан Вышинский, село Уводное; С. 15;

Приветствую дорогих читателей. Хочу рассказать прелюбопытную историю, которую услышал сегодня утром от давнего приятеля, моего однокурсника. Имени он просил не разглашать.

«Возвращаюсь я, стало быть, из командировки в наемном экипаже. Близ села Уводного, смотрю, навстречу по обочине плетется бродяга. Грязный, всклокоченный, с недельной щетиной, шатается от усталости, по сторонам не глядит. Он еще издалека показался подозрительным, уж больно сюртук хорош, и под слоем грязи видно, что сшит на заказ. Ну точно спер, думаю, велю-ка я кучеру плеточкой проучить наглеца, как поравняемся.

Поравнялись мы с тем бродягой, гляжу – мать честная – так это наш светило гуманитарных наук, профессор Фролов! «Аркадий Наумович!» - кричу. Тот не отзывается. Не иначе, думаю, в беду попал, лошадь там понесла, разбойники ограбили. Видно, что не в себе человек. Я на землю соскакиваю и за ним вдогонку. Беру за плечо, а он резко разворачивается, как влепит мне затрещину - и бегом бежать. Ладонь у нашего профессора, должен сказать, нелегкая, сам не понял, как в кустах оказался. Теперь даже не знаю, имею ли право требовать сатисфакции за оскорбление. Не уверен, понимал ли профессор, что делает».

Порасспросив приятеля подробней, я выяснил, что обе перчатки были при профессоре, и обе выглядели так, будто он руками копался в земле. Получив разрешение Эдуарда Харитоновича, я сразу отправился в означенное село.

Местные жители подтвердили информацию. В районе восьми часов утра какой-то бродяга изможденного вида прошел по главной улице. В контакт он ни с кем не вступал и свернул на дорогу, ведущую к населенным пунктам Темнолесье, Топорово и Шапошное. Для очистки совести я проехал по тому же маршруту с десяток верст, но профессора так и не встретил. На обратном пути в селе за мной погнался малыш с криком: «Вы ищете потерявшегося дядю?»

Со слов восьмилетнего ребенка, утром он отправился в лес, пособирать на опушке грибов для больной матери. У леса на пеньке сидел большой дядя с большим животом. Он закрывал лицо грязными руками, крупное тело сотрясалось от рыданий. Далее привожу короткий диалог, произошедший между ними:

- Дяденька, почему вы плачете? Вы потерялись?

Мужчина оторвал руки от лица, взглянул на подошедшего ребенка.

- Потерялся, малыш, совсем потерялся. – Он утер перчаткой глаза, размазав по лицу грязь, той же рукой похлопал по пеньку. Ребенок взгромоздился рядом.

- И никто не может вам помочь найти дом?

Мужчина прерывисто вздохнул.

- Все верно, малыш, никто. Никто больше не станет мне помогать. Да и нет у меня теперь дома.

- А что случилось с вашим домом?

- С ним случился Аркадий Наумович Фролов, как и со всем остальным в моей жизни.

- Кто такой Аркадий Наумович Фролов? Какой-то злодей, как Лешак?

- Аркадий Наумович Фролов – это человек, с которым я боролся всю сознательную жизнь и которому проиграл окончательно и бесповоротно.

Малыш помолчал, не зная, что еще сказать.

- Дяденька, у вас земля в бороде.

- Теперь это не имеет никакого значения, мой мальчик. Теперь ничто не имеет значения, мы все обречены.

- Все?

- Все.

- И я тоже?

- К сожалению. – Мужчина погрузился в невеселые думы, потом спохватился: - Да что ж я такое говорю, конечно нет, все у тебя будет хорошо. – Он потрепал ребенка по голове. – Ступай, ступай малыш, занимайся своими делами и ни о чем не беспокойся…

Возвращался в родную редакцию я тоже с невеселыми думами. По пути дал себе слово, что завтра снова отправлюсь на ту дорогу и не вернусь, пока не разыщу профессора. А уже сегодня попытаюсь посодействовать, чтобы в остроге простили и взяли под защиту блудного сына…

БЕСОВСКИЙ ВЕСТНИК – неделя, № 27, 15 – 22 июля;

ИНТЕРЕСНЫЕ БЕСЕДЫ: Особый Попечитель острогов, доктор естественных наук Иван Силантьевич Дуров; дом губернатора Лысогорска; Лысогорский филиал «Бесовского вестника», Вып. 5704, С. 1-3;

Настойчивость нашей редакции наконец принесла плоды, как и было обещано читателям, встреча с попечителем острогов состоялась. Жаль, что Иван Силантьевич был сильно ограничен во времени, но даже короткая беседа с таким человеком лучше, чем ничего. Впрочем, будь у него свободным хоть целый день, мы бы не успели задать и тысячной доли вопросов, накопившихся за последние годы. Получилось так, как получилось.

Улыбка моего собеседника оставляла противоречивые впечатления: либо он из той породы людей, кто улыбаться не умеет и в такие моменты пытается защититься, как человек в душе с приоткрытой ширмой; либо слишком многое понимает, насквозь видит мотивы собеседника и, как человек мудрый, уравновешенный оставляет свое знание при себе, щадит достоинство собеседника; либо, банально, думает, что по статусу не положено прилюдно проявлять эмоции, оттого улыбка видится сдерживаемой. Сам я так и не определился, какой вариант мне ближе, пусть читатели решают для себя сами.

Несмотря на форму и блестящую выправку, в его манере одеваться чувствовалась деревенская небрежность. Мундир сшит не по размеру, сидит кривовато, словно его в спешке набросили на манекен, из-под рукавов выглядывают только две фаланги пальцев. Нагрудный знак доктора императорских университетов почти терялся в складках мундира, когда попечитель складывал руки на колене.

Пусть небольшое, но попустительство во внешнем виде вызывало растерянность. К чему прятать крепкую подтянутую фигуру, тем более служащему, для которого плотно подогнанная одежда еще и мера безопасности? Одно скажу наверняка: в этой просторной униформе, со спокойным, чуть отрешенным лицом и светлыми волосами от него самого веяло аурой прикосновения к чему-то сверхъестественному.

Его золотые эполеты лично у меня всегда вызывали сложные чувства, в их поля помещались вензеля букв «ИД», Иван Дуров. Кроме этих, в нашей стране существуют только одни именные эполеты - с инициалами государя императора. Не знаю как читателям, а мне сей факт всегда казался и будет казаться неким святотатством. Но перейдем, собственно, к беседе.

Столько лет молчания и вдруг - собственноручный ответ в редакцию. В чем причина, вы хотели сообщить что-то важное?

Не нужно искать здесь скрытых смыслов. Я проснулся в гостинице, и мне принесли ваше письмо. А то, что я сообщу, целиком и полностью зависит от ваших вопросов.

Хорошо, тогда сразу к ним и приступим, если вы не против.

Давайте.

Как относитесь к письму профессора Фролова двухдневной давности?

Как к большой человеческой трагедии. Не нужно было ходить в лес в одиночку, Александр Яковлевич его предупреждал.

Что же, по-вашему, случилось с ним в лесу?

Раз мы видим его живым и здоровым, думаю, в лесу произошла некая сделка. Аркадий Наумович теперь едва ли свободен в своих решениях.

Будь такая возможность, взяли бы его под защиту?

Насильно мил не будешь, как известно. Если попросит – возьмем, конечно.

Потому что ученый и может быть полезен острогу?

И так бы взяли. Любого бы взяли. Иначе зачем тогда все это?

Скрывать не стану, я в «Бесовском вестнике» работаю меньше недели, и мои симпатии всегда были на стороне профессора Фролова. Сам не ожидал, что такую долгожданную беседу поручат именно мне.

У вашей редакции своя политика, свои интересы, не будем в них копаться.

Как развивается ваш конфликт с церковью?

Никак не развивается, нет никакого конфликта. Были небольшие разногласия на начальном этапе. Так бывает между различными институтами, все мы люди. Этот этап давно в прошлом.

На какой почве возникли разногласия?

(Улыбается) Судя по вашему напору, вы знаете это не хуже меня. На почве методов борьбы с нечистой силой.

И как удалось урегулировать разногласия?

(Снова улыбка) Наши методы оказались чуть более эффективными. Плюс немного дипломатии.

Значит, теперь разногласий нет?

Я же вам сказал.

А как быть с отцом Павлом?

А что с ним?

Он ходил под стенами Верхнесеверского острога и прилюдно предавал анафеме всех служащих и вас лично.

(Улыбка) Мало ли кто чем любит заниматься в свободное время. Полномочий у него таких не было, а гулять за территорией острога мы никому запретить не можем.

Вы знаете, что его самого недавно предали анафеме?

Что-то такое слышал.

За эту его деятельность?

Я во внутренние дела церкви не вмешиваюсь, извините, не могу ответить. Если честно, не ожидал подобных вопросов от ваших читателей.

Простите, сам являюсь прилежным прихожанином, лично для меня вопросы животрепещущие. Еще раз извините.

Не нужно извиняться, имеете полное право формировать интервью на свое усмотрение.

Как обстоят дела с поимкой виновников гибели семьи Кононовых?

На данный момент поймана половина из них. Вторая половина, вероятно, прячется по еще ненайденным концентраторам. За подробностями лучше обращаться в Верхнесеверский острог, на местах информация всегда актуальней.

Вопрос от читателя. Вопрос, очевидно, навеян пресловутым письмом профессора Фролова. Целые десятилетия острог контактировал с журналистами постольку поскольку, иначе говоря, сохранял дистанцию. Почему именно сейчас принято решение о тесном сотрудничестве с одним из наших коллег?

Решение продиктовано логикой событий последних месяцев. Мы наблюдаем необычайное оживление в мире нечистой силы. Сейчас как никогда важно научить людей принимать меры защиты. Будем откровенны, сколько бы томов на эту тему мы ни написали, прочтет их ничтожно малое число людей. Популярное издание справится с задачей куда эффективней. Я решил, что взгляд изнутри не только поможет привить элементарные навыки, но и наглядно продемонстрирует всю серьезность положения.

Иными словами, дело исключительно в заботе о людях.

Исключительно. Это всегда было моей конечной целью.

Ясно. Еженедельный номер Верхнесеверского журнала еще не вышел, но уже просочился слух о новом оружии против нечистой силы. Я имею в виду нож профессора Крупицына. Люди интересуются, получив такое оружие, не отпадет ли надобность в большом количестве острогов? Если раньше бес считался неуязвимым, то зачем теперь тратить силы, время и деньги на «перевоспитание», если его можно будет просто убить.

Во-первых, не наши методы, а во-вторых, я бы не стал переоценивать значимость ножа. Который, к слову, еще должен будет доказать свою эффективность. Человека убить несравнимо проще, но если дать вам ружье, вы не сможете истребить человечество.

Звучит разумно. Простите, но я бы хотел опять вернуться к профессору Фролову, он и его судьба так или иначе сформулировали все те вопросы, что терзали меня. Да и не только меня, как выясняется.

(Улыбается) Ничего страшного, спрашивайте.

Во-первых, как вы относитесь к факту отправки его в психиатрическую лечебницу?

Я не психиатр и не имел возможности наблюдать его состояние в тот момент. Однако после контакта с нечистой силой психические расстройства явление не редкое.

Профессор предложил нам другой взгляд на события той ночи.

Что вы хотите услышать? Переубедить вас я не в силах, есть слово профессора против слова моих служащих и лечащего врача. По крайней мере сейчас мы можем быть спокойны за его рассудок, учитывая, с какой изобретательностью профессор покинул лечебницу (улыбается). Не далее как вчера вышла заметка, которая должна бы расставить все по местам.

Вы на удивление информированы о наших свежих выпусках. Богдана Вышинского, да, читал. Не скажу, что заметка произвела на меня впечатление. Если на секунду предположить, что против профессора действительно начата некая кампания, заметка очень удачно в нее вплетается. Разрешите вопрос в лоб?

Спрашивайте.

Против профессора начата кампания?

(Улыбается) Мне о такой кампании ничего не известно.

Ну да ладно, сильно сомневаюсь, что редакция пропустит этот вопрос.

Едва ли у вас есть основания для таких сомнений. Ваши убеждения наверняка не представляли для редактора тайны, однако вы сидите здесь, со мной.

