Бескрылая

Часть I. Цир. Глава 1

Я родилась бескрылой.

Мама рассказывала, что когда я появилась на свет, в шатре Главы повисла такая тишина, что по матерчатым стенам поползли тени. Повитухины девчонки-подручные все переглядывались, и мама тогда только выдохнула:

— Ребенок… Он жив?

Раздался наконец крик новорожденного, повитуха шлепнула перепачканного младенца маме на грудь и процедила:

— У тебя бескрылая.

Ушла повитуха, резанув пуповину наскоро. Хватило и того, что она прикасалась к проклятому младенцу. А что будет теперь? Ладно, если новорожденная просто умрет быстрее, чем успеет вырасти. Но еще ведь говорили и другое: где один бескрылый, там их целая сотня…

— Бескрылая, — повторяла мама, оглаживая мою голую спинку, и ее собственные крылья дрожали под ней на влажной, смятой постели.

Всего шестнадцать часов вместо трех суток — где это видано? Хово так быстро не разрешались, и уже за это можно было благодарить святую Ардану. Но нет: вот почему все вышло так быстро.

Я родилась бескрылой.

Такого мама не ожидала. Да и какой крылатый мог бы? Но маме было все равно — так она мне рассказывала обо всем этом потом. Только вот ее роды закончились молвой по всей деревне, а Глава, мой отец, еще целую луну ходил, опустив глаза к земле. Как будто это была его вина, и он просто недостаточно молился за свою жену и новую дочь.

Конечно, это была полная чушь, потому что более религиозного человека, чем мой отец, невозможно было найти ни в Цире, ни за его пределами. Все часы, не занятые охотой или советами, отец проводил в шатре у святого источника. Ледяная вода, бившая из-под земли, отмечала место силы и благословения Арданы, и свечи для прихожан здесь горели круглые сутки; на алтаре всегда лежали подношения, от редкого сквозняка звякали пучки речных раковин с перьями, пахло медовым воском и бормотали старые сестры Арданы — вдовы и пустые девы, которые заботились о святом месте. Когда я чуть подросла, я уже знала этот шатер как свои пять пальцев. Отец таскал меня сюда с собой бесконечно: надеялся все же отмолить.

Во-первых, он не хотел моей ранней смерти — а до совершеннолетия дотягивали лишь редкие бескрылые. Во-вторых, нужно было упросить Ардану не посылать в Цир новых бескрылых. Одной достаточно, святая, спасибо тебе, больше не надо.

Но полагался отец не только на молитвы.

— У нее есть крылья. Просто они не прорезались. Такое бывает, — кивал лекарь Хелем.

Уложив меня на смотровую кушетку, он прощупывал мне спину между лопатками.

— Вот, смотрите, Глава. Рисунок подтверждает. Обратите внимание на костную структуру...

Он проглаживал, мял и высвечивал, а я лежала, сжав зубы, и просила Ардану, чтобы все это поскорее закончилось. Мои молитвы работали плохо, но, возможно, проблема была в том, что ни в каких святых я просто не верила.

После таких осмотров в нашем семейном шатре всегда бывало неспокойно. Сначала за ширмой, которая отделяла детский уголок, звучал только голос мамы:

— …сходишь с ума. Да какая же разница, есть у нее крылья или нет? У нее будет прекрасная, долгая жизнь… А другие? Какие другие? Это же суеверия, Латимор! Вот Бринна разрешится, увидишь. Не сегодня-завтра родит. И крылатого, поспорить готова!

Зарывшись в шкуры на своей постели, я просила сестру закрыть мне уши. Зури перебиралась ко мне и закрывала, но то ли держала плохо, то ли такую вещь, как семейную ссору, заглушить было сложно.

Бринну, о которой говорила мама, я видела пару раз на улицах. Я знала ее плохо, эту невысокую женщину с тонкими птичьими руками — в деревне она показывалась нечасто. Бринна была женой немого кузнеца и вместе с ним тоже всегда держалась незаметно. Но теперь на нее, кажется, затаив дыхание, обратил взгляды весь Цир. Впрочем, ненадолго: она все-таки разрешилась крылатым ребенком, и волнение стихло.

Но отцу этого не хватило.

Тогда лекарь Хелем предложил посмотреть меня через хасов медицинский аппарат. Шатры Цира стояли на руинах того, что называли «Центром №0089», и вывеску, ржавую и потрескавшуюся, все еще хранили в полузаваленных подземных комнатах вместе с хасовыми устройствами разной сохранности.

Для работы того аппарата пришлось запустить устройство, которое долго грохотало и источало вонь, прежде чем выдать хоть немного энергии. Мне сложно было не крутиться — я была совсем еще малышкой, но лекарь все-таки упросил меня замереть на кособоком стуле перед пожелтевшей, как старые зубы, пластиковой стеной. Я помню, как долго тянулись эти секунды, и как хотелось мне погладить этот шершавый материал хасов, пластик. Его почти не было в Цире, разве что в шатре у лекаря и в совете деревни, и он меня завораживал, непохожий ни на металл, ни на дерево, ни на камень. Одна мысль удержала меня от того, чтобы потрогать ту пластиковую стенку. Аппарат когда-то принадлежал хасам, и мне казалось, что, прикоснувшись к их вещи здесь, в их старых полуразрушенных подвалах, я и сама могу окончательно обратиться в хаса. Внешне я и так походила именно на них. Так, может, от бескрылой до хаса меня отделяла какая-то вот такая неосмотрительность?

Конечно, я уже тогда знала, что последний из хасов умер от Чумы еще сто пятьдесят лет назад, а от крылатых не могло рождаться хасов. Мама объясняла мне, что мы были разными видами: как летучие мыши и обычные. Но мне не хотелось быть ни бескрылой летучей мышью, ни уж тем более обычной.

Уже наверху, в своем лекарском шатре, мастер Хелем показал отцу черный листок:

— Вот, смотрите, Глава.

На листке, поднятом против света, рисовался белый контур. Две зеркально отраженные друг от друга дуги, сплющенные, уродливые, зачаточные кости где-то в слоях тканей. Крылья, которые так и не решились прорезаться.

— Они у нее есть. Она не проклята.

Я смотрела на снимок из-за плеча отца, и мне было тяжело вдохнуть. Хасов аппарат подтверждал, что обычной мышью я не была. Но… И крылатой летучей мышью это меня не делало. Ведь если мои крылья можно увидеть только через аппарат, то какая разница?

— Они просто не распустились. — добавил лекарь. — Как роза из бутона. Понимаете?

— Из бутона… — фыркнул тогда отец. — И что, распустится этот бутон, а, Хелем?

— Нет, Глава, не распустится. Ткани не развились. Но вам достаточно знать, что они были. Они есть. Просто не такие, как у других.

— Неполноценные.

— Лучше уж неполноценные, чем никакие. Ей ничего не грозит, Глава. Она проживет обычную, долгую жизнь.

Мне не понравилось слово «обычная», но слово «долгая» звучало неплохо. Возможно, все-таки был толк в том, что не увидеть невооруженным глазом: похоже, эти нераспущенные крылья все-таки опровергали те страхи, которые бродили слухами по деревне. Отца эти уговоры тоже немного убедили, и на время он успокоился.

Снимок, как подтверждение того, что я не проклята, а всего лишь неполноценна, перекочевал ко мне. Я смотрела на свои крылья хотя бы там, на изображении черно-белых теней, и могла представить себе совсем другую жизнь.

