Бесовщина Ядрёная

Пролог

Лето 6562 от Сотворения мира.

Времена стояли лихие да тяжкие. Старое отступать не желало, новое милости не знало, а меж ними Русь трещала: князья землю делили, братья ножи точили, попы волхвов кляли, волхвы вслед плевали, а нечисть тем временем плодилась так, будто ей кто подати отменил. Русь ещё не решила, кому верить крепче — церковному звону, дедовым богам или бабке у печи, что всякую нечисть по запаху различала.

Над этой самой Русью и летел в тот вечер большой ворон — иссиня-чёрный, матёрый, по одному размеру сразу видно, что далеко не последняя птица в стае.

Летел он мимо рек, лесов, озёр, Мимо гор, что держали небесный простор, Мимо чащ, где ночь не редела и днём, Мимо градов великих с тревожным огнём.

Летел над болотом, где веками ядовитая тина росла, Над погостом, где крест сторожит тишина, Над деревней, где дымом дышала изба, Да над трактом, что вился, как злая судьба.

Где леший шептался в корнях до утра, Где в омуте пела речная сестра, Где мёртвый стучался в родные врата, Где бесу служила людская слепота.

Где банник варил мужика до красноты, Где кикимора у печи хихикала до хрипоты, Где упырь у порога просил доброты, Да зубами скрипел от живой теплоты.

К исходу вечера ворон плавно опустился на потемневший дымник рубленой избы. Сел основательно, когти в тёплое дерево всадив. Нужно было дух перевести, тяжёлые перья просушить после стылого дневного дождя да малость погреться в густом печном дыму. Путь за крыльями лежал неблизкий, через дремучие леса да гиблые топи, а дело, судя по сытному дорожному корму, выходило ох какое важное.

По тугой кожаной трубке, накрепко привязанной сыромятным ремешком к когтистой лапе, всякий бы сразу понял — далеко не пустяк несёт эта птица. Свадьба ли где шумная гуляется, похороны ли с горьким воем справляются, аль преступление какое кровавое свершилось — ворон того не ведал, да и вникать в людские заботы не больно хотел. Его дело простое, птичье. Выдюжить долгий путь сквозь непогоду, сесть на нужное место, хрипло каркнуть кому надо да вовремя сняться с крыши, чтобы шальная дворовая челядь или брехливые псы ненароком за перья не ухватили.

Ворон повёл крепким клювом, неспешно оглядывая опустевшее подворье строгим, цепким и совсем не птичьим глазом. Вроде тихо. Стылая морось разогнала дворовую челядь по углам, оставив снаружи лишь серую хмарь да вязкую вечернюю сырость. Только он голову к груди припустил, силясь урвать хоть кроху покоя — задремал, утомился в долгом пути, видать, — как тут же по когтистым лапам сквозь отсыревшее дерево дымника ударил дрожащий грохот. Тяжёлая дубовая дверь избы внизу с грохотом распахнулась и приложилась о бревенчатую стену так, будто в неё со всего маху сам бес копытом саданул. На двор высыпала детвора. Вышла балду гонять да лешего пугать — такая уж она, детвора русская: и хранителя леса до белого каления доведёт, коли занятия ей вовремя не найти.

И ясное дело, по закону подлости, словно кто беду накликал, высыпавшая из распахнутой избы детвора ворона тотчас приметила. Глаз у деревенской мелюзги вострый, к обыденному скучному быту привыкший, а потому на всякую диковинку вмиг наводится. А тут на самом дымнике эдакая тварь восседает — птица сплошь чернее глубокой ночи, у которой даже клюв да немигающие глаза в единую смоль сливаются. Да и размерами пернатый гость самым матерым соседским петухам ничуть не уступает. Сидит нагло, тяжелым взглядом сверху вниз поглядывает. Такая знатная мишень так и просит хорошего увесистого камня.

Улепётывая от свистящих в воздухе камней куда глаза глядят, ворон сердито взмахнул крыльями. Невольно подумалось, что оно и к лучшему. Не время сейчас бока на чужих крышах греть, дела ждут, работа не терпит, да и прожорливых птенцов кормить надо. Нечего рассиживаться. С тяжелым птичьим вздохом он заложил крутой вираж и устремился ввысь, к спасительным серым облакам, от греха да от дурных рук подальше.

Последнее, что донеслось до его слуха сквозь влажный ветер — повторный раскатистый грохот тяжелой дубовой двери. За ним двор распорол резкий бабий окрик, следом звонкий шлепок, а потом — истошный визг детворы да горький обиженный плач. Видать, швыряя свои булыжники, мелкие сорванцы зацепили не того, кого метили, или попортили нужное в хозяйстве добро. И на птичьей душе вмиг отлегло. Чёрные крылья сами собой поймали поток, и лететь сквозь хмарь стало куда легче, несмотря на всю дорожную усталость.

Сделал гадость — на сердце радость. Так ведь люди говорят, верно?

Глава 1

Свет костра бросал длинные, прыгучие до жути тени — особенно у обочины старого тракта, где путник и остановился на ночлег. Молодой паренёк лет пятнадцати с виду этих теней не пугался. Он спокойно кормил старую, но ещё хоть куда кобылу цвета ночи добрым овсом, а другой рукой подносил ко рту какой-то огрызок — то ли сухую корку, то ли щепку коры, что лишь издали напоминала еду и уж точно для того не предназначалась.

— Ешь, Крикунья, потом спать. Путь ещё долгий. Одним богам известно, получится ли нам ещё так посидеть до самого Новгорода.

Словно поняв его, кобыла дунула губами — то ли «нет», то ли «да», поди её, кобылу, разбери.

И снова мысли паренька утянули чёрные тучи тревоги. Вспомнился отец, что вестей не слал уже две полные луны. Конечно, такое и раньше бывало, особенно при сложной охоте, но он-то давно не мальчик. Мог бы и взять его с собой. Но нет, упёрся рогом: «Нет — значит нет, это только моё дело». Как будто сын не знал, что у него за дела.

— Вот козёл же.

— Фр-р-р… — выдала Крикунья, уплетая овёс с таким видом, будто полностью разделяла сказанное и вдруг перестала жевать. Уши её встали торчком, чёрная морда повернулась к лесу, а копыто предупреждающе стукнуло по сырой земле.