Может быть и так. Вопрос о пополнении острогов учениками.

Слушаю.

Профессор Фролов спрашивал, почему только сироты? Выглядит действительно подозрительно.

Ничего подозрительного. Дети без родителей попадают в первейшую группу риска, становятся «лакомой добычей», если хотите.

То есть, и тут причина единственно в заботе о людях?

Конечно.

Ребенку из благополучной семьи, стало быть, дорога к вам заказана?

Нет, почему же. Мы организовали все так, чтобы отсеять тех, кто влеком юношеским романтизмом. Нужно доказать на деле свою целеустремленность.

Иными словами, одному не нужно делать ничего, а другому вывернуться наизнанку? К чему такая несправедливость?

Будь у вас ребенок, вы бы согласились пойти на поводу у его порыва и на всю жизнь дать запереть себя в остроге? Я уж молчу про ежедневную опасность для жизни.

(Улыбаюсь) Вы и о моих семейных делах неплохо осведомлены. Детей у меня нет, но вы правы, не согласился бы. Сирот, получается, не жалко? За них-то некому заступиться.

Во-первых, нужно учитывать, что сироты представляют потенциальную угрозу не только «потустороннюю», но и общественную. Мы с вами люди взрослые, понимаем, в какую социальную категорию чаще всего попадают беспризорники. Мы же воспитываем из них высокообразованных, глубоко идейных членов общества. Во-вторых, любой сирота по окончании гимназии волен покинуть острог, если захочет себе другой судьбы. И даже в этом случае мы выпускаем в свет человека с отменным образованием, человека, у которого есть все шансы найти приличную работу. К чести нашего заведения, такие случаи чрезвычайно редки.

Вы наверняка слышали о вчерашнем происшествии в Верхнесеверском остроге?

Да, мне доложили, я как раз направляюсь в Лысогорское отделение, где произошел аналогичный инцидент.

Командир крепостной роты из того же острога признался, что ранее не встречал настолько развитого беса.

Наверное, так и есть. Про себя этого сказать не могу, я давно предвидел нечто подобное.

И на чем основывалось ваше предвидение?

На многолетнем опыте наблюдений и анализа. Сегодня могу с уверенностью утверждать, что в мире нечистой силы прослеживается четко сформированная иерархия, социальные слои, если можно так выразиться.

Вы можете даже их обозначить?

Для себя я выделяю две основных касты. Первая - условная «знать». Это «старые» покойники, те, кого мы привыкли называть бесами и чертями. Условно-бесплотная категория, ее представители могут принимать любой облик. Вторая категория – их подручные, так называемые заложные покойники. В народе их привыкли именовать мертвяками. Упыри, русалки, кикиморы, потерчата и т.д. Это те, кто доживают за гробом отмеренный при жизни срок, кого в их истинном обличье мы можем пощупать руками. Что было доказано Александром Яковлевичем на защите магистерской диссертации.

Получается, бесов и чертей не можем? Как же тогда вы их ловите?

А дубинки и прочее снаряжение нам на что? Заложные покойники буквально прислуживают бесам, становятся их работниками. Что происходит с ними после отмеренного срока сказать трудно, не исключено, некоторые особо отличившиеся сами делаются представителями нечистой силы.

(Улыбаюсь) Подъем по социальной лестнице?

Что-то вроде того. Есть еще третья категория, самая низшая, - это колдуны и ведьмы. Колдуны и ведьмы бывают разные, есть урожденные – они не представляют для нас интереса, - а есть ученые. Это те, кто заключают с бесом сделку. При том не важно, заключил ты ее добровольно или получил колдовскую силу невольно от другого колдуна.

Как можно получить силу невольно?

Очень просто, любой умирающий колдун способен передать ее с самой невинной вещью, такой как пустая чашка, к примеру. После заключения сделки колдуну передается часть силы беса, которую доктор Свиридов в свое время назвал магией, иногда в услужение ему даются мелкие незначительные бесы.

Мелкие незначительные? То есть, и среди бесов есть своя иерархия?

Как в любом высшем обществе. После смерти колдун или ведьма навечно застревают в подручных, обычно в облике упыря, упырицы.

Пользуясь случаем, как определить, что перед тобой колдун, дабы невольно не получить такой подарок?

Достаточно посмотреть ему в глаза, вы не увидите в зрачках своего отражения.

Ну что ж, с иерархией понятно, любопытная теория. Может быть, у них имеется и свой «Царь»?

Больше удивился бы его отсутствию.

(Улыбаюсь) Очевидно да. С классификацией покойников разобрались?

Боюсь, не совсем. Есть еще одна категория, особая. Она вызывает у нас наибольшее беспокойство.

Продолжайте.

Это так называемые «заклятые дети» - дети, брошенные родителями. Ладно бы только брошенные, достаточно отцу или матери в сердцах воскликнуть «Черт тя дери!» или «Ну тя к Лешему!» и ребенок автоматически переходит в ведение нечистой силы. Из таких детей впоследствии получаются бесы высшей пробы, ибо душа остается при них. Но душа эта «перевоспитывается» и обращается во зло. Представителей нечистой силы иногда принято именовать злыми духами. Здесь я бы поставил знак равно между понятиями «дух» и «трансформированная душа».

Теперь понимаю, те самые сироты, да?

Правильно понимаете. Именно с таким бесом мы вчера столкнулись в Верхнесеверском остроге.

Попросту говоря, в острог проникло существо, бывшее когда-то обычным ребенком.

Верно. Существо, которое, по всей вероятности, помнит свое детство так же хорошо, как мы с вами свое. Сегодня в Лысогорском остроге у меня будет возможность удостовериться в этом наверняка.

Вы собираетесь беседовать с бесом?

Несомненно.

Вот так запросто, как мы с вами?

Именно так.

Я могу присутствовать при беседе?

Можете.

(Пауза) Вы серьезно?

(С улыбкой) Абсолютно.

Я правильно понимаю, раз бес умеет перевоплощаться, я увижу, как вы сидите и разговариваете с другим, незнакомым мне человеком?

Ради вас зажжем в камере липовые факелы, и вы увидите все, что хотите.

Вы простите, но я ловлю вас на слове.

Словами разбрасываться я не привык, можете ловить хоть на каждом предложении в любой моей речи. Мы примем все надлежащие меры для вашей безопасности.

Если все так просто, почему раньше не предъявляли выходцев с того света общественности?

Почему же не предъявляли, диссертацию доктора Свиридова забыли? Там собрались не рядовые граждане, авторитетнейшая профессура. Сильно это лично вас убедило? Раньше не было острой необходимости тратить и без того скудные силы, чтобы достучаться до каждого подданного Его Величества. Еще недавно я думал, что у нас мало времени, теперь вижу, что ошибся, времени больше нет. У нас под носом зародился целый мир с разумными существами, лишенными функции размножения. У них не существует такого явления, как онтогенез, то есть развитие из клетки взрослой особи. Единственной возможностью размножения для них остается человек. Именно в этом заключается конфликт между нашими мирами, а не в том, что злые существа борются с добрыми.

Тогда закономерный вопрос: к чему все идет?

Представьте, что на границах нашего государства появляется новое, сильное и амбициозное, преследующее свои интересы. Какие видите варианты развития событий?

Либо война, либо взаимные уступки ради мирного сосуществования.

Ну вот видите. А будущий регулирующий орган я все эти годы создавал не покладая рук.

(Входит слуга и докладывает о возвращении губернатора).

Простите, дела, продолжим наш разговор при следующей встрече.

Хорошо, ничего страшного. Тем более что следующая встреча обещает состояться очень скоро. Когда, кстати?

Жду вас завтра утром в Лысогорском остроге.

Значит, до завтра.

Всего хорошего.

БЕСОВСКИЙ ВЕСТНИК, № 9609, 22 июля;

НОВОСТИ: Письмо А.Н. Фролова в редакцию «Вестника», обратный адрес не указан; С. 15;

Браво, дорогая редакция, мое искреннее восхищение! Признаюсь, скупая мужская слеза упала на страницы вчерашнего выпуска. Надо быть бесчувственным истуканом, чтобы не пожалеть заблудшего профессора, исповедавшегося маленькому мальчику. И изрядным глупцом, чтобы после этого воспринимать слова бедняги всерьез. Снимаю шляпу перед ходом соперника, в этой партии мне поставлен шах. Остается закрыться пешкой: белую перчатку профессора Фролова любой желающий сможет увидеть в Зареченске, напротив дома цирюльника. Она выставлена на заборе на всеобщее обозрение. Самого профессора, разумеется, вы там не найдете.

Впрочем, и этот ход заведомо провален, ведь письмо мое попадет сперва в редакцию.

А противник между тем только наращивает давление, на доску ступила самая крупная фигура – Иван Силантьевич Дуров. Что же мы видим? Энергичный, уверенный в себе журналист задает здравомысленные вопросы, начинает развенчивать мифы и многоэтажную ложь. Короткий разговор, и вдруг – о чудо! – уверенность скептика поколеблена. Звучит знакомо, не правда ли? Нужно ли гадать, что ожидает нас завтра? Тонко, дорогая редакция, хвалю.

Тех немногих, кто еще способен взирать на ситуацию критически, спешу успокоить, мы с моим новым союзником готовим ответный ход, от которого содрогнется шахматная доска. Следите за развитием партии.

P.S. Читатели, верно, удивляются, как господин профессор умудряется оставаться в курсе самых последних новостей, да еще реагировать на них, если плетется без сил где-то в глуши, по безлюдным дорогам? Сам удивляюсь, дорогие читатели, сам удивляюсь.

БЕСОВСКИЙ ВЕСТНИК, № 9609, 22 июля;

НОВОСТИ: Эдуард Харитонович Чертков, главный редактор «Бесовского вестника»; ответ на письмо профессора Фролова; С. 15;

Уважаемые читатели, из соображений человеколюбия я решил лично написать эту заметку. Те, кто подписан на нашу ежедневную газету, уже знают о происшествии. Вчера вечером в упомянутом доме, что напротив дома цирюльника, было обнаружено тело Олега Ильина, в прошлом журналиста Каменногорского филиала «Вестника». Причиной смерти послужил перелом шейных позвонков.

В доме было обнаружено множество следов пребывания профессора, в их числе несколько писем, написанных его рукой в разные инстанции. Я по собственной инициативе прибыл в Зареченск и заклинал надзирателя не объявлять беглого ученого в розыск до тех пор, пока место преступления не осмотрит сыскная бригада из острога. Мои подозрения оказались не беспочвенны, при повторном осмотре на потолке одной из комнат были обнаружены следы от пуговиц сюртука. По всей видимости, падение с высоты и стало причиной смерти. Вне всяких сомнений в деле замешана нечистая сила.

Аркадий Наумович, я обращаюсь к вам. Мы оба неплохо знаем людей, среди которых выросли, знаем народ, частью коего являемся сами. Мы по себе знаем, как отходчив человек, с каким сочувствием и искренностью душа наша распахивается навстречу покаявшемуся. В память о нашем давнем знакомстве, из уважения к тем, кто всегда относился и продолжает относиться с уважением к вам, Аркадий Наумович, не пора ли обратиться за помощью в острог?..

БЕСОВСКИЙ ВЕСТНИК, № 9609, 22 июля;

НОВОСТИ: Экстренное сообщение из острога (запрещенное к публикации);

Наш специальный корреспондент Виктор Брюлов, находящийся в Верхнесеверском остроге, сообщает, что утром состоялся первый этап допроса задержанного диверсанта. По результату допроса стало известно местонахождение оставшихся концентраторов, коих по всей стране насчитывается более трехсот. Проанализировав их расположение, Фома Кириллович Плетнев, командир сыскной роты, пришел к выводу, что концентраторы группируются в радиусе тридцати верст от каждого острога. В каждом из двадцати мест дислокации наблюдается свой «головной центр» - самый многочисленный концентратор, число бесов в котором может исчисляться десятками тысяч. В Верхнесеверской области такой концентратор расположен предположительно в районе деревни Темнолесье.

Сегодня ночью готовится самая крупномасштабная операция в истории существования острогов. Допрошенный диверсант был в спешном порядке заперт в звукоизоляционной комнате, чтобы предотвратить передачу предупредительных сигналов за территорию острога. В операции будут задействованы роты в полном составе: патрульная, сыскная, рота захвата – все те, кому по уставу положены дубины. Роты планируется усилить бригадами, скомплектованными из крепких мужчин хозяйственных рот.