Потому что как бы я себя ни уговаривала — я не «простая мышь», внутри меня есть то, что защитит меня от преждевременной смерти или вреда всей деревне — моя жизнь мне не нравилась.

Риса, мамина служанка, предлагала делать для меня платья с накладками или хотя бы пришивать к плечам объемные украшения. Но хуже отсутствия крыльев — только ложь об их наличии. Фальшивки не могли ни поднимать в воздух, ни просто шевелиться, а украшения привлекли бы ко мне лишнее внимание.

И когда другие девочки хвастались очередными обновками — расшитыми футлярами из ярких тканей — я сидела в стороне и молчала. Меня одевали не в грубое сукно, а мягкий выбеленный лен, но за спиной у меня было пусто.

— Калека увечная, — болтали они.

Негромко, конечно. Так, чтобы я не слышала. Но я слышала.

Тогда я подходила к большому мутному зеркалу в углу нашего семейного шатра за сундуками и долго себя рассматривала. То, что у меня не было крыльев, делало меня мельче других. Но руки, ноги, тело и лицо казались совершенно обычными. У меня были некрупные, но аккуратные черты лица, бледно-голубые глаза и длинные светлые волосы, которые мамина служанка все заплетала, а я — расплетала. Девушки Цира любили сложные косы, а мне хотелось отличаться: без крыльев мне нужно было увидеть в себе хоть что-то особенное.

Как-то вечером из-за ширмы в нашем шатре донеслось бормотание отца:

— Все-таки не верю я. Крылья должны быть видны. А что там у нее внутри… Может, это и не важно.

В такое время свечи уже задули, и только отблески охранных костров плясали на коврах перед полой шатра, откинутой для свежести.

— Все не успокоишься? — ответила мама. — Все тебе мало. Уже и Хелем для тебя расстарался, и у Бринны растет здоровая девчонка…

— Других не было. Ни одного нового дитя. За все эти годы, во всей деревне!

Тогда я в этом понимала немного, но на улицах правда болтали, что женщины в последнее время «разленились» и «ничего не несли» — как будто приплод был ведрами воды, и носить его регулярно было не только необходимо, но и не составляло особого труда.

— Ну не было. А куда деревне новые рты?

— Да хоть бы один…

— А потом еще и еще. Я же говорю: тебе все мало.

— Да хоть бы одного ребеночка, чтобы наверняка…

— Не у меня ли ты спрашиваешь этого… «ребеночка»?

— Неважно, у кого! Я должен знать, легло на нас проклятие или нет…

— Да нет же никаких проклятий, неужели ты не понимаешь, что это чушь?

— Чушь? А что, если оно уже действует?..

— Ничего не действует. Просто твои святые так распорядились. Не годится тебе такой аргумент? Лучше спросил бы про свою дочь. Про одну или про вторую. У тебя их две, помнишь? Вот на старшую, например, ты вообще не смотришь.

— На Зури? А должен?

— Не знаю. Для разнообразия. Иногда мне кажется, ты совсем ее забросил.

— Я говорю тебе о проклятии, а ты…

Я услышала, как отец фыркнул, и тихо глянула со своей постели на Зури. Та не смотрела ни за ширму, ни на меня, а куда-то в сторону.

Моя сестра родилась от первой жены отца, но свою мать она никогда не знала — та умерла в родах. Никто, кажется, уже не помнил ту женщину, и иногда, со всей этой суетой вокруг моей бескрылости, мне казалось, что забывают и про Зури. Конечно, служанка одевала сестру в те же тонкие ткани, что и меня, а еще у Зури были те самые расшитые футляры с бусинами, о которых я могла только мечтать. Но сейчас я тихонько переползла со своей постели к сестре и обняла ее через одеяло. Я понадеялась, что мое объятие вместо отцовского тоже сгодится.

— Она хоть, слава твоим святым, крылатая. Помнишь об этом? — продолжала тихо за ширмой мама. — Или, если уж ты так одержим своим проклятием… Может, спросил бы у Теи разок, как у нее дела?

— А что с Теей? Она здорова?

В голосе отца вроде бы прозвучала тревога, но я даже тогда, будучи совсем маленькой, запросто поняла: тревога была не за меня.

— Она-то здорова. Но ты мог бы и спросить. Просто так, по-человечески. «Как ты, Тея? Как у тебя дела?»

Последняя фраза, видно, выбила из терпения отца последний гвоздь, и он взорвался:

— «Как ты?» «По-человечески»? Ты правда считаешь, что у меня на это есть время? После всего, что я тебе рассказал… Ты предлагаешь мне идти и трепать языком с ребенком? Да как у нее вообще могут быть дела? Как у всех, Нала. Если она не больна и не голодает, а нашу деревню еще не сожрало проклятие, то у нее, Нала, все распрекрасно. У нее, Нала, дела как у всех.

Отец метнулся прочь, бормоча себе под нос, а я только молча сглотнула комок в горле. «Как у всех» у меня точно дела не были.

Я не могла ходить на Сосновую скалу, откуда парни с девчонками, шутя и толкаясь, падали и взмывали, распахнув свои роскошные сильные крылья, тесно обтянутые кожей варров. «Не только скрывает наготу, но и прекрасно сохраняет полетные свойства», — так, кажется, расхваливали рулоны этой кожи на ярмарках. Я, конечно, об этом только слышала, и мне она была ни к чему. Но наблюдать за тем, как другие пропитывают свои полетные футляры маслами, как любовно разглаживают, а потом пробуют в деле, было больно.

Я не могла летать на патрули и охотничьи вылазки. Девчонок, конечно, на эти задания предпочитали не брать — якобы у них не такие выносливые крылья, но для меня это звучало как слабое утешение. Я бы полетела. Я бы добилась, чтобы меня взяли. Выносливость — дело практики. И вместо того, чтобы любоваться парнями, которые соревновались, у кого размах крыльев больше, я бы любовалась собой.

Не могла я даже собирать ягоды — а это было любимым увеселением девушек, когда позволяла погода и пока не объявляли какого-нибудь очередного деревенского праздника или ярмарки в долине. В местном лесу почти ничего не росло, и летали обычно на ту сторону озера. А пока летали, легко и просто завязывалась дружба. Наверное, поэтому у меня кроме сестры никогда подруг не было.

Но самым ужасным казалось даже не это. Да, без крыльев я знала только землю и не могла подниматься в воздух. Да, я чувствовала себя покалеченной уткой, которая только и могла, что наблюдать за сородичами в небе. Да, у меня была особенность, и я могла позволить себе куда меньше, чем остальные. Но в конечном счете выходило кое-что еще крупнее. Я была лишена и свободы, и безопасности.

Когда я просила отца отпустить меня за периметр — хотя бы просто прогуляться по лесу, — он вникал в мою просьбу не сразу. А когда все же вникал, то начинал бормотать про бурелом, овраги, мох и бесконечные ели, между которыми нет ни одной тропы, а потом напоминал:

— У тебя нет крыльев, Тея. Ты добыча легче легкого. Любой хищник, любой недоброжелатель... Это опасно, Тея.

Наверное, отец считал, что в пищевой цепочке среди обитателей леса я стояла примерно на том же уровне, что и какая-нибудь гусеница. От этой мысли сдавливало горло, и казалось, что на самом деле я даже не гусеница, а просто ком грязи.

…И так было, пока в нашу деревню не явился мой дядя.

