Бескрылая пташка

Глава 1. Прощание

Барселона, Испания

— Пятнадцать минут! Пятнадцать, я сказал! Чтобы каждая была готова, как штык! Если хоть одна опоздает на платформу — уволю к чёртовой матери и найду новых, более пунктуальных!

Рауль Эррера, продюсер женской поп-рок-группы Destello, метался за кулисами, точно разъярённый бык, загнанный в слишком тесный загон. Его голос, усиленный акустикой бетонных коридоров, разлетался по всему backstage-пространству, заставляя вздрагивать каждого, кто имел несчастье оказаться в радиусе поражения. Сегодня он был особенно невыносим. Впрочем, сегодня у него имелось на это полное право.

Palau Sant Jordi — главная концертная площадка Барселоны, семнадцать тысяч мест, и все они были проданы. Выступление Destello на этой сцене должно было стать не просто концертом. Оно должно было стать заявлением. За шесть лет существования группа прошла путь от выступлений в прокуренных барах Готического квартала до главной арены Каталонии, и этот вечер обязан был войти в историю — хотя бы в историю испанской поп-рок-сцены, а в идеале и куда шире. Рауль понимал это слишком отчётливо. Именно поэтому орал он с утроенной силой, а персонал носился по коридорам, напоминая муравейник, в который безжалостно ткнули палкой.

Звукоинженеры в сотый раз перепроверяли аппаратуру, осветители колдовали над пультами, администраторы что-то яростно втолковывали в гарнитуры, ассистенты таскали воду, полотенца и какие-то бесконечные списки, а где-то в углу, прижавшись спиной к холодной бетонной стене, молоденькая костюмерша нервно пришивала отлетевшую пуговицу к пиджаку одной из участниц. Воздух был пропитан смесью адреналина, страха и предвкушения — тем самым коктейлем, что неизменно сопровождает любое крупное событие, каким бы тщательно спланированным оно ни было.

Среди всего этого хаоса, в небольшой гримёрной, отгороженной от общего безумия тонкой фанерной дверью, сидела Аина Орóско. Она сидела перед зеркалом, обрамлённым лампочками, и держала в руках несколько скреплённых между собой листов — программу сегодняшнего выступления. Пальцы пробегали по строчкам, губы едва заметно шевелились, повторяя последовательность песен, переходов, инструментальных проигрышей, моментов, когда она должна выйти вперёд, а когда отступить на шаг.

В свои двадцать три Аина Ороско имела всё, о чём только может мечтать человек, решивший связать жизнь с музыкой. Деньги — те самые, что позволяют больше не думать о завтрашнем дне и не считать мелочь в кошельке перед походом в супермаркет. Слава — та, что заставляет оборачиваться на улицах, даже если ты вышла за хлебом в растянутой футболке и без капли макияжа. Фанаты — тысячи, десятки тысяч людей, которые знают слова её песен наизусть, которые плачут на концертах и пишут ей письма, полные благодарности за то, что её музыка помогла им пережить трудные времена. Она — главная вокалистка Destello, автор почти всех текстов и музыки, лицо группы, её сердце и двигатель. И сегодня — самая важная ночь в её карьере.

Визажистка, женщина с усталыми, но внимательными глазами и кисточкой в руке, наносила последние штрихи на её лицо — совсем лёгкие, почти невесомые, потому что Аина и без того не нуждалась в обильной косметике. Стилист, парень лет двадцати пяти с идеально уложенными тёмными кудрями, кружил вокруг, поправляя складки на её сценическом костюме — чёрные брюки, облегающие, но не стесняющие движений, и топ глубокого изумрудного оттенка, переливающийся под светом ламп. Волосы — светлые, почти пепельные, мягкими волнами спускающиеся ниже лопаток он тронул расчёской ровно три раза, добиваясь идеальной текстуры, и замер, удовлетворённый результатом.

— У тебя невероятные глаза, — вдруг произнесла визажистка, отступив на полшага и склонив голову к плечу, точно художник, оценивающий готовую работу. — Я работаю в индустрии почти двадцать лет, но таких, как у тебя, не видела никогда. Эта золотая кайма вокруг зрачка, а всё остальное — такая чистая голубизна... Ты похожа на ангела, честное слово. Особенно с этими волосами. Как с витражей в соборе Святого Семейства.

Аина подняла взгляд от бумаг и встретилась с ней глазами в отражении зеркала. Центральная гетерохромия — редкая, почти неправдоподобная особенность, доставшаяся ей от бабушки-андалусийки. Основной цвет радужки — прохладный, прозрачный голубой, точно небо над Коста-Бравой в ясный октябрьский полдень. А вокруг самого зрачка — ровное, чётко очерченное кольцо тёплого золотисто-карего оттенка, будто кто-то обвёл его расплавленным мёдом.

— Спасибо, — уголки её губ дрогнули в вежливой, но сдержанной улыбке. — Только я далеко не ангел. Да и не люблю я одежду в подобном стиле, если честно. Все эти белые платья, кружева, невесомые ткани — не моё. Мне бы кожаную куртку и потяжелее гитару.

Визажистка тихо рассмеялась и вернулась к работе — какая-то микроскопическая деталь, видимая лишь ей одной, всё ещё требовала коррекции. Аина вновь опустила глаза в программу. Её палец скользил по страм, и в голове, точно в хорошо отлаженном механизме, прокручивался весь сценарий — от первого аккорда до финального поклона. Она всегда так делала. С самого первого выступления, ещё в семнадцать лет, когда они играли в крошечном клубе перед тридцатью зрителями, половина из которых пришла просто выпить пива. Уже тогда она относилась к музыке с той трепетностью, которая граничит с одержимостью. Не потому, что боялась ошибиться. А потому, что не представляла себе иного способа существования. Группа была её детищем, её плотью и кровью, её домом, выстроенным по кирпичикам за шесть лет бессонных ночей, бесконечных репетиций и решений, которые никто, кроме неё, принимать не хотел.

— Десять минут! — голос Рауля вновь прорезал пространство, и Аина машинально выпрямила спину.

Через несколько секунд дверь гримёрной распахнулась, и продюсер собственной персоной возник на пороге — мужчина за сорок, с цепким взглядом человека, привыкшего извлекать прибыль из таланта других и очками, поднятыми на каштановые волосы, как ободок. Он быстро оглядел комнату, убедился, что Аина почти готова, и шагнул ближе.

— Что ты делаешь? — спросил он, кивнув на бумаги в её руках, хотя ответ был очевиден.

— Повторяю программу.

— Это правильно, это хорошо, — Рауль одобрительно кивнул, но Аина знала: он пришёл не за этим. Подтверждение не заставило себя ждать. — Что насчёт новой музыки? Ты же понимаешь, после сегодняшнего вечера поднимется такая волна, что мы обязаны будем за неё ухватиться. Новый альбом нужен как можно скорее. Успеем — соберём кассу в два, а то и в три раза больше. Не успеем — волна схлынет, и мы останемся с носом.

— Почти всё готово, — Аина отложила программу на туалетный столик и развернулась к нему вместе с креслом. — Осталось дописать заглавный трек. Припев ещё не устраивает меня до конца, но я над ним работаю.

