Бескоролевье

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЗАКАТ СТОЛЕТИЯ

Глава I. Анафема

18 апреля 1694 года виленский Кафедральный костел святого Станислава был мрачен в своем торжественном убранстве, своды сотрясались от надрывного гудения органа, сотни монашеских голосов сливались в единый хор, а над городом плыл тяжелый колокольный звон, заставляя человеческие сердца сжиматься от страха перед гневом небесным: с амвона Кафедрального собора первый прелат Великого Княжества Литовского, их преосвященство епископ виленский, секретарь великий литовский, князь Святого Престола Константин Казимир Бжоствоский предавал анафеме великого гетмана литовского, воеводу виленского Казимира Павла Яна Сапегу.

К куполу собора возносились слова проклятия: «Данной нам властью связывать и освобождать в рае и на земле, мы лишаем тебя, Яна Павла Казимира Сапегу, и всех соумышленников твоих, общности тела и крови нашего Господа, мы исключаем тебя от лона нашей святейшей Матери Церкви, в рае и на земле, мы объявляем тебя осужденным к погибели, к огню вечному…»

По случаю торжественной службы епископ облачился белоснежную альбу, поверх одел столу красного цвета, а на голову водрузил высокую митру. За спиной епископа полукругом стояли двенадцать ксендзов со свечами в руках. Неровное пламя освещало белые мраморные колонны.

Однако, несмотря на торжественность момента, людей в храме было немного. И первое, что бросалось в глаза – на церемонию явились лишь ксендзы виленской епархии, подчиненные непосредственно архиепископу – остальные предпочли оказаться в стороне от организованного епископом действия.

Над могилами великих литовских князей – Витовта, Сигизмунда, Свидригайла, Александра – гремел голос прелата: «Да ниспошлет Господь на тебя и голод, и жажду, и муки, и страдания, и душевные терзания, и напасти злых ангелов, пока не попадешь ты в глубины ада, где будешь терпеть вечный мрак и негасимый пламень, жажду без утоления и голод без насыщения, страх и отчаяние, боль и стыд. Да будешь ты проклят всюду, где бы ни находился: в доме, в поле, на большой дороге, в пустыне и даже на пороге церкви. Да будешь проклят ты в часы жизни и в час смерти. Да будешь проклят ты во всех делах своих, когда пьешь или ешь, алкаешь или жаждешь, спишь или бодрствуешь. Да будешь проклят ты во всех частях своего тела, внутренних и внешних, во всех суставах членов своих».

Епископ на секунду замолк, набрал в легкие побольше воздуха, и возвысив голос, воскликнул: «И чтобы небо и все живые силы обратились на тебя, чтоб проклинать до тех пор, пока не дашь ты нам открытого покаяния! Amen».

– Fiat! Fiat! Fiat![1] – отозвались стоявшие за спиной епископа ксендзы. Спустя мгновение двенадцать свечей были потушены и брошены на пол – в знак того, что великий гетман литовский отныне отрешается от лона святой католической церкви и становится вовеки веков жалким, отверженным, презираемым и всеми гонимым существом.

Наконец в храме воцарилось молчание.

Далекий звук пушечного выстрела заставил всех присутствующих вздрогнуть. Нарушая торжественный обряд службы, к епископу подошёл монах и что-то прошептал на ухо. Епископ нахмурился, побледнел, и спустя секунду скрылся в каплице святого Казимира. Монах осторожно притворил за прелатом двери.

Епископ опустился на скамью и, уткнув мясистый подбородок в кулак, и погрузился в воспоминания о событиях двухлетней давности, когда Сапега разместил литовские войска на постой в церковных имениях. В ответ Бжостовский распорядился закрыть ряд костелов, включая виленский кафедральный собор Святого Станислава. Первый прелат Великого Княжества Литовского целый год требовал от великого гетмана литовского компенсацию за убытки, причиненные церковным владениям – все было тщетно…

В каплицу вошёл человек, облаченный в одежду каноника – однако огромный рост, широкие литые плечи и пристальный взгляд холодных немигающих глаз говорили о том, что церковное облачение этот человек носит не по призванию сердца, а по каким-то иным обстоятельствам.

– Что там? – вполголоса спросил Бжостовский.

– Гетман пирует у себя на Антоколе. Стреляет из пушек.

– Кто с ним?

– Человек сто шляхты.

– Подскарбий там?

– И подскарбий, и все остальные Сапеги.

Епископ вытер платком вспотевшие шею и лоб.

– Ладно. Письмо в Рим готово?

Каноник с поклоном подал епископу резной ларец из кости. Бжостовский вынул свернутый в трубку лист.

– И еще, пан Белозор. Повторно потребовать, чтобы обряд анафемы был повторен во всех кляштарах и костелах виленских, со всех амвонов.

– Будет исполнено, ваше преосвященство.

Епископ развернул лист и, быстрым взглядом пробежав содержание письма, снова протер вспотевший лоб. Надо было действовать, причем быстро и решительно. Гетман, без сомнения, подаст апелляцию его святейшеству папе. Его надо было опередить во что бы то ни стало.

– Сегодня же отправь в Рим.

Белозор наклонил голову, тенью скользнул вдоль темно-красных, увенчанных золотой лепниной гранитных колонн и скрылся в боковом проходе.

Оставшись один, епископ преклонил колени перед чудотворным образом святого Казимира. По преданию, иконописцу не понравилось, что правая рука святого, держащая лилию, получилась слишком длиной. Иконописец закрасил её и написал другую руку, но первая рука проступила сквозь слой краски. Так образ и остался с тремя руками.

Уста епископа стали произносить заученные слова молитвы, однако они не находили отклика в сердце – мысли прелата были далеко.

Как он, умудрённый и годами, и жизненным опытом, не смог довести дело до желаемого конца? На церемонию явились лишь немногие прихожане, в то время как большинство виленских ксендзов и настоятелей кляштаров проигнорировали церемонию. Беспокоило епископа упорное молчание примаса Радзиевского и папского нунция монсеньера Дориа. Наконец, ни для кого не было секретом истинная мотивация действий епископа – личная неприязнь к гетману, с годами переросшая в смертельную вражду между первым прелатом и высшим сановником Великого Княжества Литовского.

Но главное – Бжостовский понимал сомнительную легитимность своего предприятия: решение о предании великого гетмана анафеме было принято им единолично, без согласования с другими прелатами Литвы. Более того – Сапега слыл добрым католиком и верным сыном Римской католической церкви: он жертвовал на костелы гигантские суммы, недавно на собственные средства отстроил костел Архистратига Михаила на Антоколе и кляштар доминиканцев в Заславле. Неудивительно, что среди высшего духовенства у гетмана нашлись и заступники. Но Бжостовский не отчаивался: два года он плёл густую и прочную сеть интриг, подкупал, угрожал, подготавливая последний удар. И вот этот день настал – сегодня, по замыслу епископа, гетман должен быть обращён в ничтожество, в прах, в живой труп. Однако вместо разящего удара молнии прогремел холостой выстрел.

Бжостовский резко поднялся с колен, перекрестился и торопливо вышел из часовни.

Так начался первый акт затяжной агонии Республики Обоих Народов, которая спустя век завершится распадом и гибелью государства. Целое столетие Речь Посполитая – некогда крупнейшее государство Европы – будет биться в жестоких и болезненных конвульсиях, пока, наконец, не прекратит своё существование и не исчезнет с карты мира.

Но пока об этом не мог знать ни один из участников драмы.

Глава II. Конец одного царствования

Вечером 17 июня 1696 года в саду Вильяновского дворца под Варшавой прогуливались три человека.

Первым был Ян Собеский, король Польский и Великий князь Литовский, Русский, Прусский, etc. Увы, победитель осман и освободитель Европы от турецкой угрозы ныне напоминал обветшавший памятник самому себе – обрюзгший, с нездорово-красным лицом, он ходил с видимым усилием, и часто, мучимый одышкой, был вынужден останавливаться.

Справа от короля шёл Марек Матчинский, воевода русский, близкий друг монарха. Ещё со времен рокоша князя Любомирского Собеский и Матчинский стали неразлучны. В славном 1683 году Матчинский, будучи адъютантом и телохранителем Яна Собеского, не покидал своего короля ни на минуту. Именно Матчинскому принадлежала земля в Вильяново, на которой стоял королевский дворец – согласно Генриховым артикулам, монарх был не вправе приобретать землю в Речи Посполитой, вследствие чего в сделке приобретения земли под королевскую резиденцию в качестве покупателя выступил воевода русский.

Слева от короля шёл высокий, одетый в сутану человек, с приятными манерами, тихим голосом и мягкой улыбкой. То был небезызвестный Мельхиор де Полиньяк, посланник наихристианнейшего короля Людовика в Варшаве. О нём расскажем подробнее.

Будучи вторым сыном виконта Луи Армана де Полиньяка, маркиза де Шалансона, Мельхиор не мог унаследовать титула и земель отца, и потому был вынужден выбрать духовную карьеру, но истинным его призванием стала дипломатия. В ходе последнего конклава Полиньяк приложил все усилия для избрания кардинала Растрелло, который и надел тиару, приняв имя Иннокентия XII. Когда все проблемы в Риме были улажены, король Людовик отправил Полиньяка в Варшаву. Едва прибыв в Польшу, аббат разобрался в хитросплетениях внутренней политики Речи Посполитой и сумел найти общий язык с королём и магнатами. Не последнюю роль сыграло и то обстоятельство, что внешняя и внутренняя политика во многом творилась в покоях королевы Марии Казимиры, урожденной д’Аркьен. Злые языки поговаривали об интимной связи, якобы существовавшей между французским посланником и королевой: аббата нередко видели в покоях королевы, а сама Мария Казимира иногда появлялась в резиденции французского посла – фольварке Флерон под Варшавой.

Итак, в тот знаменательный день король, воевода русский и французский посланник, прогуливаясь по дорожкам Вильяновского парка, вели разговор о делах турецких.

– Союз с Габсбургами есть явление, противоречащее здравому смыслу и коренным интересам Речи Посполитой, – мягким голосом, словно читая проповедь, говорил посол. – Подумайте сами, ваша милость, сколько крови пролито, сколько денег потрачено во имя чужих интересов. Урожай, выращенный вами, пожали австрийцы и московиты. Польша не получила ничего.

– Нам нужен мир на юге, – угрюмо ответил король, углубленный в размышления.

– Но не лучше ли достичь мира путем переговоров?

– Мы не можем расторгнуть союз с императором.

– Габсбурги способны лишь на чёрную неблагодарность. Сей род добился своего могущества исключительно благодаря предательству. Неблагодарность – такая же наследственная черта Габсбургов, как губа и подбородок.

Французский посланник засмеялся над собственной шуткой, однако последние слова аббата заставили короля нахмуриться и ускорить шаг. Ян Собеский до сих пор не забыл, как Леопольд демонстративно отказал его старшему сыну, Якобу, в руке своей дочери, эрцгерцогини Марии Антонины – по мнению императора, род Собеских был слишком худородным, чтобы породниться с Габсбургами.

Собеседники между тем прошли в аллею померанцевых деревьев, на которых уже завязались первые плоды. Деревья росли в гигантских кадушках – с осени по весну их держали в особых зимних галереях, но с июня выносили на открытый воздух.

Полиньяк между тем продолжал разговор:

– Габсбурги всегда загребают жар чужими руками. Сколько потрачено польских денег, сколько пролито польской крови, и все ради чего? Союзнические обязательства имеют смысл, если их исполняют обе стороны. Польша вносит свою лепту и золотом, и кровью. А Австрия? Что она делает? Ради того, чтобы Леопольд расширил границы империи! Если один несет все тяготы, а другой получает выгоду – это не союз, это рабство!

Король ответил заученной фразой:

– Защищая границы империи, мы защитили и собственные границы.

– Защитить границы Речи Посполитой можно и более легко. После вашей славной победы под Веной Оттоманская империя больше не ищет погибели Польши, напротив, она протягивает вам руку мира. Правильно ли отталкивать ее?

Мучимый одышкой, король замедлил шаг и остановился возле медного фонтана, выполненного в виде огромной, увитой виноградной лозой чаши.

– Заключение мира с Портой вызовет другие осложнения, – король зачерпнул воды и намочил лицо. – Мы связаны договором и с Москвой, по которому обязались помогать в борьбе с Портой.

– Союз с Московией против Оттоманской империи также ошибочен. Московия слаба, у неё нет армии. Какую помощь в начинающейся войне она окажет вам? В прошлом году турки легко разгромили московитов. Московиты подступили к Азову и несколько месяцев просидели под стенами крепости. Вот и вся кампания. Северные дикари, схизматы! Они не имеют ни малейшего понятия о военном искусстве. Как они собирались взять при помощи осады крепость, стоящую на берегу моря, и постоянно получающую подкрепления?

– Мне доносят, что сейчас московиты учли ошибки, и в течение года построили флот, с помощью которого снова намерены взять Азов.

– Да, московиты в течение года построили флот, – Полиньяк повторил слова короля, и на его лице снова мелькнула улыбка. – Сказывают, что царь Пётр, подобно ребенку, очень гордится своим детищем, и возглавил новый поход на Азов, стоя на носу одной из галер, когда ту сплавляли по Дону. Разве не смешно?

– Большое начинается с малого. Галерный флот на берегу Дона… Что-то в этом есть…

– Допустим. Но армия московитов – орда диких казаков, не знающих дисциплины, да толпа бородатых стрельцов, воинство Ивана Ужасного. Артиллерия московитов – сотня пушек, отлитых ещё в Лифляндскую войну. Флот московитов – два десятка галер, наспех срубленных из сырого леса. И в союзе с ними вы надеетесь одолеть Оттоманскую империю?

Король опустился на скамью, углубленный в свои мысли.

– Из сырого леса – не беда, несколько лет плавать могут. А два десятка галер для блокады Азова с моря вполне достаточно. Если удастся вывести галеры из устья Дона в Азовское море… – монарх встал, и Полиньяку на мгновение показалось, что король помолодел на несколько лет – в глазах Яна Собеского зажегся уже давно погасший огонь, голос зазвучал громче, движения стали увереннее – перед французским посланником вновь стоял освободитель Европы от турецкой опасности. – Стрельцы могут взять крепость в осаду. Казаки вполне справятся с тем, чтобы отбить вылазки татар. Казацкие струги способны перерезать устье Дона. Тогда можно обойтись без штурма, Азов падет сам, взятый на измор… Царь Пётр далеко пойдет! Как же я ему завидую! Какая юность, какие дерзновения, какие замыслы, какие возможности!

– Хорошо. Если Московия разгромит Оттоманскую империю – что получит Польша? Кому достанется турецкое наследство? Московиты заберут себе Крым, император Леопольд расширит свои владения до Чёрного моря. А Речь Посполитая не получит ничего!

Король промолчал. На помощь монарху пришёл воевода русский.

– Речь Посполитая получит прочный и долгий мир.

– Не обманывайте себя. Уничтожив Оттоманскую империю, вы лишите австрийцев и московитов противовеса, и лишь удвоите их аппетиты. Во имя победы над Турцией вы признали власть Москвы над Украиной, вы отдали московитам Киев. Что, если теперь их взгляд обратится на Волынь или Литву? Ведь они считают эти земли своими древними вотчинами.

Ян Собеский опять намочил в фонтане платок и протер лицо. Накануне он дал аудиенцию посланникам наказного гетмана Самуся – казацкий гетман жаловался на притеснения со стороны ксендзов и шляхты, и просил их милость короля польского и великого князя литовского восстановить на Правобережье привилегии казачества и древние права православной церкви. С другой стороны, коронный гетман Яблоновский прислал письмо, в котором сообщал, что отряд Самуся совершил набег на имение винницкого старосты Казимира Лещинского под Винницей, а также занял на Волыни земли в имениях луцкого епископа Жабокрицкого. Да, все, о чем говорил французский посланник, очень похоже на правду.

Полиньяк краем глаза наблюдал за реакцией собеседника, и по усилившейся одышке он безошибочно понял, что удар достиг цели.

– Договор Гжимултовского не принес для вас никакой выгоды и стал настоящим унижением Речи Посполитой. Что вы получили взамен? Ничего! Неудивительно, что шляхта возмутилась против вас. Поверьте, если бы не этот несчастный договор, никто на сейме не осмелился бы выступить против вашего сына.

Король нахмурился: французский посол напомнил о событиях на вальном сейм 1688 года в Гродно, когда Ян Собеский посадил своего сына Якоба справа от себя. Послы из лагеря Сапег обвинили короля в намерении установления наследственной монархии и посягательстве на золотые вольности шляхты, после чего сорвали проведение сейма. Планы Яна III на передаче короны старшему сыну в одночасье рухнули.

Монарх нетвердой рукой опять вытер вспотевший лоб.

– Вы, служитель католической церкви, предлагаете мне пойти на союз с турками и татарами против христиан?

– Не союз, а мир. И потом, московиты – схизматы, а схизма – это ересь. И Речь Посполитая есть бастион христианства не только против турок, но и против схизматов. Ваша слава как защитника христианства останется в веках. Но ещё большую славу вы обретете, если положите конец войне. Ибо сказано в писании: «Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими». И не было бы правильно войти в историю не только как защитник христианства, но и как миротворец?

– Что же вы предлагаете?

– Турки готовы в обмен на мирный договор передать Польше Каменец. Представьте, вы получите Каменец, не пролив ни единой капли польской крови. Что может быть лучше подобного завершения этой долгой, кровавой, бессмысленной войны?

– Для этого придется довериться султану.

– Мой государь, наихристианнийший король Людовик, готов выступить в переговорах посредником. Неофициально, разумеется. Но можете не сомневаться – османы примут все перечисленные условия.

Собеседники между тем вышли к большому пруду, дно которого было устлано разноцветными камнями, в хрустально-чистой воде было видно, как резвятся красные рыбки. У самого берега стояла мраморная статуя Минервы. Рядом был разбита большая клумба с пионами, источавшими густой аромат. Однако монарх, равнодушный ко всем красотам, устремил безучастный взгляд куда-то вдаль.

Полиньяк решил нанести последний, решающий удар.

– Кто заинтересован в том, чтобы Речь Посполитая находилась в фарватере политики Вены? Гетман Сапега. Война для него – это не бедствия родины и не страдания людей. Это дополнительные расходы на войско, которые идут ему в карман! Это смута, которая отталкивает от вас шляхту! Это усиление его личной власти! За всё добро, сделанное роду Сапег, они платят вам чёрной неблагодарностью. По слухам – и думаю, заслуживающим внимания – великий гетман не прочь отделить Литву от Польши и провозгласить себя князем Литовским.

Ян III остановился у ближайшего дерева и прислонился к стволу. Посланник, не замечая, что собеседник отстал, продолжил идти вдоль пруда.

– Скажу больше – кое-кто из Сапег уже распространяет слухи о вашем плохом здоровье. Они уже готовятся к элекционному сейму! Кощунство, равного которому ещё не знал мир! Но неужели вы войдете в историю, как последний король Речи Посполитой?

Наконец Полиньяк заметил отсутствие собеседника.

– Что с вами, ваша милость? Вам плохо? – с неподдельным испугом спросил посланник, торопливо возвращаясь к королю.

– Сейчас пройдёт, – Ян III решительным движением отстранил протянутую руку, сделал два шага, но неожиданно его одутловатое лицо искривилось от боли – король покачнулся, и воевода русский едва успел подхватить обмягшее тело.

– На помощь! Сюда! Живо!

На истошные крики Матчинского сбежались слуги. Короля осторожно перенесли в малую спальню, куда немедленно позвали личных врачей монарха, Ионаша и О'Коннора, а также духовника короля иезуита Карло Маурицио Вота.

Лекари, посовещавшись, пустили больному кровь, и за ночь Яну Собескому стало лучше. Уже утром монарх продиктовал несколько писем, с аппетитом отобедал, а после еды в сопровождении Полиньяка, Матчинского и епископа плоцкого Андрея Залуского опять вышел в сад, но снова занемог. Спутники едва успели привести короля во дворец, где он снова потерял сознание.

Бесчувственного монарха уложили на кровать. Ближе к полудню король вновь пришёл в сознание. Умирающий ещё боролся с недугом, даже вызвал писаря и пытался что-то продиктовать слабым голосом, однако силы вскоре оставили его.

В пять часов вечера короля поразил новый приступ, после чего монарх впал в беспамятство. Стало понятно, что конец близок.

В Вильяново прибыл высшие сановники Речи Посполитой – великий гетман коронный Яблонский, нунций Дориа, примас Радзиевский.

Ближе к полуночи король пришёл в сознание. У постели больного собралась самые близкие люди: королева Мария Казимира, сыновья Якоб, Александр и Константин, воевода русский Матчинсакий и епископ Залуский. За их спинами маячил духовник короля, иезуит Карло Маурицио Вота в сопровождении двух монахов.

По дворцу метались слуги, у постели больного суетились лекари, возле спальни толкались придворные. Лишь один человек в Вильянове был безучастен к происходящему во дворце, и это был сам Ян Собеский.

Ни мир с Турцией, ни освобождение Каменецкой крепости, ни шансы старшего сына Якоба на корону, ни набеги наказного гетмана Самуся, ни интриги Сапег, ни судьба Речи Посполитой – всё это больше не волновало монарха: судорожными движениями он ловил воздух, проникающий в спальню через распахнутые настежь окна. Такова горькая ирония судьбы: даже находясь на вершине социальной лестнице, человек рано или поздно достигает черты, за которой зияет бездна небытия. И к чему тогда все короны, скипетры, мантии, если человек оказывается лишен возможности вдыхать воздух, подставлять лицо солнечным лучам, любить, ненавидеть, радоваться, печалиться, иными словами – наслаждаться величайшим даром природы – даром жизни.

Неожиданно король сделал глубокий вдох, открыл глаза, и громко произнес:

– Stava bene![2]

Епископ Залусский склонился над кроватью.

– Что ваша милость желает?

– Оставьте меня со священником.

Карло Маурицио Вота тихим, но властным, не терпящим возражения голосом, потребовал от присутствовавших покинуть спальню.

Ян Собеский и священник остались одни. О том, что говорил умирающий король иезуиту, неизвестно – тайна исповеди.

Когда исповедь была закончена, спальня вновь наполнилась людьми.

Матчинский сидел в углу, ни на кого не глядя. Иезуит Вота тихо читал молитвы. Королева металась по спальне, то подбегая к окну, то возвращаясь к постели, то подходя к сыну Константину.

На башне пробило полночь. Неожиданно голова короля стала клониться набок. О’Коннор, личный врач монарха, всё время державший умирающего за руку, засуетился и что-то тихим голосом сказал второму доктору, Йонашу. Последний перехватил запястье монарха, тщетно пытаясь нащупать пульс, после чего повернулся к королевскому духовнику.

Карло Маурицио Вота закрыл Яну Собескому глаза, встал на колени и сотворил крестное знамение.

Так закончил свой путь последний выдающийся король Польши, открывая путь череде ничтожеств и посредственностей на престоле Республики Обоих народов.

Аббат Полиньяк той же ночью отправил курьера в Версаль, со срочным донесением на имя министра иностранных дел, члена Королевского совета Шарля Кольбера, маркиза де Круаси, в котором в подробностях описал кончину польского короля.

Ирония судьбы: маркиз де Круаси послание Полиньяка так и не прочтёт – когда спустя десять дней дипломатическая почта прибудет в Версаль, маркиз сам сляжет в постель и скоропостижно скончается. Памятуя о заслугах покойного министра иностранных дел, их величество Людовик XIV передаст эту должность его сыну, Жану Батисту Кольберу, маркизу де Торси, который отныне будет дёргать за невидимые ниточки внешней политики Французского королевства.

Глава III. Русский резидент

Около полуночи в ворота уединенного каменного дома, расположенного на окраине Варшавы, постучал одетый в монашескую рясу человек лет тридцати. Открывший ему слуга посторонился, пропуская гостя, затем, высунув голову, осмотрел улицу, после чего закрыл ворота и запер их на засов. Кивнув монаху, слуга провел его в приземистую комнату, где, сидя за столом, что-то писал одетый в московский кафтан человек лет сорока пяти с широкой окладистой бородой. То был русский резидент в Речи Посполитой, царский стольник Алексей Васильевич Никитин.

Монах, переступив через порог, поклонился стольнику.

– С чем прибыл?

Монах не спеша снял с ноги сапог, вынул из него пергамент и с поклоном передал письмо архимандрита Петра Пашкевича, настоятеля минского монастыря святых апостолов Петра и Павла. Священник сообщал русскому резиденту о конфликте между виленским епископом Константином Казимиром Бжоствоским и великим гетманом литовским Казимиром Павлом Яном Сапегой.

Два года назад епископ предал гетмана анафеме, однако многие ксендзы и настоятели не подчинились решению Бжостовского. Тогда епископ обратился к папе Иннокентий XII с просьбой отлучить непокорных от своих мест и объявить их неспособными к занятию духовных высших должностей. Латинский первосвященник на словах поддержал епископа, но при этом разрешил примасу Радзиевскому снять отлучение с гетмана.

– Чудны дела Твои, Господи… – Никитин вновь прочитал донесение. – Так что же сейчас происходит в Вильне?

– Гетман и его приспешники отбирают земли, пожертвованные ранее костёлам и кляштарам, вставшим на сторону епископа. Самому епископу не раз грозили смертью.

– Что еще?

– Больше ничего.

– Латиняне совсем разума лишились, – Никитин зажег ещё одну свечу. – Чудно…

Когда монах вышел, резидент перечитал послание и задумался.

Накануне резидент имел беседу с имперским посланником фон Страатманом о совместных действиях против турок. До сих пор «Священный союз» существовал лишь на бумаге: империя завязла в войне с Францией за Пфальцское наследство, Польша бездействовала, и Россия была вынуждена вести войну в одиночку. Несмотря на отсутствие союзников, Россия уже блокировала Азов и уже была близка к тому, чтобы взять город. Однако победа могла стать прологом большой войны: Крымское ханство являлось вассалом Оттоманской империи, и едва ли Стамбул будет безучастно наблюдать за тем, как Москва берет под свою руку владения Бахчисарая. Увы, беседа с цесарцем закончилась ничем – фон Страатман лишь пообещал, что доведёт информацию до его императорского величества Леопольда I.

Дьяк задумчиво почесал окладистую бороду. Да, непросто быть посланником!

Неожиданно в ворота снова громко постучали, в ответ залаял сторожевой кабель. Дьяк покосился на стену – на месте ли ружье.

– Егор, спроси – кто таки?

– Что за люди? – раздался во дворе зычный голос стряпчего.

– Гонцы, от киевского воеводы князя Борятинского.

Никитин быстро убрал послание в ящик, запер его на ключ, спрятал ящик в сундук, сверху завалил одеждой, после чего подошёл к окну.

– Отопри.

В вечерних сумерках было видно, как во двор прошли три человека. Стрелец опасливо выглянул на улицу, после чего быстро затворил ворота.

Никитин бросил взгляд вокруг, погасил свечи на столе и вышел в соседнюю комнату. Через минуту двое стрельцов и стряпчий привели маленького человека в поношенном стеганом кафтане, который сразу же бухнулся на колени.

– Кто таков? – дьяк опустил голову, буравя глазами вошедшего.

– Мещанин из Стародуба, Ивашка Суслов.

– С чем пришёл?

– По делу государеву, боярин, – человек вынул из-за пазухи заскорузлый сверток и с поклоном передал дьяку.

Никитин повертел бумагу в руках и отложил в сторону, после чего чуть заметно кивнул – стрельцы вышли. Стряпчий запер дверь, а сам удалился в угол комнаты.

– Скажи на словах.

– Гетман малороссийский Иван Мазепа смотрит на польскую сторону, чему есть много доказательств.

Дьяк наклонил голосу.

– Что говоришь? Пьян?

– Нет, не пьян, боярин. Гетман с радными панами держит тайные связь, и паны шлют посылки гетману. За то гетман поляков жалует и деньгами и званиями, а казаков не жалует.

Никитин поморщился – за долгую службу в посольском приказе он знал цену подобным доносам.

– Не жалует, говоришь. Так ты за жалованием пришёл?

– Помилуй, боярин, – Суслов истово перекрестился. – Истину говорю. Радные паны обещают гетману отдать всю Гетманьщину, и Правобережье, если он отдастся под их руку.

Дьяк пристально посмотрел на Суслова. Последние слова живо напомнили о событиях сорокалетней давности, когда Ивашка Выговский отстранил от власти Юрия Хмельницкого и стал малороссийским гетманом. Несмотря на донос Мартына Пушкаря, Москва верила Выговскому до тех пор, пока тот, иудина душа, не нанёс предательский удар в спину русский войск. Ошибка чуть не стоила России потери всей Украины…

Никитин задумчиво почесал бороду.

– Сказывай про связь.

– Игумен Кирилловского монастыря отец Иннокентий каждую неделю ездит к гетману в Батурин. Игумен же пересылается со львовским митрополитом Иосифом Шумлянским. Епископ тайно принял унию и сношается с радными панами.

– Кто может подтвердить твои слова?

– К игумену постоянно ходят подьячие приказной избы, Налетов и Фатеев. Если крепко с тех воров спросить, так расскажут все.

Никитин снова почесал бороду. Видя нерешительность дьяка, Суслов приблизился и тихо произнес:

– А есть ещё сведения, которые вслух произносить не смею, а могу сказать только великому государю.

Дьяк в задумчивости прочитал донос, после чего поднял голову и внимательно посмотрел на собеседника.

– И перед великим государем повторишь все, как здесь было сказано?

– всё как на духу, боярин.

– Добро, – негромко произнёс Никитин. – Переночуешь здесь, в подклети. Иди, тебя проводят.

Суслов вышел.

– Налетова и Фатеева взять под стражу, и под крепким караулом отправить в Москву, – сказал Никитин стряпчему.

– А с этим что делать? – стряпчий кивнул на дверь.

– Поставь к нему караул. А утром – и его в Москву. Там разберутся.

Стряпчий вышел, а Никитин сел на скамью и вновь задумался.

Как и любой другой дипломат, дьяк выполнял не только официальные функции, но и занимался сбором информации – говоря современным языком, осуществлял в Речи Посполитой военную и политическую разведку. Полученная в Варшаве и Вильне информация немедленно уходила в Москву, в двухэтажный каменный дом, расположенный на Ивановской горке Белого города, между усадьбами Беклемишева и Полтева, где проживал глава русского внешнеполитического ведомства – думный дьяк Посольского приказа Емельян Игнатьевич Украинцев, сам ранее бывший послом в Речи Посполитой, и потому хорошо понимавший важность наличия развернутой сети агентов на территории западного соседа России. Никитин получал сведения из разных источников – это были купцы, шляхтичи, священники – жители Великого княжества Литовского, которые, несмотря на жестокие гонения, остались верны православной вере своих отцов и дедов. К русскому резиденту стекалась различная информация о перемещении войск, возведении новых крепостей, решениях, принимаемых на сеймах и сеймиках, шляхтецких конфедерациях, даже о событиях при дворе…

Над Варшавой стояла глубокая ночь. К Суслову, сидевшему в тёмной подклети, принесли еду – миску с вареной полбой, кусок хлеба и кружку кваса. Когда стрелец вышел, Суслов услышал, как снаружи глухо стукнул металлический засов.

Вдалеке загрохотал гром, по черепице забарабанили первые капли дождя. Где-то в углу стрекотал сверчок. В маленьком, чуть более ладони, окошке, были видны далекие всполохи молний.

Суслов прилег на огромный ларь. Страх перед неизвестностью стал наваливаться вместе с темнотой ночи. Правильно ли он сделал, что крикнул роковое «Слово и дело»? Что с ним будет теперь? Не лучше ли было остаться в стороне – какая ему забота до дел сильных мира сего?

Никитин тоже не спал – сидя на скамье, он прислушивался к раскатам грома и размышлял, что писать в Москву. От своего предшественника, дьяка Бориса Михайлова, он знал, что это был не первый донос на малороссийского гетмана Ивана Мазепу-Колединского и православного епископа Львова Иосифа Шумлянского.

В 1689 году в Вильнев к Яну Собескому явился некий монах Соломон с письмом от Мазепы – гетман, устав от железной власти Москвы, обращался к его милости королю польскому, великому князю литовскому Яну Третьему с просьбой принять Левобережье под свою высокую руку с соблюдением обычаев Православной церкви, прав гетманских и вольностей казацких. Собеский, опасаясь вступать в открытый конфликт с Москвой, но и не желая упустить такой шанс, дал тайное поручение своему другу молодости и доверенному лицу, львовскому епископу Шумлянскому, перешедшему из православия в униатство, войти в сношение с гетманом войска Запорожского и вести переговоры от своего имени. Москва вовремя узнала о переговорах, и в Батурин для проведения следствия был отправлен подьячий Михайлов. Малороссийский гетман, предупрежденный об опасности, заблаговременно уничтожил уличающие его бумаги и даже велел схватить польского эмиссара шляхтича Домарацкого, которого впоследствии сдал московитам вместе с посланием от львовского епископа. Мазепе удалось убедить царского посланника, что доносы на него являются происками врагов, связанных с ляхами. Заслушав доклад Михайлова, юный царь Пётр Алексеевич распорядился закрыть дело. Варшава, в свою очередь, объявила Соломона лжецом, оклеветавшим Яна III и Мазепу, а заодно обманувшим львовского епископа. Монах был брошен в тюрьму, а спустя год передан российским властям. В Москве Соломона расстригли, после чего выдали головой гетману Мазепе – на расправу. В Батурине незадачливый интриган и кончил свою жизнь.

Гроза окончилась только под утро. Когда на востоке уже забрезжили первые краски зари, Никитин решил, что пора, наконец, ложиться спать. Однако с улицы послышались низкие удары колокола – первый, второй, третий…

Резидент вышел в клети, где растолкал стрельца.

– Порфирий, дрыхнешь, что ли, чёрт? Слышишь? Звонят!

Стрелец, протирая глаза, сел на лавку.

– Ну звонят, и что? К заутрене, известно…

– Да нет… звон другой… случилось что…

Стрелец прислушался – действительно, над городом стоял низкий гул колоколов, наполнявший душу щемящей тоской.

– Сходи, узнай, что случилось… – Никитин несильно подтолкнул стрельца. – Давай, не мешкай!

Стрелец недовольно пробурчал что-то, но обулся, подпоясался и вышел. Никитин подошёл к окошку – улица была пустынна.

Наконец стрелец вернулся.

– Их милость король Иоанн Третий скончались, упокой, Господи, его грешную душу.

Никитин грузно опустился на лавку.

Пока его милость Ян Собеский, король польский и великий князь литовский, был силён, радные паны были вынуждены склонять головы перед его властью. Но сейчас, когда раб Божий Иоанн предстал перед Создателем, кто наследует его престол? И не превратится ли Речь Посполитая в злейшего врага Русского Государства?

– Порфирий, быстро беги, готовь коней. В Посольский приказ доставишь послание. Будь готов через час выехать. С собой возьмёшь Никиту. И этого Ивашку Суслова доставишь в Преображенский приказ. Там с ним разберутся.

Никитин быстрым шагом вошёл в светлицу, сел за стол и принялся писать. Спустя час из ворот посольства выехала повозка с плотно занавешенными окошками.

Как часто ценная агентурная информация, дойдя до адресата, не находит применения и кладется под сукно!

Ивашка Суслов был доставлен в Преображенский указ, где перед князем Фёдором Юрьевичем Ромодановским повторил свой донос. Однако в ходе дознания подьячие Налётов и Фатеев объявили, что бывали у кирилловского игумена только по делам воеводы. В это время из Киева пришло известие, что игумен Иннокентий неожиданно представился. Все ниточки, с помощью которых можно было размотать клубок обмана и предательства, были оборваны. Дело было закрыто. Пётр снова заверил Мазепу, что доносам на него не верит, а в честности и преданности гетмана не сомневается. По просьбе гетмана Мазепы Суслов под крепким конвоем был доставлен в Батурин, где сгинул, неизвестно как – либо в сыром пыточном подвале, либо на плахе.

Глава III. Дорогу королю!

Гроза, разразившаяся ночью над Варшавой, была ужасна: яростные зигзаги молний чертили небо, на землю обрушивались потоки воды, ураган сносил ветхие крыши домов, валил старые деревья. До самого рассвета в Вильяновском дворце никто не смыкал глаз – ближайшие родственники усопшего короля, не стыдясь ещё неостывшего тела монарха, яростно делили наследство.

Главный претендент на корону – старший сын покойного монарха Якоб Собеский – сразу после кончины отца вскрыл архив, собрал наиболее важные документы, после чего уехал в Варшаву, где занял королевский замок, приказав закрыть ворота и не пускать никого без его личного разрешения.

Вдовствующая королева Мария Казимира, удалившись в свои покои, спешно написала письмо, которое отправила с гонцом в резиденцию французского посланника – фольварк Флерон. Едва над Варшавой встала заря, французский посол вновь примчался к Вильяновскому дворцу. Когда посланник вошёл в покои, королева швыряла в огонь камина какие-то бумаги.

– Я ждала вас, мой друг, – Мария Казимира торопливо схватила пачку писем, сунула их в ящик бюро и заперла его на ключ. – Вы знаете, как я дорожу вашим мнением. Вопрос столь важен и деликатен, что мне больше не к кому обратиться.

Полиньяк согнулся в учтивом поклоне.

– Всегда к услугам вашего королевского величества.

– Вы наверно понимаете, что сейчас ситуация такова, что от нескольких слов может зависеть судьба всей Речи Посполитой.

– Вы хотите сказать, судьба короны Речи Посполитой?

Мария Казимира бросила быстрый взгляд на собеседника.

– Вы меня правильно поняли.

– Тогда перейдем к делу. Кого вы хотели бы видеть на престоле?

– Константину.

– Якуба шансов гораздо больше.

– Иногда я жалею, что он мой сын.

Полиньяк с трудом сдержал улыбку.

Королева, считавшая себя мастером политических интриг, не подозревала, что наиболее худшую кандидатуру на роль советчика подобрать было невозможно – аббат уже начал собственную игру. Полиньяк прекрасно отдавал себе отчёт в том, что если не удастся затянуть выборы короля, то Якоб, без сомнения, в самом ближайшем времени взойдёт на польский престол – а следовательно, французскому посланнику в первую очередь требовалось столкнуть лбами наиболее сильных конкурентов – сыновей покойного короля.

– Тогда надо действовать, – француз покачал головой. – Прежде всего вам надо заставить окружающих с вами считаться. А для этого необходимо напомнить о себе.

– Как именно?

– Вам надо встретиться с примасом и заручиться его поддержкой.

– Вы же знаете, примас Радзиевский находится здесь, в Вильяново.

– Так не теряйте времени.

– Что еще?

– Необходимо завладеть королевскими регалиями.

– Корона, меч, скипетр и держава хранятся здесь же.

– Тем лучше. Заприте их в своих покоях. И не пускайте туда никого, не доверяйте никому. Любое доверенное лицо, самая преданная горничная за тысячу талеров охотно предадут вас. Ставки слишком высоки.

– Хорошо. Это все?

– Где находятся личная казна вашего покойного супруга?

– Небольшая часть здесь, – Мария Казимира на секунду запнулась, затем посмотрела на дверь, и продолжила чуть приглушенным голосом. – Основная казна в Жёлкве.

– Прямо сейчас прикажите заложить карету, и езжайте в Жёлкву. Заберите казну и немедленно возвращайтесь.

– Но может быть я пошлю в Жёлкву надежного человека…

– Нет, нет, надо обязательно ехать лично вам.

– Но для того, чтобы собрать все, мне потребуется несколько дней…

– Возьмите с собой самое ценное, то, что можете увезти с собой. У вас сейчас нет даже лишнего часа. Немедленно, слышите, немедленно.

Мария Казимира позвонила в серебряный колокольчик. На звон вошёл слуга.

– Прикажите заложить мою малую карету. Через час я выезжаю.

Когда за слугой затворилась дверь, Полиньяк продолжил.

– И еще. Сразу же после Жёлквы вам необходимо переехать в варшавский дворец.

– Но Якоб… он уже там!

Губы посланника тронула мимолетная улыбка.

– Ваш сын не теряет время даром. Ну что же… Тогда необходимо изыскать способ проникнуть внутрь, – Полиньяк на минуту задумался. – Но ведь тело короля находится здесь?

– Да, оно здесь, в капелле.

– Прекрасно! Сразу после возвращения из Жёлквы возьмите с собой тело короля. И сделайте это так, чтобы вас сопровождало как можно больше людей. Едва ли у Якоба хватит смелости захлопнуть ворота перед телом своего родного отца.

– Наверно, вы правы.

– И последнее. Константину всё это время лучше держаться в тени.

– Но вы же сами говорили, что я должна быть на виду.

– Тень губительна для монарха, но благотворна для претендента на трон. Часто выигрывает не тот, кто сильнее, а тот, кто употребит силу в нужный момент.

– Что же вы предлагаете?

– Благодарение Господу, Речь Посполитая в настоящее время пребывает в мире. В противном случае шляхта быстро бы избрала королём вашего старшего сына, и партия была бы проиграна. Однако сейчас царит мир, поэтому радные паны будут торговаться до последнего. А следовательно, бескоролевье может продлиться неопределённо долгое время – месяц, полгода, год, два, три. Пусть другие претенденты тратят деньги и влияние – Константину надо затаиться, на время покинуть Варшаву, а ещё лучше – пределы Польши.

Следуя совету аббата Полиньяка, Мария Казимира немедленно собрала все королевские регалии и заперла их в своих покоях. После этого вдовствующая королева неожиданно пропала, и двое суток о ней ничего не было слышно. Наконец Мария Казимира вновь объявилась в Вильяново. Приказав водрузить гроб с телом Яна Собеского на открытую повозку и созвав делегацию из высшего духовенства и шляхты, Мария Казимира направилась к королевскому замку. Едва повозка прибыла в Варшаву, к ней стали стекаться жители столицы, в безмолвии провожая тело монарха. Когда процессия подошла к воротам варшавской резиденции, гроб сопровождало уже несколько тысяч человек.

Однако по приказу Якоба Собеского ворота замка оказались закрыты. Когда лошади, вёзшие катафалк с гробом, замерли возле самых ворот, Мария Казимира, одетая в длинное чёрное платье, выступила вперед и, театрально воздев руки к небу, громко возопила:

– Дорогу королю!

Тем не менее, ворота так и не открылись – подобно нищему, молящему о приюте, тело великого короля лежало у порога собственной резиденции.

На переговоры к Якобу направилась депутация прелатов во главе с епископом плоцким Залуским. Войдя в Дубовый кабинет, прелат бросил хмурый взгляд на королевича.

– Ваша милость, вы, собственно говоря, ещё не король, и потому не имеете права самовольно распоряжаться в королевском замке.

Якоб смерил епископа высокомерным взглядом.

– Как наследник я вправе принять все разумные меры для охранения имущества и документов моего покойного родителя от возможных посягательств.

– Какую же опасность для наследства представляет присутствие здесь вашей матери?

– Стоит ли вашему преосвященству касаться дел, бесконечно от вас далеких?

– Как будет угодно вашей милости, – епископ подошёл к окну и указал королевичу на повозку с телом Яна III, окруженную огромной толпой народа. – Но помните, что, нарушая законы божеские и человеческие, ваша милость навлечет на себя кару Господню и гнев народа. Подумайте, какой повод вы подаете вашим врагам для пересудов, и взвесьте, что для вас сейчас важнее: кратковременное торжество над собственной матерью или обладание короной Речи Посполитой?

Якоб был вынужден сдаться – ворота распахнулись, и процессия, возглавляемая вдовствующей королевой, вступила в замок.

Едва оказавшись в королевской резиденции, Мария Казимира оставила гроб и заняла покои усопшего супруга. Сюда же она приказала перенести королевские регалии, личную казну короля, а также многочисленные трофеи, добытые Яном Собеским в походах против Оттоманской Порты.

Первый раунд противостояния остался за вдовствующей королевой.

Вечером того же дня тело Яна Собеского было перенесено в замковую каплицу. Монахи обрядили останки в алый бархатный кунтуш, поверх которого надели стальную позолоченную кирасу, к которой крепилась горностаевая мантия. Гроб, обитый аксамитом из чёрного бархата с золотыми галунами и бахромой, с вышитым белым крестом, адамовой головой и перекрещенными костями, был установлен в дворцовой каплице на постаменте с тремя ступенями, вокруг которого стояли тридцать серебряных подсвечников с постоянно горящими свечами белого воска. При гробе денно и нощно дежурили двое солдат с алебардами, рядом стояла вышитая золотыми нитями алая подушка, на которой покоилась выполненная в виде человеческого сердца золотая шкатулка – там хранилось забальзамированное сердце покойного короля, которое, согласно завещанию Собеского, должно быть похоронено Варшаве, в то время как тело надлежало опустить в крипту кафедрального костёла святых Станислава и Вацлава в Кракове.

Однако при исполнении всех церемоний неожиданно возникло новое затруднение – надлежало возложить на тело усопшего монарха королевские регалии, и теперь уже Мария Казимира наотрез отказалась выдать корону, скипетр, державу и меч. На переговоры с королевой отправился воевода русский.

У дверей, ведущих в королевские покои, Матчинского остановили четверо высоких гайдуков.

– Королева не принимает, – басом произнес огромный детина в малиновом кунтуше.

Лицо Матчинского побагровело от гнева.

– Я – Марек Матчинский, сенатор Речи Посполитой и воевода русский.

– Велено без доклада не пропускать никого, за исключением французского посланника.

Матчинский, сдерживая ярость, стиснул кулаки.

– Так доложи обо мне.

Гайдук в нерешительности потоптался на месте, затем скрылся за дверью. Спустя минуту тот же гайдук широко распахнул двери, пропуская воеводу русского.

– Вас ждут.

Вдовствующая королева, одетая в чёрное платье, сидела у окна, теребя в руках тонкий батистовый платок. Матчинский отвесил Марии Казимире поклон.

– Ваша милость, при жизни вашего супруга я мог входить сюда в любое время без доклада.

– Времена изменились, пан Матчинский. Чем обязана вашему визиту?

– Прошу передать мне хранящиеся у вас корону, меч, державу и скипетр.

– Я не могу исполнить вашу просьбу.

– Прошу учесть, что это не моя личная просьба – я говорю от имени Речи Посполитой.

Небрежная усмешка мелькнула на губах вдовствующей королевы.

– С какого дня, пан Матчинский, вы представляете Речь Посполитую?

– С сегодняшнего – потому что впервые в истории Речи Посполитой покойный монарх лежит на смертном одре с обнаженной головой и без королевских регалий.

Улыбка сошла с губ Марии Казимиры.

– И тем не менее, я вынуждена ответить вам отказом.

– Тогда я должен знать причину вашего отказа.

Вдовствующая королева откинулась на спинку кресла

– Короной и скипетром может завладеть лицо, не имеющее на них законных прав.

– Мадам, осмелюсь напомнить вам, что до коронационного сейма ни одно лицо не имеет прав на корону и скипетр, включая вас.

Вдовствующая королева вздрогнула, щеки её окрасил лихорадочный румянец.

– Если желаете, попытайтесь забрать силой, – она резко поднялась с кресла. – Мне больше нечего вам сказать. Прощайте.

– Прощайте, ваша милость, – воевода русский отвесил поклон. – Пусть это останется на вашей совести.

Покинув королевские покои, Матчинский несколько минут пребывал в размышлениях, после чего отправился в королевскую оружейную. Два жолнёра, стоявшие у дверей, беспрепятственно пропустили воеводу.

В оружейной Матчинский взял старинный, времен Сигизмунда Августа, стальной шлем с золоченой гравировкой в виде короны – именно в этом шлеме Ян Собеский 13 сентября 1683 года въезжал в спасенную им столицу Священной Римской империи, а также два огромных меча – согласно легенде, эти мечи магистр Тевтонского ордена Ульрих фон Юнгинген отправил королю Польши Ягайло и великому князю Литовскому, Русскому и Жематийскому Витовту в качестве официального вызова на бой перед Грюнвальдской битвой. Положив шлем и мечи на вышитую золотыми нитями подушку из алого бархата, воевода русский направился в часовню, где лежало тело покойного монарха.

В дворцовой каплице ярко горели свечи. Королевский духовник Вота и ещё двое монахов-иезуитов служили заупокойную мессу, моля Господа об отпущении грехов и спасении души умершего короля. В небольшом отдалении стояли великий гетман коронный Станислав Яблонский и архиепископ Гнезненский Августин Михаил Стефан Радзиевский. Однако в часовне не было самых близких покойному королю людей – ни Мария Казимира, ни Якоб, ни Константин, ни Александр не сочли нужным присутствовать при гробе мужа и отца. Королева по-прежнему неотлучно пребывала в своих покоях, ревниво оберегая королевские регалии, младшие сыновья находились при ней, а Якоб, бросив всё, срочно поехал в Жёлкву.

Матчинский вошёл в каплицу, держа на вытянутых руках подушечку, на которой лежали стальной шлем и два скрещённых меча. При виде воеводы русского Карло Маурицио Вота прервал чтение и склонил голову, солдаты опустились на одно колено, великий гетман и кардинал-примас сделали шаг в сторону, пропуская Матчинского к гробу.

В торжественной тишине Матчинский водрузил позолоченный шлем на бледное чело усопшего монарха, вложил в мёртвые холодные ладони мечи, после чего преклонил перед гробом колени. Примеру воеводы русского последовали кардинал-примас, великий гетман коронный, королевский духовник и монахи.

В таком виде – в боевом шлеме вместо королевской короны, с грюнвальдскими мечами в мёртвых руках – король-рыцарь Ян III Собеский, освободитель Христианского мира от турецкой угрозы, Защитник Веры, последний великий правитель Речи Посполитой уходил в вечность, в Историю, в бессмертие… Поистине, торжественная, величественная, и в то же время печальная картина!

Спустя несколько дней в Варшаву вернулся Якоб. Пять следовавших за его каретой телег были доверху нагружены серебряной посудой, подсвечниками, драгоценным оружием – одним словом, сын собрал всё добро, которое не успела или не смогла вывезти неделей ранее его мать.

Едва королевич прибыл в Вельяново, примас Радзиевский направился к Якобу. Кардинал застал королевича в малой библиотеке – Якоб лихорадочно разбирал бумаги покойного короля.

– Сын мой, в этот скорбный час я пришёл, чтобы поддержать тебя делом и добрым советом, – тихим, но властным голосом произнес примас, усаживаясь в огромное бархатное кресло.

Якоб с видимым неудовольствием отложил бумаги в сторону.

– Я всегда готов выслушать и принять отеческий совет вашего преосвященства.

– Иногда обстоятельства складываются таким образом, что приходится выбирать между личными амбициями и интересом государства, – пристально глядя на собеседника, продолжил Радзиевский. – Сейчас именно такой момент. Позволю быть откровенным – конфликт с вашей матерью может стоить вам короны.

Якоб нахмурился.

– Что вы предлагаете?

– Вам надо помириться. Помириться во что бы то ни стало, перешагнув через собственную гордыню.

– Я готов, но мать избегает меня. Как мне встретиться с ней?

Кардинал-примас улыбнулся.

– Мне известно, что завтра Мария Казимира посетит варшавский монастырь сакраменток. Настоятельница монастыря уже предупреждена, и, надеюсь, сможет смягчить сердце вашей матери.

На следующий день, едва карета королевы выехала из ворот монастыря, Якоб бросился перед экипажем на колени. Однако королева уже вела собственную политическую игру, в которой старший сын был фигурой, которую требовалось устранить в первую очередь. Мария Казимира не пожелала даже выйти из кареты, а приказала кучеру свернуть в соседний переулок.

Едва королева вернулась в Вельяново, она на целый час заперлась в своём кабинете. Наконец в кабинете раздался звон колокольчика.

Наперсница королевы, мадам де Леттрэ, представ перед Марией Казимирой, присела в реверансе.

– Что мадам изволит?

– Когда прибудет французский посол, немедленно доложите мне об этом.

– Монсиньер де Полиньяк уже три часа ожидает аудиенции в голубой гостиной.

– Тогда пригласите его.

Спустя минуту французский посол со своей неизменной улыбкой входил в апартаменты вдовствующей королевы.

– Чем могу быть полезен вашему величеству?

Мария Казимира не спешила с ответом, ожидая, когда за мадам де Леттрэ закроется дверь.

– У меня слишком много недоброжелателей и слишком мало друзей. Могу ли я рассчитывать на вас?

– Сама постановка вопроса способна ранить те чувства, которые я к вам испытываю.

Вдовствующая королева сделала несколько шагов по комнате, взяла в руки небольшой молитвенник в тёмно-коричневом переплете, бесцельно повертела его в руках и положила обратно на стол.

– После нашего последнего разговора я долго размышляла… Одним словом, до меня дошли сведения, что ваш государь Людовик, да продлит Небо его годы, хотел бы возложить польскую корону на герцога Вандомского. Согласитесь, господин посол – ведь ничто не мешает королю Людовику выдвинуть своего кандидата. Не так ли?

На секунду улыбка сошла с уст аббата – Полиньяк бросил на Марию Казимиру быстрый взгляд, пытаясь понять, что стоит за словами собеседницы.

– Я не получал никаких инструкций на этот счет.

– Но если это в самом деле так… Ведь герцог холост, не правда ли?

– Да, герцог Вандом не женат.

– И если их величество Людовик пожелает выдвинуть кандидатуру герцога, ему понадобится поддержка…

Полиньяк без труда понял ход мыслей собеседницы.

– Мадам, если эти слухи верны, то я не достоин звания посла, так как мне об этом ничего не известно.

Мария Казимира обиженно сжала губы, после чего встала с кресла и покинула комнату. Полиньяк с усмешкой смотрел ей вслед – королева, затеяв сложную политическую игру, похоже, сама запуталась в собственных комбинациях.