Глава 2

Дядя Казир, брат отца, ушел из Цира давно, и я его толком не помнила. Когда-то он нашел себе невесту в селении за хребтом, а поскольку та наотрез отказалась покидать свою больную мать, то Казир просто перебрался жить к невесте. В той деревне его приняли с распростертыми объятиями: он был крепким опытным охотником, и к тому же братом Главы Цира — неплохая связь. Но если раньше никаких особых отношений мой дядя с отцом не поддерживал, то теперь он нагрянул лично, да еще и со своим маленьким сыном. По этому случаю в шатре Арданы еще долго не откидывали полог, жгли вонючие травы и бормотали.

Я, конечно, околачивалась вокруг. Мне было восемь, и мне казалось интересным все, даже мой такой внезапно обретенный, но, в сущности, довольно неприятный на вид кузен: щуплый, с хилыми и крошечными, как у ткачика, крыльями, которые были укутаны в двухслойные шерстяные футляры. Еще бы, Казир с сыном переваливали через хребет, а там даже летом лежал снег, и мне было безумно любопытно, зачем эти двое проделали такой сложный путь.

Когда даже к ночи из шатра Арданы никто не вышел, я приняла решение действовать. Я вообще не понимала, почему гостей принимают там, а не в нашем семейном шатре. Неужели помолиться нельзя было дома?

У меня был секретный ход позади, где к шатру святилища прислонялась скособоченная пристройка для обмывания тел умерших. Там я когда-то надорвала ветхую ткань, и через эту дыру я уходила, когда отцовские бдения с замаливанием моего проклятия затягивались, а мне хотелось подышать свежим воздухом.

И вот тогда, пробравшись внутрь, я и совершила ту самую ошибку, которую так себе потом и не простила.

Я выглянула из-за горы подушек, на которой обычно сидел во время молитв отец, и не увидела ни его самого, ни Казира, ни вдов-сестер Арданы. Здесь не было ни души кроме моего кузена, который горбился на коленях у источника — причем абсолютно нагой. Его хилые крылышки подрагивали в такт дерганью свечных огней на алтаре, и у меня даже сердце екнуло. Без футляров его крылья оказались еще мельче.

Я должна была уйти. Глазеть на раздетое тело не стоило, но хуже всего было другое. Голые крылья — вот каким было самое страшное табу в Цире. Даже чужие гениталии увидеть было не так постыдно, как обнаженные крылья. Единственными исключениями оставались только ночь середины лета, когда в озере дозволялось купаться нагишом, и то, что называли ночами влюбленных. И хотя тогда я не была особенно уверена, когда наступают эти ночи влюбленных и как они выглядят, ясно было, что к моему кузену все эти вещи отношения не имели. Его одежда, видимо, просто мешала лечебной силе святой Арданы.

Нужно было уйти, но вместо этого я застыла и не могла отвести глаз от увечных крыльев. Почему они такие? Что с моим кузеном не так? Он не бескрылый, но и крылатым его назвать сложно — вряд ли он может подняться в воздух, и мой дядя принес своего сына на руках не потому, что тот утомился в пути, а потому, что просто не мог лететь сам.

Потом мой кузен вдруг дернулся и стал заваливаться, а я, даже не подумав, бросилась к нему. Ведь как не помочь человеку, которому стало плохо в душном шатре? К тому же, он целил лицом прямо в воду, и лунка святого источника, диаметром не больше пары ладоней, вполне могла стать его последним воспоминанием. Так что я просто схватила мальчишку за плечи, и вот тогда-то все и случилось.

Тело его, падая уже теперь назад, вытянулось и затряслось. Лицом кузен уткнулся мне в сгиб локтя, и я даже успела его пожалеть — вероятно, ему было жутко больно. Но в следующее мгновение на моей коже сомкнулись зубы, и я забыла о жалости.

Наверное, я заорала, потому что в шатре тут же зашумели одежды сестер Арданы. Оттолкнув мальчонку, бившегося теперь с припадком один на один, я смотрела на свою окровавленную руку и никак не могла осознать, что случилось. Но и это продлилось недолго.

Потом я не раз пыталась восстановить дальнейшее в памяти. Было ли дело в укусе как таковом или просто в шоке от того, что в меня вцепился человек, причем с такой яростью? И еще я, конечно, надышалась трав: от паркой, влажной жары, которую держали в шатре Арданы, у меня плыла голова.

Так или иначе, я вдруг стала проваливаться в пропасть.

И падение было таким стремительным, что я не успела ничего понять. Только боль прошила мою голову десятком молний, сознание стало комкаться, шатер заплясал бешеными красками, огни свечей изогнулись, и все вокруг почернело.

Глава 3

Когда я очнулась, меня окружали сестры Арданы, на лбу у меня лежала тряпица, вымоченная в прохладных травах, а от молний в голове не осталось даже отголоска. Зато все тело сковывала слабость. Я не даже поднять руки, в животе сворачивался узел, а мысли в голове слепились в ком.

На дне той пропасти с молниями я даже не увидела, а почувствовала то, что чувствовал мой кузен. Я даже не задалась вопросом, почему вообще в моем обмороке-бреду именно он, отчего-то это было ясно и без того. И то, что мальчишка впился в меня зубами, больше не удивляло. То, чем он страдал, было мучительно, и оставалось ему совсем немного.

Проваливаясь в новое забытье, я пробормотала:

— Ему конец. Протянет месяц.

Окончательно я пробудилась позже, в семейном шатре, на своей постели. Я лежала под жаркой шкурой, но меня все равно знобило, а мама, оглаживая мой горячий лоб, шептала:

— Ну вот зачем ты к нему полезла? Кто знает, не заразный ли он?

— Не заразный.

— С чего ты решила?

Я не знала, как ответить. Я увидела там, в своем полуобмороке-полусне головную боль и черную гниль. Эта гниль была кошмарна, но никем кроме мальчишки она не интересовалась.

Мама ушла за ширму, оправив мое одеяло, и мне оставалось только разглядывать свою перебинтованную руку, уложенную поверх.

— Как бешеный пес, — раздался приглушенный мамин голос. — Вцепился в нее… Уму непостижимо.

— Хелем сказал, у нее ничего серьезного, — отозвался голос отца. — Мальчишка вцепился в нее от боли. Никакой он не бешеный.

— А Хелему откуда знать? Он-то тоже не знает, что с ребенком. Никто не знает. Подумать только, тащить больного мальчика, в такую даль, зимой… И чем только твой брат думал? Святой источник, серьезно? И он тоже? Запудриваете себе мозги… Ладно еще ее рука, а то, что она сказала? — мама вдруг осеклась и заговорила тише, но я все равно слышала: —Весь Цир теперь языками треплет. Что это вообще такое? Она же просто ребенок, у нее был шок… Ты понимаешь, что ты должен успокоить людей? Вразуми их. Объясни, как есть. Эти слухи уже просто ни в какие рамки!

Я не слышала ответа отца. Всполохи огня в очаге плясали, рассыпая тени по циновке между моей постелью и постелью сестры, и я только сейчас заметила, что Зури тоже здесь. Она лежала на спине, поверх своих одеял, и держала глаза полузакрытыми. Я видела, как вздрогнули ее веки, когда она отвела глаза, делая вид, будто вовсе не наблюдает за мной из-под ресниц. Мне захотелось ее позвать. Рука болела, но если бы я немного подвинулась, места бы нам хватило обоим, а мне стало бы полегче от тепла сестры. Но Зури не шевельнулась, как будто и вправду спала, а я так и не раскрыла рта.