Паренёк сразу смолк. Глупой кобыла была только с виду. Её можно было назвать наполовину охотницей: она не раз его отца из беды выручала, да и самого паренька не единожды из звериной пасти спасала. Потому, коли Крикунья переставала жевать, наставляла уши и смотрела в темноту так, будто там за кустами кто-то чужой дыхание затаил, спорить с ней было последним делом. Тут уж либо хватайся за железо, либо потом тебя по лесу клочьями собирать будут.

Но тут где-то над головой каркнул ворон. Кобыла дёрнула ухом, переступила копытом, но от овса не оторвалась. Молодчик заметил это и чуть отпустил плечи, хотя ладонь с топорища не снял. Отец не раз говорил: коли лес сразу мертвеет, хватай железо и не жди милости. А коли птица орёт, кобыла жуёт, да в траве кто-то мелкий всё ещё шуршит, значит, беда рядом, может, и есть, но за жопу пока не цапнула.

Объявившись громким карканьем, ворон сложил крылья и соскользнул с ветки к самому костру. В пути судьбинушка так и не дала ему ни перья просушить, ни бока погреть. То дождь, то ветер, то камнепад. Зато теперь все — конечная. Ворон приземлился в двух шагах от пламени, встряхнулся, и посмотрел на молодчика так, будто это не он к ним пожаловал, а они расселись на его законном месте.

— Мрак? Ты чего тут делаешь? — спросил молодец и только теперь убрал ладонь с топорища.

Ворон встряхнул перья, переступил ближе к огню и выставил лапу с кожаной трубкой. Молодец замолчал. Мрак был отцовой птицей. Не дворовой, не дорожной, не той, что к чужому костру слетает ради тепла да крошек. Под левым ребром неприятно кольнуло. Пальцы сами снова легли на топорище.

— От батюшки? — спросил он уже тише.

Ворон, ясное дело, не ответил. Только переступил ближе, выставил лапу с кожаной трубкой и щёлкнул клювом, мол, снимай уже, раз руки есть. Молодец осторожно поддел сыромятный ремешок ногтем. Мрак не дёрнулся, за этим, собственно, и летел.

Боян. Я нашёл его.

Рука сама сжалась в кулак, с хрустом скомкав бересту. Перед глазами медленно, с пепельной горечью на языке, проплыл тот день из детства. Плач младенца у него на руках, крик матери, следом — отцовский рёв, перекрывавший весь кошмар. Само начало ада помнилось серым туманом, но привкус гари напоминал о себе каждый день.

Ветерок коснулся лица — тихо, как когда-то материнская ладонь, успокаивала его плач, и от этого на душе стало ещё поганее. Боян сжал зубы, и всё же заставил пальцы разжаться. Он помнил, ради чего жил.

Вместе с прохладным ветерком к нему доверчиво потянулась Крикунья. Будто нутром почуяв, как внутри у хозяина всё бурлит от горьких воспоминаний и гнева, умная кобыла мягко приблизилась, неслышно ступая по траве. Она бережно прижалась мягкой мордой к его небритой щеке — осторожно, словно изо всех сил старалась забрать хоть малую часть этой невыносимой тяжести себе.

— Ладно, не липни, я уже не маленький, — смущённо буркнул Боян, отворачиваясь и одновременно отталкивая от себя мохнатую морду.

Крикунья, конечно, послушалась ровно так, как обычно слушалась: сдвинулась на полшага, тут же сунулась обратно и мазнула густой гривой ему по носу. Боян зажмурился, мотнул головой и едва не чихнул прямо в эту заботливую морду.

— Вот зараза лохматая… — пробормотал он без злости, пряча улыбку в её гриве.

Подгонять телегу близко к костру Боян не стал — старовата она была, как и Крикунья, впрочем, её ровесница. Ещё вспыхнет от шальной искры, а потом стой да смотри, как твой дом на колёсах обращается в добрый костёр всей лесной погани на смех. Лето выдалось не шибко тёплым, а после дневного дождя на добрую ночь и рассчитывать не стоило, потому он выкатил из жара заранее прогретые камни, подцепив их палкой, дал чуть остыть у края кострища и завернул в старую тряпицу. Потом сунул под овчину в телеге, к ногам. Не печь, конечно, и не тёплая изба, зато к утру пальцы не отвалятся.

Приготовив место для ночлега в телеге, он ещё раз проверил привязь Крикуньи, подёргал ремень, убедился, что кобыла не запутается и в беде не останется дурой на короткой верёвке, после чего забрался в своё импровизированное спальное место. Овчина легла поверх, ударяя по носу привычным запахом дыма, пота и дороги. Под голову Боян сунул набитый соломой мешок, поворочался, устраиваясь так, чтобы тёплые камни грели ноги, а топор лежал под рукой, да так и замер, глядя в тёмное небо над краем телеги.

Глава 2

— Тр-р-р, — привычно скомандовал Боян, останавливая Крикунью у развилки двух дорог.

Взгляд метнулся то к одной, то к другой. Первая была обычной, накатанной и честной. Трава на ней примялась под колёсами телег, земля выбилась в две тёмные колеи, а по краям виднелись следы копыт. Дорога как дорога. Едешь, ругаешься на кочки и бережёшь колёса. По обочинам росли зверобой да подорожник. Конечно, не только они, просто названия прочих трав Боян не знал, а потому и не считал нужным прикидываться учёным мужем. Это пусть младший брат мудрёностью козыряет.

Первая дорога вела к ближайшему большому городу. Там, впереди, лежал Новгород. Вторая же только знающему человеку могла показаться дорогой.

Боян как раз таким и был. В дороге он провёл больше дней и ночей, чем иной человек в собственной избе. А в детстве чем ещё заняться в телеге? Вертеть головой из стороны в сторону, считать кривые берёзы, донимать батьку вопросами да канючить, чтобы научил и показал, как Лихо рубить, коли оно вдруг из кустов выползет и само под топор попросится.