Мы продолжаем следить за развитием событий, и будем держать вас в курсе.

БЕСОВСКИЙ ВЕСТНИК – неделя, № 27, 15 - 22 июля;

ПИСЬМА ОЧЕВИДЦЕВ, 22 июля, Н.Н. Хлыстов, дер. Топорово (невошедшее);

«НИЛЫЧ И ПАРФЕН»

«Вот и все, дорогая редакция, пожили мы с вами, да и будет с нас! Где-то, может, хорошо пожили, где-то, может, и не очень - разное бывало. А теперь уж – все, кончено! Будь у нас с вами какая надежда, стал бы Налим Нилыч Хлыстов воду мутить почем зря? Вот и я думаю, что ни в жисть. Ежели там еще есть кому читать письма, то рассказываю по порядку…»

Писано в вечность Н.Н.Хлыстовым из д. Топорово собственною рукою.

Табличка на калитке:

«Выгнать из хаты мелкого вредителя – 2 рубля или эквивалент;

Спасти деревню от мертвяка – 5 рублев или эквивалент;

Избавить от более крупного беса – только эквивалент (ибо цены не имеет)».

Сон на рассвете, как водится, вещь хрупкая, непостоянная, любой шорох, любое дуновение нет-нет да норовит его спугнуть. Бывало у вас такое: лежите под пледом, хату за ночь выстудило, неловкое движение - и холод хлынет в теплый уютный мир под пледом. И тут вы обнаруживаете, что какая-нибудь пятка выбилась из-под пледа. Выбилась и начинает замерзать, не оставляет вам шансов? Вот и я, лежу и вдруг понимаю: а ведь выбилась, проклятая, пятка-то! Дело мое, стало быть, решенное. Раз изменить свершившееся не по нашим силенкам, пути остается два: либо вернуть пятку в тепло, и тогда это движение сразу разгонит остатки сна, либо оставить как есть, и удастся выиграть минутку, пока пятка не околела окончательно. Я выбрал второй путь.

Угроза подстерегала, откуда утром ждать не приходилось. Только пошли первые мгновенья из отведенной минуты, на улице скрипнула калитка, в ответ разбрехалась агафоновская собака. Стекла в раме задребезжали от частого стука. Снаружи послышался бабий голос, да такой въедливый, что ржавая петля позавидует:

- Беда, Нилыч, выручай!

Я полежал с закрытыми глазами, авось пронесет беду мимо. После короткой паузы стук повторился громче прежнего.

- Налимка, спишь, что ли?

Этак с их бедами окон не напасешься. Одним пальцем я потянул плед с лица. В горнице уже рассвело, по стеклу моему был размазан старушечий лоб, ладони с дряблой кожей прижимали к вискам седые патлы. Платок на голове старухи сбился на макушку. Уж коли не удосужилась платок оправить, стало быть, взаправду беда.

- Марфа, ты никак, кастрюля дырявая?

- Нилыч! – обрадовалась старуха. – Слава Богу, ты не спишь! Я войду?

- Погоди, кажется, запирался на ночь. Сейчас выйду проверю.

Марфу такая мелочь не смутила. Я и договорить не успел, платок исчез из виду. Бухнула входная дверь. Из сеней донесся грохот опрокинутого ведра, за ним последовал вопль, справленный непечатным словцом. Пропали наши с Парфеном черви, пустили козла в огород. С навевающим тревогу зевом распахнулась кухонная дверь.

- Что ж у тебя всякая дрянь под ногами стоит! – с порога предъявила гостья. – Так и убиться недолго.

- Тебя убьешь, - пробормотал я.

Худая и скрюченная, Марфа влетела в горницу, кивая при ходьбе как цапля. Долговязая рука сжимала корзинку, торчащий внутри холм накрывала цветастая тряпица.

- Что ж ты врываешься-то, оглобля, - осадил я, - дай хоть одеться.

- Ой, да чего я там не видела.

- Много ты видала.

Старуха закатила глаза, по горнице прошелестело что-то вроде «О Господи». Тощие, как жердины, ноги перенесли корзину через порог. На дне отчетливо звякнуло стекло.

Я быстро накинул рубаху. Слышно было, как Марфа принялась хозяйничать на кухне. Оставленная с вечера посуда отправилась в раковину, пустые тары загремели в ящик под лавкой, вместо грязной посуды на стол опустилось нечто увесистое.

- Я вот тут соленьев разных принесла, - приговаривала Марфа, - огурчики, помидорчики…

Зевая и почесываясь, я протиснулся в кухню. В центре стола возвышалась внушительная бутыль и две банки с соленьями. Взгляд мой остановился на горячительном.

- Только одна бутылка? А ежели ко мне гости придут?

- И Парфену принесла, - махнула тощими крыльями Марфа. Рядом с первой приземлилась бутыль вдвое меньше.

Проверив, опустела ли корзина, я перевел взгляд обратно на стол, вздохнул:

- Что с тобой делать, садись, рассказывай.

Марфа плюхнулась на лавку, распустила платок, худосочные пальцы вгрызлись в растрепанные седины.

- Ой, Нилыч, ты даже не представляешь, что у нас деется, страх Божий!..

Почесав брюхо, я склонился над окном, выглянул за калитку.

- Ты на чем приехала-то, Марфа?

- Как на чем? Пешочком, ножками своими.

- Из Темнолесья?

- Из Темнолесья, знамо дело, откуда больше? Всю жизнь там прожила.

- Так ведь с полтора десятка верст будет.

- Ну что ж поделаешь, я затемно вышла, к утру вот доплелась кое-как.

Не баба – вол, подумалось мне с восхищением.

- На чем я остановилась-то?

- Страх Божий, говоришь.

- Ой, ты и не представляешь…

Только я собрался опуститься на лавку, как обнаружил на дороге знакомую блузу в заплатах. Не иначе носом почуял новую работенку.

- Погоди, сейчас Парфен подойдет.

Поразительная перемена произошла в Парфене после случая с мертвяком. Он теперь расхаживал по дорогам не спеша, заложив руки за спину. Стоило позади скрипнуть калитке или залаять собаке, останавливался, согнутый корпус чуть разворачивался. Из-под воротника он долгим пристальным взглядом осматривал дорогу. Только убедившись, что спокойствию деревни ничто не угрожает, он так же неторопливо продолжал путь.

Перед калиткой Парфен остановился, придирчиво перечитал нашу новую вывеску. Рука его взялась за верхний край только когда дочитал до последней точки. И опять, стоило подать голос соседской собаке, мой напарник остановился вполоборота. Мы с Марфой долгую минуту разглядывали затылок линялой кепки.

- Что это с ним, Налимка? С похмелья, что ли?

- Темные силы не дремлют, Марфа, - с гордостью прояснил я.

Вскоре из сеней долетел высокий взвизг – наверняка наступил на червей, на которых вчера потратили столько сил и времени.

Дверь кухни открывалась медленно и тягуче, ее протяжный заунывный рев заставил бы содрогнуться самого черта. Парфен чинно шагнул внутрь, встал к нам спиной, рука потянулась во тьму сеней. Дверь повторила продолжительный раскат.

Едва Парфен обнаружил, что я в доме не один, тонкий ус дрогнул и остановился. Краска стекла с лица напарника, темные щелки глаз забегали с гостьи на меня и обратно. И остановились на содержимом стола. Усы пустились мелкой рябью из одного уголка рта в другой, что могло означать только внутреннюю борьбу. Видимо что-то решив для себя, он в конце концов вернул руки за спину, степенно прошагал к столу. Я подвинулся, уступая другу место.

Выцветший картуз устроился на углу стола, Парфен поерзал, устраиваясь удобней, раз скосил глаза на запечатанную бутыль, два скосил. Мы люди понятливые, кружки перекочевали с полки на стол, пробка с хлопком вылезла из горлышка.

- Ну, Марфа, продолжай, теперь все в сборе.

Старуха упаковала седины под платок, оправила платье.

- Так на чем я остановилась?

- Страх Божий, - напомнил я. При этих словах рука Парфена с кружкой замерла в воздухе.

- Невесть что творится, - подтвердила Марфа. – У нас вся деревня три дня боится нос из дому высунуть…

- А ты, стало быть, не побоялась к нам ночью да через лес?

- У меня ж теленочек, жалко ведь, ну как погубят нехристи.

- Ну сказывай, сказывай.

- У нас в лесу за железной дорогой избушка охотничья стоит, знаешь небось?

- Видали твою избушку. Изба как изба, ничего особенного.

- Это раньше ничего особенного, а теперь что ни ночь – вопли оттуда слышатся, пляски, хохот. Да такой, что кровь в жилах стынет. Семен, плотник наш, ушел на днях в лес и не вернулся, лошаденки начали пропадать, животина разная, вчерашнего дня у Платошки под забором собаку мертвую нашли.

Пока она перечисляла всех пострадавших, напарник мой на глазах уменьшался в размерах. Под грузом предстоящей ответственности спина его сгибалась все ниже, глазки то и дело затравленно перебегали на дверь. Я и сам присвистнул, когда услышал, как однажды с рассветом корова без головы прошлась по главной улице сперва в одну сторону, потом в обратную. Только позвоночник аки дышло вместо шеи торчал.

Ситуация из ряда вон, сказать нечего, не зря старая столько верст тащила корзину на своем горбу.

При таком раскладе и бодрость духа требуется исключительная. Я стал подливать чаще, в кружках едва не выплескивалось через края. Полчаса не прошло – гляжу, а дело-то пошло на лад! Спина Парфена распрямлялась, начали подкручиваться кончики усов. Вскоре бабские россказни и страхи он выслушивал с насмешливой снисходительностью, чувствуя превосходство по праву бывалого. На мгновенье даже показалось, будто взгляд его скользнул по тощей, как фанера, груди, усы всколыхнулись от пробежавшей волны. Тут уж и от моих сомнений не осталось следа, я грохнул пустой кружкой о стол.

- Дело твое ясное, Марфа, будем работать!

- Ой, даже не знаю, Налимка, - вздохнула старая, - боязно мне как-то. Вокруг железной дороги, веришь ли, каждое утро следов копытцев видимо-невидимо. Много там нехристей-то, видать, ой как много. Может вам еще кого в помощь взять?

Зря она это сказала. Парфен вдруг треснул кулачком по доскам – как мотылек крылом шлепнул - вскочил с лавки, навис над столом, дико завращав глазами.

- Ты что, ты в этом разбираешься? – рявкнул он пронзительно. – Ты что, учить нас вздумала?

От такого напора Марфа ошалела, откинулась к стене, испуганно замахала руками.

- Да Господь с тобой, куда мне, старой. Я ж как лучше хотела.

- А если не разбираешься, так и не лезь, куда не просят! – резко приструнил Парфен. – Не бабское это дело!

Тут, не скрою, я залюбовался напарником. Глядя, как усы бешено мечутся под носом, я невольно погладил лысую губу. Тоже, что ли, усы отрастить? Марфа с минуту растерянно моргала, затем вдруг рука ее метнулась к раковине, схватила грязную сковороду. Сама старуха вскочила во весь свой страусиный рост, замахнулась посудиной.

- А чего ты на меня разорался? Сейчас как шваркну сковородкой!

От сковородки Парфен шарахнулся так, что едва не кувыркнулся через лавку.

- Ну-ну, будет, старая, - утихомирил я, - развоевалась. Разберемся с твоими нехристями, будь спокойна.

Сковорода с грохотом полетела в раковину. Марфа швырнула тряпицу в пустую корзину.

- Тьфу на вас, - бросила в сердцах, - разбирайтесь как хотите. – И вышла, кивая, как тростина на ветру.

Сказано – сделано. Я повернулся к Парфену.

- Ну что, еще по одной и начнем готовиться?

Парфен молча подвинул кружку, потом так же без единого слова взял картуз, натянул на лоб. Этот жест мог означать только одно: Петр Ильич Парфен берется за дело!..

Мы с Парфеном как рассудили, уж ежели кто и способен проникнуться серьезностью момента, так это Прокофья. Если вас когда-нибудь упырь щупал за бок, то поймете, о чем я.