Я рассматривала темные, мелко завитые волосы сестры, разметанные по подушке, изгиб смуглого запястья на одеяле и кончик крыла в вышитом футляре, который двигался в такт дыханию. Только сейчас я, кажется, заметила, как Зури на меня не похожа — я со своими светлыми волосами и голубыми глазами наверняка выглядела рядом с ней чужой. И все же нас объединяла кровь отца, и обе мы были признанными дочерями Главы. Так почему же я сейчас ощутила такой болезненный укол одиночества?

Впрочем, забыла я об этом быстро. Через месяц из-за перевала пришла весть, что мой кузен и вправду умер, и вокруг началось что-то невообразимое.

Глава 4

— Да ведь правда же. Видение, — слышала я неясные голоса за матерчатой стеной шатра.

— И как ровно все предсказала: и время, и дело...

— Откуда бы ей знать, а?..

Говорившие даже не трудились особо понижать голоса.

— Болтают, что у бескрылых такое случается…

— Какое «такое»? Чтобы вещи видеть?

— Ну а я о чем?

— А я вот знала одного бескрылого парня… Никаких у него видений не было.

— Ну не у всех же, правда?

— У крылатых я про видения не слышала…

— Так в том и дело! Или крылья, или дар. Свято место пусто не бывает.

— Так говорю же: знала я одного парня…

— Да что твой парень! Слышал, как дочка Главы все точно предсказала? Думаешь, совпадение? Еще чего!

— …и в обморок грохнулась…

Бормотание доносилось с утра до ночи.

— Ты должен это прекратить, — увещевала мама. — Это какое-то помешательство. Сначала умолятся, надышатся трав… Как и ты, между прочим! …А потом валят сюда толпами. Но у тебя хотя бы голова на плечах есть. Ведь есть же, правда? Да слепому было видно, что мальчишка долго не протянет. Тея же просто ребенок. Она сказала то, что было очевидно. Причем не только ей!

Мама всплескивала руками, бродила по шатру туда-обратно, а отец не отвечал и только смотрел на меня иногда, прищурившись.

Стражу у входа в наш семейный шатер усилили, и на месяцы болтовня как будто утихла.

Или нет?..

То время я помню плохо. Оказалось, что мама носила нового ребенка, и за короткое время она как-то резко и сильно округлилась, стала медленной и усталой. Она много жаловалась и много отдыхала, но, кажется, отдохнуть как следует никак не могла. Когда подошел срок, служанки увели меня с Зури в другой шатер, чтобы мы не путались под ногами и ничего не видели, но слышать от этого мы не перестали.

Мамины крики были слишком громкими, и я все шептала Зури:

— Это не она. Не может быть.

Сестра не отвечала, а я вцеплялась в футляры ее крыльев и тряслась. В этот момент я даже завидовала Зури: ее мать умерла уже давно, и сестра даже не успела ее узнать. Пока я утирала слезы, глаза Зури оставались сухими.

Служанки приносили нам еду, но я ее почти не трогала. Они забирали тарелки и заменяли их новыми, а я лежала на чужой постели, укрытой по-чужому пахнущей шкурой — не знаю, кому приказали потесниться, чтобы разместить на время дочерей Главы — и перебирала рыжие, колючие ворсинки.

Когда все закончилось, нас еще долго не звали обратно. Зури расспрашивала служанок, а я пыталась выглянуть наружу, но нас не пускали. Пришел за нами отец, очень тихий и очень странный.

— Ее забрала Ардана. Теперь мы с вами одни, девочки.

Помню, мне почему-то долго не удавалось понять, что именно это значило. Я не сомневалась, что Арданы не существовало, так как она могла кого-то забрать? И — главное — куда? О том, что мать Зури тоже когда-то вот так забрали, я почему-то не подумала. Мать моей сестры умерла — об этом было думать не страшно. А моя собственная мама?..

Что происходило потом, из памяти стерлось. Только мелькали пятна: ткани, бусины, крылья. Вокруг шептали, спорили, мельтешили. К нам с Зури иногда приставляли служанок, а иногда о нас забывали. Я тормошила Зури и все пыталась с ней говорить — о чем угодно, лишь бы не молчать. В конце концов, я так ей надоела, что она всучила мне хасову книжку, которую отец принес ей зачем-то с последней ярмарки, и я увлеклась. Зури читала куда лучше меня, а я вообще никогда не держала в руках старых, печатных книг из старого мира. Но мягкие, побуревшие страницы так меня заняли, что я почти обо всем забыла.

Это были хорошие минуты.

***

С тех пор, как Ардана забрала маму, прошло немало времени. Отец приходил ко мне расспрашивал про тот случай с моим кузеном. Мне нечего было рассказать, но отец выведывал у меня подробности снова и снова. «Как именно ты поняла, что с ним случится?» «А потом?» «А дальше?» Наконец он попросил:

— Предскажи и мне.

После ухода мамы лицо отца изрезали морщины, а на висках появилась седина. И все же от этих разговоров его глаза горели, и от этого огня меня бросало в пот. Почему-то подмывало спросить: каким родился тот ребенок мамы, которого тоже забрала Ардана? Был ли он крылатым?

— Да как я предскажу? — изумилась тогда я. — Ты думаешь, я знаю, как это делается? Ты веришь этой болтовне? Думаешь, я могу видеть будущее?

— Своему брату ты предсказала.

Я хотела поспорить, что не брату, а двоюродному брату, и разница вообще-то огромная, но отец протянул мне ладонь:

— Попробуй. Просто попробуй.

— Не хочу. Вдруг и ты болен?

— Вот и посмотри.

— Не хочу.

— От пробы хуже не будет.

— Нет.

— Давай же!

Новое «нет» я хотела уже выкрикнуть. Ну как отец не понимал? Но он сжал мою руку так, что стало больно.

— Ты должна, не понимаешь? Если ты правда способна на предсказания, то это дар. А если так… Это уникально, Тея. Таких, как ты — один на многие, многие тысячи.

Вырвалась я не сразу. Утирая кулаком слезы, я выплюнула:

— Мама бы такого не допустила.

Отца это разъярило. Он вылетел из шатра и не возвращался несколько дней.

За мной и Зури присматривала Риса, но и она не смогла ответить, где отец. «У него дела», — вот и все, что она говорила.

А потом отец вернулся, и вместе с ним в деревню спустились люди с красными крыльями.

Глава 5

В шатре Главы стукнули руны, и я поняла, что все изменилось окончательно.

Я знала, что на ярмарках в долине использовали простой обмен — товар на товар. Но если хотели чего-то большего, летели издалека или не могли договориться о товарах, оставались костяные руны. Тогда я видела их еще нечасто: руны клеймили в столице, до Цира они доходили редко, да и обменять их тут же, в деревне, было почти невозможно. Но отец принял подношение охотно.

Меня усадили напротив одного из гостей и потребовали взять его руки в свои. Как будто мало было угрожающих взглядов, я не могла отвести глаз от крыльев чужеземцев — их футляры были словно пропитаны кровью. Зачем отец их привел? Решил, что если не ему, то чужим я точно не смогу отказать?

Я оглядывалась в поисках поддержки, но все в шатре — кроме гостей с красными крыльями — отводили глаза. Только один раз Зури бросила на меня быстрый, непонятный взгляд. Что в нем было: испуг, тревога, или предупреждение?

— Просто попробуй, — тихо, но без мягкости попросил отец.

Он возвышался рядом, а я видела его лицо снизу вверх — отвернутое, будто бы чужое. Я хотела сказать, что мама считала все это «помешательством», но прикусила язык.