— Демки где?

— На рабочем столе в офисе. Когда вернёмся — покажу.

Рауль замер, переваривая информацию. Его лицо на мгновение приобрело задумчивое выражение, но уже в следующую секунду он расплылся в довольной улыбке, хлопнул в ладоши и, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел в коридор, чтобы тут же накинуться на двух сотрудников, имевших неосторожность отвлечься на разговор в столь ответственный момент.

— Вы чем тут занимаетесь?! У вас работы нет?! Я вам за болтовню плачу?! А ну марш по местам, бездельники!

Голос его постепенно стих, удаляясь в сторону сцены. Визажистка и стилист, закончив работу, покинули гримёрную почти бесшумно — она собрала кисти в кофр, он напоследок смахнул невидимую пылинку с плеча Аины, и оба исчезли, оставив её одну. Но одиночество продлилось недолго.

Дверь приоткрылась, и в проёме показалась голова с чёрными, точно вороново крыло, длинными волосами с чёлкой-шторкой, обрамлявшей бледное лицо.

— Можно?

Эвита. Эвита Перес, бас-гитаристка Destello и лучшая подруга Аины. По крайней мере, таковой она являлась официально. В реальности всё обстояло несколько сложнее.

Она невысокая, хрупкая на вид, с почти фарфоровой кожей, которая не поддавалась даже барселонскому солнцу. Именно за эту кожу, в сочетании с иссиня-чёрными волосами и пронзительными голубыми глазами, девочки прозвали её Белоснежкой много лет назад. Прозвище прижилось, и теперь даже поклонники иногда скандировали его на концертах.

— Чего хотел Рауль? — Эвита прикрыла за собой дверь и прислонилась к косяку, скрестив руки на груди.

— Да так, спрашивал про демки, — Аина небрежно махнула рукой, давая понять, что разговор не стоил внимания. — Ничего серьёзного.

Между ними повисла короткая, едва уловимая пауза. Одна из тех, что стали появляться слишком часто в последние месяцы. Когда-то они понимали друг друга без слов. Эвита была единственным человеком, которому Аина могла позвонить в три часа ночи и сказать: «Кажется, я написала что-то стоящее», — и та, не раздумывая, приезжала, слушала, спорила, предлагала. Когда-то они строили Destello вместе. Но «когда-то» имеет свойство заканчиваться, и последние полгода дружба давала трещину за трещиной. Взгляды на музыку, на развитие группы, на то, куда двигаться дальше, расходились всё сильнее. Они ещё разговаривали, пытались вернуть всё в прежнее русло, но лёгкость исчезла, уступив место осторожности.

— Я пойду к Белен, — сказала Эвита, оттолкнувшись от косяка. — Хочу спросить её о вступлении к «Сотне шагов». Ну, ты знаешь, мы же сделали новую аранжировку, сюрприз для фанатов, а Белен вечно всё путает, когда ей вступать. Я ей уже три раза объясняла, а она кивает, а потом делает по-своему. Хочу убедиться, что на этот раз обойдётся без сюрпризов.

«Сто шагов» — их последний сингл, тот самый, что взлетел в топ-чарты всего за пару дней после релиза и до сих пор не думал оттуда спускаться. Ради сегодняшнего концерта девочки решили переработать аранжировку — сделать её более плотной, более живой, с новым гитарным риффом и усложнённой вокальной партией на бридже. Идея принадлежала Аине, но воплощать её предстояло всем вместе, и она знала: Белен действительно может напутать. Не со зла — просто из-за врождённой рассеянности, которая была одновременно и её очаровательной чертой, и проклятием для всех, кто с ней работал.

— Иди, конечно, — Аина кивнула. — Я скоро присоединюсь. Дайте мне пару минут.

Эвита задержалась на секунду, будто хотела сказать что-то ещё, но передумала. Коротко улыбнулась, развернулась и вышла, прикрыв за собой дверь.

Аина осталась одна. Она взяла программу и пробежалась по последним строчкам — финал, поклон, уход со сцены. Все партии были расписаны, каждая секунда выверена. В живом исполнении Destello основной вокал почти всегда лежал на ней, девочкам доставались бэк-партии и отдельные фрагменты. Так сложилось исторически — с самого начала Аина была не только автором, но и голосом группы, а остальные подстраивались. Когда-то это всех устраивало. Теперь, возможно, не совсем, но перекраивать устоявшуюся схему накануне самого важного концерта в их жизни никто бы не стал.

Она отложила бумаги и встала. Где-то в коридоре Рауль вновь разразился криком:

— Пять минут! Всем приготовиться! Выходим на сцену по готовности! Где девочки?! Девочек на платформу!

Аина вышла из гримёрной и быстрым шагом направилась к платформе. Она увидела девочек — Белен, Мэйт и Макэрию, уже стоявших на подъёмнике, проверявших инструменты и переговаривавшихся вполголоса. Эвита была с ними, что-то объясняла Белен, активно жестикулируя. Белен кивала, но по рассеянному выражению её лица было ясно: половина сказанного прошла мимо.

Аина уже собиралась шагнуть к ним, когда дорогу ей преградила девушка.

Невысокая, худощавая, с коротко стриженными волосами, выкрашенными в неестественно-розовый цвет, и с лицом, которое показалось Аине смутно знакомым, хотя она не могла вспомнить, где именно видела его раньше. Девушка выглядела взволнованной — даже слишком. Она мяла в руках край своей футболки с логотипом Destello, переминалась с ноги на ногу и явно собиралась с духом, прежде чем заговорить.

— Аина, — выдохнула она наконец. — Я... я так хотела сказать тебе это лично. Мне очень жаль, что я больше тебя не увижу. Всегда была именно твоей фанаткой и сейчас мой последний шанс познакомиться с тобой.

Аина остановилась. Подобные слова она слышала не впервые. Персонал на крупных мероприятиях менялся постоянно. Сегодня работает одна команда, завтра другая и люди часто подходили попрощаться, особенно если их контракт заканчивался, а продление не предполагалось. Она уже привыкла к таким моментам. Они не трогали её — просто часть работы.

— Ничего страшного, — Аина улыбнулась — вежливо, но без особого тепла, просто потому, что так было правильно. — Может, ещё увидимся на каком-нибудь выступлении. Destello часто гастролирует. Я уверена, наши пути ещё пересекутся.

Она уже собиралась обойти девушку и продолжить путь, когда та вдруг сказала — быстро, будто боялась, что ей не дадут договорить:

— Нет, я не о том. Я имела в виду твой уход из группы. Я буду очень скучать по твоему голосу. Правда.

Аина замерла. Не замедлила шаг, а именно замерла, будто натолкнувшись на невидимую стену. Где-то на периферии сознания голос Рауля кричал: «Две минуты! Две минуты, Аина, твою мать, где тебя носит?!», но голос этот доносился словно сквозь толщу воды, приглушённый, далёкий, почти неразличимый.