Колёсных следов давно не осталось. Ни колеи, ни копытных ям, ни свежей грязи. Зато трава тянулась ровной полосой меж кустов, а сами кусты по краям росли двумя кривыми стенками, будто не решались окончательно сомкнуться. Кое-где из зелени торчали старые кочки да гнилые обломки жердей. Когда-то здесь ездили. Возможно, лет десять назад это ещё было похоже на путь, но сейчас уже точно нет.

— Как мне быть? — спросил паренёк, нахмурив густые брови и не особо рассчитывая на ответ.

Он поднял взгляд, пытаясь разглядеть впереди хоть что-то не зелёное. Но нет. В той стороне были только деревья да трава. Ни деревни, ни указателя, ни дыма над крышами, ни полей, что обычно тянутся вокруг всякого жилья. Даже птицы над той стороной не кружили, будто лес за заросшей дорогой был не лесом вовсе, а закрытой дверью, перед которой всякая живая тварь предпочитала лишний раз не шуметь.

— Всё-таки брехня?

Крикунья лишь косилась на него и потихоньку тянула телегу к траве погуще. Видать, желала, чтобы молодой хозяин думал подольше, спорил с собой обстоятельнее и вообще не торопился. Больно уж травка там была длинна, сочна и всем своим видом обещала кобылье счастье.

Вся дилемма была в одном слухе, услышанном в корчме на расстоянии дня пути отсюда. Мол, есть где-то в стороне деревня, чьих жителей никто толком не видел. А путники, что осмеливались остаться там на ночь, больше её не покидали. Оставались навечно, как и сами жители.

Только подумал Боян о той корчме, как на губах сама собой появилась улыбка, а во рту начала собираться слюна. Хозяева, чтоб им икалось добрым словом, мясо готовили так, что после первого куска хотелось снять шапку и поклониться печи. А пшеничное пиво у них было такое, что Боян после второй кружки начинал любить людей, после третьей — верить в их доброту, а после четвёртой уже подозревал, что в питьё подмешали колдовства. Но нет. Наутро проснулся целым, невредимым и с головой ясной. Даже слишком ясной для того количества, что выпил.

А их дочь…

Стоило только её образу всплыть в памяти, как щёки его покрыл предательский цвет стыда, а в паху кольнуло так явственно, будто та девка снова стояла рядом и примерялась коленом. Ноги сами сжались, хотя удара больше не последовало.

Стыдиться было за что…

Но не один стыд держал Бояна у развилки, где он пялился на заросшую дорогу, как баран на новые ворота. Стыд — дело житейское. Потерпишь, забудешь, потом сам же над собой поржёшь, коли рядом найдётся добрая кружка пива.

Её слова забываться не желали. Сидели в голове занозой и цепляли всякий раз, стоило взглянуть на заросшую дорогу.

Крикунья тем временем бедой не мучилась. Старушка нашла траву — сочную, ароматную, такую наглую в своей свежести, что любая уважающая себя кобыла сочла бы грехом пройти мимо. Она медленно брела по заросшей дороге, опустив голову, и с громким хрустом щипала зелень. Шагнёт, хрумкнет, потом ещё шаг, а за ним ещё и ещё...

Глава 3

Днем ранее.

Крепкая грубая рука, вся в крупных мозолях, отворила дверь, выпуская наружу шум, гам и дух корчмы. Такой дух опытному путнику лучше всякой вывески говорил, стоит ли место внимания или лучше идти дальше, пока брюхо не скрутило да кошель не похудел. Добрую корчму слышно сразу: там люди едят, спорят, смеются и требуют добавки. В плохой же чаще шепчутся, плюют в кружки да смотрят на чужака так, будто уже прикидывают, где его потом закопать.

А откуда, спрашивается, берутся банды да всякая мелкая шпана, что только свистеть, грабить да по кустам храбростью трясти умеет? Всё оттуда же. Мамка недоглядела, батька вовремя ремнём не вразумил, корчма попалась дрянная — вот и выросло недоразумение.

Эта корчма дрянной не была. Это Боян понял сразу, едва переступил порог и снял ладонь с двери. Внутри было тепло, чадно и людно. По лавкам сидели возчики, двое бородатых купцов, какой-то дед с носом крючком, трое мужиков в дорожных сермягах да пара таких рож, от которых и вор полез бы за шиворот проверить, на месте ли имущество.

Над очагом шипело мясо, в углу кто-то спорил о цене за свиную голову. Вот только сразу было не разобрать, продавал орущий эту голову или покупал, потому как самой головы Боян не видел. Может, со своего места не углядел, а может, спорили уже из чистой любви к спору. У стены храпел пьяный детина, уронив нос прямо в миску с похлёбкой. Миска, к слову, была простая, деревянная, но сделанная с таким старанием, будто мастер её не для пьяной рожи точил, а для княжьего стола. Жалко было миску. Детину — не очень.

— Хорошее место.

Он втянул носом воздух и едва не зажмурился от счастья. Жареное мясо, хлеб прямо из горячей печи, лук, дым, пиво и ещё что-то свежее, печёное — всё это успешно перебивало то, чем обычно пахнут завсегдатаи подобных мест. После дороги, дождя и сухих корок корчма напоминала не корчму, а тот самый рай, о котором новые проповедники любят кричать на площадях больших городов. Правда, Боян подозревал, что в раю всё же должно быть больше мяса, меньше нравоучений и хоть одна краса девка.

— А то, — донёсся из-за стойки мужской голос. — Лучшее мясо в окрестных лесах. Ни один голодным не ушёл. Ты один, путничек? Али за тобой ещё шайка голодных?

Хозяин корчмы был широк, краснолиц и бородат так основательно, будто бороду ему выдали за особые заслуги перед гостями. Детина ростом чуть не в притолоку, на мясе выращенный, с руками такими, что ими можно было и бочку поднять, и дурня из корчмы вынести без лишнего надрыва. Глаза, однако, у него были не злые. Большие, тёплые, будто и впрямь объятий просят. С его-то статью смотрелось это странно, но, если подумать, с чего такому человеку злым быть? Такого разок обидь — до утра не доживёшь. Небось люди со злым умыслом на него глянут, прикинут вес кулака да сразу свой умысел поглубже в глотку затолкают, чтоб ненароком наружу не вылез.