Я взяла ладони гостя в свои.

Сидела так я долго. Я пыталась уловить приближение знакомой боли, но ничего не происходило. Я сжимала руки сильнее, а потом разжимала. Я пыталась не думать ни о чем или, наоборот, в деталях вспоминала шатер над источником и острые голые крылья своего теперь уже мертвого кузена. Я напрягала все мышцы тела, а потом расслабляла.

Ничего не выходило.

Зазвучал шепот, и в шатре появились сестры Арданы. Потянуло дымом от трав, брызнуло святой водой.

Но и это не прибавило толка.

— Ничего она не может.

Я вздрогнула и распахнула глаза: один из гостей смотрел на меня как на грязь.

— Ни крыльев, ни силы, — добавил он.

Мне и раньше не хотелось во всем этом участвовать. Мне не нравились ни чужеземцы, ни нахмуренное лицо отца, и все это время мне больше всего хотелось просто встать и уйти. Но от этих слов у меня внутри что-то оборвалось.

У меня есть снимок. Мой заветный снимок. Он в сундуке под моей постелью, среди других моих вещей — просто вскочить, выхватить и показать. У меня есть крылья. Вот они. Смотрите. Потому и силы никакой не должно быть — это же безумие, вы же сами понимаете!

Но тут гость, которому я «гадала», дернул мою руку:

— Разверни.

Я даже не успела заметить, как мелькнул кинжал, и лезвие уже полоснуло по моей ладони. Потом еще раз, когда гость резанул уже свою руку, а потом его окровавленные пальцы сжали мои.

Хрип застрял у меня в горле. Какого карха? Я смотрела на этих людей, на отца, на Зури — никто не шевельнулся.

— Магия крови. Она точно поможет, — шепнул кто-то в шатре.

Я смотрела в глаза гостя, кровь глухо капала с наших ладоней на подушки, и мне казалось, что еще чуть-чуть, и я потеряю сознание.

Вот тогда все и случилось.

Боль расколола череп, и я успела удивиться, как хорошо я ее забыла. Она казалась куда сильнее, чем в прошлый раз. Или дело было просто в том, что тот раз уже пережит, а этот происходил сейчас? Перед глазами вспыхивали молнии, в голове мерцало, в живот словно впился крюк. Еще немного, и меня вывернет наизнанку…

…Когда я вернулась из черноты, я едва могла пошевелиться. Надо мной снова нависали: и кровавые, и сестры Арданы, и отец. Что сказать, я не знала.

Эти алые крылья прилетевших к нам людей — они и вправду были выкрашены кровью. Вряд ли я смогла бы различить этот запах осознанно — в конце концов, я была человеком, а не зверем. Но мысль о том, что я что-то чувствую, и это что-то — кровь, сидела у меня в голове. И хуже того: откуда-то я знала, что кровь эта не просто юная, а очень и очень юная.

Ясно, как будто перед собой, я представила жертвенный камень, а на нем — белеющее тельце новорожденного, над которым занесен кинжал.

— Ну что? Что ты видела? — рявкнул мне гость и тут же повернулся к моему отцу: — Она видела. Пусть только посмеет соврать.

Я смотрела на кровавого, лицо которого кривилось еще сильнее, чем до моего видения. Его крылья — и крылья его людей — были чем-то больны. Я не понимала, чем, но теперь явственно чувствовала сладковатый душок гниения. Под футлярами, пропитанным жертвенной кровью, кожи было не рассмотреть, но я почему-то была уверена, что она покрыта струпьями.

— Найдите в чаще бороды стариков, — ровно, словно не своим голосом, произнесла я, — а под ними — синие ягоды от алых цветов. Сварите из них отвар, процедите. Наносите на раны. Эта мазь поможет.

Кровавый навис надо мной и встряхнул за воротник платья так, что ткань затрещала.

— Какие еще бороды стариков? Какие синие ягоды? Что ты несешь, соплячка?

Кровавого тронул за плечо один из его людей.

— Бороды… Лишайник… — услышала я шепот.

— Заповедная чаща?

— Только там…

Кровавый развернулся к моему отцу:

— Сорочьи ягоды растут только в наших землях. Откуда ей о них известно? Откуда она знает, как их найти? Ты сказал, она никогда не покидала деревни!

— Так и есть. Моя младшая дочь никогда не покидала этих мест. К тому же, твои земли слишком далеко, чтобы она дошла до них на своих ногах. Она не могла знать об этих ягодах.

Голос моего отца звучал спокойно, но я все равно различила в нем горделивые нотки. «Я так и знал», — вот что говорил моей отец.

— Карх подери, — выдохнул кровавый, буравя меня взглядом, а потом резко поднялся. — Если хоть слово из сказанного покинет этот шатер...

— Молчание в сделку включено, — кивнул отец.

Кровавые отбыли.

То, что я увидела — или, вернее, почувствовала — высосало меня до дна, и меня еще двое суток отпаивали какими-то травами, от которых скручивало и живот, и мозги. Силы медленно, но все же прибавлялись.

…Через месяц прилетели другие. Эти гости выглядели безобидно: всего лишь пара с крыльями в скромных льняных футлярах и в таких же простых и чистых одеждах. Но им тоже нужно было предсказание. У отца снова стукнули руны, а меня усадили на подушки. Долго ничего не получалось, и гости уже потеряли надежду. Но потом в шатре пошептались, и кто-то принес кинжал. Мою ладонь, зажившую только недавно, снова резанули, и так же поступили с рукой гостя.

Магия крови…

Я прикрыла глаза, уже предчувствуя новый обморок. Если это и правда была магия, мне она не нравилась.

Но видение пришло, как и прежде.

…А потом были новые гости.

И еще.

И еще.

Глава 6

К совершеннолетию я сбилась со счета.

Страхи, которые мусолили в сплетнях люди, позабылись. Бескрылая дожила до восемнадцати и умирать не собиралась. Другие бескрылые, которые должны были заполонить Цир, если верить повитухе, на свет не появились. Малыши, правда, вообще стали редкостью: после меня родилось всего шестеро. Но на это предпочитали закрывать глаза. «Слабая дичь пошла», — любили говорить люди, — «От дурного мяса и сил у женщин нет». Меня больше не дразнили, и за мной не тянулись шепотки, будто я уродина и позор Главы. Я приносила руны, и их было немало. Но от этой мысли я только сильнее чувствовала себя домашней скотиной — какой-нибудь козой или курицей. Они приносили пользу, и я тоже.

— Не слушай, Тея. Ты же особенная, — говорила мне Зури, и в ее голосе звучало что-то еще. Мне хотелось думать, это была гордость за младшую сестренку, но в ответ я только слабо улыбалась:

— Конечно, особенная. Отец построил на мне целое дело. Особенное.

А отцу с этими рунами как будто вожжа под крыло ударила. Он все рассказывал мне с Зури, что на все накопленное мы сможем «отстроиться как следует». Что он возьмет людей, слетает в столицу и раздобудет на руны солнечные панели, и уж с ними Цир перестанет быть «деревней за перевалом». Совет крутил пальцем у виска и предлагал отцу подумать над ветряками. Они уже не первый раз их предлагали и говорили, что построить их можно своими руками, нужно только раздобыть знающих людей… Но отцу этого было мало. Ветряки казались ему насмешкой. Ему хотелось именно солнечные панели. «Как в столице».