Интриги Марии Казимиры не могли долго оставаться тайной. Архиепископ Гнезненский, исполнявший во время бескоролевья функции монарха, обратился к Марии Казимире с требованием отдать корону и прочие королевские регалии, а самой оставить королевский замок и покинуть Варшаву. Вместе с вдовствующей королевой по указу примаса уехать из столицы были должны и сыновья покойного короля.

Второй раунд борьбы явно остался за Полиньяком.

А спустя ещё две недели в фольварк Флерон прибыл гонец из Парижа с важной вестью: их христианское величество Людовик XIV сообщал, что во имя интересов Франции Речь Посполитая должна стать противовесом Священной Римской империи, а посему престол Речи Посполитой должен занять никто другой, как их королевское высочество Франсуа Людовик де Бурбон де Конти, граф де Ла Марш, граф де Клермон, принц де Ла Рош-сюр-Ион.

Русский резидент в Речи Посполитой, дьяк посольского приказа, царский стольник Алексей Никитин тоже получил от своего государя грамоту: Пётр требовал от Никитина предоставить сведения о том, «сколько на королевство Польское кандидатов, и при котором кто стоит, и чья сторона сильная».

Увы, даже в делах своего ближайшего соседа, Речи Посполитой, Кремль ориентировался наощупь, выступая лишь в качестве стороннего наблюдателя. Москва явно опаздывала сразу на несколько ходов, теряя драгоценное время, и это промедление грозило России серьёзными внешнеполитическими проблемами…

Глава IV. Эхо Азова

В огромной зале со стрельчатыми окнами, на высоком кресле под балдахином восседал человек в алой сутане – то был их преосвященство архиепископ Гнезненский Августин Михаил Стефан Радзиевский, кардинал-примас, а в период бескоролевья – Interrex, временный монарх Королевства Польского и Великого Княжества Литовского.

О личности кардинала-примаса расскажем особо. Выпускник иезуитского коллегиума, будущий примас всего за нескольких лет сделал головокружительную карьеру: вначале он стал епископом Вармии, затем занял должность коронного подканцлера, через год получил сан кардинала, а ещё через год стал архиепископом Гнезненским и польским примасом. Причина столь стремительного взлета церковной карьеры объяснялась просто: примас состоял в родстве с королём Яном III – был его троюродным братом по материнской линии. Как и покойный монарх, примас был человеком честолюбивым – чем выше он поднимался по иерархической лестнице, тем меньше он занимался вопросами церкви, и тем больше он отдавал сил делам мирским. А в земной политике архиепископ всегда следовал одному правилу – всегда быть на стороне сильнейшего. Но заветной мечтой примаса было достижение верховной власти, ради чего он готов строить самые изощренные интриги, идя на предательство и обман.

Сейчас примас достиг того, к чему стремился всю жизнь – верховной власти. От него теперь зависели судьбы миллионов человек – до тех пор, пока не будет избран новый король. Поэтому, следуя принципу древних римлян – “divide et impera”[3] – Радзиевский делал всё от него зависящее, чтобы Речь Посполитая как можно глубже увязала в предвыборной неразберихе, благо, аббат Полиньяк со своей стороны также преуспел в выполнении задачи, поставленной перед ним королём Людовиком: под знамёнем принца де Конти собралась могущественная коалиция, включавшая могущественные кланы Любомирских и Сапег. С другой стороны, кандидатуру королевича Якоба поддержали магнаты Огинские, Вишневецкие, Пацы, Радзивиллы, коронный гетман Станислав Яблоновский, а также австрийский император Леопольд и русский царь Пётр – избрание французского принца означало бы выход Речи Посполитой из антитурецкой коалиции. Сам кардинал Радзиевский ловко лавировал между противоборствующими сторонами, поддерживая то одного, то другого кандидата, но таким образом, чтобы не нарушалось стратегическое равновесие.

Однако, преуспев в политических интригах, кардинал-примас допустил грубый политический просчёт – он приказал установить над своим креслом пурпурный королевский балдахин. Кусок алого бархата подействовал на радных панов, привыкших во всем видеть покушение на свои вольности и права, как красная тряпка на быка – в сейме поднялся крик.

– Балдахин устанавливается только над троном короля!

– Интеррекс не является монархом!

– Присвоение монарших регалий есть покушение на золотые вольности шляхты!

– Примас узурпирует власть!

Кардиналу, скрепя сердце, пришлось отдать распоряжение снять балдахин.

Когда страсти вокруг балдахина немного улеглись, Радзиевский поднял вопрос о возвращении украинных земель, отошедших по «Вечному миру» к России. Шляхта разом переключилась с обсуждения вопроса о куске алого пархата на планирование нового похода на восток.

– Король Ян не имел права отдавать земли московитам! – шумело литовское панство.

– Границы Речи Посполитой священны и нерушимы! – эхом отдалось в польских рядах.

Внутренние распри были окончательно преданы забвению – весь зал был охвачен неистовым приступом патриотизма.

– Вернём Киев и Смоленск!

– Польша – бастион христианства и форпост Европы на востоке!

– Да здравствует Речь Посполитая от моря и до моря!

Какой-то шляхтич в новом, но не по размеру длинном, явно с чужого плеча, кунтуше, выхватил из ножен начищенную до блеска саблю-корабель и надрывно, петушиным голосом, прокричал:

– Расширим Польшу до границ ягеллоновых! Преподадим урок схизматам! Пойдем на Москву!

В ответ взметнулся целый лес древних, времён Сигизмунда Августа и Стефана Батория сабель и палашей.

– Где Русь – там Польша!...

Эта вакханалия и свистопляска продолжалась до сентября, когда во дворце появился русский посол Никитин и в присутствии радных панов передал примасу царскую грамоту и витиевато сообщил о взятии русскими войсками Азова:

– Теперь, ясновельможные господа сенаторы и вся Речь Посполитая, да знаете вашего милостивого оборонителя, смело помогайте ему по союзному договору, ибо он знаменем Креста Господня, яко истинный Пётр, отпирает двери до потерянного и обещанного христианам Иерусалима, в котором Христос Господь наш на престоле крестом триумфовал…

Известие о капитуляции турецкой твердыни оказало на опьяненную собственными воинственными речами шляхту эффект холодного отрезвляющего душа: крики о походе на Москву мгновенно смолкли, а дедовские сабли и палаши быстро скрылись в ножнах.

Примас, воздев к небу руки, громко произнес:

– Воздадим же хвалу Создателю за то, что ниспослал христианскому воинству победу над мусульманами! Я распоряжусь, чтобы все костёлы Варшавы отслужили мессу в честь сей славной победы!

Широкая окладистая борода дьяка едва скрыла усмешку.

– Великий государь Пётр Алексеевич желает знать, что сейм Речи Посполитой предпримет для борьбы с врагом христианским. Несмотря на Вечный мир, польские и литовские войска уже два года в походы не выступают.

С губ примаса слетел заранее подготовленный ответ:

– Конвокационный сейм сорвался, так надобно ждать сейма элекционного.

Со своего кресла встал великий коронный гетман Яблоновский.

– Войску посполитому надобно заплатить жалованье. Не удовольствовавши войско, делать нам нечего; пока не выберут нового короля, никакого дела не будет. Пусть же пошлет Господь нам государя доброго. Тогда и можем начать войну с общим врагом.

Аудиенция была окончена. Никитин уже поклонился интеррексу, когда в наступившей тишине раздался громкий голос великого гетмана литовского Казимира Яна Павла Сапеги:

– Никакого храброго дела московиты не показали – Азов был взят измором, а не штурмом, на договор, а не боем. Да и на море московиты захватили лишь небольшие суда. А потому хвастаться московскому царю нечем.

Русский посланник повернулся к Сапеге – великий литовский гетман стоял подбоченясь, сжимая в правой руке украшенную алмазами булаву, а в левой – золотой эфес венгерской сабли.

Никитин почувствовал, как запылали от гнева щеки.

– Всему христианскому свету известно, что государевы войска не спали под Азовом, но беспрестанно и храбро дрались с неприятелем, – негромко, но четко произнес посланник. – А хотя бы Азов и на договор был взят, то разве можно в этом великого государя упрекать? Дай Господи Петру Алексеевичу, великому государю Московскому и Всея Руси самодержцу, взять на договор не только всю турецкую землю, но и самое государство Польское и княжество Литовское в вечное подданство привести. И тогда вы, поляки и литовцы, будете всегда жить в покое и тишине, а не так, как теперь, в вечной ссоре друг с другом от непорядка своего!

В наступившей тишине раздался громкий звон – это у одного из радных панов из рук вывалилась сабля.

Ни на кого не глядя, русский посланник прошёл меж рядами притихших сенаторов Речи Посполитой.

Никитин понимал, что ведёт игру на грани. Раздраженные дерзким поведением, сенаторы могли разорвать Вечный мир с Россией. Вернувшись на посольское подворье, посланник выжидал: какое решение примет сейм?

Первая реакция радных панов стала известна уже через день: посланник Священной Римской империи фон Страатман сообщил Никитину, что иРРРРРР

сейм Речи Посполитой принял закон, согласно которому король польский впредь не будет именоваться утраченными по Вечному миру титулами – князем Киевским, Смоленским и Черниговским – тем самым Речь Посполитая официально отказывалась от претензий на утраченные по Вечному миру территории.

Русский резидент понял, что нанесенный удар достиг цели, и первая крупная победа, наконец, одержана.

Однако подлинные настроения шляхты были для него тайной. В донесении в Москву Никитин писал: «11 сентября было в Варшаве по всем костёлам благодарное молебствие за взятие Азова, стреляли из пушек трижды по двенадцати выстрелов только для оказии, будто совершенно тому радуются, и были с поздравлением у меня от всех гетманов и воевод трубачи, сиповщики и литавщики, играли великому государю виват, а на сердце не то. Слышал я от многих людей, что они хотят непременно с Крымом соединиться и берегут себе татар на оборону; из Крыму к ним есть присылки, чтоб они Москве не верили: когда Москва повоюет Крым, то и Польшу не оставит; а к гетману Ивану Степановичу Мазепе беспрестанные от поляков подсылки».

Между тем становилось понятно, что между королевичем Якобом и принцем де Конти сложилось своеобразное равновесие сил – а это означало, что России надо было делать ставку на нового кандидата.

Глава V. Варшава стоит мессы

В промозглый апрельский день в дубовом кабинете дрезденского дворца сидели три человека.

Первым был курфюрст Саксонии Фридрих Август I.

Внимательно смотритесь в портрет кисти известного художника Шарля Буа – с холста на нас смотрит высокий статный мужчина, одетый в стальные доспехи, с накинутой на плечи горностаевой мантией. Лицо, обрамленное длинным париком, дышит целеустремленностью и благородством, левая рука опирается о бедро, в правой руке зажат скипетр. На голубой шёлковой перевязи вышит орден Белого орла, основателем и гроссмейстером которого был сам Фридрих Август. Справа, на задрапированном зеленой тканью столике, лежат королевские регалии: корона Болеслава Храброго, меч Щербец и держава. В верхней части слева тщательно прорисована эффектно спадающая драпировка из алого бархата, справа возвышается мраморная колонна – символ незыблемости королевской власти.

Следует признать: природа и судьба щедро одарили Фридриха Августа. Монарх, которому на момент данного повествования исполнилось двадцать семь лет, получил от своих подданных прозвище Сильный за необыкновенную физическую мощь: монарх легко ломал подковы, без труда скатывал в трубки серебряные талеры, играючи плющил в ладони кубки. Курфюрст был прекрасным наездником и страстным охотником: если верить историком, за двадцать лет пребывания на престоле на всевозможных охотах его рукой было перебито около ста тысяч зверей. В нюренбергском цейхгаузе долгое время хранилось ядро весом в 450 фунтов, которое, по преданию, курфюрст приподнимал одной рукой на полметра, в то время как четверо силачей едва могли оторвать это ядро от земли.

Однако в этом могучем теле обитала слабая и тщеславная душа, избегающая любого труда, физического или умственного, и жаждавшая исключительно увеселений да плотских наслаждений. Неудивительно, что за свою долгую жизнь курфюрст одержал победы исключительно на любовном фронте: историки насчитали у него около семисот любовниц и триста шестьдесят пять внебрачных детей. В описываемый период курфюрст был увлечен красавицей Авророй фон Кёнигсмарк, которая полгода назад родила от Августа мальчика, в будущем прославленного полководца Морица Саксонского. Супружеская измена была для Августа состоянием настолько естественным, что он даже не стеснялся крутить романы в присутствии собственной жены.

Вторым собеседником был саксонский граф Якоб Генрих фон Флемминг, генерал-адъютант и доверенное лицо Фридриха Августа. Историки отмечают у Флемминга государственный ум, талант дипломата, и ораторские способности. Помимо прочего, граф имел многочисленную и могущественную родню, а двоюродная сестра графа Флемминга была замужем за польским сенатором, кастеляном хелмским Яном Ежи Пржебендовским.

Пржебендовский и был третьим собеседником. Так как кастелян хелмский сыграл не последнюю роль в нашей истории, расскажем о нем чуть подробнее.

В эпоху великих потрясений История выталкивают на поверхность людей, готовых ради достижения собственных целей пойти на любую авантюру. Вся жизнь Пржебендовского представляет собой настоящий приключенческий роман. Уроженец Пруссии, выходец из кальвинистской семьи, он начал службу ещё при Яне Казимире, успел повоевать с турками под Хотином, а затем в качестве дипломатического резидента выполнить различные щекотливые поручения в Дрездене, Берлине и Париже. Однако, несмотря на знатное происхождение, природный ум и упорный характер, Пржебендовский так и не продвинулся по карьерной лестнице – он был кальвинистом, а занимать высшие государственные должности в Речи Посполитой могли только католики. Тогда он принял решение перейти в католицизм, и вскоре занял место в сенате, а затем стал одним из ближайших советников Яна Собеского, который назначил его хелмским кастеляном. В период бескоролевья Пржебендовский сделал ставку на Якоба Собеского, однако, когда шансы королевича стали стремительно уменьшаться, хемский кастелян перебежал в лагерь баденского принца, затем французского принца, но не найдя нигде понимания, прибыл в Дрезден и предложил свои услуги Фридриху Августу.

Пржебендовский держал речь перед курфюрстом, поминутно бросая взгляды в его сторону.

– Мы переживаем переломный момент. Польская корона на голове принца де Конти будет означать конец равновесия в Европе – германские государства, будучи зажаты между Францией и Польшей, станут послушными игрушками в руках Людовика. Нидерланды первыми будут проглочены французами, вслед за ней настанет очередь Франш-Конте и Лотарингия. Даже Пруссия не сможет избежать этого – она или вновь станет вассалом Польши, либо будет вовсе поглощена. Что же станет с Саксонией? Зажатая между Францией и Польшей, не будет ли она просто раздавлена этими державами? Сможете ли вы передать трон, доставшийся вам от славных предков, вашему законному наследнику?

Флемминг наклонился к курфюрсту.

– Это, увы, вполне возможно, ваше сиятельство.

Парик курфюрста чуть качнулся.

– Никто не допустит чрезмерного усиления Франции, – порывисто произнес Фридрих Август. – Император заверил меня, что не позволит Людовику превратить Польшу в свой задний двор.

На лице Пржебендовского мелькнула пренебрежительная усмешка.

– Выбор радных панов менее всего зависит от мнения австрийского кесаря.

– Но вы сами утверждаете, что радные паны уже сделали свой выбор в пользу принца де Конти.

Пржебендовский сделал шаг вперед.

– Настроение шляхты можно легко изменить – это всего лишь вопрос цены. К тому же резидент Людовика аббат Полиньяк изрядно поиздержался, а шляхта любит деньги.

Фридрих Август поднялся с кресла, взял со стола золотую табакерку и открыл крышку.

– Вопрос цены… В этом мире всё имеет цену. Но я не хотел бы оплачивать золотом воздух. Вы понимаете меня?

– Прекрасно понимаю, ваше сиятельство.

Курфюрст, бесцельно крутя табакерку в руках, подошёл к окну.

– Кто ещё претендует на польскую корону?

– Из заслуживающих внимания – никто. Королевич Якоб, сын покойного короля, из-за ссоры с матерью растерял большинство своих сторонников. Гетмана Яблоновского не изберет шляхта – поляки не желают видеть над собой такого же поляка – это было бы оскорблением для каждого из них. Польскую корону возжелал племянник их святейшества папы Иннокентия IX Ливио Одескальки – сей достойный муж пообещал, что, если радные паны проголосуют за него, он отдаст Речи Посполитой всех своих любовниц.

Август вдруг громко засмеялся.

– На месте поляков я проголосовал бы за этого кандидата, – курфюрст вытер глаза тонким батистовым платком. – Это все?

– Обсуждаются ещё кандидатуры маркграфа Баденского, герцога Лотарингского, курфюрста Пфальского. Но у всех них нет никакой поддержки.

– Никакой поддержки… – эхом отозвался Фридрих Август. – Но тогда чем мои шансы предпочтительнее прочих?

– Я уже имел беседу с имперским послом. Император Леопольд готов поддержать ваше сиятельство в борьбе за польский престол.

Губы курфюрста искривила небрежная улыбка.

– Мнение радных панов меньше всего зависит от австрийского кесаря – это не ваши ли слова, пан Пржебендовский?

– У нас будет ещё один союзник – московский царь Пётр. Он также полон решимости не допустить француза на польский трон.

– Московия – союзник слабый, – процедил сквозь зубы курфюрст. – Трон царя Петра непрочен – он делит престол со старшим братом, да и бывшая правительница Софья вряд ли добровольно откажется от своих прав. Кроме того, Пётр беден, как церковная мышь. А его войско? Это же сброд из бородатого мужичья, стрельцов времен Ивана Ужасного, да татар, вооруженных луками и стрелами.

Пржебендовский, исчерпав свои аргументы, посмотрел на Флемминга. Курфюрст заметил этот взгляд.

– Говорите, граф, я вас слушаю.

– Ваше сиятельство, из Стокгольма пишут: скончался ваш дядя, король Карл XI. Теперь шведская корона перейдет к вашему двоюродному брату Карлу.

Флемминг задел самолюбие Фридриха Августа – для него, саксонского курфюрста, королевская корона была недостижимой мечтой. А на чьи-то головы королевские короны готовы опуститься сами – как, например, на голову его кузена Карла, которому накануне исполнилось четырнадцать лет.

Курфюрст нервно забарабанил пальцами по подлокотнику кресла.

– Насколько мне известно, польский король обязан принять на себя определенные обязательства?

– Да, Генриховы артикулы – клятву, которую каждый элекционный король Речи Посполитой дает перед избранием на престол.

Пшебендовский развернул лист бумаги и начал читать:

– Мы, Божьей милостью король Польский, великий князь Литовский, Русский, Прусский, Мазовецкий, Жематийский, и прочая, объявляем настоящей грамотой, что ни мы, ни наши потомки не должны при жизни назначать или выбирать короля и возводить на престол нашего преемника с тем, чтобы право свободного выбора нового короля навсегда сохранялось бы за всеми коронными сословиями; о войне и посполитом рушении мы не должны ничего решать без сеймового постановления всех сословий; мы не должны выводить посполитого рушения за границу Речи Посполитой; мы обязываемся своими силами и за свой счет осуществлять оборону границы Республики Обоих Народов от вторжения любого неприятеля…

Курфюрст зевнул. Пшебендовский, словно не замечая реакции собеседника, продолжал невозмутимо читать:

– Мы обязываемся на каждом вальном сейме назначать шестнадцать человек из числа радных панов, которые постоянно находились бы при нас, без совета и ведения которых мы не должны ничего предпринимать в текущих делах; вальный коронный сейм должен созываться не реже, чем раз в два года; коронные должности должны сохраняться в неприкосновенности; шляхетские землевладения должны оставаться свободными; также специально оговариваем, что не будем вводить ни налогов, ни податей в наших королевских имениях и в имениях духовенства, а также пошлин в наших городах и во всех наших землях, входящих в корону, без разрешения всех сословий на вальном сейме; мы обещаем и присягаем за себя и за наших потомков никогда не заключать браков и не решать о них без оповещения и разрешения сенаторов…

Табакерка выскользнула из рук курфюрста и со звоном ударилась о мраморный пол. Пшебендовский на секунду прервался, но затем, возвысив голос, закончил:

– А если бы мы – от чего сохрани нас Господь! – выступили против прав, вольностей или что-нибудь не выполнили бы, тогда мы объявляем граждан двуединого народа свободными от послушания, от веры нам и от нашей власти!

В комнате воцарилась тишина. Наконец курфюрст прервал молчание.

– Это всё?

– Но это ещё не все, ваша светлость.

– Что же ещё?

– Вам надлежит также подписать Pacta conventa.

– Что в них?

Пшебендовский развернул второй свиток. Август поморщился.

– И, если можно, покороче.

– Своими силами и за свой счёт, то есть войсками курфюршества саксонского, взять у Шведского королевства Лифляндию, Эстляндию и Курляндию с городами Ригой, Ревелем, Нарвой и передать Речи Посполитой на вечные времена, а также сохранять в неизменности и соблюдать все законы, вольности, иммунитеты, привилегии, статуты королевства и особенно постановленные при коронации Генриха статьи, а также и все, относящееся к исправлению вольностей и законов, что будет представлено при коронации.

– Все польские монархи подписывали эти пакты?

– Все без исключения, ваша светлость.

– И все сдержали данное слово?

– Генрих Валенсий взял на себя обязательство погасить долги Сигизмунда Августа, выставить французских солдат против московского царя Иоанна Грозного, выплачивать ежегодно из личных доходов в польскую казну четыреста пятьдесят тысяч злотых, но, ничего не выполнив, бежал обратно в Париж. Сигизмунд Ваза от имени Швеции обещал передать Эстляндию к Польше, а также предоставить оружие для ведения войны против России. Но так как Сигизмунд в Швеции был детронирован, то своего обещания не выполнил.

Август вдруг засмеялся.

– Да хоть кто-нибудь из ваших монархов сдержал данное при коронации слово?

– Стефан Баторий исполнил, что обещал: заключил союз с Оттоманскою Империею, смирил крымского хана, освободил христианских пленников в Крыму, и присоединил к Речи Посполитой все её земли в Литве и Ливонии, завоеванные ранее московитами.

Крышка табакерки в руках курфюрста со звоном закрылась.

– Я готов побороться за польский престол.

– И последнее, ваша светлость. Для избрания вам необходимо принять Святое таинство крещения по католическому обряду.

Август поморщился.

– Я родился и воспитан в лоне евангельской церкви. Мой переход в католицизм не поймет ни моя семья, ни мой народ.

– Я принял католицизм, чтобы стать сенатором. Ваше сиятельство может сделать то же самое ради польской короны.

Август с минуту хранил молчание.

– Но принять католичество ещё не значит стать королём Польши. Как мне сохранить лицо в случае неудачи?

– Если не ошибаюсь, в 1540 году протестантские теологи позволили ландгафу гессенскому, ради сохранения его положения и земель, сделать вид, будто он перешёл в католичество и выполнять наружно все обряды, требуемые римской церковью. Кто мешает вам сделать то же самое?

Флемминг, до того времени хранивший молчание, выступил вперед.

– В конце концов можно совершить переход тайно.

– Что вы имеете в виду, граф?

– Можно зафиксировать факт перехода в католицизм на бумаге, не разглашая этого до того времени, когда начнутся выборы.

Фридрих Август бросил взгляд на советника, затем опять опустился в кресло, подпер щеку рукой и задумался. Флемминг и Пржебендовский застыли по обеим сторонам кресла в почтительных позах. Текли минуты – курфюрст продолжал хранить молчание.

Никто из присутствующих не знал, что саксонский курфюрст безоговорочно верил в пророчество немецкого мистика Пауля Гребнера, который некогда предсказал об избрании императора из рода Веттинов. Будущему главе католического мира якобы было суждено вначале стать королём польским, после чего быть избранным императором Священной Римской империи, расширить её границы, подчинив своей власти Данию, Гольштейн и Вюртемберг, а также присоединив к своим владениям европейскую часть Османской империи вместе с Константинополем… Да и кто сказал, что императорский трон должен принадлежать отпрыску Габсбургов? Императорскую корону носили Каролинги, Людольфинги, Гогенштауфены, Вельфы, Виттельсбахи, Люксембурги… Может быть, пришёл час примерить её представителю династии Веттинов? И пусть императорский престол не может принадлежать курфюрсту-некатолику – но из этого следует лишь то, что польский престол станет первой ступенькой лестницы, ведущей к трону Священной Римской империи…

Наконец курфюрст встал и глухо произнес:

– Варшава стоит мессы.

Глава VI. Глава Пламя над Стокгольмом

В середине XIII века шведский ярл Биргер Магнуссон – тот самый, войска которого в 1240 году в устье Невы наголову разгромили русские полки под командованием благоверного князя Александра Невского – основал на острове Стадхольмен деревянный замок, закрывающий проход в залив Меларен. Постепенно вокруг замка появились другие постройки – так возник Стокгольм, крупнейший город и столица Шведского королевства. Размеренно текли века, неспешно бились о скалы седые волны Балтики. Замок Трёх Корон – мрачный, гордый, неприступный – стоял неколебимо, словно пустив глубокие корни в серую каменистую почву острова. Его стены и башни равнодушно наблюдали закат династии Фолькунгов, были свидетелем Стокгольмской кровавой бани, видели гибель корабля «Васа»…

Колокола на Риддархольмской кирхе отбили шесть раз. Ещё никто не знал, что в тот роковой майский день 1697 года колокола отбивали последние часы существования старого королевского замка!

Рано утром регент Шведского королевства, вдовствующая королева Гедвига Элеонора в сопровождении двух фрейлин: Катарины Валленстедт и Беаты Магдалены Виттенберг, прошла на галерею, которая вела к замковой кирхе.

Вдовствующая королева прожила долгую и удивительную жизнь. Венчание шведского короля Карла Густава и шлезвиг-гольштейнской принцессы Гедвиги Элеоноры стало результатом политической сделки: у алтаря Стокгольмского собора королевство Швеция и герцогство Шлезвиг-Гольштейн оформили союз против общего врага – Дании. Брак продлился всего шесть лет, после чего Гедвига Элеонора овдовела. Став регентом при малолетнем сыне Карле XI, юная королева, надевшая чёрное вдовье платье, быстро смогла постигать азы политики, умело лавируя между пфальцграфом Адольфом Иоанном Клеебургским, графом Магнусом де ла Гарди и риксдротсом Пером Браге. А так как судьбой ей было суждено пережить не только мужа, но и единственного сына, вдовствующей королеве пришлось брать бразды правления во второй раз, уже при малолетнем внуке – юном Карле XII.

Стоявшие в карауле у гроба солдаты преклонили колено перед вдовствующей королевой. В полутьме кирхи, напротив алтаря, лежало забальзамированное тело покойного короля Швеции Карла XI, скончавшегося месяц назад от рака желудка. Королева подошла к гробу сына, некоторое время задумчиво постояла, после чего опустилась на резную скамью – губы беззвучно зашептали молитву.

Вверху послушалось хлопанье крыльев. Богомолка подняла голову – под самой крышей в окне бился белый голубь.

Беата Магдалена Виттенберг склонилась к королеве.

– Ваше величество, нам уже пора.

Гедвига Элеонора с усилием встала со скамьи и тяжёлой походкой, опираясь на руку фрейлины, направилась к выходу.

– Мне сегодня всю ночь снились кошмары, – сказала королева, поднимаясь по ступеням винтовой лестницы. – Я шла по пустыне… небо было серое, ветер гнал низкие облака… я кричала, я звала кого-нибудь, но никто не откликнулся… я была одна… К чему это?

Возле личных покоев королеву ожидал пожилой мужчина в изящном чёрном камзоле и длинном, ниже плеч, парике – то был граф Бенгт Габриэльсон Оксеншерна, канцлер покойного короля Карла XI, в течение десятилетий державший в своих ухоженных и цепких руках нити внешней политикой Шведского королевства.

– Доброе утро, ваше величество, – Оксеншерна снял широкополую шляпу и склонился в низком поклоне.

– Доброе утро, господин канцлер, – королева повернулась к сопровождавшим женщинам. – Можете идти.

Дамы с поклоном скрылись, аккуратно притворив за собой дверь.

– Садитесь, граф, – королева, опустившись в кресло, указала собеседнику на стул. – Я вся во внимании.

Оксеншерна вынул из папки лист бумаги.

– Ваше величество, я должен сообщить, что король Людовик и король Вильгельм готовы начать переговоры о мире. Людовика будет представлять маршал де Буффлер. От имени Вильгельма переговоры будет вести фон Бентинк. Император Леопольд желал бы продолжения войны, но его финансы истощены, а войска измотаны. Таким образом, дело идёт к миру.

Королева посмотрела прямо в лицо собеседника.

– К какому именно миру, господин канцлер?

– По моим сведениям, Людовик готов признать Вильгельма королём Англии и Шотландии, а также вернуть Лотарингию Леопольду Иосифу. Взамен Людовик будет требовать себе Эльзас и Страсбург. Это всё, что мне пока известно. Только в любом случае, это не мир, а всего лишь перемирие.

– Поясните.

– Я полагаю, этот мир долго не продлится. Людовик уже сейчас собирает силы для новой войны. Всё зависит от того, сколько проживёт Карл Испанский. Едва он умрёт, Людовик заявит права на Испанию, и вновь заговорят пушки.

– Понятно. Что слышно в Варшаве?

– Пока не могу сказать ничего определённого. И Якоб Собеский, и и принц Конде имеют примерно равные шансы. Кого из них поддержит сейм, неизвестно. Но, к сожалению, саксонский курфюрст Фридрих Август также хочет побороться за польский престол.

Вдовствующая королева нахмурилась.

– Это точно?

– Увы, ваше величество.

Гедвига Элеонора закрыла глаза.

Складывающаяся ситуация её пугала. Саксонский курфюрст Фридрих Август тянет свои жадные руки к польской короне – если он сядет на трон Речи Посполитой, поляки непременно попытаются отобрать у Швеции Ригу. Естественным противовесом Польши могла бы стать империя, но сейчас Леопольд увяз в войне с Францией. Бранденбургский курфюрст Фридрих так и смотрит, чтобы оторвать от Швеции Померанию. Ливонское дворянство, эти пьяницы, лентяи и обжоры, только и ждут, чтобы восстать против Стокгольма. На востоке необъятная варварская Россия во главе с царём Петром жадно смотрит на Карелию и Ингерманландию. Наконец, датский король Кристиан – покарай его Небо! – хищно взирает на её родной Шлезвиг-Гольштейн. А её внуку, королю Карлу XII, ещё не исполнилось и пятнадцати лет, он ещё совсем несмышлёный ребёнок – его больше заботит охота на оленей и медведей, нежели государственные дела. Он не может и не хочет понять, что его родина, Швеция, буквально окружена врагами!

Раздался бой колокола – резкий, сбивчивый, тревожный. Распахнулись двери – в кабинет вбежала Катарина Валленстедт.

– Ваше величество, пожар!

Королева подняла голову, отвлекаясь от размышлений.

– Где пожар?

– Здесь, в замке! – дама показала рукой куда-то вверх. – Замок горит!

Гедвига Элеонора растерянно посмотрела на фрейлину, затем перевела взгляд на канцлера.

Где-то вдали послышались крики. Сквозь распахнутую дверь в кабинет начал проникать горьковатый запах дыма.

Оксеншерна подошёл к окну.

Южная часть замка уже была полностью объята огнем. Чёрный едкий дым скрыл шпиль башни. Пламя неуклонно расползалось по крышам и стенам – из соседних окон вырывались яркие языки огня. По двору бегали слуги и солдаты в сине-жёлтых мундирах, вынося книги, картины, мебель.

– Ваше величество, надо бежать, быстрее!

Канцлер и фрейлина помогли королеве подняться с кресла. Внутренняя галерея уже была полна дыма. Закрыв лица платками, все трое проследовали через длинную анфиладу комнат, после чего вышли к лестнице и спустились во внутренний двор. Увлекаемая слугами, королева, как сомнамбула, подошла к воротам, как вдруг повернулась и указала на здание кирхи, к которому уже приближался огонь.

– Тело… тело Карла!

В последнюю минуту солдатам удалось вытащить из кирхи тяжёлый дубовый гроб с останками покойного короля.

К этому времени королевский замок представлял собой картину Страшного суда – языки всепожирающего пламени безжалостно уничтожали резную мебель, бесценные картины, старинные гобелены… Неожиданно раздался страшный грохот, и крыша южной башни рухнула – пламя на секунду разлилось в стороны, после чего опало. Бой колокола оборвался, и снова раздался грохот – это обрушилась западная галерея.

К утру от Замка Трёх Корон остались лишь дымящиеся каменные руины. Обыватели Стокгольма, глядя на почерневшие стены и пустые глазницы окон, вдыхая горький и едкий смрад пожарища, осеняли себя крёстным знамением и шёпотом переговаривались о том, что последние события: смерть короля Карла и гибель замка – являются предзнаменованием к более мрачным и страшным событиям, которые вскоре обрушатся на Шведское королевство.

Глава VII. Зал Московитов Кенигсбергского замка

Вечерняя мгла окутала Домский собор Богоматери и Святого Адальберта, древний замок рыцарей Ордена дома Святой Марии Тевтонской в Иерусалиме, шпиль кирхи Юддитен, крышу кирхи Святой Троицы в Хаберберге, башню кирхи святого Николая в Штайндаммере, колокольни костёла Святой Елизаветы, башенки ратуш Кнайпхофа, Альтштадта и Лёбенихта…

Над Кёнигсбергом тихо опускалась ночь.

Кёнигсберг! Основанный на землях уничтоженных германцами пруссов, этот город-крепость на столетия стал форпостом для немецкого «натиска на восток». Если бы камни умели говорить, то каждый камень крепости тевтонских рыцарей рассказал бы немало историй, написанных кровью и выжженных калёным железом.

В 1190 году герцог Швабии Фридрих VI фон Гогенштауфен основал новый рыцарский орден – Орден дома Святой Марии Тевтонской в Иерусалиме. Однако звезда крестоносцев уже начала неумолимо клониться к закату – во власти христиан оставалась лишь Акра. Вскоре тевтонские рыцари были вынуждены возвращаться обратно в Германию, где для ордена не было свободных земель, а становиться нищенствующими монахами благородные братья-рыцари не желали. Но ордену неожиданно улыбнулась удача – князь Мазовии Конрад из династии Пястов обратился к великому магистру Герману фон Зальцу с предложением разместить орден в Кульмской земле, дабы с помощью тевтонских мечей обратить в истинную католическую веру язычников-пруссов. Впрочем, была у князя и другое желание – превратить тевтонских рыцарей в свое послушное орудие, дабы расширить собственные владения.

О политическая близорукость! Конрад Пяст не мог и представить, какое чудовище он приютил в собственном доме, сколько потоков крови прольётся из-за его необдуманного и легкомысленного поступка, сколько польских жизней оборвётся вследствие его безрассудных честолюбивых замыслов!

Впрочем, первое время всё, казалось, шло по плану польского князя. Братья-рыцари быстро освоились на польских землях, методично и планомерно вырезая пруссов и основывая на месте выжженных селений свои крепости: Мариенбург, Торн, Кенигсберг, Эльбинг, Орденсбург, Гердауэн... Остатки коренного населения были ассимилированы и германизированы – и уже спустя два столетия от пруссов осталось только одно название. Когда миссия по «крещению» Пруссии была завершена, орден попытался расширить свои владения за счёт Пскова, Новгорода, Литовского княжества, а затем и очередь дошла до Польского королевства.

Первый удар колокола пробил в ноябре 1308 года, когда пришедшие на помощь Гданьску братья-рыцари вероломно обратили свои мечи против горожан и поголовно вырезали население и сожгли польский город, который несколько дней назад торжественно – на Библии! – клялись защищать. Лишь тогда польские монархи осознали опасность, исходящую от Ордена – но понадобилось целое столетие непрерывных войн, пока в кровавый “Drang nach Osten“[4] был, наконец, остановлен: в 1410 году под Грюнвальдом объединенное войско Восточной Европы наголову разгромило объединенное войско Западной Европы. Мощь Тевтонского ордена была подорвана – однако в роли невольного спасителя тевтонцев вновь выступила Польша – король Владислав I Ягайло, испугавшись собственной победы, приказал остановить боевые действия и подписал с орденом постыдный и позорный Торуньский мир.

Но даже после столетий кровавых войн польские короли строили планы подчинить себе Тевтонский орден. Предпосылки для этого были – в 1511 году магистром ордена был избран Альбрехт фон Гогенцоллерн, приходившийся племянником польскому королю Сигизмунду Старому. Понадобилась ещё одна война, чтобы дядя и племянник, наконец, пришли к полюбовному соглашению: Сигизмунд дал добро на преобразование Тевтонского ордена в герцогство на правах вассала Польши, а Альбрехт принес вассальную клятву Сигизмунду. Казалось, отныне между Краковом и Кёнигсбергом наступила эра мира и взаимопонимания. Однако История пошла по пути, который никто не мог предсказать: ветвь прусских Гогенцоллернов пресеклась, и герцогство досталось курфюрстам Бранденбурга. Так Польша оказалась «зажатой» между двух владений Гогенцоллернов – Пруссией и Бранденбургом. Пока Речь Посполитая была сильна, подобное соседство ей ничем не угрожало. Но пройдут столетия, и Пруссия захватит большую часть исконно польских земель, а от Польши не останется даже названия: её бренные останки будут именоваться «Новой Восточной Пруссией», «Западной Пруссией», «Южной Пруссией»... Частью Южной Пруссии станет и Мазовия со своей столицей – Варшавой. Такова будет цена, которую заплатят потомки Конрада Мазовецкого за политическую близорукость своего недальновидного предка…

Впрочем, вернёмся к нашему повествованию.

Вечером 9 мая 1697 года возле дома купца Христофора Негеляйна, расположенного на Длинной улице Кнайпхофа, остановилась карета с двумя лакеями на запятках. Из кареты проворно выскочил обер-президент государственного совета Герцогства Пруссии барон Эбергард Христоф Бальтазар фон Данкельман и, подойдя к двери, негромко постучал. Тотчас из дома, кутаясь в плащи, вышли два человека – фон Данкельман почтительно согнулся в поклоне и поспешил к карете, услужливо распахивая дверцы. Гости разместились на скамье, обер-президент сел напротив, кучер щёлкнул кнутом – и карета легко покатилась по булыжным мостовым по направлению к орденскому замку.

А в самом большом зале замка, именуемом Залом Московитов, нетерпеливо расхаживал человек, одетый в расшитый золотом жюстокор из чёрного бархата, с золотыми пуговицами, серые шёлковые чулки и чёрные туфли из блестящей кожи с золотыми пряжками – то был маркграф и курфюрст Бранденбургский, герцог Прусский Фридрих III фон Гогенцоллерн. Было заметно, что его светлость немного нервничает: некоторое время он то рассматривал безукоризненно расставленные на обеденном столе столовые приборы, то подходил к окну, стараясь что-то разглядеть в вечерней мгле, то задумчиво застывал возле огромного деревянного глобуса. Наконец в коридоре послышались голоса, шум приближающихся шагов, двери распахнулись, и в Зал Московитов вошёл долгожданный гость – Пётр Алексеевич, Божьей милостью царь и великий князь Всея Великая, Малая и Белая Руси.

Фон Данкельман, согнувшись в поклоне и пятясь задом, неслышно притворил двери, оставляя монархов наедине.

– Рад видеть у себя столь высокого гостя, – Фридрих сделал жест рукой, указывая на сервированный стол.

Пётр, не заставляя себя упрашивать, опустился на резной золочёный стульчик. Курфюрст сел напротив и поднял гранёный фужер из богемского стекла.

– Брат мой, я пью за вашу страну, которая не имеет себе равной не только в Европе, но и во всем мире.

По губам Петра скользнула мимолётная улыбка.

– Если, разумеется, не считать вашего герцогства.

Фридрих, пригубив вино, со вздохом поставил фужер на стол.

– Не льстите мне, брат мой. Вокруг Пруссии и Бранденбурга, словно грибы после дождя, вырастают новые королевские престолы. Вильгельм Оранский надел на себя корону Англии и Шотландии. А мой кузен Фридрих Август вот-вот водрузит на голову польскую корону. Даже этот мальчишка, Карл фон Пфальц-Цвейбрюкен, стал королём Швеции. А Пруссия? Нам остается довольствоваться короной курфюрста…

– Но польский престол пока вакантен, – заметил Пётр.

Фридрих снисходительно улыбнулся.

– О нет, мне не по душе польские обычаи.

– Кстати о Польше, – Пётр вытер грязные руки прямо о белоснежную скатерть – Фридрих сделал вид, что не заметил этого. – Не скрою, что я не меньше вашего желаю саксонскому курфюрсту сесть на варшавский престол. Но одного желания мало.

При последних словах курфюрст замялся.

– Я в душе полностью согласен с вами и также считаю, что для поляков будет истинным счастьем будет находиться под скипетром Веттинов. Но я не в состоянии оказать моему брату Фридриху Августу никакой помощи – для этого у меня нет ни сил, ни средств.

Пётр поставил фужер на стол. Он знал истинную причину отказа – король Людовик целенаправленно расчищая путь принцу де Конти к польскому трону, потребовал от бранденбургского курфюрста, чтобы тот не оказывал саксонцу никакой помощи.

В зале нависла неловкая тишина. Наконец курфюрст встал со стула и подошёл к огромному деревянному глобусу, установленному в углу зала.

– Брат мой, я понимаю вашу обеспокоенность. Но поймите и меня – Пруссия слишком мала, слаба, я бы даже сказал – ничтожна – по сравнению с вашей страной. Я зажат между крупных держав Европы, – Фридрих указал пальцем на две небольших, почти микроскопических, но выделенных золотой нитью области, расположенные к северо-западу и северо-востоку от Речи Посполитой. – Затронь я чьи-либо интересы – мою Пруссию раздавят, как скорлупку. Скажу больше: единственное, что заставляет считаться европейские дворы со мной, так это моя супруга, через которую я породнён с Вельфами. Для Бурбонов, Габсбургов, Пфальцев, Веттиннов или Браганса, мы, Гогенцоллерны – всего лишь парвеню, с которыми стыдно садиться за один стол, – курфюрст толкнул шар, и земное яблоко медленно закрутилось вокруг своей оси.

– Ваша светлость смотрит на вещи слишком мрачно.

– Я смотрю на вещи так, как они есть, – с горечью в голосе ответил Фридрих. – Я намного старше вас, и я знаю европейскую политику изнутри. Позвольте быть мне откровенным – то, что я скажу вам сейчас, вам не скажет никто. Вы затеяли кампанию, обречённую на провал. Да, война, которую вы ведёте с ханом Крыма во имя дела христианского, уже снискала вам великую славу, не принесёт вам никакой выгоды. Времена крестовых походов – да подтвердят вам эти стены, – курфюрст взмахнул рукой, словно призывая в свидетели сводчатые стены зала Московитов, – безвозвратно миновали. Помяните моё слово – и Леопольд, и Вильгельм, и уж тем более Людовик не окажут вам никакой помощи. Они будут вам улыбаться, оказывать вам пышный приём – но при этом будут вредить вам во всяком начинании. Вы просто увязните в большой войне с Османской империей, причём увязните в одиночку. Но даже если вы полностью сокрушите Крым, чего вы добьётесь? Чёрное море есть внутреннее море Турции, и султан при любом раскладе закроет вам путь через проливы. А выход к Балтике сулит вашему величеству куда больше выгод. Раньше по нему пролегали торговые пути Ганзы, теперь на его берегах находятся мировые столицы. Но главное – если вы обратите свой взор к морю Балтийскому, то обретёте многих союзников, а первый союзник находится перед вами, – вернувшись к столу, курфюрст вновь наполнил свой бокал красным вином. – Я не жду от вас ответа немедленно. Но знайте: двери моего дома всегда открыты для вашего царского величества. Уверен, что к этому союзу присоединится и наш брат Фридрих Август.

Пётр, не отвечая, раскурил трубку от свечи, затем встал из-за стола, подошёл к глобусу и остановил вращение земного яблока.

На часах ратуши Кнайпхоф пробило два раза, когда карета фон Данкельмана вновь остановилась на Длинной улице. Прусский обер-президент с низким поклоном распахнул дверцу – и Пётр в сопровождении Меньшикова вошёл в гостеприимный дом купца Негеляйна.

Внутри царя уже ждал два гонца с письмами – из Варшавы и Вены. Резидент при дворе императора Леопольда дьяк Кузьма Никитич Нефимов сообщал, что турецкий султан через короля Людовика пообещал радным панам в случае избрания принца Конти вернуть Польше Каменец-Подольск. Эту информацию подтверждал и дьяк Алексей Никитин.

Пётр дважды перечитал оба письма, после чего спрятал их в карман. Борьба за трон польский престол, антитурецкий союз, за выход к морям – всё это сплелось в один гигантский клубок под названием «Европейская политика», разобраться в которой неискушённому молодому царю было далеко не просто.

Царь в сопровождении Меншикова поднялся в отведённую ему комнату. Спустя десять минут в доме купца Христофора Негеляйна послышался богатырский храп государя Всея Великая, Малая и Белая Руси.

Глава VIII. Диспут о “Summae contra gentiles” Фомы Аквината

Над Варшавой нависли густые свинцовые тучи. Холодные струи дождя стекали по черепичной крыше, барабанили в стёкла, в стремительном круговороте мчались по свинцовым водосточным трубам. Дворец Примасов был погружён во тьму – лишь в двух боковых окнах на втором этаже горел неяркий свет.

Архиепископ гнезненский Михаил Радзиевский, укутавшись в меховую накидку, сидел напротив камина и в пятый раз перечитывал послание его святейшества Иннокентия XII: римский понтифик уведомлял примаса Польши о том, что месяц назад курфюрст саксонский Фридрих Август принял в Бадене таинство крещения от епископа раабского Цейса. Кроме того, раабский епископ издал специальный акт, коим засвидетельствован переход курфюрста в лоно святой Римской католической церкви.

Архиепископ вложил послание папы в лежавший на столе фолиант, на кожаном переплёте которого тускло сверкнула надпись “Summae contra gentiles”[5], после чего закрыл глаза и устало откинулся на спинку кресла. Примас не сомневался, что, ввязавшись в борьбу за корону Речи Посполитой, саксонский курфюрст без особого сожаления пожертвует верой отцов. Однако то обстоятельство, что на сторону Фридриха Августа встанет его святейшество Иннокентий XII, ломало всю хитроумную комбинацию, выстроенную Радзиевским для избрания принца де Конти польским королём.

Раздалась мелодичная музыка. Примас открыл глаза и посмотрел на настольные позолоченные часы, выполненные в форме небесного глобуса – осыпанная рубинами стрелка достигла латинской цифры "I". Вдалеке послышались торопливые шаги, дверь отворилась, и в кабинет вошёл костёльный служка.

– Ваше высокопреосвященство, прибыл французский посланник. Вы просили его прибыть для диспута о Фоме Аквинском.

– Да, я помню, – Радзиевский взял бронзовую кочергу и помешал догорающие угли. – Проси.

В кабинет неслышно вошёл Мельхиор де Полиньяк.

– Ваше преосвященство, хочу изъявить вам моё почтение и благодарность за то, что пригласили меня для беседы…

– Не будем тратить время на церемонии, у нас его не так много, – примас указал французскому посланнику на соседнее кресло. – А вот вопросов надо обсудить немало.

– Слушаю, ваше преосвященство, – аббат опустился в кресло.

Примас с минуту наблюдал за языками пламени, после чего перевёл взгляд на гостя.

– Во-первых, я хотел вам сказать, что представитель саксонского курфюрста граф фон Флемминг прибыл в Варшаву.

– Я об этом знаю. Не сомневаюсь, что он начнёт активно агитировать за Фридриха Августа.

– Он уже встретился с Огинским и Пацем. По имеющимся у меня сведениям, курфюрст заложил фамильные драгоценности и увеличил налоги. Кроме того, через банкира Исаака Беренда Леманна он продал герцогу Ганноверскому свои права на герцогство Сагсен-Лауэнбургское и заложил город Мансфельд саксонскому духовенству. В настоящее курфюрст располагает суммой в четыре с половиной миллиона гульденов.

– Ваше преосвященство хорошо осведомлены.

– Иначе и быть не может, – Радзиевский поправил кочергой полено в печи. – Но мне неизвестно, какой суммой располагаете вы.

По губам аббата пробежала еле заметная улыбка.

– Я получил от своего короля семь миллионов ливров.

– Думаю, карта курфюрста будет бита, – примас поставил кочергу в сторону. – Завтра будет заседание сейма, на котором будет предоставлено слово послам, Я полагаю, что вам целесообразно взять слово первым.

– Обычно выигрывает тот, кто говорит последнее слово.

– Насчёт этого не извольте волноваться. Неделю назад конвокационный сейм утвердил на должность маршалка элекционного сейма Станислава Белинского. Можете на него всецело положиться – это наш друг. После вашей речи он даст слово посланнику императора. К счастью, фон Страатманн не наделён столь богатым красноречием, как вы, зато способен утомить своим многословием кого угодно. После его выступления Белинский вновь даст высказаться вам – таким образом, последнее слово останется за вами.

Французский посланник задумчиво пожевал губами – его нерешительность не ускользнула от кардинала.

– Вас что-то смущает?

– Меня беспокоит московский посол.

– Это пустяки, – Радзиевский криво улыбнулся. – Белинский просто не предоставит ему слова.

– Очень на это надеюсь.

– Можете на меня положиться, – примас плотнее завернулся в мантию. – Итак, с первым вопросом мы решили. Теперь второе. Насколько мне известно, граф Флемминг от имени саксонского курфюрста будет обещать присоединить к Речи Посполитой Ливонию, которая ныне принадлежит шведскому королю. На мой взгляд, это довольно сильный ход, и вам надо его парировать.

Полиньяк на минуту задумался.

– Ну что же… их высочество принц де Конти торжественно пообещает вернуть для Речи Посполитой Каменец из турецкого владычества.

– Неплохо, неплохо, – кардинал согласно кивнул головой. – Можете пообещать и побольше, не стесняйтесь. Берите пример с его милости Ливио Одескальки, племянника почившего Иннокентия XI – да упокой Господь его душу – в случае избрания на престол Речи Посполитой он пообещал уступить посполитому панству всех своих любовниц.

Оба собеседника рассмеялись.

– Кстати о его святейшестве папе, – Полиньяк чуть понизил голос. – Вам не кажется, что святой отец занял слишком осторожную позицию? Его слово в пользу принца де Конти было бы сейчас как нельзя кстати…

Радзиевский, не торопясь с ответом, взял несколько поленьев и бросил их в камин.

– Я вынужден вас разочаровать. Только что я получил от его святейшества послание. И его содержание вряд ли добавит вам оптимизма.

– Могу ли я ним ознакомиться?

– Да, разумеется, – не сводя с посланника пристального взгляда, примас взял со стола фолиант и вынул из него лист бумаги. – Но помните: о его содержании никто не должен знать.

Полиньяк жадно пробежал глазами текст, затем перечитал вновь – как следовало из текста, его святейшество папа принял решение, что будет держать нейтралитет между саксонским курфюрстом, новообращённым католиком, и кандидатом, предложенным наихристианнейшим королём Людовиком.

– Почему католиком? Ведь курфюрст – лютеранин, – Полиньяк перевернул лист бумаги, словно надеясь найти объяснения на обратной стороне. – Как его святейшество это допустил? Он дал моему государю обещание поддержать кандидатуру принца де Конти.

Архиепископ гнезненский пожал плечами.

– У святого отца свои планы. Впрочем, пока об этом знает ограниченный круг людей – курфюрст предпочитает хранить всё в секрете. Полагаю, что он раскроет карты непосредственно перед элекцией.

Полиньяк погрузился в размышления. Иннокентий XII был многим обязан Людовику XIV – в конце концов, само избрание кардинала Антонио Пиньятелли дель Растрелло на папский престол стало возможным исключительно благодаря вмешательству французского короля. С первых дней своего понтификата папа Иннокентий неизменно придерживался французской стороны. Однако на этот раз, очевидно, римский епископ преследовал собственные цели, которые шли вразрез с планами Людовика.

Радзиевский, словно угадав ход мыслей собеседника, развёл руками.

– Увы, его святейшество начал собственную игру. Скажу больше – вчера из Кёльна прибыл кардинал Джованни Антоний Давиа. И, насколько мне известно, его святейшество папа дал поручение нунцию всячески поддерживать кандидатуру саксонского курфюрста.

– Ну что же, будем исходить из того, что имеем… – глухо произнёс француз.

Часы в виде глобуса издали мелодичный звон и пробили два раза.

– Наш диспут о Фоме Аквинском подошёл к концу, – примас поднялся с кресла. – До скорой встречи, монсеньёр де Полиньяк. Не отчаивайтесь. Завтра мы возьмём реванш.

Полиньяк отвесил поклон и вышел. Радзиевский посмотрел вслед французу, после чего вновь спрятал папское послание в книгу.

В окно продолжали барабанить холодные капли дождя.