— Один, — сказал Боян, стряхивая с плеч дорожную пыль. — Не считая кобылы. Чёрная такая, у конюшни оставил. Овса ей насыпьте, будьте так добры.

— Насыплем, отчего не насыпать. Только правило у нас простое: сперва плата, потом овёс, мясо, пиво и прочие радости.

— Понимаю, — кивнул Боян.

Он уже полез было за поясной мешочек, да тут же осёкся. Откуда деньгам-то взяться? Путь проделал долгий, всё, что было, просадил по дороге на еду себе да Крикунье. И если сам он ещё мог погрызть сухую корку, то кобыла на одних честных обещаниях далеко не уедет.

— Тут такое дело…

Хозяин прищурился.

— Дай угадаю. Гол как сокол? Извини, малой, у нас тут в новых богов не шибко верят. Нищим не подаём.

— Я не нищий.

— Да на нищего ты не похож, — согласился хозяин. — Только коли платить нечем, как тебя иначе величать? Богатырь без серебра? Купец без товара? Князь без дружины?

Боян поморщился. Спорить с таким было трудно, потому что зараза говорил складно и, что хуже всего, по делу.

Тут он вспомнил, что кое-что при себе всё-таки имелось. Не куны, не резаны и не добрая гривна серебром, зато вещь в дороге полезная, а для понимающего человека и вовсе не пустяк. Боян подошёл ближе к стойке, развязал маленький мешочек и высыпал содержимое на отполированную деревянную поверхность.

— Этим возьмёшь?

Ответа он не услышал.

Да и нечего было слышать. Корчма будто разом подавилась собственным шумом. Кто-то замер с куском хлеба у рта, кто-то перестал жевать, кто-то привстал с лавки, а один возчик так широко раскрыл пасть, что туда, пожалуй, можно было кружку затолкать.

На тёмном, почерневшем от жира дереве резко белели клыки да когти. Не собачьи, не волчьи и уж точно не медвежьи. Слишком длинные, слишком кривые, слишком злые даже после смерти. Такие у простой зверюги не вырастают.

Хозяин медленно посмотрел на клыки, потом на Бояна, потом снова на клыки.

— Это ж с кого ты такое снял, малой?

Боян пожал плечом, стараясь выглядеть так, будто каждый день расплачивается зубами за овёс.

— С кого снял, тому они больше без надобности.

— О как, — протянул хозяин, но допытываться не стал. — Садись, где приглянется. Еду скоро подадут.

Боян кивнул и огляделся в поисках местечка потеплее. Такое нашлось быстро — у самой печи, возле молодой девицы с пышными формами и длинной косой цвета спелой пшеницы. Раскрасневшаяся от жара, вся в испарине, она стояла в тонкой белой рубахе с вышитым воротом и пристально следила за большим хлебом, подрумянивавшимся в печи. Смотрела так, будто сама готова была съесть его целиком, едва вынет.

Боян сразу смекнул, что места лучше не найти. Тут и печь грела, и запах свежего хлеба только сильнее разжигал аппетит, и глазам было на чём задержаться. А уж в подобных видах он, по собственному разумению, был тот ещё знаток.

Паренёк уже направился к свободной лавке у печи, уверенный, что судьба наконец решила наградить его за все дорожные мучения, как девица обернулась. Лицо у неё было на редкость миленькое, с крепкими чертами, разрумянившееся от печного жара. Из-под светлых бровей на Бояна глянули большие голубые глаза — внимательные, насмешливые и совсем не обещавшие лёгкой победы. Они чем-то напоминали глаза хозяина, но если у старого трактирщика этот взгляд вызывал странное чувство несоответствия, то девушке он подходил как нельзя лучше.

В одной руке она держала длинную деревянную лопату, а другой вытерла пот со лба, размазав по лицу полоску муки. От этого простого движения тугая ткань натянулась, выгодно очертив высокую, по-настоящему пышную грудь, тяжело вздымающуюся от жаркой работы.

У Бояна от такого зрелища разом пересохло во рту. Вся дорожная усталость мигом выветрилась из головы, уступив место горячему мальчишескому интересу, а взгляд невольно прикипел к волнующему вырезу рубахи, задержавшись там явно дольше приличного.

Девица эту заминку, ясное дело, не упустила. Её цепкий взгляд скользнул по Бояну сверху вниз, оценивающе задержался на топоре у пояса, а затем вернулся к его слишком уж довольной, «поплывшей» роже. Светлые брови медленно и угрожающе сошлись на переносице.

Спохватившись, Боян поспешно расправил плечи, пригладил непослушные волосы и улыбнулся так, как, по его твёрдому убеждению, улыбались бывалые мужчины, перед которыми девицы должны были сами распахивать двери.

Но чары не сработали. Девушка даже не изменилась в лице — она всё так же молча подняла свою лопату и красноречиво указала черенком на лавку у противоположной стены: в самом тёмном углу, подальше и от тёплой печи, и от неё самой.

Но кем бы он был, если бы послушался? Отступать Боян не привык. Проигнорировав бессловесный приказ убраться в тёмный угол, паренёк провокационно усмехнулся. Он демонстративно задержал взгляд на её выдающихся чертах, давая понять, что оценил их по достоинству, и с самым невозмутимым видом опустился на лавку ровно там, где и планировал.

Место вышло на редкость удачным: чуть сбоку, в паре шагов от пышущей жаром печи. Стоило лишь немного повернуть голову, как девица представала перед ним во всей красе. Теперь можно было не таясь рассмотреть её со всех сторон, оценив и статный профиль, и крутые бёдра.

Девица возмущённо вскинула подбородок. Пальцы так крепко сжали деревянный черенок лопаты, что костяшки побелели — она уже явно собиралась как следует навалять наглецу за такую откровенную дерзость. Но в этот самый миг она мельком поймала хитрый, предупреждающий взгляд отца. Что-что, а смотреть веско и со скрытым смыслом трактирщик умел — видать, это у них было семейное.

Поняв отцовский немой приказ не затевать свару, девушка стиснула зубы. Притворно смирившись, она резко отвернулась от наглого гостя со смазливым личиком, хотя гневная складка меж светлых бровей никуда не делась. Теперь она с преувеличенным вниманием уставилась в печь, делая вид, что следит исключительно за хлебом и до юнца ей нет совершенно никакого дела.