Прокофья поначалу упиралась, но все ж таки выделила и телегу, и кобылу.

- Берегите мою Зорюшку, - причитала Прокофья на прощанье, - немолода уже.

- Ничего с твоей Зорюшкой не случится, - успокоил я, - здоровей прежнего вернется.

Мне ли не знать, что воздух животворящий деревенский делает. Поставь рядом Марфу и эту клячу Прокофьи, мало кто возложил бы надежды на Марфу. Ан вишь ты, пятнадцать верст – и хоть бы запыхалась!

Помощь Агафоныча, к счастью, сегодня не требовалась. Соседские отношения еще больше осложнились, когда он обнаружил на кувалде волосы и кусочки мозгов.

В двух верстах от деревни мы свернули на поляну, нарвали полную телегу крапивы. Крапива – средство известное, традиционное, дедом проверенное. Поглядим, как пакостникам понравится такое блюдо. После полудня тронулись в путь.

То ли мы переборщили с поднятием духа, то ли подействовала дорожная тряска, в пути нас сморил сон. Время от времени Парфен издавал тонкий вскрик, который сходил на нет затухающими подвываниями. Потом опять слышалось лишь дребезжание колес по грунтовке.

Как я и предсказывал, кляча Прокофьи с поставленной задачей справилась. Нас разбудил далекий, едва различимый гудок паровоза. Неожиданно для себя мы обнаружили, что дорога впереди теряется в темноте, по бокам тянулись непроницаемые стены леса, над дорогой висел круглый диск луны размером с добрый стог сена.

- Слушай, Парфен, а когда мы с тобой последний раз видели полную луну? Как будто не так давно, а? Чудеса!

От звуков моего голоса Парфен вздрогнул, зашевелил усами. Я и сам ощутил, что не помешало бы подпитать бодрость духа. Да и все мы люди взрослые, знаем, как иной раз бывает необходима чарка-другая после пробуждения. Я сунул руку за спину, не обращая внимания на жгучую крапиву. Со дна появился мешочек, в котором лучезарно звякнуло. Парфен вцепился в кружку обеими руками, как последний выживший солдат в знамя полка.

За железной дорогой я отыскал глазами нужный пригорок. В лунном свете среди низкорослых ив виднелся полусгнивший конек крыши. Чем ближе мы подбирались к цели, тем больше Парфен начинал ерзать и вертеть головой. У подножья холма я остановил кобылу, спрыгнул на землю. Марфа ничуть не преувеличила, земля вокруг была изрыта копытами так, что ступни выворачивало. Парфен слазить с козел не спешил, поглядывал то на меня, то на вспаханную землю, то на дом наверху.

- Может еще крапивы наберем, Нилыч? – предложил он. – Ну как не хватит?

- Будем брать не числом, а напором, - изрек я. – Ну-ка, подсоби.

Благо, телегу мы предусмотрительно застелили холстиной, чтобы не таскать крапиву на холм руками. Я потянул подстилку за углы, Парфен залез в телегу, взялся с другой стороны.

- Вроде и не слыхать ничего, - приговаривал он, - ни криков тебе, ни хохота. Небось, навыдумывала с три короба, а мы и послушались.

- До полуночи далеко, - предположил я, - не время еще.

Тут уже и лошадка почуяла неладное, начала шумно отфыркиваться, потряхивать гривой.

Оступаясь на глубоких рытвинах, мы с Парфеном медленно поползли на пригорок.

- Вишь ты, как истоптали, - удивленно отметил я, - будто и вправду их там полчища.

Усы Парфена в свете луны метнулись неуловимой тенью.

- Кто ж за лошадкой-то присмотрит, Нилыч? Не убегла бы.

- Ты ее видел? Далеко не убежит, пешком догоним.

Избушка была погружена в мертвую тишину, пустые окна накрывала черная пелена, совсем как ту могила упыря, куда не проникал свет луны. Ветхое крыльцо было разбито копытами. Я кивнул на одно из окон, и сам не заметил, как перешел на шепот:

- Давай сюда.

Вместо того чтобы последовать за мной, Парфен вдруг выронил край холстины и прирос к земле. Я проследил за его взглядом. За крыльцом дома спиной к нам копошилась тучная фигура. Она шумно пыхтела и бормотала что-то бессвязное. Услышав шелест просыпавшейся крапивы, незнакомец рывком развернулся и замер, увидев среди редкого ивняка две человеческие персоны. В свете луны я успел разглядеть спутанные седые волосы и белые, вымазанные в грязи перчатки.

Всего миг незнакомец изучал нас потрясенным взглядом, а потом отшвырнул что-то и бросился наутек, неуклюже размахивая руками. Под тяжелыми ступнями затрещал подлесок.

Из оцепенения нас вывел повторный гудок. Паровоз быстро приближался, в ночи можно было различить далекий перестук колес.

- Кто это был, Нилыч? – нервно спросил мой напарник.

- Совершенно точно живая душа.

- Что же ей понадобилось здесь в такое время?

- Ясно что. То же, что и нам. Хотел наказать кромешников.

- Он как будто убегает, Нилыч?

- Эта работа не для всех, Парфен.

Я ногой закидал крапиву обратно на холстину. Мы вновь взялись с разных краев, доволокли груз до стены. Усы Парфена устроили настоящую вакханалию, с бледным и дрожащим видом он не спускал глаз с ближайшего окна. Рама и подоконник превратились в кашу из щепок, сила нечистая и тут знатно потопталась.

- Ну, - пробормотал я вполголоса, - готовься, племя бесовское, сейчас мы тебя так пощекочем, вовек забудешь сюда дорогу. – И тут как гаркну: - Забрасывай их, Парфен!

С комариным взвизгом Парфен схватил пучок, тот просыпался из рук, до окна долетел один стебелек, ударился о раму и упал к ногам. Я тоже сгреб охапку и что было сил запустил в темное нутро.

То, что произошло дальше, не могло присниться в страшном сне. Внутри будто взорвался целый склад с порохом. Дверь с оглушительным грохотом сорвалась с петель, унеслась в заросли, переворачиваясь, будто брошенный кинжал. Полувековые ивы этакий снаряд срезал так же легко, как коса траву, в одно мгновенье за ним остался ровный, как просека, проход. Рама над нашими головами взорвалась щепками, наполовину выворотив бревна. Мы с Парфеном только и успели что плюхнуться ничком.

Что за сила произвела взрыв, видно не было. По тому, как в нас со всех сторон полетели комья земли, я догадался, из окон выпрыгивают сотни, тысячи ног. Или лап. Лес заходил ходуном, словно через него в атаку ринулась орда всадников, деревья кренились, качались, переворачивались с корнем. Весь мир огласился леденящим душу воем, похожим на боевой клич. Сливаясь с ним, у меня под ухом что-то подвывало и поскуливало.

Комья сырой земли сыпались сверху с силой ураганного ливня, за одну минуту нас прикопало так, что торчать остались одни головы. Земля содрогалась от топота копыт, холм, выросший над Парфеном, мелко вибрировал.

Сквозь протяжный нескончаемый вой прорвался близкий гудок паровоза. Чуть повернув голову, я увидел на железной дороге косой столб пара. Машинист приближался к пригорку, не видя угрозы, но не мог же он ничего не слышать! Вырвавшийся из врат ада клич заполнял все пространство от неба до земли. Когда локомотив поравнялся с избушкой, произошло и вовсе невероятное. Со стороны это выглядело так, будто в поезд врезалась сошедшая лавина. Локомотив накренился, оглушающий скрежет железа расколол и адские вопли, и ночные небеса. На одном боку локомотив сошел с рельс, вагоны потянулись за ним, друг за другом начиная заваливаться, как падающий с угла забор.

Силу нечистую мы видали не раз, но я вам вот что скажу: ежели техника, перед которой человек – щепка, вдруг выходит из-под контроля и вытворяет то, что ей не положено, зрелище это наводит куда большую жуть, чем потусторонние полчища вместе взятые. Тонны железа грохотали, стонали, скрипели, из кабины донесся душераздирающий вопль, который оборвался так страшно, словно рот кричавшего залили кипятком. Не сбавляя скорости, поезд на боку мчался в сторону от рельс, колеса оставляли в земле глубокую зияющую борозду. Когда мимо пригорка пронесся последний вагон, локомотив наконец рухнул на землю, за ним по цепочке попадали все вагоны. Лежа поезд пробороздил еще добрую сотню метров и застыл. Голова поверженного чудища утонула в белых клубах пара.

- Да что же это, Нилыч? – тихонько проскулил Парфен. – Что делать будем?

- Не время для храбрости, Парфен, – сказал я, - лучше не высовываться.

Спустя еще несколько минут стало очевидно, что комья земли летят все реже. Потусторонний вой постепенно удалялся. Нас загробные орды по-прежнему не замечали либо не считали нужным отвлекаться на такую мелочь.

Рубите мою повинную голову, дорогая редакция. Не ведая, что творим, мы с Парфеном открыли врата ада. Что дальше будет со всеми нами, одному Богу ведомо. Ежели это письмо кто читает, знайте, во всем виноват лично Налим Нилыч Хлыстов. Только Парфена прошу строго не судить, все ж таки моя рука забросила в окно крапиву.

Ведать не ведаю, сколько времени прошло, прежде чем изба окончательно опустела. Крики отдалились так, что стали напоминать шум ветра. Мы с Парфеном спускались на непослушных ногах, дрожащие и потерянные. На удивление, лошаденка наша уцелела. Как только дело запахло жареным, она утянула телегу под защиту валуна. Умная животина, нечего сказать.

Кобылу, как и нас, била крупная дрожь, от бывших седоков она шарахнулась как от прокаженных. Насилу удалось успокоить.

К перевернутому поезду, к этому поверженному гиганту, приближаться было страшно. Но что поделаешь, осмотреть надо, вдруг кто живой остался. В вагонах не оказалось ни груза, ни людей, поезд шел пустой. Кабина машиниста шипела, из окошка валил столб раскаленного пара, как из печи преисподней. Заглядывать туда я не рискнул, вот уж где точно бессмысленно искать выживших. Не удивлюсь, если и тело черти на руках утащили прямиком в ад.

Полуживой от страха кобыле настолько не терпелось покинуть проклятое место, что по знакомой дороге понесла галопом. И ведь не пала замертво по пути, донесла, в считанные часы донесла.

Как и после похода на упыря, в кухне мы сидели отрешенные, без сил. Знай себе глушили с горя одну за другой и ждали конца света. К середине второй бутылки Парфен упал лбом на стол и захрапел. Я же продолжал маяться, как неприкаянная душа.

Не находя себе места, я вышел во двор. Хоть глотнуть родного свежего воздуха, кто знает, не в последний ли раз. Перед калиткой остановился, потянул носом, оглядывая знакомые с детства места. Эх, душа моя грешная, куда ж завела тебя кривая путь-дорожка? Жил себе обычной жизнью, может быть, не лучше, но точно и не хуже остальных жил. Сколько было всего, сколько связывало с этой дорогой, с улицей, с домишками в округе, низенькими да убогими. Тут и за Нинкой соседской гонялся, тут и дед прилюдно порол, когда застукал, как подглядываю за бабами в бане – все как у всех было. Ан вишь как выделился, сослужил людям службу!.. Хорошо не дожил дед, не довелось увидеть, какое клеймо на роду внук поставил.

Здесь, у калитки, и пишу вам, дорогая редакция, пишу, чтобы успеть хоть перед кем-то покаяться. Только поставил точку, собрался было вернуться в дом - слышу, копыта стучат. Да вяло так, неспешно. Неужели, думаю, кому-то хватило ума в этакую ночь отправиться на конную прогулку? Надо предупредить человека, чтобы как можно скорей возвращался домой и носу на улицу не выказывал.

Выхожу за калитку и вижу всадника. Конь едва плетется, шатается от усталости, морду поднять сил нет. Сам наездник выглядит не лучше: голова в зеленой фуражке клонится на грудь, тело в мундире нет-нет да и начинает сползать с седла. Причем как-то странно, такое ощущение, будто сперва мундир сползает с плеча, а уже потом за ним тянется тело. Словно одежа всаднику великовата. В последний момент человек вскидывал голову, выправлялся, но через мгновенье вновь кивал носом. Когда тело его в очередной раз наполовину свесилось с седла, я разглядел золотой эполет с вычурной буквой.