Она резко обернулась. Взгляд, которым она одарила собеседницу, заставил ту буквально вжаться в стену — настолько он был ледяным, колючим, чуждым всему тому ангельскому, о чём говорила визажистка.

— Кто ты вообще такая и что за бред ты несёшь?

Слова прозвучали жёстко, почти грубо. Так, как Аина не разговаривала даже с самыми надоедливыми журналистами. Девушка побелела, потом покраснела пятнами, некрасиво, от шеи к щекам и начала заикаться.

— А... А тебе разве не рассказали?

— О чём мне не рассказали? — Аина чеканила каждое слово. Внутри неё пока ещё смутно, пока лишь на уровне предчувствия начинало закипать что-то тёмное, тяжёлое, готовое прорваться наружу.

— Меня зовут Рэмира, — девушка нервно сглотнула. — Но ты можешь звать меня Рэми. Я... я теперь твоя младшая. Ну, в смысле... — она запнулась, явно осознавая, что говорит что-то не то, но было уже поздно, — мне предстоит заменить тебя в группе. Я думала, ты в курсе. Я думала, все в курсе. Мне сказали, что решение уже принято и...

— Две минуты! — гремел где-то в отдалении Рауль. — Аина! Живо на платформу!

Но она не слышала его. Вернее, слышала — как слышат шум дождя за окном, когда сидишь в тепле и думаешь совсем о другом. Мир вокруг вдруг стал ватным, нереальным, будто кто-то выкрутил звук почти до нуля, оставив лишь собственное сердце, которое колотилось где-то в горле. Ноги онемели, а лёгкие сжались, выталкивая воздух и не впуская новый. Аина открыла рот, пытаясь вдохнуть, и не смогла.

— Что за ересь? — её голос дал трещину. — Я никуда не ухожу. Ты что-то путаешь. Тебя ввели в заблуждение или ты сама всё придумала, я не знаю, но...

Рэмира, если это вообще было её настоящее имя, вместо ответа достала телефон. Быстро, почти виновато пробежалась пальцами по экрану и протянула его Аине.

На экране была переписка. Контакт, сохранённый как «Рауль Эррера (Destello)», сообщения, датированные позавчерашним днём.

«Рэмира, добрый вечер. С этого момента вы официально являетесь частью Destello. Вы займёте место Аины Ороско. Пожалуйста, ознакомьтесь с контрактом (прикрепляю файл). В ближайшие дни мы встретимся в офисе для подписания оригиналов. Через четыре дня будет официальное заявление о замене в составе группы. Добро пожаловать в команду».

Ниже — файл, PDF-документ, в превью которого угадывались гербовые печати и шапка контракта, составленного по всем юридическим правилам.

Аина прочитала сообщения дважды. Потом ещё раз. Каждое слово, каждая буква впечатывались в сознание, точно раскалённое клеймо. Она стояла и смотрела на чужой телефон, а девушка по имени Рэмира что-то говорила — быстро, сбивчиво, извиняющимся тоном:

— Я думала, ты знаешь... Я не хотела тебя расстраивать, честное слово. Девочки сказали, что всё решено, они меня уже приняли, мы общались несколько раз. Я думала, что и ты в курсе, просто мы с тобой не пересекались до сих пор... Прости, пожалуйста, я не знала, что так выйдет.

Из Аины словно достали душу. Не метафорически, а почти физически. Вот она только что была цельной, живой, наполненной тревогой и предвкушением перед концертом, а вот уже пустая оболочка, из которой вынули всё содержимое. Она молча вернула телефон Рэмире. Ни слова не сказала. Развернулась и пошла к платформе.

По щеке скатилась одинокая слеза — быстрая, горячая, почти обжигающая. Аина смахнула её тыльной стороной ладони. Смахнула резко, зло, как смахивают назойливое насекомое.

Эта группа — её детище. Плод её многолетних страданий. С семнадцати лет она жила только Destello — сначала мечтами, потом первыми репетициями в сыром подвале, первыми демо-записями, сводившимися на коленке, первыми выступлениями перед двадцатью случайными прохожими. Она строила всё как дом — по кирпичику, по дощечке, своими руками, своими песнями, своим голосом. Она не спала ночами, писала тексты, аранжировки, думала над имиджем, над звучанием, над тем, как сделать шаг вперёд, когда все говорили, что дальше некуда. Она тащила этот проект на своих плечах шесть лет. В двадцать лет она пила таблетки горстями и не помнила, какой сегодня день. Аина вытерпела всё. Теперь же её просто вышвыривают. Даже не за спиной, а прямо перед носом, не удосужившись сообщить.

Она встала на платформу рядом с девочками и взяла гитару. Проверила строй привычным движением, на автомате, хотя пальцы дрожали и норовили сорваться с колков. Гитарный ремень лёг на плечо привычной тяжестью, которая всегда успокаивала, но не сегодня.

Из зала доносился гул многотысячной толпы. Фанаты скандировали, как единый ритм, пульсирующий, живой, заряженный:

— Des-tel-lo! Des-tel-lo! Des-tel-lo!

Эвита, стоявшая рядом с бас-гитарой на плече, наклонилась к Аине и тихо спросила:

— Что с тобой? Ты сама не своя.

Она была уже готова — инструмент висел на плече, чёлка обрамляла бледное лицо, голубые глаза смотрели с беспокойством. Мэйт, клавишница, Макэрия — ударница и Белен тоже обратили на Аину внимание. Первая нахмурилась, вторая подалась вперёд, вглядываясь в её лицо.

— Ты бледная, — сказала Мэйт. — Тебе плохо? Может, воды?

— Аина, что случилось? — поддержала Макэрия. — Ты в порядке?

Аина медленно повернулась к ним. Она смотрела на каждую по очереди — на Белен, рассеянную, но талантливую; на Мэйт, ответственную, всегда готовую прийти на помощь; на Макарию, взрывную и эмоциональную; на Эвиту — свою лучшую подругу, свою Белоснежку, которая знала о ней всё и, как выяснилось, умела молчать.

Она открыла рот и произнесла три слова:

— Я всё знаю.

Больше она не успела сказать ничего. Прозвучала команда к началу — резкий, как удар хлыста, голос в гарнитурах: «Платформа, подъём!» — и механизм под ногами задрожал, загудел, пополз вверх. Зал взорвался оглушительным рёвом. Семнадцать тысяч глоток слились в единый звук, который накрыл сцену, точно цунами.

Аина натянула на лицо улыбку. Счастливую, сияющую, ту самую, которую ждали все эти люди, купившие билеты за немалые деньги. Сценическую маску, отработанную до автоматизма за шесть лет выступлений.

Платформа поднялась, и ей открылся огромный зал, многотысячный, дышащий, колышущийся в темноте огоньками телефонов и световых браслетов. Семнадцать тысяч человек. Самый масштабный концерт в её жизни.

«Это мой последний концерт, — билось в голове, пока она поднимала гитару и занимала позицию. — Меня выгоняют. Они сговорились против меня. За моей спиной, пока я писала им песни, пока я выстраивала этот чёртов дом по кирпичам, они решили, что я больше не нужна. Какие же они двуличные мрази!».