Глава IX. Слово русского царя

Под сводами раздавался громкий голос французского посла:

– Достопочтенные сенаторы и рыцари! Не без внутреннего волнения решаюсь я предстать перед вами в этот непростой для вашей отчизны час. Прошёл уже год с того дня, как скончался славный король Ян Третий – да упокой Господь его душу! Ваш славный, великий и непобедимый король, защитник христианской веры, оставил после себя сильную державу, могущество которой испокон веков покоилась на трёх основаниях: воинская доблесть польского рыцарства, незыблемость древних законов и обычаев, нерушимость шляхтецких вольностей. Так было установлено в незапамятные времена, ещё при создании славного Польского королевства, и так пребудет во веки вечные! Это фундамент, на которых стоит ваше славное государство! И в этот непростой час, когда Республика Обоих народов, лишенная главы, старается вознаградить понесенную ею утрату и изыскать меры к отражению тех бедствий, которыми грозят ей как её внутренние, так и внешние враги, я обращаюсь к вам, истинным патриотам своей отчизны. В эту суровую пору лишь от вас зависит судьба Речи Посполитой, только от вас! Многие поколения ваших потомков будут судить вас по тому, как вы сейчас поступите!

Полиньяк перевёл дух и встретился глазами с Радзиевским – примас одобряюще кивнул ему головой.

– Достопочтенные сенаторы и рыцари! – продолжил француз. – В летописях истории наших стран вы встретите доказательства, как стара, как прочна и бескорыстна дружба, связывающая Французское королевство с Речью Посполитой. Не со вчерашнего дня наши нации питают взаимную привязанность друг к другу. Нужно ли ворошить прошлое и напоминать, как французское и польское рыцарство бок о бок сражалось с османами в битве при Никополе? Стоит ли напоминать высокому собранию, как высоко, как достойно носили польскую корону Мария Луиза де Гонзага и Мария Казимира д'Аркьен? Так не будет ли логичным, если славная Речь Посполитая и Французское Королевство во имя католической веры и впредь будут выступать вместе, как повелевает нам воля Небес?

Эмоциональная речь Полиньяка была выслушана одобрительным шепотом. Французский посол отвесил поклоны кардиналу-примасу и радным панам, после чего вернулся на свое место. Едва Полиньяк опустился в кресло, слово взял цезарский посланник фон Страатманн.

– Ясновельможные паны! Я всегда относился с уважением к законам и обычаям, на которых зиждется фундамент Республики Обоих Народов. Польша всегда была сильна свободами и вольностями посполитого панства. Но что же будет со свободами, если на престол Республики взойдет ставленник короля, стремящегося к мировому господству, к образованию всемирной монархии? Занятие польского трона принцем французской крови обратит Республика Обоих Народов во французскую провинцию. В то же время самым горячим желанием моего государя, его святейшего императорского величества Леопольда I, является сохранение ваших древних прав и вольностей. Так не будет ли лучше, если вы изберёте себе в государи монарха, владения которого не столь обширны, и который не будет представлять опасности для священных устоев, на коих зиждется великолепное строение Речи Посполитой?

Едва фон Страатман сел в кресло, Полиньяк вновь попросил слово.

– Вельможные паны! Если курфюрст саксонский взойдет на трон, вера ваших отцов подвергнется преследованиям. Если сенат может состоять только из католиков, то потерпит ли нация, чтобы скипетр её республики находился в руках протестантского князя после того, как его держал король Казимир, которому Святой Престол пожаловал титул Ортодоксального за очищение сената от еретиков-схизматов? И как на вас будет взирать с небес славный король Ян Собеский – защитник католической веры? Готовы ли вы ради сиюминутной выгоды предать веру ваших отцов и дедов? Да и выгоду вы получите более чем сомнительную. Не забывайте, что император слишком близкий сосед, и его надобно опасаться. Германская империя, предлагая вам короля, имеет в виду лишь интересы своего честолюбия. Король Франции отдален географически от Польши, он не может вредить Республике и может быть ей полезен. Франция, предлагая своего кандидата, правда, желает нанести ущерб венскому двору, но лишь тем, что избавит вас от влияния Австрии. Вы спрашиваете сторонников принца Конти: «Что скажет император?» Император должен будет признать, что поляки обладают большею мудростью и осторожностью, чем их неразумные соседи, несчастные венгры и чехи! Вот почему ваши предки, находясь некогда в таком же положении, как и вы сейчас, предпочли Генриха Валуа Эрнесту Австрийскому!

Однако напоминание о Генрихе Валуа, бежавшего из Польши ради французской короны, вызвало бурю негодования среди сторонников Якоба Собеского. С мест послышались выкрики:

– Так что же король Генрих бежал из Республики?

– Французу нет дела до нужд Речи Посполитой!

– Где гарантия, что Людовик Конти не бросит нас, как бросил Генрих Валенсий?

Впрочем, Полиньяк был готов к подобному повороту – ответ у него был заготовлен заранее.

– Ничего подобного не может случиться с принцем Конти. В порядке престолонаследия девять принцев отделяют его от французского престола! Это служит достаточной гарантией того, что Людовик де Конти останется навсегда верен клятве, данной посполитому панству при вступлении на престол.

Чаша весов явно склонялась на французскую сторону. Фон Страатман вновь попытался взять слово, но он неожиданно зашатался, словно пьяный, его лицо побагровело, а из носа потекла кровь – и слуги едва успели подхватить потерявшего сознание посланника.

Полиньяк, ободренный победой над австрийцем, снова обратился к сенаторам.

– Ясновельможна шляхта! Прошу также учесть, что Польша – единственная нация, с которой Франция никогда не воевала. Вспомните, сколько раз германские государства обнажали свой меч против Польши и Литвы! Нельзя назвать короля Речи Посполитой, которому бы не приходилось оборонять свою отчизну от тевтонского вторжения. Но история не представляет нам ни одного примера раздора между нашими государствами. Я вижу в этом волю Творца Небесного, Который предопределил наши народы к вечной дружбе и постоянному союзу, если не по оружию, то по взаимной привязанности. Можно сказать, что мы всегда представляли как бы одну нацию, и в таком единстве чувств и деяний мы всегда должны жить и на будущее время! Тевтонский меч – извечная угроза для Польши, французская шпага – оборона и защита Речи Посполитой!

Последние слова Полиньяка были встречены одобрительным гулом сторонников Сапег.

Никитин, до того момента молчавший, поднялся со своего кресла.

– Ясновельможные паны сенаторы, прошу слова.

Радзиевский хмуро посмотрел на Белинского.

– Сейчас не время, пан посол, – холодно произнес маршалок. – Час поздний.

– Имею полномочие прочитать послание моего Государя, которое я ранее направлял их милости примасу-кардиналу, но которое он не довел до сведения радных панов.

По залу опять пробежался гул голосов. Со своего места сорвался Пшебездовский.

– Лишение шляхты права заслушать московского посла есть нарушение наших прав!

Кардинал Радзиевский поднял руку.

– Из-за многих дел я ознакомился с письмом государя царя и великого князя московского только вчера вечером, поэтому не успел довести его содержание до панов сенаторов.

– Примас, скрыв письмо, посягает на права всего сейма! – продолжал кричать Пржебендовский.

Со своего кресла поднялся князь Григорий Огинский.

– Послание московского государя Петра содержит сведения, имеющие важное значение для Республики Обоих народов. Если примас не позволит огласить послание, я покину сейм и не признаю его результаты!

Со своих мест вставали другие противники французской партии: Пац, Котелл, Поцей.

Белинский обречённо махнул рукой и устало опустился в кресло. Никитин, не торопясь, развернул длинный лист бумаги. В зале гулко зазвучали слова, написанные царём Петром в Митаве:

– Когда бы в Польском государстве француз королём стал, то не только против неприятеля Креста Святого союз, но и Вечный Мир с Польшей был бы крепко поврежден. Того ради мы, Великий Государь, имея к Государям вашим Королям польским постоянную дружбу, также и к панам, раде и Речи Посполитой, такого короля с французской и турецкой стороны не желаем, а желаем, чтоб вы выбрали из какого ни есть народа, только бы он не противной стороны, в доброй дружбе и крепком союзе с нами и Цесарем Римским, против общих неприятелей Креста Святого…

Когда русский посланник закончил читать, в зале поднялся шум и гвалт. Несмотря на витиеватый стиль послания царя, смысл письма был понятен каждому сенатору: в случае избрания французского принца Россия расторгнет Вечный мир с Речью Посполитой и начнет военные действия.

Среди сторонников Сапег раздались выкрики:

– Царь не смеет угрожать Польше!

– Посол московитов должен ответить за оскорбление, нанесённое сейму!

– Предатели должны ответить за свои преступления перед Республикой!

Со своей скамьи вновь сорвался Пшебездовский.

– Кто назвал меня предателем? Выходи, и я посмотрю, так ли остра твоя сабля, как язык!

Несколько панов во главе со Станиславом Понятовским, выхватив сабли, ринулись к Пшебездовскому, на помощь последнему бросились Поцей и Котелл – шляхте едва удалось разнять панов.

Радзиевский от досады заскрипел зубами. Бросив исполненный ненависти взгляд на московита, примас резко поднялся с кресла и в сопровождении Анджея Залуского вышел из зала.

Никитин вытер пот со лба. Главное было сделано – сеймовое большинство, с таким трудом созданное примасом, вновь развалилось.

Глава X. Да здравствует король Людовик!

Утром 26 июня долина Воли между селом Велька Воля и Варшавой была полна народу и представляла собой величественное зрелище. По окраинам её было разбито множество шатров, в которых размещалась присутствовавшая на элекции шляхта, а в середине, окопанный рвом и огороженный стеной, находился так называемый Круг – непосредственное место голосования. В центре Круга был установлен огромный шатер, над которым реяло гигантское красно-белое полотнище с гербом Речи Посполитой. Для сообщения с Варшавой через Вислу был построен мост, в качестве опор которому служили деревянные суда.

С раннего утра Варшава пришла в движение – кортежи магнатов под охраной собственных отрядов, кареты епископов в сопровождении десятков монахов, воеводы, кастеляны, мечники в сопровождении слуг, жолнеров, гайдуков, тысячи конных и пеших шляхтичей – казалась, вся Речь Посполитая устремилась в долину Воли.

Примас Радзиевский, до некоторого времени желавший оставаться в стороне, скрылся в шатре, поручив вести дела плоцкому епископу Анджею Залускому.

– Предлагаю кандидатуру принца Франсуа Людовика де Бурбона де Конти. Принц – добрый католик, он никогда не впадал в ересь и всегда был верен святой Римской церкви, – объявил епископ Плоцкий. – Кроме того, принц – племянник наихристианнейшего короля Людовика Французского, и в лице нового монарха Республика обоих народов обретет могущественного союзника и верного друга в лице Королевства Франции. Наконец, принц де Конти – храбрый воин, воевавший под знамёнами славного герцога Люксембургского, доказавший не словом, а делом свои воинские доблести.

Не вставая с кресла, примас повернулся к сенаторам.

– Кто за то, чтобы Франсуа Людовик де Бурбон де Конти был королём Польским?

И тотчас три сенатора: воеводы серадзский, равакский и прусский – поддержали французскую кандидатуру.

Начало было задано. Один за другим члены элекционного сейма высказывались в пользу принца, а за пределами Круга уже послышались крики:

– Виват Конти!

– Да здравствует король Людовик!

Но в этот миг, когда чаша весов начала уверенно склоняться на сторону французской партии, раздался громовой рев Пржебендовского:

– Не дозволяю!

Залуский повернулся к шляхтичу.

– Не дозволяю! – твердо повторил Пржебендовский. – Нарушена конституция сейма! Епископ не вправе начинать голосование, не назвав всех кандидатов!

Великий гетман литовский встал со скамьи, и вслед за ним встали его спутники.

– Ах ты пся крёв! – сторонник Сапег, шляхтич Шапский выхватил пистолет и навел на Пржебендовского. Грохнул выстрел, но стоявший рядом ксёндз перехватил руку Шапского, и пуля ушла в небо.

– Курва! – выругался Пржебендовский, выхватывая саблю. – Вот я тебя!

По знаку литовского гетмана сторонники литовского гетмана пришли в движение – Понятовский во главе группы шляхтичей схватились за сабли. Однако в это же мгновение коронный гетман Яблоновский отдал приказ своим отрядам выстроиться в боевой порядок. Противоборствующие стороны с оружием в руках стояли друг напротив друга. Казалось, ещё мгновение – и вся долина Воли превратится в поле междоусобной битвы.

Примас Радзиевский выбежал из шатра.

– Остановите же их, они перебьют друг друга!

Замелькали рясы монахов, взметнулись вверх четырехконечные кресты, призывая стороны к примирению, забегали гайдуки, пытаясь разнять дерущихся панов. Ни у литовского, ни у коронного гетмана не хватило духу отдать роковой приказ – страсти постепенно улеглись, лишь кое-где вспыхивали кулачные стычки между панами.

К Радзиевскому подошли епископ куявский Станислав Добский и папский нунций Джованни Антоний Давиа.

– По сеймовой конституции необходимо огласить имена всех претендентов, – негромким, но твёрдым голосом заявил епископ куявский. – В противном случае избрание любого кандидата будет неминуемо оспорено проигравшими.

– Речь Посполитая стоит на грани домовой войны. Неужели ваше преосвященство хочет зажечь её пожар?

Кардинал-примас хмуро посмотрел на обоих прелатов, после чего махнул рукой епископу плоцкому. Залуский взял в руки другой лист и надрывным голосом принялся читать:

– Их милость Ливио Одескальки, Божьей милостью наследный герцог Браччано, Сирмио и Чери. Их милость Якоб Собеский, князь Олавский, сын покойного Яна Третьего, Божьей милостью короля Польского, великого князя Литовского. Их милость Фридрих Август Веттин, Божьей милостью курфюрст Саксонский. Их милость Якоб Стюарт, принц Уэльский, сын Якоба, Божьей милостью короля Английского и Шотландского. Их милость Карл Филипп Виттельсбах, сын Филиппа Вильгельма, Божьей милостью курфюрста Пфальского. Их милость Людовик Вильгельм Церинген, Божьей Милостью маркграф Баденский, герой битв под Веной, Потачиной, Ниссой, Сланкаменой. Их милость Леопольд Иосиф, Божьей Милостью герцог Лотарингии и Бара, кавалер Ордена Золотого Руна…

Наконец Залуский закончил чтение. Радзиевский поднялся с кресла и, преклонив колени, воздел руки к небесам.

– Да ниспошлет Господь милость свою на Речь Посполитую, и да вручит Он корону самому достойному!

Вслед за примасом на колени опустились послы. К небесам вознеслась молитва к Господу ниспослании на послов сейма мудрости, дабы решить вопрос избрания короля на благо святой Римско-католической церкви и Речи Посполитой.

Едва примас окончил молитву, шляхта повскакала с колен.

– Виват принц Конти!

– Виват курфюрст Фридрих Август!

– Виват королевич Якоб!

Долина Воли пришло в движение. Вновь то здесь, то там вспыхивали стычки. Быстро определились два лагеря – сторонников французского принца и саксонского курфюрста, между которыми колыхалось море неопределившихся послов.

– Диссидент не может быть королём! – неслось со стороны приверженцев де Конти. – Не дадим еретику править Республикой Обоих Народов!

– Господь не оставит Польшу, пока Польша будет верна Господу!

– Боже, храни Речь Посполитую!

Примас Радзиевский с удовлетворением наблюдал, как количество сторонников де Конти постоянно увеличивается, в то время как лагерь приверженцев Фридриха Августа стал постепенно таять.

Пржебендовский, понимая, что наступил решающий момент, выхватил грамоту.

– Я имею письмо от его святейшества папы Иннокентия XII, свидетельствующее, что саксонский курфюрст саксонский вернулся в лоно святой католической церкви! Отныне Фридрих Август является добрым католиком, как и мы с вами!

Заявление Пржебендовского вызвало бурю негодования в лагере контистов.

– Письмо подделано!

– Ложь! Это ложь!

– Кто назвал меня лжецом? – Пржебендовский с побагровевшим лицом выхватил саблю. – Выходи, если не трус!

Из-за спины Пржебендовского появились епископ куявский Станислав Добский и папский нунций Джованни Антоний Давиа.

– Готов засвидетельствовать истинность слов пана Пржебендовского! – кричал епископ куявский. – Курфюрст Саксонский принял причастие святых тайн!

– Обращение саксонского курфюрста в католицизм есть чудо, совершенное в честь Речи Постолитой! – надрывался нунций. – Именно из Саксонии вышел это исчадие ада, порождение сатаны Мартин Лютер! На дверях церкви Виттенберга этот еретик прибил свои девяносто пять тезисов, помрачивших умы добрых католиков! В замке Вартбург – резиденции Фридриха Саксонского Веттина, ландграфа Тюрингии – спасался «юнкер Йорк» от справедливого гнева императора Карла V! Именно Саксония стала колыбелью ереси, которая, словно заразная болезнь, словно оспа или чума, расползлась по всей Европе и расколола христианство. Теперь же отпрыск Веттинов изъявил желание вернуться в лоно святой католической церкви! С Саксонии ересь началась – здесь же она и найдет свой конец!

Поле Воли расколола гигантская трещина – более половины послов встала на стороне Людовика де Конде, чуть меньше – на стороне Августа фон Веттина. Лишь на окраине собралась собралось немногочисленная кучка самых преданных сторонников королевича Якоба – шляхтичи из Великой Польши, Краковского и Плоцкого воеводств. Сам королевич, сгорая от унижения, скрылся в карете.

Из рядов сторонников французского принца доносилось торжествующее:

– Виват король Людовик!

– Да здравствует Речь Посполитая!

К примасу приблизился епископ плоцкий.

– Надо делать подсчёт голосов и объявлять результаты элекции.

Радзиевский не смог сдержать торжествующей улыбки.

– Я вижу. Однако час уже поздний. Пусть всё остаются на своих местах.

– Но промедление может быть губительно!

– Постановляю: подсчёт голосов и провозглашение Людовика королём польским будет совершено завтра утром. Прошу объявить об этом.

Радзиевский повернулся к Залусскому спиной и неспеша направился в свой шатёр, в центре которого был установлен небольшой алтарь. Примас машинально преклонил колени перед алтарём, однако его мысли были далеки от общения с Господом – он думал о том, что период бескоролевья заканчивается, а с его окончанием ему предстоит сложить свои полномочия и стать вторым, третьим человеком в Речи Посполитой – но никак не первым! И единственный шанс удержать ускользающую из рук власть – это затягивать проведение избирательных процедур.

Как часто государственные мужи подменяют народные интересы своими, выдавая собственные неблаговидные и корыстные действия за заботу о народе! Стоит ли удивляться, что эти действия чаще всего приводят к результатам, столь далеких от желаемых?

Но накопленная за день усталость делала свое дело – Радзиевский прилег на узкую кровать, закрыл глаза и тотчас погрузился в сон.

Поле Воли накрывала ночная мгла.

Глава XI. Двоецарствие

В палатке папского нунция Джованни Антония Давиа никто не спал – в ту знаменательную ночь в ней собрались противники французской партии: Казимир Пац, Григорий Огинский, Пржебендовский, епископ куявский Станислав Добский, и архиепископ виленский Константин Бжостовский. Тут же сидели сеймовые послы, ранее поддерживавшие королевича Якоба, но теперь отошедшие от него и желавшие продать свои голоса подороже. Наконец, поодаль расположились представители европейских государей: резиденты королей Швеции и Дании, курфюрстов Бранденбурга и Баварии. Трое посланников держались вместе – то были представитель саксонского курфюрста граф фон Флемминг, императора Леопольда епископ фон Страатманн и русский резидент Никитин.

Первым слово попросил Пржебендовский.

– Паны-рада! Посмотрите правде в глаза: что даст Речи Посполитой принц де Конти, проводящий время на охотах, балах и прочих развлечениях? Наша отчизна нуждается не в развлечениях, а в мире и спокойствии! Нам нужен не король-ребёнок, а король-воин, как Ян Собеский – да упокоится на небесах чистая и благородная душа его! Может ли принести мир и спокойствие на нашу землю французский принц? Нет, тысячу раз нет! Неужели опыт Генриха Валенсия ничему не научил республику? Неужели вы желаете сделать королевские регалии Польши игрушками в руках французского принца? Неужели вы хотите уподобить корону Казимира Великого шутовскому колпаку? Да не бывать этому!

Из глубины шатра кто-то возразил:

– Но король Людовик обещает мир Речи Посполитой!

– Король Людовик щедро раздает обещания, – глухо произнес Пржебендовский. – Но зато очень скуп на деньги, а тем более на солдат. В непростые годы Польша всегда оставалась один на один с врагом. Ответьте мне на вопрос: как помогла нам Франция под Грюнвальдом? Как помогла нам Франция в Лифляндской войне? Как помогла нам Франция, когда на Польшу обрушился шведский потоп? Никак! И сейчас у Людовика найдётся тысяча оправданий, чтобы бросить Польшу на произвол судьбы. Людовик готовится к тому, чтобы взять под свою руку испанскую корону – что ему до нужд республики?

Среди бывших сторонников принца Якоба вновь раздались голоса:

– Мир с Московией ничего не стоит, пока московиты не вернут нам Киева и Смоленска!

– Зато Франция никогда не обнажала свой меч против Польши. Не хватит пальцев, чтобы сосчитать, сколько раз германцы и Московия воевали с нами!

– Нечего нас пугать Турцией – у султана с московским царем свои счеты! Враг нашего врага – наш друг! Друг нашего врага – наш враг!

Хранивший до этой минуты молчание фон Страатманн вдруг поднялся.

– Друг врага – враг, говорите? – громко повторил цесарский посол. –Откройте глаза: король Людовик воюет с моим повелителем, римским императором, с королями Испании, Швеции и Англии, штатгальтером Нидерландов, курфюрстами Баварии и Саксонии. Не много ли новых врагов хочет заиметь Речь Посполитая?

Выкрики с места постепенно стихли. Когда страсти успокоились, слово взял Флемминг.

– Доверяясь французскому королю, Речь Посполитая совершает роковую ошибку. Польша не приобретет друга в лице турецкого султана, но приобретет врагов в лице своих соседей. Это первое. Теперь второе. Говорите, что французский король никогда не обнажал меч на поляков? Ваше счастье, что Речь Посполитая не граничит с королевством Французским – иначе познали бы вы на себе тяжесть франкского меча, который ничуть не легче мечей тевтонского или московского!

Со своей скамьи поднялся Никитин.

– От имени своего государя заверяю: войска князя воеводы Ромодановского не пересекут литовскую границу до тех пор, пока Речь Посполитая будет соблюдать условия Вечного мира. Но ежели Речь Посполитая пойдет на союз с врагами веры христианской… – Никитин повернулся к австрийскому посланнику. – Что будет означать для вашего государя заключение мира Речи Посполитой с Оттоманской Портой?

– Мир с султаном будет означать забвение договоренностей Речи Посполитой со Священной Римской империей, – глухо ответил фон Страатманн.

Никитин обвел взглядом притихших панов.

– Решайте сами, ясновельможные паны, с кем вы хотите быть в союзе.

Еще не рассвело, а лагерь сторонников саксонского курфюрста стал заметно увеличиваться – в него стали переходить послы, ранее поддерживавшие королевича Якоба, и даже паны, ещё вчера державшие сторону принца де Конти. Когда архиепископ гнезненский утром вышел из своего шатра, он не поверил глазам – поле Воли было разделено примерно на две равные части – сторонников саксонского курфюрста и сторонников французского принца.

К примасу подошёл епископ куявский.

– Ваше преосвященство, провозглашение короля необходимо отложить, – по губам Станислава Добского скользнула еле заметная усмешка. – Надо вновь пересчитать голоса.

– Монарх Речи Посполитой избран, – сухо ответил Михаил Радзиевский, и прошёл к алтарю, где его уже ждали ксендзы. К небу понеслись слова: «Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen Tuum…»[6].

Когда молитва стихла, архиепископ гнезненский сотворил крёстное знамение.

– Франциск Людовик де Конти принц де Бурбон, – Радзиевский набрал воздуха в легкие и воскликнул: – Да здравствует король Людовик!

И долина Воли недружно ответила:

– Да здравствует король Людовик!

Нестройный глас торжества сразу же потонул в возмущенных криках негодования. То здесь, то там вновь начались потасовки.

Примас повернулся к епископу плоцкому.

– Надо совершить крестный ход к костёлу святого Яна. Прямо сейчас. Прошу начинать немедленно.

Вверх взметнулись четырехконечные кресты, хоругви – и крестный ход во главе с примасом Радзиевским направился к Варшаве. По пути к костёлу святого Яна Крестителя к процессии присоединялись новые люди, и вскоре за епископом шли уже десятки тысяч человек.

Наконец процессия достигла торговой площади. Столетие назад, в 1596 году, здесь был четвертован казацкий гетман Северин Наливайко – изрубленное на куски мертвое тело атамана несколько месяцев возили по городам Речи Посполитой для устрашения посполитого люда. В 1620 году за покушение на жизнь короля Сигизмунда III здесь был казнён шляхтич Михаил Пекарский – несчастному безумцу отрубили правую руку, затем его привязали к коням и разорвали на части. В 1635 году жители Варшавы видели казнь казацкого старшины Ивана Сулимы, которого четвертовали, а куски тела повесили на стенах города. В 1638 году на этой площади был колесован Якоб Острянин – бунтовщику железным ломом перебили руки и ноги и оставили на колесе, пока осужденный не умер. В том же году на эшафоте был четвертован атаман Павлюк. Ещё совсем недавно на этих камнях за отрицание существования Бога был обезглавлен брестский подсудок Казимир Лыщинский, а мёртвое тело было брошено в костёр…

Какие трагедии разыгрывались на этой площади, сколько крови впитали в себя эти камни – во славу Римско-католической церкви, на благо Речи Посполитой!..

Двери костёла святого Яна распахнулись – и тотчас торжественно зазвонили колокола, оповещая жителей Варшавы об избрании нового короля Польского и великого князя Литовского. В сопровождении прелатов архиепископ гнезненский торжественно вошёл под сумрачные своды древнего храма.

Но пока примас совершал торжественную мессу, оставшиеся в долине Воли сторонники саксонского курфюрста собрались вокруг епископа куявского.

– Провозгласив де Конти королём, примас нарушил правила элекции!

– Надо провозгласить королём Фридриха Августа!

Станислав Добский покачал головой.

– Провозгласить короля может только примас.

– Не время для пустых формальностей, – оборвал епископа Пржебендовский. – Бездействие сейчас более пагубно, чем любой поступок, даже неверный. Действуйте, ваше преосвященство!

Епископ куявский с минуту молчал, затем поднялся на возвышение, набрал в легкие воздуха и воскликнул:

– Да здравствует король Август!

И долина Воли ответила:

– Да здравствует король Август!

Спустя нисколько часов к Варшаве направился второй крёстный ход – и вновь в костёле святого Яна гудел орган, вновь гремел “Te Deum”, и ксендзы во главе с епископом куявским служили торжественную мессу в честь избрания Фридриха Августа королём польским и великим князем литовским.

Ещё утром в государстве не было ни одного короля, а к полуночи появилось сразу два монарха.

Над Речью Посполитой замаячил кровавый призрак гражданской войны.

Глава XII. “Le remède est pire que le mal”

Ранней весною 1697 года в Дюнкерке стояла эскадра из семи военных судов: шести линейных кораблей и одного фрегата – то был знаменитый фрегат “Maure”, вооружённый пятьюдесятью четырьмя пушками. Об истинной цели предстоящей кампании никто не знал – как и того, что король Людовик лично подписал указ, назначив командующим эскадры Жана Бара, самого прославленного французского капера той эпохи.

Жизнь этого удивительного человека напоминает сюжет лихо закрученного авантюрного романа. Сын моряка, он пошёл по стопам отца, начав свою карьеру с самых низов. Во время войны с Голландией Бар набрал команду из самых отчаянных головорезов и занялся самым прибыльным делом того времени – каперством. Первый же бой принёс ему славу – командуя крошечным галиотом “Roi David”, Бар умудрился взять на абордаж восемнадцатипушечный фрегат. Всего за четыре года Бар захватил более семидесяти судов. Вскоре эти подвиги стали известны первому министру Жану-Батисту Кольберу, а через него – Людовику XIV, который произвёл удачливого корсара вначале в капитан-лейтенанты, а затем и в капитаны королевского флота. Но пика славы Бар достиг во время войны за Пфальцское наследство: корсар прорвал англо-голландскую блокаду Дюнкерка, уничтожил голландский рыболовный флот, высадил у Ньюкасла десант, захватил, потопил и сжег несколько десятков английских, голландских, испанских и датских судов. За голову этого французского пирата Лондон назначил награду в тысячу гиней и снарядил крупную эскадру под командованием прославленного вице-адмирала Джона Бенбоу – однако Бар, умело маневрируя, оторвался от преследователей, догнал у Доггер-Банки голландскую эскадру под командованием капитана Рутгера Бакинга и в коротком бою потопил флагман “Raadhuis-van-Haarlem” – от полного разгрома голландцев спасло приближение эскадры Бенбоу. За этот подвиг корсару были пожалованы дворянский титул и рыцарский орден Людовика Святого.

Именно на шевалье де Бара Людовик XIV возложил выполнение секретной миссии, о деталях которой на тот момент никто не знал.

11 июля в Марли, где находился королевский двор, прибыл секретарь французского посольства в Варшаве шевалье де Галлерон с двумя письмами: первое – их величеству королю Франции Людовику XIV, а второе – «их величеству королю Польши» Франциску Людовику I.

Депеши из Варшавы пришли в Марли в момент, когда французский король судорожно искал выход из политического тупика. Вот уже два месяца маршал Франции Луи Франсуа де Буфле вел в Рейсвейке консультации с представителем Аугсбургской лиги Иоганном Вильгельмом фон Бентинком о завершении военных действий. Консультации шли непросто: предложенные Людовиком условия не удовлетворяли венеценосных Габсбургов – императора Леопольда и испанского короля Карла. И если с испанским королём ещё оставалась возможность договориться, то Леопольд оставался непреклонен. Людовик не без оснований полагал, что возведение французского принца на трон Речи Посполитой создаст Австрии массу неудобств и сделает императора более покладистым.

Впрочем, французский король руководствовался не только внешнеполитическими мотивами – Людовик хотел удалить Конти из Франции, так как не мог простить ему ужасного оскорбления, нанесенное его любовнице мадам де Мантенон: в одном из частных писем принц назвал короля Людовика и мадам де Ментенон “une vieille concubine”[7]. Неудивительно, что первым человеком, которого Людовик поспешил обрадовать известием о скором отъезде принца, стала мадам де Ментенон, а вскоре об избрании принца знал весь двор.

Вечером у покоев мадам де Ментенон собралась толпа сановников. Вышедший из опочивальни Людовик взял принца Конти за руку и, обращаясь к придворным, произнес:

– Mesdames! Messieurs! Je vous ai amené le roi[8]!

И сотни вельможных голов склонились в притворно-почтительном поклоне перед новоизбранным монархом католического мира.

Однако сам Конти не торопился с отъездом в Варшаву – принца отнюдь не прельщала перспектива стать королём дикой, нищей, варварской страны, вождём вечно пьяной шляхты, монархом без прав, без денег и без войска. Кроме того, к политическим соображениям примешивались и обстоятельства личного характера – принц уже давно был влюблен в герцогиню Луизу Франсуазу де Бурбон, принцессу де Конде, внебрачную дочь Людовика XIV и мадам де Монтеспан. Герцогиня отвечала принцу взаимностью, и никакой из европейских престолов – даже самый блистательный – не был для Конти желаннее ложа любимой женщины.

Оставив без ответа ещё двух курьеров из Польши, Конти лишь в начале августа отправил в Варшаву короткое письмо, в котором сухо поблагодарил господ Полиньяка и Шатонефа за корону, после чего вновь окунулся в праздничную атмосферу парижского двора, под любым удобным предлогом отдаляя отъезд из Парижа и демонстративно игнорируя настойчивые экивоки Людовика.

Между тем в Варшаве Полиньяк не находил себе места. Противники де Конти: Огинский, Потей, Михал Котел, Слушка и Волович образовали конфедерацию, где выразили протест против номинации французского принца королём и великим князем, обязались «защищать католическую веру, целость Речи Посполитой и золотые вольности шляхты». Спустя четыре дня Сапеги подписали акт поддержки де Конти и объявили рокош. Однако избранный во главе рокоша великий гетман Сапега не решился выслать на помощь принца литовские хоругви, в то время как коронное войско под руководством гетмана Яблоновского поддержало Фридриха Августа. Саксонские войска уже стояли на западной границе Речи Посполитой, корпус Ромодановского – на восточной.

В панике аббат писал маркизу де Торси с просьбой ускорить отъезд принца – но маркиз и сам понимал, что дальнейшее промедление может привести к непоправимым последствиям.

Наконец терпение Людовика подошло к концу.

Вечером 1 августа 1697 года в Версаль тайно прибыл шевалье де Бар. Ближе к полуночи слуга провёл его в кабинет короля. Пират фамильярно хлопнул короля ладонью по плечу, их величество угостил прославленного капера ромом, после передал ему лист – это был королевский указ о возведении шевалье де Бара в чин капитан-командора и назначении его командующим всеми морскими силами во фландрских водах. Корсар уже полагал, что аудиенция окончена, но король взял со стола скрученный в трубку лист бумаги.

– Voici les nouvelles instructions[9], – король передал лист флибустьеру.

Это был подписанный королём приказ, предписывающий шевалье де Бару взять на борт в Дюнкерке «une grande personne»[10], после чего прорвать англо-голландскую морскую блокаду, провести корабли через мыс Зунд, контролируемый датским флотом, и доставить упомянутую «une grande personne» в Гданьск.

– Mais c'est impossible, Votre Majesté,[11] – пробормотал флибустьер.

– Pour vous, le mot “impossible” n'existe pas,[12] – холодно ответил Людовик. Allez-y, monsieur chef de l’escadre.[13]

1 сентября король в течение часа беседовал с принцем tete-a-tete в своем кабинете в Версале. Когда Конти покидал кабинет, придворные заметили, что в глазах короля Польши стояли слезы. В тот же день принц в сопровождении шевалье д’Ангулема, шевалье де Силлери и шевалье де Лозена отбыл в Дюнкерк. Вместе с собой принц вёз сундук, в котором хранились восемьсот тысяч ливров золотом и миллион ливров в драгоценных камнях.

Отъезд принца скрыть не удалось – саксонский резидент в Голландии Христофор Бозе доносил в Москву, что на кораблях в Польшу отправятся французские войска, в то время как сам де Конти, по слухам, поедет в Краков сухим путем. Одновременно Бозе просил Петра, чтобы корпус князя Ромодановского как можно быстрее вступил на территорию Речи Посполитой. Пётр был поставлен в непростое положение: вооруженная интервенция могла быть расценена поляками как нарушение статей «Вечного мира». Не желая вмешиваться во внутренний конфликт Речи Посполитой, царь ограничился тем, что направил в Копенгаген грамоту, в которой потребовал задержать французскую эскадру. В ответном послании правительство короля Христиана V заверило российских послов, что не позволит французам пройти через Зунд.

Дабы избежать нежелательной встречи с англичанами и голландцами, де Бар повел эскадру как можно ближе к берегу. Однако английский вице-адмирал Джон Бенбоу и голландской контр-адмирал Филипс ван дер Гус были начеку.

В ночь на седьмое сентября, погасив корабельные огни, эскадра прошла Остенде. Всего в нескольких милях к северу крейсировали девятнадцать британских кораблей. Де Бар приказал добавить парусов, и под покровом темноты эскадра быстро миновала опасную акваторию. Казалось, угроза осталась позади. Однако, когда на востоке забрезжили первые лучи зари, раздался истошный крик наблюдателя, сидевшего в «вороньем гнезде» грот-мачты флагманского фрегата “Maure”:

– Les bateaux au nord-est![14]

Действительно, впереди, слева по курсу, виднелись силуэты девяти английских судов, а у берега угадывались очертания ещё двух кораблей.

– Parbleu! Les anglais![15] – констатировал де Бар, и взревел. – Tout le monde sur le pont![16]

На кораблях поднялась суматоха. Офицеры раздавали матросам зуботычины и подзатыльники:

– Vite, vite! Сanailles![17]

Команды судов в полном составе выстроилась на палубе.

– Dix contre trois…[18] – прошептал де Конти. – Tout est perdu.[19]

– Par tous les diables![20] – прорычал в ответ де Бар и заорал матросам. – Les canonniers – vers les canons! Le feu à mon ordre![21]

Де Бар, широко расставив ноги, стоял на капитанском мостике флагманского корабля и смотрел через подзорную трубу на очертания вражеских судов. Корсар узнал знакомые очертания кораблей вице-адмирала Бенбоу: 70-пушечного “Northumberland”, 70-пушечного “Suffolk”, 32-пушечного “Charles Galley”.

Шансов на прорыв у французской эскадры не оставалось.

Однако в то сентябрьское утро её величество удача была на стороне французов – англичане заметили вражескую эскадру, когда корабли прошли мимо них, и поэтому начали преследование слишком поздно. Направление ветра также было благоприятным для французов, и расстояние между убегавшими и преследователями постепенно увеличивалось.

– Misérables…[22], – процедил сквозь зубы корсар, наблюдая, как силуэты вражеских кораблей тают в голубой утренней дымке.

– S'ils nous avoient attaqués, ils auroient pu nous prendre,[23] – заметил Конти.

– Cela étoìt impossible,[24] – бесстрастно ответил корсар.

– Comment aurie-vous fait?[25]

Ответ флибустьера вошёл в анналы истории.

– Mon fils avoit ordre de se tenir à la sainte-barbe, tout prêt à y mettre le feu au premier signal.[26]

Конти, ни разу за свою жизнь не давший повода заподозрить его в трусости, на секунду потерял самообладание. Наконец, справившись с замешательством, он тихим, но твердым, не терпящим возражения голосом, произнес:

– Le remède est pire que le mal: je vous défends d'en faire usage tant que je serai sur votre vaisseau, amiral.[27]

Однако впереди была новая проблема – пройти через датские территориальные воды – пролив Зунд. Царь Пётр ранее направил грамоту королю Христиану с просьбой, чтобы датский король воспрепятствовал проходу французских кораблей по Балтике.

13 сентября суда подошли к Эльсинору. Когда на горизонте появились величественные очертания воспетого великим Шекспиром королевского замка Кроненбурга, король Христиан и королева Шарлотта Амалия вышли на террасу бастиона. Французская эскадра приветствовала датскую королевскую чету залпом из пятнадцати пушек, с берега ответили салютом из девяти орудий. Эскадра беспрепятственно прошла Зунд, затем два дня простояла возле Копенгагена, после чего продолжила путь. Христофор Бозе доносил «Великому посольству» о том, что эскадра де Конти прошла Зунд, и снова просил о вводе корпуса Ромодановского. В очередном послании к Пётр у Никитин сообщал, что ситуация в Польше такова, что, если де Конти прибудет в Польшу, начнётся гражданская война. Пётр был так задет двойной игрой короля Христиана, что, когда «Великое посольство» получило приглашение посетить столицу датского королевства, русский царь ответил демонстративным отказом.

Казалось, даже сама природа пыталась помешать французам – ветер был встречный – но де Барр, умело маневрируя галсами, 26 сентября беспрепятственно вошёл в Гданьский порт.

Впрочем, встреча французского принца в Гданьске оказалась прохладной – магистрат протестантского города даже отказал Конти в королевских почестях, и принц из соображений безопасности предпочёл первое время оставаться на флагманском корабле де Бара. Лидеры контистов во главе с гетманом Сапегой лично прибыли на борт фрегата “Maure”, дабы засвидетельствовать почтение «королю Людовику».

Однако принц де Конти опоздал: к этому времени в Кракове уже произошли события, круто изменившие политическую ситуацию в Речи Посполитой…

Глава XIII. «Московитский венец» короля Сигизмунда

Над Вавельском замком сгустились вечерние сумерки. Почти все окна королевской резиденции были темны, и лишь три окна в восточном крыле замка были ярко освещены.

В центре комнаты взад и вперёд нетерпеливо расхаживал курфюрст саксонский Фридрих Август. Вдоль стены в почтительном молчании застыли граф Якоб Генрих фон Флемминг и кастелян хелмский Ян Ежи Пржебендовский. Боковая дверь негромко отворилась, и в комнату вошёл епископ куявский Станислав Дабский.

– Час назад примас Радзиевский уехал в Варшаву, – негромко произнёс епископ.

Присутствующие многозначительно переглянулись.

– Тогда надо действовать, – произнёс курфюрст. – К коронации всё готово?

– К сожалению, нет, – епископ вынул из складок одежды стальной ключ, на ручке которого тускло блестели остатки позолоты. – Коронационные регалии находятся здесь, в Скарбнице Вавельского костёла. Дверь в Скарбницу заперта на восемь замков, у меня есть ключ от одного из них. Но нужны остальные семь ключей.

– А у кого хранятся остальные?

– У архиепископов Вильны и Луцка, епископов Варшавы, Кракова и Плоцка. И ещё три – у архиепископа гнезненского.

– У примаса… – задумчиво произнес курфюрст. – Что же мы имеем?

– Вы можете рассчитывать ещё на ключ, который хранится у их милости архиепископа виленского Константина Бжостовского. Но необходимы ещё шесть ключей. Кроме того, Скарбница опечатана печатью примаса. И сломать её – значит совершить святотатство.

Курфюрст нахмурился.

– Ну что же… Я предвидел такой поворот и предпринял необходимые меры.

Август дал знак Флеммингу – тот поставил на стол большой ковчежец, открыл его ключом и извлек алую бархатную подушку, на которой, сверкая позолотой, лежала украшенная цветной эмалью и увенчанная большим полудрагоценным камнем корона, позолоченный серебряный скипетр, держава с золотым крестом и меч с навершением в виде головы орла.

Станислав Дабский молча осмотрел дубликаты королевских регалий.

– Но это не инсигнии Болеслава Храброго.

– Нет, – улыбнулся курфюрст. – Это творение рук моего придворного ювелира, Иоганна Фридриха Клемма. Не правда ли, превосходно?

– Да простит ваша милость мою дерзость, но самая искусная подделка короны не есть корона, – епископ куявский прикоснулся к позолоченному венцу. – В глазах поляков вы будете узурпатором, пока не водрузите на чело корону Болеслава Храброго.

– Промедление смерти подобно! – возразил Пшебендовский. – Сапеги уже объявили конфедерацию в Сродзе. Подождите ещё немного – и в Польшу прибудет принц де Конти.

– Вы правы, надо действовать, причём быстро, – тихо произнёс епископ. – Но так, чтобы не наломать дров.

Саксонский курфюрст сжал губы.

– И что же вы предлагаете, ваше преосвященство?

– Ваша милость готова идти до конца?

Август смерил епископа холодным взглядом.

– Вы меня об этом спрашиваете? Вы знаете, какую плату я заплатил? Я изменил вере своих отцов и принял католичество. От меня отвернулась моя семья, моя мать, моя жена. Неужели вы полагаете, что я остановлюсь сейчас, в шаге от престола? Я сделаю этот шаг! И я пойду ещё дальше!

– Ну что же… у нас нет ключей от Скарбницы. Смиримся с этим! Оставим в покое эту дверь. Зато у нас есть люди, имеющие доступ к помещениям, соседствующим со Скарбницей.

– Что вы имеете в виду?

Станислав Добский развернул на столе упругий свиток.

– Это план Скарбницы. В этой комнате хранятся королевские регалии, – длинный палец епископа уверенно скользил по листу. – Все стены очень толстые, почти полсажени. Но вот здесь, – палец застыл на стыке двух стен, – ещё полвека назад был запасной вход. Именно через него во времена шведского потопа все регалии были вынесены покойным литовским гетманом. После этого вход замуровали, однако, насколько мне известно, толщина кладки здесь не превышает двух ладоней. Думаю, опытные каменщики за час её без труда разберут.

Август несколько минут внимательно изучал план подземелья, после чего поднял голову.

– И кто же те люди, о которых вы говорили?

Епископ вернулся к боковой двери, и в комнату вошли два человека в сутанах.

– Великий референдарий литовский, настоятель костёла Святого Креста Александр Бенедикт Выховский. Коронный секретарь, настоятель костёла Червинска Николай Михаил Выживский. Эти верные служители церкви и вашего величества ради благополучия Речи Посполитой готовы выполнить ваше приказание.

Август с минуту пристально смотрел на вошедших.

– Вы знаете, что требуется сделать?

– Да, ваша милость.

– Вы готовы это исполнить?

– Можете не сомневаться, ваша милость.

Август подошёл к священникам почти вплотную.

– Я не забываю ничего хорошего и ничего дурного. Люди, оказавшие мне помощь, всегда смогут рассчитывать на мою благосклонность.

Священники с поклоном удалились из кабинета.

После полуночи на первом уровне северо-восточной части Вавельского замка, где находилась королевская Скарбница, раздался громкий стук: несколько каменщиков принялись разбирать кирпичную кладку стены, за которыми хранились регалии и святыни, собранные польскими монархами в течение нескольких веков. Замковая стража, заблаговременно предупрежденная, равнодушно шагала по пустынным коридорам.

Постепенно, кирпич за кирпичом, разрушалась полувековая кладка. Спустя полчаса проем в стене удалось расширить настолько, чтобы через него мог протиснуться взрослый человек. Каменщики остались снаружи – внутрь Скарбницы проникли лишь коронный секретарь и литовский референдарий.

В первом помещении хранились подарки польским королям от других европейских монархов: кесарей Священной Римской Империи, королей Франции, Швеции, Испании, Англии, Сицилии, иных европейских монархов, а также римских понтификов: серебряные реликварии с мощами святых апостолов, драгоценная посуда, серебряные и золотые статуэтки, инкрустированные драгоценными камнями охотничьи рога. В дальнем углу были сложены подношения от турецкого султана, крымского хана и персидского шаха: шахматы из серебра и слоновой кости; троны, отделанные полудрагоценными камнями и перламутром; вышитые золотыми и серебряными нитями конские попоны и седла. Отдельно лежали трофеи, добытые Королевством Польским и Великим Княжеством Литовским в течение последних столетий, начиная от доспехов и оружия тевтонских рыцарей, захваченных Владиславом Ягайло под Грюнвальдом, и заканчивая трофеями, взятыми Яном Собеским под стенами Вены. Среди них были ятаганы с золочеными эфесами, украшенные драгоценными камнями щиты, бунчуки и, разумеется, зеленое Знамя Пророка, которое султан Мехмед IV передал великому визирю Каре Мустафе для похода на Европу. Здесь же хранились сокровища русских царей, похищенные поляками из Москвы во время Смуты: напрестольные золотые и серебряные кресты; огромные Евангелия в золотых, украшенных драгоценными камнями переплетах; чудотворные иконы Христа и Богородицы в золотых окладах; знамёна с ликами Христа и Георгия Победоносца; церковные кадила и лампады; драгоценная посуда самой разнообразной формы. В многочисленных ларцах и сундуках были спрятаны шнуры из жемчуга, золотые цепи и медальоны, веера, драгоценные камни, часы работы английских и голландских мастеров в изысканной оправе, кольца, перстни, браслеты…

Однако эти сокровища не интересовали служителей католической церкви – они быстрым направились в небольшую сводчатую комнату, где хранились самые ценные реликвии королевства Польского и великого княжества Литовского. В серебряном реликварии лежало железное копье святого Маврикия с частью гвоздя от Святого Креста – подарок германского императора Оттона III Болеславу Храброму. На стене в ножнах из позолоченного серебра висел церемониальный меч Сигизмунда, которым осуществлялось посвящение в рыцари. В свете свечи тускло блеснули венцы польских королев: Ядвиги Анжуйской, Анны Цельской, Софьи Гольшанской, Боны Сфорца, Барбары Радзивилл. В ларце, инструктированном перламутром, хранились коронационные покровы Сигизмунда Августа. В шкатулке из слоновой кости лежал Орден Святого Духа Сигизмунда Ваза. В особых позолоченных ковчежцах хранились шведская корона династии Ваза, выполненный по образцу венгерской короны венец Стефана Батория, а также регалии для коронации: корона Болеслава Храброго, скипетр, держава, шпоры, церемониальные покровы, меч «Щербец», а также старинная рукописная Библия в золотом, инкрустированном драгоценными камнями переплёте.

На минуту вышла заминка – чтобы собрать регалии, литовский референдарий поставил свечу на пол, но нечаянно задел её ногой – пламя погасло, и пространство скарбницы погрузилось во тьму. Выживский вынул кремень и огниво, зажёг свечу и тут заметил, что литовский референдарий впотьмах взял не тот ковчежец.

– Погоди, это другая корона.

Выховский раскрыл створки – внутри ковчежца находился высокий венец, сложенный из шести золотых обручей, украшенных жемчугом, изумрудами и рубинами, с навершением в виде резного сапфира с изображением Христа Пантократора и орудиями Страстей Господних, увенчанного алмазным крестом.

– Это «Московитский венец» Сигизмунда, – произнес Выживский.

Столетие назад, в самый разгар Смуты, король Сигизмунд Третий добился от Семибоярщины избрания на русский престол своего сына Владислава. Но Сигизмунд не оставлял планов самостоятельно короноваться «царём Московским» и включить Россию в состав Речи Посполитой. «На всякий случай» польский монарх приказал изготовить поддельную корону – «Московитский венец». После провала похода и изгнания поляков из Москвы коронацию пришлось отменить – и «Московитский венец» занял свое место в Скарбнице вместе с венгерской, шведской и прочими коронами, которыми мечтали короноваться польские монархи. Однако год от года дела в Речи Посполитой шли всё хуже и хуже, и сын Сигизмунда Ян Казимир приказал перечеканить «Московитский венец» в звонкую монету, чем вызвал ярость посполитого панства, не желающего смириться с гибелью реликвии, свидетельствовавшей об утраченном величии Польши. В результате Ян Казимир был вынужден за собственные средства изготовить дубликат короны, который и хранился в вавельской Скарбнице.

Литовский референдарий поставил ковчежец на прежнее место и открыл соседний – в нём хранилась корона Казимира Великого. Коронный секретарь взял ларец со скипетром, державой и коронационным мечом, после чего оба священника покинули подземелье.

Строительный мусор был уже убран, в галерее стояли кадки с негашеной известью, водой, лежали кирпичи – каменщики принялись за работу, и спустя два часа все следы недавнего проникновения в Скарбницу были уничтожены.

В скобках заметим, что Август сдержал свое слово и не забыл людей, в буквальном смысле укравших для него польскую корону: Александр Бенедикт Выховский получил луцкую епархию, а Николай Михаил Выживский – епархию хелмскую.

Созданные Иоганном Фридрихом Клеммом регалии-подделки оказались не нужны, и Август приказал отправить их обратно в Саксонию.

Судьба оказалась благосклонна к фальшивым королевским инсигниям Августа – они сохранились первозданном виде, их и сегодня можно увидеть в Дрезденских «Зеленых сводах». «Московитскому венцу» короля Сигизмунда III повезло меньше – до наших дней дошёл лишь огромный голубой сапфир, служивший навершением короны – впоследствии он был передан императору Всероссийскому, великому князю Польскому Николаю I. Ныне эта реликвия хранится в Оружейной палате Московского Кремля.

А корона Казимира Великого – какая странная гримаса судьбы! – всего на несколько лет пережила Речь Посполитую и уже в XVIII веке была безжалостно и безвозвратно уничтожена прусскими королями.

Глава XIV. Да здравствует король Август!

Ранним утром 15 сентября 1697 года саксонский курфюрст Фридрих Август преклонил колени перед гробницей святого Станислава из Шепанова.

Шестьсот лет назад епископ Краковский Станислав, протестуя против присутствия в соборе Болеслава Храброго, ведшего беспутный образ жизни, прекратил богослужение, и был убит разъяренным королём. Канонизированный Иннокентием IV, епископ был провозглашён небесным покровителем Королевства Польского. И почти сразу возникла традиция, в соответствии с которой каждый новый монарх перед церемонией коронации был обязан на коленях просить прощения перед усыпальницей небесного покровителя Польского королевства за беззаконие, совершённое своим предшественником.

На саму гробницу, похожую на алтарь, кастелян краковский возложил корону Болеслава Храброго, воеводы русский и плоцкий – скипетр и державу, краковский мечник – меч Щербец. По бокам от усыпальницы встали епископы, а за спиной Августа, занял место знаменосец со свернутой хоругвью. В гигантском пространстве Кафедрального собора святых Станислава и Вацлава на Вавеле разносились слова Pacta conventa нового короля:

“Item idem rex Augustus promittit et spopondit, universas occupations et defectus Regni Poloniae, per quorumvis manus distractas et occupatas, propriis laboribus et expensis reintegrare…”[28]

В тот день в кафедральном соборе собрались представители самых могущественных родов Республики Обоих Народов: Потоцкие, Любомирские, Вишневецкие, Радзивиллы, Сапеги, Огинские, Чарторыйские, Пацы, Поцеи, Корсаки, Понятовские, Пшездецкие, Юдицкие, Тышкевичи, Ходкевичи, Хрептовичи, Тизенгаузы, Бжостовские – эти подлинные властители Речи Посполитой, некоронованные монархи Королевства Польского и Великого Княжества Литовского. Единственным, проигнорировавшим церемонию коронации, был архиепископ Радзиевский – потерпев неудачу в ходе элекции, примас демонстративно удалился в свою резиденцию в Гнезно. Таким образом, примас сделал последнюю отчаянную попытку сорвать церемонию коронации. Однако эта уловка не удалась – на помощь саксонскому курфюрсту в очередной раз пришёл епископ куявский Станислав Дабский.