Было очевидно, что в таком состоянии далеко он не уедет. И верно, только конь прошагал мимо моей калитки, голова всадника опустилась до колена, нога выскользнула из стремени, и он рухнул на землю. Я кинулся на помощь, но тот сам поднялся, шатаясь, снова взялся за луку. Не зная, какое положение занимает путник, я обратился наугад:

- Ваше превосходительство, помощь не нужна? Может, до утра у меня переночуете? Моя хата хоть и бедна, но для нуждающихся всегда открыта.

Незнакомец даже головы не повернул на чужой голос, кое-как вскарабкался в седло, конь продолжил устало перебирать копытами. А я так и остался в растерянности посередь дороги…

Приписка на вложенном клочке бумаги:

Утром нас с Парфеном разбудил далекий стук топора и лай собак. Эти звуки всколыхнули в душе угасшую надежду. Раз деревня возвращается к привычной жизни, стало быть, миновала беда, стало быть, не так все плохо, как казалось ночью. Пошумела, погуляла сила бесовская, да с рассветом вернулась восвояси. Где-то, конечно, изрядно попила кровушки христианской, не без этого, вины с себя и не снимаю. Лишь бы род людской со свету не перевелся.

Приободренный, как и я, Парфен отправился домой, но уже через минуту вернулся, вертя в руках какую-то зеленую шкатулку.

- Нилыч, гляди, что на дороге нашел.

Я взял находку. Шкатулка с виду напоминала простенький миниатюрный сундучок, на боковых стенках помещались две золотистые буквы «ВС». На крышке была выжжена надпись: «Не открывать до особого распоряжения». Я заглянул в крошечную замочную скважину, тихонько подергал крышку, та не поддалась.

- Не иначе Его Превосходительство выронили, когда упали с лошади, я тебе рассказывал.

- И что мы будем делать с этим?

- Ясно что, тут же написано, будем ждать особого распоряжения.

- А если так и не дождемся?

Я поставил шкатулку на стол, торжественно накрыл ее ладонью, точно намеревался принести присягу:

- Не дождемся мы - завещаем детям, те – своим детям. Теперь это наш долг, Парфен!..

БЕСОВСКИЙ ВЕСТНИК – неделя, № 27, 15 - 22 июля;

СПЕЦКОМАНДИРОВКА, 22 июля, вечер, спец. корр. Виктор Брюлов, Верхнесеверский острог (невошедшее);

В остроге сегодня не спал никто, крепость кишела, как порушенный ступней муравейник. По всем дорогам носились люди с сетями, с охапками снаряжений, у каждых ворот образовались заторы из телег. Огромное пространство внутри стен густо наполнилось людским гомоном, топотом сапог, отовсюду разносились громкие окрики, команды. Сотни и тысячи факелов освещали улицы не хуже дневного светила. Острог готовился к беспрецедентной за всю историю операции.

Виталий Владимирович этой ночью напоминал вихрь, поднимающий пыль на всех дорогах, хлопающий всеми дверями. Куда бы я ни шел, всюду взгляд натыкался на крупное лицо, еще больше раскрасневшееся от беготни и возбуждения. Зычный командирский голос звучал, казалось, из каждой телеги, в рядах каждой бригады. Пособирай слухи – выясниться, что его не раз видели одновременно у всех четырех ворот.

Дух всеобщей сплоченности зацепил даже Иннокентия. Не раз в сутолоке мелькала сгорбленная фигура, решительно загребающая серпами воздух перед собой. Заприметив однажды Виталия Владимировича, старик частыми шажками кинулся к нему, схватил под локоток.

- Виталий Владимирович, пойдемте на склад, присмотрим новенький мундир. Дело-то какое, мало ли что.

Бывший ротный поморщился, высвободил руку.

- Не сейчас, Кеша, не сейчас. Не до этого.

Глядя, как старик смотрит вслед уносящемуся вихрю, я ощутил укол жалости. Иннокентий принялся вертеться на месте в поисках нового избранника. Решив помочь ему внести свой маленький вклад в единое дело, я приветливо помахал рукой. Тот заметил меня, коричневые глаза неуверенно скользнули по желтым разводам на форме. Мгновенье поколебавшись, старик отвернулся и пошагал наперерез бригаде захвата.

Федю в суматохе найти я не сумел и почти до полуночи слонялся по дорогам, наблюдал за подготовкой. К половине двенадцатого беготня утихла, здания и улицы в центре острога опустели, погрузились в темноту. Возле западных ворот выстроилась колонна телег, хвост которой змейкой тянулся аж до университетских корпусов. Служащие бригадами загружались под тенты, тут и там слышалась легкомысленная перебранка, смех студентов. Их не только не пугала, но крайне воодушевляла перспектива участия в операции, которая войдет в историю.

По поручению Виталия Владимировича меня отыскал незнакомый служащий и сообщил, что я остаюсь в остроге. Другого, впрочем, и не ждал. Чтобы не мешаться при погрузке, я по ступенькам забрался на стену. Отсюда хорошо будет видно, как колонна уходит в ночь. Виталий Владимирович внизу собрал вокруг себя командиров и раздавал указания. Те, как ни странно, слушались беспрекословно, хоть на них были точно такие же погоны командиров бригад. Самого командира роты захвата я за неделю так ни разу и не видел, не познакомился. Наверное, возглавляет сейчас колонну у других ворот.

- Луна сегодня необычная, вы не находите? – раздался рядом спокойный мелодичный голос. Я вздрогнул от неожиданности. В двух шагах слева стояла стройная невысокая фигура, такая неподвижная, что поначалу принял ее за выступающую опору стены. По голосу я сразу узнал Леонида.

- Разве вы не отправляетесь со всеми на захват?

- Доктор Свиридов попросил остаться, - ответил служащий, не поворачивая головы. – Считает, что при худшем развитии событий, здесь ему может понадобиться помощь.

- При худшем развитии? То есть, если не все вернутся с задания? Чем же в таком случае поможете вы?

Словно не услышав, Леонид вытянул руку в сторону желтого диска в небе, повторил:

- Видели когда-нибудь такую луну?

Ночное светило действительно выглядело странным: вдвое больше своих обычных размеров, по ободку оно наливалось кроваво-красным, как тучи на закате. Красноватый свет исходил от него зримыми волнами, толчками, как вода на берег, выплескивался на далекие шапки гор. Будто пульсирует, подумалось мне. Несмотря на размеры, света луна давала удивительно мало, верхушки деревьев на равнине сливались с мраком.

- Лунный цикл, как вы знаете, - продолжал Леонид, - длится около месяца. Когда мы с вами наблюдали полнолуние, недели две назад, если не ошибаюсь?

- Право, даже не знаю, не обратил внимания.

- Может и того меньше. Сейчас она должна бы быть в последней четверти, в форме буквы «С».

- И что это означает, по-вашему?

Леонид едва заметно пожал плечами.

- Кто знает. Не исключено, что на небосклон взошла чужая луна, не наша. – Он наконец взглянул на меня, усмехнулся уголком рта, давая понять, что шутит. Потом опять отвернулся, проговорил задумчиво: - Даже ветер сегодня навевает тревожные ощущения, прислушайтесь.

Я внял просьбе, притих, но кроме голосов и смеха внизу ничего не услышал.

- Простите, не слышу. Да и ночь сегодня безветренная. – Я указал на обвисший флаг с буквами «ВС» над воротами. Леонид скосил туда глаза, кивнул.

- Ваша правда.

Мы надолго умолкли. Леонид, казалось, продолжал прислушиваться к несуществующему ветру, задумчиво постукивал пальцами по дубинке на поясе. Я мялся в нерешительности и наконец спросил:

- Скажите, вы знали про опыты профессора Кротова с упырем?

Вместо ответа Леонид вдруг нахмурился. Я поспешил его успокоить:

- Мне рассказал об этом доктор Свиридов в нашем интервью. Я знаю и про речевой аппарат, и про общение нечисти между собой. Хотелось просто уточнить кое-какие детали…

Леонид прервал меня останавливающим жестом, подался вперед, упершись ладонями в выступ стены. Теперь и я стал различать далекие завывания ветра. Похоже, в нашу сторону надвигался ураган, неудачная ночь была выбрана для операции.

Леонид метнул на меня встревоженный взгляд, снова прислушался. Потом вдруг шагнул к внутренней стороне стены, крикнул:

- Виталий Владимирович, послушайте!

Бывший ротный и другие командиры уже распределились по телегам. Корпус Виталия Горнеева наполовину высунулся из-под тента ведущей, он трижды громко хлопнул в ладоши:

- Братцы, ну-ка потише! – На удивление, гомон в соседних телегах стих почти моментально. – Что вы говорите, Леонид?

- Прислушайтесь, - повторил тот тише, но с таким выражением, что у меня мурашки поползли по коже.

Командир послушно замер, держась за борт. Завывания ветра нарастали, ураган неуклонно приближался. Боевой задор на красном лице медленно сменился озабоченностью. Виталий Владимирович спрыгнул на дорогу, по ступенькам поднялся к нам. В далеких завываниях стал различим не то какой-то свист, не то гул, смешанный со звуком, похожим на журчание воды в трубе. После короткой паузы бригадир медленно, с ошалелой недоверчивостью покачал головой:

- Или я схожу с ума, или это самый странный ветер, когда-либо гулявший по земле.

Тенты в телегах зашевелились, оттуда начали выглядывать встревоженные лица.

- Что там происходит, Виталий Владимирович? – спросил кто-то из бригадиров.

Командующий молчал, напряженно всматриваясь в темную даль. Леонид больше не вслушивался в происходящее на равнине, развернулся всем корпусом и не отрываясь смотрел в его лицо. Тот наконец заметил обращенный на себя взгляд и зацепился за него, как рыба за крючок, не в силах вырваться.

- Виталий Владимирович, - тише прежнего промолвил Леонид, - если вам интересно мое мнение, я бы на месте командующего принял меры предосторожности уже сейчас, не теряя ни секунды.

Не видел бы своими глазами – никогда бы не поверил. Я стал свидетелем того, как красное лицо командира побелело. Казалось, на долю секунды неустрашимого гиганта сковало оцепенение. И в эту-то секунду со стороны растущего гула разборчиво донесся звук, страшно напоминающий пронзительное улюлюканье.

Не отрывая взгляда от глаз Леонида, командир вдруг потянул ртом воздух, широкая грудь начала раздуваться, как кузнечные меха. Над притихшим двором с силой боевого горна разнесся его рев:

- Закрыть все ворота, живо! Все из телег, живо! Дубинки наголо, сети на стены, приготовить все факелы! Убрать телеги со двора, освободить дорогу!

Командир рывком развернулся, стрелой слетел по ступеням. Вся колонна пришла в движение одновременно, громогласную команду услышали и в самом хвосте. Кроме студентов лишних вопросов никто не задавал. Молчаливые и бледные, служащие выпрыгивали из телег с сетями, веревками, арканами, лошади в голове колонны потянули телеги со двора, одинокая темная фигурка выскочила за территорию острога, закрыла калитку, плетеные воротца, следом послышался натужный скрип основных ворот.

В несколько минут дворик заполнило бурлящее зеленое море. Фуражка командующего носилась там, неподвластная общему течению, продолжали греметь команды:

- Служащим и стажерам распределиться на стенах, студенты остаются внизу! Володя, разворачивай телегу, дуй на склад за факелами! Коня мне, живо! – Кто-то подвел командиру коня, он взлетел в седло, не коснувшись стремян. – Тихон, командуй, я до северных ворот и обратно.

Конь сорвался с места в галоп. На перекрестке всадник резко натянул удила, конь замер как вкопанный. Виталий Владимирович обернулся к подчиненным и раскатисто бросил фразу, от которой хмурые озабоченные лица на миг озарились взволнованным воодушевлением:

- Поднять знамя острога!

Круп его коня скрылся за углом здания.

Теперь сомнений не оставалось, что переполох устроен не зря. Гул, казалось, надвигался со всех сторон, в нем слышалось нечто слаженное, ритмичное, как в боевых возгласах наступающего войска. Не хватало разве что грохота мечей по щитам. Настил под ногами начал мелко вибрировать, как при слабом землетрясении.