В наушниках прозвучал сигнал готовности. Обратный отсчёт — три, два, один. И тишина — та особенная, звенящая тишина за мгновение до первого аккорда, когда весь мир замирает и сжимается в одну точку.

Аина коснулась струн. Зазвучало вступление к «Сто шагов». Она поднесла губы к микрофону, и её голос — её главное оружие, её гордость, её душа вырвался наружу. Он предательски подрагивал от злости, и она знала это, но ничего не могла с этим поделать. Она улыбалась широко, лучезарно, а глаза блестели от слёз, которые чудом не прорывались наружу.

На припеве, когда зал подхватил слова, она закрыла глаза всего на секунду, всего на одно короткое мгновение и память услужливо подкинула картинку: она сидит в своей квартире, за окном ночь, на столе остывший кофе, в руках гитара, а в голове строчки, которые только-только рождаются из ничего.

«Сто шагов до тебя, сто секунд до рассвета,

Я сорвусь с тормозов, нарушая запреты.

Этот мир против нас, но какое мне дело?

Я тебя никому не отдам, даже небу!

Сто шагов...»

Она писала эти строки меньше месяца назад. А потом они вместе сидели в студии, слушали демо-версию, спорили об аранжировке и строили планы на будущее, смеялись, обнимались. Говорили о том, как здорово будет однажды сыграть эту песню на большой арене, перед огромным залом, перед людьми, которые знают каждое слово.

Всё это было меньше месяца назад.

Всё это время они молчали. Молчали и улыбались ей в лицо. Каждая из них знала, что через считанные дни её не станет в группе. Что её место уже отдано какой-то Рэмире с розовыми волосами, которая даже не умеет толком объяснить, кто она такая.

Аина открыла глаза и продолжала петь.

«Это мой последний концерт», — повторила она про себя, в последний раз обводя взглядом зал, сцену, девочек, гитару в своих руках.

Это её прощание. Теперь нет звезды Аины Ороско.

P. S. Песню «Сто шагов» можно прослушать в ТикТок: @riiavalen ТГК: riiavalen (душевно от Ри). Создано с помощью нейросети.

Глава 2. Контракт

Больше часа Аина делала вид, что всё хорошо. Не просто хорошо — идеально. Так, как и должно быть на самом масштабном концерте в истории группы, на глазах у семнадцати тысяч зрителей, которые пришли за чудом и не должны были догадаться, что за кулисами это чудо только что разрушили до основания.

Она пела. Она играла на гитаре — пальцы, ещё недавно дрожавшие и немеющие, вспомнили каждое движение, каждый аккорд, каждый перебор. Она улыбалась в зал, и улыбка эта была настолько настоящей, настолько сияющей, что даже Рауль, стоявший за кулисами и наблюдавший за происходящим сквозь прищур, наверняка усомнился: а знает ли она вообще? Может, розоволосая дура ничего ей не сказала? Может, пронесло?

Не пронесло.

В паузах между песнями, когда девочки по очереди обращались к залу — благодарили, шутили, делились историями создания треков, Аина стояла чуть позади, поправляла гитарный ремень и делала вид, что ей просто нужно перевести дыхание. Эвита рассказывала фанатам о том, как они записывали «Сто шагов» и как Белен трижды перепутала момент вступления, отчего вся запись пошла насмарку. Зал смеялся, а Белен картинно закатывала глаза и разводила руками. Мэйт что-то добавляла про кофе, пролитый на клавиши. Макэрия вспоминала, как сломала палочку прямо во время записи и доигрывала дубль одной. Всё это было так знакомо, так привычно, так по-семейному, что у Аины на секунду всего на одну короткую, предательскую секунду возникло чувство, будто ничего не произошло. Будто не было той девушки с розовыми волосами. Будто не было переписки с Раулем. Будто всё это — дурной сон, наваждение, галлюцинация, порождённая переутомлением и недосыпом.

«Может, и правда показалось? — пронеслась мысль. — Может, я просто перенервничала и придумала себе невесть что?»

Иллюзия разбилась ровно в тот момент, когда они готовились к последней песне. Звукоинженер дал сигнал — двухминутная пауза, пока осветители выставляли новую схему, пока техники проверяли аппаратуру, пока на огромных экранах за спинами девочек появлялась новая графика. Аина стояла у края сцены, прикладываясь к бутылке с водой, как взгляд её скользнул вбок — туда, где среди сплетения проводов и металлических ферм, стоял Рауль. Он с кем-то разговаривал. Собеседник был невысок, худощав, и его короткие волосы в свете софитов отливали неестественно-розовым. Тем самым оттенком, который невозможно спутать ни с чем.

Рэмира.

Она стояла рядом с продюсером, кивала, что-то говорила, жестикулировала, а Рауль — Рауль, который никогда не тратил время на персонал, который не запоминал имён половины сотрудников, слушал её внимательно, даже заинтересованно. Как слушают тех, кто имеет значение. Как слушают тех, в ком видят будущее.

Сердце Аины вновь облилось кровью. Нет, не облилось — взорвалось, разлетелось на осколки, которые впились куда-то под рёбра и остались там, пульсируя тупой, ноющей болью. К горлу подкатила ядовитая злость, обжигающая, требующая выхода. Она сжала бутылку так, что пластик жалобно хрустнул, и заставила себя отвернуться. Нужно отыграть эту роль от начала и доканца, осталась финальная песня. Еще одна песня и она спросит их за всё.

В наушниках прозвучал голос звукорежиссёра:

— Девочки, закругляемся. Финальная — «Двое на краю». Готовность минута.

Аина поправила ремень на гитаре привычным, машинальным движением, которое она совершала тысячи раз до этого. Шагнула ближе к микрофонной стойке. Незаметно сделала глубокий вдох, одними уголками губ, так, чтобы ни одна камера не поймала, ни один зритель не заметил. Воздух вошёл в лёгкие с трудом, будто пробиваясь через сжатые спазмом бронхи, но она заставила себя дышать. Медленно и размеренно, выравнивая голос, который через минуту должен был звучать чисто, сильно, безупречно.

Обратный отсчёт. Три. Два. Один.

Интро. Гитара запела под её пальцами. Первые аккорды, тягучие, минорные, создающие то самое щемящее чувство, ради которого эту песню и полюбили. Аина поднесла губы к микрофону и запела:

— Хочешь поговорить? О чём? О прошлом? Да я забыть его хочу, как страшный сон!

Она усмехнулась про себя — горько, почти издевательски, но внешне это выглядело как часть сценического образа. Зрители не заметили. Зрители подхватили припев, зажигая в зале море огней телефонами, брслетами и семнадцать тысяч голосов слились с её собственным.

«Как же иронично, — подумала Аина, продолжая петь. — Именно мне теперь придётся забыть свою жизнь как страшный сон. Всю эту жизнь, чтобы построить новую».

Она больше не надеялась. Надежда умерла где-то между розовыми волосами Рэмиры и улыбкой Рауля, обращённой к новой протеже. Аина достаточно знала продюсера, чтобы понимать: если они решили от неё избавиться, то их ничто не остановит. Они продумали всё заранее, подготовили почву, нашли замену и, судя по тому, как спокойно девочки общались с этой заменой, успели обсудить детали задолго до сегодняшнего вечера. Надеяться было не на что. Оставалось только одно.