Наконец чтение Pacta conventa было завершено. Епископ куявский начал читать Символ веры: “Credo in unum Deum, Patrem omnipotentem, factorem caeli et terrae, visibilium omnium et invisibilium. Et in unum Dominum Iesum Christum, Filium Dei unigenitum, et ex Patre natum ante omnia saecula. Deum de Deo, lumen de lumine, Deum verum de Deo vero, genitum, non factum, consubstantialem Patri, per quem omnia facta sunt…”[29]

Фридрих Август прикрыл глаза. Спустя несколько минут он, курфюрст Саксонский, сделает ещё один шаг в иерархической лестнице и станет королём – пусть избранным, но королём. Но что помешает ему, опираясь на отцовский престол, превратить шаткий трон Речи Посполитой в наследственный? Словно испугавшись, что кто-нибудь из присутствующих прочтет его мысли, курфюрст бросил взгляд вокруг. Глаза его встретились с женщиной, стоявшей возле колонны правого нефа – то была графиня Максимилиана Хизерль Ходау, более известная как графиня Эстерле – новая фаворитка саксонского курфюрста. На груди графини сверкало рубиновое ожерелье, а голову венчала алмазная диадема – эти драгоценности были взяты из вавельской Скарбницы.

Под купол собора летели слова: …Confiteor unum baptisma in remissionem peccatorum. Et expecto resurrectionem mortuorum. Et vitam venturi saeculi. Amen.[30]

Орган на мгновение затих, но спустя секунду грянул с удвоенной мощью. Саксонский курфюрст подошёл к главному алтарю собора, где вновь опустился на колени. Из боковой часовни два епископа вынесли золотой сосуд со священным маслом. Архиепископ куявский обмакнул в сосуд золотую иглу, и помазал елеем голову, грудь, плечи и руки Августа, освящая таким образом помыслы, желания и дела нового монарха.

“Accipe hunc gladium cum dei benedictione tibi collatum. in quo per virtutem sancti spiritus resistere, et eicere omnes inimicos tuos ualeas. et cunctos sancte del ecclesie aduersarios, regnumque tibi commissum tutari atque protegere castra dei per auxilium inuictissimi triumphatoris domini nostri Ihesu Christi. [31]

Архиепископ вложил в руки Августа символ военного могущества Польского королевства, обнаженный Щербец – меч, которым, согласно легенде, Болеслав Храбрый ударил по Золотым вратам захваченного Киева. Август трижды поцеловал оружие, прочертил в воздухе клинком крест, отметив острием все четыре стороны света, после чего передал оружие меченосцу. Меч был вложен в ножны, после чего архиепископ надел его на монарха. После этого Станислав Дабский вложил в правую и левую руку Августа два Грюнвальдских меча – саксонец поднял оба меча над головой так, чтобы их клинки образовали крест, после чего передал их коронному и литовскому мечникам.

Курфюрст саксонский вновь опустился на колени. Два епископа подняли корону Болеслава Храброго над его головой. Архиепископ куявский принял венец из рук епископов, и медленно возложил его на голову монарха. Епископы вложили в руки скипетр и державу.

Станислав Дабский провозгласил:

– Augustus, Dei Gratia rex Poloniae, magnus dux Lithuaniae, Russie, Prussiae, Masoviae, Samogitiae, Livoniae, Volhyniae, Podoliae, Czerniechoviaeque, necnon haereditarius dux Saxoniae et princeps elector. In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen.[32]

Опять наступила тишина

Станислав Добский проводил Августа к специально установленному трону. Едва Август сел, грянул хор:

“Te Deum laudamus: te Dominum confitemur. Te aeternum Patrem omnis terra veneratur”…[33]

Наконец архиепископ куявский троекратно воскликнул:

– Vivat Rex Augustus! Vivat Rex Augustus! Vivat Rex Augustus![34]

Курфюрст саксонский стал королём польским. Бескоролевье и двоецартвие закончились.

Началась затяжная агония Речи Посполитой, спустя столетие завершившаяся распадом и гибелью государства.

Глава XV. Да здравствует король Карл!

Спустя три месяца после церемонии восшествия на престол Августа состоялась ещё одна коронация – 14 декабря пятнадцатилетний Карл XII под торжественные звуки труб вступил под своды Сторкюркана.

– Välsignad vare Han, som kommer i Herrens namn![35] – приветствовал юного монарха архиепископ Уппсальский Олаф Свебилиус.

Процессия во главе с архиепископом проследовала к алтарю. Канцлер Бенгт Оксеншерна нёс на алой подушке коронационный меч Густава I, в руках генерала-губернатора Кристоффера Гилленшерна была держава Эрика XIV, фельдмаршал Фабиан Вреде держал в руках государственное знамя – синее полотнище, расшитое золотыми коронами, а генерал-адмирал Ганс Вахтмейстер нёс серебряный ключ Эрика XIV, которым монарх запирает врата Шведского королевства для всех врагов и еретиков, и открывает для бедных и нуждающихся.

Процессия подошла к алтарю, где находились главные инсигнии: корона и скипетр Эрика XIV.

Грянул орган – величественные звуки взмыли ввысь. Архиепископ Уппсальский воскликнул:

– Den Allsmägtige Evige Gud ingjute Sin Heliga Anda uti Eder själ och sinne, upsåt och företag, igenom hvilkens gåfva I så mågen styra Land och Rike, att det må lända Gud till pris och ära, rätt och rättvisa till styrko, Land och Folk till godo.[36]

Двое епископов сняли с алтаря мантию и одел на плечи Карла – хрупкая, ещё мальчишеская фигура буквально сгибалась под тяжестью тёмно-синей, расшитой золотыми коронами мантии с пышным горностаевым воротником.

Юный король преклонил колени перед раскрытой Библией. Архиепископ Уппсальский взял рог с маслом, дабы помазать монарха, однако руки прелата дрогнули, и рог упал на мраморный пол собора.

Епископ Скара начал читать Символ веры. Под сводами Сторкюркана гулко раздавались слова: Vi tror på Gud Fader allsmäktig, himmelens och jordens skapare. Vi tror ock på Jesus Kristus, hans enfödde Son, vår Herre, vilken är avlad av den Helige Ande, född av jungfrun Maria…[37]

Архиепископ трясущимися от волнения ладонями взял с престола корону и хотел возложить её на голову Карла, но юный монарх выхватил венец из рук прелата и надел его себе на голову. Растерянный архиепископ после некоторой паузы продолжал обряд:

– Gud allsmägtig, Himmelns och Jordens Herre, som Rikets Krona Eder, gifvit hafver, styrke Eder uti alla Konungsliga och Christliga dygder, att Land och Rike må genom Edert goda och lyckosamma Regemente sig förkofra och förbättra, och att I, efter det timliga och förgängliga Riket, mågen blifva delaktig af Det, som evigt är, och der bekomma den Kronan, som Gud alla rättfärdiga förvarat hafver.[38]

Вдовствующая королева Гедвига Элеонора, стоявшая почти вплотную к алтарю, вместе с принцессами Гедвикой Софией и Ульрикой Элеонорой, заметила, как неестественно бледен стал её внук.

Наконец архиепископ вручил королю скипетр и державу. Вперёд выступили два герольда: первый распустил королевское знамя, второй провозгласил:

– Nu är Karl krönter konung över Svea och Göta landom och dess underliggande provinser, han och ingen annan.[39]

Карл сел на установленный в центральном нефе трон – и в этот торжественный момент корона упала и со звоном покатилась по мраморным плитам кирхи. Все присутствующие вздрогнули – лишь Карл сохранил невозмутимость, словно ничего не произошло. Среди всеобщего оцепенения маршал Иоганн Стенбок встал на колени, поднял с пола корону и, оставаясь коленопреклонённым, не поднимая головы, обеими руками протянул венец монарху – Карл принял корону из рук маршала и вновь водрузил её на голову.

Олаф Свебилиус осенил монарха крёстным знамением.

– Gud, som Eder satt hafver till Sveriges, Göthes och Wendes Konung förläne Eder sin Nåd, att i Riket hålla mågen vid full magt och välstånd, Honom till pris och ära, Eder berömelse, Sveriges Män och detta Landet till gagn, frid och evighet![40]

Вверх взвилось знамя с монограммой с вышитым девизом “Med Guds hjälp”.[41] Грянул гимн «Te Deum» на шведском языке: “Dig, Gud, prisar vi, dig, Herre, bekänner vi”[42]. На колокольне Сторкюркана торжественно забили колокола.

Свершилось – на авансцену европейской политики одновременно вышли три молодых, амбициозных и неординарных монарха, преследующих взаимоисключающие цели.

Король Шведский, Готский и Венедский, великий герцог Финляндский Карл XII желал сохранить за Шведским королевством доминирующую роль в Северной и Восточной Европе, дабы держать под своим контролем все морские пути на Балтике.

Курфюрст Саксонский, король Польский, великий князь Литовский Август II лелеял мечту присоединить Ливонию к Саксонии и сделать польский трон наследным, а при удачном раскладе – получить корону Священной Римской империи.

Наконец, царь и великий государь Всея Великой, Малой и Белой Руси Пётр I планировал «прорубить окно в Европу» – либо через Чёрное море, путём войны с Крымским ханством и Османской империей, либо через Балтийское море – через войну со Шведским королевством.

Очередная война на Европейском континенте была лишь делом времени.

Постскиптум I. Прощайте, монсеньер де Полиньяк!

Коронационные торжества в Речи Посполитой продолжались несколько месяцев. Заседания радных панов чередовались с изысканными пиршествами и пышными балами – вчерашние политические противники старались перещеголять друг друга в роскоши и расточительстве.

Царь Пётр послал королю Августу поздравительную грамоту. Король в ответ заверил резидента Никитина, что «изъявленный ему царём Петром аффект никогда не изгладится из его памяти».

Несмотря на непринужденную атмосферу, Никитин продолжал держать руку на пульсе политической жизни Речи Посполитой, параллельно проводя консультации с австрийским посланником фон Страатманом. Резидент доносил Великому Посольству, что «цесарское величество войсками своими нынешнему королю помогать будет, только ожидает поворота от венгерской земли, и чтобы царского величества войска были на границе в готовности».

Краков и Варшава продолжали предаваться веселию – однако на торжествах не нашлось места неудачникам: королевичу Якобу Собескому, вдовствующей королеве Марии Казимире, принцу Людовику де Конти де Бурбону и аббату Мельхиору де Полиньяку.

По требованию Августа сейм Речи Посполитой обвинил Якоба в подготовки рокоша, после чего лишил его всех польских держаний: щавельской экономии и пуцкого староства. Обиженный Якоб отказался приносить присягу Августу, хлопнул дверью и покинул нищую, голодную и взбалмошную Речь Посполиту, удалившись в богатую, сытую и спокойную Силезию. Здесь, на землях Священной Римской империи, в собственном замке Олаве под Бреславлем, уже ничто не напоминало ему о недавней неудаче.

Вдовствующей королеве также было нечего делать в Польше, однако, в отличие от старшего сына, у неё не было собственных заграничных владений. После долгих скитаний по Европе Мария Казимира, наконец, направилась в Рим, надеясь на покровительство Иннокентия XII. Расчет оказался верным – римский понтифик приютил «девицу д’Аркьен», предоставив в её распоряжение римский палаццо Корсини, в котором ранее проживала шведская королева Кристина.

Несостоявшийся Rex Ludovicus[43] перед тем, как навсегда покинуть Речь Посполиту, направил письмо примасу Радзиевскому, в котором без обиняков высказался ему, что положение принца крови Франции предпочтительнее любого положения, включая монарха Речи Посполитой. В начале ноября Конти был в Гданьске, где поднялся на флагманский корабль де Бара и отдал приказ поднять паруса. На этот раз путешествие обошлось без приключений – и уже 14 декабря в Версале принц Конти кружился в томном танце с Луизой Франсуазой на балу у герцогини Бургундской.

Полиньяк тоже недолго оставался в Польше – вскоре он получил от своего государя наполненное раздражением и желчью письмо, написанное под диктовку госпожи де Монтенон:

“Monsieur l’abbe de Polignac, Il est aise de comprendre, que vous n’avez desormais aucun service à me rendre dans le voisinage de la Pologne. Le seul ordre que j’aie donc à vous donner est de revenir incessament dans mon royaume et d’attendre`sur la frontiere que je vous fasse recevoir mes instuctions.[44]`

Полиньяк не стал испытывать судьбу – передав все дела барону де Шатонёфу, он вслед за Конти отправился в Гданьск. По прибытии во Францию он получил второе письмо, ещё более холодное, нежели первое:

“Monsieur l’abbe de Polignac, Je vous ecris cette letter pour vous faire savoir que mon intention est que vous vous rendiez de suite dans votre abbaye de Bomport et que vous y demeuriez jusqu’a nouvel ordre”.[45]

Бывшему посланнику ничего не оставалось, чем, склонив голову перед монаршей волей, отправиться в Нормандию. На некоторое время аббат де Полиньяк ушёл с политической арены. Спустя три года Европейский континент содрогнется от сразу двух войн – страны Западной и Южной Европы сойдутся в схватке «испанское наследство», а государства Восточной и Северной Европы будут бороться за Балтийское побережье. Однако залпы орудий не будут слышны в Нормандии, где Полиньяк целое десятилетие будет трудиться над латинской поэмой “Anti-Lucretius, sive de Deo et Natura”[46], впоследствии заслужившей восторженные отзывы самого Вольтера.

Неизвестно, сколько бы ещё Полиньяк работал под тихими сводами Бомпортского аббатства, внося свой вклад в сокровищницу человеческой мысли, если у Версаля не возникла бы нужда в его услугах: Франция терпела одну неудачу за другой, казна пустела, деревни и города обезлюдели, и Людовику понадобился дипломат, способный сотворить чудо и вывести Францию из военного и политического тупика. На Утрехтском конгрессе 1712 года Полиньяк в компании с маркизом де Торси де Кольбером, маршалом д’Юкселлем и адвокатом де Менаже вступил в неравную схватку с семьюдесятью дипломатами антифранцузской коалиции во главе с лордом Страффордом, епископом Робинсоном и графом фон Цинцендорфом. Несмотря на явное неравенство сил, французам удалось заключить приемлемые условия мира, и главное – добиться для внука Людовика XIV испанского престола. На этот раз «король-солнце» по достоинству оценил заслуги своего дипломата – по настоятельной просьбе Людовика его святейшество папа Клемент XI возвел Полиньяка в сан кардинала. С этого момента фортуна ни разу не отворачивалась от нового прелата римско-католической церкви: он занимал архиепископскую кафедру в Оше, выполнял обязанности посланника французской короны при Святом престоле, был избран членом Французской академии наук.

Наконец, дожив до восьмидесяти лет, его высокопреосвященство Мельхиор де Полиньяк тихо покинул этот суетный и грешный мир, оставив после себя множество незаурядных философских и литературных произведений, а также богатейшую коллекцию предметов искусства, впоследствии приобретенную прусским королём Фридрихом II Великим.

Итак, читатель, мы прощаемся с монсеньёром Мельхиором де Полиньяком. Ради справедливости надо признать, что он был незаурядным политиком, талантливым писателем и выдающимся дипломатом – но тем ценнее была победа, одержанная над ним в Варшаве в тысяча шестьсот девяносто седьмом году русским резидентом Алексеем Васильевичем Никитиным.

[1] Да будет так! Да будет так! Да будет так! (лат.)

[2] Всё было хорошо! (ит.)

[3] «Разделяй и властвуй» (лат.)

[4] «Натиск на Восток» (нем.)

[5] Сумма против язычников (лат.)

[6] Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твоё… (лат.)

[7] «старая наложница» (фр.)

[8] Дамы! Господа! Я привёл к вам короля! (фр.)

[9] Это новые указания (фр.)

[10] «важную персону» (фр.)

[11] Но это невозможно, Ваше Величество (фр.)

[12] Для вас слово «невозможно» не существует» (фр.)

[13] Действуйте, господин командующий эскадрой (фр.)

[14] Корабли на северо-востоке! (фр.)

[15] Чёрт побери! Англичане! (фр.)

[16] Все на палубу! (фр.)

[17] Быстро, быстро! Канальи! (фр.)

[18] Десять против троих… (фр.)

[19] Всё пропало… (фр.)

[20] Ко всем чертям! (фр.)

[21] Канониры – к орудиям! Огонь по моей команде! (фр.)

[22] Ничтожества. (фр.)

[23] Если бы они атаковали, они могли бы нас захватить. (фр.)

[24] Это было невозможно (фр.)

[25] Почему так? (фр.)

[26] Мой сын имел приказ находиться в пороховом погребе, и быть готовым швырнуть факел по первому сигналу(фр.)

[27] Лекарство хуже болезни: я запрещаю вам действовать подобным образом пока я нахожусь на вашем судне, адмирал. (фр.)

[28] Также король Август обещает и обязуется собственными силами вернуть владения, утраченные королевством Польским, кем бы они не были заняты и оккупированы.

[29] Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли, всего видимого и невидимого. И во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единородного, рожденного от Отца прежде всех веков. Света от Света, Бога истинного от Бога истинного, рожденного, не созданного, одного существа с Отцом, через Которого все сотворено.

[30] Исповедую одно крещение во оставление грехов. Ожидаю воскресения мертвых. И жизни будущего века. Аминь.

[31] «Прими этот меч с благословения Божьего, дарующего тебе, в котором пребудет сила Духа Святого, чтобы сопротивляться, и направит тебя изгнать всех врагов твоих, и все святые церкви Божии защитить от врагов, царствуя, обязуйся охранять и защищать Божью крепость, будучи непобедимым триумфатором Господа нашего Иисуса Христа».

[32] Август, Божьей Милостью король Польский, великий князь Литовский, Русский, Мазовецкий, Жематийский, Ливонский, Волынский, Подольский, Черниговский, наследный курфюрст и герцог Саксонский. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

[33] Тебя, Бога, хвалим, Тебя, Господа, исповедуем. Тебя, Отца вечного, вся земля величает (лат.)

[34] Да здравствует король Август! Да здравствует король Август! (лат.)

[35] "Благословен грядущий во имя Господне!" (швед.)

[36] Всемогущий Вечный Бог дарует Своему душу и разум, силу и мужество, с помощью которых ты можешь управлять страной и государством, чтобы это принесло славу и честь Богу, справедливость и правосудие, силу, процветание стране и народу. (швед.)

[37] Веруем в Бога Отца Всемогущего, Творца неба и Земли. Веруем также в Иисуса Христа, Его Единородного Сына, Нашего Господа, зачатого от Святого Духа, рожденного от Девы Марии (швед.)

[38] Всемогущий Боже, Господь Неба и Земли, даровавший тебе Венец Царства, да укрепит тебя во всех королевских и христианских добродетелях, дабы страна и королевство процветали и совершенствовались благодаря твоему доброму и счастливому правлению, и дабы ты, после временного и тленного Царства, стал причастником вечного и там получил Венец, который Бог уготовил всем праведникам. (швед.)

[39] Ныне Карл коронован как король Шведов и Готов, а также их провинций, он и никто другой. (швед.)

[40] Пусть Бог, сделавший вас королём Швеции, Готы и Венды, дарует вам Свою милость, чтобы вы сохранили свое королевство в полной силе и процветании, к Его хвале и чести, к вашей славе, к благу, миру и вечности людей Швеции и этой страны! (швед.)

[41] С Божьей помощью (швед.)

[42] Тебя, Боже, славим, Тебя, Господь, исповедуем (швед.)

[43] «король Людовик» (лат.)

[44] “Монсеньор аббат Полиньяк, Само собой разумеется, вы понимаете, что отныне вы не можете оказать мне никакой услуги в Польше. Единственный приказ, который я вам отдаю, заключается в том, чтобы вы немедленно возвращались в мое королевство и ждали на границе получения моих дальнейших инструкций”.

[45] «Монсеньор аббат де Полиньяк, Я пишу вам это письмо, дабы поставить вас в известность о том, что я желаю, чтобы вы направились в ваше Аббатство Бомпорт и пребывали там до получения нового приказа».

[46] «Анти-Лукреций, или О Боге и Природе» (лат.)

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. УСОБИЦА

Глава I. Письмо из Вены

Красные лучи, проникавшие сквозь небольшое оконце, освещали убогое убранство комнаты: стол, две кровати, два табурета и два шкафа – платяной и посудный.

Высокий человек, одетый в простую холщовую рубаху, засаленную плотницкую куртку и грязные штаны, ещё раз перечитал послание императора Священной Римской империи Леопольда I, переданное вчера через графа Франца Ольжриха Кинского, высочайшего канцлера Чешского королевства. Смысл длинного, вычурного и вежливого письма был предельно прост и циничен: его императорское величество Леопольд уведомлял брата своего, царя и великого государя Петра Алексеевича, о намерении заключить с Оттоманской Портой почетный и крепкий мир на условиях сохранения тех приобретений, которые уже сделаны сторонами в войне.

Пётр одёрнул подол грязной куртки, после чего раздражённо скомкал письмо и бросил его на грубо строганный деревянный стол – за эту короткую июньскую ночь он несколько раз прочитал письмо римского кесаря и успел выучить его текст почти наизусть. Итак, все надежды, все усилия последних лет: строительство флота в Воронеже, азовские походы, само Великое Посольство – всё это разом перечеркивало вежливое письмо кайзера Леопольда: Россия оставалась один на один с Оттоманской империей, не имея ни многочисленных обученных войск, ни современного вооружения, ни денег.

Впрочем, русский царь и прежде не исключал подобного развития событий – работая на амстердамской верфи Голландской Ост-Индской компании, путешествуя по Англии и Саксонии, Пётр постепенно овладевал азами европейского дипломатического лицемерия. Ещё в самом начале поездки и прусский курфюрст Фридрих, и резидент саксонского курфюрста Христофор Бозе энергично склоняли царя к созданию другого союза – против Швеции. Однако подобный разворот царь, ещё надеявшийся на продолжение войны с Турцией, посчитал ненужным и излишним. Но в мае 1698 года Пётр получил от резидента Алексея Никитина текст официальной грамоты Леопольда, в которой император извещал царя о мирных предложениях султана, сделанных через английского короля и штатгальтера Нидерландов Вильгельма Оранского. В той же грамоте император предложил царю назначить своих представителей для мирных переговоров с турками. Иными словами, союзники России: Англия, Голландия, Австрия – поставили Петра перед свершившимся фактом сепаратных переговоров. Затея с Великим посольством потерпела крах, и пришла пора задуматься о крутом развороте внешнеполитического курса – но совершить такой манёвр без серьезных усилий и огромных жертв было невозможно.

Пётр закрыл глаза. Перед ним вновь встал образ императора Леопольда, с которым он виделся всего несколько дней назад: узкое лицо, вялый взгляд больших, чуть навыкате, глаз, крупный мясистый нос, пышные усы, плохо скрывавшие отвислую нижнюю губу и огромный, выдающийся вперед подбородок. Даже во внешности австрийского цезаря было нечто, несущее печать двуличности, подлости и вырождения.

Стук в дверь отвлек царя от размышлений. Пётр обернулся – на пороге стоял посланник польского короля Августа Сильного генерал-майор Георг Карл фон Карлович. Сняв украшенную плюмажем шляпу, Карлович поклонился.

– Государь мой, король польский, курфюрст саксонский, желает здоровья государю Всея Великая, Малая и Белая Руси, Великому князю Московскому и Владимирскому Пётр у Алексеевичу…

– Входи, входи, – Пётр левой рукой взял со стола и спрятал в карман письмо австрийского цезаря, а правой указал на соседний стул.

Карлович аккуратно затворил за собой дверь и, продолжая стоять, отвесил второй поклон.

– Мой государь выражает признательность государю Великой, Малой и Белой Руси Петру Алексеевичу за неоценимую помощь, оказанную вашим царским величеством при избрании на престол Королевства Польского и Великого княжества Литовского…

Пётр обнял Карловича за плечи и усадил на стул.

– Не тяни, а говори, с чем прибыл.

– Мой государь уполномочил меня сообщить, что он готов встретиться с вашим величеством в любое удобное для вас время.

Пётр задумчиво постучал пустой трубкой по столу. Тот факт, что Август ищет союза с Россией, не было для царя новостью: честолюбивые планы саксонского курфюрста не ограничивались выборной польской короной, ему хотелось сделать варшавский трон наследственным, и первым шагом для этого могло стать отвоевание у Швеции Лифляндии и Эстляндии.

Левая рука машинально нащупала в кармане письмо Леопольда, в котором, среди прочего, была циничная фраза: «а турок легче будет склонить к уступке Керчи, ежели русские войска овладеют ею». Выводя эти строчки, император не мог не знать, что Россия не в состоянии вести успешную войну с Оттоманской империей в одиночку.

Пётр прикрыл глаза. На мгновение перед ним предстали картины недавнего прошлого: смеющиеся турки на стенах Азова, закоченевшие трупы беглых крестьян на виселицах Воронежа, десятки безымянных могил в безводной степи… Сколько денег, времени, и главное – человеческих жизней было потрачено для того, чтобы Россия, наконец, пробилась к Чёрному морю! Впрочем – Пётр вспомнил слова прусского курфюрста Фридриха – даже самый блестящий результат войны с Оттоманской империей, овладение Крымом, не сделало бы Россию полноценной морской державой – она всё равно уперлась бы в «бутылочное горло» Босфора и Дарданелов, ключи от которых при любом раскладе хранились бы в Стамбуле.

Иное дело – воды Балтики, доступ к которым означал прямой выход к мировому океану…

Решение, которое Пётр тщетно искал этой душной июньской ночью, было найдено. Раз союзники России считают возможным заключить за её спиной сепаратный мир с общим врагом, что мешает ему, русскому государю, создать новую коалицию и действовать без оглядки на Вену, Амстердам и Лондон?

– Как скоро мой брат Август готов меня принять?

– В самое ближайшее время.

– Где?

– Где будет удобно вашему царскому величеству. Единственное, мой государь просит передать, что ему в настоящий момент крайне нежелательно покидать территорию Речи Посполитой.

Пётр улыбнулся, набил трубку табаком и закурил, после чего встал – посланник курфюрста тоже попытался приподняться, но царь силой усадил его обратно на стул.

– Ну что же, дело доброе, – Пётр открыл дверцы старого посудного шкафа, вынул две огромные оловянные кружки и наполнил их до краев дешёвым, но крепким красным вином. – Господин посланник, я желаю выпить за здоровье вашего государя.

Царь залпом осушил свою кружку. Саксонец сделал несколько глотков, после чего поперхнулся и закашлялся.

– До дна, господин посланник, до дна! – Пётр усмехнулся. – По русскому обычаю от царской чарки не отказываются.

Морщась, саксонец допил содержимое кружки. Царь подал собеседнику краюху хлеба, подождал, пока тот закусит, после чего снова обнял саксонца за плечи.

– Благодарствую, господин посланник. Передайте брату моему Августу, что я с радостью принимаю его приглашение.

Фон Карлович согнулся в низком поклоне.

Так был сделан первый шаг к созданию Северного союза – антишведской коалиции в составе Русского государства, курфюршества Саксонии, Речи Посполитой и королевства Дании.

После поражения на южном фланге русская дипломатия делала резкий разворот на север.

Глава II. И если бы Ангел сошёл с небес…

Причина, по которой Август не решался надолго покинуть Речь Посполитую, была банальна: в Польше снова назревала междоусобица. Самой могущественной силой в Речи Посполитой был род Сапег во главе с великим гетманом литовскими Казимиром Яном Павлом и великим подскарбием литовским Бенедиктом Павлом.

Сегодня память о гетмане почти истерлась. А между тем Казимир Ян Павел был одним из некоронованных королей Речи Посполитой, едва не погубившим «Республику Обоих народов». Гетман имел собственное войско, вёл дипломатические сношения с Парижем, Дрезденом, Веной. Его брат, великий подскарбий Бенедикт Павел, прозванный современниками «литовским Макиавелли», сосредоточил в своих руках все финансы Литвы, начиная от чеканки монет и заканчивая выплатой денег войскам. Именно подскарбий, формально оставаясь на вторых ролях и пребывая в тени старшего брата, двигал тайными рычагами, нажимал на скрытые пружины и приводил в движение механизм. Члены клана Сапег захватили и другие государственные должности: сын гетмана, Александр Павел получил должность великого маршалка, а Юрий стал сеймовым маршалком. Но наибольшие надежды гетман возлагал на второго сына, Михаила Франциска – император Леопольд I даже даровал ему титул князя Священной Римской империи. Наконец, великий гетман покровительствовал своему незаконнорожденному сыну – Станиславу Понятовскому, который неотлучно находился при Михаиле Франциске в качестве адъютанта.

В противовес Сапегам хоружий Григорий Антоний Огинский, подстолий Леон Казимир Огинский, несвижский ординат Кароль Станислав Радзивилл, витебский кастелян Михаил Казимир Котелл «во имя защиты Республики и золотых шляхтетских вольностей» объявили конфедерацию и начали сбор шляхты в Жематии.

Августу приходилось лавировать между магнатами, заодно стараясь заручиться помощью от царя Петра. Посланник Августа Ян Станислав Бокий вначале посетил Великие Луки, где находилась ставка князя Михаила Григорьевича Ромодановского, а затем направился в Москву, чтобы просить ввести русские войска в литовские земли. Однако Пётр отнюдь не желал ввязываться во внутренние польские распри, и поэтому посланнику было отказано. Потерпев неудачу в привлечении российских войск, Август сделал попытку примирить враждующие стороны, направив к конфедератам доверенных лиц: польного гетмана Иосифа Богуслава Слушку и епископа куявского Станислава Дабского. Однако во дворце князей Огинских в Молодечно королевских посланников ожидал весьма прохладный приём.

Григорий Огинский встретил польного гетмана и епископа куявского в большой круглой зале, даже не предложив гостям сесть.

– Ясновельможные паны, я стеснён во времени. С чем вы прибыли ко мне?

Слушка сделал шаг вперёд.

– Князь, я понимаю вас и всем сердцем сочувствую вашему делу. Но ради благополучия Республики Обоих Народов, прошу вложить сабли в ножны и начать переговоры с Сапегой.

– Очень отрадно, что король Август печётся о благополучии Речи Посполитой, – сухо ответил Огинский. – Однако прочный мир возможен при условии, если будет восстановлена справедливость.

– Если король Август действительно радеет о мире и справедливости, то пусть отменит несправедливые акты, изданные покойным королём, – добавил Кароль Станислав Радзивилл. – И тогда в Республике снова воцарится мир.

– Панове, я знаю, что с вами поступили несправедливо, – произнёс польный гетман. – Но нельзя из-за личной обиды ставить под угрозу само существование Речи Посполитой. Чего будут стоить все наши разногласия, если мы лишимся родины?

Хранивший до этой минуты молчание Станислав Добский выступил вперёд.

– Сказано в писании: «Блаженны миротворцы, ибо наследуют землю»…

– Не расточайте ваше красноречие, святой отец, – оборвал епископа на полуслове Котел. – Мы для себя всё давно решили.

Польный гетман и епископ куявский направились к выходу. У самого порога Слушка обернулся.

– У Сапеги двадцать конных хоругвей. У вас нет ни одного шанса.

– Тем славнее будет наша победа.

Королевские посланники торопливо направились к карете. Спустя два дня они предстали перед королём Августом.

– Если бы Ангел сошёл с небес, то не убедил бы их, – хмуро произнёс польный гетман.

Пророчество Слушки сбылось: собрав шестнадцать хоругвей, Огинский направился к Вильно, но из Гродно навстречу во главе двадцати хоругвей подоспел князь Михаил Франциск Сапега. Кроме того, Сапеге удалось переманить на свою сторону командиров хоругвей – в войске конфедератов произошёл мятеж, и Огинский был вынужден бежать. Из приближенных к Огинскому людей удалось схватить регента канцелярии Кароля Белозора – пленника доставили в Гродно, где после соблюдения судебных формальностей повесили напротив ворот старинного королевского замка, построенного при Стефане Батории. Едва ли кто-нибудь мог тогда предполагать, что эта расправа станет лишь прологом длинной череде смертей!

После неудачной вылазки войска конфедератов отступили к Юрборгу. Хоругви следовали ускоренным маршем, когда вдруг из пелены утреннего тумана появился небольшой отряд татар под командованием литовского стольника Ежи Станислава Сапеги. После небольшой стычки татары были обращены в бегство, вдогонку за ними бросились ашмянские хоругви. Однако едва конфедераты оторвались от основных сил, из ближайшего леса прогремел залп пушек, который буквально смёл преследовавших. После этого татарская конница развернулась и нанесла фронтальный удар по отступающим, а в тыл конфедератам ударили хоругви Михаила Франциска Сапеги. Разгром был полный: на поле боя осталось лежать полторы сотни бездыханных тел, а татары ещё несколько вёрст преследовали рассеянные отряды шляхты, саблями добивая бегущих. Остатки разбитых хоругвей переправились через Неман и укрылись в Пруссии.

Жарким июльским утром войско Сапег вступило в вымерший Юрборг. У костёла Святой Троицы Михаила Франциска Сапегу встретила небольшая группа монахов во главе с ксендзом, просившим не предавать город огню и разорению. Однако остановить воинственный пыл победителей было невозможно: жолнеры уже вламывались в дома, грабили и убивали жителей. Казалось, в Юрборг вошли не литовские войска, а ворвались орды гуннов или монголов: на костёлах тревожно звенели колокола, гремели выстрелы, лилась невинная кровь.

С Юрборга пожар гражданской войны охватил всю Литву. В конце июля разгрому подверглись имения Огинских в Залесье и Белиничах. В августе хоругви великого гетмана подошли к Молодечно. Дворец князей Огинских, выстроенный в стиле классицизма – большой, просторный, белоснежный, с многочисленными колоннами – почувствовал на себе карающую длань литовского воинства: жолнеры выбили все двери, разломали мебель, сорвали со стен обивку, разбили стёкла. Разгром был в самом разгаре, когда ко дворцу подъехала карета, из которой вышел Бенедикт Сапега. Литовский Макиавелли окинул взглядом поваленные на землю статуи, пустые глазницы окон, обломки стульев. Чуть поодаль, в местечке, уже бушевало яркое пламя, пожирая останки хат. Между ними метались маленькие фигурки, слышались выстрелы, крики и плач. Ветер гнал искры, которые огненным роем перелетали с дома на дом. Вот занялась крыша ещё одной хаты, вот с грохотом рухнули стены сарая – и голоса на секунду замолкли, а затем усилились с удвоенной силой. Грохот выстрелов, крики людей, рёв пламени – всё это слилось в единую песню людского горя и страдания.

Пять жолнеров – телохранители подскарбия – терпеливо ждали, пока Сапега насладится картиной разрушения и смерти.

– O, quam pulchurum spectaculum![1] –– произнес, наконец, литовский Макиавелли, полной грудью вдыхая пропитанный горьким дымом воздух, после чего повернулся к хорунжему Владиславу Белявскому. – Добудьте мне голову Огинского и Котелла. Любыми способами. Я за ценой не постою, – подскарбий неторопливым шагом направился к своей карете. Белявский дал сигнал гайдукам – и спустя минуту по дворцу Огинских был охвачен всепожирающим пламенем.

В ответ на чинимые великим гетманом и подскарбием бесчинства конфедераты совершали набеги на владения Сапег: огню были преданы имения в Лужках, Новом Быхове, Белице, Дубровнах, Самойловичах. Противники вытаптывали поля, разрушали имения, сжигали фольварки, угоняли скот, калечили или убивали крестьян. Казалось, из глубин Азии в Литву вторглись орды Атиллы, Чингиз-хана, или железного хромца Тимура – но грабили, жгли и убивали сами же литовцы.

Пётр из Вены с тревогой наблюдал за тем, как и без того непрочный трон Августа раскачивается буйными магнатами. Так как активные боевые действия под Азовом давно завершились, царь дал приказ князю Михаилу Григорьевичу Ромодановскому «послать его, великого государя, ратных людей, конных и пеших, шесть тысяч человек от Смоленска на литовский рубеж с воеводою и начальными людьми бессрочно. И стоять им там впредь до его великого государя указа во всякой воинской готовности».

Сам Пётр намеревался поехать в Венецию – однако планы царя были нарушены событием, произошедшим в далёкой Москве.

Глава III. Царский подарок (часть первая)

Поздним июльским вечером по окраинным улицам Кракова проехало пять карет – Великое посольство срочно возвращалось из Вены в Москву. Царь торопился – накануне он получил донесение от князя-кесаря Ромодановского о бунте стрельцов под Новым Иерусалимом. Поручив дьяку Возницину отстаивать интересы России в споре с австрийцами и венецианцами, Пётр спешил домой. Из самых потаённых уголков его памяти вновь вставали страшные картины детства: искромсанные останки родных дядей, Григория и Афанасия Нарышкиных, окровавленное тело князя Григория Ромодановского… Но самым ужасным видением был растерзанный труп ближнего боярина Артамона Матвеева в ярко-красных сапогах – эти сапоги затем часто снились царю в детских ночных кошмарах…

На пути царя лежали земли древнерусского Галицко-Волынского княжества, с XIV века оккупированного Польским королевством. До Москвы оставалось ещё далеко – царь мог спокойно обдумать итоги Великого Посольства.

А итоги были неутешительными: приходилось признать, что затея царя потерпела неудачу. Для христианских монархов дела турецкие отошли на второй, даже третий план – все европейские государи с нетерпеливым трепетом ждали часа, когда скончается Карл II Испанский, чтобы начать делить его огромную колониальную империю, а для этого требовалось высвободить силы Австрии для грядущей войны против Франции. Поэтому союзники России: Священная Римская империя, Венеция, Речь Посполитая – были готовы заключить с Константинополем мир на любых более-менее приемлемых условиях. Россия же, оставаясь один на один с Оттоманской империей, была поставлена перед дилеммой: либо вести долгую войну на истощение, либо отказаться от претензий на выход к Черному морю, обрекая воронежский флот, стоивший стольких денег и трудов, на медленную смерть в азовской гавани… Пётр в бессильном отчаянии стискивал кулаки, неподвижно глядя в мокрое от дождя окошко кареты.

31 июля 1698 года кареты Великого Посольства подъехали к Раве Русской. На окраине города их встретил отряд саксонских кирасиров, в сопровождении которого картеж подъехал к уединённому фольварку. Выйдя из повозки, Пётр плотно закутался в плащ и опустил ниже шляпу и в сопровождении Лефорта, Головина и Меньшикова прошёл в двухэтажный дом. Поднявшись по скрипучей, устланной истертыми коврами лестнице, царь и его спутники оказались в большой полутёмной зале, в центре которой стоял король Август, за спиной которого в почтительном поклоне застыли Флемминг, Карлович, а также ещё один человек, неизвестный Петру.

– Счастлив принимать ваше царское величество в качестве гостя.

Монархи обнялись.

– Прошу, ваше величество, я должен вас отблагодарить за помощь, оказанную мне! – Август указал на накрытый стол, где на блюдах были разложены поросята, колбасы, стояли кувшины с венгерским вином. – Но прошу извинить за скромность – по понятным причинам я прибыл сюда без обычной свиты. Мои лучшие повара остались в Дрездене и Варшаве.

– Весьма признателен, брат мой, – Пётр уселся за столом, его примеру последовали остальные.

Август поднял бокал.

– Мой долг поднять первый бокал за здоровье моего дорогого брата, самого великого из живущих ныне героев!

Пока московиты поедали мясо птицы и кусочки телятины в сладком соусе, Август и его свита неторопливо потягивали красное вино.

Когда каминные часы пробили полночь, царь прервал молчание.

– Благодарю, брат мой. Однако хочу заметить, что час уже поздний.

– Господа, – произнес король. – Всем вам приготовлены комнаты. Слуги вас проводят.

Головин, Лефорт, Меньшиков, Флемминг и Карлович вышли. Неизвестный Пётр у человек чуть задержался на пороге.

– Брат мой, – Август указал на незнакомца, – я хочу представить вам Иоганна фон Паткуля, представителя лифляндского рыцарства… с некоторых пор он выполняет мои поручения…

Паткуль согнулся в поклоне, после чего покинул комнату. Монархи остались одни.

– Итак, брат мой, – произнёс Август, присаживаясь в кресло, – позвольте мне говорить с вами откровенно. – Я благодарен вам за помощь, оказанную мне в борьбе за польскую корону, и готов доказать свою благодарность на деле. Я думаю, что продолжение войны с Турцией вряд ли целесообразно именно для вас. Я не спорю, что война с Османской Портой, врагом христианского мира, есть наш первейший долг. Однако я должен с горечью известить вас о том, что цесарь Леопольд хочет выйти из войны без нашего на то согласия. Он предлагает остановиться на тех позициях, на которых находятся войска сейчас. Цесарцы получили все, что хотели – Венгрию, Семиградье, Славонию. Венеция получит Морею. Одна Речь Посполита, несшая на себе основную тяжесть войны, останется с пустыми руками.

– Для России мир с турками был бы желательным, однако из любви к брату моему Августу я готов продолжать войну и в одиночку, – вставил Пётр, который уже получил от дьяка Возницына получил информацию, что Август потребовал от турок Каменец, всячески уклоняясь от поддержки русских требований о присоединении Азова и Керчи.

– Увы, Польша слишком слаба, чтобы в одиночку противостоять османам. Но речь даже не о Польше. Для России самая блистательная победа над ханством не даст вам выхода к морю. Но то, что Россия ищет на юге, она может найти на севере.

Пётр про себя отметил, что примерно те же слова два года назад ему говорил прусский курфюрст Фридрих. Царь не торопясь набил трубку, взял подсвечник и закурил.

– Дело доброе, – произнес Пётр. – Но пока и вы, и я связан войной с Турцией.

– Как король польский, я связан обязательствами Пакта конвента, и должен отвоевать земли, утраченные Польшей. Однако как курфюрст саксонский, я нахожу войну с Турцией бессмысленной и готов способствовать скорейшему её окончанию. С другой стороны, я до последнего издыхания готов воевать ради освобождения из-под шведского владычества Ливонии.

– Воевать со Швецией? – Пётр задумчиво покачал головой. – Это будет непросто.

– Швеция сделала Балтийское море своим внутренним морем, – произнёс Август. – Но тем хуже для неё. Если дело дойдёт до войны, Пруссия и Дания просто не смогут стоять в стороне. Я представил вам Иоганна Паткуля – в его лице всё лифляндское дворянство обещает мне поддержку. Боюсь, и у вашей державы нет другого выбора – только так вы сможете вернуть себе Карелию и Ингерманландию. Вопрос лишь в том, кто первым осмелится бросить вызов шведам. Это готов сделать я! – Август смял в руке перчатку, а затем театрально бросил её на стол.

– Дело доброе, – повторил Пётр, задумчиво постучав трубкой по столу.

– А в знак хорошего начинания прошу принять от меня подарок, – король снял с себя и подал царю шпагу, пригодную более для бала, чем для боя: эфес и гарда были инкрустированы полудрагоценными камнями, а обоюдоострый клинок позолочен и украшен изящным орнаментом. Пётр с трудом сдержал улыбку.

– Прошу также принять от меня презент, – царь протянул длинную шпагу с эфесом из клыка моржа, и золоченой гардой, выполненной в виде двуглавого орла, расправившего крылья.

Лишь когда начало светать, монархи решили, что настало время для отдыха. Подходя к своей спальне, Пётр услышал храп Меньшикова, спавшего на широкой скамье. Рядом маячила чья-то фигура. Царь присмотрелся.

– А, господин посланник… – Пётр отворил дверь и вошёл в спальню. – Ну, проходи, проходи… Говори, зачем пришёл… Дело срочное? Только не тяни, кратко говори, без чинов… Устал я, чёрт…

Никитин откашлялся.

– Великий государь, желаю здравствовать…

– Да короче говори, чёрт, не тяни… устал я, спать хочу. Твои письма я читал. Дальше что?

Никитин откашлялся.

– Великий государь! Не могу больше молчать, не могу в себе носить… И Полоцк, и Менск, и Гродна, и Вильна – древние вотчины наши, взятые католиками силою и коварством. А Польша сейчас слаба, паны воюют с панами, и король Август слаб, власти у него никакой нет. Не пора ли воспользоваться смутою в Польше, чтобы раз и навсегда вернуть русские земли?

Пётр хмуро посмотрел на резидента и взял в рот пустую трубку. Ободренный молчанием царя, Никитин продолжал.

– Царь Иоанн Васильевич воевал с Баторием, и Полоцк взял. Отец твой, великий государь Алексей Михайлович, принял под свою руку и Киев, и Смоленск, и всё Великое Княжество Литовское занял, и даже Вильно взял, и на помощь православным пришёл, и от гонений освободил. Великий государь, неужели ты, сын отца своего, оставишь православный люд в рабстве у католиков?

Лицо царя вдруг перекосилось, как от зубной боли,

– Дурак! – вскочив с лавки, запальчиво крикнул Пётр. – Знаю без тебя! И про панов знаю, и про Августа не хуже тебя знаю!

Было слышно, как в коридоре заворочался Меньшиков.

– Государь… – умоляюще-настойчиво произнёс Никитин.

– Молчи! – понизив голос, процедил сквозь зубы Пётр, выпученными глазами буравя стольника. – Знаю, о чем говоришь. Дело сейчас говоришь. Верно, правильно мыслишь. Хвалю! Но – дурак!

Царь зло постучал трубкой о стену, после чего сел на лавку, сердито набил в трубку табак.

– Воевать Польшу? Да вся Польша как гнилое яблоко – валяется на дороге. Бери – не надо! Польшу взять просто, да удержать трудно. Было уже, не раз пробовали. Знаю, чем и сейчас закончится: паны объединятся в конфедерации, и будут воевать с нами и друг с другом. А потом против нас поднимутся и цесарь австрийский, и Турция, и Швеция, и Дания – проходили уже, знаем… Царь Иоанн, говоришь? А ведаешь, как против него объединились и Вильгельм прусский, и Баторий польский, и Юхан шведский, и Фредерик датский? Всё, что приобрел Иоанн, всё был вынужден отдать. Полоцк Баторию вернул, а Нарву шведам отдал, и Ивангород, и Копорье отдал, лишь бы из войны выйти. Опять предлагаешь так же воевать?

Пётр на минуту замолк и прислушался. всё было тихо, лишь в коридоре ворочался Меньшиков.

Царь закурил от свечи, после чего продолжил уже спокойно:

– Стоит России заявить права на свои земли, против неё объединится вся Европа. Римский папа бросит клич, на который откликнется и Испания, и Франция, и цезарь австрийский, и немецкие герцоги с курфюрстами. России лезть в европейские дела в одиночку – верная погибель. Иное дело, если столкнуть их лбами. И шведов, и поляков, и датчан, и цезарцев с пруссаками – всех их лбами столкнуть, пусть между собой дерутся. Мне сейчас любые союзники нужны: Август – так Август, Христиан – так Христиан, Фридрих – так Фридрих. Пусть они со шведами повоюют. А когда они друг друга побьют, вот тогда и я своё слово скажу. Тогда и Польша, как перезрелый плод, упадет к моим ногам!

Пётр вдруг улыбнулся и хлопнул Никитина по плечу.

– Ну, государев посол, не грусти! Всё о тебе знаю: и про труды твои знаю, и про старание… Великое дело делаешь. Хвалю! Ступай!

Никитин низко, до земли, поклонился и вышел. Пётр некоторое время смотрел ему вслед, затем захлопнул дверь и устало опустился на кровать.

Три дня Пётр и Август провели в торжествах, а по вечерам уединялись, обсуждая вопросы будущего военного союза. В знак дружбы монархи ещё раз обменялись подарками: Август преподнес Петру прогулочную трость, украшенную алмазами, а русский царь подарил польскому королю огромный необработанный сапфир «Нос».

Этот великолепный драгоценный камень благополучно пережил всех своих владельцев, и поныне любой желающий может прийти во всемирно известный дрезденский музей «Зеленые своды», найти экспонат под инвентарным номером VIII 162 и полюбоваться всеми оттенками загадочного голубого света, сверкающего из недр гигантского сапфира весом пятьсот сорок восемь каратов.

О судьбе другого царского подарка – шпаги – мы расскажем ниже.

Глава IV. Гонец из Копенгагена

Утром 14 сентября 1699 года в малом кабинете Дрезденского дворца дремал молодой человек в пыльных чёрном камзоле и забрызганных дорожной грязью ботфортах. Прямо на полу, валялась помятая широкополая шляпа со сломанным плюмажем. Простим молодому человеку его небрежный внешний вид – граф Христиан фон Ревентлов, сын канцлера Датского королевства, этой ночью прибыл в столицу Саксонии с щекотливой миссией.

Очередная псовая охота, устроенная 19 октября 1698 года королём Дании и Норвегии Христианом V в угодьях Дайрехейвен имела трагическую развязку. К полудню свора уже изрядно измотала оленя – королю оставалось нанести смертельный удар. Однако в последний момент монарх промахнулся, и олень, встав на дыбы, нанёс королю сильный удар копытом. Несколько месяцев Христиан провёл в постели, борясь со смертью, но в августе 1699 года его грешная и мятежная душа покинула тело, которое навеки упокоилось в кафедральном соборе в Роскилле.

Сын и наследник Христиана Фредерик IV, в отличие от отца, лелеял великие планы, мечтая если не возвратить Дании статус великой державы, то хотя бы вернуть власть над Шлезвиг-Гольштейном. Именно с целью проведения переговоров Фредерик и направил фон Ревентлова в Дрезден…

За дверью послышались шаги – приезжий встрепенулся и встал с кресла. Спустя несколько мгновений в комнату в сопровождении Флемминга и Паткуля вошёл король Август. Фон Ревентлов, взмахнув шляпой, отвесил королю низкий поклон.

– Прошу прощение за то, что беспокою ваше величество в столь ранний час, – произнёс датчанин негромким голосом, – но обстоятельства таковы, что, несмотря на траур, я прибыл в Дрезден сегодня ночью…

– Я всем сердцем скорблю о безвременной кончине моего брата Христиана, – Август опустился в золочёное кресло и указал датчанину на соседний стул. – Прошу вас, граф, начинайте без лишних церемоний.

– Ваше величество, – по-прежнему негромко произнёс фон Ревентлов, –никакие обстоятельства о нашей встрече не должны быть известны никаким третьим лицам, – он бросил быстрый и выразительный взгляд на Флемминга и Паткуля.

– Вы можете не волноваться, граф, – всё, что будет сказано в этой комнате, будут знать только мы трое и ваш государь. Кстати, второго дня я устроил охоту, и барон Веллинг не смог устоять перед соблазном.

По губам Флемминга пробежала мимолётная усмешка – шведский посланник в Дании барон Отто Веллинг был заядлым охотником, и удалить его из Копенгагена не составило большого труда.

– Тем лучше, – фон Ревентлов наклонил голову. – Ваше величество! Несомненно, вам известно, что несчастная Дания в силу определённых обстоятельств оказалась разделена, часть её находится под короной герцога гольштейнского, а другая часть – под властью шведского короля. Моему государю известно, какие обиды были нанесены вашей державе. В силу этих несправедливых обстоятельств мой государь прислал меня, дабы обсудить с вами вопрос заключения оборонительного союза против известной вам державы. Кроме того, мой государь предоставил мне все необходимые полномочия, чтобы, в случае согласия с вашей стороны, заключить оборонительный договор.

Фон Ревентлов умолк, однако Август хранил молчание. Наконец король задумчиво открыл и закрыл золотую табакерку.

– Граф, я буду с вами откровенен. Я всей душой поддерживаю моего брата Фредерика. Но моё вмешательство в возможный конфликт между ним и герцогом голштинским невозможно – меня сочли бы нарушителем мира и поджигателем войны.

– Ваше величество, шведский король уже отправил в Гольштейн пять пехотных батальонов. Что это означает, как не подготовку к новой войне?

– Да, я знаю. Но виновным будет тот, кто сделает первый выстрел.

– Когда заговорят пушки, будет поздно.

Август нервно забарабанил пальцами по подлокотнику. Для короля не было секретом то, что новый король Дании и Норвегии Фредерик мечтает вернуть владения, отторгнутые Швецией в ходе Тридцатилетней войны. Это давало саксонскому курфюрсту шанс на привлечение Дании в антишведский союз. Но какую цену готов заплатить за это Копенгаген и что потребует взамен?

– Граф, я задам вам вопрос, от которого будет зависеть результат нашего разговора. Прошу ответить мне честно, как сможете.

– Слушаю вас внимательно, ваше величество.

– Допустим – я подчёркиваю – допустим, я готов признать все права моего брата Фредерика на Гольштейн. Но признает ли его величество Фредерик мои права на Лифляндию и Эстляндию?

Фон Ревентлов был готов к этому вопросу. Более того – он ждал, что именно этот вопрос задаст Август.

– Да, ваше величество.

Август внимательно посмотрел на собеседника.

– Не торопитесь с ответом. Я сейчас говорю не как король Речи Посполитой, а как курфюрст Саксонии. Итак, повторю вопрос: признает ли его величество Фредерик мои права на Лифляндию и Эстляндию?

– Безусловно, ваше светлость.

– Хорошо. Тогда второй вопрос. Если мы начнём боевые действия, на стороне Гольштейна и Швеции выступят Англия и Голландия. Готов ли мой брат Фредерик идти до конца?

– Мой государь не отступит, потому что отступать уже некуда.

– Ну что же… – король поднялся с кресла, граф также поднялся со стула. – передайте моему брату Фредерику, что отныне его враги – это мои враги, и я не вложу свою шпагу в ножны, пока его противники не сложат свои знамёна у наших ног.

Фон Ретвелов отвесил поклон и вышел.

Август прислушивался, как затихают шаги датского посланника, после чего повернулся к Флеммингу и Паткулю.

– Итак, дело сделано! – король звякнул шпорами. – Думаю, в будущем году со Швецией будет покончено. Теперь главное – не опоздать к обеду!

Боясь «опоздать к обеду», Август спланировал военную операцию, которая должна была войти в анналы военного искусства: несколько сот саксонских гренадёров, переодетых крестьянами, в сопровождении возов со спрятанным оружием пробираются в Ригу, после чего поддержанные лифляндским рыцарством во главе с Паткулем, уничтожают шведский гарнизон. Вся операция, по мысли Августа, должна была занять не более суток.