По деревянным ступеням часто застучали сапоги, мы с Леонидом посторонились, пропуская новоприбывших. По стене в разные стороны потянулись две ниточки вооруженных служащих. Я сильно сомневался, хватит ли всего населения острога, чтобы занять круговую оборону. По бокам от нас поспешно разворачивались веревки, рулоны сетей. Студенты внизу проделывали то же самое, готовые в случае нужды залатать сетями бреши.

Пояснений не требовалось, на острог шло наступление. Только я никак не мог взять в толк, если защитные круги в принципе недосягаемы для нечисти, чего нам бояться здесь, за стенами? Переживать надо за тех, кто сейчас снаружи, в городах и селах.

Над крышей двухэтажного здания поднялось зеленое полотнище с крестом и тремя буквами «ВСО».

- Как думаете, там их очень много? – обратился я к Леониду. Тот в ответ с нечеловеческим хладнокровием повел рукой в сторону:

- Послушайте и сами скажите. Думаю, они одновременно хлынули из всех окрестных концентраторов.

- А что с другими острогами? Там происходит то же самое?

- Почти уверен в этом. Нам остается надеяться, что их бригады не успели покинуть стен.

Немного помолчав, я задал главный мучивший вопрос:

- Сколько бы их ни было, они ведь не смогут проникнуть сюда?

- Мы сделаем для этого все, - твердо заверил Леонид. Должен признаться, простое «нет» обнадежило бы куда больше.

Когда все служащие рассредоточились по местам, от ворот, как лампочки в цепи, один за другим начали вспыхивать факелы. По чьей-то команде студенты внизу бросились разгружать вернувшуюся со склада телегу. Землетрясение на глазах набирало силу. Положив руку на выступ стены, я ощутил дрожь бревен. Уже можно было различить лавинообразный гул копыт, словно в атаку шла бессчетная конная армия. Волосы на голове вставали дыбом от близящегося волчьего воя, безумного хохота, залихватского свиста. Где-то в лесу раздался треск дерева, затем гулкий удар ствола о землю. Это происшествие словно приободрило наступающую лавину, ночное небо расколол ликующий вопль. Деревья пошли опрокидываться одно за другим, некоторые стволы раскалывались с таким хлестким упругим эхом, будто лопалась стальная свая.

- Начинается, - с ледяным спокойствием вымолвил Леонид. Точеная, как из мрамора, рука его вытянула из-за пояса дубину. Однако смотрел служащий вовсе не в сторону леса. Небо вдруг начало темнеть. Я вскинул глаза. На краешек луны надвигалась тень. Поначалу я принял ее за подползающее облако, но когда тень приблизилась к середине красно-желтого диска, стали различимы очертания тощих плеч и непомерно большой головы. Едва голова закрыла центр луны, тень остановилась, неторопливо повернулась в сторону острога. На желтом фоне обозначились короткие обрубки рогов.

Чуть помедлив, тень отвернулась и неторопливо поплыла дальше. Небо снова посветлело. Служащие на стене нервно поигрывали пальцами на дубинах, мяли в руках края сетей. Земля содрогалась уже так, что бревна стены ходили ходуном, потусторонний вой заполнял каждую улочку острога, проникал под кожу, изнутри сковывал кости холодом. А тень в небе словно глумилась над испуганными людишками. Видимо, сделав полный оборот вокруг луны, она вновь показалась по эту сторону, повторно замерла в центре и отправилась на новый заход.

За воплями и грохотом копыт никто не услышал, как во двор на полном скаку въехал Виталий Владимирович. Бодрый, разгоряченный, он в три прыжка взлетел по ступеням.

- Ну что, братцы, как тут у вас? Все готовы?

Голос его, казалось, с легкостью покрывал разноголосую вакханалию бесов.

- Готовы, Виталий Владимирович.

- Пущай только сунутся, - хмуро пригрозил пожилой служащий с погонами сыскной бригады.

- Как обстоят дела у северных ворот? – поинтересовался Леонид.

- За северные ворота я спокоен, - крикнул командующий так, чтобы слышало как можно больше людей. – Там заведует Фома Кириллыч со своими. Ни слова от него и не добился, но наслушался благодарностей за то, что прибыл поддержать старика. Хорошо на коне был, удрал!

По рядам служащих пробежали смешки.

Дальше произошло и вовсе невероятное. Не прошло минуты, на коне прибыл посланец и сообщил, что Фома Плетнев велит кланяться, сожалеет, что обстоятельства не позволили в полной мере выразить благодарность и хотел бы еще раз поблагодарить за заботу о старике. Тут уж все, кто были свидетелями инцидента, грянули хохотом. Один я пораженно покачал головой, продолжая со страхом и тревогой всматриваться в темноту. Я первый и заметил, как на холме мелькнула огненная искра. Мелькнула – и с невообразимой скоростью понеслась в нашу сторону. Опережая ее, на острог налетел порыв сильного ветра.

- Полевик, - громко пояснил Леонид.

- Знатный бегун! – подтвердил бывший ротный. – Ну беги, родной, беги. Да гляди, лоб не расшиби! Ну-ка, дай-ка.

Виталий Владимирович взял у одного из служащих факел, примерился и что было сил швырнул за стену. Факел прочертил в воздухе красную дугу, шлепнулся через несколько десятков метров. Почти сразу в круг его света попали длинные, как шесты, покрытые рыжей шерстью ноги. Голени мелькали как спицы в колесе, по земле волочился рыжий хвост, кисточка на конце оставляла после себя столб пыли. В клубах пыли факел сразу потух, но все успели заметить, что случилось, когда существо не сбавляя скорости достигло круга из рябины. Звука удара слышно не было, но выглядело это так, будто гигантская нога пнула по мячу. В ту же секунду ветра как не бывало, огненная искра мелькнула в небе и скрылась за холмом. Виталий Владимирович гакнул удовлетворенно:

- Все, отбегал.

Тень на луне совершила последний круг и пропала. Не иначе вернулась в атакующие ряды собратьев. Грохот копыт и наводящий ужас клич стали оглушающими, над холмом поднялась стена пыли высотой с многоэтажный дом. Я сглотнул пересохшим ртом, служащие крепче стиснули дубины. Вот теперь точно началось…

- Бросайте еще пару факелов! – немного погодя, крикнул командующий. На сей раз в реве лавины потонул даже его голос. Кто-то один по собственной инициативе кинул факел за рябиновый круг. Все лица как по команде повернулись туда. В полете факел высветил головы атакующих. Глазам предстали спутанные космы в грязи и тине, покрытые щетиной морды, короткие рога, горящие злобой глаза – по большей части зеленые, красные - плечи, обросшие где мхом, где змеиной кожей, а где прикрытые лохмотьями. Слабый огонек выхватил из темноты лишь десятка два голов, но по тому, как близко существа из преисподней жались друг к другу, страшно было представить, сколько же их там.

Прежде, чем атакующие затоптали факел, мы увидели, как первые ряды достигли рябинового круга. У меня чуть отлегло от сердца. Атака была такой же успешной, как бросок морской волны на скалу. В воздух взвились копыта, стоптанные лапти, мохнатые пятки. Эффект был не такой, как от удара полевика, но добрые десятки метров первые ряды точно пролетели над головами задних.

Факел погас. Ночь ли на дворе, день, без его света ряды бесов стали незримыми. Выждав немного, несколько служащих еще раз запустили огни в темноту. Уму непостижимо, но полчища бесов с тупым и бессмысленным упорством продолжали наседать на преграду и тут же разлетались в разные стороны, как брызги воды. Я почти физически ощутил, как расслабились руки на дубинах. Виталий Владимирович ухмыльнулся, проговорил что-то. Шум битвы полностью поглотил слова, я увидел лишь, как шевелятся губы.

И вдруг все стихло. Тишина обрушилась тяжелая и глухая, как бетонная стена. От такой внезапной перемены уши заложило не хуже, чем если бы рядом разорвался артиллерийский снаряд. Служащие начали растерянно переглядываться.

- Еще факелы! – сквозь звон в ушах донеслась команда бывшего ротного.

Делая вид, что неправильно истолковали приказ, по ступеням тут же взлетели несколько студентов с охапками палок. Неторопливо тронулись вдоль стены, выглядывая из-за плеч служащих и раздавая факелы. На их счастье, командир не заметил самовольства. Кто-то из служащих замахнулся для броска, но рука замерла на полпути.

С первой секунды наступившей тишины мне показалось, что с юга зарождается слабый ветерок. За те мгновенья, что студенты пробыли на стене, ветер разогнался, а когда взметнулась рука служащего, налетел ураганный шквал. Вся линия обороны схватилась за фуражки, огни факелов затрепыхались, вот-вот грозя погаснуть.

- Бросай! – перекрикивая свист ветра повторил командир.

Служащий повторно замахнулся и метнул факел. На границе с кругом мы успели уловить какое-то смазанное стремительное движение. Факел срикошетил, будто ударился о невидимую преграду, по касательной отлетел обратно к стене, оставляя дымный след, как ракета. Несколько служащих чудом сумели увернуться, снаряд пронесся над головами.

Виталий Владимирович сам схватил первый попавшийся факел, запустил – и повторилось то же самое. На сей раз далеко слева раздался одиночный вскрик, чья-то фуражка кувыркнулась за стену, упала в кусты.

- Что за чертовщина, - скорее не услышал, а прочитал я по губам бригадира.

Кто-то догадался, бросил факел к основанию круга, по нашу сторону. Его примеру последовали еще несколько человек. Я даже не сразу понял, что там происходит. В отблесках огней показалась странная мерцающая полоса, в которой то и дело вспыхивали мимолетные искорки разных цветов. Зрелище напоминало мельтешение камня в раскрученной праще. Пожилой служащий с погонами сыскаря подтвердил мою догадку, присвистнул:

- Ишь, разбегались! Чего удумали-то?

Один огонек взлетел от крепостной стены почти вертикально вверх. На высоте двух человеческих ростов над нашими головами мерцала точно такая же полоса. Бесы, похоже, вскарабкались на плечи друг другу, и теперь за границей круга словно раскручивалась гигантская центрифуга, а мы оказались в центре, на некой неподвижной площадке.

- Виталий Владимирович! – крикнули из линии справа. Я узнал служащего, у которого выпытывал про архив. – Сеть кину?

- Кидай! Поумерь им пыл!

Вокруг служащего образовалось пустое пространство, он расправил небольшую ручную сеть, трижды крутнулся вокруг своей оси, разжал пальцы. Сеть тут же снесло ветром, но до границы круга она долетела. Чтобы не проглядеть произведенный эффект ей вослед устремился одинокий огонек. Как пушечное ядро в стене, сеть пробила в рядах бесов брешь, унеслась, кувыркаясь, по касательной. В остальном это никак не повлияло на адскую карусель.

- Готовьте все сети! – гаркнул Виталий Владимирович. – Остановим, никуда не денутся!

- Что они задумали? – громко спросил я у Леонида. Тот лишь коротко пожал плечами.

Линия обороны пришла в движение, люди расступались перед метателями.

- По команде! – предупредил Виталий Владимирович. Служащие по цепочке передали предупреждение всем, кто не слышал. Команду опередил одинокий выкрик:

- Где-то горим!

Линия замерла, принюхиваясь, завертелись головы. Ветер донес запах дыма. Сперва слабый, он быстро усиливался. Виталий Владимирович выглянул во дворик, где тесно сгрудилась толпа студентов. Не найдя глазами, кого позвать по имени, он крикнул просто:

- Кто-нибудь возьмите моего коня и скачите к южным воротам. Узнайте, что там у них.

У коня моментально образовалась свалка, каждому хотелось взобраться в седло командира.

- Не нужно скакать, - сказал Леонид. Дубинка его указала вниз.

От полувкопанных рябиновых бревен поднимался дымок, который на глазах густел, метался, сносимый завихрениями воздуха. Губы командира сжались в тугую полоску. Я по глазам видел, как лихорадочно мечутся мысли в его голове.

- Приготовиться к броску! – рыкнул он. – По команде!.. Бросай!

Со стены одновременно сорвались десятки сетей, в дальних концах линии обороны сети вылетели с небольшой задержкой. Как я и ожидал, ощутимого эффекта атака не принесла. Пробитые бреши либо сразу затянулись, либо попросту проигнорировались.

- Рябиновый круг горит! – донесся справа тот же голос.