Петь так, как она не пела никогда прежде.

Припев взорвался в зале и в ней самой. Аина вложила в него всё: всю боль, всю ярость, всю обиду, всё отчаяние. Она не жалела голосовых связок. Она не экономила дыхание. Она не думала о том, что будет завтра с ее голосом, потому что завтра для неё, для Аины Ороско, главной вокалистки Destello, уже не существовало.

— Двое на краю, двое в тишине,

Две судьбы сплелись в лабиринте дней.

Их история, как шрам на коже, и

Кто-то разорвал нити новостей,

Всё случилось, как в самом худшем сне.

Она выкрикивала слова почти на пределе, так ярко, энергично, яростно. Голос взлетал ввысь и падал вниз, точно птица, сорвавшаяся со скалы, и каждый звук был наполнен такой силой, что даже девочки на сцене на мгновение замерли. Эвита, стоявшая с бас-гитарой слева, бросила на неё быстрый, почти испуганный взгляд. Белен, забывшая, кажется, о своей вечной рассеянности, смотрела на Аину во все глаза. Мэйт перестала смотреть на клавиши и уставилась на неё. Макэрия за ударной установкой сбилась с ритма — всего на долю секунды, но сбилась.

Аина не замечала ничего. Она пела так, как поют в последний раз. Она доказывала им, себе, этому залу, всему миру, что главная вокалистка Destello незаменима. Что никто не сможет звучать так же. Что они ещё пожалеют. Что они ещё вспомнят этот концерт и поймут, кого потеряли. Аина дала себе это обещание.

Последний аккорд. Он прозвучал и повис в воздухе, словно не желавший отпускать. А потом зал взорвался.

Крики, овации, свист, топот тысяч ног, семнадцать тысяч человек поднялись со своих мест. Кто-то плакал, кто-то кричал до хрипоты, кто-то просто стоял и аплодировал, подняв руки над головой. Волна звука накрыла сцену, и Аина на мгновение закрыла глаза, впитывая её, запоминая каждой клеткой тела. Это был триумф. Настоящий, оглушительный, тот, ради которого стоит жить.

Она открыла глаза и подошла к краю сцены. Подняла руку, и зал постепенно начал стихать, но не сразу, чтобы она могла говорить.

— Спасибо вам, — сказала она, и микрофон подхватил её голос, разнося его по всему Palau Sant Jordi. — Спасибо за этот чудесный вечер. Я не забуду его никогда. Этот день навсегда отпечатается в моей памяти. Я люблю вас. Я люблю вас всех.

Зал ответил ей тем же — многоголосым, почти оглушительным «Мы тоже тебя любим!», и кто-то выкрикнул «Destello!», и этот выкрик подхватили, и вскоре весь стадион вновь скандировал название группы. Аина улыбалась всё той же сияющей, счастливой улыбкой и никто не знал, что слова «этот день навсегда останется в моей памяти» имели два значения. Одно — для них, для фанатов, для этого зала. Другое — для неё одной.

｡･:*:･ﾟ★｡･:*:･ﾟ☆｡･:*:･ﾟ★｡･:*:･ﾟ☆｡･:*:･ﾟ★｡･:*:･ﾟ☆

Встреча с поклонниками, купившими билеты с возможностью личного общения с группой, проходила в отдельном помещении за сценой. Просторный зал, оформленный в стилистике Destello, с постерами, баннерами и стеной, на которой фанаты могли оставлять пожелания маркерами. Для каждой участницы был подготовлен отдельный стол, и к каждому столу уже выстроилась очередь — длинная, извивающаяся змеёй, полная взволнованных, сияющих лиц.

Пока они шли по коридорам за кулисами, никто не сказал Аине ни слова. Девочки переговаривались между собой о концерте, о реакции зала, о том, как здорово прошла новая аранжировка «Сто шагов», но в её сторону не смотрели. Словно её уже не было. Словно она уже стала призраком, который ещё ходит, ещё дышит, но уже не имеет значения.

Только Эвита молчала. Она шла чуть позади остальных, и её голубые глаза, обычно такие живые, сейчас были тёмными, глубокими, полными чего-то невысказанного. Несколько раз она поднимала взгляд на Аину, та чувствовала это кожей, но всякий раз отводила его, стоило Аине повернуть голову.

Они вошли в зал для встречи с фанатами. Девочки разошлись по своим столам и очереди тут же пришли в движение.

К Аине подходили разные люди — юные и не очень, девушки и юноши, женщины постарше, мужчины с дочерьми, пары, держащиеся за руки. Они приносили плакаты, диски, виниловые пластинки, чёрно-белые постеры. Они говорили ей тёплые слова, рассказывали, как слушают её музыку почти с самого дебюта. С тех времён, когда Destello выступали в крошечных клубах, и никто не знал, кто они такие.

— Твой голос спас меня в худший год моей жизни, — сказала одна девушка, совсем юная, с заплаканными глазами и дрожащими руками, протягивая Аине буклет для автографа.

Аина обняла её. Не формально, не для галочки, а по-настоящему, крепко, так, что девушка на мгновение замерла от неожиданности, потом расплакалась ещё сильнее, но уже от счастья. Аина подписала ей буклет, написала несколько слов сверх обычного «с любовью». То, что шло от сердца, то, что ей самой хотелось бы услышать когда-то от того, на кого она равнялась.

«Если бы они знали, — думала она, ставя автограф за автографом, позируя для фотографий, принимая цветы и подарки, — если бы они знали, что их любимая вокалистка больше не существует. Что сегодня — последний раз».

Она не позволяла себе расплакаться. Эти люди пришли за чудом, и они получат его хотя бы на те несколько минут, что отведены для встречи.

Когда последний фанат покинул зал, Аина выдохнула. Медленно поднялась из-за стола, чувствуя, как ноют плечи и спина, как саднит горло после почти двухчасового концерта и множества разговоров. Девочки ещё заканчивали со своими очередями, но она не стала ждать. Она молча вышла в коридор и направилась в гримёрную.

｡･:*:･ﾟ★｡･:*:･ﾟ☆｡･:*:･ﾟ★｡･:*:･ﾟ☆｡･:*:･ﾟ★｡･:*:･ﾟ☆

Та же комната, зеркало, обрамлённое лампочками. Тот же столик, на котором всё ещё лежала программа выступления — забытая, ненужная, уже ставшая историей.

Аина сидела перед зеркалом и смотрела в своё отражение. Сценический макияж, безупречный ещё час назад, теперь выглядел иначе, светлые волосы растрепались, взгляд стал пустым. Так смотрит человек, из которого вынули всё содержимое и забыли заполнить обратно.

Она сидела так, наверное, минут десять. Может, пятнадцать. Время потеряло смысл.

Дверь распахнулась.