Однако мечтания Августа разбились о суровую реальность. Комендант Риги Эрик Дальберг – старый служака – оказался не столь наивен и доверчив, как хотелось бы курфюрсту. Едва саксонцы подошли к воротам Риги, шведы встретили их ружейным огнём. После этой конфузии предводители лифляндского рыцарства – Евгений фон Ветингхофф и Отто Рейнхольд фон Стакельберг – поспешили заверить Карла в своей преданности шведской короне.

Блицкриг сорвался, но механизм конфликта было уже не остановить. Август, узнав о неудаче, покинул Лифляндию и вернулся в Варшаву.

Глава XIX. Его Величество Случай

Гигантский маятник чётко и размеренно отмеряет ход Истории, и кажется, ничто неспособно помешать вращению исполинских шестерёнок. Однако иногда вмешивается Его Величество Случай – тогда включается реверсивный механизм, и гигантские зубчатые колёса начинают крутиться в противоположную сторону. Одно из таких событий, меняющих предопределенное направление событий, произошло солнечным апрельским днём на узкой виленской улице Святого Яна, рядом со зданиями Академии и университета Общества Иисуса.

Утром во дворце Сапег на Антаколе запрягали карету: Ян Казимир Павел и Бенедикт планировали ехать в Гольшаны.

Великий гетман и подскарбий спустились во двор, когда к ним подошёл Понятовский.

– Вчера в Вильно из Витебска прибыл Котелл, – вполголоса произнёс он. – С ним десять человек шляхты. Все вооружены.

Гетман и подскарбий переглянулись.

– Надо усилить охрану, – произнёс подскарбий.

– Станислав, – гетман повернулся к Понятовскому, – возьми два десятка гайдуков. Будешь нас сопровождать.

Спустя полчаса карета великого гетмана в сопровождении двух десятков гайдуков неторопливо покатилась по кривым и узким улочкам Вильно.

Подскарбий, откинувшись на спинку, вдруг весело засмеялся.

– Что с тобой? – хмуро произнёс гетман.

– Август сломал себе зубы о стены Риги, а шведы ещё не начали воевать…

Гетман, не разделяя весёлого настроения брата, заметил:

– Не пойму, чему ты радуешься. Ни Польше, ни тем более Литве отсидеться в стороне не удаться.

– Тебя это волнует?

– Конечно. Саксонец бьёт горшки, а платить за них будем мы! – угрюмо выдавил гетман, и его правая щека дёрнулась.

– Если повести дело с умом, платить будет Август.

– О чём ты?

– Пойми, война – это возможность. Если Август увязнет в войне со шведами, то ему потребуется помощь. Он может обратиться к сейму – но сейм ему откажет. В таком случае он обратится напрямую к гетманам – к Любомирскому и к тебе.

– И что нам это даёт?

– Ты что, действительно ничего не понимаешь? – подскарбий повысил голос. – Ты под предлогом войны собираешь хоругви и ведёшь их к Риге. Через месяц или два, самое большое – через полгода Рига падёт.

– И тогда мы уже будем не нужны саксонцу, и распустит хоругви.

Подскарбий почти вплотную приблизился к брату.

– Мы распустим хоругви… Но прежде мы уничтожим всех – и Огинского, и Котелла, и Бжостовского… Всех – до единого…

Гетман закрыл глаза.

– Хорошо. Только пока об этом – никому ни слова.

Неожиданно возок остановилась. До гетмана долетели крики: «Куда прешь?», «Давай, живее поворачивай!», «Кому сказано?».

– Что там? – недовольно спросил гетман, приподнимаясь.

– Извольте посмотреть, – Понятовский указал плёткой на стоявшую впереди карету в сопровождении полдюжины всадников, преградившую улицу напротив университета Общества Иисуса. – Загородили весь проезд.

– Пусть убираются подобру-поздорову, – произнес гетман и снова откинулся на спинку кресла.

Понятовский проехал вперёд.

– Поворачивай оглобли! – зычно крикнул он кучеру – тот испуганно засуетился, хлестнул вожжами, лошади сделали несколько шагов, но задние колёса кареты наехали на угол ближайшего дома, и карета снова остановилась, перегородив собой всю улицу.

– Убирай свою колымагу! – продолжал кричать Понятовский. – Живей, кому говорят!

– Эй, остынь! – один из сопровождавших карету – это, как выяснилось впоследствии, был минский ротмистр Цендровский – спешился и подошёл к Понятовскому.

– Что ты сказал? – Понятовский выхватил из ножен саблю.

– Остынь, иначе я тебя остужу! – Цендровский вынул пистолет, после чего демонстративно взвел курок.

Понятовский замахнулся саблей, но в этот момент грянул выстрел – лошади шарахнулись, раздались крики и ругань. С обеих сторон загремели выстрелы, и одна из пуль пробило кожу кресла в верше от плеча великого гетмана.

– Это засада Котелла! – закричал подскарбий. – Поворачивай, живо!

Кучер гетмана натянул вожжи, лошади попятились, после чего карета гетмана скрылась в боковой улочке.

Спустя минуту улица Святого Яна была уже пустынна – лишь лежала брошенная плеть, да в нескольких местах алели капли крови.

Вечером о схватке на улице Святого Яна говорила вся Вильна. В злосчастной карете ехал не заклятый враг Сапег витебский кастелян Михаил Казимир Котелл, а князья Вишневецкие – Михаилу Сервацию пуля попала в бедро, у Януша была простелена рука.

На следующий день прибывший в имение Сапег в Антаколе гайдук Вишневецких швырнул под ноги великому гетману латную перчатку.

Глава V. Jus ad bellum[2]

Варшавский замок, построенный ещё при Сигизмунде Третьем, был лишён изящества дворцов Дрездена и Морицбурга. Архитектурная простота усугублялось разрухой – после 1655 году, когда Варшава была захвачена шведами, дворец пребывал в запустении: пышная лепнина потолков разбита, прекрасная обивка сдернута со стен, а драгоценный паркет сожжен. Несмотря на усилия Яна Собеского, большинство помещений были заброшены, и наспех расставленные в полупустых залах зеркальные шкафы и золоченые стулья лишь подчеркивали следы разрушения.

Третьего июля тысяча семисотого года Август занимался разбором корреспонденции. Вначале он прочитал письмо Казимира Павла Сапеги: великий гетман литовский сообщал королю, что готов предоставить свои хоругви в обмен на денежное обеспечение. Вторым было послание генерального старосты жмудского Григория Огинского, в котором тот предлагал свои услуги королю, и одновременно давал понять, что любое соглашение с Сапегой они будет расцениваться как покушение на права и вольности шляхты. В третьем письме – от саксонсокого резидента в Копенгагене – сообщалось, что датская армия во главе с королём Фредериком вторглась в Гольштейн, разрушила приграничные крепости, вынудив шведские войска – две тысячи человек под командованием Йохана Габриэля Банера – отступить к крепости Тоннинг.

Настроение у короля было прескверное, когда ему доложили о прибытии Иоганна Паткуля. Король неохотно отложил в лист бумаги в сторону. Разговор предстоял непростой: война явно складывалась не так, как планировалось, саксонцы, не поддержанные населением Риги, полгода топтались под стенами города, после чего отступили за Двину.

Август встретил вошедшего сурово.

– Я начал эту войну, поддавшись на ваши уговоры. Кто клялся мне, что, как только саксонские войска подойдут к Риге, её жители откроют ворота? Что стоят ваши обещания? Лифляндское рыцарство сидит по своим домам! Ваши лифляндцы – просто лентяи и пьяницы! Они уже забыли, как держать в руках шпагу, зато хорошо умеют орудовать ножом и вилкой, воюя с жареными гусями и поросятами! Что им надо? Чего они медлят?

Паткуль почувствовал, как от гнева краснеют его щёки. Тем не менее, стараясь сохранить внешнее спокойствие, он ответил:

– Лифляндское рыцарство ждёт, когда к войне против Швеции присоединится Речь Посполитая. Войдите в наше положение. С севера нас терзает Швеция, хищник, презревший все былые договоренности. На востоке находится дикая Россия, которая может поглотить нас и обратить в состояние варварства, ей привычное. Но если бы лифляндцы были уверены, что за ними стоит вся Польша…

– Перестаньте! – Август нервно скомкал лист бумаги. – Вздор! Поддавшись на ваши уговоры, я начал эту кампанию! Ваше лифляндское рыцарство обещало мне помощь! Рига ещё неделю назад должна быть в моих руках! А теперь я вынужден воевать в одиночку! Вы набили горшков, а платить за них должен я!

– Ваша милость, мы готовы внести свою лепту в общее дело.

– Что вы имеете в виду?

– Согласно Pacta conventa, Лифляндия на веки вечные должна быть присоединена к Польскому королевству.

Август недовольно дернул плечом.

– Это мне известно лучше, чем кому-либо, – король брезгливо поморщился.

– Это так, ваша милость. Но мы готовы заключить с вами договор, согласно которому Лифляндия перейдет под вашу власть и становится нераздельным и наследственным владением саксонского курфюрста, даже если ваши потомки не будут избраны королями Польши.

Вспышка гнева прошла также внезапно, как и началась. Король опустился в кресло и задумался.

– Наследственным владением… – задумчиво произнес он. – Но Речь Посполитая связана условиями мира со Швецией. Радные паны не позволят, чтобы я втянул их в войну, они не дадут ни талера на войну, не говоря уже о войсках. Представьте, какой поднимется шум в сейме!

– Пусть шумят сколько угодно – со свершившимся фактом уже ничего невозможно будет поделать. Кроме того, благодаря унии Саксонии и Лифляндии избрание вашего наследника на польский престол отныне будет в интересах самой же Речи Посполитой.

Август откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Паткуль внимательно наблюдал за королём. Наконец король выдавил из себя:

– Хорошо, вы получите, чего хотите.

Вошедший камердинер доложил о прибытии великого гетмана литовского Яна Павла Казимира Сапеги и польного гетмана литовского, кастеляна виленского Юзефа Богуслава Слушки.

– Зови!

Дождавшись, когда дверь за камердинером закроется, Август повернулся к Паткулю.

– Я сейчас дам аудиенцию Сапеге. Вы будете присутствовать при нашем разговоре, только тайно, – король откинул турецкий ковёр на стене – за ним оказалась небольшая потайная дверца. – Сейчас вы получите подтверждение серьёзности моим намерений!

Паткуль скрылся за дверцей.

Спустя минуту в кабинет вошли Сапега и Слушка. Король встретил гетманов с улыбкой на лице.

– Паны гетманы! Я пригласил вас с тем, чтобы поставить в известность о радостной новости. Мои войска скоро овладеют Ригой. Я могу сделать это без помощи литовских войск. Но тогда Рига, согласно Pacta conventa, Рига будет присоединена к Речи Посполитой. К сожалению, Pacta conventa не оговаривает, должна ли стать Рига владением Польской короны, либо войти в состав Литвы. Примас Радзиевский вчера потребовал от меня, чтобы Рига стала коронным владением.

Оба гетмана издали негодующий возглас. Август поднял правую руку, призывая собеседников к молчанию.

– Ясновельможные паны, я понимаю и разделяю ваши чувства. Тем не менее, я вынужден считаться с мнением примаса. Но если литовские хоругви войдут в Ригу первыми, то тогда я признаю права Великого княжества на Лифляндию.

Гетман Сапега положил руку на эфес богато украшенной драгоценными камнями шпаги.

– Я готов направить свои хоругви к Риге. Три тысячи шестьсот шестьдесят жолнеров и две тысячи гусар через месяц будут под стенами Риги. Но мне нужны деньги.

– Вы же знаете, что сейм не даст на войну денег.

– Я сейчас говорю не с королём Речи Посполитой, а с курфюрстом Саксонии.

– Сколько?

– Пятьдесят тысяч талеров.

– Тридцать тысяч.

Усмешка тронула губы великого гетмана.

– Как будет угодно. Всегда готовы служить вашей королевской милости

Оба гетмана склонили головы и вышли.

Подождав, когда шаги стихнут в конце коридора, Август откинул ковёр и открыл потайную дверцу.

– Вы видели всё своими глазами.

Паткуль согнулся в низком поклоне.

– Остается надеяться, что их милость гетманы исполнят данное вашему величеству слово.

Август бросил на лифляндца уничижительный взгляд.

– Гарантия в том, что наши интересы сейчас совпадают. По крайней мере, так кажется гетману Сапеге. Я дал ему то, чего он добивался – повод для сбора хоругвей. В результате Речь Посполитая окажется втянута в войну вне зависимости от того, желают того радные паны или нет.

Почтительно-фальшивая улыбка сползла с губ Паткуля – он внимательно посмотрел на короля, словно увидел его впервые. Только сейчас он понял, что этот с виду недалекий и никчемный монарх планирует разыграть собственную партию, в которой ему, Иоганну Паткулю, будет отведена роль пешки, которой, возможно, пожертвуют при первой же необходимости. И недоброе предчувствие сжало сердце этого не знающего сантиментов авантюриста.

Август между тем в задумчивости повертел письма в руках, а затем положил их в серебряную шкатулку и дважды провернул ключ.

– Ступайте. Я жду от вас дела. Мне нужно, чтобы лифляндцы извлекли свои мечи из ножен и доказали, что в них ещё жива рыцарская честь и слава их предков.

Пятясь задом, Паткуль вышел из комнаты.

Август опустился в кресло и закрыл глаза.

Завтра он отбудет из Варшавы. Рига будет взята в ходе месячной осады. Благодаря противостоянию гетмана и республиканцев в войну окажется втянута Речь Посполитая. Швеции придется воевать на четыре фронта: с Данией, Саксонией, Речью Посполитой и Московией. Его, Августа, задача проста – первому начать делить шведскую добычу. К счастью, Дания далеко, остается лишь опасаться московитов – надо занять Лифляндию до того срока, когда свои силы успеет подвести царь Пётр. Если всё пойдёт по плану, в течение ближайшего года война будет победоносно окончена – он, Август присоединит к своим наследственным владениям Лифляндию, Эстляндию, а если повезет – то ещё Ингерманландию. Тогда Саксония станет самым могущественным германским государством – и возможно, недалёк тот день, когда он, Август фон Веттин сменит Леопольда фон Габсбурга на престоле Священной Римской империи…

Увы, увы, увы…

Ни Август, ни Пётр, ни Фредерик ещё не знали, что над волнами Балтики уже появились зловещие силуэты военных кораблей – это были шведские, голландские и английские суда, шедшие к берегам Ютландии…

Глава VI. “De furore Normannorum libera nos, Domine…”

Дания!

Было время, когда могучие и отважные даны, не зная компаса, ориентируясь только по звёздам, бороздили моря и океаны, и ещё до Колумба достигли земель, расположенных за Атлантическим океаном. Датские конунги: Рагнар Лодброг, Ивар Бескостный, Сигурд Змееглазый, Бьёрн Железнобокий – опустошали морские побережья, проникали по рекам вглубь Европы, предавая огню и мечу английские, французские, испанские и итальянские города. Под купола соборов всего католического мира денно и нощно возносилась молитва: “De furore Normannorum libera nos, Domine, de sagittis hungarorum libera nos, Domine!”[3] На поле брани варяги не ведали ни жалости, ни страха – ведь в случае гибели в бою душу норманна тут же подхватит одна из валькирий, дабы вознести её в Валгаллу, царство бога Одина. Даже приняв христианство, короли датчан сохранили необузданный нрав своих предков – Свен Вислобородый и Кнуд Великий основали империи, включавшие в себя почти всю Северную Европу. И столетия спустя прямые потомки Владимира Мономаха, датские короли Вальдемар I Великий и Вальдемар II Победитель одним своим именем заставляли дрожать от страха соседей.

Но минули века, и Датское королевство из крупнейшей северной державы ужалась до размеров крошечной Ютландии, превратившись в заурядное государство, монархи которого проводили время на балах и охоте.

Летом 1700 года на Данией разразилась небывалая гроза.

Пока польский король Август топтался под стенами Риги, пытаясь взять измором шведский гарнизон, а датский король Фредерик планомерно и бездумно разорял Шлезвиг-Голштейн, к Дании подошли английская и голландская эскадры и весь шведский флот. Карл XII лично командовал высадкой десанта под Копенгагеном, увлекая солдат в атаку.

Узнав об угрозе собственной столице, Фредерик так перепугался, что тотчас сложил оружие и подписал мирный договор, более похожий на капитуляцию: Дания обязалась разорвать союз с Саксонией и Россией, вывести войска из Шлезвиг-Голштейна и возместить Швеции военные издержки в размере двести пятьдесят тысяч рейхсталеров.

На разгром первого противника Карл потратил несколько недель.

Куда же подевались храбрые викинги, наводившие ужас на весь свет? Куда девалась их сила и доблесть? Почему исчез их необузданный нрав, их неустрашимость перед лицом смерти?

O, quam cito transit gloria mundi! [4]

От древних норманнах остались лишь полустёртые рунические надписи на покрытых мхом могильных камнях да жёлтые потрёпанные страницы хроники «Деяния данов» великого Саксона Грамматика…

Глава VI. Накануне катастрофы

Нудный сентябрьский дождь барабанил в окна, через которые были видны силуэты бастионов крепости Дюнамюнде. Их величество Август размеренными шагами мерял пустое пространство круглого зала, крутя в руках два послания: донесение от Иоганна фон Шаде, саксонского резидента в Копенгагене, и донесение саксонского посланника в России Фредерика Эрнста фон Кёнигсека. Август догадывался, о чём извещали его резиденты, но не решался взломать печати. В полной тишине ботфорты короля ступали по широким каменным плитам, испещрённым латинскими надписями, а также непонятными значками, похожими на рунические символы, и эхо тяжёлых шагов гулко отдавалось от голых кирпичных стен.

Ровно пятьсот лет назад епископ Ливонии Альберт фон Буксгевден основал на этом месте цистерцианский монастырь. Братья-цистерцианцы вели замкнутый аскетический образ жизни, предаваясь созерцанию и размышлением о бренности мирских удовольствий и о вечной жизни в будущем. Но главное – цистерцианцы, образованнейшие люди своего времени, предаваясь философским и научным изысканиям, разработали собственную систему цифр, позволявшую записывать любое число до десяти тысяч одним символом. Именно эти полуистёртые цифры, более похожие на рунические знаки, теперь безжалостно топтали ботфорты польского короля.

Впрочем, Август был далёк от высоких материй – короля одолевали невесёлые мысли: война, которая задумывалась как быстрая и победоносная кампания, явно затягивалась. Осада Риги длилась уже полгода – саксонская армия без особого успеха топталась под стенами столицы шведской Лифляндии, бомбардируя укрепления и отбивая попытки шведов деблокировать город. Ставка Августа на остзейцев оказалась глупостью – лифляндское рыцарство предпочло трусливо пресмыкаться перед Карлом, заверяя шведского короля в верности и покорности. Другим грубым просчётом была и попытка втянуть в войну Речь Посполитую: великий гетман Сапега привёл к Риге всего три тысячи литовцев, однако мятежная шляха принялась собирать хоругви для борьбы с гетманом – в Литве всё шло к новой гражданской войне. С каждым новым днём Август всё отчётливее понимал, что Рига стала огромным капканом, который в который попалась вся саксонская армия.

Не лучше обстояли дела у союзников. От фон Шаде король был извещён, что, пока Фредерик разорял Гольштейн, шведские войска высадились в окрестностях Копенгагена, после чего начали осаду датской столицы. Московиты по-прежнему не решились объявлять войну Швеции – царь Пётр ждал заключения мира с Оттоманской Портой…

Открылась дверь, внутрь вошли фельдмаршал Адам Генрих фон Штайнау, великий гетман литовский Ян Казимир Павел Сапега и тайный советник, генерал-майор Иоганн фон Паткуль. Король едва удостоил вошедших взглядом, после чего подошёл к столу и взял донесение из Копенгагена.

– Господа, я вызвал вас с тем, чтобы спросить вашего совета. Но прежде… – Август, наконец, сломал сургучную печать, открыл конверт и прочитал донесение датского резидента. – Итак, господа, король Фредерик, предав забвению клятвы, данные нам, презрев честь и долг, вероломно заключил низкий и позорный мир с королём Карлом.

Август бросил письмо на стол, после чего прочитал донесение московского резидента.

– Царь Пётр наконец объявил Карлу войну. Кёнигсек сообщает, что войска московитов уже идут из Новгорода вглубь Лифляндии. Я хочу узнать ваше мнение о том, как надлежит поступить.

Паткуль хранил благоразумное молчание. Слово взял Штайнау.

– Ваше величество, исходя из сложившейся ситуации, теперь у шведов развязаны руки. Остаётся открытым вопрос – нанесёт Карл удар по московитам, либо его цель – Рига. Наше положение очень опасное. Извольте посмотреть, – Штайнау ткнул в карту. – Дюнамюнде – позиция для боя невыгодная. Здесь нет пространства для манёвра. Если Карл высадится здесь, то мы окажемся прижаты к морю. Это будет полный разгром. Надо отводить войска.

– А что думает тайный советник?

Паткуль откашлялся. Лифляндцу было непросто соглашаться на отступление – однако было понятно, что Август уже принял решение, и от него не откажется.

– Я разделяю мнение фельдмаршала, - выдавил из себя Паткуль.

– Великий гетман?

– Началась осень. Дороги скоро совсем раскиснут. Если шведам или московитам будет угодно воевать в таких условиях, тем лучше для нас. Считаю, что самое время подумать о зимних квартирах. А следующей весной можно с новыми силами начать кампанию.

Август в знак одобрения кивнул головой.

Несмотря на мнимое согласие, и Паткуль, и Сапега и Август вели свою собственную игру.

Для Паткуля и саксонцы, и поляки, и литовцы должны были стать той силой, которая вырвет его родную Лифляндию из когтистых лап шведского льва.

Великий гетман рассчитывал, что отвод войск из-под Риги даст ему шанс собрать под своей властью все регулярные войска Великого княжества Литовского, с помощью которых он сможет, наконец, нанести окончательное поражение конфедератам.

Наконец, для Августа и литовцы, и лифляндцы должны были стать chair à canon в войне со Швецией.

Никто из партнёров даже не собирался выполнять данные обещания, пытаясь использовать своих союзников вслепую.

Глава VII. Że szabla rozstrzygnie ten spór najlepiej

Вернувшись из-под Риги в Вильно, великий гетман Сапега первым делом провёл смотр войска: под его знамёнами собрались двести рейтар, сто восемьдесят драгун, пятьсот татар, триста венгерских пехотинцев, и восемьдесят жолнеров надворной хоругви. Кроме того, подходили хоругви из Браславля, Ковно, Упит, Вилкомежа, Ковно и Мозыря. К середине ноября под знамёнами Сапег собрались уже около пяти тысяч человек при восьми пушках. ещё несколько хоругвей, верных великому гетману, шли маршем из Лифляндии.

Усиление войск Сапеги вызвало реакцию со стороны конфедератов – пятнадцатого октября посполитое рушение во главе с кастеляном Троцким Михаилом Казимиром Котелом попыталась взять штурмом Ошмяны. Однако стоявший в городе отряд под командованием великого подскарбия Бенедикта Павла Сапеги отбил вылазку. Мятежная шляхта быстро ретировалась на юг и остановилась у деревни Липнишки, откуда Котелл рассылал отчаянные призывы к своим сторонникам, убеждая их собирать силы. Первым на призыв откликнулся обиженный гетманом князь Михал Серваций Вишневецкий, прибывший во главе валашской, казацкой и драгунской хоругвей – всего двух тысяч человек. Затем к месту сбора прибыл Кароль Станислав Радзивилл во главе двух панцирных и одной татарской хоругви.

Семнадцатого ноября, ещё перед рассветом, хоругвь татарской конницы Сапеги численностью в сто восемьдесят человек вышла к гродненскому шляху, ведущему на Алькеники, где столкнулась с кавалерийским отрядом конфедератов. После короткой схватки противники разошлись – разведка боем показала, что обе стороны отступать не намерены. Поздно вечером того же числа к Алькеникам подошли двадцать пять жмудских и три валашских хоругви Григория Антония Огинского и Людвика Константина Пацея. Кроме того, к Липнишкам подошли хоругви из Ошмян, Лиды, Трок, Гродно, Орши, Полоцка, Новогрудка, Витебска, Бреста, Минска, Мстиславля, Мозыря, Волковыкска, Слонима, Пинска, Упит, других литовских поветов. Таким образом, под Алькениками собралось посполитое рушение, насчитывающее около двадцати тысяч вооруженных людей и несколько пушек.

Вечером в доме ксендза лидеры республиканцев собрались на военный совет. Епископ виленский Константин Бжостовский сидел в глубоком красном кресле, установленном в центре комнаты. Михаил Серваций Вишневецкий, Кароль Станислав Радзивилл, Януш Антоний Вишневецкий стояли вокруг стола, на котором лежала карта. Михаил Казимир Котелл стоял чуть в стороне. Немного поодаль стояли командиры литовских хоругвей: Гарабурда, Русецкий, Пляттер, Drugą stronę konfliktu reprezentowali Sapiehowie:Зинович, Козёл, Хоминский, Важинский, Нарбут, Поцей, Масальский, Котович, Пац, Корсак, Бужинский, Лукомский, Друцкий, Цехановецкий, Волович, Завиша, Оскерко.Drugą stronę konfliktu reprezentowali Sapiehowie:

– Сапега занял позицию вот здесь, на возвышенности, – Кароль Станислав Радзивилл указал на карте развилку дорог из Вильны на Гродно и Алькеники. – Если верить перебежчикам, у него в три раза меньше людей. Надо быть безумцем, чтобы в таких условиях дать бой.

Януш Антоний Вишневецкий покачал головой.

– Сапега пойдет до конца. Отступать ему больше некуда.

Котелл звякнул шпорами.

– В таком случае, надо навязать Сапеге бой, а затем обойти его войско и отрезать все пути к отступлению.

Михаил Огинский усмехнулся.

– Даже если вы Ганнибал, то Сапега не Варрон.

– Чтобы обойти с обоих флангов, придется сильно растянуть линию, – заметил витебский кастелян Разимир Поцей. – Если Сапега ударит в одном месте, он сможет прорвать нашу линию.

Михал Серваций Вишневецкий нетерпеливо хлопнул ладонью по столу.

– Ясновельможные паны, прошу внимания. Я предлагаю следующую диспозицию. На левом фланге я поставлю лидскую, трокскую, ковенскую, упитскую и витебскую хоругви. Командиром левого фланга назначается пан Людвиг Поцей. На правом крыле встанут мстиславльская, мозырская, оршанская и минская хоругви, а также валашские хоругви. Правый передаю их милости Рыгору Огинскому. В центре будут хоругви полоцкая, новогрудская, брестская, гродненская. Центром будет командовать их милость Радзивилл. Сапега, по обыкновению, ударит первым, но малыми силами, чтобы заманить нас в ловушку. Мы сделаем вид, что поддались на их уловку и перейдём в наступление, но тоже малыми силами. Сапега обратит против центра все орудия, а мы в этот момент нанесём удары с флангов. Сапега, оказавшись в тисках, будет вынужден отступить, и поле битвы останется за нами.

Новогрудский воевода Стефан Тызенгауз пригладил длинные усы.

– А если передовые хоругви, не выдержав удара, побегут прямо на вас? Придется выбирать: ударить по собственным хоругвям или быть смятыми.

– Бить надо первым, – глухо ответил Котелл. – Нельзя даже на секунду передать Сапеге инициативу.

Михал Серваций Вишневецкий покачал головой.

– Фронтальная атака не сулит нам ничего хорошего. Для конницы, а тем более для артиллерии лес является непроходимым. А здесь, – князь провёл по карте, – Сапега поставил орудия. Пушки гетмана просто выкосят нашу кавалерию. Значит, надо наносить удар с фланга. У гетмана останется единственный путь для отхода по этому шляху, – Вишневецкий провел пальцем по карте, – либо на Гродно, либо на Вильну.

– Вот мы и перережем ему оба пути к отходу, – Огинский ткнул пальцем в карту. – Мы разделим жмудские хоругви и поставим их здесь и здесь. Утром мы нанесем первый удар. Атаку начнут драгунские хоругви – они втянут Сапегу в сражение. Если Сапега примет бой, засадные хоругви ударят ему в тыл, остальными силами мы сожмем его с флангов. А если Сапега всё-таки попробует уклонится от боя, то тогда засадные хоругви задержат его отступление, и мы навалимся на него всеми силами.

– Тогда будет бойня, – задумчиво произнес кастелян полоцкий Казимир Михаил Пац.

– Война есть война, – отрезал Тызенгауз. – Гетман посеял зерна гнева, ему и пожинать плоды ярости.

Хранивший до сего момента молчание епископ Бжостовский встал, и все замолчали.

– Все, что здесь было сказано, в высшей мере правильно и разумно, но с одной оговоркой – вы говорите только о войне. Но сказано в Писании: Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими. Пришло самое время поговорить о переговорах о мире.

В зале воцарилось молчание, которое нарушил Котел.

– О каком мире вы говорите? Не вы ли, епископ, объявили Сапегу врагом Бога и рода человеческого? Не вы ли призывали нас идти до конца? Не вы ли требовали от нас твердости? А теперь предлагаете заключить с гетманом мир? Сейчас, когда гетман сам загнал себя в ловушку?

Последние слова утонули в общем неодобрительном гуле голосов.

– У нас может не быть такого шанса!

– Сапега ждёт подкреплений!

– Надо бить сейчас, нельзя медлить ни минуты!

Бжостовский поднял руку, призывая собеседников к молчанию.

– Мы и пойдем до конца, – епископ повысил голос. – Сапега хочет войны, и он её получит: мы предложим ему мир, но не дадим ни малейшего шанса на него согласиться.

Возмущенные выкрики стихли.

– Объяснитесь, ваша милость, – негромко, но твердо произнес Огинский.

– Завтра или послезавтра будет бойня, произойдет резня, – глухо произнес епископ. – То, что предначертано, того уже не изменить. Но нельзя допустить, чтобы вина за кровопролитие пала на нас. Так пусть же гетман оттолкнет протянутую руку, пусть он отвергнет наше предложение о мире, пусть он и только он станет зачинщиком бойни и виновником всей крови, которая прольется завтра!

Котелл сухо кашлянул.

– Остается только найти безумца, который не побоится шагнуть в пасть зверя.

– Таким безумцем стану я, – спокойно ответил Бжостовский.

Котелл усмехнулся.

– Сапега не посмотрит ни на то, что вы парламентёр, ни на ваш духовный сан. Вспомните, как он поступил с Белозором в Гродно – он приказал его повесить!

– Все мы в руке Господа, – мимолетная улыбка скользнула по губам виленского архиепископа. – Велите запрягать. Со мной поедут суфраган Згерский и каноник Шанявский.

Уже стемнело, когда карета Бжостовского была остановлена татарским разъездом возле моста через Меречанку. Татары без смущения рассматривали виленского архиепископа и его спутников, после чего посовещались на своем гортанном языке и дали знак кучеру следовать за ними. Спустя минут десять повозка остановилась возле замка, построенного ещё при великом князе Витовте. За три столетия древний великокняжеская твердыня сильно обветшала – сохранилась лишь одна башня. Именно в этой башне собрался на военный совет весь клан Сапег: великий гетман Казимир Ян Павел, великий подскарбий Бенедикт Павел, стольник литовский Ежи Станислав, маршалок Александр Павел, конюший Михаил Франтишек. Кроме того, на обсуждение были приглашены хорунжии Владислав Белявский, Юрий Казимир Невельский, Антоний Такажевский, Самуэль Забелла, Станислав Понятовский и ротмистр венгерской пехоты Стефан Курович.

У большинства присутствующих настроение было подавленное: под знамёна Сапег собралось всего две с половиной тысячи шляхтичей, не считая регулярного полуторатысячного войска, рейтарской и драгунской хоругвей, трёх сотен венгерских пехотинцев и пятьсот татарских конников, а также гродненской, виленской и браславской хоругвей. ещё одну хоругвь литовскому гетману тайно прислал коронный гетман Яблоновский.

Михаил Франтишек развернул карту.

– Их лагерь здесь, в Лейпунах, мы находимся здесь. У них как минимум троекратное преимущество. Почти десять тысяч кавалерии. Правда, они хуже вооружены, и почти нет пушек.

Гетман склонился над картой.

– Конница по лесам не пройдет. Зато здесь широкое поле, для их кавалерии есть простор для маневра. Но если встать так, мы займем возвышенность, и одновременно перекроем гродненский шлях.

– По донесениям перебежчиков, у них тысяч пятнадцать, – неуверенно вставил подскарбий.

– Мы расположим наши орудия вдоль этой лини, – палец гетмана уверенно заскользил по карте. – Я уже приказал сделать соорудить укрепления из ретрашементов и шанцев. Телеги обоза встанут здесь, как ещё один оборонительный пояс возведём перед пушками. Венгерскую пехоту поставим сюда, в центр, в первую линию. За ней, во второй линии – хоругви поветов. Чтобы нас не обошли с флангов, на левом крыле мы поставим рейтарскую хоругвь, на право фланге – гусарскую хоругвь. Две хоругви татар встанут в центре. Панцирные хоругви будут в резерве, чтобы, при возможности, совершить обходной маневр. Резерв встанет здесь, у рощи, – гетман ткнул рукой в карту после чего повернулся к Михаилу Франтищеку. – Командование резервом передаю тебе. Сюда же, в резерв, поставим надворную хоругвь – на тот случай, если понадобится закрывать бреши в обороне венгерцев.

Казимир Ян Павел на минуту прервался, взял с соседнего стола фужер и налил в него вино. Михаил Франтишек хотел что-то сказать, но великий гетман поднял руку.

– Подожди, не перебивай. Я дам тебе слово, – гетман сделал несколько больших глотков, поставил фужер обратно на стол и продолжил. – Сражение начнём утром, пока ещё не рассвело. Татарские хоругви нанесут первый удар – сюда, в центр. Они без труда разобьют передовые отряды, а затем отступят. Огинский бросит в контрнаступление конницу, татары обратятся в бегство, Огинский начнёт преследование и подставит основные силы под жерла моих пушек. Мы собьём натиск артиллерией, после чего с флангов ударят рейтары и гусары. Здесь, – Казимир Ян Павел ткнул в карту, – всё и решится. – Великий гетман повернулся к Михаилу Франтишеку. – Что ты хотел сказать?

– Это сработало бы сто лет назад, – хмуро произнёс Михаил Франтишек. – В Европе уже давно воюют по-другому.

Великий гетман положил руку на плечо сына.

– Ты будешь принимать решения, когда возьмёшь в руки булаву, – гетман повернулся к окружающим. – Если каждый из нас исполнит свой долг, то сегодня мы поставим точку в этой войне.

В этот момент дверь распахнулась, и в зал вошёл браславский староста Миколай Войно-Ясеневский.

– Что произошло? – недовольно спросил гетман.

– Прибыл виленский епископ Бжостовский со свитой для переговоров.

По лицу гетмана пробежала недобрая усмешка.

– Зови!

Браславский староста ввёл парламентёров. Великий гетман и виленский епископ обменялись вызывающими взглядами.

– У Огинского больше солдат не осталось, раз ксендзов посылает? – Казимир Ян Павел положил руку на эфес сабли.

– Парламентеры суть не солдаты, а гонцы мира, – тихо, но твердо парировал Бжостовский.

– Парламентеры, приходящие перед боем, суть не гонцы мира, а лазутчики, – угрюмо ответил гетман. – С чем прибыли?

Вперед выступил Згерский, державший в руках лист бумаги.

– Панство посполитое предлагает великому гетману литовскому мир на следующих условиях. Великий гетман выводит войска и распускает те хоругви, которые он собрал без согласия на то конфедерации Великого княжества Литовского. Кроме того, великий гетман литовский обязуется принять и выполнять следующие кондиции. Отныне и впредь он не размещает хоругви на квартирах иначе как в Гродненской, Алитусской и Пинской экономиях, Сокольском лесничестве, а также в старостах Брестского воеводства. Размещение хоругвей в иных местах осуществляется только с разрешения конфедерации. Также налоги, предназначенные на содержание армии, будь то монополия табачная, поголовное татарское, шележные деньги, вносятся не в войсковую кассу, а остаются в уездах и выплачиваются непосредственно депутатом от хоругвей…

Сапега сделал шаг вперед, резким движением выхватил лист из рук суфрагана и разорвал его на две части.

– Это мой ответ! – гетман бросил обрывки на пол. – Ступайте и передайте его тем, кто вас послал!

Вперед выступил епископ виленский.

– Мы хотим всего лишь покончить с этим несчастным спором, который стал подлинным несчастьем для Речи Посполитой.

Сапега смерил давнего врага высокомерным взглядом, после чего вынул из ножен саблю, бросил её на стол, и произнёс фразу, вошедшую в анналы истории:

– Że szabla rozstrzygnie ten spór najlepiej![5]

Глава VIII. Dominus vobiscum!

На голых деревьях глухо перекликалось чёрное воронье. Ввысь, в бездонную голубизну недосягаемого неба, неслись звуки походного органа.

На небольшом холме стоял походный алтарь, перед которым виленский епископ Константин Бжостовский, воздев руки к небу, воскликнул:

– Dominusvobiscum! [6]

И по рядам литовских хоругвей катилось:

– Et cum spiritu tuo… Sursum corda… Habemus ad Dominum… Gratias agamus Domino Deo nostro… Dignum et iustum est![7]

Перед окончанием мессы епископ дал знак вождям конфедератам – Огинскому, Пацу, Котеллу, Радзивиллу и обоим Вишневецким – подойти к нему и принять Святое причастие, после чего удалился в каплицу, где обессилено опустился на скамью и закрыл глаза.

Всё это время архиепископ гнал от себя мысль о том, что именно он стал виновником будущего кровопролития. Перед глазами прелата проходили давние сцены: обряд отлучения великого гетмана от церкви в костёле святого Станислава, похороны короля Яна Собеского в Вавеле, элекционный сейм в Варшаве – и все эти события вольно или невольно подводили к завтрашней бойне. Сколько было совершено клятвопреступлений, подкупов, подлогов – ради чего? Ради того, чтобы завтра в его епархии одни литовцы-католики убивали и калечили других? Почему это происходит – даже не попустительстве – а с его полного одобрения и при его соучастии?

Нет, он не виноват! Всему виною необузданная жажда власти Сапеги, его ненасытная жадность, его гордыня! Разве не Сапега лишил князя Огинского наследства графов Глябовичей и присвоил Заславское графство? Разве не Сапега наложил руку на Нейбургское наследство, принадлежащее Радзивиллам? Разве не Сапега возвысил свой род над другими шляхтетскими родами Литвы? Не Сапега ли стал главным виновником войны, и даже вчера, находясь в безвыходной ситуации, оттолкнул протянутую для пожатия руку мира?

Но что сделал он, виленский епископ, слуга католической церкви, которому вверена власть связывать и развязывать? Не он ли сделал всё для того, чтобы Литва уподобилась дому, разделенному враждой? Что скажет, когда придет его урочный час предстать перед Создателем во всей неприглядной наготе? Quid sum miser tuns dicturus cum vix justus sit secures?…[8]

Странная мысль поразила виленского епископа – он подумал, что последние годы не руководил событиями, как кораблем, а лишь плыл в лодке, гонимой стремительной рекой, волны которой несли его меж двух берегов, и ему с трудом удавалось удерживаться на плаву. Но что будет завтра? Не перевернут ли бурные волны его утлый челн, и не поглотят ли они его самого?

А в костёле в Алькениках стояли такие же люди, и также на латыни возносили хвалу Господу перед тем, как взять оружие и начать убивать себе подобных. Под торжественный перезвон колоколов ксендз молил о даровании победы великому гетману литовскому над мятежниками и врагами Речи Посполитой. И хор голосов надрывно пел: «Sanctus, Sanctus, Sanctus Dominus Deus Sabaoth. Pleni sunt caeli et terra gloria Tua. Hosanna in excelsis. Benedictus qui venit in nomine Domini. Hosanna in excelsis».[9] И мало кто задумывался, что изречённые семнадцать веков назад две истины: «возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею и всем разумением твоим» и «возлюби ближнего твоего, как самого себя» вместе составляют единое целое, и что без любви к ближнему нет любви к Богу.

После мессы Михаил Франциск Сапега неторопливо направился к небольшой часовне, находившейся на окраине погоста Алькеник. На голых ветвях о чем-то глухо каркали вороны. Под ногами шуршала бурая опавшая листва, хрустели ветки. В кустах что-то зашевелилось, и из травы опрометью выбежал серый заяц.

Михаил Франциск открыл низенькую дверь и оказался в полутёмном пространстве часовни. Сквозь небольшое окно пробивался тусклый свет. Где-то под крышей слышалось хлопанье крыльев. Со стены на князя смотрел потемневшей, византийского письма, лик архистратига Михаила. Князь сделал шаг в сторону, но взгляд нарисованных очей неотступно следил за ним.

Стараясь не смотреть в глаза иконе, князь вышел из часовни и пошёл к Меречанке. Тропинка петляла вокруг почерневших и покосившихся деревянных крестов, а то и просто безымянных холмиков, заросших густой травой. Здесь не было ни монументальных гранитных изваяний, ни отделанных итальянским мрамором фамильных склепов – здесь упокоились те, кто, орошая землю собственным потом, растил на ней хлеб, чтобы затем уйти в ту же самую землю. И кости каждого последующего поколения перемешивались с костями поколения следующего – до того часа, когда трубный зов призовёт всех людей, живых и мертвых, на Страшный суд.

Странно – но в эту минуту странное чувство вдруг охватило князя. Ему захотелось узнать, кем были те, кто нашёл последний приют в этой земле, чем они жили, что делали, о чем мечтали, как встретили свой последний час. Кто лежит под почерневшим от времени восьмиконечным крестом с позеленевшим медным распятием? Чьи кости покоятся под этим заросшим бурьяном холмом? Кем был тот, кто спит вечным сном под огромным серым камнем? Перед его мысленным взором прошли десятки людей, они были разными: мужчины и женщины, молодые и старые, богатые и бедные, и каждый являл собою целую вселенную, наполненную собственными переживаниями, чаяниями, горестями, радостями…

Возле часовни лежало несколько вросших в землю изрезанных витиеватой славянской вязью каменных плит, наполовину покрытых бурым мхом. Князь наклонился, попытался разобрать надписи, однако безжалостное время не пощадило даже камни – большинство надписей нельзя было прочитать.

На берегу Меречанки о чём-то загадочно перешёптывались камыши. Склонив ветви к самой воде, шелестели ивы. Неожиданно какая-то маленькая птичка, не разобравшись, приземлилась прямо на плечо князя – тот вздрогнул, и птица, испуганно вспорхнув, исчезла между деревьями.

Может быть, уже на следующий день весь этот прекрасный мир останется в прошлом – и это небо, и эта река, и эти камыши? Неужели нельзя жить в согласии и гармонии на этой прекрасной земле, где так тихо и успокоительно журчит вода, где в полнеба полыхает закат, где доверчивые птицы садятся на плечо?

Вдали раздался призывный звук трубы – пора было возвращаться в лагерь, и Михаил Франциск быстрым шагом направился в сторону Алькеников.

Речка Меречанка неторопливо несла свои холодные воды в вечность.

Глава IX. Алькеники

Ранним утром, перед рассветом 18 ноября 1700 года, войско Сапег заняло возвышенность на окраине Рудницкой пущи, в полутора милях от Алькеников, прикрывая гродненско-виленский шлях. На правом крыле позиции заняла татарская конница, на левом – рейтарские хоругви, в середине встала пехота. За войском, в резерве, встали хоругви легких гусар. В центре поднялись два красно-белых знамени – с гербом Великого княжества Литовского «Погоня» и с личным гербом Сапег.

Холодный ноябрьский ветер трепал плюмажи на шлемах, колыхал тяжелые знамёна. Гусары, одетые в средневековые кирасы с крыльями, выстроились в четыре шеренги.

Михаил Франтишек в сопровождении Станислва Понятовского выехал на высокий холм, откуда обозревалось песчаное поле, на котором уже построилось войско конфедератов.

– Нас просто сомнут числом, – глухо произнёс князь, глядя через подзорную трубу на многочисленные конные хоругви, над которыми развивались знамёна с шляхтецкими гербами Великого Княжества Литовского: Огинец, Трабы, Корибут, Лялива. На дальнем холме был установлен шатёр, возле которого развевался огромный стяг с гербом Речи Посполитой.

– Пусть их больше, – спокойно ответил Понятовский. – Если всё получится, как задумал гетман, нас ждёт победа. Главное, чтобы Огинский дал приказ преследовать татар – остальное сделают пушки.

– Да пойми ты, нельзя так воевать! – с горечью ответил князь. – Мы как застряли во временах Ягеллоновых, так и пребываем в них! Наше счастье, что наши враги – турки да московиты, иначе нас раздавили бы!

Михаил Франтишек вновь взял в руки трубу и продолжил смотреть туда, в сторону далёкого холма, на котором развевался гигантский стяг с Орлом и Погоней.

Где-то вдали пропела труба.

– Пора возвращаться, – негромко произнёс Понятовский.

Не отвечая, Михаил Франтишек тронул поводья, и друзья скрылись в леске.

А на холме возле флага Речи Посполитой собрались вожди конфедератов: князья Вишневецкие, князь Радзивилл, князь Огинский.

Верхом на белом аргамаке подскакал Котелл.

– Жмудские хоругви встали на виленском шляху.

– Сапега выжидает, – сквозь зубы произнёс Радзивилл, сосредоточенно всматриваясь в серую утреннюю мглу. – Надо выступать первыми.

– Терпение, – негромко возразил Михаил Серваций Вишневецкий. – Ещё не время.

– Что вы предлагаете? Просто стоять и ждать?

– Пусть начнёт гетман. Он ударит с рассветом.

Словно в подтверждение слов князя, раздался треск далёких разрозненных выстрелов.

– Началось! – Огинский схватил подзорную трубу. – Я их вижу!

Действительно, из серой мглы стало видно, как вырвавшаяся из леса волна татарской конницы накатилась на передний край конфедератов. Звуки выстрелов стали громче и отчётливее. Как и предполагал Вишневецкий, татарская лава на всём ходу смяла передовые отряды.

– Тогда пора начинать, – Вишневецкий поднял золоченую булаву и повернулся к Огинскому. – Князь, теперь всё зависит от вас. С Богом!

Взвилось выше красно-белое знамя с «Погоней». Прозвучали команды:

– Szable w ręku! Dalej![10]

Конные хоругви конфедератов помчались на противника.

Татарская конница стала поворачивать направо, а вслед за ней мчались хоругви конфедератов, которые неумолимо приближались к замаскированным позициям, окружённых кольями и окруженными неглубоким рвом. Наконец, когда хоругви конфедератов почти достигли лагеря Сапег, прогремел орудийный залп – из десятков жерл вырвалось пламя, земля содрогнулась. Пушки гетмана били картечью в упор, наверняка, вырывая из рядов атакующих десятки всадников. Ржали раненые кони, стонали люди, казалось, стонала сама земля. И в этот страшный миг наперерез коннице конфедератов вновь помчались татарские хоругви – и волна, чуть не захлестнувшая сапеговские пушки на правом фланге, вдруг отхлынула обратно, а вслед за ней откатилось и всё войско республиканцев.

К Вишневецкому на взмыленном коне подлетел Котелл – на правом плече темнело кровавое пятно, шлема на голове не было.

– На левом фланге Поцей пытается прорвать заграждения. На правом фланге отходим.

Вишневецкий скрипнул зубами.

– Ну что они там медлят? – князь вновь схватил подзорную трубу – но как он ни напрягал зрение, со стороны гродненского шляха не было никаких признаков движения.

– Направь ещё гонца. Пусть резерв выступает немедленно.

Опять потекли минуты томительного ожидания. Наконец гродненский шлях ожил – показались гусарские хоругви, во главе которых скакал Михаил Серваций Вишневецкий. Было видно, как сапеговские полки дрогнули – вначале умолкли брошенные прислугой пушки, затем попятился левый фланг, а затем дрогнуло правое крыло.

В ставке гетмана царило замешательство.

– Они вышли в тыл! – кричал подскарбий. – Остановите их! Немедленно, остановите!

Между тем конфедераты развернули несколько сапеговских пушек в сторону Алькеников. Спустя мгновения из жерл вырвалось пламя – одно ядро со свистом пролетело над головой подскарбия, другое, подняв клубы пыли, врезалось в землю, ещё одно убило лошадь. Бенедикт Павел вскрикнул и схватился за плечо – по рукаву кунтуша растекалось красное пятно. Подскарбий крикнул что-то слугам и подбежал к карете, сзади которой сразу же заняли место два десятка конных гайдуков. Кучер хлестнул плетью – и карета, поднимая клубы пыли, унесла с поля битвы подскарбия.

Казимир Павел Ян безучастным взглядом проводил карету брата, после чего вновь схватил подзорную трубу и с отчаянной надеждой стал обозревать сражение. Но надежда была напрасна – было видно, как по всей линии боя хоругви Сапег откатывались в сторону Алькеников. И лишь возле леса, где находились полторы тысячи конных гусар – арьергард во главе с Михаилом Франциском – гордо реяли знамёна с белой стрелой на красном фоне.

– Всё кончено, – глухо произнес гетман, повернувшись к Самуэлю Забелле. – Скачи к Михаилу, передай мой приказ – пусть отходит… нет, пусть бежит! Место сбора – Вильна. Это все! Больше сделать мы уже ничего не можем.

К гетману подкатил возок. Вскочив на подножку, Казимир Павел Ян бросил последний, исполненный отчаяния взгляд на поле боя, после чего скрылся внутри кареты и захлопнул дверцу. Раздался щелчок кнута – и возок, подскакивая на ухабах, понесся прочь, унося великого гетмана от неминуемой гибели.

Между тем конная лава конфедератов обтекала войско Сапег. Разгром был полный: венгерский полк в полном составе побросал оружие, хоругви жолнеров бежали к городу, и лишь трём татарским хоругвям удалось прорваться к броду через Меречанку и перейти на другой берег.

Короткий ноябрьский день подходил к концу, темнело, начал идти редкий снег. У рощи, где стояли конные хоругви продолжали звучать выстрелы – Михаил Франтишек, сделав круг из возов, отбивал все атаки. Вскоре рощу окружили трокская хоругвь Людвига Поцея. ошмянская во главе с Кристофом Зиновичем, ковенская Миколая Паца, витебская Мартина Огинского, минская Яна Юрия Завиши.

Постепенно выстрелы стихли.

– Надо ударить из пушек, – процедил сквозь зубы Котел. – Подкатить пушки и сделать залп.

– Не дозволяю, – резко ответил Вишневецкий. – Я воин, а не мясник.

Наконец, на окраине рощи показался пеший человек с пикой, к которой был привязан белый флаг. Он уже сделал половину пути, но из рядов конфедератов раздался выстрел, и парламентёр – им оказался браславский староста Михаил Война – упал мертвым.

– Кто стрелял? – Вишневецкий обернулся. – Не стрелять, это приказ! Кто сделает хоть ещё один выстрел, повешу на этой берёзе! Довольно крови! – князь повернулся в сторону рощи и, сложив ладони воронкой у рта, крикнул: – Выходите из леса, складывайте оружие! Гарантируем жизнь! Всем гарантируем жизнь!

Из рощи вначале по одному, затем по двое и по трое, и, наконец, целыми группами начали выходить люди. На мёрзлую землю перед князем Вишневецким летели ружья, пистоли, сабли. Наконец, в сопровождении большой группы гусар, появился Михаил Франтишек Сапега, за ним неотступно следовал Понятовский. На землю упала украшенная золочёной гравировкой сабля дамасской стали, два пистоля с серебряными рукоятками. Рядом легло два красно-белых знамени: первое – с гербом «Лис», второе – с гербом «Погоня».

Над полем клубился чёрный дым. То тут, то там бродили раненые – грязные, окровавленные, они более напоминали выходцев с того света, нежели живых людей. На земле стонали умирающие. На поле боя навсегда остались более тысячи человек, в том числе Бернатович, Сорока, Богуш, Корсак, Белявский, Такажевский, тысячи других литовских шляхтичей.

Казалось, сама смерть, собрав в тот день богатый урожай, должна была насытиться – однако человеческую жестокость и жажду к истреблению никогда невозможно насытить.

Глава X. Набат

В миле от поля битвы стоял фольварк, где собрались вожди конфедератов. Вишневецкий ещё не отошёл от горячки боя, и говорил без умолку. Огинский потягивал из бокала рейнское вино. Котелл расхаживал взад и вперёд по комнате. Епископ Бжостовский, сидя в деревянном кресле, наблюдал, как в печи пляшут языки пламени.

– Завтра же надо начинать созыв сеймиков, – говорил князь Вишневецкий. – Через месяц, самое позднее – через два, надо собрать чрезвычайный сейм, лучше всего в Вильне. Нельзя медлить, надо поставить Августа перед свершившимся фактом. Пока Сапеги зализывают раны, мы проведём свои решения и распределим их должности между нами.

Огинский поставил на стол бокал с остатками вина.

– На что претендуете лично вы?

– Для себя я прошу булаву великого гетмана.

Огинский пожал плечами.

– Тогда я согласен на булаву польного гетмана при условии возврата мне Заславльского графства.

Радзивилл звякнул шпорами.

– Я поддержу вас, если сейм подтвердит мои права на Нейбургское наследство.

Епископ Бжостовский, до этого мгновения хранивший молчание, встал с кресла.

– Рано делить добычу, пока враг ещё силён.

Вишневецкий повернулся к прелату.

– Что вы имеете в виду?