Пока Боян ждал свою еду, к хозяину тихо подошла женщина постарше. Была она лицом очень похожа на ту, что хлопотала у печи, но пониже ростом и с той ярко выраженной, властной материнской статью, которая с головой выдает истинную хозяйку заведения. Незаметно подобравшись к мужу, она ухватила его за бок и больно, с оттяжкой, выкрутила кожу.

— Ай-ай! За что, любимая? — сдавленно, шёпотом прохрипел здоровяк. Он воровато оглянулся, проверяя, не заметил ли кто из гостей его секундной слабости, и слегка покраснел.

— А то ты не знаешь! Такой большой, а дурак дураком, — зашипела жена, не отпуская его рубахи.

— Да я правда не понимаю…

— Я про Василису! — женщина гневно сверкнула глазами, в этот миг став точной копией своей дочери. — Этот волчонок на неё так пялится, того и гляди слюной подавится, аж из штанов выпрыгивает! А ты стоишь, ухмыляешься. Дал бы ей волю, она б его лопатой вдоль хребта огрела, чтоб глаза на место встали.

Трактирщик, кряхтя, потёр ушибленный бок и наклонился к самому уху жены.

— Ох, мать… Ты зубы-то видела? Те, что он мне на стойку высыпал?

— Ну видела. Мало ли в лесу зверья.

— Такого зверья, от которого подобные клыки остаются, мужики впятером с рогатинами десятой дорогой обходят, — с напускной серьёзностью и округлив глаза, зашептал здоровяк. — А этот сопляк один справился, да ещё и ни единой свежей царапины на нём нет. Он хоть и с виду смазливый, а кровь пускать, видать, умеет не хуже заправского палача. Зачем нам в корчме поножовщина? Я свою семью берегу.

Женщина прищурилась, буравя мужа тяжёлым взглядом. Пальцы её на его боку сжались ещё сильнее, отчего трактирщик снова жалобно крякнул.

— Ты мне чушь-то не городи, — прошипела она. — Какие пятеро с рогатинами? Какой палач? Этот сопляк, небось, дохлятину в лесу нашёл или на торгу эти клыки у пьяного охотника выменял, а ты тут сказки плетёшь. Колись, старый чёрт, чего удумал?

Баба нахмурилась и бросила настороженный, оценивающий взгляд в сторону печи. Там Боян с деланным безразличием ковырялся в ухе, но нет-нет да и скашивал голодный взгляд на округлые бёдра Василисы.

Хозяйка тяжело вздохнула, но хватку на рубахе мужа не ослабила.

— Всё равно мне это не по нутру. Ты на него не как на опасного гостя смотришь, а как на… жениха на ярмарке.

Лицо трактирщика разом потемнело. Напускная важность и лукавство мигом сползли, обнажив глубокие, горькие морщины, которые он обычно прятал за густой бородой.

— А на кого мне ещё смотреть, мать? — тихо, с грустью произнес он, перестав кривляться. — С тех пор как мальчики пропали, я места себе не нахожу, все леса прошерстил. Наши парни не из тех, кто в лесу заблудится. А если их больше нет… кто Василису защитит, когда я одряхлею? Мне нужен зять, способный не только языком трепать. А этот парень, хоть и борзый, страха не знает. Вон, один по лесам шастает, и глаза у него цепкие, звериные. Такой не пропадет.

Женщина всхлипнула и уткнулась лбом в его широкое плечо.

— Не говори так… Мальчики вернутся. А этого волчонка я к дочери не подпущу, пока он ума не наберется.

— Наша Василиса не из робкого десятка, вся в тебя пошла. Если этот юный герой-любовник меру потеряет и руки распустит, тут уж её останавливать поздно будет. У неё там и ухват под рукой, и сковорода чугунная, тяжёлая. Глядишь, и узнает паренёк на своей шкуре, что не всякая лесная нечисть страшнее разозлённой бабы.

Тем временем к столу Бояна подошла сама Василиса. Она с громким стуком опустила перед ним исходящую паром деревянную миску с густой мясной похлебкой, кружкой пива и куском свежего хлеба.

— Ешь, — коротко бросила она, собираясь развернуться и уйти.

Но Боян, окрыленный своей мнимой «неотразимостью», решил пойти в наступление. Он ловко перегородил ей путь ногой, вальяжно откинулся на стену и, не скрывая наглой усмешки, посмотрел на девушку снизу вверх.

— А хозяйка со мной за стол не сядет? К чему такая спешка? Посиди, расскажешь…

Договорить он не успел.

Василиса не стала ни краснеть, ни звать отца, ни хвататься за сковороду. Она просто сделала короткий, неуловимый выпад коленом. Удар пришелся точно между ног, с такой неистовой силой, будто она не человека ударила, а вышибла дубовую дверь с петель.

Мир в глазах Бояна взорвался белыми искрами. Воздух со свистом покинул легкие, а наглая ухмылка мгновенно сменилась гримасой непередаваемой муки. Паренек издал сдавленный, жалкий писк, свернулся пополам и мешком сполз по стене прямо на заплеванный пол корчмы.

Над ним, тяжело дыша и сжимая кулаки, возвышалась Василиса.

— Ещё раз так на меня глянешь, — прошипела она, наклонившись к нему, — твоим же топором оскоплю.

Затем выпрямилась и заученно улыбнулась:

— Приятного аппетита.

Вот только в её глазах от улыбки не было и следа.

«Держись, парень», — мысленно посочувствовал непутёвый папаша и сам невольно поджал ноги, наблюдая со стороны. Перед глазами на миг всплыло их с женой первое знакомство — далёкое, но до сих пор отдававшееся тянущей болью в паху и страдальческой гримасой на уже тронутом морщинами лице.

Так бы бедолага и лежал на полу, кабы до носа не добрался аромат мяса из похлёбки да холодного пива, только что поднятого из погреба. Боян собрал остатки сил, поднялся и расправил плечи, не желая окончательно ударить в грязь лицом перед девицей. Случившееся он поспешил выбросить из головы, как дурной сон, который человеку и вспоминать незачем. Остались лишь смущение за собственную глупость да толика восхищения её храбростью. Не то что не всякая девица осмелилась бы так поступить — Бояну таких смелых ещё встречать не доводилось.