Девочки вошли — все четверо, гурьбой, оживлённо обсуждая что-то, смеясь над очередной выходкой Белен, которая, по-видимому, и на встрече с фанатами умудрилась что-то перепутать. Эвита замыкала процессию. Они сделали несколько шагов и осеклись, заметив Аину.

Повисла тишина. Такая плотная, такая осязаемая, что, казалось, её можно резать ножом. Белен замерла с открытым ртом. Мэйт отвела взгляд в сторону. Макэрия начала теребить край своей футболки. Эвита стояла позади всех, бледная как полотно, и смотрела на Аину прямо, не отводя глаз, но в этом взгляде не было ни вызова, ни оправдания.

Как показалось Аине, они даже попытались развернуться и уйти. Белен дёрнулась назад, Мэйт придержала её за локоть, то ли останавливая, то ли, наоборот, поддерживая, но уйти они не успели.

— Стоять.

Голос Аины прозвучал резко, хлёстко, как пощёчина. Она не кричала. Ей не нужно было кричать. Достаточно было ледяного тона, режущего, полного такого холода, что, казалось, стены гримёрной покрылись инеем.

— Как долго? — Аина медленно поднялась из-за столика и повернулась к ним лицом. — Как долго вы планировали молчать? Как долго вы готовились за моей спиной к тому, чтобы вышвырнуть меня, как... — она запнулась, подбирая слово, и нашла его, — как бездомную кошку?

Тишина стала ещё гуще. Белен опустила глаза в пол. Мэйт сжала губы в тонкую линию. Макария перестала теребить футболку и теперь стояла совершенно неподвижно, точно статуя. Эвита — единственная, кто осмеливался смотреть на Аину, побледнела ещё сильнее хоть казалось дальше некуда, и её голубые глаза наполнились слезами.

— Давайте я угадаю, — продолжала Аина, и голос её сочился ядом, каждое слово было пропитано горечью и злостью. — Какой у вас был план? Получить от меня готовый альбом со всеми демо-версиями, со всей работой, которую я делала ночами, пока вы спали, а потом выгнать? Да? Или у вас был другой, более изящный вариант? Может, дать мне сначала дописать заглавный трек, а потом уже помахать ручкой?

— Аина, послушай... — Эвита шагнула вперёд, и её голос дрогнул.

— Заткнись.

Слова ударили хлёстко, и Эвита отшатнулась, будто её действительно ударили.

— Ты, — Аина смотрела прямо на неё, — молчи. Ты, моя лучшая подруга, моя Белоснежка, которая знала обо мне всё. Ты молчала. Ты смотрела мне в глаза и молчала. Все вы, — она обвела взглядом остальных, — трусихи. Просто трусихи, которым не хватило смелости даже в лицо мне сказать. Вы решили, что какая-то девчонка с розовыми волосами, которую я впервые вижу, сделает это за вас? Или вы надеялись, что я вообще ничего не узнаю, пока не увижу официальное заявление?

Никто не ответил. Белен всхлипнула, Мэйт прикусила губу, Макэрия смотрела в пол.

— Ладно, — Аина скрестила руки на груди. — Пусть. Играйте с этой розоволосой. Пойте её песни — если она вообще умеет писать. Только одно я вам обещаю. Нового альбома вы не увидите. Никогда. Ни при каких условиях.

Вот теперь они отреагировали. По-настоящему. Мэйт вскинула голову, и в её глазах промелькнуло что-то похожее на панику. Белен перестала всхлипывать и уставилась на Аину с открытым ртом. Макэрия нахмурилась и переглянулась с девочками.

Аина знала, почему. У Destello никогда не было другого автора песен. Она была не просто вокалисткой и гитаристкой. Она была мозгом. Была тем человеком, который в три часа ночи, когда все давно спали, сидел с гитарой и записывал на диктофон обрывки мелодий, которые потом превращались в хиты. Они никогда не нанимали профессиональных сонграйтеров просто потому, что Аина справлялась сама. И теперь, когда её решили выбросить, оказалось, что выбрасывают они не просто вокалистку. Выбрасывают весь будущий репертуар.

— Что, растерялись? — Аина усмехнулась, и усмешка эта была нехорошей. — Странно. Вы же всё продумали. Рауль же у нас великий стратег. Неужели этот момент вы упустили?

— Аина, — Мэйт попыталась придать голосу спокойствие, но получалось плохо. — Тебе нет смысла скрывать от нас песни. Ты сама не будешь их петь. Зачем они тебе?

Аина расхохоталась. Искренне, громко, почти истерично — так, что смех этот прозвучал страшнее любых криков.

— Я не буду их петь? — она вытерла выступившую в уголке глаза слезу, на этот раз действительно от смеха. — О нет. О нет, милая моя Мэйт. Я их исполню. Каждую. Все до единой и они будут в чартах. Может, не сразу, но будут. Иначе я не Аина Ороско.

За спинами девочек послышались шаги, и через секунду в дверном проёме возник Рауль. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и на его лице играла та самая снисходительная улыбка, слегка брезгливая, которую Аина ненавидела больше всего на свете.

— Оказывается, наша всеми любимая Аиночка узнала о своём уходе, — протянул он с той особой, тягучей интонацией, от которой у Аины всегда сводило скулы. — Как же жаль. Я так хотел сообщить тебе это лично, мягко, по-человечески, но такова жизнь. Такова индустрия и ничего личного, дорогая. Бизнес.

Аина развернулась к нему. Теперь она стояла лицом к лицу с человеком, который управлял её карьерой последние шесть лет и впервые видела его по-настоящему. Без прикрас и иллюзий.

— Почему? — её голос прозвучал глухо. — Почему вы выгоняете меня из моей собственной группы?

Рауль картинно вздохнул, отклеился от косяка и сделал пару шагов в комнату.

— Во-первых, Аиночка, эта группа не твоя. Юридически Destello принадлежит Errero Group, и тебе ли этого не знать. Во-вторых... — он сделал паузу, явно наслаждаясь моментом, — тебе нужно было соглашаться на моё предложение. Помнишь? Я же просил тебя выйти за моего сына. Поднять его на ноги, привести в индустрию, сделать из него человека, а ты выбрала другой путь. Гордая. Независимая. Неудобная.

Аина смотрела на него, не веря своим ушам. Она помнила тот разговор. Он состоялся около полугода назад — Рауль тогда пригласил её на ужин якобы обсудить гастрольный график, а вместо этого битый час расписывал достоинства своего двадцатипятилетнего сына-бездельника, который ни дня в жизни не работал и жил на папины деньги. Она отказала вежливо, но твёрдо. И, как ей тогда казалось, инцидент был исчерпан.

Оказалось — нет. Оказалось, всё это время он просто ждал.

— Да и девочки, — Рауль небрежно кивнул в сторону остальных, — давненько мне жаловались. Им не дают партии. Они тоже хотят петь, писать песни, а ты, Аиночка, как-то... мешала. Стояла на пути прогресса.

Аина перевела взгляд на девочек. Белен теперь откровенно плакала. Эвита, только Эвита сделала шаг вперёд, будто хотела что-то сказать, но Рауль остановил её одним движением руки.