– Сапеги не должны подняться, – ни на кого не глядя, глухим голосом произнес виленский епископ. – Никогда.

– Будущий сейм лишит их прав состояния. Их имущество будет конфисковано. Они будут лишены всех должностей. Вам этого мало?

– Мало. Пути назад быть не должно. Через месяц наступит мир. А через год всё забудется. Сапеги вновь подымятся, создадут конфедерацию из недовольных, и всё вернётся на круги своя.

– Тогда что вы предлагаете?

– Куда разместили пленных? – ответил епископ вопросом на вопрос.

Огинский и Вишневецкий переглянулись.

– Загнали в большой сарай возле старой башни, – ответил Огинский. – Сапегу и Понятовского, по вашему приказу, разместили в каплице кляштара бернардинцев.

Епископ прочертил в воздухе крест.

Наступило тягостное молчание.

– Пролить кровь в бою – это одно, – наконец нарушил молчание Вишневецкий. – Но так… Я не могу пойти на убийство.

– А вам и не надо. За вас это сделают другие.

– Кто?

Бжостовский неторопливо снял нагар со свечи.

– Вчера при вашей особе я видел виленского каноника Кристофа Белозора.

– Это так.

– Распорядитесь позвать его сразу же по окончании нашего разговора.

– Но этот человек…

– Я знаю его гораздо лучше, чем вы, – епископ властно оборвал князя. – Он уже выполнял некоторые мои поручения.

– Всё равно в содеянном обвинят нас, – глухо произнес Огинский.

– Я уже принял меры. Молодой Сапега по моему приказу помещён в монастырь. Я объявил, что он находится под моей защитой. Вы выделите отряд для его охраны. А затем уезжайте. Я тоже уеду.

Со стороны лагеря раздались громкие крики.

– Слышите? – Бжостовский указал в тёмное окно, в котором мерцали огоньки далеких костров. – Пиршество уже началось. Знаете, чем оно закончится?

Наступило молчание. Наконец Огинский накинул на плечи плащ.

– Я уезжаю, – заявил князь и направился к выходу. Подойдя к двери, он на секунду повернулся к собеседникам, словно желая что-то сказать, но, так и не найдя подходящих слов, вышел. Вслед за ним вышли Радзивилл и Котелл.

Вишневецкий надел на голову шлем с высоким плюмажем.

– Я пришлю к вам Белозора.

Оставшийся в одиночестве епископ закрыл глаза.

Пожалуй, только он из всех лидеров конфедератов представлял, сколько ещё предстоит сделать. Если Огинскому, Вишневецкому, Радзивиллу, Котелу победа в битве казалась концом войны, то он, архиепископ виленский, понимал: основная борьба ещё впереди. Могущество Сапег ещё до конца не разрушено, великий гетман обязательно предпримет попытку взять реванш. А следовательно, необходимо страшной, кровавой порукой повязать всех, дабы в будущем любые отрезать пути к отступлению.

В дверь осторожно постучали.

– Да, входите.

Дверь открылась, и в комнату вошёл высокий широкоплечий человек, лицо которого скрывал чёрный капюшон, обшитый фиолетовым кантом.

Несколько минут архиепископ смотрел на гостя.

– Добрый день, брат мой, – Бжостовский протянул руку для поцелуя. – Не ожидал увидеть вас здесь.

– Это мой долг как христианина, ваше преосвященство.

Епископ указал на скамью.

– Садитесь, брат мой. Нам предстоит нелегкий разговор.

Белозор продолжал стоять.

– Садитесь, – тихим и властным голосом повторил Бжостовский. – Я не привык взирать на собеседника снизу вверх.

Белозор опустился на скамью. Епископ взял со стола кипарисовые четки.

– Я давно ждал возможности поговорить с вами, и вот по какому поводу. Десять лет назад вас обвиняли в убийстве человека. Я принял участие в вашей судьбе.

– Я помню об этом, ваша милость.

– Очень на это надеюсь. Затем вы приняли сан, и тоже не без моей помощи. Правда, злые языки утверждали, что это решение было продиктовано не любовью к Богу, а желанием избежать наказания.

– Ваше преосвященство…, – Белозор встал, но Бжостовский снова указал ему рукой на скамью.

– Нет-нет, ничего не говорите. То, что было, уже не имеет значения. Главное иное. Сегодня мы захватили в плен молодого Сапегу, – архиепископ вдруг закашлял, поднялся с кресла, подошёл к окну и с минуту вглядывался в темноту ночи, после чего повернулся к собеседнику. – Он находится в каплице монастыря. Почему в именно каплице? В неё ведут сразу два входа. Один охраняют люди князя Вишневецкого. Я распорядился запереть эту дверь как снаружи, так и изнутри. Но ещё одна дверь, из подвала, открыта. Вы понимаете, зачем я вам это говорю?

– Нет, ваше преосвященство.

– Хорошо, скажу прямо. Я желаю, чтобы именно вы исповедовали и отпустили грехи молодому Сапеге.

Белозор поднял голову.

– Исповедовать?

– Да, исповедовать.

– Но почему именно я?

– Год назад их милость гетман приказал повесить вашего брата на воротах Гродно, не так ли?

– Это так, ваше преосвященство.

– И гетман, кажется, пообещал, что окажет вам такую же честь, если вы окажетесь в его руках?

– Это так, ваше преосвященство, – повторил Белозор.

– Как вы думаете, если бы сегодня результат сражения был иным, он выполнил бы свое обещание?

– Это так, ваше преосвященство, – глухим эхом в третий раз отозвался виленский каноник.

– Так вот… – задумчиво подытожил епископ, – Я считаю, что пришла пора воздать гетману по делам его. И полагаю, что это должны сделать вы.

Каноник сжал тонкие губы так, что они посинели. Архиепископ подошёл к нему вплотную.

– Возле монастыря вас ожидают братья-бернардинцы. Через подземный ход они проведут вас в оссуарий. Вам достаточно будет только подняться по лестнице… Кстати, у вас найдется десяток преданных людей?

– Да, ваше преосвященство.

– Вот и прекрасно. Возьмите их с собой. Монахи предупреждены, но возможны любые неожиданности.

С улицы донеслись звуки колокола – кто-то ударил в набат.

– Это сигнал, – епископ поднялся со стула. – Ступайте. Через час всё должно быть кончено. И ещё – когда закончите с Сапегой, отправьте вслед за ним всех остальных. И помните: назад для вас пути нет.

Белозор, по-бычьи наклонив голову, вышел из комнаты.

Глава XI. Отпущение грехов

За массивными дубовыми доносились пьяные крики – гайдуки Вишневецкого, которым доверили охранять пленников, праздновали победу.

Станислав Понятовский подошёл ближе к окну, всматриваясь вверх – туда, где в недосягаемой вышине, мерцали холодные звезды. Михаил Франтишек Сапега молча расхаживал по замкнутому пространству каплицы, рассеянно вглядываясь в стены.

– Пируют, – процедил сквозь зубы Понятовский. – Ничего, ещё придёт наш черёд пировать.

Михаил Франтишек, не отвечая, присел на новый дубовый гроб, от которого исходил запах свежей древесины. Неожиданно откуда-то из-под земли послышались негромкие шаги, чьи-то приглушенные голоса. Сапега быстро оглядел пространство каплицы, и его взгляд упал на прямоугольное пятно на полу – люк, ведущий в крипту монастыря.

– Отпирай, – услышал князь чей-то негромкий повелительный голос.

Сапега решительно сбросил крышку гроба.

– Прячься! Пусть они найдут только меня.

Снизу раздался скрежет засова. Понятовский лёг в гроб, и Сапега аккуратно закрыл крышку. В этот момент распахнулся люк в полу, и в каплицу один за другим проникли люди, по стенам заплясали отблески десятков факелов.

– Он здесь!

Князь с ужасом смотрел на толпу вооруженных гайдуков, во главе которой стоял высокий широкоплечий человек в облачении каноника. Михаил Франтишек попятился назад и упёрся в стену. Белозор, не говоря ни слова, подошёл к князю вплотную и ударил его в лицо. Тотчас пленника окружила шляхта и принялась его избивать.

Дежурившие гайдуки Вишневецкого, услышав внутри каплицы шум, попытались прорваться внутрь, однако обитые медными листами дубовые двери не поддавались. Наконец дубовые запоры не выдержали. В завязавшейся схватке слуги Вишневецкого оттеснили шляхту и выхватили избитого Михаила Франтишека из рук убийц. Казалось, жизнь князя была спасена, однако возле самых ворот шляхтич Свидерский выхватил из ножен саблю – в блеске факелов блеснула холодная сталь – и тело князя, облитое кровью, безжизненно повисло на руках гайдуков.

За монастырской оградой уже гремели выстрелы – на подмогу Белозору бежали шляхтичи Котелла. Не обращая внимание на крики возмущения, Белозор схватил тело Сапеги и бросил на землю.

– Так будет со всеми, кто посягнет на священные права и вольности шляхтецкие! – громогласно крикнул каноник.

– Смерть врагам республики!

– Да здравствует Речь Посполита!

Запах крови опьянил толпу, которая бросилась к монастырским сараям, где находились захваченные во время боя пленные. Однако встревоженные выстрелами и криками венгерцы и татары не желали безропотно расставаться с жизнями. Без особого труда свалив немногочисленную стражу, пленные выломали ветхие ворота и вырвались наружу. Среди всеобщей суматохи раздавался надрывный голос венгерского ротмистра Курвича:

– На башню! На башню!

Венгерцы и татары, следуя приказу командира, бросились к башне кляштара и, проникнув внутрь, забаррикадировали дверь. Подоспевшая шляхта бесновалась перед обитыми медными листами воротами. Внизу всеобщий гвалт перекрывали надрывные крики Белозора:

– Ломать двери! Всех достать! Чтобы никто не ушёл!

Первый натиск не удался – древние петли и запоры выдержали. К башне приставили несколько лестниц, однако осаждённые столкнули лестницы вместе с карабкавшимися людьми. Сверху на осаждавших уже летели доски, камни, куски черепицы – пленные были намерены сражаться до конца. Однако упорное сопротивление лишь вызвало у осаждавших ещё больше ярости.

Небольшой камень попал в голову Белозора.

– Курва… – виленский каноник вытер со лба кровь. – Тащите сюда солому! Поджарим их!

Шляхта подкатила к башне воз с соломой.

– Ближе, ближе! – ревел Белозор, не обращая внимания на камни и доски, падавшие сверху. – Вот так! Хорошо! Огня!

В солому полетели факелы, и уже через несколько минут огонь побежал вверх по деревянным конструкциям башни. Пламя, гудя, поднималось всё выше и выше, озаряя тёмную ноябрьскую ночь кроваво-красным светом. Под крышей послышались истошные крики, замелькали тени, чье-то тело упало с самого верха башни прямо в огонь. Наконец раздался треск, грохот – объятые пламенем старые деревянные перегородки не выдержали и обрушились. Крики в башне стихли – было лишь слышно, как трещат в огне брёвна да гудит яростное пламя, пожирая дерево и человеческую плоть. Осаждённые, находившиеся в левом крыле кляштара, бросились к другому выходу, но были схвачены и тотчас зарублены. Вырваться удалось хорунжему Мирскому – он выскочил через окно, однако далеко не ушёл – грянули выстрелы, и хорунжий, не добежав до спасительных деревьев нескольких шагов, рухнул на землю.

Когда, казалось, предел жестокости был достигнут, к Белозору подтащили очередного пойманного пленника – им оказался пятигорский хорунжий Самуэль Забелла.

– Вздёрнуть его! – хриплым, нечеловеческим голосом закричал каноник. Сотня хриплых глоток подхватила:

– Вздёрнуть! Вздёрнуть!

Забелла упирался, что-то кричал, однако сильный удар кулака по лицу оборвал его крики – голова пленника поникла, а из разбитого носа потекла кровь. К Белозору подводили других пленных, и вскоре на стоявшем неподалёку раскидистом вязе закачалось множество безжизненных тел.

Наконец, пресыщенные убийствами, шляхтичи стали расходиться.

Оставшихся в живых пленников подводили к изуродованному трупу князя Сапеги, заставляли клясться в верности Республике обоих народов, и при свете факелов наносить удар саблей по мёртвому телу.

Никто не заметил, как в каплице монастыря медленно отодвинулась в сторону деревянная крышка старого гроба, и на белый свет выбрался перепачканный кровью и грязью выходец с того света. Осторожно озираясь, Понятовский на четвереньках пополз по направлению прилеска. Лишь оказавшись в ольшаннике, Понятовский поднялся и, хромая на правую ногу, пригибаясь, поспешил прочь от страшного места.

С востока медленно поднималось Солнце, озаряя трупы, висевшие на деревьях, и дымящиеся руины старинного кляштара.

Глава XII. Триумф

С высоты сегодняшнего дня легко примерять на себя тогу полководца сражений далёкого прошлого.

Россия вступала в войну со Швецией неожиданно как для противника, так и для себя. Пётр не имел ни чёткого плана осады Нарвы, ни тем более всей военной кампании. В итоге многочислення русская армия неподвижно застыла гигантской, в семь вёрст, дугой вокруг Нарвы, упираясь обеими флангами в реку. Полуголодное, необученное, недисциплинированное, скованное в манёвре, не имеющее командования огромное войско московитов представляло собой идеального мальчика для битья – большого, слабого, неловкого, зажатого в угол.

…Холодное ноябрьское солнце продиралось сквозь густую завесу облаков. Где-то за крепостными стенами раздавался колокольный звон – надрывный, глухой, тревожный. В снежной пелене слышались редкие выстрелы, выпущенные наугад, в непроглядную серую мглу.

Где-то вдали один за другим прогремели два раската грома – шведские орудия возвестили осаждённой Нарве о приближении армии. Вскоре из белого марева показались солдаты сине-жёлтых шинелях. Хриплый рёв сотен ртов – “Med Gods hjälp!” – слился в протяжный хрип. Шведы на ходу перестраивались в шеренги. Раздался залп - шведы, раскидывая колья и рогатки, начали карабкаться вверх по насыпи. Оказавшись наверху, солдаты, орудуя шпагами, штыками и пиками, стали теснить вооружённых мушкетами и бердышами стрельцов – те дрогнули и подались назад. В течение первых минут управление войсками было потеряно – крики команд утонули в рёве снежной бури и беспорядочном грохоте выстрелов. Случилось неизбежное – русскую армию охватила паника: отступающие увлекали за собой остальных, отступление быстро перешло в бегство, и вскоре центр русской армии оказался разорван. В место прорыва устремились драгуны, которые, орудуя саблями и палашами, секли, кололи, рубили убегающих московитов. Наплавной мост через реку, казавшийся для многих спасением, оказался гигантской ловушкой – не выдержав такого скопления людей, лопнули канаты, и сотни человек оказались в ледяной воде – холодные волны приняли сотни русских солдат, и Нарова стала их общей могилой…

На невысокий холм выехал кавалерист – молодой человек лет двадцати, невысокого роста, узкоплечий, в простом синем мундире без каких-либо регалий. Впрочем, этот всадник не нуждался ни в каких внешних знаках отличия, так как его длинное лицо с тонкими чертами и высоким лбом уже хорошо было известно всей Европе – то был Карл XII Ваза, Божьей милостью король Шведский, Готский, Венетский, герцог Финляндский, Естляндский, Ливонский, Карельский, & cetera. По бокам Карла находились его телохранители – Карл Габриэль Хорн и Юхан Густав фон Поль. В руках графа Арвида Бернхарда Хурна Экебюхольма развевалось синее знамя с тремя золотыми коронами, львами и монограммой “CRS XII”. За Карлом неотлучно следовали его центурионы, исполнители его воли: барон Карл Рёншильд, Отто Веллинг, Георг Майдель – напыщенные, гордые, холодные. К ногам шведского короля полетели знамёна русской армии: с двуглавыми орлами, Георгием Победоносцем, Михаилом Архангелом…

Затем мимо Карла и его свиты под выстрелы и оскорбительные выкрики прогнали толпы русских солдат – раздетых, оборванных, побеждённых. Со времён древнего Рима мир не видел подобного зрелища, символизирующего триумф цивилизации и позор варварства! Глядя сверху вниз на этих азиатских варваров, одетых в одни исподние рубашки, босых, бородатых, король не смог сдержать презрительной усмешки.

Та лёгкость, с которой шведская армия разгромила превосходившее по численности в четыре раза войско московитов, давала шведскому королю полное право на презрительное отношение к поверженному противнику. Находясь на пьедестале победителя, юный Карл чувствовал себя библейским Давидом, сразившим огромного Голиафа. Казалось, в этот миг сама богиня Виктория слетела с Палатинского холма, дабы увенчать нового цезаря лавровым венком победителя!

Самая серьёзная, непростительная ошибок на войне – это недооценка соперника. Именно в пренебрежении надо искать корень неудач большинства полководцев, вторгавшихся в Россию. Пройдёт ещё много лет, прежде чем Карл постигнет эту истину.

Постскриптум II. «Il n'y a plus de Pyrénées!»

Отступим сейчас от событий последних дней века XVII, и вновь совершим небольшой краткий экскурс на несколько столетий назад.

25 января 1412 года в Кракове состоялось венчание герцога Австрии Эрнста I Железного из династии Габсбургов с Цимбаркой, дочерью князя Плоцкого Земовита IV. Природа одарила невесту выступающим вперёд подбородком, оттопыренной нижней губой и огромной физической силой – юная княжна гнула подковы, забивала кулаками гвозди и пальцами щёлкала орехи. Супруги прожили в согласии долгие годы, произведя на свет девятерых детей, от которых пошли основные линии Габсбургов. Шли века, память о мазовецкой княжне постепенно истёрлась, а единственным напоминанием о Цимбарке стали фамильные черты Габсбургов, передававшиеся из поколения в поколение – уродливая нижняя челюсть и толстая нижняя губа.

К XVI столетию владения Габсбургов раскинулись на полмира, и перед потомками Эрнста и Цимбарки встал уже вопрос не расширения, а сохранения своих бескрайних владений. Габсбурги нашли выход в кровосмесительных брачных союзах, от которых появлялись на свет очередные обладатели короны Священной Римской империи, королевских венцов Испании, Чехии, Венгрии, Хорватии, вице-королевств Новой Испании, Перу, Португалии, Сицилии, Неаполя, Сардинии, герцогств Тосканы, Пармы, Модены… И ныне, гуляя по музеям, нет-нет да наткнешься на портрет порфироносца с безобразно оттопыренной нижней губой и гипертрофированным подбородком.

Однако, презрев законы человеческие, Габсбургам не удалось обмануть Мать-природу – законы генетики сыграли с потомками Эрнста Железного и Цимбарки Мазовецкой злую шутку: лишенный обновления, род Габсбургов был обречен на медленное, но верное вырождение и гибель. В Австрии этот процесс протекал не так быстро вследствие притока свежей крови – императоры, женясь во второй или третий раз, нередко брали в жены представительниц иного владетельного дома. Испанские же Габсбурги варились в собственном соку: короли женились на кузинах или племянницах, дети от этих браков, в свою очередь, вновь вступали в кровнородственные связи. Закономерным итогом этого кровосмешения стал болезненный, слабоумный, страдающий психическими недугами испанский король Карл II, прозванный Зачарованным. Было понятно, что этот умственно и физически неполноценный человек, не имевший прямых наследников, но волею судьбы вершивший судьбы миллионов человек на всех частях света: в Европе, Азии, Америке и Африке, долго не проживёт.

Под стать монарху было и его королевство. Ещё столетие назад весь европейский континент содрогался от железной поступи испанских терций, каравеллы, гружёные рабами, специями, золотом избороздили воды мирового океана, а Мадрид и Лиссабон с благословения папы Александра Борджиа, этого распутнейшего из римских понтификов, подписали Тордесильясский договор, тем самым осуществив первый в истории глобальный раздел мира.

Однако время – не только великий созидатель, но и великий разрушитель. И хотя в конце XVII века Испания продолжала казаться империей, в реальности это был гигантский призрак, а точнее, исполинский труп. Глобальный хищник, ещё совсем недавно находившийся на вершине пищевой пирамиды, сам превратился в добычу, а владения испанских Габсбургов на всех материках стали так называемым «испанским наследством». А наследство это было огромно: помимо собственно Испании, в него входили обширные владения испанских Габсбургов: в Европе – Португалия, Неаполь, Милан, Сардиния, Сицилия, Фландрия; на Американском континенте – вся Новая Испания; обширные земли в Африке, Азии, Океании…

И вот, наконец, первого ноября одна тысяча семисотого года торжественно-мрачно зазвонили колокола мадридского монастыря Энкарнасьон, оповещая мир о событии, которого давно и нетерпеливо ждали в Лондоне и Париже, Амстердаме и Вене, Риме и Кёнигсберге. Этот звон означал, что немощный и слабоумный Карл Габсбург окончил свой земной путь, а его бренное тело вскоре будет помещено в pudridero[11] Эскуриала. Вместе с королём пресеклась и испанская ветвь Габсбургов – а это означало, что отныне мадридский престол, согласно завещанию Карла, должен будет отойти не к австрийским Габсбургам, а к французским Бурбонам.

Не успел претендент на испанскую корону герцог Филипп Анжуйский, въехать в роскошный дворец Реал-Алькасар, испанский посол во Франции маркиз де Кастель де Риос произнёс знаменитую фразу: «Il n'y a plus de Pyrénées!»[12]. На горизонте замаячило создание мировой франко-испанской империи, способной подмять прочие европейские государства.

Полномасштабная война между ведущими мировыми державами была неотвратима – как неотвратима гроза или извержение вулкана.

Размеренно тикали часы Истории, стремительно бежали последние мгновения бурного, неспокойного XVII века.

Мир вступал в яркий, безумный, клокочущий, полный взлётов и падений XVIII век.

[1] О, какое восхитительное зрелище! (лат.)

[2] Право на войну (лат.)

[3] «От неистовства норманнского убереги нас, Господи, от стрелы гуннской спаси нас, Господи!» (лат.).

[4] О как скоро проходит мирская слава! (лат.)

[5] Тогда сабля решит этот спор!

[6] Господь с вами!

[7] И со духом твоим… Вознесём сердца… Возносим к Господу… Возблагодарим Господа Бога нашего… Достойно это и праведно есть!

[8] «Что я, злосчастный, тогда скажу… Когда и праведник едва ли спасется…» (лат.)

[9] Свят, Свят, Свят Господь Бог Саваоф. Полны небеса и земля славы Твоей. Осанна в вышних. Благословен Грядущий во имя Господне. Осанна в вышних.

[10] Сабли в руку! Вперёд! (польск.)

[11] комната для гниения (исп.)

[12] «Пиренеев больше не существует» (фр.)

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. SIC NASCINUR IMPERIUM

Глава I. Европа в огне

Самые яркие страницы Истории пишутся кровью. Марафон и Гавмагелы, Канны и Алезия, Пуатье и Грюнвальд, Аустерлиц и Ватерлоо, Седан и Верден, а также тысячи и тысячи других произведений военного искусства являются одновременно шедеврами человеческой ожесточённости и жестокосердия. Под звуки труб, барабанов и литавр мир наблюдает триумфальные шествия императоров и королей, в то время как изнанка войны остаётся сокрытой от глаз, и только земля безмолвно принимает в свою утробу своих погибших детей…

Стоило Людовику XIV протянуть свои руки-щупальца к Пиренейскому полуострову, как с подобным развитием событий не согласились два других монарха: во-первых, император Священной Римской империи Германской нации, король Венгрии и Чехии Леопольд Габсбург и, во-вторых, король Англии и Шотландии, штатгальтер Нидерландов Вильгельм Оранский. Маршал де Буфлер, принц Вандом, герцог де Вильруа и адмирал де Форбен скрестили свои шпаги с герцогом Мальборо, принцем Савойским и адмиралом Бенбоу. А на востоке континента генералы Рёншильд, Шлиппенбах, Левенгаупт теснили войска Флемминга, Штейнау, Шереметьева, Ольгиви. Грохотали пушки – в Ломбардии и Ингерманландии, Брабанте и Силезии, Пфальце и Литве. По дорогам под барабанную дробь маршировали полки, рассветы оглашались грохотом пушечных залпов, а ночи освещались заревом пожарищ – разрушались города, тонули суда, вытаптывались поля, лилась кровь, и тысячи простых людей гибли ради выгоды сильных мира сего. Впервые со времён Тридцатилетней войны Европейский континент, предавая забвению шестую заповедь Господню, погрузился в мрачную бездну взаимного самоистребления…

Война со Швецией, запланированная как быстрая и победоносная кампания, грозила обернуться катастрофой. Формально со Швецией воевала только Саксония – однако последняя входила в состав Священной Римской империи, и вторжение в неё шведов могло быть расценено как посягательство на имперские земли. Поэтому Карл выбрал в качестве мальчика для битья Речь Посполитую, которая должна была расплачиваться за все грехи Августа.

Впрочем, посполитое панство в подавляющем большинстве не желало ввязываться в войну со Швецией, предпочитая пьянствовать и объедаться в шинках и харчевнях, крича во всё горло о шляхтецких вольностях и воинской славе Республики Обоих Народов. Когда шведские войска подошли к Варшаве, польская столица раболепно-покорно распахнула ворота. Карл милостиво наложил на город гигантскую контрибуцию, после чего двинулся на юг, ища генерального сражения с саксонцами.

Противники встретились на равнине у Клишова, между Краковом и Варшавой. Саксонцы заняли неприступную позицию между болотами, со всех сторон ощетинившись рогатками. Едва взошло солнце, шведы атаковали объединённое польско-саксонское войско, обрушив основной удар на правый фланг, где стояли поляки. Великий коронный гетман Любомирский бросил в контратаку конные хоругви: сомкнутые в шеренги, закованные в латы крылатые гусары с пиками на перевес на всём скаку устремились на противника – в полном соответствии с канонами тактики XV века. Шведы, выстроенные в три линии, дали залп – и крылатые гусары, воинская слава, краса и гордость Речи Посполитой, обратились в беспорядочное бегство, увлекая за собой саксонцев.

Карл двинул войска на Краков.

Ранним июльским утром невысокий молодой человек в простом синем шведском мундире, без знаков отличия, подъехал к городским воротам Кракова.

– Открыть ворота! – он от нетерпения слез с коня, взял палаш и вонзил в древесину ворот. Ворота послушно отворились, поднялась герса.

Карл легко вскочил в седло, его окружили драбанты Николас Хертцберг, Хенрик Кууф, Якоб Риддерборг и Матиас Старк – шведская армия победоносно вступила в древнюю столицу Польского королевства.

Август бежал в Саксонию, где на деньги царя Петра спешно принялся собирать новое войско. В мае 1703 года Карл вновь скрестил шпаги с фельдмаршалом Штайнау под Пултуском – шведы потеряли всего два десятка человек, наголову разгромив саксонскую армию.

Перед лицом полной военной катастрофы кардинал Радзиевский возобновил тайную переписку с Карлом, конечной целью которой являлась детронизация Августа. В июне 1703 года в Люблине собрался сейм. Под сводами замка, в котором полтора века назад возникла Речь Посполитая, раздавались голоса:

– Король Август погубит Речь Посполитую!

– Не гоже немцу править поляками!

– Хотим Пяста!

Саксонскую сторону принял лишь маршалок сейма, польный гетман литовский Михаил Вишневецкий. Примас и Сапеги поддержали Карла. Великий гетман коронный Иероним Августин Любомирский осторожно лавировал между двумя лагерями. До ноября лояльные примасу радные паны надрывали глотки, однако все усилия Радзиевского оказались напрасны – шаткий трон Августа на этот раз устоял…

Над Дрезденом вставало солнце. В опочивальню проникли первые лучи – Август задёрнул занавеску, после чего опустился в кресло и погрузился в невесёлые думы.

Накануне через своего резидента при венском дворе графа фон Вакербарта Август попытался прощупать возможность заключения перемирия – но всё было тщетно: шведский король поклялся, что не вложит шпагу в ножны до тех пор, пока Август не снимет с себя польской короны.

Тихо прозвенели бронзовые часы – новая королевская фаворитка, княгиня Урсула Катажина Любомирская, повернулась с одного бока на другой. Август тихо вздохнул.

Несколько месяцев назад он расстался со своей прежней фавориткой, графиней Эстерле, на содержание которой было потрачено целое состояние: сотни тысяч талеров ушли на балы и наряды, украшения. Теперь всё повторялось вновь – Августу вновь требовались деньги и на ведение войны, и на содержание новой пассии, а казна Саксонии была пуста. Король обратился к французскому посланнику, Шарлю де Карада маркизу дю Эрону. Последний, словно упреждая события, передал королю письмо от маркиза де Торси, в котором государственный секретарь короля Людовика любезно предлагал саксонцу денежные ассигнования в обмен на поддержку Франции в испанском вопросе. Увы, саксонцу отнюдь не улыбалась перспектива ввязываться ещё в одну войну, к тому же с такими противниками, как Священная Римская империя, Англия и Голландия – на этом переговоры и завершились.

Под занавес перенесёмся в глухие места шведской Ингерманландии, а именно – в устье реки, несущей свои воды из Ладожского озера в Балтийское море, недалеко от крепости Ниеншанц, только что отбитой русскими у шведов. На десятки вёрст вокруг – ни городов, ни дорог – только немногочисленные деревни вдоль реки да разрозненные землянки чухонцев, бездонные чёрные болота да непроходимые леса – чащобы, дебри, буреломы… Один неверный шаг – и человек проваливался в трясину, поминай, как звали – не было ему спасения… Места заповедные, неизвестные, страшные, гиблые…

В этом забытом Богом крае, на небольшом продолговатом островке в мае 1703 года русские мужики начали валить вековые сосны и вбивать в почву деревянные сваи. Издалека был слышен стук топоров, разносился запах гари – а вокруг беспрестанно множилось число безымянных могил… Так, «из тьмы лесов, из топи блат», в поту и крови, буквально на человеческих костях строился город Санкт-Петербург, создавалась будущая столица ещё не родившейся Российской империи…

Царь Пётр, не щадя ни себя, ни других, прорубал «окно в Европу».

Глава II. Prince du sang

В Силезии шёл мягкий декабрьский снег. Над шпилями замка Олава под Бреславлем кружились вороны.

Поздним вечером возле замка остановилась карета, запряжённая тройкой гнедых коней. Из кареты, низко надвинув шляпу и кутаясь в шубу, вышел советник Карла XII граф Пипер, который торопливо направился к парадному крыльцу. Гостя привели в отделанный ясенем кабинет, где его уже ждал Якоб Собеский.

Хозяин и гость обменялись вежливыми поклонами.

– Мой государь имеет твёрдое намерение низложить саксонского курфюрста, – Пипер подал Якобу лист бумаги. – Я уполномочен сообщить вам о послании, которое мой государь направил сейму Речи Посполитой.

Якоб пробежал глазами послание шведского короля – Карл ставил известность радных панов о том, что воюет не с Речью Посполитой, а исключительно с курфюрстом саксонским Фридрихом Августом, который есть изменник и клятвопреступник, узурпировавший польскую корону, и если Речь Посполитая выберет себе в короли князя Якоба Собеского, то это установит прочный и надежный мир между государствами.

Якоб дважды перечитал текст письма.

– Ваш государь настолько любезен, что предлагает мою кандидатуру на трон, не спрашивая меня.

– Вы – это выбор Речи Посполитой. Я должен передать вам послание их преосвященства кардинала Радзиевского. Прочитайте, убедитесь.

Собесский взял в руки ещё одно письмо, в котором примас направлял благословление и напутствие своему духовному сыну Якобу.

Якоб горько усмехнулся.

– Их преосвященство обещал мне помощь и в прошлый раз, однако затем благополучно забыл все свои обещания.

– Я знаю об этих событиях. Но нельзя всю жизнь таить былые обиды, – мягко возразил Пипер, вынимая третью бумагу. – Я уполномочен также передать вам письмо вашей матери.

Якоб взял послание Марии Казимиры.

Вдовствующая королева писала сыну: «Король Польский, Август II, нас до того измучил своей жестокостью, что Вы должны, как мне кажется, немедленно присоединиться к Республике, которую ныне возглавляет Примас, с просьбой заявить протест против короля, поставившего себе целью погубить Вашу семью. Видя, что Вы своим смирением и долготерпением довели нас до унижения, нам приходится взяться за иные средства…».

Не дочитав, Якоб скомкал письмо и бросил его на пол.

– Не ей упрекать меня в бездействии! Семь лет назад меня предали все, кто только мог… но больше всего вреда мне причинила мать, родная мать! И теперь она требует от меня действий?

– Я понимаю ваши чувства, – Пипер наклонился, поднял с пола измятый лист и бережно разгладил его. – Но политика немыслима без предательства. Если хотите, политика есть искусство предательства.

– Но я не могу вверять свою судьбу предателю, – глухо произнёс Собеский. – Единожды солгавший веры не имеет. Где гарантии, что на этот раз события не повторятся?

– Тому порукой – слово моего государя, – веско ответил швед, второй раз протягивая письмо Марии Казимиры Якобу – тому ничего не оставалось, как взять измятый лист.

Пипер откланялся вышел, а Якоб задумчиво смотрел в окно, наблюдая, как советник шведского короля, кутаясь в шубу, садится в карету.

Пожалуй, никогда он, Якоб Собеский, не был так близок к престолу. Но стоит ли игра свеч? Нужны ли ему все эти рокоши и конфедерации, сеймы и либерум вето, долги и займы? Кому, как не Якобу, было известно, как тяжел венец Республики обоих народов, как шаток и непрочен её трон. Не лучше ли остаться здесь, в богатой и сытой Силезии, вдали от нищей и голодной Польши? Не лучше ли всю жизнь прожить здесь, в Олаве, в этом прекрасном старинном замке? Что ему недостает? Денег? Так во всем мире нет человека более нуждающегося в деньгах, чем монарх Речи Посполитой. Честолюбия? Он – герцог Олавский, князь Священной Римской империи, кавалер Ордена Золотого Руна, а благодаря браку с графиней Гедвикой Нойбургской он находился в свойстве с Габсбургами, Виттельсбахами, Бурбонами, Браганса, Фарнезе, для них он – le Prince du sang de la Pologne[1]. И пусть его профиль не чеканят на монетах – но стоит ли польский престол головной боли, неизбежной спутницы короны Казимира Великого?

Якоб вздохнул, после чего сел за стол и принялся писать ответное послание примасу, в котором соглашался принять на себя бремя верховной власти в Речи Посполитой.

Получив ответ Якоба, примас Радзиевский немедленно включился в игру: воспользовавшись отсутствием Августа, он созвал сейм под предлогом заключения мира Речи Посполитой со шведским королём. Маневр примаса удался – 14 февраля был принят акт о низложении курфюрста саксонского Фридриха Августа с польского престола. Таким образом, де-юре варшавский трон становился свободен. В Польше и Литве стали собираться сеймики, под куполами костёлов, под сводами замков, на площадях раздавались крики:

– Да здравствует гетман Любомирский!

– Хотим великого литовского гетмана!

– Виват князю Радзивиллу!

Однако громче всего раздавались голоса в пользу Якоба.

Август, ревниво наблюдавший за происходящем из Сандомира, решил действовать на опережение…

Глава III. Королевская охота

Ранним утром 21 февраля 1704 года к охотничьему парку, расположенному в трёх верстах от Олавы, подъехала запряжённая четвёркой коней карета, в которой находились Якоб и Константин Собеские. Былая вражда ушла в прошлое – и в тот ясный февральский день Константин пытался склонить старшего брата к тому, чтобы Якоб заявил права на польский престол.

– То, что раньше было понятно лишь немногим, теперь очевидно всем – саксонский курфюрст оказался недостоин польской короны. Решайся же, Якоб! Семь лет назад саксонец украл у тебя престол. Пришёл час отобрать корону у узурпатора и водрузить её на себя.

Якоб промолчал, но лишь плотнее запахнул полы длинной собольей шубы.

– На тебя обращает взор вся Речь Посполитая, – продолжал Константин. –Отец на твоем месте бы не медлил! Речь Посполитая больше не проголосует ни за француза, ни за австрийца, ни за шведа! Только за Пяста! Но ни за Радзивилла, ни за Вишневецких, ни за Сапег, ни за Любомирских – за них никто не проголосует! Только ты приемлем почти для всех, так как не имеешь крупных владений ни в Польше, ни в Литве, а твои владения в Силезии и титул князя Империи лишь выгодно выделяют тебя из шляхты. Если элекция происходила бы сегодня, ты был бы избран всеми единогласно. Помни, что на тебе лежит отблеск славы нашего великого отца! Именно ты в глазах шляхты его наследник!

Где-то вдали протрубил рожок, послышался лай, затем на опушке показалась свора гончих, которая стремительно скрылась в густых зарослях орешника. К карете, сняв шляпу, приблизился егерь.

– Ваша милость, всё готово. Прикажете начинать?

Константин угрюмо посмотрел на егеря, но Якоб решительно скинул с себя шубу.

– На сегодня хватит. Мы прибыли на охоту, так давай охотиться! – Якоб повернулся к егерю. – Начинай!

Егерь забил в дуло пулю и насыпал порох на полку. Якоб вскинул ружье, ожидая появления дичи. Наконец вдалеке раздался лай собак, и на просеку вышел огромный лось. Зверь приблизился к засаде, и вдруг замер. Якобу показалось, что два чёрных глубоких глаза смотрят прямо на него.

Грохнул выстрел – лось шарахнулся в сторону, затем, припадая на заднюю правую ногу рванул к деревьям, оставляя на снегу красный след. Прогремел второй выстрел – Константина – и зверь упал на снег, конвульсивно дергая ногами. Наконец агония прекратилась.

Свора собак выскочила из-за деревьев, и, обступив зверя, хрипло залаяла. Егеря отгоняли собак в сторону. Братья вышли из засады и по глубокому снегу подошли к мертвому зверю.

Еще несколько минут назад это был лесной великан – могучий, с сильными ногами и огромными развесистыми рогами. Но сейчас его мертвое тело лежало на пропитанном кровью снегу, и в чёрном глазу угасал единственный вопрос – «За что?».

Вскоре над небольшой поляной, где был разбит лагерь, поднимался ароматный дым – там жарили мясо. Рядом был разбит шатер, возле которого лежали сетки, капканы, прочие приспособления для охоты, стояли телеги, на которых находились бочонки с вином и мешки со снедью.

Съев несколько дымящихся кусков мяса, Якоб бросил камердинеру:

– На сегодня достаточно. Возвращаемся в Олаву.

Якоб и Константин сели в карету. Некоторое время братья ехали молча. Когда до Олавы оставалось минут десять езды, раздались ружейные выстрелы, затем крики. Якоб выглянул в окошко.

– Что там происходит?

– Конный отряд, два десятка человек.

Действительно, дорогу преграждали гвардейцы, одетые в красные камзолы с зелеными отложными воротниками, красные штаны с желтыми лампасами, на голове были одеты красные гренадерки.

Константин повернулся к брату.

– Это саксонцы…

– Чепуха… откуда здесь могут быть саксонцы?

Между тем отряд уже окружил карету. Якоб решительно открыл дверь и вышел наружу. Один из всадников спешился и подошёл к князю.

– Честь имею, барон Антон Альбрехт фон Имхоф.

Якоб положил руку на эфес шпаги.

– Чем обязан?

– Прошу ваши милости выйти из кареты и сесть на этих лошадей.

– Как вы смеете? Я князь Собеский, я нахожусь в своих владениях.

– Мы предоставляем эскорт ради безопасности вашей милости.

– Я не нуждаюсь в ваших услугах.

– Тем не менее, я настаиваю.

По знаку барона солдаты выхватили из ножен сабли. Стараясь преодолеть предательскую дрожь в голосе, Якоб тихо спросил:

– На земле императора вы осмеливаетесь поднять руку на тестя императора?

– Я подданный саксонского курфюрста, и не имею другого государя, кроме него. Я исполняю только приказы своего государя.

Якоб оглянулся, затем сделал движение, намереваясь снова скрыться в карете. Барон, словно разгадав его намерение, рубанул палашом воздух.

– Благоразумнее подчиниться, ваша милость.

Солдаты привязали кучера к ближайшему дереву, распрягли лошадей из кареты, усадили на них братьев Собеских, после чего образовали вокруг пленников каре, и кавалькада скрылась за лесом. На дороге осталась только брошенная карета.

В тот же день братьев Собеских доставили в Саксонию и поместили в замок Плейсенберг, где они пробыли в полной изоляции полтора месяца. Август, полагая, что замок недостаточно надежным убежищем, приказал перевезти братьев в крепость Кёнигштейн под Лейпцигом.

Сама природа создала огромное каменное плато, на двести пятьдесят метров возвышающееся над Эльбой, на котором саксонские курфюрсты из дома Виттельбахов возвели неприступную твердыню. В годы нашествий этот замок служил надежным убежищем, в остальное время – арсеналом и сокровищницей, а затем стал самой надежной тюрьмой Саксонии. В конце XVI века крепость приняла первого узника – им стал канцлер саксонского курфюрста Христиана I Николай Крель, который провел в казематах крепости целое десятилетие, после чего сложил голову на эшафоте. С тех пор замок не раз принимал именитых арестантов. К моменту заключения Якоба в стенах замка находился ещё один известный пленник – авантюрист Иоганн Фридрих Бёттгер, присвоивший себе славу создателя саксонского фарфора.

В стенах этой твердыни братьям Собеским предстояло прожить два года – вплоть до позорной капитуляции и отречения Августа. Но пока саксонский курфюрст достигнул своей цели – самый опасный конкурент в борьбе за польский престол был устранен.

Глава IV. Да здравствует король Станислав!

В спокойное время судьбы мира обычно решают люди посредственные. Но в дни роковые Провидение часто выносит на гребень событий личностей, наделенных харизмой, даром, Божьей искрой, которым удается совершить невозможное: повернуть ход Истории вспять – или (кто знает?) – в назначенное Проведением русло. Однако нередко, то ли по прихоти слепого случая, а может, по воле высших сил, в роковые годы на вершине власти оказываются люди случайные, абсолютно не готовые для роли, предопределенной им Судьбой – и горе тогда народу, вверившему бразды правления ничтожеству.

В 1704 году Небесам было угодно вручить королевские инсигнии Речи Посполитой блестящей пустышке – познаньскому воеводе Станиславу Лещинскому.

Шведская армия стояла возле городка Лидзбарк-Варминьски. Карл XII ужинал в своей палатке в компании вюртембергского принца Максимилиана Эммануэля и находился в прекрасном расположении духа, когда вошёл граф Пипер. Король, отложив в сторону зазубренный нож, бросил на министра вопрошающий взгляд.

– Ваше величество, прошу меня простить, – Пипер наклонился к уху короля, – познаньский воевода, который ранее возглавлял депутацию от гетмана Сапеги… Он сейчас здесь…

Карл резко встал, опрокинув пустую бочку из-под пороха, служившую ему стулом. Пипер выпрямился, ожидая приказаний, но король безмолвствовал. Наконец Карл усмехнулся.

– Сообщите панам епископам, что завтра я смогу их принять. А сейчас пригласите ко мне познаньского воеводу.

Вечером того же дня король с глазу на глаз несколько часов беседовал с Лещинским. Граф Пипер дежурил поблизости, когда Карл вышел из палатки. Поймав вопросительный взгляд своего министра, король произнес всего одну фразу:

– Познаньский воевода является моим другом.

На следующий день шведский король пригласил для беседы архиепископа гнезненского Радзиевского и архиепископа виленского Бжостовского. В беседе с прелатами Карл решил отбросить все условности и напрямую продиктовать свою волю.

– Курфюрст саксонский совершил очередное насилие, лишив свободы Якоба и Константина Собеского, сыновей покойного короля и великого князя Яна Третьего. Совершив это беззаконие, курфюрст саксонский пытается воспрепятствовать Речи Посполитой избрать законного монарха. Тем не менее, я считаю, что это прискорбное событие не должно помешать Речи Посполитой избрать нового монарха – хотя бы на то время, пока Якоб не будет освобожден из заключения.

Польские сановники переглянулись: ещё ни разу Речь Посполитая не избирала временного короля.

– Но кого вы считаете достойным короны Казимира Великого? – тихим голосом спросил архиепископ виленский.

Карл приподнялся на носках, чтобы выглядеть выше.

– Станислава Лещинского.

Прелаты снова переглянулись.

– Ваше величество, это невозможно, – произнес Бжостовский. – Лещинского не поддержит сейм.

– Речь Посполитая имеет много других, более достойных претендентов, – добавил примас, теребя золотой нагрудный крест.

– Но что вы имеете против Станислава Лещинского? – спросил Карл.

Воцарилось неловкое молчание.

– Ваше величество, он слишком юн и неопытен, – тихим голосом ответил кардинал Радзиевский. – Едва ли в столь юном возрасте возможно мудро управлять государствам.

– Познаньский воевода старше меня на целых пять лет, однако я справляюсь с управлением государством, – холодно парировал король. – К тому же этот недостаток он со временем исправит…

Примасу и архиепископу ничего не оставалось, как вернуться в Варшаву. В качестве своего представителя на сейме Карл отправил генерал-полковника Арведа Горна.

Известие о кандидатуре Лещинского вызвало в сейме целую бурю – большинство радных панов приняло предложение шведского короля в штыки. С подачи примаса Радзиевского были выдвинуты сразу несколько альтернативных кандидатур – принца Людовика де Конти, трансильванского князя Ференца Ракоци и великого гетмана коронного Иеронима Августина Любомирского.

С мест раздались крики:

– Да здравствует князь Трансильвании!

– Ракоци, как Баторий, поведет нас на восток!

Противники трансильванского князя кричали:

– Довольно иноземцев на троне Речи Посполитой!

– Корону польскую должен носить Пяст!

– Хотим великого коронного гетмана!

– Да здравствует князь Любомирский!

Из рядов оппонентов доносилось:

– Любомирские едва не погубили Речь Посполиту!

– Гетман не признаёт наших вольностей!

– Не позволим!

Как и предполагал кардинал Радзиевский, элекционный сейм раскололся. Больше всего сторонников нашлось у коронного гетмана – однако у него же было больше всего противников: опасаясь усиления королевской власти и ущемления собственных прав, шляхта была готова голосовать против любого сильного кандидата. Кроме того, примас не мог не понимать, что кандидатура Любомирского никогда не будет одобрена Карлом – решительный и волевой коронный гетман не явно годился на роль послушной пешки, которую шведский король планировал провести в ферзи. Осознавая невозможность бороться со шведским королём, Радзиевский сказался больным и покинул сейм. Обязанность интеррекса принял епископ познанский Николай Свецицкий.

Между тем атмосфера на сейме накалялась. Генерал Горн, повысив голос, потребовал от радных панов проголосовать за Лещинского. Шляхта в ответ принялась размахивать дедовскими саблями:

– Устои Речи Посполитой священны и нерушимы!

– Умрем за золотые вольности!

– Жизней своих не пожалеем!

Горн, которому уже стала порядком надоедать эта вакханалия и свистопляска, отдал приказ на шведском языке. Солдаты в сине-жёлтых мундирах окружили здание сейма – и тотчас крики о золотых шляхтецких вольностях и незыблемых устоях Речи Посполитой мгновенно утихли. Ни о «Генриховых артикулах», ни о Pacta conventa никто из радных панов больше вспоминал – элекционный сейм лишь послушно утвердил решение, продиктованное шведским генералом.

12 июля 1704 года под Варшавой состоялась элекция нового короля. Большинство польских и литовских магнатов, как и прелатов церкви, просто проигнорировали избрание очередного монарха – самым титулованным магнатом на церемонии оказался великий гетман литовский Сапега. Для обеспечения порядка генерал Горн окружил место элекции восьмьюстами солдатами, и к вечеру епископ Познанский Николай Свецицкий провозгласил Станислава Лещинского королём польским и великом князем литовским.

Вновь в Речи Посполитой было два короля. Карл, дабы раз и навсегда покончить с Августом, двинул войска ко Львову, где находилась ставка саксонского курфюрста, оставив в Варшаве немногочисленный отряд генерала Горна. В помощь Сапеге шведский король направил корпус генерала от инфантерии Адама Людовика Левенгаупта.

В начале августа под Якобштадтом в очередной раз сошлись две литовские армии – великого гетмана Яна Казимира Павла Сапеги и князя Михаила Вишневецкого. Как и пять лет под Алькениками, друг напротив друга стояли литовские хоругви: одетые в разноцветные кунтуши и жупаны шляхтичи, закованные в тяжелые панцири и кольчуги, вооруженные дедовскими саблями и палашами, со старинными, времен Стефана Батория и Сигизмунда Вазы, шлемами на головах. Наконец, по рядам пронеслось нестройный клич «Виват!», и хоругви великого гетмана, выставив пики наперевес, устремились вперед. Однако стоявшие в центре хоругви Вишневецкого и посланный на помощь конфедератам русский полк генерала Богдана Корсака выдержали первый удар. Началась рукопашная схватка – падали кони, извиваясь, кричали на земле раненые, поле битвы окуталось густым слоем пыли и порохового дыма. Наконец, окровавленные, изрядно поредевшие и потрепанные, хоругви великого гетмана начали откатываться на первоначальные позиции. Казалось, победа была одержана – но в этот момент в бой вступил корпус Левенгаупта: с пиками наперевес, шведы твердой поступью шли в атаку на литовцев, сам Левенгаупт шёл в первой шеренге, не обращая внимания на пролетающие мимо пули. По знаку генерала первая шеренга встала на колено, шведы сделали залп, после чего устремились в атаку. Литовцы дрогнули и побежали, увлекая за собой русские полки. Конфузия была полная: трофеями Левенгаупта стали сорок знамён и штандартов, а также весь русский обоз в количестве двух тысяч телег.

Карл уже подходил к Львову, когда к нему пришло сообщение о том, что Августу удалось улизнуть из города, и что он во главе объединенного саксонско-польского войска двигался к Варшаве. Хуже того, с востока к польской столице подходили русские полки, посланные на помощь курфюрсту царём Петром. При известии о приближении врага из Варшавы началось бегство шляхты. Первым столицу покинул великий коронный гетман Любомирский, его примеру последовал великий литовский гетман Сапега. Спасаясь от мести Августа, уехал в Гданьск и примас Радзиевский. Генерал Горн установил самый строгий надзор над Лещинским – по иронии судьбы, новоизбранный король Станислав I оказался в положении пленника командира шведского гарнизона. Наконец, Лещинский изловчился, и, усыпив бдительность Горна, тоже бежал из Варшавы. Оставшись без поддержки, Горн с небольшим гарнизоном заперся в цитадели, однако после ожесточенного штурма был вынужден сложить оружие. Но торжество Августа было недолгим – стремительным маршем шведская армия в главе с Карлом вновь подошла к Варшаве. Не желая больше испытывать судьбу, Август бежал из Польши, оставив вместо себя генерала Шулленбурга. Шведские войска вновь вступили в столицу Речи Посполитой.

Пётр, получив известие об очередном бегстве Августа, пожал плечами и философски заметил, что в результате этой погони шведский король накрепко увяз в Польше. Русский царь зрел в корень – несмотря на все свои победы, Карл так плотно втянулся в польские дела, что не имел возможности повернуть свою армию на восток, а значит, Россия получала дополнительное время для решающей схватки с сильным и опасным врагом.

Глава V. Искушение

На конец февраля 1705 года был назначен обряд конфирмации новорожденной дочери виленского воеводы Януша Антония Вишневецкого. На торжественное событие съехалась знать великого княжества Литовского – князья Потоцкие, Чарторыйские, Друцкие, Радзивиллы. В числе прочих в Вишневецкий замок прибыл и гетман войска запорожского Иван Мазепа-Калединский.

Вишневецкий замок…

Сегодня не сохранилось ни каменных стен, ни крутых валов, ни мощных бастионов, возведенных по приказу князя Иеремии Михаила Корибута Вишневецкого. Тогда, в середине XVII века могущество Речи Посполитой уже начало клониться к закату, и ясновельможные паны “ogniem i mieczem”[2] пытались удержать слабеющей рукою земли Малой, Красной, Белой и Чёрной Руси. В ту чёрную годину была построена по всем правилам фортификационного искусства крепость, прямоугольная в плане, усиленная четырьмя бастионами, позволяющими вести фланкированный огонь, благодаря чему замок был способен выдержать долгую осаду превосходящего войска. Именно в стенах замка князь Вишневецкий произнес страшную, роковую фразу: «или все церкви в своих землях обращу в костёлы, или пройдусь огнем и мечом по схизматам» – и взметнулись над убогими крестьянскими хатами и деревянными православными церквями хищные языки пламени. Отсюда князь Вишневецкий во главе собственной армии в пять тысяч человек направлялся на подавление народных восстаний на Левобережье. С башен замка было видно, как кружились над разоренными селениями тучи воронья, как качались на виселицах окоченевшие тела холопов. Здесь, на этих валах и бастионах, стояли колья, на которых корчились окровавленные тела казаков, а князь Вишневецкий кричал палачам: «Мучьте их так, чтобы они видели, что умирают».

Страшное, злосчастное, проклятое место – Вишневецкий замок!

Но время берёт свое – за полвека истерлась память о тех ужасных событиях, сгнили виселицы и колья, ушли в мир иной и жертвы, и палачи.

Гости собрались в замковой каплице. Новорожденную держала в руках княгиня Анна Дольская, приходившаяся своей крестнице родной бабкой. Дальняя родственница короля Станислава, она вела собственную игру – политического характера.