Не описать словами, каким животворящим показался вкус похлёбки, особенно вприкуску с горячим хлебом да под холодное, пузырящееся пиво. Боль сняло как рукой, и вскоре Боян уже уплетал за обе щёки, бойко орудуя ложкой и то и дело стукая кружкой о стол. Пил большими глотками, едва успевая прожевать очередной кусок, будто опасался, что кто-нибудь вот-вот опомнится и отберёт у него всё это счастье.

Миска опустела так быстро, будто похлёбки в ней отродясь не бывало. Боян выскреб ложкой последние капли, подобрал хлебом жир со дна и только тогда откинулся к стене, довольно выдохнув.

Боян уже собирался потребовать добавки, когда над столом легла широкая тень хозяина. Тот остановился рядом, шумно втянул воздух носом и медленно нахмурился.

— Накормить-то мы тебя накормили, малой, — произнёс он. — Теперь бы ещё отмыть. А то останешься ночевать — к утру клопы сами сбегут.

Боян оскорблённо дёрнул носом, понюхал собственное плечо и тут же отвернулся. Путь и впрямь выдался долгим. Дождь дорожную грязь смывал исправно, а вот до самого путника добирался не всегда.

— Не так уж и дурно, — буркнул он без прежней уверенности.

— Это потому, что ты к вони прывык, — отозвалась Василиса, проходя мимо с пустыми мисками.

Отец довольно хмыкнул:

— Вот и проводишь его к реке.

Василиса разом остановилась.

— С чего это я?

— С того, что дорогу знаешь. Он один пойдёт — вместо реки в болото угодит.

— Я и сам дорогу найду, — возразил Боян.

— Конечно найдёшь, — согласился хозяин. — Через день, а ночь скоро.

Василиса недовольно засопела, но спорить с отцом не стала.

— Допивай и пошли, — велела она. — Пока солнце не село.

Дорога к реке шла за корчмой, через огороды и редкий ольшаник. Василиса шагала впереди быстро, не оглядываясь, а Боян плёлся следом со свёртком под мышкой. Вскоре он всё же нагнал её и пристроился рядом. Оба молчали, лишь изредка поглядывали друг на друга, стараясь поймать миг, когда другой не заметит. Стоило взглядам встретиться, Василиса тут же отворачивалась и начинала с особым вниманием разглядывать дорогу, а Боян кашлял или поправлял свёрток. Ей было неловко за недавнюю горячность, ему — за собственную дурную настойчивость, но первым заговорить не решался ни один.

Вдали показалась река, извивавшаяся меж заросших берегов, словно тёмный уж. Будто только этого и ждали, Боян с Василисой разом повернулись друг к другу и одновременно открыли рты:

— Ты прости меня за…

— Ты прости меня за…

Оба осеклись. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, а затем Василиса первой не выдержала и тихо рассмеялась. Боян подхватил, сперва неловко, а потом уже от души. Смущение, всю дорогу шагавшее между ними третьим спутником, наконец отстало.

— Давай ты первая, — предложил Боян.

— Нет уж. Ты начал.

— Мы разом начали.

— Тогда ты и продолжай. Ты мужик или кто?

— Вот так всегда, — вздохнул Боян. — Как извиняться, так сразу мужик. А как возле печи сесть — ступай в тёмный угол. Ладно… Прости за грубость. Не по-людски я поступил.

— И ты меня прости, — Василиса отвела глаза и немного покраснела. — За то, что ударила. Больно было?

Боян невольно свёл колени и поморщился.

— Нет, что ты. Я на полу от счастья валялся.

Василиса прикрыла рот ладонью, но смешок всё-таки вырвался. Боян сперва нахмурился, а затем и сам усмехнулся. После этого идти рядом стало заметно легче.

Вскоре тропа вывела их к реке. Василиса остановилась у заросшего ивами плёса и указала на пологий спуск к воде.

— Здесь мойся. Дно песчаное, течение слабое. Только к тому берегу не лезь — там омут. Добрыня однажды едва не утонул, пока Радим его за волосы не вытащил.

Она осеклась, словно имя само сорвалось с языка.

— Братья? — спросил Боян.

Василиса кивнула и отвернулась к реке.

— Старшие. Радим да Добрыня. Раньше всё сюда бегали: то рыбу руками ловить вздумают, то спорят, кто реку быстрее переплывёт. Мать их потом обоих прутом гоняла, а они на другой день снова за своё.

На губах у неё появилась улыбка, но продержалась недолго.

— А теперь не бегают?

— Месяц как пропали.

Боян перестал развязывать свёрток и поднял на неё взгляд.

— Оба разом?

— Оба. Сказали родителям, будто на охоту идут. Только я видела, что еды взяли больше обычного и рогатины выбрали лучшие. Отец все окрестные леса обошёл, людей расспрашивал — ничего.

— А ты знаешь, куда они пошли?

Василиса долго смотрела на воду, прежде чем ответить:

— Знаю. Только родителям не сказала. Есть неподалёку деревня… вернее, говорят, что есть. Дорога к ней заросла, дыма не видно, людей никто не встречал. А кто всё-таки её находил да оставался там на ночь, обратно уже не возвращался. Мои братья решили проверить, брехня это или нет.

— Почему не сказала?

Василиса тяжело вздохнула и ответила не сразу. Несколько мгновений она смотрела на реку, собираясь с духом.

— Только не осуждай… Скажу отцу — он первым за ними уйдёт. Не воротится — мать следом пойдёт. А я одна останусь. Сгинут оба, как братья сгинули.

Последние слова дались ей с трудом. Василиса отвернулась, но Боян успел заметить, как задрожал её подбородок.

Глава 4

Пока Боян ухмылялся как дурак, кобылка всё шагала вперёд, не глядя.

Изменения бросились в глаза сразу и Крикунье, и Бояну. Мироздание жестоко огрело их по мордасам. Показались и поля, и дома, и дым такой, будто костры горят в каждом семействе, подтапливаемые кучей трав. Приставучий запах полыни особо выбивался сквозь дымный букет, что скривило их лица хлеще любой болотной мерзости.