— Вот оно что, — медленно, почти по слогам произнесла Аина. — Я просто стала вам неудобной. Пока группа была не так популярна, пока нужно было вкалывать, не спать ночами, тащить всё на своих плечах, всё было иначе. «Аиночка, работай. Аиночка, пиши песни. Аиночка, ты наше всё». А теперь, когда вся грязная работа сделана, когда можно пожинать плоды, вы захотели блистать самостоятельно. И избавились от самой большой проблемы. Ведь фанаты привыкли, что пою только я. Им нужна Аина. А вам нужна свобода.

Она перевела дыхание и продолжила, глядя прямо на Рауля:

— А ты... Ты просто не простил мне, что я не стала плясать под твою дудку. Что отказалась быть разменной монетой в твоих семейных делах и ублажать твоего драгоценного сыночку. Ждал момента, когда сможешь убрать меня.

Рауль развёл руками. На его лице застыла маска притворного сожаления. Настолько фальшивая, что даже театральные критики пришли бы в ужас.

— Я хотел сказать это помягче, — протянул он, растягивая гласные, точно смакуя каждое слово. — Но можно и так. В конце концов, какая разница?

— Никакой, — отрезала Аина.

— Вот и славно. Тогда собирай свои шмотки из офиса и вали на все четыре. Карьера окончена, Ороско. Кстати, — он поднял указательный палец, изображая, будто только что вспомнил важную деталь, — ты говорила, что будешь блистать сама? Спешу огорчить. Не будешь.

— С какого это перепуга?

Вместо ответа Рауль вытащил из папки, которую держал под мышкой, несколько скреплённых листов и швырнул их Аине в ноги. Бумаги веером разлетелись по полу, но она не наклонилась. Даже не посмотрела.

— Контракт, — Рауль расплылся в улыбке. — Твой контракт, Аиночка. Который ты так любезно подписала, когда тебе было семнадцать и ты ничего не понимала в шоу-бизнесе. Пункт седьмой, если мне не изменяет память: всё, что было создано тобой в составе Destello, целиком и полностью принадлежит Errero Group. Музыка, тексты, аранжировки и даже твой новый, ещё не выпущенный альбом, с демками тоже наш. Ты осталась с носом, дорогая.

Рауль засмеялся отвратительным, булькающим смехом, от которого у Аины проснулся дьявол внутри. Она вскинула подбородок и ответила ровно, почти спокойно:

— Ничего страшного. Я напишу ещё и не из такого дерьма выбиралась. Буду выступать с другими песнями и они будут в чартах. Ты же сам сказал: я умею писать. Так что спасибо за науку, Рауль. В другой раз буду внимательнее читать то, что подписываю.

Смех Рауля оборвался. Он посмотрел на неё и в его взгляде промелькнуло что-то, от чего у Аины впервые за весь вечер по-настоящему похолодело в груди. Это не было злостью. Это было торжество.

— Ты наивная дура, Аина, — сказал он почти ласково. — Ты правда думаешь, что я не предусмотрел такой вариант? Что позволю тебе уйти и выступать где-то ещё? Ты — лицо Destello. Если ты уйдёшь и начнёшь сольную карьеру, уведёшь за собой фанатов. Уничтожишь группу, а я не для того вкладывал столько денег, чтобы позволить какой-то девчонке всё разрушить.

Он сделал паузу. Растягивая момент, как растягивают жевательную резинку.

— Пункт девятнадцать, — произнёс он. — В самом конце контракта. Ознакомься, будь добра.

И тут Аина забыла про гордость.

Она рухнула на колени прямо на пол гримёрной и судорожно начала их собирать, искать. Листала страницы одну за другой и перед глазами плыло, строчки сливались в неразборчивые полосы.

Она чётко помнила: такого пункта не было. Она читала этот контракт. Да, ей было семнадцать, да, она ничего не понимала в юридических тонкостях, но она читала. Она бы запомнила и не могла такое подписать.

— Страница шесть, — любезно подсказал Рауль, скрестив руки на груди и наблюдая за ней с выражением сытого, довольного кота. — Не благодари.

«В случае расторжения контракта по инициативе любой из сторон Исполнитель (Аина Ороско) не имеет права осуществлять любую публичную музыкальную деятельность, включая, помимо прочего: сольные выступления, участие в иных музыкальных коллективах, запись и выпуск аудио- и видеоматериалов, концертную деятельность любого масштаба, публичное исполнение музыкальных произведений, а также участие в рекламных и промо-кампаниях, связанных с музыкальной индустрией, на территории Испании и за её пределами в течение десяти лет с момента расторжения контракта».

Десять лет.

Десять лет запрета на сцену, на музыку. Десять лет молчания.

— Этого пункта здесь не было, — прошептала она, и её голос прозвучал так тихо, что она сама едва его услышала. — Этого пункта здесь не было!

Последние слова она прокричала громко, яростно, срывая голос, который и так уже был на пределе. Она вскочила с колен, сжимая контракт в руке так, что бумага смялась, и шагнула к Раулю.

— Ты подменил контракт! Ты, ублюдок, подменил его!

Рауль развёл руками — всё с той же наигранной, фальшивой невинностью.

— Я ничего не делал. В конце страницы — твоя подпись. Собственноручная, подтверждённая нотариусом. Всё чисто, Аиночка. Всё по закону.

Она опустила взгляд на последнюю страницу. Внизу, под всеми пунктами и примечаниями, стояла её подпись. Та самая, которую она поставила шесть лет назад, немного неровная, ещё почти детская, потому что она никогда не умела расписываться красиво. Но её.

Она не знала, что сказать. Она не знала, что делать.

Это был конец. Теперь точно конец. Не было больше вариантов, лазеек, путей к отступлению. Они продумали всё. Поймали её в ловушку, из которой не было выхода.

Рауль, удовлетворённый произведённым эффектом, повернулся к девочкам:

— Сегодня был сложный день. Я приглашаю вас поужинать. Отметим успешный концерт и начало новой эры в истории Destello. Идёмте.

Он направился к выходу. Девочки — Белен, Мэйт, Макария — потянулись за ним, пряча глаза, стараясь не смотреть на Аину, всё ещё стоявшую посреди гримёрной со смятым контрактом в руке. Эвита замешкалась на долю секунды. Её губы дрогнули, будто она хотела что-то сказать, но Рауль окликнул её, и она пошла.

Они уходили. Оставляли её здесь одну, с контрактом, который уничтожал всю её.

— Вы никогда не получите от меня новый альбом.

Голос Аины прозвучал громко, чётко, и в нём больше не было ни ярости, ни истерики. Только холодная, расчётливая решимость.

Рауль замер на пороге. Медленно, очень медленно повернулся.

— Это ещё почему? — его голос прозвучал почти ласково, но в этой ласковости было что-то опасное. — Ты сама, пару часов назад, любезно рассказала мне, где демки. На рабочем столе, в офисе. Помнишь?

Теперь пришло время Аины злорадствовать.

— Ты знаешь, где они, — сказала она, и её губы тронула улыбка. Та самая, которую Рауль видел на её лице всего несколько раз за шесть лет. Улыбка победителя. — Но ты не знаешь, как их открыть. Компьютер запаролен, папки запаролены, каждый файл запаролен отдельно. И пароли знаю только я.