В темноте хорошо видно было, как с юга, будто по фитилю, по бревну приближался огонь – точь-в-точь очерчивал за острогом жертвенный круг. Когда огонь с быстротой локомотива промчался под нашими ногами, ураганный шквал начал стихать, перешел в легкий прохладный ветерок. Флаг над воротами безвольно повис. Острог вновь погрузился в мертвую тишину. Стали слышны простуженные покашливания, взволнованный шепот студентов внизу. Служащие молча, с бледными лицами наблюдали, как к небу поднимаются клубы дыма.

- Посветите, что там у них, - негромко велел Виталий Владимирович.

Брошенные факелы беспрепятственно прорвались сквозь дымную завесу. Картина открылась не менее жуткая, чем дьявольская центрифуга. Мертвая армия стояла неподвижно, в плотных рядах не улавливалось ни шороха. Противоестественно уродливые головы смотрели на творение своих рук и терпеливо ждали. Ни у кого из защитников не оставалось сомнений: уж если они умудрились поджечь бревна в сырой земле, основная стена вообще вспыхнет как спичка. Я не тешил себя надеждой, что березовый частокол и кусты за ним остановят такие полчища хоть на секунду.

- Может воды натаскать, Виталий Владимирович? – высказал кто-то общие опасения.

Командир покусывал губу, размышляя, потом резко обернулся к студентам. Те не могли знать, что происходит снаружи, но по взгляду главного догадались, теперь и их ждет ответственное задание.

- Разделитесь на две группы, - в тишине пророкотал его голос, - первая отправится с телегами за бочками, нужно наполнить их водой, вторая со складов собирает веревки и окружает ими здания. Все, какие успеет. - Не глядя, как двор пришел в движение, командир отвернулся, сурово нахмурил брови: - Остальным приготовиться к бою.

- Виталий Владимирович, - обратился негромкий голос, - а семейный квартал кто-нибудь защищает?

- Отставить панику! – отрезал тот. – В крепости остался комендант, он с людьми уже там.

Лично меня такой ответ не убедил, откуда ему знать, если успел проскакать только до северных ворот и обратно?

За нашими спинами невесть откуда выросла фигура доктора Свиридова. Он бросил короткий взгляд на горящий круг, тронул за рукав Леонида.

- Леонид Илларионович, время пришло, мне нужна ваша помощь.

Леонид коротко посмотрел в лицо доктора, кивнул. В этом мимолетном взгляде мне почудилось куда больше чувств и скрытых смыслов, чем мог себе вообразить любой на этой стене. Доктор уже собрался уходить, когда заметил меня. Он снова обернулся к Леониду:

- Со мной пришли двое провожатых, пожалуйста, займите их делом, объясните, как обезопасить господина корреспондента. Потом жду вас в лаборатории.

Уязвленный, я вскинул голову, сказал твердо:

- Простите, но я в такой заботе не нуждаюсь. На мне тоже форма служащего, и я сойду с этого места только со всеми остальными.

По лицу Виталия Владимировича скользнула тень улыбки. Леонид успокаивающе положил мне руку на плечо.

- Это не ваш бой, господин корреспондент, перед вами стоит задача куда трудней, куда более нужная для нас.

Я отвернулся, дав себе слово, что эти двое внизу смогут спустить меня только силой. Пусть у меня даже дубины нет, один раз при встрече с нечистью я дал слабину, повторения ошибки у всех на глазах не допущу.

Краем глаза я видел, как Леонид раздает инструкции парочке во дворе, те косились на свою жертву, я демонстративно не поворачивал головы.

Виталий Владимирович подошел к краю стены, пошевелил верхнее бревно.

- Господин корреспондент, слушайте мой приказ, - произнес не без ухмылки. Я ахнул, думая, что сейчас велят спуститься и спрятаться. – Хватайте бревно с того края и попытайтесь вытащить из паза.

- Бревно? – переспросил я недоуменно.

- Шевелитесь, шевелитесь!

Я послушно подошел к другому концу, сразу двое служащих бросились нам помогать. Совместными силами расшатали бревно, выдернули.

- Разбирай верхний край, братцы! – крикнул он. Замысел стал ясен, когда под его руководством мы развернули бревно и уперли один конец в противоположный выступ стены. Этакие торчащие наружу перекладины не дадут дьявольской центрифуге подняться над головами защитников. Линия обороны последовала примеру, кромка стены по всей длине начала уменьшаться в высоте.

На сооруженные перекладины были навешены длинные, до земли, сети, которые чуть покачивались на ветру, как гигантские флаги на стенах замка. Я не был уверен, что препятствие остановит бесов. Считаться с потерями они явно не собирались, сметут сети собственными телами. Как бы и многих из нас не покалечило вывернутыми бревнами.

Рябиновый круг постепенно догорал. Языки огня уже стелились по земле, защитников обволакивал густой дым, тут и там раздавался надсадный кашель. Пока велись работы, я искоса поглядывал на двух своих стражников во дворе. Они зачем-то распрягали одну из оставшихся повозок и часто смотрели вглубь острога, словно ждали какого-то сигнала.

И действительно, в скором времени со стороны лабораторных корпусов в небо взмыла красная сигнальная ракета. Виталий Владимирович уронил сеть, выпрямился. Взгляд его проследил за красной дугой в небе. Было стойкое ощущение, что за время полета ракеты крепкий неутомимый командир состарился на десяток лет, осунулся. С неуловимым призраком тоски он оглянулся на темную равнину. Потом нащупал под рукой бревно, устало сел. Рука с дубиной отерла пот со лба. Происходящее на стене, поджидающая снаружи нечисть словно в одночасье потеряли для него интерес. Казалось, теперь Виталий Горнеев тоже понял что-то такое, о чем не догадывались остальные.

У меня за спиной возникли оба подопечных доктора Свиридова.

- Господин корреспондент, - обратился один, - вы должны пройти с нами.

- Я никуда не пойду, - отрезал я, не оборачиваясь.

Служащие переглянулись и тут совершили невообразимое. Не сговариваясь, они с двух сторон заломили мне руки, пригнули голову и силой поволокли к ступеням. От потрясения и боли в лопатках я на секунду потерял дар речи.

- Вы что себе позволяете? – в ярости вскричал я.

Вопль, конечно, не произвел на них никакого впечатления. Глаза мои на миг встретились с глазами Виталия Горнеева. Тот с какой-то еще большей тоской отвернулся, неумело сделав вид, будто ничего не заметил. Ближайшие защитники стены смотрели на сцену удивленно, кто-то попытался вступиться за меня:

- Виталий Владимирович, что это такое?

- Андреев, ты сеть закрепил? – устало отозвался командир.

- Заканчиваю.

- Вот и заканчивай, разговорчики потом.

Брыкающегося, меня сволокли по ступеням. Внизу я подвергся и вовсе неслыханному оскорблению. Один из пленителей воспользовался тем, что рот мой, извергающий ругань, не закрывался, и сунул сквозь зубы кляп. От подобной наглости я задохнулся. Если всем нам удастся пережить ночь, без дуэли вопрос не будет закрыт никогда.

На этом прилюдные унижения не закончились. Веревками мне стянули запястья и ноги и как какой-нибудь мешок понесли на руках к распряженной телеге. Я в толк не мог взять, что же происходит, как у Леонида язык повернулся отдать такие распоряжения? Ему ли не знать, что такое человеческое достоинство?

Не объяснив ни слова, меня затолкали в телегу, лязгнули петли борта, зашуршал опускаемый тент.

- Открывай ворота! – крикнул один из двойки.

Меня объял дикий ужас. Так вот что они задумали! Меня что же, отдают на откуп? В жертву приносят, как поросенка? Вот что за перемена произошла с Виталием Горнеевым? Сам бы он конечно на такое не пошел, скорее лично вышел бы к бесам с ухмылкой и с гордо поднятой головой. Но он солдат, он не может ослушаться прямого недвусмысленного приказа.

- Умом тронулся? – обалдело откликнулся кто-то.

- Приказ лично доктора Свиридова.

- Мне такого приказа никто не отдавал.

- Отойди тогда, сам открою.

Мелькнул проблеск надежды, что парочку сочтут за сумасшедших и не подпустят к воротам. Тяжелый скрип петель надежду убил. Телега качнулась и неторопливо покатилась, послышался гул колес по деревянному настилу. Когда гул оборвался, телега приостановилась, тихо скрипнули плетеные воротца. Повозка принялась двигаться взад-вперед, словно ее раскачивали для толчка, понеслась, набирая скорость. Колеса вздрогнули от удара об остатки рябинового бревна, затем последовало столкновение, от которого меня, лежащего на боку, отбросило к переднему борту.

Равнину огласил душераздирающий ликующий вопль. Телега закачалась из стороны в сторону, надсадно стонали рессоры. Меня внутри швыряло от одного борта к другому. Зеленый тент наверняка обладал защитными свойствами, но обезумевших бесов это не останавливало, снаружи его будто забрасывали тяжелыми комьями грязи. Едва ли тонкая материя сможет долго выдерживать такие атаки.

Я уже не думал ни о собственном достоинстве, ни о самом подлом в истории человечества предательстве, я чувствовал лишь, что от страха начинаю терять сознание.

И в этот момент полыхнуло. Ощущение было такое, будто рядом с телегой взорвалась звезда. Если бы не тент и не закрытые глаза, слепящий белый свет наверняка в мгновение ока сжег бы сетчатку. Звук, сопроводивший выброс света, трудно было назвать взрывом, это прозвучало так, будто из гигантской бутылки выдернули пробку. Словно схлопнулось само пространство, а эхо от хлопка разлетелось по всей равнине на версты и версты вокруг.

Свет померк и мир лишился звуков. Никто больше не вопил, никто не кидался на телегу. В этом мраке осталось одно мое сознание.

Я не знал, существует ли еще время, секунда прошла или целая вечность и имеет ли это значение.

Первым, что я услышал, было стрекотание сверчка. Следом пробудилась боль в боку. Значит, тело еще при мне, и оба мы остались на этом свете.

Боль не утихала и саднила, как заноза, словно лежал я на чем-то твердом и выпуклом. Извернувшись, я пошарил связанными руками по доскам. Пальцы нащупали рукоять ножа или кинжала. Кому и зачем понадобилось бросать в пустую телегу холодное оружие?

Я не замедлил воспользоваться находкой, неторопливо перепилил веревки. Без всякой цели прислушался к ощущению покалывания в освобожденных пальцах, словно успел соскучиться по собственному телу. Потом так же неспешно, без суеты освободил ноги, поднялся. Страха больше не было, его будто бы выжгло вместе со взрывом. Что-то вселяло уверенность, что никакой нечисти снаружи не осталось. Но я пока не пускал на волю догадку, что взрыв устроили служащие, и подействовал он только на нечистую силу.

Страх пришел чуть позже.

Выглянув из-за тента, я удивился. Ворота острога так и остались распахнутыми. Никто не спешил их закрывать, да теперь и нужда отпала, наверное. В небе место кроваво-красной луны занял желтый месяц, как и говорил Леонид. Тонкий серп распространял света куда больше своего временного заместителя. В открытом поле умиротворенно стрекотали сверчки, дул прохладный летний ветер. О недавних ужасах напоминала только вытоптанная трава под стенами да свисающие с перекладин сети.

Среди перекладин наверху я не обнаружил ни факелов, ни человеческих фигур. Наверняка на площадях объявлен общий сбор, все сейчас там, подводят итоги и празднуют победу. Странно только, что за мной не вернулись. Странно и нелогично. Зачем вообще было вышвыривать меня за ворота, как приблудную собаку, если знали, как справиться с потусторонними ордами? Этот вопрос заронил в душу семя дурного предчувствия.

Перед открытыми воротами я помедлил в нерешительности. Как должен поступить человек в моем положении, стоит ли возвращаться внутрь после содеянного, как предстать перед глазами всего острога, что говорить? Но я понимал, что обманываю себя, отдаю дань оскорбленному самолюбию. Все равно не смогу уйти в неведении. Я шагнул внутрь.

В лунном свете двор за воротами навевал ощущение некой параллельной вселенной, безвременного отголоска жизни людей. У ступеней развалившейся грудой лежали факелы, подготовленные студентами, арки окон приемной и двухэтажного здания темнели, как тоннели в таинственное пространство, у обочины теснилось несколько телег с пустыми упряжками – сколько же времени прошло после вспышки, когда успели распрячь? И ни единого живого существа, сколько хватало глаз, даже коней.