Кобыла было дёрнулась с перепугу от такого резкого смещения лошадиной действительности, что и без того огромные тёмные глазищи увеличились вдвое, но была остановлена натянутыми возжами в молодых, но цепких и опытных руках.

— Успокойся, прямой угрозы не наблюдается, — сказал Боян, убеждая и успокаивая скорее себя.

Остановив уже собравшуюся драть копыта лошадь, он спешно покинул нагретое место впереди телеги, примяв высокую траву, и сперва-наперво оглянулся. Всё та же дорога встретила его статичной тишиной. Настораживает, — подумал он, протянув руку.

— Ай! — отдёрнулась сама его рука. Пальцы будто кольнуло сотней мелких иголок. По коже тут же побежали мурашки, волосы на предплечье встали дыбом, как перед близким ударом молнии. — Что за...

Дураку любая преграда не помеха — Боян снова потянул руку вперёд, но уже осторожнее, пристально глядя на предполагаемый рубеж. Не зря. На этот раз ничего подобного не последовало. Кончик указательного пальца будто упёрся в стену, смяв подушечку.

От такого невольно свободная рука потянулась протереть глаза — а вдруг обманывают да играют с ним в злую шутку. Увы, сколько бы он ни тёр глаза, всё без изменений. Ну, одна радость была — кажется, он там, куда и направлялся. Не Новгород, конечно, но деревня точно не обычная, а значит, проклятая, как её и называют.

...

В кобылкиных глазах перевернулся мир. Привлечённая шумом, она устремила любопытный взгляд на своего не особо блещущего умом молодого хозяина и узрела, как тот поднимает над головой огромный колун — такой, какого свет ещё не видывал, — а затем с размаху опускает его на то место, где Боян после нескольких минут исследований определил невидимый барьер.

Топор просто прошёл сквозь предполагаемый барьер, прорезал воздух со свистом и пошёл дальше, ударившись о землю и разбросав по сторонам куски травы да комья земли.

— Фух, — сквозь тяжёлое кряхтение выбился вздох. — Похоже, действует только на людей.

Боян зыркнул на Крикунью.

— Давай теперь ты попробуй.

...

— Ясно, почему никто не вернулся, — пробормотал Боян после тяжёлого вздоха. Было нелегко заставить Крикунью приблизиться к барьеру, но и эта авантюра лишь подтвердила одно — пройти может только неодушевлённый предмет. Вглядываясь в окрестные дома в надежде увидеть живого человека, он успокаивал себя:

— Если есть дым, значит, и человек будет.

Но на душе было неспокойно. Не знал, что это за ворожба, но что сильна — это он сказать мог. Даже от отца про такое не слышал, а он-то много чуда пощупал да на себе попробовал.

Боян ещё некоторое время смотрел на невидимую преграду, словно та могла устыдиться и пропустить его со второй попытки. Не устыдилась.

— Ну и хрен с тобой.

Он повернулся к деревне. Раз уж назад не пускают, остаётся идти вперёд. В конце концов, именно туда он и собирался.

Глава 5

Расстояние от барьера до деревни на глаз составляло полверсты. Здесь уже была наезженная дорога для телег и указатель «По-лы-нов-о». Стоило только прочесть название, как смешок вырвался сам собой.

— Это всё объясняет.

Велика вероятность, что название придумали не сами жители, а какие-то деятели из большого города, знающие грамоту. Деревенские вряд ли знали, что тут написано и как их деревушку кличут. Ну а сейчас и подавно, уж если Проклятой прозвали.

Крикунья медленно тянула телегу, а та в ответ постукивала, подпрыгивая на кочках.

Боян же не торопил её, используя это время, чтобы лучше всё рассмотреть. Откуда упырь может выскочить, откуда волхв палку свою кинуть, из каких кустов чёрт хвостом помашет.

Как он и предположил, дым валил из каждой избы, а на полях росла одна полынь. Что тут нелюди обитают, сомневаться не стоило. Уж не мог любитель набить живот до отказа представить, как ест полынь. Как её ни готовь — гадость и только.

Тут из высокой травы послышался шелест, а за ним топот ног. Боян схватился за топор, уже наготове, но, увидев лицо, высунувшееся из кустов, немного ослабил хватку. Совсем оружие, однако, не бросил.

— Пацан, тебе что, жить надоело?

— Надоело. А то не надоело, что ли? И тебе надоест. Ай!..

Укушенный за мягкое место мальчик лет восьми с криком окончательно вылез из кустов, вскочил на Боянову телегу, а вслед за ним прыгнула огромная крыса и пробралась под огромную грязную рубаху, подальше от недоброго взора.

— Ха-ха! Так ты от крысы удирал? Храбрости тебе не хватает.

— Это друг мой. Мы играем, — возмутился ребёнок, дёрнув маленьким носом.

— Твой друг — крыса?

— У тебя вообще друзей нет, — уколол тот, тряхнув дикой чёлкой цвета чернозёма после дождя и устремив большущие зелёные глаза на неизвестного дядьку.

— Есть.

— Где? Я их не вижу, — наигранно повертелся мальчик, так и напрашиваясь на леща.

— А лошадь?

— Вот. А чем тогда крыса не друг, если кобыла друг твой?

— Ну, это другое...

— Не вижу разницы.

— От кобылы много пользы. Она и поля может пахать, и воз тянуть. А вот что крыса твоя может?

— Что это за дружба такая, если ты только пользу считаешь?

— Э-эм...

— Я тебя раньше не видел... Неужто новенький? — не дал ему шанса отыграться мальчик.

— Да. Можешь сказать, что тут происходит? Что это за прег...

Этот спор про крысу и кобылу мог бы продолжаться до заката. Расспросить Боян успел, а вот ответов получить — нет. Их прервал пронзительный бабий крик.

— Опа, это моя орёт. Бывай, новичок!

Мальчик соскочил с телеги, прихватил крысу и юркнул обратно в заросли.

Единственное, что Боян успел узнать, — Крикунья ему, походу, не друг и пацана Миркой зовут. Мальчик так его загрузил, что он и про цель своего прибытия забыл.