Но с Бризантом было непросто. Я слышала про столичный порт, где торговали тканями и продуктами, но солнечные панели? Вряд ли такими вещами обменивались каждый день. Скорее всего, их нужно было искать в самом Бризанте. Но внутрь, за пределы городских стен, попасть тоже было трудно: две из сестер Арданы, которые утверждали, будто полжизни прожили в столице, как-то обмолвились про досмотры и сортировку на воротах, и выходило, что кто-то был достоин столицы, а кто-то — нет. Так мог ли отец, даже будучи Главой — но всего лишь далекой деревни — раздобыть тяжелые, дорогостоящие и, наверняка, редкие хасовы устройства?

Но отец не унимался.

— Заживем тогда как люди. Не понимаете? Это же для всей деревни, для всего Цира… Никакого больше огня, никакого всего этого средневековья…

Нравилась ли такая сделка мне, никто не спрашивал. Недельные промежутки между визитерами, необходимые для отдыха, иногда выдерживали, а иногда и нет. Повязку с моей правой ладони почти не снимали. Рана затягивалась, только чтобы ее снова вскрыли. Потом, конечно, на нее снова накладывали успокаивающие травы, но — ненадолго.

Слава о бескрылой пророчице росла и ширилась, а я просто мечтала, чтобы все это прекратилось. Я ненавидела вечно мокнущую рану на правой руке, я ненавидела чужие лица в родном, когда-то тихом и спокойном Цире — зачем нам эти панели, неужели и так живется плохо? — и еще я, кажется, ненавидела отца.

Иногда вместе с костяными рунами гости приносили и подношения специально для меня: книги. Многие из визитеров, вероятно, были неграмотны, а может, они считали, что годилась любая печатная диковина: в моей коллекции оказался и альбом по ядовитым грибам на языке, которого я не понимала (про ядовитость я догадалась лишь по картинкам), и пособие по уходу за лошадьми (никогда таких зверей вживую не видела), и любовные романы (я пыталась предложить их Зури, но она от чтения отмахивалась), и несколько самописных книжек, сшитых нитями.

Последние стоили немного. Исторической ценности они не представляли, бумагу для них сушили из вымоченного мусора, рукописный текст читался плохо, а содержание могло быть как правдой, так и полной чушью. Но именно в одной из этих книжек я нашла историю о некоем хасовом ученом по имени Уннар Торстен. Мол, если свой собственный вид он называл Homo Sapiens, то крылатых он впервые обозначил как Homo Volans. Объяснения, как эти наименования на чужом языке превратились в краткие искаженные «хас» и «хово» не было, но лекарь Хелем подсказал мне, что Sapiens — это «разумный». Так не был ли во мне тот самый «разум», который давал видения и которые по слухам могли быть только у бескрылых? Не хас ли я? Но мастер Хелем, как когда-то и мама, стал объяснять мне разные виды смешиваться не могут, и теорию я отбросила.

Я все-таки была хово, просто бескрылой хово.

И все же меня осаждали вопросы. Откуда я знала про лишайники, которые походили на бороды стариков, или про синие ягоды и алые цветы? Почему я решила, что люди с кровавыми крыльями приносили в жертву собственных младенцев? А другие гости?..

С годами мои предсказания становились ярче и подробнее. Если поначалу я просто узнавала что-то как факт, то со временем я стала видеть. Рожденные из хаоса деталей, картинки в моем сознании обретали очертания, как сны, и я смотрела на чужие земли, на людей, которых никогда не знала, на события, которым никогда не могла бы быть свидетельницей — и все это казалось реальнее реального. Многое я забывала, едва передав предсказание гостю. Что-то оставалось со мной и преследовало вопросами.

Одна женщина — с роскошными шелковыми футлярами, супруга большого Главы за перевалом — хотела знать про то, не изменит ли ей муж, и я ее успокоила: нет, не изменит. Но она не интересовалась младенцами, которых тот почему-то приказывал топить, а я толком их не рассмотрела. Лезть с рассказами про то, о чем у меня не спрашивали, я не стала.

Другая женщина — уже совсем старуха — хотела знать, жив ли ее сын, который не сказал ни слова и покинул их деревню зиму назад. Я увидела его в плохо обставленной лачуге посреди леса, но картинки были путаные. Если за то, что он жив, я поручиться могла, то насчет его здоровья я не сказала несчастной матери ничего: я так и не поняла, почему он хромал и горбился.

Еще один гость добивался расположения какой-то девушки и все не понимал, почему она отказывается слетать с ним на скалу, где звали в жены. Я сказала, что она ответит взаимностью и без всякой скалы, на простой прогулке. О чем я не рассказала я гостю, так это о том, что каждый вечер эта девушка смешивает в дальнем амбаре при свече какие-то пахучие травы. Готовила ли она их себе или на продажу? Разрешал ли эти травы закон того поселения? Я чувствовала, что здесь что-то не так, но еще мне казалось, что вмешиваться я права не имела.

Был и старик, который искал для своего сына «средство для сил». Я не сразу поняла, о чем он спрашивал. Точнее он свой вопрос задать отказался, и пока служанки хихикали за моей спиной, а старик отводил глаза, я увидела его парня, который не мог подняться в воздух. Его крыльям, широким и крепким на вид, как будто недоставало энергии. Почему, я не знала. Но предсказание для старика у меня было однозначным: его сын летать не будет.

Было и то, что встревожило меня еще сильнее. Один мужчина хотел знать, как ему восстановить некую хасову систему в тех руинах, где жил его клан. Я еще никогда не видела Ожерелья, этих руин хасовых городов, которые окружностью, как бусины ожерелья, лежали вокруг столицы. Развалины каменных жилищ могли бы меня изумить, но поразило меня то, что бок о бок с крылатыми в тех хибарах жили и бескрылые. Мои видения чаще бывали довольно стремительными и сумбурными, я не разбирала деталей и не обращала внимания на крылья. Но эта картинка словно кричала: то, что у части людей нет крыльев, важно. И в этот раз я поступила не так, как прежде. Я рассказала гостю то, о чем он не спрашивал: про лихорадку, которая положит всю бескрылую часть его клана еще раньше весны. Только вот мое предсказание гостя только возмутило. Он улетел, не бросив и простого «спасибо», и с тех пор я снова молчала о том, чего не спрашивали.

Была ли болезнь тех бескрылых связана с теми суевериями, что окружали меня саму? В том видении не погиб ни один крылатый — словно и вправду была какая-то хворь, которая косила лишь бескрылых. Но мне пророчили смерть еще в детстве, а в видении были люди самых разных возрастов…

Мне хотелось узнать больше, но, как назло, все следующие гости приносили такие незамысловатые вопросы, что я только зубами скрипела. У этих простых вопросов было только одно преимущество: все эти мои предсказания легко подтверждались.

Я говорила, что у женщины родится мальчик — и рождался мальчик. Я предсказывала, что муж уйдет от жены — и это оказывалось правдой. Я утверждала, что у некрасивой девушки скоро попросит руки богатый парень из другой деревни — так и выходило.

По крайней мере, так мне позже передавали, а я все четче осознавала: то, что я видела, было не просто картинками, снами или галлюцинациями. Мои предсказания были реальны, и неотвратимое знание меня пугало. Оно казалось больше меня. Оно словно бы мне не принадлежало.

Но если ко мне правда приходили видения, то откуда? Неужели в болтовне людей был смысл, и у бескрылых и вправду бывал «дар»? А как же тогда мой снимок? А еще эта «магия крови» («магия, ну конечно», — фыркала я). И святая Ардана, и мое проклятие, и все остальное было суеверной чушью. Тому, что я видела, было объяснение — просто я пока не понимала, какое.