Под купол летели слова Символа веры: “…Credo in Spiritum Sanctum, sanctam Ecclesiam catholicam, Sanctorum communionem, remissionem peccatorum, carnis resurrectionem, vitam aeternam. Amen”.[3]

Наступила тишина. Ксендз помазал девочку елеем, сотворил крестное знамение:

– In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen. Ursula Francesca, vade in pace.[4]

Таинство конфирмации было закончено. Новорожденную запеленали и передали матери – княгине Теофилии Вишневецкой, в девичестве Лещинской, доводившуюся новоизбранному королю польскому и великому князю литовскому Станиславу кузиной.

Сразу после окончания церемонии многочисленные гости по коридорам прошли в большой зал Вишневецкого замка, в котором были расставлены столы для торжества. На стенах коптили факелы, с хоров лилась приятная музыка, воздух разносил ароматы самых изысканных блюд. Под высокими сводами раздавались крики:

– За юную княжну Вишневецкую!

– За ясновельможную паненку!

– За новую королевну!

– За князя и княгиню!

Седовласый шляхтич поднял серебряный чеканный кубок, украшенный причудливой арабской надписью – трофей, столетие назад привезенный из далекого Крыма.

– Да здравствует славный князь Иеремия Вишневецкий, гроза схизматов!

Даже те, кто едва стоял на ногах, подняли свои кубки.

– Виват! Виват! Да здравствует пресветлый князь Иеремия!

Последний тост не вызвал восторга лишь у запорожского гетмана Ивана Мазепы, сидящего недалеко от четы Вишневецких – он нахмурился, пригубил вино и поставил кубок на стол.

Княгиня Дольская подала знак слуге, тот подошёл к гетману, что-то шепнул ему на ухо – Мазепа огляделся по сторонам, после чего поднялся и вышел из залы. Княгиня Дольская подождала несколько минут, после чего тоже покинула гостей, и, поднявшись по лестнице, прошла в библиотеку.

Мазепа стоял возле высокого шкафа, уставленного фолиантами в кожаных переплетах. Тихо скрипнула дверь – в библиотеку вошла Анна Дольская.

– Вечер добрый, пан гетман, – княгиня сделала малый реверанс.

Мазепа нахмурил брови.

– Княгиня, в ходе нашего последнего разговора я просил не искать встречи со мной.

– Я это помню, гетман. Но обстоятельства складываются таким образом, что в этой встрече более заинтересованы вы, нежели я.

– Каким образом?

– Князь Огинский пишет, что царю Пётр у пришёл новый донос на вас.

– Это для меня не новость.

– Да, но царь уже подыскивает вам замену.

– Может быть, вы знаете имя?

– Князь Огинский пишет, что на ваше место метит царский любимец Александр Меньшиков.

Гетман задумчиво постучал костяшками пальцев по столу.

– Маловероятно… Меньшикова Сечь не примет.

– Есть ещё один кандидат – полковник Самусь.

– Вы вызвали меня только для того, чтобы сказать о доносе? Тогда не стоило себя утруждать.

– Нет, не только. Я хочу передать вам одно письмо, – княгиня вынула из рукава скрученный пергамент.

– Что это?

– Прочтите сами.

Мазепа взял лист и пробежал глазами – то было послание Станислава Лещинского, адресованное лично ему, Мазепе: король польский и великий князь литовский Станислав I в самых изысканных выражениях справлялся о здоровье гетмана.

Мазепа усмехнулся.

– Столько хлопот, чтобы узнать о моем самочувствии?

– Вы же понимаете, не всё можно доверить бумаге.

Гетман свернул лист и вернул княгине Дольской.

– Передайте их милости воеводе познаньскому, что вам не удалось передать мне его послание.

– Напрасно вы так.

– Мнение моего государя для меня превыше всего.

Княгиня мягко улыбнулась и, шурша платьем, уселась на стул.

– Я буду с вами откровенна. То, что гетманская булава находится в вашей руке, является благом для вашего народа. Но кому как ни вам знать, насколько тяжела может быть длань у московского царя? Вспомните об участи ваших предшественников, Самойловича и Многогрешного. Неужели вы думаете, что сможете избежать их участи?

– Я и об участи Выговского хорошо помню, – глухо ответил Мазепа.

– Королевство Польское дорого заплатила за это роковое недоразумение, – княгиня наклонила голову, – и больше никогда не совершит подобной ошибки.

Мазепа задумчиво покрутил ус.

– Что может предложить нам король Станислав?

По тому, что на этот раз гетман назвал Лещинского не познаньским воеводою, а королём Станиславом, княгиня Дольская поняла, что её слова достигли цели.

– Король Станислав готов создать Речь Посполитую трех народов: польского, литовского и русского. Все статьи Гадяческого мира будут восстановлены. Уния будет уничтожена и впредь никогда не возобновлена. Все права православной церкви на землях Великого княжества Русского отныне и навсегда будут нерушимы. Реестр казачества будет увеличен до ста тысяч человек. Такие условия вас устроят?

Мазепа пренебрежительно усмехнулся.

– Король Станислав может обещать что угодно. Сейм Речи Посполитой никогда не утвердит такие условия.

– Если прикажет король Карл, сейм Речи Посполитой утвердит что угодно. А он уже принял решение.

Гетман поднял голову.

– Король Карл? То есть вы говорите не от имени Станислава, а от имени Карла?

Княгиня поднесла палец к губам.

– Не надо так громко.

Мазепа пристально посмотрел на собеседницу. Княгиня между тем поправила волосы и продолжила.

– И главное… Если гетман отложится от московского царя и вернёт Украину в подданство короне Речи Посполитой, то шведский король добьётся от польского сейма принятия привилея на передачу княжества Черниговского гетману Ивану Мазепе-Калединскому в наследственное владение. Надеюсь, вы понимаете, что это означает.

Дольская встала со стула, поправила юбку.

– Прошу извинить, но мое отсутствие могут заметить. Для регулярного общения впредь предлагаю пользоваться этим, – княгиня дала гетману свиток бумаги, сделала реверанс и скрылась за дверью. Мазепа развернул лист, после чего быстро свернул обратно и спрятал под одежду.

Подождав несколько минут, гетман вышел из библиотеки и осмотрелся по сторонам.

Длинный коридор был пуст и тёмен, лишь из-за двери одной из комнат пробивался неяркий свет. Проходя мимо, Мазепа осторожно заглянул внутрь – в небольшом, жарко натопленном помещении, под присмотром двух нянек мирно спала маленькая девочка, наречённая сегодня Урсулой Францизской.

Так как мы больше не встретимся с ней на страницах этого повествования, скажем несколько слов о её судьбе.

С портрета княгини Урсулы Францизски Радзивилл, урождённой княжны Вишневецкой, на нас смотрит полная женщина с тяжеловесными, даже немного грубыми чертами лица. Однако, как нередко бывает в жизни, за непривлекательной внешностью может скрываться утончённая и легкоранимая натура – Урсула Францизска стала первой женщиной-литератором Речи Посполитой, оставив после себя множество стихов, пьес, и других сочинений. Благодаря её инициативе в Несвиже появится театр – один из первых в Восточной Европе. Но главное – именно на ней оборвётся славный и страшный род князей Вишневецких.

Но всё это будет впереди. А в ту февральскую ночь малютка Урсула Францизска мирно посапывала во сне, не подозревая, что рядом с её колыбелью разворачиваются политические интриги, которые будут иметь далеко идущие последствия.

Глава VI. Vae victis!

История знает немало случаев, когда чувство мести и жестокости охватывает массы людей, и человек, венец творения, ведомый самыми низменными, тёмными инстинктами, начинает убивать себе подобных. Вспомним лишь некоторые из них, вошедшие в учебники истории и ставшие хрестоматийными: Сицилийскую вечерю, в ходе которой итальянцы вырезали всех французов, проживавших на их прекрасном острове; ночь святого Варфоломея в Париже, во время которой французы-католики с молчаливого одобрения Карла Х перебили почти всех французов-кальвинистов только за то, что последние не признавали власти римского епископа и читали Библию на французском языке; «Кровавую баню» в Стокгольме, когда датский король пообещал своим шведским подданным полное прощение, а затем методично казнил их одного за другим; резню при Левунионе, в ходе которой по приказу византийского императора Алексея Комнина были поголовно истреблены все печенеги, от грудных младенцев до дряхлых стариков, и некогда многочисленный и могущественный народ прекратил своё существование; День святого Брайса в Англии, когда по приказу короля Этельреда Неразумного были поголовно уничтожены все проживавшие в королевстве датчане; штурм Безье, во время которого Арнольд Амальрик произнёс известную фразу: «Caedite eos. Novit enim Dominus qui sunt eius»[5] – и крестоносцы вырезали всё население города, не взирая на веру, пол или возраст. Перечисленные события подробно описаны хронистами и досконально изучены историками, им посвящены десятки статей, диссертаций и монографий. Но множество других больших и малых «ночей», «вечерий» и «кровавых бань» до сих пор остаются в тени Истории, и деяния палачей и мучения жертв так и не стали предметом изучения исследователей…

…Пётр шагами мерял пространство минского иезуитского коллегиума, комкая в руках листы бумаги. Донесение о поражении под Фрауштадтом жгло царю руки – очередная конфузия означала не просто поражение, а настоящую военную и политическую катастрофу. Разумеется, Карл постарается выжать из победы максимум пользы – отчеканит новые медали, разошлёт во все европейские дворы торжественные реляции, опубликует издевательские прокламации. Без сомнения, прусский король Фридрих, в течение нескольких лет обещавший вступить в войну на стороне Москвы и Дрездена, будет и дальше уклоняться от исполнения взятых обещаний. Но главное: прославленная саксонская армия ещё не скоро обретёт способность вести боевые действия – отныне Дрезден надолго, если не навсегда, выбывал из борьбы. Но если Августу не удастся удержать власть над Речью Посполитой, то Карл получал полный контроль над Польшей – и тогда основные силы русской армии, расквартированные в Гродно, окажутся зажаты в мешке.

Пётр тяжело опустился на стул. Напротив, в небольшой нише стояла храмовая хоругвь – в тусклом сиянии свечей на шёлковом полотнище неярко блеснула вышитая золотом надпись “Ad maiorem Dei Gloriam”[6]. Когда-то, столетие назад, под этими сводами, проповедовал униатский архиепископ Иосафат Кунцевич, требуя от польских панов запечатать все церкви и разорить кладбища схизматов. Ядовитое зерно попало в благодатную почву – и закружило над опустевшими деревнями чёрное вороньё, и запылали деревянные православные храмы, а подвалы магнатских замков огласились истошными криками…

В бессильной ярости царь сжимал кулаки, читая, как победители-шведы, уведя пленных саксонцев, буквально вырезали попавших в плен русских солдат. Пренебрежительное отношение к себе и к другим русским царь испытывал не раз – в Пруссии и Голландии, в Англии и в Австрии. Однако, пожалуй, впервые ему с такой циничной откровенностью дали понять, что европейцы не признают и не собираются признавать московитов людьми, равными себе.

Царь резко встал со стула, судорожными движениями разорвал на мелкие клочки донесение, швырнул обрывки на пол и торопливо пошёл по коридору – звук одиноких шагов гулко отдавался под каменными сводами.

Глава VI. Капитуляция

Напрасно Пётр в каждом письме ободрял саксонского курфюрста и продолжал ссужать его деньгами – череда военных поражений вселила в сердце Августа страх и ужас, и в глубине души он уже капитулировал и сложил оружие к ногам Карла. Оставалось лишь оформить эту капитуляцию на бумаге – но тайно, чтобы продолжать сохранять лицо перед дворами Европы.

Поздним сентябрьским вечером 1706 года в замке, расположенном на окраине саксонской деревушки Альтранштадт, царила невообразимая суета: домочадцы канцлера Отто Генриха Фрейхерра фон Фризена в спешке покидали родовое гнездо. Когда замок опустел, к главному крыльцу подкатили две кареты. Хозяин встретил гостей и проводил их в отведённые комнаты.

Перед рассветом к замку подошёл отряд шведских солдат. Офицеры расставили караулы и выставили дозоры.

Едва солнце показалось над лесом, к замку подкатила ещё две кареты в сопровождении отряда гайдуков. Из первой вышел Ян Станислав Яблоновский – сын покойного великого коронного гетмана, получивший должность воеводы русского после смерти Марека Матчинского. Во второй карете прибыл Ян Казимир Павел Сапега. Воевода русский и великий гетман литовский проследовали в парадную залу замка, где их уже ждали представители саксонского курфюрста Фридриха Августа: рефендарь Георг Эрнст фон Пфингстен и барон Антон Альбрехт фон Имхоф. Саксонцы приветствовали вошедших поклонами, Сапега и Яблоновский ответили тем же.

Воцарилось неловкое молчание – все ждали главных участников предстоящего действия.

Ровно в полдень центральные двери распахнулись, и в зал, бренча шпорами, вошли представители шведского короля: граф Карл Пипер и доверенное лицо Карла XII статс-секретарь Олаф Нильссон Гермелин. Саксонцы, по обыкновению, приветствовали своих оппонентов поклонами, шведы в ответ тряхнули буклями париков. Граф Пипер, явно не желая тратить время на лишние формальности, сразу перешёл к делу.

– Господа, прошу ознакомиться с текстом мирного трактата между королевством Швеция, королевством Польша и курфюршеством Саксония, одобренного моим королём.

Статс-секретарь Гермелин вынул лист бумаги и нудным голосом принялся читать условия договора, продиктованные накануне шведским королём:

– Божьей милостью могущественный, славный и милостивый господин Карл, Божьей милостью король Швеции, Гёты и Венды, великий герцог Финляндии, герцог Сконе, Эстонии, Ливонии, Карелии, Бремена, Фердена, Штеттина, Померании, Кашубии, князь Рюгенский, господин Ингерманландии и Висмара и пфальцграф Рейнский в Баварии, а также герцог Юлихский, Клеве и Бергский, граф Вальденса, Шпанхайма и Равенсбурга, и прочих и прочих, Станислав, Божьеймилостью король Польский, Божьей милостью король Польский, Великий князь Литовский, Русский, Мазовецкий, Жмудский, и прочих, и Фридрих Август, Божьей милостью курфюрст Саксонии, устанавливают крепкий, прочный и вечный мир. Все стороны отказываются от претензий друг к другу и договорились, что обиды, нанесенные друг другу в этой войне, подлежат вечному забвению. Курфюрст Саксонский Фридрих Август отказывается от польской короны, уступая Королевство Польское и Великое княжество Литовское вместе со всеми правами королю Станиславу. Король Станислав признается истинным и законным королём Польским и великим князем Литовским. Курфюрст Саксонский Фридрих Август обязуется впредь не титуловать себя королём польским и великим князем литовским, и удалить сей титул из молитв. Курфюрст Саксонский Фридрих Август обязуется незамедлительно передать корону, скипетр, печать, а также иные инсигнии и регалии Королевства Польского и Великого княжества Литовского королю Польскому и Великому князю Литовскому Станиславу I, равно как весь государственный архив и все государственные акты…

Пфингстен издал вздох. Статс-секретарь шведского короля невозмутимо продолжал:

– Курфюрст Саксонский Фридрих Август обещает и клянется не вести никакой деятельность против короля Швеции, Гёты и Венды Кара, равно как против короля Польского и Великого князя Литовского Станислава. Все союзы и коалиции, заключенные курфюрстом Саксонским против указанных государей, особенно союзы с Московией, Фридрих Август обязуется расторгнуть и объявить недействительными. Курфюрст Саксонский Фридрих Август обязуется выдать королю Шведскому всех дезертиров и предателей, особливо лифляндца Иоганна Паткуля…

Пфингстен закрыл глаза, но в его ушах отдавался скрипучий, как ржавое колесо, голос статс-секретаря Гермелина:

– Курфюрст Саксонский Фридрих Август обязуется вернуть королю Шведскому все штандарты, знамёна и пушки, а также барабаны, трубы, литавры, иные трофеи, захваченные им в боях. Курфюрст Саксонский Фридрих Август принимает на себя денежное и продовольственное снабжение шведских войск, дислоцированных в Саксонии. Курфюрст Саксонский Фридрих Август обязуется вывести саксонские гарнизоны из городов Краков, Тыкоцин, а также из всех иных городов, крепостей и местечек Королевства Польского и Великого княжества Литовского. Курфюрст Саксонский Фридрих Август гарантирует свободу евангелического вероисповедания во всех своих владениях без какого-либо исключения. Курфюрст Саксонский Фридрих Август обязуется выпустить из плена всех подданных короля Шведского, а также сыновей короля Яна Третьего Якоба Собеского и Константина Собеского, удерживаемых им против закона…

Чтение пунктов мирного договора продолжалось ещё примерно полчаса. Наконец монотонный голос Гермелина умолк.

С кресла поднялся саксонский представитель барон Имхоф.

– Мой государь желает, чтобы в договоре нашли отражение следующие положения…

– Прошу не утруждать себя, – негромким сухим голосом произнёс граф Пипер. – Представленные положения являются окончательными, и в дальнейшем обсуждении не нуждаются.

– Но позвольте хотя бы ознакомить вас с теми пунктами, которые лишь будут способствовать для установления справедливого мира между нашими государствами.

– Господа, о мире сказано много слов, но сделано мало дел. Время для дискуссий вышло.

– Но мы собрались именно для того, чтобы обсудить условия мирного договора…

– Я не уполномочен вести переговоры. Либо вы принимаете условия моего государя, либо я буду вынужден откланяться. Такова воля моего короля. Намерены ли вы заключить мир на условиях, только что озвученных?

– Но какие обязательства берет на себя король Швеции? – приглушенным голосом произнес фон Имхоф.

По лицу графа Пипера пробежала пренебрежительная усмешка.

– Король Шведский Карл обязуется оказывать помощь в случае нападения на курфюршество Саксонское любой третьей стороны, а особливо Московского государства.

Саксонцы переглянулись. Фон Имхоф нерешительно взял в руки свой экземпляр и, щуря подслеповатые глаза, принялся читать. В тишине было слышно, как бьётся муха о стекло, да стучат большие часы прославленного мастера Иоганна Готтлиба Граупнера.

Наконец фон Имхоф издал глубокий протяжный вздох, обмакнул перо в чернильницу и дрожащей рукой поставил свою подпись. Его примеру последовал фон Пфингстен. Следующими скрепили договор Сапега и Яблоновский. Последними подписали документ представители Карла: Гермелин и Пипер.

Мирный договор, который, по сути, являлся капитуляцией Августа, был подписан.

Над Альтранштадтом уже сгустились ранние осенние сумерки. Воевода русский и великий гетман литовский шли по темной галерее замка. Спустившись по узкой винтовой лестнице, Сапега вдруг остановился, обернулся по сторонам.

– Наше счастье, что этот Карл от своих побед не ищет личной выгоды. Иначе Речи Посполитой не поздоровалось бы.

– Карл великий полководец, но политик он никудышный, – глухо ответил воевода русский. – Ему теперь предстоит война с царём Пётр ом. Боюсь, шведы сломают зубы в Московии.

По губам великого гетмана пробежала пренебрежительная улыбка.

– Московиты ещё не выиграли ни одной крупной битвы. Одно дело – воевать с ордами турок, и совсем другое – со шведской армией. Они уже показали себя под Нарвой.

– Царь Пётр уже взял Ливонию. Он основывается там всерьёз и надолго. Основал город, строит флот. Без боя он своих приобретений не отдаст.

– Через год шведы вернут Нарву и Ревель, затем выбьют московитов из устья Невы. А затем перед ними откроется путь на Москву.

Яблоновский задумчиво покачал головой.

– Шведы тоже союзник опасный…

– Не для нас. Мы нужны шведам. А значит, они будут вынуждены поделиться с нами плодами побед. Пусть Карл забирает себе всю Ливонию. Мы тоже не останемся внакладе.

Воевода русский усмехнулся.

– Желаешь восстановить Речь Посполитуюв в ягеллоновых границах?

Литовский гетман не уловил иронию в словах собеседника.

– Если судьба дает шанс, то им надо пользоваться – потом будет поздно.

Яблоновский задумчиво покачал головой.

На землю уже падали капли холодного сентябрьского дождя. Великий гетман и воевода русский, кутаясь в плащи, торопливо дошли до своих карет. Из тумана послышались гортанные выкрики команд – шведские офицеры снимали караулы. Спустя четверть часа в Альтранштадтском замке остался только его хозяин – канцлер фон Фризен.

Двухкоролевье завершилось. Отныне в Речи Посполитой остался один монарх – Станислав I.

Глава VII. SIC!

Гданьск погрузился во тьму. По ночному октябрьскому небу, цепляясь за шпили костёлов, ползли тяжелые тучи.

В библиотеке дворца архиепископа гнезненского горели свечи. Примас Радзиевский, опираясь на посох с серебряным навершением, неторопливыми шагами мерил пустое пространство библиотеки. Бессонница мучила прелата уже третью ночь подряд – он, сделавший больше всех для детронизации Августа II, был низведен Карлом XII до унизительной роли простого исполнителя воли шведского короля. Накануне он получил сухое, более похожее на приказ письмо от графа Пипера с предложением провести в Варшаве коронацию Станислава I. Это было очередное унижение, стерпеть которое примас не мог.

Но кто несет вину в том, что Речь Посполитая ныне находится в убожестве? В прошлое бескоролевье именно он, кардинал Радзиевский, в решающий момент покинул Якоба Собеского и примкнул к сторонникам принца де Конти. В памятный день избрания именно он отказался оглашать решение элекционного сейма об избрании де Конти, надеясь на продолжении бескоролевья, а, следовательно, и собственных полномочий интеррекса. Затем он фактически объявил войну Августу, и казалось, добился своей цели – саксонский курфюрст, наконец, был низложен. Но отныне не он, примас, решает судьбу короны, а шведский король, этот безусый юнец, возомнивший себя новым Александром Македонским.

Архиепископ опустился в кресло, взял в руки перо, но затем отложил его в сторону. В течение дня он обдумывал письмо Августу, но не находил нужных слов. Да и что он может сказать саксонскому курфюрсту, низложенному с польского трона? Ничего, ровным счетом ничего…

В библиотеке становилось прохладно. Примас, желая оставаться в одиночестве, взял несколько поленьев и собственноручно положил в камин, где уже догорали угли – по дереву побежало желтое пламя, по стенам заплясали длинные тени. Архиепископ вновь вернулся в кресло и закрыл глаза.

Всю свою жизнь он прожил с верой в свое особое назначение, в свою миссию – способствовать продвижению святой католической церкви дальше на восток. Какую славу принесло бы ему реализация его планов, как близок был он от триумфа! Избрание де Конти означало бы мир с Турцией, возвращение Каменеца – и это только первый шаг. В союзе с Турцией и Францией можно было бы опять повернуть польские хоругви против Московии, вернуть Киев, Смоленск, Чернигов… А затем – кто знает – может быть, совершить то, о чем грезили Стефан Баторий и Сигизмунд Ваза – захватить Москву и навсегда покончить с этим колоссом, нависающим над Речью Порсполитой… А чего он достиг? Отряды московитов и казаков Мазепы хозяйничают под Львовом, уже вошли в пределы Белзкого воеводства, того и гляди, царь Пётр заявит права на Литву, Подолию, Волынь…

Сколько он составил коалиций, меняя друзей, предавая союзников, строя всё новые и новые комбинации, постоянно перебегая из лагеря в лагерь – и всё ради того, чтобы стать свидетелем краха всех своих планов. Где он ошибся? Неужели тогда, после смерти короля Яна Собеского, когда он перешёл в лагерь принца Конти? Нет, всё было сделано правильно. Он никого не предавал, никому не изменял. Наоборот, это его предали, не поняли, не оценили глубины великих замыслов…

Архиепископ зябко поежился и набросил на плечи меховую накидку, после чего бросил в камин ещё несколько поленьев, взял со стола Библию, и, открыв наугад страницу, прочитал первую случайную фразу, после чего побледнел и перекрестился. Машинально взяв в руки перо, кардинал сделал отметку на полях книги, встал и тряхнул головой, словно пытаясь отогнать дурную мысль.

Наваждение не покидало примаса. Он ослабил тугой воротник и снова опустился в кресло.

Ответ на вопрос, мучавший его на протяжении нескольких лет, был найден. Однако прозрение не принесло облегчения – наоборот, эта мысль невидимой безжалостной рукою сжимала ему шею, душила его. Во всех бедах Речи Посполитой виноват он, примас Радзиевский, равно как все эти Сапеги, Вишневецкие, Огинские, Радзивиллы, Любомирские, Потоцкие, другие польские и литовские магнаты, озабоченные лишь собственной выгодой…

Кардинал закрыл глаза. Перед его глазами вновь встало лицо шведского короля – с тонким ртом, серыми холодными глазами и высоким лбом.

Но нет, он, архиепископ Гнезненский, ещё бросит вызов судьбе! Он докажет слепому провидению, что изменить предначертанное возможно…

Примас решительно обмакнул перо в чернила, но неожиданно сильная боль пронзила сердце. Примас потерял равновесие и медленно сполз на пол. Не имея сил подняться самостоятельно, архиепископ попытался набрать побольше воздуха, чтобы позвать прислугу, однако чья-то незримая, холодная и безжалостная рука сдавила ему горло. Наконец боль отпустила, примасу удалось дотянуться до бронзового колокольчика – после чего силы покинули примаса.

На приглушенный звон прибежали слуги, которые подняли с пола бесчувственное тело и отнесли в опочивальню. Спустя считанные минуты весь дворец уже не спал – у постели больного толпились лекари и духовники, по дому метались слуги, бегали монахи.

В библиотеке догорали оплывшие свечи. Ничто не напоминало о недавней драме – лишь на столе темнело огромное чернильное пятно и белела раскрытая Библия. На полях напротив фразы “Iesus autem sciens cogitationes eorum dixit eis omne regnum divisum contra se desolatur et omnis civitas vel domus divisa contra se non stabit”[7] темнела маргиналия “SIC!”[8].

Однако примасу уже было не до судеб Речи Посполитой – утопая в мягких перинах, он судорожно глотал пропитанный гарью свечей и запахом ладана воздух. 13 октября их преосвященство архиепископ гнезненский Августин Михаил Стефан Радзиевский навсегда сомкнул веки.

Пока архиепископ гнезненский лежал на смертном одре, Карл XII форсировал церемонию коронации нового монарха. Вопреки традициям, церемония происходила не в краковском Кафедральном соборе святых Станислава и Вацлава, а варшавском костёле Святого Яна Крестителя. В остальном всё было так же, как восемь лет назад: под высокими сводами костёла гудел орган, хор пел Te Deum, архиепископ львовский Константин Юзеф Жилинский возложил короны на головы Станислава Лещинского и Катажины Опалинской, после чего провозгласил: “Stanislaus, Dei Gratia rex Poloniae, magnus dux Lithuaniae, Russie, Prussiae, Masoviae, Samogitiae, Livoniae, Volhyniae, Podoliae, Czerniechoviaeque”[9]. Последовало традиционное “Vivat Rex Stanislaus!”[10] – и 4 октября 1705 года Республика Обоих Народов обрела нового монарха Станислава I.

В скобках заметим, что коронация в Варшаве стала поводом для проведения аналогичной церемонии в Москве: князь-папа Никита Зотов короновал шутовским шведским венцом одного из царских скоморохов. Таким образом, в Преображенском на одного потешного монарха стало больше – к «королю Польскому, царю Семёновскому» боярину Ивану Ивановичу Бутурлину и «императору Фридрихусу, королю Пресбургскому» князю-кесарю Фёдору Юрьевичу Ромодановскому прибавился ещё и шутовской «король шведский». Но если на берегах Яузы была исполнена очередная глумливая клоунада в духе «всепьянейших соборов», то на берегах Вислы был разыгран дурной трагифарс, заложивший опасный, страшный и роковой прецедент – начиная с этого случая все монархи Речи Посполитой будут назначаться приказом из-за границы.

Ничтожество польской короны предстало перед миром во всем блеске. Речь Посполитая сделала ещё один уверенный шаг в пропасть.

Глава VIII. Царский подарок (часть вторая)

В начале декабря 1706 года в Саксонии повалил густой снег, толстым белым ковром покрывший поля, деревья, крыши домов. Затем ударили сильные морозы – Эльбу за несколько дней полностью сковало льдом, а на склоне горы Фихтельберг разорвало тысячелетний дуб, посаженный, по преданию, самим Генрихом Птицеловом.

Однако в каменном доме, стоявшем на окраине деревушки Гюнтерсдорф, было жарко натоплено – в большом камине трещали дрова, и по дому растекалось густое тепло.

Фридрих Август, одетый в украшенный золотым шитьем кафтан из алого бархата, вытер вспотевшую шею.

– Брат мой, я очень сожалею о том, что наша встреча не состоялась ранее. Та роковая ошибка, которую допустил я, обратив оружие против вас, дорого мне стоила. Если бы у меня была возможность переговорить с вами tête-à-tête[11], то, безусловно, ничего подобного бы не произошло. Теперь, когда всё свершилось, я пожинаю плоды этой ошибки. Но будьте милосердны: контрибуция, наложенная вами на Саксонию, разоряет мой народ. ещё немного, и моя несчастная родина будет полностью опустошена.

Маленький и тщедушный Карл, одетый, по обыкновению, в синий солдатский мундир, сухо улыбнулся в ответ.

– Кузен, с болью в сердце я обнажил против вас свой меч, но долг для меня превыше всего. Сейчас, когда справедливость восстановлена, я вкладываю меч обратно в ножны. Надеюсь, что заключенный мир будет прочным и долги, – опираясь на шпагу, как на трость, шведский король сделал несколько шагов по комнате. – Пока вы воевали со мной, ваш друг, московский царь Пётр, захватил мои крепости Нотебург, Ниеншанц, Ям, Копорье, Мариенбург, Дерпт, Нарву. Он построил на моей земле свой городишко. Он заложил флот, который теперь безнаказанно ходит по Балтике. Аппетит, как известно, приходит во время еды, и не удивлюсь, что скоро московит заявит права на Лифляндию и Эстляндию. И всё это благодаря союзу с вами, дорогой кузен.

– Этот азиат обвел меня вокруг пальца, – курфюрст второй раз смахнул пот с лица.

– А вы здесь абсолютно не причём? – Карл взял колокольчик и позвонил в него – вошёл граф Пипер, в руках которого были какие-то листы бумаги. Когда шведский министр разложил их на столе, Август не смог сдержать предательской дрожи – то были карты Ингрии, Эстляндии и Лифляндии, на которых Август и Пётр собственноручно делили владения шведского короля.

Карл некоторое время внимательно рассматривал карты, словно видел их впервые. Август благоразумно хранил молчание.

– Если я правильно понимаю, царь претендует на Ям, Копорье, Нотебург. А вы, мой дорогой кузен, хотели бы получить из моих владений Ливонию и Эстляндию. Неплохой кусок, совсем неплохой кусок! Должен признать, у вас тоже прекрасный аппетит! Я вижу, вы хотели оттяпать себе Ригу, Венден, Пернау, Лемзаль… – Карл взял в руки какой-то лист. – И вы даже не забыли оговорить, что эти города – заметьте – мои города! – становятся не владениями Речи Посполитой, а вашими наследуемыми владениями! Должен признаться, вы очень предусмотрительны! Даже царь Пётр, при всём его вероломстве, оговорил себе только Ниеншанц, Ивангород, Ям, Копорье и Нотебург. А вы изъявили желание взять себе, помимо прочего, ещё и Ревель, Дерпт, Феллин, Кокенхузен, Аренсбург, Вольмар… И после этого вы жалуетесь на тяжелые условия мира? Вы, мечтавший отрезать от моего королевства всю Эстляндию, всю Ливонию! Вы, мой кузен, вступивший в сговор с королём Фредериком и царём Петром! Вы, нанесший мне предательский удар в спину! Нет, я считаю, что предложил вам более чем мягкие условия мира. По крайней мере, я не посягаю на земли Саксонии. Наложенная на вас контрибуция послужит для вас хорошим уроком. В случае, если бы фортуна отвернулась от меня, вы были бы куда менее великодушны, – Карл вновь указал на карты.

– Само воспоминание о союзе с царём для меня мучительно, – выдавил из себя курфюрст.

– Я уже сказал, что готов предать забвению наши былые разногласия. Я ничего не требую лично для себя. Я не желаю и не буду посягать на ваши владения. Но в знак вечного мира и искренней дружбы нам предстоит стоять плечом к плечу против общего врага. К тому же прошу учесть: мне предстоит продолжить войну – надо возвращать города, захваченные царем Петром, а война стоит денег, больших денег. И мне кажется, будет справедливо, что вы внесёте свой посильный вклад в восстановление справедливости. Вы согласны?

– Безусловно, брат мой.

Наступило молчание.

– Как же здесь жарко, – произнёс Карл, подходя к окну, распахнул створки.

Внутрь натопленного помещения проник морозный зимний воздух, наполненный миллиардами льдинок. На чёрном небе сияла полная Луна вокруг которой белело яркое гало.

– Кстати, остался ещё последний вопрос, – Карл захлопнул окно и повернулся к саксонцу. – Иоганн Паткуль.

Фридрих Август стянул с шеи платок, который, казалось, душил его.

– Брат мой, вынесенный вами приговор Паткулю столь жесток… Сказано в Писании: блаженны милосердные, ибо будут они помилованы. Не лучше ли проявить к нему снисхождение?

Карл жёстко улыбнулся.

– Во-первых, приговор Паткулю вынес не я, а мой отец. Во-вторых, Паткуль был осуждён как клятвопреступник, государственный изменник и дезертир, а иудин грех есть самый худший и гнуснейший, – Карл вдруг указал на шпагу Августа. – Кстати, какая интересная шпага. Если я правильно понимаю, это тоже подарок царя Пётр а, не так ли? Надо отдать должное – московит знает толк в оружии

– Прошу принять её в подарок, – саксонский курфюрст снял с себя шпагу, подаренную ему Петром в Раве Русской, и услужливо протянул шведскому королю – но тот лишь покачал головой.

– Спасибо, кузен, спасибо, – Карл улыбнулся. – Но я считаю, будет уместнее, если вы просто положите её на пол.

Август почувствовал, как от унижения запылали его щёки. Поборов унижение, он положил шпагу к ногам шведского короля.

Карл позвонил в серебряный колокольчик.

– В честь вечного мира между нашими державами прошу отобедать со мной. Вы все-таки мой гость.

Распахнулись двери, и четверо лакеев в голубых ливреях внесли столик.

Пока слуги расставляли блюда, Август мысленно утешал себя мыслью о том, что для него война окончена. Да, с мечтами об императорской короне придется расстаться – зато в Дрездене его ожидает графиня Козел, и уже ничто не будет мешать ему любовным утехам с ней. В конце концов, запах французских духов приятнее, чем пороховая гарь, а звук женских голосов куда мелодичнее, нежели треск барабанов и ружейная стрельба. К тому же надо признать, что Карл прав: пока Швеция и Саксония воевали, Пётр отрезал себе самые жирные куски. Теперь царю предстоит узнать силу ударов шведского короля.

Тем не менее на душе Августа было погано. Во-первых, он до сих пор не отошёл от унижения, которому его подвергнул Карл. Во-вторых, курфюрст прекрасно понимал, что, отдавая Паткуля в руки Карла, он тем самым обрекает лифляндца на страшную и мучительную смерть. Нет, не жалость и не сострадание омрачали настроение курфюрста – просто кровь Паткуля, которой будет суждено скоро пролиться, неминуемо запачкает его, Августа, репутацию – и отмыться саксонскому курфюрсту будет очень не просто.

Глава IX. Россия воюет расстояниями

На изломе шестнадцатого и семнадцатого столетий в Речи Посполитой возникли десятки феодальных замков – столиц магнатских мини-государств, на которые не распространялась власть короля, и в которых единственным самодержавным правителем был сам магнат. Отпрыски великого Гедимина, князья Олельковичи построили неприступный замок в Слуцке. Гордые Пацы воздвигли фамильную твердыню в Гераненах. По воле графов на Мире Ильиничей был сооружён загадочный Мирский замок. По приказу могущественных графов Глябовичей на берегах Свислочи и Княгиньки в Заславле была воздвигнута неприступная бастионная фортеция, для которой не были страшны даже пушки, а в Дубровно построена кирпичная крепость. Потомки Ольгерда князья Сангушки создали каменный замок в Смольянах. В Новогрудском повете, возле речки Уша, возник Несвижский дворец Радзивиллов. Сапеги, извечные соперники Радзивиллов, построили роскошные замки-дворцы в Ружанах и Гольшанах, некогда считавшиеся самыми прекрасными в Речи Посполитой, а ныне, увы, лежащие в руинах. По приказу магнатов Ходкевичей в Быхове, на берегу Днепра, была возведена каменная крепость, сохранившаяся до наших дней. На левом берегу Горыни по приказу Еремы Вишневцкого был построен зловещий Вишневецкий замок. Славные князья Острожские воздвигли на Волыни неприступную Острожскую крепость. А на границе Галиции и Волыни по приказу польного коронного гетмана Станислава Жолкевского был построен Жолковский замок.

Многое помнили эти древние стены. Из ворот замка в 1609 году во главе гусарских хоругвий выезжал в поход на Москву польный коронный гетман Станислав Жолкевский. В 1610 году в ещё недостроенном костёле Святого Лаврентия прошли благодарственные мессы: в июле – по поводу победы польного гетмана над еретиками-московитами под Клушино, в ноябре – в честь взятия Москвы и пленения царя Василия Шуйского. Сюда возвратился польный гетман с варшавского сейма, на котором подверг последнего русского царя из династии Рюриковичей небывалому унижению – поставил его на колени перед королём Сигизмундом III и радными панами. Здесь, в подземельях Жолковского замка, великий гетман укрыл несметные сокровища, награбленные в Московском Кремле. Отсюда в 1620 году гетман Жолкевский выехал в свой последний поход в Молдавию, где ему было суждено сложить голову в неравном бою с османами. В стенах замка по королевскому привилею был создан единственный в Речи Посполитой частный монетный двор – награбленные в Москве сокровища: напрестольные кресты и дарохранительницы, кадила и ковчежцы, оклады икон и переплёты евангелий, чеканные кубки и чаши, – все эти произведения древнерусского ювелирного искусства были безжалостно переплавлены в бесформенные слитки золота и серебра, а из них были отчеканены польские дукаты и талеры, которые затем были отправлены в Константинополь в качестве выкупа за изуродованное и полусгнившее тело великого коронного гетмана. Султан принял выкуп – и кости Станислава Жолкевского навеки упокоились в склепе костёла Святого Лаврентия.

Да, многое видели эти стены!

Поздним февральским вечером 1707 года Жолковский замок был погружен во тьму.

В комнате, устланным потертыми турецкими коврами, перед длинным столом стояли глава посольского приказа Гаврила Иванович Головкин и посол России в Речи Посполитой Григорий Федорович Долгоруков. Генерал-фельдмаршал Борис Петрович Шереметьев, сидевший в истёртом кожаном кресле, рассеянно смотрел в окно, за которым пронизывающий ветер гнал мокрые хлопья снега. Генерал от кавалерии Александр Данилович Меншиков с любопытством рассматривал оружие, развешанное на стенах: турецкие бунчуки, ятаганы, украшенные причудливыми узорами круглые щиты.

Наконец двери распахнулись и в зал вошёл Пётр. Ни на кого не глядя, царь сел в кресло, вынул трубку и прикурил от свечи.

Всю зиму царь лихорадочно искал решение: продолжать военные действия на территории Речи Посполитой либо выводить войска в Россию. Разумеется, предпочтительнее было бы вести войну на чужой – польской и литовской – территории, для чего было необходимо поставить во главе Польши лояльного России короля. Однако сложилась исключительная ситуация: желающих примерить корону Казимира Великого не находилось – никто из польских магнатов не хотел садиться на шаткий польский трон. Между тем позиции Станислава всё более укреплялись – на сторону нового монарха переметнулись князья Радзивиллы, Чарторыжские и Вишневецкие. Даже виленский архиепископ Константин Бжостовский вступил в переговоры о признании нового монарха. Лишь вожди конфедератов, которым было нечего терять: Огинский, Сенявский и Котелл – не признали власти Станислава, продолжая безнадежную борьбу. Однако силы были неравны – лишенная поддержки, терпевшая одно поражение за другим, армия конфедератов таяла, как рыхлый снег на ярком апрельском солнце.

Выпустив густую струю табачного дыма, царь обратился к Головкину.

– Начинай, Гаврила Иванович. Да только напрасно не тяни, говори саму суть.

Глава посольского приказа взял в руки несколько бумаг.

– Якоб Собеский, сын покойного короля, пишет государю Всея Руси Петру Алексеевичу, что не может стать королём Польским и великим князем Литовским, так как сейм уже избрал Станислава. Такой же ответ получен и от других сыновей покойного короля, Константина и Александра, – Головкин отложил в сторону лист и взял второй. – Князь трансильванский Ракоци благодарит царское величество за честь, но считает невозможным претендовать на польский престол, – Головкин взял третий лист. – Министр саксонский Флемминг в частной беседе сообщил, что Август готов повторно заявить права на польский престол, когда для того будут необходимые обстоятельства.

Присутствующие обменялись взглядами, а Меньшиков негромко рассмеялся. Головкин взял четвёртую бумагу.

– Из Вены принц Евгений Савойский пишет: он готов принять польскую корону, но только когда в Речи Посполитой установится прочный мир и согласие.

Пётр криво усмехнулся.

– После войны желающих поцарствовать будет предостаточно. Это все?

– Всё, Пётр Алексеевич.

В наступившей тишине князь Долгоруков негромко произнес:

– Распространяется слух, что на польский престол готовится царевич Алексей Петрович.

Пётр повернулся к Головкину.

– Твоё мнение, Гаврила Иванович?

– Избрание царевича Алексея сулит нам больше проблем, нежели выгод. Не потерпят поляки, чтобы на трон взошёл московит, вспомнят о своих правах и вольностях, опять схватятся за сабли. Нам нужен поляк или литвин, либо человек со стороны.

Пётр согласно кивнул.

– Алексею завтра же отправиться обратно в Москву. Здесь находиться ему без надобности. Только панов зря дразним.

Опять наступило тягостное молчание. Пётр нетерпеливо постучал трубкой по резному позолоченному столику.

– Так что скажете, господа министры?

Головкин нерешительно произнес.

– Гетманы Синявский и Огинский обещают поддержку, но просят помочь деньгами и солдатами. Да только слабы они. У гетмана Сапеги своих войск вдвое больше будет.

Царь повернулся к Меншикову.

– Данилыч, что ты скажешь?

Генерал от кавалерии отложил в сторону турецкую саблю с позолоченным эфесом, в серебряных ножнах, богато украшенных самоцветными камнями.

– Надо бы ещё десять полков. Да от поляков потребовать, чтобы, как условлено, хоругви свои дали. Вот с такими силами можно дать Карлу баталию.

– Борис Петрович, что думаешь?

Фельдмаршал Шереметьев вытер платком запотевший лоб.

– На поляков да литовцев положиться нельзя. Все, сказанное сегодня, будет предано забвению завтра. Мы оторваны от источников провианта и фуража. Принимать баталию здесь – значит проиграть. Надо отводить войска из Галиции на Киевщину, и при этом изматывать шведов. Угонять скот, увозить провиант, сжигать мосты. И оставлять после себя выжженную землю.

Пётр некоторое время сидел неподвижно.

– Ну, значит, быть посему, – царь опять повернулся к Головкину. – Гаврила Иванович, надо панам сообщить о нашем решении. Позови их.

Головкин скрылся за дверью. Спустя минуту в зал по одному вошли магнаты, не признавшие избрания королём Станислава Лещинского: архиепископ гнезненский Станислав Шембек, его брат, подканцлер коронный Ян Шембек, гетман польный коронный Синявский и гетман польный литовский Григорий Антоний Огинский.

В наступившей тишине негромко, но твёрдо зазвучал голос Петра:

– Ясновельможные паны! Мы не признаём и никогда не признаем королём Польским и великим князем Литовским Станислава Лещинского. Однако поскольку сейм Речи Посполитой не выбрал другого короля, мы вынуждены отвести войска свои к границе. Но данные вам обещания мы помним и непременно исполним.

Произошло то, чего Пётр ждал, чего боялся и к чему готовился семь долгих лет – России предстояло вступить в единоборство со Швецией на своей территории. И в этой схватке царь Пётр делал ставку на гигантские расстояния – третьего, наряду с армией и флотом, верного союзника России.

Глава X. Альков и эшафот

Горе человеку, преданному политиками – в лучшем случае его пережуют и выплюнут, а в худшем – разотрут в мельчайшую пыль, и не останется ровным счётом ничего, что могло бы напоминать о его бренном существовании…

Рано утром отряд из трёхсот шведских солдат оцепил поле возле польской деревушки Казимеж-Бискупи, в центре которого возвышался только что построенный эшафот.

Плотные клубы тумана ползли по влажной земле. Лучи неяркого октябрьского солнца с трудом пробивались сквозь рыхлую белую пелену. Пахло утренней свежестью и тонкой осенней прелью. С севера дул холодный пронизывающий ветер.

Два солдата привели к полковнику Николасу фон Хельмсу человека в дырявой рубахе и драных портах – то был цыган, попавшийся накануне на краже лошади.

Полковник смерил арестованного холодным презрительным взглядом.

– Скажите ему, он знает, что должен делать?

Шведский полевой пастор Лоренц Хаген, знавший польский язык, переадресовал вопрос цыгану.

– Tak, Pan,[12] – раболепно кланяясь, лепетал цыган.

– Спросите его, он сможет это сделать? У него хватит сил это сделать?

– Tak, Pan, – продолжал кланяться конокрад.

Фон Хельмс кивнул солдатам – те, подталкивая цыгана в спину, повели к эшафоту. Полковник смахнул с ботфортов налипшие листья, после чего повернулся к капитану Вальдау:

– Сколько ещё ждать?

Вальдау пожал плечами.

– Я отправил двенадцать драгун. Скоро они должны быть здесь.

– Если что-то пойдёт не так, их величество оторвёт нам голову, – полковник, напрягая зрение, всматривался в туманную даль.

– Вот, везут, – Вальдау указал в сторону деревни.

Действительно, со стороны деревни показалась процессия – впереди гнедая лошадь везла нечто, похожее на розвальни, далее следовала дюжина драгунов. Когда розвальни достигли эшафота, солдаты отвязали от полозьев человека, одетого в испачканный красный мундир.

Забили барабаны – подгоняемый ударами, осуждённый поднялся на эшафот.

Вальдау взял в руки лист и выступил вперёд.

– Capitainen Johan Rheinhold Patkul dömbd at mista sin högra Hand, Lijff, Ähra och Godz, Lösöronen til Cronan, och det fasta till närmaste Arfwingar, och hans Skriffter at upbrännas aff Bödelen… [13]

Цыган, согласившийся выполнить грязную работу палача, сорвал с Паткуля саксонский мундир и швырнул его в огонь – серый дым, смешиваясь с туманом, рваными клубами подымался к небесам…

…В супнице из тончайшего саксонского фарфора аппетитно дымился бульон из петушиных гребешков. На серебряных тарелках были разложены жареные куропатки, покрытые золотисто-коричневой хрустящей корочкой. Огонь восходящего солнца таинственно отражался в зеркалах и преломлялся через бокалы венецианского стекла.

Графиня Козель пригубила вино. Новая фаворитка саксонского курфюрста больше всего любила сладкие и светлые вина, отдавая предпочтение кларету.

Фридрих Август перечитал письмо, пришедшее накануне из Брабанта, после чего нервно скомкал бумагу.

– Что-то случилось? – поинтересовалась графиня.

– Ничего особенного. Герцог Вандом, как и герцог Мальборо, отвели войска на зимние квартиры. Они ещё тридцать лет так будут воевать, – в голосе Августа слышалось плохо скрываемое раздражение.

– Тебя что-то расстраивает… – графиня заглянула в глаза любовнику. – Поделись со мной, что тебя беспокоит…

Курфюрст промолчал.

Графиня Козель нежно обняла курфюрста за плечи.

– Не думай ни о чём, – графиня взяла со стола фужер. – Выпей со мной…

Август кисло улыбнулся, взял свой фужер – раздался нежный хрустальный звон…

…Издалека послышался монотонный звон – на костёле Святого Семейства и Иоанна Крестителя ударил большой кампан.

Капитан Вальдау резко бросил палачу:

– Приступайте!

Палач привязал руки и ноги Паткуля к огромному андреевскому кресту. Пастор Хаген начал читать псалом: «Но Господь праведный предал смерти грешников. Да посрамятся и обратятся вспять ненавистники Сиона! Да будут они, как трава на кровле, что засыхает, прежде чем вырвут её!»

Палач взял в руки огромное деревянное колесо и нанёс первый удар по ноге осуждённого – Паткуль издал громкий пронзительный вопль.

– Продолжайте! – резко выкрикнул фон Хельмс.

Палач нанёс второй удар – опять послышался звук удара колеса о человеческую плоть, и новый вопль вознёсся к небесам. Фон Гельмс недовольно поморщился и дал знак – забили барабаны, но даже они оказались бессильны заглушить криков осуждённого. Неумелый палач продолжал наносить удары по телу несчастного, и каждый удар сопровождался душераздирающим криком. Стоявший на левом фланге солдат упал без чувств.

В течение столетий человек не жалел ни сил, ни средств, чтобы причинить своему ближнему максимальные страдания. Однако наступил XVIII век, век Просвещения – и казалось, все бесчеловечные пытки и казни: костры инквизиции, ведьмины стулья, испанские сапоги, нюренбергские железные девы – всё это навсегда должно было кинуть в Лету. Но тёмная, животная сущность человека легко прорывается сквозь тонкий налёт цивилизации.

Наконец, после пятого удара палач поднял колесо максимально высоко над головой и нанёс очередной удар по ноге осуждённого – послышался глухой удар, крик и хруст ломаемых берцовых костей…

…Раздался негромкий хруст – Фридрих Август выплюнул треснувшую фазанью косточку прямо на пол.

– Друг мой, вы сегодня очень задумчивы, – графиня Козель прильнула к курфюрсту. – Признайтесь – что вас беспокоит?

Курфюрст вздохнул.

Радоваться действительно было нечему. В глазах всей Европы он, саксонский курфюрст, стал всеобщим посмешищем. По слухам, с лёгкой руки госпожи де Мантенон, в Версале его называют Auguste le Drôle.[14] Как ему появляться при европейских дворах? Auguste le Drôle!

Почему это произошло именно с ним? Где и когда он допустил ошибку?

Надо признать, что прусский король Фридрих проявил максимум осторожности и не стал ввязываться в войну со Швецией. Датский король Фредерик, несмотря на поражение, умудрился выйти сухим из воды. Даже царь Пётр, осмелившийся бросить вызов Карлу, до сих пор сидит в своей Московии, недоступный для мести шведского короля. И только он, саксонский курфюрст, словно библейский козёл отпущения, несёт на себе плату за все совершённые грехи…

– Мой друг, что вас беспокоит? – повторила графиня.

Курфюрст улыбнулся, однако улыбка получилась фальшивой и вымученной.

– Друг мой, не будем сегодня говорить о политике. Давайте побеседуем с вами о чём-нибудь прекрасном.

– Вначале попробуйте эту вишенку, – графиня Козель игриво взяла ягоду в губы. Курфюрст обнял любовницу – и они слились в поцелуе. Вишнёвый сок, брызнув, испачкал красным белоснежную кружевную рубашку курфюрста…

…Белая смертная рубаха Паткуля стала красной и липкой от крови, когда палач, наконец, отвязал, осуждённого от андреевского креста.

– Kopf ab! – глухо хрипел Паткуль. – Kopf ab![15]

Фон Хельмс угрюмо кивнул головой. Представители лифляндского рыцарства: Евгений фон Ветингхофф и Отто Рейнхольд фон Стакельберг – избегали смотреть друг другу в глаза. Стоявшие в охранении солдаты, забыв о дисциплине, отворачивались, дабы не видеть мерзкого, отвратительного действия, развёртывающегося прямо напротив них.

Подневольный палач трясущимися руками взял топор. Первый удар получился никудышный – лезвие топора врезалось в плечо. От второго удара тело осуждённого забилось в судороге и затихло. Третий удар раскроил череп, изо рта Паткуля хлынула кровь. Лишь с четвёртого удара голова отделилась от туловища и покатилась по эшафоту.

Несчастный цыган едва держался на ногах. Шатаясь, он подошёл к краю эшафота – его вырвало. Шведский профос оттолкнул цыгана, взял в руки топор и ловкими, отработанными движениями отделил от исковерканного трупа руки и ноги, после чего обрубки человеческого тела были насажены на колья, стоявшие по периметру эшафота.

– Пора заканчивать, – сквозь зубы бросил фон Хельц, обращаясь к капитану Вальдау. – Уводите солдат. Спектакль окончен. Больше здесь делать нечего.

Вальдау дал команду – и шведские солдаты торопливо зашагали в сторону деревни. Каждый пытался убедить себя, что не имеет никакого отношения к омерзительному действию, свидетелем которого он только что был. Спустя пять минут на поле уже никого не было – только высилось уродливое сооружение эшафота, по периметру которого стояли колья с насаженными окровавленными кусками человеческого мяса…

Глава XI. Тридцать серебряников

По волнам Десны скользила лёгкая запорожская чайка.

Гетман войска Запорожского Иван Мазепа, сидевший на корме, повернулся к обозному Ивану Ломиковскому.

– Долго ещё?

– До Дехтеревки осталось вёрст десять.

Мазепа зябко закутался в епанчу.

Он оттягивал этот момент, как мог. Долгими тёмными ночами он просчитывал варианты, пытаясь предугадать, на чью сторону склонится чаша весов. Череда разгромных поражений русских и саксонцев говорила, что шведы намного превосходят противников. Однако большой жизненный опыт подсказывал – торопиться не следует.