Глава 6

Смахнув со лба пот, образовавшийся от столь интеллектуального разговора с мелким с виду прохиндеем, Бояну снова пришлось вспоминать, что это вообще за место и зачем он сюда припёрся. Голова после беседы работала с явным скрипом, будто её хорошенько набили соломой, а потом ещё и утрамбовали.

Ничего толком не зная о том, что ждёт впереди, оставлять телегу и Крикунью где попало он не стал. Мало ли какая дрянь тут шастает. Пацан его с толку своим невинным личиком не сбил.

Да и даже если пацан человеком был и никакой ереси тут вовсе не водилось, расслабляться причин не прибавлялось. От людей не меньше беды стоило ожидать. Нечисть хотя бы обычно сразу давала понять, что хочет тебя сожрать, а человек мог сначала улыбнуться, дорогу показать, воды предложить, а уже потом обчистить до застирок.

Спешившись, Боян первым делом проверил привязь, потрепал Крикунью по шее и лишь после этого принялся набивать карманы всем, чем обычно можно было напугать нечисть. Соль в тряпичном мешочке, вода, освящённая разными верованиями на всякий случай, смесь печной золы с травами, запах которой мог отпугнуть и нечисть, и человека с исправным носом. Ну и железо. Главный пугач всякой дряни.

Боян привычно поправил за поясом топор. Всяк, кто зло в себе таит, железа боится. А уж топора тем более. Обычный человек, конечно, тоже. Но нечисть сильнее. Проверено.

Взяв лошадь за узцы, он медленно зашагал по единственной дороге. Деревня с каждым шагом казалась всё чуднее и чуднее, и отнюдь не в хорошем смысле этого слова.

Тут вам и забор посреди деревни, добротный такой, будто не улицу перегораживал, а границу между двумя враждующими кланами или фракциями. Даже калитки по обе стороны имелись свои, словно соседи всерьёз опасались случайно забрести не на ту половину.

Да и сами люди спокойствия не добавляли. То глаз мелькнёт из-за угла дома, то чья-то голова покажется над плетнём и тут же исчезнет, стоило Бояну повернуться. Попрятались, одним словом, как самые настоящие суслики.

Именуемых сусликами зверей Боян, правда, ни разу не видел. Не всякому они показываются, как уверял однажды в корчме какой-то мужик, уже изрядно набравшийся мутной браги. Но раз сравнение хорошее, чего ему пропадать.

Видимо, местные вожаки всё-таки спохватились по случаю прибытия новичка и решили покинуть свои норы ради разведки. Деревенские дома строились по обычной схеме вдоль тракта, неподалёку от реки, и эта деревня ничем особым не отличалась.

Дверь самого большого дома — закономерно, дома старосты — со скрипом отворилась, явив суровое морщинистое лицо. Настолько суровое, что казалось, его обладатель про улыбку если и слышал, то счёл её какой-то новомодной ересью и решил до конца жизни сохранять своё дубовое выражение.

Бояну было сложно понять, это ему так не рады или староста с утра в нужник сходил неудачно. Настолько всё было плохо.

Старик несколько мгновений молча сверлил его взглядом, затем перевёл глаза через дорогу, на дом по другую сторону забора. Тот был чуть поменьше старостиного, но всё равно заметно крупнее остальных.

Лицо старика тут же стало ещё кислее, хотя Боян до этого не думал, что такое вообще возможно.

Староста что-то сердито пробормотал, дёрнул дверь на себя и с таким грохотом захлопнул её, что Крикунья вздрогнула и недовольно мотнула головой.

Что именно тот сказал, Боян не расслышал. Расстояние было великовато. Но по тому, как двигались губы старика и как сошлись на переносице его хмурые брови, добрых пожеланий там явно не водилось.

Боян проводил закрывшуюся дверь взглядом, затем посмотрел на дом за забором.

— Вот и поговорили, — пробормотал он.

Судя по увиденному, забор здесь стоял не для красоты.

Грохот захлопнувшейся двери для вожака из избы, которую седой старик только что прожигал холодным взором, видимо, послужил каким-то сигналом. По крайней мере, Бояну так показалось. Стоило двери хлопнуть, как оттуда рысью выскочила чересчур уж бодрая старушка, седая под стать своему соседу по другую сторону забора.

Вот только на этом всякое сходство и заканчивалось.

Если старик одним своим видом мог испортить молоко в крынке, то старушка, напротив, сияла так, словно Боян был не первым встречным проезжим, а давно увезенным на войну сыном, которого она ждала последние лет двадцать. Морщинистое, круглое лицо расплылось в широкой улыбке, глаза заблестели, а сама она заторопилась к дороге с такой прытью, что Боян невольно покрепче перехватил уздцы Крикуньи.

Кажется, второй местный вожак оказался куда общительнее первого.

— Ух ты, какой богатырь! Но беды полные штаны, сюда забрёл — вот уж невезение. Неужто проклятие какое подхватил? Бабе сердце разбил? Черту дорогу перешёл? Ну ладно, что случилось, того уже не обернуть. Давай, не стесняйся, пойдём, настойкой тебя угощу. Горе под стаканчик – самое оно.

Слишком общительная. Старушка тараторила без передышки, как опытный глашатай на торгу, не оставляя Бояну даже щёлочки, чтобы слово вставить. Любому молодому крикуну фору даст, а потом ещё и сама перекричит.

Он только рот успел открыть, как она уже махнула рукой в сторону своего дома, будто вопрос, пойдёт он с ней или нет, давно решился без его участия.

Участие в разговоре ему так и не удалось себе выбить. Шаг — и он уже у двери избы. Ещё шаг — и каким-то образом сидит за столом, упираясь спиной в стену, а перед ним уже появляется кружка с пахучей бармалдой.

Боян осторожно втянул носом воздух и тут же пожалел. Он ведь уже начал привыкать к вони полыни. Человек вообще существо такое — дай ему время, ко всему привыкнет. Но это был уже какой-то другой уровень. Запах из кружки будто не просто ударил по носу, а полез дальше, до самых мозгов, заставив глаза заслезиться. Его как-то петух за мизинец укусил, так и то не настолько больно было. А тот гад ещё и не сразу отпустил.