Мастер Хелем как-то пытался мне объяснить, что вместо слов «магия» и «проклятие» стоит «оперировать понятиями из хасовой биологии, химии и физики». Но я не очень понимала, как понятиями можно оперировать и как выглядит эта хасова биология, химия или физика, так что мысль оказалась не слишком полезной.

Поверить, что я проклята, было бы, конечно, куда проще.

И пока отец держал меня в семейном шатре, то отпаивая с сестрами Арданы восстанавливающими микстурами, то представляя очередным гостям, я составляла план побега.

Я не знала, как жить вне племени. Всех, что рождался в Цире, с младых ногтей учили, что для выживания нет ничего опаснее одиночества. Но с каждым днем я все сильнее укреплялась в мысли, что другого выхода у меня не было. Я смогу. Смогу устроиться где-нибудь в горах, в старой заброшенной хижине — как тот парень, о котором спрашивала мать-старуха. Раздобуду пару кур, козу и как-нибудь заживу. Свободно, спокойно. Без отваров и визитеров. А если кто-то ко мне и постучит, я буду использовать волшебные слова.

— Я проклята, подите прочь. Я проклята. Прочь, — шептала я себе под нос, засыпая в своей постели под шкурами.

Тогда я еще не знала, что этот план провалится, но совсем не так, как я могла бы ожидать.

Глава 7

Иногда перерывы между гостями затягивались, и я успевала окрепнуть раньше, чем меня снова сажали предсказывать. Тогда я выбиралась из шатра и бродила по деревне. Духота семейного жилища, бесконечные травы и молитвы, видения — все это походило на дурной сон, зато прогулки были глотком свободы.

Нож, кресало, веревка, кожаная фляга для воды... Я умыкала по деревне вещь за вещью тихо и незаметно — мне нечем было обмениваться, да и нельзя было допустить, чтобы о бескрылой поползли новые слушки. Я прятала свои трофеи в кожаную суму, сунутую под бревно на краю деревни, а потом снова и снова обходила изгородь периметра.

Занимало это куда больше времени, чем я рассчитывала.

Дозорных на периметре стояло мало и мной они интересовались куда меньше, чем очередной партией в кости, но я все равно пряталась от них при каждом косом взгляде, и процесс затягивался. Я не знала, как мне выбраться из деревни. У изгороди словно бы не было слабых мест — и, уж конечно, никаких ворот или калиток. Она не предназначалась для бескрылых.

И еще я то и дело решала, что в моей суме чего-то недостает. Что, если меня одолеет лихорадка? А как же игла с нитью, у меня ведь может прохудиться одежда! А теплые вещи? А если будет дождь? А что делать с едой? Ничего объемного или скоропортящегося я, конечно, взять не могу. Значит, мне нужны сухари и, например, солонина, но и они могут размокнуть и испортиться, если я украду их слишком рано или неправильно упакую…

Вопросов было слишком много. Я не знала, что делала. Или, может, я просто боялась.

И вот тогда я заметила, что все это время за мной следили — к счастью, не дозорные.

Не слишком высокий, но довольно крепкий, с темными гладкими волосами, Тоус мог бы сойти за симпатичного, если бы не его крылья. Вернее, крыло. Он изувечил одно из них на вылазке, причем не в битве и не на охоте, что привлекло бы внимание всех девчонок в деревне. Кажется, Тоус просто не справился с управлением. То ли зацепился за ветку во тьме, то ли устал настолько, что крылья свело — он так и не признался. Сорвавшись с высоты в несколько человеческих ростов, он очень неудачно сломал себе левое крыло, и восстановить его лекарь не смог. Крыло срослось кривое, изуродованное, и для полета больше не годилось. Как и сам Тоус. Он еще мог бы, наверное, подниматься в воздух с чьей-то помощью, но кто бы с ним возился?

Раньше я с Тоусом близко знакома не была и видела его нечасто. Во-первых, в последние годы я почти не выходила из семейного шатра, а во-вторых, Тоус после случая с крылом замкнулся и на людях показывался мало.

Но тут я заметила, что он тоже появляется у реки, когда я спускаюсь после очередного обхода периметра напиться или промочить ноги. Что он тоже бродит у опушки на закате, когда все парни с девчонками нашего возраста улетают на прогулку. Что он тоже шатается вокруг загонов, пока я прикармливаю коз клевером.

— Тебе что от меня надо? — набросилась я на него как-то.

Тоус подошел ближе. Походка у него была осторожная: он то ли опасался меня, то ли боялся спугнуть, как хищник — жертву. Сказал он просто и коротко:

— Мы одинаковые.

— Так, — нахмурилась я. — Мысль интересная, но я бы поспорила.

Никакими одинаковыми мы не были. Я родилась проклятой, а Хоус просто был неудачником, который не смог летать из-за собственной ошибки.

— А ты это к чему? — спросила я.

Тоус заложил руки в карманы, и его крылья, укутанные в бурые льняные футляры — правое больше увечного левого — слегка дрогнули.

— Нам надо держаться вместе. Согласна?

— И зачем это тебе?

В руке у меня еще оставался пучок клевера, а коза просовывала между бревнами ограды морду и таращилась на меня своими вертикальными зрачками. Мою быструю улыбку, адресованную козе, Тоус трактовал неверно.

— Я сочту за честь… за честь… ходить за тобой.

Я сглотнула. Ах вот оно что.

Дочери Главы были лакомым кусочком, и за Зури «ходили» сразу трое. Бескрылой же, причем с видениями и планами моего отца, о такой роскоши мечтать было нечего. От этого я завидовала Зури только сильнее. Пока она улетала, чтобы допоздна обниматься с очередным парнем, я даже представить себе не могла, как это бывает.

Но кому вообще захочется за мной ухаживать? Когда мы будем видеться? В такие вот минуты, когда я сбегаю из шатра, пока не позовут обратно, как собачонку? К тому же, у меня были совсем другие планы…

— Я тебе не гожусь, — отрезала я. — Не придумывай.

Но Тоус увязался за мной следом.

— Разреши. Я тебе не нравлюсь?

Я остановилась, чтобы рассмотреть Тоуса получше. Да, переломанное крыло его портило. Но у меня вообще никаких крыльев не было. А в остальном… Ну парень и парень. Не урод и не горбун, зубы не слишком желтые и почти совсем не кривые, а руки крепкие и красивые — мне всегда нравились такие мужские руки.

— Не знаю, — ответила я. — Как-то внезапно ты.

Тоус от меня не отставал. Он приходил к шатру и назавтра, и через день, когда в деревню спустились новые гости. И потом, пока я приходила в себя, тоже дежурил у входа, не отвечая ни на одну шутку дежуривших стражей. Когда мне стало получше, и я снова сбежала гулять по деревне, он меня сопровождал. А потом снова и снова.

Поначалу меня раздражало, что Тоус отвлекает меня от побега, а потом я поняла, что уже давно не навещала свою дорожную сумку и не обходила периметр.

Болтал Тоус мало, а если что и говорил, то коротко и по делу. Он был прямолинеен и прост, и, если бы не его травма, он, наверное, сделался бы хорошим воином. Конечно, Цир уже давно не ввязывался в стычки, и все боевые вылазки, которые организовывал отец, были не более чем патрулями. Но в патрули такие люди и годились. Простые, понятные, ровные. В какой-то момент я поймала себя на мысли, что мне уже не так невыносимо. Что я жду затиший между гостями не просто ради свободы.