Семя дурного предчувствия прорастало, от него засосало под ложечкой. Я понял, что не слышу ни далеких отзвуков голосов, ни ликующих криков с площадей. А ведь площадь крепостной роты не так далеко, соберись там хоть сотня человек, в ночной тиши их было бы слышно за версту. Острог был скован гробовой тишиной, напоминал труп, увязший в болоте.

Я тронулся по пустынной дороге. С некоторых телег свисали края сетей, у колеса одной был брошен моток веревки. Так радовались победе, что бригадиры закрыли глаза на попустительство?

От очевидного больше невозможно было прятаться, когда сапог поскользнулся на дубине. Ни один служащий, если он жив и в сознании, не расстанется с личным оружием. Вдруг задрожавшей рукой я подцепил ремешок, прижал дубину к груди, как заблудившийся в толпе ребенок, у которого только и осталось, что любимая игрушка.

Было видно издалека, что никакого построения на плацу крепостной роты нет, не виднелось в округе и огней факелов. Я обошел все крупные площади острога и не встретил ни души.

Помню, долго я блуждал по пустым улицам. Потом бегал. Я заглядывал во все здания на пути, во все корпуса, склады, даже конюшни. Я чувствовал, как по щекам текут слезы, в голове пульсировала одна мысль, болезненная и кровоточащая: «пожертвовали собой». Стены острога прикрыли меня, но не их и не бесов, видимо, особенно чувствительных к тому, что содержалось в выплеске света. А как же я? Как они могли так поступить со мной? На мне тоже форма.

На дуэль собирался вызвать, дурак!..

Я носился как умалишенный, дороги и дома расплывались от влаги в глазах. С какой-то озлобленной обидой я раз за разом как забубенный повторял мысленно: на мне тоже форма, на мне тоже форма…

Когда силы покинули меня, помню, как добрел до западных ворот. Ноги сами понесли, интуитивно. Это позже я понял, что за короткую неделю дворик и крошечный мирок вокруг него успели стать родными. Почти не отдавая отчет в своих действиях, я по пожарной лестнице забрался на крышу двухэтажного здания, медленно, соблюдая церемонию, спустил знамя острога. Потом снял полотнище, обернул им голое тело под рубахой. Что за порыв это был? Кто знает, возможно, я чувствовал, догадывался, что именно на меня возложили ответственность сохранить честь зеленого мундира.

С крыши здания я еще раз окинул взглядом крепость. Холодный свет луны на крышах домов, и ни единого признака жизни. Острог был совершенно пуст…

Виктор Брюлов, садовник, дом на берегу р. Быстрянки, п. Срединная Межа;

Вложенный лист бумаги, писано от руки;

Полвека прошло со времен упомянутых событий. Годы сделали из умного деятельного журналиста дряхлого сентиментального старика. Здоровье мое оставляет желать лучшего. Глаза почти не видят, перо все хуже слушается пальцев, ум притупляется. Я не помню, что ел вчера на ужин, забываю, сколько у меня внуков, но ту неделю своей жизни я по-прежнему помню так же ясно, как собственное имя. Теперь, на склоне лет, я подумал: если бумаги эти попадут кому-нибудь в руки, если заинтересуют кого-то, в них должна быть поставлена точка. Пока я в состоянии ее поставить.

Наутро после той ночи я боялся возвращаться в город. Боялся картины, которая откроется глазам после нашествия бесов. Но глазам открылась будничная городская жизнь. По дорогам разъезжали экипажи, газетчики на углах трясли кипами бумаг с какой-то ерундой на первых полосах, с новостью об аварии на железной дороге. Уму непостижимо, но город даже не подозревал о страшной трагедии, произошедшей у него под носом. Загробная армия не отвлекалась на населенные пункты, шла прямиком к острогу. Наверное, среди горожан были те, кого в эту ночь одолевала бессонница. Может быть даже они слышали далекий вой, видели странную белую вспышку. Что такие данные могут сообщить о масштабах события?

В редакции на меня обрушилась еще одна новость. Сегодня должен был выйти еженедельный выпуск журнала с моими отчетами. Утром в типографию вломились жандармы из Императорской канцелярии и изъяли весь тираж. Эдуарду Харитоновичу недвусмысленно дали понять, что я достаточно проработал в редакции и заслужил достойную пенсию.

Смысла таких действий я не понял. Чего они добивались, не хотели вселять в людей панику? А как утаить исчезновение всего населения острога, куда обыватели ежедневно ходят толпами?

И действительно, уже на следующий день новость о пустой крепости взбаламутила город. Еще через день выяснилось, что население пропало и во всех остальных острогах. Редакцию засыпали письмами, люди просили, люди требовали ответа, чего им ждать и что происходит. Редакция внятного ответа дать не могла, даже я бы не смог.

На фоне общей растерянности и недоумения на общественном небосклоне ярко зажглась звезда профессора Фролова. Однажды он как ни в чем не бывало заявился на один из приемов к князю Обухову. С таким видом, будто вернулся с триумфом, как и обещал, из леса после заключенного пари. Первое, что сделал профессор на глазах у изумленной публики – натянул правую перчатку.

По мнению профессора, ничего необычного не произошло, итог мы видим закономерный и предсказуемый. Обещанный им ход в шахматной партии заключался в том, что за несколько дней до исчезновения в Государственном банке на имя Ивана Силантьевича Дурова была выписана баснословная, беспрецедентная сумма, равняющаяся двум годовым доходам государства. Означает это только одно: цель, ради которой государство содержало остроги, либо достигнута, либо в ней отпала необходимость. На вопрос, что же это была за цель, профессор улыбнулся, сказал загадочно, что если страна не ведет ни одной войны, ее необходимо придумать. И посоветовал дождаться выхода его книги «Афера столетия», работу над которой пообещал продолжить уже завтра. Он высказал предположение, что служащие наконец получили заслуженную плату, им грозит только обеспеченная старость в их уютных квартирках в разных городах и селах нашей необъятной родины. А мы в свою очередь больше никогда о них не услышим и не найдем. Почему? Да потому что дети из приютов забирались вместе со всеми документами. Нет таких людей. Нет, и никогда не существовало!

Напоследок профессор позволил себе небольшое пророчество: «Раз необходимость в острогах отпала, всем нам в ближайшее время стоит внимательней приглядеться к политической ситуации в стране».

Такое стерпеть я уже не мог и начал действовать на свой страх и риск. Из вырезок газет, из своих заметок в блокноте я восстановил последний выпуск, старательно перепечатал на пишущей машинке. Именно этот, единственный оставшийся экземпляр, ты, дорогой читатель, и держишь в руках. Во всех издательствах мне было отказано. Слух о визите жандармов, похоже, быстро облетел редакции.

Я не сдавался, в течение месяцев напечатал столько экземпляров, сколько позволили физические возможности, начал распространять их лично. Жалкие потуги одинокого борца, которые ни к чему не привели.

Насмешка судьбы, мы с профессором Фроловым поменялись местами. Он теперь блистал на всех светских раутах, его стойкостью в борьбе с острогами восхищались, общественное мнение с катастрофической скоростью склонялось в его пользу. Профессор обещал, что о служащих мы больше не услышим – так и случилось, он обещал, что с пропажей служащих чудесным образом прекратятся и проказы нечисти – так и случилось. Писем очевидцев в редакцию поступало исчезающе мало, и те весьма сомнительного содержания. Невероятное, на грани суеверного совпадение: не прошло и полгода, в южных губерниях начались волнения, которые переросли в массовые бунты, а потом в кровопролитную войну, затянувшуюся на долгие годы.

Если бы я не видел события той ночи собственными глазами, я решил бы, что схожу с ума. Но если перестать верить своим глазам, чему тогда верить?

Однажды я лично появился на одном из светских приемов и всему собранию поведал, чему был свидетелем. Разумеется, меня подняли на смех. Громче всех хохотал профессор Фролов. Быстро же он позабыл, каково это, быть в моей шкуре. Я спросил у профессора, куда подевался его напарник, почему не празднует победу вместе с ним? Профессор ответил, что их соединяли исключительно деловые отношения, долг перед обществом. Теперь Олег Ильин с чистой совестью вернулся на родину, в Каменногорск. Мне не было нужды ехать туда, проверять информацию, я и так знал, что журналиста там не найду. И что мне в любом случае не поверят.

Я прослыл городским чудаком, последним фанатиком, честно отрабатывающим зарплату острога.

Популярность «Бесовского вестника» стремительно таяла. Профессор Фролов давал правдоподобные ответы, редакция – нет. Газета вскоре разорилась.

Книга профессора Фролова так и не увидела свет. Он сам исчез из города через несколько лет после начала войны. Поговаривали разное, кто-то считал, что он отправился в столицу собирать материалы для книги, кто-то утверждал, что виделся с ученым в день отъезда, и тот просто хотел немного отдохнуть после всего пережитого, а кто-то заговорщицки шептал, что не стоило профессору так громогласно впутывать в это дело имя государя. Долго же государь терпел, если так! В связи с этим я часто ломал голову: если тема острогов в то время была у государя под запретом, почему одинокого, никому не нужного журналиста заставили замолчать сразу, а профессор годами в высшем свете высказывал крамольные вещи – и ничего. Сколько бы ни думал, вывод напрашивался один, ничего не объясняющий, а рождающий кучу новых вопросов: уж не для того ли, чтобы в будущем никому не пришло в голову основать новые остроги? По сей день этот вопрос остается для меня загадкой.

Долгое время я пытался выяснить, что за взрыв истребил бесов, но не нашел вообще никаких данных. Все документы таинственным образом исчезли из острогов. Уверен, они тоже были своевременно изъяты Собственной Его Императорского Величества канцелярией.

Как коротка память людей, как быстро они забывают и предают своих героев! На месте острогов теперь выросли крупные города, братство зеленых мундиров стало там городскими легендами, байками, страшилками для непослушных детей. Вот слава, которую заработали люди, пожертвовавшие ради нас всем. Последние слова Леонида гласили, что передо мной стоит иная задача, не менее важная для них. С высоты прожитых лет я делаю вывод, что с поставленной задачей не справился. Я не сумел оправдать в умах людей память их защитников. Но сам я помню. И смею надеяться, это уже кое-что.

Та ночь изменила меня. В ту ночь пришла беда, которая вмиг сдула пыль моего эгоизма и тщеславия, оголила самое главное – то, что единственно важно. Каждый в остроге выполнял свою роль, вносил свой посильный вклад. Чей-то вклад казался мне больше, чей-то меньше, у кого совсем крошечный. Но эта беда, общая жертва приравняла всех без исключения служащих острога. Теперь имя Иннокентия мне так же памятно и дорого, как имена Феди Шестернева, Леонида, Виталия Владимировича, Фомы Плетнева – всех.

Несколько десятилетий я живу в своем домике на берегу реки, занимаюсь садом. И продолжаю ходить по деревням, селам, собираю слухи. А слухи говорят, что не перевелась еще сила нечистая, нет-нет да случаются разные проказы то тут, то там. И вот вопрос, почему этот факт не пугает меня, а напротив, вселяет тень надежды? Почему всякий раз, слушая истории старух о возне на чердаке, я испытываю потаенный укол радости в груди?

Иногда, в минуты упадка душевных сил, в минуты, когда сам начинаю сомневаться, а было ли это в действительности, не сон ли, с годами сросшийся с воспоминаниями – в такие минуты я открываю пыльный сундучок на чердаке своего дома, перекладываю его содержимое в мешочек и иду в лес, пряча мешок, как воришка, от чужих глаз. В лесу я мешочек развязываю, переодеваюсь в форму служащего – ту самую, памятный подарок Иннокентия - креплю к поясу дубину и отправляюсь гулять тропами, по которым ходил с бригадой Фомы Плетнева. Часто останавливаюсь на поляне, где впервые узрел нечистую силу, оглядываю сильно изменившуюся кромку леса и думаю: может быть, это великое братство по-прежнему где-то рядом, живет обыденной жизнью, каждое утро выходит на построение, получает разнарядку и ладит, строит, ловит, изучает? И продолжает охранять наш покой…