Лицо Рауля изменилось. Улыбка сползла, уступая место чему-то тёмному, тяжёлому, желваки заходили под кожей, глаза сузились.

— Ты всегда это делала, — медленно догадался он. — Всегда была параноиком...

— Это не паранойя, а предусмотрительность. Я всегда боялась, что кто-то из компании решит предать и отдать песни другим группам. Оказалось, — она обвела взглядом девочек, застывших позади Рауля, — я должна была опасаться не чужих.

Рауль взорвался. Он закричал громко, грубо, брызжа слюной, что-то о неблагодарных тварях, которые кусают руку, что их кормит, о том, что она пожалеет, что он уничтожит её.

— Ороско, ты как миленькая придешь в офис и отдашь весь материал! Покажешь все скрытые папки и пароли! В противном случае, забудь о спокойной жизни! Я натравлю на тебя...

Аина не дослушала. Она схватила телефон, валявшийся на туалетном столике, ключи от машины, подхватила контракт и рванула к двери. Она проскользнула мимо Рауля, пока он орал, благо дверной проём был достаточно широк, чтобы обойти его, не коснувшись.

— Стоять! — завопил он. — Стоять, я сказал!

Она не остановилась, напротив побежала.

Каблуки цокали по бетонному полу, и каждый шаг отдавался болью в уставших ногах, но она не замедлялась. Рауль бежал за ней — по крайней мере, пытался. Аина знала его слабость: старая травма колена, полученная ещё в молодости, не позволяла ему бегать. Он мог ходить быстро, мог кричать громко, но бежать нет. И она использовала это.

— Охрана! — раздался его голос где-то позади, искажённый эхом бетонных стен. — Держите её!

Впереди показался выход на подземную парковку. Тяжёлая дверь с металлической ручкой. Аина толкнула её плечом — больно, но адреналин гасил боль и вылетела наружу. Воздух парковки был прохладным, пах бензином и резиной, но после душных коридоров он показался ей самым сладким воздухом в мире.

Сзади уже слышался топот. Охрана, человек пять, бежали к ней, перекрикиваясь на ходу. Аина не оглядывалась, бежала к своей машине — чёрному McLaren, припаркованному в углу, подальше от всех.

Добежав Аина быстро открыла дверь и упала на сиденье. На ходу захлопнула дверь, завела машину и пристегнулась. Каждая секунда была на счету.

Двигатель взревел издавая низкий, утробный звук, который в другой ситуации заставил бы её улыбнуться.

Охрана была уже совсем близко. Один из них почти схватился за ручку двери, когда Аина вдавила педаль газа в пол.

Спорткар сорвался с места с характерным, почти звериным рёвом. Шины взвизгнули по бетону, оставляя чёрные следы. В зеркале заднего вида она увидела, как охранники отшатываются, один из них что-то кричит в рацию, как к выезду со стоянки подбегают ещё люди.

Через минуту она уже неслась по ночным улицам Барселоны. Сзади мелькали фары двух машин, кажется, из службы безопасности Palau Sant Jordi, пытались догнать её. Они подрезали, заходили с боков, но спорткар был мощнее, быстрее, маневреннее. Аина вела машину так, как не водила никогда в жизни, — на грани, на пределе, чувствуя каждый изгиб дороги, каждый поворот, каждый светофор, который она пролетала на красный, не задумываясь.

— Решили устроить погоню за мной? Рауль, Рауль...— ядовито цокнула Аина. — Нужно было внимательно слушать меня, когда рассказывала о том, что в подростковом возрасте увлекалась гонками.

Машины охраны никак не хотели отставать. Подрезали раз за разом, пытаясь сбить скорость автомобиля. Аина анализировала каждый манёвр заранее, прокладывая обгон каждой машины на пути. По салону заиграл рингтон и девушка на автомате нажала кнопку ответа.

— Я слушаю, — произнесла Аина, не теряя концентрацию на дороге.

Неожиданно из-за поворота очередного квартала её полосу перегородили. В последний момент она успела вывернуть руль и повернуть на перекрестке.

— Ороско, вернись немедленно! — практически провопил Рауль.

— Оу, кто же это звонит мне собственной персоной?

— Я не шучу, Аина! Я тебя из под земли достану, но ты отдашь мне эти песни!

Аина в очередной раз уворачивается, когда была предпринята новая попытка подрезать её. Она громко, нецензурно высказала всё, что думала о них в этот самый момент, как вновь вспомнила о звонке.

— Что такое, Рауль? Разве столь «великий» человек, как ты, — с не скрытой издевкой начала она, потому что знала ответ на свой вопрос, — не сможет найти того, кто взломает комп?

Аина взяла театральную паузу, как любил делать сам продюсер.

— Точно, как же я могла забыть! Я же дочь владельца IT-компании, специализирующейся на кибербезопасности, — невинный смешок Аины ещё сильнее рассвеиепил его.

— Я тебе не дам спокойной жизни! Вот увидишь!

— Буду с нетерпением ждать. Если найдешь того, кто способен взломать мой комп, то позвони. Скажу папе, чтобы взял этого человека на работу.

Она не стала ждать очередного выплеска желчи Рауля и сбросила звонок.

Она петляла по улицам, уходя от погони. Готический квартал — узкие улочки, в которые большие машины охраны просто не могли протиснуться. Аина знала город как свои пять пальцев — выросла здесь, ездила по этим улицам тысячи раз и теперь это знание помогало, как никогда.

Через двадцать минут преследователи отстали. Аина неслась по трассе в сторону пригорода, где находилась её вилла, и каждые несколько секунд бросала взгляд в зеркало заднего вида. Никого. Только темнота, огни ночной Барселоны, оставшейся позади, пустая дорога впереди.

Она въехала в ворота виллы. Тяжёлые металлические створки, управляемые пультом, начали медленно закрываться за ней, и только когда они сомкнулись с глухим лязгом, Аина позволила себе выдохнуть.

Она сидела в машине и не глушила двигатель. Руки, всё ещё сжимавшие руль, дрожали. Пальцы побелели от напряжения. Сердце колотилось где-то в горле, грозя пробить грудную клетку.

И тогда — только тогда, в тишине собственной виллы, за закрытыми воротами, в полной безопасности, по её щекам потекли слёзы. Горячие, обжигающие, катились одна за другой и она не пыталась их остановить. Всё, что копилось весь этот бесконечный день, — боль, ярость, обида, страх, прорвалось наружу, и теперь она плакала навзрыд, уткнувшись лбом в рулевое колесо, не в силах пошевелиться.

Ей всего двадцать три года, а у неё только что отняли всё.

Аина Ороско сидела в машине и плакала, пока слёзы не кончились. А когда они кончились наступила тишина.

Она подняла голову, посмотрела в зеркало заднего вида и встретилась взглядом с собственным отражением. Глаза с голубизной и золотистой каймой были красными от слёз, но в них больше не было растерянности. Только пустота в перемешку со злобой и бессилием.