А потом мы как-то сидели у реки на краю деревни. Отсюда виднелась колючая проволока периметра, начинался и лес. Темные ели, а под ними — холмики мха, сухостой и ломаные бревна, оставшиеся после урагана три года назад.

— Пойдем, — предложил мне Тоус.

Он не взял меня за руку, не бросил на меня особого взгляда, но в животе у меня екнуло. А когда на опушке он завел меня за поваленное корневище старого дерева и указал на дыру в решетке периметра, я замерла.

Я не видела этого хода раньше. Я думала, за эти корни не протиснуться. И у дозорных здесь обзор был ограничен…

— Идешь?

Я не двигалась. Я могла забрать свою сумку и уйти через этот лаз. Но сейчас я почему-то этого совсем не хотела. То есть, я хотела выйти наружу, но — не навсегда. Не так. Не потому.

— Тея? — тихо позвал Тоус.

Я моргнула, нагнулась и шагнула через лаз наружу.

Я никогда не покидала родной деревни. Даже на ежегодные ярмарки дружбы — так их называла когда-то мама — меня никогда не брали, хотя устраивались они в долине на том берегу озера, не так уж и далеко. Туда слетались со всех окрестных деревень, привозили с собой кое-какие товары, договаривались о сделках, подыскивали себе невест. А я могла бы добраться до долины и пешком. Конечно, через дикий лес еще нужно пройти, и еще есть звери, о которых не переставал напоминать мне отец, но мне так хотелось, а Зури, c ее очередным ухажером могли бы составить мне компанию… Но, возможно, несмотря на костяные руны, отец просто стыдился меня. Я не переставала быть бескрылой — зачем ей лишний раз мелькать перед глазами соседей?

Сейчас я впервые оказалась за пределами Цира, и это осознание вскружило мне голову. Я видела, как волновался Тоус: его крылья дрожали. Потому я поцеловала его первая.

Поцелуй вышел неловким: я просто клюнула Тоуса в щеку и мазнула уголок его рта своими. Я думала, что Тоус продолжит и поцелует меня как следует, но вместо этого он впился губами мне в шею, одной рукой сжал мою грудь, а другой, заваливая на мох, задрал юбку. Все это меня немного удивило. Я не ждала от Тоуса такой порывистости и в себе особого огня не ощутила. И все же я его не остановила.

То, что Тоус делал потом, тоже скорее ошарашило, чем восхитило. Сначала было больно, но не мучительно, а потом стало просто никак.

И хорошо бы это «никак» продолжалось и дальше.

Потому что тогда я просто подождала бы, когда все кончится. Влажный мох холодил бы мне сквозь платье спину, а Тоус наваливался бы на меня, шумно дыша в лицо. Это было бы не слишком приятно, но терпимо.

Но случилось другое.

Тоус не смотрел на меня, и только отворачивал голову, а я все пыталась поймать его взгляд. И вот в одно из этих мгновений я поняла, что и сам Тоус, и еловые лапы над нами, и кустик сухих прошлогодних ягод под моей левой ладонью вдруг стали растворяться, теряя плотность и объем.

…Я проваливалась в видение.

Стоило мне это осознать, как все исчезло: и тяжесть, с которой Тоус на меня давил, и колючки под моими оголенными бедрами, и писк комара над ухом.

Видела я плохо. Темноту пунктиром расчерчивал сероватый свет, который пробивался в щель из-под полога. Я слышала сопение и храп дюжины мужчин.

Я забилась в угол, за ширму, то и дело косясь в глубину шатра, на невидимые во тьме фигуры спящих на койках. Никто не должен меня увидеть.

Футляр лип к крылу и никак не хотел отходить. Эта кархова сукровица все сочилась и сочилась... Наконец ткань отошла, и я распрямила голое крыло. Кости пронзила боль. Слишком сильная, слишком сильная…

Очнулась я резко. Отпихнула Тоуса и только успела перекатиться набок, чтобы меня вывернуло прямо в сухие листья.

Отголоски чужого воспоминания мешались во мне с головокружением от видения. Карх побери, ну почему сейчас!

— Я сделал тебе больно?

Тоус сидел рядом на коленях: как был, с приспущенными штанами, и выглядел жалко. И хотя в его голосе прозвучала тревога, смотреть ему в лицо у меня сил не нашлось.

Утерев рот рукой, я одернула юбку и, хватаясь за ствол ели, приподнялась.

Видения в семейном шатре были неприятными, но ожидаемыми. То, что произошло сейчас, вывернуло меня наизнанку не только в прямом смысле.

Да почему?..

Меж бедер саднило. Сунув руку под юбку, я провела ладонью и уставилась на кровь.

— Так и должно быть. Это хорошо, — тихо сказал Тоус, смотря на кровь.

Звучал он и виновато, и как-то сконфуженно. Я оттолкнула его прямо в процессе, а потом меня еще и вытошнило. Чудесно, ничего не скажешь. Вряд ли идеальное соитие должно было закончиться вот так.

— А у тебя? У тебя тоже? — спросила я, огорошенная видом крови.

Тоус глянул на меня, по-совиному глупо моргнув.

— Нет, у меня нет. Так бывает у девушек. В первый… раз.

Я коротко кивнула и, оттолкнувшись от ствола, побрела обратно к деревне.

Мне не понравилось. Ни сам Тоус, ни то, что он делал, ни то, что я увидела.

Судя по крепкому храпу, в видении я побывала в общем мужском шатре. В таких жили бессемейные и те, кто браку предпочитал девочек старой Эрлинды — о ней, конечно, никто в открытую не говорил, но про нее знала даже я. Ходил ли к Эрлинде Тоус, меня не волновало, но он был сиротой, и то, что он жил в одном из таких общих шатров, я знала наверняка.

И это крыло, с которого он в видении не мог снять футляр… Зачем Тоус прятался и почему его изводила такая боль? Неужели его крыло не просто пострадало когда-то в прошлом, но продолжит мучить его и в будущем?

Нет, я не собиралась в этом разбираться. Из-за того, что случилось там, на мху под деревьями, я почувствовала себя с ног до головы грязной.

С тех пор я Тоуса избегала. Он продолжал за мной таскаться, но почему-то даже не пытался поговорить. Просто буравил меня взглядом, когда я выходила из своего семейного шатра, следил за мной, держался рядом, а потом однажды вдруг перестал, и я выдохнула.

Правда, теперь, когда я видела парней и мужчин, я невольно опускала глаза. И в деревне, и в семейном шатре, когда в Цире появлялись очередные гости, я старалась не смотреть на лица. Не представлять, каково Зури с мужчинами и как наверняка должно быть.

Я завидовала сестре еще сильнее. Она могла делать что хотела и, как она мне рассказывала, «получать от этого удовольствие». Конечно, я не раз видела, как она пила женские травы и как потом ее рвало желчью на заднем дворе нашего семейного шатра. Но это были необходимые меры, и все незамужние девушки так делали. Только вот, готова поспорить, никто из них не терял сознание под поцелуи своего парня. Никого не рвало во время ласк. И никто, конечно, потом не плелся к себе домой, едва волоча ноги.

Карховы видения…

И зачем я вообще согласилась гулять с Тоусом? К чему было это любопытство, когда у меня был план уйти из Цира?

Единственным утешением для меня служило то, что выкинуть из головы всю эту чепуху было просто. Не было того, кто заставил бы мое сердце биться сильнее.

Но так было раньше. Потом в Цир прилетели те люди с птичьими крыльями.