Всю свою сознательную жизнь он придерживался только одной стороны – сильнейшей. Сколько хозяев ему пришлось сменить? Ещё будучи совсем юным, он ревностно служил польской короне, готовился к карьере при дворе Яна Казимира – но в глазах спесивой польской шляхты он был всего лишь выслужившимся холопом. Поняв, что карьеры в Варшаве ему сделать не удастся, он переметнулся в лагерь гетмана Дорошенко, выслужившись до генерального писаря. Перебежав на службу к гетману Самойловичу, он получил должность генерального есаула. Наконец, оговорив своего благодетеля Самойловича, он буквально по трупам вскарабкался на Олимп власти, приняв из рук князя Василия Голицына гетманскую булаву войска Запорожского. Когда же зашатался трон под Софьей Алексеевной, он без зазрений совести переметнулся к царю Петру Алексеевичу, став самым верным и преданным слугой Царя и Государя Всея Руси.

Как только прежний покровитель не мог ему ничего дать, он, Иван Мазепа, тотчас покидал старого хозяина и перебегал в лагерь его врагов. Его жизнь являла собой длинную историю предательств, и каждая последующая измена продвигала его вверх по крутой и опасной лестнице власти – чтобы, наконец, оказаться на самой вершине. Впрочем, запорожский гетман осознавал шаткость своего положения – кому, как не Мазепе было известно, насколько тяжела рука у русского царя, благо, перед глазами были примеры его предшественников, Самойловича и Многогрешного, обвинённых в измене и сосланных в Сибирь. С другой стороны, и Речь Посполитая никогда не отличалась благодарностью – это мог бы подтвердить гетман Иван Выговский, оказавший полякам ценные услуги и в итоге поплатившийся за это головой…

Сколько раз он присягал, сколько раз целовал крест – уже и не вспомнить… Но разве он виноват этом? Предательство – явление низкое, но в политике – в общем-то, обыденное. По сути, политика и есть искусство предательства, и в анналах истории найдётся немало примеров, когда государственный муж именно благодаря предательству оказывался на самой вершине успеха. И, если разобраться, он никому не изменял, потому что всю жизнь служил одному-единственному человеку – самому себе.

И на этот раз - он всё предусмотрел, всё взвесил, всё просчитал. Медлить больше уже было нельзя – поток корреспонденции рос, ширился круг посвящённых людей, а вместе с этим увеличивался риск провала. Одна ошибка, одно легкомысленное слово, одно перехваченное письмо означали неминуемую гибель…

Вдали показались приземистые хаты.

– Дехтеревка, – указал на них есаул Максимович.

Чайка пристала к берегу.

На берегу гетмана уже ждали драбанты шведского короля: граф Густав Отто Дуглас, Ларс Стурк, Эрик Пильрот.

Подвели двух коней. Граф Дуглас что-то сказал на шведском языке.

– Что он говорит? – негромко спросил Мазепа.

– Гетман может взять одного сопровождающего, – ответил Филипп Орлик.

Гетман с помощью двух казаков сел в седло. Рядом вскочил Орлик – и кавалькада скрылась в лесу. Спустя полчаса деревья расступились, показался хутор. Путь всадникам перегородил лейтенант драбантов Юхан Ертта. Обменявшись короткими фразами с графом Дугласом, он бросил какую-то реплику Мазепе.

– Можно проходить, – перевёл Орлик.

Гетман и писарь вошли внутрь избы.

Карл XII – в простом солдатском мундире – стоял в центре избы. За спиной короля застыли Пипер и Реншильд.

Мазепа с учтивым поклоном произнёс по-немецки:

– Благодарю ваше королевское величество за то, что приняли мое приглашение.

Карл некоторое время хранил молчание и без всякого стеснения, в упор рассматривал собеседника.

– Я рад приветствовать вас, гетман, на вашей земле, великий гетман, – произнес, наконец, Карл, и сделал два шага навстречу – в тишине было слышно, как звенели звездочки шпор, да бряцала о бедро огромная шпага. – Я надеюсь обрести в вашем лице надёжного союзника и друга.

– Можете быть в этом уверены, ваше королевское величество.

– Я готов выступить защитником вашей славной страны, – продолжил король. – До тех пор, пока Московия угрожает вашей стране, вы можете рассчитывать на мою шпагу. Но, разумеется, я буду ждать от вас известных услуг. В ближайшее время вы должны сослужить мне службу и стать надежной опорой моей армии.

Мазепа подобострастно кивнул головой.

– Ваше королевское величество, я по первому вашему зову прибуду со всеми своими хоругвями и встану под вашими знамёнами. Батурин – сильный и укреплённый город, он станет форпостом вашей армии. Я собрал там сто пушек, десять тысяч пудов сала, восемь тысяч пудов соли, пятьдесят тысяч пудов ржи, сорок тысяч пудов овса. Под моими знамёнами пятьдесят тысяч казаков – в Стародубе, Мглине, Батурине, Полтаве, Гадяче…

Рёншильд уже заворачивал на столе упругий свиток. Карл склонился над походной картой, разбирая мудрёные славянские названия: Kiev,Baturyn, Bila Tserkv, Poltava…

Наконец, оторвавшись от созерцания карты, король повернулся к Пиперу.

– Граф, передайте гетману договор.

Пипер протянул Мазепе скрученный в трубку пергамент. Взяв в руки свиток, Мазепа склонился в низком поклоне. Маленький Карл молча смотрел сверху вниз на раболепно согнувшегося гетмана войска запорожского, после чего произнёс:

– Вознаграждением за ваши услуги станет княжеская корона. Слово короля.

Звеня шпорами, король в сопровождении фельдмаршала и канцлера направился к выходу. Мазепа поспешил вслед за ними.

Дежурившие у дверей драбанты вытянулись по струнке, и гетман не мог не заметить, что король макушкой не достает до плеч своих солдат. На него, Мазепу, никто и не обратил внимания, словно гетмана войска запорожского здесь и не существовало – одетые в одинаковые синие плащи с золотым позументом, широкоплечие, высокие, драбанты ловили лишь каждое движение и каждое слово своего низкорослого и тщедушного государя.

К Карлу подбежал барон Юхан фон Ертта. Король отдал команду на шведском языке – к нему подвели коня, и Карл легко вскочил в седло. Спустя мгновение все драбанты уже сидели в обшитых золотой каймой синих седлах, над королём взвилось синее знамя. Карл снова произнес что-то по-шведски – и отряд из десятка драбантов во главе с монархом скрылся в темноте сумерек.

Гетман проводил кавалькаду взглядом.

Последние годы он вёл двойную, даже тройную игру, и любая, даже самая пустяшная ошибка могла стать роковой. Сколько раз на него поступали доносы царю – и ему каждый раз удавалось убедить Петра в своей верности. Может быть, это был знак свыше – словно высшие силы хранили его для намеченной цели… Но если потерпят поражения шведы? Вдруг по какому-то нелепому капризу судьбы царь Пётр одержит верх над Карлом? Перед глазами встал образ великого гетмана литовского Януша Радзивилла – полвека назад он также сделал ставку шведского короля, Карла Густава, обещавшего сделать его князем независимой Литвы. Увы, союз со шведами не оправдал надежд князя и в итоге привёл к трагической для Радзивилла развязке… Мазепе вдруг почудился кислый запах крови, он вдруг ощущал, как на его шее затягивается шершавая верёвка палача…

Гетман мотнул головой, словно отгоняя от себя дурные предчувствия – нет, с ним такого не должно произойти. Он всё просчитал, он всё учёл, он всё предусмотрел… Разумеется – и гетман отдавал себе в этом отчёт – идя на союз с Карлом, он неминуемо толкает Украину в пропасть междоусобной войны, которая обернётся тысячами и тысячами смертей. Впрочем, Мазепа успокаивал себя тем, что царь Пётр потерпит быстрое и сокрушительное поражение, и большого кровопролития удастся избежать – а с недовольными всегда можно будет быстро и жестоко расправиться, после чего наступит тишина. Но в любом случае, даже самая кровавая цена, которую придётся заплатить Украине, приведёт его на самый Олимп власти – а значит, игра стоит свеч…

Глава XII. Как жалок шут на троне короля…

Разные люди носили польскую корону. Были среди них личности сильные и выдающиеся, как Казимир Великий или Ян Собеский, жестокие и хищные, как Болеслав Смелый или Стефан Баторий, хитрые и беспринципные, как Сигизмунд Ваза или Генрих Валуа, бездарные и слабые, как Ян Казимир или Михаил Вишневецкий. Но, пожалуй, до воцарения Станислава I судьба ни разу не возносила на польский престол человека, полностью лишённого каких-либо качеств, безвольную куклу, пустое место – словом, полное ничтожество, самой Природой неспособное править государством.

В тёплый июньский вечер 1709 года его величество Станислав I, король польский, великий князь литовский, русский, прусский, и прочая, удалился в Рыцарский зал, дабы ознакомиться с накопившейся за день корреспонденцией. Их милость любил уединяться в круглом сводчатом помещении, вдоль стен которого через равное расстояние стояли латные доспехи в полном снаряжении, а огонь свечей отражался от клинков стилетов, шпаг, турецкий ятаганов, двуручных мечей, фламбергов, палашей…

Первым делом монарх пробежал глазами письмо львовского архиепископа Юзефа Жилинского – прелат сообщал, что стоявшие в Галиции шведские отряды занимаются разбоем и мародёрством, не брезгуя даже разграблением костёлов и кляштаров. Станислав досадливо поморщился и отложил лист в сторону – его величество старалось избегать плохих новостей, они навевали только тоску и уныние.

Вторым было письмо Станислава Понятовского, доверенного лица польского монарха при ставке Карла XII. Понятовский доносил, что Карл преследует Петра на Левобережье, Запорожская Сечь во главе с гетманом Мазепой восстала и перешла на сторону шведов. Эти известия внушали как сдержанный оптимизм, так и некоторую растерянность – создавалось впечатление, что Карл бессмысленно топтался на месте, не решаясь совершить стремительный и победоносный поход на Москву.

Король откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Станислав невольно поймал себя на мысли о том, что испытывает к шведскому королю жгучую зависть. Какой властью обладает этот маленький, щуплый человек над судьбами своих подданных, какое благоговение внушает он своим солдатам, которые готовы исполнить любой приказ монарха, а при необходимости – отдать за короля собственную жизнь. Не в этой ли способности Карла внушать к своей особе почти религиозное уважение и кроется секрет могущества Швеции? Как всё это отличается от буйной польской шляхты, готовой под любым предлогом и без предлога объявлять верховной власти рокоши, бунтовать, кричать о шляхтецких вольностях, срывать сеймы…

Король встал и подошёл к столу, на котором была разложена огромная карта Европы. Рядом был установлен шахматный столик – подарок французского короля – с изящными фигурками: серебряные были выполнены в форме рыцарей, медные – янычар. Станислав задумчиво повертел в руках серебряного ферзя, затем вернулся к карте. Взгляд монарха заскользил по карте, выхватывая названия городов: Варшава, Краков, Гнезно, Гданьск, Познань, Торунь, Львов, Брест, Минск, Орша… А к востоку лежали Киев и Чернигов, Брянск и Новгород-Северский, Переяслав и Дорогобуж, Стародуб и Полтава – города, некогда входившие в Речь Посполитую, но отторгнутые царём московитов у Республики Обеих Народов…

О, если бы у него, Станислава, была бы армия, подобная шведской – сколько бы великих деяний он сотворил! Он не стал бы топтаться на месте, как Карл, он повёл бы свои войска путём Сигизмундовым – напрямую, через Смоленск и Вязьму – прямо на Москву!

Негромко скрипнув, отворилась дверь, и в зал, отвесив поклоны, вошли два человека. Первым был барон Эрнст фон Крассау, командующий шведской армией на территории Речи Посполитой. Вторым был Петер фон Эстенберг – советник и личный секретарь Станислава, а по совместительству – доверенное лицо Карла XII.

Наступило неловкое молчание: Крассау и Эстенберг с притворной почтительностью ожидали, что скажет польский король, в то время как Станислав судорожно размышлял о том, как донести до шведов содержание письма львовского архиепископа, не навлекая на себя гнев подданных Карла. Наконец король откашлялся, встретился со взглядом фон Крассау – и нужные слова застыли на его губах.

Монарх нерешительно подошёл к столу, жестом приглашая шведов сделать то же самое.

– Господа, я пригласил вас, чтобы обсудить создавшееся в Европе положение. Я долго размышлял… – указующий перст Станислава упёрся карту. – На мой взгляд, в ходе боевых действий в Московии нам надлежит учесть опыт боевых действий в Пиренеях, во Фландрии и Эльзасе. Чтобы раз и навсегда ликвидировать угрозу Европе с востока и обеспечить грядущим поколениям мир и благоденствие, я считаю необходимым полный разгром московитов. Причём будет целесообразно нанести поражение в крупном генеральном сражении, – Станислав переместился к столику, на котором стояли серебряные и медные фигурки. – Главное – быстрота и манёвр! Необходимо занять главенствующие высоты и умело использовать все преимущества. Наши войска будут наступать широкой линией, дабы своим огнём подавить сопротивление противника. И главное. Под Нарвой Петру удалось ускользнуть, – король выдвинул вперёд несколько серебряных фигурок. – Наша задача – перерезать любые пути отхода московитов. Для этого надо направить несколько конных хоругвей, чтобы те нанесли два фланговых удара, дабы исключить бегства московитов, особенно царя Петра.

Станислав принялся передвигать серебряные фигурки, однако один всадник выскользнул из рук короля и с мелодичным звоном упал на пол.

Эстенберг отвёл глаза. Крассау пригладил усы, чтобы скрыть неуместную усмешку.

Станислав, не замечая реакции собеседников, поднял солдатика и вернул его на прежнее место.

– И главное – нельзя не забывать, что Московия в её нынешних границах слишком велика, и потому само её существование в её нынешних границах представляет опасность для цивилизованного мира, и в первую очередь – для её соседей, то есть для королевства Швеции и Речи Посполитой. Между нашими странами было немало войн, но, будучи державами цивилизованными, эти войны всегда заканчивались добрым миром. Однако Московия – страна дикая и первобытная, а примитивному разуму московитов недоступны такие понятия, как честь, достоинство, благородство. Наш долг перед Европой – отодвинуть границу Московии как можно дальше на восток, – король вернулся к карте. – Я полагаю, первым шагом должно стать возвращение польской короне украинных земель с Киевом, отторгнутых Московией у Речи Посполитой. Разумеется, в состав Речи Посполитой должны вернуться Смоленск, Мстиславль, Чернигов, Нежин, Рославль, Брянск, Полтава. Кроме того, надо отнять у московитов и другие земли: Тверь, Калугу, Орёл. К Шведскому королевству должны отойти Псков, Великие Луки, Новгород, Архангельск, Олонец, Каргополь, Белоозеро, Ладога, Тихвин…

На Варшаву уже опустилась ночь, а Станислав всё говорил и говорил, переставляя солдатиков и упиваясь собственным красноречием. Лишь, когда на башне пробило полночь, монарх словно очнулся и из мира грёз вернулся в реальность.

– Господа, уже поздний час… прошу довести до моего брата Карла всё, что я сейчас сказал. Я думаю, мой брат Карл согласится, что Московию надо отбросить обратно в дикую Азию, где ей надлежит вечно пребывать в варварстве и невежестве…

Фон Крассау и фон Эстенберг, не проронившие во время аудиенции ни единого слова, переглянулись, низко поклонились королю и вышли.

Шагая по полутёмной пустынной галерее королевского замка, фон Крассау вдруг замедлил шаг, обернулся по сторонам, убедился, что никого вокруг нет, и тихо прошептал:

– Hovnarr![16]

А король, устав от созерцания своих будущих владений, опустился в кресло и закрыл глаза.

В ближайшее время Карл непременно разгромит царя Петра, что даст ему, Станиславу I, возможность установить свою единоличную власть в Польше. И кто знает – может быть ему удастся основать свою династию – и вслед за Пястами и Ягеллонами бразды правления в Польше примет династия Лещинских… В конце концов, каких сияющих высот, какого небывалого блеска достигли государства, пребывающие под скипетром наследственных монархов: Испания, Франция, и, разумеется, Швеция… Не пора ли в Речи Посполитой установить династический престол – и это будет на благо и посполитому люду, и посполитому панству.

Как жалок шут на троне короля, как глуп народ, который то позволил…

Глава XIII. Мираж Нарвы

Ни одна война в мировой истории не проходит по заранее начерченным лекалам – реальность неумолимо ломает начерченные схемы и планы, нарисованные по всем канонам военной науки.

Карл сидел на походной кровати. Раненая нога нестерпимо ныла, но он не обращал внимания на боль – размышления над предстоящим сражением полностью поглощала все его мысли.

В палатку вошли фельдмаршал Карл фон Рёншильд, канцлер Карл Пипер, командир Дальского полка Густав Генрик фон Зигрот, а также командир личной охраны Карла Юхан фон Ертта – преданные паладины шведского короля, верные исполнители монаршей воли.

– Выставить караулы, – бросил король, обращаясь к драбанту. – Входа нет никому.

– Слушаюсь, – фон Ертта покинул палатку.

Король попытался присесть ближе к столу, на котором была разложена походная карта, но гримаса боли исказила его лицо. Граф Пипер хотел помочь монарху, однако Карл отстранил канцлера.

– Господин фельдмаршал, изложите диспозицию,

Рёншильд подошёл к карте.

– По донесениям разведки, у московитов примерно пятьдесят тысяч солдат. Из них десять тысяч всадников, в основном казаки и татары. У московитов примерно сто орудий.

Пипер осторожно заметил:

– Московиты вдвое превосходят нас.

Рёншильд звякнул шпорами.

– Римлян под Каннами тоже было в два раза больше, чем пунийцев. Но победа досталась Ганнибалу, а не Варрону.

Карл поднял руку.

– Господин канцлер, я не для того вёл армию в глубины Азии, чтобы топтаться на месте. Продолжайте, фельдмаршал.

– Московиты перенесли свой лагерь сюда, на берег реки, рядом с селом… – фельдмаршал на секунду запнулся, разбирая по слогам мудрёное славянское слово, – Я-ков-цы. С двух сторон лагерь окружён лесом. Лес сильно заболочен, кавалерия здесь не пройдёт. Московиты выбрали сильную позицию.

– У любой сильной позиции есть слабое место, – бесстрастно заметил Карл. – Надо только её найти.

– Московиты возвели tête de pont[17] тылом к реке с наведёнными мостами. Оба берега реки также сильно заболочены. Надо признать, царь Пётр кое-чему научился. Всё это сильно ограничивает нам возможность для манёвра. Единственное возможное направление, откуда можно нанести удар – здесь. Но сейчас московиты спешно возводят редуты – очевидно, они опасаются вступать в открытое сражение, и полагают, что мы будем атаковать.

– Мой брат Пётр отчаянно трусит, – с усмешкой произнёс король. – Продолжайте, фельдмаршал.

– Предлагаю нанести сразу два удара – отвлекающий и основной. Первый, отвлекающий удар мы нанесём прямо через лес – для этого будет достаточно тысячи кавалеристов. Московиты будут вынужден бросить силы на отражение штурма, а мы нанесём главный удар – под прикрытием темноты пехота развернётся в боевые порядки на правом фланге, и начнёт штурм, в то время как кавалерия оттеснит казаков и отрежет все пути отступления московитам. Московиты окажутся прижатыми к реке – им останется или капитулировать, или погибнуть.

Карл кивнул головой.

Рёншильд говорил прописные истины: внезапность – вот главный козырь победителей! Десант под Копенгагеном, Нарвское сражение, осада Гродно, битва при Головчине – всем этим викториям Карл был обязан быстроте, напору, неожиданности. Сражение под Полтавой должно было стать ещё одним неувядающим листом в его, Карла, лавровом венце великого полководца.

– Господин фельдмаршал, я полностью согласен с вами и утверждаю ваш план. Залог победы – стремительная атака, наш главный козырь – внезапность. Надо сделать так, чтобы первый успех был за нами – он всё и решит. Составьте подробную диспозицию, я её подпишу.

Рёншильд, Пипер и Зигрот вышли.

Карл, массируя раненую ногу, задумался.

У Цезаря были сразу три противника: Верцингеторикс, Кассивелаун и Помпей, и у него, Карла, тоже три врага: Фредерик, Август, и Пётр. И он, Карл, как и «божественный Юлий», не потерпел ни одного поражения. И кто знает – может быть, через сто, двести, триста лет о битве под Полтавой будут вспоминать, как о битвах при Алезии или Фарсале…

В истории нередки случаи, когда первоначальный успех ослепляет политика и полководца, заставляя терять связь с реальностью. Карл не мог не понимать, что, навязывая противнику генеральное сражение в сотнях миль от Швеции, он идёт на огромный риск. Однако виктории под Копенгагеном, Нарвой, Фрауштадтом кружили голову, туманили разум, волшебным покровом застилала глаза, заставляя недооценивать противника и преувеличивать свои возможности.

Ослеплённый успехами король продолжал безоговорочно верить в свою призрачную счастливую звезду, которая, словно фата-моргана, вела его в мёртвую пустыню.

Глава XIV. Час Полтавы

Над лесом медленно угасало пламя заката.Со стороны реки раздавалось конское ржание – солдаты поили коней. Со стороны лагеря ветер доносил слова молитвы: "Fader wår, som äst i himlom, helgadt warde ditt Namn".[18] По деревьям плясали отблески костра.

Станислав Понятовский вложил в ножны начищенную до блеска саблю. Ещё днём заменил во всех пистолетах кремень и огниво и прочистил от нагара затравочное отверстие. Тем не менее, он вновь проверил пистолеты, затем снова убрал их в ольстры.

Наконец Понятовский вынул письмо Станислава Лещинского, в котором польский монарх требовал воздействовать на его милость короля Карла с тем, чтобы шведский король быстрее дал генеральное сражение русским. Понятовский невесело усмехнулся – легко сказать – «воздействовать на его милость короля Карла»!

Спрятав бумагу, Понятовский прилёг прямо на землю, глядя темнеющее небо.

Что готовит ему грядущий день? Он вспомнил, как в холодный ноябрьский день он бежал от конфедератов из монастыря в Алькениках.

Прошло почти десять лет… Десять лет, кто бы мог подумать…

Тогда ему чудом удалось избежать смерти. Повезёт ли ему сегодня? Может быть, именно сейчас бегут последние часы его земного существования. Вдруг уже сегодня для него исчезнет это чёрное небо, усыпанное звёздами, этот ночной лес, эта сырая земля – всё исчезнет, пропадёт навсегда…

Понятовский помотал головой, словно отгоняя от себя дурные мысли, после чего подбросил в костёр несколько веток. Нет, всё будет хорошо. До сих пор удача была на его стороне – так будет и впредь.

– L'affaire sera chaude[19], – раздался совсем рядом гортанный голос.

Понятовский поднял голову – рядом стоял шотландец Джеймс Джеффри, подданный английского короля Вильгельма, выполнявший самые деликатные и щекотливые поручения своего государя при ставке Карла XII.

Шведский лагерь уже пришёл в движение, солдаты выстроились в боевые колонны. Вскоре на холме появилось каре из двадцати четырёх драбантов, возглавляемое бароном Юханом фон Ертта. В центре каре находился Карл, сидевший на носилках, привязанных к двум коням. Вслед за Карлом следовала его свита: фельдмаршал Рёншильд, генералы Левенгаупт, Роос, Кройц, Гамильтон, Шлиппенбах, Гилленкрок. За ними, на небольшом отдалении следовали канцлер Пипер, государственный секретарь Скрагге, суперинтендант фон Дюбен, вюртенбергский принц Максимилиан Эммануэль, придворный капеллан Ёран Нурдберг,

Вдали послышались звуки боя – батальон полковника Кольца вступил в бой с русскими под Якобцами.

Карл молча повернулся к Реншильду. Фельдмаршал вскочил на коня и помчался вдоль выстроенных колонн, на ходу отдавая команды генералам. При мрачном свете костров один за другим в ночную тьму уходили полки генералов Спарре, Стакельберга, Рооса, Лагеркрона.

– On a commencé[20], – заметил Джеффри.

Небо на северо-востоке окрасилось зарёй, когда трижды прогремели пушечные залпы – условный сигнал для начала атаки. Спустя некоторое время послышались далёкие выстрелы – батальоны Спарре достигли русских редутов.

В этот момент прозвучала команда полковника Хорда, и Понятовский почувствовал, как противная дрожь пробежала по телу. Впрочем, едва он вскочил в седло, волнение тотчас утихло.

Эскадрон помчался в предрассветную мглу. Вскоре появились очертания редута, усыпанного трупами. Не сбавляя хода, кирасиры скакали вперёд – туда, где уже гремели залпы орудий. Наконец лес закончился, и в туманной утренней мгле показался лагерь московитов, окутанный клубами дыма. В этот момент раздался очередной пушечный залп – шарахнулись кони, рухнули сражённые картечью драгуны. Кольц издал хриплый крик – эскадрон повернул назад и укрылся обратно в лесу.

Солнце поднялось над верхушками деревьев. Над русским лагерем время от времени появлялись облачка дыма.

Рядом с Понятовским вновь оказался Джеффри.

– Canailles,[21] – процедил сквозь зубы шотландец. – Ils ont beaucoup de canons…[22]

Наконец на поле появился отряд драбантов с Карлом. Король был бледен, а несколько драбантов были испачканы кровью. Потекли томительные минуты – Карл в подзорную трубу обозревал лагерь московитов. К королю подошёл Рёншильд – по напряжённому лицу фельдмаршала, по его резким, отрывистым репликам Понятовский понял, что сражение развивается не так, как задумали шведы, и первоначальный замысел – захватить московитов врасплох и сразить их сильным обезоруживающим ударом – не удался.

Текли длинные минуты – король продолжал рассматривать в трубу русский лагерь. В лучах восходящего солнца было видно, как русские войска начали выходить из лагеря и выстраиваться в линии с слева и справа от ретраншемента. На флангах занимала позиция кавалерия.

– Diable! – выругался Джеффри. – Moscovites s'alignent! Ils se préparent à donner un combat…[23]

В шведском лагере также царило движение – гремела барабанная дробь, трубили трубы – войска перегруппировывались, выстраиваясь в боевой порядок.

Между королём, фельдмаршалом и Левенгауптом возник какой-то спор. Понятовский, прислушившись, разобрал, как Рёншильд произнёс: «Nej, vi mäste gä emoth dem!»[24]

Было видно, что Карл колебался. Однако времени на размышление уже не оставалось – московиты пришли в движение, выступая против шведов.

Наконец король указал вперёд серебряным жезлом. Рёншельд повернулся к Левенгаупту.

– Gref, I måste gå och attaquera fienden.[25]

Левенгаупт вскочил на коня и вынул шпагу.

– I Jesu namn då, Gud stå oss nådeligen bij![26]

Взвились вверх синие, расшитые золотыми нитями знамёна. Карл, окружённый гвардией, занял место в центре – его носилки поддерживали шестеро драбантов. Загремели барабаны, ударили литавры – выстроенные в линии, с выставленными вперёд мушкетами с примкнутыми штыками, шведские солдаты в полный рост начали приближаться к вражеским позициям. Но когда до русских осталось не более трёхсот шагов, московиты вдруг остановились – раздался гром – и сотни солдат в сине-жёлтых мундирах рухнули, как подкошенные, ещё сотни остались корчиться на земле от боли. Вновь прогрохотали залпы русских пушек – слева и справа, спереди и сзади встала на дыбы земля, взлетели языки пламени, обдавая всех жгучим дыханием смерти – но шведские солдаты, увлекаемые офицерами и сержантами, мерным шагом приближались к московитам. По русским рядам пронеслись команды: «мушкет к заряду!», «скуси патрон!», «взводи курки!». Вчерашние сипловатые мужики выполняли команды быстрыми, чёткими, доведёнными до автоматизма движениями. Прозвучала команда «пли!» – и поле боя опять окуталось клубами дыма. Наконец, когда до первой линии московитов оставалось менее сорока шагов, шведы сделали свой первый ружейный залп – теперь уже в рядах московитов рухнули убитые и раненые. Хрипя «Med Gods hjälp!»[27], шведы перешли на бег – и человеческая волна, одетая в сине-жёлтые мундиры, столкнулась с такой же человеческой волной в зелёно-красных мундирах.

Рукопашный бой – самый злой, страшный, кровавый… Сойтись с врагом на длину штыка или ножа, вонзить стальное остриё в живую плоть, глядя, как в глазах противника угасает жизнь – что может быть бесчеловечнее? А так как Его Величество Судьба беспристрастна и непредвзята, то спустя мгновение уже победитель может стать побеждённым, упав бездыханным на труп того, чью жизнь он только что безжалостно оборвал…

На левом фланге в русский строй русских врезались полки кирасир – под яростным напором московиты были вынуждены податься назад. Клубы пыли и гари уже застлали небо вплоть до горизонта. Боевые порядки смешались – только по цвету мундира можно было понять, противник перед тобою или друг.

Понятовский пробивал себе путь палашом, когда шестым чувством уловил опасность. Он на секунду повернул голову – наперерез мчался эскадрон драгун, а впереди на гнедом жеребце летел высокий всадник с развевающимся трёхцветным офицерским шарфом. Понятовский навёл на всадника пистолет, нажал на курок – но в этот момент совсем рядом прогрохотало, он почувствовал обжигающую боль в плече, конь шарахнулся в сторону и сбросил седока.

Когда Понятовский открыл глаза, вокруг стоял непрерывный гул, в котором слились грохот выстрелов, ржанье лошадей, крики торжества и стоны умирающих.

Мимо бежали солдаты, в числе которых Понятовский узнал Джеффри.

– Qu'est-ce qui se passe ? – хрипло спросил он у шотландца.

- Sauvez-vous, tout est perdu! – шотландец, прихрамывая, бежал к ближайшему перелеску.

Понятовский испытал чувство, которое ранее довелось изведать под Алькениками – в его душе что-то дрогнуло, надломилось, треснуло, появилось ощущение полной беспомощности, и смертный ужас холодной, скользкой змеёй сдавил сердце – он побежал вслед за всеми.

Между тем русская кавалерия уже обходила неприятеля с флангов и заходила в тыл. Произошло неслыханное – непобедимое шведское войско оказалось поражено паникой – солдаты бросали мушкеты и бежали прочь. Напрасно Рёншильд и Левенгаупт требовали от генералов привести свои полки в порядок, напрасно офицеры бранью и палочными ударами пытались восстановить порядок и дисциплину – страх, словно смертельная болезнь, поразил организм шведской армии, выпил все жизненные соки, обрекая на быструю и жестокую гибель. Даже самые стойкие очаги сопротивления исчезали под напором русских войск.

К Карлу на взмыленном коне подлетел Рёншильд.

– Vårt infanteri löper![28] – крикнул фельдмаршал, указывая шпагой в сторону сражения.

Драбанты по команде фон Ертта образовали каре и начали отход к лесу. Эскадрон казаков попытался прорвать строй драбантов, однако на помощь Карлу подоспел кирасирский полк генерал-майора Карла Густава фон Кройца – после ожесточённой схватки шведам удалось отбросить казаков, и каре под подошло под защиту леса. Однако здесь удача оставила шведов – путь преградило небольшое болотце. В этот момент по королевской ставке ударила русская артиллерия – упали, сражённые ядрами, камергер Густав Адлерфельт, драбанты Самуэль Бойсман, Якоб Риддерборг, Матиас Старк, Юхан Хёёр… Одно ядро попало в повозку Карла – обоих коней убило, а короля сбросило с носилок прямо в холодную болотную жижу. Но судьба оказалась благосклонна к шведскому монарху – когда драбанты помогли Карлу подняться, оказалось, что на нём не было ни царапины. Барон Ертта, у которого с плеча обильно стекала кровь, быстро спешился, после чего граф Дуглас и барон Хорн помогли королю сесть в седло – и отряд драбантов скрылся в спасительной чаще.

Битва закончилась, началась резня: шведы бросали мушкеты, падали на колени, бежали к спасительному, но далёкому лесу – но русские, разгорячённые боем, саблями и пиками, штыками и копьями продолжали колоть, резать и рубить противников. Прогорклый, удушливый запах пороховой гари смешался с кислым запахом свежепролитой крови, образовав страшное зловоние бойни. Бумеранг вернулся к своему создателю – за сотни русских жизней, оборванных по приказу фельдмаршала Рёншильда под Фрауштадтом, тысячи шведов расплачивались своими жизнями под Полтавой.

Глава XV. Рассвет над Переволочной

Призрак Нарвы, словно безжалостный и непреклонный дух мести, продолжал неумолимо преследовать Карла – шведский король бежал, а русская армия, следуя по пятам, добивала остатки его воинства. Но когда десятки тысяч беглецов, следуя вдоль правого берега Ворсклы, увидели перед собой Днепр, стало понятно, что шведы оказались в гигантском мешке.

Впрочем, бурные волны Днепра, ставшие непреодолимой преградой для измученных и измождённых солдат, оказались спасительными для короля – в сопровождении Спарре, Лагеркрона, Понятовского, нескольких драбантов Карл спешно переправился на безопасный правый берег Днепра. Остатки шведской армии во главе с Левенгауптом капитулировали перед русским отрядом под командованием Меньшикова.

Никогда ранее русская армия не собирала столь богатый урожай трофеев: сотни знамён, десятки тысяч шпаг, палашей и сабель, тысячи мушкетов, пистолетов, ружей, десятки офицерских нагрудных знаков, три десятка пушек, гаубиц и мортир, сотни музыкальных инструментов: барабанов, труб, литавр. Удалось даже захватить сундуки с личной казной короля – в них находился миллион гульденов. Наконец, в плен попали главные исполнители политической воли Карла XII: фельдмаршал Рёншильд, генералы Левенгаупт, Роос, Шлиппенбах, Гамильтон, канцлер Пипер, секретари Цидельгельм и Дибен…

Однако для того, чтобы в полной мере можно было воспользоваться плодами победы, требовалось заполучить архив Карла XII, в котором, без сомнения, хранилась переписка с датским королём Фредириком, прусским королём Фридрихом и, разумеется, саксонским курфюрстом Фридрихом Августом. Сейчас, когда расклад сил радикально изменился, союзники непременно переметнутся на сторону победителя, выторговывая для себя более выгодные условия – и тогда письма, изобличающие их предательство, стали бы сильными козырями в руках русских дипломатов.

Казаки, преследовавшие неприятеля, наткнулись на левом берегу Днепра недалеко от Переволочной на несколько сгоревших телег – точнее, от повозок остались лишь большие кострища, в которых уцелели железные крепления да обода колес. Поблизости валялись сотни разрозненных обгоревших листов – это было все, что осталось от обширной переписки шведского короля. Сомнений не оставалось – Карл, не имея возможности перевезти архив через Днепр, приказал предать его огню. Все следы дипломатических сношений были уничтожены.

Пётр прибыл в Переволочну на следующий день после капитуляции шведов.

В небольшой палатке, разбитой на самом берегу Ворсклы, вице-канцлер Пётр Павлович Шафиров докладывал царю:

– У Карла теперь два пути: либо бежать назад в Польшу, либо в Крым. Хан Девлет, равно как и султан Ахмед, конечно, окажут королю покровительство как гостю – благо, появится шанс попортить нам кровь за Азов. Только, думаю, Карл постарается прорваться в Польшу. Тогда к нему подойдут полки фон Крассова, и Сапега со своими хоругвями, и Лещинский. Этого допустить нельзя.

Пётр повернулся к Меньшикову.

– Данилыч, сегодня же бери полк драгун, езжай к Гольцу и передай: ежели король шведский вновь придет в Польшу, не давать ему соединиться с коронным войском. Выставить караулы и заставы, чтобы любое сношение Карла и Лещинского прервать.

– Так надо фон Крассову ещё одну баталию дать. У нас войск достаточно. Двинуть прямо на Варшаву – и виктория.

Царь посмотрел на Алексашку.

– Дурак, - беззлобно произнёс Пётр. – Шведы сейчас сами из Польши уйдут. Мне не виктория нужна, мне мир мне нужен.

– Да пойдет ли Карл на мир? – тихо произнёс Шафиров.

Царь в задумчивости постучал пустой трубкой о колено.

– Слушай, Пётр Павлович, прикажи, чтобы освободили тайного секретаря Цидельгельма. И не мешкая, отправь его в Стокгольм, пусть начинает со шведским сенатом разговор о мире.

Меньшиков и Шафиров вышли. Пётр некоторое время задумчиво глядел на сложенные в углу палатки трофеи, затем взял в руки серебряный жезл – тяжёлый, гладкий, с вычеканенными тремя коронами; перелистал Библию на шведском языке – в коричневом кожаном переплёте, с портретом Карла на фронтисписе; с любопытством рассмотрел деревянные резные носилки короля. Наконец, рядом с синим знаменем, украшенным тремя коронами и монограммой “CRS XII”, Пётр заметил знакомую шпагу. Царь внимательно осмотрел длинный клинок, эфес из слоновой кости, золоченую гарду, выполненную в виде двуглавого орла, расправившего крылья.

По губам царя пробежала усмешка.

Глава XVI. Царский подарок (часть третья)

Весть о победе русских под Полтавой с быстротой молнии распространилась по Польше, и страна снова забурлила: паны, не щадя прокуренных и пропитых глоток, требовали на сеймиках низложения Лещинского, в костёлах и придорожных шинках опять зазвучали голоса о великой исторической миссии Речи Посполитой, а мелкопоместная шляхта, воинственно звеня ржавыми дедовскими саблями, требовала похода – но уже не на Смоленск и Москву, а на Ригу и Стокгольм. По стране прокатилась очередная волна разбоев и грабежей – шляхта нападала на немногочисленные шведские гарнизоны, расквартированные в Польше и Литве. Генерал-майор Эрнст фон Крассов счёл за благо отдать приказ начать отход на север, к побережью Балтики.

Лишённый шведской подпорки, трон под Лещинским шатался всё сильнее, и, наконец, нервы у королька не выдержали – в августе монарх бежал вслед за Крассовым в Померанию. Его королевское величество Станислав I так спешил, что даже не заметил, как на одном из коротких привалов заигравшаяся в куклы её королевское высочество Мария Каролина Софья Фелиция осталась в придорожной корчме. Пропажу хватились лишь на следующем привале. Пришлось возвращаться обратно – будущую королеву Франции и Наварры обнаружили в старом хлеву, среди овец и свиней, зарёванную и перепачканную свежим навозом…

В конце августа Петр прибыл в расположение армии Гольца, после чего в сопровождении Меньшикова, Огинского и Синявского направился в Варшаву. Царский поезд следовал по разорённой войной стране, и Пётр мог созерцать картину, уже не раз увиденную им на Украине и в Белоруссии: сожжённые дотла деревни, заросшие бурьяном поля, обугленные руины каменных замков и фольварков… Даже редкие уцелевшие местечки несли на себе печать запустения: вдоль дорог стояли почерневшие приземистые хаты, поросшие травой сараи, покосившиеся изгороди…

Август тоже не дремал – едва Лещинский покинул столицу, курфюрст тотчас издал манифест, в котором объявил свое отречение от польского престола противоправным, совершенным в результате насилия и без законного решения сейма. В конце манифеста Август заявлял, что вновь принимает на свои плечи тяжёлое бремя королевской власти в соответствии с волеизъявлением Речи Посполитой и с согласия его царского величества.

Вскоре Август во главе армии саксонцев вступил в пределы Польши, известив царя через великого конюшего Фицтума, что приглашает царя в Торунь…

Анна Констанция фон Козель мирно почивала в огромной, скрытой бархатным балдахином кровати. Августу не спалось – мысль о предстоящей встречи с русским царём лишала его покоя. Ворочаясь на мягких перинах, курфюрст долго и тщательно подбирал нужные слова, которые он будет вынужден произнести в оправдание своего предательства в Альтранштадте.

Едва за окном забрезжил рассвет, в дверь опочивальни тихо постучали – граф Флемминг сообщил, что московиты через несколько часов будут в Торуни. Не дожидаясь приезда царя, в сопровождении архиепископа Гнезненского Станислава Шембека, подканцлера коронного Яна Шембека и графа Флемминга Август выехал навстречу.

На берегу Вислы, прямо напротив руин древнего замка тевтонцев стояло судно, украшенное чёрно-жёлто-зелёным гербом Веттинов и красно-белыми гербами Польши и Литвы. Из тумана выплыла галера, на носу которой стоял царь московитов. Когда суда сблизились, Август ловко перебрался на палубу царского корабля и торопливым шагом направился к Петру, на почтительном расстоянии от которого стояла многочисленная свита.

– Рад видеть вас в добром здравии, брат мой, – с натянутой улыбкой произнес король. – И искренне сожалею о том, что волею обстоятельств был вынужден заключить мир с общим врагом.

– Прошедшего поминать не должно.

Государи заключили друг друга в объятия.

В честь приезда русского государя Август поднял на ноги весь город. С башен замка тевтонских рыцарей гремели пушечные залпы, с костёлов лился торжественный перезвон, вдоль дороги были выстроены саксонские драгуны и польские гусары.

В честь славной годовщины виктории под Лесной в ратуше был дан обед – на расставленных вдоль стен столах было накрыто двести кувертов. Холодно блестели начищенные до блеска серебряные блюда, сверкали столовые приборы, искрились фужеры. Столы ломились от яств: блюда с молочными поросятами, индейками в миндальной подливе, жареной дичью: зайцами-каплунами, тетеревами, утками, рыбою – щукой, карпами в меду, ершами… Как всё это контрастировало с картиной всеобщей нищеты и запустения, царившей в Речи Посполитой!

Наконец все заняли свои места. Наступила тишина, нарушаемая скрипом стульев, сухим покашливанием да шорохом платьев.

Август поднял высоко над головой чеканный серебряный кубок.

– Я счастлив принимать здесь своего брата царя Петра, славного победителя шведского льва!

По польской традиции, начинать еду полагалось с мясных и рыбных блюд. Вдоль стола засуетились кравчие, стараясь быстро угодить гостям: кому подать утку под соусом-шафраном, кому – свинину, приправленную гоншей, кому – телятину с чесноком, кому – жареного карпа… Пётр, жуя кусок баранины под чёрным сливовым соусом, шепнул на ухо Меньшикову:

– Что-что, а жрать в три горло ясновельможное панство умеет…

Когда трапеза подходила к концу, к царю подошла группа польских магнатов во главе с князем Радзивиллом – но толпа вдруг распалась и отхлынула, давая дорогу двум просителям – то были воевода мстиславский Ежи Станислав Сапега и маршалок литовский Александр Павел Сапега.

Музыка на хорах смолкла, танцующие замерли, даже слуги, разносившие еду, застыли.

Наступившую тишину нарушил Август.

– С чем вы прибыли, господа?

Литовский маршалок, не отвечая своему королю, опустился на правое колено перед Петром.

– Прошу у вашего царского величества заступничества для себя и свой род, и отдаюсь под ваше покровительство.

Ситуация была беспрецедентная – литовский магнат в присутствии короля Речи Посполитой просил о покровительстве у царя московитов.

Воцарилось молчание, которое прервал Пётр.

– Моим самым сильным желанием является установление прочного и надежного мира в Речи Посполитой. А мир невозможен, пока акты мести будут продолжаться.

Август понял, что он должен ответить Сапеге.

– Я клянусь, кто сражался против меня, но сложил оружие, будет гарантирована жизнь и все права состояния.

Ян Шембек, чтобы как-то сгладить неловкость, выступил вперед.

– Августу II, Божьей милостью королю Польскому, великому князю Литовскому – виват!

И толпа ответила:

– Виват! Виват! Виват!

Приличия были соблюдены.

Между тем коронный подканцлер дал сигнал капельмейстеру – и с высоких хоров полилась томные звуки полонеза. Софья Тизенгауз и Ева Цехановецкая, поправляя платья, торопливо направились к столу, за которым сидели оба государя, однако на их пути, словно из-под земли, возник канцлер Шембек.

– Прошу простить меня, ясновельможные паненки, но их величества сейчас заняты.

Пока первые красавицы Речи Посполитой, давая волю справедливому негодованию, надували губы, Пётр и Август прошли по длинному коридору, поднялись по винтовой лестнице и оказались в небольшом кабинете, отделанном тёмным дубом. Меньшиков и Флемминг аккуратно закрыли двери снаружи, и монархи остались одни.

На большом дубовом столе лежала подробная карта побережья Балтийского моря, а на ней – длинный футляр из красной кожи.

– Брат мой, позвольте быть с вами откровенным, – Пётр указал на карту. – Нам надо решить важный вопрос.

Август склонился над картой – и судорожно вытер вспотевшую шею.

– Но я полагаю, что вопрос о разделе Ливонии уже решён. Мы уже обсуждали его в Биржах…

– С тех пор утекло много воды, – Пётр по-хозяйски сел в отделанное изящной резьбой кресло, не торопясь набил табаком трубку. – Прежние договоренности должны быть изменены соразмерно вкладу в войну с общим врагом.

– Но сенат Речи Посполитой не позволит мне…

– Сенат Речи Посполитой слишком долго был союзником врага, и врагом союзника, – Пётр улыбнулся. – И не пора ли вам взять правление в свои руки?... Кстати, брат мой, а где та шпага, которую я подарил вам в Раве?

– Я по недоразумению оставил её в Дрездене… – голос саксонца предательски дрогнул.

– Так это не беда, – царь указал на футляр из красной кожи. – Я дарю вам другую!

Дрожащие пальцы Августа открыли футляр – в нём лежала длинная шпага с эфесом из кости и золочёной гардой в виде двуглавого орла – та самая шпага, которую Петр подарил Августу в Раве-Русской, и которую саксонский курфюрст положил к ногам Карлу XII в Гюнтерсдорфе.

Август почувствовал, как густо покраснело его лицо.

– Думаю, мы пришли к согласию по всем вопросам, брат мой. Кстати, наше отсутствие, наверное, уже заметили, – Пётр поднялся с кресла и неторопливо направился к двери.

Август продолжал стоять, держа в руках злосчастную шпагу, и тупо глядя на карту раздела владений Шведского королевства, согласно которому Ингерманландия и Лифляндия отходили к России.

Постскриптум III. Quos Deus vult perdere, prius dementat

Всего век назад, в начале XVII столетия, Речь Посполитая – крупнейшее на то время европейское государство – находилась в апогее своего могущества. В состав Королевства Польского и Великого Княжества Литовского входили обширные территории Великой, Малой и Белой Руси, площадь государства достигала девятьсот девяносто тысяч квадратных километров, превосходя по территории любую европейскую державу – Священную Римскую Империю, Королевство Францию, Королевство Испанию. Король польский, великий князь литовский одновременно претендовал – и не без законных оснований! – на шведскую королевскую корону, а пресечение прямой ветви Рюриковичей и Великая Смута в Русском Государстве давали Польше повод для посягательств – и опять-таки небезуспешных! – на Мономахов венец. Польский королевич Владислав, избранный Семибоярщиной на царство, уже принял титул “Obrany Wielki Car Moskiewski”[29], хоругви Великого Княжества Литовского под началом гетмана Яна Кароля Ходкевича входили в Москву, и шляхта, размахивая саблями, кричала: “Gdzie Rus – tam Polska!”[30] Речь Посполитая была всего в шаге от того, чтобы взять на себя роль европейского – а значит, и мирового – лидера.

Однако этот шаг так и не был сделан. Более того – всего лишь за одно столетие – срок, весьма и весьма скромный по меркам Истории – Польша проделала путь от небывалого могущества до полного убожества. Значительная часть территории была отторгнута, шведская армия безнаказанно орудовала на территории Польши, города сотрясались от набегов казацких загонов, и уже не Варшава простирала руки к Москве Стокгольму, а Москва и Стокгольм боролись между собой за право короновать своего кандидата в Кракове.

Что же случилось с Республикой Обоих Народов? Какая сила обратила её государственное здание в руины? Кто виноват в столь быстром упадке ещё совсем недавно могущественной страны?

Ответ польских историков уже набил оскомину: виновата варварская и отсталая Россия, монархи которой, начиная страшным Петром I и заканчивая коварной Екатериной II, целенаправленно вели политику по подрыву польской государственности, в итоге завершив дело тремя «разделами Польши». Но тогда всё равно остается открытым вопрос: как могучая Речь Посполитая, этот «неприступный бастион цивилизованного Запада против варварского Востока», позволила слабой и отсталой России разделить себя?

Очевидно, что причину всех бед Речи Посполитой надо искать не извне, а внутри Польши. И главным злом Республики Обеих Народов был её правящий класс, узаконивший всесилие магнатов и бесправие народа. Роковой парадокс – абсолютизация шляхтой своих «золотых вольностей» вела к утрате государственного суверенитета, и как следствие – к распаду и гибели Речи Посполитой. Каждый раз после смерти либо детронизации монарха Речь Посполитая неизбежно погружалась в пучину бескоролевья. Общественный прогресс словно обошёл Речь Посполитую стороной, и она так и застряла в средневековье. Rzeczpospolita Obojga Narodow трещала по швам, как старый поношенный кунтуш, и её распад был лишь делом времени. Правда, иммунитет, пусть и подорванный, ещё выручал: шляхта выбирала очередного короля, и казалось, кризис был преодолен. Однако это было лишь самообман – спустя несколько десятилетий всё повторялось вновь, но в более драматичной и кровавой форме. Фактически каждое бескоролевье превращалось в bellum omnium contra omnes[31], приближая гибель «Республики обоих народов».

“Niema zgodu!”[32] – звучало почти на каждом сейме, шляхтичи выхватывали порыжевшие от ржавчины дедовские сабли-корабели, а маршалки безуспешно пытались добиться от радных панов хоть какого-нибудь решения. “Niema zgodu!” – и одна шляхтецкая конфедерация шла войной на другую, а королевская власть превращалась в бессильный, немой и трухлявый идол, увенчанный нелепой короной Казимира Великого. “Niema zgodu!” – и взаимная вражда, словно гигантский червь, подтачивала силы некогда могучего государственного древа польско-литовского государства. Червоточины множились, а само государственное древо, внешне продолжая выглядеть могучим, постепенно гнило изнутри, превращаясь в мелкую труху, пока, наконец, не рухнуло и рассыпалось в прах.

Латинское изречение гласит: “Quos Deus vult perdere, prius dementat”.[33] Пока лидеры большинства европейских наций развивали и совершенствовали государственное устройство, шляхта и магнаты Речи Посполитой мёртвой хваткой держались за свои привилегии, поддерживая отжившие нормы и правила: выборности короля, “liberum veto”, право на рокош, «золотые вольности». Никто и ничто не могло спасти Республику обоих Народов от сползания в бездну исторического небытия, потому что польская магнатерия и шляхта были не способны подняться над личными интересами во имя интересов государства и народа. Польская элита мыслила категориями и понятиями века XVII, который навсегда ушёл в прошлое. Но мир уже вступил в новый век – век XVIII, век Просвещения, век великих идей, невиданных социальных пертурбаций и необратимых политических потрясений.

Век возникновения и подъёма Королевства Пруссии.

Век объединения Англии и Шотландии в Королевство Великобританию.

Век рождения и возвышения Российской Империи.

Век создания Соединенных Штатов Америки.

Век Великой Французской революции и становления Французской республики.

Век заката Королевства Швеции.

Век бесславного распада и гибели Речи Посполитой.

От недуга, поразившего Республику Обоих Народов, не было и не могло быть ни лекарства, ни вакцины, ни противоядия – Речь Посполитая в себе самой несла распад, гибель и разложение, ибо сутью, смыслом и апофеозом польской государственности было Бескоролевье.

[1] Польский принц крови (польск.)

[2] «огнём и мечом» (польск.)

[3] «Верую в Святого Духа, святую Вселенскую Церковь. Общение святых, прощение грехов, воскресение тела, жизнь вечную. Аминь». (лат.)

[4] Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь. Урсула Франциска, иди с миром. (лат.)

[5] «Убивайте всех, Господь узнает своих» (лат.)

[6] «К вящей ставе Божией» (лат.)

[7] «Но Иисус, зная помышления их, сказал им: всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит» (лат.)

[8] «Именно так!» (лат.)

[9] «Станислав, Божьей милостью король Польский, великий князь Литовский, Русский, Прусский, Мазовский, Самогитский, Ливонский, Волынский, Подольский, Черниговский» (лат.)

[10] Да здравствует король Станислав! (лат.)

[11] С глазу на глаз (фр.)

[12] Да, господин (польск.)

[13] Капитан Йохан Рейнгольд Паткуль приговорён к лишению правой руки, жизни, чести и имущества, движимое имущество - в казну, а недвижимое - ближайшим наследникам, и его сочинения - к сожжению палачом…

[14] Август Смешной (фр.)

[15] Голову долой! (нем.)

[16] Придворный шут (шведск.).

[17] Предместное укрепление (фр.)

[18] Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твоё (швед.)

[19] Дело будет жарким (фр.)

[20] Началось (фр.)

[21] Канальи… (фр.)

[22] У них много пушек… (фр.)

[23] Чёрт! Они выстраиваются в линию! Они готовятся дать бой… (фр.)

[24] «Нет, мы должны оказать им сопротивление» . (швед.)

[25] Граф, вы должны пойти и атаковать врага. (швед.)

[26] Во имя Иисуса, да поможет нам Бог! (швед.)

[27] С Божьей помощью! (швед.)

[28] Наша пехота бежит! (швед.)

[29] «Выбранный великий царь Московский» (польск.) – титул, на который претендовал польский королевич Владислав Ваза (с 1633 года – король польский Владислав IV) с 1610 по 1634 гг.

[30] «Где Русь – там Польша!» (польск.)

[31] «война всех против всех» (лат.)

[32] «Нет согласия!» (польск.)

[33] Кого Господь хочет погубить, лишает разума